Милана

Поправляю заколку, к которой приколоты белоснежные накрахмаленные рюши. Фартук тоже накрахмаленный.

Мои волосы туго затянуты, сверху закреплены рюши. Образцовая горничная. Идеальная. Как и должно быть в доме дона Ди Стефано.

Молодого дона. Феликса. Старый, дон Винченцо, внезапно скончался несколько месяцев назад.

Сегодня мой первый рабочий день. У дона Ди Стефано гостья, я должна принести ей чай и кофе хозяину.

Это несложно. Только это не все.

Когда меня брали на работу, управляющий Луиджи четко и недвусмысленно дал понять, что именно будет входить в мои обязанности помимо работы горничной.

— Ты понимаешь, что в любой момент можешь увидеть хозяина голым, Роберта? — проскрипел Луиджи, ввинчиваясь в меня глазами-буравчиками.

— Понимаю, синьор, — кивнула я.

— И ты должна быть к этому готова.

— Я постараюсь.

Он прокашлялся.

— А еще может возникнуть щекотливая ситуация в его спальне. Когда мужчина голый, у него внезапно могут проявиться определенные потребности. Ты понимаешь, о чем я говорю, Роберта?

— Понимаю, синьор, — снова кивнула я, несмотря на то, что мои щеки полыхнули жаром.

— И тебе придется их удовлетворить. Ты должна будешь это сделать быстро и без истерик.

Я глубоко вдохнула, задержала воздух. Я не смогу. Но мне придется что-то придумать.

— Да, синьор. Конечно.

Я должна любой ценой попасть в спальню Феликса. Поэтому я здесь.

Беру поднос с чашками из фамильного сервиза — уверена, фарфор какой-нибудь китайской династии. Чай для гостьи, кофе для хозяина...

...Мой муж обещал, что никогда не возьмет фамилию отца. Что никогда не станет доном. Что мы с ним будем жить на берегу океана и растить наших детей. Говорил, что любит...

Теперь он глава сицилийской мафии Феликс Ди Стефано. Он любит другую женщину.

Я не боюсь, что он меня узнает. Доктор Азиз-бей постарался, чтобы меня не узнал никто.

Делаю шаг к открытой двери, и застываю. Пальцы разжимаются сами собой, и поднос с грохотом летит на пол, потому что посреди кабинета стоит Феликс, а на руках у него мой сын. Раэль.

Наш с ним сын. О котором он не знает.

И не должен знать. Я не за этим пришла.

Мне все еще больно. Я все еще люблю его.

А он до сих пор любит другую.

Моему малышу слишком опасно быть сыном такого отца. Но мне нет места рядом с тем, чье сердце занято чужой женой.

Поэтому мне просто надо немного выдержки, немного потерпеть. Потом мы сразу уедем, и он нас больше никогда не увидит...

Феликс

Я мог его не услышать.

Если бы не пошел в кабинет, точно бы не услышал. И не увидел. Не знаю, сколько бы он тогда там просидел.

Хорошо, Арина* попросила показать ей документы на серверную. Ту, которую постоянно затапливает. И я пришел в кабинет.

Поднимаю папку, одну, вторую. Все не то, ищу нужную. И вдруг... слышу над головой шорох.

Мыши? Но откуда в особняке дона Ди Стефано взяться мышам?

Еще и под потолком.

И тогда до меня доносится еле слышное:

— Синьол!

Смотрю в одну сторону, потом в другую. Никого.

Опять совсем тихое. Несмелое.

— Синьо-о-ол!

Снова умолкает. Но источник звука я уже засек.

Задираю голову и вижу — он сидит почти на самом верху. Сопит. Видно, что боится.

Спрашивается, чего лез?

Это не совсем шкаф, просто глубокая ниша, утопленная в стену кабинета. В нее вмонтированы полки с книгами, энциклопедиями, словарями.

На самой верхней полке стоит ваза. Она там сто лет стоит, и стоит дохуища. Китайский фарфор династии Мин.

Из-за выпуклого фарфорового бока на меня смотрит пара больших блестящих глаз. Серых. Я бы сказал, смотрит с любопытством, если бы мальчишка не был испуган.

Как он забрался туда, такой мелкий? Эта ваза вдвое больше чем он.

Подхожу ближе. Складываю руки на груди.

— Что, страшно?

Быстро кивает. Так что темный вихор подпрыгивает на макушке.

— Зачем тогда полез?

И если уж на то пошло, откуда он здесь взялся. Но пацан молчит.

— Ты вообще кто? — спрашиваю парня. Высовывается из-за вазы.

— Лафаэль.

— Ммм... — понятливо качаю головой, — а в моем кабинете ты что забыл, Лафаэль?

Снова прячется за вазой. Ладно, хватит пугать парня, пора его оттуда доставать.

— Иди сюда, — протягиваю руки, — я тебя подстрахую, а ты переползай на нижнюю полку. Сможешь? Просто вот сюда переставляй ногу.

Мальчишка смотрит вниз, при этом темный вихор забавно свешивается на лоб. Закусывает губу и переводит взгляд на меня. Боится.

Да он же совсем маленький, на вид не намного больше Катюхи Ольшанской. Слева внутри что-то дергается непонятно почему, но я не обращаю внимания.

— Прыгай, я тебя поймаю. Не бойся, я сильный, — подбиваю мальчика.

— Я и не боюсь! — заявляет пацан с пафосом. Доверчиво тянет ко мне ладошки. Вдруг отталкивается от полки и падает прямо мне в руки.

Подхватываю его и держу крепко, а внутри снова пронизывает неясное ощущение.

Это потому что он такой худой и мелкий? И потому что ребра как у птенчика? Кажется, чуть сильнее руки сожму, и сломаю.

Но пацан хоть и мелкий, а весь как на шарнирах. Не успел приземлиться, прямо в воздухе начинает вращать всеми конечностями — уже куда-то бежит. Потому и худой, не сидится спокойно. Мать тоже вечно ругалась...

— Куда собрался? — поднимаю вверх, легонько встряхиваю. — Рассказывай, давай. Как ты туда залез?

Пацан тянет рот в улыбке, показывает на полки.

— Ааа, вверх не так страшно, да?

Кивает и смеется. Прикольный такой малой...

Подавляю желание повторить вопрос «Зачем ты туда полез?». Ясно, зачем. Затем же, за чем и я когда-то лазил. Смотреть на птиц, которые нарисованы на вазе.

Есть гораздо более важные вопросы. И задать его следует если не службе безопасности, то моему управляющему Луиджи Спинелли. Уж этот точно должен быть в курсе, откуда в моем особняке взялся ребенок.

Устраиваю его на руке, прижимаю к плечу. Ну хоть уже никуда не собирается бежать в воздухе.

— Так ты чей, Рафаэль?

Мальчишка поворачивает голову, смотрит на меня с безграничным удивлением.

— Мамин.

Мы говорим на итальянском, и его «Di mamma» звучит особенно беззащитно. И по-детски.

Значит, у нас есть мама. Уже хорошо. Уже обнадеживает.

Иду из кабинета в гостиную, Арина сидит на диване. Ей до сих пор не принесли чай?

Сейчас кое-кто получит пиздюлей. И за детей, бегающих по особняку. И за то, что беременную Ари до сих пор не напоили чаем.

— Боже, Феликс, что это за сероглазое чудо? — всплескивает Арина руками. — Где ты его нашел?

— Это Рафаэль, — отвечаю серьезно. — Нашел в шкафу в своем кабинете. Знакомься, Ари.

— Феликс, — зовет она негромко, — а тебе идет.

— Только не начинай, — прошу подругу. Морщусь.

Но она уже завелась, вижу по глазам. Арина беременна вторым ребенком, у нее бушуют гормоны, и теперь ей срочно хочется женить всех вокруг в радиусе нескольких километров.

Малыш «Лафаэль» у меня на руках лишнее подтверждение тому, что меня тоже следует женить. По ее мнению.

Пускай женит, лишь бы не по-настоящему.

Сказать, что ребенок может «подходить», как галстук к костюму, можно лишь в приступе выработки материнским инстинктом двойной дозы чего-то там.

— Я тебе говорю, вы шикарно смотритесь!

В моих забитых татухами руках ни один ребенок не будет смотреться нормальнее, чем мачете. Но я не стану расстраивать беременную женщину. И тем более с ней спорить.

— Мне нужно найти его маму. А еще дождаться наконец-то твой чай и мой кофе. Луиджи! — гаркаю.

Синьор Спинелли вбегает в гостиную и, увидев у меня на руках мальчика, багровеет на глазах.

— Рафаэль! — вопит он так, что у меня чуть не лопаются барабанные перепонки. — Тебя уже битый час ищут. Все давно сбились с ног! Ты где был?

— Не кричите на ребенка, Луиджи, — обрываю управляющего, — это ваша вина, что вы не смогли за ним уследить, а не его. Рафаэль в моем кабинете увидел на вазе красивых птиц и захотел их рассмотреть поближе. Верно?

Парень на моих руках потрясенно моргает. Вглядывается в меня, для чего отодвигается подальше, уперевшись мне в плечо. Медленно кивает.

— Так он забрался в ваш кабинет? — Спинелли картинно хватает ртом воздух. Еще бы за сердце схватился. — О, простите, дон! Она же обещала, что мальчишка никому не помешает. Клянусь, это больше не повториться! Я сегодня же ее уволю, обещаю...

— Она это кто? — уточняю у брызжущего возмущением и слюной управляющего.

— Роберта, наша новая горничная, — объясняет Спинелли.

— Выходит, Рафаэль сын твоей горничной? — говорит Арина негромко, многозначительно глядя на меня.

— Я сейчас же ее уволю! — бушует Луиджи.

— Вы собираетесь уволить женщину только за то, что у нее есть ребенок? — спрашиваю управляющего. — Вы в своем уме, Луиджи? А вот за то, что моя гостья до сих пор ждет чай, не мешало бы уволить вас.

— Но дон Винченцо не позволял прислуге приводить в особняк детей! — сипит Спинелли.

— У вас теперь другой дон, если вы помните, — говорю холодно. — Тоже сын горничной.

— Мама! — Мальчишка взвивается в моих руках, и я его чуть не роняю. Удерживаю в последний момент. Он улыбается во весь рот и я тоже непроизвольно тяну губы в улыбке. Немного кривоватой, правда. — Мама, мамочка!

— Ой, Фел, посмотри, у вас ямочки одинаковые, — смеется вместе с нами Арина.

Поворачиваюсь, и следом раздается оглушительный грохот. Это падает на пол поднос с фарфоровыми чашками тоже какой-то династии.

Наши с Ариной кофе и чай. Там еще какая-то херь к чаю. Была.

Арина тихонько вздыхает.

Я понемногу закипаю. Не особняк, а блядь сборище ебанатов.

Проще выйти в кофейню кофе попить. Сейчас так и сделаю, заберу Арину, и пойдем.

Но тут мой взгляд натыкается на тонкий силуэт.

В дверном проеме застыла девушка в форменном платье с белым передником. Светлые волосы туго стянуты и закрученные на затылке. Лицо побелело от страха, будто она привидение увидела.

Девушка стоит с разведенными в стороны руками, а на полу возле ее ног лежит поднос с остатками еды и китайского фарфора династии, имя которой я забыл.

Походу это моя новая горничная?

Почему только смотрит на меня с таким ужасом.

Зато ясно теперь, в кого Рафаэль такой худосочный. И почему на птенца похож.

У него мама такая. Если я чихну, ее нахер сдует.

— Так это вы Роберта? — спрашиваю, все еще не спуская мальчишку с рук. И почему-то внутри все дергается, когда звучит ее голос.

Низкий и хрипловатый, пробирающий до нутра.

— Прошу меня простить, синьор Ди Стефано. Я недосмотрела за сыном, он исчез, и я его искала. Поэтому задержалась с чаем. Сегодня сад закрыт, мне не с кем было оставить ребенка. Завтра же его здесь не будет, обещаю.

*Персонаж книги «Девочка из прошлого»

Милана

Как я могла уронить этот чертов поднос боже...

Он не такой тяжелый, приходилось и вдвое тяжелее таскать. Да хоть бы на свадьбе этой Арины и ее угрюмого двухметрового Демида. А здесь всего-то две чашки, чайник, сахарница и плетенка с выпечкой.

Но когда увидела, как посреди гостиной стоит Феликс и держит на руках Раэльку, не выдержала. Пальцы сами собой разжались, и поднос выскользнул из рук.

Как я когда-то об этом мечтала! С того самого момента, как мне на грудь положили моего малыша. А теперь, когда увидела как широкие ладони, покрытые татуировками, держат нашего ребенка, вдруг испугалась!

Господи, как же я испугалась!

Я была уверена, что он сразу догадается. И что все вокруг сразу поймут, как только увидят их вместе — Феликса и Рафаэля.

Потому и просила сына не выходить из комнаты. Потому и до последнего тянула, не хотела его вести с собой в особняк.

Мне не с кем было его оставить, а не прийти сегодня в дом Ди Стефано было равносильно потере места. Я не могла себе этого позволить.

Но и рисковать не хотелось. Они ведь так похожи с Феликсом!

Когда я молилась, чтобы мой мальчик был похож на своего отца, наш Творец и Создатель был явно в прекрасном расположении духа. И я получила точную копию Феликса, только с разницей в двадцать восемь лет.

Я не поэтому обожаю нашего малыша. Не только поэтому.

Но мысль о том, что я слишком сильно любила Феликса, и теперь эта любовь трансформировалась вот таким причудливым образом, приходит чаще чем хотелось бы.

Теперь стою с безвольно повисшими руками, а эта старая ворона Луиджи мне выговаривает:

— Вот так и бери вас с улицы, чертовы клуши! Ничего не умеете, только хозяйское добро портить!

Прижимаю к груди ладони в просительном жесте.

— Прошу прощения, синьор, — мне даже не надо притворяться, голос и так дрожит. Я не могу допустить, чтобы меня уволили. — Я все уберу. Клянусь, и пятнышка на ковре не останется.

Чувствую на себе пристальный взгляд Феликса и добавляю сильный немецкий акцент. Хотя я достаточно бегло говорю по-итальянски.

Но я заметила, что немецкий «высушивает» голос, а значит мне надо будет прикладывать гораздо меньше усилий, чтобы им модулировать.

Опускаюсь на колени, собираю крупные осколки фарфора на поднос.

— Мама, — Раэль изворачивается, спрыгивает с рук Феликса на пол. Подбегает, хватает с пола отвалившийся кусок чашки с ушком, протягивает мне.

— Мой драгоценный помощник, — отбираю у ребенка острый осколок, — давай я сама. А то порежешься.

— Луиджи, мы идем пить кофе в кофейню, — говорит Феликс, помогая Арине встать с дивана. — Уберете здесь все и проветрите комнаты.

Старая ворона засуетилась и закаркала.

— Как же так, дон, как же так! Какая кофейня, ради всего святого! Сейчас Роберта уберет... — поворачивается ко мне шипит. — Пошевеливайся! Уберешь здесь все, и иди собирай манатки.

— Вы хотите меня уволить? — спрашиваю достаточно громко, чтобы меня могли услышать в коридоре. Я слышу там голоса.

— Да. Как только ты здесь уберешь, — Луиджи мгновенно преображается. Чувствует надо мной безграничную власть. — Вылетишь отсюда как пробка от шампанского.

— Пожалуйста, синьор Спинелли, — смотрю на него умоляюще, — не увольняйте меня!

— Мама, синьол плохой? — заглядывает мне в глаза Рафаэль. Разворачивается к Спинелли и грозит ему кулаком.

Тот хмыкает, в глазах зажигается мерзкий липкий огонек.

— Ну разве что...

— Разве что? — звенит за его спиной полный с трудом сдерживаемой злости голос. — Мне тоже интересно послушать.

Глотаю злые соленые слезы, низко наклонившись над подносом. Щеткой выметаю с ковра крошки.

Феликс. Зачем он вернулся? Еще и заступается перед вороной.

Не нужно ему видеть меня такой... разбитой.

Никакой не нужно...

— Ты охренел, Луиджи? — грозно наступает на него Феликс. — Собрался выставить девушку с ребенком на улицу из-за двух гребаных чашек?

— Но, синьор, это очень дорогие чашки! И потом, у нас есть стандарты работы, вам не следует вмешиваться, — бормочет Луиджи, отступая.

— В этом особняке хватит чашек, чтобы напоить всю Сицилию! — рычит Феликс. — И довольно. Ты не станешь увольнять Роберту. Более того, вам не следует больше никуда пристраивать Рафаэля, синьорина Берта. В этом доме полно бездельников, найдется кому присмотреть за ребенком.

— Фел, — слышится нежный голос, и внутри меня вздымается целая туча пепла. Туча летит над пустыней, которая тоже раскинулась внутри. — Не заводись!

Фел...И ему нравится, это видно.

Арина подходит, просовывает под локоть Феликса руку. Похлопывает ладонью.

— Ты слышишь меня?

С трудом сдерживаюсь, чтобы не вскочить и не оттолкнуть ее руку.

Зачем он тебе? Что тебе еще от него нужно?

Отстань от него, ты же замуж вышла...

Я так боюсь сказать это вслух, что чуть не зажимаю рот ладонями.

Я бы не поверила, если бы своими глазами не увидела. Но Арина в самом деле вышла замуж за Демида Ольшанского. Ее дочка, которую покрестил Винченцо, оказалась его дочкой.

Но я вижу, как Феликс на нее смотрит. И она с этим своим «Фе-е-ел...»

Возвращаюсь к ней снова и снова. Это уже болезнь, мне нельзя поддаваться. У меня здесь другие задачи. Я сюда пришла совсем не за этим.

Наступит ночь, я дойду до его спальни. Больше нельзя тянуть.

Ждите меня сегодня, синьор Ди Стефано.

Ждите...

Феликс

Падаю на удобный диван, вытягиваю ноги. И как это ни странно звучит, выдыхаю с облегчением.

Нахождение в «родовом гнезде» порой вышибает меня из седла больше, чем любой форс-мажор в офисе.

В личной жизни их не бывает по причине ее отсутствия.

— Один капучино и чай с лимоном. И десерт для синьорины, — диктую официанту.

— Для синьоры, — поправляет Арина, глядя на нас смеющимися глазами и устраиваясь на диване напротив.

— Точно. Вот черт! Никак не привыкну, — делаю вид, что страшно смущен. — Но вы все равно принесите.

Официант понятливо посмеивается вместе с нами.

Нас здесь знают. И меня, и Ари. Мы всего в паре кварталов от особняка, здесь камерно и без лишних понтов.

— У тебя вид школьника, сбежавшего из пансиона, — Арина подкладывает под спину подушки.

— Да достали, — морщусь, — полный дом ебланов, которые только и знают, что круги наматывать и указывать друг другу, что делать. При этом нихера не делается. Подключить бы «умный дом» и разогнать всех к чертям собачим. Эффективность взлетит до трехсот процентов.

— Ладно тебе, Фел, не злись, — говорит Арина примирительно, — ничего страшного не случилось. Эта девушка не нарочно уронила поднос. Она просто разволновалась.

— Да ясно, что не нарочно, — киваю. — Это все старый пердун Луиджи. Уверен, он девку прессанул, потому она и тряслась как мышь под веником.

— Да, я тоже обратила внимание, что она была напугана, — соглашается Арина. — Вся побелела, когда вошла.

— Интересно, что за инструктаж он провел? — задумчиво разглядываю витраж, из которого наполовину состоит окно.

— Надеюсь, обошлось без домогательств? Девушка красивая... — тревожно спрашивает Арина, и я кривлюсь.

— Ты что, Ари? Он не посмеет в моем доме и за моей спиной. Да и подозреваю, для Луиджи секс остался лишь приятным воспоминанием. Согласен, это больше похоже на сговор.

— Какой еще сговор?

— Видишь ли, в такие дома, как этот, прислугу нанимают не просто так, а с подтекстом, — отвечаю с неохотой, не желая вываливать на Ари то, что для меня давно не является тайной.

— Ты не называешь особняк своим... — осторожно замечает Арина, и я равнодушно пожимаю плечами. Так он и не мой.

— Я знал, что они ищут прислугу, служба безопасности проверяла кандидаток, но я ожидал увидеть какую-нибудь почтенную синьору в годах. А эта... — отпиваю кофе, — слишком молодая и красивая для горничной. Тут явно персонал решил оказать услугу своему дону. Ну же, Ари, не заставляй меня говорить неприличные вещи при ребенке! — отшучиваюсь, Арина сразу машинально поглаживает живот.

— Хочешь сказать, они предполагают, что ты будешь с ней спать? — она округляет глаза и залипает на мне вопросительным взглядом.

— Они заебали, — говорю беззвучно, одними губами.

При Арине я всегда старался не материться. Сейчас особенно.

Я убежден, что дети внутриутробно воспринимают и записывают на подкорке всю информацию. Не хочу, чтобы ребенок Ари первые маты узнал от меня. В их семье для этого есть Демид.

— Бред какой, — возмущенно хлопает ресницами Ари.

— При принятии на работу этот пункт прописывается отдельно, — объясняю ей. — Там куча всякой мудотни, но общий смысл, что спать с доном не запрещено, а очень даже почетно. И всячески приветствуется. Естественно, по обоюдному желанию.

— А Луиджи тоже такое подписал? — недоверчиво смотрит на меня Ари совершенно круглыми глазами.

Как я не сдох от смеха, не знаю. Она когда сама поняла, что ляпнула, тоже зашлась диким смехом. Официант два раза приходил, предлагал воды.

Мы отказались. Жестами. Ари еще смогла головой помотать, я просто ржал.

— Ладно, давай кофе пить, — говорю, вытирая уголки глаз, где выступили слезы. — А ты свой чай пей, а то остынет.

— Почему ты не изменишь этот пункт, Фел? — спрашивает Арина. — Да вообще поменяй все. И правда, установи «умный дом», отправь сотрудников домой с выходным пособием.

Так, а вот здесь осторожно. Надо говорить очень аккуратно, следить за каждым словом.

Арина не должна догадаться. Никто не должен догадаться.

Я ничего не собираюсь делать, потому что не собираюсь здесь надолго задерживаться.

— Я не могу их уволить Ари, — качаю головой, — как и не могу продать особняк. Винченцо об этом позаботился. Он взял с меня слово, что я три года ничего не буду менять. Никого не уволю, максимум переведу на другую должность. В особняке работает много тех, кто прослужил ему почти всю жизнь. Если их сейчас уволить, они останутся без копейки денег. Можно назначить разовую выплату, но ты сама знаешь разницу между разовой акцией и стабильным доходом.

Ари выглядит задумчивой. Это плохо, надо, чтобы она перестала думать. Для этого следует как-то вернуть нас в приятную болтовню о чем угодно. Да хотя бы о списке услуг для дона, придуманном Винченцо.

Но Арина как назло только углубляется в тему.

— Фел, а что по ремонту насосов в серверной? Я хотела спросить Демида, но ты же знаешь, как он рычит каждый раз, когда я интересуюсь островом. Его прям размазывает, — она откусывает кусочек шоколадного печенья с миндальной стружкой.

— Он не из-за острова, — решаю проявить мужскую солидарность. Хотя говнюк не заслуживает, чтобы я за него заступался. — Он не хочет, чтобы ты лезла в эту историю, Ари. И правильно делает, тут я с ним согласен. Все там нормально с насосами, ремонт идет полным ходом. Документы от подрядчика я тебе дал, посмотришь, если захочешь. Больше там ничего интересного.

Документы левые, подрядчика никакого нет. Ремонт никто делать не будет. Но Арине этого знать не нужно, это мои планы и мое решение. И я не буду ее в это посвящать, иначе она догадается.

А я не хочу. Я уже все решил.

— Так я не поняла с этим пунктом, — Арина сама меняет тему, и я выдыхаю с облегчением. — Ты собираешься им воспользоваться?

— Я похож на озабоченного придурка с замашками доморощенного феодала? — фыркаю, снова растягиваясь на диване. — Ты еще спроси, не собираюсь ли я ввести право первой ночи.

— Но я поняла из твоих слов, что эту Роберту Луиджи подбирал специально для тебя? — не успокаивается Ари.

— Я только допустил такую возможность, — поправляю ее. — Ну сама подумай. Начерта молодой красивой девушке переться в прислуги, где тобою все помыкают? Или у нее мозгов как у курицы, не смогла ни на кого выучиться, или что-то произошло такое, что заставило ее прийти сюда. В любом случае вернется Андрон, мы ее проверим. Ему точно фиолетово, с кем я сплю, с девочками из эскорта или с собственной горничной.

— Фел, — осторожно тянет Арина, — так может пора завязать с девочками из эскорта?

Я узнаю эти ее вкрадчивые обволакивающие интонации, вызванные гормонами, и пробую сыграть на опережение.

— Ты предлагаешь себя? Ах ты неверная! — округляю глаза и притворно ужасаюсь. Хватаю телефон. — Ольшанский, алло! Спаси, ко мне твоя жена пристает!

— Дурак! — Арина беззлобно лупит меня салфеткой. — Ну почему ты такой невозможный, Фел?

— Ты бы видела свое лицо, когда ты начинаешь меня укатывать жениться и обзавестись парочкой крикливых Ди Стефано. Тебе надо идти в профессиональные свахи. Давай откроем брачное агентство? Назовем «ФелАри», промоушен поручим твоему мужу...

— Я хочу тебе счастья, Фел! — говорит с упреком Арина. — Когда ты вышел из кабинета с этим малышом на руках, у меня внутри почему-то все перевернулось. Вот знаешь, как екнуло что-то. Он такой забавный! Никогда раньше такого не было, сколько ты Котенка на руках держал, а здесь... У него такие глазки, и кудряшки... Тебе бы такого мальчишку, Фел! Представляешь, каким бы ты был отцом?

У нее на глазах выступают слезы, и меня накрывает волной раскаяния. И правда идиот, довел до слез беременную девчонку.

Перегибаюсь через стол и ловлю ее руку.

— Я знаю, Ари, — говорю серьезно, глядя ей в глаза, — знаю, что ты хочешь счастья. Только счастье не презерватив, его нельзя купить, распечатать и натянуть на сердце как на член. Понимаешь?

Арина ошалело хлопает глазами, но не даю ей опомниться. Показываю глазами на ее круглый живот.

— А внутри у тебя ребенок Ольшанского. Конечно, ему не сидится на месте, и он все время переворачивается.

— Ты безнадежен, — смеется сквозь слезы Арина, машет рукой, заодно смахивая влагу со щек.

Похлопываю ее по руке, а сам смотрю на часы. Пора ехать. И разговоры эти пора сворачивать.

Мне не нужна семья. У меня уже была. Или не было, но...

В общем, не хочу.

Хотя, малыш «Лафаэль» и правда забавный.

У меня тоже екнуло...

Провожаю Арину, еду по делам. Возвращаюсь в особняк вечером и только переступив порог, вспоминаю про новенькую горничную.

Ее хоть не уволили?

— Луиджи! — гаркаю. Не потому, что я ебанутый самодур, а потому что старик глуховат. Если просто позвать, хер услышит.

На секунду представляю, как можно было бы парой простых голосовых команд включить свет, кофемашину и душ. Без всей этой толпы услужливо улыбающихся персонажей.

И коротко выдыхаю. Можно сказать, с тоской.

А не получится.

Уже все собрались, выстроились в ряд. Весь персонал. Ждут указаний, встречают дона. Охранники тоже встали по периметру.

Нахуя столько народу, ну реально?

— Синьор? — Луиджи возглавляет шеренгу. — Что пожелаете?

Взглядом выхватываю блондинистую голову. Волосы гладко зачесаны и стянуты на затылке.

Стоит в самом конце шеренги, голова опущена, глаза в пол.

Не выгнал, значит, Луиджи. Правильно, не для того же брал...

Только Рафаэля вихрастого куда они дели?

— Я к себе. Меня не беспокоить, ужинать не буду.

Охранники должны были сообщить, что я поужинал в ресторане. Повара все равно готовят, кормят персонал, и я в сотый раз думаю, насколько неэффективно работает эта команда.

— Синьор, может вам принести чай? Или какао? — звучит в тишине чуть хриплый голос с сильным немецким акцентом.

Роберта. Значит, Луиджи ее уже надрочил.

И чем этот старый хрен руководствовался, когда нанимал для меня в горничные блондинку? Или он не видел, какие у меня предпочтения в эскорте?

Я всегда выбираю один типаж, вот это вот вообще не мое.

Кукольно-фарфоровое лицо, голубые глаза, какая-то она... неяркая, что ли. Красивая, но как будто смазанная. Хочется взять кисть и дорисовать. Или карандаш...

Только губы то что надо. Я прямо вижу, как они плотно обхватывают член и доходят до самого паха...

— Так вам чай или какао, синьор? — голубые глаза смотрят с холодным безразличием.

Мда, милая... С таким выражением лица ты далеко не уедешь.

Но всплывшая перед глазами картинка уже навела шороху в паху. Кровь приливает вниз, делая движения скованными и неудобными. Член наливается, тяжелеет, начинает пульсировать.

Пришел блядь домой.

В «умный» сука дом...

А она смотрит и не моргнет.

— Приноси, — согласно киваю, — только не сейчас, а минут через сорок. Может, больше. Донато!

Кивком головы показываю охраннику, чтобы шел за мной. Идем по коридору по направлению к спальне.

— Звони Бьянке, пусть пришлет кого-то, только прямо сейчас. Если Адель свободна, то ее. Если нет — Габриэллу.

— Да, дон, — с готовностью отзывается Донато и достает телефон. А меня почему-то это злит. И я не знаю, почему злюсь.

На самом деле я не собирался девок из эскорта в особняк вызывать. Но эти выверты с подкладыванием мне в постель отобранных и одобренных Луиджи кандидаток взбесили.

Так что придется всем смириться.

— Дон, Адель свободна, уже выезжает.

— Отлично. Я в душ. Как приедет, проводи ко мне.

Захожу в спальню, через нее в гардероб. Не успеваю снять пиджак, как в дверь уже кто-то скребется.

— Донато, входи, — кричу из гардеробной.

— Это не Донато, синьор, — слышу голос с сильным акцентом, — это я. Я принесла чай.

И похуй, что я просил через час. Просто похуй.

То есть, вижу цель, не вижу препятствий? Ну, хорошо.

Выхожу, расстегивая пуговицы на рубашке. Полы расходятся, обнажая торс. Подхожу к девушке практически вплотную, протягиваю руку. Глазами показываю на манжету.

— Сними запонки.

Она вздрагивает. Причем видно, что старается, сдерживается. Но не получается, я вижу, как мелко трясутся ее пальцы, когда она расстегивает запонку и достает ее из манжеты.

— И вторую тоже.

Хмуро наблюдаю, как она отводит глаза, упорно стараясь не смотреть на полоску обнаженного торса между полами рубашки.

Я чего-то не понимаю? Зачем тогда пришла?

— Мне их положить на место?

— Положи. И рубашку в корзину брось, — стаскиваю рубашку с плеч.

Тонкая ткань скользит по телу.

Это оттого, что Роберта ошалело моргает, вперившись взглядом мне куда-то в солнечное сплетение, меня так торкает?

Это, блядь, вообще ее ребенок? Или ей его навеяло?

Такое ощущение, что она мужика впервые в жизни видит.

Причем даже не голого.

Но мы сейчас это поправим.

— Брюки тоже отнеси в гардероб, — расстегиваю ремень и еще больше охуеваю глядя, как она распахивает глаза при виде моего стояка. Прикрытого боксерами и прижатого к прессу.

У девчонки такой вид, словно она сейчас швырнет в меня брюками, рубашкой, запонками, чайником с подносом, заорет и сбежит.

И меня это начинает подгружать.

— Практикуем сон стоя? — заглядываю ей в лицо, она дергается. Прикрывает глаза.

Сейчас сознание потеряет. В подтверждение моих мыслей Роберта покачивается, и мне приходится придержать ее за локоть.

Это начинает надоедать. Но тут открывается дверь, и входят Донато с Аделью.

Мое внимание резко переключается. Адель девочка новая, незатяганная. А главное, она больше всех похожа на...

В общем, она больше всех в моем вкусе.

Взглядом мажу по Роберте. Она смотрит на меня и на Адель исподлобья. Если и в ахере, то не подает виду.

Вот и хорошо. Я не собираюсь ебать горничных, которых под меня заботливо подкладывают.

Если она пришла сюда работать, ей должно быть похер. А если она надеялась влезть в мою постель, то это точно не моя забота.

— Ты свободна, Роберта, можешь идти, — говорю девушке, но она продолжает стоять посреди спальни, скрестив перед собой руки. Морщу лоб.

— Что-то не так?

— Ваш чай, синьор, — говорит она надтреснутым голосом, — он остынет.

— Я тебе говорил принести через час. Ничего, я выпью холодным.

— Я тогда принесу свежий, — она забирает поднос, и я киваю.

— Хорошо. Подожди за дверью. Нужно будет потом убрать в душе. Пойдем, — увожу в душ Адель не дожидаясь, пока за Робертой закроется дверь.

Милана

Из спальни Феликса буквально выпадаю, чуть не роняя поднос. Руки дрожат, ноги отказываются держать.

Я не думала, что будет так, не представляла...

Ставлю поднос на низкий столик в холле перед спальней Феликса и приваливаюсь спиной к стенке.

«А что ты думала, что он все это время хранит тебе верность? Даже не тебе, а Лане?» — плещется изнутри ядом, а в ушах почему-то отдается голосом бывшего хозяина этого дома.

Нет, конечно я так не думаю. Но ведь он любит Арину!

До сих пор любит, и не старается скрыть. Это видно в его взглядах, действиях. Несмотря на то, что она уже жена другого.

Как он тогда так может?

Разве когда сердце кого-то любит, тело может реагировать на другого? Для меня ответ однозначный, но у мужчин выходит иначе.

А я надеялась...

Не знаю, на что я надеялась.

Глубоко дышу, стараюсь выровнять дыхание.

Мне надо прийти в себя. Это никуда не годится, если меня с самого начала так размазало.

Но как ни уговариваю, ничего не могу с собой поделать.

Ни-че-го.

Перед глазами все еще стоит смуглая грудная клетка с короткими жесткими волосками. Я едва сдержалась, чтобы не накрыть их ладонью. Так явственно ощутила, как они колются.

Я думала, что уже привыкла видеть Феликса. Что уже свыклась с чувством, что он чужой. Даже мысленно начала так его называть, чтобы приучить.

Дон. Синьор.

Синьор Ди Стефано.

Но когда он встал совсем близко, расстегнул рубашку, и я услышала его запах — тот, который ни с кем не спутать, — я чуть сознания не лишилась.

Пусть он какой угодно одеколон использует, для меня он всегда будет пахнуть одинаково.

Солью. Океаном. Жарким палящим солнцем. Смесью трав для кальяна.

Прошло больше трех лет, а я помню, какая его кожа наощупь.

Когда щекой трешься о грудь. Или о плечо. Они у него такие же — литые, мускулистые.

Я не думала, что будет так тяжело. Правда, не думала...

Через закрытую дверь из спальни доносятся протяжные стоны, и я поспешно отлипаю от стены. Перехожу на противоположную сторону холла. Закрываю уши, но все равно слышу.

Громкие, женские стоны. И хлопки тел.

Они начинали с минета, я слышала, когда закрывала дверь. Значит Феликс решил продолжить. А что если это на всю ночь?

Почему тут такая слышимость? Я как будто там с ними нахожусь и все вижу...

Или это она так громко орет?

Или я просто дверь не до конца закрыла...

Если бы можно было уйти на кухню. Но нельзя, Луиджи сразу примется выедать мозг, почему Феликс меня выгнал и позвал эскортницу.

Как будто в этом есть моя прямая вина.

Феликс стонет глухо, сквозь зубы, и я вдавливаю руки в уши сильнее. Но все равно слышу. Словно его голос звучит внутри.

Хочется бросить все, схватить сына, прямо сейчас вызвать такси и уехать. И больше никогда не видеть ни дона, ни его дом, ни голоса его не слышать.

И не слышать, как он громко кончает на шлюхе. Или под шлюхой. Все равно. В любом случае в ней.

Меня трясет. В висках пульсирует кровь, во рту сухо.

Облизываю пересохшие губы.

Я не имею права, я должна успокоиться. Я даже сейчас не могу уйти. Я должна принести ему этот гребаный чай и напоить его. У меня слишком мало времени, больше тянуть некуда.

Я ни за что не пришла бы в этот особняк и не стала бы переживать эту пытку. Ни за какие деньги...

Дверь открывается, оттуда выходит девушка. Волосы всклокоченные, приглаживает торопливо.

Ну хоть не голая, успела одеться.

И улыбается. Губы расплывшиеся, размазанные. Ревность внутри скручивается огненным жгутом.

Он ее целовал? Или это от минета? Я помню, от этого губы тоже распухают.

Хотя что я там помню... Та одна ночь, как сон. Если бы не Рафаэль, я бы считала, что это был даже не сон, а наваждение.

Девушка выглядит слишком довольной для эскортницы. Видит меня, бросает насмешливо.

— А ты чего стоишь под стенкой, таблом щелкаешь? Такой мужчина охуенный, а она с чайниками носится. Дура! А, ладно, чего это я, пусть он нам платит. Хотя это мы ему доплачивать должны.

Молча сжимаю края фартука, стискивая зубы.

Из горла рвется «Я его жена!», но усилием воли заталкиваю слова обратно.

Никакая я ему не жена, его жена Милана, и она умерла. А я Роберта, скромная и простоватая горничная дона Ди Стефано, взятая в особняк по протекции.

Вылить на голову случайной девке остывший чай может и достойно было бы донны Миланы, но горничной Берте никак непростительно.

Тем более что за девушкой уже явился охранник, кажется Донато. И он достаточно подозрительно на меня косится.

Из спальни доносится шум воды. Феликс ушел в душ, а значит у меня есть время заменить чай на свежий. И успеть добавить туда несколько капель снотворного — совсем немного, чтобы он просто крепко спал. Буквально час или два. Мне этого хватит.

Подхватываю поднос и направляюсь на кухню.

Я не успеваю добавить снотворное. Капсула остается зажатой в ладони, но я не рискнула использовать ее ни в кухне, ни в холле. В прошлый раз мне повезло, в кухне я была одна.

Сейчас здесь толклась половина персонала, все время, пока я наливала свежий чай и ополаскивала кипятком чашки. У них тоже вечернее чаепитие.

Теперь еще в холле торчит Донато. Ну хоть дверь мне открыл в спальню, и то хорошо. Значит, придется как-то отвлекать Феликса.

Но он уже выходит из душа в полотенце, обернутом вокруг бедер. Поэтому ставлю поднос на столик и скользящим движением незаметно отправляю капсулу в карман фартука.

Разворачиваюсь к Феликсу, стараюсь не смотреть на его влажные темные волосы, на мокрые ресницы. На широкую рельефную грудь, по которой стекают капельки воды.

На прорисованный сухожилиями пресс тоже нельзя смотреть. И на его руки — сильные, мускулистые, расчерченные ломаными линиями выпуклых вен.

Буду смотреть на полотенце.

Но под полотенцем... Боже, я туда тоже не должна смотреть...

Отвожу взгляд и упираюсь в огромную кровать на половину спальни. Он ее здесь тоже трахал или ограничился ванной?

Все это проносится в голове хаотичным бедламом, из которого я выцепляю последнюю фразу. И выдаю вслух как можно более ровно и безэмоционально:

— Синьор говорил, что мне нужно будет убрать в душе. Постель тоже надо будет заменить?

Делаю вид, что не замечаю, как внимательно Феликс меня рассматривает. А он рассматривает.

Переплел руки на груди, опирается о стенку.

— Так мне поменять постель, синьор?

— Я не трахаюсь там где сплю, Роберта, — говорит он неожиданно зло. Пожимаю плечами

— Как скажете, — отвечаю с полной демонстрацией покорности

— А что с чаем? Носишься с ним весь вечер, — говорит чуть ли не насмешливо. — Все уже?

Стараюсь не выдать отчаяния. Разворачиваюсь к столу, беру в руки чайник. И тут меня осеняет.

— Может синьор желает принять ванну?

В зеркале вижу, как Феликс выгибает брови.

— Нахера мне ванна? Я только из душа.

— Это другое. Может вы хотите расслабиться. У вас был тяжелый день...

— Откуда ты знаешь, какой у меня был день? — он теперь тоже смотрит в зеркало.

Внезапно упирается руками в стол по обе стороны от меня, и я замираю от того, что между моей спиной и его грудью остается пара жалких сантиметров.

— Скажи, Роберта, кем ты хотела стать в детстве?

Я вполне натурально впадаю в ступор и в замешательстве хлопаю глазами. Как и должна отреагировать тупенькая Берта.

— Прошу прощения, синьор... Что?

— Ну ты на кого-то училась? Какое-то образование у тебя есть?

Я все еще не понимаю, с чем связаны эти вопросы, но в любом случае ответить мне нечего.

Здесь Роберта подложила мне большую свинью — она не удосужилась закончить ничего абсолютно. Даже самого захудалого колледжа. Только школу.

Мне абсолютно нечем было подтвердить ни знание языков, ни свое образование. А Феликс в отражении смотрит и буравит пронизывающим взглядом.

— Я... — сглатываю, — не понимаю, зачем это нужно синьору...

— А затем, — он надвигается еще ближе, теперь между нами счет идет на миллиметры. — Ты внимательно читала договор?

— Да, синьор, — опускаю глаза, не в силах выносить этот сверлящий взгляд.

— Тебя ничего не смутило?

— Нет, синьор.

— То есть, ты согласна спать со мной и не видишь для этого ни единого препятствия?

Поднимаю глаза и вздрагиваю, сколько в нем холода и пренебрежения. Молчу, не находя в себе сил, чтобы солгать.

С тех пор, как я стала Робертой, моя жизнь полна обмана. Но я стараюсь там, где есть возможность, свести его к минимуму. И если я могу говорить правду, я ее говорю. А люди сами вкладывают в мои слова свой смысл.

— Скажи мне, как? — Феликс продолжает упираться в стол, зажимая меня в кольцо. — Как ты сможешь потом смотреть в глаза своему сыну? Он такой милый малыш. Как будешь выкручиваться? Когда ему все будут говорить, что синьор ебет его мать?

Меня передергивает.

Я понимаю, почему он задает эти вопросы. Сейчас Феликс говорит в первую очередь о себе, а не обо мне.

Но я все равно не могу не проецировать его слова на своего ребенка.

Проворачиваюсь так, чтобы не задеть Феликса под полотенцем. Но задеваю, потому что он там снова твердый.

Плохо работают твои эскортницы, милый, да? Не справляются?

— Это правда, я подписала договор, синьор Ди Стефано, — говорю, глядя ему прямо в глаза, — но я не собираюсь с вами спать.

Наши губы в каких-то нескольких сантиметрах друг от друга, но мною движет холодная решимость. И отчаяние.

Если Феликс сейчас меня вышвырнет из особняка, это будет катастрофой.

— Даже так? А если я захочу? — он смотрит исподлобья, его взгляд сейчас совершенно темный. — Ты подписала договор, я твой хозяин. Ты читала пункт? В любое время в любом месте по первому требованию синьора.

— Читала, — отвечаю, — но это ничего не значит, дон Ди Стефано. Я подписала этот договор, потому что знала, что вы меня не захотите.

Снова поворачиваюсь к зеркалу и смотрю в его глаза в отражении.

— Я не в вашем вкусе, синьор. Вы любите ярких брюнеток с длинными волосами и большой грудью. Я слишком худая для вас, еще и блондинка. Поэтому я подумала... — облизываю губу и не замечаю, как он тоже облизывает, — я подумала, что мы с вами сможем договориться.ㅤㅤㅤㅤㅤ

Феликс

Ты сначала с членом моим договорись, красивая. А то еще немного, и он сам в тебя дорогу найдет.

Сцепляю зубы до скрежета. Руками сдавливаю столешницу так, что из нее скоро потечет сукровица. А эта пипетка в фартуке голову вскинула и смотрит прямо в глаза в зеркальном отражении.

Смелая.

И главное, правду говорит. Она вообще не в моем вкусе.

Меня ничего в ней не цепляет. Но почему-то смотрю, не отрываясь, на пухлые розовые губы.

Не могу сдвинуться с места. Еще один раз так свою губу оближет, клянусь, похерю все свои принципы и выебу ее прямо на этом столе.

Сука, что вообще происходит? Почему меня так размазывает? Почему у меня на нее такой стояк?

Адель вполне профессионально отсосала, потом я развернул ее к стенке и всадил сзади. Хотя представлял эту...

Роберту, блядь... Которая не в моем вкусе.

А теперь так поджимает, будто я неделю не трахался. Или месяц.

Что за херня?

Рецепторы забивает тонкий, дразнящий запах.

Тело реагирует странно — я как будто попал в силовое поле. Мои границы теряются, смазываются. Меня уносит, срывает с тормозов. А я привык себя контролировать.

Всегда. Везде. Я всегда умел с собой справляться.

Один только раз я испытывал что-то похожее. Тогда я тоже терял над собой контроль, у меня срывало предохранители, и ничем хорошим это не закончилось.

Сейчас во мне снова просыпается тот дикарь, которого я оставил на берегу океана. От остатков которого избавился в Дубае, зачистил и зашлифовал. Который сидел тихо и не высовывался больше трех лет.

И вот, сука, проснулся.

Ему достаточно качнуть бедрами, чтобы завалить девчонку на стол. Толкнуть вниз, прогнуть в спине. Придавить рукой так, чтобы впечаталась грудью.

Задрать подол, отодвинуть белье. Вогнать ноющий закаменевший член во влажную горячую плоть — подсознательно я уверен, что она там мокрая, и даже хлюпает. И трахать, трахать, трахать до полной отключки.

Моей, ее — похуй...

Перед глазами вспышками проносятся фееричные кадры ее-моего-нашего оргазмов. Я даже знаю, как она кончит.

Откуда, блядь?

— Так, все! — усилием воли заставляю себя оттолкнуться от столешницы, хватаюсь за края полотенца. — Значит, договариваться собралась?

Отхожу на шаг, поворачиваюсь спиной к притихшей Роберте. А у девчонки с инстинктом самосохранения порядок, работает.

По новой обматываю полотенце вокруг бедер, затягиваю туже.

Как оно вообще не свалилось это ебаное полотенце? Хорошо, успел вовремя поймать...

Сзади звякает посуда. Разворачиваюсь обратно. В зеркале ловлю собственный взгляд исподлобья.

Пиздец у меня вид, другая уже бы сбежала. А эта даже не смотрит. Решила не терять времени, наливает чай из высокого чайника с золотистым носиком.

Переплетаю на груди руки.

— Я тебя слушаю. Твои предложения?

Она подает чашку с блюдцем. Беру, хоть и не могу сказать, что сильно хочется. Мне бы вискаря накатить не помешало.

Но девчонка полвечера с этим чаем таскается, я буду последним гондоном, если откажусь.

Делаю глоток и внимательно смотрю на Роберту.

Я жду, жду, красивая.

Жги.

Девушка сцепляет длинные пальцы, и мне некстати приходит в голову, что они у нее вполне даже музыкальные. Ей бы на скрипке играть. Или на виолончели...

— Синьор, мне очень нужна эта работа, — говорит Роберта, вдохнув побольше воздуха. — Поэтому прежде, чем идти на собеседование, я постаралась и собрала на вас небольшое досье. Теперь я знаю о вас все. Знаю ваши вкусы, ваши пристрастия. Ваши желания.

— Даже так? — не меняя позы, делаю еще глоток. Мне нравится, как блестят ее глаза. — И какие же?

— Вы пьете черный кофе без сахара, — перечисляет Берта, — не любите сладкое, между мясом и рыбой чаще выбираете мясо, а если курите, то отдаете предпочтение кальяну. Вы играете на виолончели, вам нравится живопись. Вы не выносите беспорядка, любите, когда все вещи лежат на своих местах, но только в том порядке, в котором сами их разложили.

Она не говорит ничего такого, что в принципе является тайной, но у меня отчего-то на загривке волосы становятся дыбом.

— Мне пора уволить мою службу безопасности? — хмурю брови. Мне это не нравится. И я все еще хочу ее трахнуть, хотя уже не так болезненно.

— Нет, — качает она головой, — вся информация в свободном доступе. Поверьте, в Палермо, где вы выросли, это не является тайной. И это далеко не весь список. Не вижу смысла перечислять все. Я просто хочу, чтобы вы знали, что я могу быть вам полезной, используя все эти знания для вашего комфорта.

А о моих сексуальных предпочтениях в Палермо тоже на каждом углу пиздят?

Но бессмысленно задавать вопрос, на который я заранее знаю ответ.

Сука, может сменить агентство и девочек из Рима возить?

— Тебе не кажется, что это выходит за рамки должностных обязанностей горничной? — спрашиваю достаточно резко.

— Нет, не кажется, — отвечает она. — Вам будет намного комфортнее в собственном доме, если этот комфорт будет создавать тот, кто хорошо знает ваши предпочтения.

— Ладно, допустим, — допиваю чай и отставляю чашку. — А теперь скажи, зачем это тебе?

— Что, простите? — хлопает ресницами.

— Не придуривайся, — морщусь, — ты могла устроиться в любое другое место. Но ты пришла именно сюда, в особняк. Зачем? Почему тебе понадобилась именно эта работа?

Роберта молчит, отводит глаза, затем снова возвращается взглядом к моему лицу.

Дожимаю.

— Ты молодая современная девушка, нахера тебе вот это «дон», «синьор»? Пердун Луиджи, который тобой помыкает? Я, который может тебя трахать где хочет и когда хочет?

— Это из-за Рафаэля, синьор, — отвечает она, понижая голос. Теперь он звучит монотонно и глухо. — Я могу работать через неделю, а свободную неделю проводить с сыном.

— Ты говорила, он ходит в детский сад?

— Это специализированная группа. Она часто на карантине, потому что дети болеют. А на няню у меня нет денег. И не каждая может справиться с моим ребенком.

— А что с твоим ребенком не так? — спрашиваю удивленно.

— Вы не заметили? — она кажется уязвленной, и это меня еще больше удивляет. — Он слишком активный, не может усидеть на месте, ему все время надо куда-то бежать. А ему нельзя.

Она замолкает, переводит дух. Кусает губы. Сейчас расплачется?

— Нельзя? Почему?

В груди словно наваливается тяжелый камень.

Мне не хочется это услышать.

Но я это слышу.

— У Рафаэля врожденная недостаточность митрального клапана. Это...

— Я знаю, что это, — обрываю ее, — у моего брата был такой же диагноз.

Камень давит, ворочается. Больно, сука.

— Вашего брата нельзя было оперировать, синьор, — голос Берты звучит все тише. И глуше. Он словно отдаляется, и я наклоняюсь вперед, чтобы лучше слышать. — Раэлю можно будет сделать операцию, когда ему исполнится пять. До этого времени нужно его ограничивать, следить, чтобы он не носился как угорелый. Вы же видели, какой он...

— Видел... — мне почему-то становится тяжело говорить, я еле ворочаю языком. — Тебе следовало не устраивать со мной долгие переговоры, а сразу все рассказать, Роберта. Завтра же отвезем ребенка в клинику, его обследуют... Я оплачу все лечение.

— Спасибо, синьор, я уже обследовала его в хорошей клинике. У меня есть деньги, бабушка оставила мне небольшое наследство. Мне нужна работа и возможность быть рядом со своим ребенком. Чтобы он был у меня на глазах... — она говорит, а ее голос отдается в голове эхом.

Будто там пустота. И картинка плывет.

Пиздец. Что со мной.

Мотаю головой, пытаясь навести резкость и убрать фон.

— Я завтра поговорю с Луиджи, он переведет тебя на другой участок, где ты будешь максимально разгружена. Займешься сыном, а я бы все равно хотел, чтобы мой доктор посмотрел ваши результаты обследования.

И покачиваюсь, теряя равновесие.

— Спать хочется, пиздец. Что-то я ушатался, — бормочу. Роберта подхватывает меня под руку, подставляет плечо.

— Нет, нет, синьор, если можно, я останусь на этом участке. Здесь ничего сложного, а оплата на порядок выше.

С трудом соображаю, мозги кажутся клейкими и липкими как липучка. Хер ее поймешь. То надо деньги, то не надо.

Но что у малого Рафаэля такой же диагноз, как у моего брата Маттео, — это полный пиздец. Так не должно быть.

Ладно, завтра разберусь. Опираюсь на худенькое плечо. Ну нет, нельзя, я же ее сломаю.

Переношу вес на другую руку и упираюсь в стену.

— Держитесь за меня, синьор, — пищит из-под руки Роберта. Наклоняюсь к ней.

— Не бойся, я с тобой спать не буду, — хриплю.

— Я и не боюсь. — отвечает тихо.

Ну и ладно.

А дальше замыкает.

Милана

Феликс заваливается на меня, и я чуть не складываюсь пополам под его тяжестью.

Господи, какой же он неподъемный!

Как хорошо, что мы почти возле кровати.

— Еще немного, синьор, — шепчу, опасаясь называть его просто по имени. Хотя так хочется...

Толкаю неподвижное мужское тело к кровати, он по инерции делает еще пару шагов. Падает на постель, и я с облегчением забрасываю по одной его массивные мускулистые ноги.

Жесткие волоски щекочут ладони, но стараюсь не отвлекаться. Дальше остается только стянуть с него полотенце.

Замираю...

Не знаю... Я не готова...

Я не за этим пришла...

Может, пусть так лежит?

Но полотенце влажное, ему будет некомфортно, а я тут распиналась...

Берусь за края, раскрываю...

Сердце больно дергается при виде тонких шрамов на бедре возле паха. Там, где у Феликса была парная брачная татуировка. А у меня есть до сих пор.

У меня не хватило духу вывести. Я так и не смогла. А он смог. Осталось только чуть заметное затемнение. И шрамы. Откуда они?

Догадываюсь, откуда, и холодею.

Он пытался срезать татуировку. Возможно, мачете. Да нет, скорее всего. Чем же еще?

В груди печет, будто там все посечено этим мачете. Заново переживаю боль, которую заставили нас с ним пережить в утро, которое должно было стать самым счастливым...

Чуть ощутимо касаюсь шрамов, глажу.

И в этот момент почти ненавижу Арину.

Тебе так трудно было его полюбить? Зачем ты ему три года морочила голову, если все равно вышла за другого? А он и ребенка твоего, наверное, любит. Какая же ты дрянь...

Но когда разматываю полотенце полностью, мысли об Арине вылетают в один миг.

Господи, я и забыла, какой он. Какой он красивый мужчина — мой муж...

Усилием воли заставляю себя перестать пялиться на член Феликса. Ладно, не только на член. На все его тело.

Сногсшибательное. Загорелое. Мускулистое.

Выдергиваю из-под Феликса полотенце и накрываю его простыней. Удобнее укладываю голову на подушку. Не могу сдержаться, чтобы не подержать в ладонях колючий затылок чуть дольше, чем следует.

Хочется гладить, трогать, пробовать. Наклониться и коснуться губами.

Но я не имею права.

Пока он не спал, я не смела. А сейчас...

Хочет ли он? Надо ли ему это? Что ему вообще надо от прислуги? Покорный и услужливый секс, как прописано в договоре? Или... вообще ничего.

Я знаю ответ. Феликс сказал правду, он не станет спать со мной. Я ничем его не зацепила.

То, что у него была эрекция — это всего лишь физиология, он просто рано отпустил эскортницу. Он слишком темпераментный и требовательный мужчина.

Но он ни за что не станет довольствоваться горничной. Он себе просто этого не позволит.

И я уверена на двести процентов, что он не позволяет себя целовать девушкам из эскорта. Как не позволял это делать Аян. Потому что в его сердце другая.

Так что я не стану вести себя как воровка, я и так пришла сюда, чтобы украсть. Только не для себя, а для нашего сына.

Возвращаюсь к двери, закрываю изнутри на замок.

Дон вполне может запереть спальню, чтобы заняться сексом со своей горничной. Кто посмеет проверить?

Никто, даже старая ворона Луиджи.

Отворачиваю подол платья, там у меня вшит потайной карман. Достаю перчатки, салфетки, пропитанные антисептиком, пробирки.

Беру «бабочку» — тонкую венозную иглу с мягкими крылышками. От нее почти не виден прокол.

С внутренней стороны плеча, чуть выше локтя нахожу вену. Протираю кожу антисептиком, делаю глубокий вдох...

Игла входит легко и безболезненно, Феликс даже не шевелится.

Отработанными до автоматизма движениями наполняю одну пробирку, потом вторую. Медленно, чтобы не причинить вред.

У меня есть время.

После того, как обе пробирки запечатаны и упакованы в контейнер, аккуратно протираю место прокола антисептиком и прижимаю салфеткой.

Теперь там только маленькая точка, и та почти не видна. Утром Феликс точно ее не увидит, даже когда пойдет в душ.

Я взяла всего сто пятьдесят миллилитров, для здорового взрослого мужчины это около трех процентов от общего объема. Он и не заметит, проснется наутро бодрым и заряженным.

Завтра я отвезу пробирки в лабораторию. Из этого объема получится примерно восемьдесят миллилитров плазмы — этого хватит на одну поддерживающую процедуру.

Ее очищают и готовят для введения Рафаэлю примерно раз в три недели. Иногда хватает раза на месяц.

Моя не подошла сразу, у него началась сильная аллергическая реакция. Донорскую тоже, сколько перепробовали, реакция одинакова — слабость, сыпь, иногда температура.

Мне так и сказали в клинике:

— Попробуйте найти более подходящего донора. Желательно из ближайших родственников. Мужская линия — в приоритете. Если есть возможность, лучше чтобы это был отец.

На тот момент я уже прошла трехмесячные базовые медицинские курсы для домашнего ухода. Так что медсестра Айше Демир — очередное воплощение в жизнь, предсказанное Авериным.

Я уже давно перестала считать, сколько сбылось его предсказаний.

Вечная Апполинария...

Было наивно и глупо надеяться, что наркоз и все те события не повлияют на беременность. Но я правда надеялась. Мой малыш родился с врожденным пороком клапана сердца. Но это могла быть как наследственность Винченцо, так и побочный эффект тяжелого наркоза или приема препаратов во время беременности.

Это даже прописано в моем анамнезе. А я и не заикалась о транквилизаторах Аверина. И снотворном, которым усыпили нас с Феликсом. Одного наркоза было достаточно.

Так что я смирилась. Меня убедили, что операция исправит недостаточность, и мой малыш будет здоров.

Тетушка Лоренца разохалась, когда приехала меня навестить, и сразу же вывалила тайну болезни Маттео Ди Стефано.

А я когда слушала, понимала, как мне повезло. Маттео нельзя было оперировать в раннем возрасте, врачи ждали, пока он сам вырастет и подрастет сердце. Слишком узкий доступ, нестандартное расположение, высокие риски того, что он не проснется после наркоза.

Лоренца свистящим шепотом рассказывала, как настаивал на операции дон Винченцо и до последнего сопротивлялась донна Паола. И как она потом быстро ушла за сыном. Не простила себя...

Я искренне жалела Маттео и донну Паолу и в то же время радовалась, что у нас все не так.

Вот только слишком неусидчивый и подвижный у меня рос малыш. Я не могла за ним уследить, иногда буквально приходилось не спускать его с рук, чтобы он не активничал.

Это началось недавно. Сначала у Раэля носом пошла кровь. Он показался мне вялым, сонным, и я побежала в больницу.

Гипоиммунная форма апластической анемии с эпизодическими вспышками — такой прозвучал вердикт врачей. Я выслушала много медицинских терминов, но все сводилось к одному.

В организме моего ребенка периодически происходит сбой, и тогда вырабатывается меньше клеток крови, чем обычно. Это и приводит к быстрой утомляемости, носовым кровотечениям, а может и к обморокам.

Причина все та же — наркоз и антибиотики во время беременности.

При правильной поддержке организм может восстановить кроветворение сам. Но если не поддерживать, мы можем «провалиться» в тяжелую форму.

— Молитесь, синьорина, — сказал мне доктор, — молитесь днем и ночью, чтобы все осталось как есть. У детей функция костного мозга постепенно может нормализоваться с возрастом. Сейчас главное подобрать максимально совместимую плазму.

Домой я шла медленно, наверное, полдня.

Раэль уже бодрый и здоровый бежал впереди и здоровался со всеми прохожими. Ему бесконечно умилялись, улыбались, останавливались, чтобы заговорить или чем-то угостить. А я плелась сзади и понимала, почему ноги отказываются меня нести.

Потому что здесь и сейчас начиналась моя дорога к дому Ди Стефано. К тому, о ком я поклялась забыть. И никогда не вспоминать...

Если плазма Феликса подойдет, я буду принимать решение, как действовать дальше. Если нет...

Если нет, нам нечего здесь делать.

Аккуратно сворачиваю систему с иглой, прячу в карман вместе с пробирками. Здесь ее выбрасывать нельзя. Я ее промою, порежу на мелкие кусочки и выброшу, когда повезу пробирки в лабораторию.

Прежде чем забрать поднос и уйти, пробую пульс. Кладу ладонь на влажный лоб. Наклоняюсь, прислушиваюсь.

Феликс дышит ровно, цвет лица у него не изменился.

Он близко-близко. Такой родной, когда спит. Такой любимый...

Сердце гулко колотится где-то в гортани.

Я не Аян и не эскортница. Я все-таки жена. Пусть уже нелюбимая...

И я все-таки не могу удержаться.

Буквально на секунду прижимаюсь губами к сухим твердым мужским губам. Затем скольжу ниже и уже чуть надольше и безопаснее — к мускулистому покатому плечу.

Утыкаюсь в него лбом.

Мне так было без тебя тяжело, Феликс. Если бы ты только знал, как мне было тяжело.

И насколько тяжелее теперь будет...

Сглатываю, быстро поднимаюсь с пола. Беру поднос, выхожу из спальни и плотно закрываю локтем за собой дверь.

Феликс

Открываю глаза.

Сначала не понимаю, это утро или еще ночь.

В полоске панорамного окна между не задернутыми шторами виднеется серое небо. То ли день такой пасмурный, то ли просто утро раннее.

Кручу головой в поиске телефона. Натыкаюсь взглядом на настенные часы.

Пасмурное утро.

Ловлю себя на том, что крутить было не особо легко. Но я же вчера не бухал?

Нет. Что тогда за странное состояние легкого бодуна?

Сажусь в кровати, растираю лицо. Вообще не помню, как уснул. Сука как рубильник выключило. Зато помню, что мне снилось. Или кто.

Милана.

Только не эта, не Лана. А та самая, моя. Чей портрет в сейфе лежит в кабинете в самом дальнем углу.

Она ходила по особняку босиком, в том же цветастом сарафане, выгоревшем от солнца и соленой воды, в котором была на побережье. Заглядывала в каждую комнату, поворачивалась ко мне, смеялась и хлопала в ладоши.

— Феликс, это правда твой дом? Мы правда здесь будем жить?

Я стоял, сложив руки на груди и привалившись плечом к стене. Смотрел на нее и улыбался. Потом спросил:

— А тебе здесь нравится?

Она обернулась и кивнула. Убрала с лица прядь волос привычным жестом.

— Очень нравится! Он такой большой. Нам нужен большой дом, Феликс.

Только сейчас я увидел, что за ее руку цепляется ребенок. Маленький. Только мне не было видно, это мальчик или девочка. Я спросил:

— Откуда у тебя ребенок, Милана?

Тут малыш повернулся ко мне лицом, и я узнал сына своей новой горничной. Он меня тоже узнал, засиял сразу.

— Синьол!

И они оба исчезли. Потому что я открыл глаза.

Черт! Вслед за лицом растираю затекшую шею. И приснится же такое...

Это все Роберта. Все из-за нее. Вспомнил.

Я вчера не бухал. Это я вчера не наебался. Надо было не Адель сюда везти, а самому ехать. И уже отрываться по полной. Но я решил посвятить вечер общению со своей горничной.

Правда, мы с ней не общались. Мы с ней торговались.

Почему у меня на нее такой стояк был, не понимаю. Хотя, почему был?..

Опускаю глаза вниз.

Хм. А это уже интересно. Помню, что из душа выходил в полотенце. И с Робертой, когда мы наше взаимовыгодное сотрудничество обсуждали, я тоже был в полотенце.

Куда же оно делось? Неужели я ее все-таки вчера нагнул прямо на столе?

У меня даже в глазах темнеет, когда себе это представляю. Не снимая платья. Просто задрав его вместе с фартуком. А сзади пуговицу расстегнул и верх с плеч стянул...

Перед глазами встает картинка, как поднос с чайником слетает со стола, и воздух со свистом вырывается сквозь стиснутые зубы.

Ну блядь нет. Не может быть.

Я бы запомнил. Если у меня на нее так стоял, что им можно было стенку проломить, то разве я не запомнил бы, как в ней кончил?

При мысли о том, что я кончаю в Роберту, член дергается и становится еще тяжелее, наливаясь кровью. В паху отдается болезненной судорогой.

Так о чем мы вчера договорились с Робертой? Сука, вся кровь от мозга вниз понеслась, нихуя не соображаю.

Обхватываю рукой твердый стояк у основания, веду скользящим движением по всей длине к головке и обратно.

Внезапно накатывает злость. Где она вообще?

Закон обратной силы не имеет. Подписала договор — выполняй. Или мне теперь с возбужденным торчащим членом ходить по всему особняку и искать Берту?

Мне похер в принципе, как она будет выкручиваться. Или не будет.

Член ноет и грозится взорваться у меня в руках.

Ну и похуй, это же Роберте потом белье менять. Пусть видит.

Толчок бедрами, плотно сжимаю рукой член. Запрокидываю голову. Закрываю глаза...

Все. Тормози.

Не похуй тебе. У нее ребенок болен. И ты пообещал, что не будешь ее трахать.

Сука.

Сука. Сука.

Рывком поднимаюсь с кровати, иду в ванную. Включаю тропический душ, прислоняюсь спиной к прохладной гладкой стене. Прикрываю глаза и вижу Милану. Такой, какой она мне снилась.

Толкаюсь членом в руку, начинаю двигаться с ускоренной быстротой. Оргазм выходит таким же смазанным, как и ощущения. Не «вау», короче. Кальян даже покруче будет.

Белесые брызги спермы смываются тропическим душем, и я встаю под частые капли.

Мозги хоть и затуманены, а соображают намного лучше. Секс, пусть даже такой извращенный как дрочиво, все равно их прочищает. Хоть я дрочить не люблю.

Может и правда в Рим съездить на пару дней? Посмотреть там кого-то на постоянку? Заебало, что вся Сицилия обсуждает, кого ебет их дон...

Зато можно остаться там на несколько дней, чтобы не было вот такого как сегодня.

За завтраком мне прислуживает сам Луиджи.

— А где Роберта? — спрашиваю старика.

— Берта сегодня с одиннадцати, синьор, — отвечает Луиджи, — они с сыном поехали в больницу.

— А почему мне не сказали? — хмурюсь недовольно. — Они сами поехали? Почему вы не выделили им машину с водителем? Или надеюсь, вы догадались вызвать синьорине такси?

По красным пятнам, которыми покрывается Луиджи, понимаю, что хер кто догадался.

После завтрака собираюсь в офис. Иду по просторному холлу, как тут из бокового коридора вылетает мелкий Рафаэль и буквально впечатывается в мои колени.

Успеваю поймать, поднять на руки почти рефлекторно.

— Синьол! — он упирается мне в плечи и не поймешь, то ли это приветствие, то ли протест.

Парень порывается бежать дальше, но я держу крепко, хоть и боюсь придавить. Он все еще кажется слишком хрупким в моих руках.

Малыш часто дышит, запыхавшись от быстрого бега. Его грудная клетка — хотя какая там клетка, паутинка из ребер, — поднимается и опадает.

Ему же нельзя бегать. Ну как минимум вот так разгоняться...

Мне словно наяву представляется, как там, внутри маленький клапан натужно работает, с трудом справляясь на пределе своих возможностей.

Подношу ладонь к птенчиковой груди, мысленно уговаривая птенчиковое сердце побыстрее успокоиться и забиться в нормальном ритме.

Это блядь вообще необъяснимо, но поездка в офис и разбор очередных полетов отходят на второй план. Сверх важным кажется то, чтобы его дыхание пришло в норму.

Держу руку у его груди, будто гипнотизирую. Я бы притронулся, но боюсь придавить.

— Не беги так быстро, carino, — стараюсь говорить негромко. — И дыши ровно.

Он пыхтит, а не дышит, но уже спокойнее. Надо что-то придумать, чтобы он так не носился по особняку.

Еще из школьных уроков анатомии помню, что человеческое сердце имеет размеры ладони, сжатой в кулак.

Малой Рафаэль вцепился рукой в лацкан моего пиджака, сжав руку в кулачок. Внутренне содрогаюсь, представляя размеры «птенчикового» сердца.

Как оно сука справляется?

Мой брат очевидно не справился. Его мать, донна Паола, тянула с операцией, у него были противопоказания. Она не решалась. Отец, наоборот, настаивал.

Прогоняю тяжелые мысли.

Наша как будто в адеквате, тянуть не собирается... Кстати, где она?

— Где твоя мама? — спрашиваю парня. Он уже смирился и притих, ковыряет мне шов на пиджаке.

Услышав про маму, оживляется.

— Мама? Там!

Как в ответ на мой вопрос в холл вбегает Роберта.

В форме, с фартуком. Волосы собраны в пучок, сверху — белая заколка с рюшами. Увидев нас с Рафаэлем, кидается к ребенку.

— Господи, Раэль, я тебя ищу! Уже весь дом дважды оббежала. Иди сюда, не надоедай синьору... — она протягивает руки к Рафаэлю, но я не отдаю.

— Он не надоедает. Роберта, вы были в больнице?

Кивает.

— Я хочу видеть результаты обследования.

— Но, синьор, мы проходим лечение в хорошей клинике...

— Роберта, я жду его медицинскую карту, — говорю жестко. Ставлю ребенка на пол. — Ты меня услышала?

Берта еще кивает, торопливо приглаживает волосы одной рукой, а другой хватает за плечо Рафаэля, который явно уже куда-то намылился.

Быстро иду дальше, чтобы она не увидела, как я хмыкаю. Вот же неугомонный чертенок. Сама Роберта не производит впечатление мини-реактора.

Интересно, что у них там за папа был. В кого-то же должна была пойти такая турбинка...

А еще не могу отделаться от странного чувства, когда Роберта быстрым жестом поправила волосы. Меня коротнуло, но объяснить, почему, не могу.

По дороге в офис проезжаем с водителем мимо торгового молла, как меня вдруг осеняет.

— Джакопо, останови, — приказываю, — мне надо в отдел детских игрушек.

Это не совсем игрушка, но думаю, малому Рафаэлю зайдет. И тогда проблема будет наполовину решена.

По возвращении домой замечаю машину Арины. Наверное, привезла документы, которые я ей давал по ремонту насосов для серверной.

— Донато, узнай, была доставка из детского магазина? — поручаю охране.

— Все доставили, синьор, в наилучшем виде, — докладывает он. — Распаковали, как вы и просили. Подарок ждет в вашей спальне.

— Иди принеси, надо найти мальчика.

Но когда вхожу в гостиную, наблюдаю странную картину.

Посреди гостиной стоит Рафаэль, возле него Луиджи. У дивана затаилась Катя-Котенок, Арины почему-то не видно. За ними в стенку спиной влипла Роберта.

Губа закушена, лицо пылает.

Что то за пиздец творится в моем доме, стоит ненадолго отъехать?

Судя по виду Берты, она готова вцепиться в глотку Луиджи. А тот трясет пальцем перед носом Рафаэля и строго его отчитывает.

— Ты не можешь играть с синьориной, Рафаэль. Немедленно иди к себе.

— Но почему? — вскидывает тот серые большие глаза на Луиджи и упрямо отступает на шаг. — Я хочу иглать!

Его «вольё джокале!»* звучит слишком громко. И отчаянно. Он держится из последних сил, чтобы не заплакать. Но держится.

И у меня из глубин памяти поднимается что-то темное, тяжелое, неподъемное.

— Синьорина приехала к синьору. А ты сын прислуги и должен сидеть в своей комнате, — каркает Луиджи.

В гостиную входит Арина. Непонимающе обводит взглядом всю компанию. Вопросительно поднимает брови.

— Что случилось, Фел?

Катя бежит к ней, липнет сбоку. А меня накрывает холодная ярость.

Я сейчас его нахуй из окна выкину этого Луиджи за то, что обидел ребенка.

Шумно втягиваю ноздрями воздух. Вдох-выдох. Отец поручил мне за ними проследить, а не поубивать.

— Идите к себе, Луиджи, — говорю сквозь зубы. Он пытается возразить, но я так зыркаю, что у него быстро пропадает охота.

Уходит, оглядываясь с недовольным видом, а я опускаюсь возле малыша на колени. Беру его ладошки в свои, они сразу исчезают в моих татуировках. Стараюсь в этот раз не проводить аналогий с сердцем, просто спрашиваю.

— Ты хотел поиграть с Катей, carino?

Рафаэль кивает.

Внезапно рядом со мной оказывается Берта. Присаживается на корточки.

— Раэль, малыш, а ты девочку спросил? Она хочет с тобой играть? — поднимает голову на Арину. Та ориентируется мгновенно, подталкивает к нам Котенка.

— Конечно. Катя любит играть. Она просто стесняется.

Но Берта не успокаивается. Поворачивается к Кате.

— Ты хочешь поиграть с Рафаэлем?

Мы между собой говорим по-русски, но Берта сейчас спрашивает Катю на итальянском.

Та поднимает голову и счастливо кивает.

— Кто ж с таким парнем не захочет! — подмигиваю совсем раскисшему мальчику. Он грустно кривит уголок губ. Машу рукой. — Донато!

Раздается громкое жужжание, и в гостиную въезжает точная уменьшенная копия Кайена. Черная, блестящая. Последняя модель.

И Катя, и Рафаэль дружно распахивают глаза. Берта с Ариной, кстати, тоже.

— Фел, это что такое? — изумленно спрашивает Арина.

— Это чтобы Раэль не сам в меня врезался, а на машине, — говорю и поворачиваюсь к шокированному малышу. — Ну что, погоняешь по особняку на Кайене?

Он все еще смотрит неверяще огромными серыми глазищами. Поворачивает голову, несколько раз моргает. Делает шаг ко мне и вдруг обнимает за шею, тычась мокрой щекой в висок.

И мое сердце летит в ебаную бездну.

*Voglio giocare! — Хочу играть! (итал.)

Милана

Я боялась, что не успею.

Если бы эта девочка первой заговорила с Рафаэлем, все могло рухнуть. Весь мой план, вся моя конспирация полетели бы к чертовой бабушке.

Они говорят между собой на русском, Феликс с Ариной. Мне постоянно приходится себя контролировать, чтобы ничем не выдать.

Меня же не готовили в шпионы. И я не тайный агент.

А здесь маленький мальчик. Конечно, он мог проколоться.

Мы с ним давно не говорим по-русски. Поначалу, когда сын родился, я говорила. Хотела, чтобы он его знал, пела ему колыбельные. Особенно Элька одну полюбил, сразу под нее засыпал.

Как подрос, все время просил ее спеть. Песенку про лучик...

Но когда я собралась работать у Феликса, полностью перешла на итальянский. Надеялась, что если малыш не будет слышать знакомую речь, знакомые слова, то быстро их забудет.

Так и произошло. В Потенце весь наш круг, все соседи и знакомые были местными, мой мальчик полностью погрузился в иноязычную среду. Я почти успокоилась.

В особняке к нему все обращаются на итальянском, Феликс тоже. Он называет его carino, и когда я это слышу, мне каждый раз приходится сглатывать жгучий, царапающий ком. Будто горло изнутри обожгли кипятком.

Сегодня Арина привела дочку, попросила меня присмотреть за ней. Извиняющимся тоном дала понять, что ей нужно в туалет.

Как бы я к ней ни относилась, но я помню свою беременность. Чем больше срок, тем чаще хочется, это так. Конечно я согласилась побыть с Катей.

Да и что с ней сделается, если тут полный дом охраны?

И если я ревную Арину к Феликсу, то к Кате это никак не относится. Малышка вызывает у меня только щемящую нежность.

Она слишком маленькая и хрупкая даже рядом с Рафаэлем, хотя старше его на несколько месяцев. Но я слышала, девочка родилась раньше срока, в критичном весе, поэтому немного отстает от сверстников.

Я думала, дождусь Арину и принесу им с кухни чаю со сладостями. Арина сказала, что привезла Феликсу документы, но хочет его дождаться.

Это не мое дело, мое дело обслужить гостей.

Рафаэль прибежал, увидел девочку. Он привык, что вокруг много детей — в Потенце мы с ним много гуляли на детских площадках. И здесь ему скучно среди взрослых.

Конечно, мальчик обрадовался. Откуда он взялся, этот Луиджи, пес его знает.

Я видела, как потемнело лицо Феликса, как потяжелел его взгляд, когда он услышал про «сына прислуги».

Я сама готова была убить этого кретина Луиджи. Двадцать пять лет прошло, дона Винченцо и донны Паолы уже нет на свете, а он все наступает на старые грабли!

Старый идиот, похоже, даже не понял, что напомнил своему дону, как его в детстве тыкали «сыном горничной».

Но когда Арина позвала маленькую Катю играть с Раэлем, я испугалась.

Понимала, что очень важно, на каком языке заговорит с моим сыном малышка. Арина только что обратилась к ней на русском — логично, что девочка продолжит так же. И мне пришлось вмешаться.

Я успела. Перехватила внимание девочки, заговорила на итальянском. А потом Феликс с этой машиной...

Он мне всю душу перевернул. Все сердце в крошку искрошил. В который раз.

Как это выдержать, если он и дальше вот так?..

Раэль катал Катю на машине по гостиной. Арина с Феликсом смотрели на них, пили чай и смеялись. А я стояла за дверью в коридоре и умирала.

Почему все так сложилось?

Зачем я снова с ним встретилась?

Я же в этот раз еще сильнее...

Арина с Катей уехали, Феликс ушел к себе. Донато сказал дона больше не беспокоить, он сегодня утомился и уже лег спать. Чаю ему тоже не хочется.

Нет так нет. И я иду укладывать сына.

— Мама, спой песенку, — просит Раэль.

— Какую, милый?

— Про лучик.

— Эм... — лихорадочно соображаю, что же сказать. И ничего не могу придумать. Покорно соглашаюсь. — Хорошо, сынок. Закрывай глазки, а я буду петь.

Он с готовностью укладывается, смыкает длинные папины реснички. Я начинаю тихонько петь, в уме переводя на итальянский. Слова подбираю на ходу и на ходу же подстраиваю под ритм мелодии:

— Il raggio del sole d'oro...*

Мой малыш быстро засыпает, а я все еще пою, прижавшись щекой к его теплой макушке.

La notte passerà, verrà una mattina chiara So che la felicità ci attende La notte passerà, e finirà la tempesta Il sole sorgerà... Il sole sorgerà...

*Луч солнца золотого...

Феликс

Мне снова снится Африка, багрово-оранжевый закат и берег Индийского океана. «Моя» Милана стоит босыми ногами в воде, а я пою ей серенаду. Только почему-то на итальянском.

Почему?

Я уже настолько ассимилировался, что начинаю на нем думать? Да вроде нет.

Открываю глаза. Окно распахнуто настежь, я лежу в одежде поперек кровати.

Переворачиваюсь на спину. Где-то в подкорке, на обочине сознания снова звучит мелодия, женский голос поет на итальянском серенаду. Луч солнца золотого...

Поднимаю голову, встряхиваю, прогоняя остатки сна. Почему голос женский? И почему я вырубился? Одетый, даже в душ не пошел.

Куда делась вся эта толпа ебанатов, которые с утра до вечера ходят за мной толпами. А тут всем внезапно стало похуй?

В конце концов Роберта с чаем где?

Хотя я бы сейчас выпил кофе...

Смотрю на часы — десять. Судя по тому, что за окнами темно, вечер.

Встаю с кровати, растирая затекшие мышцы. И наконец-то вспоминаю.

Я сам сказал Донато, чтобы меня не трогали. Так сильно меня торкнуло. Арина с Катей уехали, я ушел к себе, бахнул с горла вискаря, упал на кровать и уснул.

Не понимаю, почему меня так разъебало. Сколько раз я Катюху на руки брал, и она меня обнимала. Она очень милая девчоночка, любит понежничать. Они обе с Ариной такие.

Меня ни разу так не накрывало. Ни единого разу.

Здесь же все блядь нутро наизнанку. Малой и думать забыл, побежал подружку свою новую на машине катать. А у меня все нервные окончания как под высоковольтным напряжением.

Не хочу думать об этом. Не хочу в себе рыться, заебался.

Хочу ее...

Растираю лицо руками. Ладно. Просто посмотреть.

Выхожу в коридор, спрашиваю у охраны, где комната Берты. Я знаю, в каком крыле живет прислуга, мне нужна комната.

— Вы сказали, что идете спать, и я отпустил девушку, синьор, — оправдывается парень. — Давайте я ее позову.

Я и сам мог ее вызвать по внутренней связи. Смысл же не в этом.

— Я пройдусь, Донато, не суетись.

— Синьорина Берта уже могла лечь спать.

Разворачиваюсь к охраннику.

— Значит она мне не откроет, и мы вернемся обратно.

Но Берта открывает. Причем сразу.

— Сколько раз просить, Франческа, не стучаться после десяти... — она начинает выговаривать с сердитым видом, но увидев меня осекается. И удивленно выгибает брови. — Синьор?

Запахивает короткий халатик, но я успеваю увидеть округлое выпуклое полушарие под прозрачной белой сорочкой.

Ее волосы не зализаны, а мягкими волнами ложатся на плечи.

Блядь. Мне походу теперь каждый вечер со стояком засыпать?

— Ты уже спишь? — спрашиваю, чтобы хоть что-то спросить.

— Нет, — она удивленно поводит плечом, — синьор что-то хотел?

Да. Синьор хотел бы содрать нахер этот халат, втолкнуть тебя в комнату и закрыть дверь, чтобы Донато не пялился. Развернуть лицом к стене и трахать пока в яйцах не зазвенит пустое эхо.

Зачем она подписала этот ебаный договор? Как мне теперь себя сдерживать?

— Синьор? — с тревогой в голосе зовет Роберта.

Упираюсь одной рукой в дверной проем, второй тру подбородок.

— Я хотел кофе, но ты уже собралась спать. Ладно, спокойной ночи, Роберта... — отталкиваюсь от стены, а взгляд сам ныряет ей под халат.

Если бы она открыла мне голой, я бы так не завелся.

— Подождите, синьор! — окликает Роберта. Оборачиваюсь. — Донато сказал вас не беспокоить, и я ушла укладывать ребенка. Я сейчас оденусь и все принесу.

— Нет, не надо, — качаю головой.

Не одевайся, хочется добавить. Воображение рисует ее в фартуке, надетом прямо так, какая она сейчас. Можно и без халата. Получается вообще охуенно.

— Подождите десять минут, — настаивает она и торопится закрыть дверь. Я торможу.

— Кстати, вы не слышали случайно, тут поблизости никто не пел? — спрашиваю Донато и Роберту. Они переглядываются.

— Нет, синьор, здесь никто не поет без вашего разрешения, — качает головой Донато.

Берта ничего не говорит, просто молчит.

— Значит приснилось. Ложись спать, Берта, я сам сварю себе кофе, — разворачиваюсь и иду на кухню. Донато плетется за мной.

Тут же дело было не в кофе совсем...

Милана

Раэль спит.

Быстро ныряю в платье, набрасываю фартук. На ходу наматываю волосы в гульку и закрепляю заколкой с рюшами. Эти действия отработаны до автоматизма.

Линзы я не успела сменить. Впрочем, мои лечебные, которые я надеваю на ночь, тоже цветные. Небесно-голубого цвета. Так что в доме Ди Стефано в любое время дня и ночи я остаюсь Робертой.

Послушной, исполнительной, готовой прибежать по первому зову синьора.

Несусь по коридору, влетаю на кухню.

Феликс стоит возле открытого холодильника. За ним с двумя чашками кофе в руках застыл Донато.

— Синьор? — зову осторожно. Феликс оглядывается.

— А... Пришла? — окидывает оценивающим взглядом, и мне кажется, в серых глазах мелькает разочарование. Поворачивается к Донато. — Я знаю, кто нас обеспечит едой. Как насчет ужина, синьорина Берта?

Его тон насмешливый, но взгляд такой же обжигающий, как когда я открыла ему дверь.

Я и подумать не могла, что это пришел Феликс. Конечно он успел увидеть мою голую грудь, мелькнувшую в вырезе сорочки.

Но почему он так реагирует? Как будто у него женщины не было минимум месяц. Взгляд так и прожигает сквозь платье.

Если бы я своими глазами не видела вчерашнюю эскортницу, которую привозили охранники для босса, то назвала бы этот взгляд голодным.

— Конечно. Чего синьор желает?

Феликс захлопывает холодильник, кривит уголок губ. Спрашивает медленно.

— А ты можешь как-то иначе формулировать свои вопросы?

— Конечно. Что угодно дону?

— Блядь... — он упирает руки в боки, смотрит сначала в потолок, потом на меня. — Ладно. Ты готовить умеешь?

— Да, синьор, — опускаю глаза, — все, что пожелаете.

— Сссука, — цедит он сквозь зубы, — да она издевается.

— Синьор? — обеспокоенно переспрашивает Донато, поскольку хозяин матерится не на итальянском. Я спокойно смотрю на Феликса, сложив руки поверх фартука.

Я ведь тоже не понимаю. Теоретически...

— Все в порядке, — машет Феликс рукой и обращается ко мне. — Давай ты быстро приготовишь что-нибудь. Ты же изучала мои вкусы. Самое время блеснуть знаниями.

— Вы любите карбонару, лазанью или запеченное мясо, но на это нужно время, — отвечаю как заученный урок. — Если быстро, я могу приготовить яйца Бенедикт с лососем.

Боже зачем я это сказала? Не знаю, само вырвалось.

Затолкала бы обратно, если бы можно было.

У Феликса тяжелеет взгляд, глаза темнеют. Он подходит вплотную, вглядывается в лицо.

— И кто тебе сказал, что я их люблю? — спрашивает хрипло. Я сглатываю.

— Никто, синьор, я сама так решила. Это блюдо быстро готовится и оно легкое для позднего ужина, а поскольку вы...

— Ладно, — обрывает он меня, отбирает чашку с кофе у Донато и делает глоток, — меньше разговаривай.

Садится на подоконник, а у меня начинают дрожать руки.

Все как тогда. Все повторяется.

— Я подожду снаружи... — бормочет Донато и исчезает за дверью, а я достаю из холодильника продукты.

Меня словно отбрасывает в прошлое, только сейчас мне не нужно заглядывать в телефон. Все мои действия четкие и размеренные.

Приготовить соус, нарезать рыбу, сварить яйца-пашот, подсушить хлеб.

Феликс сначала следит молча. Затем откуда-то достает сигару, подкуривает.

Ну хоть не кальян...

— Ты где-то училась готовить? — спрашивает. К этому моменту я уже полностью владею собой.

— Да, я прошла полный курс подготовки в агентстве домашнего персонала.

И снова повисает молчание. Вязкое, тягучее.

— Роберта, — звучит за спиной голос Феликса, только теперь уже близко. Как он подошел, а я не заметила? Увлеклась, выкладывая рыбу... — Я хотел спросить об отце Рафаэля. Вы были женаты?

Делаю вдох и выдаю отточенную и отшлифованную версию.

— Да, отец Раэля был моим мужем, — отвечаю отрывисто, — но заключить брак мы не успели. Попали в аварию, он погиб, а я попала в больницу с ожогами. У меня была частичная амнезия, память до сих пор полностью не восстановилась.

Выдох.

Вот так. Сначала сказала правду, а дальше пошла ложь. Пусть хоть так, раз по-другому не получается.

Беру соус, поливаю готовое блюдо.

И тут снова мой рот показывает, что живет отдельной от меня жизнью. Сам по себе открывается и спрашивает:

— А вы, синьор? Вы были женаты?

Замираю. За спиной слышится тяжелое сбитое дыхание.

— Нет, Роберта. Я никогда не был женат. Ты уже закончила?

Вздрагиваю. Несколько капель соуса проливается мимо на стол.

— Да, синьор, — шепчу еле слышно.

— Отлично, можешь идти. На сегодня ты свободна, Роберта, — голос Феликса обдает внутренности ледяным холодом. — И позови Донато.

Обессиленно киваю и иду к двери, ноги еле слушаются. А в ушах звучит холодное.

«Никогда не был... Никогда...»

Феликс

— Сипента, сипента, — слышу сквозь сон тонкий голосок. Затем что-то громыхнуло, кто-то утробно завыл.

Окончательно меня будит чей-то истошный крик. Даже не крик, вопль. И опять тоненький голос.

— Сипента!

Перекатываюсь на спину, открываю глаза.

Ебучий «умный» дом...

Снова чей-то визг, и я понимаю, что поспать сегодня мне никто не даст. Выходной, блядь...

Встаю, натягиваю штаны и босиком иду посмотреть, какой пиздец у нас случился с утра на этот раз.

В холле с потолка какого-то хера до половины спущена люстра. Она здесь большая, как в опере. Возле люстры стремянка, на ней торчит Луиджи, который уже почти перелез на люстру. Подоконники все забиты работниками.

Я даже вижу старого садовника Антонио. Сидит на дальнем подоконнике.

Тут же отмечаю источник пиздеца. По холлу носится малыш Рафаэль, в его руках извивается черная блестящая змея.

— Сипента!

Серпенте*! Он же не выговаривает «р»...

Этот малой засранец где-то поймал змею, и все домочадцы «умного» дома вместо того, чтобы забрать ее у ребенка, разом обосрались. Даже моя охрана. Встали в ряд под стенкой с пистолетами наголо и смотрят на пацана как зачарованные.

В голове в моменте рисуются возможные сценарии.

Самое простое — схватить змею за хвост и ударить о пол. Успеть за доли секунды.

В Сомали я часто так и делал, особенно если змея попадалась возле дома. Хватаешь за хвост, бьешь с размаху об землю. Потом добиваешь, если шевелится. Бывало приходилось бить несколько раз, пока не сломается позвоночник.

Иногда мог придавить змею палкой или ногой за шею и отрубить голову мачете. Но не возвращаться же за ним сейчас. Надо спасать парня, пока охрана щелкает ебальниками.

Куда они, интересно, собрались стрелять? В голову змее? Или в глаз? Надо потом спросить Донато...

Но стоит представить, как от удара о плитку вокруг полетят кровавые склизкие ошметки, притормаживаю. Это же Луиджи заставит Роберту отмывать. Сука...

Это не для ее глаз зрелище. Я не хочу, чтобы она чистила плитку от этого дерьма.

Она слишком... слишком чистенькая... Блядь, о чем я?

Надо попробовать перехватить змею ближе к голове. Как раз так, как малой ее держит. Она его поэтому до сих пор не укусила.

Стоп. На Сицилии только один вид ядовитых змей, они больше в горах. И разве садовник Антонио допустил бы, чтобы в сад проникла хоть одна? Да он скорее сам бы ее убил...

Все это проносится в мозгах за доли секунды. И пока одной рукой хватаю малого Рафаэля, а второй перехватываю «сипенту», я уже замечаю текстуру, блеск, выраженный шов...

Сука. Это же игрушка. Игрушечная змея.

Вот же засранец.

— Иди сюда, — поднимаю парня выше, сую себе под мышку.

— Синьол? — он так удивляется, будто это я к нему домой пришел. Конвульсивно дергается, пытаясь вырваться.

— Тихо сиди, — говорю сердито, я и правда злой. Только не на него. Поворачиваюсь к охране. — Какого черта? А если бы это была настоящая змея?

Луиджи осторожно выглядывает с люстры. Он все-таки туда перелез.

— Синьор, я вам сразу предлагал уволить Роберту!

— Какого ху... — начинаю недовольно, но вспоминаю, что он не понимает по-русски. Перехожу на итальянский. — Зачем вы опустили люстру, Луиджи?

— Там перегорели лампочки, синьор, — с готовностью отвечает тот, — Франко пришел поменять.

Франко это тот, что на втором подоконнике сидит с поджатыми ногами. Аттракцион смелости и мужества, сука. Резиновая змея...

— А можно было сначала дать мне выспаться, а потом менять лампочки, Луиджи? — задаю риторический вопрос.

На лице управляющего отражается смесь отчаяния и раскаяния. Не дожидаясь, пока меня сметет этим потоком эмоций, разворачиваюсь и иду обратно в спальню.

В одной руке малой Рафаэль, в другой — змея. «Сипента»...

Я даже спрашивать этого засранца не буду, где его мама. Ясно, что ее Луиджи где-то припахал. Что-то трет или чистит.

Яйца Бенедикт она, кстати, приготовила просто охуенно. Хотя я их ненавижу, три года не ел, с тех самых пор. Теперь будет каждый день мне готовить.

Но сначала пусть придет за своим ребенком.

Открываю ногой дверь и так же закрываю. Мальчишка обеспокоенно оглядывается.

— Синьол... мы идем?

— Мы идем спать, — говорю серьезно, — у меня сегодня выходной. А ты своей змеей взял и распугал всех моих сотрудников. Ты понимаешь, что они всерьез испугались?

Малыш усердно кивает, и я начинаю подозревать, что в этом, собственно, и крылся весь замысел. Точнее, перестаю сомневаться.

Усаживаю малого на кровать, даю в руки змею. Сам заваливаюсь рядом.

— Я еще немного посплю, а ты сиди возле меня и играй.

Раздается вибрация телефона, звонит Арина.

— Фел, привет. Слушай, тут Катя просится поиграть с Рафаэлем. Мне конечно неудобно, но...

— Так приезжайте, какие проблемы.

— А мы тебе не помешаем? Я могла бы его к нам забрать.

— Я сейчас спрошу.

Закрываю рукой динамик, оборачиваюсь к парню.

— Там подружка твоя хочет к нам в гости. Или ты к ним поедешь? На Кайене? Ммм?

Малой смешно чешет затылок, насупив брови. Мотает головой.

— Они к нам.

— Окей, — говорю Арине, — приезжайте вы. Кстати, у Рафаэля есть змея.

Но у меня не получается ее удивить. Подруга реагирует довольно равнодушно.

— А у нас есть паук. И таракан. Это я маленькая в куклы играла, Фел, забудь. Теперь такие у них игрушки.

Мы прощаемся, я подгребаю под себя подушку.

— Полчаса, — предупреждаю Рафаэля, который наблюдает за мной с блестящими глазами, — я посплю, а потом пойдем смотреть, что там с люстрой.

Он кивает, змея тихо лежит рядом на подушке. Закрываю глаза, выравниваю дыхание. Если уснуть не получится, хотя бы не будет ощущения, что в них насыпали песка.

Внезапно чувствую, как меня по волосам гладит детская ладошка. И шепчет.

— Il sole sorgerà... Il sole sorgerà...**

*Serpente — змея (итал.) **Солнце взойдет

Милана

Стою перед дверью в спальню Феликса.

Стучать, не стучать? Не могу решиться.

Мне уже добрые люди все рассказали. И как Элька загнал Луиджи на люстру. И как весь персонал от страха полез на стены. Все испугались игрушечную змею.

Один Феликс не испугался.

Мой пират любимый.

Он и в Сомали их не боялся. Мне даже жаль, что я этого не видела.

Когда Анджело подарил змею Раэлю, я сама первое время вздрагивала, видя как мой сын с ней носится. Или когда находила в его вещах. Потом привыкла.

Что делать, если сейчас детям нравятся такие игрушки?

Но потом Феликс унес сына, и я не знаю, могу ли теперь просто так войти в его спальню?

Сегодня выходной. Мартита сказала, синьор был очень недовольный и сердитый, что ему не дали выспаться. Но как будто это касалось люстры, и вздрючил он Луиджи. А Рафаэля просто забрал с собой.

Ладно, будь что будет.

Собираюсь с духом и стучу. Легонько.

Прислушиваюсь — тишина. Снова стучу. Тот же результат.

Приоткрываю дверь, просовываю голову в проем. Слышу ровное глубокое дыхание и детское сопение. Боже неужели...

Стараясь ступать неслышно, вхожу внутрь и закрываю за собой дверь. Прохожу дальше в спальню и замираю, потрясенная представшей картиной.

На огромной кровати лежит Феликс в одних штанах и босиком. Лежит на животе, одной рукой подбив подушку. Рядом на подушке голова к голове лежит наш сын. Точно так же подмяв под себя подушку с другой стороны.

Прямо в сандаликах на чистой шелковой постели...

Они оба спят. Змея валяется тут же между ними на простыне.

Второй рукой Феликс держит ножку Раэля. Чтобы не сбежал и снова не начал пугать персонал змейкой? Но внутренний голос подсказывает — нет, не поэтому.

Феликсу тоже жаль маленькое слабое сердечко. Он не хочет, чтобы Рафаэль его перегружал.

Поэтому Кайен. Поэтому он все время берет малыша на руки. Поднимает и держит, пока тот бежит в воздухе...

Я тоже так делаю, только я знаю, что Раэль мой сын, а Феликс?

В груди щемит и печет. Разве можно так относится к абсолютно чужому ребенку?

Он догадывается. Точно догадывается.

Почему тогда молчит?

Или просто чувствует. Бывает же такое? Зов крови или как там...

А может все проще, и Феликс в Рафаэле видит себя?

Сына горничной...

Не знаю, что делать. Глупо так стоять и пялиться на спящего Феликса. Но и оторваться нет сил. У него такие сильные руки, широкая мускулистая спина. И Раэлька рядом с ним кажется совсем маленьким.

Они так похожи, когда спят. И когда не спят, тоже похожи.

Просто у Феликса короткая стрижка, а у Раэльки непослушные вихры торчат во все стороны. Остальные волосы вьются, и мне жаль их состригать. А сейчас еще и опасно. Так еще больше станет заметно сходство с доном Ди Стефано.

Но как же трогательно они смотрятся вдвоем...

Непроизвольно протягиваю руку, чтобы поправить малышу футболку, и моя рука попадает в крепкий захват.

— Где ты так долго ходишь?

Миг, и я оказываюсь опрокинутой на кровать и прижатой спиной к твердому матрасу. Феликс не любит мягкие, я помню. А я наоборот люблю...

— Что это за песня про лучик? — нависает надо мной голый торс, и я зажмуриваюсь, чтобы не видеть, как выразительно двигается кадык на крепкой загорелой шее. — На меня смотри!

Феликс говорит тихо, но ощущения такие, будто каждое слово взрывается в моей голове.

Открываю глаза. Он смотрит в самую глубину, и этот взгляд не предвещает ничего хорошего.

— Ка-какая песня? — переспрашиваю шепотом и облизываю пересохшие губы.

— Мне ее твой сын спел. Сказал, мама ему колыбельную поет. Только это не колыбельная. Откуда ты ее знаешь? Еще и на итальянском? Отвечай!

Феликс вжимает мои плечи в матрас, ладони крепко держат запястья, а его колено оказывается у меня между ног. Пробую дернуться, но движения получаются ерзающими, и я добиваюсь только того, что навалившийся на меня пах стремительно твердеет.

— Блядь, — тихо шипит Феликс и смотрит туда, где наши тела соприкасаются.

Я тоже туда смотрю. Поднимает голову, наши взгляды встречаются. Бегло отвлекаются на спящего ребенка и снова со звоном скрещиваются.

— Лучше так не делай, — предостерегающе качает головой Феликс, непроизвольно вдавливаясь в меня бедрами. — А то похерю свой комфорт и пойдем в ванную выполнять договор.

Сглатываю и хлопаю ресницами максимально сговорчиво.

— Да, синьор. Не буду. Может вы... — «с меня слезете» сказать не поворачивается язык.

Он сам это понимает. Максимально отодвигается, но колено не убирает. И руки тоже. И нависает так же.

— Итак, песня, — хищно щурится.

— Мне ее бабушка пела, — лгу не краснея.

— На итальянском? — темная бровь выгибается дугой.

— Нет, конечно, — жалко улыбаюсь, — на немецком.

И бодро напеваю все тем же придушенным голосом:

Ein goldner Sonnenstrahl Von dunkler Nacht verschluckt

Феликс недоверчиво хмурится, его тиски ослабевают. Я на ходу складываю в уме рифмованные строчки, а там где не выходит, делаю вид, что забыла. Заканчиваю уже совсем уверенно:

Sonne steigt auf! Sonne steigt auf!*

— Звучит как немецкий марш «Слава Пруссии», — фыркает Феликс и меня отпускает. Я немедленно отползаю к краю кровати, он тоже садится и потягивается.

— Откуда она, знаешь?

— Нет, синьор, — мотаю головой.

— А бабушка почему знает? — продолжает Феликс допрос.

— Без понятия, — тереблю край фартука.

— Откуда твоя бабушка?

— Из Лейпцига.

— Ммм... — он потирает шею, смотрит на спящего Раэльку. Чуть заметно улыбается. Бож, неужели прокатило... Снова поворачивает голову. — Приготовишь еще яйца Бенедикт?

Вскакиваю.

— Конечно, синьор. Эм... Может, я заберу Рафаэля?..

— Зачем? — Феликс искренне удивляется. — Пусть спит. К нему сейчас подружка приедет с тараканом. Ты же не против, чтобы он с Катей поиграл?

Не против. Я не против...

Выпадаю из спальни, привалившись спиной к двери. На сколько так меня еще хватит?

*Луч солнца золотого (нем.)

— Роберта, может вы присядете с нами? — Арина до приторности мила. Надо сказать, ее итальянский довольно неплох, хотя ей конечно далеко до Феликса. Как и мне...

— Благодарю, мне не положено, — отвечаю, расставляя чашки. Хочется, чтобы вышло сдержанно, но получается скорее сухо.

Я принесла господам напитки, сейчас пойду за закусками. Увидев огромного таракана возле Феликса, вздрагиваю, но вовремя вспоминаю, что это Катина игрушка. Змея лежит возле Арины.

Дети бегают перед домом на лужайке, Феликс с Ариной сидят на террасе.

Я прислуживаю.

В глубине души признаю, что несправедлива к Арине. Она довольно дружелюбна, в ней нет ни капли жеманства или заносчивости. Возможно, мы бы даже смогли с ней нормально общаться. Если бы не Феликс...

— Что значит, не положено? — Арина возмущенно оборачивается к Феликсу. — Фел! Ты же можешь...

— Не надо, Ари, — тот качает головой и продолжает по-русски, — оставь ее в покое. Ей еще работать в коллективе, там начнут смотреть косо. Решат, что я ее выделяю.

— А ты не выделяешь? — Арина лукаво наклоняет голову. Феликс остается серьезным.

— Нет.

Вжжик. Прямо по сердцу. Несколько раз, туда-обратно.

Не выделяет. Правда. Разве что Рафаэля.

— Побежали туда! — кричит Раэль и тянет малышку Катю за собой.

Я выпрямляюсь, только собираюсь его позвать, как меня опережает Феликс.

— Carino, — зовет малыша, — ты уже долго бегаешь, может покатаетесь с Катей на машине?

Рафаэль поворачивается к девочке, они совещаются между собой, приходят к согласию и бегут к Кайену. Тот уже стоит на дорожке под охраной Донато. Арина с озадаченным видом смотрит на Феликса.

— Почему ему нельзя долго бегать, Фел?

Опять Фел... Забираю пустой поднос и ухожу. Не хочу слышать, как Феликс будет с ней говорить о нашем сыне. Пусть даже она спрашивает не из пустого любопытства.

На дорожке появляется охранник с наушником в ухе и переговорным устройством. Идет к Феликсу, докладывает, наклонившись к дону.

Кто-то приехал? Значит гостей прибавится, а у меня прибавится работы.

Возвращаюсь обратно и вижу, как к дому по центральной аллее идут двое мужчин. В одном я сразу узнаю Демида Ольшанского, мужа Арины. А другой...

Черт. Кажется, это тот душнила, который на свадьбе Демида и Арины заставил нас всех трижды перевесить бейджики. Видите ли, они не на одном уровне были приколоты.

И он так недовольно косился, когда мне на поднос прилетел букет невесты! Как будто я его нарочно притянула силой мысли. А букет туда случайно упал, я просто проходила мимо, предлагала гостям напитки.

Но теперь мне кажется, я этого мужчину еще где-то видела. Особенно когда он вот так сверлит меня взглядом. Прямо дырки сейчас высверлит.

Делаю вид, что ничего не замечаю. Расставляю на столе тарелки с закусками.

— Еще что-то принести, синьор? — спрашиваю Феликса.

— Сс-с-ууу... — раздается громкий короткий возглас, больше похожий на шипение змеи. Большой такой змеи. Можно сказать, громадной.

Это Ольшанскому в ноги сзади врезался Кайен. Рафаэль за рулем, Катя рядом.

Демид оборачивается, недосказанное «ка» повисает в воздухе объемными осязаемыми буквами. Ольшанский с нескрываемым интересом смотрит на Рафаэля.

— А ты кто?

— Папа! — радостно констатирует девочка, но из машины не выходит.

— Все, Дема, — удовлетворенно говорит Феликс, вытянув ноги и откинувшись на диване, — умыкнули твою Катюху на белом мерседесе.

Демид криво улыбается, поднимает голову. Смотрит на меня, на Феликса. И душнила смотрит.

Прижимаю к себе поднос, мысленно молюсь.

Боже, пусть они не заметят. Пусть на них на всех временно нападет слепота. Только чтобы никто вдруг не воскликнул: «Смотрите, смотрите! Да они же как две капли воды! Феликс, это случайно не твой сын?»

— Это сын Роберты, его зовут Рафаэль, — говорит с улыбкой Арина, подходя к мужу. И смотрит в мою сторону.

Демид вежливо кивает и отворачивается. Он меня не узнал, это сто процентов. И даже по часовне, где мы с ним столкнулись почти нос к носу, точно не помнит.

А вот его спутник...

Демид достает дочку из Кайена, знакомится с Рафаэлем. Он ведет себя с ним очень серьезно, как со взрослым. И я понемногу расслабляюсь.

Как будто никто не заметил. Может, пронесло?

Приношу еще кофе для прибывших, ловлю на себе пристальный взгляд душнилы. Он Андрей, его так называют Феликс с Демидом. И он начальник охраны Ольшанского, который будет теперь жить в особняке.

Не знаю, хорошо это или плохо. Раздумываю над этим, стоя в проходе за террасой, пока господа отдыхают.

Демид впадает в ступор при виде змеи Раэля, зато Андрею неожиданно приходится по душе таракан. Они устраивают бои на траве, чем приводят детей в полный восторг.

Не такой он и душнила, оказывается...

Арина с сияющими глазами следит за мужем, а я не свожу взгляда с Феликса. Камень в груди ворочается с такой силой, что своими острыми углами разодрал уже все изнутри.

Я же замечаю. Я все замечаю. Он совсем не так ведет себя с Катей. Хотя она очень милая.

С Раэлем по-другому.

Со стороны Феликс с Демидом смотрятся как родители, которые развлекают своих детей.

Неужели он правда чувствует?

И... Имею ли я право молчать?

Ольшанский весь исходится от гордости, когда смотрит на свою семью. У Феликса тоже есть семья, жена и сын. Мне достаточно выйти сейчас и сказать:

— Феликс, я Милана. Твоя жена.

И все. Все. Надо только решиться.

Знать бы еще, надо ли это Феликсу...

— Нам пора, — Демид первым начинает собираться. — Феликс, я заеду в офис. Там одно дело, нужна твоя помощь. Две девчонки обратились ко мне, а я не могу. Никогда еще себя таким гондоном не чувствовал. Арина, ты их знаешь, вы в одном пансионе учились...

— Да, приезжай.

Все прощаются. Я начинаю собирать со стола.

Катя крепко обнимает Рафаэля и звонко чмокает в шеку. Демид обескураженно скребет подбородок. Поднимает голову, находит меня глазами. Кривит губы в ухмылке, разводит руками.

— Дем, иди, я сейчас, — Арина отправляет Демида с дочкой, ждет, пока я подальше отойду с подносом. Но я ей не помеха, я же не понимаю...

Она берет Феликса под руку.

— Фел, ты так привязался к этому мальчику... Скажи, это потому что диагноз как у твоего брата, или потому что он как ты? Сын горничной.

— Да нет, — пожимает плечами Феликс, — просто забавный малой.

— Фел... Из тебя был бы такой отец... Если бы у тебя была семья!

— Ари, не начинай, — морщится Феликс, но увидев, как Арина расстроенно опускает глаза, берет ее ладони в свои. Улыбается, глядя на нее так, что мне хочется плакать. — Послушай, мне правда не нужна семья. Ну не мое это, Ари. Ты иди к своим, иди.

Он ее подталкивает к выходу, и Арина сдается. Уходит, а я спрятавшись в проходе, смотрю как меняются черты его лица. Стискиваются зубы так что желваки ходят на скулах. Сжимаются кулаки.

— Сука... — цедит он зло, будто сплевывает. — Сука, как же я заебался тебя любить...

Я холодею, вжавшись в стенку. Феликс проходит мимо, почти меня касаясь, но даже не замечая. Смотрит перед собой невидящими глазами.

Быстро иду чтобы забрать со стола оставшуюся посуду и Рафаэля.

— Берта, — слышу, как меня окликают на немецком. Оборачиваюсь. «Душный» Андрей, начальник охраны Ольшанского. — У меня есть к вам несколько вопросов. Это не займет много времени.

И меня пробивает.

Я вспоминаю, где я его видела. В Палатинской капелле, где Феликс чуть не женился на Арине. Я бежала оттуда в слезах, на выходе наткнулась на Демида. Он был со своим начальником охраны.

А этот меня точно запомнил.

Милана

— Синьорина Роберта? — острый взгляд пригвождает меня к стенке, стоит только войти в кабинет. Кабинет дона, на минуточку! — Или фроляйн?

— Как будет удобно синьору, — опускаю глаза в пол, поспешно принимая как можно более бестолковый вид. Хотя я и так стараюсь не выходить из образа. По мере сил... — Можно мисс. Я не замужем.

Последнее добавляю с жалкой улыбкой. Ну, надеюсь, что она выглядит жалко.

— Хорошо, синьорина, — широкие ладони ложатся на стол, я внимательно изучаю собственные пальцы, переплетенные на фартуке. — Вы же меня узнали, не так ли?

— Конечно, — киваю.

«Как не узнать такого красивого синьора» вовремя проглатываю.

Это был бы уже перебор. Мы не на рынке, и я не собираюсь ему погадать.

Судя по цепкому взгляду, передо мной далеко не идиот. Интуитивно понимаю, что строить из себя дурочку — это неправильная тактика. Простодушную — да, тупую — нет.

Он просто не поверит. Как и Феликс. Это вам не Луиджи.

— Тогда, думаю, вам не составит труда объяснить столь обширную географию вашей занятости, — сухо говорит Андрей.

А вот тут можно и потупить.

— Эм... — поджимаю губы, — простите, как можно к вам обращаться?

— Платонов. Андрей Платонов. Прошу прощения, я не представился.

Ну конечно, ты же считаешь, что тебя здесь знают даже птицы, прилетающие из дальних стран на зимовку!

— Я не поняла, что вы имеете в виду, герр Платонов.

А теперь можно и в упор посмотреть.

Да, мой немецкий безупречен, нечего губы поджимать. И если я обвела вокруг пальца немецкого консула, турецкую полицию, службу безопасности сицилийского дона и Лоренцу Россини, то тебя и подавно проведу, синьор Душнини!

И да, я прекрасно тебя поняла. Я просто тяну время.

Он кривится, как будто хочет сказать «Не прикидывайтесь!», но не говорит. Возможно, я и в самом деле неплохо играю.

— Я имею в виду, что вы как известный персонаж из пьесы Бомарше. Вы слышали о ней, фроляйн?

— Если синьор уточнит, о какой именно пьесе идет речь, то я конечно попробую вспомнить.

— О Фигаро, Роберта. Вы точно как он, вы везде.

Хлопаю глазами, наклоняю голову, подношу ладонь ко лбу. В общем, всячески демонстрирую замешательство.

— Если синьор будет так любезен и пояснит...

Платонов медленно закипает, но сдерживается изо всех сил, а я усиленно изображаю непонимание. В конце концов, кто ему виноват, пусть учится у службы безопасности дона Винченцо. Те прямые до невозможности.

— Буду, — все-таки не взрывается и начинает перечислять, — сначала вы караулите дона Ди Стефано в часовне на его свадьбе, затем переноситесь вместе с ним на Бали и переквалифицируетесь в официантку на свадьбе господина Ольшанского. А теперь я приезжаю в особняк дона и вижу вас здесь уже в качестве горничной. Какая похвальная привязанность к дону Феликсу, Роберта! Правда, на этот раз вы обошлись без свадьбы. Что скажете?

— Ничего, — качаю головой.

— Совсем ничего?

— Абсолютно, — подтверждаю и добавляю, — кроме того, что я уже сообщила синьору Феликсу.

— Не сочтите за труд повторить мне. Итак, вы следили за доном Ди Стефано?

«Обойдешься, чертов чистоплюй! Пускай Феликс лично скажет, что я должна перед тобой отчитаться!»

Проговариваю мысленно, гордо вздернув подбородок вверх. Можно сказать, по-королевски. Вслух же приходится начинать оправдываться.

— Я в самом деле следовала за синьором, но я не следила за ним. Я собирала информацию. Синьор в курсе, что я это делала, и зачем.

— И зачем же?

— Я знала, что в особняке есть вакансия горничной дона и собиралась подать свое резюме. Для этого мне нужно было подготовиться. Я изучала привычки и вкусы синьора Феликса.

— И для этого вы заехали аж на Бали?

— Я проходила подготовку в агентстве домашнего персонала, заодно выпала возможность подзаработать. Мне нужны деньги.

— А почему вы вылетели из часовни как ошпаренная? — подозрительный взгляд ввинчивается в меня как бур. — И в слезах? У вас были личные мотивы?

А вот тут осторожно, Милана. Очень-очень осторожно...

Мне даже играть не надо. Когда вспоминаю Феликса в костюме и Арину в свадебном платье, слезы наворачиваются сами по себе.

Если бы Демид тогда не пришел, их бы обвенчали. И тогда я больше не могла считать себя его женой. Никогда.

Сглатываю тугой ком, почти полностью перекрывший горло.

— Мне сложно об этом говорить... — мне и правда сложно, тут я вообще не вру, — но после аварии, в которой погиб отец моего сына, у меня была кратковременная потеря памяти. Синьора Лоренца, моя крестная, мне рассказывала, как красиво на Сицилии проходят обряды у фамильи Ди Стефано. Я была на крестинах, а здесь венчание самого дона. Мне стало любопытно, захотелось увидеть. Синьор Россини, он работает сторожем в часовне, провел меня через служебный ход. Никому не запрещено смотреть на свадьбу дона. Но там случился прорыв, я вспомнила. Вспомнила, как готовилась к собственной свадьбе. Это было слишком эмоционально, синьор Платонов, если вы понимаете...

Если ты вообще способен что-то понять, чертов сухарь...

Я отворачиваюсь, мне не хочется разреветься по-настоящему, это будет уже перебор. Платонову явно неловко, но он делает все, чтобы этого не показать.

Прокашливается, кусает губу.

Я тоже прокашливаюсь, глубоко втягиваю носом воздух и поднимаю голову.

— Я могу предоставить вам записи моего личного врача, где все это зафиксировано, синьор Платонов. А так же все мои записки и личное досье, которое я собирала на дона Ди Стефано.

— Предоставьте, — медленно кивает Андрей.

— Сейчас принесу.

Иду в свою комнату и возвращаюсь с папкой, где сложены все мои документы, записи, выписки. Но самая главная бумага лежит сверху.

Платонов открывает папку и конечно же сразу на нее натыкается. Берет в руку, подносит ближе, читает. Даже губами шевелит. Поднимает глаза.

— Что это?

Я знаю, он хочет спросить «Где ты это взяла???», но не решается.

— Это рекомендательное письмо с подписью дона Винченцо Ди Стефано, — говорю, стараясь не выдать своего триумфа. — Он дал свою личную рекомендацию и лично за меня поручился. Я могла устроиться в любой дом на Сицилии, но...

Платонов сцепляет зубы так, что у него желваки ходят на скулах.

— Но вы предпочли дом Ди Стефано?

— Да, синьор. Из глубочайшего почтения и уважения к покойному дону, — смиренно склоняю голову, сложив руки на фартуке.

И только попробуй сказать, что это недостаточно весомая причина, чертов чистоплюй!

Рывком открывается дверь, на пороге появляется Феликс. Окидывает нас беглым взглядом. По мне просто скользит, задерживается на Платонове.

— Андрей, сейчас приедут мои капореджиме. Вы уже закончили? — и видя, как Андрей кивает в ответ, обращается уже ко мне на итальянском. — Иди, Роберта, ты сегодня больше не понадобишься. Тебя заменит Донато.

— Да, синьор, — подхватываю папку и почти бегу из кабинета.

Он стоит слишком близко к двери, а я слишком быстро выбегаю. Чуть не падаю, когда в него врезаюсь, и он успевает меня подхватить.

Почти как Ольшанский на их свадьбе в Палатинской часовне...

— Роберта? — Феликс ловит за талию обеими руками, и у меня перехватывает дух. — Все хорошо?

Киваю и прячу глаза. Я не готова сейчас его видеть. Вот вообще не готова.

А он не отстает, заглядывает в лицо и не выпускает.

— У тебя глаза красные. Что случилось?

Поднимаю голову. Стараюсь не моргать. И не реветь.

— Ничего не случилось, синьор.

Просто ты меня разлюбил. А так ничего особенного...

Он показывает на Платонова, стоящего в дверях.

— Этот синьор вел себя грубо?

Боже, а он тут причем? Качаю головой.

— Господин Платонов был вежливым и учтивым.

Феликс разжимает руки, я начинаю дышать. Он не отступает, все еще стоит близко, одну ладонь держит на талии. Поворачивает голову.

— Кстати, Берта, я так и не дождался медицинской карты Рафаэля.

— Я сделала запрос в клинику, но еще не получила выписку, — отвечаю.

Он кивает.

— Хорошо.

И все равно не отпускает, держит. Всматриваюсь в его лицо. Между бровей пролегла вертикальная морщинка, он хмурится. А в самой глубине серых глаз затаилась настоящая боль.

«Как же я заебался тебя любить...»

А я нет. Совсем нет. Мне не надоело.

Внезапно до зуда в ладонях захотелось отбросить папку. Обнять широкие плечи. Спрятать лицо в разрезе рубашки, прижаться губами к соленой коже. Потом обхватить за шею крепко-крепко. Разгладить эту морщинку, взять хмурое лицо в руки и целовать, пока он не станет прежним Феликсом. Сказать «Не люби ее больше, не надо. Зачем тебе такая любовь? Попробуй полюбить меня снова. Просто попробуй...»

— Босс, вам надо переодеться, капо уже выехали, — слышу осторожный голос Донато. Феликс оборачивается.

— Да, конечно. Иди, Берта, — отпускает меня и поворачивается к Платонову. — Андрюх, ты отъебись от девчонки, у нее ребенок больной...

Он думает, что я не понимаю. А я иду назад, не разбирая дороги.

Откуда он взялся, этот Платонов со своими вопросами...

Я себя почти уговорила, что я здесь только ради сына, ради своего малыша, а он опять вывернул наизнанку всю душу. Все, что я считала похороненным и спрятанным глубоко внутри, вытащил наружу, обнажил, содрал пластыри и бинты.

Теперь все это снова кровоточит, сочится и отдается в груди тупой ноющей болью.

...Я чуть не умерла от горя, когда узнала, что Феликс женится на Арине.

Не могла поверить. Приехала с Раэлькой на Сицилию, упросила Лоренцу пойти со мной в часовню. Пока она гуляла с малышом, стояла и смотрела на распятие. И мысленно твердила:

«Ты не можешь. Ты не можешь так поступить со мной. Это несправедливо. Ты не можешь их обвенчать. Он не должен на ней жениться. Зачем тогда ты оставил меня жить? Зачем тогда все это было нужно?»

Когда увидела улыбающихся Феликса с Ариной в свадебных нарядах, чуть не умерла второй раз. Не выдержала, побежала прочь и в дверях столкнулась с Демидом.

Лоренца как меня увидела, начала причитать и охать. Наверное я в самом деле выглядела ужасно, потому что она вцепилась в меня мертвой хваткой.

— Деточка, что с тобой?

— Мой муж... — только и смогла я выговорить, и она расценила это по-своему. Рассказала всем и каждому, что у ее любимой крестницы случился прорыв в памяти, и что я вспомнила свою свадьбу...

Я уже сама начала верить, что синьора Россини моя крестная. По крайней мере идею она подала на редкость удачную. К тому же, пока я приходила в себя, повсюду разлетелась новость о том, что свадьба не состоялась. Помешал Демид Ольшанский.

Я потому и поехала на их свадьбу с Ариной. Оставила Раэля с Лоренцой и полетела на Бали. Чтобы убедиться, что она теперь точно Ольшанская, что она теперь чужая жена. Увидеть своими глазами. А мне ее букет на поднос прилетел...

Оставляю папку в комнате и иду искать Рафаэля. Малыш оставался кататься на машине под присмотром охранника, когда я уходила с Платоновым, значит он должен быть во дворе.

Но во дворе его нет, и я отправляюсь на поиски своего ребенка. Обхожу добрую треть территории, пока не натыкаюсь на садовника Антонио.

— Его Мартита на кухню увела, Роберта, — говорит мужчина. — Сейчас съедутся капореджиме дона, не надо мальчику у них под ногами путаться.

Рассыпаюсь в благодарностях и направляюсь обратно. Но чтобы попасть в особняк через служебный вход, мне надо сделать крюк. Через парадный рукой подать.

Иду к главному входу. Сворачиваю с аллеи и потрясенно застываю. Едва успеваю юркнуть за колонну.

К парадному ходу подъезжают огромные черные автомобили. Я даже отсюда по толщине стекла понимаю, что они бронированные.

На крыльце стоит Феликс, встречает своих заместителей.

Он уже успел переодеться, и я невольно засматриваюсь на плечистую фигуру, застывшую в окружении охранников.

Смотрю, не могу оторвать взгляд. Он такой красивый в черном, идеально облегающем костюме, белой рубашке, застегнутой на все пуговицы. Руки сцеплены внизу, взгляд прямой.

Он сейчас совсем другой. Брови сведены на переносице, челюсти крепко сжаты.

У него даже взгляд поменялся. Это и восхищает, и страшит одновременно.

Из машин выходят мужчины. Капореджиме дона Ди Стефано. Тоже в черных костюмах.

Они разного возраста, но все явно старше Феликса. С каждым из них прибыло по несколько человек. Те обступают «своего» босса и направляются к Феликсу.

Каждый капо прибыл со своей свитой. У каждого капо своя маленькая армия.

Это вам не оборванцы-пираты.

Ты справляешься, да, милый? С пиратами справился, и с этими справляешься?

Капореджиме в окружении свиты по очереди подходят к Феликсу и приветствуют его, почтительно наклонив голову.

Феликс слегка приподнимает подбородок и отвечает едва заметным кивком, оставляя руки сцепленными перед собой.

Я вжимаюсь в колонну, потрясенная увиденной сценой.

Он не играет. Я бы почувствовала. На сомалийском побережье Феликс не играл роль пиратского главаря — он им был. Так же и здесь.

Дон Феликс Ди Стефано — это что угодно, только не маска. Это его настоящее.

И это не то будущее, которое я желаю своему ребенку.

Пячусь, отступаю назад к той аллее, откуда пришла. Лучше я обойду половину особняка, чем буду дальше стоять и смотреть.

Как же хорошо, что я сдержалась! Не бросилась Феликсу на шею и не стала выпрашивать любовь. Разве такому нужна какая-то горничная?

Не зря Винченцо мечтал поженить их с Ариной, вот из кого получилсь бы достойная донна Ди Стефано. А я...

Горько усмехаюсь. Все, о чем может мечтать недалекая и глуповатая Роберта Ланге — это что дон Феликс снизойдет до нее и все-таки пожелает исполнить пункт договора, который она так неосмотрительно подписала.

Феликс

На меня устремлены взгляды всех, сидящих в кабинете. А я с трудом сдерживаюсь, чтобы не сложить на стол ноги.

Привычка вести совещания в комфорте никуда не делась. Мне так лучше думается.

И похуй кто передо мной — африканские пираты или сицилийские гангстеры.

Они продолжают на меня смотреть, ждут.

Их лица непроницаемо-вежливы и может чуть снисходительны, но я читаю в глазах каждого ожидание.

Ну давай уже обосрись. Признай, что ты недотягиваешь. И дай нам, наконец, официальную возможность порулить.

Знали бы они, что я для них приготовил. Представляю, как бы они все охуели. Уверен, их лица сразу же бы поменялись.

Мне их жаль? Нет.

Согласен у всех этих людей есть семьи, дети. Но не я выбирал за них такой способ заработка. Такой образ жизни.

Вот Роберту и ее неугомонного парнишку мне жаль. Она как раз ничего не выбирала.

А этих нет. Тем более, их семьи получат полную компенсацию.

Свой остров я превратил в хаб, перевалочную базу. Весь товар сгружается в бывшую серверную, которая дополнительно укреплена и усилена мощной насосной станцией.

На бумаге. В действительности насосы выведены из строя.

У острова пористая порода. В бывшей серверной, которая превращена в склад, наиболее тонкие стены. Она была самой удобной для охлаждения серверов, это еще Глеб Покровский рассчитал*. А мне удобнее всего будет взорвать одну из стен и впустить туда воду.

В один из дней я соберу их всех — своих капореджиме со свитами, — мы спустимся вниз, и я нажму спусковую кнопку на пульте. Сработает взрывное устройство, и вода из океана хлынет в зал.

Еще раз представляю их выражения лиц. Я не садист, я тоже буду там. По-другому нельзя. Зато я разом уберу всю верхушку фамильи Ди Стефано и обезглавлю хотя бы один клан. Раз отец не захотел по-хорошему.

Сажусь ровнее. Кладу на стол руки.

Не дам.

Они все еще выжидают.

— Это слишком высокий процент, синьоры, — говорю медленно и вижу как они все выдыхают. Облегченно выдыхают. — Ди Стефано не будут платить.

— Но Казале хотят... — начинает рыжий Бруно, и я его обрываю.

— Казале все время чего-то хотят, Никола. Мы не станем больше платить Казале за доставку товара по их территории, — делаю паузу, выжидаю. За мной следят хищные, цепкие взгляды, и внезапно меня охватывает азарт.

Не то, чтобы мне хотелось их удивить. Решение принято, оно останется неизменным. Но если рассмотреть возникшую проблему с точки зрения аналитической и логистической задачи, просто представить, что я решаю ее как рядовой кризис-менеджер...

— Мы не станем платить Казале, — повторяюсь. — Они в односторонне порядке подняли процент, мы в одностороннем порядке расторгаем договор.

— Но, босс, мы тогда нарушим наши договоренности, — осторожно замечает Пьетро Мандзини, коренастый широкоплечий бородач.

— Не нарушим, — качаю головой, — мы выкупим всю партию товара и положим себе на склад.

В хабе. На острове. Я должен приучить их, что периодически там будет скапливаться большая партия товара. Не сразу, но они привыкнут.

— Если мы точно рассчитаем время, это сыграет нам на руку, — продолжаю, в очередной раз подавляя желание забросить ноги на стол или вскочить и начать мерить кабинет шагами по периметру. Дон должен сохранять хладнокровие. — Тогда мы сумеем создать небольшой дефицит и повысить цену.

В направленных на меня взглядах появляется хорошо знакомое выражение. Жажда денег, наживы. Все равно, нищие пираты или богатые гангстеры, этот блеск в глазах абсолютно у всех выглядит одинаково.

— Но как мы сможем обойти Казале, босс? — спрашивает Пьетро.

— Кто поддерживает Казале? — в свою очередь задаю вопрос.

— Джардино, — буркает молчавший до этого высокий мужчина с коротким ежиком. Вито Карбоне. Самый отбитый из них всех. — С тех пор как их война с Фальцоне сошла на нет, они круто поднялись.

— Значит, мы ослабим Джардино, — говорю, неторопливо прокручивая в пальцах ручку.

— Дон Винченцо всегда был против того, чтобы воевать, — не особо учтиво замечает Карбоне. Все никак не привыкнет, что у него теперь другой дон.

Ничего, скоро ты с ним встретишься.

— Ди Стефано не станут ни с кем воевать, — обвожу твердым взглядом недовольные лица, делаю паузу и добавляю. — Вместо нас это сделают Фальцоне.

— Но у них некому, босс, — замечает Бруно. — Там осталась одна Луиза и ее сын Риццо. Парень инвалид, полный овощ. Проклятый род...

Поворачиваю голову.

— Вас научить как это делается, Никола? Найдите из наших невесту для Риццо, я сам переговорю с донной Фальцоне. Мы повезем груз по ее территории.

— А как мы переправим товар на территорию Фальцоне, минуя Казале? — не успокаивается Вито.

Поворачиваюсь к экрану, занимающему половину стены, на который выведена карта. Увеличиваю карту вдвое. Прямо надо мной оказывается узкий водный перешеек. С одной стороны наша территория, с другой — Фальцоне. Водный путь принадлежит охуевшему Казале.

Ручкой взмахиваю над перешейком и поворачиваюсь к нахмуренным заместителям.

— Мы отсюда запустим дроны, они переправят товар. А воздух Казале не принадлежит.

На некоторое время в кабинете повисает тишина, затем в этой тишине раздаются мерные сухие хлопки.

Да, блядь. Они мне аплодируют.

Где-то глубоко внутри сигналят тревожные огоньки.

Это не пираты. Эти люди способны на преданность, пусть их кодекс чести вызывает сомнения. Их глаза горят неподдельным восхищением, и на это можно подсесть.

Потому лучше не затягивать. Так как я и собирался.

Смотрю на портрет, нарисованный мной карандашом на листе бумаги. Я его сразу заламинировал, иначе он бы уже разлезся. Делаю большой глоток виски.

Мне видимо недостаточно хуево, раз я решил посмотреть на портрет своей несуществующей жены.

— Что-то нужно, синьор? — заглядывает Донато в кабинет.

— Позови Роберту, — приказываю ему. Где, блядь, мои яйца Бенедикт?..

Засекаю время. Она уже разделась или нет? Снова волосы затянула и этой херней закрепила? Хоть бы раз пришла с распущенными...

Может, издать указ, запрещающий горничным в моем доме ходить с заколотыми волосами? Нет, нельзя. Тогда и Мартита будет патлами трясти, и Франческа.

— Звали, синьор? — заглядывает в кабинет. Вылизанная и наглаженная. В фартуке. Ну блядь...

— Звал. Я голодный.

И не спиздел же. Как зверь. Потому и злой.

Она косится на портрет в моей руке. Шею тянет, чтобы заглянуть. Переворачиваю его рисунком вниз и кладу на стол.

— А кто там нарисован? Девушка? — смотрит нагло, глазами хлопает. — Она ваша запретная любовь, да?

— Тебя это точно не касается, — отвечаю холодно. — Лучше скажи, что от тебя хотел Платонов? Почему ты плакала?

Но девчонка включает полный игнор.

— Это неправильно, — говорит тихо. — Зачем тратить себя на того, кто никогда вас не полюбит?

Подхожу к ней впритык, беру за подбородок.

— Ты сейчас договоришься, — предупреждаю, надавливая. — Я у тебя совета не спрашивал.

— И зря, — она не замолкает, — я бы вам посоветовала ее забыть. Зачем себя мучить...

Смотрю на ее губы и с трудом подавляю желание накрыть их своими, толкнуться языком. Прикусить нижнюю губу, оттянуть...

Сука, я же не целуюсь. С тех пор как принял Светку за другую девушку, больше ни разу. А здесь как заколдовала меня эта чертова Берта...

Обхватываю ладонью ее лицо, надавливаю на щеки, и ее розовые пухлые губы приоткрываются. Рот внутри влажный, горячий.

Я блядь точно завороженный. Смотрю, не отрываясь, наклоняюсь ниже...

— Мама, мама... — доносится откуда-то сонный детский голос.

Вздрагиваю, Роберта отшатывается и достает из кармана продолговатый прибор.

— Что это? — спрашиваю хрипло.

— Радионяня, — отвечает она таким же хриплым голосом. — Рафаэль проснулся. Я к нему, потом на кухню. Все будет готово как можно скорее, синьор, не беспокойтесь...

— Не надо, иди к ребенку, — обрываю ее и зову охранника. — Донато! Едем в город.

Забрасываю портрет в сейф и иду из кабинета мимо растерянной Роберты. На пороге оборачиваюсь.

— И завтра чтобы медицинская карта Рафаэля лежала у меня на столе.

*Об этом подробнее читать в книге Девочка из прошлого

Милана

Я чуть не дала ему себя поцеловать. Если бы Раэлька не захныкал, даже не знаю, чем бы все закончилось.

Я определенно сошла с ума. Но когда увидела в его руке портрет, меня понесло.

В том, что это портрет Арины, уверена на двести процентов. А чей еще?

И в том, что Феликс сам его нарисовал, тоже. Он красиво рисует. Я видела наброски карандашом в его доме на берегу — пиратские лодки, океанские волны, рыбацкий поселок. И даже Абди с автоматом.

Мне не стоило заходить на опасную территорию. Мое положение слишком зыбко, чтобы я могла рисковать, но в тот момент я ни о чем не думала.

Я позволила Феликсу подойти слишком близко, войти в мое личное пространство. И перестала себя контролировать.

Близость его тела действует на меня одурманивающе.

Мне нельзя к нему приближаться, нельзя позволять притрагиваться к себе. Иначе у меня отказывают все инстинкты самосохранения, и я снова готова с головой броситься в бездну по имени Феликс Ди Стефано.

А я должна сохранять холодный рассудок и здравый смысл.

Только как, если он уехал в город? И не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы понимать, куда именно поехал голодный, взвинченный и возбужденный мужчина.

Возбужденный еще какой — у меня на бедре точно проступит синяк от его эрекции.

Рафаэлю видимо что-то приснилось. Я легонько дую на насупленную мордашку, осторожно покачиваю маленькое плечико.

Моя бабушка могла поругаться с дедушкой, но она всегда готовила ему ужин. Иногда даже вкуснее, чем обычно. И тормозок с собой на работу обязательно собирала.

«А потому что мы обещали друг о друге заботиться и в горе, и в радости, Миланка, — говорила она. — Куда теперь деваться? Зато если приготовишь ему с любовью, это обязательно подействует. Он придет и помирится».

Что самое интересное, такой метод срабатывал. Дедушка съедал все подчистую, а потом они с бабушкой мирились.

Мы с Феликсом не давали клятвы «и в горе, и в радости», но...

Малыш засыпает, сую трубку от радионяни в карман и иду на кухню. Включаю свет, достаю из холодильника продукты.

Вернись домой, я приготовлю все как ты любишь. Что ты таскаешься по помойкам как бездомный кот. Там грязно и невкусно. Возвращайся, amore mio...

— Что вы здесь делаете, Роберта? — слышу за спиной резкий голос. Андрей Платонов.

— Синьор попросил меня приготовить ему на ужин яйца Бенедикт, он их очень любит, — отвечаю, не оборачиваясь.

— Синьор уехал на всю ночь, — звучит чуть насмешливо, но я не реагирую.

Там нечего делать всю ночь. Там невкусно...

— Значит у синьора будет ранний завтрак.

— С каких пор вы выполняете функции повара, синьорина?

Поворачиваюсь. В моих руках нож, которым я нарезаю лосось на тонкие полоски.

— Чего вы боитесь, господин Платонов? Что я отравлю синьора? Вы можете проследить за процессом приготовления лично. И потом здесь везде камеры, — обвожу рукой пространство вокруг. — Дону Ди Стефано нравится, как я готовлю это блюдо. И у меня действительно вкусно получается. Хотите попробовать, синьор Андрей?

Он тушуется. Не ожидал такого резкого и решительного отпора.

— Спасибо. Я не ем так поздно, — отказывается поспешно и немного сердито. Подходит ближе, складывает руки на груди. — А почему две порции?

— Это для Донато. Он ест в любое время суток. Как и синьор.

Непроизвольно улыбаюсь, вспоминая, как радостно Донато уплетает свою порцию. Сухарь Платонов тоже кривит уголок рта, но вовремя спохватывается. Прислоняется к стенке и смотрит.

Неужели правда думает, что я хочу отравить Феликса? Или что-то заподозрил...

Нехорошее предчувствие холодит под ложечкой. Плазма готова, нам с Рафаэлем надо выбрать день и ввести препарат. Лучше это сделать в нашей клинике, а значит я должна взять выходной.

Если кровь Феликса подойдет, мне надо будет повторить свой финт с забором крови. Или что-то придумать. А если нет...

Я даже думать не хочу, что будет, если она не подойдет.

— Откуда у вас рекомендательное письмо дона Винченцо, Роберта? — спрашивает Платонов, и я вздрагиваю. Просто забыла, что он здесь стоит. Пожимаю плечами.

— Мне дал его сам дон Винченцо.

Это тот редкий случай, когда я не лгу. Правда, он не лично мне его дал, а Лоренце. У дона Винченцо оказалась феноменальная память, он вспомнил о беременной крестнице охранника капеллы Джузеппе Россини.

Я бы ни за что не допустила, чтобы Винченцо крестил Рафаэля. К счастью, Лоренца поняла это по-своему. Она нажаловалась дону, что мой малыш родился с пороком митрального клапана, и поэтому я не могу прилететь с ребенком на Сицилию. Еще она посетовала, что мне нужна работа. И тогда Винченцо выдал ей рекомендательное письмо на мое имя.

Когда я пришла на собеседование в особняк Ди Стефано, служба безопасности меня проверила. Но они проверяли только последние три года жизни в Потенце. Мою общую благонадежность гарантировало письмо дона Ди Стефано.

И я точно знаю, что попала в особняк не благодаря Винченцо. Маттео Ди Стефано — вот кого я должна благодарить за спасение своего сына.

— Я просто столько думал о вас, Роберта... У вас не только география деятельности обширная. У вас география жизни такая же, — продолжает Платонов.

— Чем же она вас так смущает, синьор? — выливаю яйцо в воронку из воды и засекаю время.

— Вы живете в Германии, потом вдруг оказываетесь в Турции. Затем переноситесь в Италию...

— Мой жених был турком, бабушка полжизни прожила замужем за итальянцем. Сама я немка. Не спорю, это конечно же повод, чтобы вызвать у вас подозрения, — достаю яйцо из воды и снова закручиваю вилкой воронку.

Он набирает в грудь воздуха, чтобы ответить, но молча выдыхает. Видимо, не достает аргументов.

Выкладываю яйца пашот на рыбу, заливаю все соусом и украшаю веточками розмарина.

— Я могу еще раз посмотреть вашу папку? — спрашивает Платонов.

— Я могу вам ее подарить, — отвечаю. Накрываю блюдо кухонным колпаком, чтобы не обветрилось и поворачиваюсь к мужчине. — Пойдемте. Только сначала мне надо зайти к синьору в спальню.

— Зачем? — смотрит тот исподлобья.

— Когда синьор вернется, все должно быть готово для его сна.

— Хорошо, пойдемте.

Мы вместе идем в спальню Феликса. Я поправляю идеально заправленную постель, взбиваю подушки. Проверяю, есть ли в ванной все принадлежности. Хотя куда им деваться?

Все это время Платонов следит за мной, стоя в дверях. Я прохожусь чистой салфеткой по поверхностям и кладу на столик сложенный вдвое лист бумаги. Аккуратно поправляю, будто он тут и лежал. Выхожу из спальни, Платонов закрывает дверь.

Мы идем к моей комнате, я выношу ему папку. Забираю рекомендательное письмо, папку отдаю Андрею. Желаю спокойной ночи и запираюсь.

Она мне не нужна.

Все мои записи — это то, что я узнала про Феликса за время, которое жила в пиратском поселке. Я хорошо изучила его вкусы, они не так сильно поменялись. От еды и кальянных смесей до музыкальных пьес для виолончели.

Пусть теперь их изучает господин Платонов.

Сижу возле Раэля, глажу непослушные вихры.

Если бы у твоего папы были длинные волосы, они бы тоже были такие непослушные, мой драгоценный. Мой махр...

Из открытого окна доносится шум двигателя, хлопает дверца. Подхожу, отодвигаю занавеску.

Из автомобиля выходят Феликс и Донато, идут к особняку. Феликс поднимает голову, быстро отшатываюсь, но замечаю, что его выражение лица по-прежнему мрачное и сердитое. Не могу сдержать улыбку.

Сработало.

Он такой же злой и голодный, как и когда уезжал.

Ты вернулся, милый. Тебя там невкусно накормили, и ты вернулся домой.

Феликс

Завтра Сицилию ждет охуенная новость. Их дон больше не ебет шлюх.

Почтенные матроны будут в экстазе. Шлюхи в трауре. Остальные в ахуе.

Я вот так точно в нем.

Мне даже немного жаль девчонок, я делал им неплохую кассу. Но что делать, если у меня больше ни на кого из них не стоит.

Не в прямом смысле. В фигуральном.

Хорошо, что пока Сицилия не в курсе, на кого у их дона теперь стоит всегда и в любое время. И кто во всем этом пиздеце виноват.

Роберта.

Это из-за нее все началось. Из-за нее мне больше не вставляют ни Адель, ни Габриэлла, ни прочие бляди.

Можно, конечно, слетать в Рим для сравнения, но я почти уверен, что там будет то же самое. Когда смотрю на девушку, а вижу как Берта глазками хлопает. И голос слышу.

«Зачем тратить себя на того, кто никогда вас не полюбит, синьор?».

Ну охуенно же, да?

Габриэлла ноги раздвинула, а я представил, как Роберта в том халатике коротком почти голая спать ложится. Потом представил, как этот халатик с плеча сползает. Как на пол соскальзывает. Или просто в угол летит. Роберта на кровать заваливается на спину. Потому что я сверху навалился.

Или еще лучше. Ее на себя насадил.

Я даже зашипел, со свистом воздух сквозь зубы выпустил. В паху, сука, скрутило, аж в глазах потемнело.

Взял Габриэллу за волосы, вниз потянул. Чужой рот на член насадил, загнал до упора так, что она носом в пах уткнулась. Кончал долго, пока мышцы рефлекторно сокращаться не перестали.

И это оргазм, блядь?

Нахуй такое. Очередная дрочка. Одни рефлексы.

— Может хотите с двумя девочками, синьор? Я Адель позову... — Габриэла попробовала погладить мой живот, но я уже вытирал член.

— Нет.

Застегнул ширинку, ремень — я ведь даже не раздевался. Деньги на столик положил. Вышел из комнаты, бросил Донато «Едем домой».

И вот едем.

А раньше я всегда говорил «в особняк». Почему теперь сказал «домой»?

Ну не потому же, что там теперь Роберта?

Хотя...

Ловлю себя на мысли, что теперь все время ее с особняком ассоциирую.

Даже не ее. Их обоих с малым Рафаэлем. Как будто они вместе в одной капсуле спрятаны, и от нее свет идет. И тепло. И где бы я ни был, я этот свет вижу. И тепло чувствую.

Бред, да?

Конечно, бред. С голодухи еще и не такое привидится.

— Мы пожрать забыли, Донато, — говорю охраннику и по совместительству водителю. Бедный парень, он тоже походу голодный остался.

— Может, что-то осталось с ужина, синьор? — говорит Донато с надеждой.

Выхожу из машины первым. Испытываю непреодолимое желание что-то с ноги разъебать, вот прямо сейчас.

И нахуя уезжал, спрашивается?

Но не пинать же колеса на глазах у Донато. Парень решит, что его босс совсем ебанулся. Пойти что ли грушу помолотить...

Ее окно третье слева в левом крыле на первом этаже. На автомате поднимаю голову и вижу, как в окне шевельнулась занавеска. Шевельнулась и снова все замерло.

Внутри вздымается целый вулкан. Закипает. Сейчас точно сорвет крышку.

Не спит? Ждет? С каких херов вдруг подглядывает?

Подавляю первый порыв пойти и вломиться к ней прямо сейчас. Надо успокоиться. И точно не надо тащить с собой Донато.

Он доходит со мной до спальни, я оставляю дверь открытой.

— Подожди, я сейчас переоденусь. Посмотрим, есть ли чего пожрать, а потом пойдем в тренажерный зал, — говорю Донато.

На столике лежит сложенный вдвое лист бумаги. Это что за херня? Я его не оставлял. Беру, разворачиваю.

Аккуратный почерк, круглые буквы.

«Ужин на кухне, синьор. Если вернетесь утром, можете его выбросить. P.S. Вторая порция для Донато».

Перечитываю несколько раз, даже на другую сторону переворачиваю.

И улыбаться не перестаю.

Засранка. Мелкая засранка Роберта.

Ей вообще не идет это имя. Как можно так назвать девочку? Роберта... Как пацан.

Робертина?

Нет.

Мне нравилось Милана, потому что милая. Пока не оказалось, что это сука Лана.

Сую записку в карман, выхожу из спальни.

— Донато, — направляюсь в сторону кухни и призывно машу рукой, — нам с тобой оставили ужин.

— Как же вкусно она готовит, эта синьорина Роберта, — мурлычет Донато. Он разве что тарелку не облизал.

И я тоже. Но я бы лучше Роберту...

Блядь. Отблагодарил в смысле.

Но не хочу идти будить ее среди ночи. Во-первых, там ребенок спит. А во-вторых...

— Донато, где можно сейчас купить цветы? — спрашиваю охранника.

— Нигде, — качает головой тот, — все закрыто, ночь же, босс.

И тут меня осеняет. Оранжерея.

Донна Паола любила цветы, Винченцо построил для нее оранжерею. Теперь там с утра до вечера копается садовник Антонио. И мне негде взять цветы?

— Донато, у кого ключ от оранжереи?

— Вы хотите срезать все эти розы, босс? — обеспокоенно оглядывается Донато. Я тоже озадаченно разглядываю заросли. Их тут дохуища.

— Нет, я хочу, чтобы их срезал ты, — отвечаю парню. — Не знаешь, где у Антонио лежат секаторы? Или какие-то садовые ножи?

Надо было захватить с собой мачете. Но не хочется возвращаться.

— Где-то здесь, — Донато разворачивается и делает шаг в сторону подсобки. Задевает ногой какую-то палку, затем ведро.

Раздается дикий грохот. Мы оба приседаем, Донато хватает меня за шею и наклоняет почти к самому полу.

— Пригнитесь, дон, — шепчет, — а то нас сейчас охрана спалит.

Замираю на несколько секунд, пока до меня не доходит. Отцепляю его руку и выпрямляюсь.

— Какого черта, Донато? — встаю и отряхиваю колени. — Какая к херам охрана? Это моя оранжерея.

— Простите, босс, — сконфуженно бормочет Донато, — привычка.

Потягиваю шею в одну сторону, потом в другую.

— Ну и привычки у тебя, — буркаю. — Иди уже, срезай розы.

Мы набираем целую охапку. Нахожу тут же ведро — то самое, которое Донато перевернул, — набираю в него воды. Ставлю у дверей Роберты ведро, плотно набитое розами.

Представляю, как она откроет с утра дверь, как увидит цветы. Как захлопает глазами, раскраснеется, приоткроет губки...

Вот на это можно даже подрочить.

Меня будят чьи-то мерные завывания. И причитания. И мат.

Ну не совсем мат. Отборные итальянские ругательства.

— Bastardi! — доносится до меня. — Bastardi senza onore!*

Выглядываю в окно. Внизу причитает садовник Антонио, а его с серьезным видом слушает Андрей Платонов.

— Figli di puttana! — продолжает распинаться Антонио. — Una vergogna!**

— Андрюх, — зову Платонова, я уже догадался, в чем причина завываний Антонио. Тот поднимает голову.

— О, синьор! — вскидывает руки садовник. — Вы даже не представляете, что случилось!

— Он утверждает, что у него из оранжереи спиздили все розы. И ведро, — хмуро сообщает Платонов. — Требует вызвать полицию.

— Спиздили, — киваю, — только обойдемся без полиции.

— Не понял, — настораживается Андрей.

— Это мы с Донато их срезали. И ведро мы взяли, — объясняю. — Я сам разберусь с Антонио, Андрей. Ты не видел Роберту?

— Она уехала с ребенком в больницу. Ей Луиджи вызвал такси, — отвечает Платонов, и я мысленно отмечаю, как удачно было вовремя дать пиздюлей Луиджи.

Кстати, где Луиджи?

Иду на поиски и нахожу управляющего в кухне. Он отчитывает за что-то повара.

— Синьор Спинелли, мне нужен номер телефона моей горничной, Роберты, — зову старика. Он ворчит что-то о конфиденциальности личной информации, но в итоге телефон дает.

Вношу ее номер в свой список контактов.

«Берта, когда вернетесь, надо будет переставить цветы в вазу, а ведро отдать Антонио. Он весь испереживался», — пишу, не переставая улыбаться.

Отправляю сообщение. Оно сразу же окрашивается как просмотренное. И приходит ответ.

«Конечно. Не стоило беспокоиться, синьор».

Пишу:

«Это не беспокойство. Это благодарность».

И когда читаю ответ, внутренности скручиваются узлом.

«Было вкусно?»

Дыхание утяжеляется. Сердце бьется навылет. Как так можно, два слова всего, а меня уже разъебало...

«Очень»

Смотрю на контакт. Ей не идет это «Роберта», мне так не нравится.

Милана. Милая...

«Mia cara»*** — подписываю контакт и выключаю телефон.

*Негодяи без чести (итал.) **Сукины дети, позор (итал.) ***Милая (итал.)

— И что это за умник, который провернул такую схему? — я все еще в небольшом ахуе после рассказа Ольшанского.

— Да есть один такой, Тимур Шарданов, — нехотя тянет Демид, сидя напротив.

Он заехал ко мне в офис, мы сейчас одни, поэтому я могу сложить ноги если не на стол, то хотя бы на соседнее кресло.

Ольшанский тоже на расслабоне. Но мне разве не похуй?

— Хм, не слышал о таком, — качаю головой.

— О нем никто не слышал, — кривится Демид. — Про него говорят, что он не человек, а джипити**** в костюме.

— Что ты так кривишься? — спрашиваю подозрительно. — Конкурент на пятки наступает?

— Какой там конкурент, — смотрит в потолок Ольшанский, — я больше этой хуйней не страдаю. Так, по мелочи...

— Ты прям как Аверин, — хмыкаю, — тот тоже в завязке. Великим бизнесменом заделался, самолет купил.

— Я тоже хочу купить, — оживает Демид, — это удобнее, чем арендовать. Мы тут у тебя застряли. Я думал, быстро разгребусь, а теперь вот с этим делом увяз. Арине у вас теплее. А мне уж лучше здесь, чем на Бали.

— Не нравится тебе Бали? — прищуриваюсь.

— Нет, — крутит головой Демид, — меня там все бесит. Если ты поможешь, то я быстро свернусь, и мы домой полетим.

— Помогу, — киваю, — если ты меня с этим Шардановым сведешь. Интересно, что там за мегамозг такой.

— Попробую. Кстати, Арина спрашивала, какие планы на вечер. Котенку нравится с этим мальчиком играть, сыном твоей горничной, Рафаэлем.

— Привозите, пусть играют, — киваю. Ольшанский встает и перегораживает собой проход.

— А кстати, у вас с этим пацаном и правда ямочки похожи. Ты случайно там нигде в прошлом не наследил?

И ржет как конь.

— Угу, — отвечаю, — наследил.

У Ольшанского иногда такие дебильные шутки, я просто поражаюсь, как Арина его выдерживает. Но любовь зла, факт. Полюбишь и Демида.

В особняк возвращаюсь еще засветло. Хочу попасть в тренажерный зал, поэтому пришел раньше. Уже несколько дней подряд пропускаю. А это намного лучше снимает напряжение, чем бордель...

Переодеваюсь, иду по коридору и вдруг слышу знакомый голос. Роберта?

Замедляю шаг, останавливаюсь возле ниши с картиной — на ней залитый солнцем пейзаж с оливковыми деревьями и морем. Под картиной на низкой, оббитой тканью банкетке сидит Рафаэль. Нетерпеливо болтает ногами — уже готовится стартовать.

Рядом на корточках сидит Роберта, застегивает ремешок на его сандалике.

Неслышно подхожу ближе, становлюсь у края ниши. Залипаю, глядя, как она нежно гладит, целует и обнимает своего малыша. Ласково ерошит непослушные волосы.

Малой смотрит на нее, улыбается. Уворачивается и смеется, когда она его щекочет.

И правда у него ямочки. Поворачиваюсь к окну, пытаясь рассмотреть свое отражение, но оконные стекла достаточно далеко. Да и не улыбаться же мне как идиоту.

Надо будет взять Рафаэля на руки, подойти к зеркалу и улыбнуться. А Роберта видно скучает по сыну. Я уже чувствую себя гондоном, что не даю ей с ребенком видеться...

— Ну посиди немножко, Раэль! Ты уже побегал во дворе, теперь надо отдохнуть. Что тебе доктор говорил?

— Ну мама, — малой упирается, она продолжает уговаривать. Целует, обнимает.

Рафаэль поднимает голову, замечает меня. Смотрит снизу вверх. Я ему подмигиваю, прикладываю палец к губам. Он хитро улыбается. Точно, ямочки, причем одна ярко выраженная справа.

— Мой драгоценный, — приговаривает Роберта, гладит малого по спине, — мой махр...

Что?!

У меня в голове сигналят сирены.

— Какой еще махр? — спрашиваю гневно, ступая вперед.

Роберта испуганно задирает голову и вскакивает при виде меня. Рафаэль радостно машет.

— Синьол!

Я умудряюсь одновременно улыбнуться ребенку и снова грозно надвинуться на перепуганную Роберту.

— Ты сказала махр?

— И что с того? — она возмущенно вскидывается. И покрывается красными пятнами.

— Я спросил, — повторяю настойчиво, — отвечай.

Она кусает губу, ее дыхание учащается. У меня внутри клокочет и кипит, словно неудержимая волна напирает на плотину, и она вот-вот прорвется.

— Роберта!

— Не кричите, синьор, вы испугаете ребенка! — шипит она. Теперь уже белая как мел.

— Рафаэль, — поднимаю парня на руки и говорю с серьезным видом, — иди посмотри, где Донато. Он шел за мной и куда-то подевался.

На самом деле Донато уже в зале, но мне надо на пару минут остаться с Робертой наедине.

— Только не бежать! — напоминаю строго. Рафаэль кивает и припускает по коридору в сторону зала. Поднимаю глаза на Роберту. — Я жду.

— Отец Рафаэля… — она сглатывает, глаза бегают, — вы знаете, синьор, он был турок. Мы не успели пожениться.

Я ничего не говорю. Жду. Роберта торопливо продолжает, сминая оборку фартука.

— Он хотел… хотел подарить мне махр. Это такой подарок, дар. Обязательный... Его мужчина дарит женщине при браке. Как символ уважения. У них так принято... Мой будущий муж не успел подарить. Остался только Рафаэль. Это все, что он мне оставил. Своего сына. Потому я так и сказала. Что Раэль — мой махр.

У нее на висках видны капельки пота. Чувствую, что у меня тоже на лбу проступила испарина. Хер знает, почему меня так торкнуло. И почему-то Роберта избегает смотреть мне в глаза.

— Синьор, куда вы подевались? Я вас потерял, — растерянный Донато быстрым шагом идет по коридору, за ним вприпрыжку бежит Рафаэль.

— Никуда я не девался, — ловлю малого на бегу, поднимаю вверх. — Ну что, carino, пойдешь со мной в тренажерный зал? Будешь вместо утяжелителя. А твоя мама нам пока приготовит ужин.

И слежу краем глаза как у возмущенной Роберты снова розовеют щеки.

— Так приготовит нам ужин твоя мама, carino? — спрашиваю мальчика, держа его на вытянутых руках. Он хохочет и тянет ко мне руки.

— Если синьор пожелает, я могу приготовить лазанью, — произносит Берта почему-то дрожащим голосом.

— Синьор желает, — отвечаю не глядя. Сажаю мальчишку себе на шею. — Держись, carino, — говорю и так же не глядя добавляю: — Донато тоже будет. Мы потом придем за ведром.

Рафаэль обхватывает ладошками мою голову и прижимается щекой к моей макушке.

— Нам с тобой еще надо посмотреть на ямочки, — говорю малышу, не позволяя себе растечься гребаной лужей прямо посреди коридора.

Я же собирался потренироваться...

****чат GPT — чат-бот с искусственным интеллектом от компании OpenAI

Андрей

— Рафаэль, улыбайся. Нам надо сравнить ямочки, — Андрей с непроницаемым видом наблюдал, как его новый босс стоит перед зеркалом в тренажерном зале и держит на руках сына горничной Роберты. Они оба смеялись, глядя в отражение в зеркале. Потом дон сицилийской мафии позвал своего личного телохранителя. — Донато, иди сюда. Встань возле нас. Вот так, да. Теперь улыбнись. Раэль, смотри, у Донато тоже есть такая ямочка, как у нас с тобой!

Мальчик засмеялся так заразительно, что у Андрея невольно поплыл уголок губ.

Донато растянул рот до ушей и тоже улыбался ребенку.

Он сам больше напоминал Андрею цыганенка из цыганского лагеря, чем телохранителя. Ему бы кольцо в ухо вставить, и точная копия.

Этот лагерь часто останавливался на окраине города. Андрея пугали в детстве, что его украдут цыгане, если он не будет слушаться. Андрей не всегда слушался, но цыгане все равно его не украли.

У Донато правда были ямочки, только Андрея больше беспокоили большие серые глаза маленького Рафаэля. Слишком пугающе похожими были они у него и дона Ди Стефано.

У обоих донов. И Феликса, и Винченцо.

Странно было, что никто, кроме Андрея этого не замечал.

К мальчику новый босс Платонова испытывал странную привязанность, и это тоже беспокоило Андрея. Он попытался узнать самым простым способом — спросить. Причин было названо несколько, и ни один ответ не прозвучал убедительно.

Это значило, что причина лежит глубоко внутри. Туда, куда Андрею не добраться.

Приходилось рыть.

Точно так Андрей попробовал поговорить с Робертой.

С этой Бертой он и вовсе голову сломал. Слишком складно у нее все получалось, слишком правильные ответы выдавала она на самые заковыристые его вопросы.

Но чем больше она говорила, тем больше Андрей утверждался в своих ощущениях.

Она не лгала. Но и не говорила всю правду. Выдавала дозированно — то полуправду, то полуложь.

Словно кружева плела.

Даже не кружева, паутину. Запутывала, запутывала, пока он окончательно там не залипнет и не покроется липким слоем уверенности в собственной неправоте.

Но Андрей залипать и покрываться паутиной не собирался. Он собирался докопаться до правды.

К Феликсу взывать было бесполезно.

— Отъебись от нее, — это все, что Андрей от него услышал внятного и осмысленного.

То, что у Феликса в отношении девушки неслабо искрило, не видел только слепой. И если бы Роберта пришла сюда, чтобы использовать дона, она давно бы этим воспользовалась.

Андрей много видел таких, хлопающих глазками, и готовых на все. Здесь явно был не тот случай.

Она как могла избегала своего синьора, который изо всех сил держал себя в руках. И все эти игры были совершенно непонятны Платонову.

Девушка всю дорогу сталкерила Феликса, это было очевидно. Вот только все портила часовня. Андрей хорошо помнил эти слезы в часовне на свадьбе Феликса и Арины, они говорили о настоящей боли. И Рафаэль мог бы стать вишенкой на торте, но...

Платонов первым делом посмотрел на дату рождения Рафаэля и прикинул сроки. Спросил у Феликса, где он был.

— Я тогда был в Сомали, — равнодушно ответил тот.

Феликс, значит, был в Сомали. А Винченцо-то не был... И это не давало Платонову покоя.

Вот еще одно белое пятно в биографии Феликса для Андрея.

Блядское Сомали.

Кого ни спросишь, никто ничерта не знает. Все делаются глухими и бестолковыми.

И память сразу теряют.

Можно разве что Аверина спросить. Константина Марковича. Но тот разбежался откровенничать с начбезом Ольшанского, с которым у него любовная любовь...

Хм...

Начбезу Ольшанского не скажет, а тайному советнику Ди Стефано может и сказать.

Именно так. Андрей занимает должность тайного советника.

Платонов сам попросился к Феликсу. Его беспокоила тревожность жены босса в отношении острова. Сам босс как раз находился в том состоянии, когда его можно было на некоторое время оставить на заместителей.

Андрей нюхом чуял — что-то затевается вокруг этого ебучего острова. Правильно его босс называл. И не зря Арина так нервничала.

Платонов видел, ее здесь что-то держит. И это не привязанность к Ди Стефано, иначе босса бы уже разорвало и размазало по ближайшим окрестностям.

Арина что-то ищет, потому Платонов и предложил отправить его к Феликсу. Подстраховать. Правда, была еще одна причина, но пока Андрею там ничего не светило. Он ее и не видел больше ни разу, эту свою причину...

Парадокс. Феликс стал доном, но вся его верхушка настроена против него.

Слишком молодой. Слишком чужой. Слишком неопытный.

Молодому дону нужен был свой человек, преданный, который бы находился внутри, мог все видеть, анализировать и вовремя предупредить об опасности.

Ольшанский предложил Феликсу «одолжить» Андрея, и тот охотно принял предложение босса.

Для всех он представил его как своего ombra. Тень. И все отнеслись снисходительно. Ну что он там может, этот чужак?

Ходячая говорящая кукла. Если дона гложет тоска по дому, пускай будет.

Тень? Пусть будет тень. Такая себе ностальжи. Это то, что понятно каждому сицилийцу.

Когда босс представил Феликсу его нового тайного советника, Андрей спросил, как ему его называть. Вот босса он называет Демид Александрович.

А Феликса как? Просто босс? Невежливо. Синьор Ди Стефано? Дон? Слишком официально.

Выручил Демид Александрович. С присущей ему бесцеремонностью спросил.

— Слушай, тут Андрюха спрашивал, как ему тебя называть? Дон? Или все-таки босс? Или может, синьор?

— Просто Феликс, — пожал плечами новый босс Андрея.

— Нет, — вмешался Андрей, — так нельзя. Должна быть субординация.

— Тогда будешь Феликс Винченцович! — хлопнул Феликса по плечу Ольшанский.

— Идите в жопу! — поморщился сицилийский дон.

А старый босс только поржал. Андрей Платонов на пальцах мог перечислить тех, кто мог себе позволить его послать, и тот бы просто поржал.

Значит, он больше не ревнует Арину к Феликсу. И это хороший знак.

Теперь Андрею надо разобраться с Робертой, с которой совсем ничего не понятно. Ясно только одно — девчонка ведет свою игру. Тонкую, как кружева из паутины, которые она плетет.

Можно было бы отдать ее на растерзание сицилийским псам, пусть бы они рыли. Просто указать на некоторые нестыковки. Но что-то его останавливало.

Андрей осторожно разузнал, что проверка Роберты Ланге проводилась только за то время, которое она была в Италии. Остальное покрывала индульгенция дона Винченцо.

И это наводило Андрея на очень нехорошие размышления.

Очень, очень нехорошие. И выводы напрашивались тоже не очень приятные.

Сбивало с толку отношение Роберты. Она ДОЛЖНА была чего-то добиваться. Она просто была ОБЯЗАНА.

Но она не делала НИЧЕГО. И это стопорило всю мыслительную деятельность Андрея Платонова.

Здесь не то, что один паззл. Здесь они все на место не вставали.

Как будто он картинку перепутал с набором паззлов. И как ни тыкает, как ни поворачивает, совсем ничего не складывается.

Андрей еще раз перебрал и перечитал каждую бумажку из ее папки. Просмотрел каждый листочек и даже на свет посмотрел.

Ничего. Абсолютно.

Зато за девять месяцев до рождения Рафаэля Роберта была в Турции.

Что ж, раз о Сомали ему никто рассказывать не собирается, про Турцию Андрей попробует выяснить сам.

Платонов поставил в известность нового босса, что уезжает по делам, и на следующее утро вылетел в Стамбул.

— Даже не знаю, брат, даже не знаю, — брат Каан покачал головой и вздохнул.

— Мне очень надо, брат, — Андрей постарался быть как можно более убедительным. — Это вопрос жизни и смерти.

Он бы ударил себя в грудь, но они с Кааном для этого были недостаточно пьяны.

Как только Андрей прилетел в Стамбул, Каан Озтюрк* потащил его в свой новый ресторан, и они накидались там до средней кондиции.

До полной нельзя, иначе Андрей перестанет соображать. Как умеет пить Каан, он проверял не раз на собственной шкуре. Или здоровье.

В Турции Платонов был не в первый раз и даже не думал пытаться что-то провернуть в одиночку и самому соваться в полицию.

Все интересующие его дела давно закрыты и лежат на дне. Нечего и рассчитывать, что кто-то по доброй воле и даже за большие деньги станет чужаку что-то там доставать и рассказывать.

Знали, плавали. Получили так, что охоту отбило надолго.

Другое дело своим. Скажем, влиятельным зятьям древней османской династии Озденов, к каким принадлежал Дамир Батманов*, приятель Каана Озтюрка и совладелец этого ресторана.

С Кааном Андрея связывала давняя дружба и не один литр выпитого. В свое время они хорошо позажигали по побережью. Андрей работал в охране одного из отелей по заданию прежней своей конторы как агент под прикрытием. Они пасли одного влиятельного авторитета, который отсиживался в Турции.

— Ну что, поможешь, брат Каан? — с надеждой в голосе спросил Андрей. Хотя и так знал, что поможет. Но в Турции так принято.

Каан почесал подбородок, потом затылок.

— Можно попробовать. Да вот он и сам идет. Брат Дамир, — махнул высокому темноволосому мужчине, — иди к нам. Я тебя кое с кем хочу познакомить.

— Дамир Батманов, — мужчина подошел, протянул руку.

— Андрей Платонов, — поднялся Андрей, руку пожал.

Господин Батманов поднял брови и вопросительно повернулся к Каану. Тут удовлетворенно кивнул, и Батманов развернулся обратно к Платонову.

— Каан не предупредил, что речь пойдет о моем земляке. Рад помочь, господин Платонов. Всем, что будет в моих силах.

На «ты» они перешли уже после первой рюмки. Чтобы Каану было комфортно, говорили на турецком, зато по-русски Каан матерился в совершенстве.

— А полетели сейчас в Измир, — оживился он после очередного тоста. — У меня там на первой линии отель. В нем первоклассный ночной клуб. Зажжем!

— Брат Каан, — Дамир качнулся вперед, но сумел выдержать траекторию, — ты наверное забыл. Ты продал отель, и мы с тобой купили этот прекрасный ресторан.

— Да? Как жаль, — расстроился Каан. — Что же это я так проебался?

Андрей деликатно хмыкнул и отвернулся. На невысоком подиуме уже готовились выступать музыканты.

Ресторан Батманова и Озтюрка располагался в особняке на склоне холма в Бешикташе — старинном районе с яхтами у причала и фонарями у посольств.

Широкая терраса тянулась вдоль всего фасада. Андрею здесь нравилось все — и белые скатерти, и кованые фонари, и потрясающий вид на Босфор — такой, от которого даже у местных замирает сердце.

Вот Сицилия Андрею не зашла, несмотря на всю красоту и три моря. А в Турции ему нравилось.

Может, где-то в глубоких корнях он был турком?

Фонари отбрасывали золотистый свет на скатерти и бокалы. Стремительно темнело, звезды уже маяковали с неба своими тусклыми мерцающими огнями.

Ну нравилось Андрею здесь, и все тут.

Сегодня было особенно многолюдно. Несмотря на высокий ценник, пустых столиков практически не осталось.

При первых же аккордах Каан встал и почти твердой походкой направился к микрофону. Андрей хотел было его остановить, но Дамир предупреждающе поднял руку.

— Пускай идет, Андрей-бей. Если не хочешь полететь в Измир на вертолете в ближайший час. Он уже готовченко, а мы его не бросим. Так что придется и нам лететь. Или ты с ним ни разу не напивался?

— Как же, не напивался, — фыркнул Платонов. — Каан Озтюрк это гарантированный наркоз на двенадцать часов минимум.

— Это точно, — хмыкнул Дамир-бей и кивнул Андрею. — Смотри.

Каан Озтюрк встал к микрофону уверенно, чуть покачнулся. Улыбнулся, махнул рукой музыкантам. И запел «Bu Kadar Mı»**.

У него оказался на удивление хороший голос — немного с хрипотцой, но в целом, судя по реакции зала, людям зашло.

— Я никогда не слышал как Каан поет, — шокировано обернулся Андрей к Дамиру.

— Это потому что у него ресторана не было, — ответил тот с ухмылкой. Мужчины с пониманием переглянулись.

Несколько девушек вышли перед сценой и начали танцевать.

— Может в него вложиться и купить ему студию? — задумчиво протянул Батманов, глядя на цепочку потянувшихся к сцене гостей ресторана. — Под музыкантов они почти не танцуют.

— А он когда трезвый, поет? — спросил Андрей. Батманов задумался, качнул головой.

Каан закрыл глаза и откинул голову. На секунду все вокруг затихли.

Зазвучали вступительные аккорды следующей мелодии, и он сразу взял нужную ноту — немного хрипловато, с хмельным надрывом.

И Андрея пробрало до косточек.

Omzumda işlemediğim günahlar...***

Ох уж эти чужие грехи...

Люди за столиками один за другим доставали телефоны, включали фонарики. Один, второй, третий...

Belki de yanlıştı doğrularım Aşkını, sevgini sorguladım Yolların kapalıydı zorlamadım Öldürdüm çiçeğimi, yaşatamadım****

Десятки светящихся точек как звезды сияли над террасой. Величественный Босфор молчаливо катил свои волны, не вмешиваясь в людские заботы, равнодушный к их проблемам и тревогам, как катил их веками, тысячелетиями.

Андрей сам не мог понять, отчего его так пробрало этим вот «цветком». Над террасой пронеслось и зазвенело хриплое и хмельное, которое уже не пел, а хором орал весь ресторан:

Yaşatamadım!..

И тогда Андрей совершенно отчетливо вздрогнул. И тоже включил фонарик на телефоне.

Как будто это лично он не смог «сохранить его живым».

Но только ЧТО? Или правильнее, КОГО?

Его интуиция внутри орала и вопила, как люди на террасе, подсвечивала фонариком телефона и маяковала. Только это был тот случай, когда Платонов совершенно не понимал, что ему подсказывает интуиция.

Или он все-таки слишком много выпил? Чертов Каан его все-таки накачал...

Но несмотря на это вечер вышел прекрасным. Они с Батмановым доставили полностью выключившегося после «посошка» Каана в отель.

Дамир-бей пробурчал, что им повезло, они были в шаге от полета в Измир. А у него дома любимая Ясечка и двое обожаемых детей.

Впервые у Андрея при этом что-то внутри дернулось. Дамир-бей не намного его старше, а у него уже есть Ясечка и двое детей. У босса тоже есть Арина и скоро будет двое. У старого босса.

Новый босс как и он. Yaşatamadım...

Черт. Надо меньше пить.

На следующий день Андрею с самого утра с неизвестного номера пришло сообщение с местом, куда ему надо приехать ровно в одиннадцать. Дальше была просьба не опаздывать и подпись «Дамир Батманов».

Кто ж опаздывает, когда получает такие сообщения?

Ровно в одиннадцать ноль-ноль Андрей Платонов входил в вип-кабинет ресторана одного из рядовых отелей Стамбула.

*Персонажи романа Дины Ареевой «Разведенка» и «Разведенка с прицепом»

**Песня из сериала «Зимородок», исп. актер Эмре Алтуг

*** На моих плечах грехи, которые я не совершал (тур.) **** Может, правда была во лжи моей, Я подвергал сомнению твою любовь. Дороги были закрыты — я не настаивал. Я убил свой цветок... не смог сохранить его живым.

Андрей

Кабинет оказался достаточно тесным. За столом сидел мужчина в гражданском, перед ним на столе лежала папка.

При виде Андрея мужчина привстал, уважительно кивнул и указал глазами на папку.

— Пожалуйста, бей, я надеюсь на ваше благоразумие.

Не на совесть. И не на порядочность.

А на благоразумие.

Андрей несмотря на вчерашний расслабон уже успел достаточно собраться, чтобы суметь отличить просьбу от угрозы.

Это означало, что никаких скрытых камер и прочих попыток скопировать документы. Да он бы и не подумал подставлять Дамира.

Согласно кивнул, придвинул к себе папку. Мужчина не ушел, остался сидеть, скрестив на груди руки и не сводя с Андрея внимательного взгляда.

У Платонова действительно не было встроенных в пуговицы фотокамер. В них не было никакой необходимости. У него было кое-что гораздо лучше.

Собственные глаза и уникальная память визуала с математическим складом ума.

Медленно, очень медленно он просматривал каждый документ. Протокол допроса. Свидетельские показания. Медицинские заключения. Заключения судмедэкспертов. На долю секунды прикрывал глаза и снова сканировал.

Как истинный визуал он с фотографической точностью запоминал каждую дату, каждую деталь. Откладывал ее во внутреннюю ячейку памяти, чтобы потом извлечь в нужный момент и разархивировать.

Наконец последний листок лег в папку перевернутым.

— Благодарю, — Андрей закрыл папку и отодвинул от себя.

Мужчина молча ее взял, спрятал в чемоданчик, на котором был логотип технической службы отеля, и так же молча вышел из вип-кабинета.

Андрей откинулся на спинку дивана. Теперь оставалось достать информацию из внутренних ячеек памяти и перенести на внешние носители — в свой ноутбук.

Платонов пил кофе в ресторане с видом на Босфор и вглядывался в экран ноутбука.

Конечно, приятнее было любоваться на Босфор, днем он был не менее красив, чем вечером. Но открывшиеся факты заставили забыть даже о Босфоре.

Роберта прилетела в Турцию к мужчине по имени Окан Йылдыз. Он ее встретил, и на следующий день они попали в аварию.

Окан погиб на месте. Роберта была доставлена с ожогами лица в ожоговый центр. Затем ее перевели в частный центр пластической хирургии.

После этого девушка в Германию уже не вернулась. Она начала процедуру по вступлению в наследство в Италии, и как только полностью восстановилась, сразу отправилась в Потенцу.

К наследству у Андрея вопросов не было.

У него вообще, все, что касалось отъезда в Италию, вопросов не вызывало. И с периодом нахождения в центре пластической хирургии тоже все было понятно.

Но вот начиная с приезда Роберты в Турцию и до попадания в ожоговый центр это было какое-то нагромождение из дат и событий, которые намотались в один сплошной клубок. И когда Андрей пробовал восстановить логическую последовательность, у него постоянно получались то провалы, то лишние звенья.

Начать с личности самого Окана Йылдыза. В одном из полицейских отчетов была его фотография.

Андрею приходилось призвать на помощь все свое воображение, чтобы представить этого мрачного бородатого типа рядом с Робертой. Тем более представить его отцом малыша Рафаэля...

В этом отчете он значился как вербовщик сети нелегальных клиник пластической хирургии. Очень, очень интересно...

Андрей откинулся на спинку стула и попробовал воссоздать в голове всю цепочку событий.

Итак, Роберта прибывает в Турцию. Они садятся в машину с Йылдызом, машина попадает в аварию. Полиция устанавливает время аварии между тринадцатью и четырнадцатью часами дня.

И уже в семнадцать десять Роберта Ланге приходит в эвакуационный центр в Гюверджинлике, откуда ее отправляют в Измир в ожоговый центр с повреждениями в области лица и шеи. Там она находится некоторое время, а затем девушку за ее счет переводят в частную клинику пластической хирургии там же в Измире.

Все дороги ведут в Измир. Все дороги...

После периода реабилитации Роберта отправляется в Потенцу. Но Андрей просматривал сделанные записи на основании медицинских заключений и не понимал ничего.

Нихера. Вот нихера с этой Робертой как не было понятно, так и осталось.

Допустим, во время аварии она получила повреждения. Берту отправили в ожоговый центр, где ей лечили ожоги. Потом девушке понадобилась пластика.

Все логично. Нелогичны только сроки и характер хирургических вмешательств.

Ожоги не заживают так быстро. И в подавляющем случае в первую очередь после них устраняют келоидные рубцы.

В анамнезе Роберты — изменение линии надбровных дуг, контурная ментопластика, эстетическая ринопластика по открытой методике.

Андрей тупо вглядывался в экран. Он точно все правильно запомнил? Получается, никаких ожогов не было.

Зато была пластическая операция. И потеря памяти. И беременность.

Было еще, что смущало Платонова.

Из медицинского заключения выходило, что пациентка поступила уже с таким анамнезом. Ей не делали операцию. В частной клинике она только проходила реабилитацию.

А это значило, что ему суждено попасть в Измир.

Дамир-бей сначала не поверил, думал, Андрей шутит. А Каан обрадовался.

— Поедем, брат Андрей, я тебя отвезу, — сказал он. — Сколько тут ехать, пятьсот километров!

Они выехали сразу же.

В дороге Андрей думал о девушке, которая была в машине с Оканом и Робертой.

Она оказалась с поддельными документами, ее тело пролежало в морге положенный срок, затем его передали на захоронение как невостребованное.

Почему-то эта девушка против воли занимала его мысли.

И еще он думал, что родители Роберты не приехали, когда узнали, что дочь чуть не погибла. Ее мать просто позвонила по телефону. А консул, с которым уже потом связалась Роберта, конечно не был с ней знаком до операции...

И эти мысли тоже не давали Андрею покоя. Никакого...

Чем ближе они подъезжали к Измиру, тем тяжелее становилось у него на душе. Как будто в самой атмосфере что-то накалялось. Надвигалось.

Мрачное. Тяжелое. Грозное.

Хотя сам город оказался удивительно легким, как и положено быть курортному городу.

По пути Андрей попытался расспросить Каана о нелегальных пластических хирургах, но тот отвечал неохотно.

— Это очень закрытая сфера, брат Андрей. Кто что-то знает, вряд ли скажет. Если бы я что-то знал, тоже бы не сказал. Слишком много денег там крутится.

Приехали в Измир ближе к вечеру, поэтому сегодня Андрей предложил «зажигание» перенести. Они просто поужинали в ресторане на набережной.

С берега был виден залив. Лодки покачивались на воде, отражая огни на волнах. Чем темнее становилось небо, тем ярче светились звезды и вывески заведений вдоль береговой линии.

В Измире у Андрея все складывалось не просто плохо, а очень плохо. И здесь даже Дамир-бей не мог помочь.

— В медицинской сфере у нас, увы, связей практически нет, — сокрушенно ответил он по телефону, когда Андрей позвонил ему в Стамбул. — Тем более в такой как пластическая хирургия.

И в ожоговом центре, и в частной клинике Платонов наталкивался на одну и ту же невидимую стену. Ему отказывали в информации прямо и не завуалировано.

Он тупо убил два дня. Знал бы, просто просидел их в ресторане с видом на Босфор.

Андрей вошел в номер и сразу ее увидел.

Она не пряталась — стояла у окна, спиной к свету. Платок прикрывал волосы и частично лицо, ткань мягко спадала на плечи. Когда девушка повернулась, стало видно, что кожа на щеке и шее темная и стянутая.

— Меня зовут Лейла, — сказала она тихо. — Не бойтесь меня, бей, я вас не задержу. Вы же приехали из Италии, правда? Я здесь работаю в отеле. Слышала, как вы по телефону говорили.

Андрей молча кивнул, наблюдая за девушкой. Она идеально вписывалась в не отпускающую его атмосферу тревожной и мрачной напряженности.

— Мы с Мертом работали в клинике у доктора, — девушка продолжала говорить тихо, но в установившейся тишине ее голос звучал как звон колокола. — Это была нелегальная клиника, но мы просто работали, бей. Никому не делали зла. Копили на свадьбу. Я на кухне, Мерт охранником. Я ждала ребенка. Доктор Азиз-бей хорошо к нам относился. Он был очень талантливым хирургом и хорошим человеком.

Она на секунду замолчала. Андрей видел, как ее руки дрожат, как пальцы вцепились в край платка.

— Простите, — заговорил он, — а от меня вы что...

Но она его перебила.

— Эти люди… они говорили по-итальянски. В тот день все произошло очень быстро. Началась стрельба, крики. Мерт пошел вперед, хотел спасти доктора. И больше я его не видела. Упала, ударилась головой. Кто-то закрыл дверь на засов. Они подожгли все.

Ее голос сорвался. Андрей на этот раз промолчал. И она продолжила.

— Я единственная выжила. Мой ребенок нет. И Мерт тоже нет. Они всех убили. Там все сгорели. А полиция закрыла дело.

Андрей выждал паузу и еще раз повторил вопрос.

— Так что вы хотите от меня? Если полиция закрыла дело?

Она вскинула голову. Обнажилось несколько безобразных розовых рубцов, девушка быстро прикрыла их тканью.

— У меня больше не будет детей. Я хочу, чтобы вы передали... Если тот, кто это сделал, еще жив, пусть он будет проклят. Больше мне нечего желать.

Она развернулась, собираясь уйти.

— Подождите! — окликнул ее Платонов, скорее инстинктивно. — Вы можете показать на карте, где примерно находилась клиника?

Когда за девушкой закрылась дверь, Андрей не был уверен, не привиделась ли ему его посетительница. Но по набату, который бил в ушах, понимал — не привиделась.

Мало того, он начинал понимать, что когда начал копать, что-то зацепил. Задел пласт, под которым погребено что-то очень серьезное. Опасное. Зловещее.

Сгоревшая клиника находилась недалеко от того поворота, где разбилась машина Окана Йылдыза. Пожар случился в тот же день, когда и авария. И время примерно то же...

Клан Ди Стефано не единственная фамилья, говорящая на итальянском, но леденящая уверенность внутри говорила, что передавать проклятие Лейлы некому.

За кем же с такой особой жестокостью охотился старый дон?

Теперь на фоне всего этого совсем иначе звучало вчерашнее Yaşatamadım...

Не лирично.

Трагично.

Андрей посмотрел на часы. До утра точно не дотерпит. Еще не так поздно. И нажал на дозвон.

Контакт трубку взял, хотя и явно удивился.

— Константин Маркович, это Платонов. У меня к вам дело...

Феликс

Открываю глаза.

Ранние солнечные лучи заглядывают в спальню сквозь незашторенные окна, сонный особняк окутан тишиной и умиротворением.

Но я не обманываюсь. Это не значит вообще ничего.

Если с самого утра в моем «умном» доме не случился какой-то пиздец, он обязательно случится ближе к обеду. Уже проверено.

Утренний стояк сигналит, что неплохо бы начать утро с кофе.

Посылаю его нахуй, усилием воли отгоняю видение, как я пью кофе, а Роберта делает мне минет, и рывком встаю с кровати.

С некоторых пор моя утренняя эрекция выдает вот такие ассоциации. И хер знает, что с этим делать. Я уже молчу, какие мне снятся сны.

Сделать бы нарезку и показать Роберте. Мне даже интересна реакция.

Зря я об этом думаю. Если реакция Роберты мне неизвестна, то собственная понятна и так. Я собрался на пробежку, а бегать со стояком это такое себе удовольствие.

Надо отвлечься, подумать о чем-то несексуальном, на что у меня точно не стоит.

Например, об Ольшанском. Надо подумать, как помочь с этим его знакомым.

Можно еще о Платонове, тоже помогает.

Куда он упиздовал так резко? Сказал, что срочное дело, не требующее отлагательств.

Натягиваю тренировочный костюм, по дороге расталкиваю спящего в холле на диване Донато.

— Подъем!

Парень сонно хлопает глазами, вскакивает и бежит за мной. Ничего, пускай пробежится. Я уеду в офис, а он нормально выспится.

Выбегаю на дорожку и сворачиваю в боковую аллею.

— Куда вы, синьор, — зовет Донато, — мы не на большой круг?

— Нет, сегодня пойдем по малому, не успеем, — нагло вру, потому что мы могли бы намотать и десять больших кругов.

Но большие круги не проходят мимо окон Роберты. А малый круг проходит.

Пробегаю мимо ее окон. Я не буду туда смотреть. Я не буду...

Блядь. Голова сама поворачивается.

Ну хорошо, что только голова. А то если бы и радар на бегу развернулся, не знаю, как бы я дальше бежал.

В окне пусто. Они, наверное, еще спят.

Она малого с собой на кровать кладет, я видел, когда относил Рафаэля после тренажерного зала. Это вообще неправильно, у парня до сих пор нет своей кровати.

Роберта забрала сына, начала зацеловывать. Я поклялся, что он все это время с моей шеи не слезал, а она так странно на меня посмотрела. Я сам не заметил, как к ним в комнату вошел.

Увидел ее кровать, и меня накрыло. Меня так в подростковом периоде эротические фантазии не преследовали, как сейчас. Огляделся по сторонам и спросил, где Рафаэль спит. Она глянула на меня как на кусок дерьма и сказала:

— Со мной, синьор. Он же маленький.

Я оттуда съебался, даже про ведро забыл. Отправил потом за ним Донато.

Лазанью, кстати, она делает еще вкуснее, чем бенедикт.

Вам было вкусно, синьор?

Очень...

Стоя в душе, обдумываю мысль, которая не дает покоя.

Когда мы с матерью жили в особняке, наша комната была на половине дона Винченцо. Совсем недалеко от его спальни. Донна Паола жила в противоположном крыле. Это потом у матери появился собственный дом на территории, и в особняке она появлялась только когда дежурила.

По факту отец жил с моей матерью с молчаливого согласия жены.

Ничего похожего, просто можно попросить Луиджи переселить Роберту в более просторную комнату и поставить там кроватку для Рафаэля. Эта комната может быть ближе, чтобы ей не пришлось бегать по этажам, верно?

Надо напрячь Луиджи...

Днем в офис неожиданно является Серена Моретти и просит аудиенции. Раз просит, пусть войдет. Только времени выделяю ей немного.

Я прекрасно знаю, что эта ведьма вместе со своим мужем проворачивала все схемы. Но топить ее я не могу, у нее помимо дочери есть еще два сына-пиздюка. Редкие обормоты, но не мне же их потом воспитывать. Я не собираюсь быть настоящим доном...

— Синьор, — она с порога чуть ли не в ноги мне кидается, — синьор, я слышала, что вы хотите заключить мир с Фальцоне. Это такое мудрое решение!

Интересно, кто ей уже напиздел? Ох уже эта женская половина фамильи...

И ничего не скажешь, как им закроешь рты, если надо искать невесту? Не самим же капо ее искать?

— Давай по делу, Серена, у меня мало времени.

— Синьор, вы знаете, что мой муж мечтал, чтобы наши семьи породнились, — она с грустью всхлипывает, и мне хочется закатить глаза.

Знаю, и что? Много кто об этом мечтал. Ебал я эти мечты.

— Серена, короче, что ты хочешь? — смотрю в упор.

— Вивиана, моя дочь, она готова искупить вину отца, — Серена прижимает к груди руки и самоотверженно смотрит мне в лицо. — Мы обе готовы искупить. Она станет женой Риццо и принесет пользу фамилье.

— Она точно не против? — смотрю с подозрением. — Ей же всего...

— Восемнадцать! Как раз недавно исполнилось. Конечно, она не против, синьор! Она почтет за честь послужить вам и семье... — и пошла крутить раскручивать тему. С тоской смотрю на часы.

Теперь ее хер остановишь. Засекаю пять минут и вклиниваюсь, как только она переводит дух, чтобы набрать воздух.

— Отлично, договорились. Тогда подключай своих адвокатов, пусть начинают обсуждать с моими юристами подробности брачного контракта. И будем договариваться с Фальцоне.

А меня уволь от этого. Просто отъебись.

Вечером меня домой привозит выспавшийся Донато. Подъезжаем к особняку, и я на автомате высматриваю из окна автомобиля.

Хм... А Роберта где?

Выхожу из машины, и навстречу ракетой несется малой Рафаэль. Кидается ко мне, обнимает за ногу.

— Синьол!

Она стоит на ступеньках парадного входа — ясно, что не меня встречает. За ребенком побежала. Но на какую-то долю секунды у меня получается поверить, что меня.

И так вдруг сука странно становится, так защемляет внутри. Как будто они меня ждали. И я домой приехал. Не в общем смысле, а в самом прямом. К ним.

Прогоняю наваждение, закрываюсь Рафаэлем, поднимая его на руки.

— Ну не бегай же ты так быстро, carino, не рви себе сердце.

И мне...

Незаметно прижимаюсь щекой к его макушке.

Ловлю себя на мысли, что ее бы я тоже, наверное, обнял...

Да ладно, обнял. Я бы ее еще и выебал.

Арина права, я просто погряз в ассоциациях. Раэль сын горничной, как я, вот меня и штырит.

Поднимаю глаза — напряглась, натянулась как струна. Только прикоснись, со звоном порвется.

— Ты приготовила мне медицинскую карту Рафаэля, Роберта?

Милана

— Да, синьор.

Конечно. Давно приготовила.

Вымарала любые упоминания об апластической анемии. Поскольку медицинскую карту мне прислали по электронной почте, у меня была возможность это сделать.

Я не хочу, чтобы в истории болезни Раэля остались упоминания о его заболевании, связанном с кровью. Интуиция подсказывает, что Феликсу не стоит видеть эту информацию.

Он начнет спрашивать. Задавать вопросы. Как минимум спросит, почему я сразу о ней не сказала, только о сердечной недостаточности.

Точно наорет. И обязательно что-то заподозрит.

Мне снова придется изворачиваться и лгать. Что-то сочинять, придумывать.

А я устала. Устала его обманывать.

Мне сегодня нужно взять у него новую порцию крови для изготовления плазмы. Врачи говорили правду, отцовская кровь для сына оказалась лучшей.

У Рафаэля после введения его плазмы не было ни одной из прошлых реакций. Ни слабости, ни покраснений, ни высыпаний, ни температуры.

Он вырвался из моих рук и побежал как маленькая ракета.

И если, когда я пришла в этот дом, я была полна мрачной решимости бороться за здоровье сына любой ценой, то сейчас мне в разы сложнее.

Потому что теперь его отцу почему-то тоже не все равно. И это все вместе меня убивает.

Я хотела бы найти другого донора. И уйти.

Или нет?..

Я запуталась...

Но в любом случае Феликса на кухне ждет теплый ужин — курица, томленая в вине, с оливками, луком, морковью, розмарином и помидорами. К курице я запекла картофель с тимьяном и оливковым маслом. Еще сделала легкий салат из рукколы с тонкими лепестками пармезана, вялеными томатами и кедровыми орешками.

Я научилась готовить эти блюда здесь, в Потенце.

Но знаю, что Феликсу понравится. Я помню.

— Только сначала вы поужинайте, синьор. А потом я принесу вам флешку.

Конечно флешку. Я слепила и сохранила историю болезни на флешке.

Тупенькая Роберта не может сохранить ее в облачном сервере. Или набраться наглости и деловито попросить почту или мессенджер, чтобы переслать синьору файл.

Она принесет флешку. Просто и понятно.

Кстати, ни у кого на кухне не вызывает возражений, что ужин дону готовит горничная. Хотя шеф-повар Феликса синьор Нино Черасуоло готовит изумительно. И по идее он должен обижаться на дона, что тот предпочитает мою готовку.

Но Нино не обижается. Наоборот. Понимающе подмигивает и даже пробует мои блюда. Подсказывает, как сделать, чтобы было вкуснее.

После ужина Феликс идет к себе, я отдаю ему флешку. Сама иду к себе в комнату и складываю с потайной карман все, что нужно для забора крови. И капсулу со снотворным.

Мне так тошно от себя. Я чувствую себя такой мерзкой и отвратительной.

Как будто я его обворовываю.

Но только он бы сам отдал. Одно мое слово — он бы все отдал до последней капли. Мне даже не пришлось бы говорить, что Рафаэль его сын.

От этого особенно тяжело.

И любые деньги бы отдал. Только мне не нужны его деньги, у нас есть.

Нам с Рафаэлем хватит до конца наших дней. Мне только надо продать свой махр — фамильные драгоценности Ди Стефано.

Старый антиквар Анджело подключил свои связи и помог переправить их из Турции в Потенцу по своим каналам. Это стоило мне нескольких монет и двух рукописей.

Конечно Анджело спросил, где я взяла такую дорогую вещь. Мне не пришлось ничего придумывать, я сказала, что эти украшения мне подарил в качестве махра мой муж Окан Йылдыз. А где он их взял — купил или украл, — я не знаю.

Анджело по роду своей деятельности процентов на тридцать имел дело с подобными вещами, поэтому дальше расспрашивать не стал. Зато теперь фамильные драгоценности Ди Стефано хранятся в банковской ячейке в Потенце.

Продать в готовом виде их нельзя, слишком опасно. Но Анджело обещал что-то придумать. Возможно, придется продавать камни по-отдельности. Пока их время еще не пришло.

— Принести чай, синьор? — заглядываю к Феликсу, когда особняк уже укладывается спать.

Я приучила его к тому, что он обязательно что-то пьет перед сном. Даже просто воду с лаймом и мятой.

— Принеси, только не очень горячий, — Феликс лежит в кровати с ноутбуком.

Ставлю прямо на кровать столик-поднос и стараюсь не смотреть на голый мускулистый торс. И на четко очерченную твердую выпуклость в области паха, которую мягкий трикотаж домашних штанов не предназначен скрывать.

Поэтому я ее скрываю столиком-подносом.

— Я тебя не поблагодарил за ужин. Ты где так научилась готовить, ммм? — мужская рука ловит мою руку, и я не успеваю отойти от кровати.

— Вы пейте, синьор... Я вам уже говорила, я закончила специальные курсы перед тем, как подать резюме.

— А какие курсы ты еще закончила? Что ты еще умеешь? — его голос звучит так, что у меня у самой перед глазами стены покачиваются и плывут.

Возьми себя в руки, Милана. Черт, Роберта! Не поддавайся. Ты здесь не за этим.

А за чем? Может ну его все к черту, и пойти за этим? Я же его люблю...

— Синьор, вы сейчас прольете чай на постель.

— А ты разве ее не поменяешь? Луиджи экономит на постельном белье?

Ну как с ним можно разговаривать, когда он вот так смотрит? Ну хоть чай пьет...

— Я хотел у тебя спросить по поводу Рафаэля... Иди сюда, — он тянет меня за руку, разворачивает ко мне ноутбук.

Отставляет в сторону столик-поднос, и внезапно я оказываюсь на кровати рядом с Феликсом. Вновь осознаю, какая она огромная. Зачем ему такая большая?

Оглядываюсь вокруг, упираясь сзади на руки. На затылок ложится мужская ладонь, разворачивает, фиксирует, и я оказываюсь лицом к лицу с Феликсу.

Он смотрит на меня, вглядывается, и мне вдруг кажется, что сейчас он меня узнает. Феликс хмурится, словно пытается вспомнить, и я выпаливаю первое, что приходит в голову.

— Вы хотели меня спросить, синьор.

— Я хотел... Я хотел тебя... — он вдруг сглатывает, с силой сжимает мне затылок. Проводит ладонью по своему лицу. Говорит по-русски: — Блядь. Что за хуйня...

Осторожно беру его за плечи и подталкиваю вниз. Он валится на подушку, запрокидывает голову, продолжает тереть руками лицо.

— Спи, милый, — шепчу, чувствуя себя воровкой и преступницей. Глажу его по плечам, по рукам.

Он раскидывает руки по сторонам, я кладу его голову на подушку. Клянусь себе, что это в последний раз.

Я не буду больше нас так мучить. Я не могу больше с собой бороться. Я обязательно что-то придумаю и уйду.

Я подам заявку в банк крови, пусть нам подыщут доноров.

Но у меня должен быть какой-то запас.

А пока запираю дверь и достаю одноразовые перчатки, шприц и систему для забора крови.

Проходит несколько дней, я не могу отделаться от тревожного предчувствия. И оно меня не подводит.

Сначала вернулся Андрей Платонов. Случилось ЧП на каком-то острове, они с Феликсом уехали в офис и пробыли там до глубокой ночи.

Затем позвонили из клиники и сказали, что я недостаточно герметично закрыла контейнер, кровь свернулась, и плазму изготовить не получится. А значит, мы без запаса.

Потом Феликс сказал, что ему придется улететь в Индонезию — видимо на этот же остров. А это надолго.

Еще и Раэль сегодня проснулся вялый, чуть заторможенный. Я отпросилась у Луиджи, отвезла его к доктору, а потом завезла к Лоренце.

Возвращаюсь в особняк, переодеваюсь в форму.

— Роберта, иди скорее помогай, у синьора гости, мы уже с ног сбились, — жалуется Франческа.

— Ой, сбилась она! Не слушай ее, Берта, — успокаивает меня Мартита. — Там всего один гость. Зато такой красавец! Иди и ты на него посмотри.

— И что на него смотреть, он вам что, картина? — хмыкает Франческа.

— А то ты в нем уже дырки глазюками высверлила, — фыркает Мартита.

— Хватит уже кудахтать, куры, раскудахтались, — прикрикивает Луиджи и сует мне поднос. — Отнеси синьорам кофе. Они на террасе курят кальян.

По позвоночнику поднимается холодок, нервы натягиваются как струны. Хотя почему? Сколько я здесь, Феликс ни разу не курил кальян. Мало кто там к нему приехал...

Хватаю поднос, иду на террасу.

— И нахуя тебе такое счастье, Феликс? — еще из перехода слышу голос, который не надеялась больше никогда услышать.

И который так счастлива слышать, что боюсь разрыдаться от счастья.

Руки мелко дрожат, колени подгибаются, но я заставляю себя сглотнуть огромный ком, перекрывший горло и ступить на террасу.

Милана

Он совсем не изменился.

Я не могла его рассматривать пока переставляла с подноса чашки. Только на руки могла смотреть.

Те же красивые мужские руки с широкими ладонями и длинными пальцами. Сильные, уверенные.

Сейчас они расслабленно лежат на подлокотниках кресла. На безымянном пальце правой руки — ободок обручального кольца. Пальцы левой рассеянно постукивают по подлокотнику, отбивая неторопливую дробь.

А у меня перед глазами эти руки, торопясь и обжигаясь, заворачивают в мою одежду замороженные куски мяса, от которых на ткани проступают красные кровавые разводы...

Моргаю, прогоняя навязчивые видения.

— Синьоры еще что-то желают? — спрашиваю совсем тихим голосом, нарочно слегка гнусавлю.

— Вы еще что-то будете? — спрашивает Феликс у Андрея и у Аверина. Они втроем сидят на террасе.

Костя качает головой, бегло окидывает меня взглядом.

И равнодушно отворачивается.

— Спасибо, Роберта, если что-то понадобится, я позову, — говорит Феликс.

Киваю и выхожу в коридор, связывающий террасу с домом. Но уйти не могу.

Становлюсь возле окна, выходящего на террасу, и жадно вглядываюсь в высокого мужчину, сидящего ко мне лицом. Рядом с ним тоже ко мне лицом сидит Феликс. Но его загораживает спиной Платонов.

Я не боюсь быть замеченной. Они слишком увлечены беседой, кальяном и виски, чтобы обращать внимание на горничную, которая зачем-то на них смотрит, прислонившись лбом к стеклу.

А я смотрю как Костя улыбается, откидывается на спинку кресла, как лениво щурится. И испытываю дикое желание броситься к нему, обнять, обхватить руками широкие плечи и сказать, задыхаясь от захлестывающих чувств:

— Это я, Костя, я, Милана. Я живая. Ничего не было зря, ты не зря меня спасал, тащил через два континента. И теперь у меня еще есть Рафаэль...

Представляю как у него на лице шок сменяется радостью.

Он бы обрадовался. Точно бы обрадовался, я в этом не сомневаюсь. Сгреб бы меня своими большими ручищами, сказал бы:

— Это правда ты, свиристелка? Что ж ты пряталась от меня, засранка такая? Вот сейчас возьму хворостину и так отлуплю, что неделю на своей красивой попке сидеть не сможешь.

А сам бы улыбался при этом. И глаза бы может даже блестели...

Слезы градом катятся по щекам. Смотрю на свое новое лицо в отражении оконного стекла и в этот момент яростно его ненавижу.

Я хочу вернуться обратно. Назад. Хочу опять быть Миланой.

Хочу разговаривать на родном языке. Хочу своему ребенку петь на нем колыбельные песни.

Я не немка. И не итальянка.

Я хочу домой. Хочу хотя бы узнать, где похоронены мои бабушка с дедушкой.

Я устала быть никем. И не быть ни с кем.

Единственный человек, кому есть до меня дело, кто по-настоящему мне близкий, сидит сейчас на расстоянии вытянутой руки, а я не могу ни подойти к нему, ни заговорить, ни обнять.

И пусть Ольга не ревнует, это совсем не то. Это любовь, но не та, другая.

Я благодарна Косте, за то, что он так равнодушно скользнул по мне взглядом. Вроде и оценивающе, но просто мазнул и все.

Синьор Душнини, кстати, тоже.

Это Феликс меня взглядом как не раздевает, так раскладывает. Если не на столе, то под стенкой. Такая вот у него любовь странная. Может, потому что любит чужую жену?

Костя видно, что свою любит. Но у нас с ним другое. Я не знаю, как это назвать.

Он мне просто родной, и все.

Прислоняюсь лбом к холодному стеклу и остаюсь стоять, глядя как мужчины на террасе неторопливо разбирают мундштуки из личных футляров, обтянутых бархатной тканью.

Здесь меня и находит Луиджи.

— Что ты тут делаешь, Роберта? — шипит он, а я вздрагиваю, будто очнувшись.

— Жду, может синьоры еще чего-то попросят, — оправдываюсь шепотом, украдкой вытирая щеки.

— У синьоров есть для этого звонок. А ты иди в гостевые спальни, разберите с Мартитой чемодан прибывшего гостя. Полдня прошло, а они возятся... — Луиджи уходит, и я иду за ним следом. Раскладывать в гостевой комнате чемодан Аверина.

Подхожу к спальне, нерешительно стучу в дверь, придерживая рукой передвижную стойку.

Пока отпарила всю одежду, мужчины уже выкурили весь кальян и разошлись по комнатам. Теперь надо ждать, вдруг Аверин в душе, а я возьму и вломлюсь к нему в спальню?

— Войдите, — слышу громкое.

Открываю дверь, толкаю перед собой стойку.

— Прошу прощения, синьор, я отпарила вашу одежду, — бормочу гнусаво, — сейчас я ее быстро развешу. Я не отниму у вас много времени.

Быстро перевешиваю в мини-гардеробную рубашки, костюмы, футболки и домашний трикотаж. Аверин себе не изменяет, он всегда путешествует с существенной частью своего гардероба.

— Благодарю, синьорина, — вежливо отвечает.

Разворачиваюсь с пустой стойкой. Не могу удержаться, чтобы не посмотреть ему в глаза. И когда наши взгляды встречаются, меня снова накрывает.

Я хочу броситься ему на шею. Не могу удержаться.

Я сейчас оттолкну эту чертову стойку и крикну «Костя, это я!»

— Что с вами, синьорина? — он наклоняет голову, всматривается в мое лицо. Быстро-быстро моргаю, мотаю головой.

— Ничего, все в порядке, синьор. Я могу что-нибудь для вас сделать?

Он непонимающе переспрашивает.

— Простите?

— Вам что-нибудь нужно? — терпеливо уточняю. — Может вам чего-нибудь принести?

— А, нет, мне ничего не нужно, — он качает головой, но я не хочу уходить.

И мне очень хочется сделать для него хоть что-нибудь.

— Может, синьор подумает? Может, я могла бы быть чем-то полезной? — голос срывается, и я понимаю, что сейчас я рискую проколоться как последний дилетант.

— Это вас дон надоумил предложить допуслуги, или это ваша личная инициатива, синьорина? И он не в курсе? Так я быстро поставлю его в известность, — голос Аверина сочится ядом, а из глаз струится пренебрежение. И я первое время не понимаю, что он имеет в виду.

А когда понимаю, меня накрывает волна стыда. И обиды за Костю.

Боже какая я дура! Что он обо мне подумал?

— Что вы, синьор, вы не так меня поняли, — шепчу, краснея, как томатная паста. — Простите за мою навязчивость, я всего лишь хотела, чтобы вам было здесь комфортно.

— Мне комфортно, благодарю, — отвечает он сухо.

— Я могла бы почистить вашу обувь, — продолжаю сиплым шепотом. Я помню, как важно для Аверина, чтобы его ботинки были идеально чистыми.

Он поднимает брови.

— Хм. Можно, — достает из портмоне двадцать евро, протягивает мне, — возьмите. Сегодня больше меня не беспокойте. Как почистите, оставите обувь возле двери. Я буду отдыхать.

— Как скажете, — киваю.

Тянусь за купюрой, беру руку Кости и быстро прижимаюсь щекой.

— Благодарю вас, синьор, вы так добры, — улыбаюсь, сглатывая слезы. Не могу сдержаться. Пускай думает, что хочет.

Раз уж нельзя его обнять, пусть хоть так...

Он смотрит на меня как на идиотку, быстро одергивает руку. Я все еще улыбаясь иду к гардеробной за обувью. Незаметно опускаю купюру в карман пиджака, который висит на вешалке, забираю пару дорогущих стильных лоферов.

Узнаю стиль Кости.

— Спокойной ночи, синьор. Хороших снов, — и так же улыбаясь выхожу из гостевой комнаты, оставляя шокированного Аверина стоять, держа руку на весу.

Андрей

Больше в Турции Платонову было решительно нечего делать.

Последними, к кому он попытался сунуться, были родственники Окана Йылдыза. Но они не то что ничего не стали рассказывать, они даже разговаривать с ним не захотели.

Поэтому из Измира Андрей полетел в Испанию.

Он рассчитывал на Аверина. Его интересовал период жизни Феликса, который оставался тайной, покрытой мраком.

Но в конце их встречи Андрей чувствовал себя как после любимого развлечения испанцев — корриды. Только ощущал он себя не уставшим тореадором. И даже не измотанным быком.

Андрей ощущал себя мулетой — красной тряпкой, натянутой на палку, которой тореадор дразнит быка.

Теперь он как никто понимал Демида Александровича и полностью его поддерживал.

У Аверина просто ничего невозможно узнать, если тот не желает делиться. При этом сам хочет вывернуть собеседника наизнанку, вычистить и выпотрошить.

Только Аверину не повезло с Платоновым, тот слишком долго проработал с Ольшанским, чтобы вот так взять и выложить весь наработанный материал, получив взамен глубокомысленные «Кхм...», «Мда...» и «А хуй его знает».

Андрей рассказал, что в особняк пришла работать новая горничная с рекомендательным письмом от дона Винченцо. Что у нее есть маленький сын с внешностью, напоминающей обоих донов, и заболеванием митрального клапана.

Еще рассказал как Роберта следила за Феликсом, начиная с его несостоявшейся свадьбы с Ариной. А вот о том, что он узнал в Турции, Андрей решил Аверину не говорить.

Раз тот играет в шпионов, и мы сыграем. К тому же, судя по словам Лейлы, в этом деле замешана мафия. И это может быть кто угодно. Не обязательно Винченцо.

Мало ли, что ему подсказывает интуиция...

И если Аверин имел отношение к Феликсу и Сомали, то в случае с Турцией и Робертой он явно не при делах.

— Почему ты решил покопаться в прошлом Феликса? — наконец сдался Аверин. — Чего ты так вцепился в Сомали?

— Сроки зачатия сына Роберты плюс-минус совпадают со временем, когда Феликс находился в Сомали, — сказал Андрей. — Я знаю, что вы в то время с ним общались.

— Почему бы тебе самому у него не выяснить, что тебя интересует?

— Он сказал, чтобы я от нее отъебался, — дипломатично ответил Платонов. Аверин понятливо кивнул.

— Хорошо, что именно ты хочешь знать?

— Были ли у Феликса в то время связи...

— Другими словами, ебал ли он кого-то? — «перевел» Аверин на понятный для себя язык. — Отвечаю: да, ебал. Все, что шевелилось женского рода в пределах видимости. Потом остановился на нескольких, и там велся строгий контроль, чтобы ни одна из этих дамочек случайно не залетела. Сам понимаешь, дону Винченцо местные наследники были нахуй не нужны.

— Значит, это наследил сам дон Винченцо, — сказал Андрей. И полюбовался, как у Аверина вытянулось лицо.

Ответы Аверина только утвердили его догадки.

Все указывало на старого дона. И рекомендательное письмо, и диагноз такой же, как у его старшего сына.

— Хорошо, что она тогда хочет? Зачем она прячется, если может просто заявиться к брату своего ребенка и потребовать его долю? — спросил Аверин.

— Вот как раз это я и хочу выяснить, — сказал Андрей. — Она при желании уже давно могла бы заявить о своих правах. А она молчит.

— Ее надо вывести на эмоции. Чтобы она испугалась. Чтобы что-то в ее жизни поменялось, причем существенно. Например, она осталась без поддержки.

— Вы предлагаете ее уволить? — спросил Андрей.

— Надо пустить слух, что твой босс уезжает. И надолго. У него остров в Индонезии, вот туда его и отправь недельки на две. Не по-настоящему, — объяснил Аверин как для слабоумного. — Пусть она так думает.

И Андрей озвучил не совсем завуалированную просьбу:

— Мне нужен напарник. У Феликса есть личный телохранитель, очень толковый парень. Но он из местных. А я хотел бы... В общем, если мальчик сын Винченцо, и об этом узнают все эти шакалы-капореджиме Феликса, боюсь, они начнут вредить боссу. Может, поэтому Роберта его и прячет.

— Мда... Согласен, — Аверин потер подбородок. — Мы вот что сделаем. Я приеду с женой на неделе. У нее в Мюнхене планируется симпозиум. Мы оставим детей у моего отца с сестрой, и пока жена будет на симпозиуме, я прилечу на Сицилию. Типа в гости. Побухать и попиздеть. А там на месте сориентируемся.

Аверин прилетел, как и обещал. Феликс не удивился, видимо, они созвонились заранее. Жаль, Роберта отвезла ребенка — Андрей хотел, чтобы Костя его увидел.

В первый вечер ничего особенного не произошло. Они втроем посидели на террасе, выпили совсем ерунду, покурили кальян.

С утра они повторили в присутствии Роберты несколько раз, что Феликс скоро уедет. Надолго. Так, чтобы Феликс не слышал.

— Я поставлю в спальне Феликса камеры, — сказал Аверин Андрею. — Будешь наблюдать. Если поведение этой девушки покажется тебе подозрительным, сообщишь мне.

— Но разве можно ставить камеры в спальне? — засомневался Андрей. — Это же неэтично.

— Если твой босс захочет подрочить, отвернешься, — успокоил его Аверин.

Роберта сегодня выглядела бледной и дерганой. Взволнованной.

— Она немного странная, — нехотя признал Аверин, когда Андрей спросил его мнение.

«А ты наглый и без берегов», — думал он, глядя как Аверин без труда вскрывает комнату Роберты и начинает рыться в ее вещах.

Что ищет? Непонятно.

А тот продемонстрировал шокированному Андрею фото шприцов, системы для заборы крови и охлаждающих контейнеров. А еще нескольких капсул.

— Это снотворное. Доза не убойная, но чтобы вырубить человека, вполне достаточно.

Андрей видел только, что дело принимает намного серьезнее оборот. Наверное, зря он препятствовал ставить камеры в спальне босса.

И хорошо, что Аверин его не послушал.

Андрей следил за происходящим в спальне через экран планшета.

Все произошло молниеносно и прямо у него на глазах. Роберта вскрыла капсулу и вылила содержимое в стакан с лимонадом. Поставила стакан на поднос, и ему даже издали было видно, как у нее трясутся руки.

— Спасибо, Роберта, — Феликс выпил лимонад, и Андрей влетел к Аверину.

Но тот его удержал.

— Стой. Феликс уже выпил снотворное. Там доза не такая, чтобы его убить. Если мы сейчас ее поймаем, где гарантия, что она скажет правду?

Андрей снова уставился на планшет. Аверин бесшумно подошел к двери спальни, прислушался. На экране Феликс раскинулся на кровати, Роберта склонилась над ним.

Аверин медленно вставил в дверь ключ.

Роберта на экране достала из кармана одноразовые перчатки, надела, разгладила. Достала систему забора крови. Антисептик. Шприц.

Аверин кивнул Андрею на дверь и несколько раз провернул ключ в замке. Распахнул дверь.

В спальню они ворвались одновременно.

Аверин выхватил пистолет.

— Выбросила шприц, сучка.

Андрей воспользовался ее шоком и замешательством, одной рукой схватил за руку со шприцом, второй захватил ее шею локтем.

Теперь Роберта была надежно обезврежена, хотя шприц так и не выронила.

Упертая стерва.

— Я знаю, что ты не та, за кого себя выдаешь, — прошипел Андрей ей над ухом. — Ты не Роберта. Кто ты? Говори!

— Айше... — вдруг без всякого акцента сказала бывшая Берта. И по-русски. — Меня зовут Айше Демир.

Только многолетняя выдержка не позволила Андрею ее выпустить.

Раздался глухой звук — это пистолет выпал из рук Аверина и ударился об пол.

Или он его бросил?

Андрей смотрел и ничерта не понимал.

Аверин уставился немигающим взглядом на Роберту, которая отчаянно хлопала глазами. Закрыл руками лицо и отвернулся к стенке.

Андрей чувствовал себя странно и непонятно. День, точнее, ночь охуенных открытий.

Аверин, который собирался помогать, безвольно упирался вытянутыми руками в стену, стоя к ним спиной.

— Кость, — позвала его Айше или Роберта, или как там ее. Андрей в принципе отказывался понимать, что происходит. — Костя... Скажи, чтобы он меня отпустил. Я не причиню вреда Феликсу. Я спасаю нашего с ним сына.

Аверин не поворачиваясь махнул рукой.

— Отпусти ее, — процедил сквозь сжатые зубы.

— Но... — начал Андрей. Костя обернулся. Его глаза в уголках ярко переливались в свете диодного светильника.

— Отпусти, Андрей. Она его жена, — он кивнул головой в сторону «Роберты». Отвернулся.

Жена...

???

И руки Андрея разжались сами собой.

Милана

Платонов разжимает стальные тиски.

Первый глоток воздуха дается с трудом. Второй дерет горло. И третий тоже. Сильно дерет, как наждачкой.

И это не из-за того, что меня чуть не задушили.

Бормочу хмурому Платонову «Простите», но только потому что локтем отодвигаю его от кровати.

Я ему ничего не должна. Я ни в чем перед ним не провинилась.

Расправляю сморщившиеся перчатки и беру антисептик. Мне надо, чтобы руки не дрожали, поэтому стараюсь сосредоточиться.

И не смотрю.

Не смотрю туда, где большой сильный мужчина молча упирается руками в стену. Закаменевший. Не говорящий ни слова.

Когда мы встретились глазами, в меня словно метнули гарпун. И прибили к стене.

Лучше бы он меня ударил.

Лучше бы он на меня наорал. Пригрозил отдать под суд или на расправу сицилийской мафии.

Я бы все выдержала. Только бы не смотреть на перекошенное от боли лицо и не видеть, как блестят уголки его глаз.

Это меня совсем поломало.

Неужели через столько лет обо мне кто-то еще может так сильно... горевать?

За эти годы я свыклась с тем, что я одна, что по мне некому плакать. Мой сын слишком маленький, моих родных скорее всего больше нет.

Я думала, что он меня забыл. У него семья, у него все хорошо. Зачем ему помнить о никому ненужной девчонке?

Но теперь перед лицом настоящей боли я оказалась совсем безоружной. Осознание, что меня все это время помнили, печет в груди и жжет гортань.

Слезы набегают на глаза пеленой. Вытираю их локтем, чтобы они не мешали. Мне надо продолжить процесс, не нарушая стерильность. Раз уж я начала.

Я бы не стала рисковать и брать кровь сейчас, когда вернулся Платонов. Когда приехал Аверин. Но мне нужна срочно новая порция. А если Феликс улетит на свой остров, мой сын останется без плазмы.

Проделываю все манипуляции на автомате. Чувствую на себе следящий взгляд Платонова, но он не препятствует. Просто стоит и смотрит.

Складываю контейнер в холодильный бокс, поворачиваюсь к Андрею.

— Подержите, пожалуйста.

И на ватных непослушных ногах иду к Аверину.

Подхожу, хочу обнять его со спины.

И боюсь. С опаской трогаю за плечо.

— Кость...

Дергает плечом. Сбрасывает.

— Уйди.

Сквозь зубы цедит. Злится.

Снова трогаю тихонько.

— Кость...

— Пошла вон, — хрипло.

Не пойду.

Спину не обхвачу. Ему достаточно руками развести, и я отлечу к противоположной стенке.

Обвиваю обеими руками плечо, утыкаюсь в него носом. Реву и говорю быстро, не давая себя перебить.

— Ну прости меня, пожалуйста. Прости. Я хотела тебе позвонить, даже телефон взяла у Азиз-бея. И контакт твой нашла. Но не смогла. Не захотела больше тебя впутывать.

Он пробует меня от себя оторвать, но я вцепилась мертвой хваткой.

— Они всех убили, всех, Кость, — бормочу, захлебываясь слезами, — всех! Азиз-бея, медсестер, Мерьем. Она в одной палате со мной лежала. И охранников, и санитарок. Я как представила, что они тебя тоже убьют!..

— А ты где была? — поворачивает голову.

— Сначала в холодильнике пряталась. Там дверь захлопнулась, я думала замерзну. А потом проводка перегорела, и он открылся. Я вышла, когда они уже уехали. Они меня с Мерьем перепутали, Кость, — я так рада, что он со мной разговаривает, что выбалтываю со скоростью сто слов в минуту. — Она тоже была после операции с бинтами на лице. Наверное, они подумали, что это я...

На затылке смыкаются стальные пальцы, и я тихонько ойкаю. Больно! А он еще и трясет.

— Паршивка такая! — и приговаривает. — Да я же ни в бога, ни в черта... И сука каждый праздник!.. К открытию первый стою свечку поставить. Меня ж там блядь уже все бабки в лицо знают! Календарь на этот год подарили церковный. Прибить тебя мало!

Поворачиваю голову, хоть и неудобно, заискивающе улыбаюсь. Тяну руку, чтобы его погладить по щеке.

— Тебя просто женщины любят, Кость! А календарь пригодится, мало ли что...

Он перехватывает руку, хорошенько встряхивает за затылок так, что у меня в голове звенит. Хватает лицо в ладонь. И расплывается в улыбке.

— А какая же красавица получилась, а? Ну загляденье!

Золотые руки. Золотые руки.

Быстро-быстро моргаю и с плачем кидаюсь Аверину на шею.

— Это Винченцо убил Азиз-бея, Кость, — шепчу и реву, захлебываясь, — его люди. Я сама слышала, как они говорили, что это дон их прислал. У Азиз-бея руки были вывернуты. Золотые руки. Их всех убили из-за меня.

— Правда? — холодно говорит Аверин, при этом сдавливая так, что из меня чуть не выходит весь воздух. — Вон оно что. Ну наконец-то я нашел источник вселенского зла. Оказывается, все беды в мире из-за тебя. А я думал из-за алчности, жажды власти, эгоизма и равнодушия.

Крепче обнимаю покатое плечо.

Он невозможный. Но такой надежный.

Особенно когда поддевает под локоть и подсаживает удобнее. Дожидается, пока я проревусь.

— Ты лучше скажи, — заглядывает в лицо, и я вижу в глазах тревогу, — выходит, мы ребенка твоего затравили?

— Никто не знал, — качаю головой. Он запускает пальцы в волосы, проводит по шевелюре.

— Я и подумать не мог...

— Кость, никто не знал. Я спрашивала у врачей, ни один тест бы не показал.

— Значит, у вас теперь сынок есть? — он криво улыбается.

Беспомощо вздыхаю и киваю.

— А почему Рафаэль?

Смотрю на Костю чуть виновато. И смущенно.

— Рафаэль Сабатини потому что. Пираты...

— Пираты? — Костя закатывает глаза и хлопает себя по лбу. — Вот дурилка. Ну дурища же, да?

— Мугу... — киваю. Он притягивает за голову, утыкает в себя макушкой.

— Ничему тебя жизнь не учит? — смотрит сверху вниз.

— Мм... — мотаю головой, уткнувшись в твердое плечо.

— Не всех убили, — внезапно до нас доносится сухое. Поднимаем головы. Черт, мы про Платонова совсем забыли... Зато он не забыл. Сверлит нас с Авериным взглядом-буром. — В клинике доктора Азиз-бея, которая сгорела, одна девушка выжила. Ее зовут Лейла.

— А ты откуда знаешь? — спрашивает Костя.

— Знаю. Также знаю, что в машине, в которой ехал Окан Йылдыз, была еще одна девушка. Она осталась неопознанной, и ее так и похоронили в государственной могиле. Я правильно понимаю, что это настоящая Роберта Ланге? — он пронизывает насквозь осуждающим взглядом, и меня захлестывает мучительной волной раскаяния. — Еще я знаю, что Роберта Ланге поступила в ожоговый центр с ожогами, а в частную клинику пластической хирургии ее перевели уже для реабилитации после ринопластики и контурной хирургии лица. И что мать Роберты так и не приезжала в Измир, чтобы увидеть дочь.

Поднимаю голову и смотрю ему в глаза.

— Да, я совершила подлог. И с моей стороны...

— А мне значит напиздел с три короба? — перебивает меня Аверин. — Вот же жучара.

— Ну вы тоже, знаете, не фонтанировали откровениями, — Платонов ничуть не смущается.

— Не фонтанировал, — соглашается Аверин. — Ладно, давайте отсюда уходить, пока этому парню, который похож на цыгана, не пришло в голову проведать своего дона. Детка, ты нам расскажешь, зачем эти вампирские страсти?

— Мне нужна плазма для Рафаэля, — отвечаю тихо. У мужчин вытягиваются лица. Поворачиваюсь к Андрею. — Я только для этого сюда и устроилась. У меня больше не было ни единой другой причины.

— Как долго Феликс проспит? — спрашивает он, отводя взгляд.

— До утра. С ним все будет хорошо, — я наклоняюсь над Феликсом, укладываю удобнее руку, поправляю простыню.

— Давай ты выходи первой, а мы потом за тобой. Встречаемся в моей комнате, у нас еще дохуища вопросов, — говорит Костя тоном, против которого ни у кого и в мыслях нет возражать.

Предложила принести «синьорам» чай или кофе, но Аверин так на меня глянул, что я быстро осеклась. Он молча посторонился, впуская меня в комнату, и закрыл дверь.

Прохожу, сажусь в кресло под перекрестными взглядами двух мужчин. И если у Аверина взгляд выжидательный, то Платонов сидит с таким видом, будто он палку проглотил.

Будто он уже знает, что скажет «нет», но слушает из снисходительной вежливости.

Будто уже принял решение, но дает возможность собеседникам поупражняться в красноречии.

Я уверена, убеждена, что Костя примет мою сторону. У меня в этом нет ни малейшего сомнения. А вот как убедить эту молчаливую вежливую стенку ничего не говорить Феликсу, не представляю. Поэтому первой начинаю упражняться в красноречии.

— У моего сына гипоиммунная форма апластической анемии, — делаю паузу. Мне очень не хотелось бы этого говорить. Очень-очень сильно. Я же вижу, как он переживает и себя винит. Но не сказать не могу. Поднимаю на Костю виноватый взгляд и договариваю скороговоркой: — Последствия наркоза и приема антибиотиков во время беременности.

— И транквилизаторов, — жестко добивает он сам себя. Жалко моргаю. — Давно? Или с рождения?

— Проявилась недавно, — отвечаю без запинки как школьница. — С рождения только клапан.

— Почему вы не сказали Феликсу об анемии, а только о пороке сердца? — заговаривает молчавший до этого Платонов. Как-то быстро он перескочил с пренебрежительного «ты» на уважительное «вы».

— Я боялась, что он догадается, — отвечаю. — Раэлю нужна плазма для поддержки организма, когда его костный мозг не справляется. Мы перепробовали несколько вариантов донорской крови. Моя не подошла сразу, донорская тоже. Нам посоветовали попробовать кровь родственников, желательно по мужской линии. В идеале, чтобы это был отец. И мне пришлось прийти сюда в особняк.

Аверин с силой бьет по подлокотникам и отворачивается.

— Так какого хера ты партизанишь, Милана? Почему не рассказала Феликсу? Он же не зверь, чтобы отказать собственному сыну?

Платонов молчит, но на его лице написан тот же вопрос.

— Кость, называй меня Роберта, — прошу тихо, — ты можешь проговориться.

— Да похуй. Это же надо додуматься надуть службу безопасности сицилийского дона, пролезть в особняк и у них под носом творить такую дичь! — Аверин не на шутку разошелся, и мне начинает казаться сильно шаткой собственная самонадеянность. — Ты о ребенке подумала?

Судя по поджатым губам Душнилы, он всей душой на стороне Аверина. Ааааа....

— Подумала, — киваю, — у нас легкая форма, Раэлька может перерасти. И я подалась в банк доноров костного мозга. Нам уже подыскивают донора на случай, если понадобится операция. Родители все равно не подходят. А для донорской крови тоже есть крупные банки, просто надо подать заявку...

— Он отец, Милана, — перебивает меня Костя, — он имеет право знать.

— Это очень дорогостоящая операция, — вставляет свои пять копеек Душнини, хотя его никто не спрашивает, — где вы собираетесь брать такие деньги?

Аверин бросает на него уничтожающий взгляд. Я отвечаю сначала Платонову.

— У меня есть деньги, не беспокойтесь, — и возвращаюсь глазами к Косте, — ты же поможешь мне продать махр? Я смогла его вывезти из Турции...

— Как? — у него округляются глаза, брови выгибаются дугой. И тут же вокруг глаз собираются морщинки. — Ай, молодец! Иди, я тебя поцелую!

Берет меня за голову, целует в лоб. Отстраняется, разглядывает с неприкрытой гордостью, как будто сам его вывез.

Платонов терпеливо ждет, но ничего не говорит. И мы ему ничего не объясняем. Костя возвращается на место.

— Я сама хотела подать заявку в банк крови, — говорю тихо. — Когда я шла сюда, то не думала, что будет так...

«Больно» не договариваю. Костя понял, а Андрей для меня слишком чужой, чтобы я перед ним так обнажалась.

— Вы можете сказать, что это не мое дело, — прокашливается Платонов, — но вы понимаете, что я должен буду рассказать Феликсу. Или вы скажете ему сами. О Рафаэле.

Аверин молчит, подперев рукой подбородок. Его лицо мрачное и хмурое. Он тоже считает так, как Душнила, но не хочет ему поддакивать. Все равно он на моей стороне. Все равно...

Так тепло становится. И легко. С ним в сто, нет, в тысячу раз легче.

— Когда я выходила замуж за Феликса, — поворачиваюсь к Платонову, — он не был Ди Стефано. Если придерживаться хронологии, то я Милана Фокс. И наш сын тоже. Феликс с тринадцати до тридцати лет доказывал своему отцу, что он никогда не возглавит семью. В итоге Винченцо его победил. Все вышло так, как он захотел. Как ты говорил, Костя. Сын к нему вернулся. Феликс, который бредил новыми технологиями, стал главой сицилийского клана. Я не хочу такого будущего своему ребенку, Андрей. Поэтому я буду молчать столько, сколько будет позволять ситуация.

— Вы просто всего не знаете, Милана... — Платонов пытается мягко возражать, но тут его перебивает Аверин.

— Думаю, Роберта права, — он это говорит, и у меня внутри бьют радостные фонтаны. Роберта! Он меня послушал! — А для этого нам надо рассказать вам всю историю от начала до конца. Ты же не против?

Он смотрит на меня. Я качаю головой. Не против.

— Отлично. И мне хотелось бы послушать о том периоде жизни, в котором я тебя похоронил.

— Давай только рассказывать будешь ты, — бормочу. Не представляю как я все это заново буду переживать.

— Не вопрос, — кивает Аверин и садится поудобнее.

Он передает события сухо, сжато, но на удивление информативно. А я слушаю, распахнув глаза. Какой же со стороны я выгляжу наивной дурой! Дурой и идиоткой!

Судя по вытянутому лицу Платонова, он думает примерно так же.

Потом приходит моя очередь рассказывать.

Я не умею так как Костя. У меня не получается сжато. Я пускаюсь в дебри, запинаюсь. Постоянно сбиваюсь, возвращаюсь обратно. Начинаю плакать, особенно когда вспоминаю Азиз-бея и перебитый персонал.

Аверин встает, подходит к окну, достает сигарету. Закуривает, выпускает дым в окно. И молчит, не перебивает. Не задает ни единого вопроса. Только когда рассказываю, как додумалась открыть сейф, подтащив мертвого Азиз-бея к датчику, тушит сигарету о пепельницу. На моменте, когда выгребаю из сейфа все деньги, подходит и снова крепко целует в макушку.

— Умница.

Возвращается к окну и достает еще одну сигарету.

Я стараюсь не смотреть на Платонова, но тот и не скрывает, насколько шокирован.

Мне даже его немного жаль.

— Так вы этими деньгами оплатили свое лечение в клинике пластической хирургии в Измире? — спрашивает он, когда немного справляется с эмоциями.

— Да. И турецкую полицию тоже ими подкупила, — отвечаю.

— Думаю, они закрыли дело по другим причинам, — Костя отходит от окна и становится рядом. — Дела подпольных пластических хирургов больная тема для турецкой полиции. Тебя идентифицировали как иностранку, и весь этот зеленый туризм, связанный с пластикой, для них лишняя головная боль.

— Так и есть, — соглашается Андрей, — мне об этом говорили турецкие друзья.

Он все еще выглядит потрясенным. Или охреневшим от полученной информации. И все еще ее переваривает. По крайней мере на меня он смотрит совсем другими глазами.

— Скажи, — наклоняется надо мной Костя, — кланы, наследство, это все понятно. А как насчет тебя? Тебя и Феликса? Он до сих пор один, он так и не женился. Почему ты не хочешь дать вам шанс? Он любил тебя, я чувствовал себя полным дерьмом, когда уверял его, что тебя не существует.

— Может тогда и любил, — стараюсь, чтобы голос звучал ровно. — А сейчас у него другая любовь, Костя. Настоящее и глубокое чувство. Поэтому не вижу необходимости ворошить прошлое.

Аверин обходит вокруг, останавливается напротив. Андрей тоже смотрит с интересом. Собираюсь с духом и выдаю.

— Феликс все эти годы влюблен в Арину.

Платонов даже привстает в кресле.

— В Арину? Что за чушь! Кто вам такое сказал?

Милана

— Кто вам такое сказал? — Платонов выглядит таким удивленным, как будто я оспорила минимум закон сохранения энергии. А я прячу глухое раздражение. — Арина любит своего мужа, у них прекрасная семья!

— Вот именно, Андрей, — стараюсь казаться спокойной, — Арина любит мужа. Только я и не говорила, что она влюблена в Феликса, если вы внимательно меня слушали. Я сказала, что Феликс давно и по-настоящему любит Арину. Вы можете с уверенностью утверждать обратное?

Платонов замирает с открытым ртом, смотрит на меня некоторое время, а затем закрывает рот и молча отводит взгляд.

Правильно, не может.

Никто не может. Как можно с уверенностью рассуждать о чьих-то чувствах? Разве можно заглянуть в чужое сердце?

Даже Костя сидит мрачнее тучи и грызет зубочистку.

— Когда Феликс стал Ди Стефано, он вернулся на Сицилию. И я захотела его увидеть, — начинаю тихо говорить, ни к кому не обращаясь. Костя бросает быстрый взгляд, но я не отвечаю. Боюсь сорваться, а моих слез на сегодня с Платонова достаточно. — Я тогда была на седьмом месяце. Уже знала, кто у меня будет. Придумала имя. Моя названная крестная с Сицилии сказала, что Винченцо устраивает крестины в часовне в Палермо, и я приехала. Взяла снимки УЗИ. Я так устала тогда одна, что была готова ему сказать. Признаться. Подумала, он сможет защитить нас от отца. И может Винченцо не стал бы убивать своего внука. Я стояла в первом ряду, когда они приехали, оба Ди Стефано и Арина. Феликс нес на руках девочку, Катю. Я так и не смогла подойти, я думала, это его дочь. Они выглядели парой, он вел себя, будто они пара. И Винченцо тоже...

— Сука... — тихо матерится Аверин и смотрит в потолок. Андрей выглядит уже далеко не таким уверенным.

— Просто понимаете, я знаю босса, своего старого босса, — он все еще пытается что-то доказать. — Так вот, у него слишком хорошо развита интуиция. И если бы он что-то такое почувствовал, он бы не позволил им общаться. А Демид Александрович в последнее время очень спокойно реагирует на Феликса.

— Не знаю, — качает головой Аверин, покусывая губу, — мне тоже показалось, что у них с Покровской не так все просто.

— С Ольшанской, — холодно поправил его Платонов.

— Да, прости, — кивнул Костя.

— Она вам не нравится, — замечает тот. Аверин недоуменно поднимает брови.

— А почему она должна мне нравиться? У нее для этого есть Ольшанский. Но да, мы не нашли общий язык. Не люблю стервозных баб.

— Демид доверяет Арине, — говорю негромко, и мужчины замолкают. Обращают взгляды ко мне. Повторяю громче. — Демид потому не ревнует к Феликсу, что доверяет Арине. И уверен в ней.

Все молчат, потому что возразить нечего. Андрей открывает рот, чтобы что-то сказать, но почти сразу же закрывает. Смотрит на часы, трет руками глаза.

— Ладно, я пожалуй пойду спать. Уже поздно. Свое решение я озвучу вам утром, синьорина Роберта, — говорит он чуть язвительным тоном, но это его «синьорина Роберта» вселяет некоторую надежду. — Мой долг призывает вас сдать боссу с потрохами, поскольку я был отправлен сюда в качестве его личного безопасника. Вы же видите, как они тут работают.

Он выдерживает эффектную паузу, наверное, чтобы мы с Авериным как можно глубже прониклись отвратительной работой охранки мафиозного дона.

— Но при этом что-то меня останавливает, — неожиданно нормальным голосом заканчивает Андрей. — И я хотел бы понять, что именно. Спокойной ночи. Надеюсь на вашу порядочность, Роберта, что в мое отсутствие вы не надумаете изъять у синьора Ди Стефано какой-нибудь орган. А вы, господин Аверин, не станете ей в этом помогать. Я знаю, ваша жена хирург.

— Ну так жена, а не я, — буркает Аверин, но Андрей уже выходит быстро из комнаты и плотно прикрывает за собой дверь.

Мы остаемся одни, атмосфера сразу становится свободней. Но в то же время я теряюсь.

Первая эйфория прошла, и я не знаю, чего ждать от Аверина. Что он мне скажет.

Тоже заведет старую пластинку о долге? Может, Феликс снова его нанял, и теперь Костя снова должен будет выбирать между нами с Рафаэлем и своей репутацией?

Но как только за Платоновым закрывается дверь, он разворачивается ко мне, разводит в стороны руки и говорит с кривоватой улыбкой:

— Ну иди, иди сюда, свиристелка, дай хоть я тебя нормально обниму.

И я кидаюсь в его объятия. Меня сдавливают стальные тиски, в макушку втискивается колючая щека. Я прижимаюсь ухом к твердой груди и слышу, как гулко бьется внутри сердце.

— Ну не реви, не реви, — спустя время он отрывает от себя мою голову, — хочешь, что-то покажу? Вот увидишь, ты сразу перестанешь плакать!

Вытирай слезы и киваю, пробуя улыбнуться.

Достает телефон, листает, разворачивает ко мне экраном. На экране фото. Небольшой домик, над его крышей висит клаптик голубого неба, дальше виднеется море. А затем...

— Костя... — шепчу, вцепившись непослушными пальцами в телефон.

Мои бабушка и дедушка стоят обнявшись на фоне дома и смотрят в объектив.

— Это ты их снимал? — поднимаю голову. Слезы снова текут, но он предупредительно поднимает палец.

— Я же сказал, не реви. У них все хорошо. Я вывез их сразу после того пиздеца, который устроили Коэны. Сначала мне пришлось им подыграть, но я сразу договорился с твоими стариками. Они все делают, как хочет Коэн, а потом мы уезжаем.

— Я следила за ними по городским камерам, — говорю чуть слышно, — а потом они пропали. Я думала, их больше нет... Откуда этот дом?

— Какая разница? — морщится Костя, и я только крепче его обнимаю.

— Спасибо тебе, — бормочу, — спасибо...

— А теперь давай еще раз и подробнее, — говорит Костя, усаживаясь в кресло, — только ничего не пропускай. Любую подробность. Говори все что помнишь, а я буду слушать.

Он закрывает глаза, запрокидывает голову, и я начинаю по новой рассказывать свою историю, начиная с того момента, как услышала разговор боевиков Винченцо.

Аверин не задает ни одного вопроса. Мне кажется даже, что он уснул, но как только я замолкаю, он открывает глаза и выпрямляется в кресле. Трет лицо, его выражение задумчивое и несколько озадаченное.

Он долго молчит, потом все-таки заговаривает, и это совсем не то, что я ожидала услышать.

— Я вот думаю насчет Феликса. Милан... прости, Роберта, — Костя быстро исправляется. — Он же меня нанял потом, чтобы расследовать все, что касалось той девушки, которую Коэны подсунули в качестве Миланы Богдановой. Это был такой пиздец. Везде заменили твое фото перед его приездом, даже на могиле. Ты же официально умерла по документам.

— Да, я знаю, от пневмонии, — шепчу. Костя кивает.

— Феликс потребовал изменить дату смерти, чтобы считаться вдовцом. И приехал на кладбище. А там как раз твои пришли... Это все было так... пиздецово... Вот почему у меня в голове не укладывается вся эта хуйня с Покровской.

— С Ольшанской, — поправляю механически.

— Один хер, — отмахивается он. — Когда бы Феликс успел так в нее втрескаться? Если он меня еще потом столько донимал с этим расследованием?

— Феликс был знаком с Ариной раньше, как и со Светланой, — отвечаю медленно. — И в Лану, как оказалось, он когда-то был влюблен. А мне так и не признался. Его могло мучить чувство вины, злость, стыд, да что угодно, Костя! Как можно знать, что в сердце у другого человека?

— Можно спросить, — тихо отвечает он.

— Я не хочу рисковать ребенком, — качаю головой. — Ты вспомни, что творил Винченцо, чтобы только Феликс согласился взять его фамилию.

— Я допустил непростительную ошибку, — наклоняет голову Костя. — Вместо того, чтобы договариваться с Азиз-беем, мне следовало лететь к Винченцо. Я жестко проебался, детка. Мне надо было убедить его, что у Феликса все серьезно. Если бы я знал про план Коэнов, если бы мне хоть кто-то заикнулся. Я бы сказал, что у Светки нихуя не выйдет. Винченцо бы не стал его ломать. При всей его скотскости он любил сына до чертиков.

— Перестань, Кость, — трогаю его за рукав, — все эти «если бы» только рвут сердце. Винченцо никогда бы меня не принял.

Он ловит мою ладонь и накрывает.

— Ошибаешься, детка. Винченцо перед смертью мне исповедался. И признался, что если бы знал, что так будет, ни за что не стал бы тебя убивать.

Феликс

С утра голова гудит как дворцовая колокольня на центральной площади.

Если это бодун, так сколько мы там вчера выпили? Слезы.

И на кальян не свалишь. По сравнению с африканскими смесями то, что мы вчера с мужиками курили — аптечный сбор.

Может магнитные бури?

Выползаю на пробежку, и вид бодрого и жизнерадостного Донато вызывает странное чувство тревоги, смешанное с ноткой зависти.

— Донато, у тебя голова не болит? — спрашиваю парня.

— Нет, синьор, — настораживается тот. — А должна?

— Не знаю. Мне кажется, сегодня магнитные бури, — буркаю неопределенно.

Донато пристально всматривается в небо, как будто надеется там рассмотреть признаки надвигающихся магнитных бурь. А я иду на большой круг, стараясь подавить раздражение.

Парень не виноват, что он молодой, а я уже старпер.

И вообще. Надо не под окнами у горничных круги наматывать, а к нормальным пробежкам вернуться. И от регулярных тренировок не отлынивать.

Честно пробегаю три полных круга и возвращаюсь в особняк с почти полностью восстановленной верой в себя.

Холодный душ придает бодрости и поднимает настроение. Но за завтраком красные глаза Аверина не оставляют от него и следа.

— Что с тобой, ты не выспался? — спрашиваю Костю. Он неопределенно шевелит пальцами.

— Та, такое...

— Мы же вроде и не пили!

— Не знаю, просто не спалось, — Аверин отводит глаза и тянется к кофе. — Я читал, сегодня, магнитные бури...

Мне становится не по себе.

Блядь. Точно старею.

Перевожу взгляд на Платонова. У него глаза не такие вампирообразные как у Аверина, но покрасневшие белки вызывают чувство, близкое к панике.

— А с тобой что? Тоже просто не спалось?

— Отлично спалось, — оттарабанивает тот.

— Да? — кошусь подозрительно. — А глаза почему красные?

— Да так, что-то в глаз попало, — отвечает тот и в доказательство начинает тереть рукой.

— В оба? — спрашиваю.

Он пожимает плечами и кивает.

На террасу с подносом входит Роберта.

— Доброе утро, синьоры, — почему-то сипит, хотя еще вчера разговаривала нормально. Не сипела.

Заболела?

Под глазами тени, внутри красная сетка.

И эта не выспалась?

Да что блядь с ними всеми такое?

Роберта с нами вчера точно не пила и кальян не курила.

И из нас всех она самая молодая.

Интересно, молодые могут быть метеозависимыми?

Зато немного попускает насчет собственного возраста.

Если уже на Роберту действует...

— Берта, а когда ты заберешь Рафаэля? — спрашиваю девушку.

— Я поеду за ним сегодня вечером, — отвечает она, подливая Аверину сливки в кофе. — Если Луиджи меня отпустит. Вы будете паштет, синьор? Он очень вкусный! И еще попробуйте вот эти булочки...

Молча пью кофе и наблюдаю, как она прыгает вокруг Аверина. Что вообще за хуйня?

Мне так она паштет не нахваливает. Платонову тем более.

— Скажи Луиджи, пусть он даст тебе водителя, — стараюсь, чтобы в голосе не проскакивала ревность. Все-таки Аверин гость. И мне же не жалко, просто сама ситуация чуть подбешивает. — И сегодня звонила Арина, спрашивала, она может привезти Катю поиграть с Рафаэлем? Как он себя чувствует?

Внезапно над столом повисает странная тишина.

Не понял. Это все ждут, что скажет Роберта?

Даже есть перестали. Аверин свой паштет отложил охуенный. Хмурится сидит. И Андрон тоже сидит, рукой в стол уперся. Лоб наморщил.

Одна Роберта не теряется. Переживает, как бы Аверин с голоду не распух.

— Конечно, дон, скажите синьоре Ольшанской, пусть приезжают. Раэлю уже лучше. Вот этот сыр еще попробуйте, синьор...

Нет ну не пиздец?

— Я смотрю, ты так вжился в роль хозяина дома, — Аверин делает затяжку, я смотрю с сожалением. Но держусь. Сказал, не буду курить, значит не буду. — Нравится?

Андрей уехал в офис, а я остался после завтрака посидеть на террасе с Авериным. Покурить и попиздеть.

Пожимаю плечами.

— Не то, чтобы нравится. Просто они тут все такие... — подбираю слово и не могу подобрать. — Беспомощные... И еще, я обещал Винченцо, что никого не уволю. Тут же некоторые полжизни прослужили. Тот же Луиджи. Им и идти некуда. Хотя так иногда хочется разогнать и обустроить «умный» дом...

— Винченцо, — хмыкает Костя и делает еще одну затяжку, — для тебя так ничего и не поменялось?

Отворачиваюсь и молчу.

— Я тебя спросить хотел, — Аверин вытягивает ноги и откидывается в кресле, — ты почему один, Феликс? Сколько времени прошло с тех пор, как ты женился и...

— Слушай, давай не будем, — поворачиваюсь к нему обратно. — Я так люблю об этом вспоминать, не представляешь.

— Но не все же было так плохо, Феликс. Если разобраться.

Стараюсь успокоиться и не въебать сразу.

Костян точно не виноват, он предупреждал. Сразу не разобрался, да, но потом предупреждал. Это мне сперма в мозг ударила, и я ничего ни видеть, ни слышать не хотел.

— Костя, эта тема для меня закрыта, — говорю спокойно. — Давай договоримся, мы с тобой тему моей женитьбы больше никогда не поднимаем.

Но Аверин затыкаться не желает. И заебывает, и заебывает.

— Скажи, мы когда с твоим островом крутили, мне показалось, что ты на Арину эту неровно дышишь? На ту, что Покровской была, а теперь Ольшанская? — сверлит своими глазами, ввинчивается. — Или не показалось?

Сверли, сверли.

Качаю головой, чтобы отъебался.

— Не показалось.

— Так ты что, ее любишь? — он сидит прям охуевший.

— Порву за нее, — киваю.

И главное, я говорю чистую правду.

За Арину порву. Она моя любимка.

А кого я до сих пор люблю тупой, одержимой любовью, той просто нет. Так что походу я и не спиздел.

И Аверина это меньше всего касается.

Милана

Я поехала за Рафаэлем к синьоре Лоренце.

Луиджи меня отпустил и даже выделил водителя. Хотя я ничего не просила, сама бы поехала на такси. Может, Андрей сказал?

Весь день ловила на себе его взгляд — то задумчивый, то хмурый. Иногда кажется, даже сочувственный.

Но я не обманываюсь. Платонов не Костя. Нас с ним ничего не связывает, и он будет руководствоваться в первую очередь холодным рассудком, а не эмоциями.

Аверин после завтрака посидел с Феликсом на террасе, а потом ушел в комнату спать. Я принесла ему воду, сок и фрукты.

Пока выставляла с подноса, Костя попросил, чтобы я отправила медицинскую карту Раэля на почту его жене Ольге.

Он уже успел с ней связаться, договорился, что она выяснит все по банку крови. Но больше мы ничего не успели обсудить, вломился Феликс.

— Что ты тут делаешь, Роберта? — уставился подозрительно. — Почему ты мешаешь моему гостю?

— Я принесла синьору воду и сок.

— Синьор собрался отдыхать, а ты ему мешаешь, — он стоял у двери, сложив руки на груди, и смотрел, как я собираю разбросанные салфетки.

— Девушка мне не мешает, Феликс, — попытался урезонить его Аверин, но тот недовольно поморщился.

— Ты пошел спать, вот и спи, — и мне на итальянском: — Иди, Роберта!

И сам не ушел, пока я не вышла. Как с цепи сорвался. Что с ним такое?

Костя хочет дождаться нас, увидеть Раэльку. Потом полетит в Мюнхен, оттуда всего два часа до Палермо, а у него теперь свой бизнес-джет. Может лететь, когда хочет и куда хочет.

У Ольги Авериной закончится семинар, и на обратном пути они прилетят на Сицилию. Костя сказал, он с ней посоветуется, и мы найдем какое-то решение.

Я возьму выходной, мы встретимся втроем где-нибудь, возможно даже не в Палермо.

На какое-то мгновение становится тесно. Я чувствую себя запертой в клетке.

Если бы Ольга помогла, если бы я больше не была привязана к этому дому, я бы тоже хотела улететь.

Я не успела попросить Костю, но я хочу увидеть бабушку с дедушкой. Я бы забрала Раэля и уехала...

Но стоит только представить, что отсюда уеду, сердце ощутимо дергается, словно к нему привязан канат. И от мысли, что я навсегда оставлю Феликса, оно болезненно ноет...

— Синьол! — мы не успеваем выбраться из автомобиля, как Раэль мчится к Феликсу.

Я стараюсь не смотреть на Костю, который стоит за его спиной.

Я прекрасно знаю, что увижу. Прекрасно знаю. Даже представлять не хочу. Я потом еще выслушаю...

— Carino, где ты так долго был? Я по тебе соскучился! — Феликс шагает навстречу прямо по газону.

И вовсе не потому, что он не ценит старания Антонио и труд работников, которые поддерживают газон в идеальном состоянии.

Он садится на корточки, Рафаэль влетает в его раскинутые по сторонам руки.

Решаюсь поднять глаза. Все вокруг улыбаются и сияют кроме двоих — Аверина и Платонова. У того тоже на лице ни единой эмоции. Они подходят ближе.

Я теперь вижу, как Платонов сканирует Рафаэля. Перебегает взглядом с лица Феликса на лицо малыша. Тот рассказывает Феликсу, что делал у тетушки Лоренцы, Костя подходит ближе.

— Это сын Роберты, — говорит Феликс, поворачиваясь к нему с мальчиком, — Рафаэль.

— Сын горничной... — чуть дрогнувшим голосом повторяет Костя. Феликс хмыкает неохотно.

— Как-то так...

Костя протягивает Рафаэлю руку.

— Привет, Рафаэль.

Сын ищет меня глазами. Слишком много вокруг посторонних. И мне жаль, что я не могу познакомить их так, как бы мне этого хотелось.

Как того заслуживает человек, который нам обоим спас жизнь.

Рафаэль машет обеими руками и прячет за ними лицо.

— Засмущали парня, — говорит Костя, и тут к особняку подъезжает автомобиль.

Открывается дверца. Сначала из салона выбегает Катя, затем с трудом выбирается Арина, поддерживая живот.

— О, carino, смотри, твоя подружка приехала, — Феликс подходит к машине, подхватывает девочку второй рукой и наклоняется к Арине.

— Ты стала совсем круглой. Теперь ты официально перестаешь быть Ари, а становишься Шариком.

— Балбес, — Арина берет его за шею и чмокает в щеку. Замечает Аверина. — О, и вы здесь, Константин Маркович?

— Добрый вечер, госпожа Ольшанская. Синьору Ди Стефано идут дети, вы не находите? — Костя бесяче лезет, куда его не просят.

— Я ему давно это говорю, — отвечает Арина.

— Да ладно вам, — возражает Феликс, подсаживая повыше пищащих Раэля и Катю. — Дети в моих руках смотрятся так, будто я их украл.

Где-то он прав. Его забитые татуировками руки не выглядят нежными. Но я знаю, что они могут такими быть. Он даже сейчас говорит, а сам так на Рафаэля смотрит...

— Роберта, принеси нам что-нибудь попить, — возвращает меня на землю голос хозяина. Мне надо помнить, что здесь я всего лишь горничная...

— Да, синьор... — разворачиваюсь и направляюсь к переходу, который ведет в особняк.

— Я пойду с вами, Роберта, — слышу за спиной голос Платонова.

— Зачем, Андрей, я вам тоже принесу напиток. Что вы будете?

— Ничего не буду. Поговорим по дороге, здесь нас никто не услышит. Не хочется потом привлекать лишнее внимание. Феликс подумает, я снова вас допрашиваю.

— А вы не допрашиваете?

— Нет, — он качает головой, и я понимаю, что он принял решение. Иду молча и жду.

— Я посмотрел по вашему делу. Миланы Богдановой, — поправляется Платонов. — Достаточно аннулировать ваше свидетельство о смерти, и вы становитесь Миланой Фокс.

— И сажусь в тюрьму за подделку документов и присвоение наследства Роберты Ланге, так? — горько продолжаю. Андрей неопределенно щурится.

— Это как захочет синьор Ди Стефано. Если дальше он переделывает свидетельство о браке, то донна Милана вряд ли сильно пострадает. В анамнезе у Роберты амнезия, можно протащить, что вы только сейчас все вспомнили.

— Зачем вы мне это говорите, Андрей? — спрашиваю тихо.

— Затем, что я утверждаю, что вы до сих пор официальная жена Феликса. И поэтому признаю ваше право молчать о вас и о вашем сыне. Особенно с учетом всего того...

Он явно хочет выматериться, но не решается. Слишком воспитанный. Но я не собираюсь ему помогать, просто жду.

— Только на этом ваши права заканчиваются, Роберта. Я не позволю вам больше творить ту дичь со снотворным и забором крови, которую вы творили. И горничной вы работать не будете. Или вы говорите Феликсу правду, или вы уезжаете.

Мы проходим по переходу и стоим у двери, ведущей в особняк. Останавливаюсь, поворачиваюсь к Платонову.

— Я отправила материалы с анализами Рафаэля жене Кости. Она сейчас в клинике в Мюнхене, ее владелец — друг Авериных. Обещаю, что все решится в ближайшие дни. Дайте мне время, Андрей. Я не стану больше морочить голову Феликсу. Я уеду, обещаю.

— Хорошо, я дам вам время, — он кивает.

Собираюсь войти в дверь, но Платонов меня останавливает.

— Можно вопрос, Милана? Вы же любите его. Феликса. Почему тогда? Какая разница, даже если он любит жену босса. Наплюйте. Вы ведь в часовне поэтому плакали. И на Бали поехали, чтобы убедиться, что Арина за Демида вышла, да?

— Вы очень проницательны, — бормочу, пытаясь его обойти, но Платонов слишком широкоплечий.

— Не подумайте, что я вам преподаю, просто... Я просто сам не знаю, как быть, — неожиданно он проводит ладонью по безукоризненно уложенной прическе, и у меня отвисает челюсть. — Я тоже люблю девушку, хожу за ней как тень, а она не знает... Слежу... И вот думаю, может я туплю? Может это неправильно, так как мы с вами? Не навязываемся...

— Я... Я... — сглатываю в полном шоке от того, что внезапно оказалась в одной лодке с идеальным, вылизанным, холодным Платоновым. И такой тоже может влюбиться? Держите меня семеро... Заставляю себя выдавить: — Я не знаю, Андрей. Как вам быть, не знаю. Насчет меня вы верно сказали, это только мое дело. Слишком сильно изменится моя жизнь, если Феликс о нас узнает. Побещайте, что не станете ничего ему рассказывать без моего позволения. А я как только решу с сыном, мы сразу уедем.

Иду дальше и оставляю мрачного Платонова у входа одного.

— Рафаэлка! Такая сладкая-сладкая мамина Рафаэлка! — Оля Аверина щекочет Раэля, он у нее на руках заливается смехом.

Феликс тоже улыбается, глядя на них, я внутренне напрягаюсь.

Не надо с ним на русском. При нем говорить можно, обращаться к нему не надо. Чтобы он тоже не вспомнил и не заговорил...

Хотя может он и не помнит. Может я просто перестраховываюсь.

Меня звали сесть за стол, я отказалась.

Звали Аверины. Феликс промолчал. Поэтому я отказалась.

Теперь стою в боковом коридоре и смотрю.

Костя меня не видит, но посылает жене одной ей понятный знак, наклоняя голову и чуть приподнимая брови. Она понятливо моргает и дальше тормошит малыша, говоря уже на итальянском. Хотя почти его не знает.

— Дольче! Дольче Рафаэлка!

Неудивительно, что Аверин так ее любит. Мой сын к ней сразу прилип. Ольга привезла в подарок целый мешок сладостей и завоевала сердце моего малыша историями о приключениях каждой конфетки.

Элька заворожено их рассматривал, когда Оля вместе с ним их раскладывала по красивым коробочкам и мешочкам. Феликс очень удивился.

— Он так игрушкам не радуется, как вашим конфетам, — сказал немного даже ревниво.

— Дети любят, когда им уделяют внимание, — ответила она, приглаживая непослушные Раэлькины вихры, пока тот увлеченно сортировал конфеты. — А мне надо посмотреть на его моторику и координацию движений.

Так вот почему конфеты.

— Я так люблю, когда они такие карапузы, — Оля тискает Раэля, тормошит. Ему нравится, он не слезает у нее с рук. — Они такие сладкие! Мои племянники уже выросли, Костины дети тоже большие.

— Наши еще маленькие, — говорит Костя, улыбаясь. Ему явно доставляет удовольствие смотреть на жену.

— И Рафаэлка сладкая, дольче-дольче, — говорит Оля, обращаясь к малышу. Тот звонко смеется.

— Вы любите детей, — говорит Феликс, констатируя факт.

— Как их можно не любить? — пожимает она плечами. — Они такие беззащитные по сравнению с нами, взрослыми. Я как врач знаю, насколько детский организм уязвим и незащищен по сравнению с взрослым.

— Разве вы детский хирург?

— Нет. Но я помогаю нашему с Костей другу в работе его Благотворительного фонда. У него клиника в Мюнхене. Мы недавно запустили международную программу по донорству крови. Это для помощи детям с разными заболеваниями, когда нужна редкая совместимость.

— Когда вы все успеваете? — удивляется Феликс. — У вас же двое детей.

— Я пытался удержать ее дома, — ворчливо говорит Аверин. — Но это нереально.

— У нас только добровольные доноры. Все только через сертифицированную клинику, можно анонимно. Один раз в месяц вы сдаете кровь, которая поступает в международный банк. Кстати, если вы когда-нибудь захотите спасти кому-то жизнь, это очень просто сделать. У фонда теперь есть партнерская клиника в Палермо, — Ольга подсовывает Феликсу буклет.

— Да? — заинтересованно разглядывает он буклет. — Конечно, о чем разговор! Донато!

— Да, синьор, — Донато подходит и заглядывает через плечо.

— Завтра идем сдавать кровь. Ты хочешь спасти жизнь детям?

— Хочу, синьор.

— Отлично. Надо всем в особняке сказать, кто хочет сдать кровь, выпишу премию и отгулы. Луиджи, иди сюда...

— Так вас записать, Феликс? — Ольга достает телефон. — В клинике электронная очередь, я могу сделать запись прямо сейчас.

— Да, конечно. Меня пишите сразу. Донато тоже. Остальных сейчас спросим, все должно быть добровольно. Луиджи, где ты там?

— Иду, иду, синьор! — Луиджи ковыляет по коридору, чуть не сталкивая меня с пути. А я ловлю на себе взгляд Аверина, полный немого укора.

Грустно вздыхаю в ответ.

Завтра весь особняк пойдет в пункт забора крови. И не потому, что их Феликс заставил. Он их не станет заставлять. Он их убедит.

Потому что он такой.

Он бы и пиратов построил и повел кровь сдавать для больных детей.

У него получается ими управлять, и они его слушаются.

Но что мне делать, если я все равно не хочу отдавать им Рафаэля?

Им, это не Феликсу. Им — это клану. Феликсу я бы все отдала. Не только Раэля. Если бы он только попросил...

Милана

— Костя, попробуй, они сюда добавили грушу. Это так вкусно! — Ольга накалывает на вилку прошутто с грушей и дает Аверину. Он жует и кивает.

— Ммм, правда вкусно, — улыбается жене, она опирается на его плечи. Обнимает. Костя ловит ее руку губами, и я не спешу выдавать свое присутствие.

Я немного ошеломлена тем, как сейчас Костя выглядит со стороны. Совсем не таким, как я привыкла его видеть. Но не могу сказать, что я шокирована.

Я давно знаю, какой он без маски. Просто никогда еще не видела его настолько распахнутым.

Они меня не замечают, я только подошла. Мне так приятно на них смотреть, от них веет настоящей любовью. Настоящим теплом. Семьей.

Так было у бабушки с дедушкой. Пусть, у них было не так много денег, но любви было столько же.

Ольга замечает меня первой. Отпускает Костю, садится ровно. Не считает приличным выставлять чувства передо мной напоказ. Или не хочет меня смущать?

— Привет, — машет рукой, — ты одна, без Рафаэлки?

— Роберта, иди к нам, — Костя тоже меня замечает, я прохожу и сажусь за стол.

Они выбрали ресторан в пригороде Санта-Флавии. Я взяла выходной, Раэля оставила в особняке с Мартитой.

Он может потом проболтаться, что мы встречались с Авериными, а я уже устала от лжи. Достаточно того, что Платонов знает. Он меня даже подвез до автобусной остановки.

— Ну все, Феликс сегодня с утра уже был в клинике, — говорит Оля, — теперь вы с Рафаэлкой обеспечены минимум на пять порций.

Мне нравится милое прозвище, какое она дала моему сыну. Сладкая Рафаэлка.

— А там не перепутают? — спрашиваю взволнованно.

— Я проследила, чтобы маркировки были проставлены правильно. И чтобы его код был закреплен за картой Рафаэлки. Не переживай, — Ольга мягко улыбается, — я говорила Косте, что все будет хорошо.

— Теперь ты можешь уехать, — вмешивается Аверин. — Поехали с нами, Милан. Прямо сейчас. Я позвоню, Платонов привезет Рафаэля. Что тебя здесь держит?

В груди сворачивается стальной жгут. Разворачивается. Впивается прямо в сердце. И проворачивается.

Ничего не держит. Ничего...

Только как представлю, что я больше не увижу Феликса, глаза застилает мутная пелена.

— Что ты такое говоришь, Костя, — возмущается Оля. — Как она уедет и его бросит?

— Вот так сядет на самолет и полетит. Сделаем ей новые документы, и прощай Роберта Ланге.

— Не вмешивайся. Она сама должна решить, что ей делать. В который раз менять жизнь не так просто, как ты думаешь. Ну, не плачь, не плачь! — Оля меня обнимает. И шепчет. — Мне тоже жалко...

— Ничерта вы в мужиках не понимаете обе, — фыркает Костя и отворачивается. — Жалко им! Жалко у пчелки в попке. Зато посмотрели бы на своего дона, как он себя поведет. Если нужна ему, то сразу искать побежит. А если нет...

— Он хороший парень, Костя, — шмыгает носом Ольга. Я просто сижу и реву. — Такие как Феликс в кино планеты спасают. А он здесь...

— Так то в кино, Оля, — у Аверина такой вид, будто он сейчас стукнет кулаком по столу, — его насильно никто в сицилийский клан не тянул и доном становиться не заставлял, понимаешь? Винченцо уговаривал, упрашивал, но не заставлял.

— Вы знаете, что самое ужасное, — говорю медленно, потому что самой страшно, что я это озвучу, — мне кажется, Феликсу самому начинает это нравиться. Он этим живет. Он сначала так ругался, а теперь во все вникает. То люстру ремонтировали, он Луиджи заставил ее несколько раз туда сюда спустить и поднять, пока все не починили. То в оранжерее цветы срезали, так он сам садовника Антонио в садовый центр отвез, чтобы тот выбрал новые кусты. И так во всем. На кухне оборудование собрался менять, а он же про «умный дом» мечтал...

— Ты не путай особняк и клан, детка, — буркает Аверин. — Особняк ему от отца в наследство достался. Вот Феликс как нормальный мужик в доме порядок и наводит. Ему семью хочется, жену, детей, вот это вот все... А не контрабанду и нелегальные рынки оружия.

Качаю головой.

— Не нужна ему семья, Кость. Я сама слышала, как он говорил Арине, что не нужна. Что он не создан для этого. Своими ушами, — и для верности показываю на уши.

— Ну вас обеих, развели тут сырость, пойду покурю, — Аверин расстроенно отмахивается, встает и уходит в зону, предназначенную для курения.

Оля смотрит на меня глазами, полными сочувствия. Затем осторожно берет за руку.

— Милана, не слушай его. Вообще не слушай мужчин. Они часто сами не знают, чего хотят.

— Костя знает, — всхлипываю, — я его не слушала, а он все время правду говорил.

— Костя такой умный только когда это других касается, — она улыбается и протягивает мне салфетки, — а когда говорит сердце, ты должна только себя слушать.

— Тебе хорошо, Костя тебя любит. — хлюпаю я носом. — Он однолюб.

— Да, однолюб, — кивает Оля, — и двадцать лет любил другую женщину.

У меня отвисает челюсть. Я напрочь забываю, что собиралась плакать.

— Как это? Это неправда! Мы когда познакомились, он тебя любил!

— Уже тогда да. Но потом мы все равно расстались. И я думала, что между нами все кончено, — она заботливо вытирает мне лицо салфетками. — Вот скажи, тебе не наплевать на эту Арину? Ну и что, что Феликс считает, что Миланы не было? Зато есть Роберта. И может мне показалось, но взгляды этого парня в адрес Роберты бросались вполне заинтересованные. В конце концов, он твой муж.

— Ты предлагаешь мне... — запинаюсь и смотрю на Олю.

— Ничего не предлагаю, — пожимает она плечами. — Просто если бы я дальше тупила и носилась со своей гордостью, то у одной жабы был бы классный муж Костя. А я скорее всего была одна, потому что другого такого Кости больше нет. И он не был бы с ней счастлив, это я знаю точно. Так что кого бы там ни любил твой дон, ты можешь просто попробовать влюбить его в Роберту.

— Кости мне перемываете? — Аверин появляется как всегда бесшумно и чмокает Олю в макушку.

— Конечно, о ком же нам говорить, если не о тебе, дорогой? — берет его за руку Ольга.

— Тогда давайте не будем портить себе аппетит и наконец поедим, — садится он за стол и разворачивает меню. Смотрит грозно поверх разворота. — И чтобы я больше до не слышал до конца обеда ни про донов, ни про мафию, понятно вам?

Феликс

Подставляю лицо утренним солнечным лучам.

Походу я давно не завтракал в одиночестве и даже как-то отвык.

Теперь я понимаю, для чего отцу нужен был такой огромный домина.

В последнее время у меня постоянный движняк. То Платонов переехал — я не стал его в отдельный дом отселять, выделил комнату в «гостевом» крыле.

Потом Аверин вдруг приехал навестить. Приезжал-уезжал, на обратном пути снова заехал с женой. Это мы впервые с Ольгой Авериной так близко пообщались.

Сначала у них дети были совсем маленькие. Потом если и пересекались, то все больше на общих приемах, да и то буквально несколько раз. Она не любительница таких мероприятий.

Теперь все внезапно разъехались, и мне одному даже завтрак не лезет.

Хоть Ольшанскому звони. Один он мне конечно нахер не нужен, зато Арину с Катюхой привезет. А мы с ним все равно собирались у меня в офисе встречаться, я ему должен решение проблемы с приятелем подогнать.

Звоню, и на удивление Демид соглашается.

— Арина как раз просилась, чтобы я взял ее с собой, у нее к тебе какое-то важное дело. Катю с няней оставим, приедем вдвоем с Ариной и потом вместе поедем в офис.

— Давайте так.

Мне лишь бы одному не завтракать.

Платонов тоже куда-то с утра усвистал, сказал, в офис приедет.

— Роберта, принеси пока кофе. Завтракать я буду позже, скажи на кухне, чтобы рассчитывали еще на две персоны.

— Хорошо, синьор.

Роберта уходит, смотрю ей вслед. Стройная тонкая фигурка. Прямая спина.

На ходу быстро проводит рукой по волосам, проверяя прическу. Заправляет за ухо несуществующую прядь.

Такой простой непритязательный жест.

В сознании что-то вспыхивает как короткое замыкание. Вспыхивает и гаснет...

Да нечего тебе заправлять, все зализано, будто корова языком зализала. Так и хочется догнать, снять эту белую херню, выдернуть шпильку и растрепать волосы.

Но нельзя. Я же блядь дон.

А дону не положено гоняться за горничной по особняку...

Съезжаю по спинке ниже, вытягиваю ноги. Надо сменить тему, а то время утренних стояков как бы уже прошло.

Подумаю о чем-то другом. Вернусь к своему особняку и гостям.

Очень милая у Костяна жена. Теперь я понимаю, почему Аверин ее прячет на своей вилле и не очень охотно выводит в свет.

Ему хочется, чтобы было что-то свое, только для него.

Я бы тоже так делал, если бы я имел право на нормальную жизнь, если бы оставался просто Феликсом, пусть даже главарем сомалийских пиратов. А лучше бывшим...

Может, у меня тогда тоже была бы семья, и жена, и дети... Например сын такой как Рафаэль...

На секунду закрываю глаза и представляю как я выхожу из машины, вернувшись вечером с обычной работы из обычного бизнес-офиса.

Малой, похожий на Раэля, бежит ко мне через газон, который только подстриг наш садовник Антонио. Бежит, расставив руки, и кричит:

— Синьол...

Возле дома стоит... Милана. Милана, блядь. Темные длинные волосы, широкая улыбка. Она стоит достаточно далеко, чтобы я мог различить каждую черточку лица. Но это она, в своем цветастом «сомалийском» сарафане.

— Ваш кофе, синьор.

Открываю глаза и вздрагиваю.

На меня смотрят почти синие глаза Роберты, а обычно они у нее голубые. Или в них отражается небо?

— Ты что-то хотела, Роберта?

— Приехали синьор и синьора Ольшанские. Подавать завтрак, пока они дойдут до террасы?

Растираю лицо, чтобы прогнать захватившее виденье.

— Подавай.

Если бы это был мой сын, он не стал бы называть меня синьором. И вообще он не стал бы говорить со мной на итальянском. Как минимум на двух языках, смотря на каком бы говорила его мама.

А мой сын называл бы меня папой, а не синьором...

Только никаких сына и жены у меня быть не может. Я сам впрягся в это дерьмо и впрягать еще кого-то точно не стану.

Дон — это не должность, и даже не образ жизни. Это диагноз, и диагноз смертельный. Так что я просто не имею права никого подставлять.

— Привет, — у террасы появляется Арина, за ней Демид. Поднимаюсь с дивана, подхожу сначала к Ольшанской.

— Привет, Шарик!

Демид удивленно поднимает брови.

— Шарик?

— Феликс считает, что это очень смешно, — объясняет ему Арина, глядя на меня с жалостью, — Ари-Шарик.

— А, — хмыкает Ольшанский, — ну да, прикольно!

Она смотрит на нас свысока и поводит плечом.

— Ладно вам, давайте завтракать и погнали! Ну ладно, не дуйся, — подлизываюсь к подруге, подсовывая ей офигительные блинчики с апельсиновым соусом. — Смотри какая вкусняха. Малой Ольшанский их стрескает и попросит добавки.

— Платонов уверен, что будет вторая девочка, — говорит Демид, наворачивая блины.

— А ты сильно расстроишься? — спрашиваю.

— Мне однохуйственно, — качает он головой, — лишь бы все нормально прошло.

В общем, делаю вывод, что в компании завтракать веселее.

— А ты зачем в офис едешь? — спрашиваю Арину, когда уже едем в машине.

Мы с ней сидим на заднем сиденье, Демид на рулем. За мной потом приедет водитель.

— Мне до родов надо проект успеть в университет закончить. Хочу финансистов наших попросить. Прости, уже твоих, — она быстро исправляется.

— А почему у Демидовских не попросишь? — мне не то, чтобы жалко, просто интересно.

— Так я с его делами вообще не знакома, а в наших делах мне проще ориентироваться. Ты не переживай, — она трогает меня за рукав, — я никаких секретных документов из офиса выносить не буду. Мне просто для курсовой нужны цифры. Чтобы не с потолка. Я возьму, да? Можно?

Она кладет подбородок мне на плечо. Демид поглядывает на нас с водительского сиденья и явно начинает нервничать, но молчит.

— Да можно, бери, — пожимаю плечами, — там ничего секретного и нет в тех цифрах. Это ж не черная бухгалтерия, это по криптоферме. Там все в белую идет.

— Спасибо, — Арина, расчувствовавшись, чмокает меня в щеку и отодвигается.

Мы с Демидом вместе выдыхаем и каждый смотрит в свое окно. Он вперед, я в сторону.

Милана

Когда я прощалась с Авериными, на какой-то миг охватила паника, что сейчас они улетят, и я снова останусь одна.

В глазах Кости читался молчаливый протест. Он больше не сказал ни слова, но весь его вид слишком красноречиво говорил: «Ну вот, ты снова меня не послушала. И кто потом останется крайним, свиристелка?»

Меня не оставляло чувство, что я наступаю на те же грабли. И в то же время я четко осознавала, что больше шансов наступить на них у меня никогда не будет.

Мы обменялись номерами телефонов с Ольгой. Решили, что если кому-то из службы безопасности Ди Стефано вдруг захочется проверить мои контакты, будет логично, если у меня окажется номер доктора Авериной.

И совсем нелогично будет, если там найдут контакт одного слишком дорогостоящего траблшутера.

Аверины уехали в аэропорт, где их ждал частный самолет, а я поспешила на автобус, чтобы вернуться в Палермо. Хотела сразу ехать в особняк, но потом посмотрела на часы и свернула к торговому центру.

Еще совсем рано, у меня есть время. Я звонила Мартите, Раэлька после обеда уснул и пока не просыпался. А мне так не хотелось снова надевать это осточертевшее форменное платье и зализывать волосы...

Хотелось прогуляться по городу, выйти к морю, пройтись по набережной. Вечером сесть на открытой террасе кафе-ресторана, смотреть на море и слушать шум волн. И чтобы рядом были любимые мужчины — мой малыш и его отец.

Представила, как Рафаэль стоял бы у самого ограждения, смотрел завороженно на звездное небо и ночное море. А Феликс показывал ему на темный горизонт и обещал когда-нибудь отвезти в дальние края на жаркое африканское побережье. Туда, откуда мы его привезли...

Только дон Ди Стефано никогда не станет как простой смертный гулять с сыном по набережной. Максимум, их привезут на нескольких машинах с охраной. Он выйдет в сопровождении своих бодигардов, покажет мальчику море, сядет в машину, и они уедут обратно.

У дона Ди Стефано на этот случай есть собственный остров или берег, куда он может приезжать, если ему захочется посмотреть на море. И туда он станет привозить своих детей, когда они у него будут.

Когда-то же у дона Ди Стефано будут дети...

Чтобы дальше себя не грузить дурными мыслями, прошлась по детским отделам, купила Раэльке новую одежду. Обычно дети из нее вырастают, но это не наша история. Моя непоседливая торпедка превращает свои штаны и футболки в ошметки быстрее, чем я успеваю их покупать.

После детских магазинов начинается галерея женского нижнего белья, и меня пробивает.

А что, если...

Останавливаюсь в нерешительности. Я осталась, значит подсознательно я готова попробовать. Ольга дала дельный совет.

Что, если Феликс в самом деле влюбится в Роберту Ланге? Даже если не влюбится, увлечется? Может тогда я смогу уговорить его все бросить и уехать с нами?

А вдруг?

В любом случае раз уж я решила попробовать, галерея женского нижнего белья как раз то место, в которое стоит заглянуть.

Дорогущие бутики с заоблачными ценами обхожу десятой дорогой.

Белье, которое привозил мне на свадьбу Феликс из Кении, было люксовой серии. Ему нравится такое, я помню. Как он ласкал меня прямо через кружево, потому что оно настолько нежное и невесомое, что и не ощущается.

Такие же пакеты и коробки с логотипами скупала Светлана в Дубае, когда отправляла меня в круиз.

У меня есть деньги. Я почти не трачу зарплату, у меня остались деньги от продажи очередной монеты. Но для меня все равно это непозволительно дорого.

Можно выбрать просто красивый комплект в другой ценовой категории. Не так шикарно, зато по моим деньгам.

Вхожу в отдел, направляюсь к стойке с бельем. От обилия кружевной красоты разбегаются глаза.

— Синьорина, позвольте вам помочь, — подходит девушка-консультант.

В итоге я выхожу из торгового центра спустя час с прекрасным настроением и сияющими глазами.

В особняк приезжаю на такси. Феликс еще не вернулся из офиса, Рафаэль выбегает меня встречать.

Я раздаю маленькие гостинцы Мартите и Франческе, примеряю Раэльке одежду. А сама думаю о кружевном комплекте, который мы выбрали с продавцом.

Она советовала черный, говорила, что это сексуально. Или красный. А мне понравился белый. Он так нежно смотрится на коже. И блондинка Роберта в черном белье смотрится совсем странно...

Во дворе слышится шум мотора, и особняк приходит в движение — дон вернулся. А я иду в душ.

Сердце ускоряется, как впрочем всегда при возвращении Феликса домой. Сейчас он как раз садится ужинать.

В последнее время дон часто ужинает не один, поэтому я больше не готовлю ему еду. Шеф-повар снова выполняет свои прямые обязанности.

Достаю комплект белья, надеваю. И когда застегиваю застежку бюстгальтера, пальцы подрагивают. Не могу попасть в петельку. Смотрю на себя в зеркало — из-под кружевных стринг выглядывает татуировка.

Она на удивление удачно вписывается, как будто так и надо. Другая форма трусиков ее закроет. Впрочем, если я решилась на секс с Феликсом, вряд ли форма нижнего белья будет играть какое-то значение.

Надеваю форменное платье, стягиваю волосы на затылке, закалываю их шпилькой. Сверху надеваю накрахмаленную кружевную повязку. На талии повязываю фартук.

Феликс привык что-то пить на ночь — чай, лимонад или просто воду с лаймом и мятой. Хоть я и была выходная, этот вечер я не стану пропускать.

Иду в кухню, делаю лимонад и воду. Ставлю на поднос. Подхожу к спальне, стучу.

— Можно, синьор?

— Да, Берта, входи, — слышится из-за двери.

От звуков его голоса начинает остро ощущаться на теле кружевное белье. Оно щекочет соски, плотно прилегает между ногами.

Мне вообще начинает казаться, что на мне нет платья, только белье.

— Добрый вечер, синьор, — бормочу, пока ставлю поднос на столик, — я принесла вам воду и лимонад.

— Да, хорошо, Берта, — отвечает он рассеянно, глядя в ноутбук, — поставь там.

Я ставлю и смотрю на него. Он отрывается от монитора.

— Что-то еще?

Моргаю.

Да.

Нет.

Или да?

Господи, что ему говорить?

А он смотрит на меня холодным ожидающим взглядом.

— В чем дело, Роберта? Аверин уехал, и ты вспомнила, что у тебя есть синьор?

Голос спокойный, но я вижу, что он злится.

Возмущенно моргаю. А Аверин здесь причем?

Боже. Какая же я дура.

— Я просто принесла лимонад...

— Ну принесла, иди.

— Спокойной ночи, синьор!

Вылетаю из его спальни, еле сдержавшись, чтобы не хлопнуть дверью. Щеки горят от стыда, от них можно разжечь камин, если вдруг кому станет холодно.

Почему ты решила, что он захочет с тобой переспать, идиотка?

Вбегаю в комнату, снимаю платье, стаскиваю комплект и выбрасываю в мусорное ведро.

Дура. Просто дура.

Завтра прямо с утра напишу заявление на увольнение, заберу Рафаэля и уеду отсюда навсегда.

Феликс

Мне показалось, она обиделась.

Выскочила из спальни как ошпаренная. Хоть блядь беги за ней...

Даже чуть не сорвался и не побежал, вовремя остановился.

Бегал уже.

Ну приду к ней под дверь, вломлюсь. И дальше? Буду как еблан...

Уже представляю, как эта пипетка удивленно вскинет подбородок. Хлопнет огромными голубыми глазами, которые иногда кажутся мне мультяшными. И скажет:

— Я, синьор? С чего бы мне на вас обижаться? Придумаете тоже!

И я уйду еще большим ебланом, чем пришел.

Потому что она всего лишь принесла лимонад. А то, что меня накрыло за Аверина...

Так не в Аверине же дело.

Отбрасываю ноутбук, закидываю руки за голову. Смотрю в потолок.

Не только в нем одном. А во всем, что вокруг меня происходит.

В последнее время моя жизнь стала стремительно напоминать нормальную. Ко мне приходят гости, приезжают друзья. И я даже получаю от этого удовольствие.

И это очень плохой знак. Прям очень херовый.

Мне понравилось как мы почилили и покурили кальян с Андроном и Костяном. Я был по-настоящему рад Косте. И мне очень понравилась Оля Аверина.

Я пиздец проникся этими ее благотворительными идеями. Захотелось что-то такое тоже создать. И я даже знаю, кому бы мой фонд помогал — детям с врожденными пороками сердца. На разной стадии...

А самое хуевое, что я начал привыкать.

К этому дому, к этой толпе людей, которые толкутся здесь с утра до ночи. За которыми надо ходить, как за детьми, и придумывать им работу, чтобы никто не чувствовал себя обделенным.

И все чаще я ловлю себя на мысли, что будет со всем этими людьми потом.

С тем же Донато.

Он классный парень, смотрит мне в рот, ловит каждое слово. Я знаю, что полностью могу ему доверять.

Чувствую себя последней мразью, когда представляю, что вот так просто брошу его здесь. Потому что на остров его не возьму под страхом смертной казни.

Он слишком молодой, нечего ему там делать. Надо вообще ему другую работу найти. Но вот тут и понимаю, что отпускать его никуда не хочу.

А вот это еще хуевее. Потому что я начинаю привязываться.

И номером один у нас идет carino. Маленькая торпедка.

Это даже не привязанность, а зависимость, когда подъезжаю к дому и высматриваю, где во дворе видна его вихрастая макушка. А потом вспышка радости и это его «Синьол!»

Номером два его мамашка. Там без комментариев.

Это совсем не нужно. Это лишнее.

Как и гора ненужного хлама, появившегося в моих мыслях. И не только в них.

Только вчера я думал, как к весне перестроить оранжерею, потому что Антонио жаловался, что ему мало места для роз. Потом на днях мы с Луиджи просчитывали сметы замены кухонного оборудования.

И на херища оно мне? Я молчу про проект нового ландшафтного дизайна, который уже неделю висит у меня на почте, и я обещаю дизайнеру его посмотреть.

Еще я недавно думал, что не узнаю, как прошла операция на сердце малого Раэля, когда ему исполнится пять лет. И скорее всего, не узнаю, кто родится у Шарика с Демидом. Хоть я ей пообещал стать крестным.

Крестный отец, блядь.

Спиздел, конечно. Но не говорить же ей правду. Склад уже на две трети заполнен товаром. Осталось несколько удачных поставок, и можно будет осуществить план, который я готовил несколько месяцев.

Нельзя думать о тех, кто остается. Это мое слабое звено.

Персонал особняка, сотрудники компании, Ари, Костян, да блядь даже Ольшанский. Я так хотел постебаться, если у него родится дочка. Ну не зря же Андрюха твердо в этом уверен. И мне правда дико интересно.

Но главное, эти двое. Роберта и Раэль.

Что я могу им предложить? Оставить в подарок особняк? Чтобы их потом разорвало шакалье, которое набросится рвать наследство Ди Стефано?

Лучше я оставлю ей какую-то часть на лечение мальчишки. Нормальную сумму.

Больше мне ей предложить нечего.

Чтобы предложить больше, мне нужно остаться. А чтобы остаться...

Встаю, подхожу к окну, раздвигаю шторы. В небе висит круглая луна. Здесь она совсем не такая, как в Африке.

Упираюсь руками в подоконник, а лбом в стекло. Закрываю глаза и представляю шум океана.

Чтобы остаться, мне нужно вернуться на сомалийское побережье и забрать оттуда того Феликса, который остался там с Миланой.

Я вырвал свое сердце и бросил его там, с ней. Только не с Ланой, а с той, которой не было. Про которую хер расскажешь даже психиатру. Оно так и валяется где-то там на берегу океана.

Я надеялся, что оно за это время сгниет, или его сожрут рыбы. Но нет, блядь, оно до сих пор живое. Трепыхается. Подает сука признаки жизни.

А тот, кто живет в особняке под именем Феликс Ди Стефано — так, пустая оболочка, которая спит, ест и периодически трахается.

И если в груди оболочки еще что-то болит — это фантомные боли. Отрезанные конечности часто болят, но это не значит, что они отрастут снова.

Феликс

Просыпаюсь поздно, сморю на часы — почти десять.

Нихера себе. И никто не разбудил?

Как это я и будильник не услышал...

А потому что не надо дурью маяться и забивать себе голову всякой хуйней.

Это хорошо еще, что шторы раздвинуты. Я их так и оставил, когда вчера луной любовался.

Придурок.

Еще бы повыл на нее.

Кстати, вчера как раз было полнолуние, возможно меня поэтому так и нагребло. Взялся один на ночь накладные посмотреть...

Я знаю, почему меня вчера так накрыло. Я закрыл сделку с Коэном, мне нужны от него оригиналы документов. Не белых, вся бухгалтерия сама между собой связывается.

Мне нужны внутренние наши проводки. И я блядь вместо того, чтобы ему написать, представлял, как стою в нижней серверной и смотрю, как он с той стороны в океане плавает. Между нами стена как панорамное окно. И он снаружи ломится.

Его дочку даже представлять не хотел. Но я знаю, что она вместе с нами поедет. Еще не решил, как. Возможно, введем ее в совет директоров. Леонид давно просил, я для вида ломался.

Самое время согласиться.

Пока стою в душе, прихожу к выводу, что на Роберте я вчера тоже по этой причине оторвался. Надо просто сегодня спросить, не был ли я резок, и если был, извиниться.

Не более того. Никаких лишних реверансов.

И с гостями надо завязывать, это правда, я слишком расслабился в последнее время. В груди будто кисель какой-то.

Это еще потому что детей стало много в особняке. А с детьми не получается быть полным говнюком. И со стариками тоже, а у меня таких половина особняка.

Это с пиратами можно было, им похер, какой ты, лишь бы бабло на карту скидывал.

После душа выхожу из спальни, и слышу звуки, похожие на плач. И крики.

Внутри холодеет.

Потому что плач детский. А орет Луиджи.

Натягиваю штаны, футболку и вылетаю в коридор. Бегу на плач. А когда подбегаю к холлу, просто охуеваю, увидев осколки разбитой вазы очередной ебучей династии.

Возле осколков плачет Рафаэль. Причем не просто плачет, а испуганно, с надрывом. Как он ее разбить умудрился, она же с него ростом! Это он прямо в нее влететь должен был.

Точно торпедка...

Роберта обнимает его за плечи и смотрит на Луиджи, который цветом лица похож на вареного омара.

Смотрит не со страхом. И как ни странно, не с ненавистью.

Она смотрит виновато. И даже с сожалением.

— И вы собрались увольняться, синьорина Роберта? — вопит Луиджи. — Даже не надейтесь теперь! Не надейтесь! Вы теперь продадитесь в рабство вместе с этим негодным мальчишкой, чтобы возместить стоимость этой вазы! Вы представляете себе, сколько она стоит?

— Не кричите так, синьор, у вас высокое давление, — говорит неожиданно Роберта, становясь бледнее, чем стенка. — И не переживайте, я возмещу синьору все до последнего цента.

— Я годный! — кричит Рафаэль, вырываясь из ее рук. — Неплавда, я годный!

Он поворачивает голову, видит меня и с плачем кидается к моей ноге. Обхватывает маленькими ладошками, и у меня сердце подлетает к гортани.

— Синьол! — он задирает голову и смотрит с надеждой. — Плавда же, я лучше?

Это произнесенное с разной интонацией «Нон э вело*» рвет душу. Особенно когда я почти наглядно вижу, как сейчас разрывается от боли его крошечное птичье сердечко за хрупкими птичьими косточками.

Больное детское сердце.

Какая же ты сволочь, Луиджи.

Приседаю, отрывая малыша от своей ноги, и осторожно прикладываю к его груди ладонь.

Только бейся, пожалуйста, только не разорвись.

— Ну что ты, carino, что ты! Конечно, ты в сто, нет, в тысячи раз лучше. Разве может какая-то уродливая ваза сравнится с тобой? Ты бесценный, carino...

Проглатываю слово «мой», потому что не имею права давать мальчишке напрасную надежду. Хотя... На какой-то миг...

Он обнимает меня за шею, поднимаю его вверх. Закрываю глаза.

— Дыши, carino, дыши.

Медленно поглаживаю мальчика по спине. Сам глубоко вдыхаю и выдыхаю через ноздри. Шумно.

Не знаю, кого успокаиваю, его или себя. Потому что если прямо сейчас повернусь и на них посмотрю, точно кого-то убью.

Или Луиджи, или Роберту.

Его за то, что позволил себе издеваться над ребенком.

Ее за то, что она, оказывается, уволилась. Пипетка в фартуке.

И позволила Луиджи так орать на сына. Еще и заступалась за него.

Все, успокоился. Разворачиваюсь. Медленно, чтобы наверняка.

Опускаю Рафаэля на пол, он переходит к матери и прижимается к ее ногам. Роберта крепко обхватывает мальчика за плечи.

— Вы куда-то собрались, синьорина Ланге?

Смотрит своими кукольными глазищами. Хлопает.

— Да, синьор. Я написала заявление синьору Луиджи, так что я у вас уже не работаю.

Даже так. Синьор Луиджи пойдет подотрется твоим заявлением, потому что у него теперь не будет денег даже на туалетную бумагу.

Но это лирика. Вслух говорю другое.

— Синьор Луиджи уволен, он больше здесь не работает. А насчет тебя, Роберта, я подумаю. Скорее всего мой бывший управляющий сказал верно, ты будешь отрабатывать вазу. И для начала проследи, чтобы все вазы были убраны из дома и вынесены в хранилище. Вы меня услышали, синьорина Ланге?

— Да синьор, — бормочет бледная Берта.

— Как же так, синьор? — Луиджи смотрит на меня потерянным взглядом. — Куда же мне теперь идти?

Хочется сказать, что мне похуй, но и так от всего тошно. Поэтом делаю неопределенный жест рукой и иду к себе в спальню.

Делайте блядь что хотите.

*«Non è vero?», «Non è vero!» — «Правда же?», «Это неправда!» (итал.)

Милана

Раэль еще всхлипывает.

Приседаю на корточки, подбираю крупные осколки вазы и складываю горкой. Все равно мне убирать, а мне надо успокоиться.

Меня все еще трясет от того, как Феликс успокаивал Рафаэля.

Так не бывает. К чужим детям так не относятся.

Неужели он чувствует?

И Раэль тоже... Манипулятор малолетний... Знал у кого искать защиту и сочувствие.

Но хоть мне и жаль своего ребенка, и я тоже зла на Луиджи за то, что он кричал на Рафаэля, есть кое-что еще.

Я уже вижу, что даже будь мы семьей, Феликс был бы на стороне сына, что бы ни случилось. А я так не могу. Меня по-другому воспитывали.

Жду, пока малыш успокоится, подзываю его. Сажусь на тахту в нише и сажаю сынишку на колени.

Глажу непослушные кудри, целую носик.

— Все хорошо? — спрашиваю. Он кивает. — А теперь скажи мне правду, мой дорогой, как ты разбил вазу? Ты ведь не бежал!

Он оттопыривает нижнюю губу, смотрит на меня исподлобья. Пытается слезть с колен, но я не даю.

— Я не буду ругать тебя, но я сколько тебя учила, что обманывать нехорошо? А ты обманул синьора. Он пожалел тебя и выгнал синьора Спинелли.

— Он плохой! И злой! — Раэль возмущенно взмахивает руками и складывает их на груди.

В этот момент он так похож на Феликса, что мне хочется его расцеловать в обе щечки, но я не могу. Это нарушит весь воспитательный момент.

— Послушай, милый, — глажу сына по плечу, — ты слишком маленький, чтобы разбить вазу, просто ударившись в нее. Она достаточно прочная. Давай я тебе кое-что расскажу. У синьора Луиджи когда-то была семья. У него была жена и маленькая дочка, как Катя. Он был счастлив и, наверное, не был таким злым. Дочка синьора Луиджи выросла, вышла замуж. У нее должен был родиться малыш. Но плохие люди убили дочку синьора Луиджи вместе с мужем и малышом. Луиджи с женой стали старенькие. И потом его жена умерла. Отец нашего синьора Феликса забрал Луиджи в особняк, чтобы ему не было так тоскливо и одиноко. Но потом он тоже умер, и доном стал синьор Феликс. Теперь Луиджи очень боится, что синьор его прогонит, потому что он старый и больной. А ему некуда идти, он привык жить здесь, это его семья. Он не потому кричит, что злой, а потому что ему страшно остаться одному, понимаешь?

Мой мальчик прижимается ко мне, слушает, прижав пальчик к губам.

— Тебе все говорят, Раэль, дорогой, не бегай так быстро, смотри по сторонам. Или иди бегать на улицу. Ты не послушал, и теперь по твоей вине Луиджи остался без дома и без денег. Потому что он испугался, что дон накажет его за вазу. Его, а не тебя. Потому что ты маленький. И пусть он будет трижды вздорным стариком, это не отменяет того, что он старый и больной.

Я подбираю слова, понимая, что не могу рассказать ему и десятой доли.

Что муж дочери Луиджи был боевиком Винченцо. Поэтому убили его семью и поэтому Винченцо чувствовал свою вину перед стариками.

Черный ангел смерти Винченцо Ди Стефано, убивающий одной рукой и творящий милости другой. Зачем это знать ребенку?

И не могу сказать, как я нашла ведомости, которые вел Луиджи. Все «минусы», которые он ставил прислуге и которые якобы списывались с нас за недоделки и недочеты, волшебным образом затем превращались в «плюсы» и возвращались в виде премий.

А еще как я случайно вечером забрела в поисках Раэля к старой заброшенной часовне на территории особняка и увидела там Луиджи. Он молился святому Иосифу за тех людей, на которых сегодня ругался, и просил.

Мартите просил послать хорошего жениха. Для Антонио просил здоровья и чтобы синьор построил ему новую оранжерею. Но больше всего меня поразило, когда я услышала свое имя.

— А к этой благословенной девочке Роберте пускай присмотрится молодой дон, святой Иосиф! Ведь ее сыночек так похож на него в детстве! И ты, святой Пий, тоже ей помоги...

Я в страхе попятилась из зарослей, пока Луиджи шептался со своими святыми. С тех пор я не могла относиться к нему по-прежнему.

— Я влез в вазу, — доверительно говорит Раэль, — хотел посмотлеть внутли. Она упала и лазбилась.

— Молодец, — целую вихрастую макушку, — молодец, что сказал правду. Мы сейчас пойдем и извинимся перед синьором Луиджи, хорошо? Только зайдем к нам в комнату.

Раэль радостно кивает и протягивает руку.

Мне кажется, я замечаю в коридоре какое-то движение, но когда мы выходим из ниши, там никого нет. Вполне мог проходить кто-то из охраны.

В комнате я достаю всю наличку, которая есть. Большую часть денег я храню на карте. Затем беру ключ от дома в Потенце.

Раэлька, глядя на меня, выгребает все свои накопления. Ему вечно кто-то сует монетки.

Решаю не отказываться. Я своими глазами видела, как Луиджи в день получки идет раздавать свои деньги нуждающимся. И точно знаю, что у него нет никаких накоплений.

Мы стучимся в дверь его комнаты.

— Входите, — слышится скрипучий голос.

— Это мы, синьор Спинелли, — я вхожу, а Рафаэль уже бежит впереди.

— Пластите меня, пластите меня, синьол Спинелли, — заводит он скороговоркой, — я плосто хотел залезть в вазу и посмотлеть, а она лазбилась.

Малыш разводит руками и делает жалостливое лицо.

— Простите нас, синьор Луиджи, — говорю тихо, — мне так жаль, что синьор Ди Стефано вас уволил из-за Рафаэля. Вот, возьмите, — кладу на тумбочку деньги и ключи, — это ключи от дома моей бабушки в Потенце. Это очень милый городок. Вы можете там жить, сколько захотите. А я буду присылать вам деньги. Пока не отработаю вазу. Там у меня есть приятель, он антиквар, его зовут Анжело. Мне кажется, вы подружитесь.

Луиджи смотрит на меня сначала удивленно, затем сеть морщинок вокруг глаз сияет, а взгляд мутнеет и покрывается пеленой.

— Дочка, ну что ты, зачем? — он бормочет и вытирает набежавшую влагу в уголках глаз. — Что ж ты делаешь со мной, старым дураком?

— Не плацте, не плацте, — дергает его за рукав Раэль, нетерпеливо прыгая рядом, — там халасо. В Потенце халасо!

— Ай ты мой золотой! — Луиджи поворачивается к нему и берет на руки. — И хорошо, что дон меня выгнал. И правильно! Зато теперь я могу с тобой играть, сколько влезет. Знаешь, как мне хотелось?

— Плавда? — мой мальчик растерянно смотрит то на меня, то на Луиджи.

Мне хочется плакать, я не знаю что сказать. Луиджи улыбается так, что каждая морщинка светится. Я шокировано моргаю.

— Правда, carino! Конечно правда! Ты же так похож на нашего синьора, а когда тот был маленьким...

— Конечно синьор Луиджи хотел с тобой играть, сынок! — перебиваю старика, пока тот не углубился в опасную тему.

— Мне и правда стало легче, — неожиданно говорит Луиджи, — спасибо тебе, дочка. Давно дону надо было меня выгнать, я так устал быть сатрапом! Спасибо, я не поеду в Потенцу. Поищу какой-то угол поближе. Ты будешь ко мне приходить играть, малыш?

Внезапно в дверном проеме возникает широкоплечая фигура, и в комнате быстро становится тесно, потому что в нее вваливается Феликс.

Он бросает на меня странный взгляд, быстро проводит рукой по волосам.

— Так, никто никуда не идет. И угол вам искать не надо, — он набирает в грудь воздуха. — Синьор Спинелли, я хочу извиниться, что накричал на вас. Это недопустимо с моей стороны. Как и с вашей было недопустимо кричать на ребенка. Это моя вина. Я не учел ваш возраст. Это слишком большая ответственность — и работа с людьми, и работа с материальными ценностями. Предлагаю, — снова взгляд в мою сторону, — разделить ваши полномочия. Вы можете сами выбрать себе занятие по силам с сохранением жалования. Ваш опыт и знания тонкостей этого строения бесценны. Оставайтесь жить в особняке. А для работы с персоналом я найму другого специалиста.

— Плавда, оставайтесь! — Раэль слезает с колен Луиджи и прыгает по комнате.

Феликс ловит его и поднимает на уровень глаз.

— Значит, ты хотел спрятаться в вазе? — спрашивает вроде как строго, но глаза смеются. Малыш кивает. — Я тоже когда-то влез в вазу. А вылезти не смог. Боялся, что разобью вазу и отец меня накажет. Думал, ваза ему дороже.

— Ты ее лазбил? — сочувственно спрашивает Раэль.

— Нет, — качает головой Феликс, — меня Луиджи нашел и достал. Часа два я там просидел. А отец потом меня отругал и сказал, что никакая ваза не может быть дороже ребенка. Понимаешь?

У меня все внутри скручивается узлом.

Винченцо это говорил ребенку, который не знал, что он его отец. У нас все с точностью до наоборот.

— Пойдем, малыш, поможешь мне убрать осколки, — протягиваю руку Рафаэлю и стараюсь, чтобы она не дрожала.

Феликс из офиса возвращается поздно.

— Донато, мне должны привезти документы, проведешь визитера в кабинет. Мне нужно их просмотреть и внести правки, — говорит он, не видя меня.

Я стою в коридоре.

Осколки вазы давно убрали, причем Феликс пригнал охранников, чтобы они вывезли их на свалку. Нам с Мартитой осталось только убрать пыль и вымыть полы.

Я хотела обсудить с ним вопрос отработки. Мне все-таки хотелось бы уволиться...

Нет, не так. Я просто должна уехать. Мне надо выяснить по вазе. Надеюсь, Феликс пошутил, когда говорил, что я буду отрабатывать ее стоимость.

Если он потребует, я позвоню Оле и попрошу Костю помочь продать махр...

— Ты здесь горничная? — слышу голос, от которого в позвоночник впивается сотня ледяных иголок.

Медленно оборачиваюсь. Передо мной стоит Светлана Коэн...

Нет. Передо мной стою я.

Милана в образе Светланы Коэн, потому что сейчас она удивительным образом на меня похожа. Только волосы короче, по плечи.

Что она с собой сделала, я не знаю. Когда я в последний раз видела ее снимки, она выглядела поправившейся. И тогда сходство между нами можно было назвать весьма условным. А сейчас...

Меня словно отбросило на три года назад, когда я открыла глаза и увидела свое отражение в зеркале. Только то было не отражение.

И сейчас это не отражение. Потому что я — другая.

— Ты не понимаешь по-итальянски? — она передергивает плечом и оглядывается. Повторяет свой вопрос на английском языке.

С трудом двигаю онемевшим языком по в один миг пересохшему рту.

— Да, я вас понимаю, синьора. Что вам угодно?

— Принесите нам с синьором кофе и воду с лаймом. И больше не беспокойте, — она улыбается не «моей», змеиной улыбкой, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не наброситься на нее и не расцарапать лицо.

Это мое! Как она смеет?

Она то ли уколами подкорректировала, то ли пластикой, но сейчас Светлана выглядит так, как должна была выглядеть я. Пусть не так ухоженно, плевать.

Прислоняюсь к стене, скользя по ней, царапая ее пальцами.

— Что ты встала как вкопанная, милая? — Светлана говорит ласково, но в голосе уже звучит сталь. Она явно теряет терпение. — Иди же!

Разворачиваюсь и бегом бросаюсь в кухню. Потому что если еще останусь хоть на секунду, просто ее задушу.

Феликс

— Синьор, к вам пришли, — докладывает Донато. — С документами.

— Ок, запускай, — киваю не глядя. Быстро допечатываю письмо, закрываю и отправляю по почте.

— Феликс, — слышу за спиной тихий голос. Рука замирает над клавиатурой. Застывает, пальцы сводит судорогой. Сука как крюки. С трудом заставляю их сжаться в кулак. — Феликс, привет...

Опускаю руки на подлокотники.

Медленно, очень медленно откидываюсь на спинку кресла.

Разворачиваюсь.

И получаю удар в самое сердце, когда вижу перед собой лицо, которое мечтаю забыть как свой самый мучительный кошмар.

Лана.

Нет, блядь, нет.

Она ведь не смертница?

И все же это она.

Стоит с чуть испуганным видом, приоткрыв пухлый рот. Ее распахнутые глаза смотрят открыто и с ожиданием. В руках сжимает папку с документами.

Папаша отправил? Или сама выпросила?

Все зависит от степени ее ебанутости или похуизма к собственной жизни.

Но я жду, что она скажет дальше. А сам продолжаю смотреть.

Когда я ее видел в последний раз, у нее была короткая стрижка и плюс лишние килограммы.

А сейчас передо мной другая. Та, которая приходит в снах, которая живет со мной в этом особняке, только волосы у нее короче...

Это та Лана, в которую я влюбился по новой в Африке, когда начал узнавать ее с другой стороны. Когда поверил в то, что это не она, что она другая девушка. Милая. Милана...

Почти другая...

— Феликс, я пришла извиниться, — тихо говорит почти та Лана. — Прошло столько лет. Я была так неправа, когда устроила тот глупый спектакль, играла с твоими чувствами, позволила тебе зайти так далеко. Я допустила просто чудовищную ошибку. Если бы только знал, как я себя корю! Но время все лечит, правда же?

Правда. Конечно. У меня в груди охуенный залеченный рубец размером с побережье от Могадишо до Найроби. А так все заебись.

Молча слушаю дальше.

Наверное, это ее вдохновляет, и она продолжает уже смелее. Подходит ближе, осторожно протягивает папку.

— Вы с папой продолжаете работать вместе, и я подумала... Вот документы привезла, он попросил... Так я подумала, что может нам пора с тобой помириться? — она несмело улыбается, и внутри у меня с грохотом трескается и обваливается так тщательно наращиваемая мною маска цивилизованного европейца Феликса Ди Стефано.

На волю рвется дикарь, который за эти годы изголодался. Он обезумел и жаждет крови. И у меня нет ни малейшего повода его останавливать.

— Мы могли бы с тобой если не попробовать начать снова, то хотя бы стать друзьями...

— Друзьями? Можно и друзьями, — говорю хрипло.

Ее улыбка смелеет, она подходит совсем близко. Лицо оказывается на расстоянии вытянутой руки.

В голове бьется как птица о прутья клетки:

«А не похуй тебе, Феликс? Она снится тебе, она измотала тебя, она выпила тебя до капли. Просто выеби, что изменится? Чем она лучше или хуже любой бляди в Палермо или том же Риме?»

Протягиваю руку, запускаю в мягкие волосы на затылке. Подтягиваю ближе, наклоняюсь. Вглядываюсь в лицо, которое вызывает дрожь и спазмы в паху, в позвоночнике. В висках стучат молотки, сердце с шумом прокачивает кровь, синхронно отдаваясь в ушах гулким эхом.

— Так ты поебаться пришла или отсосать, я так и не понял? — говорю, чувствуя, как подрагивают ноздри. И уголки губ дергаются.

Вообще я хотел улыбнуться. Хер получилось.

— Я...я... Ну что ты, Феликс, я не думала, но если ты хочешь... — она хлопает глазами, и в нос ударяет чужой запах.

Чужой женщины. Резкий. Нахуй ненужный.

Выворачиваю гибкую шею, смотрю в глаза. В глубине горит жадный хищный блеск. Линия губ расплывшаяся, они явно больше чем были. Раньше она их не накачивала.

Еще большая фальшивка, чем была.

Толкаю вниз, давлю на плечи.

— Я передумал тебя ебать, соси. Или ты тоже передумала? — на миг ослабляю хватку.

Она сама цепляется за руку. Улыбается заискивающе.

— Ну что ты, нет, конечно.

Тянется к ремню, начинает расстегивать. Беру под локти, подтаскиваю ближе к торцевой стенке.

Внутри с бешеной скоростью начинает раскручивается воронка, отпускающая все тормоза и рушащая все стопы.

Ярость ослепляет, вижу окружающую действительность сквозь плотную красноватую пленку.

Лана издает квакающий звук и повисает на собственных волосах, только на этот раз я держу возле самых корней и запрокидываю выше.

Второй рукой выхватываю мачете, который висит на торцевой стенке в виде композиции изо всякой африканской хрени — масок, трубок, маракасов и картины. Приставляю к белой изогнутой шее, к самому горлу.

— Что, уже перехотелось ебаться? — спрашиваю, моргая. Хочу прогнать гребаную красную пелену.

Она с ужасом на меня смотрит и ничего не отвечает. Боится пошевелиться, потому что напорется на острое лезвие.

— И отсасывать перехотелось?

Только моргает.

— Я в прошлый раз как-то неясно выразился? — снова спрашиваю. И встряхиваю. — Да что ты, блядь, замолчала? То щебетала, рот не закрывался.

— Я-я-яс-сно... — еле выговаривает.

— Так какого хера приперлась? — спрашиваю. — Мое терпение испытываешь? Кстати, татуировку вывела?

Она моргает несколько раз.

— Не слышу, — ору и встряхиваю хорошенько.

— Д-да... — шепчет в ужасе.

— Может голяка к папаше пошуруешь, заодно посмотрю, правда вывела или нет?

— Н-н-не надо... — ее тело бьет крупная дрожь, по щекам текут слезы.

Ну я и не собирался, и в первую очередь, чтобы своих домочадцев не пугать, а не ради нее.

— Это что же, ты решила раз я в костюме хожу и меня все синьором называют, так я дикарем быть перестал? — спрашиваю и еще раз ее встряхиваю. — Нет, дорогая. И только потому, что ты в моем доме, ты сейчас уйдешь отсюда живой, поняла?

Выпускаю ее волосы, отвожу мачете в сторону. Она валится на пол как мешок, и тут же схватывается. Смотрит на меня безумным, полным ужаса взглядом.

— Пошла вон! — рычу. Лана вылетает из кабинета и в дверях чуть не сбивает с ног Роберту, которая входит с подносом в руках.

Поднос чудом не летит на пол. Берта шокировано на меня смотрит, и я вижу в ее глазах дикаря с горящими ненавистью глазами и подрагивающими ноздрями. Хищник, блядь...

Она рядом с Ланой выглядит как накрахмаленная салфетка возле мусорной кучи.

— Синьор, я принесла напитки... — начинает Роберта, но я просто беру ее за локоть и выставляю за дверь.

— Уходи, Берта. И больше сегодня сюда не заглядывай, ясно тебе? — проворачиваю замок.

Стою некоторое время, уперевшись лбом в дверь. Луплю кулаками. Бросаюсь к сейфу, рывком открываю, достаю пистолет. Подхожу к окну.

Светлана бежит к машине по аллее. Испуганно оборачивается, спотыкается на каблуке. Поднимаю пистолет, прицеливаюсь.

Я попаду прямо в голову, мозги разлетятся по всей округе. И похуй дальше что будет, заебался я уже с этим испепеляющим изнуряющим чувством. Разве такой должна быть любовь?

Разве это любовь? Это блядь болезнь.

Но потом опускаю руку. И снова вскидываю.

Опускаю.

Не в моем доме. Она должна отправиться в свободное плавание вместе со своим папашей.

Мне надо сцепить зубы и еще немного подождать.

Взгляд цепляется за портрет, который вылетел из сейфа, когда я доставал пистолет.

Беру его в руки. Все-таки я ебаный романтик. Она совсем не такая на этом портрете. Выражение лица, глаза. В жизни же она другая. Нахуя было придумывать то, чего нет, а потом в это влюбляться?

Достаю из сейфа кальян и заправляю смесью, которую мы с мужиками недокурили в последний раз.

Милана

Он ее выгнал.

Точно выгнал, а чего бы она тогда так бежала? Она же пришла его соблазнять, я это видела по блеску глаз, по самодовольному выражению лица.

А в результате неслась, сломя голову, я никогда не видела, чтобы человек так боялся. Ее лицо было искажено не просто страхом, а настоящим животным ужасом.

Но еще больше меня испугало лицо Феликса.

В нем не было ничего человеческого. Это было лицо дикого, хищного животного. В глазах горела такая ненависть, что на месте Светланы я не то, что бежать, я бы шагу ступить не смогла.

Меня бы точно парализовало и обездвижило.

Его ноздри раздувались, как у зверя, дыхание из груди вырывалось рвано, со свистом. Скулы напряжены, подбородок сжат. Нижняя челюсть была выдвинута вперед, казалось, он сейчас вцепится зубами в глотку. Мне или Светлане — без разницы.

Виски пульсировали — я четко видела, как бились вены под кожей.

Но больше всего поразили глаза. Обычно серые, сейчас они были черные, как ночь. И смотрели насквозь, будто меня здесь не было.

Между сдвинутыми бровями лоб прорезали две глубокие вертикальные морщины.

Передо мной сейчас был не цивилизованный бизнесмен, глава крупного синдиката синьор Феликс Ди Стефано. И даже не мужчина, за которого я выходила замуж три года назад Феликс Фокс.

Сейчас это был дикарь без имени, без роду, без племени.

Мне казалось, он сейчас просто на меня набросится и сожрет. Даже косточек не оставит. Но он просто взял за локоть и вытолкал из кабинета. Сказал не беспокоить.

Как будто это так просто!

Не беспокоить да, а разве я могла не беспокоиться?

Да я ногти себе до локтей сгрызла.

Несколько раз на цыпочках подходила к кабинету и прислушивалась. Оттуда доносились шаги, звон бокалов. И тонкий удушливый запах кальянных смесей.

Мой дон решил накидаться сегодня очередной дрянью? Я видела как он курил кальян один единственный раз вместе с Костей и Платоновым. И это был по выражению Аверина «аптечный сбор».

А сейчас судя по запахам из-за двери Феликс намешал адский состав.

Пробую подговорить Донато пробиться к синьору, но чертов мальчишка смотрит своему дону в рот и делает все, что тот прикажет.

Сказал, не беспокоить, значит все. И не думает пошевелиться.

Укладываю Раэля спать и места себе не нахожу. Перед глазами стоит дикий взгляд. Почти безумный.

Почему он так отреагировал на Светлану? Неужели это ему прошлое не дает покоя? Но почему, если у него уже другая любовь?

Или это говорит уязвленное мужское самолюбие?

А может дело совсем в другом? У них же какие-то дела с Коэнами.

И что он там делает в кабинете, зачем себя травит...

В какой-то момент понимаю, что если буду и дальше сидеть и гадать, то свихнусь сама. Встаю и иду к кабинету Феликса. По дороге сворачиваю в кухню, набрасываю на поднос первое, что под руку попадет.

Мне просто нужен повод.

Подхожу к двери. Стучу ногой. Просто чтобы точно услышал.

Готовлюсь к тому, что придется под дверьми проторчать долго, но на удивление, она распахивается почти сразу. И на удивление Феликс выглядит почти нормальным.

Я если честно ожидала что он совсем не откроет. Или пошлет меня подальше.

Собственно, он почти это и делает.

Окидывает прицельным взглядом.

— Не понимаешь нормальным языком? — наклоняет голову.

— Синьор, я подумала, может вы захотите чай или... — начинаю лепетать, но он крепко берет за локоть и втягивает внутрь.

— Кальян будешь? — спрашивает деловито, словно мы встретились в баре, а не у него в кабинете.

Мотаю головой.

— А виски?

— Не буду, — выдавливаю сипло.

— Чего тогда пришла? — закусывает мундштук и делает затяжку.

Он стоит передо мной в расстегнутой рубашке, взъерошенный. Его глаза все еще горят диким огнем. Но хотя бы нет того животного оскала, который меня так напугал.

Может все не так плохо, может зря я развела панику...

И тут мой взгляд натыкается на заламинированный лист бумаги, который лежит на столе, перевернутый лицом вниз. Портрет Покровской, точнее Ольшанской. Ну конечно, над чем же ему еще страдать...

Но сердце мгновенно уносится в пропасть, потому что поверх портрета лежит пистолет.

Нет, он не просто тут курил, мерил шагами комнату и пил.

Боже.

Сердце из пропасти взмывает вверх и прилипает к гортани.

Он... Он правда собирается... Неужели...

Наверное на моем лице отражается весь спектр эмоций, потому что Феликс прослеживает траекторией моего взгляда и тоже останавливается на пистолете.

— Что? — смотрит на меня вопросительно. Спохватывается. — А, хм... Я достал его, чтобы почистить.

Берет пистолет, зашвыривает в сейф. Я тянусь к портрету.

— Не лгите. Вы не умеете, — говорю дрожащим голосом. — Вы тут сидите и напиваетесь, собираетесь пустить себе пулю в лоб ради призрачной мечты... А она совсем этого не стоит! Правда!

Феликс перехватывает портрет и тоже швыряет в сейф. Локтем захлопывает дверцу. Падает в кресло, по дороге цепляя бокал с виски и делает шумный глоток.

— То есть, ты решила, что я хочу застрелиться?

Поджимаю губы, подхожу ближе. Он поощрительно машет ладонью.

— Ну продолжай, продолжай. Ты вероятно собралась меня отговаривать? Давай, мне же интересно послушать.

Его голос звучит слишком резко, но я различаю за напускной иронией невыплеснутую ярость.

Он все еще злой, она все еще в нем, он не всю подавил, она только притупилась.

Если бы я могла его обнять, разгладить вертикальные морщины на лбу, поцеловать поджатые губы. Запустить пальцы в короткие волосы на затылке и провести ноготками.

Но я банально боюсь, боюсь к нему прикоснуться. Он как оголенный электрический провод. Или как смертельно раненый зверь.

И я подхожу ближе, берусь за подлокотник и стараюсь, чтобы рука не тряслась. Присаживаюсь рядом с креслом на корточки. Феликс с интересом следит за мной, откидываясь на спинку кресла. Даже бокал с виски ставит на стол.

— Вы зациклились на своей безответной любви, синьор, — говорю тихо, — но в мире столько других радостей. Зачем вам именно эта девушка? Вы красивый молодой мужчина, синьор, выбросите уже ее из головы. Жизнь дается только раз, вы можете получить от нее все, что только захотите...

Внезапно мой подбородок попадает в жесткий захват. Я оказываюсь притянута к лицу Феликса, отчего мне приходится перевалиться на колени и упереться руками в его ноги.

Они у него широко расставлены, сам он наклонился надо мной и держит меня крепко, ввинчиваясь потяжелевшим и потемневшим взглядом прямо мне в самую глубину.

— Подписываюсь под каждым словом, Роберта, — говорит он хрипло. — И прямо сейчас я хочу, чтобы ты сделала мне минет. Ты же подписала договор, насколько я помню?

Феликс

Нахера я ее вообще впустил?

Надо было увидеть, что это она, и вытолкать вместе в подносом. Вообще дверь не надо было открывать. Мои демоны, мне их и гонять.

У меня почти получилось их загнать обратно вместе со своим дикарем. И тут черти принесли Роберту.

Теперь смотрит распахнутыми глазами, полными страха, на мою ширинку, пока я ремень медленно расстегиваю.

Представляю, что будет, если я сейчас член достану. Она точно сознание потеряет.

В который раз задаюсь вопросом, как этот ее недомуж ей ребенка умудрился сделать? Под гипнозом, что ли? Или под наркозом...

— Ну так что? — спрашиваю, все еще держа ее за подбородок. — Как насчет маленьких жизненных радостей?

А сам опять зверею.

Я же ясно и понятно выразился — ко мне сегодня не входить.

Не входить, блядь! Чего, спрашивается, пришла?

Или она в самом деле незамутненная и не отбивает? Но нет, не похоже, как бы меня сейчас не разъебывало на части, я помню все, что она своей Рафаэлке про старика этого говорила.

Все она сечет и отбивает. Зачем только тупенькой прикидывается...

Или...

Сжимаю подбородок сильнее, веду к щекам, чуть приоткрывая рот.

А ведь она не прикидывается. Ее просто никто не спрашивал. Бегает там себе Роберта с подносом, и никого ее умственные способности не интересуют. А дура никогда, никогда не придет к старику с ключами от своего дома и своими деньгами. Дура не приведет ребенка извиняться.

Просто потому что у них дон еблан...

Берта упирается мне в колени и продолжает смотреть. А я продолжаю расстегивать ремень.

И блядь. Самое дерьмовое, что у меня реально на нее стоит. И я реально хочу, чтобы она сейчас взяла мой член в свой пухлый ротик и начала сосать, причмокивая...

Только один против ста, что девчонка минет никогда не делала. И походу она всерьез решила, что я собрался свести счеты с жизнью.

Ебаный пистолет. И портрет.

И почему я их сразу в сейф не спрятал?

А потому что не надо было ее впускать. Нет, блядь, впустил.

Она походу полна решимости спасти своего дона от необдуманного шага. Не дать мне сделать шаг в вечность.

Ну блядь же.

Если она только попробует сделать мне минет из чувства самоотверженности, я ее просто убью.

Но Роберта перемещает руки на живот, упирается сильнее и говорит скороговоркой.

— Синьор, боюсь, вы делаете не лучший выбор. Тут вам нужен кто-то поопытнее.

Ну наконец-то это кто-то озвучил.

Резко отпускаю руку и откидываюсь на спинку. Роберта теряет равновесие и перекатывается с колен на задницу, а я вытираю уголки глаз, смотрю в потолок и делаю глубокий вдох.

Я так и думал.

Минетчица, блядь...

Спасать пришла, называется.

Кусаю губу, глядя на нее, но злость сама куда-то уходит. Бушующая в груди ярость сменяется мелкими волнами, как океан после шторма.

Хоть какой-то толк от этой пипетки в фартуке...

Тем более, что она садится напротив, скрестив ноги, и расправляет свой накрахмаленный фартук.

То есть, уходить мы не собираемся. Складываю руки на груди.

— Ладно, рассказывай.

— Что дон желает услышать?

— Про твоего мужа. Смотрю на тебя и удивляюсь. Как вы с ним Рафаэля умудрились сделать, если ты от слова минет чуть в обморок не падаешь.

Она оскорбленно вскидывается, но я продолжаю смотреть с насмешкой, и она держит взгляд. Как будто принимает вызов. Это мне блядь очень нравится.

— Я бы сказала, что мне от вас странно такое слышать, синьор. Но теперь нет, не скажу. Потому что у вас очень извращенное понятие о любви.

Приподнимаю брови и наклоняю голову, с трудом сдерживаясь. Чего мне сегодня не хватало, так это пространной и длинной проповеди о том, каким должно быть это настоящее и светлое чувство.

Но мне нравится следить за тем, как двигаются ее пухлые розовые губы. Даже если особо не вслушиваться в содержание.

Но содержание звучит неожиданно.

— У нас была всего одна ночь. И я очень любила своего мужа, синьор. Не знаю, любил ли он меня. Наверное, теперь это неважно. Невозможно вечно жить в прошлом, если ты живешь здесь и сейчас.

Она говорит тихо, смотрит не на меня, а мимо. В окно, там уже совсем стемнело.

Ее слова действуют на меня странно. Задевают внутри что-то глубоко зарытое, цепляют. Я не могу определить, что именно, но почему-то мне больше не хочется над ней стебаться. И над ее неопытностью тоже.

И на полу сидеть твердо...

Встаю, подхожу к сидящей на полу Роберте. Она смотрит снизу вверх, и я снова чувствую прилив возбуждения. Член наливается кровью, стоит только определить глаза Роберты ниже паха.

Причем глаза, а не рот.

Протягиваю руку, все еще обманывая ее и себя, что я просто помогаю ей встать. Она вкладывает свою руку в протянутую ладонь.

Но как только кожа касается кожи, в воздухе видимо вспыхивает электрический разряд. Меня пронизывает насквозь. Бьет сука по всем волокнам, по венам, по жилам несется электрический ток. Я весь один сплошной проводник.

Я должен обуглиться и сгореть к херам.

Дергаю ее на себя, толкаю к столу. Вдавливаю бедрами, упираюсь руками по бокам.

Она замирает, уперевшись руками мне в грудь. Я нависаю над ней. Воздух с хрипами вырывается из грудной клетки, смешиваясь с ее испуганным частым дыханием.

Ее грудь поднимается и опускается.

— Ну что-то же помнишь, Роберта? — выдаю хрипло. — Что-то же ты помнишь с той своей ночи?

Моего лица касаются ее руки, и из грудины с грохотом вылетают два здоровенных камня, после чего остаются две огромные бреши.

Я догадывался, что они у нее нежные. Но что до тако степени, не знал. Не знал...

А потом она прижимается губами к моим губам.

От Берты пахнет тонко, свежо, будоражаще.

Охуенно от нее пахнет. Так что выносит наглухо.

Сквозь помраченный рассудок пробивается еще примесь чего-то знакомого. Этот запах бьет по рецепторам, рождая непонятные ощущения. Неведомые или...

Забытые?

Я когда-то знал, что это такое, когда еще был нормальным. Что секс может быть для удовольствия, а не чтобы сбросить напряжение. Что в чей-то рот можно не только сунуть член и слить сперму.

Что его можно поцеловать.

Это блядь совсем из другой жизни и реальности.

Но мне некогда анализировать, потому что от прикосновения ее губ закладывает уши как от взрыва. Как от штормового урагана, которым меня накрывает и несет как песчинку в закручивающейся воронке торнадо.

Нежные, сука, они тоже такие нежные как...

Хер его знает. Мыслей связных нет. Нихуя вообще нет. В мозгах только кадры обрывочные, рваные. Просто яркие сполохи.

Мне мало. Безжалостно сминаю эти нежные губы, раздвигаю их языком и впиваюсь в сладкий рот, который приоткрывается навстречу мне. Податливо. Уступая.

И я проталкиваюсь внутрь, не встречая сопротивления.

Наоборот, меня ждут. Отвечают. Сначала несмело, потом ее язычок толкается навстречу моему, сплетается с ним.

Блядь, я и забыл, как это охуенно. Когда грудную клетку разворачивает от каждого удара сердца, когда перед глазами рой серебристых точек, а на загривке шерсть стоит дыбом.

В нее вплетаются тонкие пальцы. Нежные сука, такие нежные...

Берта гладит мое лицо, обвивает шею. Держит ладонь на затылке, направляет в себя мой язык.

И от этого еще больше накрывает.

Тело пробивают искрящиеся токи. По венам вниз несется уже не кровь, а раскаленная магма. Стекает в пах, наполняет член. Он как тяжелый обжигающий штырь. От него вся кожа на ногах обуглилась и пузырится.

Я сам как ебаный трансформатор под высоким напряжением. Гудящий, вибрирующий, накаленный. Еще немного — разнесет к хуям, бомбанет от перегруза.

Жадно вбираю ртом рот Берты, и чувствую, как сквозь ее запах, ее кожу, ее дыхание я в нее проваливаюсь. Погружаюсь.

Пальцы вжимаются в узкую талию, будто собираюсь вдавить ее себе под кожу. Опускаю их ниже, перемещаю на бедра, подсаживаю девчонку на стол. Поддеваю подол платья, рывком веду вверх и вклиниваюсь между оголившимися стройными ножками.

Берта мычит мне в рот, хочет свести их вместе, но не успевает. Я уже развожу колени.

Кожа на руках горит везде, где я ее трогаю. От нее пахнет так, что нахуй сносит все заслоны.

На ней не кружевное белье, которое рвется одним пальцем, а простое хлопковое. Меня тут никто не собирался соблазнять. Значит просто отдвигаем.

Пальцами вхожу внутрь, проверяя, и всасываю ее стон удовольствия.

И сам глухо мычу ей в рот. Такая тугая и узкая даже для пальцев. Смазки много, она вязкая и хлюпает между пальцами.

Пах наливается и болезненно скручивает. Теперь я стону, кусая Берту за подбородок.

Ремень расстегиваю одним рывком, ширинку — резким движением вниз. Выпущенный на свободу член гудит и пульсирует как детонатор.

Я не собираюсь его выгуливать, головкой вожу вверх-вниз, размазывая смазку.

Еще вверх...

— Феликс, нужен презерватив, — шелестит где-то на грани.

Феликс. Не синьор. И не дон.

Как же охуенно, блядь. И как странно у нее звучит мое имя.

Но мой замутненный мозг соглашается с Бертой. Презервативы нужны. В столе должны быть.

Отодвигаюсь вместе с Робертой, там целая обойма. Отрываю один, разрываю упаковку зубами. Упаковываю член в тонкий латекс.

Она все это время смотрит. И мелко дрожит, эта дрожь передается по воздуху каждой клетке моего тела, как радаром. Поднимаю голову.

Что-то мелькает в голубых глазах, но я не успеваю поймать, потому что вгоняю член до самого паха. Впаиваюсь бедрами, вдавливаюсь сука так, будто хочу ей достать до позвоночника.

И все равно хочу еще глубже. Или ближе... Хуй знает, почему.

Внутри нее так тесно, что я не могу пошевелиться. Член сдавливает как тисками.

Открываю глаза и ловлю напряженный взгляд. Ее прозрачные от набежавшей влаги глаза распахнуты. На длинных стрельчатых ресницах зависли дрожащие капли. Нижняя губа прикушена до красноты.

И меня простреливает.

Сука, я мудак. Там же не раздолбанное дупло девочек из салона Бьянки. У нее после родов никого не было. Ей наверное больно...

Наклоняюсь, беру в ладони лицо.

— Давай, впускай меня, Берта. Я все равно уже в тебе. Не зажимайся.

Снимаю губами с ресниц слезы, слизываю с губ красноту. Пробираюсь языком в рот, она отвечает обиженно, всхлипывает.

Типа, да, мудак, больно.

Ну ладно, прости, я забыл...

И мы снова сплетаемся языками. Качаемся друг другу навстречу бедрами. Как будто все это уже когда-то было. В какой-то другой жизни.

В одной из...

И тиски ослабевают. Внутри нее становится так как должно быть — жарко, мягко, влажно.

Она меня принимает. Больше не боится, не зажимается. Не выталкивает. Наоборот — впускает в себя. И меня затягивает. Опять блядь уносит.

Начинаю двигаться. Сначала пробую сдерживаться, но разве можно удержаться, когда каждой клеткой кожи ощущаешь, как сгораешь? Каждым оголенным нервным окончанием.

И мне этого мало. Мало, сука. Я как слетаю с катушек.

Каждое движение — и разряд, каждый толчок — короткий импульс.

Пространство вокруг наэлектризовано до предела, воздух искрит и потрескивает.

Дыхание срывается на хрип. Внутри штормит и грохочет.

Берта сильнее стискивает меня ногами, дышит прерывисто, впивается пальцами в плечи.

Глаза мутнеют. Хватаю ртом воздух, задыхаюсь, мне не хватает кислорода, и я выпиваю ее дыхание, как ебучий утопающий.

В мозгах простреливает — это все было, это со мной уже было.

Я просто вспомнил, как это если не с блядями. Вспомнил, что такое быть мужчиной, а не ебарем. Я же когда-то любил, пусть Лана хоть сто раз будет сукой, но я блядь ее любил...

И когда я ловлю свой охуенный спазмирующий оргазм, у меня к себе остается только один вопрос — зачем я так долго ждал, долбоеб, если в этой девчонке так охуенно?

Член все еще пульсирует в Берте, которая сжала мои бедра коленями. Ее запах все еще действует на мои рецепторы, но я уже не так остро реагирую. И наконец могу дать определение своим ощущениям.

Милая. Она вся такая нежная и... И милая.

И я хочу ее себе еще.

Милана

— Ты же не кончила, да? — Феликс трется об меня заросшей щетиной щекой, а я молчу, замерев, только дыхание судорожно вырывается наружу.

Потому что спрашивает он на русском, а не на итальянском. Как я могу отвечать?

Но он и не ждет ответа, сам все знает.

Конечно нет. Я и забыла, какой у него член огромный. Думала, он у меня изо рта вылезет, когда Феликс в меня вошел.

Тут не до оргазма. Тут бы продышаться. А он еще мой рот не отпускал...

Просто оголодавший дикарь.

ТАКОГО Феликса я не знаю. Теперь я понимаю, НАСКОЛЬКО он сдерживался в нашу брачную ночь.

Я и забыла, какой неуемный этот мужчина. Да что там забыла, если я его толком и не знала...

Он все еще твердый во мне, его член все еще не опадает.

Или это он по новой? Боже, нет...

Мне надо как-то слезть с него, но я не могу свести ноги. Ощущения, будто меня насадили на кол.

Хотя не могу сказать, что это неприятно, просто...

— Синьор, я должна идти, — говорю тихо, глядя ему в глаза. Он поднимает голову.

— Куда, Роберта? — он запускает руку мне в волосы и наклоняется низко, втягивая возле них воздух.

У меня от этого мурашки идут по позвоночнику, я непроизвольно сжимаю стенки влагалища. Феликс поворачивает голову.

— Куда ты собралась? — мурлычет он, и у меня снова возникает ассоциация с огромным хищником, который зажал в углу домашнюю кошку.

Зажал и облизывает ее, и перекатывает, а она обезумела и от страха, и от возбуждения. А он ее берет за загривок и загоняет в нее свой огромный член...

Встряхиваю головой, чтобы прогнать непрошенное видение.

— Мой рабочий день еще не закончен, синьор, — нагло вру. Наверняка он не знает, что я была выходная. Или не помнит.

— Хм... А только что я был Феликс, — он толкается в меня, и я снова непроизвольно сжимаюсь.

— И мне надо проверить, как там сын. Я не взяла радионяню, — говорю тише. Специально говорю «сын», а не «Рафаэль», чтобы подольше сохранить иллюзию близости.

— Хорошо, иди, — он резко выходит из меня, поддевает пальцами края простых хлопчатобумажных трусов, которые я ношу повседневно для удобства. — И чтоб я больше вот этого не видел. Я дам тебе карту, купишь себе красивое белье.

Я быстро возвращаю на место сдвинутую полоску, одергиваю платье, пока Феликс снимает презерватив и застегивает ремень.

А вот здесь мы ступаем на тонкий лед, потому что я хочу понять, что будет дальше.

— Мне удобно в таком, синьор, не стоит беспокоиться, — отвечаю в духе Роберты и оказываюсь прижатой обратно к столу.

— А мне неудобно. Я хочу тебя сегодня на всю ночь в свою спальню. Я хочу, чтобы ты тоже кончила. Ты сейчас пойдешь проведаешь Рафаэля, снимешь это тошнотное платье и придешь ко мне. Принесешь свой чай. Возьмешь радионяню. Или я попрошу Мартиту, чтобы она забрала Раэля к себе. Но эту ночь ты проведешь со мной, Роберта.

Он говорит так, словно все уже решено. Словно все в этом мире подчиняется только одному его слову. И у меня внутри все закипает.

Он ни слова не говорит обо мне. Даже о Раэле. Только о себе.

Качаю головой и отодвигаюсь.

— Нет, синьор.

— Нет? — он поднимается на вытянутых руках. — Что это значит, Берта?

— Я же собиралась увольняться, синьор. Разве вы не помните?

Он отворачивается и негромко матерится.

— Увольняться она блядь собралась, — говорит по-русски, глядя в сторону. — Так я тебя и отпустил. Нашла долбоеба. Сука, точно, ваза!

Поворачивается ко мне.

— Нет, Роберта, ты никуда не уйдешь, пока не отработаешь стоимость вазы. И я передумал насчет договора. Мне понравился секс с тобой, я хочу продолжить. В моей спальне.

Мы сверлим друг друга взглядами.

Мне хочется и отхлестать его по щекам, и зацеловать.

Я сама не хочу уходить. Сейчас не хочу.

Она его зацепила, Роберта. Я его зацепила. Я это вижу, чувствую. Может он и правда влюбится в Роберту, и тогда я все ему расскажу?

Он бросит всю эту мафиозную свору. Мы уйдем отсюда вместе, и будем жить так, как он когда-то мне обещал — только мы. Мы и наш сын.

Но он не должен видеть татуировку. Я должна что-то придумать.

— Хорошо, синьор, — киваю, — я буду выполнять договор. Только у меня есть условия.

— Какие условия? — он снова начинает дышать глубже, тяжелее. Он заводится, а значит, у меня совсем мало времени.

Упираюсь ладонью в его грудь и как могу отодвигаю дальше от себя. Он поддается, значит, ему как минимум интересно.

— Меня видел раздетой только мой муж. И я поклялась, что больше никто не увидит. Я не требую, чтобы вы женились на мне, синьор, — делаю паузу, — но и от меня не требуйте невозможного.

— И как ты себе это представляешь? — хрипло спрашивает Феликс. — Я должен завязывать глаза?

— Нет, просто не включать свет, — отвечаю я.

— Полный пиздец, — качает он головой.

— И еще, — добавляю.

— Еще что-то? То есть тебе мало трахаться под одеялом? — Феликс отталкивается от стола и отходит к противоположной стене.

— И еще, синьор, — продолжаю с запинкой, — вы каждый раз, когда будете заниматься со мной любовью, ну... в конце... будете говорить, что любите.

Он останавливается, закладывает руки за голову и внимательно всматривается мне в лицо.

— Но я тебя не люблю, Роберта, — говорит прямо и жестко. Стараюсь, чтобы не было заметно, как я вздрагиваю.

— Знаю, синьор, — повожу плечом и продолжаю невозмутимо. — Значит, вы солжете. Или вы не умеете лгать?

— Умею, — кивает. — Но зачем это тебе?

Поднимаю голову и смотрю так чтобы прямо зрачками в зрачки. В самую глубь.

— Вы сами сказали, чего от меня хотите, синьор. А я по-другому не смогу. В конце концов, вам даже не придется лгать. Вы можете в этот момент думать о чем угодно, вплоть до сорта любимого табака. Или любимого блюда. Главное, не произносите это вслух. Достаточно одного слова.

— Люблю... бенедикт?.. Блядь... — Феликс не сводит с меня хмурого взгляда. Сглатываю и киваю.

— Вы схватываете на лету, синьор. Доброй ночи.

Подбираю валяющийся на полу поднос и выбегаю из кабинета.

Не могу уснуть, хоть на часах половина двенадцатого. Раэлька спит, а я кручусь в постели как юла.

Думать тоже ни о чем не могу, мысли скачут, разбегаются. Перед глазами только возбужденный Феликс и наш с ним секс.

Если отбросить всю мишуру и все декорации, то у меня сегодня был секс с мужем. Ничего другого мне в голову не приходит. Остальное — условности.

Мы просто были в разлуке. Так вышло, что мы долго не виделись, а сегодня все просто встало на свои места. Поэтому я не могу уснуть. Мне мало.

Феликс наверное спит. Ядерный коктейль из кальяна, виски, адреналина, возбуждения и злости точно свалил его с ног.

А мне не спится. Я бы хотела продолжения. Потому что от свежих воспоминаний между ногами все время влажно...

Внезапно в дверь слышится требовательный стук. Сердце начинает колотиться, грозясь выскочить наружу. Приходится прижать его рукой.

Набрасываю халат, приоткрываю дверь.

Я знала, кого увижу, но при виде небритого, взъерошенного Феликса сердце радостно вылетает из груди несмотря на все мои старания его удержать.

Феликс стоит, упираясь одной рукой о стенку.

Я тебя недооценила, милый, да? Тебе тоже не спалось?

— Я согласен на твои условия, Берта, — говорит он хрипло. Оглядывается. Делает шаг в комнату и вдавливает меня в стену, закрывая рот поцелуем.

Феликс

Я хочу ее. Пиздец как хочу.

И мне так поебать на все эти условия.

Под одеялом, со свечкой, если ей так хочется, пусть. Не совсем понятно с этим «люблю», но я в принципе сейчас с трудом соображаю. Может для нее правда так важно слышать всю эту херню.

Допускаю, что я перебрал с кальяном. Надо было не такую забористую смесь сыпать.

Допускаю, что я просто давно не трахался. Что меня заклинило на этой девчонке, поэтому я готов на любые ее условия.

Но я знаю, что она мне зашла.

Она мне блядь так зашла, что от одной мысли о ней снизу распирает, и я больше ни о чем больше другом не могу думать.

И я не просто ебать ее хочу. Я хочу, чтобы она мне отвечала.

Чтобы меня сама поцеловала, как в кабинете. Чтобы мой член в рот взяла, только сама. Сама захотела и взяла.

Облизать ее хочу, на вкус попробовать. Везде.

У меня в глазах темнеет от одной этой мысли. Разве не похуй, что темно будет?

Ну похуй же.

Я даже сейчас сорвался, не выдержал. Хоть не собирался кидаться на нее, и заталкивать в комнату не собирался.

Пришел сказать, что жду ее в спальне, а увидел ее рот покусанный и набросился на него, как голодный.

Может она меня околдовала, эта пипетка? Или я так обкурился? Потому и кончил так мощно и охуенно?

Ну вот и проверим. Околдовала, обкурился или...

Она спать собралась, в одной сорочке тонкой и халатике. В точности так, как я хотел ее видеть.

Только тут тоже темно, нихера не видно.

Сминаю через тонкую сорочку ее голую грудь, другой рукой наглаживаю гладкое бедро.

И все. И снова блядь как бухой. А ведь почти в себя пришел. Столько воды на себя холодной вылил...

— Синьор, — она вырывается, оборачивается на кровать, где малой сопит, — мы его разбудим.

Как будто я такой отбитый, что прямо здесь с ней ебаться собрался.

Беру ее за щеки, сильно сдавливаю и к себе подтягиваю. Чтобы ее ушко прямо возле моего рта было.

— А теперь ты мои условия послушай, Роберта, — шепчу и губами его цепляю. Кайфую от того, как она вздрагивает. — За порогом моей и твоей спальни нет ни донов, ни синьоров, поняла? Называй меня по имени. У тебя начало получаться. Я сейчас уйду, а ты придешь ровно через десять минут. Возьмешь с собой радионяню.

— Хорошо, — отвечает покорно.

— Вот и умница, — с трудом разжимаю пальцы и выпускаю из рук ее охуенное тело.

Закрываю за собой дверь, иду по коридору.

Я реально как бухой. Что блядь она со мной делает? Или это все-таки кальян? Выкину все смеси к херам...

Возвращаюсь к себе. Падаю на кровать, засекаю время.

Ровно через десять минут открывается дверь и входит Роберта. И я блядь чуть ли не вою.

Сука опять в своем ебучем платье, в фартучке и с этой херней белой на голове.

— Это что блядь такое? — Подхожу, сдираю белую штуку.

— Я не буду идти через весь особняк в нижнем белье, как наложница к султану, — она поднимает глаза и смотрит в упор, — Феликс!

Берта говорит с немецким акцентом, и у нее получается «Фэликс». А в кабинете мне показалось, звучало по-другому. Или там мне все по-другому казалось?

Ебучий кальян.

Она стоит передо мной в своей форменной одежде, и я ощущаю как мы стремительно несемся обратно к уровню «синьор-горничная».

Это надо остановить.

И еще нужно выбить остатки дури. Потому что я хочу понять.

— Я в душ. А ты снимай вот это... — показываю на ее форму и закрываю дверь ванной.

Становлюсь под струи холодной воды. Стою долго, до ледяных мурашек. Зато мозги прочищаются. Заодно даю возможность девчонке освоиться в моей спальне.

Она хотела выключить свет или что там она хотела. Пусть делает как ей нравится.

Выхожу из ванной, гашу свет. В спальне темно, но это не тьма кромешная. Окна зашторены только гардинами, сквозь них луна слабо освещает комнату.

Я остолбеневаю, потому что на кровати вижу силуэт, обведенный тонким светящимся контуром. И меня ударяет в самое сердце.

В голове вспыхивает картинка, фокусируется в памяти.

Просто силуэт, ничего больше.

Девушка с распущенными волосами сидит, поджав ноги. Узкие плечи, тонкие руки, изгиб бедра — все это как будто уже было. Как будто у меня из нутра, из самых глубин выворачивает, выползает наружу то, что давно забыто и похоронено...

— Феликс, где ты так долго был? Я замерзла... — девушка поворачивает голову, и вся картинка в один миг рассыпается.

Я просто очень давно не ебался. В этом вся проблема. Член тяжелеет от одного звука ее голоса. От ощущения ее близости. От того что блядь вот она голая передо мной.

Вот и лезет в голову всякая херь...

— Прости, захотелось любить тебя на трезвую голову. Иди сюда, — становлюсь коленом на кровать, она тянется ко мне. С готовностью подставляет губы.

И все. И я проваливаюсь в нее.

Это какой-то пиздец.

Дело не в кальяне и не в вискаре. Они ни при чем.

Это она такая. Пьянящая.

Заваливаюсь на спину, укладываю ее на себя. Ловлю ее руку и накрываю свой стояк.

Ее ладонь нежная, мягкая, она гладит головку, ласкает ее сама. Я хочу продержаться, не лезть сразу в девчонку, мне хочется вспомнить, как это, когда просто хочется любить женщину.

Когда хочется сказать «люблю»... Даже просто так, чтобы солгать.

Или вы не умеете лгать?

Сучка... Конечно умею. Еще как.

Выпускаю ее рот, перемещаюсь ниже. Приподнимаю девчонку и нахожу языком ее грудь.

Мне снилось, как я засасываю, затрахиваю языком ее соски. И только сейчас я до них дорываюсь.

Берта упирается руками мне в плечи, выгибается дугой и...

Кончает. Она кончает только от того, что я полизал ей грудь? Что там блядь делал этот ее недомуж?

Она обмякает на мне, часто дышит. Сглатывает и упирается виском в подбородок.

Даю ей продышаться, поглаживая влажную спину, и внезапно чувствую прилив необъяснимой нежности.

— Все хорошо? — спрашиваю. Она кивает. И улыбается мне в темноте. Я тоже скалюсь. — Мы только начали, детка.

Милана

— Мы только начали, детка... Мы только начинаем... — голос Феликса обволакивает, одурманивает, завораживает.

Как же хорошо, что я его не вижу, только слышу. И трогаю. И касаюсь кожа к коже.

Мне этого вполне, с головой. Я уже от этого задыхаюсь. Растекаюсь, растворяюсь, растаиваю.

Если бы пришлось смотреть в его глаза, я бы точно не выдержала.

Выдала себя с головой с первым же выдохом.

От мускулистого мужского тела исходит жар. Он перетекает в меня, поджигает изнутри, растекается по венам. Разгорается за грудной клеткой, охватывая сердце кольцами пламени.

Сильные ладони скользят по коже, давят на талию, заставляя прогнуться. Прижимают бедра, бесцеремонно раскрывая.

Его руки плавят мое тело как жалкий кусок пластилина. Как воск. Как льдинку в летний солнечный день.

Каждое прикосновение губ обжигает, оставляет отметину. И даже влага не спасает, она только быстрее испаряется с разгоряченного тела.

Я и забыла, какой ты у меня, милый. Я и забыла, как с тобой горячо и бесстыдно...

Такая напористость одновременно и обезоруживает, и завлекает.

И пугает. До чертиков.

Я временами готова сбежать.

На что я подписалась?

Это совсем не тот Феликс, который так боялся навредить своей Миланке.

Любимой. Девочке. Жене.

Которую он впервые с осторожностью вводил в мир взрослой любви и секса. Ради которой изо всех сил сдерживал свою дикую необузданность.

Роберта для него просто девушка, с которой он утоляет свою страсть. Которую он берет, как хочет. Сколько хочет. Которую он трахает.

Не больше.

«Я тебя не люблю, Роберта».

Я чуть не умерла, когда услышала. Хотя это правда.

Что я буду делать, когда он скажет «Я тебя больше не люблю, Милана, прости»?

Лучше об этом не думать. Тем более, что думать мне в принципе не придется, в ближайшие несколько часов точно.

Я еще не отошла от неожиданного, но такого сладкого и взрывного оргазма, а Феликс уже меня распластывает. Разводит колени в стороны шире, и я ощущаю возле влажного входа его горячую крупную головку.

Инстинктивно подаюсь назад, но Феликс не дает. Обхватывает двумя руками, возвращает обратно. Трется колючей щекой о лицо, о висок, хрипло шепчет в волосы.

— Куда убегаешь? Набегалась уже...

И с силой насаживает на себя.

Когда он успел надеть презерватив?

Он после моего стремительного оргазма уложил меня себе на плечо и дальше я только ощущала его руку у себя между ног. Феликс проверял, достаточно ли там влажно. Потом его рот снова захватил мои губы в плен...

Может если бы у меня было больше опыта, я бы могла перехватить инициативу. А так я совсем не знаю, что делать. Могу только подчиняться его силе и желанию.

Я и подчиняюсь. Не хочу противостоять. Разве это возможно?

Я уже столько с собой боролась...

Не хочу больше.

Я так без него измучилась, так по нему тосковала...

Мой сероглазый дикарь. Мой пират любимый...

Значит пусть он меня просто трахает, а я его любить буду. Как мне сердце подскажет, так и буду.

Меня все еще распирает снизу, но не больно — там достаточно влажно. Выпрямляюсь и сажусь на Феликсе, упираясь руками в его твердый как камень пресс.

Мне видны только очертания роскошного мускулистого тренированного тела, на котором я сижу верхом.

— Ты не передумала, Берта? — раздается в темноте хриплый голос. — Может, хотя бы ночник включим? Клянусь, я кончу только от того, как ты на мне сидишь.

А я чуть не кончаю от одного звука его голоса. И от того, что его руки жадно ползут по моим бедрам, сжимают талию приподнимают и насаживают.

— Ты помнишь, что ты обещал, Феликс? — спрашиваю в темноте, наклоняясь к нему.

— Помню, — отвечает он хрипло.

— Дай мне руки, — прошу шепотом, протягивая ему ладони.

Он молча их ловит, я упираюсь на сильные мужские руки и начинаю свой танец. Двигаюсь плавно, вращаю бедрами по кругу, то поднимаясь, то насаживаясь обратно.

Прислушиваюсь к своим ощущениям и слушаю как меняется мужское дыхание.

Оно учащается, становится рваным, надсадным.

Значит мой танец тебе нравится, милый?

Мы почти не касаемся друг друга. Сцеплены ладонями, точечно ударяемся бедрами. Основное — внутри.

Мы внутри спаяны. Каждый раз, когда я опускаюсь глубже, я касаюсь его сердцем.

Мои чувства оголены, каждое нервное окончание под напряжением.

Каждое движение — как виток вверх. Толчок, и я взлетаю на волне удовольствия. Сердце бьется в гортани, в глазах — цветные точки. Мне хочется быстрее, жестче, глубже...

— Все, Берта, все, я так больше не могу, — глухо рычит Феликс.

Он резко садится вместе со мной, одной рукой упирается о матрас, а второй обвивает меня снизу.

— Отдохни, малышка, теперь я нас потрахаю.

Упирается лбом в мой лоб и начинает в меня вколачиваться.

Сначала размеренно, входя и выходя на всю длину. Потом ускоряется.

Я цепляюсь за каменные плечи, выгибаюсь. Сначала стону, потом кричу.

— Да, Феликс, еще...

И он вбивается, выбивая из меня эти стоны и крики. Меняет угол, разворачивая меня, точно как хищник вертит кошкой, держа ее за загривок, пока вбивает в нее свой огромный член.

Ничего похожего на наш первый раз, совсем ничего...

Я сама раскрываюсь больше. Я сама подаюсь к нему.

Я сама так хочу. Хочу так кончить.

— Я сейчас кончу, — шипит Феликс сквозь зубы. Хватаю его за затылок.

— Ты... ты обещал, — сипло выдыхаю.

Он ныряет вниз, захватывает губами сосок, прикусывает. И я захлебываюсь в ошеломительном, сногсшибательном оргазме. Выгибаюсь, кричу, вообще не задумываясь, что меня могут услышать.

Вот просто наплевать.

Мир перед глазами вращается калейдоскопом, вместо крови по венам бежит шампанское, лопаясь пузырьками.

Феликс делает несколько мощных толчков, и возле уха раздается короткое и рваное:

— Люблю...

Он тоже кончает, так же мощно и громко, как в первый раз. Я ждала, что он меня отпустит, но мы вместе заваливаемся на кровать и так лежим некоторое время, пока дыхание не перестает напоминать сорвавший паровой котел.

— Как же с тобой охуенно, — говорит по-русски Феликс, проводя ладонью по моей скуле.

Мы все еще лежим, он все еще во мне. Я делаю вид, что не понимаю и просто улыбаюсь.

Феликс выходит из меня одним движением, сдергивает презерватив, завязывает узлом и бросает на пол.

Сейчас он пойдет в душ, а я быстро оденусь и уйду. Никто же не думал всерьез, что я останусь до утра, правда же?

Но Феликс в душ не идет, обтирается полотенцем, меня тоже вытирает. Полотенце бросает на пол.

Забавно, что завтра все это убирать мне же... Как-то надо сказать Феликсу, что мне пора. Нельзя, чтобы Рафаэль проснулся, а меня нет. Может, попросить воды?..

Мои скомканные мысли прерывает звук разрывающейся упаковки и щелкающего латекса. Я что, уснула?

Обнаруживаю себя лежащей на животе с разведенными ногами и приподнятой попкой. К спине прижимается каменный пресс, внутрь продавливается член Феликса. Он снова твердый и полностью готовый.

— Феликс, — сипло шепчу, извиваясь от пронизывающего ощущения.

— Я же сказал, что мы только начали, Берта, а ты мне не поверила, — он наклоняется, поворачивает мою голову лицом к себе и впивается мне в губы.

Как же не поверила... Поверила...

Теперь верю...

Мамочки...

Феликс

Я уже точно не сплю, но до меня откуда-то доносится отчетливый шум волн. Глухой, перекатистый, какой бывает от порывистого африканского ветра.

Чувствую соленый бриз на своей коже. Облизываю губы, они тоже соленые.

Но откуда? Я же не в Сомали, я на Сицилии, в особняке. В своей спальне.

А кажется, что за окном вместо кипарисов — пальмы...

И еще этот запах — знакомый, женский. Нежный, такой близкий.

Милый...

Милая. Она вся милая. Такая моя. Ми-ла...

Тянусь рукой на другую половину кровати, но там пусто. Перекатываюсь, зарываюсь лицом в подушку — она пахнет ею.

Запах слабый, тонкий. Чуть уловимый. Охуенный.

И меня уносит куда-то назад, в другую жизнь. В другое время. В ту жару, где даже тени не спасают от зноя и где соленое дыхание смешивается в одно.

Почему? Почему меня все время преследует гребаное Сомали? Я столько лет пытаюсь его вытравить из себя, а оно, сука, не вытравливается.

Подгребаю под себя подушку, вдавливаюсь в нее пахом.

Потому что я давно не ебался. Я никогда, ни разу в жизни не делал таких перерывов. А тут зациклился на девчонке, и вот результат.

Я даже не помню, сколько раз я ее трахнул. Мне кажется, я и не выходил из нее, только чтобы презерватив поменять.

Кальян тоже свое добавил. Я бы не останавливался, но Роберта взмолилась, что у нее там все печет. В последний раз она уже мне рукой додрачивала.

Теперь вся простыня в застывших пятнах. Я девчонке живот и грудь как из брандспойта поливал.

Сколько во мне той спермы набралось, как я не сдох от спермотоксикоза?

Или это из-за нее все? Она так пахнет охуенно, и за ушком, и на затылке. Если волосы собрать и намотать на руку... И между ключицами, и в ложбинке. Везде, где я успел дотянуться.

А я не везде успел, где хотел. Как заклинило блядь на этой ебле.

Точно одичалый. Гребаный дикарь.

Но может Берту с темнотой попустит скоро. Надеюсь это временная блажь.

Раскидываю руки. Каждая мышца размята и расслаблена, как после тяжелой тренировки. Только ощущения намного кайфовее.

Я бы сейчас еще поебался, но уже не так жестко как ночью. Ночью прям на части рвало, разъебывало. Хотелось в нее вколачиваться так чтобы сердце навылет.

Пережестил, конечно. Напрочь из башки вылетело, что у нее никого не было все это время то ли после мужа, то ли после родов. Если она, конечно не врет.

После того, как меня жестко наебали, я допускаю все, что угодно.

Сажусь на кровати, в паху сладко тянет.

Сегодняшняя утренняя эрекция совсем другая, чем весь последний месяц. Она не рвет изнутри, не требует срочно сбросить напряжение.

Это скорее отголосок, эхо прошедшей ночи. После четырех — или пяти? — оргазмов все не так остро и болезненно. Осталось только это ленивое, томное чувство насыщения.

Встаю и вижу разбросанные по полу презервативы и полотенца.

Это же Берта будет здесь убирать. Но она не должна после нас...

Становится неприятно, когда подумаю, что это ее обязанность. Но и кого-то другого впускать в свою спальню не хочется, чтобы потом по особняку разносили, сколько раз я ее...

Сам подберу, корона не упадет. И полотенца тоже.

Хоть посчитаю, сколько я ее раз...

Блядь, три. И четвертый в кабинете. А пятый уже на нее кончил.

Ебаный кальян.

Или воздержание.

Неудивительно, что я отрубился и не слышал, как она сбежала. Надо было наручниками к себе приковать. А что, в Средние века синьоры могли и не такое себе позволить.

Закрываю глаза и даже вперед наклоняюсь, когда представляю перед собой голую Берту в наручниках, прикованную к стене. По бокам горят факелы, и никакой сука темноты...

Надо на пробежку срочно, потом под душ.

И выкинуть курильную смесь к херам. Кальян выбрасывать не буду, может Аверин приедет, захочет покурить. А я все, в завязке.

Она входит с подносом, когда я уже сижу за накрытым столом на террасе. С трудом сдерживаюсь, чтобы не вскочить, не поймать и не зажать в углу.

Дожидаюсь, пока подойдет. Глаза красные, под глазами тени.

Не выспалась, девочка моя? И чем же ты всю ночь занималась? С кем-то трахалась?

Как только она ставит поднос, ловлю за локоть и тяну к себе.

— Ты куда сбежала утром, Берта?

— Рафаэль расплакался. Он проснулся, увидел, что меня нет и испугался, — она отвечает вполголоса, хоть Донато за дверью и точно не слышит. — И я не обещала, что буду оставаться у вас до утра, синьор.

— Почему опять синьор? — у меня руки чешутся сунуть их под платье, но девчонка явно сечет и отодвигается на безопасное расстояние.

— А мы не в вашей спальне. И не в моей, — отвечает невозмутимо.

— В следующий раз я тебя привяжу, — взмахиваю вилкой. — Или прикую к себе.

Она понижает голос и чуть наклоняется.

— Кстати, синьор, в следующий раз не наваливайтесь так на меня. Я из-под вас еле выползла. А мне надо было еще одеться.

— Так все, — я чуть не давлюсь, хватаю ее за руку подтягиваю к себе и накрываю пах. — Ты сейчас договоришься. Я скажу Донато, чтобы погулял минут двадцать.

Она хлопает глазищами, но я вижу, что в их глубине вспыхивает огонь. Этого хватает, чтобы отодвинуться вместе со стулом, завалить Роберту себе на колени и впиться ей в губы.

Девчонка упирается в мои плечи, но я готов поклясться, что это только для вида. Она меня дразнила, это ясно как день. Я бы ее завалил на стол, если бы Донато не торчал под дверью. И там еще кого-то несут черти, уже слышатся в коридоре шаги.

Выпускаю Берту из рук, она вскакивает, поправляет прическу. Хватает поднос.

— Синьор, мы на какой машине сегодня поедем в офис?.. — заглядывает водитель Джакопо.

Да похуй, мне, похуй, неужели не видно. Роберта уходит, вильнув бедрами.

Сучка малая...

— Сам выбери, Джакопо, — вздыхаю. Мне правда все равно.

Уже когда иду к машине, чтобы ехать в офис, меня окликают.

— Дон Феликс!

Причем «дон» она говорит тихо-тихо, а «Феликс» громко. Получается почти просто «Феликс!»

Оборачиваюсь. Подходит. Прячет глаза. Свои красные невыспавшиеся глаза...

— Можно вас попросить...

— Ну попробуй, попроси, — киваю, сдерживая улыбку. А так хочется улыбаться. Но все прям пялятся на нас, как кино смотрят.

— Можете в аптеку заехать? Я не смогу выйти до конца рабочего дня, а мне надо...

— Ну говори уже, что ты мнешься?

— Мне нужен гель... Заживляющий... Ну, вы поняли... — она почти шепчет и почему-то становится красной как вареный омар. — Мне даже ходить больно...

До меня доходит, и хочется впечатать ладонью в лоб.

Блядь, долбоеб.

— Отправь с общим списком покупок водителя, — маскирую чувство вины за показной деловитостью.

— Мне не хочется, чтобы потом обсуждали... — шепчет Берта.

— Хорошо, я сейчас вернусь и привезу, — обещаю, чувствуя, что блядь сам сейчас буду как тот ебучий омар.

Потому что это я должен был о ней подумать и позаботиться. И заранее купить этот гель.

Хорошо, что смеси не забыл выкинуть.

Сажусь в машину, и как только въезжаем в город, велю Джакопо свернуть к первой же аптеке.

Феликс

Вернуться сразу в особняк не получается — звонит секретарь уточнить, надолго ли я задерживаюсь.

Сама постановка вопроса напрягает.

А в чем дело?

Внезапно выясняется, что я на сегодняшнее утро созвал своих ведущих айтишников, и они уже собрались у меня в офисе.

— Ждут только вас, синьор Ди Стефано...

Твою ж... Напрочь из головы вылетело. Надо срочно ехать. А я хотел сам ей гель отвезти. И не только отвезти...

Можно отдать флакон водителю, но это совсем не то. Я не так собирался.

Смотрю на часы и быстро сажусь в машину.

— Джакопо, в офис, — командую водителю.

Если не размусоливать и оперативно порешать с айтишниками, то ей не так долго придется ждать.

Я постараюсь, чтобы недолго...

Недолго не вышло. Я застрял в офисе на два часа плюс еще полчаса на дорогу.

И никогда еще мы так медленно не ехали. Я еле сдержался, чтобы не прикрикнуть на Джакопо.

Но орать нет смысла, он ехал с допустимой скоростью, раз. Другое, я не люблю орать на подчиненных.

Это ж не пираты, это нормальные люди. В тех из автомата пальни, они тебя только больше уважать будут. Здесь так не работает.

Приезжаем в особняк, выхожу из машины и иду искать Берту. Но ни ее, ни малого Рафаэля нигде не видно.

Хотя я выглядываю вихрастую темноволосую голову и жду, что из-за любого поворота может вылететь стремительная торпедка с криком «синьол!»

— Луиджи, ты не видел Роберту?

Синьор Спинелли у меня теперь отвечает за хозяйственную часть, по персоналу я нанял другого управляющего. Но по привычке все равно обращаюсь к нему.

— Она в прачечной, синьор, — отвечает старик, взмахивая в сторону хозблока.

— Почему в прачечной? — хмурюсь. — Что она там делает?

Вслух не озвучиваю, но Луиджи понимает без слов. Роберта моя персональная горничная. Максимум она может привлекаться для работы в особняке, но... прачечная? Какого черта?

— Не могу знать, синьор, — разводит он руками, — ее туда отправил синьор Фортунато. Заболела Мария, и он...

Я не дослушиваю, быстрым шагом иду в сторону прачечной.

Меня мало гребет, кто там заболел, Берта моя... Личная горничная.

Мать тоже начинала прачкой у Винченцо. Потом пошла на повышение. В его спальню. Или все стало с точностью до наоборот? Сначала в горничные, потом в спальню?

И почему это постоянно лезет мне в голову?

Спускаюсь по ступенькам в полуподвал, рывком открываю дверь, вхожу в просторное помещение. И меня догоняет, накрывает воспоминанием совсем далекого детства.

Тогда была старая прачечная, эта, новая, лучше.

Здесь тихо, слышен только мерный гул работающих стиральных машин. В узкие прямоугольные окна под самым потолком льется рассеянный солнечный свет. В его лучах медленно кружатся пылинки.

Белые кафельные стены сверкают чистотой, в воздухе стоит свежий, теплый запах ополаскивателя и нагретого белья.

У стены стоит стеллаж со стопками свежевыстиранного белья. Дальше мешки с привезенным бельем для стирки. Его надо рассортировать, это я помню еще мать делала.

И наконец я ее вижу. Сначала вижу белую хрень, которой она волосы на макушке закалывает, потом уже саму Роберту.

Подхожу ближе. И меня снова догоняет. Бьет, только на этот раз под дых.

Такое уже было. Только не в детстве, а совсем недавно. Три года назад.

Опять ебаное Сомали. Жара, знойное солнце. Девушка, на которую я запал, спит на корзине с зелеными бананами. Ей неудобно, она обнимает корзину, пытаясь удобнее примостить щеку, и это смотрится так трогательно и беззащитно, что я ведусь как последний ебанат.

Несу ее на руках в свою спальню, на свою кровать. Втрескиваюсь еще больше, предлагаю стать женой, женюсь...

Хотя наверное Лане и правда было тяжело привыкнуть к африканскому быту.

Роберта спит не на корзине с бананами, а на мешке с бельем. С моей одеждой, она разбирает мою одежду перед стиркой.

Она не в Сомали, а в моем особняке. И устала она не от африканского зноя, а от того, что я ее ебал всю ночь без продыху. А утром еще и малой добавил.

Но поза, блядь, один в один.

Роберта так же обнимает мешок, пытаясь умостить голову. Только в руке у нее была моя футболка, потому она на ней лежит, носом уткнулась.

В груди шевелится холодное предчувствие. Это тоже наебалово?

Ее могли подослать? Я должен взять ее на руки и отнести в спальню? Я опять должен поплыть и влюбиться как еблан?

Трогаю рукой худенькое плечо, голубые глаза распахиваются. И у меня отлегает.

Если бы наебалово, она бы стала потягиваться и охать. А она начала испуганно оглядываться.

— Синьор? Что вы тут делаете?

Лихорадочно поправляет белую хрень, фартучек, одновременно пытается встать, и у меня в груди окончательно отпускает и растапливается.

Я точно тупой недоверчивый еблан. Нашел блядь шпионку.

Это же моя Берта. Ну кого она может обмануть, Господи...

Да она встать не может, ноги разъезжаются.

— Откуда вы взялись?

Наклоняюсь, беру за талию, поднимаю. Ставлю на ноги, поправляю платье и фартук. Смотрю, хрень чуть съехала набок. А она глазами хлопает. И не могу удержаться, улыбаюсь.

— Не вы, а ты, — поправляю хрень, беру за руку. — Пойдем.

— Куда? — она хочет отобрать руку, но я не отдаю.

— Ко мне в кабинет. Будем тебя лечить, — и достаю из кармана гель.

— Что значит, будем? — спрашивает, а сама сразу красной становится. Все она поняла.

Руку выдергивает, обе назад прячет.

— Я никуда не пойду. Дайте сюда гель!

— Не дам, — качаю головой, — я сам хочу.

— Но... но... — у нее в глазах слезы, — вы же обещали!

— Да не бойся ты, — обнимаю, тяну за шею к себе, — иди сюда. Не буду я смотреть.

А она такая нежная пиздец. Теплая, только проснулась.

И милая. Милая, милая...

И я все. Но только не бешено, не сожрать ее хочется, как ночью. Я пока еще не такой голодный. Я просто... просто хочу...

— Подожди, — кладу ладонь на затылок, нахожу ее губы.

Подпухшие, тоже теплые. Проталкиваюсь языком, встречаюсь с ее язычком.

Она отвечает. Обвивает руками шею. Там где она касается все тело пронизывает невидимыми токами. Они бегут по телу, сплетаются в сгустки, выстреливают изнутри фонтанами.

Этот поцелуй не настойчивый, не требовательный. Он просто тягучий, долгий и неспешный. Не хочется прерываться, не хочется заканчивать. Так пьют хорошее вино — медленно, пробуя на вкус и смакуя каждую ноту, каждый оттенок.

Но сюда в любой момент может кто-то припереться. И мне еще надо вернуться в офис.

С трудом отрываюсь от охуенно сладких губ. Провожу по ним большим пальцем.

— Ми-ла-я, — говорю по-русски, и она почему-то вздрагивает.

Милана

Я думала, он сейчас назовет меня по имени. Миланой.

У меня даже ноги подкосились.

Они и так не держали от поцелуя, а тут еще и это...

Подумала, неужели узнал, неужели догадался?

И обрадовалась, и испугалась одновременно.

Обрадовалась, что не надо больше лгать и изворачиваться. Сразу как груз тяжелый с плеч свалился. Но потом как представила, что теперь все это закончится, и мне придется предложить ему выбирать...

Нет, нет, я еще не готова. Пожалуйста, мне надо еще время. Еще немного времени...

Я просто не переживу, если он сейчас выберет ее.

Ее и свою новую жизнь.

Но нет, он просто сказал «ми-ла-я», по слогам. А я чуть сознания не лишилась, дурочка...

Хотя что тут странного, если его поцелуи действуют на меня как дурман? Секс это другое, а вот когда Феликс меня целует, меня словно оплетает паутиной, в которой я теряюсь, путаюсь. И рискую увязнуть окончательно.

А приходится делать вид, что я не понимаю.

— Пойдем, — он берет меня за руку и ведет к выходу.

Мы идем медленно, не торопясь, так же, как и целовались. И это не я его веду, а он меня. Уже оказавшись у крайней ступеньки лестницы, с неимоверными усилиями заставляю себя остановиться.

— Синьор, — говорю осипши от волнения голосом, — идите один. Не надо, чтобы нас видели.

Хотя кого мы обманываем?

Весь особняк уже в курсе, где провела ночь личная горничная дона Феликса.

Откуда узнали? Даже думать не хочу.

Может, видели, когда я шла к нему в спальню, хоть и при полном параде, но без подноса и в слишком поздний час для уборки.

Или наоборот, когда возвращалась под утро. Я не преувеличивала, я еле из-под него выбралась. Кое-как натянула платье, закрутила волосы и бежала через весь особняк. Вся в засосах, с покусанными губами и затуманенными глазами.

А еще скорее всего слышали. Их хозяин не сдерживался, когда кончал. А чего ему сдерживаться? Он у себя дома...

Не могу сказать, что на мне это как-то отразилось. Складывается ощущение, что этого, скорее, ждали. И больше удивлялись, что Феликс так затянул.

Мне так и вовсе безразлично, кто что подумает. Представляю, как бы все удивились, узнай, кто мы друг другу.

— Да похер, пойдем, — он ловит мою руку, но я качаю головой.

— Нет, идите, я вам сейчас что-то принесу.

— Хорошо, — он сдается, — принеси кофе. Только недолго. У тебя пять минут.

Хоть пять минут. Мне они так нужны, чтобы прийти в себя.

Немного получается выровнять сбившееся дыхание, пока ставлю на кухне чашку с кофе на поднос. Но когда вхожу в кабинет, Феликс стоит у двери, привалившись к стене.

Увидев меня, отбирает поднос и проворачивает замок.

— Почему так долго? — отставляет поднос, берет меня за руку и тянет вглубь кабинета.

Я сразу улавливаю, как изменилось его настроение. В движениях появляется резкость, от мужского мускулистого тела исходят импульсы, которые передаются мне по невидимому проводнику.

Мои губы попадают в плен, но это уже совсем другой поцелуй.

Феликс садится в кресло. Не отрываясь от моего рта, поднимает подол платья.

— Ты обещал, — шепчу в губы, пробуя одернуть платье обратно.

— А разве я собираюсь смотреть? — хрипло спрашивает он. — Я буду смотреть, как ты кончаешь.

Отводит мои руки назад. Раздвигает мои колени.

Полоска белья отъезжает в сторону, пальцы поглаживают складочки, отчего я судорожно выгибаюсь.

— Я еще ничего не делаю, — слышится над ухом вязкий шепот.

Там тоже все распухло, я сокращаюсь скорее рефлекторно. И Феликс тоже это понимает. Буквально сразу ощущаю на плоти прохладный гель.

А дальше начинается сладкая пытка.

Внутрь меня проскальзывает палец, щедро смазанный гелем. Я лишаюсь слуха и зрения, я превращаюсь в сгусток нервных волокон.

Палец скользит во мне, выходит обратно, снова ныряет внутрь с новой порцией геля. Рисует снаружи круги и восьмерки, теперь их внутри уже два.

Феликс не оставляет в покое мой рот, а я не перестаю глухо постанывать. И совершенно пропускаю момент, когда он расстегивает молнию платья. Ткань медленно ползет вниз, оголяя плечо.

— Что... что ты делаешь? — шепчу хрипло, обнаруживая, что мой рот неожиданно свободен. Пальцы внутри замирают на секунду.

— Я хочу тебя... — жадные мужские губы прикусывают мочку уха, — поласкать...

— Но мы договаривались...

— А не буду тебя раздевать, Берта, — говорит он уже жестче, — расслабься.

Опускается вниз и накрывает губами грудь в кружевном бюстгальтере.

Громко всхлипываю и откидываю голову.

— Аааах!

Да, я не выбросила тот комплект. Пожалела. Достала из контейнера.

И пусть здесь кружево не такая невесомая паутинка, как на дорогом свадебном комплекте. Но с моей чувствительной грудью его прозрачности достаточно, чтобы я начала извиваться и выгибаться под губами Феликса. Громко стонать и насаживаться на его пальцы.

Цепляюсь за его плечи, затылок. Кожа под ладонями обжигает даже через ткань.

Мы же полночи занимались сексом, откуда оно снова взялось, это желание? Такое неуемное, такое горячее и сладкое...

Мир кружится перед глазами вихрем цветных точек. Волны наслаждения накрывают практически сразу.

Феликс наклоняется надо мной, его глаза совершенно темные от возбуждения.

— Ты такая охуенная, когда кончаешь, Берта, такая охуенная...

И я снова делаю вид, что не понимаю. Глажу по лицу ладонью, он пока еще гладко выбрит. Это к вечеру уже пробьется щетина, и кожу будет приятно покалывать.

О нее так приятно тереться всем телом, правда, я помню это еще с той ночи. В этот раз он просто не дал мне такой возможности. Не отпускал...

Феликс достает из меня пальцы, тянется за салфеткой. Сам меня вытирает, возвращает на место белье. И я не могу не видеть, как у него топорщат брюки в месте ширинки.

Он перехватывает мой взгляд и кивает.

— Правильно, Берта, теперь моя очередь. Давай, ты уже ночью так делала. Я почти на грани, так что ты справишься быстро.

Расстегивает ремень и толкается мне в руку.

Милана

— Подожди, — останавливаю Феликса, — не иди так, а то по тебе сразу видно...

Что видно, не договариваю, но он понимает без слов.

Каждому, кто сейчас встретит своего синьора, станет ясно, что у дона Феликса был секс. Может, и не такой, как ему хотелось, но в любом случае дон выглядит довольным.

И удовлетворенным.

В его движениях исчезла резкость, порывистость. В голосе — сталь. Не этого ли добивался синьор Спинелли, когда подписывал со мной договор?

Возможно. В последнее время Феликс был похож на оголенный провод, чуть тронь — коротит и искрит...

Феликс ничего не говорит в ответ, но останавливается и терпеливо ждет, пока я застегиваю ему рубашку, поправляю галстук. Потом он уже сам одергивает манжеты рубашки и набрасывает пиджак.

Смотрит на меня. Чуть уловимо улыбается. И в свою очередь поправляет мне на голове заколку с белыми рюшами, пока я приглаживаю волосы.

— Выходим? — спрашивает.

— А кофе? — оглядываюсь.

Он одним глотком выпивает остывший кофе и подает мне поднос все с той же неуловимой улыбкой.

— Я первая выйду, а ты уже потом за мной, — говорю, выглядывая в коридор. Там под стенкой торчит Донато, но от него никто уже не прячется.

При виде Феликса парень вытягивается в струнку, я стараюсь на него не смотреть. Иду с подносом в сторону кухни, как тут меня окликает синьор Фортунато.

— Роберта, ты уже справилась в прачечной? Тогда иди в гостиную, надо помочь Франческе снять шторы.

Я не закончила в прачечной, но говорить об этом Фортунато точно не стану. Потом пойду и досортирую белье.

Мне приятно лишний раз прикасаться к одежде Феликса. Я даже начала фантазировать, что я не горничная, а просто как обычная жена перебираю одежду мужа, сортирую ее перед тем, как отправить в стирку.

Я это делаю, amore mio, не потому, что ты синьор, а потому что ты мой муж любимый...

Потому и уснула, замечталась.

Мне и сейчас казалось, что он не как синьор меня к себе в кабинет позвал. Что это мой муж заехал в обед по делам — например, за документами. И мы просто с ним закрылись в кабинете.

Я знаю, это опасные фантазии. Они до добра не доведут. Я не должна думать о Феликсе как о муже, по крайней мере, пока с ним не поговорю.

Но ничего не могу с собой поделать. Они такие сладкие, эти мысли...

— Хорошо, синьор Фортунато, я пойду в гостиную, — соглашаюсь покорно.

— Синьор Фортунато, — слышится за спиной окрик Феликса, — задержитесь на минутку. И ты, Берта, тоже.

— Да, синьор, — с готовностью отзывается Фортунато. Мне тоже приходится вернуться.

— Маурицио, когда синьор Спинелли подписывал договор с синьориной Робертой, подразумевалось, что это будет моя персональная горничная, — Феликс говорит спокойно и даже где-то благодушно, заложив за спину руки.

Но Фортунато все равно бледнеет. Наверное догадывается, что означает этот опасный блеск в глазах. Не стоит злить синьора.

— Да, дон Феликс, я помню, — говорит он чуть запинаясь.

— Прекрасно. Роберта, ты закончила с уборкой в моем кабинете? — поворачивается Феликс в мою сторону.

— Да, синьор, — опускаю ресницы. И даже умудряюсь не покраснеть.

— Почему тогда вы отправляете синьорину то в прачечную, то в гостиную, Маурицио? — Феликс возвращает управляющему сверлящий взгляд, и тот с шумом втягивает воздух.

— Синьор, Леона из прачечной заболела, мне не было кем ее заменить, я попросил Роберту...

— Маурицио, — обрывает его Феликс, наклоняясь вперед, — это моя личная горничная. Она не должна сортировать белье и снимать шторы.

Повисает тишина, а у меня в ушах все еще звенит четко выделенное «моя».

Зачем он так сказал? Ну зачем...

— Если у нас недостаток в штате, значит надо пересмотреть эффективность нагрузки и добрать, если есть такая необходимость. Но синьорина Роберта в первую очередь должна заниматься моим кабинетом, спальней и гардеробной.

А вот тут я вспыхиваю и загораюсь. Не знаю, видит ли Фортунато, но мои щеки горят как при пожаре.

Вот спальню обязательно было упоминать?

Хотя он все верно сказал, всю правду...

— Я понял, синьор, — отвечает Фортунато. Он хочет что-то добавить, но Феликс его перебивает.

— И еще. Сегодня синьорина Роберта берет выходной. Она себя неважно чувствует, поэтому сейчас она пойдет в свою комнату, ляжет спать, и никто не должен ее тревожить до вечера. Слышала, Роберта? Я скажу Донато, чтобы он проследил.

— Мама, мама, — раздается звонкий голос Раэля, и в мои ноги врезается мой ребенок.

Подхватываю его на руки, целую в щечку, пахнущую травой. И мысленно молюсь, что его не было рядом, когда вернулся Феликс.

Он говорил правду. Что я буду потом говорить сыну?

— Синьол! — Рафаэль машет Феликсу, пока я его зацеловываю.

— Мой золотой! Где ты был?

— Мы с Антонио поливали лозы! — малыш обнимает меня за шею, я виновато смотрю на Феликса и качаю головой.

— Спасибо, синьор, но я лучше пойду помогу Франческе. Мы днем поспим с Рафаэлем, да малыш? Когда я уложу его после обеда.

Он должен понять, мне некуда деть Рафаэля. Я не могу улечься спать и бросить ребенка. Нам и так очень повезло, что малыш увязался за Антонио в оранжерею.

Улыбаюсь Раэльке, он бодает меня лобиком. Испытываю острый прилив любви к ним обоим — и к сыну, и к его отцу. Меня затапливает нежностью, но Феликса я не могу обнять, не могу проявить все эти чувства. А к нашему сыну могу.

Феликс подходит ближе, наклоняется, чтобы быть вровень с мальчиком.

— Привет, carino. Так ты теперь работаешь в оранжерее с Антонио?

Малыш улыбается и кивает вихрастой головой.

— Может ты пойдешь еще поможешь Антонио? Маме надо отдохнуть, она устала.

Раэль вцепляется в меня и упрямо мотает головой. Я глажу маленькую спинку.

— Ничего, синьор, скоро обед, я его уложу. Вы поезжайте в офис, вы и так с нами задержались.

И снова я его как мужа отправляю. Да что ж такое...

Но Феликс стреляет в меня глазами и снова смотрит на Раэля. А тот так сейчас на него похож, просто до мурашек. Упрямо поджатые губы, надутые щечки.

— Carino, — журчащим голосом зовет Феликс, — а со мной поедешь? Хочешь, я тебя с собой в офис возьму?

Рафаэль ахает, сразу забывает, что он дулся. Оборачивается к Феликсу и быстро-быстро кивает. Наверное, чтобы тот не передумал.

— Синьор? — ошарашенно восклицаю, но Феликс уже протягивает руки к ребенку.

— Иди сюда.

И Раэль быстро к нему перелезает, я даже не успеваю опомниться.

Феликс

Я думал, Роберта его не отпустит. Она и начала ахать.

— Ой, Раэль, ты же чумазый как поросенок. Сейчас еще синьора вымажешь. Пойдем, я тебя умою и переодену.

Хоть малой и правда перемазался в оранжерее, как чертенок, мне не хотелось его отдавать. Даже Роберте.

Но пришлось.

Она вернула его чистого и отмытого. А мне почему-то стало жаль, что я этого не видел. Как она его отмывала.

Только меня с собой не позвали, а ломиться к ним днем в комнату на глазах у всего персонала казалось неправильным.

Зато пока Берта чистила и переодевала малого, я подозвал Луиджи.

— Синьор Спинелли, вам не кажется неправильным, что моя личная горничная носится от своей комнаты до моего кабинета через весь особняк? С учетом, когда еще надо забежать на кухню, ей приходится делать приличный крюк.

Спальню я намеренно опустил. Луиджи и так прекрасно все понял.

— Очень согласен с вами, синьор, — заговорил он, согласно кивая. И добавил, доверительно наклоняясь. — Вы видели, как девочка похудела, синьор? Это никуда не годится, никуда...

— Вот и займитесь ее переездом, Луиджи, — перебил старика. — Как раз на этаже пустует комната, туда можно поставить кровать для Рафаэля. Мальчик уже большой, ему тесно спать с мамой.

А с его мамой хочет спать синьор.

Это осталось неозвученным, но повисло в воздухе. Беззвучно прозвучало. И прозвучало слишком пошло.

А ведь я не хочу, чтобы было пошло. С самого начала не хотел. И Луиджи это тоже понял.

Потому что это нихера не комната. Это двухкомнатные апартаменты, где жили мы с матерью, пока Винченцо не поселил нас в отдельном доме. Чтобы не мозолили глаза донне Паоле...

Впрочем, вышколенность старой гвардии осталась неизменной.

— Не беспокойтесь, синьор, будет сделано в лучшем виде, — пообещал Луиджи и с неожиданной для него расторопностью поспешил выполнять распоряжение.

При этом он поглядывал в потолок и вспоминал каких-то Пия с Иосифом. Не знаю, кто это, возможно, наши новые работники. Я так понял, Луиджи был не очень ими доволен, потому что до меня донеслось его сердитое «Ну наконец-то».

Но тут колени обхватывают цепкие ладошки, и я забываю и про Луиджи, и про его работников.

— Синьол, ты не усол?

Поднимаю Рафаэля на руки, дыхание привычно перехватывает.

Он по-прежнему кажется слишком маленьким в моих забитых татуировками руках. Зато чистый. Даже вихры влажные, видно не дал Берте их высушить, так спешил.

Правда боялся, что я без него уеду?

Ты ж мой золотой...

— Какой ты красивый, carino! — говорю мальчику серьезно. — И нарядный. Я и не знал, что у тебя есть настоящий деловой костюм.

Деловой костюм — громко сказано. На Раэле белая рубашка и брючки. Но я в самом деле не думал, что на таких маленьких детей шьют такую одежду.

— Я купила ее Рафаэлю на день рождения, — говорит Роберта, — мы праздновали в Потенце в кафе, было много гостей.

— А у меня тоже скоро день рождения, — говорю малышу, чувствуя укол в сердце. — Ты придешь меня поздравить, carino?

Каждый следующий день рождения Рафаэля это его маленькая победа над болезнью. Ему надо пережить еще два.

Внезапно осознаю, что пиздец как хочется ему помочь их пережить.

Пронести...

— Ладно, поехали, мы и так задержались, — направляюсь к выходу.

— Подождите, синьор, — окликает Роберта.

Синьор, потому что рядом торчит Донато, а за спиной еще кто-то мелькает. А так бы сказала «Феликс». Оборачиваюсь.

— Вот, возьмите, — она протягивает детский рюкзачок, — здесь сок, печенье и чистая футболка. Раэля не хватит надолго, максимум на час.

И не сдерживает улыбку.

Понимающе хмыкаю. Забираю рюкзачок и вручаю парню, вцепившемуся в мою шею.

— Держи свой багаж. А ты отсыпайся, Роберта, — и смотрю на карман, куда положил ей флакон с гелем.

Судя по тому, как порозовели щеки, поняла. У нас без выходных.

— У нас в штате пополнение?

— Босс, вы решаете проблему кадров радикально? Растите их сами? Поздравляю, это идеальный выход!

— Босс, готовим кадровую реформу? Старички на выход?

Сотрудники при виде Рафаэля подшучивают, никто не может удержаться. А я в шоке от того, как малой держится на людях.

Он, конечно, сначала немного оробел и прижался к моим ногам. Но когда увидел, что здесь никто не всплескивает руками и не умиляется, не пытается его потискать, как в особняке, успокоился и зашагал рядом со мной, копируя во всем.

Даже походку пытается копировать. И руку выпустил. Сам идет.

Женская половина офиса, конечно, в восторге.

— Смотрите, маленький биг-босс!

— Да он вылитый Феликс. Он даже его походку копирует!

— Парню надо костюм. И можно запускать рекламу, что мы изобрели машину времени. Босс, запускаем стартап!

Раэль серьезный, в его представлении так и должен выглядеть биг-босс.

Я прокатался полдня, поэтому наваливается сразу много дел. Оставляю парню возможность погулять по офису, а сам зацепляюсь с юристами. Пока не слышу в приемной шум и возню.

Выглядываю и вижу Платонова, который пытается удержать на руках недовольного Раэля.

— Не надо бродить самому, малыш, давай ты погуляешь с дядей Андреем, — пробует он его уговорить. Но тот ни в какую.

Увидев меня, вырывается и бежит ко мне.

— В чем дело, Андрей? — спрашиваю вполголоса. В основном потому что вижу — Платонов в ярости.

Быстро отпускаю сотрудников и разворачиваюсь к своей Тени.

— Так что случилось? — стараюсь говорить тихо, чтобы не отвлекать мальчика, который увлеченно рисует на планшете стилусом.

— Что здесь делает Рафаэль? — спрашивает Платонов.

— Я просто взял его с собой в офис. А что тебя удивляет? — мне не нравится его тон, но я пока сдерживаюсь. Андрюха никогда просто так не бузит.

— Вы отдаете себе отчет, какие последствия может повлечь этот ваш интерес, который вы проявляете к своей горничной и ее сыну, синьор? — Платонов разве что пламя не выдыхает, и меня внезапно накрывает.

Блядь. Он что...

Да ну нахуй.

Он... ревнует?

— Тебе не кажется, что это не совсем твое дело, Андрей? — спрашиваю подчеркнуто холодным тоном. Но Платонову вообще похер на мой тон.

— Нет не кажется. Тогда обеспечьте ей охрану и немедленно. Не делайте вид, что не понимаете, как подставляете и ее, и мальчика. Или вы не знаете цену вашему вниманию, дон Ди Стефано?

Он намеренно называет меня доном, обычно так называет когда хочет подъебнуть. Или напомнить.

Я потихоньку начинаю звереть, но вовремя себя одергиваю.

Сука. Сука, сука, сука. Он прав. Он сто раз прав.

Я хоть тысячу раз могу назвать его омброй. Он был безопасником до мозга костей, им и останется.

Как бывший начбез Ольшанского, Андрюха в первую очередь подумал о безопасности. Моей службе безопасности ровно на Роберту и Раэля. Ему нет. Почему, потом разберусь.

— Мальчик разгуливает по офису практически без присмотра, — продолжает припечатывать Платонов, — вы сомневаетесь, что ваши капо еще не в курсе?

Хочу ответить, что в офисе полно людей, но глядя в серьезные потемневшие глаза, вынужден признать его правоту.

Я только что показал свою точку уязвимости. Но, блядь, мне так хотелось почувствовать себя... нормальным.

— Ладно, Андрей, я понял, — прерываю его сухо. И нехотя добавляю. — Ты прав, согласен. Я усилю охрану. А в особняке им ничего не угрожает.

— Если они вам хоть немного дороги, никуда не выпускайте их без охраны, — безжалостно припечатывает Платонов. — А лучше пусть сидят в особняке. И не высовываются.

Он не договаривает, но я и так понимаю.

«Теперь, когда ты сделал ее своей любовницей».

Феликс

О том, что мне надо накормить ребенка обедом, ненавязчиво напоминают сотрудницы, которые уходят на обеденный перерыв.

— Наш новый биг-босс собирается идти на обед? — спрашивают Рафаэля, который с важным видом сидит у меня на руках и стучит по клавиатуре. — Или эти очаровательные ямочки еще не проголодались? Мы могли бы взять его с собой, Феликс.

Если бы не Платонов, я бы не дергался и не держал его возле себя. И возможно отпустил с девушками. Но слова Андрея меня задели.

Он прав, я должен вести себя осмотрительнее.

Я не задумывался над тем, что будет дальше. У меня в принципе сейчас с мыслительным процессом туго, тем более когда это касается Роберты. Там все сразу уходит в другое русло.

Но я однозначно не должен давать в руки своим врагам такой мощный рычаг — возможность на меня надавить. И тем более не должен подставлять под это Роберту и Рафаэля.

Только я Андрону так и не сказал всей правды.

Меня в последнее время странные мысли накрывают.

Я всегда считал себя ебанутым. Ненормальным. Не приспособленным для семьи, тем более для детей.

Три года назад на короткое время поверил, что это не так. Потом очень быстро в довольно жесткой форме откатил обратно.

Мой самый главный триггер и страх, что я не буду любить своего ребенка. И я считал, что не имею права обрекать на нелюбовь беззащитного маленького человека.

Но с тех пор, как в моем доме появился Рафаэль, все чаще начала проскальзывать мысль, что может, стоит попробовать? И может, я не такой безнадежный?

Если даже у такого отпетого как Винченцо получилось, то возможно и я смог бы?..

Я знаю, что это слабость. Даже такие мысли — слабость. Дети не вписываются в мои планы, я не имею права даже думать о таком.

Но однозначно меня подкупает то, как ко мне привязался малой Рафаэль. Как горят его глаза, когда он бежит ко мне с этим своим «Синьол!»

Я на это подсел и подсел крепко.

И если у меня чужой ребенок вызывает такие эмоции, неужели это только из-за того, что я запал на его мать? Нет же. Они для меня и вместе, и отдельно.

Раэль и Роберта. Совсем два разных спектра.

Но это никак не отменяет, что я должен позаботиться об их безопасности.

— Джакопо, отвези нас пообедать, — зову водителя и обращаюсь к сидящему на руках малышу. — Carino, поехали в ресторан, я обещал маме тебя покормить и уложить спать в офисе.

И прежде чем выйти из кабинета, вызываю Платонова.

— Андрей, мы с Раэлем едем обедать. Поехали с нами.

И только попробуй отказаться. А Платонов и двое охранников достаточно, чтобы обеспечить безопасность малышу Рафаэлю. Я о себе в состоянии позаботиться сам.

Андрюха согласно кивает и выходит вслед за нами из офиса. Садится в одну машину с нами, охрана едет следом.

Джакопо привозит нас на набережную. Я понятия не имею, что едят дети, и спрашиваю у парня, что бы он хотел поесть на обед.

— Пилозное, молозеное, — начинает перечислять Рафаэль, загибая пальцы. — толтик. Секоладку.

Андрон на переднем сиденье хмыкает и наклоняет голову. Я совсем немного впадаю в панику.

Что, если он всерьез все это затребует? Это же неполезно для маленького ребенка?

— Ладно, на месте сориентируемся, — дипломатично замечаю, и мы едем дальше.

В ресторане занимаем место на залитой солнцем террасе. В процессе выясняется, что в ресторане есть специальное детское меню.

С помощью официанта, умело перенаправляем интерес Рафаэля от изысканных блюд в виде «пилозеного» и «молозеного» в сторону более полезного куриного бульона и пюре с котлетой.

Андрюха одобрил.

Пока ждем заказ, смотрю как по улице идет мужчина и катит коляску. В коляске спит ребенок, кто — мне не видно. Коляска нейтрального серого оттенка с белой окантовкой.

Неожиданно чувствую прилив зависти к этому мужику.

Он может себе это позволить. Он нормальный... И он справляется.

Почему у меня блядь все через одно место?

Рафаэль сидит, притихший, у меня на руках. Я и не заметил, что посадил его сразу к себе на колени. Уже наверное по инерции.

— Ваш бульон, синьор, — официант приносит тарелки, ставит перед Рафаэлем. И подмигивает ему. — Папины ямочки, да?

Малыш смотрит на меня чуть виновато, приходится сглаживать бестактность взрослых.

Взъерошиваю непослушные вихры на макушке, подбадривающе улыбаюсь.

— Пускай говорят, cariño. Не будем никого разочаровывать.

Внезапно Раэль ловит мою руку, прижимается к ладони щекой и хлопает ресницами. Так часто, что щекочет кожу.

Андрей молча наблюдает за нами и ничего не говорит. Только его взгляд тяжелее тучи.

Мне тоже неловко. Но я ничего не могу поделать. Перебьешся как-то.

— Давай ты съешь все это, carino, — двигаю к мальчику тарелки с едой, — и потом поедем обратно в офис работать. Там уже все наверное заждались своего нового биг-босса.

Это действует как волшебное заклинание. Раэль сметает все, что ему принесли, и когда мы едем в офис, он уже явно засыпает.

Из машины достаю его спящим. Я совсем забыл, что обещал Роберте уложить парня спать в офисе. Хорошо не спиздел, в офисе у меня есть шикарный диван.

Прохожу в приемную, прошу секретаря помочь устроить там «биг-боссу» спальное место.

Она даже подушку ему находит!

Укладываю спящего мальчика, и когда умиленные сотрудники расходятся, сажусь рядом и вглядываюсь в его лицо.

Это абсолютно исключено. Этого не может быть.

Но если только представить на секунду, на доли секунды, что это могло быть правдой, то я сегодня даже справился. Я сегодня был почти нормальным отцом.

И если бы у меня была возможность прожить еще одну жизнь, есть шанс, что на этот раз я сумел бы его не проебать и стать нормальным отцом.

Такому парню как Рафаэль.

Андрей

Андрей с мрачной отрешенностью наблюдал за стремительно развивающимся отношениями нового босса с собственной женой.

С присущей ему педантичностью он пытался дать определение этим отношениям, в которые молодой дон ринулся с головой. И в которые собирался втянуть свою жену. Хрупкую и абсолютно незащищенную.

Как мужчина Платонов прекрасно видел, что движет Феликсом — в первую очередь страсть и нормальное мужское желание. До любви там как до луны.

Было, конечно, в этом что-то фатальное, судьбоносное, а может даже пугающее, что Феликс снова выбрал Милану. В другом обличье, в другой роли, но его безошибочно к ней притянуло. И, возможно, Андрей бы даже это приветствовал. Если бы его до сих пор не преследовало жуткое, непередаваемое чувство опасности с привкусом гари на губах.

Yaşatamadım.

Я убил свой цветок, не смог сохранить его живым.

Как точно сказано. Андрей если бы и хотел, не смог бы придумать точнее. Это все про нее.

Страшно. Больно. До дрожи.

Феликс уже один раз не смог сохранить.

А теперь решил добить? Или что?

Как можно назвать отношения дона и его горничной? Стремительный роман? Любовная интрижка? Или циничная ебля? Просто потому что удобно. Потому что под рукой...

И можно было махнуть рукой, сказать, что это не его дело. В конце концов он ее муж, пусть сама решает.

Андрей сделал все что мог, дал Милане достаточно времени на то, чтобы или признаться, или уехать. Но она не выбрала ни первое, ни второе.

Она приняла решение жить со своим мужем. Пусть даже вот таким образом. Разве он имеет право препятствовать?

Не имеет. Жена спит в спальне своего мужа. А то, что при этом он называет ее своей горничной, всего лишь нюанс.

Так и было бы. Он бы и махнул рукой. Ебитесь как хотите. Называйтесь при это тоже как хотите. Если бы не ребенок.

Рафаэль был его зоной ответственности. Андрей просто не мог отойти в сторону, оставив малыша в поле зрения всего этого шакалья.

Да достаточно просто на секунду представить Коэнов, которые узнают, что Милана Богданова мало того, что жива и здравствует. Она еще и живет в доме Ди Стефано практически в спальне дона и спит в его кровати. Еще и сына ему родила.

Прямого наследника, абсолютно законного, достаточно только признать ничтожной одну единственную бумажку — свидетельство о смерти этой самой Миланы Богдановой.

Или правильнее, Миланы Фокс.

И все. И дальше запускается новая цепочка.

В которой счет жизни Миланы и Раэля идет по минутам.

Причем, все это точно так же работает в другую сторону. В которой Коэнам приходит такой лютый пиздец, который им и не снился.

Феликс вряд ли ограничится тем, что прикажет тихо и мирно застрелить их в укромном живописном месте, которых полно на Сицилии. Или на подвале.

Андрею даже думать не хотелось, что выдаст озверевший мозг мужчины, который умудрялся удерживать в своем подчинении полсотни сомалийских пиратов. Мужчины, чью жену и сына хотели утопить, отправить на корм акулам, убить и сжечь.

На месте Коэнов он бы не спал и не ел. Но в последний раз, когда Платонов встречал Леонида, тот выглядел вполне свежим и бодрым.

Коэн поверил в спектакль, разыгранный Авериным. Они с дочкой уверены, что с Миланой покончено.

Винченцо не стал делиться с ним, что вычислил Аверина. Решил преподнести ему урок и расправиться с Миланой в одиночку.

Так что взрослые пусть творят что хотят, но подставлять ребенка Андрей им просто не позволит.

Потому и попер на дона буром так, что тот охренел. Правда, надо отдать должное, послушался. Даже попросил организовать им охрану.

В конце рабочего дня Платонов заехал в особняк переодеться и отправился в Палермо. Сегодня Вивиана Моретти с подружками вечером собиралась в кино, и ему надо было успеть к началу сеанса занять свой обычный наблюдательный пост у входа в кинотеатр.

Он сам не знал, зачем, но каждый вечер садился в автомобиль и ехал следом за дочерью опального капореджиме. Тайно, так, чтобы она не видела и не знала.

Иногда Андрею хотелось, чтобы Вив его заметила. Но девчонка беззаботно проводила время с подружками, такими же молоденькими девчонками как она сама. А Платонов казался себе древним мамонтом. И даже когда у него появлялся порыв подойти к девушке, он этот порыв в себе гасил.

Андрей подъезжал к городу, когда его настиг телефонный звонок. Он посмотрел на экран и съехал на обочину.

Арина Ольшанская. Странно, зачем он понадобился Арине?

— Андрей, — голос жены бывшего босса звучал взволнованно, — у тебя есть время?

— Да, конечно, говорите, — Платонов обеспокоенно посмотрел на часы. Скоро начнется сеанс.

— Андрей, меня больше некого попросить. Это касается Феликса. Но ты должен дать мне слово, что никому не скажешь.

Опять слово. Он уже связан одним словом по рукам и ногам. У него нет ни малейшего желания ввязываться во что-то еще. Но как откажешь беременной женщине?

— Говорите, — нехотя протянул он.

— Мне нужно, чтобы ты кое-что узнал, — зачастила Арина. — Я тут покопалась в финансовой документации. Пришлось немного схитрить, чтобы выманить ее у Фела. Ты же знаешь, у Демида я сейчас вообще ничего не получу. Мне не нравится отчетность по ремонту насосной станции. Феликс сказал, подрядчики выполнили все работы. Я проверила, да, работы оплачены. Материалы закуплены и оплачены. Но нигде нет акта приема-передачи. Их не привозили на остров, Андрей. Ты понимаешь, что это значит.

Платонов снова посмотрел на часы. Ох уж эти беременные...

— Я не настолько в этом силен, но прием материалов мог осуществляться подрядчиком, — заметил он осторожно, чтобы ее не обидеть. — Вы не слишком близко к сердцу принимаете...

— Пожалуйста, Андрей, не будь как мой муж, — перебила его Арина. — Тогда бы подрядчик их и оплачивал. Я не буду тебя нагружать как технарь, здесь есть еще несоответствия и в технической документации. Но мне интуиция подсказывает. Феликс не ремонтировал насосную станцию. Эти документы сфабрикованы. Догадываешься, почему?

— Туда сгружается товар, — медленно проговорил Андрей. — Наверное, да. Догадываюсь.

В принципе, это было вполне в духе нового босса. Затопить к ебеням склад с товаром.

— Но как он потом будет оправдываться перед капо?

— Вот поэтому, Андрей, — почти зашептала Арина, — поэтому у меня плохое предчувствие. Он мне врет, когда я спрашиваю. Если я скажу Демиду, он пойдет спрашивать у Феликса. И тогда мы точно ничего не узнаем. У меня больше нет акций, а значит нет доступа к информации.

— Что вы хотите, чтобы я узнал? — спросил Платонов.

— Он что-то задумал, я чувствую, — Арина перевела дыхание, видно было, что ей тяжело говорить. — Такой скрытный засранец. А до него никому нет дела с тех пор, как умер Винченцо. Демид на меня психует, но я не могу. У меня внутри все вопит, что он задумал что-то нехорошее. Докопайся, Андрей, прошу тебя. Ты же акционер, у тебя есть акции. Есть доступ. Пожалуйста, не бросай его. Ты же видишь, какой он...

— Вижу... — Андрей вздохнул и посмотрел на часы. К началу сеанса он уже опоздал. Это разве что подождать Вивиану после... — Хорошо, Арина, вы только не волнуйтесь. Я постараюсь незаметно выяснить, что за подрядчики занимались ремонтом.

— Если бы я могла сама полететь на остров и посмотреть на эти насосы! — в сердцах проговорила Арина.

— Думаю, там обойдутся без вас, — пошутил Андрей.

Внезапно ему самому захотелось посмотреть на документацию фирмы-подрядчика. То ли тревожность Арины передалась, то ли вечер все равно был испорчен. Но он попрощался с женой босса, развернул автомобиль и поехал обратно в особняк.

Милана

Я проспала часа два, не больше. Не привыкла спать днем.

Это когда Рафаэль был маленький, мы с ним вместе укладывались на дневной сон. А теперь все равно за него тревожно. Хоть он и с Феликсом.

Или потому что он с Феликсом?

Даже эти два часа позволили почувствовать себя отдохнувшей. Проснулась, вышла из комнаты и сразу столкнулась с Луиджи.

— О, вы уже наотдыхались, синьорина Роберта? — своим скрипучим голосом начал он, и я мигом почувствовала себя виноватой. Хотя он больше не мой босс.

— Да, синьор Спинелли, — бормочу, поправляя заколку, — я готова.

— К чему это ты готова? — ворчливо спрашивает старик. — Иди скорее собирай вещи, ты переезжаешь.

У меня сердце несется на полной скорости и проваливается куда-то вниз.

Феликс меня выселяет? Он все узнал о Рафаэле, хочет его отобрать, а меня выгоняет?

— Куда, синьор Спинелли? — лепечу еле слышно. — Куда я переезжаю?

— Эй, эй, девочка, что с тобой? — Луиджи заглядывает в лицо и заботливо подхватывает под руку. — В другую комнату, побольше. А ты что подумала?

Наверное, на моем лице написано все, что я подумала, потому что синьор Спинелли качает головой и бормочет с упреком чуть слышно:

— Мальчишка! Глупый упрямый мальчишка... — и уже громче предназначенное для меня. — Не забивайте себе голову всякой ерундой, синьорина, а приступайте к делу. Я пришлю работников, они помогут перенести вещи. Там уже собирают детскую кровать, осталось только навести порядок, вот и займетесь этим, чтобы к приезду дона все было готово.

И почему-то при этих словах я вспыхиваю.

Причем здесь приезд дона? Или Луиджи хочет сказать...

— А где эта комната, синьор Спинелли? — спрашиваю тихо. Луиджи наклоняется ближе.

— Там жили дон Феликс со своей матерью, когда он был маленький, — говорит доверительно, и я снова вспыхиваю.

Феликс хочет переселить нас поближе, чтобы я всегда была под рукой, как это когда-то сделал Винченцо. Флакон с гелем в кармане сразу начинает жечь тело через ткань.

Луиджи внимательно следит за мной из-под прищуренных век, и я опускаю глаза.

Нельзя себя выдать, это слишком опасная тема. Быстро сворачиваюсь.

— Я вас поняла, синьор Спинелли. Будет сделано.

И иду собираться.

Это не комната, это целая квартира на этаже, разве что без кухни. И в двух шагах от спальни Феликса, только за углом.

Представляю, как бесилась законная жена дона Винченцо, когда он поселил фактически у себя под боком любовницу с незаконнорожденным ребенком.

Мне даже ее жаль, эту донну Паолу. А еще почему-то кажется, что мать Феликса тоже была не очень рада такому переезду.

Просто Винченцо на них обеих было наплевать. Он делал так, как было удобно ему.

Теперь Феликс тоже делает все так, как удобно ему. Неужели он сам того не замечая, превращается в своего отца?

Я не хочу об этом думать, но и не думать не могу. Особенно когда руки заняты, а голова свободна.

Во дворе слышится шум двигателя, но это не Феликс, это приезжает Платонов. В последнее время мы с ним почти не пересекались, поэтому я удивленно оглядываюсь, когда он меня окликает.

— Синьорина Роберта, вас можно поздравить с новосельем? — спрашивает он без малейшего намека на иронию или сарказм.

— Если хотите, можете поздравить, — пожимаю плечами.

— Поздравляю, — он показывает глазами на балкон. Я качаю головой.

Андрей хочет поговорить, но балкон не подходит, нас здесь могут услышать. Я не досортировала в прачечной белье, вряд ли Фортунато кого-то туда направил.

Пишу в телефоне, что иду в прачечную, разворачиваю к Платонову экраном. Он прочитывает, кивает и уходит в сторону кухни. А я направляюсь к хозпостройкам.

Так и есть, все осталось так как мы с Феликсом оставили. Сердце замирает от воспоминаний о его поцелуе, таком трепетном и нежном. Словно мы вернулись в день нашей с ним свадьбы, в нашу первую и последнюю ночь на Сомали...

— Вы здесь, донна Милана? — слышу голос Платонова и вздрагиваю.

— Не обязательно меня так называть, Андрей, — складываю рубашки Феликса в один мешок, футболки в другой. — Говорите, зачем вы меня позвали?

— Не отпускайте Рафаэля с Феликсом больше никуда, если не хотите проблем, — говорит Платонов серьезным тоном, и у меня обрывается сердце. Разворачиваюсь к нему, прижимая к груди спортивную кофту.

— Что-то с Раэлем? Не молчите, Андрей?

— Ничего, — он мотает головой, — но я считаю, что и вам, и Рафаэлю безопаснее будет находится в пределах особняка. Я не могу объяснить привязанность Феликса к мальчику, у меня нет детей. Но это слишком заметно, донна Милана.

— Перестаньте, Андрей, — бормочу, но он меня перебивает.

— Я обещал дать вам время, вы нашли свой выход из ситуации, и не мне дальше диктовать вам условия. Но вы не можете рисковать ребенком. Ваши отношения с Феликсом меня не касаются. Но отношения Феликса с сыном...

— Я хочу, чтобы он ушел с нами, — говорю тихо.

— Что? — переспрашивает Андрей.

— Я хочу предложить Феликсу выбор, — повторяю громче. — Когда он делал мне предложение, то обещал, что мы будем жить на берегу океана и растить наших детей. Я хочу сделать ему такое же предложение. Только на берегу моря. Там живут мои бабушка с дедушкой. Костя обещал меня к ним отвезти. Мне только надо еще немного времени...

Платонов делает неопределенный жест.

— Просто постарайтесь без необходимости не покидать пределы особняка без охраны. И не стесняйтесь отказывать Феликсу. Так и говорите, в целях безопасности.

Я заливаюсь краской, потому что кто знает, что он подразумевает под этим «не стесняйтесь отказывать». Но Платонов не обращает на мое смущение ни малейшего внимания.

— Всего доброго, донна Милана, — прощается и уходит.

Ну почему он с завидным упорством называет меня донной? Дразнит? Или подчеркивает?

Не знаю. Не могу понять.

Выжидаю минут десять и выхожу из прачечной. И вовремя, потому что как раз в это время в ворота въезжает автомобиль Феликса.

Феликс

— Мама! Мама! — Рафаэль торпедкой бросается к Роберте и карабкается на руки. Видно как он по ней соскучился. И какой он еще маленький... — Я был биг-боссом! Синьол мне лазлесыл!

Она обнимает его, целует в щечки — с ямочками! — Прижимает к себе.

— Мой сыночек! Мой маленький! Правда разрешил? Какой ты у меня молодец!

Роберта слушает, как Раэль захлебываясь делится впечатлениями. Улыбается, качает головой.

Мне доставляет необъяснимое удовольствие за ними наблюдать. А еще хочется, чтобы она меня тоже обняла и поцеловала.

Подошла открыто, не отводя глаз, как сейчас отводит. Без всяких «дон» и «синьор». Спросила, что у меня было сегодня в офисе, как прошел день.

Или чтобы я мог к ним подойти и обнять.

Я бы так сжал обоих, до хруста в суставах. У меня сердце из груди выпрыгивает, когда я себе это представляю.

Это рождает странные ассоциации, что-то навевает, но я не могу поймать, не могу уловить. Вообще странное желание для того, кто в последнее время отсекал для себя все человеческое.

Не хочу, чтобы кто-то еще это заметил, быстрым шагом прохожу мимо Роберты в дом. И почти сразу же натыкаюсь на Луиджи.

Такое впечатление, что он меня подстерегал. Увидев меня, старик принимает заговорщицкий вид.

— Синьор, я все сделал как вы просили. Они переехали.

— Как переехали? Уже? — удивляюсь. — А мебель? Разве ее так быстро привезли?

— Все готово в лучшем виде, можете не сомневаться, — заверяет Луиджи.

Меня, конечно, подмывает пойти посмотреть, как они устроились. Но заставляю себя выдержать паузу.

Хочу переодеться, принять душ. Поужинать. А там наверняка за дверью топчется толпа страждущих, которые только и ждут удобного случая, чтобы излить на меня свои проблемы.

У Антонио кто-то снова спиздил ведро — и это точно не мы с Донато. У Франко сломался прибор, которым он измеряет напряжение в розетках. А когда он сунулся к Луиджи с просьбой купить ему новый, тот послал его нахуй. И Франко пришел ко мне.

И так до бесконечности.

Сегодня с решением вопросов справляюсь быстро и после ужина все-таки иду к Роберте с Рафаэлем. Плачущие нотки в голосе Раэля слышны еще в коридоре.

— Я не буду, не буду, — капризничает мальчик.

— Ты посмотри, какая удобная у тебя кроватка, малыш! — уговаривает Роберта. — Ты уже большой, чтобы спать с мамой. Давай попробуем. Ты ложись, а я посижу рядом. Буду держать тебя за ручку.

— Нет, нет, я хочу с тобой, — он плачет, и у меня сдает выдержка.

Врываюсь без стука. Его «пел фаволе, мамма, пел фаволе!*» выворачивает душу.

Роберта сидит возле детской кроватки и держит на руках зареванного Рафаэля. Застываю посреди комнаты, впившись глазами в кровать и не в силах двинуться с места.

Малой от неожиданности перестает реветь, с интересом выглядывает на меня из-за материного плеча. Роберта тоже разворачивается и наблюдает за мной с легкой тревогой.

А я не могу оторвать взгляд. И поверить не могу.

Луиджи, ты это специально сделал, старый черт?

Где ты ее блядь нашел?

Но его здесь нет, а есть маленький шустрый птенчик, которого надо уговорить лечь спать отдельно от его мамы. В мою бывшую детскую кровать, которую хер знает где отрыл этот ведьмак Луиджи.

— Carino, почему ты так раскричался, что слышно на другом крыле? — спрашиваю ребенка, подходя ближе к Роберте. Заглядываю в раскрасневшееся личико малыша. — Ты же теперь биг-босс, ты должен быть серьезным.

— Не хочу быть биг-боссом, хочу с мамой! — он обхватывает Роберту за шею, она смотрит на меня с беспомощным видом и разводит руками.

— А хочешь, я тебе открою тайну? — спрашиваю Раэля, наклоняясь к нему с доверительным видом.

Он замирает и поглядывает заинтересованно большими серыми глазами то на меня, то на Роберту. Быстро кивает.

— Когда я был маленький, я жил в этой комнате со своей мамой и спал на этой самой кровати, — взмахиваю рукой. — Вот именно на этой.

— Синьол? — округляет глаза малыш. — Пла-а-вда?

И оборачивается на мать, которая смотрит на меня шокированным взглядом.

— Правда, — утвердительно киваю и спрашиваю в свою очередь. — Я на ней столько снов интересных пересмотрел, не сосчитать. Может, попробуешь на ней просто полежать, carino?

Малой закусывает губу, смотрит на Роберту. Переводит взгляд на меня. Он сейчас такой забавный в пижаме с мячиками, на ресницах блестят слезинки. И я за каждую готов биться насмерть.

Наконец любопытство побеждает, и Рафаэль тянет ко мне руки.

— Вот и славно, — забираю его у Роберты.

— Только ты со мной, — цепкие ладошки обвиваю мою шею. Сердце глухо колотится в груди, отдаваясь где-то в затылке.

— Хорошо, — отвечаю хрипло, — я буду с тобой.

Укладываю малыша в кровать, сам ложусь рядом, согнув ноги в коленях. Боюсь, что она сейчас нахер проломится подо мной эта кровать. Скрипит безбожно.

— Не уходи, — шепчет на ухо Раэль, — ты не уйдес?

— Не уйду, — обещаю, сцепив зубы, — спи.

Он еще немного ворочается у меня под боком, но при этом не отпускает шею. Крепко держит обеими руками.

Мне неудобно. Спина затекла, ноги одеревенели. Я в этой позе зародыша уже наверное закаменел.

Но я скорее дам себя убить, чем пошевелюсь и потревожу засыпающего ребенка. А он засыпает, я это слышу по выравнивающемуся дыханию. По тому, как он сопит мне в ухо.

Сука, как же мне встать? Я же теперь хер разогнусь.

Осторожно расцепляю маленькие ладошки. Кое-как распрямляю колени, выворачиваю их и ставлю ноги на пол. С трудом извлекаю себя с кровати, выхожу из комнаты и оказываюсь в спальне Роберты.

Она стоит у стены, при виде меня поднимает голову.

— Уснул? — спрашивает одними губами. Киваю. Ловлю ее за руку, подтягиваю ближе.

— А ты днем спала? — шепчу на ухо. Она несколько раз моргает. — А гелем мазалась? — снова моргает. — Тогда жду тебя у себя, Берта.

— Разве сегодня... — она недоговаривает, потому что я съезжаю по шее к подбородку, и ей больше нечем говорить.

Ей долго нечем говорить.

— Мы без выходных, Роберта, — наконец договариваю я за нее, когда надо добрать воздуха. И ей дать продышаться.

А она может только кивать и моргать.

*Per favore, mamma, per favore — Пожалуйста, мамочка, пожалуйста (итал.)

Милана

Чем больше я наблюдаю за Феликсом, тем больше мой план начинает казаться слабым и нежизнеспособным.

Я себя уговариваю, что когда Феликс узнает, что я на самом деле существовала, что я жива и никогда не умирала, он обрадуется. И особенно обрадуется, когда узнает, что Рафаэль его родной сын.

Но когда я представляю, как предлагаю ему отказаться от «донства» и уйти с нами, интуиция подсказывает, что он откажется.

А тут еще Платонов с его намеками.

Да это даже не намеки. Куда уж прямее, чем его «донна Милана»? Он не говорит, но он тоже не верит.

Неужели Аверин как обычно оказался прав? И Феликсу просто нравится хозяйничать в особняке? Если так, то его точно отсюда не вытянуть.

А ведь похоже на правду.

Я больше ни разу не видела в особняке ни одного капореджиме. Феликс не устраивал военных советов, к нему не приходил никто из боевиков.

Зато появилась сама по себе новая негласная традиция — каждый вечер после ужина к Феликсу выстраивается очередь из обитателей особняка. Все они идут к дону решать свои проблемы.

Сегодня садовник Антонио полдня бегал по дому и утверждал, что у него украли ведро.

Ясно, что красть ведро некому, оно старое и никому не нужное. Но Антонио не успокоился пока не вернулся дон.

Феликс мог отмахнуться, это же такая мелочь — ведро. Или сказать Луиджи, чтобы купили новое.

Но он видел, что для Антонио это вопрос принципиальный. А еще я готова поклясться, что ему самому стало интересно, куда оно подевалось. Он позвал Донато, и они вместе с Луиджи и Антонио отправились на поиски.

Ведро нашлось на кухне. Оказалось, что его забрал шеф-повар, синьор Черасуоло. Привезли свежие артишоки, и Нино надо было их куда-то переложить. Он увидел ведро, которое Антонио забыл на дорожке возле хозблока и утащил с собой.

Надо было видеть лицо Феликса, когда он нашел это ведро с артишоками. Люди с такими лицами выигрывают в лотереи миллионы.

Антонио был вне себя от радости, Нино наоборот в полном шоке.

А я в этот момент поняла, что Феликсу это нравится. И дело не в самом особняке, а в людях. Феликс прирожденный лидер. Ему надо кем-то управлять.

Если не сомалийскими пиратами, то мафиозными боевиками. А если не ими, то хотя бы обитателями одного отдельно взятого дома.

Он даже с Раэлем управляется лихо, малыш его слушается беспрекословно. И у Феликса всегда получается с ним договориться.

Сегодня тоже получилось. Наш сын уснул в отдельной кроватке, хотя наотрез отказывался засыпать сам. А кровать оказалась Феликса...

Матерь Божья, где Луиджи ее взял? Он это нарочно делает? Или он догадался? Но если догадался, то почему прямо не скажет Феликсу?

И еще, я гадала, что будет ночью. Если Феликсу от меня нужен только секс, он будет требовать меня к себе независимо от того, готова я ему предоставлять услуги или нет. Но его «Мы без выходных» прозвучало совсем не так, как он мог бы сказать «Я хочу тебя трахать».

Беру радионяню, придирчиво окидываю себя взглядом в зеркале — можно идти. Выворачиваю из-за угла и оказываюсь прямо возле двери спальни Феликса. Мы теперь совсем близко...

Стучу, Феликс позволительно окликает. Открываю дверь, за которой совсем темно, и меня захватывает нетерпеливое кольцо рук.

— Почему так долго? — он начинает тереться колючей щекой об шею, и я повисаю у него на плечах, поджимая ноги.

— Феликс... что ты делаешь...

Он расстегивает пуговицы на платье.

— Хочу тебя раздеть...

Одежда летит на пол. Я не сопротивляюсь, наоборот, помогаю. У горничных Ди Стефано максимально неудобный крой формы.

Феликс по пояс обнажен, под моими руками перекатываются бугристые мышцы. Глажу плечи, руки, перехожу по шее к затылку.

Наощупь все кажется острее, тоньше. Чувственней.

Его близость распаляет в теле уже знакомый огонь, который охватывает от пальцев ног до корней волос. Между ног становится влажно. Там сразу появляется тяжесть, которая требует наполненности.

И в то же время я чувствую жжение, которое даже заживляющий гель не смог снять до конца. Не представляю, что там снова будет орудовать член Феликса. Я пока еще не готова.

Я остаюсь в одном белье, мои лопатки касаются прохладных простыней огромной кровати Феликса. Не отпускаю его, тяну за собой.

— Мне еще больно, — шепчу на ухо, радуясь, что темно и Феликс не видит, как я краснею. — Давай не будем туда...

— Конечно не будем, — мужской голос звучит удивленно, — я так и думал, что еще не зажило. Есть другие способы, Роберта, или твой муж тебе их не показал?

Его голос меняется на подозрительно журчащий.

— Он не успел... — шепчу очень тихо, но Феликс все равно слышит.

— Вот и хорошо, — заявляет равнодушно, — хоть где-то я буду первым.

И разводит колени.

Это застает меня врасплох. Не успеваю опомниться, как уже лежу с разведенными ногами, а сильные руки Феликса гуляют по моему телу.

Оглаживают, ласкают, дразнят.

Скользят, сжимают, снова оглаживают.

Его ладони чуть шершавые, горячие. И очень настойчивые.

В который раз я радуюсь темноте.

Я сейчас слишком раскрытая и распластанная. Непозволительно для тех рамок, в которые мы умудрились впихнуть наши отношения.

Разве дон может вылизывать свою горничную? Именно это Феликс и собирается сделать, если судить по его смелым ласкам и нетерпеливым губам. Они уже добрались до нежной и чувствительной кожи на набухших складках.

Он целует меня прямо туда без всякого стеснения. Если бы я сейчас видела его глаза, я бы точно себя выдала. Не знаю как, но выдала. Меня затапливает ощущениями, я буквально в них тону.

Он ласкал меня так только один раз в нашу брачную ночь. Но тогда я была опьяневшая от ласк, переполненная, немного потерявшаяся.

Сейчас все ощущается острее, чувственнее. Феликс пальцами раздвигает складки, его губы находят между ними чувствительную вершинку. Он касается ее губами, всасывает, трогает языком.

Я выгибаюсь навстречу и не могу сдержать низкий протяжный стон. Хватаю Феликса за голову, но он отводит мои руки, сплетает наши пальцы.

И лижет. Рисует языком восьмерки, проводит широкие полосы от горячего влажного входа вверх и обратно.

Боже как это приятно. Я и забыла.

Некоторое время в спальне раздается только наше хриплое дыхание и пошлое хлюпанье влаги. И это заводит еще больше, еще больше возбуждает.

— Я хочу тебя, — вырывается у меня невольно. Мой голос звучит сипло и, как мне кажется, непристойно. Но Феликсу это нравится, я чувствую, как он хищно скалится в темноте.

В меня тут же проскальзывает палец. Сначала собирает влагу на входе, потом проникает внутрь.

— Аааах... — хватаю Феликса за кисть, чувствуя внутри слабое жжение. Оно накладывается на удовольствие пронизавшее все тело, как электрический ток.

— Не надо, Берта, я же не остановлюсь. Буду тебя до утра ебать, и потом снова лечить придется. Я же дикарь, — от его хриплого голоса пробирает до самого нутра.

— Дикарь, — соглашаюсь, улыбаясь в ответ.

Ерошу густые жесткие волосы. Перебираю пальцами, поглаживаю затылок.

Откуда-то возникает ощущение, даже скорее надежда, что я смогу приручить этого хищника. Вот он уже не играет своей домашней кошкой, а послушно трется об ее руки, выпрашивая ласку.

Но это ощущение быстро проходит, когда Феликс возвращается к бугорку между складками и начинает орудовать там языком. К пальцу добавляется второй, он меня ими трахает, пока другая рука мнет грудь.

Я пытаюсь удержаться, беспомощно цепляюсь за Феликса, но меня буквально сметает ураганом, в котором смешиваются дикое возбуждение, животная похоть и острый пик наслаждения. Перед глазами взрываются звезды, в ушах пульсирует кровь.

— Я когда-нибудь увижу, как ты кончаешь? — слышу я прерывистый хриплый голос, когда ко мне возвращается способность слышать.

Феликс ложится со мной рядом, подперев рукой голову и смотрит. В спальне не кромешная тьма, я вижу его очерченный силуэт на фоне темного квадрата окна, задернутого тонкой занавеской. И я затушевала татуировку тональным кремом, чтобы не бросалась в глаза. Хоть она и так достаточно тонкая и изящная.

— Ты же видел, — отвечаю, сглатывая.

Он протягивает руку, пальцем проводит по скуле, ведет к подбородку.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, Роберта.

Да, понимаю. И отвечаю абсолютно честно.

— Увидишь. Если захочешь.

Феликс рывком поднимается с кровати, уходит в гардеробную и через минуту возвращается, протягивая мне коробку.

— Я хочу, чтобы ты надела вот это. Иди в ванную и посмотри. Это будет считаться, что ты не раздета? Обещаю не врываться, но ты тоже долго меня не маринуй.

Берет мою руку, кладет себе на пах, и я поджимаю пальцы ног. Он только в тонких трикотажных штанах, без белья. Я чувствую рукой его член, такой твердый и горячий, что между ног сразу сладко начинает пульсировать.

Беру коробку, иду в ванную. Я догадываюсь, что там белье, и оказываюсь права. Там не один комплект, а сразу три разного цвета — белый, черный и красный. Но когда беру в руки трусики, сначала не могу сообразить.

Что это за странный крой? В нижней части широкое отверстие. А в бюстгальтере чашка такая низкая, что едва прикрывает соски.

Но когда доходит, заливаюсь краской.

Это белье с открытым доступом. Как я сразу не догадалась?

Выбираю черный. Белый не под настроение, на красный я пока не готова. И когда его надеваю, первым делом хочется прикрыться.

Как будто ничего не видно, и в то же время смотрится достаточно откровенно. Между ногами снова становится мокро. Хорошо тату замазана тональным кремом и прикрыта кружевом.

Быстро, пока не передумала, выхожу из ванной и включаю слабый приглушенный свет. Феликс лежит на кровати, подложив под голову руки. При виде меня он приподнимается на локте, и от огня, который загорается в его потемневшем взгляде, я вспыхиваю как спичка.

Невольно прикрываюсь руками — одну опускаю вниз, другой закрываю грудь. Кажется, он меня сейчас сожжет.

— Пиздец... — сипло вырывается у него. Мне хочется улыбаться, но приходится делать вид, что я не понимаю.

— Что ты сказал? — останавливаюсь на безопасном расстоянии. Феликс сглатывает.

— Я хотел сказать, что угадал с размером, — говорит он, делая над собой усилие. И протягивает руку, добавляя хрипло: — Иди сюда...

Подхожу ближе, он садится на кровати, опуская ноги на пол. Берет мои руки, отводит в стороны.

— Какая же ты красивая, Роберта, — бормочет по-русски, — просто охуенная...

Замыкает на бедрах широкие ладони, проводит вверх к талии, переходит на живот и скользит вверх к груди. Соски выпрыгивают ему навстречу из чашек, и он ловит их пальцами. Сводит груди вместе, втягивает губами.

— Я тебя не понимаю... — шепчу, задыхаясь.

— Говорю, что ты сводишь меня с ума, — «переводит» он на итальянский. — Признавайся, ты ведьма?

— Да, — киваю, цепляясь за голые мощные плечи, — да...

Он целует меня в живот, облизывает пупок, и мне снова хочется почувствовать себя наполненной.

Она заразная, твоя дикость, amore mio, с тобой я тоже становлюсь дикаркой...

Феликс давит на плечи, я опускаюсь на колени.

— Ты это тоже не делала? — спрашивает он.

Мне не хочется ему лгать. Все, что у меня было, было только с ним, первым и единственным. А сейчас я вижу в мужских глазах настоящую ревность.

— Ты можешь сам проверить, — говорю, оттягивая резинку его штанов. — Зачем спрашиваешь?

Он медленно откидывается назад и упирается на руки. Позволяет мне спустить резинку ниже и достать тяжелый, налитый кровью член.

Мне даже облизнуться хочется, когда я его вижу. Но я предпочитаю облизать шелковистую головку. Я обхватываю член рукой у основания — Феликс так делал, я помню, и он со свистом втягивает воздух.

Тебе это нравится, я помню. У меня во рту помещается только головка, но если постараться расслабиться, то он может немного протолкнуться дальше. Феликс толкается с шипением, привстав на кровати и упираясь в нее коленом.

Он держит меня за подбородок, толкается в рот, но дальше я давлюсь, и он быстро выходит.

— Так, ясно, — наклоняется ниже, его глаза поблескивают. Сам все понял. — Смочи его слюной и дыши носом.

Как и в прошлый раз Феликс все делает сам. У меня получается расслабиться и пропустить его глубже, но он двигается хоть и порывисто, но осторожно.

От мерных толчков, от движения мужских бедер, от запаха его тела, от выражения его лица волны возбуждения накатывают одна за другой. Между ногами невыносимо ноет и горит. Я хочу секса, сама хочу внутри член Феликса.

Как жаль, что мы не можем сегодня заниматься любовью! Но если Феликс устроит такой же марафон, что и минувшей ночью, мне не поможет никакой заживляющий гель.

Опускаю руку вниз, нахожу отверстие между полосками ткани, и мои пальцы тонут в вязкой влаге.

— Блядь... — Феликс вынимает член и глухо матерясь кончает мне на грудь.

Рывком поднимает за руку и бросает на кровать. Разводит ноги, вгоняет в меня пальцы и находит губами сосок.

Волны сходятся в одной точке, и я взрываюсь. Феликс падает рядом, роняя руку мне на живот.

Некоторое время лежим молча, приходя в себя. Он заговаривает первым.

— Теперь чтобы все время ходила в этом белье. И готовься, завтра буду ебать тебя по-настоящему, всю ночь.

Феликс

Я снова ее проебал.

Как будто и руки сцепил, и коленом прижал, чтобы не сбежала. А просыпаюсь — рядом пусто.

Я хотел, чтобы она до утра осталась. Вообще дико ее хотел, этих детских игр в полизать и подрочить пиздец как оказалось мало.

Минет Роберта делать не умеет, и это меня немного успокоило. Значит девчонка говорит правду, со своим мужем в кавычках у них секса было ровно столько, чтобы получился Рафаэль.

Этого еблана хватило лишь на то, чтобы заделать ей ребенка, она не умеет ровным счетом ничего. Но меня и это бесит, особенно когда представлю, что он лапал ее своими потными руками. И членом в нее своим лез.

Откуда она знает, что ствол у основания надо зажимать? Еблан ее показал? Наверное. Не представляю Роберту, которая смотрит порноролик с блокнотом и ручкой в руках.

Но спрашивать про этого мужика я уже заебался. Она и так о нем помнит все время, потому что у нее от него сын.

С бельем я угадал, и с размером, и с результатом. Меня порвало от белья. Сука в хламину.

Ей не надо раздеваться, у меня и так крышу сносит.

Как дожить до вечера?

Так хочу ее скорее увидеть, что подмывает забить на пробежку. Но представляю как Роберта ищет мой член под оплывшим брюхом, содрогаюсь и вскакиваю с кровати.

Я такого не допущу. Ни капли жира.

Натягиваю спортивные штаны, футболку и выхожу на большой круг.

Ей нравится мой пресс. Вообще походу мышцы мои нравятся, я заметил. Когда она водила пальчиком по сухожильным перемычкам, у нее блестели глаза. И меня от этого прет.

А значит теперь обязательно каждый день пробежки и зал, чтобы не увидеть в голубых глазах разочарование.

Странно, ведь мне никогда не нравились блондинки. Не вставляло. А от этой как помутилось в голове. Если бы я верил в колдовство и ведьм, точно решил бы, что она меня околдовала.

Хотя разве колдуньи бывают светлыми? Они обычно темноволосые с шоколадными глазами, точно как...

— Синьор, почему вы без меня побежали? — слышу сзади возмущенный возглас.

Черт, Донато. Я про него забыл.

— Догоняй, — кричу парню, не оборачиваясь.

Мне даже жаль, что он меня нашел. Бегая вдвоем, я не смогу так свободно думать о Берте. Мне кажется, мои мысли слишком осязаемы и слишком видны, поэтому предпочитаю спрятать их подальше.

Как минимум, до завтрака.

Они снова все как сговорились, шляются и шляются, не оставляют нас одних. А Роберта делает вид, что не замечает моего сверлящего взгляда.

Такая принесла поднос, расставила все на стол. Развернулась ко мне, покрутила своей круглой попкой перед моим носом и собралась валить.

У меня звезды из глаз брызжут, а у нее спина ровная, подбородок вздернут. Так и хочется перебросить через колено, задрать подол и приложить ладонью.

Сука, мой стояк сейчас пробьет стол.

Открытым текстом отправляю всех из столовой и ловлю засранку за руку.

— Не хочешь поздороваться, Берта?

— Я сказала «Доброе утро, синьор», — невинно хлопает глазами.

— Почему «синьор», если мы одни?

— Когда я здоровалась, здесь были Нино и Луиджи.

— Точно.

Сую руку под подол, одновременно усаживая девчонку себе на колени.

— Ты в том белье, что я тебе дал?

— Нет.

— Почему?

Она внезапно поворачивается ко мне лицом, вглядывается в глаза, отталкивая мою руку.

— Мне неудобно в нем ходить, — говорит непривычно серьезным тоном. — И вообще я хочу попросить тебя, Феликс...

— Говори, — больше не лезу под юбку, просто держу ее за талию.

— Отпусти меня, — просит она и тут же поправляется. — Нас с Рафаэлем.

Замолкаю, поджимаю губы.

— Что значит, отпусти? — спрашиваю после паузы.

— Вот так просто возьми и отпусти. Я же хотела уволиться, написала заявление об уходе. Если тебе так важна ваза, я выплачу тебе ее стоимость. Но я уверена, что тебе наплевать на вазу. Представь, что мы с тобой где-то познакомились, случайно. К примеру, на выставке.

— Ты ходишь на выставки? — недоуменно переспрашиваю. Она вскидывается.

— Это просто пример. Придумай сам, где мы могли бы познакомиться. И ты начал за мной ухаживать. Я могу не уезжать в Потенцу, сниму квартиру где-то недалеко. И мы будем с тобой встречаться. Давай попробуем так? И я обещаю, что не буду от тебя прятаться.

Я все больше охуеваю. У нее даже выражение лица изменилось. В нем появилось что-то неуловимое, я пытаюсь понять, но оно ускользает от меня, как будто бабочка крыльями махнула и улетела.

Отпускаю талию девушки, откидываюсь на спинку стула и переплетаю руки на груди.

— То есть ты хочешь съехать из особняка? — снова переспрашиваю.

— Ну да, что непонятного? — она нетерпеливо передергивает плечами. — Или ты считаешь, что я родилась горничной?

Слова Платонова отчетливо всплывают в памяти, как будто он стоит рядом и бубнит.

Ни она, ни малыш не будут в безопасности, как только кто-то из моего окружения поймет степень моей заинтересованности.

Сказать ей это прямо, какая нормальная женщина останется по своей воле в положении заложницы?

Кто я для нее, чтобы мною так дорожить? Эта сразу сбежит, я уверен на сто процентов.

И стоит на секунду представить, что не буду видеть ее в особняке, внутри поднимается целая буря протеста.

Тем временем Роберта наклоняется и говорит, глядя прямо в глаза:

— Тем более, что, насколько я помню, ты доном тоже не родился.

Наши взгляды скрещиваются, мне в воздухе почему-то слышится звон стали.

— Не родился, — отвечаю медленно, — но сейчас я дон. И вы с Рафаэлем останетесь здесь. Это вопрос безопасности. Я тебя не отпускаю, Роберта.

Она порывисто встает с моих колен, расправляет платье и фартук.

— Тогда не требуйте ничего сверх наших договоренностей, синьор, — разворачивается и уходит. А я остаюсь сидеть с мрачным ощущением пустоты.

Как будто я снова что-то проебал.

Милана

Он мне отказал. И не отпустил.

Не скажу, что я надеялась, но на какой-то миг мне показалось, что он согласится. В его глазах что-то мелькнуло, и я увидела прежнего Феликса.

Которому было плевать на социальную иерархию. Который в упор не видел разницы между горничной и женой дона.

Я рассчитывала его встряхнуть, растормошить. Что он вспомнит, какой он на самом деле.

Не хочу верить, что он становится таким как Винченцо...

Мне надо об этом с кем-то поговорить, но только не с Платоновым. То, что Андрей оказался против воли втянут во всю эту заваруху, не спасает его от призового места за звание мистер Душнила.

И он последний человек в мире, к которому я пойду за советом.

А к кому хотелось бы, нельзя. Хотя, может все-таки попробовать?..

Феликс с Платоновым уезжают в офис. Я наблюдаю из окна, как их кортеж из нескольких автомобилей — Андрея, охраны и самого Феликса, — плавно выруливает со двора.

В обед укладываю Рафаэля спать и плотно закрываю окно и двери. Правда, это лишнее, меня и так никто не беспокоит. Нам с Раэлькой обоим дают выспаться.

Вокруг меня образовывается небольшой вакуум, что говорит о практически официальном статусе наложницы дона. Которую он имел всю ночь, а значит ей нужно набраться сил перед очередным марафоном.

Меня это мало трогает. Все в этом мире слишком относительно, чтобы я тратила на это свои нервные клетки.

Стоит этим же людям узнать меня в другом статусе — к примеру, донны Миланы — и абсолютно те же действия и обстоятельства будут вызывать у них тихий восторг, умиление и благоговение.

Теперь я гораздо лучше понимаю старика Луиджи. Он в своем стремлении обеспечить своему синьору регулярный домашний и безопасный секс выглядит намного честнее и порядочнее.

Достаю телефон, нахожу в контактах внесенный номер.

Он может быть не рядом, может быть занят, может быть где-угодно. А перезванивать позже ему нельзя, я не смогу с ним поговорить...

— Si, — отвечает Ольга сухо по-испански в трубку, и я торопливо заговариваю первой.

— Это я, Оля, здравствуй.

— Фух, — она выдыхает, — а я подумала, вдруг это охранка твоего мужа решила проверить твой телефон и пробивает базу.

— Нет, — спешу ее заверить, — я просто хотела поговорить с Костей. Но его наверное нет...

— Я здесь, — слышу в самое ухо и чуть не роняю телефон от неожиданности, — соскучилась, свиристелка?

Сжимаю гаджет обеими руками и с размаху сажусь на кровать.

Соскучилась. Очень. Дико. По нормальной жизни. По самой себе.

— Чего замолчала? — доносится из динамика. — Отвечай, как там тебя? Роберта?

Мотаю головой.

— Я больше не хочу быть Робертой, Костя, — шепчу ему, — мне она так надоела...

— Включай камеру, — звучит требовательный голос.

Послушно тычу в экран, и через секунду в меня ввинчивается такой же требовательный взгляд.

— Говори.

Но я не успеваю открыть рот, как он тут же меня перебивает.

— Что это за комната? Откуда ты мне звонишь?

— Это моя комната. Раэль спит, я закрыла окно, чтобы никто не услышал.

— Твой дон тебя переселил к себе под бок?

Как ни стараюсь не краснеть, ничего не получается. Но Костя и так все понимает. Сжимает двумя пальцами переносицу, прикрывает глаза.

— Только не говори, что этот еблан тебя даже после этого не узнал.

Качаю головой.

— Я попросила у Феликса разрешения уволиться, — говорю медленно, подбирая слова, — предложила ему за мной поухаживать... Он сейчас немного такой как был в Сомали, Кость. Он с Раэлем возится, спать его укладывает, меня... не отпускает.

Я не хочу обманывать Аверина, потому что не могу сказать, что Феликс потерял голову. Что он влюбился и на все ради нас готов. Или ради меня.

Это будет неправдой.

— Судя по твоему счастливому лицу, наш дон тебе отказал, — жестко перебивает Аверин, я моргаю. Он сцепляет перед собой руки. — Почему, объяснить соизволил?

— Вопрос безопасности, — сглатываю. Костя мрачнеет.

— Тут я с ним согласен. Всем тем уебкам, которые его окружают, совсем не надо знать, на кого западает дон Ди Стефано. Другое дело, нахуя это тебе.

— Костя, я смогу снова стать Миланой? — спрашиваю Аверина. — Не донной Миланой, как меня Платонов называет, когда хочет подколоть, а Миланой Богдановой, без привязки к Феликсу. Я не хочу больше быть Робертой, не хочу возвращаться в Потенцу. Не хочу жить ничьей чужой жизнью.

Костя потирает подбородок, смотрит куда-то мимо.

— А этот говнюк тебя значит подъебывает, да? Донна Милана... — качает он головой. Поджимает губы, хмыкает. — Тут вот какая херня, детка. Допустим, признать свидетельство о смерти ничтожным можно. Но вам тогда придется развестись. Ваш брак признан по Итальянскому гражданскому кодексу, Феликс его зарегистрировал. И еще момент, кто тогда Рафаэль Ланге Милане Богдановой?

— Ох, — вырывается у меня, — я не подумала...

— В том-то и дело, — мрачно заключает Аверин, — что стань ты донной Миланой, это уже была бы головная боль нашего дона.

— Значит ничего нельзя сделать? — спрашиваю безнадежно.

— Ответь сначала, ты готова разводиться с Феликсом? Я не смогу развести вас втихаря, детка, я могу многое, но я не бог. И... тебе не кажется, что это несколько жестоко по отношению к парню не говорить, что у него есть жена и сын, зато объявить, что с ним хотят развестись? — добавляет он тихо.

Согласно киваю, закрываю лицо руками.

Он прав, так нельзя. Сначала надо все рассказать, потом разводиться.

Или навсегда отказаться от возможности вернуть себе свое имя.

Господи как же все сложно...

— Ты говорила, цацки, которые дон тебе на свадьбу подарил, лежат в Потенце? — спрашивает Костя. Киваю. — Надо их забрать и перевезти в Палермо. Если есть какие-то вещи, какие тебе дороги, тоже собери и отправь нам.

— Есть, — бормочу, — детские вещи Раэльки. Его фото, игрушки. Книги. А так ничего особенного.

— Вот и хорошо. Возьмешь с собой Платонова, сама не вздумай ехать. Оттуда наберешь.

Мы прощаемся, Ольга показывается на экране, машет рукой.

Отбиваю звонок, кладу телефон на комод. Сегодня же отпрошусь у Феликса и завтра уеду с Раэлем в Потенцу.

Феликс

— Нет, босс, синьорине Роберте не стоит лететь вашим бизнес-джетом. Я повезу ее и Рафаэля на автомобиле, — заявляет Платонов, и я смотрю на его бесстрастную физиономию, медленно закипая.

Это такой тонкий стеб? Или меня разводят как лоха?

Сначала одна заявляет, что у нее появились срочные дела в Потенце, и ей надо туда ехать прямо завтра с утра. А потом второй вызывается ее туда отвезти.

Не хочется выглядеть в глазах Берты ревнивым мудаком, но блядь да, я ее ревную. К Платонову.

Какого спрашивается хера?

— Зачем тебе в Потенцу, Роберта? — стараюсь, чтобы голос звучал спокойно. Хотя меня уже разматывает.

— Мне нужно уладить некоторые дела, — отвечает она невозмутимо, не отводя и не пряча глаз.

— Они появились так срочно?

— Да, синьор.

— Это никак не связано с нашим утренним разговором?

Короткая пауза.

— Возможно.

Поворачиваюсь к Платонову и говорю по-русски, едва сдерживая раздражение.

— Можно узнать, почему она не может лететь самолетом? Ты сам сказал, что им нужна охрана, так схуяли с тобой на автомобиле вдруг оказывается безопаснее?

— С того, что меня никто всерьез из вашего окружения так и не принимает, — бесяче спокойно отвечает Платонов. — И если я куда-то там отвезу и привезу работницу из особняка, это не привлечет лишнего внимание. Зато если вы отправите ее на личном самолете с десятком охранников, это будет лучшим сигналом для всех заинтересованных лиц.

— Так, — прижимаю ладони к столу, в основном, чтобы занять руки, — и во сколько вы планируете выезжать?

Перехожу на итальянский, и Роберта бросает быстрый взгляд на Платонова.

У меня внутри зарождается нехорошее предчувствие. Не он ли это спланировал?

А потом еще хуже. Не сговорились ли они?

— В пять утра, — отвечает Андрей все с той же невозмутимостью. — Если мы хотим быть в Потенце к полудню, позже нет смысла. Паром через Мессину, плюс серпантин, плюс остановки. Мы же с ребенком, там без остановок не получится.

Мало того, что меня бесит это его «мы». Так ко всему прочему я сегодня еще и на подсосе. Просто новость дня.

— Я понял. Андрей, выйди, мне нужно поговорить с Робертой.

Платонов выходит из кабинета, и Берта не успевает пискнуть, как оказывается прижатой лопатками к стенке. Локтями тоже, между ног — мое колено.

Наклоняюсь низко, так, чтобы мои губы почти касались ее лица. Ее дыхание сбивается, грудь высоко поднимается, и на меня это действует безотказно. Как обычно.

Вжимаюсь твердым пахом туда, где она точно уже мокрая, готов поклясться.

— Говори прямо, это ответка на мой отказ? Ты решила уехать и втянула в свой план Платонова?

— Мне в самом деле нужно в Потенцу, — отвечает, облизывая губы. Поворачивает голову и смотрит мутным взглядом. — Феликс...

Ну все. Ну пиздец.

Губами цепляю ее губы, она слабо отвечает. Моя рука отпускает ее локоть, присобирает ткань платья. Ложится на треугольник белья и... Шов раздвигается, вместе с ним раздвигаются в улыбке мои губы.

— Какой цвет?

— Белый...

Мы сплетаемся языками, я выпиваю ее стон, когда мои пальцы погружаются в вязкую влажную плоть. И нежную, такую, что у меня мутнеет в мозгах.

— Дверь, Феликс... — шепчет Берта.

— Там Платонов, пусть сторожит, — бормочу в ответ, продолжая трахать ее пальцами.

Сквозь слои ткани ощущаю как твердеют ее соски. Наклоняюсь и сжимаю зубами один прямо через платье, на ткани остается мокрый след.

— Феликс, что ты делаешь? — стонет Роберта.

— Хочу, чтобы ты кончила. Раз уж ты меня сегодня решила прокатить.

— Я не... — начинает она, но я не даю продолжить.

Размазываю большим пальцем по твердому бугорку сочащуюся влагу, ускоряя оргазм. Вжимаюсь в стонущую девушку.

— Ты будешь кончать только со мной, слышала, Роберта? — хриплю ей на ухо. — Только со мной.

Девчонка беспомощно кивает, всхлипывая, тянет руку к моей ширинке.

— Нет, теперь за тобой долг, — качаю головой, перехватывая руку. — А это покруче вазы.

Они уехали еще до рассвета, и у меня весь день хуевое настроение.

Перед глазами стоит улыбающаяся оживленная Роберта, выглядывающая из окна машины с пассажирского сиденья. На заднем сиденье в автомобильном кресле спит Рафаэль. И все это выглядит как...

Как полный пиздец, вот как это выглядит. Потому что Платонов, Роберта и Раэль со стороны смотрятся как обычная семья.

И меня это выбешивает.

Пока днем занят в офисе, еще отвлекаюсь, но когда дела заканчиваются, меня окончательно накрывает.

Вечереет, и я прямо ясно вижу картину, как Роберта в доме своей бабки кормит Платонова ужином. Потом он ждет, пока она уложит Рафаэля, а потом...

Ну нет, я до утра просто не дотерплю. Влетаю в гардеробную, сбрасываю костюм, натягиваю джинсы с футболкой и куртку.

— Донато! — зову парня на ходу. — Собирайся, мы летим в Потенцу. Звони в ангар, пусть выкатывают борт, взлетаем через сорок минут.

Надо отдать должное Донато, он только спрашивает деловито:

— Кого-то из охраны с собой берем?

— Нет, там Платонов, — отвечаю, стараясь, чтобы зубы не скрипели, — вас двоих хватит.

Всю дорогу в небе стараюсь не думать, что буду делать, если застану Платонова лежащим на Роберте. Или ее сидящей на Платонове. Просто не думаю.

В Потенцу прилетаем затемно, к дому Роберты берем такси. Первое, что вижу — машину Платонова во дворе, прямо под домом.

Ну охуенно, что сказать.

Подходим ближе, внезапно в салоне сквозь оконное стекло виднеется слабое свечение.

— Смотрите, синьор, ваш омбра в машине сидит, — показывает Донато. — Это же экран телефона светится?

— Похоже, — отвечаю хмуро.

Если Платонов крутит за моей спиной любовь с Робертой, то почему он торчит в машине?

— Андрей? — заглядываю в автомобиль. Вижу разложенное сиденье и Платонова с телефоном в руках.

— Босс? — он смотрит на часы и приподнимает брови. — Что-то вы припозднились.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю, не обращая внимание на сарказм.

Ладно. Удачный подъеб.

— Охраняю.

— А почему не в доме?

— Там такой дом, — Андрей сводит большой и указательный пальцы, показывая, какой «большой» дом достался Роберте в наследство от бабки. — У меня в салоне просторнее.

Меня окончательно заедает совесть.

— Поезжайте с Донато в отель, здесь на соседней улице есть небольшой, мы проезжали, — и направляюсь в дом.

Рывком открываю дверь. Платонов ждал, а она?

Да, дом и правда размерами похвастаться не может. Внизу Берты нет, поднимаюсь на второй этаж. Толкаю дверь коленом и вижу Роберту.

Она сидит на кровати возле спящего Рафаэля. В комнате горит старый ночник в форме уличного фонаря, висящего на стене.

Берта поднимает голову, при виде меня начинает неверяще моргать. Поднимается, кладет возле Раэля его игрушку.

У меня на миг сердце вылетает из груди и зависает в пространстве между нами.

То, о чем она говорила. Она не родилась горничной. А я раньше не был доном.

Я просто пришел домой, где спит ребенок, где меня встречают...

— Феликс! — Берта делает шаг, ее нежные руки обвивают шею. — Ты приехал?

— Я прилетел, чтобы забрать долг, — говорю хрипло, чтобы голос звучал брутально и нагло, но она не слушает. Сама затыкает мне рот поцелуем, и я затыкаюсь.

Поднимаю ее на руки.

— Где мы будем спать? — спрашиваю. Она машет рукой на дверь.

— Я там постелила.

— Ты что, меня ждала? — хищно скалюсь. Все еще не хочу растечься перед ней в сопли.

Но походу ей похер, она все равно сияет. Покрывает поцелуями лицо, льнет, прижимается.

Рядом к этой спальне примыкает еще одна, такая же тесная. Андрон был прав, это не дом, а спичечный коробок.

Падаю с Бертой на чистую постель, наваливаюсь сверху.

— Я взял с собой целый патронташ, — достаю ленту презервативов. — Сегодня отрываемся по полной.

Свет не включаю, мне теперь так даже больше нравится.

На затылке смыкаются руки, наши губы сливаются, и начинается длинная ночь, в которую я проваливаюсь как в омут...

...Сквозь сон слышу негромкое.

— Феликс...

Уже утро? Когда оно успело наступить?

В моих руках ворочается нежное женское тело. Потягивается, изгибается, подставляет для поцелуя длинную белую шею со следами засосов... А потом наши глаза встречаются.

Милана

Мне снится наша свадьба. Я в свадебном платье, Феликс несет меня на руках вдоль побережья океана. Потом мы вдруг оказываемся в его спальне в кровати голые.

Я хочу его, но он почему-то лежит без движения. Спит? Его мускулистое тело источает тепло, мне хочется тереться о него как кошка.

Я и трусь щекой о твердую грудь, тянусь к подбородку. Он уже колется, наросла за ночь щетина.

— Феликс... — шепчу в полусне, — Фе-е-еликс...

Между ногами влажно, там тянет, как будто мы всю ночь трахались. Но когда бы мы успели, если мы только что поженились?

Мужские руки ловят мою талию. Одна ползет выше и сминает грудь, вторая опускается вниз. Сжимает уже вполне ощутимо.

Так это не сон? Я не сплю???

Распахиваю глаза, медленно поворачиваю голову. И натыкаюсь на внимательный пронзительный взгляд.

Первая реакция — паника. Господи, что я наделала?

В один миг вспоминаю, что здесь не Сомали, мы в Потенце. Я все еще Роберта, а Феликс все еще дон Ди Стефано. Он просто приехал ко мне, как и предрек Андрей Платонов, хоть я и всячески отрицала.

Отрицала, а сама ждала и надеялась, что он не выдержит и прилетит.

— Он вас ко мне ревнует, — сообщил Платонов, — поэтому вряд ли долго высидит.

А во мне все запело, когда он это сказал.

Правда ревнует? Он не пошутил? Я его даже Душнилой перестану называть, если Феликс прилетит, честное слово.

Мы вчера днем сразу поехали в банк и забрали драгоценности. Спрятали в тайник в машине — у Платонова под полом багажника оказался встроенный сейф.

Затем я сложила детские одежки Раэля и игрушки, которые хотела оставить на память, книги и некоторые вещи — получилось совсем немного. Андрей поехал на почту отправить посылку Авериным, а мы с Раэлькой пошли навестить синьора Анжело.

К вечеру все дела оказались переделаны, и мне не оставалось больше ничего другого, кроме как сидеть и ждать обещанного Платоновым налета Феликса.

Он явился к ночи, Рафаэль уже уснул. Влетел как обычно, чуть не оторвал дверь. Еще Раэля торпедкой называет, когда сам торпеда настоящая. Попробуй останови...

И я не смогла удержаться, так обрадовалась. Отпустила себя, забылась напрочь. На всю ночь забылась.

Но теперь, когда утренние солнечные лучи заливают спальню, мне вдруг становится страшно.

Он сейчас увидит татуировку, мне нужно будет объяснить. Рассказать.

Я готова?

Да. Нет. Да.

Не знаю.

В любом случае выхода нет.

Феликс сверлит глазами, вжимается снизу горячей, пульсирующей плотью.

Его взгляд гипнотизирует, обволакивает. Лишает воли.

Его движения становятся резче, требовательнее.

Я пробую дернуться, он только крепче сжимает. Подминает, наваливается сверху. Между ногами начинает пульсировать и хлюпать. Хотя я сбилась со счета, считая ночью свои оргазмы.

Одеяло, которым мы укрывались, летит на пол. Мои ноги раздвигаются, на поясницу давит широкая ладонь.

— Прогнись, Берта, я хочу тебя видеть, — хрипло требует Феликс.

Понимая, куда он смотрит, заливаюсь краской, хотя после этой ночи мне пора уже расставаться с привычкой краснеть по таким смехотворным поводам.

Щелчок латекса, и я ощущаю у ноющего входа крупную налитую кровью головку. Разбухшая с утра, размазывающая вязкие соки нашего общего возбуждения по половым губам, она доводит меня до дрожи с каждым круговым движением. С каждым маленьким толчком-поцелуем.

И большим толчком-проникновением, от которого я взвиваюсь. Кажется, что взлечу, но удерживают широкие ладони, накрывающие полушария. Пальцы зажимают соски.

— Какая ты с утра теплая, — хрипло шепчет Феликс, проталкиваясь глубже, — нежная. И ми-ла-я...

Он вбивается до упора, вращает бедрами, продолжая мять мои груди. Я расплываюсь как акварель, на которую попали капли воды.

Сначала пытаюсь удержать форму, а затем просто смываюсь границами, смешиваюсь, сплетаюсь с мужским телом, которое впаивается в мое. Вколачивается, вдалбливается с хриплыми стонами, выбивая такие же стоны из меня.

И мне совершенно безразлично, что будет потом. Что он увидит, что я буду объяснять и как.

Мы есть здесь и сейчас. Мы мужчина и женщина. Муж и жена.

Все остальное дым. Пепел.

— Я сейчас кончу, Берта, — сипит Феликс над ухом.

Влажные пальцы раздвигают складки, надавливают на чувствительный бугорок. И я рассыпаюсь на сотни осколков, которые потом можно еще долго и вкусно собирать, лаская и склеивая фрагменты.

Он догоняет сразу же следом. Помнит, что за стенкой спит ребенок, выпускает воздух сквозь зубы, так же сквозь зубы матерится, кусает меня за плечо и шею.

Одно слово, дикарь. Хищный и необузданный...

Я уже почти готова, что он сейчас продышится и меня перевернет на спину, чтобы продолжать. Это же Феликс, разве он остановится на одном разе?

— Синьор, — доносится из-за двери голос Донато, — нам надо срочно лететь обратно. Позвонил синьор Никола, вас хотят видеть Казале...

— Блядь, — Феликс перекатывается на спину. — Ты давно там стоишь?

— Я немного подождал, синьор, — обтекаемо отвечает парень.

— Он дал нам кончить, — поворачивает ко мне голову Феликс и снова обращается к двери. — Ладно, Донато, иди скажи, чтобы готовили борт. Я оденусь и вылетаем.

И снова поворачивается ко мне.

— Скажи, что у тебя ванная не на первом этаже, умоляю!

— Она рядом со спальнями, — отвечаю, продолжая лежать на животе.

— Отлично, — Феликс встает, стягивая презерватив и завязывая его узлом. Наклоняется, целует между лопатками влажную кожу. — А ты выезжай с Платоновым. Вечером жду вас в особняке.

И уходит, захватив с собой одежду, а я так и остаюсь лежать. Чувствую при этом странную смесь облегчения и в то же время отчаяния, что ничего, абсолютно ничего не изменилось.

Я снова не победила. Ничья. Один-один.

Феликс

В самолете вытягиваюсь на диване, руки закидываю за голову. Поспать не выйдет, сколько тут лететь... Но хоть полежу с закрытыми глазами.

По телу разливается охуенное ощущение покоя и неги — в каждой клетке, до кончиков ногтей и проросшей щетины. Полное удовлетворение и насыщение.

Я бы конечно еще потрахался с Бертой, но уже совсем по-другому. Медленно и плавно, качаясь с ней как на волнах. Долго и блядь со вкусом...

Такого не было ни после одной бордельной девки. Даже с самыми классными эскортницами я такого не чувствовал.

Однажды только такое было, когда я с кальяном перебрал и не смог прожженную шлюху Светку от неопытной девушки отличить в свою так называемую «брачную» ночь.

Но с Бертой другое. Странное ощущение удовлетворения похоти, утопленной в нежности.

Может для этого мужчины женятся, может им это брак и дает? Хз...

Напротив на диван плюхается Донато, зеркалит мою позу. На руке поблескивают новые часы. Когда мы сюда летели, их не было.

— Донато, откуда у тебя «ролексы»? — спрашиваю парня. — У Платонова выпросил поносить?

— Обижаете, синьор, — отвечает Донато, вообще не обидевшись. — Они теперь мои.

— В смысле?

— Я их выиграл. В карты.

— В дурака?

Донато фыркает.

— В покер.

— Вы с Платоновым играли в отеле в покер? — приподнимаюсь на локте. — Вам делать было нечего?

— Ваш омбра сказал, что нам нужно подежурить до двенадцати, вдруг вам что-то приспичит, а мы спим, — простодушно рассказывает парень, — я и предложил сыграть в покер.

— Так он тебе их продул? — еле сдерживаюсь, чтобы не заржать. Андрон нашел с кем играть.

Донато ухмыляется и растягивает рот в белозубой улыбке.

— Сначала все наличные, что были, подчистую. А потом поставил часы.

— Скажи честно, ты играл краплеными? — прищуриваюсь, хотя уверен, что правду мне никто не скажет.

— Как можно, синьор, — мотает головой Донато, — мне просто везло, ей Богу. Тройки сыпались, флэш пришел, ну и я еще блефовал...

— Ладно, — машу рукой, успокаивая парня, — переживет Платонов. Купит себе новые часы. Зато будет знать, как незнакомой колодой в покер шпилить.

Мы уже подъезжаем к особняку, в это время звонит Бруно. Делаю Донато знак молчать и принимаю звонок.

— Дон, я не мог вам дозвониться, — его голос взволнован, но что-то мне подсказывает, что он беспокоиться больше не обо мне, а о Казале. Или точнее, о себе.

— Да, я спал, а потом был на пробежке, Никола, — отвечаю спокойно. — У тебя что-то срочное?

— Мне позвонил Умберто Казале, он хочет срочно встретиться...

— Я буду в офисе и посмотрю, смогу ли сегодня его принять, — перебиваю своего капо. Он возмущенно сопит в трубку.

— Но дон, Казале наши партнеры!

— Мы разорвали наши договоренности, ты забыл, Никола? И первыми были не мы. Поэтому я не стану никого двигать ради Умберто.

А лучше всего будет, если эта гнида Умберто посидит у меня в приемной, подождет. Возможно даже и не дождется, чтобы я его принял. Я подумаю, как правильнее.

— Мы прекрасно обходимся без Казале, Никола, — продолжаю свою мысль вслух.

— Вам лучше не наживать сейчас врагов, босс, — хрипит в трубку Бруно.

— Я подумаю о том, что мне лучше, нажить врагов или обосраться от одного визита Умберто Казале, — отвечаю жестко и отбиваю вызов.

Походу, Бруно готовится на выход вслед за Моретти.

Рано, рано, блядь. Что ж он такой невыдержанный?

Автомобиль въезжает в ворота особняка, направляюсь в душ и по дороге звоню своему секретарю, пусть собирает капореджиме на совет.

После душа механически забрасываю в себя завтрак, сажусь в машину и еду в офис. И все время прокручиваю в голове нарисовавшуюся проблему.

Я не должен допустить, чтобы Никола переметнулся к Казале. Он пока еще этого не сделал, я чувствую, надо показать, что Ди Стефано сильнее. А для этого нам нужно укрепить связи с Фальцоне.

Что там с женитьбой и Риццо? Я сильно увлекся своей еблей и совсем забросил дела.

При мысли о Берте и Раэле настроение падает в ноль.

Куда я блядь ее тяну? Платонов тысячу раз прав, зачем девчонке такое счастье? Жила себе спокойно с ребенком, свалился на голову, сука... Дон.

Ей надо сына лечить. Ей надо жить нормально. Просто сука жить.

Мне нужно оставить ей часть денег и возможность куда-нибудь подальше свалить. Туда, где ее никогда не свяжут со мной.

На своих юристов рассчитывать нельзя, нужен левый, желательно незамутненный в таких делах. Надо встряхнуть Ольшанского, он обещал свести меня со своим «джипити»...

Но тут я вхожу в офис, и больше не до размышлений, потому что в приемной навстречу мне поднимается Умберто Казале.

Милана

Мы выехали в Палермо днем. Андрей всю дорогу был подозрительно молчаливый и, как мне показалось, сердитый. Но я ничего у него не спрашивала, мне и без него было о чем подумать.

Я оставляла Потенцу с легким сердцем, как будто снимала с плеч давящий груз. Этот город не был мне чужим, здесь родился мой ребенок. Однако то, что я не могла оставаться в нем собой, меня истощало.

Если я когда-нибудь заскучаю по Потенце, я приеду. Но я больше не хочу быть воровкой, укравшей чужую жизнь и чужой дом. Я верну дом бабушки Эльзы матери настоящей Роберты, как только... что?

Не знаю. Но я чувствую неумолимое приближение перемен, как в конце лета чувствуется дыхание осени. И даже если бы я хотела их остановить, это не в моих силах, я ощущаю очень отчетливо.

На одной из остановок Платонов заскочил в магазин и вышел оттуда с запечатанной колодой карт. Бросил ее в торпедный отсек, и я снова не стала ничего спрашивать. Хотя никогда бы не подумала, что Платонов играет в карты.

К особняку мы подъезжаем, когда начинает смеркаться, и первое, что я вижу — вереницы машин, выезжающие из ворот нам навстречу. Я узнаю автомобили капореджиме дона Ди Стефано, значит Феликс собирал их сегодня на совет.

На крыльце стоит он сам, сцепив руки в замок перед собой.

Чужой, абсолютно чужой и далекий.

Ксеноновый луч очерчивает строгий светящийся конус, и на короткий миг я вижу перед собой Винченцо. В моменте становится и страшно, и смешно.

Господи, на что я надеюсь? Чего жду? Он сын своего отца.

«А твой сын — своего», — подсказывает разум, но я отмахиваюсь от него, как от назойливой мухи.

Феликс видит нас, не может не видеть. Спускается по ступенькам, но проходит мимо. Идет к машине, хлопает дверцей.

— В салон Бьянки, — говорит громко. Намного громче, чем следует, чтобы услышал водитель или Донато, который идет за ним следом.

Феликс говорит это, чтобы слышала я. Он говорит это для меня. Это знак того, что он разрывает наши договоренности, потому что первым моим условием было никаких других...

— Он что блядь совсем охуел? — шокировано выдает Платонов. А я сижу с ровной спиной и смотрю перед собой.

Значит такое его решение. Значит такой его выбор. Мне остается только собрать вещи и уйти.

— Андрей, вы отвезете меня в аэропорт? — говорю медленно, пока корпус автомобиля Феликса плавно обтекает машину Платонова.

— Драгоценности лучше не везти самолетом, — отвечает Андрей. — Я за то, чтобы придерживаться первоначального плана. Положить их в банк и дальше действовать по обстоятельствам.

— Я не думаю, что мне стоит здесь задерживаться.

— Ну не потянете же вы ребенка в ночь, — возражает Платонов. — С утра в банк, а потом я отвезу вас куда скажете.

Я знаю, если дальше начну спорить, просто позорно разревусь. Поэтому молча выхожу из машины и достаю уснувшего Рафаэля из автомобильного кресла.

Малыш просыпается, хлопает заспанными глазками, вертит головой по сторонам.

— А где синьол? — спрашивает, узнав особняк.

— На работе, — отвечаю ребенку. Не говорить же ему, что синьор в борделе.

Тем временем Платонов кому-то звонит и говорит, что хочет отыграть обратно свои часы.

— Только играть будем моей колодой... Что?

Отводит от уха телефон, смотрит на меня.

— Они едут обратно. Феликс развернул машину.

— Почему это должно меня интересовать? — дергаю плечом, хотя внутри все дрожит от обиды и напряжения.

— Ты правда не понимаешь, почему он уехал? — Платонов просверливает меня взглядом. Пожимаю плечами, прижимая к себе малыша. Покачиваю его, хотя успокаиваю скорее себя.

— Прекрасно понимаю.

— Нет, не понимаешь, — Андрей достает из багажника вещи и идет к особняку. А у меня кровь приливает к щекам, когда до меня доходит.

Если я конечно поняла, что он хотел сказать...

...Автомобиль Феликса на полной скорости въезжает в ворота особняка и тормозит почти у самых ступенек. Феликс выскакивает из салона еще до того, как машина полностью остановилась. Через буквально доли секунды он оказывается у меня под дверью и начинает требовательно стучать.

— Берта, открой! — звучит глухо.

— Синьор, перестаньте стучать, я укладываю ребенка, — отвечаю шепотом. — Вы мне его разбудите.

— Просто открой, я хочу тебя видеть.

— Вы кажется куда-то ехали. В салон Бьянки. Вы специально громко говорили, а у меня к тому же хороший слух. Вы могли так не напрягаться.

— Берта, открой пока я не выломал дверь.

Он такой, что может, поэтому открываю. Стоит, упираясь рукой в стену. Взъерошенный, глаза дикие. Видит меня, хватает за шею, тянет к себе.

Я упираюсь руками в мощную грудь, хочу оттолкнуть, он не дает.

— Да я боялся, что убью кого-то из них, понимаешь? Ты что, не видела, какой я заряженный? — хрипло шепчет он. И целует без остановки. — Они меня пиздец выбесили. Думал зло на ком-то сорвать. Боялся, что на тебе сорву. Что порву тебя...

— Ну и порвал бы, — отвечаю зло и бью по плечам. — Я тебя не боюсь. Я же сказала тебе, будет еще кто-то — все, ко мне не подходи больше, ясно?

— Да не будет, ты же околдовала меня, ведьма... — зарывается в волосы, в шею.

— Мам, мама... — зовет из темноты Раэль. Мы оба оборачиваемся.

— Ладно, иди, — Феликс меня подталкивает, — я с Донато в зал. Нет, стой.

Держит за руку, выдыхает. И аккуратно целует в лоб.

— Спокойной ночи, Роберта.

Феликс

— Синьор, вы ее уже сорок минут ногами буцаете...

— Я знаю, Донато, спасибо, у меня счетчик на часах выставлен, — говорю парню, переводя дыхание. А перед этим столько же руками гасил. Это мы про грушу. — Ты если хочешь спать, иди. Я еще позанимаюсь.

— Не, я тут с вами побуду, — мотает головой парень и идет отжимать штангу.

А меня железо сейчас не спасет. Мне надо спустить пар.

Представляю, что боксерская груша — это Никола Бруно и продолжаю месить ее ногами. А руками я месил Умберто Казале.

Он явился меня шантажировать.

Я не сразу его принял, достаточно помариновал в приемной, чтобы показать, насколько мне в принципе похуй на Казале.

Сначала Умберто принялся причитать, как прекрасно наши кланы сотрудничали годами. Я вежливо его выслушал и не стал себя утруждать и напоминать, что не я первым поднял процент в одностороннем порядке.

Просто спросил, чем могу быть ему еще полезен. Так в нашим кругу посылают нахуй и обычно все всё понимают. Страшно оскорбляются, как правило смертельно, но идут.

Только этот долбоеб не пошел. Туманно намекнул скидку. Еще намекнул, что в курсе наших планов насчет Фальцоне. Прямо предложил послать Фальцоне.

Я послал его. И тогда он выложил передо мной копию моего свидетельства о браке. С Миланой Богдановой.

— Есть информация, что вы женились на Светлане Коэн, а свидетельство поддельное, — заявил Казале. — Значит она действующая донна Ди Стефано.

— Вам вообще не должно быть никакого дела, на ком я женился, — ответил я гондону. — Мой отец на тот момент был жив, я даже имени его не носил. Так что мимо, синьор, освободите мой кабинет, пока мне не пришлось вызвать охрану.

Или дать тебе по ебальнику.

После в особняк съехались все капореджиме. На совете было единогласно принято ускорить процесс слияния с Фальцоне, Казале ни при каких обстоятельствах не уступать. Но когда собирались расходиться, Карбоне спросил:

— Дон, а что это за слухи ползут по Сицилии о вашей женитьбе на Коэн? Это правда?

И меня чуть не порвало.

— Я был женат, моя жена умерла от пневмонии. И это не Коэн. Я тогда не был доном, почему сейчас Казале предлагают раздуть из моего брака информационную бомбу, Вито? Давайте лучше обнародуем список шлюх, с которыми я спал за все это время, чтобы Сицилии было о чем поговорить? Вы меня с отцом не путайте, я не борюсь за звание благочестивого дона Феликса.

Капо смущенно опустили головы, а у меня внутри все похолодело. Если им известно о Берте, это пиздец. А если из особняка кто-то сливает информацию, то им уже известно.

— Ничего такого, босс, вы все верно говорите, — басом прогудел Пьетро Мандзини. — Но может вам пора подумать о семье? Просто чтобы пресечь такого рода разговоры? Мы найдем вам хорошую сицилийскую девушку, из своих. Годы-то идут...

— Мне тридцать один, — буркнул я, — какие годы, Пьетро? Ты так говоришь, как будто я пятый десяток разменял. Надо будет, женюсь.

Но их уже понесло. Я так и понял, что эта тема давно была заготовлена, потому что предложения посыпались как из дырявого ведра. И все сплошь дочки, племянницы, сестры, родственницы.

Только я их не слушал, внутри все кипело и бушевало оттого, что эти мрази докопались до моего прошлого. До того, что я хотел забыть и похоронить. До того, что я блядь почти забыл.

И леденело от одной мысли, что они знают о Роберте.

А они с Платоновым еще и приехали как раз, когда капо разъезжались.

Меня изнутри разрывало и размазывало. Мне надо было выпустить на кого-то своих демонов. А на ней я не хотел отрываться.

Она слишком нежная, слишком хрупкая, зачем ей такое, зачем ей видеть, каким я могу быть?

И я сказал водителю, чтобы вез меня к Бьянке в бордель. Там девки видели всякое.

К тому же тот, кто сливает информацию, скажет, что я продолжаю таскаться по шлюхам. А я больше не притронусь к Роберте. Завтра отправлю ее куда-нибудь далеко...

Но чем дальше мы отъезжали от особняка, тем сильнее меня тянуло обратно. Будто натягивались канаты, связывающие меня с ним.

Или... Или с теми, кто внутри?

Перед глазами стоял тонкий профиль, освещенный слабым светом салонного освещения. Прямая ровная спина.

Она все слышала. Конечно слышала. Она все поняла правильно. Это конец. Она мне поставила условие, только с ней и больше ни с кем.

Но блядь. Какой конец? Если у меня внутри все в фарш?

Я не мог представить, что прикасаюсь к другой женщине. Я не хочу другую. Они мне не нужны.

Я больше не хочу просто, чтобы кончить. Мне больше не нужен секс ради секса. Я хочу так как с ней. Чтобы с нежностью. Как будто она меня любит. И как будто я тоже...

До конца своих дней.

— Стой, — скомандовал я. — Донато, мы возвращаемся в особняк.

И мы вернулись.

Из зала иду если не успокоенный, то не такой взбешенный. По дороге сворачиваю в кабинет, открываю сейф, достаю портрет. Упираюсь лбом, смотрю в темные, закрашенные карандашом глаза.

— Ну что, Миланка, хорошая мы с тобой пара? — хрипло шепчу ей. — Дон, который не дон, и девушка, которой не было.

И по идее, мне должно быть херово, а мне почему-то хорошо. Как будто я дома...

Забрасываю портрет в сейф, иду в спальню.

В душе долго смываю с себя все дерьмо сегодняшнего дня. И еле сдерживаю себя, чтобы не пойти и не начать ломиться к Роберте.

Все. Сказал хватит, значит хватит.

Но блядь, я бы просто с ней полежал. Даже с одетой. Только не в том форменном платье, а в каком-нибудь шелковом комке ткани.

Просто обернул бы собой. Обхватил руками, ногами прижал. В волосы зарылся, губами в висок. И пусть бы спала себе...

Выхожу из душа, падаю на кровать, закидываю руки за голову. Смотрю в потолок. В дверь раздается негромкий стук. Приподнимаюсь на локте, сердце вылетает, приходится рукой придерживать чтобы нахуй не улетело.

— Входи, — говорю хрипло, потому что знаю, кто это. И угадываю.

Входит с подносом. В шелковом халатике. Хвост видно что наспех собирала, пряди из него выбиваются.

— Я принесла успокоительный чай, — говорит, и голос чуть дрожит. Не боится, волнуется.

Ставит поднос на столик, и мне кажется, если уйдет, точно сдохну. Примеряюсь, как удобнее ее за руку поймать, но она берет чашку и сама ко мне подходит.

Садится рядом на кровать, смотрит в глаза.

— Пей.

В горле пересохло, поэтому кажется этого чая сейчас ведро выпью. Но когда допиваю, она забирает чашку и легонько толкает меня в плечи.

— Ложись. Я сделаю тебе массаж.

Милана

«Спокойной ночи, Роберта!»

Как будто я могу теперь лечь и преспокойно уснуть после всего, что было! Как ни в чем ни бывало! Как будто это вполне естественно и нормально, что муж — ладно, просто мужчина! — во всеуслышание заявляет, что едет в бордель к шлюхам, а потом с полдороги разворачивается обратно. Вламывается в спальню, целует жарко, ведьмой называет.

А потом: «Спокойной ночи, Роберта!»

И в зал с Донато уходит, ему видите ли пар спустить нужно. Платонов за него еще и заступается!

Да потому что сам такой же, наверное...

Ну почему он такой? Почему они такие, мужчины?

Хоть бы объяснился нормально. Все, надоело, не могу больше. Я устала кататься на этих качелях.

Дохожу до тренажерного зала и натыкаюсь на Платонова. В руках у него купленная колода карт.

— Ждете кого, донна Милана? — осведомляется подчеркнуто светским тоном. Оглядываюсь по сторонам, шиплю:

— Да тише вы! С ума сошли, Андрей? Прекратите называть меня донной!

— А как прикажете вас называть, если судя по вашему воинственному виду, вы идете втащить мужу за бордель?

Хоть шутка и дурацкая, но она немного разряжает обстановку.

— А вы зачем здесь отираетесь? — спрашиваю ворчливо. — Шли бы отдыхать. Весь день за рулем.

— Я Донато жду, хочу отыграться. Чертов цыганенок меня обул как лоха, — вдруг признается Платонов. — Я сразу и не сообразил, что карты крапленые, а потом поздно было. Деньги пусть себе оставит за ловкость, но часы я назад отыграть хочу.

То, что Андрей так легко признается в собственной глупости, неожиданно успокаивает. Прислоняюсь к стенке рядом с ним, откидываю голову.

— Вы так и не догадались, почему Феликс уехал? — спрашивает он тихо.

— Нет, — мотаю головой, — почему?

— Он боится за вас. За вас и Рафаэля. И он не готов вами рисковать. Сегодня к Феликсу в офис пришли с требованием признать действительным его брак со Светланой Коэн. Что это с ней физически был заключен брак в Сомали. Откуда произошла утечка, неясно. Феликс считает, слили Коэны, я в этом сомневаюсь. В любом случае, его служба безопасности уже роет. И Феликс опасается, что в особняке есть крот, который сливает информацию. Но по моим сведениям снаружи о вас никто не болтает. Насколько я могу судить, персонал предан Феликсу.

— То есть, его поездка — это было показательное выступление?

— Думаю, да.

— Но он же вернулся. Почему?

Платонов пожимает плечами.

— Для того, чтобы мы могли получать ответы на свои вопросы, Господь дал нам рот.

Поворачиваю голову, хмыкаю.

— Вы не думали пойти в проповедники, Андрей? Или в священники?

— Я для этого слишком много матерюсь. А так возможно, — серьезно кивает Платонов, и я не понимаю, шутит он или нет.

Возвращаюсь к себе, сажусь на кровать.

Если это так, если они давят на Феликса, неудивительно, что он разозлился. Я видела, что он в ярости, но он уже был таким, когда приходила Светлана. И мы тогда... справились у него в кабинете. А потом и в спальне. Да, понадобился заживляющий гель, но это только потому, что у меня давно не было мужчины...

Господи, что я говорю, да у меня их вообще не было! Был и есть один единственный...

А как же люди обходятся в браке? Даже если такой бешеный, что же, его каждый раз к шлюхам отправлять?

Я сказала Феликсу правду, я его больше не боюсь. Я может и не научилась им управлять, он еще для меня дикий и необъезженный, но мне больше не страшно с ним. Мне теперь страшно за него...

Надеваю красный комплект, сверху набрасываю шелковый халат.

Здесь у меня есть своя небольшая кухня с электрочайником и кофеваркой, и я завариваю чай. Мне для этого не надо идти через все крыло.

Ставлю чайник на поднос и иду к нему в спальню.

Он не ожидал, он настолько не ожидал меня увидеть, что в какой-то момент мне показалось, что он попросит меня уйти. Но нет, выпил чай и ждет, что я буду делать дальше.

Заползаю на кровать, Феликс следит за мной, заложив руки за голову. Кладу ладони на бугристые мускулы, они подрагивают под влажной кожей.

Феликс перехватывает за запястья, тянет на себя. Отнимаю ладони, толкаю его обратно.

— Ты мне мешаешь!

— У меня уже стоит.

— Нашел чем удивить. Удивил бы, если бы было наоборот.

— Неужели синьорина Роберта шутит? Я не ослышался?

— Феликс! Перевернись на живот!

Переворачивается и шипит. Матерится на русском.

— Ауч... больно, бля... Зацепил...

Давлю смешок, устраиваюсь на мужских ягодицах. Они у него тоже твердые и прокачанные.

Начинаю разминать шею. Я любила наблюдать, как это делали девушки на побережье, запомнила некоторые движения.

— Ты умеешь делать массаж? — спрашивает Феликс. Его голос звучит подозрительно журчаще и мурлычаще.

— Не умею, — отвечаю честно, — просто смотрела, как делали. Так что поправь меня, если будет больно.

— Мне не больно, — бормочет он, — мне охуенно.

И мне снова смешно. Хорошо, что я могу улыбаться, и он не видит.

Разминаю твердые мышцы, глажу гладкую теплую кожу. Будто ненароком заползаю пальцами по шее, цепляю ногтями затылок и массирую голову.

Это странное чувство, когда доставленное наслаждение возвращается обратно, напитавшись феромонами и энергетическими импульсами. Оно перетекает через кончики пальцев от расслабленного мускулистого мужского тела, и я тоже расслабляюсь.

Феликс стонет от неприкрытого удовольствия, выворачивает руки, пытаясь поймать меня за щиколотки.

— Подожди, мы еще не закончили, — пробую вырваться.

— Надо закрыть дверь, — сипит он.

— Не надо, — качаю головой, — там Донато, я попросила его посторожить.

Он опрокидывает меня на спину, наваливается сверху. Ставлю блок из выставленных ладоней, и Феликс упирается на локти по обе стороны.

— Почему ты повернул обратно, только честно? — спрашиваю его. — Ты же собрался к шлюхам.

Он нависает надо мной, смотрит потемневшими глазами. Его зрачки как два бездонных колодца.

— Не будет больше никаких блядей, Берта. Клянусь. Ни одной. До конца моих дней.

И от этих слов внезапно веет ледяным холодом. Словно это не метафора, а что-то будничное. Очень близкое. Очень...

— Не надо, Феликс, мне страшно... — шепчу, пытаясь отодвинуться. Он не дает. Подминает.

— Не бойся, Берта, — наклоняется, прихватывает губу, скользит языком, — тебе нечего бояться...

Его руки пробираются под халат. Одна привычно сминает грудь, вторая опускается вниз, раздвигает шов на перемычке трусиков.

Губы раздвигаются в хищной улыбке. Пальцы у входа рисуют восьмерки.

— Дай угадаю. Красное?

Вытягиваюсь, цепляюсь за его шею. Киваю, потому что пальцы уже внутри меня. Ощущения слишком острые, слишком рваные, Феликс опускается ниже и втягивает губами грудь. Лижет, прикусывает, я извиваюсь от простреливающих обжигающих импульсов.

Мне мало пальцев, я хочу его член. Просовываю руку под резинку штанов, ладонь скользит по гладкой налитой плоти с пульсирующими выступающими венами. Не могу сдержать стон, когда Феликс толкается мне в руку крупной горячей головкой.

— Я хочу тебя голую, — хрипло говорит он и с сожалением поворачивается в сторону выключателя. — Мне нужен «умный» дом...

Тянется к выключателю, спальня погружается в темноту. Я в один миг оказываюсь без одежды, на спине с разведенными ногами и членом Феликса внутри.

Мы оба ахаем и на мгновение замираем. Он заполняет меня до упора, но насколько другие ощущения, когда между нами нет тонкого слоя латекса! Я чувствую, как бьется каждая венка, чувствую какой он горячий и гладкий.

Но сквозь помутневший разум хоть и с трудом, но пробиваются остатки здравого смысла. Мы не имеем права обрекать на смертельную болезнь еще одного ребенка. Просто не имеем права.

— Феликс, защита! — вскрикиваю, упираясь ему в плечи.

— Да, я помню, помню, — шепчет он, двигаясь во мне. — Сейчас, еще немного. В тебе так охуенно...

— Феликс, пожалуйста...

Выходит одним рывком, держит за плечо, вглядывается в лицо.

— Я хочу, чтобы ты начала принимать противозачаточные, Берта. Хочу тебя без резинок, заебали они. Завтра водитель отвезет тебя в клинику, пусть тебе выпишут...

Шуршит фольгой, раскатывает латекс. Врывается обратно опять до упора. Двигается внутри меня, выбивая стоны и вскрики. С каждым толчком вынося на новый уровень удовольствия, поднимая все выше, выше, выше...

И когда я взмываю на самый верх, где окружающий мир взрывается сотней сверхновых звезд, как сквозь толщу воды до меня доносится хриплое:

— Люблю...

Феликс

Проснувшись, я снова не нашел возле себя Роберту. Но несмотря на это, все утро проходит в прекрасном настроении. В отличие от Донато.

Иду на пробежку, наворачиваю круг за кругом. В теле легкость, в голове ясность. И даже кислая физиономия Донато не способна сбить общий настрой.

Сам не могу понять, с чего меня вчера так разъебало. То, что на меня пытаются давить мои капореджиме, не новость. Я не собираюсь играть с ними в настоящие игры, мне просто нужно потянуть время.

На Казале и вовсе не стоит обращать внимания. Я раздавлю их без особых усилий, мне только нужно заручиться поддержкой Фальцоне.

Как только клан Фальцоне укрепится, возобновится их давняя вражда с Джардино, и там начнется такой замес, что его вполне хватит и на Казале

Платонов считает, что утечки из особняка нет, но пообещал проследить. Я ему доверяю, он в этом деле спец.

Персонал особняка спозаранку демонстрирует кипучую деятельность. Антонио с секатором наперевес стрижет куст, Франко стоит на стремянке под садовым фонарем, навстречу по дорожке идет Мартита с корзиной. Увидев нас с Донато, почтительно отходит в сторону.

Ловлю себя на мысли, насколько было бы проще, если бы я мог заниматься только проблемами особняка. Половину работ вполне можно автоматизировать. Не для того, чтобы кого-то уволить, просто чтобы облегчить их труд.

Пускай они живут здесь все эти пенсионеры — Карло, Антонио, Луиджи, жалко, что ли? Места все равно полно, зато они при деле. Не бездельничают же, трудятся.

Девчонкам женихов найти бы не мешало, Франческе с Мартитой. Я с трудом представляю себе, как я могу на это повлиять, это отцу нравилось чувствовать себя вершителем судеб.

Может, спросить Луиджи? Мне только показалось, что Донато чуть голову не скрутил, когда мы пробежали мимо Мартиты. И уже не такой кислый бежит несмотря на то, что Андрон отыграл обратно свои «ролексы». Как он похвастался сегодня, с первой попытки.

Когда уже одетый в костюм выхожу на террасу завтракать, Роберта заканчивает последние приготовления. При виде ее стройной фигурки, внутри ощущается радостный трепет.

Хочется подойти, прижаться всем телом. Сдавить ладонями тоненькую талию, почувствовать грудью выступающие лопатки, а пахом — тугую попку.

Внизу уже сладко ломит. Все-таки круто было бы с утра потрахаться, ну почему она не хочет у меня оставаться? Упертая девчонка...

Стоп, а что она вообще здесь делает?

— Берта, почему ты здесь? Ты не одета. А мы договорились, что ты едешь в клинику, — говорю, подходя ближе.

Мы не договаривались, это я ей сказал, что так хочу.

— Доброе утро, синьор, — взмахивает она ресницами. — Я собираюсь поехать в обед.

— Нет, ты поедешь со мной, клиника как раз по дороге в офис. А оттуда тебя заберет водитель.

Она растерянно оглядывается по сторонам, как будто в поисках поддержки.

— Перед тем, как въехать в город, ты пересядешь в машину к Платонову, — объясняю со вздохом. Так будет безопаснее, к сожалению.

Но сколько у меня есть времени, я не собираюсь никому отдавать. Пусть даже это короткий отрезок дороги от особняка до Палермо.

Мне непривычно видеть Роберту в обычной одежде с обычным «хвостом». В моем воображении она как будто родилась в форменном платье и стянутыми в тугой узел волосами.

Этот образ въелся в подкорку, засел там накрепко, и теперь совсем не вяжется с девушкой которая сидит напротив в светлом платье и трикотажном кардигане с поясом. Руки сложены на коленях спина прямая, слишком пристально смотрит в окно.

Я бы предпочел, чтобы она сидела у меня на коленях. Или стояла на коленях передо мной с моим членом во рту. От таких мыслей в паху поджимает, откидываюсь на спинку, расставляя ноги.

Надо расслабиться и подумать о чем-то другом.

Нам не так долго ехать, Берта на бордельная девка, чтобы я просто всадил в нее стояк. Даже несмотря на то, что он уже в стадии готовности.

Сам виноват, нехуй было представлять.

Девчонка мажет взглядом по моему лицу, опускается ниже. Уголок губы дергается, белые зубки прикусывают нижнюю губу.

Просекла, засранка. Смотрю прямо, ухмыляюсь. Ну да, смотри, до чего твои утренние побеги доводят...

— Расскажи о себе, Роберта, — говорю, наблюдая за девушкой.

— Что именно вы хотите знать, синьор? — поднимает она глаза, по крайней мере не разглядывает бесцеремонно мой стояк.

— Все. Например, как ты познакомилась со своим турком. Ладно, с мужем, — исправляюсь, видя, как разом сползает с ее лица безмятежность. — Потом, я понимаю, что когда родился Рафаэль, тебе было не до учебы. Но почему ты никуда не поступила после школы? Чем-то же ты интересовалась? Или тебя родители заставляли работать? Я слышал, у тебя с ними были сложные отношения.

Лицо Роберты меняет выражение, оно в один миг становится непроницаемым. Девушка подбирается, сцепляет руки в замок. Ощущения такие, что ей неприятно говорить о своей семье.

— Да, ты прав, Феликс. У меня сложные отношения с родителями. Они всегда больше любили моего брата Франека. Он старше на пять лет. Мы с ним... не ладили.

— Почему?

— Он бездельник, вечно плакался и сидел на шее у родителей, в то время как мне приходилось работать.

— Так ты поэтому не училась? Тебя родители заставляли работать?

— Нет, они меня не заставляли. Я сама так решила.

— Но разве тебе не хотелось получить образование? Стать классным специалистом в какой-то области, чтобы тебя ценили? — не могу понять. — У тебя была мечта в детстве?

Берта кусает губы, отворачивается. Затем снова поворачивает голову.

— Я не помню, — отвечает вымученно.

Меня пробивает. Я вспоминаю из ее личного дела, что у девушки в анамнезе числилась амнезия. И в этот момент автомобиль тормозит.

В дверь целомудренно стучат. Это даже бесит, как будто я должен был наброситься и ебать Берту без остановки стоило нам только выехать за ворота особняка.

— Синьорина Роберта, выходите.

Открываю дверь, Платонов с невозмутимым лицом подает Берте руку. На часах играют солнечные блики.

Она опирается на руку, коротко прощается и выскальзывает из автомобиля. Пересаживается в машину Платонова, и дальше он ее везет до города. А я еду в офис один.

И всю дорогу что-то скребет изнутри.

За день в офисе нихера не успеваю, беру домой документы, закрываюсь в кабинете. Главное, что с Фальцоне у нас все на мази, и Казале уже изошли на говно, как мне сегодня доложили наши разведчики.

Это хорошо, пусть понервничают.

Роберта принесла кофе, но я только спрашиваю как прошел визит к врачу. Не хочу отвлекаться, потом узнаю подробности. Водитель мне еще днем отзвонился, что все нормально, и синьорину он доставил в особняк.

Неожиданно в кабинет вваливается Донато.

— Синьор, там ваш омбра... — он оборачивается на дверь, — просит вас выйти.

— А войти мой омбра не может? — спрашиваю, не поднимая головы.

— Так он это... он не сам, — бормочет Донато.

— В смысле, — поднимаю наконец глаза на парня.

— Он с синьориной Вивианой Моретти, — поясняет Донато. — Она хочет с вами поговорить.

Феликс

— Платонов женился.

Пауза в трубке красноречивее самого отборного мата.

— Когда?

Вопрос Ольшанского звучит как контрольный выстрел.

— Сегодня ночью. А почему ты не спрашиваешь, на ком? Или тебе похуй?

— Потому что примерно представляю. На Вивиане Моретти*.

— Охуеть. Так ты знал?

— Что Платонов влюблен в дочку Моретти? Догадывался. А ты нет?

— Вчера только понял, когда он ее в особняк привез. У нас на Вивиану были другие планы, — говорю обтекаемо, Ольшанскому в принципе незачем знать о проблемах с Риццо Фальцоне. — Как выяснилось, Серена собиралась выгодно продать девчонку. А наш рыцарь решил подстраховаться и ее перехватил.

— Пиздец конечно... В смысле, неожиданно. Но я почему звоню, ты там встретиться кое с кем хотел, он готов, назначай место и время...

Договариваемся через два дня в Вене, перебрасываемся еще несколькими фразами, и я откладываю телефон.

Подхожу к окну, упираюсь в подоконник.

На самом деле я сначала чуть не убил Платонова. Пока красная как вареный рак Вивиана не призналась, что она по своей воле вышла замуж за этого долбоеба. А он оказывается в нее давно влюблен.

Даже Ольшанский это знает. И стебется, что этого не знал я.

Я разозлился, что Андрон смешал мне все карты с Фальцоне, но он взамен предложил толковый план. Пусть теперь воплощает его в жизнь. Зато я вволю постебался над Сереной Моретти, когда она ввалилась ко мне в кабинет и закатила молодоженам скандал. Можно сказать, оторвался.

Плохо то, что теперь Платонов на какое-то время выпадает из обоймы, а я как раз собирался поручить ему одно щекотливое дело.

Важное. Которое не могу поручить больше никому.

Роберту.

У меня не идет из головы наш разговор в машине. Сам не знаю, почему я спросил про этого ее турка. Не в первый раз, раньше тоже спрашивал, и она все время спокойно отвечала.

Теперь мне кажется, что она занервничала. И про родителей когда начал спрашивать, тоже. А ведь вопросы были очень простые и довольно обычные.

Я же не спрашивал, где он ее трахал, этот турок. Спросил, как они познакомились. Что уж проще?

Самый беспроигрышный вариант — дать задание своей службе безопасности, но внутри что-то останавливает. Это еще отцовские ищейки, и у меня ощущение, что я им просто отдам Берту на растерзание.

Выходит я уверен, что она от меня что-то скрывает?

Утыкаюсь лбом в стекло и закрываю глаза. Амнезия, операция, после которой Роберта переехала в Италию. Я специально перечитал доклад по синьорине Ланге, который составили отцу три года назад.

С момента нахождения синьорины Ланге в Потенце.

Почему никого не интересовало, чем синьорина Ланге занималась до этого? Да, там были какие-то бумажки из немецкого посольства в Турции и целый талмуд из клиники.

Хотя о чем я, для работы горничной этого вполне достаточно. Но я хочу узнать больше. Если Роберта не помнит, то надо найти того, кто вспомнит. У этого турка остались же родственники?

Да и с родителями самой Роберты можно поговорить.

Надо блядь было Платонову именно сейчас жениться? Можно было подождать?

Но отрывать его сейчас от молодой жены даже у такого гондона как я не хватит совести.

Отправить вместо Андрея Донато? Он молодой, не справится. В преданности Донато я не сомневаюсь, но у него нет способностей Платонова выхватывать детали и складывать из них нужную мозаику.

А кому я еще могу доверить Роберту?

Никому. Отталкиваюсь от подоконника.

Встреча в Вене с Джипити через два дня. Кто мешает выехать сегодня? Навестить семейство Ланге, например? А через Турцию можно полететь на обратном пути. Родители Роберты наверняка знают, где искать жениха дочери...

От принятого решения адреналин шпарит в кровь. Достаю телефон, набираю особняк.

— Донато, звони в аэропорт, пусть готовят борт. Скажи Роберте, пусть соберет мои вещи. Ты тоже собирайся, мы сегодня улетаем.

— Будет сделано, синьор, — бодро откликается парень.

В особняк намеренно не заезжаю. Сам не знаю, чего жду, но жду.

Уже сижу в самолете, телефон не выпускаю из рук. Он вибрирует, на экране всплывает окно мессенджера.

Cara mia.

Открываю сообщение, грудная клетка ходуном ходит.

«Счастливого пути»

С сердечком в конце.

И у меня бабахает так, что самолет трясет.

Отвечаю нейтральным «Спасибо» без всяких смайликов и сердечек. Отбрасываю телефон.

И до самого взлета пытаюсь успокоить разбушевавшуюся сердечную мышцу.

*Подробнее об этих событиях читаем в книге «Дочь врага»

Милана

Феликс улетел вместе с Донато.

Он даже в особняк не стал заезжать. Донато передал распоряжение синьора упаковать его вещи, я быстро собрала чемодан, стараясь не думать, что поручил он это все-таки мне.

Не Франческе, не Мартите, а мне.

Значит ли это хоть что-нибудь? Или я преувеличиваю?

Он не мог знать, что Франческу с Мартитой Платонов попросил помочь его жене разобрать вещи в их новом доме. Или знал?

Платонов женился. С ума сойти. Скоропостижно. На дочери опального капореджиме. Как я понимаю, это о ней он говорил, что ходит за ней тенью. И следит. И не навязывается.

Видимо, не выдержал и навязался. А если такой, как Платонов навязался, то уже не отвяжется.

Удивительно, но я испытываю странную радость за эту пару. Я видела девушку мельком, когда Андрей вчера привез ее в особняк и Донато вызвал к ним Феликса. Совсем молоденькая и очень расстроенная.

Андрей был взволнован, я уже научилась различать кое-какие эмоции за этим каменным фасадом вечной невозмутимости.

Судя по донесшимся до меня сплетням, прямо из особняка они поехали в Палатинскую капеллу венчаться. Насколько я поняла, у Платонова там связи, потому что ночью не венчают всех подряд.

Феликс вчера явно ни о чем не подозревал. Он долго засиделся в кабинете, я уже уложила ребенка и сама легла спать.

Когда он постучал, я поначалу даже не услышала. Открыла дверь уже, когда стук стал настойчивей.

Ворвался как обычно, захватил в захват, прижал всем телом.

— Теплая такая, сонная... — зарылся в волосы. — Может у тебя сегодня поспим, ммм? Раэлька в другой комнате...

— Ты слишком громко кричишь, Феликс, — зашептала ему в ухо. — Ты его разбудишь.

— Тогда пойдем, покажешь мне, как именно тебя смотрел доктор, — замурлыкал мой невозможный дон и потащил в свою спальню.

Судя по его взвинченному настрою, я ожидала, что у нас будет секс нон-стоп. Но на удивление Феликс меня выслушал. И даже спросил название противозачаточных таблеток. Правда, на этом разговор закончился и потом мы больше не разговаривали.

Даже если бы я захотела обсудить с ним то, что меня интересовало, мне такой возможности не предоставилось. Феликс просто не оставлял мой рот в покое.

Потом он вырубился, как обычно подмяв меня под себя и прижав сверху ногой. Я выбралась, заботливо укрыла мужа простыней, поцеловала, привела себя в порядок и вернулась в свою комнату.

А на следующий день особняк взорвала новость о женитьбе Платонова. Может Феликс из-за этого улетел?

Но я даже чувствую облегчение. Мне следует многое обдумать, поискать нужную информацию, прозвонить, а присутствие Феликса сбивает с нужного настроя, раскалибровывает.

У меня не идут из головы слова Платонова, что особняку нужна хозяйка.

Не уверена насчет хозяйки, а вот то, что этому особняку нужен хороший управленец, бизнес-план и немаленький бюджет, в этом я убеждена на тысячу процентов.

Остаюсь одна, достаю тетрадь и записываю первый пункт.

Первое и главное, чего не хватает в этом особняке — энергоэффективность и энергонезависимость.

Я успела незаметно в разговоре вытянуть из Луиджи, что Винченцо был до жути консервативным. Поэтому особняк до сих пор подключен к городской энергосети и полностью зависит от внешнего источника питания. На случай аварии здесь есть дизельные генераторы. Но они шумные, прожорливые и неэкологичные.

И это при том, что на Сицилии больше трехсот солнечных дней в году! Не использовать этот ценный ресурс — настоящее расточительство. И непростительная глупость.

Если установить солнечные панели и аккумуляторные блоки, можно обеспечить бесперебойную подачу энергии, снизить счета и повысить автономность. Это долгосрочное вложение, но оно себя оправдает.

Я уверена, Феликс будет в восторге от такого предложения. Особенно если ему предоставить готовый расчет с планом размещения панелей по периметру территории.

Я бы заказала наземные конструкции с регулируемым углом наклона, чтобы панели работали эффективно круглый год. Их можно разместить вдоль линии живой изгороди, за декоративными кустами. Или можно посоветоваться с Луиджи.

Следующим пунктом в моем списке идет эффективность персонала.

Сейчас в особняке работает слишком много людей, но трудовой процесс построен хаотично. Нет четкой структуры, нет нормальной иерархии.

Кто за что отвечает — понять можно только методом наблюдения.

Все завязано на привычках, личных отношениях и устаревших традициях, которые еще со времен Винченцо никто не пересматривал.

Я уже убедилась — одни сотрудники перегружены, другие, наоборот, простаивают без дела. Обязанности расплывчаты, никто толком ни за что не отвечает. Одна половина работников дублирует чужие функции, вторая половина не справляется с собственной нагрузкой.

Значит, нужно провести внутреннюю ревизию обязанностей, оценить нагрузку, составить расписание и ввести цифровой учет. Если все правильно распределить, освободится и время, и ресурсы.

И да, автоматизация. Без нее не будет никакой эффективности.

И третий пункт, последний. Эргономика.

Как ни пугающе это звучит, но особняку нужна внутренняя перепланировка. Другими словами — полный капитальный ремонт.

Он огромный, но внутри все устроено нелогично. Неудобно.

К примеру, спортивный зал расположен в цоколе, где влажно и душно. Хотя можно было бы переместить его в левое крыло с панорамными окнами, выходящими в сад. Разве не удовольствие заниматься в таком зале?

Феликсу бы понравилось, я не сомневаюсь.

Кухню перенести ближе к столовой. И детскую оборудовать...

А потом, то, о чем он мечтает — «умный» дом. Никого не нужно увольнять, можно просто перевести на частичную автоматику свет, камеры, температурные датчики и контроль доступа.

Это безопасность. Это экономия. Это комфорт.

Осталось только воплотить это в жизнь. Пока на бумаге, в проектах. А затем подумать, как постараться донести все эти проекты до Феликса.

Феликс

— Как вы сказали, вас зовут, герр...

— Ди Стефано, — подсказываю.

— Ди Стефано, — Бригитта Ланге окидывает меня внимательным взглядом с головы до ног. Как будто приценивается. — То есть вы итальянец, вы тоже из Потенцы?

— Нет, фрау Ланге, не из Потенцы, а из Палермо. Я сицилиец, — отвечаю с прохладой, но вряд ли эту замороженную камбалу что-то способно пронять.

Мы с Донато прилетели в Дортмунд, он сам организовал мне встречу с матерью Роберты фрау Бригиттой Ланге. И теперь я сижу и охуеваю с того, насколько у такой милой и нежной дочки может быть грубая и отвратная мать.

Мы встретились с Бригиттой Ланге в кофейне возле их дома. Я ожидал увидеть кого угодно, но не высокую тощую тетку с недовольным лицом и морщинами в уголках губ.

— Скажите правду, герр Ди Стефано, моя дочь вас обокрала? — спрашивает она, и у меня едва не падает челюсть.

— Что?

— Ай, бросьте, — отмахивается она, — так я вам и поверила, что она у вас горничной работает. Кто-кто, только не наша Роберта.

— Почему это? — пытаюсь прийти в себя от шока.

— Да поверьте, я ее знаю как облупленную. Она и за холодную воду дома не бралась. Ничего невозможно было заставить сделать. С пятнадцати лет таскалась с этими компаниями, знаете, которые на мотоциклах по городу гоняют. Отец ее потом с сигаретами начал ловить.

— Роберта курила? — неверяще качаю головой.

— А вы думаете, в таких компаниях на курево смотрят? — в свою очередь спрашивает Бригитта. — Мы с Ольгом уже не знали, что с ней делать, как повлиять. Хорошо, это модельное агентство подвернулось, Берта как будто за ум взялась. Бегала на занятия, правда школу совсем забросила. Но ей уж больно там нравилось, и мы с Ольгом молчали. Пусть лучше задом на подиуме крутит, чем по подворотням в сомнительной компании шастает.

— Роберта участвовала в показах? — переспрашиваю Бригитту, и в сознании что-то щелкает. — С какого возраста?

— Да уже с семнадцати лет, — отвечает фрау Ланге. — А как только восемнадцать ей стукнуло, так она от нас съехала на свою квартиру.

— Свою квартиру? У Роберты была отдельная квартира?

— Да, в центре, в престижном районе с шикарным ремонтом. Мы с Ольгом не могли соседям в глаза смотреть, — вздыхает Бригитта.

— Почему? — недоуменно спрашиваю и наталкиваюсь на осуждающий прищуренный взгляд.

— Вы правда такой недогадливый или меня разыгрываете? — фрау Ланге наклоняет голову набок. — А откуда еще соплячка типа Роберты может заполучить такой лакомый кусочек? Это мы с Ольгом должны всю жизнь надрываться, чтобы на угол себе заработать, а таким как она все на голову падает. Был тут один, приезжал часто, а может и не один. Мы свечку не держали, утверждать не буду.

— Подождите, фрау Бригитта, вы обвиняете сейчас свою дочь, что она оказывала... услуги интимного характера? — сглатываю, прежде чем это сказать, потому что сам не верю в то, что говорю.

— Как мудрено вы выражаетесь, — усмехается Бригитта. — Я понятия не имею, герр Ди Стефано, что она там оказывала. И как это у вас мужчин называется. Может, у них любовь была. А может он женат был, дочь передо мной давно отчитываться перестала. Я только знаю, что моя мать испытывала к Роберте непонятную привязанность и очень несправедливо обошла нашего Франека, оставив в завещании все свое имущество этой дряни.

— Но... но ваша дочь попала в аварию, у нее были сильные ожоги, ей пришлось сделать несколько операций. У нее была амнезия, и у вас не возникло мысли поехать ее поддержать, — во мне зреет отвращение к этой холодной отмороженной бабище. — А вы знаете, что у вас есть внук?

— Внук? Она все-таки кого-то нагуляла? — возмущенно всплескивает руками Бригитта, и мне хочется задвинуть ей локтем по надутой физиономии.

Я ей не верю. Хотя у нее нет ни одной причины оговаривать дочь.

Но блядь. Роберта не играла, я это точно знаю. У нее не было других мужчин, она настолько неопытна, насколько может быть неопытной вчерашняя девственница.

— У вас остались фотографии Роберты?

— Разве что детские. Она все забрала с собой на квартиру, а потом попросила отправить ей в Потенцу, когда переписала квартиру на Франека. Я говорила вам, что убедила ее подарить квартиру Франеку? Бедный моя мальчик, он должен был получить хоть какую-то компенсацию за то, что моя мать так несправедливо с ним обошлась...

— Нет, не говорили. А может, остались фото с показов или постеры?

— Да нет, нам с Ольгом это зачем? Мне вон даже барахло ее не подошло, хоть у нас и один размер, и рост у нас одинаковый, но у Берты ужасный вкус. Я только кое-что из обуви смогла оставить. Мне по размеру сложно подобрать, а она много себе всего покупала...

— Вы знаете, к кому Роберта поехала в Турцию? — перебиваю бесконечный словесный поток. — Вы случайно не знаете этого человека?

— Знаю, конечно, — кивает Бригитта, — она туда сиськи поехала делать. И лицо перекраивать. Недостаточно красивой себя считала. Ну, с сиськами ей правда не повезло, маловаты были. А со всем остальным, тут она уже с жиру бесилась, я вам скажу.

— То есть вы хотите сказать, что она ехала делать пластическую операцию?

— А вы не слышали о нелицензионной турецкой пластической хирургии? Если договориться неофициально, то можно хорошо сэкономить.

— Нет, не слышал, — фрау Бригитта начинает меня нехило бесить, — я не интересуюсь пластической хирургией. Так вы уверены, что у нее не могло быть в Турции жениха?

— У Роберты женихи могли быть везде, герр Ди Стефано, — отвечает Бригитта. — Как я понимаю, вы тоже один из них. Не зря она мне недавно написала, что хочет переписать на Франека дом в Потенце. И я считаю, это правильно. Такая как наша Берта найдет, к кому присосаться. Думаете, я вам поверила в сказку про горничную? Вы только смотрите, как бы она вас не обвела вокруг пальца, герр Ди Стефано, она девка ушлая...

И тут я понимаю, что щелкнуло у меня на подсознании.

— А какой у вас размер обуви, фрау Бригитта? — спрашиваю, ощущая внутри неприятный холод.

— Сорок первый, — отвечает она настороженно, — а что? При метре восемьдесят два это нормально. Что-то не так, герр Ди Стефано?

— Все так, фрау Ланге, все так, — поднимаюсь из-за стола и кладу крупную купюру, — всего хорошего.

Роберта не Берта, Берта не Роберта. Берта...

Мне не зря все время казалось, что ей не идет это имя.

Она для него слишком нежная. Слишком милая...

Кто же ты на самом деле, девочка моя?

Подкуриваю сигарету, выпускаю дым, уносящийся вверх. Опираюсь на перила пешеходного моста и смотрю на залитый огнями старый город.

— Синьор, вы же обещали только две, — жалобно кривится Донато.

Бедный парень, мне его жаль, он реально переживает. Привык, что его синьор в последнее время ведет исключительно здоровый образ жизни — каждый день утренние пробежки, тренажерный зал. Даже здоровый регулярный секс с одной девушкой.

Но мне надо подумать, а с куревом думается лучше. Мозги проясняются.

— Прости, Донато, — говорю покаянно, — я постараюсь чтобы это была точно последняя.

Мы в тот же день улетели в Зальцбург. В Дортмунде делать было нечего, в Вену лететь я не захотел.

У меня есть в запасе день, можно было полететь в Турцию, но...

Перегибаюсь через перила, смотрю на реку. Внизу подо мной течет Зальцах, огни набережной отражаются в темной воде как вкрапления золота.

За рекой виднеются горы. Их силуэты различимы на фоне темнеющего неба, на котором повисли серые облака, подсвеченные остатками заката.

Все в точности как на глянцевой открытке. Только эта открытка живая — огни мерцают, вода плещется, ветер треплет волосы. И огонек сигареты мерцает на глянцевом фоне.

Мне нехер делать в Турции. Ничего нового там я не узнаю. Все, что мне надо было, я уже выяснил.

Берта — не Роберта. Она не та, за кого себя выдает.

Моя «Берта» мне по подбородок, она даже до метра семидесяти пяти не дотягивает. И у нее точно не сорок первый размер ноги.

Один звонок в особняк — и я буду знать ее параметры, у меня форму горничным шьют на заказ. Обувь тоже покупается, она должна быть удобной, чтобы целый день в ней проходить. Но мне это не нужно, я и так знаю, что Берта — не Роберта.

Вопрос, почему? И зачем она пришла в особняк?

А на это мне кажется, я тоже знаю ответ.

Она прячется.

Пробую по минутам восстановить в памяти день, когда впервые ее увидел. Ко мне тогда пришла Арина, попросила посмотреть в кабинете документы. Я пошел в кабинет и нашел там Рафаэля. Раэльку, который забрался на полку и не мог оттуда слезть.

Роберта уронила поднос с китайским сервизом, потому что испугалась. Что ее уволят, что все ее старания будут напрасными. А она так старалась попасть в особняк...

Затягиваюсь, выдыхаю сизый дым.

Она правда старалась. Приложила максимум усилий.

Потому что только там она чувствовала себя в безопасности. Она и ее ребенок.

Я перед отъездом взял с собой доклад службы безопасности и еще раз прочитал его в самолете. Безопасники отца пробили всех, кто контактировал с синьориной Ланге в Потенце. И все в один голос заявляли, что она «прелесть какая милая девочка».

Уверен, если их сейчас прижать, то выяснится, что никто из них в глаза не видел синьорину Ланге до приезда в Потенцу. Даже та горластая тетка, которая называла себя крестной Роберты. Лоренца Россини, кажется. Не могла же она не помнить свою крестницу!

Но я не хочу их прижимать. Потому что в Потенцу Роберта приехала беременная Рафаэлем.

Значит сначала она пряталась в Потенце.

Стряхиваю пепел в темные воды Зальцаха.

Я внимательно перечитал больничные записи Роберты Ланге, переведенные для меня с турецкого языка. Сначала ее в ожоговый центр доставила эвакуационная волонтерская организация. Потом Роберта проходила реабилитацию в частной клинике пластической хирургии.

В анамнезе дополнительно шли амнезия и беременность.

Только я прекрасно знаю, как выглядят ожоги. И вообще, в медицинском заключении написано, что Роберта Ланге пострадала в результате автомобильной аварии.

Закрываю глаза, передо мной возникает милое личико с шелковистой нежной кожей. Ни одного шрама, ни одного рубца. Какая блядь авария?

И на загривке волоски становятся дыбом.

— Вы продрогли, синьор, — обеспокоенно зовет Донато, — давайте вернемся в отель. Или хотя бы в ресторан...

Я не продрог, я охуеваю от настигшей догадки.

В автомобильной аварии погибла настоящая Роберта. Ее неопознанное тело давно гниет в безымянной могиле. Как же ты умудрилась такое провернуть, девочка моя?

Или это с тобой такое провернули?

Судя по рассказу фрау Ланге, портрет настоящей Роберты рисуется пиздец какой привлекательный — взбалмошная, не отягощенная моралью особа.

Она приезжает в Турцию и исчезает, а вместо нее появляется Роберта подставная. Но тот, кто все это организовал, не мог знать, что Бригитта не поедет на освидетельствование тела. Или мог?

И кто там еще в теме? Турецкая полиция? Немецкое посольство? Должно же было вестись какое-то расследование, куда-то делось тело настоящей Роберты. А моя Берта не только получила новый паспорт, еще и наследство без проблем на себя оформила.

Кстати, наследство в Потенце — могли ради него убить настоящую Роберту?

Почему нет?

Так кто сейчас остался у меня в особняке — нежная девочка, которой нужна моя защита, или расчетливая хитрая сука, которая умеет предвидеть наперед на несколько шагов?

Но только стоит вспомнить ее с Раэлем на руках, и я снова откатываюсь обратно на ебучих эмоциональных горках.

Кто блядь угодно. Кто угодно, только не она.

И ведь меня уже однажды наебали. Я уже однажды принял сучку за ангела.

Или это другое?

Другое, блядь. Другое.

Роберта явилась в особняк не для того, чтобы лечь под меня. Это очевидно.

Она не хотела мне понравиться. Наоборот, делала все, чтобы я не обратил на нее внимание. Чтобы я ее не заметил.

Мне никогда не нравились блондинки. Если бы она меня клеила, то покрасилась в темный цвет. Или надела парик. И хотя бы попробовала меня соблазнить, а не шарахалась. И не морозилась...

Но я блядь на нее запал.

Мозг уже начинает дымиться.

Всего один звонок моей службе безопасности, и Роберта будет отвечать на все эти вопросы быстро, с готовностью, а главное, правдиво. Они умеют допрашивать.

Но я не позвоню. Потому что, первое, на что они надавят — это ребенок. А я убью каждого, кто дотронется до малого Рафаэля.

И до нее тоже.

Я сам узнаю. Она сама мне расскажет. Если помнит, момент с потерей памяти тоже нельзя отсекать. Он зафиксирован и вписан в больничную карту.

— Пойдем поужинаем, Донато, я тоже голоден, — зову парня.

Надо отвлечься. Потом я снова буду думать. Сопоставлять.

Потому что в новую логическую цепочку теперь не вписывается главный ответ — кто отец Рафаэля? И знает ли это сама Роберта..

Милана

— Можно, синьор Спинелли? — заглядываю в комнату, предварительно постучав.

— Входи, входи, детка, — Луиджи поспешно привстает мне навстречу. — Что ты там стоишь?

— Мне нужно с вами поговорить. У вас есть свободная минутка?

— Думаю, найдется, — он серьезно кивает, но в углах глаз светятся морщинки. — Садись, я тебя слушаю.

Он отодвигает стул, приглашая сесть, сам усаживается напротив.

— Вот, — раскладываю на столе предполагаемую схему установки солнечных панелей.

План территории я скачала из внутренней базы охраны и загрузила в графический редактор. Панели, естественно, прорисовала схематически, главное, что видно их количество.

— Что это? — синьор Луиджи удивленно разглядывает схему и смотрит на меня поверх очков.

— Это план размещения солнечных панелей для повышения энергоэффективности и обеспечения энергонезависимости особняка от внешних источников, — оттарабаниваю как на экзамене. Выкладываю еще один лист с расчетами. — А это сравнительная таблица затрат и расчет окупаемости вложений. Уверена, синьор Ди Стефано будет в восторге от такой перспективы.

И перевожу дух.

Луиджи медленно жует губу, поднося ближе к глазам то расчеты, то схему. А я продолжаю тараторить.

— Я изучила топографию участка и выбрала место за садом. Там самая солнечная сторона, она не затенена деревьями и недалеко от технического блока.

То, что я потратила на это почти двое суток, предпочитаю не упоминать. Я обзвонила компании, занимающиеся установкой, сравнила цены. И выяснила, что дешевле закупать напрямую у производителей, особенно если брать большую партию.

Это все отражено в расчетах.

— Чтобы сохранить эстетику, можно замаскировать панели декоративными решетками. Вот здесь часть панелей устанавливается на крыше хозяйственного блока, остальная часть — за парковкой, на наземных конструкциях.

— А что вот это за обозначения? — спрашивает Луиджи.

— Аккумуляторные станции, — объясняю, — их установка поможет использовать энергию не только днем. Это обеспечит энергонезависимость в случае отключений от внешних источников. Конечно, план очень приблизительный, надо пригласить специалиста и уже прорабатывать окончательный вариант...

— Знаете что, синьорина, а давайте пройдемся и посмотрим вживую, как это будет выглядеть, — предлагает Луиджи.

С несвойственной для него живостью подхватывается со стула и первым спешит к двери. Я едва за ним поспеваю.

Мы идем через сад, я показываю, где на мой взгляд лучше всего установить панели. На телефоне демонстрирую, какие именно конструкции сюда подойдут и объясняю, почему.

Старик внимательно слушает, склонив голову. Молча и серьезно кивает, изредка вставляя свои замечания и комментарии. По большей части толковые и дельные.

Когда я выдыхаюсь, он замолкает. Разворачивается ко мне, смотрит с прищуром и неожиданно спрашивает:

— У меня остался последний вопрос, синьорина, почему об этом вы говорите со мной? Почему вы не пошли со своим предложением сразу к синьору? Вы проделали прекрасную работу, уверен, синьор Ди Стефано оценит этот проект по достоинству.

А вот теперь самое главное.

Опускаю глаза, несколько раз хлопаю ресницами.

— Видите ли, синьор Спинелли. Я бы не хотела, чтобы синьор знал, что это мой проект. Вы не могли бы сказать, что это вы все сделали?

— Но почему? — Луиджи выглядит искренне удивленным. — Зачем мне брать все это на себя?

— Мужчины не любят умных женщин, — вздыхаю. — Моя бабушка всегда все проворачивала так, чтобы дедушка думал, будто это он сам до всего додумался.

Луиджи задумчиво смотрит вдаль, грустно усмехается.

— Ты права, детка, мы, мужчины, и впрямь такие самовлюбленные ослы. Когда моя жена была жива, я думал, что я самый умный, и только когда ее не стало, понял, сколько в нашей семье зависело от нее. И какой я без нее стал... беспомощный. Дурак...

Он отворачивается, я чувствую неловкость от такого неожиданного приступа откровенности. Осторожно трогаю старика за рукав.

— Синьор Спинелли! Не расстраивайтесь, прошу...

Он поворачивается, хлопает меня по руке.

— Ну что ты, детка, это я так, ворчу по-стариковски. Не обращай внимания.

— Синьор Спинелли, — ловлю его ладонь, — послушайте, я правда не хотела бы привлекать внимание нашего дона. Не хочу, чтобы он думал, будто я пытаюсь занять не свое место.

Луиджи собирается что-то сказать, но его перебивает подбежавшая Мартита.

— Роберта, тебя Фортунато ищет. Он хочет спросить по графику, у него что-то не сходится.

— Хорошо, я сейчас приду, — киваю Мартите.

— И еще Черасуоло просил на кухню зайти.

— Ладно.

— А у Антонио снова голова кружилась, но он собрался в оранжерею, — озабоченно говорит Мартита. И я возмущенно всплескиваю руками.

— Так он наверное забыл выпить свои таблетки от давления! Синьор Спинелли, можно я пойду?

— Идите, синьорина, — машет рукой Луиджи и качает головой, бормоча себе под нос: — Кажется, кто-то уже давным-давно на своем месте. Я может и старый, но не слепой.

Мне снится океан. Я стою на берегу и смотрю, как по волнам плывет корабль с пиратским флагом и парусами. На палубе стоит Феликс в белоснежной свободной рубашке, узких черных брюках и высоких ботинках. На руках он держит Рафаэля.

Корабль врезается в белый песчаный берег, я бегу ему навстречу. Феликс спрыгивает прямо на песок вместе с Рафаэлем, и я бросаюсь ему на шею.

— Ты вернулся! — шепчу, покрывая поцелуями загорелое обветренное лицо. — Ты больше не дон?

— Нет, я пират, — он широко улыбается, — ты разве забыла, Миланка?

— Мама, я тозе пилат! — кричит Раэль и весело колотит ручками по отцовским плечам.

— Нет, я все помню, — всхлипываю. — Ты же мой пират любимый...

И когда я просыпаюсь, у меня вся подушка мокрая от слез.

Феликс

— Господин Ди Стефано, вы хотели меня видеть? — поднимаю голову и натыкаюсь на взгляд пронзительных угольно-черных глаз. Их владелец обходит столик и останавливается напротив, берясь за спинку стула.

«Какого Тимура не называли Тамерланом?», — вспоминаю сказанное Ольшанским и вот сейчас не могу с ним согласиться.

Называли может и каждого. Но не всякий Тимур — Тамерлан.

Шарданов — Тамерлан априори.

Судя по плотно сжатым губам и упрямо сведенным бровям, еще и редкий засранец. И договориться о чем-то с ним стоит неимоверных усилий.

Медленно поднимаюсь из-за стола, одергиваю пиджак.

— Господин Тимур Шарданов? — то ли уточняю, то ли утверждаю. Он протягивает руку.

— К вашим услугам.

Пожимаю руку, ни на секунду не обманываясь. Это просто дань вежливости.

— Меня попросили о встрече, я готов вас выслушать, — Шарданов усаживается первым, давая понять, что времени у нас немного и говорить лучше по существу.

— Да, меня впечатлило то, как вы решаете определенные вопросы... — киваю. — И я хотел с вами познакомиться лично. Возможно, в будущем возникнет ситуация...

— Я хотел бы сразу предупредить, господин Ди Стефано, что моя команда моделирует ситуацию под проблему клиента, но мы не работаем под заказ, — Шарданов сверлит меня колючим взглядом, сложив руки перед собой. — Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду.

Конечно понимаю. Он думает, что мне надо кого-то грохнуть, чтобы занять его место. И зная, кто я такой, он мне отказывает. Достаточно жестко. И при этом выглядит абсолютно спокойным и уверенным. Такой похуизм достоен уважения.

— Скажите, господин Шарданов, вам никогда не хотелось попробовать себя в чем-то более глобальном? — расслабленно опираюсь на спинку.

— Например?

— Вы моделируете изменения в рамках одного отдельно взятого человека. Его внешности, прошлого, будущего, образа жизни, окружения. Вам не интересно экстраполировать это на более широкий уровень? Не ограничиться трансформацией личности, а затронуть трансформацию мира? Когда идет не просто адаптация человека к реальности, а сама реальность перекраивается под людей. Когда меняются правила. Формируется будущее.

— Вы меня пугаете, — говорит Шарданов без намека на испуг. Зато я вижу, как в его глазах загорается хорошо знакомый огонек.

Азарт. И интерес. Безусловный и безоговорочный.

— Я правильно понял, что вы предлагаете мне изменить мир?

— Ну не так чтобы сразу, — неопределенно взмахиваю рукой. Он чуть разочарованно выдыхает. — Но в перспективе... Да.

— Интересная мысль, — кивает после паузы Шарданов. — Запишите мой контакт. Будут более предметные предложения, звоните.

Вбиваю номер, поднимаю глаза. Это целый день не шло у меня из головы. Я должен у него спросить, я должен о ней позаботиться, даже когда меня уже не будет...

— Возможно понадобятся услуги вашей команды. Для девушки. Каким образом можно это организовать без моего участия? Чтобы оплата прошла с моего счета, а девушка смогла с вами связаться? У нее маленький ребенок, он болен, за ним будет кому присмотреть?

И пока это говорю, в груди отдает холодом.

Как я блядь их оставлю? На кого?

Мой план изначально не подразумевал не-Роберту с Рафаэлем, у которого дырявый клапан в птичьем сердечке, и который называет меня «синьол». Такой хуевый план.

Шарданов выдает мне краткую инструкцию, несколько счетов и пароли. Мы прощаемся, он первый выходит из ресторана. Я делаю знак Донато пересесть ко мне за столик.

— Давай заодно поужинаем, — предлагаю парню, — у нас еще полно времени.

Я не стал возвращаться сразу на Сицилию. Нашлись дела в Вене, потом мы с Донато полетели в Милан. Это заняло почти неделю.

Оттуда полетели в Триест, мне надо было встретиться с кое с кем из посредников. А после мы с Донато решаем прогуляться по портовой набережной.

Вдоль доков выстроились яхты, баркасы и краны со старыми тросами. Краем глаза замечаю неброскую вывеску на темном дереве: «Modelli Navali». На витрине — маленькие корабли явно ручной работы.

Внутри пахнет стружкой и лаком. Простая комната, вдоль стен полки с кораблями — галеоны, фрегаты, линкоры.

Но один особенно цепляет взгляд — пиратская шхуна около полуметра длиной с темным корпусом и тонкими парусами, с канонами. Все сделано вручную: канаты, шпангоуты, выемки, каждая доска подчеркнута морской патиной.

За столом сидит старик с седой бородой и загрубевшими руками.

— Добрый день, — говорю, — я хочу купить модель пиратской шхуны.

Старик поднимает глаза, пристально меня изучает.

— Да, синьор. Это настоящая шхуна, — говорит хрипло, — я сам ее сделал, по памяти.

Он называет цену, я рассчитываюсь, и бережно беру в руки корабль.

— Это малышу Рафаэлю? — спрашивает Донато с горящими глазами.

— Как думаешь, ему понравится? — спрашиваю парня.

— Что вы, синьор, — убедительно отвечает Донато. — Еще бы! Вы же знаете, как этот малыш вас любит!

И у меня снова сжимается сердце.

Как будто я его предаю. Бросаю и предаю.

И ее тоже.

Блядь, почему она выбрала именно мой особняк? Почему ей надо было именно у меня прятаться?

— Полетели домой, Донато, — бережно перехватываю корабль под мышкой, и мы идем к машине, чтобы ехать в аэропорт.

Феликс

Вытягиваюсь на диване, закрываю глаза и делаю вид, что сплю. Хоть Донато меня и не беспокоит, в полной тишине мысли текут особенно плавно и связно.

В самолете вообще хорошо думается. Жаль, что лететь недалеко, я бы сейчас полетел через Аляску. Потому что думаю я о Роберте.

Не настоящей, а той, которая сейчас живет в моем доме.

Я должен определить — то, что между нами, тоже часть ее стратегии? Секс со мной входил в планы девушки, которая скрывается под именем Роберты Ланге?

Или тех, кто спрятал ее под этим именем?

Но прежде хочу понять, что я к ней чувствую. И чувствую ли вообще что-то кроме желания трахать ее во всех позах на всех горизонтальных поверхностях, которые есть в особняке.

При одном воспоминании о Роберте член дергается и болезненно твердеет.

Предсказуемый рефлекс. А что в остальном?

А в остальном все хуево, парень, все для тебя очень хуево.

Сука Светка слишком хорошо меня знала, потому и смогла создать безупречный образ, на который я сходу повелся и влип как в ебучую смолу. Она создала умную, зажигательную и острую на язычок Милану.

Ее горячие взгляды темных глаз, в глубине которых горел огонь, не сравнить с невыразительными, холодными глазами Роберты, похожими на зимние озера. Но что тогда тянет меня к Берте?

Тянет же блядь что-то...

Хотя в груди по-прежнему пусто. Мое сердце все так же заперто в сейфе вместе с портретом девушки, которой никогда не было.

Хочется ебнуться лбом об обшивку самолета.

Что тебе блядь надо?

Сцепляю пальцы между собой на затылке, сдавливаю добела. Допустим, я увлекся, и это просто физиология. Но какого хера я запал на девушку, которая не в моем вкусе? Я уже задавался этим вопросом, и не один раз.

Меня сносит от нее, это правда. От ее кожи, шелковистой и нежной, от ее запаха. От ее ласковых нежных рук. От ее пылкости несмотря на отсутствие опыта. И...

Все блядь. Все!

Я больше нихуя о ней не знаю.

Я не знаю, какая на самом деле эта девушка по имени Роберта Ланге. Все это время я нихера о ней не знал.

Что она любит, какие ее любимые книги? А фильмы? Любит ли она вообще читать? Чем она жила? Что у нее в голове?

Мы вообще не разговаривали, я только ее ебал. И меня это больше чем устраивало.

Так что мне важно на самом деле, форма или содержание?

Некстати на ум приходит сравнение матери и донны Паолы. Как Винченцо мог влюбиться в мою мать, когда рядом была такая женщина?

Когда я был маленьким, мама казалась мне самой красивой на свете. Но теперь, когда я сам взрослый мужик, вижу, что она была просто молодой смазливой девчонкой. А донна Паола по сравнению с ней была королевой.

И неожиданно осознаю — отец обманывал, когда говорил, что женился бы на матери. Никогда бы он не оставил Паолу. Он потому и отселил нас в отдельный дом. И меня не признавал, пока был жив Маттео.

Винченцо любил их обеих. В матери он любил форму, в Паоле — содержание. Мать была для него вечной любовницей, у них не могло быть ничего общего.

Она не дотягивала до него и даже не пыталась дотянуться. Смирилась с этим и подчинилась. А Паола была ему ровней. И если бы он мог из этих двух женщин создать гибрид одной-единственной, это была бы идеальная женщина для Винченцо Ди Стефано.

Догадка обрушивается как ледяной душ. Я такой же ебанутый?

Походу да. Это наследственное.

Хорошо, что склад на острове уже почти заполнен, можно не затягивать. После официального банкета в честь моего дня рождения мы со всей моей свитой, а также обоими Коэнами вылетаем в Индонезию.

И весь этот ебучий цирк наконец закончится.

Автомобиль въезжает на территорию особняка, у крыльца меня собралась встречать целая толпа.

В груди непривычно щемит.

Они все просто мои работники. Персонал, которому я плачу заработную плату. Но на улыбающихся лицах царит неподдельная радость, будто они и правда охуеть как рады меня видеть.

И я тоже рад. Даже засранцу Луиджи, который улыбается в бороду, рад. А глаза сами ищут... ищут... и не находят... Где блядь ее носит?..

— Синьол! — малой Рафаэль протискивается сквозь толпу. Его пропускают, расступаясь.

Изнутри бьет под дых горячей волной.

Это самое слабое звено в моей логической цепочке. Во всех сука цепочках. Малыш Рафаэль как краеугольный камешек, который не хочет никуда становиться и портит любую логически выверенную целостную картину.

Выхожу из машины, держа в руках корабль.

— Раэль, привет! — говорю нарочито бодрым тоном. — Смотри, что я тебе привез. Это настоящая пиратская шхуна. Хочешь быть пиратом?

Малыш затаив дыхание смотрит на игрушку, его серые глаза восторженно сияют. Но неожиданно он переводит взгляд на меня и тянет вверх маленькие ручки. Все сразу замолкают, повисает немая тишина, которую никто не решается нарушить.

— Он хочет, чтобы вы его взяли на руки, синьор, — негромко говорит за спиной Донато.

Я и сам это вижу. Сую ему корабль и решительно поднимаю Раэля вверх.

Мне похуй, кто и что подумает. Просто похуй.

Малой хватает меня за воротник рубашки, потом обхватывает за шею не особо чистыми ладошками. И на это похуй. Наверное снова в оранжерее терся возле Антонио.

— Не уеззай больсе, — говорит, наклоняясь к самому лицу, — я так скуцял!

И меня прорывает. Обнимаю мальчика, прижимаю к груди, глажу по худой спине, по торчащим лопаткам. Ерошу непослушные торчащие вихры.

— Не буду, carino, не буду. Я тоже по тебе скучал.

— Раэль, ты вымажешь синьора! — слышу взволнованный голос. Ну наконец-то...

Разворачиваюсь, смотрю поверх детской головы. Бежит, придерживает заколку.

И может мое сердце и заперто в сейфе, но сук что-то там еще определенно осталось. То, что дергается из грудной клетки навстречу бегущей Роберте.

Это определенно не член, как бы мне ни хотелось себе польстить. Он туда не достает.

— Мама, мама, я пилат! — торпедке уже не сидится на руках, он начинает ерзать и выкручиваться.

Опускаю парня на землю, тот тянется к игрушке. Донато осторожно подает ему корабль, чтобы было удобно взяться, а я слежу за девушкой. И охуеваю.

Она останавливается, замирает. Приоткрывает рот, растерянно смотрит на шхуну, на меня, на Раэля. Закрывает лицо руками, опускается на колени и начинает сдавленно всхлипывать. Навзрыд.

Ну пиздец. Что вообще происходит?

— Мама, я пилат! — Рафаэль подбегает к ней, Донато широким шагом идет следом, придерживая корабль. — Смотли! Мне синьол подалил! Мам, не плаць!

Теперь он говорит уже испуганно, и Берта сразу реагирует. Поднимает голову, протягивает руки к ребенку, улыбается сквозь слезы.

— Иди сюда. Ты мой пират, — обнимает его, целует в щечки, — ты мой пират любимый...

— Объясните, что это было, синьорина Роберта? — спрашиваю, исподлобья наблюдая как Раэль вместе с Луиджи пробуют погрузить корабль в небольшой бассейн с фонтаном перед особняком. При этом старик умудряется вымыть малому ладошки и вытереть платком.

Донато торчит за спиной, поэтому мы на «вы». И я ничего пока не выясняю.

— Прошу прощения, синьор, — бормочет она, — я не сдержалась. Просто вы со своим подарком так угадали...

— Угадал что? — наклоняюсь ниже.

— Рафаэль Сабатини. «Хроники капитана Блада». Я назвала сына Рафаэлем в его честь, — говорит она. — Поэтому я и расплакалась.

Буравлю ее взглядом. Она поднимается, отряхивает колени. Вытирает щеки, поднимает голову.

— Вы голодны, синьор? Можно идти накрывать на стол? Или вы сначала примете душ?

Они с сыном совсем не похожи, но сейчас в ее взгляде я ловлю то же самое, что и во взгляде малыша Рафаэля — искренний восторг. Как будто она рада, что я вернулся.

Ну блядь...

— Можно, накрывайте, — сухо киваю и иду к особняку.

Мне кажется, или ужин сегодня особенно вкусный? Хотя я давно заметил, что дома стало вкуснее, я уже и забыл, когда ужинал в ресторанах.

Все-таки не зря я плачу Черасуоло, шеф-повар у меня на высоте.

Роберта крутится рядом. Обычно она приносит блюда и уходит, а сегодня не так. Как будто ждет подходящего момента. Или я выдумываю?

Но нет, нихера не выдумываю. Как только мы остаемся одни, она подходит ближе, очень быстро и нежно пробегает пальчиками по татуированной руке. А следом я ощущаю прикосновение губ к щеке. Как бабочка крыльями махнула.

Затем Берта быстро отшатывается и говорит полушепотом:

— Мы с тобой так и не поздоровались, вокруг было много людей. Я рада, что ты вернулся, Феликс. И... я скучала.

Вот теперь она уходит, напоследок хлопнув сияющими глазищами. Я остаюсь сидеть, приложив ладонь к щеке.

От руки идет тепло, но я уверен, что это от поцелуя.

Не знаю, почему, не хочется отпускать. Как будто бабочку поймал, а если отниму — улетит. И так жаль, чтобы она улетала, пиздец.

В душе поочередно переключаю то холодные струи, то горячие. Думать не хочется, влом. Мне хватило мозгового штурма в самолете. Я принял решение пока понаблюдать за Робертой.

А пока просто втыкаю. Из душа выхожу, вытирая голову, и застываю с полотенцем в руках, когда вижу в комнате Роберту.

Она поправляет постель и взбивает подушку. Увидев меня, быстро выпрямляется.

Мы смотрим друг на друга. Раньше я бы уже ее завалил, сдирая платье, но сейчас жду от нее ответных действий.

Зачем она пришла? Ей что-то от меня нужно? У нее есть определенная цель или она как и я просто с головой в меня провалилась? И ей тупо нравится со мной трахаться?

— Привет, — говорю хрипло. Берта перебирает оборки фартука и у меня в организме все приходит в движение, а кровь несется по венам с утроенной скоростью.

— Привет, — она улыбается совершенно открыто. — Я решила проверить, все ли у тебя в порядке в спальне.

— Проверила? — облизываю губу, делаю шаг к ней.

Она кивает, идет навстречу. Не шарахается, не прячет глаза.

— А еще решила тебе напомнить, что сегодня как раз неделя, как я начала пить противозачаточные, — шепчут пухлые губы, от которых у меня плывут мозги.

— Блядь, — говорю, хватая ее за запястья и дергая на себя, — так почему ты до сих пор не голая?

Она высвобождает руки, обвивает шею. Запускает пальцы мне в волосы. Ее глаза сияют как самые яркие звезды. Прижимается лбом к моему лбу.

— Я так скучала по тебе, Феликс, так скучала... Где ты был так долго?

Подхватываю ее на руки.

Ебись оно конем. Моя она, а Роберта или нет, разве не похуй?

Феликс

В ней что-то неуловимо изменилось. Не могу понять, что. В нас обоих...

Я теперь ее словно заново узнаю, только и она ведет себя иначе.

Увереннее. Раскованнее. Смелее. Как... как моя женщина.

Как будто я только ее. Ее собственный мужчина.

И она в этом не сомневается.

Это охуенное чувство, от которого тестостерон зашкаливает, а мозг затуманивается.

Она тянется губами, обхватывает ладонями лицо. Дальше скользит пальчиками по затылку и ныряет в волосы, от чего кровь шумит в висках, ритмично пульсируя в унисон с сердечной мышцей.

И с остальной пульсацией в организме.

Мы рвано целуемся. Наши губы то сливаются, то разлепляются, чтобы впустить друг в друга горячие языки. Я бросаю девушку на кровать, которую она так старательно заправляла.

Берта стреляет в меня взглядом, я вдавливаю ее в матрас. Вклиниваюсь коленом, наваливаюсь сверху. Она чувствует мой член, которым я давлю ей на живот.

— Покажешь, как ты скучала, Роберта?

Она кусает меня за мочку уха, втягивает губами кожу шеи, отчего тело прошивают судороги удовольствия, и я издаю глухой стон.

Это мои уязвимые зоны, как она так быстро их вычислила?

Но Берта не дает возможности раздумывать, скользит по шее языком. Меня выгибает и вжимает в нее. В паху ноет, член наливается кровью и требует погрузить его в мокрую Роберту.

Он знает, что она мокрая. И я знаю. Всеми рецепторами улавливаю. Я ее по запаху найти сумею.

Блядь... Упираюсь руками, чтобы продышаться.

— Платье сними, — хриплю.

Она тянется рукой к выключателю. Перехватываю запястье.

— Свет оставь, — требую, мотнув головой.

— Ты обещал... — шепчет она, замерев подо мной.

Обещал, да. Той Берте. Которая якобы стеснялась при свете голой показаться. Но эта...

Я много думал, что она может прятать на теле. Шрамы от аварии? Я облизал и исследовал каждый миллиметр ее охуенного тела. В темноте. Нет у нее никаких шрамов.

Значит, это какой-то знак. Татуировка? Может.

Но зачем ее от меня прятать? Разве что если там портрет ее мужа...

Роберта смотрит мне в глаза, вырывает руку и тянется к выключателю, но лишь приглушает свет. Легко бьет меня в грудь, сталкивая с себя. Садится на кровати, поворачивается спиной.

— Расстегни, — говорит низким голосом, и я тяну собачку молнии вниз.

Внутри все натягивается до предела. Ничего не соображаю — весь фокус на голых лопатках, на кружеве бюстгальтера, на нежной шее.

Не могу удержаться, наклоняюсь и покусываю мелкие позвонки, сбегающие вниз по узкой спине. Я как пьяный от ее запаха, от плавных движений, которыми она избавляется от платья и белья, от изгибов тела.

Кровь медленно закипает. Все мышцы напряжены как перед броском, член налитый, тяжелый, пульсирующий. Биение сердца отдается в паху ударами молота.

Это больше похоже на прогрев мотора перед стартом — чуть газану, и сорвусь нахуй.

Она идеальная. Сука, вся идеальная. И нигде ничего.

Берта медленно разворачивается. Она в одних кружевных трусиках, которые я дарил.

В горле сохнет от разгорающегося снизу пламени. Его языки лижут внутренности, горячие волны накатывают, грозясь захлестнуть с головой.

Я хочу ее. Не просто выебать.

Хочу удержать, вжаться так, чтобы не осталось ни ее, ни меня. Только что-то общее, единое.

Чтобы раствориться в ней, и ее в себе растворить.

Выпить ее хочу, пока эта жажда не отпустит.

Хватаю за щиколотки, тяну на себя. Кружево тонкое, поэтому легко улетает нахер. Впиваюсь голодным взглядом, а она широко разводит ноги и смело смотрит мне в глаза. Дрожит, но не от страха, а от нетерпения. И по розовым лепесткам стекают густые капли.

Сука как это завораживает...

— И было чего мне мозги ебать, красивая... — говорю хрипло, потому что и здесь нихуя. Никаких портретов.

Поддеваю под колени, рывком дергаю на себя и слизываю капли. Выписываю языком восьмерки, нахожу твердую выпуклость под лепестками. И от того как девчонка стонет, как мечется, растрепав свои светлые волосы, как комкает простыню длинными пальцами, меня просто размазывает.

Длинными, почти музыкальными пальцами...

— Феликс, Феликс... — стонет она, — хочу тебя...

И я тебя хочу. Пиздец как хочу. И вот сейчас похуй мне, как тебя зовут, просто похуй...

Спускаюсь руками вниз, фиксирую. Толкаюсь бедрами, скольжу по ней мокрой, по сладкой такой. Без презерватива ощущения просто охуенные. Почему я так долго ждал и сразу ее не отправил пить противозачаточные, долбоеб...

Краем головки ласкаю нежную сладкую плоть, будто облизываю. Берта стонет протяжно, с надрывом.

— Феликс, Феликс, ну пожалуйста... — хватает меня за затылок, пальцами зарывается в волосы, притягивает к себе. Смотрит умоляюще.

Снизу ерзает, подстраивается. Делаю круг бедрами и снова мимо, только неглубоко заныриваю, чтобы кайфануть. Она насадиться хочет, а я не даю. Вглядываюсь в покусанные губы, лбом упираюсь. Замираю.

И она замирает. Только дышит надсадно, со мной в унисон.

— Ты можешь мне доверять, Роберта, — говорю, сглатывая скопившуюся слюну, — слышишь? Если тебе есть, что рассказать, ты можешь мне довериться.

Она молча дышит, смотрит, не моргая.

— Не молчи, — поддевая губой по очереди сначала верхнюю, потом нижнюю губу.

— Да, Феликс, — отвечает сипло.

И я вгоняю в нее член так глубоко, что наши громкие шлепки наверняка слышит весь особняк.

Я притворяюсь, что сплю. Раньше я всегда засыпал, а она уходила, но сегодня я хочу дождаться и посмотреть.

Сам не знаю, зачем. Просто.

Мы охуенно потрахались, раньше я бы уже дрых без задних ног. Но теперь мне нужно знать, как она себя поведет.

Роберта лежит у меня на руке, обняв мой торс. Ее дыхание шевелит волоски на груди, ресницы щекочут кожу.

Если она еще так немного полежит, я или усну, или снова ее завалю. Походу я по ней... нет, не соскучился. Скорее, изголодался. И без защиты секс конечно зачетный.

У плеча ощущается слабое шевеление. Потому сказать, что я охуеваю — это ничего не сказать. Но старательно изображаю спящего.

Она меня целует. Прижимается губами сначала там, где лежит. Совсем легко, чтобы не разбудить. Самое время ее завалить, если бы не было интересно, что дальше.

Роберта осторожно встает с постели, начинает одеваться. Свет совсем приглушен, в полумраке виден только ее силуэт.

Натягивает свое платье, фартук. С прической не заморачивается, расчесывает волосы пальцами, собирает хвост.

Правильно, сколько тут идти.

Подходит ко мне, наклоняется. И сука снова целует. В висок, в щеку. Натягивает повыше простыню, а то вдруг околею. Потом в плечо целует. И уходит.

Просто охуеть.

Дверь закрывается, и я ложусь ровно, закинув руки за голову. Из всего, что тут происходило, вывод напрашивается только один.

Роберта решила, что мы пара. Она чувствует себя здесь уверенно и... и как дома.

Да, блядь. Я слишком близко ее подпустил. И я дал ей повод так думать. Отсюда были просьбы за ней поухаживать. Напоминания, что я не родился доном. А она не родилась горничной.

Знать бы еще, кем она родилась.

В пользу этой версии говорит то, что синьорина Ланге хочет вернуть дом в Потенце ее настоящей наследнице — дочери Эльзы Бочелли.

Но самое херовое, что Берта впутала во все это ребенка. Я не собираюсь заводить с ней никаких отношений, как бы охуенно ни было с ней трахаться. А значит надо с ней это оговорить. И отправить их с Рафаэлем в безопасное место.

Как бы ни ныло там, где когда-то у меня было сердце.

Несколько дней разгребаю накопившиеся дела в офисе и особняке.

Постепенно во все вникаю и прихожу к выводу, что на сотрудников, как и на персонал особняка, мое отсутствие сказывается весьма благотворно.

Платонов провел великолепную работу и нашел сразу троих неизвестных до этого времени наследников семьи Фальцоне.

Нам повезло, что Марко оказался таком любвеобильным кобелем. Появление сразу трех возможных наследников Фальцоне дает в руки жирный козырь против ублюдков Казале и выбивает почву из-под расслабившегося клана Джардино.

То, что парни оказались моими соотечественниками, немного путает карты. Надо связаться с ними в ближайшее время, посмотреть на этих Громовых-Фальцоне*.

А в особняке меня завалили новыми проектами.

Луиджи принес предложение от компании по установке солнечных панелей. Я когда еще отцу предлагал отказаться от централизованных энергосетей! И расчеты ему показывал, и свой план предлагал, только он со своим консерватизмом все отвергал.

А тут синьор Спинелли удивил так удивил, ничего не скажешь. Еще и так грамотно все они с менеджером проработали, не подкопаться.

Я прошелся с планом по территории, внес совсем незначительные правки и сказал отправлять проект в работу.

У Фортунато за время моего отсутствия случился приступ трудоголизма, и он разработал штатное расписание. С графиками, выработками, эффективностью. Все так обоснованно, логично, мне понравилось.

Я абсолютно согласен, что если купить Антонио садовый минитрактор, отпадет необходимость в найме дополнительного персонала. И можно будет разово нанимать работников для сезонных работ.

То же самое касается и прачечной, и кухни, и уборки помещений.

Интересно, почему Фортунато до этого не додумался раньше? И тем более до него не додумался Луиджи?

Но лучше позже, чем никогда, и я приветствую любые инициативы.

Самое сложное с Робертой. Я не могу отказаться от секса с ней. Каждое утро обещаю себе, что остановлюсь, но уже с вечера начинаю кружить возле ее комнаты, и в итоге она в короткий срок оказывается в моей постели.

Чувствую себя дерьмом, глядя как девушка порхает по особняку с сияющими глазами. Они даже перестали напоминать замороженный лед.

Сегодня за завтраком ловлю ее за руку.

— Роберта, у тебя есть красивое платье?

— Зачем? — она смотрит удивленно.

— Я хочу пригласить тебя на свидание.

— Феликс... — сдавленно шепчет Роберта, и у меня в груди словно скребут металлическим скребком по ржавой болванке.

Она не так должна была отреагировать, не так. Она должна была вспыхнуть и обрадоваться. А она берет мое лицо в свои руки, впивается взглядом.

— Это правда, Феликс? Ты приглашаешь меня на свидание? — переспрашивает сипло, облизывая губы.

— Да, Берта, — убираю ее руки, высвобождая лицо, — ты не ослышалась. За тобой приедет водитель в шесть, не опаздывай. Если тебе нужно платье, съезди в город.

После завтрака задерживаюсь, чтобы сделать несколько звонков, затем обсудить вопросы с Луиджи и Фортунато. И когда в ворота особняка въезжает машина Ольшанских, думаю сначала, что у меня галлюцинация.

Демид не предупреждал, что приедет. Я не уверен даже, что они приедут на банкет к моему дню рождения. Нахуй им этот цирк, куда я вынужден приглашать весь этот местный сброд? Тем более, Арине через два месяца рожать. Да, они летают бизнес-джетами, но все же...

Быстрым шагом иду навстречу.

— Фел, как хорошо, что я тебя застала! — открывается задняя дверь, и я с быстрого шага перехожу на бег.

Она все-таки полетела. Что-то случилось, она бы не прилетела просто так.

Внутренности обдает холодом от неприятного предчувствия.

Блядь, только не то, что я подумал. Только этого не хватало...

— Арина, ты в своем уме? — подаю локоть вместо руки, чтобы она могла опереться. — Демид знает, что ты здесь?

Это старая годами отработанная привычка, чтобы моя подруга, страдающая от неприятия прикосновений, не подверглась приступу панической атаки.

Так вышло, что я был с ней рядом. Так вышло, что я был причастен к тем бедам, которые на нее свалились. Наверное, я до сих пор чувствую за это вину.

Сейчас все давно позади, а привычки остались.

Арина выбирается из машины, мы идем через двор к террасе.

— Да, мы прилетели вместе. У тебя же скоро день рождения. Ты прислал нам приглашение еще в прошлом месяце, забыл, дон Ди Стефано?

— Приглашения рассылал мой секретарь. Мы с Демидом все обсудили, пришли к соглашению, что тебе не стоит лететь. Тебе стоит поберечься.

— Фел, — она поворачивается ко мне, останавливается. На ее лице тревога, смешанная со страхом, и внутри меня сжимается пружина. — Фел, скажи правду. Насосы в нижней серверной не отремонтированы. Я просмотрела финансовые отчеты. Они не стыкуются с расходниками. А у тебя там склад, именно в этой серверной. Ты всегда говорил, что хочешь покончить с этим раз и навсегда. Скажи правду, Фел, ты что-то задумал? Что-то плохое? Я чувствую.

У нее в глазах стоят слезы, и мне хочется материться.

Ну что мне делать с вами, такими чувствительными?..

Как же мне ее уговорить?

По старой привычке, когда мне надо было с ней о чем-то договориться, но я не мог взять ее за руки, утыкаюсь лбом в ее лоб.

— Ари, — стараюсь говорить как можно ласковее, я и правда пиздец благодарен, только сейчас это уже лишнее, — Ари, дорогая, ну что ты выдумала? Ну какие нестыковки? Хочешь, я лично сниму для тебя видео, где насосы включаются и работают как часы?

Я очень убедителен, потому что там в самом деле один насос рабочий на случай аварийного подтопления. Другое дело, что он не справится, когда взрывной волной снесет одну из стенок. Но об этом точно никому не известно, потому что последнюю партию со взрывчаткой туда доставлю лично я.

— Фел, — Арина всхлипывает, обнимает меня за шею, — дай мне честное слово, что ничего такого не замышляешь.

Честное слово человека, который проебал все на свете? Да сколько угодно. Лишь бы она успокоилась и не плакала. И поскорей уехала обратно под крыло к своему мужу.

— Конечно, Ари, — беру ее за плечи, легонько сжимаю, — конечно я ничего не замышляю. Все хорошо, ты просто сейчас очень чувствительная, все принимаешь близко к сердцу. Ну, не плачь, а то мне Ольшанский бошку оторвет.

Вытираю ей щеки и внезапно чувствую как шею и затылок прожигает огнем. А Арина недоуменно смотрит мне за спину.

Оборачиваюсь и натыкаюсь на застывший взгляд огромных распахнутых глаз Роберты, кажущихся растекшимися каплями акварели на побелевшем лице.

— Принеси синьоре Ольшанской сок, а мне кофе, Берта, — говорю и поворачиваюсь обратно к Арине.

*Герои книги «Влюби меня в себя» на профиле Дина Ареева

Милана

Лучше бы я их не видела. Лучше бы я временно ослепла.

Почему Фортунато не отослал меня на целый день сортировать одежду в прачечную? Или я сама бы ушла на кухню к Черасуоло. Собиралась же. Зачем вышла на террасу?

Получила, «донна» Милана?

Жаль, Платонов не видел, как тебя взяли за загривок, сунули носом в свою же собственную лужу и хорошенько повозили носом.

Чтобы впредь неповадно было.

Иду в кухню, не разбирая дороги. Ноги подламываются, хотя я на низких каблуках как обычно.

Он все понял, все. Понял, что я видела.

Как он ей обрадовался! Растекся от счастья. Я тогда без него за неделю чуть не умерла, а он на меня едва глянул.

Я ему сразу кучу оправданий придумала. Что он просто не хотел при всех ничего демонстрировать. Зато ночью оторваться не мог.

Я тату по специальной технологии гримировала, водостойкой тоналкой, которую в интернете заказала. Да, она постепенно стирается, но на полночи ее хватает. Особенно если не присматриваться.

Только Феликс не присматривался, ему не до того было.

Мы впервые после брачной ночи без защиты были. Он с ума сходил. Я же чувствовала, насытиться не мог. Потом еле-еле держалась, чтобы не уснуть.

Все последние дни постоянно на себе его взгляд ловила. Протяжный, задумчивый.

Сегодня он позвал меня на свидание, оставил карту, чтобы я платье купила. И я как дура обрадовалась, загадала, что если он признается в чувствах или предложит встречаться, на все соглашусь.

А потом расскажу ему правду.

Но стоило ей приехать, и все рухнуло. Как будто между нами ничего не было.

Как замки из песка. Почему в такие моменты на ум приходит всякая банальщина?

Но ничего не могу с собой поделать. В уме то и дело возникают сравнения с песчаными конструкциями, которые рассыпаются от одного движения туфельки синьоры Ольшанской.

И почему тебе дома не сидится? Тебе же рожать скоро! Ты же мужа любишь! Почему ты его мучишь? Почему ты его никак не отпустишь?

Перед глазами против воли всплывают увиденные кадры. Как Феликс осторожно прижимается лбом к ее лбу. Как при этом бережно держит руки у ее талии, не касаясь, но защищая.

Разве так делают, когда не любят?

Она обнимает его за шею. В ушах звучит это ее тягучее «Фе-е-ееел!»

Мужские руки обнимают чужие плечи, вытирают чужие заплаканные щеки. Руки, которые ночью ласкали мое тело, которые я привыкла считать своими.

И лицо Феликса, когда он обернулся, его выражение было ласковым и нежным. А при виде меня оно словно стекло вниз.

«Принеси синьоре Ольшанской сок, а мне кофе, Берта», — как кнутом отхлестал и отвернулся.

На автомате наливаю в высокий стакан сок, ставлю на поднос. Забираю из кофемашины чашку с кофе. В ушах гулко отдает биение сердца как церковный колокол.

Меня отбросило в ту же точку, из которой я долго и мучительно выбиралась больше трех лет. С того самого дня, как я впервые увидела Феликса с Ариной в день крестин Кати под сводами Палатинской капеллы.

Ничего не изменилось, как я себя ни обманывала. Лишь одни иллюзии сменились другими. Я думала, что иду вперед, а сама все это время топталась на месте.

И никто мне не виноват, никто.

Костя говорил «Беги», а я опять его не послушала.

Наивная тупая Роберта искренне верила, что блистательный дон Ди Стефано переспит с ней, своим большим членом дотянется до ее богатого внутреннего мира. Впечатлится, влюбится и забудет о своей безответной любви к Арине Ольшанской.

Почему вместо того, чтобы дико хохотать, мне хочется швырнуть в них подносом и разреветься? Это же правда очень смешно.

Когда подхожу к террасе, они стоят возле столика. Хоть не в обнимку, видимо, Арина вспомнила, что она замужем.

Подхожу, молча опускаю на стол поднос. Но когда ставлю перед Ариной стакан, рука предательски вздрагивает, и он опрокидывается.

Сок проливается на стол, часть попадает на платье Ольшанской. Поднимаю глаза, кусаю щеку изнутри.

— Роберта, в чем дело? Сейчас же извинись, — звучит жесткий требовательный голос.

Я молчу, смотрю в глаза Арине. Она поднимает голову, впивается ответным взглядом.

— Я не слышу, Роберта! — он поворачивается к не сводящей с меня глаз Ольшанской. — Арина, она не хотела...

— Конечно, я не хотела, — говорю мягко обманчивым тоном, — тем более, что синьора беременная. Хотя довольно мерзко наблюдать, как кому-то доставляет удовольствие держать на коротком поводке того, кто сам не может освободиться. Не правда ли, синьора? И каждый раз дергать этот поводок, чтобы проверить, не сорвался ли он, по-прежнему ли предан. Что касается того, чего бы я действительно хотела...

Беру чашку с кофе, подхожу к Феликсу.

— Ваш кофе, синьор!

И хлестким движением выливаю его на идеально сидящий костюм.

Серые глаза вспыхивают сначала непониманием, затем в них отражается шок, сменяющийся гневом.

— Ты в своем уме, Берта?

Он стоит, разведя руки в стороны, смотрит исподлобья. Арина наклоняет голову, смотрит с интересом. И спрашивает негромко по-русски:

— Фел, ты что, спишь со своей горничной?

— Уже нет, — цедит Феликс, как сплевывает. Это звучит как пощечина, и я тут же ее возвращаю.

Размахиваюсь и влепляю со всей силы, вложив в нее всю свою прошлую убитую любовь. И новую воскресшую. И все свои надежды. Конечно, глупые и идиотские, разве я этого не вижу?

Ладонь обжигает от удара о поросшую колючей щетиной мужскую щеку. Феликс с некоторых пор стал бриться вечером после душа. Перед сексом.

Об окончании которого только что сообщил мне при Ольшанской.

Он перехватывает обе руки возле запястий. Сжимает больно, как стальные клещи давят. В серых глазах полыхает бешеная ярость.

— Что. Ты. Себе. Позволяешь? — каждое слово проговаривает сквозь зубы.

Еле сдерживаюсь, чтобы не начать извиваться и просить, чтобы отпустил. Мне правда больно, даже Ольшанская смотрит с тревогой.

— А что ты мне сделаешь? — заставляю выговорить сипло, глаза заволакивает пеленой. Из груди вырывается сдавленный смешок. — Хотя о чем это я? Совсем забыла. Ты же дон. Можно в подвал, можно в бетон. Верно, дон Ди Стефано? А так не хотел... Зато теперь ты точная копия своего отца. Такое же чудовище как Винченцо.

— Замолчи! — он берет меня за шею, и Арина вскрикивает.

— Фел, перестань! Отпусти ее!

Изгибаюсь и смотрю прямо в горящие безумным огнем глаза дикаря.

— Есть один беспроигрышный вариант, дон Ди Стефано. Можно еще запаковать в мешок и сбросить акулам. Говорят, у африканских берегов они самые прожорливые.

— Хватит! Я все о тебе знаю, — рычит мне в лицо Феликс. — Бригитта Ланге рассказала много интересного. Донато!

Донато выступает будто из воздуха. Хотя он наверняка уже давно торчит рядом.

— Отведи синьорину Роберту и запри в ее комнате.

Феликс разжимает тиски, отпуская мои руки на свободу, и я не падаю только усилием воли. Донато подходит ближе с таким видом, что мне его жаль. Он не знает, что делать, выкручивать мне руки, или просто сопровождать.

— Синьор, — он показывает на залитый кофе костюм Феликса. Да, его босс явно не в том виде, чтобы показываться в офисе.

Феликс глубоко и надсадно дышит, хватает со стола салфетку, вытирает руки, шею. До лица я не достала.

— Поехали, Арина, я в офисе переоденусь, — бросает он и ни на кого не глядя размашисто шагает к воротам. Ольшанская молча следует за ним, скользнув по мне как будто сочувствующим взглядом.

Чихать я хотела на ее сочувствие.

— Синьорина, вы не доставите мне проблем? — спрашивает Донато.

Пожимаю плечами, поворачиваюсь, чтобы идти к дому.

— Синьорина сама по себе одна сплошная проблема, Донато. К моему большому сожалению, — слышу за спиной голос. И у меня немного отлегает от сердца.

Платонов выступает из тени деревьев, полностью оправдывая свое назначение.

— Что ты имеешь в виду, Омбра? — непонимающе косится Донато.

Андрей смотрит на меня в упор, словно пытается что-то передать мне взглядом. Понять бы, что...

— Только то, что сказал, ни больше, ни меньше. Даже не столько сама синьорина, сколько ее малолетний сын, малыш Рафаэль, — он подходит к Донато, не сводя с меня глаз, кладет ему руку на плечо. — Как ты считаешь, мой друг, что прямо сейчас собирается делать синьорина? Зачем она потянулась в карман?

Они вместе смотрят на мою руку в кармане фартука, и я тоже опускаю глаза вниз.

Я ничего не собиралась делать, правда. Мне бы себя по кускам собрать и не разреветься.

Но под пристальным сверлящим взглядом омбры Платонова моя рука нащупывает в кармане телефон и непроизвольно его сжимает.

— Не знаю, — завороженно смотрит на карман Донато так, словно у меня там змея. Он готов наброситься на меня, но его удерживает за плечо крепкая рука Андрея. — А зачем?

— А затем, что синьорина сейчас будет звонить...

— В службу по защите несовершеннолетних, — продолжаю твердо. Я поняла, что хочет сказать Андрей, поняла! — А затем в полицию. О том, что меня, свободную гражданку Европейского Союза, насильно удерживают в особняке дона Ди Стефано с больным ребенком. Ты ведь собираешься запереть меня вместе с моим сыном, Донато? Твой дон, кстати, забыл уточнить, на каком основании.

— Но ведь синьор приказал... — начинает Донато уже не так уверенно, когда его перебивает Платонов, удовлетворенно зыркая в мою сторону.

— Синьор может приказать тебе, потому что ты на него работаешь. Он может приказать мне. Только синьорина уволилась больше трех недель назад, — он кладет другую руку на другое плечо совершенно сбитого с толку Донато. — И приказ об ее увольнении подписал лично синьор Спинелли. Ты можешь проверить. Синьорина Роберта находится в особняке исключительно по своему желанию. А ты можешь создать своему синьору очень большие проблемы. Его могут обвинить в похищении малолетнего сына Роберты Ланге. Маленького больного мальчика. Я ничего не путаю, синьорина Роберта?

— Абсолютно, синьор Платонов, — киваю, внутри холодея от того, что у меня кажется появился шанс. — Я допустила непростительную ошибку, оставшись в этом доме. И теперь хочу ее исправить. Вы отвезете меня на железнодорожный вокзал, синьор Андрей?

Платонов вскидывает руку, смотрит на часы. Донато тоже на них смотрит, даже не пытаясь скрыть сожаление.

— Паром из Мессины в Калабрию ходит примерно каждый час. Я бы выехал минут через сорок. Вам хватит, чтобы собраться?

— Более, чем.

— Тогда я вас провожу, — он отставляет Донато с дороги, берет меня за локоть и буквально тащит к особняку.

— Подождите, но что я скажу дону Феликсу? — кричит вдогонку Донато.

— Я сам перед ним отчитаюсь, — не оборачиваясь, отвечает Платонов. И уже мне: — Живее переставляйте ноги, донна Милана, пока парень не пришел в себя и не побежал звонить своему дону.

Я вздрагиваю. Донато может нас слышать, хоть мы отошли достаточно далеко.

— Думаете, он не позвонит Феликсу? — с трудом заставляю себя произнести его имя.

Не думала, что может быть больнее, чем было. Оказывается, может.

— Конечно позвонит, — кивает Андрей, — но его синьор забыл дома телефон. Он там где-то трезвонит на террасе. Пока спохватятся, отдадут водителю, пока он отвезет, вы уже покинете пределы Сицилии. Я же правильно понял, что мне нужно связаться с Авериными?

— Да, правильно, — киваю, хлюпая носом. — Мне больше некуда идти.

Пусть лучше он. Не представляю, что сейчас все это расскажу Косте. Лучше потом. Я потом все от него выслушаю, но только не сейчас.

Сейчас я хочу оказаться как можно дальше от всего, что напоминает о доне Феликсе Ди Стефано. Я сказала правду, он стал таким же как его отец.

Перед дверью моей комнаты останавливаемся. Поворачиваюсь к Платонову.

— Андрей, вам ничего не будет за то, что вы мне помогаете?

Он меня останавливает.

— Милана, я очень сожалею, что не вмешался раньше. Сцена действительно была некрасивой. Но я по-прежнему утверждаю, что вы ошибаетесь и все не так, как кажется со стороны.

Горько усмехаюсь. Он защищает Арину. Но я ее и не обвиняю, мне нет дела до Ольшанской, правда. Если Феликсу нравится быть ее вечным рыцарем, это его выбор.

Я больше не хочу униженно выпрашивать для себя хоть немного места в его сердце. Даже если в его постели это место для меня нашлось.

— Это не имеет никакого значения, Андрей. Я все равно хочу уехать, — отвечаю ровно. — Я постараюсь уложиться в сорок минут. А вы, будьте добры, позовите Раэля. Он наверняка в оранжерее у Антонио. И наверняка вымазался как поросенок.

Проводить нас вышел почти весь персонал. Никто кроме Андрея и Донато не видел сцены на террасе. Но многие видели, как их дон садился в машину приезжей синьоры в костюме, залитом кофе. И что от него волнами расходились ярость и бешенство, тоже видели.

Так что сопоставить с этим мой отъезд труда ни у кого не составило.

И все равно меня провожают тепло. Мартита с Франческой плачут, не скрываясь.

— Ты хоть напиши, как устроилась! — раз за разом повторяет Мартита, утирая слезы. Приходится обещать ей, что напишу.

— Эх, детка, зря ты уезжаешь, зря, — качает головой Луиджи.

Я его обнимаю.

— Ничего не поделать, синьор Спинелли. Значит, не судьба.

Он качает головой и сердито грозит кулаком.

— Какая судьба? Он просто ступидо! Упрямый ступидо!

Я обнимаю старого Антонио и беру с него обещание, что он не будет забывать пить свои таблетки от давления. Прощаемся с Фортунато, а затем меня едва не душит в объятиях Черасуоле.

— Моя дорогая, моя драгоценная синьорина Роберта! Ты обещала показать, как ты делаешь эти фантастические голубки, я так и не запомнил пропорции.

— Голубцы, — поправляю, улыбаясь сквозь слезы. — И нет там пропорций, я на глаз делала.

— Все равно не запомнил, — отмахивается Черасуоло, — и вот теперь уезжаешь, бросаешь меня на произвол судьбы...

Платонов от машины подает знак, что пора. Я беру на руки Рафаэля, окидываю прощальным взглядом особняк.

Вот и все. И двух месяцев не прошло с тех пор, как я переступила через его порог. Я ухожу проигравшей, никакой донны Миланы из меня не вышло. Потому что нельзя насильно заставить любить. Особенно одного дикаря...

Со мной минимум вещей. В основном одежда Раэля. Пиратский корабль, Кайен и другие игрушки, которые покупал ему Феликс, пришлось оставить в особняке.

— Мама, а синьол будет плакать, когда плидет домой? — спрашивает Рафаэль, хлюпая носом.

— Нет, сынок, синьор не будет плакать, — отвечаю я малышу. Луиджи за моей спиной тихо хекает и прокашливается.

— Но поцему? — удивляется мой мальчик, размазывая слезы. — Я зе за ним плакал, когда он уехал. И ты плакала.

— Потому что он синьор, — отвечаю, прижимая ребенка к себе, — а я его горничная. И ты сын горничной. Зачем ему по нам плакать?

Феликс

— Фел, что это было? — спрашивает Арина, нарушая неудобную тишину, повисшую в салоне автомобиля.

Если бы я блядь знал, что.

Внутренности горят, словно их облили кислотой. В груди не отпускает тупая саднящая боль.

— А ты не видела? — огрызаюсь хмуро. — Я получил по ебальнику.

— Скажи еще, что незаслуженно! — возмущенно восклицает подруга. Отворачиваюсь к окну, но Арина не отстает, дергает за руку. — Феликс, она же тебя приревновала! Она не специально пролила сок, зачем ты начал жестить? Эта девушка в тебя по уши влюблена, она тебя приревновала, а ты повел себя как скот!

Убираю руку, поворачиваюсь к ней лицом. Наконец получается дышать ровно и говорить относительно спокойно, но Арина все равно подается назад.

Походу, выражение лица у меня все еще зверское.

— А ты все еще живешь в иллюзиях, Ари? Если что-то выглядит как утка, плавает как утка и крякает как утка, то это и есть утка. Я такой и есть, хватит меня обелять и идеализировать.

— Фел, перестань, я же знаю, что ты не такой... — ее губы дрожат, и меня забрасывает обратно в ебучую реальность.

Если я доведу до слез беременную Арину, это ничего не исправит. Я стану лишь гондоном вдвойне, который обидел двоих девушек за рекордно короткий срок.

— Ладно, прости, — хлопаю ее по руке, — прости. Ты же знаешь, что я ебанутый.

— Фел, — она перехватывает ладонью мое запястье, — давай вернемся. Ты перед ней извинишься. Я ничего не поняла, что она говорила про поводок, но... То, что эта девушка говорила про Винченцо... Это же ужасно! Ты в самом деле ведешь себя как он. Зачем ты с ней спишь, если говорил, что не будешь соблюдать этот пункт договора?

— Ари, блядь... — высвобождаю руку, растираю лицо, — ну разве это не мое дело, кого я трахаю?

— Но она хорошая девушка, — не успокаивается Арина, — и у нее такой милый малыш. А ты ее просто используешь?

— Да, прикинь! — смотрю в упор в ее потемневшие глаза. Меня все еще потряхивает.

Арина несколько секунд вглядывается в мое лицо, затем откидывается на спинку сиденья.

— Брехло! Я не верю тебе, Фел! Ты на такое просто не способен!

Я тоже откидываюсь назад, забрасывая на затылок руки. Грудную клетку продолжает давить, словно ее набили кирпичами.

Сука, ну как можно лгать в глаза женщине, которая видит тебя насквозь? Это полный пиздец.

— Я не использую ее, Ари, ты права, — говорю, глядя в потолок. — И да, она мне нравится. Но все зашло слишком далеко. Я сегодня пригласил Берту на свидание, собирался повести ее в какое-нибудь уютное место с видом на море. И сказать, что у наших отношений нет будущего, как-то красиво это закончить. Отправить их с Рафаэлем в безопасное место, обеспечить материально...

— Что за бред ты несешь, Фел? — перебивает меня Арина. Хотя я вроде не сказал, что надеялся на феерический прощальный секс. — Почему ты считаешь, что рядом с тобой им оставаться опасно?

Снова эта ее интуиция, обостренная гормонами. Надо очень, очень осторожно...

— Потому что я блядь не директор музея, Ари! — вскипаю абсолютно естественно.

— Какая ерунда! — фыркает подруга. — Твоему отцу это никак не мешало жениться. Как и главам других кланов. Никому еще это не мешало. Честно говоря, я так на это надеялась, глядя на твои отношения с малышом Раэлем. Мне показалось, ты к нему привязался. Он так на тебя похож, Фел! И он тоже сын горничной, как и ты. Давай развернем машину?

— Не выдумывай, Ари, — качаю головой, — тебе просто так кажется. И не нужно возвращаться. Я ни на ком не женюсь, я тебе уже говорил. Потому я и хочу расстаться с Робертой. Нам нужно остыть. А потом я конечно извинюсь. И мы с ней расстанемся как цивилизованные люди.

— Если бы я знала, что вы спите, я бы ни за что не стала при ней с тобой обниматься, — ворчит Арина. — Хорошо еще, что я говорила по-русски, и она нас не поняла.

Ничего не отвечаю. Даже Арине не хочу говорить правду о Роберте. Я не знаю на самом деле, что поняла Берта. Четко осознаю лишь одно, что до сегодняшнего дня я вообще ничего о ней не знал.

Прошу Арину высадить меня возле бутика одежды дизайнера, где я обычно одеваюсь.

— Ты же без охраны, — удивленно пробует возразить она, — и ты собирался переодеться в офисе.

— Да похуй, — отмахиваюсь, — до офиса доеду на такси. Куплю здесь новые шмотки, какая разница.

Ари все еще оглядывается с сомнением. Я на всякий случай даже улыбаюсь на прощание, но судя по тревожному лицу подруги моя улыбка ее только пугает.

Стекло дверцы опускается, и я вижу в отражении кривоватый хищный оскал.

Мда, согласен, пиздец. Сегодня лучше не улыбаться.

В бутике мне без проблем подбирают новый костюм с рубашкой и галстуком, здесь же быстро переодеваюсь.

— Синьор Ди Стефано желает что-то еще? — девушки-консультантки готовы расстелится красными дорожками.

Почему-то само собой в голове всплывает, как это звучало у нее.

Никто, никто не умеет говорить это с таким достоинством, как она. И говорить так, что только от одного звука голоса синьор блядь реально желает...

Так какого хера ты выебываешься?

— Я хотел бы посмотреть женскую коллекцию, — обращаюсь к девушкам, и меня ведут в соседний зал.

Мне ничего не нравится из того, что предлагают.

— Я сам посмотрю, — качаю головой. Начинаю одну за другой перебирать вешалки. И замираю.

Вот оно. Глубокого синего цвета, как грозововой океан. Открытые плечи, низ из струящегося шелка. Прикрываю веки, представляю ее в этом платье...

Передо мной возникают распахнутые голубые глаза, в которых как на мокром стекле застыли непролитые дождевые капли.

«Ваш кофе, синьор!»

И звонкий звук пощечины.

Я не хотел, чтобы Берта видела, как я обнимаю Арину, это было лишнее. И конечно, она не так все поняла. Мне следовало отправить ее куда угодно — в оранжерею, в прачечную, найти Луиджи в конце концов.

Какого хера я послал ее за кофе? Она приревновала, она нарочно облила Арину соком. Я сорвался на ней, потому что был злой на себя, потому что...

Да, блядь, это все выглядело как будто жена спалила мужа на измене. Но почему я сам включился в эту игру? Ведь она не моя жена, а Ари не моя любовница. Почему я позволил себе оторваться на Роберте?

Потому что она не Роберта. Была бы она настоящей горничной Бертой, этого бы не было.

Потому что все это время она лишь играла роль тихой, милой неприметной девушки. А на самом деле она совсем другая. Эта девчонка себя раскрыла. В ее глазах бушевал такой огонь, который сжег все предохранители и мне, и ей.

Вот почему.

— Синьор Ди Стефано, но вы сказали, что девушка блондинка, — выводит меня из оцепенения осторожный женский голос. — Этот цвет штормового моря, он больше подойдет для темных волос. Блондинке я бы предложила или бирюзу, или небесный оттенок...

Штормовое море? Ну так охуенно. Нас как раз пиздец штормит.

— Нет, — обрываю и не глядя отдаю вешалку с платьем, — я беру это. Упакуйте и запишите на мой счет.

В офисе меня уже ждет мой телефон, его привез водитель. Вообще все выглядят такими перепуганными, как будто меня украли инопланетяне.

— Куда вы пропали, дон? — взволнованно спрашивает секретарь. — Мы так переживаем. Синьор Донато поехал за вами в бутик, но вы оттуда уже ушли.

— Да, я зашел выпить кофе, — отвечаю с оттенком раздражения, — забыл отчитаться перед Донато.

Внутри неприятно скребет. И вообще какого черта. Я оставил его стеречь Роберту. Предполагалось, что ей может что-то понадобиться. Меня все еще триггерит от ее слов про подвал и бетон. И про Винченцо.

Да, я гондон, признаю. Я собираюсь перед ней извиниться. Это же только ради ее безопасности. Она вполне была способна схватить Рафаэля и снова гордо сбежать в Потенцу.

Нехуй. Пусть меня дождется.

Она сегодня все мне расскажет, я уверен. Я сумею ее разговорить.

И зачем Робертой назвалась, и как она все это провернула. А главное, как умудрилась рекомендательное письмо отца получить.

Мы сможем нормально поговорить. Она уже успокоилась, я тоже... почти.

Вхожу в кабинет, навстречу мне поднимается Донато. У него подозрительно растерянный вид.

— Донато, ты почему бросил синьорину Роберту? — спрашиваю недовольно. — Я же оставил тебя ее стеречь?

— А синьорина Роберта уехала, дон, — разводит руками парень и смотрит виновато. У меня темнеет в глазах.

— Что значит, уехала? Я приказал тебе ее запереть.

— Но, синьор, — голос Донато звучит жалобно, — синьорина Роберта начала звонить в службу по защите прав несовершеннолетних. Она пригрозила, что обвинит вас в похищении малолетних детей. Это могло стать проблемой, мне пришлось ее отпустить. Тем более, что она давно уволилась. Синьор Спинелли подтвердил. Она у вас давно не работает. Спросите вашего омбру.

— Каким похищением? Что ты несешь? Где Роберта? — хочется схватить парня за грудки и трясти, но меня перебивают шаги, доносящиеся из коридора.

В кабинет входит Платонов.

— Донато говорит правду, босс. Я отвез Роберту на вокзал в Калабрии и посадил на поезд.

Я словно получаю удар под дых, и кирпичи в груди втыкаются острыми углами в ребра.

— Донато, выйди, — мой голос звучит надсадно и глухо. Но я даже не пытаюсь изображать никакое спокойствие.

Да у меня хер сейчас что-то получится. Я еле сдерживаюсь, чтобы не зарядить Платонову в табло вот прямо в моменте.

Зато этот говнюк демонстрирует полный игнор. Смотрит исподлобья в упор чуть ли не с вызовом.

С трудом дожидаюсь, пока за Донато закрывается дверь и возвращаюсь взглядом к Платонову. Сжимаю руки в кулаки и разжимаю.

— Еще раз. Я правильно понял, что ты полностью похерил мой приказ и отпустил Роберту? Я не ослышался?

Платонов незаметно переносит вес тела наперед, сцепляет руки перед собой. Значит, не сомневается, что я могу въебать.

— Выходит девушка оказалась права, босс? Или все-таки... дон?

— Ты о чем? — его вопрос сбивает с толку. Он никогда не называл меня доном. — Какого хуя, Андрей?

— Такого, — он сдавливает пальцы до хруста. — Донато сказал правду. Один ее звонок в Servizio Tutela Minori*, и через полчаса особняк был бы набит полицейскими, социальными работниками и журналистами. Вы этого хотели? Или мы с Донато должны были отобрать у нее телефон? А может, ее правда стоило связать и бросить в подвал? Так вам стоило заранее озвучить, что это будет входить в мои должностные обязанности.

— Нахуя ты сейчас передергиваешь? — морщусь. — Ты прекрасно знаешь, что...

— Что? — он наклоняет голову. — Я не нанимался к вам, чтобы держать под замком Роберту и ее ребенка. Как верно выразился Донато, свободную гражданку Европейского Союза. Или я опять что-то упускаю, дон Ди Стефано?

Последние слова он произносит с явным нажимом. И язвительностью.

Сука. Сука, сука, сука. Все не так, совсем не так. Конечно, он меня подъебывает этом «дон Ди Стефано».

— Она не Роберта, Андрей! — рычу, упираясь руками в стол. — Ты блядь не знаешь нихуя, а умничаешь. Я же не просто так сказал ее не отпускать. Я был у ее матери в Дортмунде. Настоящая Роберта Ланге погибла, а эта девчонка каким-то образом сумела воспользоваться ее паспортом и получить наследство в Потенце. У нее измененная внешность, она после пластики. Там какой-то невообразимый пиздец произошел с этими документами. Она от кого-то скрывалась в моем особняке, я собирался все выяснить. Но чтобы она сама рассказала.

— Каким образом? — тон у Платонова так и не меняется. — С помощью паяльника?

— Ты долбоеб? — взрываюсь и луплю руками по столу. — Мы бы с ней поговорили!

— Так что вам мешало? Когда еще вы вернулись из Дортмунда!

— Я сегодня хотел.

— Походу синьорине надоело ждать.

— Ты блядь издеваешься? — столу еще немного и придет пиздец. А за ним и Платонову.

Но этот пиздюк даже выражение лица не меняет. Только тон его голоса становится жестче.

— Нет. Я не издеваюсь, — отвечает резко. — Я как только ее увидел, сразу вам заявил, что синьорина Роберта вас сталкерит. Сначала мы с Демидом Александровичем сталкиваемся с ней на вашей фиктивной свадьбе. Потом у Ольшанских на Бали, где она была официанткой. Вспоминайте, вспоминайте! А потом я к вам в особняк попадаю и первая, кого вижу — синьорина Роберта. Только вы помните, что мне сказали, дон Ди Стефано?

Я смотрю непонимающе, передергиваю плечами.

Откуда?

Он кладет обе ладони напротив меня на стол, наклоняется ближе и четко проговаривает каждое слово:

— «Отъебись от нее, Андрей!». Вот что вы мне сказали.

Отворачиваюсь. Потираю лоб.

Блядь. Я такое сказал? Долбоеб...

— Ладно, ты был прав, согласен, — пробую взять себя в руки и успокоиться. — И если бы Берта вызвала Тутела Минори, был бы пиздец, тоже согласен. Скажи, куда ты их отвез?

— Сначала в Мессину на паром, затем мы переправились в Калабрию, а оттуда я отвез Роберту с Рафаэлем на железнодорожный вокзал.

— Все ясно, поехали, — забираю со стола телефон. — Донато! Звони, пусть выкатывают борт, мы летим в Потенцу.

— Роберта вряд ли поехала в Потенцу, босс, — останавливает меня Платонов.

— Почему ты так думаешь? — бросаю на него раздраженный взгляд. Но уже хоть не дон.

— Я посадил ее на поезд в Рим.

— Она могла потом пересесть, — отбрасываю его руку. — Я полечу с Донато в Потенцу, а ты отправляйся в Турцию. Хочу, чтобы ты разобрался с делом настоящей Роберты...

— Простите, босс, я не полечу, — качает головой Платонов. Останавливаюсь.

— Могу узнать, почему?

— Ольшанские в городе. Я возвращаюсь на свою прежнюю должность. А на этой я больше не вижу, чем могу быть еще полезен. Только сдам все дела в особняке, — он разворачивается, кивает в качестве прощания и уходит, прикрыв за собой дверь кабинета.

Особняк встречает тишиной. Такое ощущение, что от меня тут прячутся. Как вымерли блядь все. Только охрана торчит по периметру, тем всегда все похуй.

Иду к себе, но по дороге сворачиваю к ее комнате. Кладу руку на дверную ручку, нажимаю.

Дверь со скрипом приоткрывается, в комнате темно. Открываю настежь, вхожу внутрь.

Никого. Пусто.

Мне не верится, что она уехала. Она где-то здесь, в особняке.

Или в кухне, или где-то рядом. Надо только набрать больше воздуха и крикнуть громко:

— Роберта!

Звук собственного голоса эхом разносится по пустым комнатам.

Щелкаю выключателем, прохожу вглубь и застываю.

На комоде стоит пиратская шхуна с полированными боками. В углу поблескивает игрушечный Кайен. Конструктор, который я покупал Рафаэлю, робот в половину его роста с пультом управления. Все игрушки сложены аккуратно, горкой.

Я понимаю, что они большие и громоздкие, их неудобно было тащить с собой, но...

Блядь, как же все равно хуево...

Подхожу к шкафу, открываю створку. Ее платье висит на плечиках чистенькое и отглаженное вместе с фартуком. Такое, как и она сама... На полке — заколка с рюшиками.

Беру в руки заколку. Едва сдерживаюсь, чтобы ее не сломать.

Внезапная догадка подталкивает к мусорному ведру. Вряд ли сегодня здесь убирали.

Так и есть. Все три подаренных мною комплекта сунуты туда, еще и утрамбованы.

Тяну за лямки бюстгальтера. Не то, чтобы я собирался их возвращать, пусть валяются. Но... В глаза бросается пустой флакон. Аккуратно достаю и шокировано застываю посреди пустой комнаты.

Я был слепым, абсолютно слепым. Конечно, почему я раньше не догадался? Мне всегда ее глаза казались неживыми, кукольными.

Линзы. Сука, это были линзы. Жидкость для хранения линз. Как же иногда полезно рыться в мусоре.

— Донато, — выглядываю в коридор, — принеси мне записи со всех камер за сегодняшний день.

*Servizio Tutela Minori — итальянская социальная служба защиты прав и интересов несовершеннолетних

Феликс

«Мама, поцему синьол не будет плакать? Я зе за ним плакал! И ты плакала!»

«Потому что он синьор, а я его горничная. И ты сын горничной. Зачем ему по нам плакать?»

Жму на паузу, отодвигаю ноут. Дергаю рубашку за воротник, пуговицы летят на пол.

Воздуха не хватает. Хватаю его ртом, судорожно вдыхаю, но кажется, что он везде такой же раскаленный, как и за ребрами.

Ощущения, что у меня в груди — ебучее жерло вулкана. Где магма кипит и плавится.

Глаза тоже горят, словно их выжгло кислотой.

Поднимаю голову, вперяю взгляд в экран. Прямо передо мной в кадре крупным планом лицо Роберты. Она держит на руках Рафаэля, говорит с ним, успокаивает. Смотрит куда-то перед собой. Вряд ли она в курсе, что на входе камеры пишут со звуком в отличие от тех, что в особняке.

Здесь не видно, какого цвета ее глаза. Может, у девушки просто было слабое зрение? Но интуиция подсказывает, что линзы она носила цветные. Не зря же мне все время ее глаза казались кукольными.

Если она изменила внешность, то она вполне могла изменить цвет глаз. Только почему мне теперь кажется, что под линзами они у нее темные?..

Я уже все записи пересмотрел. С самого утра. Начиная с нашей встречи с Ариной на террасе.

Хотел посмотреть со стороны, что видела Берта, с какого момента. Когда она пришла на террасу.

Посмотрел.

Она там чуть ли не с самого начала стояла. Почему я ее сразу не заметил?

Я смотрел, как она следила за нами, вцепившись в поднос побелевшими пальцами. Ее губы подрагивали. Да блядь, она конечно все не так поняла! Мы со стороны и правда с Ари казались слишком близкими.

Раньше я никогда не задумывался над этим. Мне было похуй на чувства Ольшанского, я привык заботиться об Ари. Но...

Если бы я знал, что Берта нас видит, я точно не стал бы причинять ей боль.

Все, что было дальше, со стороны смотрелось как ебаный пиздец. Я видел, как Роберта быстро шла в кухню. Как дрожащими руками наливала сок. Как шла обратно и споткнулась о порожек.

Смотрел и не понимал, нахера. Нахера они мне сдались, эти сок с кофе? Почему мне не пришел в голову любой другой повод? Почему я не отправил Роберту искать Платонова?

С учетом того, что Платонов стоял за соседним деревом, она бы бродила по особняку не меньше часа.

Она не нарочно опрокинула сок, со стороны это хорошо было видно.

— Давай, моя девочка, — хмыкнул я и налил виски.

А когда Берта въебала меня по роже, удовлетворенно выдохнул.

Я смотрел как ее окружили Донато с Платоновым, как она потянулась за телефоном. Как потом Андрей тащил ее за локоть к особняку. Как они стояли у ее комнаты и Платонов с каменным лицом говорил ей что-то, глядя на часы.

По особняку везде установлены черно-белые камеры. Они висят высоко под потолком и следят только за перемещением персонала. Но мне и этого было достаточно, когда Роберта с Рафаэлем вышли из комнаты.

Малыш все время оглядывался и тер кулачком глаза, держась за ее руку. И тут мне не нужна была никакая озвучка.

А вот на фасаде камеры с микрофонами. Они установлены на декоративных столбах по бокам от лестницы, поэтому мне не все разговоры были слышны.

Роберту вышел провожать почти весь персонал. Я не слышал, что говорили ей другие горничные, вешавшиеся на шею. Не расслышал, что хотел от нее Черасуоло. Зато сразу догадался, кого имел в виду Луиджи, когда тот гневно выкрикнул «Ступидо» и погрозил кулаком.

А потом Роберта взяла на руки Рафаэля, повернулась лицом к лестнице и оказалась прямо перед камерами. И эти двое размазали меня в труху.

Он синьор, а я его горничная. И ты сын горничной.

Блядь, Роберта, нахуй ты меня добиваешь?

Но ничего не могу с собой поделать. Перематываю на начало запись с крыльца и запускаю по новой.

Она плакала. И carino плакал.

Я уже забыл, кому я был так нужен, чтобы по мне плакали.

— Что ты, carino, — говорю хрипло, как будто мальчик может меня слышать, — что ты, малыш. Конечно я бы с удовольствием поплакал, если бы умел. Если бы ты меня научил. Но я не умею, carino, не умею, мой дорогой. Синьор может лишь бухать.

В подтверждение двигаю ближе бокал. Размышляю несколько секунд. Отбрасываю его нахуй и дальше пью вискарь прямо из горла.

Вхожу в свою спальню, Мартита стоит возле моей кровати со стопкой чистого постельного белья. При виде нетрезвого синьора отшатывается.

Хули, я пришел за второй бутылкой. Одну допил в спальне Роберты, пока смотрел записи с камер. Это я перед ней бы отчитывался. Больше ни перед кем не собираюсь.

— Зачем ты здесь? — спрашиваю недовольно.

— Я пришла сменить вам белье, синьор, — лепечет испуганно.

Белье сменить. Которое пахнет ею. Нашим сексом. На котором еще этой ночью я ее трахал. Они тут что, совсем охуели?

— Не надо ничего менять, — говорю резко и рукой веду, прогоняя девушку, — вообще чтобы никто ко мне в спальню больше не входил, ясно?

— Да, синьор, — Мартита чуть не плачет и пулей вылетает из комнаты.

А я иду в гардеробную. Достаю стремянку.

Здесь на верхней полке в углу лежит виолончель. Достаю футляр, распаковываю. Перебрасываю через плечо и иду к ней в комнату.

Подхожу к ее кровати, сажусь возле изголовья. Ее подушка пахнет Бертой, я и отсюда всех нахуй выгнал, не дал постель поменять.

Тонко так пахнет, нежно. И мило-мило...

Упираюсь лбом, втягиваю носом ее аромат. Задерживаю дыхание, а когда выдыхаю, из груди вырываются рваные хрипы.

Блядь, я ведь сам хотел их увезти из особняка. Почему же мне сейчас так хуево?

Виолончель перекатывается, напоминает о себе гулким гудением.

Я не играл с тех пор как приехал из Сомали. Вот там и играл в последний раз.

Для нее играл. Точнее, думал, что для НЕЕ играю. Для Миланки. В итоге душу наизнанку перед сукой выворачивал. Сердце нараспашку распахивал. Которая ничего этого не ценила. Которой все это нахер не надо было.

Закрываю глаза. Перед внутренним взором встает Роберта. Она гладит меня по руке, легко касается губами щеки.

«Я так рада, что ты вернулся, Феликс! Я... скучала...»

И следом феерический прилет в табло.

«Ваш кофе, синьор!»

Открываю глаза. Почему для тебя у меня не нашлось ничего, кроме собственного члена? И несколько оговоренных заранее «Люблю»?

Откупориваю бутылку, отпиваю глоток. Сажусь перед экранной Бертой на стул. Ставлю виолончель вертикально, пикой упираюсь в пол, чтобы не скользила.

Я думал, что отвык, но движения отработаны до автоматизма.

Колени чуть расставлены, чтобы корпусу инструмента удобно было встать между ними. Левое плечо виолончели почти касается моей груди. Правая рука держит смычок.

Алкоголь срезает точность движений, но я все равно жму струну. Провожу смычком.

Звук кажется чужим, отрывистым. Нелепым.

Почему, пока она была здесь, мне ни разу не пришло в голову ей сыграть?

Пальцы сами зажимают нужные позиции на грифе, и когда я слышу мелодию, которая рождается в тишине комнаты, на загривке волоски становятся дыбом.

И между нами снова вдруг выросла стена...

Хочется отшвырнуть виолончель, кожа покрывается мурашками. Но я лишь сильнее сжимаю смычок, а пальцы продолжают скользить по грифу.

Ночь пройдет, наступит утро ясное, Знаю, счастье нас с тобой ждет, Ночь пройдет, пройдет пора ненастная, Солнце взойдет...

Заканчиваю играть, наклоняюсь к экрану ноутбука.

— Это магия, Роберта. Или колдовство. Я знаю, кто ты, Роберта. Ты ведьма.

Засыпаю здесь же у нее на кровати, бросив рядом виолончель и обняв ее подушку.

Милана

— Мам, а когда мы поедем к бабе с дедой? — спрашивает Рафаэль сонным голосом. — Сколо?

— Скоро, сынок, скоро. Спи, — натягиваю повыше одеяло, глажу непослушные упругие волосы.

Моя маленькая копия Феликса поворачивается на бочок и закрывает глаза. Не могу удержаться, наклоняюсь и целую длинные черные реснички.

Это просто невозможно. Как я смогу забыть его отца, когда у меня такой сын?..

Ложусь рядом с ребенком, не особо рассчитывая на сон.

Прошел всего день, а по ощущениям будто целый месяц. С трудом верится, что еще утром я, счастливая до неприличия, собиралась на свидание с Феликсом. В красивом платье, за которым должна была съездить в Палермо.

Вместо этого меня ждал ледяной душ и быстрое отрезвление в качестве визита Ольшанской.

Платонов отвез меня в Мессину, там мы паромом переправились в Калабрию, где он посадил нас с Раэлькой на поезд в Рим.

Только мне не нужно было в Рим. Андрей связался с Авериным, тот не смог вылететь сам и отправил за мной самолет.

От Жироны до юга Италии лететь два часа, ближайший крупный аэропорт — в Ламеции-Терме. Мы могли остаться ждать джет в Реджо-ди-Калабрия, но...

Феликс сказал, что был у Бригитты Ланге. Я рассказала об этом Платонову в машине, когда немного пришла в себя.

— Зачем он к ней поехал? — спросил Андрей.

— Не знаю, — покачала я головой. — Он в последнее время стал много спрашивать меня об отношениях с семьей. Точнее, об отношениях с семьей Роберты.

— Значит скорее всего Феликс уже в курсе, что вы не Роберта. Есть вероятность, что он пустит по вашему следу церберов, доставшихся ему в наследство от отца. Вам небезопасно находиться так долго в одной точке.

Мы решили, что ждать самолет Аверина безопаснее будет в Ламеции-Терме, расположенном в полутора часах езды от Реджо-ди-Калабрия. Пока я туда доеду, джет как раз долетит.

Так и случилось. Мы с Раэлем вышли на нужной станции, поезд дальше поехал в Рим.

Мы были уже на пути в аэропорт, когда меня набрали с переданного Костей номера. В аэропорту нас встретили на входе и провели без задержек и формальностей не в основной терминал, а в небольшой отдельный корпус. И дальше через стеклянные двери прямо на летное поле.

Самолет, прилетевший из Жироны, уже ждал, готовый к взлету. Посадка была быстрой, и как только я поднялась на борт, сразу выключила телефон. И больше его не включала.

Рафаэль завороженно вертел головой по сторонам, а я всю дорогу просидела с закрытыми глазами.

Однажды я прочитала, что в жизни все происходит циклично. Как витки спирали. И в тот момент до мурашек осознавала, насколько это утверждение верно.

Мое сердце снова было разбито на сотню осколков, в груди невыносимо саднило и жгло, а самолет уносил меня далеко-далеко от того, кого я любила больше жизни.

И как и в прошлый раз Феликсу хватило меньше двух месяцев, чтобы меня накрепко к себе привязать. А ведь я почти исцелилась. Или просто так думала?..

Мы прилетели в Жирону, где нас ждал водитель. Быстро погрузились в автомобиль, и уже через полчаса сворачивали к вилле, прятавшейся среди деревьев.

Аверины вышли нас встречать на веранду. Костя явно только что вернулся. В отличие от Ольги он был в деловом костюме и еще не успел переодеться.

Ольга увидела Раэля, присела на корточки и развела руки в стороны:

— Рафаэлка! Моя сладкая конфетка приехала!

Малыш поднял голову и посмотрел на меня, в ожидании поддержки. Он чувствовал себя не совсем уверенно в незнакомой обстановке. Я присела рядом.

— Ты не помнишь Олю, сынок? Она приезжала к нам в особняк, смотрела твои ручки.

Я говорила на итальянском, но мне очень хотелось поскорее начать говорить с Рафаэлем на родном языке, чтобы он смог его вспомнить.

Зато Аверину ничего вспоминать не пришлось. Он смотрел на меня из-под сведенных бровей, заложив руки в карманы. Стоял молча и ждал, пока Оля передаст Раэля няне их девочек.

Наконец, когда женщина увела малыша в дом знакомиться, Костя не меняя позы смерил меня уничтожающим взглядом и таким же взглядом смерил свою жену.

— Ну что, дожалелись обе? — спросил сердито. — Козла.

Оля на его взгляд не обратила ни малейшего внимания, а у меня слезы покатились сами собой. Я обняла себя за плечи и опустила голову. Но Аверин не собирался меня щадить.

— А я предупреждал! И чего ты добилась? Нервы только себе потрепала.

— Костя, перестань, ей и так плохо! — Оля подошла ко мне и обняла. — Не слушай его. Он с утра бесится. Ему Платонов как видео переслал, так и психует.

— Так вы все видели, да? — я подняла голову. И глядя на Аверину, сказала совсем тихо. — Оль, у меня ничего не вышло. Я попыталась, но ничего...

И разревелась. Оля сразу начала меня утешать.

— Я же говорю, говнюк, — Костя подошел и сдавил нас обеих своими сильными ручищами. — А ты не реви, было бы за кем. Подумать только, в кого он превратился. Так орать на девчонку. Да он в Сомали с такими отбросами в обнимку бухал, я никогда бы не подумал, что Феликс до такого скатится. Видно, корона парню мозг неслабо придавила.

— Он знает, что я не Роберта, Кость, — сказала я всхлипывая. — Он ездил к матери настоящей Роберты. Наверное, раскопал что-то. Может, он поэтому злился?

— Ну и пошел нахуй, — зло сказал Аверин. — Это не повод орать на девушку за пролитый сок. А ты умница, что приехала. Иди позагорай, там дети в бассейне играют. Оля тебя отведет, а мне нужно слетать в Барселону. Вернусь и будем думать, что с тобой делать.

Над морем висит луна, по воде серебрится лунная дорожка. Моя спальня залита волшебным лунным светом, но меня не трогает вся эта красота.

Меня ломает.

Мне так без него плохо, я не думала, что может быть ТАК.

Я просто не представляла, на что подписываюсь, когда решила попробовать влюбить в себя Феликса. Теперь я не та по уши влюбленная Милана, которая провела единственную ночь со своим мужем.

Теперь я знаю, что такое мужская любовь. Когда он хочет. Когда он берет. Когда он не дает возможности перевести дыхание между оргазмами.

Лучше бы я всего этого не знала. Потому что я теперь тоже его хочу.

Когда болит не только в груди. Когда каждая клеточка тела стремится к нему. Когда от одной мысли о нем внутри разгорается огонь. Этот огонь сжигает, сжирает. Испепеляет.

Я хочу чувствовать на себе его руки, ощущать тяжесть его тела. Слышать его прерывистое дыхание, отвечать на глубокие, выпивающие до дна поцелуи. Лежать, придавленная тяжелым мужским бедром, и слушать, как стучит сердце, прижимаясь к мощной твердой груди.

Прости меня, amore mio, я хотела попытаться приручить хищника, а в итоге сама оказалась в ловушке.

Зачем я все это узнала, боже?

И я сто раз могу повторить себе, что у нас нет будущего. Я не отдам ему Раэля, чтобы он сделал из него такое же чудовище, каким был Винченцо, и в какое превращается сам Феликс. И я не готова принести свою жизнь в жертву мужчине, которому я не нужна.

Но я все равно его люблю. В десятки раз сильнее, чем до приезда в особняк. И мое сердце все равно плачет и рвется к нему, как бы правильно и мудро не говорил мой рассудок.

Феликс

— Нино, что это? — спрашиваю шеф-повара, едва сдерживая раздражение. Мне и так с бодуна херово, а тут еще на завтрак подали не пойми что.

— Где, синьор? — переспрашивает Черасуоло, глядя на меня с недоумением и непониманием.

— Вот это, — призываю на помощь все свое самообладание, показывая на тарелку.

— Это фриттата, синьор, — охотно объясняет Нино, — с цуккини, помидорами и сыром.

— Но я просил омлет, — проявляю я чудеса терпения и выдержки.

— Фриттата это тоже омлет, — не сдается Нино.

— Но я хотел высокий, воздушный. Без помидор. Такой как обычно.

— Простите, синьор, — прикладывает руку к груди Черасуоло, — такой, как обычно, не получится. Его готовила синьорина Роберта по своему рецепту. Она запекала его в духовке специально для вас и для маленького Рафаэля.

— Роберта готовила для меня и для своего ребенка? — переспрашиваю, не веря в услышанное.

— Да, синьор, — кивает Нино, он выглядит довольно озадаченным. — А разве это было не ваше распоряжение?

— С чего вы взяли?

— Синьорина Роберта сказала, что это ее обязанность, о вас заботиться. И я подумал...

— Она так сказала? — перебиваю шеф-повара.

— Да, синьор, прямо так и сказала. Что моя подача слишком ресторанная, а синьору может захотеться домашнего. Вот мы с ней и устраивали вам... коллаборации.

— Что вы устраивали? — морщу лоб.

— Коллаборации. Это когда объединяются две творческие личности...

— Ты считаешь синьорину Роберту творческой личностью? — удивленно откидываюсь на спинку стула.

Нино смотрит на меня с вызовом, словно я нанес ему личное оскорбление.

— Конечно, синьор. Она очень одаренная девушка. Сказать по правде, я так и не понял, зачем ей торчать в горничных. Роберта со своим чувством вкуса могла бы сделать карьеру в любом ресторане.

Закашливаюсь, Черасуоло даже порывается постучать мне по спине. Останавливаю его, предупредительно подняв руку.

— Из-за ребенка, Нино, — объясняю шеф-повару. — Берта нигде не училась, потому что ее сын болен.

— Жаль, — вздыхает Черасуоло, — я так и не взял у нее рецепт этого шикарного блюда, которое вам так нравилось, синьор. Как его... голубки...

— Голубцы, — поправляю машинально, постукивая ладонью по столу. Перестаю стучать. — Их она тоже готовила?

Нино вздыхает и разводит руками.

У меня совершенно пропал аппетит, но не хочется расстраивать своего повара. Придвигаю тарелку, ем, не чувствуя вкуса. А из головы не идет Роберта.

Она сказала Нино, что должна обо мне заботиться. Почему? Зачем ей это было нужно?

И если она ушла, значит ли это, что ей стало совсем похуй?..

— К вам можно, синьор? — Луиджи нерешительно мнется у порога.

Отрываю взгляд от ноутбука. Я решил сегодня не ехать в офис, поработать дома. И конечно же у всех сразу нашлись ко мне дела.

— Входите, синьор Спинелли, — киваю. — Что-то срочное?

— Я сразу сказал, что это плохая идея, святые Пий с Иосифом не дадут соврать, — Луиджи качает головой, усаживаясь напротив, — но она уперлась! Скажите, что это вы придумали, и точка!

— Кто придумал? Кто, она? О чем вообще речь? — пробую переключиться с биржевых новостей на проблемы особняка.

Луиджи раскрывает папку и выкладывает передо мной бумаги.

— Вот. Это прислала компания, которая будет устанавливать солнечные батареи. Посмотрите на эти документы, синьор, я ничегошеньки в них не понимаю.

Двигаю к себе папку, перебираю бумаги.

— Это техническая документация и окончательный план, который надо утвердить. Как не понимаете, Луиджи, если вы его разрабатывали? — поднимаю глаза на старика.

Он сверлит меня глазами, и мне мерещится, что синьор Спинелли вот-вот вскочит с криком «Ступидо!» и начнет грозить кулаком.

Но конечно это всего лишь гребанные галлюцинации. Я перебрал вчера с вискарем. Луиджи только горько качает головой и говорит скрипучим голосом:

— Да говорю же, синьор, это все она придумала. И меня уговорила к вам с планом пойти тоже она. Вы не подумайте, я отказывался! Но разве эту девчонку можно переубедить?

— Кого, Луиджи? — окончательно теряю терпение.

— Синьорину Роберту, кого же еще? — искренне недоумевает Спинелли. — Это была полностью ее идея обвешать особняк солнечными панелями.

Упираюсь ногами в стол, отъезжаю на кресле к стенке.

Та-а-ааак. Все интереснее и интереснее.

— И зачем же вы согласились? — спрашиваю.

— Только не думайте, что мне захотелось присвоить чужие лавры, синьор, — умоляюще складывает руки на груди Луиджи. — Зачем мне это? Я был бы только рад, пусть она к вам пошла со своим планом. Она такая умница, светлая голова. Все так хорошо спроектировала. Я ей сразу сказал, иди сама к синьору. Я все равно ничего в этом не понимаю.

— Ну и? — смотрю мрачно на расстроенного старика. Внутри холодеет от странного предчувствия. — И почему она не пошла, объяснила? Зачем ей нужно было сваливать все на вас?

— Она сказала, что мужчины не любят умных женщин. А еще, что не хочет, чтобы вы думали, будто она мечтает занять не свое место, — отвечает Луиджи, старательно морща лоб. Явно цитирует Роберту.

— Так и сказала?

— Слово в слово, синьор.

Выдыхаю. Упираюсь на согнутые в локтях руки.

— Идите, Луиджи. Я разберусь с документацией, — и уже в дверях окликаю старика: — И позовите ко мне Фортунато.

— Он уже здесь, синьор, ждет в коридоре, — услужливо отвечает Луиджи и скрывается за дверью, а на пороге появляется взвинченный и порядком взволнованный Фортунато.

Смотрю на фото на экране ноутбука, постукиваю зажигалкой по столу.

Что же это получается. Пока ты была здесь, ты держала особняк в своих нежных ручках, а как только ушла, все начинает сыпаться, да, mia cara?

Внизу мигает иконка почтового ящика. Открываю почту, письмо от дизайнерского агентства. Читаю стандартный набор из серии «ваш виртуальный проект готов, бла-бла-бла, если вам понравилось, мы готовы сотрудничать, будем счастливы предложить свои услуги...»

Что за проект? Набираю Луиджи, говорю название агентства, спрашиваю, не знает ли он, что за проект. И охуеваю, когда слышу в ответ:

— Конечно, знаю, синьор. Вы как-то обмолвились, что вам хотелось такой дом, где можно обходиться без прислуги.

— «Умный», — говорю сквозь зубы.

— Точно! — восклицает Спинелли. — Но для этого нужно все ломать. А синьорина Роберта решила попробовать сделать перепланировку и кое-что встроить. Она запросила виртуальный проект, вот они видимо и закончили. Вам нравится, синьор?

— Я еще не смотрел, — отвечаю хрипло. Мы оба молчим в трубку.

— Она хотела, чтобы вам было приятно заниматься в тренажерном зале с видом на сад. В цоколе не так комфортно, — шумно дышит в трубку Луиджи. Прежде чем ответить, сглатываю.

— Я понял, — говорю, — спасибо. Посмотрю.

Долго брожу по виртуальному особняку.

Тренажерный зал с панорамными окнами с видом на сад мне нравится. Мне все, что она делает, нравится.

Ты обо всем позаботилась, mia cara, даже в таком масштабе?

Перехожу к комнатам, и получаю ощутимый толчок в самое сердце.

Рядом с моей спальней больше нет гостевой. Это детская комната. Для мальчика. Она оформлена как корабль. С потолка свисают веревочные лестницы, над кроватью натянуты паруса — это настоящая пиратская шхуна. На тумбе стоит подаренный игрушечный корабль, в углу — Кайен.

— Тебе бы понравилось здесь, carino, — провожу рукой по экрану.

Я не узнаю своего голоса. Он звучит сипло, безжизненно.

И все сильнее меня пробирает чувство, что вместе с ними из меня ушла жизнь. И из этого особняка тоже...

...Открывается дверь, на пороге появляется Донато. Стряхиваю оцепенение, выпрямляюсь в кресле.

— Ты проследил за ними?

— Да, дон. Синьорина Ланге не доехала до Рима, она вышла на станции в Ламеции-Терме.

— В Ламеции-Терме? А почему она не взяла билеты сразу в Ламецию-Терме?

— Возможно, синьорина хотела запутать следы.

— Хорошо, Донато. Ты узнал, куда она дальше делась?

— С вокзала она взяла такси и поехала в аэропорт.

— В аэропорт? — тут я в ступоре, потому что аэропорт не вокзал, там нельзя просто взять и купить билет на пролетающий мимо самолет.

Выходит, она планировала отъезд заранее?

— Ты выяснил, куда она полетела?

Донато странно мнется.

— Нет, синьор. Синьорина не садилась ни на один рейс. Она будто испарилась. Если бы мы могли задействовать все ресурсы...

Задействовать все ресурсы — это значить спустить с цепи отцовских церберов и послать их по следу Роберты и Рафаэля.

Я не хочу подвергать опасности ни ее, ни ребенка.

— Хорошо, Донато, я тебя понял, — поднимаюсь из-за стола. — Давай сейчас съездим с тобой к одной синьоре. Ее зовут Лоренца Россини.

— Зачем вам понадобилась Лоренца, синьор? — искренне недоумевает Донато.

— Поехали, — даю знак, чтобы шел за мной.

Донато не знает, что Роберта не Роберта. И Лоренца скорее всего не знает. Но она точно знает, как у девчонки оказалось письмо моего отца.

И не в ее интересах сейчас будет промолчать.

— Боже мой, какое счастье! Я не верю своим глазам! Я так счастлива, что наш благословенный дон осчастливил нас своим визитом! Джузеппе, скажи!

Пожилой синьор даже не думает открывать рот, потому что его супруга не дает ему ни малейшего шанса. Она не перестает трещать ни на секунду, и у меня уже через пять минут начинает гудеть голова.

Судя по кислой физиономии Донато, у него такая же реакция на синьору Россини.

Никогда не понимал тягу отца к такому слепому преклонению и обожанию. Почему его от этого перло. Особенно от преклонения таких экзальтированных особ как синьора Лоренца.

Но перло, факт. Он принимал их проявления с благожелательной и снисходительной улыбкой. Меня же это скорее пугает, поэтому скорее перехожу к делу.

— Синьора Лоренца, я здесь по поводу вашей крестницы Роберты Ланге. По крайней мере вы говорили, что она ваша крестница, — внимательно вглядываюсь в лицо женщины.

Я уверен, что тетка лжет. И примени я отцовские методы, она бы быстро во всем призналась, но...

Я не готов переступить эту черту. Даже из-за Роберты. Отдать безобидную старушку на расправу отморозкам только потому, что она захотела приукрасить действительность?

Она и так мне расскажет. Преданно заглядывая в глаза «прекрасному и благородному» дону.

— Донато, синьор Джузеппе, оставьте нас с синьорой Лоренцой наедине.

Прохожу вглубь небольшой комнаты, усаживаюсь на предложенный стул как на трон. Упираюсь руками в колени и смотрю на Лоренцу из-под сурово сведенных бровей снизу вверх.

— Я знаю, что она не ваша крестница. И никогда ею не была. Бабушка Роберты переехала в Италию, когда Роберта была уже подростком. Вы не могли крестить Берту.

— Но, синьор... — жалко лепечет Лоренца, безжалостно ее обрываю.

— В ваших интересах сейчас говорить только правду. Где и когда вы впервые увидели синьорину Ланге. А главное, каким образом к Роберте попало рекомендательное письмо моего отца. И не вздумайте мне лгать, синьора, — здесь мой голос звучит совсем угрожающе, что совершенно излишне, судя по пепельно-серому цвету лица синьоры Россини.

Я даже немного переживаю, не пережал ли. Как бы не пришлось вызывать неотложную помощь. Все-таки, синьора немолода.

Но она справляется с собой, заламывает руки и валится передо мной на колени. Это, конечно, полный пиздец, но выключать зарвавшегося дона рано. Надо тетушку выслушать. Потом будем играть во всепрощение.

— Я все расскажу, синьор, — бормочет Лоренца, — как есть расскажу. Клянусь, ничего плохого у меня не было и в мыслях. Роберта хорошая девочка, она внучка Эльзы, подруги моего брата Анжело. Он антиквар в Потенце, очень порядочный человек. Мы с ней познакомились на его дне рождения. Она много расспрашивала о Сицилии, и я позвала ее на крестины. Она как раз ждала малыша, ей было интересно посмотреть, как наш дон крестит детей. И я пригласила ее на праздник, который покойный дон устроил в честь вашего возвращения в фамилью.

В душе шевелится что-то темное, тягостное, зыбкое. Мне все время хочется поднять тетушку Лоренцу с колен, но я хочу, чтобы она договорила.

— Это был такой чудесный праздник, дон, — продолжает она говорить, — дон Винченцо тогда крестил девочку, которую привезли вы с вашей прекрасной спутницей. Джузеппе сказал, чтобы Роберта осталась на улице, а то в церкви ей могло стать нехорошо. Вы знаете, сейчас эти беременные такие слабенькие... И она так плакала, когда прошла церемония, бедняжка, так плакала! Ее муж разбился на машине, она осталась одна с малышом. Эти воспоминания разрывали девочке сердце. У меня у самой сердце кровью обливалось, синьор! Вы сели с крестницей дона в машину, а сам дон Винченцо обратил внимание на плачущую Берту. Ее невозможно было не заметить. Он подошел к нам, расспросил и сказал, что хочет покрестить ее малыша. Так и сказал. Видели бы вы, как она обрадовалась!

Сцепляю руки перед собой. Сердце проваливается вниз, затем взлетает и начинает бешено колотиться в районе гортани.

Платонов говорил, что Роберта была в Палатинской капелле в день нашего несостоявшегося венчания с Ариной. Она выбежала им с Ольшанским навстречу в слезах, и по версии самой Роберты у нее тогда случился каскад воспоминаний.

А это тогда что было?

— А письмо? — спрашиваю изменившимся голосом оттого, что во рту пересохло. — Откуда взялось письмо?

— Вы же знаете, что малыш родился с пороком сердца, синьор, — прижимает руки к груди Лоренца, и у меня в грудь ввинчивается громадный бур. — Ваш отец не забыл о своем обещании покрестить малыша моей крестницы. Вы уж простите, что я так ее называла, но девочка оказалась совсем одна, беременная, родная мать от нее отказалась, муж погиб. Мы с Джузеппе посчитали своим долгом позаботиться о ней хотя бы таким образом.

— Согласен, — киваю милостиво, — рассказывайте дальше.

И не испытывайте мое терпение блядь. Оно уже практически на исходе.

— Я сказала дону Винченцо, что малыш слаб, Роберта не повезет его в Палермо. И когда он услышал, что у маленького Рафаэля такой же диагноз, как был у Маттео, он написал это рекомендательное письмо на имя Роберты. Это был его подарок, синьор. Ваш отец был прекрасный, благородный человек с широкой душой и большим чистым сердцем...

Ну все, синьора оседлала любимого конька, пора отсюда делать ноги.

— Донато! — встаю со стула и поднимаю тетушку Лоренцу с пола под мышки. — Мы уходим. Синьора Россини, я надеюсь, вы ничего не забыли рассказать?

— Что вы, мой дон, — у нее такой вид, словно она готова рухнуть на пол снова, и мне приходится ее поддерживать под локоть. — Я клянусь, что рассказала все как на духу!

— Вот и хорошо, — киваю, — пойдем, Донато.

Роберта приезжала на крестины Кати. Роберта приходила на наше с Ариной венчание. Роберта работала официанткой на свадьбе Демида и Арины, ей даже прилетел букет.

Роберта меня сталкерила, и сюда она пришла не для того, чтобы изучить мои вкусы. Только полный долбоеб мог в это поверить. Платонов, к сожалению, прав.

Она ревновала меня к Арине, это я сам хорошо прочувствовал. Портрет дона прочувствовал, если точнее.

Значит, она не пряталась? Значит она преследовала другие цели?

Нахера я затянул и не спросил прямо?

Я сломал себе голову, раздумывая над рассказом Лоренцы, но ничего так и не надумал. Все смешалось в полную кашу, и я понимаю, что только сама Берта может ответить на эти вопросы.

Мне не спится.

Встаю с кровати и иду в ее комнату. Падаю на кровать, подгребаю под себя ее подушку. Вдыхаю ее аромат и с трудом сдерживаюсь, чтобы не завыть. Или не заорать на весь особняк.

Всего вторая ночь без нее, а кажется, будто прошла целая гребаная вечность.

Так куда же ты сбежала, девочка моя?

Я три часа пробыл в тренажерном зале, и все время, пока изматывал себя, перед глазами стояла красивая картинка с панорамными окнами.

«Она хотела, чтобы вам было приятно заниматься в тренажерном зале, синьор...», «она хотела, чтобы вам было комфортно», «она считала, что это ее обязанность — о вас заботиться...»

Куда ты пропала, mia cara?

Вернись ко мне, мне так без тебя хуево...

Поворачиваюсь на спину, вдавливаю подушку в живот.

— Вернись ко мне, милая, — говорю в темноту, — мне так надо, чтобы ты обо мне заботилась. А я буду заботиться о тебе, клянусь. О тебе и о Рафаэле. Скажи только, где тебя искать?

И впервые я начинаю думать, а не похуй ли мне на это ебучее зло, которое я хочу загнать в глубь острова? Впервые все это отходит на второй план, становится не таким важным.

Может, жизнь одного маленького мальчика важнее их всех, вместе взятых?

Андрей

— Я тебе так скажу, Андреа... Ты, конечно, умный. И хитрый. Вон как себя сумел поставить. Но... Ты не один из нас. И никогда нашим не станешь. Не нашей ты породы. А мы — мы опора. Дон на таких как мы держится.

— Ты пей, Пьетро, что ты его греешь, этот виски, — Андрей кивнул на бокал в руке у Мандзини. И для вида приложился губами к своему бокалу.

Хорошо, что Пьетро не особо волнует, сколько пьет омбра его дона, иначе Платонов уже давно бы свалился замертво прямо под стол в вип-зоне. А так можно только время от времени прикладываться к бокалу и не забывать подзывать официанта, чтобы наполнял бокал Пьетро.

Правда с такими темпами как этот боров пьет и не пьянеет, Андрей рисковал проторчать в баре до утра. И ничего полезного так и не услышать. А он очень рассчитывал на хоть какие-то откровения.

Мандзини сегодня пригласил его в бар. И вместо того, чтобы провести пятничный вечер с молодой женой, он теперь должен сидеть здесь и слушать полупьяные бредни.

Но интуиция упорно твердила, что надо еще подождать, еще совсем немного. Еще пару бокалов...

Пьетро Мандзини самый опасный, самый осторожный и недоверчивый из всех капореджиме дона Ди Стефано. И то, что он сам позвал Платонова выпить, говорило о высшей степени допуска Андрея к касте неприкосновенных.

Разве такое можно пропустить?

Вот и приходилось теперь терпеливо слушать, кивать и мелкими глотками пить вторую порцию вискаря за уже почти четвертый час самого бестолкового и бесполезного времяпрепровождения, какое только можно было себе представить.

— Эти акционеры думают, что владеют ситуацией. А на самом деле я тебе скажу. Ни черта они ею не владеют. Они просто инструмент, — язык Пьетро уже начал слегка заплетаться, и Андрей бросил беглый взгляд на часы.

Не пора ли придать этому словесному потоку другую направленность? Или совсем заткнуть, если не суждено услышать ничего путного?

Походу, Мандзини забыл, что Платонов тоже акционер. Не стоит ему об этом напоминать.

— Ты слишком категоричен, Пьетро, — сказал Андрей неторопливо, перенеся вес тела с одного локтя на другой. — Вот взять моего бывшего босса. У него вес в компании достаточно большой. И дон с ним считается...

— Ха! — Мандзини навалился грудью на стол. — Ничерта он с ним не считается, Андреа!

— Так расскажи мне, — Платонов придвинулся ближе, — а то одни намеки. Я не понимаю намеков, Пьетро. Или может тебе нечего сказать?

— Это ты мне скажи, почему твоего бывшего босса не будет на собрании на острове, куда дон нас всех позвал? Не знаешь? А я скажу тебе. Потому что они все просто гребаная ширма. Понятно? Это мы правим этим чертовым миров, и ты теперь тоже в команде, Андреа. Тебя же дон тоже позвал, верно? А почему? Потому что доверяет. Ты ведь едешь с нами, Омбра?

Пьетро уставился на Андрея немигающим взглядом, а у него почему-то похолодело под ребрами.

— Конечно, — кивнул, небрежно ставя бокал на стол, как будто слегка хромает координация, — только пока не было времени вникнуть. Расскажешь, по какому поводу банкет?

— А это ты у дона будешь спрашивать, умник, — хмыкнул Мандзини, и Андрею захотелось треснуть его бокалом по лбу. Но у Пьетро уже развязался язык, и теперь главное было не передавить. — Если честно, мы сами не знаем, зачем он нас на острове собирает. Но раз тебя позвал, гордись, Омбра. Там будут только избранные. Хотя... Есть у меня кое-какие мыслишки по этому поводу...

— Поделишься? — Платонов заговорщицки прищурился и отсалютовал бокалом. Мандзини расплылся в довольной ухмылке.

— Отчего нет? Думаю, дон хочет, чтобы мы все убедились, что схема работает как часы. На складе собрался приличный запас товара, и теперь мы можем диктовать цены на рынке. Дон хочет, чтобы мы увидели все своими глазами. Как считаешь, Омбра?

Андрей закатил глаза и осоловело кивнул. Подумал и для верности поднял вверх большой палец.

— Отличный план, Пьетро. Многие были несогласны с доном, вот теперь он наглядно покажет им, что схема рабочая. И на этом можно поднять немало бабла.

— Только самым достойным, Омбра, — пьяно мотнул головой Мандзини. — Самым приближенным!

— Именно, — согласился Андрей, прикидывая про себя, как теперь побыстрее отделаться от Пьетро.

Потому что его ни на какое собрание на острове Феликс с собой не звал. На складе в бывшей серверной накапливается товар. Официальная причина, которая была озвучена для Платонова — отсутствие наземного пути для транспортировки. Потому что Казале подняли процент за проезд по своей территории.

Собрание на острове после празднования дня рождения Феликса — неожиданная новость. И как подсказывала интуиция, плохая новость. Собрание с приближенными, на которое не позвали ни акционеров, ни омбру.

Спрашивать о нем Феликса не было смысла, Андрей давал двести процентов, что не получит правдивого ответа на свой вопрос.

Ответ скрывался за тысячи километров между Тихим и Индийским океаном. Туда он и собирался вылететь послезавтра утром.

Арина не зря так убивалась за эту насосную станцию. Что-то там нечисто, а что именно, можно было выяснить только прибыв лично. Поэтому и пришлось сказать боссу, что он возвращается на старое место работы.

Ольшанский пока справлялся и без Платонова. К тому, что Андрей полетит в Индонезию, он отнесся со свойственным ему похуизмом — лишь бы не пришлось лететь самому. И тем более, его глубоко беременной жене, которая совсем его извела этими насосами и серверной.

Наверное, если бы можно было, Демид Александрович с большим удовольствием затопил остров, чтобы ни у кого больше не было повода его донимать. И надо сказать, Андрей все больше склонялся к мысли, что такой исход его тоже больше чем устроил.

Оставалось еще одно незаконченное дело, которое держало его в особняке. Но к нему Андрей собирался вернуться завтра. Сегодня он и так слишком много уделил времени работе.

У него теперь есть Вивиана. Его семья.

Андрей вызвал водителя Пьетро, сам сел в такси и на время выбросил из головы чужие проблемы.

— И где я могу их найти, синьор Спинелли? — Андрей внимательно вглядывался в морщинистое лицо.

— Когда старого дона не стало, все вынесли на чердак, синьор, — ответил старик, демонстрируя всяческую готовность помочь. — Вы же знаете, что молодой дон терпеть не может всякий хлам.

— Вы можете помочь мне? — уже сама постановка вопроса казалась безнадежной.

Старый Луиджи покачал головой.

— От меня там будет мало толку, синьор. Я уже старый и подслеповатый. А вы молодой, зрение как у орла. Уж не обессудьте, я открою вам чердак, а вы сами поищете в коробках.

Чердак особняка оказался просторным и на удивление светлым.

Луиджи с неожиданной проворностью для такого пожилого синьора добрался до груды коробок, сложенных одна на другую.

— Вот здесь личные вещи дона Винченцо. Как закончите, закроете дверь, а ключ отдадите мне, — проскрипел Спинелли и удалился, прикрыв тяжелую дверь.

Андрей с тоской оглядел коробки. Тут работы дня на три.

Но в конце концов, он не мог просто так уехать, не попытавшись. Слово, данное донне — да, именно донне, поскольку брак, заключенный в африканском рыбацком поселке был самым настоящим и законным, — давило тяжелым грузом.

Андрей был согласен с донной Миланой, что для малыша Рафаэля безопаснее всего — держаться на расстоянии от всей этой мафиозно-клановой возни.

Только куда девать мужскую солидарность? И право отца знать о сыне, даже если отца поразила временная слепота?

Сколько раз он пожалел об этом данном слове! Но с другой стороны, он давал слово не говорить. И он ничего не обещал о том, чтобы не показать...

Андрей целенаправленно открывал коробку за коробкой. Он знал, что ищет, поэтому отставлял в сторону книги, сувениры, подарки, пока не нашел то, что искал.

Это была седьмая по счету коробка. Андрей боялся, что застрянет надолго, потому что их было много. Но дон Винченцо был педантичным человеком, таким же, как и его сын.

Этот кожаный переплет выделялся среди всех, поэтому Андрей сразу обратил на него внимание. Открыл и замер.

Так не бывает. Это настоящее колдовство.

У меня тоже может быть такой? Настолько похожий?..

Медленно листал, ощущая уколы в сердце. Здесь была зашита, спрятана целая жизнь. Человека, который во многих вселял ужас, которого ненавидели, и вполне заслуженно. А здесь он был просто мужчиной, отцом, мужем.

Андрей захватил для вида еще несколько штук, сложил коробки обратно и закрыл на ключ дверь чердака.

— Вижу, вы нашли что искали, — синьор Спинелли глазами показал на увесистый сверток в руках у Андрея. Тот кивнул.

— Почему вы ему не сказали? — спросил он старика, отдавая ему ключи. — Вы ведь тоже догадались?

— Догадался, но не сразу, — пожевал губы Луиджи. — Если имеющий уши не слышит, а имеющий глаза не видит, разве слова помогут? Иногда можно только навредить.

Платонов был не согласен, но спорить не стал. Он прошел в гостиную, развернул сверток и выложил аккуратную горку на самом видном месте.

Вот теперь можно улетать с чистой совестью и чувством исполненного долга.

Феликс

Утро в офисе проходит в бестолковой суете, а днем мне на почту приходит письмо от незнакомой китайской компании.

Смотрю внизу адрес. Шэньчжэнь, провинция Гуандун. Это крупный промышленный центр Китая, где базируются производители солнечных панелей.

Открываю. На экране логотип компании, ее реквизиты, цифры, подписи и печати. Текст на английском языке. Это инвойс за поставку солнечных панелей.

Звоню в департамент поставок, вызываю руководителя, он подключает специалистов. Быстро находит знатока китайского, который связывается по указанным в почте телефонам.

Тут же выясняется, что это инвойс на оплату моих солнечных панелей. Я в полном ахуе, поскольку не подозревал, что Луиджи вышел на поставщиков напрямую. Вот откуда такая колоссальная сумма экономии в проекте, потому что сицилийская компания выступает только как подрядчик.

Или блядь не Луиджи. Это же был не Луиджи!

— Спроси, кто коммуницировал с отделом продаж от моего имени, — прошу переводчика.

— Девушка, синьор. Она представилась вашей сотрудницей, ее имя синьорина Роберта Ланге.

— Она говорила на английском?

— Нет, у нее неплохой китайский, синьор. Господа партнеры были в восторге...

Еще бы, блядь.

Роберта заключила контракт напрямую с китайским производителем, минуя европейских дистрибьюторов. А сицилийские подрядчики по договору лишь монтируют, подключают и интегрируют их в электросистему особняка.

Берта не просто предложила проект, а просчитала все на уровне крупного оптовика.

Она говорит на китайском. Плюс неплохой итальянский. Должен быть идеальный немецкий, если она сумела выдать себя за фроляйн Ланге. Наверное еще турецкий. Что-то же она делала в Турции?

Черт. Мне теперь эта девчонка кажется Джеймсом Бондом. Она так мастерски играла роль тупенькой примерной горничной, при этом обладая суперспособностями, от которых я не перестаю охуевать.

И внутри не перестает звенеть тревожный звоночек.

Прокручиваю еще и еще раз последнюю сцену.

«Фел, ты что, спишь со своей горничной?».

«Уже нет».

И я получаю по ебальнику.

Растираю руками лицо.

Сука. Как же я сразу не догадался?

Она меня поняла. Она поняла нас с Ариной.

Девушка, которая знает китайский, не может знать русский? Еще как может.

Это обрушивается как лавина. Отматывается в ускоренном темпе в обратном порядке.

«Я не взял у нее рецепт этого блюда... Голубки...»

«Что это за песня про лучик? — Мне ее бабушка пела». «Откуда твоя бабушка? — Из Лейпцига». «Звучит как немецкий марш «Слава Пруссии...»

Нет, звучит как тупой и еще тупее.

Ну не ебучий случай? Хоть берись блядь и бейся головой о каждую из стен. Подсказки сигналили мне красными мигалками, но я жрал все до последней крошки, что скармливала мне умница Берта.

Потому что было вкусно...

Представляю, как она надо мной потешалась, эта Берта-Роберта. Наверное у меня и правда вся кровь из мозгов в член стекла, если я не замечал очевидного.

Только зачем она по-настоящему сюда приходила? И почему по-настоящему ушла?

Тянусь к телефону, чтобы нажать на вызов Энцо Тальоне — главной ищейки фамильи Ди Стефано. Беру в руки, кручу и отбрасываю.

Спустить Тальоне с цепи все еще не поднимается рука, не знаю на сколько еще хватит выдержки. Энцо и его люди полностью отмороженные, безжалостные и опасные. Они стоят номером один в списке приглашенных на остров.

В конце дня звонит Арина.

— Феликс, Демид просил передать оригинал договора, он улетел в Амстердам. Я завезу в офис?

Стою на пороге, смотрю на часы.

— Я уже уехал. Давай, я сам заеду завтра?

— Я как раз в центре, поехала за покупками. Можем встретиться.

У меня нет особого настроения ни с кем встречаться, но к Ари это не относится.

— Приезжай тогда в особняк, я подпишу документы, передашь Демиду. Можем поужинать, раз ты сегодня беспризорная.

Звоню Луиджи, даю распоряжение накрывать ужин на двоих.

В особняк мы приезжаем почти одновременно. Сначала проходим в кабинет, обмениваемся документами, чтобы не откладывать на потом. Затем ужинаем на террасе. И переходим в гостиную пить чай.

Я ненадолго отвлекаюсь, сижу на диване на расслабоне. Не хочу рассказывать Ари про Роберту, здесь слишком много того, в чем мне надо разобраться самому.

Арина встает, прогуливается по гостиной.

— Смотри, Феликс, откуда они взялись? — показывает на сложенные аккуратной горкой альбомы. — Их раньше здесь не было.

— Не знаю, наверное прислуга перебирает старые вещи, чтобы отнести на чердак, — встаю с дивана и подхожу ближе. — Это не мои, я их раньше не видел. У мамы где-то были старые альбомы, но они куда-то подевались. Давно, еще когда она умерла. Я вообще не люблю пересматривать фотографии, это навевает тоску.

Арина берет верхний альбом в кожаном переплете, открывает.

— Это же Винченцо! Какой он здесь молодой! Боже, как вы с ним похожи, Фел!.. Фел... — ее голос меняется. — А что здесь делает фото этого мальчика, сына твоей горничной? Или это... Господи, Фел...

Она ахает, поднимает на меня глаза, полные слез. В ее взгляде столько всего намешано — и испуг, и сочувствие, и боль, что я едва успеваю выхватить выскальзывающий из ее рук альбом.

Арина закрывает руками лицо, а я смотрю на старые фотографии. Смотрю и не верю.

На них молодой отец, он и правда похож на меня. Только прически у нас разные. У меня стрижка короче. А у отца пышная шевелюра, которую он зачесывает на пробор.

Отец держит на руках маленького мальчика, и стены вокруг опасно пошатываются, потому что парня действительно можно было бы принять за Рафаэля. Если бы не короткие волосы.

Мать и в детстве меня коротко стригла. А у Раэльки торчат непослушные вихры, они больше этим похожи с Винченцо...

Еще одно фото, где я бегу, а отец на меня смотрит. Затем фото, где мы с мамой, где я один. Снова с отцом. Это я. Знаю точно, что я. Но на каждом снимке вместо себя я вижу малого Рафаэля.

У меня трясутся руки, когда перелистываю страницы.

— Фел, я говорила тебе, что у вас одинаковые ямочки, — слышу жалобный голос. Только слышу, потому что на какое-то время слепну.

У меня перед глазами малой Рафаэль. Болтает ножкой на низенькой скамейке. И ОНА сидит перед ним на корточках. Поправляет ему сандалик, ерошит волосы, целует щечки, носик.

«Мой драгоценный, мой махр...»

Махр, блядь. Махр!

— Феликс, — Арина хватает меня за рукав, — скажи, он не может быть твоим братом? У них с Маттео один диагноз...Но Винченцо никогда бы не бросил своего ребенка! Он же твой, да?

Закрываю глаза. Я готов ее убить. Если бы сейчас я ее увидел, сразу бы убил.

Как она посмела, чтобы мой сын называл меня «синьол»?

Как она блядь посмела?

Кем бы она ни была.

Я не могу дышать. Голова кажется объята пламенем, в груди жжет, легкие тоже выжгло к херам. Кислорода не хватает.

— Нет, Ари, — хриплю, — Раэль не сын Винченцо. Я знаю точно. Она не Роберта. Она сделала пластическую операцию в Турции и подменила документы настоящей Роберты Ланге. В Потенцу приехала вступать в наследство уже беременной. Отец ее впервые увидел на крещении Кати, Берта специально туда приезжала. И на наше с тобой венчание приезжала. И на вашу с Демидом свадьбу.

— Так кто она, Феликс? — спрашивает Арина, со страхом заглядывая мне в глаза. Наверное уверена, что я слетел с катушек.

И я полностью подтверждаю эту уверенность, когда беру ее руки в свои.

— Я не знаю, Ари. Клянусь, я не знаю. Но я догадываюсь. За руль не садись, водитель тебя отвезет.

— Ты куда, Феликс? — кричит она вслед встревоженно. — Тебе тоже за руль лучше не садиться.

Отмахиваюсь. Может и лучше. Но если я не сожму руками руль, то я точно сожму чье-то горло.

Поэтому сам сажусь на водительское сиденье, выезжаю за ворота и направляюсь к дому Коэнов.

Феликс

Отъезжаю от особняка и минут через пятнадцать съезжаю на обочину. Мне надо успокоиться, Перед глазами пляшут черти, голова объята огнем, руки сжимают руль так, что скоро из него потечет сукровица.

Или из них.

Уверен, если бы сейчас встал под холодный душ, я бы задымился.

Отпускаю руль, и пальцы начинают мелко подрагивать.

«Он не будет по нам плакать. Я горничная, а ты сын горничной».

Как ты посмела ему такое сказать? Он и мой сын тоже.

Мой родной carino...

Руки почти наяву ощущают хрупкие птенчиковые ребра, под которыми натужно бьется больное птенчиковое сердечко.

Почему ты не посчитала меня вправе заботиться о собственном сыне? Почему увезла его от меня?

Ему нельзя много бегать. Я бы не давал ему. Я же и так не давал. Я носил его на руках, сажал на плечи, когда он вырывался. Маленькая торпедка...

Закрываю глаза. На фото в альбоме я тоже почти везде бегу...

Я не любил смотреть свои детские фото. И никогда не видел свои фото с отцом. Это его личная коллекция, готов спорить, донна Паола их тоже не видела. Там только мать и я. Видимо съемки были, когда она и Маттео были в отъезде.

И я никогда не видел у отца такого выражения лица, чтобы он смотрел на меня с таким теплом и гордостью. Наверное, потому что здесь я маленький, такой как Рафаэль. А когда подрос, он прятал свои эмоции за равнодушной маской.

На какой-то миг торкают слова Арины. «Он же не может быть твоим братом?»

Я точно уверен?

И сам себе отвечаю. Точно. Не может. И дело не только в рассказе полубезумной тетушки Лоренцы.

Слова Роберты «Ты копия своего отца, такое же чудовище, как Винченцо» пусть с опозданием, но заставляют задуматься.

Что ей сделал отец? Почему она назвала его чудовищем?

Он даже письмо рекомендательное ей написал. Так в чем его вина?

Подвал? Бетон? Или вот это, отчего на загривке шевелятся волоски.

«Говорят, у африканских берегов они самые прожорливые...»

Каким боком акулы к Винченцо? Эти вопросы я себе могу задавать до бесконечности.

Достаю телефон, больше без колебаний нажимаю дозвон. Из динамика доносится хрипловатый голос Тальоне.

— Слушаю, дон?

— Энцо, срочно начинай поиски Роберты Ланге и ее сына Рафаэля. В последний раз ее видели в аэропорту Ламеции-Терме, оттуда она просто испарилась.

— Дон, так не бывает, — Тальоне говорит чуть растягивая слова, как будто с ленцой, но я знаю, что в этот момент он уже на другом телефоне начинает набирать распоряжения команде. Поэтому спешу.

— Послушай. Это важно. Ни один волос не должен упасть с их головы.

В трубке ненадолго воцаряется пауза.

— Они так важны для вас, дон? Или она что-то украла? Это же ваша горничная?

Да, блядь. Похуй, теперь уже пусть знают. Их теперь надо охранять.

— Уже нет. Она уволилась, но, Энцо, мне нужно их вернуть. Срочно. И никто не должен об этом знать. Достань мне их. Хоть из-под земли.

Из динамика доносится характерное покашливание.

— Дон, я правильно понял, даже если будут сопротивляться, я могу применять любые методы...

Ну вот нет же блядь!..

— Нет, Энцо, давай так, ты их найди и сообщи мне. Вместе за ними полетим.

— Я так не работаю, дон, вы же знаете.

Знаю, блядь, ты умеешь только в мешке. Это то, что имела в виду Роберта?

— Но сейчас ты сделаешь исключение. Там ребенок.

Он думает. Переваривает. Наконец медленно выдает.

— Хорошо. Я попробую, дон.

Вот и отлично. Отбиваю вызов и еду к Коэнам. У них, как и у многих здесь резиденция, Леонид тоже в числе приглашенных и на мой банкет, и на остров. Приехал он или нет, не знаю. Мне нужна Светлана.

Хоть бы никуда не свалила, мне надо задать только один вопрос.

Меня здесь знают, пропускают без проблем, просят подождать несколько минут. Светлана выходит в просторный холл буквально сразу.

В который раз поражаюсь ее переменчивости. Еще совсем недавно она приходила ко мне в особняк и была почти один в один с портретом, а теперь снова «поплыла». Черты лица все меньше стали напоминать «мою» Милану...

— Феликс? — она не скрывает удивления. — Зачем ты пришел?

... Я держу ее за волосы. Она висит над обрывом, в другой руке у меня мачете. Ее глаза объяты ужасом, рот перекошен, она может издавать только клокочущие утробные звуки.

— Скажи мне правду, — хрипло говорю я, — скажи правду, и, может быть, я тебя... пожалею.

Я хотел сказать правду, что не больно ее убью, но решил в последний момент немного смягчить.

— Что ты хочешь знать? — истерично вскрикивает Лана. — Отпусти меня, ты, больной маньяк!

— Там, в Сомали. Это была не ты? Ты меня обманула! Кого ты подсунула вместо себя, говори?

— Отпусти меня, чертов психопат!

— Отпущу, если скажешь правду. Или ты хочешь, чтобы я тебя скормил акулам?

В ее глазах вспыхивает даже не ужас. Это... это скорее узнавание. И я окончательно утверждаюсь в собственных догадках. Но она медленно качает головой.

— Я была... Никого больше... Отпусти, Феликс, — шепчет она, и мозг взрывается криком.

— Феликс, ты с ума сошел? Что здесь происходит?

Меня забрасывает обратно. Я оказываюсь не на обрыве, а в холле дома Коэнов. Держу Светку за волосы, стягиваю их на макушке и тяну вверх. Вдавливаю ее в колонну, а меня пытается оттянуть от нее Леонид.

— Отпусти мою дочь, чертов сумасшедший!

— Папа! — Лана всхлипывает, выворачивается и бросается к отцу.

— Феликс, ты объяснишь, почему вламываешься в мой дом и ведешь себя так неподобающе? — сердито спрашивает Коэн. — Что на тебя нашло?

— Да, Феликс, почему ты решил, что в Сомали была не я? Разве я тебе недостаточно все объяснила? — Светку трясет, но она старается держать лицо. — Почему ты снова решил покопаться в прошлом?

А вот здесь надо осторожно. Коэны знают Берту, я готов в этом поклясться. Не от них ли она пряталась у меня в особняке?

Когда Светлана приходила, Роберта приносила кофе, но та ее не узнала. Может, Коэны хотели заполучить от меня наследника, и использовали для этого Берту в качестве суррогатной матери? Безумная идея? Вполне. Достойная и меня, и Коэнов. А она сбежала и родила Раэля.

Коэны о нем не знают. Никто о нем не знает и не должен знать.

Пока мой сын не будет рядом со мной и в безопасности, ни одна тварь о нем не узнает.

Хватаю Светку и несмотря на вопли Леонида снова вжимаю в колонну.

— Скажи, с кем у меня была брачная ночь? — всматриваюсь в ее лицо, так сильно напоминающее любимое, нарисованное на портрете в сейфе.

— Что за вопрос, Феликс? Со мной, конечно! — фыркает она.

— Тогда почему у меня на тебя не стоит? — спрашиваю, толкаясь бедром.

— А ты меньше по блядям шастай, и с эрекцией проблем не будет, — Леонид снова отдирает меня от своей дочурки.

Только я знаю правду. От нее меня в любом состоянии вставляло. И стояло на нее везде и всегда, стоило только ей появиться.

Холл уже наполняется охранниками, и я знаю, что сейчас сила не на моей стороне. Но я и не собираюсь дальше воевать. Наоборот, я не буду ссориться с Коэнами, чтобы не лишать себя удовольствия видеть, как они отправятся в увлекательное путешествие пешком по дну Индийского океана.

— Тебе сейчас лучше уйти, Феликс. Ты не в себе, — недовольно говорит Леонид.

— Да, пожалуй, я пойду. Жду вас на банкете. Хорошего вечера, — разворачиваюсь и прохожу мимо настороженной охраны.

Возвращаюсь в особняк, иду в кабинет. И вдруг по дороге слышу переливчатые трели знакомой, но забытой мелодии.

Тиии-тиии-риииии! Тиии-тиии-риииии!

Замираю. Круто разворачиваюсь на месте и бегу на звуки, прислушиваясь. Останавливаюсь у крайней двери в крыле для прислуги, из-за которой доносится мелодия песенки «Блю канари». Это бывшая хозяйственная комната, переделанная под еще одну кладовку для хранения белья.

Рывком открываю дверь и вижу Луиджи, Антонио и Франко. У Луиджи в руках аккордеон, у Антонио мандолина, а у Франко бубен.

Я явно застаю их врасплох, потому что почтенные синьоры даже приседают от неожиданности.

— О, синьор, вы уже вернулись? — растерянно произносит Луиджи.

— Что вы здесь делаете? — спрашиваю немного грозно.

— Простите, синьор, мы не хотели вам помешать, — смущенно отвечает Франко, пряча за спину бубен.

— Мы просто репетируем к вашему дню рождения, — продолжает Антонио.

— А что за песня? — спрашиваю уже не так грозно.

— О, синьор, вы ее наверное не знаете, — отмахивается Луиджи. — Это старая итальянская песня про грустную канарейку. Ее очень любила слушать моя мама.

— Но если вам не нравится, мы можем выбрать что-нибудь другое... — говорит Франко, и я его перебиваю.

— Нет нужды, синьоры. Продолжайте. Не буду вам мешать.

Выхожу из комнаты, как раз звонит телефон. Энцо Тальоне.

— Говори, Энцо.

— Синьор, она улетела на частном джете с правительственного терминала. Мы не можем пробить, чей это был джет. Ваша горничная оказалась не так проста, как мы думали. Вы все еще настаиваете, чтобы мы не применяли жесткие меры? Это связывает мне руки...

— Да, Энцо, она и ребенок должны остаться живыми и невредимыми.

Тальоне протягивает достаточно разочарованно.

— Я вас понял, синьор.

И отключается.

Некоторое время тупо смотрю в пустой экран. Не так проста, как думали? Ну охуенно. Если бы не Раэль, клянусь, меня бы ничего не сдерживало.

Набираю номер своего юриста.

— С завтрашнего дня начинайте процедуру эксгумации тела моей жены Миланы Богдановой. Затребуйте вскрытие могилы и повторную экспертизу. Насколько я знаю, у нее нет родственников, так что проблем быть не должно. Свяжитесь с местной администрацией и наймите адвоката на месте.

Андрей

Что Андрею определенно нравилось в старом боссе, это его умение дать точную характеристику некоторым объектам или явлениям.

Взять, к примеру, тот же остров. Ну как его еще можно было назвать если не засохшим дерьмом мамонта?

Да никак. Дерьмо оно и есть дерьмо.

Сейчас остров выглядел гораздо цивилизованнее, он был весь покрыт солнечными панелями, выстроенными в идеальные ряды. С высоты казалось, что остров оброс чешуей — тусклой, матовой, холодной. Но его сути это не меняло.

Уже через минуту взлетные поплавки коснулись глади воды, и Андрей ступил на островную землю. Он переложил папку из одной руки в другую и прошел к невысокому зданию, где располагался офис.

Главный инженер Йозеф Краус вышел ему навстречу. Платонов намеренно не назвал цели визита, пускай понервничает.

Он протянул руку для приветствия, Йозеф ответил на рукопожатие. Мужчины прошли внутрь здания.

— Я привез документацию, и мне нужно кое-что проверить, — сказал он.

Конечно господин Краус ни на секунду не поверил, что приближенное лицо дона Ди Стефано потащило свой зад в такую даль только ради нескольких бумажек. Андрей и сам бы не поверил.

Они спустились к серверам, и вот там Платонов позволил себе небольшую актерскую игру. Он демонстративно втянул воздух носом, нахмурился.

— А когда у вас в последний раз проверялась вентиляция?

Техник, высокий мужчина в рубашке с засученными рукавами, насторожился:

— Насколько я знаю, недавно. Месяца три назад, синьор. А что?

— Здесь воздух какой-то... — Платонов пощелкал пальцами, — затхлый. Вам не кажется? Я только с улицы, разница чувствуется сразу. Вы позволите, я посмотрю лично?

— Конечно, господин Платонов, — растерянно сказал техник. — Я вам дам фонарик?

— Благодарю, у меня есть свой.

Он достал налобный фонарик и защелкнул ремень.

Господин Краус закатил глаза так, чтобы Андрей не видел, но он конечно же увидел. Только ему было все равно, пусть попробует отказать доверенному лицу дона Ди Стефано, да к тому же акционеру.

Знал бы он, что над фонариком вмонтирована камера, еще бы и не так глаза закатывал. Но это уже была не забота Платонова.

Они направились через узкий коридор, минуя несколько помещений, пока не добрались до секции, где находилось вентиляционное оборудование.

А дальше пошли по всем техническим помещениям. И хотя Андрея интересовало только одно помещение, он добросовестно исследовал все до единого.

Наконец дошли до нужного ему отсека, и он включил камеру.

Сам Андрей не был технарем и на свои знания не полагался. Но надеялся, что сумеет заснять правильно, и Арина по его записи сумеет понять.

Он делал вид, что внимательно все рассматривает. Медленно прошел вдоль стен, якобы проверяя вентиляционные узлы, но его внимание было сосредоточено на техническом оборудовании по центру помещения.

Насосы. Три блока, закрепленные на бетонной платформе. Все как будто подключены, панели на месте. Но кое-что бросалось в глаза — отсутствие следов техобслуживания. Ни новых фильтров, ни следов ремонта, ни следов рабочих инструментов.

Андрей отдельно осмотрел каждый агрегат, обошел платформу, сделал кадры с разных ракурсов. Подошел ближе, чтобы запечатлеть маркировку, панели подключения, кабели.

Техник что-то рассказывал про систему воздуховода и резервное питание, но Платонов его почти не слушал. Главное записать нужный видеоматериал. А Арина разберется.

— Выходит, это что-то вроде премии в честь дня рождения дона? — Андрей аккуратно отложил салфетку на край стола и кивнул официанту.

— Не знаю даже, что вам и сказать, — пожал плечами Йозеф, — только синьор Ди Стефано предупредил меня, чтобы я уведомил всех сотрудников, что они все уходят на пять дней в оплачиваемый отпуск за счет компании. Я и подумал, может вы что-то слышали на этот счет. С чего такая невиданная щедрость?

— Нет, господин Краус, я понятия не имею, — честно ответил Андрей, чувствуя неприятный холодок от того, что эти пять дней приходятся как раз на то время, которое Феликс выбрал для проведения собрания на острове.

С избранными. С самыми «достойными» и «приближенными» по словам Пьетро Мандзини.

Здесь было над чем подумать.

Зачем Феликсу отправлять всех до единого сотрудников на целых пять дней в оплачиваемый отпуск только для того, чтобы избранные, достойные и приближенные могли собраться на острове?

Кстати, Андрей выяснил, что в число избранных по каким-то причинам не входит цыганчонок Донато. И это повергло его в настоящий шок.

А этот чем провинился перед доном Ди Стефано? Да он предан Феликсу до мозга костей, босс раньше шагу ступить не мог без своего хитрого и пронырливого телохранителя.

— Ну это же не касается летчиков и охраны, верно? — спросил он господина Крауса, стараясь скрыть чувство безотчетной тревоги, мигающее в голове сигнальными огоньками.

— Босс сказал, всех без исключения, господин Платонов, — ответил Йозеф, приступая к ужину, и сигнальные огоньки сменились оглушительной сиреной.

...Когда Андрей вернулся из ресторана в отель, он надиктовал свои соображения звуковым сообщением, по привычке продублировал письменным отчетом, вложил файл с видео и отправил Арине в мессенджере и по электронной почте.

Милана

— Оль, почему нас так встречают? — шепотом спрашиваю Ольгу, когда мы идем за администратором салона.

— Как так? — удивляется она.

— Как королев.

— Потому что это мой салон. Раньше Костя был совладельцем, а потом выкупил его и отдал мне.

— Ой, правда? Выходит, мы у тебя в гостях?

— Где-то так.

Мой сынок тоже здесь, с восторгом оглядывается по сторонам.

— Мам, тут такие класивые тети!

Он говорит на итальянском, но слушая нас уже пробует повторять за нами какие-то слова. И я рада, что теперь могу свободно общаться на родном языке. И с сыном тоже.

Мне так этого не хватало...

Ольга привезла меня в Жирону в салон красоты, чтобы я наконец смогла вернуть темный цвет волос. Костя собирался подготовить бабушку с дедушкой к тому, что моя внешность изменилась, но к таким радикальным изменениям мои старики точно были бы не готовы. Поэтому мы решили сначала вернуть привычный тон, а затем уже ехать к ним на встречу.

Рафаэля взяли с собой, чтобы он потом банально узнал маму. Если без линз он меня уже видел, то темный цвет волос может ребенка просто испугать.

Все-таки блондинистость слишком меня изменила. Я ведь красила и брови, и ресницы. Сама не верю, что наконец увижу себя максимально похожей на ту, прошлую, настоящую Милану...

Когда мастер начинает сушить мне волосы, не выдерживаю, закрываю глаза.

— Открывайте глаза, сеньорита, посмотрите на себя в зеркало, вы просто безупречны! — слышу голос мастера.

— Мама, мам... — Раэль дергает меня за руку, и в его голосе я слышу испуганные нотки.

Он не верит, что это я? Открываю глаза...

И сама не верю...

Это я. Это правда я.

У меня остались черты Роберты, но я узнаю в себе Милану! Узнаю! Особенно когда улыбаюсь сыну и вижу свое отражение.

Доктор Азиз-бей говорил правду. Он сделал улучшенную версию меня. У меня теперь идеальный нос, подбородок, скулы. А лоб, глаза, губы, овал лица остались мои.

— Мам... — мой сынок тянет ко мне ручки, и я поспешно его обнимаю.

— Мой дорогой, это я, твоя мама. Не пугайся.

— Милана, я бы не поверила, если бы своими глазами не увидела, — ошарашенно говорит Ольга. И тут же спрашивает: — Ты как насчет СПА-процедур? Здесь прекрасные массажисты, рекомендую.

— Лучше без Рафаэля, — отвечаю, — ему будет скучно, пока я буду на массаже. В следующий раз.

— Тогда поедем обратно. Костя говорил, чтобы я лишний раз тебя нигде не светила. Жаль, а то бы заехали где-нибудь кофе попить, — Ольга задумчиво накручивает завиток на палец. — Хотя кто тебя теперь в таком виде узнает?..

Мы послушно возвращаемся на виллу, Аверин выходит нам навстречу. Поездка в Жирону была для него сюрпризом, поэтому он первые несколько секунд мажет по мне непонимающим взглядом. Пока наконец в черных глазах не вспыхивает узнавание.

— Дядя, дядя, мотли, там моя мама! — бежит к нему Раэль и дергает за штанину, при этом показывая на меня пальчиком. У малыша никак не получается выговорить имя Кости, и Аверин милостиво согласился быть просто дядей.

— Я вижу, — Костя механически гладит его по голове, обводит нас с Олей сердитым взглядом. — А можно было предупредить?

Затем принимается тереть руками лицо. Я знаю, что это значит.

Этот мужчина терпеть не может, когда кто-то становится свидетелем проявления его слабости. И его жена об этом тоже хорошо знает.

— Рафаэлка, пойдем поищем Дашу с Марусей, — Оля подхватывает Раэля, уводит во двор. Я подхожу к Аверину, несмело трогаю за рукав.

— Кость, я правда снова похожа на ту, что была?

— Уйди с глаз моих, — буркает он, отворачиваясь. — Из-за тебя пришлось тонометр купить, раньше и не знал, что такое давление.

— Ну конечно, это я виновата, а не то, что тебе уже сорок пять, — отвечаю язвительно.

Он начинает раскатисто смеяться, смеется долго и не стесняясь трет уголки глаз большим и указательным пальцами. Затем берет меня за затылок и громко чмокает в макушку.

— Уела, свиристелка, сдаюсь.

Утыкаюсь лбом в покатое плечо и шепчу, шумно дыша и глотая слезы.

— Спасибо тебе, Кость. За все спасибо...

— Документы Роберты больше светить нельзя, нужно сделать тебе новые, — Говорит Костя, поддерживая перелезающую через его колено дочку.

Машу, она вылитый Аверин. Черненькая, шумная и драчливая. Вторая, Даша, похожа на Олю — светленькая и милая. И добрая. Никогда не думала, что двойняшки бывают такими разными.

— Хорошо.

Я со всем соглашаюсь. Я уже смирилась, что больше никогда не стану Миланой Богдановой. Костя доходчиво объяснил мне, что никакой Миланы Богдановой больше не существует, есть Милана Фокс, жена Феликса. Если признать недействительным свидетельство о смерти, я автоматически становлюсь его законной женой.

Значит снова новое имя, новые документы, новая биография. Утешает лишь одно, что у бабушки с дедушкой они тоже другие, значит будем жить вместе под другими именами. Ничего, привыкнем.

Я считаю дни, когда нам можно будет встретиться. Стариков надо подготовить, чтобы не случилось непоправимое.

Мы собрались после ужина в уютной гостиной Авериных. Сегодня дождливый вечер, так бы сидели на террасе с видом на море.

Внезапно у Кости высвечивается видеозвонок. Он смотрит на экран и поднимает брови.

— Арина Ольшанская? А этой что от меня надо? — он бросает пытливый взгляд в мою сторону. Затем на Олю. — Оль, забери-ка детей. Я выведу на большой экран. Мне кажется, это связано с Феликсом.

У меня сердце ухает вниз. В животе становится холодно, в груди тесно.

— Милана, отойди в сторону, чтобы тебя не было видно, — негромко командует Костя и отвечает на звонок.

Милана

Экран на стене вспыхивает, на нем возникает Арина. Мне кажется, прошло не меньше месяца с тех пор, как я ее видела в последний раз. А ведь на самом деле минуло всего несколько дней.

Выглядит Арина не лучшим образом.

Я не злорадствую, вовсе нет. Она явно взволнованна, я бы даже сказала, встревожена, а на последних месяцах беременности это совершенно излишне. Особенно, если учесть ее первые роды. И я как женщина не могу оставаться безучастной.

Ее вид мне не нравится. Ее состояние фонит через экран, и при виде покрасневших глаз невольно охватывает беспокойное чувство.

Зато Аверина ничто не способно прошибить, он излучает полную расслабленность и покой. Сидит на диване, небрежно положив одну руку на спинку и закинув ногу на ногу. Во второй руке так же небрежно держит телефон.

Костя у себя дома и всячески это демонстрирует.

— Приветствую, Арина. Чем обязан?

Его приветствие нельзя назвать приветливым, оно довольно сухое и деловое.

Верно, их нельзя назвать добрыми знакомыми, Костя немного работал с Демидом, если я правильно понимаю.

— Константин... Костя... Мне больше не к кому обратиться, — Арина сглатывает. Она сидит с за столом перед экраном, и хорошо видно, как она от волнения добела сдавливает пальцы.

— Что такого могу я, чего не может Демид? — не скрывает удивления Аверин.

— Потому что помощь нужна не мне, а Феликсу, — говорит она, и у меня по спине ползут ледяные мурашки.

Что с ним? Что с Феликсом? Почему Костя мне ничего не сказал? Он не мог не знать...

Пальцы вцепляются в спинку кресла, за которым я стою, и ценой неимоверных усилий я сдерживаюсь, чтобы не броситься к экрану и не начать трясти экранную Арину.

— Демид воспринимает беременность как болезнь, — продолжает Ольшанская, — стоит мне только заикнуться, мы в ту же минуту покинем Палермо. А я не могу его сейчас бросить. Мне показалось, вы с Феликсом друзья. Или мне показалось?

— Допустим, не показалось, — нехотя отвечает Аверин. — Но что...

— У него есть сын, — Арина не дает договорить, наклоняется вперед и начинает говорить так быстро, что я вздрагиваю. Откуда? Откуда он узнал? И тут же получаю ответ на свой безмолвный вопрос. — Он нашел альбом Винченцо, там много фотографий, где маленький Феликс с отцом... Господи, они так похожи, Фел и этот мальчик, Рафаэль... Он сын его горничной, Роберты. Она сбежала с ребенком, приревновала ко мне. Вышло так глупо... Если бы я знала, я бы никогда... Фел конечно неправ, я его не защищаю, но она... Как она могла? Если она в него влюблена, я сама видела. Почему она его бросила? Он такой одинокий...

Арина всхлипывает, закрывает руками и лицо и плачет. Мой взгляд натыкается на взгляд Аверина в отражении глянцевой панели витрины слева от экрана.

Мне сложно понять, чего в нем больше намешано.

Укор? Осуждение? Или досада, что пришлось потратить свое драгоценное время на женские слезы и истерику?

И еще меня по-прежнему бесит это ее «Фел»...

Костя вежливо ждет, пока Арина выплачется. Я так и вижу, как он подает ей упаковку бумажных платочков, чтобы она вытерла глаза. Но она не рядом, поэтому обходимся без платочков.

— И что же вы от меня хотите? — спрашивает Аверин, когда та, наконец, успокаивается.

— Я хочу попросить вас ее найти, — Арина вытирает глаза ладонями. — Простите...

Она еще раз всхлипывает и втягивает носом воздух.

— Насколько мне известно, дон Ди Стефано отправил по следам синьорины горничной Энцо Тальоне, своего лучшего цербера. Вы считаете, что он не справляется? — интересуется Костя тем же тоном.

Арина вскидывает голову.

— Откуда вы знаете?

— Дорогая, я все знаю, — недовольно отвечает Аверин. — Полагаю, поэтому вы и пришли ко мне.

Арина порывисто подается к экрану.

— Если у Феликса будет сын, у него появится смысл жизни, и тогда он откажется от своей безумной затеи, понимаете? Ну же, Костя! Как вы могли поверить, что он по-настоящему согласился на роль дона? Это же Феликс! Он всегда был идеалистом.

От ее слов внутренности скручиваются узлом и опускаются куда-то вниз. Внутри становится совсем холодно и пусто.

А еще очень страшно. Очень.

— Что вы хотите сказать, Арина? Я не совсем понимаю, — Аверину видимо тоже надоели общие фразы.

— Я провела расследование, — Ольшанская меняется на глазах, становится собранной и деловитой, — на острове, в бывшей серверной, где сейчас склад, сломаны насосы. По документам они были отремонтированы. На самом деле документы подделаны, ремонт — полная фикция. Работает только один насос в аварийном режиме для устранения текущих подтоплений.

Костя внимательно слушает, наклонив голову, а я ничего не понимаю. Какой остров? Какие насосы?

— На складе накапливается товар. Стало известно, что сразу после празднования своего дня рождения Феликс собирает на острове собрание. Туда приглашены все приближенные дона, а сотрудники станции, включая охрану и пилотов гидропланов отправлены в пятидневный отпуск. Своего личного телохранителя Феликс тоже с собой не берет.

Арина замолкает, она глубоко дышит, как будто поднялась на высокий этаж без лифта. В своем положении. Костя на нее не смотрит, о чем-то думает, постукивая телефоном о диван.

— Это того черноволосого парня, который везде за ним хвостом ходит? — спрашивает негромко. Ольшанская кивает.

Страх подползает к горлу и сдавливает его ледяными пальцами. Крепко, сильно. Очень сильно. Я ничего не понимаю, но интуитивно чувствую, что если Феликс не берет с собой Донато, то это... плохо.

— И самое главное, — медленно договаривает Арина, — Андрею Платонову удалось отследить цепочку заказа, которую Феликс провел самостоятельно по закрытому каналу. Это взрывчатка. Вы помните, что в серверной внешняя стенка сравнительно тонкая, Костя? Ну сложите сами два плюс два. Как считаете, что задумал этот борец со вселенским злом?

— Блядь! Твою ж мать! — Костя хлопает себя по ногам, и упирается рукой в диван. Я закрываю глаза.

Почему-то сейчас в голове всплывают не самые уместные сцены. Но мое подсознание всегда работало довольно причудливым образом.

«Никаких больше блядей, Роберта. До конца моих дней».

«До конца моих дней...». Вот что ты имел в виду, чертов идеалист?

Медленно выхожу из-за кресла, на нетвердых ногах подхожу к дивану и сажусь перед экраном рядом с Авериным.

Он не меняет позы, только убирает руку с телефоном, чтобы освободить мне место. Исподлобья наблюдает за выражением лица Арины.

Та шокировано следит за мной. Узнает, конечно, но сначала не верит. Ее явно сбивает с толку темный цвет волос и глаз, но не сказать, что я изменилась до неузнаваемости.

Она вглядывается, моргает, а я сдвигаю колени, сцепляю руки в замок и устремляю на Ольшанскую испытывающий взгляд.

На некоторое время в пространстве между экраном повисает безмолвная тишина. Аверин наблюдает за нами, откинувшись на спинку дивана. Арина приходит в себя первой.

— Вот значит как, Константин Маркович, — фыркает она. — Теперь ясно, почему Энцо Тальоне не может найти синьорину Роберту.

Аверин снисходительно кивает в ответ.

— Вы потрудитесь перевести ей мой спич на итальянский? — интересуется она с некоторым сарказмом. Я надеюсь, что он ко мне не относится, Арина просто уязвлена. Это читается по ее вскинутому подбородку. — Или мне повториться самой? Кто она вообще такая, эта ваша Роберта? Фел сказал, это ее ненастоящее имя.

— Не стоит, Арина, я тебя поняла, — отвечаю на русском, глядя как расширяются ее глаза. — Мое имя Милана Богданова. И я его жена.

Арина смотрит на меня округлившимися глазами. Ее рот приоткрывается, затем она сглатывает и наклоняет голову.

— Жена? — переспрашивает, как будто ослышалась. — Так Феликс женат?

— Официально ты Милана Фокс, если быть точным, — негромко подсказывает сбоку Аверин. — Соблюдай формальности, детка.

— Я не привыкла к этому имени, — бормочу, мотая головой.

Меньше всего я сейчас готова думать о правильности названной фамилии. Услышанное от Арины кажется мне чем-то нереальным и фантастическим. Пересказанным сюжетом голливудского фильма или книги.

Все во мне вопит и протестует — разве можно в одиночку побороть зло? Феликса никак нельзя назвать оторванным от реальности.

Может Арина все-таки преувеличивает? Может она ошибается?

Но интуиция скользко змейкой вползает в сердце и сворачивается там холодным клубком.

Арина говорит правду. Одним ударом обезглавить верхушку клана вполне в духе Феликса. Вот только самому зачем туда лезть? Не понимаю...

Тем временем Аверин поворачивается к Арине.

— Да, Феликс женат. Неужели он вам не рассказывал? Я думал, вы друзья. Или мне показалось? — он поднимает брови.

Не знаю, какой реакции ждет Костя от Ольшанской. Она настолько шокирована, что реагирует максимально растерянно.

— Разве вы не знаете Феликса? — сдавливает пальцы еще сильнее. — Этот парень как черная дыра. Если сам не захочет, никто не разгадает, что у него на уме.

При этом Арина не перестает меня разглядывать. Как будто хочет что-то сказать и не решается.

— Так это ты Лана? — все-таки спрашивает.

Значит Феликс все-таки что-то ей обо мне говорил. Или о Светлане, что вероятнее всего.

— И я, и не я, — даже не знаю, как в двух словах ответить на этот вопрос, чтобы и не солгать, и не скатиться в длинные разъяснения.

— Официально Феликс вдовец, но на самом деле он убежден, что Миланы не существует, — вклинивается Аверин.

— И кто его в этом убедил? — теперь Арина вопросительно смотрит на нас обоих.

— Я. В том числе.

— На самом деле это долгая история, — перебиваю Костю и обращаюсь к Арине. — Скажи, насчет этого склада на острове... Это не может быть ошибкой? Ты не могла неправильно что-то понять?

— Есть только один способ, — отвечает Арина, — проверить на практике. У тебя хватит духу?

Она смотрит исподлобья, и у меня вырывается надрывное:

— Нет! — оборачиваюсь к Косте, хватаю его за руку. — Его надо остановить. Отвезешь меня в Палермо?

Аверин смотрит мимо экрана, сдвинув брови, затем глухо матерится в потолок.

— Ебаный филантроп! — садится ровно, широко расставляет колени. — Ну стал ты уже доном, так будь им, не еби мозги. Нет, блядь, все у него не как у людей. Он и пиратом таким был. Робин Гуд сраный...

Он секунду молчит, затем так же быстро переключается и обращается к Ольшанской.

— Нам понадобится помощь вашего мужа, Арина. Я сам могу его набрать или когда он вернется, давайте все вместе еще раз выйдем на связь и обсудим детали.

Она согласно кивает и когда Аверин уже готов попрощаться, останавливает его взмахом руки.

— Костя, вы можете оставить нас одних с Робе... Миланой? На минуту.

И задерживает на мне взгляд.

— Ты же не против?

Пожимаю плечами, веду головой.

Не против. Не знаю, что там придумал Аверин, но мне так страшно за Феликса, что я готова прямо сейчас пешком идти в Палермо.

Костя поднимается и выходит из гостиной, закрывая за собой большую стеклянную дверь. Мы остаемся одни, я выжидательно смотрю на Ольшанскую.

— Милана, — начинает она и запинается, — послушай, я хотела сказать... Я не знала, что у вас с Фелом отношения, правда. И я не думала, что ты нас понимаешь. Это было очень некрасиво, и я не оправдываю Феликса. Но поверь, ему было совершенно наплевать на то, что ты горничная. И мне тоже. Я работала официанткой, когда была беременная Катей и мне не на что было жить. И я не вижу в этом ничего зазорного. Просто я тогда приехала к нему с документами, начала выяснять про насосы. Он понял, что я догадываюсь. Не знаю, как это выглядело со стороны, но поверь, между нами ничего нет. Феликс лишь хотел меня побыстрее выставить из особняка. И я хочу извиниться перед тобой...

— Не стоит, Арина, — перебиваю ее, не в силах больше слушать, как она сбивчиво пытается мне пояснить, почему Феликс ее обнимал. Как будто я не знаю, почему. — Ты не должна извиняться, ты ничего не сделала. И ты ошибаешься, у нас с Феликсом нет отношений, он же ясно выразился. Да, я его жена, но Костя правильно назвал это формальностью. Настоящий у нас только сын. Что касается вас... Отношение Феликса к тебе это ни для кого не тайна.

— Та-а-ак... — Ольшанская пристально вглядывается с той стороны экрана, — похоже, не мешает кое-что прояснить. Милана, Феликс в меня не влюблен. И никогда не был.

Отвечаю таким же пристальным взглядом.

— Разве не ты недавно говорила, что никто не разгадает, что у Феликса на уме, если он сам этого не захочет?

Арина закатывает глаза к потолку.

— Боже, Милана, услышь меня! Феликс сначала меня ненавидел! Мой отец вместе с Демидом украли у него остров и отняли бизнес. И Феликс использовал меня, чтобы отомстить Демиду. Я повелась и невольно Дему подставила. Демид попал в тюрьму, он думал, что это я его посадила. Он меня знать не хотел, а я уже была беременная Катей. Мой папа оставил мне остров и деньги в наследство, Демид привез документы, когда я была на шестом месяце. И я родила Катю, а потом вернула Феликсу остров.

Поженились они с Ольшанским совсем недавно, выходит Демид о Кате тоже... не знал?

— Демид не знал? — спрашиваю тихо.

— Не знал, — качает она головой. — Я была ее опекуном. Я обратилась за защитой к Винченцо через Феликса. В обмен на это Винченцо поставил условие, чтобы Феликс стал Ди Стефано. Он всегда чувствовал свою вину за то, что со мной случилось, только поэтому согласился.

Внутренне не устаю поражаться. Я все эти годы бежала и прятала своего сына от этого человека, а она сама по доброй воле отдала ему свою дочь.

— Я видела вас, — вырывается у меня, — когда приезжала на крестины Кати.

Арина удивленно вскидывается.

— Я была беременная, хотела рассказать Феликсу. Но увидела вас и подумала... — отвожу взгляд. — Я решила, что Катя его дочь. А вы с ним пара. Вы так смотрелись! И Винченцо мечтал вас поженить...

— Никогда, Милана, мы с Феликсом никогда не были парой, — твердо говорит Арина, глядя мне в глаза. — Он мой друг, я за него горло перегрызу, если надо. Да, Винченцо хотел бы этого брака, но у него были на то свои причины. Зато я однажды вытрясла из Феликса признание, из-за кого он больше не заводит отношений. Он назвал твое имя, только коротко, Лана. Мне показалось, он до сих пор любит...

— Думаю, ты ошибаешься, — качаю головой. — Он наверняка добавил еще какой-нибудь непристойный эпитет к этому имени, так ведь?

Арина бросает виноватый взгляд.

— Вообще-то он сказал «редкая сука», — говорит она извиняющимся тоном. — Я его спросила как зовут ту, из-за которой он злится на всех женщин мира.

— Правильно сказал, — отвечаю, — и это не я. Я тоже хотела сказать, что сок пролила не нарочно и конечно я собиралась извиниться.

Мы скомкано прощаемся, экран гаснет, а у меня внутри остается ощущение до предела сжатой пружины.

Милана

В ожидании звонка от Ольшанских не могу найти себе места.

Кружу по территории виллы как потерявший управление и сошедший с орбиты спутник.

Казалось, я все для себя решила. Отрезала все пути. Но лишь только передо мной замаячила перспектива встречи с Феликсом, я готова рваться ему навстречу.

Выходит вся моя решимость не стоила выеденного яйца.

Поверила ли я Арине?

Не знаю. Знаю только то, что Феликс охраняет свое сердце как дракон драконье золото. Оно спрятано у него в сейфе вместе с портретом. И никто не узнает, кого он там прячет, пока он сам не захочет его раскрыть.

В таком раздрае меня и находит Костя.

— Вот ты где, — он подходит ближе, — а я уже три круга намотал, тебя разыскивая.

— Зачем искал? — бормочу.

— Определиться нам надо, чего ты хочешь, — он садится рядом, отламывает от куста прутик, сует между зубами.

— Кость, зачем тебе Демид? — поворачиваю голову, вопросительно смотрю на Аверина. — Ты его о чем-то хочешь попросить?

Костя переплетает руки на груди, вытягивает ноги на всю длину. Говорит обманчиво спокойно, но я уже знаю, этот его показной сдержанный тон означает, что все очень серьезно.

И не очень хорошо.

— Ты знаешь, что твой муженек учудил? — Аверин щурится на солнце. — Подал прошение на эксгумацию могилы своей законной жены. Признаться, не ожидал, что он догадается. Я почти уверен, что там или пустая могила, или кто-то левый лежит. Слишком мало времени тогда было у Коэнов, Леонид не успел сделать все красиво.

— Выходит, Феликс очень скоро узнает, что его обманули? — язык не поворачивается сказать «ты обманул». Но Аверина смутить невозможно.

— Ну не так чтобы скоро. Дело это небыстрое, бумажная волокита, сама понимаешь, другая страна. Так что уверен, с собранием и островом ему придется повременить. Тем более, про ребенка он уже в курсе. Не знаешь, кто ему вас слил? — спрашивает Костя, скашивая взгляд в мою сторону.

— Арина сказала, он нашел альбомы, — пожимаю плечами.

— Ага. Шел, шел и нашел. Взял пирожок и съел, — хмыкает Аверин. — Ладно, похуй. Вопрос в другом. В том, по каким документам мы привезем тебя на Сицилию. Новые пока не готовы. Роберту Ланге использовать больше нельзя.

— Почему?

— Коэны сто процентов уже в курсе, что Феликс копает в том направлении. Роберту Ланге ищет Энцо Тальоне. Это он и его люди сожгли клинику Азиз-бея. Где гарантия, что он не играет по одну сторону с Коэнами? Да элементарно, мы не успеем приземлиться в аэропорту, и тебя могут арестовать за подлог документов. Мы даже до отеля доехать не успеем. Везти тебя в багажнике... Ну такое.

— И что же делать? — спрашиваю безнадежно.

— Ты как-то сказала, что хочешь вернуть свое имя, — Костя поворачивается всем корпусом и пристально вглядывается в мое лицо. — Если я сейчас спрошу тебя, хочешь ли ты этого по-прежнему, что ты ответишь?

Если я и медлю, то какие-то доли секунды.

— То же, что сказала Арине. Я его жена. Пускай так будет. Только чтобы мой сын оставался моим сыном.

Костя некоторое время меня разглядывает, затем медленно кивает.

— Хорошо.

— Кость, — зову его тихо, — ты его лучше знаешь. Он правда на такое способен? Это же такая бессмысленная жертва...

— Я весь день об этом думаю, — признается он, — и вот что я тебе скажу, детка. Если Феликс сейчас землю роет в поисках тебя и сына, то не такой уж он идеалист и филантроп. И цель у него была совсем другая.

— Какая? — спрашиваю, а у самой внутри леденеет, потому что я догадываюсь.

— Сама поняла, да? Ну вот, — кивает Костя, — когда все вокруг заебало, но при этом попутно решил утащить за собой как можно больше всяких говнистых людишек. Раз уж выпала такая возможность. Вот это вполне в духе твоего муженька. О причине расспросишь его сама.

Он хлопает меня по руке и уходит, а я остаюсь в еще худшем состоянии, чем он меня нашел.

По ту сторону экрана их трое — Арина, Демид и почему-то Платонов. Присутствие последнего для меня загадка.

Он ничего им не рассказал? Он больше не с Феликсом?

Хотя да, Арина говорила о расследовании на острове.

Впрочем, мистер Невозмутимость стоит за спиной у Ольшанских и усердно делает вид, что он здесь вместо мебели.

Нас тоже трое. Нет смысла потом пересказывать наш разговор Ольге, если она все равно будет во всем участвовать. Мы оставили детей на няню и втроем расселись на диване в гостиной.

При виде меня Демид округляет глаза и поворачивается к жене.

— Охуеть. Я думал, ты меня разыгрываешь.

Поворачивается обратно к экрану.

— Здравствуйте, Демид, — отыгрываю свою роль обезьянки в зоопарке, чтобы Ольшанский мог вдоволь поохать и поматериться.

К его чести, он быстро берет себя в руки. Возможно, Арина пинает его под столом, не стану утверждать.

— Ну, малыш, — он снова смотрит на Арину, на этот раз немного виновато, — если бы ты перекрасилась в блонду, я бы тебя все равно узнал. А этот лошара...

— У Миланы лицевая пластика, Демид, — выступает в защиту Феликса Костя. — Сделанная высококлассным хирургом. Раньше она была полной копией Светланы Коэн. И это чуть не стоило ей жизни. А Феликс до сих пор был уверен, что Миланы не существует.

— Но они же женаты? — непонимающе смотрит Ольшанский, глядя то на меня, то на Костю.

— Думаю, пора их ввести в курс дела, если мы хотим просить господина Ольшанского об услуге, Милана? — поворачивает ко мне голову Аверин.

Вдыхаю побольше воздуха. Как бы мне ни хотелось возвращаться в прошлое, он прав. Рассказываю свою часть истории сжато и сухо. Не так эмоционально даже, как когда-то Платонову.

Начинаю с собеседования, потом круиз, первая встреча с Костей, потом с Феликсом. Рассказываю уже с учетом того, что знаю план Коэнов и Винченцо. По минимуму стараюсь выставить нашего с Феликсом личного. О себе говорю, что влюбилась. За Феликса предпочитаю не говорить.

О том как меня вытащили из нашей постели вообще укладываюсь в несколько слов. Кому интересно, что меня заставляли смотреть, как Феликс со Светкой трахались? Увезли и все. Но Арина все равно смотрит на меня с ужасом.

Дальше передаю эстафету повествования Косте, и он выдает свою версию моего спасения вплоть до доставки меня в клинику. Затем приходит моя очередь рассказать, как я стала Робертой.

Надо отдать должное Ольшанскому, слушать он умеет. Без лишних эмоций, не перебивает. Только отвлекается, чтобы успокоить жену, когда та не сдерживается и заходится в плаче.

Она вообще все время всхлипывает, сколько слушает, не может успокоиться.

Платонов за ее спиной стоит с хладнокровным, выдержанным выражением лица. Вот где непробиваемый человек, ей бы с него брать пример.

Наконец я заканчиваю, Арина поднимает заплаканные глаза.

— Боже, Боже Фел, — шепчет она, — я не верю, что Винченцо мог так поступить. За что он так с ним? Он его любил, я знаю...

— Я всегда говорил, что ты слишком переоцениваешь этого старого гондона, малыш, — мягко, но неодобрительно говорит Ольшанский. — Он поступил по отношению к сыну как скот.

Она смотрит на меня сквозь слезы.

— Теперь я так понимаю, почему ты назвала его чудовищем. И откуда взялись акулы с африканского побережья...

— Похоже, Феликс тоже начал что-то понимать. Он запустил процедуру эксгумации тела своей жены, — вмешивается Костя, — поэтому нам и требуется твоя помощь, Демид. Мы должны его опередить. Нужно признать ничтожным свидетельство о смерти Миланы Богдановой-Фокс и нарисовать свидетельство о рождении Рафаэля Фокс трехлетней давности. А Роберте Ланге организовать легкую и быструю кончину.

— Понял, сделаем, — кивает Демид.

— Успеешь до банкета в честь нашего дон Кихота?

— Постараюсь, — Ольшанский смотрит на меня совсем другими глазами. Затем снова возвращается к Аверину. — Хочешь использовать эффект неожиданности, чтобы о ней заявить?

— Иначе не получится, — отвечает Костя. — Нельзя дать возможности Коэнам подготовиться.

— Согласен.

— У меня есть предложение, — подает голос Платонов. Он выходит наперед и кладет на стол перед камерой пакет.

— Что это? — удивленно спрашивает его босс.

— Это платье, которое Феликс купил вам, донна Милана. Он попросил меня отдать его моей жене, поскольку вы сбежали, но... Оно ваше, и что с ним делать, решать вам. Своей жене я покупаю платья сам, — с этими словами Андрей отходит и оставляет пакет лежать на столе.

Я сглатываю.

— Прежде чем вы убьете Роберту, нужно забрать из ячейки банка драгоценности. Она оформлена на ее имя.

— Выпишешь доверенность, мои люди заберут, — говорит Костя. — Ну все, эфир окончен. До встречи в Палермо.

Феликс

В детстве я любил свои дни рождения, в студенческие годы тоже было в кайф потусить с компанией.

В последнее время собственные дни рождения стали только бесить. Особенно когда появилась необходимость устраивать официоз для толпы чужих и не всегда приятных людей. А порой и откровенных мерзавцев.

Сегодняшний прием — мой первый в качестве дона Ди Стефано. В прошлый раз еще был жив отец. Он тогда сам организовал банкет в особняке, мне вообще не пришлось напрягаться. Я просто пришел, помелькал аватаркой и слился.

Сейчас так не вышло. Конечно, я не сам занимался организацией, здесь была задействована целая группа во главе со службой безопасности. Они выбрали наиболее надежное агентство, которое и занялось подготовкой.

Я намеренно не хотел, чтобы прием состоялся в особняке. С некоторых пор особняк стал восприниматься для меня как дом, и мне не хотелось приглашать туда всякий сброд.

Мои гости приглашены в одно из лучших заведений Палермо, которое расположено в идеальном месте с точки зрения безопасности.

Сегодня здесь собрана вся верхушка клана Ди Стефано — капореджиме с супругами, дочерьми и сыновьями, их заместители и прочая моя свита. Весь костяк клана, который так долго строил отец.

Луиза Фальцоне в числе приглашенных со стороны, Леонид Коэн со Светланой тоже.

И если на Луизу мне ровно, то встретить Леонида со Светланой со спокойным лицом требовало некоторых усилий.

Зачем-то организаторы решили, что я должен лично встречать гостей. Что так требует положение, и это будет соответствовать моему статусу. Ну или роли, которую я играю.

Я стою напротив входной арки, по центру, координатор приема негромко, но четко и с расстановкой называет входящих по имени, и гости проходят на свои места — за высокие столики-стойки, расставленные по залу.

Официанты с подносами снуют мимо стоек, предлагая алкоголь и напитки, вдоль стены тянутся столики с едой и закусками. С тоской обвожу глазами зал.

Как же они меня тошнят. Прием еще только начался, а я уже жду, когда этот цирк закончится и раз за разом себя одергиваю, чтобы не смотреть на часы.

Не все, конечно. Аверины уже здесь, я был рад видеть и Костю, и Ольгу. Ольшанских тоже, даже Демида. Ну, на общем фоне. И Платоновы пришли. Я отправил приглашение, не ждал, что Андрей откликнется, но когда увидел их с Вивианой, дышать стало полегче.

Завтра в особняке я накрою праздничный стол, Черасуоло уже начал готовиться. Донато слил, что персонал втайне от меня собирается украсить особняк, и я заранее знаю, что завтрашний день будет в разы отличаться по духу от сегодняшнего.

Если бы еще до завтра их найти, Роберту с Рафаэлем. Но они как сквозь землю провалились. Как сквозь землю блядь...

Еще и прошение по эксгумации завернули. В деле возникли непредвиденные обстоятельства. Юристы натыкаются на непробиваемую стену, а в ответ слышат, что дело направлено на доследование.

Надо туда лететь и разбираться на месте. Этот банкет вообще не вовремя, я бы уже там был...

— Дон Феликс, — передо мной возникает угрюмое лицо Энцо Тальоне. Я даже не слышал, как его представили. Энцо сдержано наклоняет голову. — Желаю вам долгих лет и процветания нашему делу.

Здороваюсь и так же сдержано благодарю. Он передает подарок секретарю, тот уносит его в общую кучу.

Энцо без жены и детей, он одиночка, что вполне объяснимо.

— Никаких новостей, Энцо? — задерживаю Тальоне на несколько минут. Он морщится.

— Может потом, дон? У вас все-таки праздник...

— Если что-то есть, говори. Ты нашел след Роберты?

— Нет, дон, не совсем. Но я нашел кое-что, связанное с ней.

Для меня перестает существовать все, что меня окружает. Не понимаю только, почему Энцо так подозрительно мнется.

— Дон, ваш отец почти четыре года назад он отправил меня в Турцию, это было секретное задание. Вы как раз после этого вернулись в фамилью. Может, дон Винченцо вам рассказал?

Понимаю, что сейчас ступаю на тонкий лед, но Тальоне исполнитель. Отец никогда не посвящал его в детали. Его задача — найти и убрать. Реже — найти и доставить. Так что может прокатить.

— Конечно, — киваю с серьезным видом, — с тех пор как я стал Ди Стефано, у отца не было от меня секретов.

— Вот и славно, — Тальоне облегченно выдыхает, — с высокой вероятностью это та девушка, из-за которой ваш отец приказал уничтожить всю клинику вместе с пациентами и персоналом. Мы думали, что справились, а вышло так... Она воспользовалась документами Роберты Ланге. Мы нашли выжившую в пожаре сотрудницу клиники, она утверждает, что ее уже допрашивали, и это был ваш омбра...

— Синьор Пьетро и синьора Кьяра Мандзини, — объявляет координатор, давая Энцо знак, чтобы тот освободил путь для следующих гостей, а у меня в ушах гулко пульсирует кровь.

Отец приказал убить Берту? Бред какой.

За что?

А потом сам своей рукой выписал рекомендательное письмо.

Но холодный рассудок тут же выдает ответ — он видел перед собой другое лицо. Он ее не узнал. Иначе она бы не рискнула ему показаться.

Так что ему сделала девушка, беременная моим ребенком? Или все-таки его?..

Внезапно в памяти всплывает разговор между Винченцо и Авериным. Отец говорил о пожарах в Турции, о сгоревшей клинике и пластическом хирурге. Аверин еще его подъебнул, сказал, что у него охуенная генетика и ему пластика не нужна. А вот если Винченцо надо, то он пошуршит и посоветует испанских докторов.

Кручу головой по сторонам. Так, мне срочно нужен Аверин. И уже похуй становится на прием, на всех гостей похуй.

Еще очень интересно, зачем в Турции ошивался мой омбра. То, что он бывший, знаем только мы с Платоновым. Значит, вынюхивал, и при этом мне не сказал ни слова? Говнюк...

— Феликс, как ты? — ко мне с двух сторон подходят Арина и Ольга. Берут под руки.

— Нормально, девчонки, держусь. На последнем издыхании, — похлопываю их по ладоням. Не показываю, насколько близок к правде. — Оля, а где Костя? Он мне очень нужен.

— Где-то вышел, — Ольга небрежно кивает глазами на дверь.

— Мне надо его найти, — делаю попытку мягко вырваться из нежных женских ручек. Хер там, вцепились мертвой хваткой.

— Стой, еще не все гости приехали, — не пускает меня Арина.

Открываются двери. В проеме появляется пара.

— Дон, ваша семья задержалась в дороге, — обращается ко мне координатор приема, — они немного опоздали.

— Семья? — переспрашиваю с недоумением. — Какая семья?

— Феликс, держись, — тихо говорит Ольга, цепляясь за рукав. — Все хорошо.

— Держись, Фел, миленький, — шепчет Арина, сдавливая мне руку.

Не понимаю, почему они в меня вцепились. Поднимаю голову, и меня встряхивает так словно через меня пропустили высоковольтный ток.

На пороге стоит Аверин в темном костюме и белой рубашке. Рядом с ним девушка в платье цвета грозового океана, она опирается на его согнутую в локте руку. За ее другую руку держится ребенок.

Мой ребенок. Мой carino.

Впиваюсь жадным взглядом в ее лицо. Это Роберта?

Да. Только волосы темные. И глаза...

Это... Это же она, моя девочка с портрета, который я сам рисовал по памяти.

Сука... Быть не может...

Сползаю взглядом вниз по тонкой шее. Глаза покалывает от сверкающих бриллиантов на колье, обрамляющих нежную кожу. Нежную-нежную, там особенно...

Махр. Который я дарил... Ей?

— Донна Милана и Рафаэль Ди Стефано, — объявляет координатор.

У меня темнеет в глазах. В зале воцаряется полная тишина.

Очень медленно поворачиваюсь в сторону Коэнов. Леонид смотрит на прибывших с плохо скрываемой паникой. А Лана — сначала на них, а потом на меня. С ужасом.

Не могу поверить. Сука, не могу поверить. Милана?

Все вокруг как в замедленной съемке. Поворачиваю голову обратно, она бросает испуганный взгляд на Аверина. Он успокаивающе похлопывает ее по руке.

Хочется подойти и зарядить с ноги. Ему первому. Но это успеется. Сначала разберусь с ней.

Опускаю глаза вниз, встречаюсь взглядом с малышом. Он восторженно шепчет:

— Синьол!

Вырывает ладошку и бежит ко мне. У меня блядь сейчас сердце взорвется.

Синьол, сука! Синьол! Кого мне прямо сейчас убить?

Вырываюсь, быстро иду ему навстречу. Хватаю на лету, поднимаю на руки.

— Carino, — прижимаю сына к сердцу и слышу как бьется его сердечко. — Как же я по тебе скучал, как плакал, мой дорогой! Мой родной...

— Плавда? — его восторг звучит для меня настоящей музыкой.

Я постараюсь быть достойным тебя, сынок, клянусь. Я все для этого сделаю.

— А меня не поцелуешь? — слышу звенящий на высокой ноте голос. Он отзывается внутри вибрирующей дрожью.

Так непривычно звучит ее голос не на итальянском...

Отрываюсь от ребенка, поднимаю глаза.

Она смотрит на меня с ожиданием, в ее взгляде еще что-то, не могу разгадать, что. На нас направлены сотни глаз, поэтому тянусь с осторожностью, отвожу со лба пряди и прижимаюсь губами.

Кладу ладонь ей на талию и веду, если не сказать, подталкиваю к столику-стойке, стоящему на небольшом возвышении. Милана подходит первая, я встаю за ней.

— Моя сладкая Рафаэлка, иди ко мне! — Оля забирает Раэля.

Мы остаемся одни. Замыкаю тонкий женский силуэт в замок, упираясь руками в столик по обе стороны. Нависаю, дышу в затылок.

— Скажи правду, ты была в сговоре с Коэнами?

Она разворачивается, смотрит в лицо.

— Нет, Феликс. После брачной ночи, когда тебя усыпили, меня насильно заменили на Светлану и увезли на корабль Леонида Коэна.

Феликс

— После брачной ночи, когда тебя усыпили, меня насильно заменили на Светлану и увезли на корабль Леонида Коэна.

Я не собирался ее отпускать. Каким бы ни был ответ.

Но эти слова хоть и вызывают еще больше вопросов, все-таки отвечают на главный — она не играла в грязные игры Коэнов. И не впускала в мою постель шлюху Лану.

Вглядываюсь в такое знакомое и в то же время незнакомое лицо.

Не могу поверить. Я не могу блядь поверить.

Роберта-Милана? Все еще не могу осознать, что это не галлюцинация. Что она существует в реальности.

Моя жена. Ебануться...

Я думал ее не существует, а она все время находилась так близко, что ближе представить невозможно.

Моя жена все это время жила со мной в моем доме. В моей постели. Заботилась обо мне. Держала весь дом в своих нежных ручках. Привела в мой дом моего сына.

А я был слепым и глухим. Не видел очевидного, хотя их было столько, этих подсказок. Буквально на каждом шагу.

Но я сделал все, чтобы она от меня ушла.

Грудь распирает, я дышу, а воздуха все равно мало.

Я хочу ею надышаться. Ими. Мне их так не хватало все эти дни.

Тону в ее темных глазах. При желании я могу в них утопиться. Не зря, когда они были голубыми, то казались мне кукольными.

Больше не носи линзы, милая, тебе не идет. И вообще в темном цвете тебе лучше...

Пальцы намертво впиваются в столешницу, отрезая любой путь к отступлению.

Ты больше никуда от меня не сбежишь, mia cara, даже не надейся.

Смотрю, смотрю, не могу насмотреться. Соскальзываю взглядом вниз на губы.

Вот почему я дурел от них — они остались такими же, совсем не изменились. Как голос, как улыбка. Как жесты, походка. Где блядь были глаза мои?

Почему я тебя ни разу не нарисовал? Я бы тогда сразу все понял.

Хотя нет, я все замечал, просто считал это наваждением, приписывал своим ебанутым фантазиям. А теперь не могу от нее глаз отвести...

В ней так много Роберты, что мне кажется я прямо сейчас услышу ее выразительное итальянское «Чего синьор желает?»

Мне так хуево без тебя было, милая. Не знаю, как я блядь выжил...

Меня раздирают противоречивые желания. Одно из них — крепко сдавить обеими ладонями нежную шейку за то, что прятала от меня себя и моего сына. Другое — схватить в охапку обоих, увезти подальше от чужих глаз и охранять как дракон свое золото.

Но суть сказанного наконец-то добирается до сознания.

— Стоп, — мотаю головой, — меня усыпили? О чем ты?

— В лимонной воде было снотворное, Феликс. Ты пил прямо из кувшина, поэтому спал как убитый, — говорит моя жена.

— Что значит, насильно заменили? А куда смотрела наружная охрана?

— Ты не знаешь, какие твои пираты были продажные? Абди и тех, кто был верным тебе, усыпили, остальных просто купили. Охранники Светланы вытащили меня из постели, она сказала, что ты не заметишь подмены, — ее глаза светлеют, она отворачивается.

— Я заметил, — говорю хрипло, сильнее сжимая пальцы.

— Правда, Феликс? — Милана вскидывает подбородок. — А я видела другое кино. У тебя в спальне была камера. И меня заставили смотреть, как ты ее трахаешь...

Усилием воли заставляю себя не отводить взгляд. Скриплю зубами.

— Сначала да, я решил, что это ты. А потом понял... Ты кажется недосмотрела свое кино, Робе... Милана?

— Нет, я выбросила телефон в воду и... отключилась, — она снова отворачивается. — Пришла в себя уже на корабле.

Прикрываю глаза, пальцы сжимаются в кулаки. Воображение легко дорисовывает то, что недоговорено.

Бескрайняя гладь океана. Солнце, уже поднимающееся высоко над горизонтом. Лодка, в которой ржущие ублюдки везут насмерть перепуганную девушку.

Мою жену. Которую они вытащили из моей брачной постели. А вместо нее подложили суку, которая полезла ко мне сосать своим мерзким грязным ртом...

И я повелся. Я поверил. Подумал, что перебрал с кальяном, а там было еще и снотворное.

Но как я мог поверить, что в остальном тоже везде была Лана?

К нам подходит Аверин с доброжелательной полуулыбкой. Приветственно помахивает бокалом. Со стороны выглядит вполне естественно, что он подошел меня поздравить. А мне по-прежнему хочется его уебать.

Сдерживает только ощущение, что он сыграл в этой истории не последнюю роль. И я помню дорогу до аэропорта. Аверин знал о клинике. Это о Милане тогда ему сказал Винченцо.

Я теперь тоже хочу все узнать. Кроме того, что я больше никогда не назову Винченцо Ди Стефано отцом.

— Милана, детка, тебе надо больше улыбаться. Все-таки ты хозяйка этого вечера. Феликс держится намного лучше, — он делает небрежный глоток. Но глаза смотрят серьезно. — Феликс, твой омбра сказал, что Коэны активно проталкивают слухи о твоем браке со Светланой. И как будто Казале им активно в этом способствуют. Так что такое появление Миланы было вынужденным. Это была идея Платонова разом закрыть всем рты и обозначить ее как твою жену перед всей Сицилией.

— Я тебя понял, — цежу сквозь зубы.

Похоже о том, что Платонов больше не мой омбра, никто не в курсе. Аверин идет дальше, нахожу Андрея взглядом. Незаметно подзываю.

Он оставляет Вивиану и подходит. Становится за спиной как настоящая тень.

— Надо, чтобы Коэны отсюда не вышли.

— Уже все сделано, дон.

Поворачиваю голову.

— Ты же вроде как уволился, Андрей?

— А разве тень может уволиться? Она может только на время исчезнуть. Еще раз с днем рождения, босс. Желаю вам долгих лет и процветания нашему делу, — с невозмутимым видом отвечает Платонов и уходит, и я не понимаю, он шутил или говорил серьезно.

Его сменяет координатор приема.

— Дон Ди Стефано, было бы хорошо, если бы вы с донной первыми вышли на танцпол.

Я не посылаю его нахуй только потому, что вовремя вспоминаю, что это ж блядь действительно мой день рождения. Протягиваю руку своей жене, и от осознания, что у меня есть жена по сердцу волной прокатывается дрожь.

— Потанцуешь со мной, донна Милана?

Она молча вкладывает в мою руку прохладную ладонь.

Кладу другую руку на талию, притягиваю к себе. Прижимаю сильнее. Смотрю в упор, так чтобы глаза в глаза.

— Продолжай, — говорю, — я хочу знать все. Как ты стала Робертой? Почему скрыла от меня Рафаэля? Почему ты пряталась? Почему потом пришла в особняк?

— Потому что твой отец приказал убить меня, Феликс, — отвечает Милана и первой делает шаг на танцпол.

Мы танцуем больше часа. Мелодия сменяет мелодию, вокруг нас меняются пары, а мы продолжаем танцевать, потому что она рассказывает, а я слушаю.

Я заставил себя отключить воображение, слишком плохо справляюсь с контролем.

Он снова поднимает голову из глубин тот дикарь, который сидит внутри меня. А мне нельзя. Я не должен позволить утянуть себя в бездну безумной ярости.

Я должен пройти весь путь вместе с ней хотя бы мысленно и не сорваться в бешенство, которое позволит безрассудно крушить все вокруг. Сметая всех подряд.

Потому что у всего этого пиздеца есть вполне определенные кукловоды. Но главного уже нет в живых. И все, что я могу — вычеркнуть его из своей памяти.

И как ни крути, из своего сердца.

Я слушаю, как Аверин в последний момент успел выхватить мою жену из лап убийц Леонида Коэна. И вынуждаю себя не представлять эти замороженные брикеты, которые он заворачивает в одежду Миланы.

Она говорит ровным тихим голосом — это для того, чтобы нас не слышали другие танцующие. Я наклоняю голову ниже, чтобы лучше ее слышать. Иногда что-то спрашиваю, она отвечает.

Со стороны наверное кажется, что мы болтаем о пустяках. А Милана рассказывает, как выбирается из горящей клиники и потом узнает о Рафаэле. Как она получает наследство и переезжает в Потенцу.

Это все похоже на бесконечный фильм ужасов, только я не могу нажать на паузу, отложить пульт, встать и уйти. Я должен дослушать и досмотреть до конца.

Пусть внутри все пылает адовым пламенем. Пусть меня разъебало на атомы и выжгло, похер.

Я только слушаю, а она все это пережила. Одна. Сама.

Несмотря на работающие в зале кондиционеры, становится душно, и я веду Милану на балкон подышать воздухом.

В какой-то момент вспоминаю полубезумную тетушку Лоренцу.

— Ты была на крестинах Кати. Мне рассказала Лоренца Россини, — говорю жене. — Ты меня видела, почему не позвала?

— Тебя не надо было звать, ты прошел мимо нас на расстоянии вытянутой руки, — отвечает она, глядя в сторону.

Сглатываю, упираюсь руками в перила. Хоть бы сука их не выломать.

Я помню крестины. Сколько раз за последнюю неделю прокручивал в голове тот день поминутно!

Для меня это была скучная рядовая церемония, когда я просто приехал поддержать Арину. И представить не мог, что совсем рядом стоит та, из-за которой я вырвал из груди свое сердце.

Без которой все эти годы вместо меня жила пустая оболочка.

Только когда она снова пришла в мою ебаную жизнь, в ней появился хоть какой-то смысл. И это не имеет ничего общего с тем, чтобы взорвать себя на острове с толпой гребаных ублюдков.

Как блядь Винченцо мог так поступить со мной?

— Я тебя не узнал, — говорю совершенно сухими губами.

— Я приехала специально, чтобы встретиться с тобой и сказать про Рафаэля, — совсем тихо говорит Милана, — у меня в сумочке даже лежал снимок УЗИ. Я надеялась, ты сможешь нас защитить от Винченцо. И откажешься становиться Ди Стефано. Но когда я увидела вас с Ариной... Вы смотрелись как пара, ты держал Катю на руках. Я подумала, что это твоя дочь, потому не стала вам мешать и уехала назад в Потенцу.

— Что? — неверяще трясу головой. — Что за чушь? Она не моя дочь. И с Ариной мы никогда не были парой.

И осекаюсь.

«Бедная девочка, она так плакала, так плакала, дон!»

Блядь, пиздец, конечно, она плакала. Моя беременная жена плакала, потому что решила, что у меня другая семья. И пока я считал, что искупаю грехи, я проебывал свою настоящую семью.

— Арина устраивала твоего отца в отличие от меня, — Милана смотрит в глаза, я сцепляю зубы. — Или ты мне не веришь?

Я верю. И без донесений Тальоне бы поверил. Они меня только больше убедили в том, что мой собственный отец чуть не лишил меня самого дорогого в жизни.

— Мне всегда было похуй на мнение Винченцо, Милана, — говорю холодно. — Меня оно никогда не интересовало.

— Ты обещал, что никогда не станешь Ди Стефано, — шепчет она, глядя перед собой. Ее глаза подернуты дымкой. — Ты обещал, что мы будем жить на берегу океана и растить наших детей. А теперь ты... дон.

Жена поднимает на меня глаза, и мне хочется отшатнуться, столько там осуждения и боли.

— Я стал Ди Стефано в обмен на требования Винченцо, это было условием нашей с ним сделки. Он дал защиту Арине для ее ребенка, она передала мне разработки Глеба Покровского по острову, — говорю и понимаю, как бесполезно звучат все эти слова.

Я защищал не свою семью и не своего ребенка.

Я все это делал для других, а моя жена и сын справлялись со всем в одиночку. Они не могли рассчитывать ни на мою помощь, ни на мою поддержку.

— Хорошо, но когда Винченцо умер, — прокашливаюсь, — тебе больше ничего не угрожало. Почему ты не заявила о себе? Ты могла все рассказать. Но ты все равно продолжала прятаться от меня и устроилась в особняк под видом горничной. Я не понимаю, объясни.

— Ты полжизни потратил на то, чтобы бороться с именем Ди Стефано, Феликс, — продолжает Милана, не глядя на меня. — Я не хотела такой жизни для своего сына. Я дала слово, что не приближусь к тебе, и у меня даже начало получаться. Но потом...

Она разворачивается, смотрит в глаза, подбородок мелко дрожит.

— Я не все тебе рассказала, прости. Рафаэль болен. Митральный клапан это еще не все. Наркоз и антибиотики на ранних сроках беременности не прошел бесследно. У нашего сына апластическая анемия, у него не вырабатывается кровь в нужном объеме. Ему периодически нужно вводить плазму, а на донорскую у него аллергия. Моя не подошла. И мне пришлось прийти к тебе Феликс. Врачи сказали, что желательно попробовать кровь родственников по мужской линии. В идеале, если это будет отец.

— Ты... — не верю в то, что слышу, — ты пришла, чтобы тайно получить мою кровь? И ничего не сказала? Ты не могла меня попросить? Разве я отказал бы своему сыну?

— Не отказал, — она мотает головой, — но разве ты бы его после этого отпустил? Разве ты стал бы спрашивать, хочет он быть доном? Как тебя не спрашивал Винченцо.

В виски долбят сотни молоточков. Под руками перила должны уже раскрошиться в крошку. Или пальцы стереться в кровь.

— Как... Когда... Как ты это делала?

— Я тебя усыпляла. Чаем. Я прошла курсы первой медицинской помощи, все было стерильно. Я не могла тебе навредить, Феликс! — она переходит на шепот, но он все равно режет. — Твоя плазма подошла идеально. Но я успела взять только несколько ампул, меня поймал Костя. Он ничего не знал, он думал, я сгорела в клинике Азиз-бея. Мне пришлось ему признаться.

Я молчу, меня потряхивает. Страх за сына перевешивает злость и все другие эмоции.

— Ольга организовала донорство в клинике. Теперь твоя плазма поступает напрямую Рафаэлю, и раз в месяц он получает инъекцию.

— А потом? — спрашиваю ледяным тоном. — Ты так и собиралась обходиться без меня? Сама?

— Я привыкла обходиться сама, Феликс, — говорит она, обнимая себя за плечи. — В том все и дело.

Накрываю голову руками, ударяясь локтями в стену. Вот сейчас я готов ей снова шею свернуть.

Как можно было так рисковать моим ребенком?

Как она могла так рисковать моим carino?

Разворачиваюсь и встречаюсь с горящим взглядом жены. За ее спиной стоит Аверин.

— Я пойду посмотрю, как там Рафаэль, — говорит Милана нам обоим.

— Стой, не ходи сама, — приказываю.

— С ней Платонов, отпускай, — успокаивающе поднимает тот руку.

Мы провожаем Милану взглядами, затем скрещиваем их снова.

— Можешь уебать, имеешь право, но только один раз, — предупреждает Аверин. — Главное не в голову и не по яйцам.

Феликс

Размахиваюсь и с силой въебываю ему под дых. Прямо в солнечное сплетение.

Как просил. Не в голову и не по яйцам. И даже не с ноги.

— Это тебе за расследование блядь. За честность сука и неподкупность.

Он кривится, пробует вдохнуть, а нихуя. У меня удар все-таки нормально поставлен. Размахиваюсь, чтобы зарядить второй раз, но мешают всякие видения, мелькающие перед глазами. К примеру, с десяток акул, налетевших на замороженные брикеты мяса и разорвавших их на куски.

Может оно и не так было, какая блядь теперь разница?

Дорога в аэропорт, когда ему в глаз что-то попало. Это куда девать?

Кулак плавно тормозит, соскальзывает в сторону и ударяется в плечо.

— А за остальное я перед тобой в неоплатном долгу. Проси что хочешь.

Аверин делает наконец вдох и болезненно морщится.

— Имеющий терпение имеет всех, — сипло выдает. Расправляет плечи. — Здоровый ты чертяка, Феликс.

Несколько раз глубоко вдыхает и выдыхает, поправляет пиджак и воротник рубашки.

Мы молчим. Он достает сигарету, подкуривает. Протягивает мне пачку, я мотаю головой. Передумываю, тянусь за сигаретой.

— Нахуя ты из меня идиота сделал? — спрашиваю. — На могилку водил. Цветочки покупать заставлял.

— Мне надо было ее стариков безболезненно из страны вывезти, — отвечает Аверин, выпуская в небо сизую струйку дыма. — Ты представляешь, как их Коэны с твоим отцом прессовали?

— Не называй его так, — прошу ровно. — У меня больше нет отца. Просто Винченцо. Так собственно всегда и было.

Костя внимательно вглядывается, хмыкает.

— Вот этого он и боялся. Смертельно, — говорит задумчиво, затягиваясь. — И все равно получил.

— Ты мог мне просто сказать, что она существовала, — смотрю на разгорающийся на кончике сигареты огонек. — И я не считал бы себя ебнутым все эти годы.

— Я думал, что ее больше нет, — хрипло говорит Аверин. — А у тебя кроме него никого не оставалось. Я хотел, чтобы у тебя был отец. Иначе ты бы его возненавидел. И он это понимал, кстати, очень хорошо. Потому и не оставил Милане шансов. Ни единого.

— Ты же не спал, когда мы в аэропорт ехали, да? — спрашиваю, не поворачивая головы. — Когда тебе Винченцо сказал про эту клинику?

Костя шумно вдыхает воздух.

— Не спал, — качает головой. — Я ее хоронил.

И все. И меня опять в разъеб.

— Милана говорила, ты получил сообщение во время нашей с ней помолвки, — говорю после паузы. Костя молча кивает. — Почему ты не сказал мне? Я бы ее увез, я бы ее спрятал.

— Ничего бы ты тогда не сделал, Феликс, — дергает плечом Костя, — только не в окружении тех голодранцев-пиратов. Потом акулам скармливали бы уже нас с твоей Миланкой на пару. И некому было бы ее спасать. Вот сейчас ты сильнее, ты на своем месте. И сейчас ты можешь их защитить. А тогда я не мог подставляться, у меня тоже есть дети. И репутация. Твой отец был моим нанимателем.

— Не называй его так, — повторяю сквозь зубы.

— Он перед смертью исповедовался мне, — упрямо продолжает Аверин. — Говорил, что много раз пожалел о своем решении. И если бы знал, что ты серьезно влюбился, ни за что бы не пошел на сделку с Коэнами. И не позволил им тронуть Милану.

Разворачиваюсь к Косте.

— И что мне с его исповеди? — спрашиваю зло. — Это мне сына вылечит? А если бы ты тогда не успел? Ты знаешь, как я жил эти годы? Я столько лет потерял, без них... Какого хуя? Для чего? Мой ребенок без меня родился, я не видел как он рос.

— Твое право, Феликс, тебе решать, — соглашается Костя. — Но не станешь же ты его из могилы выкапывать, сжигать и пепел по ветру развеивать?

— Не стану, — мотаю головой, — конечно нет. Я для своего сына нормальным отцом буду.

— Это правильно, — одобрительно кивает Аверин. Кошусь на него.

— Вот ты такой весь правильный, соглашаешься со всем, — говорю раздраженно, — а почему ты всегда на ее стороне? Во всем! Ладно, согласен, пока Винченцо был жив. Но сука потом, когда ты ее на заборе крови у меня в особняке поймал, почему опять нихера мне не сказал?

— Потому что после всего, что она прошла, только она имела право решать, Феликс, — жестко говорит Аверин, глядя как быстро развеивается сизая дымка. — Ни я, ни ты, никто другой. Только она сама могла принимать решение, как дальше жить ей и ее ребенку. Как отец и мужик я был на твоей стороне. Но если Милана не захотела отдавать мальчика для жизни в клане, я должен был заткнуться и не пиздеть.

— А сейчас что изменилось?

— Сейчас это тоже было только ее решение. И мы их тебе привезли.

— Откуда ты вообще взялся у меня в особняке? — морщу лоб. — Как ты до всего этого докопался?

— Я? — Костя искренне удивляется. — Я там был не при делах. Это все омбра твой. Приебался ко мне с твоим прошлым в Сомали. Расскажи ему и расскажи, кого ты там трахал.

— Платонов? — вот тут я удивлен, но не особо. — Выходит, он тоже был в курсе, зачем Роберта пришла в особняк?

— Звали, босс? — Платонов подходит сбоку практически бесшумно, как настоящая тень.

— Да, звал, — поворачиваюсь к нему. — Ты не знаешь случайно, откуда в гостиной взялись альбомы Винченцо с моими детскими фотографиями?

— Понятия не имею, — пожимает плечами Андрон с невозмутимым видом.

— Почему ты не сказал, что летал в Турцию и проводил собственное расследование? — надеюсь загнать его в тупик. — Ты же узнал, кто такая Роберта!

— Вы сказали, чтобы я от нее отъебался, — напоминает Андрей.

— Но я имел право знать!

— В многих знаниях многие скорби*, — подумав, отвечает Платонов.

Мне кажется голова сейчас взорвется от накрывающего лавиной потока информации. Зато многое, что раньше виделось однобоко, поворачивается совсем под другим углом.

Платонов тоже считал как и Аверин. И он всегда охранял мою семью, иногда даже от меня самого.

Хочется сказать много чего. Даже набираю в грудь воздуха. Но, поморщившись, машу рукой.

— Иди. И не еби мне мозги.

Я потом с ним разберусь.

Аверин, молча наблюдавший за этой сценой со стороны, нарушает молчание.

— Пойдем и мы. Найдем Демида, он тебе расскажет, что он там наколдовал с документами.

*«От многой мудрости много скорби, и кто умножает познания, умножает печаль» (Цитата из Книги Екклесиаста). Это Платонов мог услышать только от отца Себастьяна, конечно же (прим. автора)

Милана

— Феликс, то что Раэль стоит на учете в Банке крови дает только плюсы. Ты пожалуйста не волнуйся и поверь, мы действовали только в интересах ребенка, — говорит Ольга.

Ее голос звучит уверенно и успокаивающе. И Феликс ей верит, хотя когда начинал задавать вопросы, его тон звучал почти обвинительно. Ведь она тоже его обманывала.

Но Ольга говорит правду, Фонд действительно много сделал для Рафаэля. И делает.

— Очень опасно завязываться на одном доноре. Мы подобрали как минимум три варианта замены на случай, если ты заболеешь и тебе понадобится длительная медикаментозная терапия. К примеру антибактериальная. К тому же есть возможность быстро найти подходящего донора костного мозга.

Феликс напрягается, и Ольга спешит его успокоить.

Она сидит рядом с Костей, возле них сидят Ольшанские. По правую сторону от нас — Платоновы, Андрей с Вивианой. Мне объяснили, что официальная часть подошла к концу, теперь можно расслабиться. Феликс увел нас на отдельную закрытую террасу, где можно без опасений поговорить.

Мужчины пьют кофе и коньяк, девушки по желанию — коктейли, вино, чай. На столе стоит ваза с фруктами и десерты.

Феликс зачем-то усадил меня рядом с собой, хотя в мою сторону даже не смотрит. Один раз только глянул, когда я попыталась отодвинуться — он слишком близко придвинул стул, и моя нога прижалась прямо к его бедру.

Его взгляд был таким, что двигаться мне сразу перехотелось. Я так и осталась сидеть, обжигаясь о его горячее тело даже через несколько слоев ткани.

Рафаэль уснул на руках у Феликса. Мне мучительно больно было смотреть, как бережно тот его держит, как не выпускает его ручку, как смотрит на его подрагивающие реснички. Конечно, я чувствую себя бесконечно виноватой.

Но затем мужчинам захотелось выкурить по сигаре, и он переложил малыша в коляску, которую предоставил ресторан.

Было слишком заметно, как неохотно Феликс его от себя отрывал. Как следил, чтобы вытяжка достаточно эффективно работала, хотя для этого вполне хватило бы Ольшанского. Тот тоже как коршун кружил под вытяжкой и следил, чтобы до Арины не дотянулась даже самая невидимая струйка дыма.

— Мы все надеемся, что пересадка костного мозга не понадобится, — продолжает Аверина. — Что малыш перерастет. Пока динамика очень обнадеживающая. Это все-таки не лейкемия, а анемия. К счастью. У Рафаэлки все будет хорошо, Феликс. Морской воздух и качественное питание играют не последнюю роль, я уже вижу эту положительную динамику, а всего-то прошел месяц. У него увеличился интервал, когда возникает необходимость в профилактических инъекциях. Избегайте стрессов и по возможности нагрузок. Почему по возможности, потому что с его гиперподвижностью это задача не из легких...

Ольга умеет убеждать. И Феликс ее давно простил.

Только мне одной нет прощения. Я прочитала это в его глазах, полных боли, гнева и разочарования.

Я знала, что для него это будет шоком. Я ждала, что он будет в ярости, когда узнает, что я утаила от него анемию Раэля, и тем более, что я тайно брала у него кровь для плазмы. Потому и малодушно оставила это признание на самый конец.

Рассчитывала, что все остальное хоть немного уравновесит в его глазах мой выбор. Надеялась, что он меня поймет, когда узнает всю правду. Или хотя бы попытается понять.

Но Феликс слушал со странным нечитаемым и непроникновенным выражением лица. Все время, пока мы танцевали, а я рассказывала, он меня слушал. Я не приукрашала, не добавляла лишней драмы. Не обвиняла. Просто старалась вспомнить свои чувства, воспроизвести их и передать. Чтобы он меня понял.

Когда-то же мы с ним понимали друг друга. Когда он в меня влюбился...

Только я ошиблась. Взгляд Феликса и его голос — холодный, как арктический лед, — дал понять, что ему все равно, Милана я, или Роберта. Мой муж готов терпеть меня ради ребенка. А его мнение обо мне не изменить, в его глазах я лгунья и предательница...

Особенно с учетом того, что сейчас я оказалась ровно в той точке, с которой могла бы начать, объявись я у Феликса не в роли горничной, а в лучших традициях дамских романов. Если бы постучалась в двери особняка с дорожной сумкой в одной руке и с Раэлем в другой.

Доброе утро, синьор, я ваша жена Милана, а это наш сын Рафаэль.

Ни один прожитый мною день в особняке не был нужен. Ни мне, ни ему.

Костя говорил, что Феликс искал Роберту, но я уверена, что он искал ее из-за ребенка. Роберта ему не нужна, как не нужна Милана. Потому что свое сердце он прячет в сейфе вместе с портретом.

Феликс говорит правду, они не были парой с Ариной. Но только потому, что Арина всегда любила своего Ольшанского, а в Феликсе видела лишь друга.

Мне пора окончательно избавиться от иллюзий. Я знала, на что шла, когда согласилась вернуться. Я хочу, чтобы Феликс был жив и был счастлив. Я против бессмысленных жертв во имя любой идеи, даже самой прекрасной.

Нет ничего ценнее человеческой жизни. Потому что я знаю ей цену...

Вечер продолжается, мужчины обсуждают самые разные вопросы. В основном Феликс спрашивает, а Платонов, Аверин и Ольшанский ему отвечают. Будто докладывают. Мне это напоминает военный совет, где военачальники отчитываются перед главнокомандующим. Только непонятно, почему опять командует Феликс, если организовали все Костя с Демидом по плану Платонова?

Из разговора я понимаю, что для Леонида со Светланой после приема готовится ловушка, куда они попадут вместе со своей охраной. И это тоже было подготовлено заранее.

— Демид, на каком этапе документы моих жены и сына? — спрашивает Феликс, и я вздрагиваю. Мне все еще непривычно слышать от него эти слова, «мои жена и сын». Как будто он говорит о незнакомых мне людях.

— Мы добились того, что признали ничтожными свидетельство о смерти Миланы, — отвечает Ольшанский, вытянувшись в кресле и вытянув длинные ноги. Машет в воздухе сигарой. — Потому и завернули твое прошение об эксгумации, кстати. Поскольку ты признал действительным ваш брак, я сделал ей документы на имя Миланы Фокс. Ей и Рафаэлю. Мы дошли до этой точки и стопорнули. Дальше нельзя было сделать ничего без твоего участия так, чтобы тебя не поставили в известность. Ди Стефано их сделать можешь только ты.

— Ясно, — кивает Феликс, — и я тебе благодарен. Мои юристы свяжутся с твоими, пусть передадут им все документы, они продолжат работу.

Он встает, поправляет пиджак.

— Мне нужно поговорить наедине с женой, мы вас оставим ненадолго, — и предлагает мне руку.

Это звучит так неожиданно, что я чуть не забываю на нее опереться, когда поднимаюсь. Спешу, путаясь в складках платья, и следую за мужем.

Он выводит меня через дверь, мы минуем коридор и оказываемся в приватном кабинете с большим столом, мягкими диванами и глянцевым экраном на половину стены.

Феликс запирает дверь, сует руки в карманы и поворачивается ко мне, впиваясь изучающим взглядом. Я инстинктивно закрываюсь от него, выставляя перед собой сцепленные в замок руки.

— Что ты хотел спросить? — спрашиваю немного с вызовом. — Или ты все еще не веришь, что это я? Тебе показать татуировку?

— Нет, — он с ухмылкой качает головой, — я и так знаю, что она есть. Иначе зачем бы тебе понадобилось трахаться со мной в темноте? Я другое хочу знать, — подается вперед, и я вжимаюсь задом в столешницу стола, — зачем я тебе понадобился? Потом, когда все решилось с плазмой для Рафаэля? Для чего ты влезла в мою постель, если уже получила то, за чем пришла?

Милана

— Что? — я даже по сторонам смотрю, не могу поверить в то, что действительно это слышу. — О чем ты говоришь, Феликс?

— Я задал вопрос, Милана, — говорит он, подходя вплотную и упирается руками в стол. — Пожалуйста, ответь.

Я снова в кольце его рук, он нависает надо мной, сверкая глазами. А я пробую удержаться на грани, чтобы устоять и не разреветься. У меня выходило обойтись без слез. Ну почти.

— Ольга подбила меня стать донором в Банке крови, ты не собиралась мне рассказывать про Рафаэля. Тебе больше незачем было оставаться в особняке. Тебе так понравилось работать горничной? Почему ты не вернулась в Потенцу? Почему согласилась стать моей любовницей? Ты хотела еще одного ребенка, чтобы у Раэля был родной донор костного мозга? Хотела перестраховаться? Скажи, я правда хочу знать, для меня это важно, — он продолжает напирать, я уже практически полулежу на столе.

Но от последних слов меня буквально подбрасывает. Толкаю Феликса в грудь, бью плашмя ладонями, и он от неожиданности выпрямляется. А у меня слезы прорываются целым водопадом.

— Еще одного ребенка? Ты с ума сошел, Феликс? Серьезно решил, что я по своей воле соглашусь снова погрузиться в этот кошмар? Везде одна. Всегда. Девять месяцев беременности, роды, первые дни с крошечным младенцем без всякой поддержки. А Раэля куда девать? Ты хоть представляешь себе, каково это, чувствовать себя никому не нужной с малышом? Ты представить себе не можешь, что я пережила, когда смотрела на тебя с Катей на руках, и думала, что она твоя дочь. А мой сын в это время толкался у меня в животе. Мое сердце разрывалось от горя! Ты считаешь я на самом деле снова на это подписалась бы в одиночку? И разве мы имеем право идти на такой риск — бездумно давать жизнь еще одному ребенку, у которого тоже может быть такой диагноз как у твоего брата и Рафаэля?

Я всхлипываю, говорю сквозь слезы, Феликс ошеломленно слушает, не выпуская меня из кольца своих рук. А я продолжаю говорить, хотя понимаю, что потом возможно пожалею.

Но слова сами льются бесконечным потоком, снося плотину молчания, которую я старательно возводила, пока играла роль Роберты.

Даже рада возможности выговориться. Какая разница, что он будет обо мне думать? В любви нет ничего позорного и постыдного.

Вместе со слезами из меня вымывается правда. Я выворачиваю наружу свои чувства, обнажаюсь душой намного сильнее, чем обнажалась перед ним телом. И как ни странно чувствую только облегчение.

Вместе со словами наружу выходит и страх быть преданной, обманутой.

Нелюбимой. Ненужной.

Когда все сказано вслух и проговорено, ожидания становятся реальностью. И ничего не остается, как их просто принять.

— Я не могу судить тебя, Феликс. Знаю, что ты был влюблен в меня по-настоящему. У нас с тобой все было по-настоящему в Африке. Наш сын родился от любви, но... Потом ты поверил, что меня не было, возненавидел Лану. Вы встретились с Ариной... Я помню, ты называл ее зажравшейся мажоркой. А потом все изменилось. Ты влюбился в нее. Не перебивай...

Я кладу палец на его губы, видя, что он собирается возразить. У Феликса слишком шокированное лицо — наверное он не ожидал, что я так выверну наизнанку его чувства тоже.

— Дай мне закончить, — убираю руку. — Арина говорит, что вы друзья, потому что любит своего мужа. Ты тоже так говоришь, но я видела, Феликс. Твои взгляды, жесты... Я знаю, что ты хранишь ее портрет в сейфе. Знаю, что ты очень закрытый. Ты не станешь мешать ей и создавать проблемы. Ты отошел в сторону, но чувства никуда не делись. А я... Я хотела забыть тебя. После нашей встречи в Палермо я очень старалась. У меня даже начало получаться. Родился Рафаэль, моя жизнь потихоньку налаживалась. Но затем его болезнь привела меня к тебе. Я честно собиралась только помочь нашему сыну. Ты таскал сюда эскортниц, я все это видела, и убеждала себя, что мне не должно быть никакого дела, но потом...

Феликс убирает руки, он больше не вжимает меня в стол. Просто стоит и смотрит в сторону, и я смотрю куда-то в область его согнутого рукава.

— Я поняла, что не могу уйти. Я так сильно любила тебя, Феликс, и я подумала, что даже если ты разлюбил Милану, то может сможешь полюбить Роберту... — слезы снова подступают, и как бы мне ни хотелось, я ничего не могу с собой поделать. Снова начинаю горько плакать.

Мне становится невыносимо жаль ту Берту, которой я была. Обычную, ничем не примечательную горничную, без памяти влюбленную в своего синьора.

— Я хотела влюбить тебя, а в итоге снова увязла сама... по уши... — пробую успокоиться, потому что Феликс даже не шелохнется. — Я надеялась, что ты влюбишься, и тогда я тебе все расскажу. Во всем признаюсь. Ты уйдешь из этого своего клана, как когда-то мне обещал. Только ты так и не смог полюбить Роберту...

— Я хотел извиниться перед тобой за ту сцену, после которой ты ушла, — хрипло говорит Феликс. — Я повел себя очень некрасиво, прости. Ты правильно сделала, когда дала мне по роже.

Стараюсь не подать виду, как меня ранит то, что это единственное, за что он хочет извиниться. Значит с остальным у нас порядок. Киваю, давая понять, что извинения приняты.

— Я так понимаю, Раэль не знает, что я его отец? — спрашивает Феликс. Видимо, больше вопросов у него ко мне тоже не осталось.

— Я подумала, что нам с тобой надо обоим решить, что ему говорить. И почему так вышло. Ты тоже имеешь право голоса, — говорю как есть.

— Спасибо за доверие, — очень серьезно отвечает он.

— Я вернулась не для того, чтобы воевать с тобой, Феликс, — смотрю в серые глаза. — Что бы ты обо мне ни думал.

Он берет меня за руку и ведет к выходу. Уже в дверях замедляет шаг, поворачивает голову.

— Мне очень зашел тренажерный зал с видом на сад. Спасибо.

— Не за что, — безнадежно пожимаю плечами. Больше ведь не за что меня благодарить.

И мы идем обратно на террасу.

Я думала, Феликс выпустит мою руку, но он наоборот держит крепче и даже переплетает пальцы. Когда входим на террасу, он обращается ко всем присутствующим.

— Я благодарен всем за помощь, за поддержку и за поздравления. Мы с женой будем рады видеть всех завтра в нашем особняке.

Осторожно берет на руки Рафаэля, и мы выходим через запасной выход в сопровождении охраны. Садимся в автомобиль на заднее сиденье. Водитель Джакопо меня с трудом, но узнает, таращится от удивления.

Рафаэль по дороге просыпается, трет кулачками глаза. Приваливается к Феликсу, тот бережно его обнимает.

— Куда мы едем? — спрашивает Раэль у него, а смотрит на меня.

— Мы едем домой, carino, — отвечает Феликс.

— К тебе?

— К нам. Мы теперь будем жить вместе.

Малыш недоверчиво хлопает глазками, выглядывает из-за Феликса и снова спрашивает у меня.

— Мам, мы снова будем зыть у синьола?

— Послушай, carino, — Феликс приподнимает его выше и сажает на колени лицом к себе, — больше не называй меня синьором. Я сейчас тебе кое-что расскажу. Я сегодня стал самым счастливым, потому что узнал одну вещь. У меня есть жена и сын. Моя жена — это твоя мама, а сын — это ты, carino. Я твой папа, а не синьор.

Феликс говорит бодрым тоном, а я рядом изнутри кусаю щеки, чтобы не разреветься, потому что слышу, как часто он сглатывает, как глубоко дышит. И стараюсь не смотреть на озадаченную мордашку сына.

— А ты не знал? — изумленно восклицает Раэль. Феликс мотает головой, и наш малыш в отчаянии переспрашивает. — Но поцему?

— Мы с мамой поженились, — отвечает Феликс, — но ее украли плохие люди. Она от них сбежала, и чтобы ее не нашли, ей пришлось поменять внешность. Из-за этого я тоже не смог ее найти. И я не знал, что у нее родился ты.

Раэль растерянно оборачивается на меня, и я несколько раз киваю, чтобы поддержать Феликса.

— А где они, те плохие люди? — спрашивает он.

— Их больше нет, — успокаивающе обнимает его Феликс. — Твоя мама об этом не знала, она спряталась у меня в особняке. А я ее не узнал, carino. Но теперь она мне все рассказала. И теперь я буду вас защищать. От всех.

Малыш смотрит на Феликса, затем на меня. Неуверенно спрашивает.

— Плавда? Это мой папа? Настоясций?

Я торопливо киваю.

— Правда, мой драгоценный. Он твой настоящий папа.

Ребенок застывает на миг, а затем порывисто обнимает Феликса за шею со словами:

— Слава богу! Слава богу ты у меня есть, папа!

И я не знаю, плакать мне или смеяться. Это он у старого Антонио научился. У того чуть что — сразу «Слава богу!»

Феликс обнимает малыша и смеется. Тоже понял, откуда это. Целует вихрастую макушку, лобик, щечки. А Раэлька ему глаза ладошками вытирает.

— Папа, ты циво, я зе здесь! Я зе никуда не уеззаю!

— А теперь на русском скажи, сынок, — просит Феликс. — Скажешь?

И снова его в щечку целует и в ладошки. Видно, как соскучился. Но то что...

Отворачиваюсь. Не хватало ревновать к ребенку, Милана! Не стоит пробивать головой дно. Привезла отцу сына, отойди в сторону и не мешай. Ты здесь третья лишняя, это же очевидно. Твоя роль исключительно фасадная.

Донна Милана. И... все.

Фары автомобиля выхватывают из темноты знакомые ворота, и у меня ноет сердце. Я думала, что больше никогда их не увижу. И этот двор с особняком тоже. Никогда не поднимусь по ступенькам на знакомое крыльцо.

Феликс выходит первым, берет на руки Рафаэля, подает мне руку. Терпеливо ждет, пока я расправлю складки платья, устойчиво встану на каблуки. Предлагает опереться о его локоть. И только тогда мы начинаем неспешное шествие.

На пороге перед входной дверью он поворачивает голову в мою сторону.

— Готова? — спрашивает. И в направленном на меня взгляде мне даже чудится поддержка.

Хотя почему нет? Я сказала, что пришла не воевать. И ему понравился мой проект с тренажерным залом. Возможно, у нас даже получится наладить хорошие партнерские отношения. Ради ребенка...

— Готова, — решительно киваю.

Охранники распахивают перед нами двери, и я невольно вздрагиваю, когда вижу, что в холле собрался весь персонал.

— Я хочу представить вам свою семью, — обращается к ним Феликс. — Это моя жена донна Милана и мой сын Рафаэль. Мы поженились четыре года назад. Вы знаете Милану как Роберту. Она вынуждена была прятаться от наших общих врагов, поэтому скрывалась в особняке под видом горничной, изменив внешность. Теперь ей ничего не угрожает, Милана ко мне вернулась. Прошу все ее пожелания и просьбы воспринимать как мои. Она хозяйка этого дома.

Я немножко шокирована такой речью, но стараюсь этого не показывать.

Мне рады, я вижу по улыбающимся лицам, но подойти и выразить это открыто мои бывшие коллеги стесняются. Или остерегаются.

Кто знает, как отреагирует нынешняя донна? Ну и что, что она бывшая горничная? А что, если ей не понравится такая фамильярность и панибратство?

Конечно, я не планирую задирать нос, став донной. Ничего не изменится, они и так все прибегали ко мне сначала за советами, потом уже по привычке за руководством к действию. Я и не заметила, как так получилось, пока не начала разрабатывать штатное расписание. И сама не увидела.

Зато в отношении Раэля никто не стесняется. Не сидел бы он на руках у отца, его бы уже затискали.

— Рафаэля нужно уложить спать, — говорю Феликсу на ухо.

Хотя на самом деле меня больше всего волнует, где именно Рафаэль будет спать. И особенно где буду спать я.

Надеюсь, Феликс не считает, что я теперь обязана спать с ним? Просто потому что это мой супружеский долг? И мне точно не хотелось бы обсуждать это при посторонних.

Меня бы больше всего устроили наши прежние апартаменты.

Феликс желает всем спокойной ночи, приглашает завтра отпраздновать его день рождения, и мы идем в сторону его спальни.

— Куда ты хочешь уложить Рафаэля?

— Для него уже готова комната.

— Но он будет бояться спать в отдельной комнате, Феликс! — пробую его обогнать. — У Авериных на вилле мы спали вместе...

— Если будет бояться, значит я буду спать с ним, — Феликс с безраздельной нежностью смотрит на сына, и у меня горло сдавливает спазм.

На это невозможно смотреть без слез. Я никогда не привыкну наверное...

Мы входим в комнату, следующей за спальней Феликса, и я ахаю.

— Когда ты успел?

— Мой калабль! — Раэль слезает с отцовских рук и бежит к пиратской шхуне, установленной на самом виду. Затем бросается к машине. — Мой Кайен!

Вся комната выполнена полностью по моему проекту. Кровать сделана в виде пиратского корабля с парусами, по всей комнате с потолка свисают веревочные лестницы.

— Останешься здесь на ночь, carino? — спрашивает Феликс. Раэль счастливо кивает. — Тогда пойдем умываться и переодеваться.

Я пячусь к двери, чтобы им не мешать.

— Милана, подожди меня в кабинете, — догоняет на пороге приказной тон, и я едва сдерживаюсь, чтобы не склониться в полупоклоне.

«Да, синьор. Конечно, синьор. Как скажете, синьор».

Да уж, донна Милана, горничная из тебя была куда лучше, чем хозяйка особняка.

Возвращаюсь обратно, целую Рафаэля и желаю ему сладких снов.

Вот теперь можно уйти.

Милана

По дороге в кабинет не могу удержаться, захожу в наши с Раэлькой апартаменты.

Оглядываюсь с опаской, может Феликс уже кого-то сюда поселил? А я тут вламываюсь без спроса...

Но в комнатах не лежат ничьи вещи, не заметно следов проживания, слышно лишь мерное тиканье часов и негромкий гул рекуператора. Значит в комнатах никто не живет?

Прохожу дальше, осматриваюсь. И с удивлением замечаю лежащую на кровати виолончель.

Что она здесь делает? Кто ее сюда принес?

Пока мы здесь жили, ее точно не было.

Открываю шкаф, пусто. Белья нет, я сама его выбросила. Моего форменного платья тоже нет, и я ощущаю острый прилив жалости.

Это платье никому не могло подойти! Форма была подогнана специально под меня и сидела на мне идеально. Как жаль, что я не могла забрать его с собой!

Человеческая природа устроена странно и необъяснимо. Сначала долго привыкаешь к непримиримым обстоятельствам, а потом отчаянно по ним тоскуешь...

Сажусь на кровать, беру в руки виолончель. Я давно не играла, в последний раз — в Сомали, Феликсу. Когда была Миланой.

Роберта не умела играть ни на одном музыкальном инструменте, и я все время боялась промахнуться, боялась себя выдать.

Я многого не могла себе позволить из Миланы...

А теперь, когда снова стала ею, могу. Странное чувство, как будто возвращаюсь домой после долгого отсутствия.

Глажу пальцами тонкий гриф, скольжу смычком по струнам. Тихая тягучая мелодия отдается в сердце каждой нотой. Прорастает оттуда робкими ростками, распускаясь признанием.

Самой себе.

Я успела полюбить этот дом. Успела к нему привязаться.

Потому что он похож на своего хозяина. Такой же дикий и неприкаянный.

Мне хотелось сделать его уютным, наполнить его нежностью и любовью. Отдать ему столько тепла, сколько смогу, чтобы он оттаял. И мне казалось, у меня начало получаться...

— Вот ты где, — дверь распахивается, мой муж возникает на пороге. — Я же сказал тебе ждать меня в кабинете.

— Захотелось посмотреть на свою комнату, — встаю, откладываю виолончель. — Раэль быстро уснул.

— Да, он вымотан впечатлениями.

— Ты установил радионяню?

Вместо ответа Феликс показывает блок в кармане пиджака. Я оглядываюсь на виолончель. Не могу удержаться, на прощание пробегаю пальцами по струнам.

— Почему она здесь?

— Я ее сюда принес после того, как ты уехала, — мне кажется, глаза мужа слишком пристально следят за мной. Слишком сосредоточенно меня ощупывают. Или я как обычно преувеличиваю?

— Зачем? — не скрываю удивления.

— Потому что я здесь ночевал. А я привык по полночи не спать. Вот и вспомнил, что инструмент на антресолях пылится.

— Ты здесь ночевал? — я даже почти не краснею, когда он упоминает о наших бессонных ночах.

Теперь я уже совсем ничего не понимаю. Но Феликс больше ничего не говорит, берет меня за локоть и выводит из комнаты. Так же крепко держа, уверенно ведет к своему кабинету.

Заводит внутрь и проворачивает защелку. А на меня разом наваливаются все флешбеки.

Сколько раз я приносила сюда кофе, сколько раз ловила на себе красноречивые взгляды. Разные — жаркие, голодные, многообещающие.

Здесь был наш первый секс после долгого многолетнего перерыва. Здесь Феликс лечил меня после нашей первой ночи, когда я еле выползла из-под него, обессиленная его неуемной мужской силой и бешеным темпераментом.

Я потом привыкла. Научилась с ним справляться. Вместе с ним, под ним, только с ним. Ни с кем другим себя не представляла. И не представляю...

Теперь нам придется искать компромисс. Феликс обещал, что больше никаких шлюх, но и я без любви больше не хочу.

Совсем ты запуталась, донна Милана. Оставалась бы тупенькой Робертой, всем было бы проще.

Феликс подходит к сейфу, набирает код.

— Ты знаешь, что мне никогда не нравились блондинки? — спрашивает он, открывая дверцу. Не понимаю, к чему он клонит, но явно это касается Роберты. Поэтому просто пожимаю плечами.

— Это тебе никак не мешало трахать Берту.

Феликс усмехается, его рука ныряет в сейф.

— Мне еще рыжие не нравятся, — медленно произносит он. — Но если тебе когда-то захочется покраситься в рыжий, это будет пиздец. И у меня не будет выбора.

— Зачем ты мне все это говоришь? — спрашиваю почти шепотом.

Он достает из сейфа портрет, подходит ко мне.

— Потому что я однолюб, Миланка, — он протягивает портрет мне, — жаль, что ты этого не знала. И если тебе завтра придет в голову изменить внешность, я снова в тебя влюблюсь. Какой бы ты ни была. Потому что Арины здесь не было. Никогда. Я никогда ее не любил, я сказал тебе правду.

Дрожащей рукой беру портрет, переворачиваю лицевой стороной. Тихо охаю, а внутри ору громко и на разрыв, потому что с портрета на меня смотрит мое отражение.

Прежняя Милана. Какой я себя помню.

Поднимаю затуманенные глаза и натыкаюсь на искрящиеся серые глаза мужа. В груди судорожно сводит и сдавливает, мешая сделать вдох.

Передо мной разверзается вся бездна мрачного безнадежного отчаяния и боли. Пусть Феликс сейчас и пробует криво улыбаться, его глаза все выдают.

Отбрасываю портрет в сторону, подбегаю к нему, бросаюсь на шею. Крепко обхватываю голову, целую куда достаю. Бормочу сбивчиво:

— Я тебя люблю. Так люблю, что просто ужас...

Он сгребает в охапку, сжимает обеими руками до боли в мышцах. Заглядывает в лицо. На его красиво изогнутых губах играет улыбка.

— Моя дорогая жена, я хочу тебе кое в чем признаться. Пока тебя так долго не было, я влюбился в нашу горничную Роберту. У нас с ней был охуительный секс, а еще она так же охуительно вкусно готовит. Ты же не будешь против, если я иногда ее тоже буду потрахивать? Как думаешь, мы можем где-то найти белый парик?

— Феликс! — упираюсь в него лбом и смеюсь сквозь слезы. А затем тихо спрашиваю. — Ты правда влюбился в Роберту? Скажи, для меня это важно...

Он достает из кармана телефон.

— Знаешь, как ты у меня была подписана?

— Как? — заглядываю.

Он листает контакты, находит нужный и поворачивает экраном ко мне. Читаю.

«Cara mia»

Господи. У меня сейчас остановится сердце...

— Выходит, я всегда знал, — хрипло говорит он мне в волосы, — мне так не нравилось имя Роберта. Как у пацана. Мне хотелось называть тебя ми-и-лая... Ми-лан-ка...

Его губы ласкают, проговаривая, трогают. Руки жадно сминают, сдавливают.

— Позвони, — шепчу в ответ.

— Ты же меня заблокировала, — отвечает он удивленно, — и телефон отключила.

— Уже разблокировала... Ты просто не видел.

Он нажимает дозвон, в моей сумочке звонит телефон. Достаю и поворачиваю экраном к Феликсу. Там высвечивается:

«Amore mio»

Он долго смотрит на экран. Поворачивает голову.

— Я давно так подписан?

— С самого начала.

— Почему я не знал?

— Кого интересовала простая горничная?

Мы держим рядом наши телефоны, на экранах которых светятся надписи «Cara mia», «Amore mio». Встречаемся взглядами.

— Когда ты ушла, я напился и всю ночь играл тебе на виолончели. Я искал тебя и хотел вернуть. И мне было похер, что ты горничная. И что ты блондинка. Я влюбился в тебя, Миланка. Именно в тебя. Снова. Если вдруг станешь рыжей, опять влюблюсь. Потому что это ты. Понимаешь?

— Да, — шепчу, и снова без конца его целую. — Да, мой любимый пират. Мой дикарь нежный...

И меня буквально сшибает с ног поцелуем, который перехватывает дыхание и выбивает из легких весь воздух.

Феликс поднимает меня на руки, выходит из кабинета и несет в свою спальню. По дороге нам никто не попадается, хотя мне все время чудится то топот ног, то перешептывание.

Муж вносит меня в спальню, запирает дверь. Кладет на кровать и только тогда разрывает поцелуй, давая мне отдышаться.

— Здесь все как и было, — поглаживаю колючий затылок. Феликс снимает пиджак, снова наклоняется надо мной, упираясь локтем в матрас.

— На этот раз ты не станешь настаивать на выключенном свете, дорогая жена? — спрашивает он, хищно ухмыляясь. — Дашь посмотреть на татуировку?

— У тебя сегодня день рождения, — говорю ему низким шепотом, обводя пальцами очертания воротника рубашки и расстегивая пуговицу. — Твои желания должны исполняться.

Феликс перехватывает мою руку, ловит другую и заводит наверх. Вдавливает в кровать над головой, ложится сверху. От тяжести мужского тела, его близости низ живота медленно наливается сладким томлением.

— Ты колдунья. Ты это знаешь?

— Не знаю, откуда? — пробую вырваться, но он не дает.

— В Сомали на берегу. В мой день рождения. Я загадал желание, ты гарантию дала, помнишь? Три года.

— Н-не... Помню. И что ты загадал? Сбылось?

— Я загадал... — он вдавливается в меня стремительно твердеющим пахом, — чтобы ты в меня влюбилась. Чтобы я на тебе женился, у нас была семья, хорошая, настоящая, не такая как у матери с Винченцо. И дети чтобы были.

— Ты это сейчас придумал? — спрашиваю, затаивая дыхание. — Ты был тогда хорошо выпивший. Как ты мог такое хотеть?

— Нет, — мотает головой Феликс, — я же был в тебя влюбленный, Миланка. До одури.

И врывается в мой рот поцелуем.

Последние главы я писала под песню, которую все прошлые недели вирусилась в сети и даже попала в топ 200 мирового чарта Shazam "Я не пьяная — я влюбленная". Только слушала ее исполнение в мужской версии, там реально космос. Как будто под заказ написано и спето под Феликса.

Ой, я не пьяный, я просто влюбленный Ой, так поет и летает душа моя Ой, за тобой босиком хоть на край земли Ой, так нужна мне только ты...

В общем, кто хочет, тот найдет)

Феликс

Мне есть дохуя чего разгребать. И осталось дохуя незаконченных дел.

Но я не хочу сегодня ни о чем думать. Я так заебался без нее, так измучился.

Я как иссохшая потрескавшаяся земля, на которую внезапно пролился долгожданный дождь. И теперь ловлю каждую драгоценную каплю. Впитываю в себя, не желая ничего упустить.

Она или транслирует мои чувства, или испытывает то же самое. Это не так важно.

Главное, что мы с Миланой на одной волне. И так было с самого начала, когда я только увидел ее в своем доме на сомалийском берегу.

Я понял, что это моя женщина. Почувствовал. Захотел забрать себе, присвоить, назвать женой. И когда она пришла в особняк в форме горничной, сработали те же инстинкты.

Забрать себе, присвоить.

Я не женился на ней только потому, что сработали стопы — у меня уже была жена. Но нутро мое знало, что это она и есть. Все внутренние датчики и сирены оглушительно выли и гудели.

«Бери! Забирай! Никому не отдавай!»

Жаль, я не сразу распознал сигналы, которые мне подавались. Долбоеб.

Только когда потерял, понял, как она мне нужна. И как дорога.

Поэтому я не мог позволить себе размениваться и играть в тупые обидки. Да, она меня обманула и с болезнью сына, и с кровью для него. Но блядь.

Она сама ко мне вернулась, просто потому что так решила. Сына мне вернула. Сама.

Схуяли тут выебываться? Я до дрожи боялся, что она передумает и скажет, что хочет обратно в Испанию. Туда, где ее старики живут.

Она действительно верила, что у меня в сейфе лежит портрет Арины. И я решил не доказывать словами, а показать. Как мой омбра один раз показал то, о чем много раз было сказано.

Теперь никуда ее не отпущу. Моя.

Лежит сейчас подо мной и горит от желания. Такая нежная и сладкая до дрожи.

Моя. Жена. Моя. Любимая.

Cara. Mia…

Наклоняюсь, кусаю одну губу, потом вторую.

— Ты знаешь, что я понял, любовь моя?

— Что? — она запрокидывает голову, обнажая нежную шею.

— Что мы когда трахались, я говорил с тобой на итальянском. И у меня теперь на уме только итальянские слова крутятся.

— Феликс, милый, — Милана тонкими пальчиками расстегивает рубашку и гладит мой живот, отчего его сводит судорожными спазмами, — но матерился ты всегда на русском.

Я раздвигаю уголки губ в улыбке и накрываю ее рот. Моя сладкая нежная девочка, как же без тебя было херово...

— Я не переставала пить таблетки, Феликс, — шепчет она, стягивая рубашку с плеч.

Расстегиваю ремень, сбрасываю брюки и снова ложусь сверху. Целую, прохожусь языком по выступающим венкам.

— Хорошая девочка. Моя девочка...

Снимаю с нее платье вместе с бюстгальтером, она остается в тонких трусиках. И в бриллиантовом колье, сверкающем и переливающемся.

А дальше ловлю себя на том, что перехожу на итальянский. Когда хочу сказать, как она смотрится на моей огромной кровати — тонкая, стройная, голая.

Колени разведены, руки сминают шелк простыни. Волосы разметались, щеки разгоряченно пылают. Глаза сверкают и искрятся в точности как бриллианты на ее колье.

На светлой коже возле тазовой косточки видна татуировка — два сердца, соединенных между собой. Одно меньше, второе больше.

Медленно прокладываю дорожку из поцелуев, цепляя попутно торчащие вершинки возбужденных сосков. Спускаюсь к татуировке.

Пальцем подцепляю тканевую перемычку, она уже насквозь мокрая. Смотрю снизу вверх. Милана кусает нижнюю губу, ее глаза глядят сквозь поволоку.

Мой член уже давно готов и рвется в нее, но я хочу еще поиграть. Оттягиваю перемычку, втягиваю губами там, где ее самая чувствительная точка. Прохожусь языком по влажным складкам и начинаю рисовать вокруг входа восьмерки. Зацеловывать. Зализывать.

— Феликс... Феликс... — громко стонет моя жена и сильнее сминает пальцами шелк.

Она выгибается дугой, и я отмечаю, как охуенно это делать, когда можно видеть ее беззащитное лицо, полузакрытые от наслаждения глаза. Когда я вижу свою власть над ней. Все то, чего нельзя увидеть в темноте.

А теперь можно и в нее. Подцепляю любимую за колени, развожу шире, становлюсь между стройных ножек. Провожу рукой по твердому стволу, размазываю смазку по головке и с размаха вхожу.

Мы оба замираем. Миланка сразу сокращается внутри, обхватывает меня, как перчаткой мягкой обволакивает. Нежная и горячая, просто пиздец.

Я медленно в ней раскачиваюсь, раздвигая стеночки, нам обоим так нравится. И это так охуенно, что мы знаем, что хотим. Что нам надо каждому. Что мы можем друг другу дать.

С первым же толчком она подается навстречу. Я проникаю максимально глубоко, опираюсь на локти, губами впиваюсь в губы.

— Ti amo, Roberta, — шепчу. — Ti amo da far male*.

Еще толчок, еще поцелуй.

— Ti amo come un dannato**.

Сильнее толчок, глубже поцелуй.

— Ti amo da impazzire, piccola***.

Она хватается за мои плечи, бедра, стонет, отвечает, срываясь на хрип. Что тоже безумно любит, и с ума сходит. Подстраивается под ритм, толкается навстречу.

В спальне раздаются ставшие привычными звуки нашего секса — влажные звуки, хлопки тел, страстный шепот, стоны и вскрики вперемешку с рваным хриплым дыханием.

Чувствую приближение оргазма, Замедляюсь. Рвано выдыхаю над ухом своей любимой и единственной женщины:

— Я тебя люблю, Милана.

Языком обвожу темную тугую горошину, тереблю, всасываю. И женское тело подо мной мгновенно взрывается в оргазме. Я догоняю ее в несколько толчков, пульсируя и изливаясь горячим семенем.

Некоторое время мы просто лежим, не в силах расцепить объятия. Мне просто не хочется ее отпускать. Ей — надеюсь, тоже.

— Я только сейчас поняла, что мы вместе с тобой не ходили в душ, — говорит Милана, чуть отодвинувшись, чтобы иметь возможность шевелить губами.

— Ты же прятала свою татуировку, — хмыкаю я. — Кстати, чем ты ее замазывала в последние разы?

— Специальный грим. В интернете заказала.

— Шпионка...

— Так мы идем в душ? Кстати, ты мне дашь свою футболку, а то мне не в чем спать?

Первым встаю с кровати и поднимаю на руки свою жену.

— Тебе не нужна никакая одежда, милая. Я тебя дальше ебать буду. Или ты уже забыла, как у нас это бывает? Ты сколько меня голодом морила, будешь отрабатывать.

— Буду, — она берет в ладони мое лицо, — я тебя вкусно накормлю. Мой дикарь любимый...

— Не дикарь, а муж, — поправляю. — Правильно расставляй приоритеты, донна Милана.

И несу ее в ванную.

*Я люблю тебя до боли (итал.) **Я люблю тебя как проклятый (итал.) ***Я безумно люблю тебя, малышка (итал.)

Феликс

Меня будит яркий солнечный свет, заливающий спальню.

Черт, я снова забыл задернуть шторы. И на миг погружает в леденящий омут страха, что мне все приснилось — Милана, Рафаэль, что она моя жена, она существовала, и она ко мне вернулась. Что мы всю ночь трахались, уснули под утро...

Вскочить мне мешает сонное теплое женское тело, прижавшееся сбоку, и я лихорадочно веду руками по бархатной коже, по плавным изгибам. Сминаю, прижимаю сильнее.

Утыкаюсь лицом в темноволосую макушку, лежащую на моем плече. Несколько раз глубоко втягиваю носом исходящий от них охуенный аромат.

Она. Моя. Любимая.

Я сказал правду. Я ее выберу одну из сотни, из тысячи, из миллиона наощупь, по запаху, просто блядь с завязанными глазами или в кромешной тьме.

Была она со светлыми волосами, мне же похуй было, ну правда. У меня на нее радар стоял так что дым из ноздрей шел.

Бережно убираю волосы с ее шеи, рассматриваю багровые следы, которые проступают на нежной коже. По всему телу у нее такие следы, все у нас как и было.

Вид открытости и доступности пробуждает похоть. Утренняя эрекция со сладостной тяжестью напоминает, что я женатый мужчина и теперь никто никуда не сбежит.

Подозрительно молчит радионяня, но я проверяю камеры на телефоне и утверждаюсь в своих догадках. С такой толпой прислуги в особняке дон и донна могут себе позволить долгий утренний секс.

Протягиваю руку, достаю смазку. Еще один раз, милая, а потом я буду тебя лечить.

Так у нас повелось, сначала я тебя затрахиваю, а потом зализываю и залечиваю. Уже должна была привыкнуть.

Щедро поливаю смазкой головку члена, размазываю по припухшей плоти, скольжу внутрь пальцами. И дальше толкаюсь членом.

— Феликс... — Милана открывает глаза, хлопает ресницами, пробует отползти, но я притягиваю обратно. — Что ты делаешь...

— Догадайся, — ухмыляюсь. Наклоняюсь, целую. — Доброе утро, милая.

И снова, блядь, перехожу на итальянский. Это какая-то мистика. Это у нас теперь язык секса?

— А Раэль... Где он?

Неторопливо продвигаюсь глубже, не хочу с утра долбиться. Хочу медленно, никуда не спеша.

— Его Донато с Мартитой по двору на Кайене катают. Луиджи с Антонио на подстраховке. Нино тоже за ними бегает, я не понял, почему. Наверное малой завтракать отказался. Потом пойду разберусь.

— Откуда... Откуда ты... знаешь... — она дышит прерывисто, цепляясь за мой затылок.

Я пока говорил, губами задевал ее соски, они теперь возбужденно подрагивают. И Милана сама их мне по очереди подставляет. Они у нее предельно чувствительные, иногда для оргазма хватает только их поласкать.

Я столько знаю о тебе в постели, милая, но ничего не знаю за ее пределами. Теперь будем наверстывать.

— Посмотрел по камерам. Хватит разговаривать, любимая, займи свой рот делом, поцелуй своего мужа.

— Как будет угодно синьору, — шепчет моя жена, и член внутри нее увеличивается от мощного притока крови.

Она уже окончательно проснулась. Обвивает меня ногами, подается ко мне. Я переворачиваюсь на спину, усаживая ее сверху.

— Хочу смотреть на тебя, — мой голос звучит хрипло. Руки в татуировках ползут по светлой коже, поражая контрастом, сминают полную грудь. Одна рука ложится на шею.

— Не рассмотрел в темноте? — Милана запрокидывает голову. — Плохо было видно?

— Сейчас договоришься, — хриплю, беру ее за затылок и тянусь ртом к ее рту. Фиксирую снизу, полностью выхожу и резко насаживаю обратно.

Она изумленно охает, с удовольствием съедаю все эмоции, отражающиеся на лице. В темноте совсем не то, совсем.

Снова выхожу и насаживаю. С каждым разом глубже. Резче. Сильнее.

Не останавливаюсь. Все в одном ритме. И ей нравится.

Она стонет, хватается за мои руки, выгибается. Не свожу с нее жадного взгляда, глазами тоже трахаю.

Милана сейчас полностью под моим контролем, ее глаза затуманены от приближающейся разрядки.

— Феликс, пожалуйста, — сипло шепчет, пытаясь извернуться.

Переворачиваюсь вместе с ней, мы падаем на кровать и взрываемся почти одновременно.

— Это было охуенно, — говорю, когда дыхание приходит в норму.

— Я же говорю, материшься ты на русском, — ощущаю поцелуй в районе ключицы. Возвращаю его, подминая свою донну, и целую ее совсем другим поцелуем.

Буквально на миг мелькает сожаление, что нельзя весь день провести в постели. Но оно мгновенно проходит, стоит вспомнить о Рафаэле, который уже какой круг наворачивает на автомобиле.

Я теперь отец. Мой сын нуждается во мне. Я обещал о нем заботиться.

Мы с тобой все успеем, моя любовь, теперь все твои ночи мои.

— Феликс, это же мое платье! Ты его сохранил? — Милана сияющими от восторга глазами смотрит на свое форменное платье горничной.

Оно висит в моей гардеробной на самом видном месте. А мы пришли выбрать ей подходящую футболку пока не доставят ее вещи из отеля.

— Да, почему это тебя удивляет? Я и эту штуку к себе унес, — беру ту белую херню, которую она на голову цепляла, и вставляю ей в волосы.

— Зачем?

— Дрочил на нее.

— Феликс!

— Слушай, на темных волосах вообще смотрится роскошно. Мы поиграем с тобой в ролевую игру «синьор-горничная»? Наденешь форму, принесешь мне кофе, и я тебя буду ебать у себя в кабинете на столе. Согласна?

— Тебя так заводит форма твоих горничных? — спрашивает ревниво жена. Кладу ее руку себе на пах.

— Нет, меня только одна горничная заводит, — бормочу ей в шею, прижимаюсь сзади. — И хрень вот эта белая. Пиздец как от нее разъебывает...

— Феликс, у меня там все болит... — жалобно хнычет Милана.

— Я потом все зацелую и замажу, любимая, клянусь. Ну еще один раз... Я так тебя хочу...

И выбранная футболка летит к на пол вместе с моими штанами.

— Так чего ты хочешь, Феликс? — смотрит на меня исподлобья Демид. — Ты сам для себя решил?

Смотрю сквозь бокал, на треть наполненный темным напитком.

Мы с мужиками ушли пропустить по бокальчику вискаря после праздничного обеда, пока наши женщины пытаются уложить на дневной сон разгулявшуюся малышню — Раэля, Котенка и аверинских девчушек. Вив вызвалась помочь.

На деле нам надо обсудить серьезные вопросы, чтобы сегодня к ним можно было не возвращаться. По крайней мере до вечера. Я хочу, чтобы все, и мой персонал в том числе, отдохнул на празднике своего дона.

— Когда я женился, то обещал Милане, что не стану доном. Я не сдержал обещание. Но я не собирался им становиться на самом деле. Я хотел... — обвожу взглядом сидящих за столом.

Аверин, Ольшанский и Платонов молча ждут. У меня нет оснований не доверять ни одному из них. Они и так достаточно обо мне знают. Но и обнажаться тоже нет необходимости. Пускай это будут общие фразы.

— Я хотел покончить со всем этим дерьмом изнутри, — заканчиваю дипломатично.

— Ну, мальчик мой, поздно пить боржоми, как бы... — Аверин затягивается сигарой и мягко выдыхает дым. — Раз уж ты на все это подписался.

Он плавно ведет рукой с зажатой сигарой, описывая полукруг, при этом явно подразумевая все то дерьмо, в которое я ввязался, заключив сделку с Ариной.

— Я могу передать власть любому из капо, — пробую возразить, — и отказаться от имени Ди Стефано. Фокс мне подходит, моей семье тоже. Особняк останется просто в моей частной собственности.

Над столом повисает пауза.

— Константин Маркович имел в виду не только звание дона, босс, — обращается ко мне Андрей. Демид внимательно на меня зыркает и задерживает взгляд, а тот продолжает. — Пока вы дон, вы можете делать с Леонидом Коэном все, что угодно. Но если вы уйдете, вы это преимущество потеряете.

— Именно, Феликс, — кивает Аверин, — Винченцо сдержал свое слово. Три года назад Ди Стефано с Коэнами были на равных, сейчас ты вдвое сильнее, если не втрое. В твоих руках реальная власть, и если ты сумеешь ею правильно распорядиться, ты сможешь защитить свою семью. Кто такой Феликс Фокс против Леонида Коэна, и кто позволит тебе ему мстить? Если ты сложишь полномочия после, как это скажется на твоей семье? У Коэна тоже есть клан, их кто-то должен прибрать к рукам. Как и его капитал.

В голове смутно, но начинает прорисовываться план.

— На острове на складе собрана крупная партия товара, — медленно начинаю говорить, — там, где раньше была серверная. Ее часто затапливало. На станции вышли из строя насосы, работает один аварийный. Они до сих пор неисправны, хотя по документам все сделано. Я проводил работы через компанию Коэна, уверен, он все подписывал не глядя. Думаю, моим капо не очень понравится, что товар пойдет на дно по вине Леонида?

Зато мне все больше нравится эта идея.

Особенно если скормить им версию, что Коэн собирался нас всех утопить на острове во время собрания. Но это я пожалуй обсужу отдельно с Платоновым. Ни Демиду, ни Аверину такие подробности не будут особо интересны.

— Неплохая мысль, — соглашается Аверин. — Будет формальный повод отобрать у него бабло. И официальный утопить его самого.

Мужики уважительно кивают и поднимают бокалы.

— За именинника, — предлагает Ольшанский, — пусть растет большой и толстый.

За такой тост пьем до дна.

По периметру газона расставлены столы с напитками и закусками, весь особняк празднует день рождения своего синьора. Никто никого не обслуживает, сегодня все отдыхают.

Прямо на траве стоят диваны, кресла и стулья, дети пускают мыльные пузыри под руководством Донато и Вивианы. Жена Платонова с явным удовольствием играет с малышней.

Тут то ли она сама не выросла, то ли им уже пора своих заводить.

А мы все на расслабоне. Моей донны только что-то не видно.

— Мне одному кажется, что тут атмосферка чем-то напоминает твои пиратские попойки? — спрашивает Аверин, перегнувшись через жену.

— Да ну брось, — отмахиваюсь, — все же трезвые. И детей вон сколько.

— Да, но что-то в воздухе витает, — не успокаивается Аверин, щелкая пальцами. Я наклоняюсь к Ольге.

— Оль, скажи как врач. У нас с Миланой вообще без шансов со вторым попробовать? Я имею в виду, чтобы не рисковать с диагнозом. Я же выходит как носитель...

— Ну ты что, Феликс! — возмущается она. — Кто тебе такую ерунду сказал! Вам надо пройти генетический скрининг. Если будет найдена конкретная мутация, то можно попробовать ЭКО и использовать предимплантационное генетическое тестирование. Оно позволит отобрать эмбрионы без этой мутации. Все будет хорошо, Феликс!

— А если мутацию не найдут?

— Тогда можно обойтись без ЭКО. Используете обычное зачатие, но с ранним кардиологическим обследованием ребенка. Милана меня спрашивала, и я ей уже все объяснила.

— Спасибо, — улыбаюсь, а у самого внутри растекается теплый океан.

Она спрашивала. Она тоже хочет. Она все узнала раньше меня.

Моя любимая.

— Попрошу у всех внимания, — звучит голос моей жены. Поднимаю глаза и не могу сдержаться, губы снова тянутся в улыбке.

Переглядываемся с Авериным.

«Ну вот, я же говорил!» — читаю в его прищуренном взгляде и поворачиваюсь обратно к импровизированной сцене, на которую выходят Луиджи с аккордеоном, Антонио с мандолиной и Франко с бубном. Милана, раскрасневшаяся и взволнованная, держит в руках виолончель.

— Друзья, мы подготовили небольшой подарок для нашего любимого именинника. Это песня о печальной канарейке. Но песня совсем не грустная, а наоборот, очень красивая.

Она отбрасывает волосы, взмахивает смычком. А я любуюсь и смотрю во все глаза.

Раэль подбегает ближе, смотрит с восторгом. Я тоже встаю и иду к «сцене».

Луиджи, Антонио и Франко затягивают песню, а я смотрю в сияющие глаза своей единственной.

Я бросил свое сердце на берегу океана. Я думал что оно давно сгнило или его съели рыбы. Но оно до сих пор живое и горячее, оно бьется и даже не разучилось любить.

Потому что ты его подобрала, любимая. Отряхнула от песка, завернула в чистое полотно и положила отогреваться в люльку, где спал наш с тобой сын.

Ты — это все, что мне нужно. Без тебя нет ничего.

Захожу за спину к Милане, обнимаю ее за талию, перехватываю виолончель.

— Я пришел тебе помочь, — бормочу в ухо, цепляя губами мочку.

Она дарит благодарный поцелуй в губы, и наши «подданные» восторженно аплодируют.

А я определенно знаю, что этот день рождения будет моим зе бест оф зе бест, потому что в этот день я получил лучший подарок — свою семью.

Феликс

Я мог бы попросить Платонова, это он сумел организовать в сжатые сроки свою свадьбу. Но затем я подумал и решил, что правильнее будет подключить его жену.

Как бы это объяснить... Наверное потому, что она знает, как надо.

Как должно быть по правилам.

И еще у этой девушки отменный вкус. Я не удивлюсь, если она когда-то станет именитым дизайнером. Или возглавит какой-нибудь модный дом.

— Вивиана, можешь помочь мне выбрать кольца? — прошу Вив. — Мне нужны парные обручальные для меня и моей жены

— Разве вы не женаты на донне Милане, дон Феликс? — удивленно спрашивает Вивиана.

Мы женаты. Но ее обручальное кольцо забрала Светлана, а свое я выбросил в океан. Можно просто купить новые, только новые кольца не хранят никаких обетов.

Это можно считать предрассудком, но для меня важно, чтобы моя жена носила на себе напоминание обо мне, даже когда меня нет рядом.

Татуировка на ее теле — это тоже напоминание, но она скрыта от посторонних глаз. Поэтому пусть будет еще и кольцо на пальце.

У меня теперь тоже есть такая же татуировка. Я набил ее буквально на следующий день после ее возвращения. Но я хочу, чтобы весь мир знал — у меня есть жена.

Всего этого я не могу рассказать Вивиане, поэтому отделываюсь общей фразой.

— Да, мы женаты, но я хотел бы с ней обвенчаться. И мне нужна твоя помощь, чтобы все правильно организовать.

— Конечно я помогу, дон, — радостно кивает Вивиана, — только... Я могу вас в свою очередь попросить?

Она смущенно хлопает ресницами и понижает голос. Я настораживаюсь.

— Да, Вив. Без проблем. Ты можешь обращаться ко мне с любой просьбой.

— Я просто... Синьор, мне так неловко, но не могли бы вы мне пояснить значение некоторых слов, которые я слышу от Андрея, от вас, от синьора Демида? Что они означают? — спрашивает Вив, и у меня внутри закрадывается нехорошее предчувствие.

— Каких слов, Вивиана? Например?

— Например, Андрей в разговоре с вами часто говорит pizdets, я хотела спросить у него, но...

— Не надо, не спрашивай, — обрываю девушку и отворачиваюсь.

Стыдно, сука. Допизделись. Сажаю Вивиану на стул, тщательно подбираю слова.

— Ты садись, Вив. Послушай. Взрослые мужчины иногда выражаются не совсем прилично. Это не очень хорошее слово, и тебе не нужно его повторять. Мы постараемся с синьором Демидом при тебе больше его не говорить.

— А, это Андрей так матерится? — восклицает Вивиана, и я только хмыкаю.

Херовый с меня семейный психолог, короче. Пусть Андрон сам дальше разруливает.

— Ты выйдешь за меня замуж, любимая?

— Феликс, сначала ты из меня выйди! Я ноги завтра вместе не сведу!

— Не притворяйся, Миланка, у тебя охуенная растяжка.

— А у тебя провалы в памяти. Мы женаты, любимый. Я твоя жена, Милана. У нас есть сын. Ты забыл?

— Нет, — смеюсь, целую влажные, соленые от пота губы, — не забыл. Вот смотри.

Тянусь, беру в тумбочке футляр с кольцами, открываю.

— Как тебе? Нравятся?

— Боже Феликс! — Милана восхищенно ахает. — Они же парные! Какая красота...

Она неприкрыто любуется кольцами, а я любуюсь ею. Не перестану любоваться. Никогда.

Неторопливо тяну на себя, губами накрываю губы, она отвечает, футляр падает на кровать.

— Я хочу, чтобы мы повенчались, — говорю ей, продолжая целовать, — так выйдешь?

— Сначала ты... — начинает она, но я перебиваю, мотая головой.

— А мне уже не надо, — но все же ненадолго выхожу, проезжаюсь по мокрым складкам и толкаюсь обратно затвердевшим членом.

— Феликс, ты же это не серьезно, да? Это все не серьезно, правда? Ты же мне всегда был как сын! — Леонид смотрит на меня бегающими от страха глазами. А я смотрю в упор не мигая.

Я мог не ехать. Свалить все на Энцо и его помощников. Убедить себя, что таким как он все равно, одним больше, одним меньше. Мне же всегда важно было оставаться чистеньким. Незапятнанным.

Но только Костя был прав, когда сказал, что поздно. Я уже на все подписался. И обелять себя за счет даже таких матерых головорезов как Тальоне — это самообман.

И ссыкливость.

Это мое дело. И моя зона ответственности. За меня и так слишком много всего сделали, теперь моя очередь.

Поэтому я здесь, на острове. Мы все здесь, как и планировали — я и мои капо с помощниками.

Милане я сказал, что лечу в Рим на деловую встречу и завтра вернусь обратно. Я и правда завтра вернусь. Мне незачем здесь надолго оставаться.

Сразу после моего дня рождения на острове произошло ЧП — склад с товаром был затоплен из-за неисправленных насосов. Океанская вода оказала необратимое воздействие, товар безнадежно испорчен.

Мы с Платоновым постарались сделать так, чтобы крайними остались только люди Коэна. И он сам. Никто из моих сотрудников не пострадал.

Ко всему прочему добавилась моя личная вендетта — я озвучил своим капо, что Леонид и Светлана Коэн покушались на жизнь моей жены и сына. Впутывать имя отца я не стал, это внутреннее дело семьи.

Суд над Леонидом завершился быстро. Участь Светланы предоставили решать мне.

Все их активы будут направлены на возмещение ущерба и поделены между членами фамильи.

Возможно кто-то назовет это сведением счетов и грабежом, но мне больше кажется уместным слово «возмездие».

Наклоняюсь к Леониду, спрашиваю негромко:

— Скажи только честно, ты планировал ее бросать в воду живой или все-таки сначала убил бы? Чтобы не мучилась? Это важно, я хочу знать.

— Феликс, а если я скажу, ты меня отпустишь? — оживляется он.

Делаю загадочное лицо, и Коэн начинает быстро говорить.

— Ну ты же сам понимаешь, акулам нужна кровь. Убить может и не убивал бы, но конечно живьем бы никто твою девушку им не скармливал. Мы же не звери, не ради развлечения все это устраивали. Пару пуль выпустили бы, чтобы больше крови было. И правда, чтоб не мучилась...

Он даже не замечает, как меня перекашивает от злости.

Протягиваю руку, Энцо вкладывает мне оружие. Стреляю Леониду в обе ноги, простреливаю плечо и яремную вену. Выбрасываю пистолет за борт.

— Уберите его.

Он душераздирающе орет.

— Феликс, нет, подожди!..

Коэна уносят, а я ничего не чувствую. Даже когда слышу крик и всплеск за бортом. Только мрачная констатация факта, что пусть я не могу отмотать назад, я хотя бы заставил заплатить тех, кто посмел поднять руку на мою семью.

Светлану Энцо отвез в Сомали. Я связался с Абди. Ее обрили наголо, посадили в клетку и продали в рабство. Я предлагал ей легкую смерть, она сама не захотела. Пусть теперь так. Абди обещал проследить.

Он женился на Еве, у них двое сыновей. Абди теперь главный в поселке. Я передал им в подарок катер и снаряжение для дайвинга.

Еще я позвал их в особняк, Абди обещал приехать. Милане будет интересно поболтать с Евой.

— Дон, можем возвращаться обратно? — спрашивает Мандзини.

— Да, Никола, — киваю, — нас здесь больше ничего не держит.

Мне предстоит подумать, что теперь делать с властью, которая свалилась мне на голову. Я упорно от нее отказывался, но теперь она мне нужна, чтобы защитить свою семью.

И я должен решить, как я буду это делать. Старые методы мне не подходят.

Значит надо искать новые. И убеждать всю эту свору, что им они тоже подойдут.

Звонит телефон, смотрю на экран. Cara mia.

А я у нее Amore mio. Пиздец, как от этого хорошо!

Мои капо уважительно замолкают и отходят на несколько шагов. Странные люди, с тех пор, как выяснилось, что я женат, в их глазах я вознесся чуть ли не до небес.

Отвечаю на звонок.

— Да милая.

— Феликс, я тебя не отвлекаю? Тебе удобно говорить? — слышится любимый голос в трубке. Перевожу дыхание.

— Да, любимая, говори.

— Я соскучилась. Ты когда вернешься?

— Скоро, милая, — поднимаю голову и смотрю на Индийский океан, — как я и сказал, завтра буду дома. Раэля поцелуй.

— Поцелую. Я тебя люблю.

— И я тебя. До завтра, — прячу телефон в карман и иду к гидроплану.

Спустя два месяца

Милана

Сегодня я проснулась рано. Раньше своего мужа.

В выходные мы можем позволить себе полежать в постели подольше, но сегодня будний день. Феликсу нужно ехать в офис, а у меня день расписан до самого вечера.

С утра мы с Рафаэлем едем в клинику, потом у меня встреча с подрядчиком по наладке солнечных панелей, а затем с дизайнером. Нужно утвердить окончательный вариант проекта и затем выбрать бригаду строителей.

Она должна соответствовать не только нашим с Феликсом пожеланиям, но и требованиям службы безопасности. Потому мне стоит смириться, что отбор будет долгим и придирчивым.

Выбираюсь из кокона рук, осторожно, чтобы не разбудить Феликса. Мы уснули в обнимку после секса, поэтому оба с ним голые.

Сажусь на край кровати.

Несколько минут смотрю на своего мужа, который переворачивается на живот и небрежно раскидывает руки на постели. Я могу им любоваться до бесконечности.

Мне достался самый красивый мужчина от Аппенин до африканского побережья. И пусть на меня не обижаются, я знаю, что это так. Одни его ямочки могут свести с ума кого угодно.

Натягиваю повыше простыню, оставляю на его плече легкий поцелуй и иду в душ. Особняк уже просыпается и живет своей жизнью. И пусть я здесь хозяйка, а не горничная, но я все равно каждый день сама готовлю завтрак своему мужу и сыну.

И я сама слежу за одеждой Феликса. Он никому больше не позволяет перебирать его вещи и наводить порядок в его гардеробной. Мой муж утверждает, что только я могу их так сложить, что он сразу все находит.

Правда, теперь это наша с ним гардеробная. И когда мне нужна помощь, я зову Мартиту или Франческу. Но сами они стараются лишний раз здесь не мелькать и не бесить синьора.

Направляюсь в кухню, по дороге встречаю Донато.

— Доброе утро, донна, вы уже встали? — парень растерянно чешет затылок. — А где дон?

— Доброе утро, Донато. Он спит, но ты можешь его разбудить, — разрешаю и иду дальше.

Вхожу на кухню и натыкаюсь на самые добрые и ласковые руки в мире.

— Миланочка, девочка моя, что ты так рано? Доброе утро, милая!

— Бабушка, — обнимаю ее за плечи, — доброе утро. Ты еще не завтракала? А где дедушка?

— Твой дед уже в оранжерее, — сердито машет рукой бабушка, — опять мешает Антонио. Уговаривает его посадить огурцы.

— Феликс обещал выделить ему небольшой участок, — говорю примирительно. — Что поделать, если дедушка любит копаться в огороде.

— Твой Феликс святой человек, — качает головой бабушка, — нашего деда попробуй выдержать. Ему уступи, он тут всю Сицилию огурцами, помидорами и картошкой засадит.

Мы смеемся, я повязываю фартук.

— А где синьор Черасуоло? — спрашиваю бабушку

— Уехал в город за продуктами. Сказал, как вернется, будем блинчики печь.

— Так у нас сегодня на завтрак твои фирменные блинчики?

— Да, со взбитыми сливками и сгущенкой. Как Элька любит.

— Тогда я пока отнесу Феликсу кофе, — включаю кофемашину.

— Отнеси, деточка, как раз пока они с Донато набегаются, уже и блинчики будут готовы.

Ставлю на поднос чашку, иду в нашу спальню.

Мы забрали моих стариков почти сразу, как я переехала к Феликсу. Костя с Ольгой к тому времени их подготовили. Сначала осторожно в разговоре намекнули, что я не погибла в круизе, а пропала без вести. А потом, что нашли похожую девушку. И затем уже сказали, что я жива.

Феликс привез меня к ним. Бабушка узнала меня сразу, дедушка — когда я заговорила. И Феликс сразу предложил им переехать в особняк.

Теперь дедушка помогает Антонио, хотя порой становится непонятно, кто у нас главный садовник. А бабушка старается не вмешиваться, но иногда у них получаются очень интересные коллаборации с синьором Черасуоло.

Вхожу в спальню с кофе и меня чуть не сбивает с ног влетающий в дверь Феликс с букетом нежно-розовых очень красивых цветов.

— Ваш кофе, дон!

— Ваши цветы, донна!

Он бросает цветы, забирает из моих рук чашку и тоже отставляет ее в сторону.

— Ты сегодня первая успела, да? — утягивает меня в поцелуй, на который я с удовольствием отвечаю.

— Да, любовь моя. Но ты меня почти догнал.

— Меня разбудил Донато. Как думаешь, у нас есть полчасика?

— Думаю да, сегодня у нас на завтрак фирменные блинчики моей бабушки.

— О, эта святая женщина!

— Она только что то же самое сказала о тебе, милый.

Феликс при этом не перестает подталкивать меня к кровати. И пусть он сейчас шепчет на ухо всякие нежности — уже не на итальянском! — я знаю, что мой муж может быть совсем другим.

Жестким. Непримиримым. Может даже опасным. Для тех, кто может быть угрозой его семье.

Я так и не знаю, что он сделал с Коэнами.

Знаю, что они оба исчезли, и Леонид, и Светлана. Феликс на мои вопросы только начинает меня целовать и отделывается общими фразами. Мол, все получили по заслугам.

Спросила у Аверина, он отправил меня к мужу. Я уже готова была спросить у Арины, но та как раз родила. Девочку Лию. Конечно ей сейчас не до Коэнов.

И Феликс так и не простил своего отца. Хотя мы с ним нашли в его детском альбоме записку, написанную рукой Винченцо. И запись из клиники, где ему впервые поставили смертельный диагноз.

Оказалось, что когда Винченцо узнал о своей болезни, он сознательно отказался от лечения. Можно было попробовать разные методы терапии, но дон Ди Стефано принял болезнь как наказание. Он так и написал в записке, которая была короткой и лаконичной.

«Фелисио, все, что я получаю, я заслужил в полной мере. Не жалей обо мне. И не жалей меня. Прости меня, если сможешь. Все, что я делал, только потому что очень тебя любил».

В тот момент я почувствовала, что Феликса надо оставить одного. Он потом пришел, обнял меня, уткнулся мне в шею и сказал:

— У меня никого кроме вас нет.

И мы так пролежали всю ночь в обнимку. Я потом спрятала записку обратно в альбом, а альбом отнесла к Феликсу в кабинет. Он там точная копия Рафаэлки.

Мне интересно, если у нас еще будут дети, они будут так же похожи на Феликса? Он хочет девочку, похожую на меня. Я тоже хочу, но меня разочаровал омбра моего мужа.

— У Феликса будут только парни, — вынес он свой вердикт со своим коронным неизменно невозмутимым выражением лица.

— Как это? — я заметно расстроилась.

— Милая, ты слушай его больше, — фыркнул муж и пошел в тренажерный зал. Но после истории с девочками Ольшанских я насторожилась.

Бывший мистер Душнини так точно предсказал рождение Лии, что относится к его предсказаниям с недоверием я просто не могла себе позволить.

— Почему вы так думаете, Андрей?

— А вы посмотрите на своего мужа, он же по натуре вожак, — ответил Платонов. — Ему обязательно надо быть у кого-то во главе. Как не у пиратов, так у мафиози. Доминировать. Вот его дети заранее и сбиваются в стаю. Готовятся. Понимаете?

Я поняла, потому и схватилась за голову. Знаю я одного такого. Доминанта...

— Выходит, у нас без вариантов? — спросила без особой надежды. Платонов задумался, посмотрел в небо.

— Ну... — протянул задумчиво, — может когда-то... В качестве утешительного приза...

Ага. У Аверина дочки родились только после пятерых сыновей. И то неизвестно, сколько бы всего сыновей было, вздумай Костя сам их заводить, по своей воле.

И все равно я хочу еще детей от Феликса. Мы уже нашли генетика, у которого муж будет проходить обследование. Но пока важнее всего здоровье Раэля.

Феликс носится с ним, да весь особняк с ним носится. А мне приятно, что Феликс был таким к малышу даже когда не знал, что Рафаэль его родной сын.

Феликс и тогда при любом удобном случае таскал его на руках, чтобы Раэль не перетруждал свое больное сердечко. Сейчас мы прошли все возможные обследования у лучших детских кардиологов. Нам подтвердили, что правильнее подождать с операцией, пока Раэлю не исполнится пять лет.

И мы ждем. У Феликса терпения — целый океан, когда дело касается малыша.

Как только мы переехали, Рафаэль не мог смириться, когда я при нем целовала Феликса. Он отталкивал его от меня со слезами. И главное, Феликсу меня можно было целовать, а мне Феликса — нет. Для Рафаэля это выливалось в целую трагедию.

Что мы только не делали. Я пробовала по-всякому. Говорила:

— Сыночек, ну я же тебя люблю?

Он кивал.

— Я тебя целую, — и целовала в щечку.

Он кивал.

— Я и папу люблю. И папу хочу поцеловать, — тянулась, чтобы поцеловать Феликса в щеку. И все.

Малыш рвался ко мне, мотал головой, плакал, оттягивал меня от Феликса. У Феликса у первого сдавали нервы.

— Ну все, я не могу на это смотреть, — говорил он, забирал у меня Раэля и принимался успокаивать.

— Все, carino, все, мой родной. Не надо маме меня целовать. Она больше не будет, только не плачь. Не рви мне сердце. Пойдем поищем Донато. Донато! Ты где?

Мы с Феликсом прятались по углам как малолетки, чтобы поздороваться вечером и попрощаться утром перед его отъездом в офис.

Наконец я нашла способ. Каждое утро обходила с Рафаэлем весь особняк и обнимала всех подряд — Нино, Луиджи, Антонио, Донато, Фортунато. И всех обязательно целовала в щеку.

Феликс только зубами скрипел, но терпел. Пока однажды я как бы между прочим и его не обняла и не поцеловала при ребенке. Малыш в общей толпе не обратил внимания. А потом понемногу начал привыкать.

...Мы укладываемся в полчаса, но только потому, что сегодня будний день. И Черасуоло уже вернулся, это ясно по шуму, доносящемуся из окна.

Наскоро принимаем душ, я помогаю Феликсу выбрать рубашку и подходящий галстук. Он предлагает мне руку.

— Ну что, донна Милана, пойдемте завтракать?

Опираюсь на его локоть, и мы вместе переступаем порог спальни, чтобы выйти в новый день.

Андрей

— А мой папа дон! — громко прозвучал голос младшего Ди Стефано, и сидящие за столом взрослые разом замолчали и повернули головы.

Андрей на всякий случай быстро прожевал и проглотил тарталетку с хамоном, которую перед этим успел положить в рот.

Ну так. Предчувствие.

Феликс и Милана принимали гостей в большом зале, посреди которого стояла наряженная елка. Стол с удобными диванами поставили у панорамных окон, в углу горел камин.

Донна Милана знает толк в эстетике и дизайне, при этом умудряется сделать так, чтобы эта громадина, построенная Винченцо, выглядела уютно.

На рождественские праздники к ним приехали Аверины и Ольшанские. Платоновы никуда не уезжали.

Уже подарены подарки, озвучены поздравления, сказаны пожелания и тосты. Началась самая приятная часть праздника — когда все сидели довольные и расслабленные и просто болтали о всяких пустяках. Дети играли под елкой на большом пушистом белом ковре.

Девочки — малышки Аверины и Катя — были наряжены то ли принцессами, то ли снежинками. Андрей до конца не разобрался. С Раэлем все ясно было с первого взгляда — он пират. Тельняшка, бандана, мачете на широком поясе — к счастью, игрушечный.

Вот тогда и прозвучала фраза, сказанная Рафаэлем, на которую все обернулись и замолчали.

— А мой папа дон!

Она была сказана Кате и сказана не просто так. С гордостью и настоящей бравадой. Где-то даже снисходительно, потому что Раэль Катю на самом деле обожает. Но своего отца, дона Ди Стефано, он практически боготворит, поэтому и хвастался перед подружкой сейчас с нескрываемым превосходством. Как только умеют хвастаться дети в неполных четыре года.

Но Андрей ни капельки не переживал за Котенка. Вот нисколько. Если бы сейчас принимали ставки, то в этом противостоянии он не глядя поставил бы все даже на спящую в коляске у окна маленькую Лию. Что уж говорить про Катю!

И малышка не подвела Платонова. Внимательно посмотрела на Рафаэля, покрутила кудрявой головой и мелкими шагами, вприпрыжку побежала к отцу.

Вскарабкалась на колени, стащила со своей головы крошечную корону, украшенную бусинами и цветными камнями. Нахлобучила на макушку Ольшанского и звонким голосом объявила:

— А мой — калоль!

На всякий случай, чтобы никто не усомнился в ее дочерней привязанности, чмокнула отца в лоб, сползла с его коленей и вернулась к своему приятелю. Которому походу идея с короной тоже зашла.

Андрей поздравил себя с дальновидностью, которой Феликс явно не обладал. Глядя на Демида, сидящего в одной позе с закаменевшей спиной и непроницаемым лицом, он начал давиться кашлем так, что глаза заслезились.

Донне Милане пришлось его плашмя стучать по спине, не переставая мило улыбаться детям.

Аверин тот просто опустил голову и прикрылся ладонью. Тоже подозрительно трясся, но недолго. И хотя бы беззвучно.

— Попей водички, — сказал бывший босс действующему. Вивиана налила воду и подала своему дону.

Наконец дон Ди Стефано немного успокоился и пришел в себя. Глянул на Демида и чуть воду не выплюнул.

— Хватит ржать, — недовольно скосил глаза тот. — Детей распугаешь.

— Корона не жмет? — спросил Феликс сиплым голосом.

— Не жмет, нормально все, — ответил Ольшанский.

— Поправь, покосилась, — Феликс указал глазами на сверкающий ободок, чудом держащийся на коротких волосах Демида.

Тот одним пальцем подтолкнул корону обратно и сел ровнее, чтобы корона не упала.

Он ни за что не расстроит свою дочку, которая подарила отцу такой бесценный подарок — собственную корону. А он ей подарит весь мир. Ничего не пожалеет, это Андрей точно знает.

А пока пусть оба босса отдохнут. В новом году им обоим придется впахивать, особенно Феликсу. У дона Ди Стефано нет другого выхода, кроме как подмять под себя остальные кланы. И если с Фальцоне вопрос практически решенный, вообще непонятно, что делать с Джардино.

По этому поводу у них с Феликсом состоялся разговор буквально накануне.

— Есть информация, босс, — Андрей положил перед Феликсом файл с распечатками. — Посмотрите.

Тот достал документы, просмотрел. Поднял на Андрея глаза.

— Иван Залевский? Хочешь сказать, они как-то связаны с Максом? Он Максимиллиан Залевски.

— Дальше смотрите.

По мере прочтения у Феликса взгляд становился цепче, черты лица острее. Он отложил бумаги и потер переносицу большим и указательным пальцами.

— Что значат все эти тесты, Андрей? Поясни?

— Когда проверяли родство парней Громовых, их образцы сравнивали с ДНК деда, Марчелло Фальцоне.

— Да, я в курсе. И что?

— Я взял и проверил... Так, для интереса, просто сравнил... Образцы Марчелло и этого бедного парня, которого все называют овощем. Риццо Фальцоне.

Феликс пролистал бумаги и достал один лист.

— Это результат теста?

— Да.

Они молча смотрели на результат, который показывал ноль. Ноль процентов родства.

— То есть Луиза наебала Марко? — из-под нахмуренных бровей глянул на Андрея Феликс. Платонов достал из пачки другой лист, это был скрин документов.

— Дон Марко херову кучу раз сдавал тесты ДНК, так надеялся, что Риццо не от него. Его отцовство подтверждено на 99,99 %.

Феликс уперся ладонями в стол.

— И что это означает, Андрей? Понятно, что наши парни единственные настоящие наследники. Но выходит, дон Марко не был Фальцоне? Жена дона Марчелло тоже наставила ему рога?

— У меня есть одна догадка... — сказал Андрей, — я кое-что проверю и вам сообщу. Возможно мне понадобится помощь ваших людей.

На самом деле это была не догадка, а практически уверенность. Последняя беседа с падре Себастьяно Платонова в этом почти убедили. Остались буквально штрихи, но сегодня об этом думать не хотелось.

Сегодня хотелось праздновать.

Одно только ему не давало покоя. В последнее время в разговорах обоих боссов стало проскальзывать, что Платонова готовят на роль капо, а потом и дона.

Клан Коэна пусть и мелкий, но уже довольно сформировавшийся. Затем Ди Стефано собрался перемолоть Казале. Потом все это смешать, возможно объединить с еще «какой-то местной гопотой», как выразился Демид Александрович. И во главе поставить Платонова.

В том, что его примут, положительную роль должна сыграть его жена Вивиана. И это очень не нравилось Андрею.

Конечно, он мог себя накручивать. Все могло быть не так плохо, прямо ни один, ни второй ничего ему не говорили. Оставалось спросить Арину, потому что лично Платонов никаким доном становиться не собирался.

Не хватало. Ему и Омброй нормально было.

Андрей дождался, пока проснется малышка Лия, и вышел вслед за Ариной, толкающей перед собой коляску.

— Я спросить хотел, — начал он, догоняя девушку. — Вы ничего не слышали про эту чушь с моим кланом?

Арина повернула голову, посмотрела внимательно.

— Я сейчас немного не при делах, но ничего такого... — у Андрея чуть отлегло от сердца. — Хотя, — она мстительно прищурилась, — если вспомнить, сколько ты нас за нос водил, зная про Милану! И ни слова ни сказал! То даже если бы я что-то знала, тебе не сказала.

— От многих знаний многие скорби, — с умным видом повторил Платонов.

— Какой же ты стал нудный! — вздохнула Арина, покачала головой и скрылась в комнате.

Андрей вернулся в гостиную, где хозяин особняка уже раздавал сигары. А хозяйка сама разливала чай.

Она многое еще делает сама для мужа и сына, ей нравится быть для них просто женой и мамой. Но Андрей все равно не собирается становится доном.

— У вас стало очень уютно, Милана, — сказала Ольга Аверина, обводя глазами потолок, — все совсем по-другому выглядит.

— Тренажерный зал мне особенно нравится, — Феликс поймал руку жены и поцеловал. Повернулся к Ольшанскому. — Ты курить будешь, король?

Тот вздохнул, бросил взгляд, полный сожалений туда, где Котенок с Рафаэлем пытались влезть обратно в Кайен, который отжала у них маленькая копия Аверина.

— Снимай корону, она не видит, — сказал со смехом Феликс.

Костя ушел улаживать конфликт, Ольшанский потянулся к сигарам. Феликс поднял бокал с виски.

— Я благодарен всем, что приняли мое приглашение и приехали.

— Так ты ж теперь крестный отец, — хмыкнул Ольшанский, — попробуй к тебе не приехать. Типа без уважения...

— Хорошо, что ты это понимаешь, — благосклонно кивнул Феликс.

— Кто-то обещал фейерверки, — напомнил Аверин, подходя ближе с раскрасневшейся недовольной малышкой на руках. — Хочешь посмотреть на фейерверк, счастье мое?

— А Лия уже не спит? — спросил Феликс.

— Пойду посмотрю, — Милана поднялась и вышла из гостиной.

Андрей поймал себя на том, что невольно сравнивает, каким был этот дом, когда он только в него пришел — пустым, холодным, безликим. Хотя при этом выглядел так же дорого и роскошно как сейчас. Но тогда в нем не хватало главного.

Сейчас вокруг так и веет теплом. И каждому, кто сюда попадет, видно — здесь живет семья. Не клан, не фамилья.

Семья. Где глаза каждого горят и светятся любовью.

Настоящей. Искренней. Преданной. И безграничной.

Конец.