Англия, 1801 год. Время изысканных манер, шелеста шелка и... абсолютного женского бесправия.
Очнуться в чужом теле, избитой и преданной самыми близкими. Если это и есть второй шанс, то он больше похож на изощренное проклятие. Мое новое имя — леди Катрин Сандерс, урожденная Морган, виконтесса Роксбери. Мой муж — тиран, который считает меня своей вещью. Моя сестра — его любовница, занявшая мое место в доме.
Они уверены, что я сломлена и буду молчать. Но они не знают одного: в этом слабом теле теперь разум женщины из XXI века. Мои знания опережают эту эпоху на столетия. И я не собираюсь просто выживать, я собираюсь построить собственную империю. Но для этого мне нужны средства.
И я сделаю все, чтобы получить их. Я устрою такой скандал, что содрогнется сам Лондон. Я создам прецедент, о котором будут шептаться в каждом салоне. Моя свобода дорого стоит, и я предъявлю им счет.
Сознание возвращалось медленно, словно выплывая из густого тумана. Первым пришло ощущение: мягкость шёлковых простыней, прохладных и гладких, пахнущих лавандой. Потом тяжёлый, терпкий аромат, похожий на запах сушёных трав и старых книг, тех, что годами пылятся на дубовых полках в забытых библиотеках. И только потом свет: тусклый, пасмурный, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы и расчерчивающий бледными полосами незнакомую комнату.
Я открыла глаза.
Высокий потолок с причудливой лепниной: гирлянды цветов, переплетённые ленты, пухлые купидоны в углах. С потолка свисала массивная хрустальная люстра, и в ней горели свечи, настоящие свечи, не электрические лампочки. Их огоньки трепетали от невидимого сквозняка, отбрасывая беспокойные тени на шёлковые обои цвета слоновой кости. В воздухе плавали пылинки, золотившиеся в скудном свете.
— Миледи, слава небесам, вы очнулись!
Раздалось откуда-то сбоку. Я повернула голову, и в поле зрения возникла девушка в накрахмаленном чепце и простом сером платье с белым передником. Её круглое лицо сияло радостью.
— Леди Катрин очнулась! — крикнула она куда-то в сторону двери. — Мы уже начали думать, что вы…
— Мэри!
Резко и властно оборвала её на полуслове пожилая женщина в строгом тёмно-синем платье и шагнула вперёд.
— Следи за языком.
— Простите, миссис Хэдсон.
Девушка торопливо присела в реверансе, и её накрахмаленные юбки зашуршали, как сухие листья.
Катрин. Она назвала меня Катрин.
Я открыла рот, чтобы возразить, чтобы назвать своё настоящее имя, но слова замерли на языке. Имя… оно было где-то рядом, на самом краю сознания, но стоило потянуться к нему, и оно растворялось, как утренний туман под солнцем. Я знала, твёрдо знала, что Катрин не моё имя. Но своё собственное вспомнить не могла.
— Где… — слова вышли хриплыми, незнакомо, будто принадлежал кому-то другому. Я откашлялась и попробовала снова: — Где я?
Попытка приподняться оказалась ошибкой. Мир взорвался болью: острой, пульсирующей, пронзившей правую ногу от бедра до щиколотки. Одновременно затылок словно раскололся надвое, и я упала обратно на подушки, задыхаясь, не в силах пошевелиться. Перед глазами поплыли тёмные пятна, комната накренилась, и несколько мгновений я могла только лежать, хватая ртом воздух и пережидая накатившую дурноту.
— Тише, тише, миледи.
Прохладные пальцы коснулись моего лба, миссис Хэдсон оказалась рядом незаметно, бесшумно, и теперь ловко поправляла подушки, приподнимая мне голову.
— Вы в своей спальне, в Роксбери-холле. Всё хорошо. Вы дома.
Своей спальне? Каком ещё Роксбери-холле? Я никогда не была здесь, никогда не видела этой комнаты, этих людей, этой…
Паника поднялась из груди, сдавливая горло. Я заставила себя дышать медленно, размеренно и перевела взгляд вниз, на собственные руки, лежащие поверх одеяла.
Это были чужие руки.
Тонкие бледные пальцы, изящные запястья с голубоватыми прожилками вен, просвечивающими сквозь почти прозрачную кожу. На безымянном пальце правой руки тускло поблёскивало массивное кольцо, тёмный рубин в старинной оправе, окружённый мелкими бриллиантами. Я никогда не носила такого кольца. У меня не было таких рук, мои были чуть полнее, крепче, с небольшим шрамом от ожога на большом пальце.
Я медленно, осторожно огляделась, боясь снова потревожить голову. Тяжёлые бархатные портьеры цвета выдержанного бургундского. Массивная кровать красного дерева с балдахином, затканным золотой нитью, я лежала в ней, утопая в шёлке и пуху. Антикварный туалетный столик с искусной резьбой и потускневшим зеркалом в бронзовой раме. Каминная полка с фарфоровыми статуэтками пастушек. Кресло, обитое выцветшим гобеленом.
Всё выглядело как декорации к дорогому историческому фильму. Или как музейная экспозиция, в которую каким-то образом поместили живых людей.
— Но я была… — слова застряли в горле, потому что я сама не знала, что хотела сказать. Где я была? Кем я была? Память расплывалась, как дым на ветру, и я не могла ухватить ни единого ясного образа.
— Господи помилуй!
Мэри всплеснула руками так резко, что чепец сбился набок.
— Миледи совсем память потеряла! Вы уже три года как замужем за его светлостью, миледи!
Три года. Замужем. За его светлостью.
Хотела объяснить, что произошла ошибка, но что-то остановило меня. Инстинкт, отточенный годами, которые я не могла вспомнить. Или здравый смысл, пробивающийся сквозь панику и боль.
Эти женщины смотрели на меня с беспокойством, но в их взглядах было и что-то ещё. Настороженность? Ожидание? Они ждали моей реакции, и что-то подсказывало мне: не стоит давать им повод для подозрений. Пока не разберусь, что происходит.
Я машинально подняла руку к затылку, туда, где пульсировала боль, и тут же отдёрнула её. На кончиках пальцев алела свежая кровь, тёмная, почти такая же густая, как рубин в кольце.
— Доктор вот-вот прибудет.
Миссис Хэдсон осторожно промокнула мой лоб прохладным влажным полотенцем, от него пахло мятой и чем-то лекарственным.
— Вы неудачно упали с лестницы, миледи. Но теперь всё будет хорошо.
— Упала? — просипела, в горле пересохло. Я не помнила никакого падения. Я вообще ничего не помнила из того, что привело меня сюда, в эту комнату.
— Да, после… — Мэри замялась, опустила глаза и принялась нервно теребить передник. — После разговора с его светлостью. Вы оступились на верхней площадке.
Разговор с его светлостью. Что здесь вообще происходит?
И в этот момент что-то щёлкнуло в сознании. Словно открылся шлюз. Словно прорвалась плотина. И воспоминания хлынули бурным, неудержимым потоком. Не мои воспоминания, чужие, но такие яркие и подробные, что у меня перехватило дыхание.
Удар наотмашь, по щеке — за пролитое вино, за тёмное пятно, расплывшееся по белоснежной скатерти во время ужина с виконтом Честерфилдом. Пощёчина за неправильно поданный чай, слишком горячий или недостаточно крепкий, уже неважно, когда приезжала маменька с Лидией, когда нужно было улыбаться и делать вид, что всё прекрасно… Сильный, жёсткий толчок, впечатавший лопатки в стену, за то, что осмелилась возразить, всего одно слово, одно крошечное несогласие во время приёма гостей на празднование по случаю дня коронации короля Георга III…
Мысли спотыкались, путались, но воспоминания продолжали течь, и остановить их было невозможно.
… Синяки, которые приходилось прятать под длинными рукавами, даже летом, даже в жару. Сломанное ребро после того визита в Лондон прошлой осенью…
… Свадьба в марте 1798 года, в родовом поместье отца, в графстве Кент. Белое платье из тончайшего муслина, невесомое, как облако, — маменька так хвалила его, так гордилась удачной партией для старшей дочери. Жених — Колин Сандерс, такой красивый, такой учтивый, с безупречными манерами, внимательный и заботливый все эти месяцы ухаживаний. Цветы, комплименты, обещания. И потом первый удар. Через три дня после свадьбы, за закрытыми дверями, когда она… когда я… когда…
Я лежала неподвижно, не дыша, не моргая, глядя в лепной потолок невидящими глазами, пока воспоминания продолжали течь сквозь меня.
Муж — холёный аристократ с безупречными манерами на публике. Улыбка, от которой вздыхали дамы на балах. Комплименты, которые заставляли свекровь умиляться. И — другой человек за тяжёлыми дубовыми дверями спальни. Садист с вкрадчивым голосом, который становился особенно мягким перед очередной вспышкой ярости: «Ты сама виновата, дорогая. Ты меня вынуждаешь. Ты заставляешь меня это делать».
Это были не мои воспоминания. Чужая жизнь, чужая боль, чужой страх, но я чувствовала всё это так ярко, так остро, словно прожила каждый из этих дней. И в этих воспоминаниях не было ничего, ничего из того времени, которое казалось мне настоящим.
Не было электричества. Не было автомобилей. Не было телефонов, компьютеров, самолётов. Были свечи и камины. Лошади и кареты. Письма, которые шли неделями. Врачи с пиявками и кровопусканиями.
Комната качнулась, поплыла перед глазами. Тошнота подступила волной, кислая и удушающая, и я судорожно сглотнула, стиснув зубы, цепляясь за реальность, какая бы она ни была.
— Миледи?
Голос Мэри доносился словно издалека, приглушённый ватной пеленой.
— Миледи, вы совсем побледнели!
Я закрыла глаза. Просто дышать. Вдох. Выдох. Ещё вдох. Сосредоточиться на чём-то простом, физическом: боль в затылке, пульсирующая и горячая. Боль в ноге, тупая и тяжёлая. Шёлк простыней под ладонями.
Чужое тело. Чужие руки. Чужие воспоминания: яркие, детальные, с запахами и звуками и ощущениями. Три года брака с человеком, который бьёт за малейшую провинность. Падение с лестницы после очередной ссоры.
А в этих воспоминаниях, ни единого следа моей настоящей жизни. Ни намёка, ни проблеска. Словно я и правда всегда была леди Катрин Сандерс, урождённая Морган, появившаяся на свет в 1779 году в графстве Кент.
Но я знала, что это не так. Где-то глубоко внутри я твёрдо, абсолютно знала: я — не она. Я была кем-то другим, жила в другом времени, и воспоминания об этой жизни должны быть где-то здесь, в моей голове…
Но когда я тянулась к ним, они ускользали. Растворялись. Рассыпались, как песок сквозь пальцы.
Кем я была? Как меня звали? Откуда я пришла? Ничего. Пустота. Только смутное, упрямое ощущение: это не моя жизнь.
Паника накатила снова, тёмная волна, грозящая утянуть на дно.
— Мэри, нюхательные соли. Быстро.
Голос миссис Хэдсон донёсся откуда-то сверху. Чьи-то осторожные руки уложили меня обратно на подушки. А потом под нос сунули что-то резко пахнущее, едкое, и я судорожно вдохнула, закашлялась, и туман в голове немного рассеялся.
— Простите…
Я открыла глаза. Миссис Хэдсон и Мэри склонились надо мной — две пары глаз, полных беспокойства.
— Просто голова очень кружится.
— Это из-за удара, миледи, — мягко сказала экономка. — Доктор Моррис скоро будет здесь. Он осмотрит вас и скажет, что делать.
Доктор. В 1801 году. Без современной медицины, без антибиотиков, без рентгена. С пиявками и кровопусканиями. А если рана на голове воспалится? А если начнётся заражение?
Я сглотнула, отгоняя новую волну паники.
Нет. Не сейчас. Одно за другим. Сначала пережить эту ночь. Потом следующий день. А может быть, я просто проснусь, и всё это окажется кошмаром. Долгим, ярким, невыносимо реалистичным. Но всё-таки кошмаром.
Голоса доносились откуда-то издалека, приглушённые, словно пробивающиеся сквозь толщу воды. Я не сразу поняла, что уже не сплю, сознание возвращалось медленно, неохотно, цепляясь за спасительную пустоту забытья.
— … положение серьёзное, лорд Роксбери. Ваша супруга родилась в рубашке. Удар головой вызвал сильное сотрясение, но череп цел. А вот нога…
Я затаила дыхание, не шевелясь, инстинктивно понимая, что должна услышать этот разговор до конца. Веки оставались сомкнутыми, тело неподвижным. Только сердце предательски ускорило ритм.
— Она будет ходить?
Второй мужчина говорил без тени беспокойства, только плохо скрытое раздражение, словно речь шла о сломавшейся мебели, а не о живом человеке. Я не знала этот голос. Совершенно не знала. Но тело отреагировало раньше разума: мышцы напряглись, дыхание сбилось, по спине пробежал холодок. Животный страх, записанный в каждой клетке этого чужого тела.
— Будет, если проявит терпение, — ответил врач. — Я прощупал голень. Вам повезло, милорд. Большеберцовая кость цела, сломана лишь малоберцовая у самой лодыжки.
— И сколько это займёт?
Скрипнула половица, кто-то из них переступил с ноги на ногу.
— Месяц. Месяц абсолютного покоя, милорд. Кость должна срастись правильно. Если леди Катрин встанет раньше времени, отломки сместятся, и она останется хромой на всю жизнь.
Месяц. Целый месяц, прикованная к этой кровати, в этом незнакомом теле, в этом невозможном времени. Месяц, не зная, реален ли этот кошмар или я просто схожу с ума.
— Месяц? — муж фыркнул, и я услышала глухой звук, будто он сжал перчатки в кулаке. — Целый месяц она будет лежать бревном? Бедняжка совсем измучается от скуки.
Слова были правильными, заботливыми. Но тон выдавал всё: холодную досаду, нетерпение, раздражение на помеху в своих планах. И ни капли искреннего сочувствия.
— Это необходимо. Любое неосторожное движение может… — врач осёкся. — Смотрите, она приходит в себя.
Я почувствовала его приближение ещё до того, как услышала шаги. Тяжёлый запах дорогого табака и чего-то ещё, чего-то хищного, опасного, он окутал меня, заставляя сердце сжаться. Медленно, словно нехотя, я открыла глаза.
Надо мной склонился мужчина. Он был красив той холодной, породистой красотой, которую видишь на старинных портретах: высокие скулы, волевой подбородок, безупречно уложенные тёмные волосы, не единого выбившегося локона. Но его серые глаза, светлые, почти прозрачные, смотрели на меня так, словно я была досадным пятном на его безупречном сюртуке. Чем-то, что следовало поскорее оттереть и забыть.
Воспоминания Катрин всплыли сами собой, непрошеные: Колин Сандерс. Мой муж.
Мой муж. Какой абсурд.
— Моя дорогая, — его рука легла мне на плечо, и я с трудом подавила желание отшатнуться. Пальцы были тяжёлыми и горячими даже сквозь ткань ночной сорочки, и тело Катрин помнило эти прикосновения. Помнило, какая боль обычно за ними следовала. — Как ты себя чувствуешь?
— Слабость… — прошептала я, и собственный голос показался чужим, хриплым, надтреснутым, будто я не говорила целую вечность. — И нога болит.
— Доктор Моррис говорит, тебе нужен длительный отдых, — Колин чуть склонил голову, изображая участие. Жест был отрепетированным, идеальным и совершенно пустым. — Я немедленно найму лучшую сиделку. Ты будешь окружена заботой, моя милая.
Его пальцы чуть сжались на моём плече. Не объятие — предупреждение. Молчаливая угроза, понятная только нам двоим.
— Ты ведь будешь послушной пациенткой, Катрин? Не станешь… усложнять нам жизнь?
— Да, — выдохнула я, отводя взгляд к окну, где за неплотно задёрнутыми шторами догорал пасмурный день.
— Вот и умница.
Он выпрямился, и давление на плечо исчезло, но облегчения я не почувствовала, только тупую, ноющую тревогу.
— Благодарю вас, доктор Моррис. Эбот проводит вас. — Колин кивнул в сторону двери, где, очевидно, ждал дворецкий. — Дорогая, прости, дела не ждут.
Дверь закрылась с мягким щелчком, и только тогда я позволила себе выдохнуть. Напряжение отпустило не сразу, сначала расслабились плечи, потом разжались пальцы, стиснувшие простыню. Тело Катрин знало этот ритуал: ждать, пока он уйдёт, и только потом позволить себе дышать.
Я повернула голову к доктору. Пожилой мужчина с аккуратно подстриженной седой бородой стоял у окна, делая вид, что рассматривает что-то за стеклом. Но я видела его отражение и внимательный, цепкий взгляд серых глаз. Он всё понимал. Хороший врач всегда понимает больше, чем говорит вслух.
— Доктор Моррис, — едва слышно проговорила. — Расскажите мне всё. Без прикрас. Насколько всё серьёзно?
Он помедлил, развернулся ко мне, изучая моё лицо с той осторожной внимательностью, с какой опытный врач оценивает пациента.
— Рана на затылке выглядит внушительно, но не опасна, — наконец произнёс он. — Я наложил повязку, заживёт без следа. Синяки на руках и плечах уже желтеют — это хороший знак. Однако перелом требует времени и терпения.
— Доктор, — я собралась с духом, прежде чем продолжить. Если всё это реальность, а с каждой минутой я всё меньше верила в галлюцинацию, мне нужны доказательства. Что-то осязаемое, официальное. — Я хочу, чтобы вы составили документ с перечнем всех моих травм. Подробный. Со всеми деталями.
Его брови дрогнули, едва заметно, но я уловила это движение. Долгая пауза повисла между нами, наполненная лишь тиканьем напольных часов в углу комнаты.
— Вы уверены, миледи?
— Абсолютно.
Ещё мгновение он пристально, оценивающе на меня смотрел. А потом медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Я подготовлю все необходимые бумаги к завтрашнему визиту. А сейчас позвольте закончить процедуры.
Следующий час растянулся и одновременно промелькнул незаметно. Я наблюдала за его действиями с отстранённым любопытством исследователя, попавшего в живой музей. Полотняные бинты, пахнущие чем-то травяным и чистым. Мазь с резким запахом — камфора? полынь? — которую он осторожно наносил на ушибы. Деревянные шины, гладко отполированные от частого использования, обёрнутые мягкой тканью, прежде чем лечь по обе стороны моей голени.
Всё было таким настоящим. Таким детальным. Тёплые пальцы врача, прохлада металлических ножниц, которыми он подрезал бинт, лёгкое жжение, когда он обработал рану на затылке. Если это галлюцинация, то моё подсознание превзошло само себя в проработке деталей.
— Вот и всё, миледи, — доктор Моррис выпрямился, убирая инструменты в потёртый кожаный саквояж. — До завтра. Постарайтесь больше отдыхать. И… — он помедлил у двери, обернувшись, — если вам что-нибудь понадобится, пошлите за мной немедленно. В любое время дня и ночи.
— Благодарю вас, доктор.
Дверь закрылась, и я осталась одна.
Тишина навалилась сразу — густая, плотная, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих поленьев в камине. За окном сгущались сумерки, и слуга, я слышала его шаги, бесшумно вошёл, чтобы зажечь свечи, а потом так же бесшумно исчез. Тёплый свет заплясал по стенам, отбрасывая длинные тени.
Катрин Сандерс. 1801 год. Англия.
Я закрыла глаза, пытаясь снова нащупать хоть что-то из своей настоящей жизни. Кем я была? Где жила? Как попала сюда? Память ускользала, как вода сквозь пальцы. Оставалось лишь смутное, упрямое ощущение: я была кем-то другим. Я жила в другом времени. Но все конкретные детали растворились без следа.
Зато воспоминания Катрин стояли перед глазами кристально чётко, словно я и правда прожила каждый из этих дней. Вкус миндального торта на свадьбе — слишком сладкий, почти приторный. Запах фиалковых духов маменьки, когда она обнимала меня в последний раз перед отъездом в дом мужа. Тупая, изматывающая боль сломанного ребра, того, что «лечили» дома, чтобы не вызывать подозрений. Холодный ужас при звуке шагов Колина в коридоре, приближающихся к спальне.
Может быть, я и правда сошла с ума? Может, Катрин ударилась головой так сильно, что её разум… сломался? И теперь выдумывает воспоминания о какой-то другой жизни, другом времени, чтобы сбежать от невыносимой реальности?
Эта мысль была почти утешительной. Почти.
Я уже начала погружаться в беспокойную дрёму, боль в ноге пульсировала глухо, когда в дверь постучали. Стук был торопливым, нетерпеливым, и я не успела ответить, как створка распахнулась, впуская вихрь изумрудного шёлка и аромата розовой воды.
— Кэти! Бедняжка моя!
Молодая женщина бросилась ко мне через всю комнату, её дорожное платье шуршало при каждом шаге. Она опустилась на край кровати, слишком порывисто, слишком небрежно, и матрас качнулся, отзываясь вспышкой боли в моей ноге. Я закусила губу, чтобы не вскрикнуть.
— Маменька так расстроилась, узнав о твоей… неловкости!
Память Катрин услужливо выдала информацию: Лидия. Младшая сестра, на три года моложе. Всегда любимица семьи. Золотистые локоны, уложенные по последней моде, голубые глаза, кукольное личико с ямочками на щеках. Избалованная, капризная, привыкшая получать всё, чего пожелает. Морган-холл, родительское поместье, находился всего в часе верховой езды, разумеется, она примчалась при первой возможности.
— Лидия, — я изобразила слабую улыбку, надеясь, что она выглядит достаточно естественно. — Ты не должна была беспокоиться…
— Ох, что за глупости! — она всплеснула руками, и браслеты на её запястьях мелодично звякнули. — Маменька настояла, чтобы я пожила здесь и взяла на себя заботы о доме, пока ты не встанешь на ноги. Ты же знаешь, как она волнуется о тебе! И я просто не могла оставить тебя одну!
Каждое слово было правильным, заботливым. И каждое звучало фальшиво, как плохо отрепетированная реплика в дешёвом спектакле.
За её плечом, в дверном проёме, возник Колин. Я заметила его не сразу, он стоял, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди, и наблюдал. Его лицо озаряла теплая улыбка, почти нежная, совсем не похожая на ту холодную маску, которую он показывал мне.
Интересно.
— Это так благородно с вашей стороны, Лидия, — мягко промолвил Колин. Он шагнул в комнату, и свет свечей заиграл на золотых пуговицах его жилета. — Катрин действительно не справится одна. Дом требует постоянного внимания и заботы.
— О, это меньшее, что я могу сделать для родной сестры!
Лидия поднялась с кровати, наконец-то, боль в ноге чуть утихла, и я заметила, как она изящно поправила локон, упавший на обнажённое плечо. Движение было продуманным, отточенным, явно рассчитанным на единственного зрителя.
Она медленно прошлась по комнате, словно прогуливаясь по собственным владениям. Её пальцы скользнули по резной спинке кресла, задержались на бронзовой раме зеркала, пробежали по краю туалетного столика. Так трогают вещи, которые уже считают своими. Шторы висели ровно, я видела это даже с кровати, но Лидия всё равно поправила складку, и луч закатного солнца на мгновение упал ей на лицо. Она чуть сощурилась, улыбнулась чему-то своему, и только потом обернулась к двери.
— Мэри!
Служанка появилась мгновенно, словно ждала за порогом.
— Распорядись, чтобы мои вещи отнесли в Синюю комнату.
Синяя комната. Память Катрин отозвалась немедленно: гостевые покои в восточном крыле, ближайшие к спальне хозяина дома. Когда-то там жила свекровь — покойная леди Сандерс.
— Я уже распорядился.
Колин шагнул ближе к Лидии, и я видела, как его взгляд медленно, оценивающе скользнул по её фигуре, так смотрят на желанную вещь, которая вот-вот окажется в твоих руках.
— Синяя комната полностью готова. Я велел разжечь камин и поставить свежие цветы.
— Как внимательно с вашей стороны, Колин.
Лидия одарила его ослепительной улыбкой и направилась к столику у окна. Графин с водой тускло блеснул в свете свечей, когда она наполнила стакан. Её движения были плавными, уверенными — хозяйка, заботящаяся о госте.
— Вы, должно быть, устали от всех этих волнений, — она протянула ему стакан, и я увидела, как их пальцы соприкоснулись на прохладном стекле.
И замерли.
На секунду дольше, чем требовалось. На секунду дольше, чем допустимо между мужем и свояченицей. Большой палец Колина медленно, почти незаметно, провёл по тыльной стороне её ладони, прежде чем она выпустила стакан.
Они обменялись быстрым, почти случайным взглядом. Но я видела. Я лежала неподвижно, полузакрыв глаза, и видела всё, как видит раненое животное, притворяющееся мёртвым.
Муж-садист. Любовница, поселившаяся в соседней спальне. Жена, прикованная к постели на месяц. Очень удобное стечение обстоятельств. Слишком удобное, чтобы быть случайностью.
Вопрос стоял ребром: было ли падение Катрин с лестницы несчастным случаем? Или кто-то… помог?
— Ты такая бледная, Кэти.
Голос Лидии вернул меня к реальности. Она снова стояла у кровати, склонив голову набок, изображая сочувствие так старательно, что меня едва не передёрнуло.
— Тебе нужно отдохнуть. Мы с Колином позаботимся обо всём. Правда ведь?
— Разумеется.
Колин поставил пустой стакан на столик, стекло негромко звякнуло о полированное дерево.
— Катрин не должна ни о чём беспокоиться. Мы обо всём позаботимся.
Последние слова он произнёс, глядя не на меня, на Лидию. И в его голосе было обещание, не имеющее ко мне никакого отношения.
Они ушли вместе. Их голоса ещё некоторое время доносились из коридора — тихие, почти интимные. Смех Лидии серебристый, игривый. Низкий ответ Колина, слов которого я не разобрала.
Потом тишина.
Я лежала неподвижно, глядя в потолок, где тени от свечей выплясывали странный, беззвучный танец. Мысленно я складывала кусочки головоломки, один к одному, как пасьянс.
Итак, если всё это реально, если я действительно застряла в 1801 году, в теле избиваемой жены, то передо мной вырисовывалась весьма неприглядная картина. Муж-садист, который бьёт за пролитое вино и неправильно поданный чай. Младшая сестра, мечтающая занять моё место. Роман между ними, тлеющий, возможно, уже не первый год. И месяц полной беспомощности с моей стороны. Месяц, за который может случиться что угодно.
Я не знала, кто я на самом деле и как оказалась здесь. Не знала, вернусь ли когда-нибудь обратно и есть ли вообще куда возвращаться. Не знала даже, реально ли всё это или я просто лежу в коме где-то в своём времени, и мой разум рисует эту причудливую, жестокую фантазию.
Но если это реальность, мне придётся играть по её правилам. И первое правило выживания: собери информацию, прежде чем действовать.
Дверь тихонько скрипнула. Я скосила глаза и увидела Мэри, она проскользнула в комнату бесшумно, как мышка, прижимая к груди стопку свежих полотенец. Её присутствие было одновременно успокаивающим и тревожным: я понимала, что Колин мог приставить её следить за мной.
— Миледи нужно что-нибудь? — она говорила робко, почти шёпотом.
Я смотрела на неё оценивая. Круглое простоватое лицо. Опущенные глаза. Руки, нервно теребящие край полотенца. Но в том, как она держалась, чуть в стороне от двери, чтобы видеть и комнату, и коридор, читалась привычка к осторожности. Привычка человека, который тоже чего-то боится в этом доме.
— Да, Мэри. Скажи… как давно ты служишь здесь?
— Третий год, миледи, — она подошла ближе, чтобы поправить свечу на прикроватном столике. — С самого вашего замужества. Меня наняли как вашу личную горничную.
— И все это время… — я замолчала, подбирая слова.
— Все это время я молилась за вас, госпожа, — тихо произнесла Мэри, не поднимая глаз.
Я протянула руку и коснулась её ладони. Мэри вздрогнула от неожиданности. Катрин никогда так не делала, я знала это из её воспоминаний. Катрин держала дистанцию, как её учила маменька: доброта к слугам — да, но не фамильярность.
— Спасибо, Мэри, — я не убрала руку. — Мне понадобится твоя помощь.
— Моя помощь? — она, наконец, подняла глаза, и в них читалось смятение.
— Да. Для начала мне нужно знать всё о распорядке дня милорда. Его привычки, его занятия, его друзья и гости. Всё, что ты видела и слышала за эти три года.
— Но… зачем вам это, миледи?
Я улыбнулась краем губ, едва заметно.
— Скажем так… я хочу лучше понимать своего мужа. Хочу быть более… внимательной женой.
Мэри молчала, переминаясь с ноги на ногу. Я видела, как в её голове идёт борьба — страх перед хозяином против чего-то другого. Против того молчаливого союза, который связывает всех, кто боится одного и того же человека.
— Ты ведь хочешь помочь своей госпоже? — мягко добавила я.
Пауза длилась, казалось, целую вечность. Огонь в камине потрескивал, свечи мерцали, за окном совсем стемнело.
— Да, миледи, — наконец произнесла Мэри. — Я хочу вам помочь.
— Тогда расскажи мне всё.
— С чего начать, госпожа?
Я откинулась на подушки, чувствуя, как впервые за этот бесконечный день что-то похожее на план начинает складываться в голове.
— С самого начала, Мэри. Расскажи мне всё, что знаешь.
Первые дни слились в одну тягучую, бесконечную полосу боли и скуки. Я просыпалась от серого света, сочащегося сквозь шторы, лежала, глядя в лепной потолок, слушала, как где-то внизу оживает дом: скрип половиц, приглушённые голоса слуг, звон посуды на кухне, и снова проваливалась в беспокойную дрёму, полную обрывочных, бессмысленных снов.
Нога болела постоянно. Не острой, пронзающей болью первого дня, а тупой, ноющей тяжестью, которая пульсировала в такт сердцебиению и не давала забыть о себе ни на минуту. Доктор Моррис приходил каждое утро, осматривал шину, менял повязки, кивал с удовлетворённым видом и повторял одно и то же: полный покой, никаких движений, терпение. Месяц. Целый месяц в этой постели, в этой комнате, в этом теле.
Я была узницей, и стены моей роскошной тюрьмы давили всё сильнее с каждым днём.
Труднее всего оказалось привыкнуть к мелочам. К тому, что, казалось бы, должно быть простым, обыденным, незаметным, но здесь, в этом времени, превращалось в испытание.
Утро начиналось с Мэри. Она появлялась на рассвете, неся медный таз с тёплой водой, от которой поднимался лёгкий пар, и стопку полотенец. Ставила всё это на прикроватный столик, помогала мне приподняться, и я умывалась, сидя в постели, протирая влажной тряпкой лицо, шею, руки. Это называлось «утренний туалет». Не душ. Не ванна. Таз.
В первое утро я машинально спросила, нельзя ли принять ванну, и Мэри посмотрела на меня с таким искренним недоумением, что я тут же исправилась, сослалась на головокружение, на спутанные мысли после удара. Но её взгляд я запомнила. И больше таких ошибок не делала.
Я знала, что где-то существует другой способ умываться. Вода, льющаяся сверху, тёплая, обильная, смывающая всё одним потоком. Я помнила ощущение, но не могла вспомнить место. Не могла представить свою ванную комнату, её стены, цвет плитки, форму зеркала. Только смутное, тоскливое знание: раньше было проще. Раньше было иначе.
Волосы мыли раз в неделю, если повезёт. Какой-то травяной настойкой, густой и пахучей, от которой они становились жёсткими, как солома, и путались так, что Мэри по часу расчёсывала их гребнем из слоновой кости, а я закусывала губу, чтобы не вскрикнуть. Зубы чистили порошком из толчёного мела с мятой, он скрипел на эмали и оставлял во рту привкус извести, который не смывался до самого завтрака.
А ещё был ночной горшок.
Он стоял в углу комнаты, спрятанный в деревянном «стуле», задрапированном бархатом, якобы для приличия. Мэри опорожняла его дважды в день, утром и вечером, и каждый раз я отворачивалась к стене, чувствуя, как щёки заливает жаром. Для неё это была обычная работа, часть рутины, не заслуживающая внимания. Но для меня, меня настоящей, той, которая помнила что-то другое, — это было унизительно до тошноты.
Я знала, что существует иной способ. Что-то белое, гладкое, удобное. Мягкая бумага, не царапающая кожу. Не это грубое полотно, от которого всё саднило. Но откуда я это знала? И почему тело Катрин не испытывало никакого дискомфорта, принимая всё как должное?
Эти мелочи: таз вместо душа, мел вместо пасты, горшок вместо… чего-то другого, напоминали мне каждый день, каждый час — я здесь чужая. Я не Катрин. И никогда ею не буду.
Запахи преследовали меня постоянно, неотступно, не давая забыть, где я нахожусь.
В коридорах пахло свечным воском, застоявшимся воздухом и чем-то затхлым: старым деревом, пылью, скопившейся за портьерами, плесенью, притаившейся в углах. Когда Мэри открывала дверь, впуская сквозняк из коридора, я ловила эти запахи и морщилась, хотя старалась не показывать. Из кухни иногда тянуло жареным мясом, но к нему примешивалось что-то прогорклое, то ли масло было не первой свежести, то ли сама печь давно требовала чистки.
Духи Лидии были отдельным испытанием. Она обливалась ими щедро, не жалея, и тяжёлый, приторный аромат: роза? жасмин? что-то удушающе-сладкое. Он въедался в обивку мебели, в шторы, в само постельное бельё, и висел в воздухе ещё долго после её ухода. После каждого визита у меня раскалывалась голова, и я просила Мэри открыть окно хоть на минуту, хоть на щёлочку, но та качала головой и объясняла, что сквозняки опасны для больных.
Сама я пахла лавандовой водой, которой Мэри опрыскивала постельное бельё. Это был единственный запах в этом доме, который не вызывал у меня желания задержать дыхание.
На второй день Мэри принесла завтрак, и я поняла, что еда станет ещё одной битвой.
Поднос опустился на прикроватный столик: овсяная каша в фарфоровой миске, от которой поднимался пар, и чашка горячего шоколада: густого, тёмного, пахнущего какао и чем-то пряным. Рядом лежали два кекса, политых мёдом, с корочкой, усыпанной сахарной пудрой.
Я взяла ложку и зачерпнула кашу.
Сладко. Невыносимо сладко. Сахар был везде: в каше, в шоколаде, в кексах. Во рту першило от приторности, язык словно покрылся плёнкой, и я потянулась к чаю, надеясь смыть этот вкус, но чай тоже оказался сладким, с молоком, которое едва уловимо отдавало кислинкой.
Я заставила себя съесть половину каши, откусить кусок кекса, допить чай. Потом отодвинула поднос и откинулась на подушки, чувствуя тяжесть в желудке.
— Миледи совсем ничего не съела, — Мэри смотрела на полупустые тарелки с беспокойством. — Доктор велел вам набираться сил.
— Я стараюсь, — ответила я, и это была почти правда.
Тело Катрин, наверное, привыкло к этой еде, к бесконечному сахару, к жирным соусам, к мясу, обильно сдобренному перцем и специями, чтобы замаскировать душок не первой свежести. Но что-то внутри меня, та часть, которая помнила другую жизнь, протестовало. Я тосковала по еде, которую не могла вспомнить: лёгкой, простой, несладкой. Какой именно не знала.
Обед, который подавали около шести вечера, был ещё тяжелее. Жирное мясо в густом соусе, маринованные овощи, пересоленные до оскомины, хлеб, размокший в подливе. Я ела через силу, по несколько ложек, и каждый раз Мэри качала головой, унося почти нетронутые тарелки.
Лидия приходила дважды в день — это стало частью распорядка, таким же предсказуемым, как утренний таз с водой или вечерние свечи.
Она появлялась после завтрака, когда солнце, если оно вообще показывалось из-за туч, добиралось до восточных окон. Шурша юбками, впархивала в комнату, окутанная облаком своих удушающих духов, и каждый раз на ней было новое платье. Я заметила это на третий день и начала считать: изумрудный шёлк, потом бледно-розовый муслин с вышивкой, потом голубой атлас с кружевной отделкой. Гардероб Катрин, тот, что висел в соседней комнате, я помнила смутно, но была уверена: сестра успела примерить добрую его половину.
— Ох, Кэти, ты не представляешь, какая сегодня чудесная погода!
Лидия опустилась на край кровати, как всегда, не обращая внимания на то, что матрас просел под её весом и боль вспыхнула в моей ноге. Я стиснула зубы и промолчала. Катрин бы промолчала. Катрин всегда молчала.
— Мы с Колином завтракали в зимнем саду, — продолжала Лидия, поправляя локон, упавший на плечо. Движение было отрепетированным, кокетливым, даже без зрителей она не могла отказать себе в удовольствии покрасоваться. — Он такой внимательный, ты не представляешь! Велел садовникам нарезать свежих роз специально для меня. Целый букет, представь! Алые, мои любимые.
Она прижала ладони к груди, изображая восторг, и её голубые глаза сияли тем особенным блеском, который я уже научилась узнавать. Блеск триумфа, плохо скрытого за маской сестринской заботы.
— Как мило, — сказала я, и голос прозвучал ровно, слабо, как и подобало больной.
— Знаешь, управлять таким большим домом невероятно утомительно. — Лидия изящно вздохнула и обмахнулась веером, хотя в комнате было прохладно, почти зябко. — Сегодня целый час разбиралась с меню на неделю. Повар просто невозможный человек! Всё время спорит, говорит, что для дичи не сезон. Но Колин так любит жаркое из оленины, я просто не могла ему отказать.
Я слушала, сохраняя на лице выражение вежливого интереса, и мысленно усмехнулась.
Память Катрин услужливо подсказала: Колин терпеть не мог оленину. Морщился каждый раз, когда её подавали, отодвигал тарелку, требовал заменить на говядину или птицу. Лидия либо не знала этого, что было странно для женщины, которая явно претендовала на роль хозяйки дома, либо просто не утруждала себя правдоподобной ложью. Зачем? Я была больна, слаба, беспомощна. Кто станет слушать мои возражения?
— А ещё Колин показывал мне конюшни!
Лидия оживилась, подалась вперёд, и веер в её руках задвигался быстрее.
— У него такой великолепный жеребец, гнедой, с белой звёздочкой на лбу. Таймлесс, кажется, так его зовут? Колин обещал, что мы завтра отправимся на прогулку верхом. Ты ведь не против, правда?
Она наклонила голову, и светлые локоны скользнули по обнажённому плечу, движение отрепетированное, рассчитанное на эффект. В её глазах плескалось неприкрытое торжество, и она даже не пыталась его скрыть.
— Конечно, — выдавила я сквозь стиснутые зубы, стараясь, чтобы голос звучал слабо, безразлично. — Развлекайся.
— Ты такая добрая!
Лидия похлопала меня по руке, так хлопают по голове послушную собачку — и вскочила, встряхивая юбками. Шёлк зашуршал, и я проводила взглядом отделку на подоле: брюссельское кружево, каждый дюйм которого стоил целое состояние.
— Ну, мне пора одеваться к ужину. Колин не любит ждать. — Она уже была у двери, уже выплывала в коридор, когда обернулась через плечо: — А ты отдыхай, поправляйся скорее. Мне так хочется, чтобы ты встала!
Последнюю фразу она произнесла с такой фальшивой теплотой, что меня чуть не вырвало.
Дверь закрылась, и я осталась одна в облаке её духов, в тишине, нарушаемой только потрескиванием свечей. Тошнота и глухое раздражение, которые я научилась прятать глубоко внутри, медленно отступали, оставляя после себя холодную, ясную злость…
Колин не приходил вовсе.
За несколько дней он не заглянул ни разу, только передавал через Мэри короткие записки на дорогой бумаге цвета слоновой кости. Его вензель — переплетённые инициалы «К. С.» в окружении витиеватых завитков, красовался в углу каждого листа. «Надеюсь, твоё состояние улучшается». «Доктор Моррис говорит, ты идёшь на поправку. Это радует меня». «Прошу тебя, следуй всем указаниям доктора».
Холодные, формальные строчки, написанные размашистым почерком. Записки для приличия. Чтобы потом, если что, можно было предъявить доказательства: смотрите, я заботился о жене.
Зато по вечерам я слышала их голоса.
Они доносились из коридора — приглушённые, смеющиеся. Шаги — лёгкие, женские, и тяжёлые, мужские — удалялись в сторону столовой. Вместе. Каждый вечер. Как муж и жена.
Я лежала в темноте, глядя в потолок, где тени от единственной свечи вырисовывали странные, уродливые фигуры, и слушала, как их голоса затихают где-то внизу. Считала шаги — двадцать три до лестницы, потом скрип ступеней, потом тишина. И так каждый вечер, пока звук не растворялся в пустоте большого дома.
К концу недели я поняла: если не найду себе занятие, то сойду с ума.
Лежать и смотреть в потолок, прокручивая в голове одни и те же вопросы без ответов — почему я здесь, кем я была, как выбраться, — было невыносимо. Мозг требовал работы. Действия. Хоть чего-нибудь.
И ещё мне нужна была информация. Факты. Понимание этого времени, этого мира, в который я провалилась. Нельзя сражаться с врагом, не зная правил, по которым он живёт. А у меня были враги — это я уже поняла.
Когда Мэри принесла утренний завтрак — очередную порцию овсяной каши, от которой поднимался пар, и чай в тонкой фарфоровой чашке, — я остановила её прежде, чем она успела уйти.
— Мэри, подожди.
Она обернулась у двери, всё ещё держа в руках пустой поднос.
— Да, миледи?
— Мне очень скучно, — жалобно проговорила я, как сказала бы прежняя Катрин. — Целыми днями лежу, смотрю в потолок… Не могла бы ты принести мне что-нибудь почитать? Книги, журналы, всё, что найдёшь в кабинете или библиотеке.
Мэри удивлённо моргнула. В её круглых карих глазах промелькнуло недоумение.
— Книги, госпожа? Но вы никогда…
— Я знаю, — быстро перебила я.
Память Катрин подсказала: она умела читать, её учили в детстве, как всех девочек из хороших семей, но интереса к книгам никогда не испытывала. Вышивание, музыка, акварель — вот подобающие занятия для леди. Не чтение.
— Но сейчас мне больше нечем заняться, — продолжила я, стараясь говорить естественно. — И я слышала, что чтение помогает отвлечься от боли. Доктор Моррис говорил… что отвлечение полезно для выздоровления.
Это была ложь, доктор ничего подобного не говорил, а голова до сих пор раскалывалась от любого напряжения. Но Мэри, похоже, не заметила подвоха. Её лицо смягчилось.
— Конечно, миледи. Я принесу что-нибудь. — Она помялась, теребя край передника. — Только я не очень разбираюсь в книгах. Читать-то не умею. Возьму, что есть?
— Да, бери всё. Мне всё равно.
— Хорошо, госпожа. Сейчас схожу.
Она вышла, и её шаги затихли в коридоре. Я откинулась на подушки, чувствуя, как колотится сердце. Первый шаг сделан.
Каша остывала на подносе. Я заставила себя съесть несколько ложек, приторная сладость снова заполнила рот, потом сдалась и отодвинула миску. Чай оказался чуть лучше, хотя молоко опять было на грани, едва уловимая кислинка, от которой сводило скулы. Я допила через силу и отставила чашку.
Мэри вернулась примерно через полчаса.
Я услышала её тяжёлое дыхание ещё до того, как она появилась в дверях, согнувшись под тяжестью внушительной стопки книг, журналов и каких-то бумаг. Она с трудом протиснулась в комнату, кряхтя и пыхтя, и опустила всё это на край кровати. Матрас качнулся, в ноге отозвалась тупая боль, но я не обратила внимания — всё моё внимание было приковано к книгам.
— Ох и тяжёлые же! — выдохнула Мэри, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Чепец сбился набок, из-под него выбились пряди рыжеватых волос. — Я брала всё, что лежало на столе в кабинете хозяина. И на полке рядом тоже. Он с мисс Лидией как раз отправились к дальнему пруду, так что никто меня не видел.
— Спасибо, Мэри. Ты просто чудо. — Я потянулась к ближайшей книге, чувствуя, как ускоряется пульс. Потом остановилась, подняла взгляд: — К пруду, говоришь?
— Да, миледи. — Мэри поправила чепец, бросила взгляд на дверь — проверяя, не идёт ли кто, — и продолжила тише: — Садовник Томас говорит, мисс Лидия каждый день просит показать ей какие-нибудь новые уголки сада. Вчера розарий, позавчера оранжерею, сегодня вот пруд. Говорит, она очень любит природу и свежий воздух.
Она помолчала. Я видела, как дрогнули её губы — лёгкая, быстро подавленная усмешка.
— И его светлость всегда с ней. Каждый раз. Такой внимательный к гостье.
В её словах звучало что-то большее, чем простая констатация факта. Ирония? Осуждение? Или сочувствие ко мне, такое же тихое и осторожное, как её шаги?
Я подняла на неё глаза и встретилась с её взглядом. Мэри стояла, теребя передник, но в её карих глазах читалось понимание. Она знала. Может, не все детали, но достаточно. Слуги в таких домах всегда знают.
— Это очень мило с его стороны, — сказала я ровным, бесцветным тоном, наблюдая за её реакцией. — Развлекать гостью, пока я больна.
Мэри опустила взгляд.
— Конечно, миледи. Очень мило. Истинный джентльмен.
Пауза. Потом она добавила, уже у двери:
— Мне пора, у меня ещё работа. Миссис Хэдсон велела перебрать бельё. Если что-то понадобится — просто позовите.
Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Я откинулась на подушки и выдохнула.
Мэри на моей стороне. В этом доме, полном лжи и притворства, у меня появился союзник. Маленькая победа, но сейчас мне нужна была каждая.
Я повернулась к стопке книг и бумаг, лежащих на одеяле в живописном беспорядке. Мэри, не умея читать, принесла настоящий винегрет. Тут было всё — от поэзии до деловых документов, сваленных в одну кучу без всякой системы. Я провела пальцами по корешкам, ощущая шершавость старой кожи, гладкость более новых переплётов, и принялась разбирать добычу.
Сверху лежал томик в потёртом бордовом переплёте — стихи Роберта Бёрнса, судя по золотому тиснению на корешке. Я открыла наугад:
Дальше шли страдания, клятвы, разлуки и прочая чепуха, от которой сводило зубы. Я поморщилась и уже хотела захлопнуть книгу, когда заметила закладку — атласную ленточку нежно-розового цвета. Кто-то зачитал эти стихи до дыр. Наверняка Лидия, она обожала такие сентиментальные излияния, это я помнила из памяти Катрин.
Отложила в сторону. Бесполезно.
Под стихами обнаружился увесистый трактат в тёмно-зелёной коже — «О разведении и натаске охотничьих собак». Я пролистала, разглядывая страницы: подробные описания пород, родословные, уходящие на несколько поколений назад, методы дрессировки с детальными иллюстрациями. Гравюры изображали гончих в разных позах: в стойке, в прыжке, у ног хозяина. Между страницами торчали многочисленные закладки: обрывки бумаги, засушенные листья, даже перо.
Скучно для меня, но любопытно с точки зрения информации о Колине. Значит, он всерьёз увлекался охотой, и это была не данью моде, а настоящей страстью. Держал собственную псарню, судя по толщине книги и количеству пометок на полях. Некоторые были сделаны карандашом, размашистые, уверенные буквы, комментарии вроде «проверить у Хиггинса» или «помёт от Геры удачный». Ещё одна деталь для копилки знаний о муже. Любая информация могла пригодиться.
Следующей в стопке оказалась пачка деловых писем, перевязанных грубой бечёвкой. Узел был тугой, и мне пришлось повозиться, прежде чем он поддался. Я развернула первый лист. Бумага была плотной, дорогой, с водяными знаками, которые проступали на свет. Почерк мелкий, аккуратный, с тем особым наклоном, который выдавал профессионального писца.
Я углубилась в чтение, щурясь при тусклом дневном свете, который едва пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы. Буквы были мелкими, чернила местами выцвели от времени, и приходилось напрягать зрение, наклоняясь ближе к странице. Глаза быстро начали уставать, в затылке зародилась знакомая тупая боль — отголосок травмы. Но я упрямо продолжала, игнорируя нарастающий дискомфорт. Это было важнее.
Корреспонденция велась с адвокатом по фамилии Хебс, судя по шапке письма, контора располагалась в Лондоне, на Флит-стрит. Спор шёл о каком-то участке земли размером в двадцать акров, который граничил с владениями соседа, лорда Бентли. Оба претендовали на этот клочок, оба предъявляли документы, и дело тянулось уже два года, запутавшись в юридических тонкостях, свидетельских показаниях и противоречащих друг другу картах межевания.
Я перебирала письмо за письмом, выстраивая хронологию. Судя по тону последних посланий, Колин проигрывал. Барристер писал всё более обескураженно, мягко, но настойчиво намекая на неизбежное:
Я отложила письма, потёрла глаза, они слезились от напряжения, веки тяжелели, и хотелось просто закрыть их хоть на минуту. Но любопытство было сильнее усталости.
Значит, дела у мужа шли не так блестяще, как он хотел показать. Земельный спор, который он проигрывал. Растущие судебные издержки. Уязвлённая гордость, я уже достаточно знала о Колине, чтобы понимать, как болезненно он воспринимал любое поражение. Это стоило запомнить. Любая слабость врага могла пригодиться.
Я потянулась к следующему предмету в стопке.
Старый номер газеты «The Times», датированный тремя месяцами ранее. Бумага пожелтела по краям, один угол был надорван, но текст сохранился хорошо. Я развернула её жадно, бережно расправляя заломы, словно держала в руках сокровище. В каком-то смысле так и было. Это была связь с внешним миром, с тем, что происходило за стенами этой комнаты, этого поместья, где я была заперта, как птица в золочёной клетке.
Новости из Лондона разворачивались передо мной, страница за страницей.
Заседание Парламента — обсуждение новых пошлин на импорт зерна. Неурожай прошлого года ударил по запасам, цены росли, и депутаты спорили, как справиться с кризисом. Тори настаивали на повышении налогов, виги предлагали искать другие источники дохода для казны. Дебаты, судя по сухому тону репортажа, были жаркими, но безрезультатными.
Ирландский вопрос занимал несколько абзацев — осторожные формулировки о «необходимости решения религиозных противоречий» и «католической эмансипации», смысл которых я понимала лишь смутно. Память Катрин мало что знала о политике — это была не женская сфера, девочек не учили интересоваться такими вещами.
Война с Францией. Имя Наполеона мелькало в каждой второй статье, он укреплял свои позиции на континенте, его армии продвигались, его амбиции, судя по встревоженному тону авторов, не знали границ. Британский флот блокировал французские порты, держа оборону на море. Адмирал Нельсон одержал очередную победу в Средиземном море — статья пестрела восторженными эпитетами о «славе британского оружия» и «несокрушимом духе наших моряков». А внизу, мелким шрифтом: потери: двести человек убитыми, четыреста ранеными. Цифры, холодные и безличные, за которыми стояли чьи-то сыновья, мужья, отцы.
Я перевернула страницу.
Светская хроника занимала целый разворот, напечатанный более изящным шрифтом. Герцогиня Девонширская устроила бал в честь дня рождения принца Уэльского:
Я читала каждое слово, впитывая информацию, как пересохшая земля впитывает воду.
Это теперь было моё время. 1801 год. Георг III всё ещё король, хотя судя по осторожным намёкам в одной из статей о королевском дворе, его психическое здоровье
И женщины, женщины в этих новостях были декорацией. Их наряжали, выдавали замуж, они рожали наследников, украшали собой балы и приёмы, и на этом их роль заканчивалась. Ни слова о том, чтобы женщина владела чем-то своим, решала что-то сама, имела хоть какое-то влияние. Даже богатейшие аристократки, чьи имена мелькали на страницах светской хроники, были лишь приложением к своим титулованным супругам.
Я отложила газету аккуратно, разгладив заломы. Нужно попросить Мэри приносить свежие номера, если Колин их выписывает, а судя по тому, что этот экземпляр лежал в его кабинете, выписывает регулярно.
И наконец, в самом низу стопки, почти утонувшая среди бумаг и книг, лежала она.
Тяжёлая книга в потрёпанном кожаном переплёте тёмно-зелёного цвета. Углы были стёрты от частого использования, кожа местами потрескалась и пошла мелкими морщинами. Золотое тиснение на корешке, местами выцветшее от времени, гласило: «Хозяйственная книга. Поместье Сандерс. 1796–1801».
Сердце пропустило удар. Потом застучало быстрее — гулко, тяжело, отдаваясь в висках.
Домовая книга. Гроссбух. Бухгалтерия поместья за пять лет. Все доходы и расходы, каждый фунт, каждый шиллинг, каждый пенни.
Мэри, сама того не ведая, принесла мне оружие.
Я провела пальцами по переплёту, ощущая шершавость старой, потрескавшейся кожи под подушечками. Задержалась на металлических уголках, потускневших от времени, на тиснёных буквах названия. Книга была тяжёлой, солидной, пахла пылью и чернилами. Потом медленно, почти благоговейно открыла первую страницу.
Пожелтевшая бумага, плотная и шершавая на ощупь. Ровные колонки цифр, выстроившиеся аккуратными рядами. Размашистый, уверенный почерк — я уже научилась узнавать руку Колина по его запискам. Он вёл счета сам, не доверяя эту задачу управляющему или секретарю. Контроль над деньгами. Контроль над каждой мелочью. Ему это нравилось чувствовать, что всё в его руках, что ни один фунт не ускользнёт без его ведома.
Я открыла страницу наугад, где-то из середины книги. Март текущего, 1801 года.
Обычные расходы большого поместья. Я пробегала глазами строчку за строчкой, отмечая суммы. Всё выглядело разумно, хозяйственно, даже скуповато. Ничего лишнего, ничего, что вызывало бы подозрения. Рачительный хозяин, следящий за каждым пенни.
Я листала дальше, ближе к апрелю, к текущему месяцу, вглядываясь в строчки при тусклом свете.
Я замерла, перечитывая строчку. Потом ещё раз, медленно и по слогам, чтобы убедиться, что не ошиблась.
Сорок пять фунтов. За одно платье.
Я быстро прикинула в уме, сопоставляя с записями, которые видела раньше. Сорок пять фунтов — это было почти годовое жалованье трёх горничных, вместе взятых. Или двух конюхов. Или пяти подёнщиков, работающих от рассвета до заката шесть дней в неделю. За одно платье.
Память услужливо подсказала: в апреле Катрин лежала больная, разбитая. Какое выездное платье? Она не выезжала никуда уже несколько недель.
Сто двадцать фунтов.
Я уставилась на цифры, чувствуя, как пересыхает во рту. Это было целое состояние. Маленькое состояние. На такие деньги можно было содержать небольшое поместье целый год. Или нанять дюжину слуг. Или купить несколько лошадей, или…
Изумруды.
И тут память Катрин подбросила картинку — настолько яркую, настолько живую, что я физически ощутила тяжёлый запах духов, услышала шелест шёлка, почувствовала пульсирующую боль в разбитом лице.
Десятое апреля. Катрин лежала тогда в постели с жестокой мигренью — последствие особенно сильного удара три дня назад, от которого распухла скула. Комната была погружена в полумрак, шторы задёрнуты, потому что свет причинял боль. Холодный компресс на лбу, пропитанный уксусом, — единственное облегчение.
И тут дверь открылась, впуская облако духов и шелеста юбок. Лидия. Она заглянула «проведать бедняжку» перед тем, как спуститься к ужину.
На ней было новое платье — глубокого изумрудного цвета, с декольте, отделанным кружевом, и юбкой, расшитой шёлковыми нитями в тон. Платье сидело идеально, подчёркивая тонкую талию и пышную грудь.
Но не платье приковало внимание Катрин.
На шее Лидии, в ушах и на запястье сверкали камни, которых она никогда раньше не видела. Крупные, тёмно-зелёные, идеально огранённые изумруды в старинной золотой оправе, каждый размером с ноготь большого пальца. Они ловили свет единственной свечи и вспыхивали глубоким, завораживающим блеском.
Катрин тогда, лёжа в полутьме с компрессом на лбу, спросила робко, сквозь пульсирующую боль:
— Лидия, какие красивые украшения. Я не помню, чтобы видела их раньше. Откуда они?
А Лидия рассмеялась — тем звонким, беззаботным смехом, который так шёл к её кукольному личику. Прикрыла рот расшитым веером из слоновой кости — кокетливый, отрепетированный жест — и ответила игриво:
— Подарок от поклонника, дорогая. Однако дама не должна раскрывать всех своих секретов.
И подмигнула, словно они делились девичьими тайнами. Словно это была весёлая игра, а не…
Катрин тогда ничего не поняла. Просто улыбнулась слабо, насколько позволяла распухшая скула, и пожелала сестре приятного вечера. И Лидия упорхнула вниз, к ужину, к Колину, сверкая изумрудами на каждом шагу.
Но я понимала. Сейчас, глядя на эту запись в гроссбухе, я понимала всё.
Двадцать пять фунтов за флакон духов. Память Катрин немедленно откликнулась: тяжёлый, сладкий, цветочный аромат, который окутывал Лидию при каждом визите. «Роза Прованса». Она сама называла эти духи — хвасталась, что это эксклюзивный аромат, что его делают специально для неё. И Катрин верила. Конечно, верила. Сестра не могла лгать, правда?
Я листала страницу за страницей, и каждая запись была как удар под дых. Платья, украшения, духи, сладости, вино, цветы — бесконечный поток роскоши, изливавшийся на Лидию. На мою сестру. На любовницу моего мужа.
Пальцы дрожали, когда я лихорадочно перелистнула назад, к прошлому году. Апрель 1800-го — я помнила из памяти Катрин, что Лидия гостила тогда целый месяц. Сослалась на то, что «маменька отправила её отдохнуть от городской суеты, бедняжка так устала от бесконечных балов и приёмов».
И вот они, записи, выстроившиеся в обвинительный ряд:
Бриллианты. Восемьдесят девять фунтов.
Я вспомнила: Лидия обожала марципаны. Она могла съесть целую коробку за вечер, сидя у камина с книгой, откусывая по кусочку и облизывая пальцы. Катрин однажды попросила попробовать, и Лидия милостиво протянула ей одну конфету. Одну. Из коробки, которую купил для неё муж Катрин.
Я листала дальше, всё глубже в прошлое.
Лето 1799 года. Снова визит Лидии, на этот раз якобы «по просьбе бедной Кэти, ей так одиноко в этом большом доме, хоть сестра составит компанию».
Девяносто пять фунтов за ткань. Только за ткань — ещё без работы портного, без отделки, без фурнитуры.
Я замерла на этой строчке так долго, что буквы начали расплываться перед глазами.
Пианофорте. Триста сорок фунтов.
Я закрыла глаза, прижав ладони к вискам, где пульсировала боль, и позволила памяти Катрин развернуть картинку.
В музыкальной гостиной, в дальнем крыле дома, куда Катрин почти никогда не заходила, стоял инструмент. Великолепный, лакированный, чёрный как ночь, с резными ножками и инкрустацией перламутром. Крышка была украшена тонкой росписью — букеты цветов, переплетённые с музыкальными инструментами. Клавиши — белоснежные, отполированные до блеска.
Катрин не умела играть. Её учили в детстве, но она так и не освоила ничего, кроме простейших гамм, и быстро бросила, к неудовольствию матери. Музыка её не интересовала.
Зато Лидия играла. Лидия играла превосходно, её тонкие пальцы порхали по клавишам, извлекая сложные мелодии — сонаты Моцарта, вальсы, арии из модных опер. Она обожала демонстрировать свой талант гостям, сидя за инструментом в выгодной позе, с изящно наклонённой головой, с лёгкой улыбкой на губах, подставляя лицо падающему из окна свету.
И все восхищались. Все аплодировали. А Катрин стояла в углу и тоже хлопала, радуясь за сестру.
Он купил ей пианофорте. За триста сорок фунтов.
Я уставилась на раскрытую страницу, чувствуя, как что-то тяжёлое и горькое поднимается из груди. Злость? Отчаяние? Или просто усталость — бесконечная, выматывающая усталость от осознания того, в какую ловушку угодила Катрин?
Сотни фунтов в год. Я быстро прикинула в уме, складывая суммы. За два года не меньше двух-трёх тысяч. Огромные деньги. Откуда они? Его собственное состояние, которое, судя по земельному спору и намёкам адвоката, было не так уж велико? Или моё приданое — те двадцать тысяч фунтов, которые отец Катрин принёс в этот брак?
Мне нужно было узнать. Понять, остались ли вообще те деньги, или он уже спустил их на свою любовницу. Потому что если они ещё есть — это мой шанс. Мой единственный шанс на свободу, на побег из этой золочёной клетки.
А если их нет… Я не знала, что делать, если их нет…
В дверь постучали — легко, почти игриво. Знакомый ритм: тук-тук-тук, как будто пальцы выстукивали весёлую мелодию.
Я вздрогнула, инстинктивно схватила гроссбух и засунула его под одеяло, под самый край, туда, где ткань свисала почти до пола. Не успела даже перевести дыхание — дверь распахнулась.
— Кэти! Ты, надеюсь, не спишь?
Лидия влетела в комнату, как всегда окружённая облаком духов и шелеста юбок. Сегодня на ней было платье цвета спелой сливы — глубокий, насыщенный оттенок, который выгодно оттенял её фарфоровую кожу и золотистые волосы. Отделка из кремового кружева на декольте и манжетах. Талия, перехваченная широкой атласной лентой. Юбка колоколом, шуршащая при каждом шаге.
Мадам Леблан. Бонд-стрит. Сколько фунтов на этот раз?
В руках Лидия держала небольшую корзинку, накрытую салфеткой.
— Я принесла тебе фрукты из оранжереи! Колин велел садовникам собрать самые спелые персики. Правда, он такой заботливый?
Она опустилась на край кровати — как всегда, не спрашивая разрешения, не замечая, как я морщусь, и матрас качнулся под её весом. Я почувствовала, как под одеялом сдвинулся гроссбух, и замерла, стараясь не шевелиться, не выдать себя ни единым движением.
— Это… очень мило, — выдавила я, и голос прозвучал почти естественно. Слабо, благодарно. Как и должен звучать голос больной жены, которую навещает любящая сестра.
— Ты выглядишь все еще бледной, — Лидия склонила голову, изображая заботу. — Тебе нужно больше есть, дорогая. Посмотри, какая ты худенькая стала! Одни косточки. Мэри говорит, ты почти не притрагиваешься к еде.
Мэри. Значит, она докладывает Лидии? Или Лидия сама выспрашивает?
— Стараюсь, — сказала я. — Но аппетита нет.
— Бедняжка.
Лидия протянула руку и взяла один из персиков из корзинки, поднося его к свету из окна. Плод был красивый, бархатистая кожица, румяный бок, идеальная форма. Она любовалась им так, словно это была драгоценность.
— Знаешь, мы с Колином сегодня завтракали в библиотеке, — начала она тем воркующим тоном, который я уже научилась узнавать. — Он показывал мне свою коллекцию редких книг. У него такой изысканный вкус! Первые издания, представь себе. Некоторым уже больше ста лет.
Она положила персик обратно и откинулась назад, опираясь на руку. Матрас снова качнулся. Гроссбух под одеялом сдвинулся ещё на дюйм.
— А потом мы гуляли по саду. Погода была чудесная, несмотря на тучи. Колин говорит, что к вечеру будет дождь, но пока ещё можно было наслаждаться свежим воздухом. Он так много знает о растениях! Рассказывал мне про розы, какие сорта лучше приживаются, какие требуют особого ухода. Оказывается, те алые розы в оранжерее — очень редкий сорт, их специально выписывали из Франции ещё до войны.
— Как интересно, — сказала я, и голос не дрогнул.
Лидия болтала дальше: о погоде, о цветах, о каком-то новом романе, который ей прислали из Лондона, о платье, которое маменька обещала заказать ей к балу у Честерфилдов на следующей неделе. Слова лились потоком, журчали, как ручей, и каждое было крошечным уколом. Она сидела здесь, в моей комнате, на моей кровати, в платье, которое, я теперь знала точно, тоже оплатил Колин, и рассказывала о своём счастье.
А я слушала, кивала в нужных местах, натягивала слабую, болезненную улыбку и вспоминала цифры в гроссбухе под одеялом. О сотнях фунтов. О тысячах. О том, как мой муж одевал, украшал, баловал мою сестру, и думала, как все это обратить в мою пользу.
— … и Колин говорит, что мне очень идёт этот оттенок, — продолжала Лидия, поглаживая юбку платья. Её пальцы скользили по ткани любовно, почти чувственно. — Хотя я сначала сомневалась, знаешь. Фиолетовый может быть таким коварным цветом, он не всем подходит. Но мадам Леблан уверила меня, что с моим цветом волос и кожи это будет просто божественно. И она была права, не находишь?
Мадам Леблан. Модистка с Бонд-стрит. Чьё имя мелькало в гроссбухе снова и снова, на каждой странице, при каждом визите Лидии.
— Тебе очень идёт, — сказала я механически.
— Правда? — Лидия просияла. — Ты такая добрая, Кэти. Всегда была. Знаешь, я так рада, что могу быть здесь, рядом с тобой, пока ты поправляешься. Семья должна поддерживать друг друга в трудные времена, не так ли?
Семья. Поддержка. Я чуть не рассмеялась. Горький, сухой смешок застрял в горле, и я закашлялась, чтобы скрыть его.
— Да, — выдавила я, прокашлявшись. — Конечно.
— Ну, я не буду тебя утомлять, — Лидия поднялась наконец, встряхивая юбками. Шёлк зашуршал, распространяя вокруг аромат «Розы Прованса», тех самых духов за двадцать пять фунтов флакон. — Тебе нужно отдыхать. Доктор Моррис был очень строг насчёт этого. Я оставлю персики здесь, на столике. Съешь хотя бы один, ладно? Ради меня.
Она поставила корзинку на прикроватный столик, рядом с остывшим чаем и нетронутой кашей.
— До вечера, дорогая.
Лидия наклонилась и чмокнула меня в щёку: быстро, небрежно, как чмокают надоедливого ребёнка или больную собачку. Её губы были прохладными, а запах духов удушающим. Он окутал меня на мгновение, заполнил ноздри, и я задержала дыхание, чтобы не закашляться снова.
— Отдыхай, — бросила она уже от двери. — И ешь!
Она выплыла из комнаты так же легко, как вошла, оставив за собой шлейф аромата и лёгкое эхо смеха. Дверь закрылась с мягким щелчком.
Я выдохнула только тогда, когда её шаги затихли в коридоре всё дальше и дальше, пока не растворились в тишине большого дома.
И только тогда вытащила гроссбух из-под одеяла и посмотрела на него. Тяжёлая книга в потёртом переплёте. Оружие. Доказательство.
Я снова открыла книгу, нашла место, где остановилась и продолжила листать.
Когда шаги Лидии окончательно растворились в тишине коридора, я снова открыла гроссбух. И пролистала страницы назад, к самому началу записей.
Карибская торговая компания. Память Катрин отозвалась сразу, не подробностями, а общим знанием, тем, что впитываешь с детства, не задумываясь. Муж богат. Муж торгует сахаром. Не сам, разумеется, у него доля в компании, в кораблях, которые возят тростник с островов. Джентльмен не стоит за прилавком, но получать дивиденды — это другое дело. Это респектабельно.
Катрин никогда не вникала в детали. Деньги были, и этого достаточно. Откуда они берутся — не женского ума дело.
Я листала дальше.
Падение. Резкое. С семи тысяч шестисот в год до четырёх тысяч. Почти вдвое за год.
А в марте 1798-го Колин женился на Катрин.
Я смотрела на цифры, сопоставляя прочитанное в газете, и мысль сама сформировалась.
Война с Францией. Катрин знала об этом, нельзя было не знать. Об этом говорили везде: в гостиных, на приёмах, в церкви. Война шла уже много лет. Французы, Наполеон, морские сражения. Газеты писали о победах британского флота, о героях-адмиралах. Дамы жертвовали на раненых солдат. Джентльмены обсуждали политику за бренди.
Катрин слушала вполуха, как слушают о погоде: да, идёт война, да, это ужасно, а что на ужин? Но я… я понимала, что означают эти цифры.
Война — это блокады. Это французские каперы, охотящиеся на торговые суда. Это корабли, которые тонут, захватываются, пропадают без вести вместе с грузом сахара. Это страховые премии, которые растут. Это рейсы, которые не доходят до порта. Колин вкладывал деньги в морскую торговлю. И война методично уничтожала его доходы.
Я вернулась к записям после свадьбы.
Небольшой скачок вверх — видимо, какой-то корабль всё же дошёл благополучно. Но потом снова вниз.
Шестьсот пятьдесят фунтов. Против четырёх тысяч двухсот пятью годами раньше.
Теперь рента. Около тысячи трёхсот в год. Стабильно, земля никуда не денется, арендаторы будут платить. Но для поместья такого размера, для образа жизни, к которому привык Колин, — капля в море.
Я быстро подсчитала. В 1796 году Колин получал больше восьми тысяч от Карибской компании плюс рента. Почти десять тысяч годового дохода. Можно было жить широко: поместье, слуги, охота, Лондон, клубы, любовницы. К 1798 году меньше четырёх тысяч. А привычки остались прежними.
И тогда появилась Катрин. С приданым в двадцать тысяч фунтов.
Память услужливо подбросила картинку: ухаживания Колина. Цветы, комплименты, внимание. Маменька в восторге — виконт, старинный род, прекрасная партия. Отец удовлетворён, наконец-то пристроил старшую дочь. Никто не спрашивал, почему виконт вдруг так заинтересовался девушкой без особых достоинств. Почему торопил со свадьбой. Почему настаивал на приданом наличными.
Потому что ему нужны были деньги. Срочно. Его корабли тонули, его доходы таяли, а он привык жить на десять тысяч в год. Катрин была не невестой. Она была спасательным кругом.
Лидия, конечно, красивее — это Катрин признавала всегда, без зависти, как признают очевидное. Золотые локоны, голубые глаза, ямочки на щеках. Младшая сестра с детства притягивала взгляды, собирала комплименты, кружила головы. Но в 1798 году Лидии было всего шестнадцать, ещё не вышла из детской, ещё не представлена обществу, ещё не готова к браку. А Колину нужны были деньги сейчас, немедленно, пока кредиторы не начали стучать в дверь.
Так что он взял ту, что была под рукой. Старшую. Некрасивую. С двадцатью тысячами приданого, которые можно получить сразу после венчания…
Я пролистала к последней записи.
Двадцать тысяч приданого плюс четыре тысячи, что у него оставались. Двадцать четыре. Минус шестнадцать за три года. Восемь тысяч.
А дивиденды всего шестьсот пятьдесят в полугодие. Тысяча триста в год, если повезёт. Плюс рента, ещё тысяча триста. Меньше трёх тысяч дохода.
Расходы я уже видела. Четыре-пять тысяч в год. Колин не экономил. Не умел или не хотел — какая разница. То есть минус полторы-две тысячи ежегодно. Четыре года. Может, пять. А потом что?
Продавать землю? Закладывать поместье? Отказаться от охоты, от клубов, от привычной жизни?
Колин на это не пойдёт. Такие люди не умеют отступать. Они находят другие решения. И что делает мужчина, когда у него заканчиваются деньги? Когда он привык жить на широкую ногу, содержать любовницу в роскоши, швырять сотни фунтов на безделушки, но средства иссякают?
Ответ был очевиден: он ищет новые источники дохода.
Мысль пришла внезапно, и я замерла, уставившись в одну точку. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее, глухо отдаваясь в висках.
Новый брак. Новое приданое.
Память Катрин услужливо подсказала картинку, яркую и детальную: семейный ужин много лет назад, когда отец объявил, сколько выделит дочерям в качестве приданого. Катрин, как старшей, досталось двадцать тысяч — «чтобы привлечь достойного жениха». Лидии, младшей, любимице — пятнадцать тысяч. «Ты всё равно выйдешь замуж за богача, моя красавица, с твоей-то внешностью,» — смеялся отец, целуя её в макушку.
Пятнадцать тысяч фунтов. Этого хватило бы Колину, чтобы продолжать жить так, как он привык. Расплатиться с адвокатами. Закрыть долги, если они есть. Продолжать швырять деньгами. Ещё несколько лет беззаботной, роскошной жизни. Может быть, даже дольше, если он будет чуть осторожнее с тратами. А потом, возможно, война закончится и все вернется на круги своя.
Но чтобы жениться на Лидии, нужно сначала избавиться от первой жены.
Развод? Я тут же отмела эту мысль. Слишком долго — процесс через церковный суд мог тянуться годы. Слишком дорого — ещё больше адвокатских расходов. Слишком скандально — развод был клеймом, пятном на репутации. И не факт, что его вообще одобрят.
Смерть жены? Быстро. Просто. И при правильном подходе, без подозрений.
Холод разлился по телу, начиная от затылка и спускаясь вниз по позвоночнику. Я сидела неподвижно, уставившись в одну точку, и кусочки головоломки складывались в картину.
Падение с лестницы. «После разговора с господином.» Очень, очень удобный несчастный случай.
Жена, прикованная к постели на месяц. Беспомощная. Зависимая от слуг, от мужа, от его милости. Не может ходить. Не может убежать. Полностью в его власти.
А что, если несчастный случай повторится? Может быть, более… окончательный?
Передозировка лекарства, прописанного доктором. Лауданум — настойка опия, которую давали для облегчения боли. Слишком большая доза, и сердце просто остановится. «Она так страдала от боли, бедняжка. Должно быть, по ошибке выпила слишком много. Трагедия…»
Или осложнение после перелома. Заражение крови. Лихорадка. Горячка. В 1801 году это убивало быстро и почти неизбежно, если инфекция начиналась. «Мы делали всё возможное. Доктор приходил дважды в день. Но рана загноилась, и жар был слишком силён. Она угасла за три дня…»
Или просто ещё одно падение. Ночью, когда она пыталась дойти до ночного горшка. Споткнулась, упала, ударилась виском о край комода. «Я спал в своей спальне, ничего не слышал. Бедная Катрин, должно быть, хотела позвать на помощь, но не успела…»
Варианты были. Много вариантов. И все они выглядели бы как несчастный случай. Как трагическая случайность.
Никто не заподозрит. Никто не станет расследовать. Смерть молодой женщины после серьёзного несчастного случая — печально, но не удивительно. Не в 1801 году, когда медицина была примитивной, а инфекции, лихорадки и осложнения убивали направо и налево. Когда даже царапина могла превратиться в гангрену, а простая простуда, в воспаление лёгких.
Приличный траур — полгода, год. Муж убит горем, конечно. Носит чёрное, не посещает балы, живёт затворником в своём поместье. Рядом с ним младшая сестра покойной жены, тоже убитая горем, помогает ему пережить утрату, заботится о доме. Как трогательно. Как благородно с её стороны.
А потом, когда траур закончится… свадьба. Тихая, скромная, без особой помпы, из уважения к памяти покойной. «Они сблизились в печали. Она утешала его, он поддерживал её. Любовь выросла из общего горя…» Общество сочтёт это трогательным. Романтичным даже. Возможно, кто-то пошепчется за их спинами, но не больше. А многие и вовсе умилятся.
И пятнадцать тысяч фунтов приданого Лидии перейдут к нему. Законно. Безупречно. Без единого подозрения. Идеальный план.
Может, я параноик. Может, это просто совпадение. Может, падение действительно было несчастным случаем, а я выдумываю заговоры на пустом месте, потому что напугана, потому что одинока, потому что не понимаю этого мира и этого времени.
Но инстинкт кричал обратное. Тот самый инстинкт, что заставил меня затаиться и притвориться спящей, когда Колин разговаривал с доктором. Тот самый инстинкт, что заставил меня попросить документ с перечнем травм. Тот самый инстинкт, что шептал мне с самого первого дня: «Опасность. Ты в опасности.»
Слишком много совпадений. Слишком удобных для Колина.
Деньги заканчиваются — факт. Любовница под рукой, с приданым, готовым к получению — факт. Жена неожиданно «падает» с лестницы после ссоры с мужем и оказывается в беспомощном состоянии на месяц — факт.
Если сложить эти факты вместе… Если я права… если он действительно задумал избавиться от жены… У меня есть максимум месяц. Может, меньше.
Гроссбух выскользнул из ослабевших пальцев и упал на одеяло с глухим стуком. Я вздрогнула от звука, моргнула. Комната вдруг показалась слишком тёмной, слишком тесной. Стены словно придвинулись ближе. Потолок нависал. Воздух стал густым, тяжёлым.
Я откинулась на подушки, запрокинув голову, глядя в потолок. Лепнина плыла перед глазами, тени танцевали в мерцающем свете единственной свечи, что осталась гореть. Остальные я погасила раньше, экономя по привычке Катрин, въевшейся глубоко.
Что я могу сделать?
Вопрос повис в тишине комнаты. За окном ветер усилился, перешёл в настоящий штормовой порыв. Ставни стукнули, я вздрогнула. Потом дождь начал барабанить по стёклам сначала редкие капли, потом всё сильнее, превращаясь в ливень. Вода лилась потоками, стекая по окнам, размывая мир снаружи до неразличимых серых пятен.
Бежать?
Я посмотрела на свою ногу, неподвижно лежащую под одеялом, зафиксированную деревянными шинами. Пошевелила пальцами, но даже это движение отозвалось тупой, ноющей болью. Встать я могла, опираясь на мебель, на стены. Дойти до окна с трудом, морщась от каждого шага. А дальше? Спуститься по лестнице? Дойти до конюшни? Сесть на лошадь?
Смешно даже думать об этом.
К тому же, куда бежать? С переломанной ногой, без денег. К матери Катрин? Память услужливо нарисовала картинку: маленький дом на окраине Бата, скромная обстановка, старая женщина, живущая на пенсию от сына. Она не посмеет перечить влиятельному зятю. Не захочет портить отношения. Может, даже не поверит: «ты всегда была такой фантазёркой, Катрин, всё преувеличиваешь».
К брату? Эдварду, который унаследовал поместье отца, который тоже наверняка едва сводит концы с концами? У которого жена, трое детей? Который не захочет ссориться с богатым, влиятельным лордом Роксбери из-за сестры, которая, возможно, просто «плохо себя ведёт» и заслуживает «наказания от мужа»?
И главное — по закону муж имеет право вернуть сбежавшую жену. Силой, если потребуется. Он может послать слуг. Нанять людей. Приехать сам с конюхами и забрать меня обратно, как беглую собственность.
И когда меня вернут, а меня вернут, это не вопрос «если», это вопрос «когда» — будет только хуже. Гораздо хуже. Публичное унижение. Новые побои. А может, и вовсе…
Нет. Бегство не вариант.
Развод? Раздельное проживание?
Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить обрывки знаний о законах этого времени. Церковный суд мог разрешить раздельное проживание в случае жестокости мужа или угрозы жизни жены. У меня были побои: множественные, задокументированные. У меня был перелом ноги. У меня был документ от доктора Морриса с перечнем всех травм, с указанием их тяжести.
Это могло бы быть основанием. Теоретически.
Но процесс… процесс занял бы месяцы. Может, годы, если Колин будет сопротивляться. А он будет. Ещё как будет. Он наймёт лучших адвокатов. Будет доказывать, что жена непослушна, строптива, провоцирует его. Что он применял лишь «разумное наказание», допустимое для мужа. Что падение с лестницы — её собственная неосторожность, а не результат его действий.
У него есть деньги, пусть и заканчиваются, но восемь тысяч фунтов — это всё ещё огромная сумма. У него есть связи — виконт Честерфилд, другие влиятельные друзья. У него есть репутация респектабельного джентльмена.
А у меня? Ничего. Совсем ничего.
Нет денег на адвокатов. Нет влиятельных друзей, которые заступились бы за меня. Нет репутации, я просто жена, тень мужа, никто. И даже если — если! — церковный суд разрешит раздельное проживание, что дальше? На какие средства я буду жить?
Муж не обязан содержать жену, если она живёт отдельно. Особенно если он сочтёт, что она «провинилась», что она сама виновата в разрыве. А Колин обязательно так сочтёт. Обязательно скажет, что это она строптивая, непослушная, плохая жена, которая не выполняла свои обязанности.
По закону всё моё — его. Каждый пенни приданого, теперь его собственность. Одежда — его. Украшения — его. Даже эти жалкие брошки в шкатулке на туалетном столике — юридически его, потому что всё, что принадлежало мне до брака и что я получила после, автоматически стало его собственностью в момент свадьбы.
Я не могу владеть собственностью. Не могу заключать контракты. Любой контракт, подписанный замужней женщиной без согласия мужа, недействителен. Не могу открыть счёт в банке — банкир просто рассмеётся мне в лицо, если я попытаюсь.
Юридически я не существую как отдельная личность. Я его часть. Придаток. Собственность. Я в идеальной ловушке.
Созданной законом. Освящённой церковью. Одобренной обществом. Поддерживаемой традицией.
Женщина без денег, без прав, запертая в доме человека, который, возможно — нет, вероятно — планирует её убить.
И я не знаю, что делать. Совсем не знаю.
Но выход должен быть. Должен. Всегда есть выход. Даже из самой безнадёжной ситуации. Нужно только его найти.
Союзники?
Мэри на моей стороне. Я это знаю. Она молилась за Катрин каждый вечер. Она готова помогать. Но она всего лишь служанка. Её слово ничего не значит против слова хозяина. Если я обвиню Колина в попытке убийства, а Мэри подтвердит мои слова, кто поверит служанке? Колин просто скажет, что она лжёт, что я подкупила её или запугала. И её уволят. Выгонят без рекомендаций. Она не найдёт новое место. Останется на улице.
Я не могу подвергать её такой опасности.
Доктор Моррис?
Он видел побои. Он составил документ с перечнем травм: подробный, медицинский, с указанием давности каждого синяка, каждого перелома. Это важно. Это доказательство.
Но что он может сделать? Он врач, не адвокат. Не судья. Не полицейский констебль. Он не может меня защитить физически. Не может дать мне деньги или убежище. Не может арестовать Колина или запретить ему приближаться ко мне. Он может только свидетельствовать. Если дело дойдёт до суда. Если кто-то начнёт расследование. Но кто начнёт? И когда? После моей смерти?
Информация?
Я посмотрела на гроссбух, лежащий рядом на одеяле. У меня есть доказательства того, как Колин тратил деньги. Огромные суммы на Лидию. Тысячи фунтов на любовницу.
Это скандал? Может быть. Но… достаточно ли этого? Достаточно ли, чтобы остановить его?
Аристократы имели любовниц. Это было нормой, почти правилом. Половина знакомых Колина, вероятно, держали содержанок. Общество закрывало на это глаза, пока соблюдались приличия на публике.
А траты приданого… по закону это его право. Приданое стало его собственностью в момент свадьбы. Он может тратить эти деньги как угодно. На что угодно. На кого угодно. Это несправедливо. Это жестоко. Но это законно.
Я не могу его шантажировать гроссбухом. Он просто скажет: «Это мои деньги, я трачу их по своему усмотрению. А ты — истеричная жена, которая лезет не в своё дело.» И будет прав. По закону.
А Лидия? Может, удастся использовать против неё?
Я нахмурилась, вспоминая. Платья — да, Лидия щеголяла в них открыто, не стесняясь. Новое платье каждую неделю, кружева, шёлк, бархат. Но украшения? Изумрудный гарнитур за сто двадцать фунтов — я видела его на ней только однажды, когда она зашла «проведать» больную сестру. Специально надела. Специально показала. Чтобы я знала своё место.
А потом — ни разу.
И духи. «Роза Прованса» за двадцать пять фунтов флакон. Лидия пользовалась ими постоянно, но если кто-то спросит — скажет, что подарок от матери. Или купила сама на карманные деньги.
Она прятала подарки. Самые дорогие, самые откровенные. Платья — это можно объяснить. Богатый зять помогает бедной родственнице, которая гостит в доме и ведёт хозяйство вместо больной сестры. Это норма. Это даже похвально.
Но драгоценности? Интимные подарки вроде духов? Это уже другое. Это повод для сплетен. И Лидия была не дура. Принимала щедрые подарки, но не афишировала. Наверняка прятала в шкатулку, доставала, когда никто не видит. Наслаждалась тайно.
И если я попытаюсь устроить скандал… Что предъявлю? Записи в гроссбухе, который не имела права читать? Колин скажет — помогал родственнице, как подобает джентльмену. Лидия округлит глаза и спросит, о каких украшениях речь. Бред больной женщины, которая ударилась головой.
Слово против слова. Кому поверят — очевидно.
Общественное мнение?
Может быть, если правда о побоях и о романе с сестрой жены выйдет наружу… может быть, это создаст давление. Заставит его остановиться. Заставит общество задавать неудобные вопросы.
Но как сделать так, чтобы правда вышла наружу? У меня нет доступа к людям. Нет способа отправить письма без его ведома — все письма, уходящие из поместья, проходят через Эбота, дворецкого, который полностью предан Колину.
Даже если Мэри поможет, даже если конюх Томас согласится тайно отвезти письмо на почту… кому я напишу? И что?
«Дорогая леди N, мой муж бьёт меня и тратит моё приданое на мою сестру. Пожалуйста, помогите.»
Поверят ли мне? Или подумают, что я истеричка, фантазёрка, неблагодарная жена, которая клевещет на благородного мужа? А если и поверят… что они смогут сделать? Поговорить с Колином? «Лорд Роксбери, нам стало известно, что вы неподобающе обращаетесь с супругой…» Он извинится, пообещает исправиться, скажет, что это недоразумение. А потом, когда они уедут…
Мне станет только хуже.
Я медленно выдохнула, чувствуя, как усталость навалилась тяжёлым грузом. Голова гудела. Глаза слезились от напряжения, от тусклого света свечи, от бесконечного чтения мелких цифр в гроссбухе. В затылке пульсировала боль, всё сильнее с каждой минутой. Тело ныло: спина, плечи, шея затекли от того, что я слишком долго сидела в одной позе, склонившись над книгой.
Все пути вели в тупик. Все двери были заперты. Все окна зарешечены. Я в ловушке. В идеальной, непроницаемой ловушке. И пока не знаю, как из неё выбраться.
За окном дождь усилился ещё больше, превратившись в настоящий ливень. Вода била по стёклам с такой силой, что казалось, стекло вот-вот треснет. Ветер выл в трубе, протяжно, зловеще, как голос из загробного мира. Где-то внизу громко хлопнула дверь. Потом голоса, приглушённые расстоянием и шумом дождя. Колин и Лидия, вероятно, собирались к ужину. Звонкий, беззаботный смех. Жизнь продолжалась. Для них беззаботная, лёгкая, полная удовольствий.
А я лежала в темноте, в комнате, освещённой одной мерцающей свечой, и не знала, проживу ли я до следующей недели. До следующего дня, может быть.
Дверь тихо открылась, и я вздрогнула, инстинктивно сгребая гроссбух и пряча его под одеяло. Но в комнату вошла Мэри с подносом. Я выдохнула, чувствуя, как напряжение чуть отпустило.
— Миледи, я принесла ужин, — негромко сказала она, ставя поднос на столик. — Бульон и хлеб. Вы должны поесть. Вы очень бледная.
Я посмотрела на еду. Бульон в глубокой тарелке, от которого поднимался лёгкий парок. Свежий хлеб, ещё тёплый, должно быть, только из печи. Но есть не хотелось. Желудок сжался в тугой узел. Горло перехватило. Даже мысль о еде вызывала тошноту.
— Спасибо, Мэри, — выдавила я, стараясь, говорить ровно. — Оставь. Я попозже.
Она не ушла. Стояла у столика, глядя на меня с беспокойством. В свете единственной свечи её лицо казалось осунувшимся, уставшим. Под глазами тёмные круги. Чепец сбился набок, из-под него выбились пряди рыжеватых волос.
— Миледи, — тихо сказала она, и в её голосе прозвучало что-то… сочувствие? Понимание? — Если вам что-то нужно… что угодно… вы только скажите. Я помогу.
Я посмотрела на неё долгим взглядом. Что она могла сделать? Служанка, которая не умеет читать, которая зависит от жалованья, которую могут уволить без рекомендаций в любой момент?
— Я знаю, Мэри, — тихо ответила я. — Спасибо.
Она помедлила ещё мгновение, потом кивнула и направилась к двери. Дверь тихо закрылась за ней. А я осталась одна. В комнате, полной теней и тишины, нарушаемой только барабанной дробью дождя по стёклам и воем ветра в трубе.
Я посмотрела на бульон. Потом на гроссбух, спрятанный под одеялом. Потом на дверь. На окно. На свои тонкие, бледные и чужие руки…
Я не знала, что делать. Совсем не знала. И это пугало больше всего.
Три недели — целая вечность, когда ты заперта в четырёх стенах.
Я просыпалась каждое утро от серого света, сочившегося сквозь щель между портьерами, и несколько мгновений лежала неподвижно, глядя в потолок. Лепнина. Купидоны в углах. Гирлянды цветов, переплетённые лентами. Я уже знала каждую трещинку, каждый завиток, каждое пятнышко на штукатурке. Могла бы нарисовать этот потолок с закрытыми глазами.
Мэри появлялась на рассвете, как по часам. Скрип двери, шорох юбок, запах свежего хлеба и лаванды. Она вносила медный таз с тёплой водой, от которой поднимался лёгкий пар, ставила на прикроватный столик, помогала мне приподняться. Утренний ритуал, повторявшийся изо дня в день: умывание, расчёсывание волос (я уже почти не морщилась, когда гребень застревал в спутанных прядях), смена ночной сорочки на дневную.
— Доброе утро, госпожа. Как вы себя чувствуете?
— Лучше, Мэри. Спасибо.
Один и тот же вопрос, один и тот же ответ. Ритуал. Якорь в море неопределённости.
Потом завтрак. Овсяная каша, всё такая же приторно-сладкая, от которой сводило скулы. Чай с молоком, иногда чуть кисловатый, иногда сносный. Тост с маслом или мёдом. Я заставляла себя есть, ложка за ложкой, не обращая внимания на протесты желудка. Тело Катрин нуждалось в силах. А мне нужна была ясная голова.
За три недели я научилась многому.
Научилась улыбаться, когда хотелось кричать. Научилась говорить «благодарю» голосом, полным слабой признательности. Научилась опускать глаза и кивать, изображая покорность. Маска прирастала к лицу с каждым днём всё плотнее, и иногда я ловила себя на мысли: а осталось ли под ней что-то настоящее?
Впрочем, какая разница. Маска держала меня в живых. А пока я жива, можно действовать. И первым делом нужно было избавиться от улик. Книги удалось вернуть в первую же неделю.
Это было непросто, каждый раз, когда Мэри выскальзывала из комнаты со стопкой томов под передником, у меня перехватывало дыхание. Я лежала, прислушиваясь к звукам дома, и считала минуты. Пять минут до кабинета Колина. Три минуты, чтобы положить книги на место. Пять минут обратно. Тринадцать минут ужаса, когда любой скрип половицы, любой голос в коридоре мог означать катастрофу.
Но Мэри справилась. Гроссбух лёг на место в тот день, когда Колин уехал на охоту с виконтом Честерфилдом. Письма от адвоката, когда он отправился в Лондон по каким-то делам. Трактат об охотничьих собаках, когда они с Лидией устроили пикник у дальнего пруда. Никто ничего не заметил. Или, по крайней мере, никто ничего не сказал.
Книги вернулись на свои места, но информация мне по-прежнему была нужна. Не старые трактаты об охотничьих собаках, а свежие новости. Что происходит в мире, в Парламенте, в судах. Как работают законы, которые держат меня в этой ловушке.
Просить Мэри было слишком рискованно. Она мой единственный союзник в этом доме, и каждая просьба, выходящая за рамки обычных обязанностей горничной, подвергала её опасности. Если Колин или Лидия заподозрят, что она помогает мне в чём-то большем… Нет. Мэри я берегла для действительно важного.
Поэтому я пошла другим путём. Пожаловалась Лидии на скуку, жалобно, капризно, как пожаловалась бы прежняя Катрин. Попросила приносить хоть что-нибудь почитать, а то я совсем одичаю в четырёх стенах. И это сработало.
Газеты стали частью её ежедневного ритуала, такой же неизменной, как восход солнца или вечерний звон церковных колоколов. Она влетала в комнату после завтрака, когда утренний свет уже заливал спальню, вся в шелках и кружевах, окутанная облаком своей «Розы Прованса». Запах достигал меня раньше, чем она успевала переступить порог, и я научилась готовиться заранее: глубокий вдох, задержать дыхание, улыбнуться.
— Кэти! Как ты сегодня?
Она не ждала ответа, да он ей был и не нужен. Опускалась на край кровати, всегда слишком порывисто, так что матрас проседал и боль вспыхивала в ноге, и принималась щебетать. О погоде. О платьях. О том, какой Колин внимательный и как чудесно они вчера провели вечер.
Газету она бросала на одеяло небрежно, как ненужную мелочь.
— Вот, почитай что-нибудь, развлечёшься. Там в светской хронике пишут про приём у леди Джерси, говорят, она появилась в таком декольте, что лорд Алванли пролил на себя бренди!
Лидия заливалась смехом, и я тихо смеялась вместе с ней. А потом, когда она, наконец, упархивала, я разворачивала газету и читала. Всё. Каждую строчку, каждую статью, каждое объявление.
Лидия думала, что я интересуюсь только светскими сплетнями. Кто с кем танцевал, кто во что был одет, кто кому сделал предложение. Глупости, которыми положено интересоваться глупым женщинам. Она и представить не могла, что я впитываю совсем другое.
Парламент. Палата общин. Палата лордов. Я читала о том, как принимаются законы, как проходят дебаты, как голосуют пэры и депутаты. Сухие строчки парламентских отчётов складывались в громоздкую, сложную, но постижимую картину. Эта машина работала по своим правилам, и если понять эти правила…
Война. Блокады. Потери. Я читала между строк: каждый потопленный корабль — это чьи-то деньги, ушедшие на дно. Чьи-то дивиденды, которые не будут выплачены. Колин был не единственным, кого война разоряла медленно и верно.
И иногда мелькали другие заметки. Маленькие, почти незаметные, затерянные между объявлениями о продаже лошадей и анонсами театральных премьер.
Разводы. Через Парламент. Частные билли, которые превращали священный союз в ничто, освобождали мужчину от неверной жены, позволяли начать сначала.
Для мужчин позволяли. А для женщин? Я искала, вчитывалась в каждую заметку о судебных делах, о скандалах, о разводах. Ни разу, ни единого раза не встретила упоминания о женщине, которая подала бы на развод сама. Всегда муж. Всегда он истец, обвинитель, пострадавшая сторона…
А дни тем временем тянулись медленно, похожие один на другой, как бусины на нитке.
Утро: Мэри, таз с водой, завтрак. Позднее утро: Лидия, газета, щебетание о пустяках. День: одиночество, чтение, мысли, которые ходили по кругу, как белка в колесе. Вечер: Мэри с ужином, тени на потолке, бессонница. Ночь: страх, темнота, звуки чужого дома: скрип половиц, шорохи, чьи-то шаги в коридоре.
Сегодняшнее утро началось, как обычно. Мэри с тазом воды. Запах лаванды. Каша, чай, тост. Привычный ритуал, привычные слова, привычная маска на лице.
Потом Лидия. Вихрь изумрудного шёлка (новое платье, я уже сбилась со счёта), облако удушающих духов, звонкий голос.
— Кэти, ты сегодня лучше выглядишь! Почти порозовела. Я так рада!
Она бросила газету на одеяло и опустилась на край кровати. Матрас качнулся, привычная вспышка боли в ноге, привычное усилие, чтобы не поморщиться.
— Мы с Колином вчера играли в вист с мистером и миссис Харпер. Ты их помнишь? Они живут в Эшфорд-холле, в трёх милях отсюда. Такие милые люди! Миссис Харпер расспрашивала о тебе, я сказала, что ты поправляешься, что доктор очень доволен. Она обещала заехать навестить, как только тебе станет лучше.
Я кивала, улыбалась, вставляла «как мило» и «как любезно» в нужных местах. Лидия не замечала, или не хотела замечать, что мои глаза уже скользнули к газете, что пальцы едва заметно подрагивали от желания развернуть её.
— А потом Колин показывал мистеру Харперу свою новую гончую, ту, что привезли из Йоркшира. Такая красавица! Рыжая, с белыми пятнами, длинные уши… Колин говорит, она будет лучшей в своре. Он так увлечённо рассказывал о породе, о родословной. Я, признаться, половины не поняла, но слушать его было одно удовольствие!
Она рассмеялась, прикрыв рот ладонью, кокетливый, отрепетированный жест. Я смеялась вместе с ней.
— Ну, не буду тебя утомлять. Отдыхай, читай свою газету. Там, кажется, пишут про какой-то бал у герцогини Девонширской, говорят, леди Каролина Лэм явилась в платье, которое было почти прозрачным! Представляешь? Какой скандал!
Она вспорхнула с кровати, поправила локон перед зеркалом, одарила меня ещё одной ослепительной улыбкой и выплыла из комнаты, оставив за собой шлейф аромата и лёгкое эхо смеха.
Я выждала, пока её шаги затихнут в коридоре. Потом развернула газету.
Пробежала глазами: имена, титулы, описания нарядов. Неинтересно. Дальше.
Это ближе. Я читала внимательно, вдумываясь в каждое слово. Как работает Палата лордов. Как вносятся билли. Как проходят голосования.
Суды. Законы. Прецеденты. Я впитывала информацию, как губка впитывает воду. Каждая статья — ещё один кусочек головоломки, смысл которой я пока не понимала. Но чутьё подсказывало: понимание придёт. Нужно только продолжать собирать…
Ближе к полудню дверь открылась без стука.
Я подняла глаза от газеты и замерла. Тело отреагировало раньше, чем разум успел осознать: мышцы окаменели, дыхание сбилось, сердце дёрнулось и заколотилось быстрее.
Колин.
За три недели он ни разу не переступил порог моей комнаты. Записки — да, холодные и формальные, через Мэри. Но сам не приходил. И если пришёл сейчас — это не сулило ничего хорошего.
Он стоял на пороге, и свет из окна падал ему на лицо, высвечивая каждую черту. Потом шагнул в комнату, и я уловила запах: сандал, табак, дорогой одеколон. И под ним, едва уловимо другой аромат. Роза. Жасмин. «Роза Прованса».
Он пахнул Лидией.
— Катрин. — Его голос был мягким, почти нежным. Голос заботливого мужа. — Как ты себя чувствуешь?
— Лучше, благодарю.
Я смотрела, как он приближается. Шаг, ещё шаг. Половицы не скрипели под его ногами, он двигался легко, бесшумно, как хищник. Остановился у края кровати, глядя на меня сверху вниз.
— Доктор Моррис говорит, что ты идёшь на поправку. Кость срастается хорошо.
— Да. Он очень доволен.
— Рад это слышать.
Пауза. Он смотрел на меня, и я не отводила взгляд. Маска на месте. Спокойствие. Покорность. Благодарность.
— Я принёс тебе кое-что.
Он достал из кармана сюртука небольшой флакон. Тёмное стекло, плотно притёртая пробка. Поставил на прикроватный столик, рядом с подсвечником, стаканом воды и молитвословом.
— Лауданум. Доктор Моррис упоминал, что ты плохо спишь. Боль мешает, бессонница… Это поможет.
Я смотрела на флакон. Маленький, безобидный с виду. Тёмное стекло не пропускало свет, нельзя было увидеть, сколько жидкости внутри. Какого она цвета. Какой консистенции.
— Как мило с твоей стороны, — сказала я, и слова царапали горло, как битое стекло.
— Десять капель на ночь. В стакан воды. — Колин чуть наклонил голову, и на его губах появилась тень улыбки. Тёплой, заботливой. Такой, от которой у меня мороз пробежал по спине. — Не больше. Лауданум — сильное средство. Мы же не хотим, чтобы ты приняла слишком много… по ошибке.
Последние слова он произнёс чуть медленнее. Чуть мягче. Глядя мне прямо в глаза.
— Конечно, — я заставила себя улыбнуться в ответ. — Я буду осторожна.
— Вот и умница.
Он постоял ещё мгновение, глядя на меня тем странным, оценивающим взглядом. Я чувствовала его присутствие, как чувствуют грозу: тяжёлое, давящее, заряженное чем-то тёмным и опасным.
Потом он кивнул, развернулся и направился к двери. Скрип петель. Щелчок замка. И я осталась одна.
Несколько минут я просто сидела, не двигаясь. Смотрела на дверь. На флакон на столике. На свои руки, которые, я только сейчас заметила, вцепились в одеяло так, что побелели костяшки.
Медленно, по одному, я разжала пальцы. Сделала глубокий вдох. Ещё один.
Потом взяла флакон. Стекло было прохладным, гладким. Тяжелее, чем казалось на вид. Я повертела его в руках, поднесла к свету из окна. Тёмное стекло не позволяло разглядеть содержимое, только смутный отблеск жидкости внутри.
Лауданум. Обезболивающее, снотворное, успокоительное. Лекарство, которое в этом времени давали от всего: от головной боли до чахотки, от бессонницы до истерики. Лекарство, которое убивало медленно, если принимать его долго, и быстро, если принять слишком много.
Я открыла ящик прикроватного столика и положила флакон внутрь. В самый дальний угол, под носовые платки и нюхательные соли. Подальше от глаз. Подальше от соблазна.
Я не собиралась принимать эти капли. Ни сегодня. Ни завтра. Ни когда-либо. Буду плохо спать — переживу. По крайней мере, проснусь…
Руки всё ещё мелко дрожали. Я сцепила пальцы, пережидая, пока дрожь утихнет. Нужно было чем-то занять мысли. Чем угодно. Иначе я сойду с ума.
Газета уже прочитана. Вышивание — Мэри приносила пяльцы и нитки, но от одного взгляда на них меня мутило. Бессмысленное тыканье иглой в ткань, создание узоров, которые никому не нужны, — занятие для женщин, у которых нет ничего важнее в жизни. У меня было. У меня была собственная жизнь, которую нужно было спасти.
Взгляд упал на край столика. Молитвослов.
Небольшая книга в потёртом кожаном переплёте, с золотым тиснением на обложке. Углы стёрты от времени, корешок чуть надтреснут. Книга, которая лежала здесь с первого дня, которую я видела каждое утро и каждый вечер, но ни разу не открывала.
Воспоминание всплыло само: подарок от маменьки на шестнадцатилетие. «Молитва — утешение в скорби, дитя моё. Когда тебе будет тяжело, открой эту книгу, и Господь даст тебе силы». Катрин не была особенно набожной: ходила в церковь по воскресеньям, потому что так полагалось, читала молитвы перед сном, потому что так учили с детства. Но истинной веры, того горячего, всепоглощающего чувства, которое заставляет людей искать утешения в Боге, — этого в ней не было. Молитвослов лежал на столике больше для приличия, чем для пользы.
Но сейчас мне нужно было хоть чем-то занять руки. Хоть чем-то отвлечь мысли от флакона в ящике, от улыбки Колина, от слов, которые звучали как угроза.
Я взяла книгу, открыла наугад. Пожелтевшие страницы, мелкий шрифт, знакомые слова молитв. «Отче наш, сущий на небесах…» Я листала медленно, не вчитываясь: утренние молитвы, вечерние молитвы, молитвы за больных, молитвы за умирающих…
Стоп.
Я вернулась на несколько страниц назад. Что-то мелькнуло — не молитва, что-то другое.
Две колонки, аккуратно разлинованные. Слева —
Список был длинным. Бабушки, тётушки, племянницы, свояченицы… Я скользила глазами по строчкам, и сердце билось всё быстрее.
Я замерла.
Перечитала строчку. Потом ещё раз, медленно, по слогам, чтобы убедиться, что не ошиблась.
Сердце забилось быстрее. Мужчина не может жениться на сестре своей жены. Это запрещено церковью. Это считается… я поискала глазами пояснение, нашла внизу страницы, мелким шрифтом:
«Степени родства и свойства, в которых брак запрещён законами Бога и сим царством…»
Законы Божьи и законы королевства. Запрещённые степени родства. Инцест — не по крови, но по браку. Женившись на Катрин, Колин стал родственником всей её семьи. Её мать — его тёща. Её брат — его шурин. Её сестра — его свояченица.
И брак с ней запрещён.
Я откинулась на подушки, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди. Надежда — забытое, почти незнакомое чувство, от которого щипало в глазах и перехватывало дыхание. Колин не сможет жениться на Лидии. Его план — весь этот чудовищный план с моей смертью и новым браком невозможен. Церковь не позволит. Закон не позволит. Я в безопасности.
Несколько долгих мгновений я просто лежала, глядя в потолок, и позволяла себе верить. Позволяла себе представить: Колин узнаёт, что не может получить Лидию даже после моей смерти. Его лицо искажается от ярости и бессилия. План рушится. Я выживаю.
А потом память Катрин шевельнулась, подбросив обрывок давнего разговора.
Гостиная в родительском доме. Отец у камина с бокалом портвейна. Маменька вышивает у окна. Разговор о ком-то из соседей — мистер Гринвуд, кажется? Или Гринфилд? Неважно. Важно другое.
«Женился на сестре покойной жены, представляете? Какой скандал!»
«Скандал-то скандал, — отец пожал плечами, — но венчание состоялось. Викарий согласился, родня не возражала. Брак оспоримый, но не ничтожный, пока никто не подаст жалобу в церковный суд, он законен. А кто станет жаловаться? Семья невесты только рада».
Оспоримый. Не ничтожный.
Тепло в груди начало остывать, превращаясь в знакомый, тошнотворный холод.
Я снова посмотрела на страницу молитвослова. Буквы расплывались перед глазами, но я уже не читала, я думала. Вспоминала. Складывала кусочки воедино.
Такие браки случались. Редко, с оглядкой, под шёпот соседей, но случались. Нужен был лишь священник, готовый закрыть глаза на запрет. За деньги, по знакомству, из сочувствия к «влюблённым». А потом тишина. Никто не жаловался в церковный суд, потому что некому было жаловаться. Семья невесты праздновала удачную партию, а до посторонних никому не было дела.
Кто оспорит брак Колина и Лидии?
Маменька? Она будет рыдать от счастья, что вторая дочь тоже стала виконтессой. Эдвард? Брат едва помнил, как выглядит младшая сестра, у него своя жизнь, своя семья, свои заботы. Соседи? Они пошепчутся за спиной и отправят поздравительные письма.
Никто. Никто не станет оспаривать.
Надежда умерла тихо, без агонии, просто истаяла, как свеча на сквозняке. Я лежала неподвижно, глядя в лепной потолок, и чувствовала себя такой измотанной, такой бесконечно уставшей, словно прожила за эти минуты целую жизнь.
Колин мог жениться на Лидии. После моей смерти — приличный траур, год или чуть меньше, — а потом тихое венчание в сельской церкви, подальше от лондонских сплетников. Пятнадцать тысяч фунтов приданого перейдут к нему, как перешли когда-то мои двадцать тысяч. Общество поворчит и забудет. Такое случалось и раньше.
Его план был не фантазией отчаявшегося человека. Его план был абсолютно, пугающе реалистичен.
Флакон лауданума в ящике столика. Лестница, с которой так легко упасть снова. Подушка, которой можно накрыть лицо спящей женщины. Тысяча способов умереть и ни один не вызовет подозрений.
Я закрыла глаза, пережидая накатившую волну страха. Дышать. Просто дышать. Вдох. Выдох. Ещё вдох.
И тут, откуда-то из глубины, из той части меня, которая не была Катрин, которая помнила что-то другое, пришла мысль.
Если только я не опережу их.
Глаза распахнулись сами собой.
Опередить. Не ждать, пока меня убьют. Ударить первой. Развод.
Слово всплыло в сознании, острое и опасное, как обнажённый клинок. Я читала об этом в газетах: частные билли в Парламенте, мужья, избавляющиеся от неверных жён. Долгий, скандальный, дорогой процесс, но возможный. Для мужчин возможный.
А для женщины?
Ни одна женщина ещё не подавала на развод через Парламент, я была почти уверена в этом. Но закон не запрещал. Просто никто не пробовал. Или никто не осмеливался.
Что, если я осмелюсь? Что, если основанием будет не просто измена, а инцест? Связь мужа с сестрой жены. Грех по церковному праву. Преступление по законам королевства. То, что церковь не сможет проигнорировать. То, что общество не сможет замять.
Мысли неслись, обгоняя друг друга, и впервые за эти бесконечные недели я чувствовала не страх, а азарт. Холодный, отчаянный азарт загнанного зверя, который вдруг увидел просвет между деревьями.
Но для этого нужны доказательства. Неопровержимые. Такие, которые лорды в Парламенте не смогут отвергнуть. Такие, против которых Колин не сможет возразить.
Слова слуг? Недостаточно. Их можно запугать, подкупить, заставить отказаться от показаний.
Мои слова? Смешно. Слово жены против слова мужа, кому поверят, очевидно.
Мне нужно что-то вещественное. Письма. Записки. Подарки с подписью.
И свидетель. Кто-то, чьё слово имеет вес. Кто-то уважаемый, чьи показания примут без сомнений.
Доктор Моррис.
Он уже видел мои побои. Он уже составил документ с перечнем травм. Он уже — я чувствовала это — был на моей стороне. Насколько врач может быть на стороне пациентки против её мужа.
Но этого мало. Мне нужно, чтобы он увидел больше. Своими глазами. Чтобы он стал свидетелем не побоев, а самой связи. Как?
Я снова закрыла глаза, думая. План начинал складываться в голове, ещё смутный, ещё неоформленный, но уже обретающий очертания…
Сон был рваным, беспокойным. Я то проваливалась в забытьё, то выныривала обратно, и каждый раз одна и та же мысль билась в голове: доказательства. Мне нужны доказательства. Что-то внутри подгоняло, нашёптывало: нужно спешить, время уходит. Флакон лауданума в ящике столика не давал забыть мне об этом.
И где-то между полуночью и рассветом, в те тёмные часы, когда дом затих и только угли потрескивали в камине, я вспомнила.
Лидия всегда была сентиментальна до глупости. Из тех женщин, что хранят засушенные цветы от давно забытых поклонников и перечитывают старые записки при свечах. В детстве она прятала свои «сокровища» в шкатулку с перламутровой розой на крышке: ленточки, записочки, локоны волос. Хвасталась ею, не подпускала никого близко.
Если Колин писал ей, а он наверняка писал, такие мужчины любят красивые жесты, она сохранила всё. Каждое слово. Каждую строчку.
Оставалось только добраться до этих писем.
Весь день я ждала подходящего момента, улыбаясь Лидии, кивая в нужных местах, изображая слабость и благодарность. Внутри всё звенело от нетерпения, но я не позволяла ему прорваться наружу. Ещё не время. Ещё рано.
Мэри принесла обед около пяти часов пополудни. Я услышала её легкие, торопливые шаги в коридоре и успела спрятать молитвослов под подушку. Глупо, конечно. Что подозрительного в том, что больная женщина читает молитвы? Но осторожность уже стала второй натурой.
Дверь открылась, и Мэри вошла, неся поднос, от которого поднимался ароматный пар. Сегодня кухарка расщедрилась, я увидела это сразу.
— Вот, миледи. Миссис Патчетт велела передать, что вам нужно есть больше.
Мэри расставляла тарелки на столике у кровати, и я разглядывала их содержимое. Густой, золотистый, с плавающими кружками жира и кусочками моркови суп из телятины. Запах был божественный: травы, лук, что-то ещё, пряное и согревающее. Холодная говядина, нарезанная тонкими ломтями, с горкой острой горчицы на краю тарелки. Свежий, ещё тёплый хлеб, с хрустящей корочкой, от которой отламывались золотистые крошки. Печёное яблоко на десерт, сморщенное, потемневшее, истекающее мёдом и корицей. Графин с разбавленным вином, его рубиновая жидкость поблёскивала в свете из окна.
— Передай миссис Патчетт мою благодарность, — сказала я, беря ложку.
Суп был горячим, наваристым, с привкусом тимьяна и лаврового листа. Я ела медленно, ложка за ложкой, и впервые за две недели еда не вызывала отвращения. Может, тело, наконец, привыкало. Или я просто слишком устала сопротивляться. Или, и эта мысль была странно утешительной, у меня появилась цель, и это меняло всё.
Мэри возилась у камина, подбрасывая поленья. День выдался пасмурный, и в комнате было зябко. Огонь затрещал, разгораясь, и по стенам заплясали тёплые отблески.
— Мэри, — позвала я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, — где сейчас милорд и моя сестра?
Она выпрямилась, отряхивая руки от золы. На её простоватом круглом лице мелькнуло что-то, наверное, настороженность, но тут же исчезло.
— Уехали на прогулку верхом, госпожа. Ещё после полудня. Мисс Лидия хотела посмотреть на жеребят у мистера Картрайта — это в пяти милях отсюда, за холмами. Думаю, вернутся не раньше вечера.
Пять миль туда, пять обратно, плюс время на визит, на чай, на светскую беседу. Три часа минимум. Скорее четыре.
— Мэри, — я отложила ложку и посмотрела на неё прямо, — ты ведь убираешься в Синей комнате? Там, где живёт моя сестра?
Она замерла. Я видела, как напряглись её плечи, как она отвела быстро взгляд, почти незаметно.
— Да, миледи. Каждое утро.
— Мне нужна твоя помощь.
Молчание. Мэри стояла у камина, теребя край передника, привычный жест, который я уже хорошо знала. Она ждала, не решаясь ни согласиться, ни отказать.
— У моей сестры есть шкатулка, — продолжила я, тщательно подбирая слова. — Небольшая, из красного дерева, с перламутровой инкрустацией на крышке. Цветок, кажется, роза или лилия, точно не помню. Она стоит на туалетном столике или в верхнем ящике в шкафу.
Я говорила уверенно, словно знала наверняка, хотя на самом деле лишь догадывалась. Память Катрин помнила эту шкатулку. Смутно, обрывочно, как помнят вещи из детства. Лидия хвасталась ею много лет назад: «Смотри, что папенька подарил мне на день рождения! Правда, красивая?» Перламутр блестел в свете свечей, крышка открывалась с мелодичным щелчком, и внутри лежали «сокровища»: ленточки, записочки, засушенные цветы.
Лидия была романтична. Из тех женщин, что хранят каждую мелочь, связанную с любовью, настоящей или воображаемой.
— Да, миледи, — Мэри кивнула, всё ещё не поднимая глаз. — Я видела такую шкатулку. На столике, возле зеркала.
— Принеси её мне.
Молчание стало тяжелее. Я видела, как Мэри переступила с ноги на ногу, как пальцы сжались на ткани передника.
— Миледи, я не знаю, можно ли… Мисс Лидия… если она узнает…
— Лидия не узнает.
Я сказала это твёрдо, уверенно. Голосом хозяйки, которая привыкла, что её слушаются. Голосом, который принадлежал Катрин, но который я уже научилась использовать.
— Лидия взяла мои серьги, — продолжила я, смягчая тон. Теперь в голосе звучала капризная, детская и такая понятная обида. — Жемчужные, с золотыми застёжками. Маменька подарила мне на свадьбу. Лидия попросила примерить ещё в прошлом месяце, сказала, хочет посмотреть, как они будут смотреться с её новым платьем. И так и не вернула. Я несколько раз напоминала, но она всё «забывала». Теперь хочу проверить сама, не лежат ли они в её шкатулке.
Ложь была хрупкой, но правдоподобной. Я знала это из памяти Катрин, Лидия вечно брала чужие вещи «на минуточку» и «забывала» вернуть. Маменькину брошь, отцовский лорнет, любимую шаль старшей сестры. «Ой, прости, я совсем закрутилась! Завтра обязательно отдам!» И не отдавала, пока ей не напоминали по десятому разу.
— Если хотите, я могу спросить у мисс Лидии, когда она вернётся… — начала Мэри.
— Нет. — Слишком резко. Я поймала себя и смягчила тон: — Не хочу устраивать скандал из-за ерунды. Ты же знаешь Лидию, она начнёт обижаться, дуться, говорить, что я её обвиняю… Просто принеси шкатулку. Я посмотрю сама. Если серьги там, то заберу. Если нет, ты отнесёшь шкатулку обратно, и никто ничего не узнает.
Мэри колебалась. Я видела борьбу на её лице, в её опущенных глазах, в её пальцах, которые всё теребили и теребили край передника. Страх нарушить правила, страх разозлить хозяев, страх потерять место. Против чего-то другого, против той молчаливой связи, которая выросла между нами за эти недели. Против сочувствия. Против преданности.
— Мэри, — я понизила голос, — я не прошу тебя делать ничего дурного. Просто помоги мне найти мои собственные серьги. Пожалуйста.
Последнее слово упало в тишину, как камень в воду. Катрин никогда не говорила слугам «пожалуйста». Это было слишком… слишком человечно, слишком равно. Хозяева не просят, хозяева приказывают. Но именно поэтому сработало.
— Хорошо, госпожа, — Мэри вздохнула, и я услышала в этом вздохе капитуляцию. — Я принесу.
Она вышла, и я осталась одна.
Минуты тянулись, как часы. Я сидела неподвижно, глядя на дверь, и считала удары сердца. Прислушивалась к звукам дома. Скрип половиц где-то в коридоре. Тишина. Потом далёкий стук, приглушённый расстоянием. Дверь? Ящик? Шаги еле слышные, осторожные. Снова тишина.
Я считала минуты. Пять. Семь. Десять.
Что, если кто-то её увидит? Что, если другая служанка войдёт в Синюю комнату? Что, если Лидия и Колин вернулись раньше? Дверь открылась, и я вздрогнула так, что чуть не опрокинула стакан с водой.
Мэри. В руках шкатулка.
Красное дерево, потемневшее от времени. Перламутровая инкрустация на крышке — цветок, роза с распустившимися лепестками. Бронзовые петли, чуть потускневшие.
— Вот, миледи.
Я взяла шкатулку. Она была легче, чем я ожидала, дерево тонкое, изящное, почти хрупкое. Положила на колени, провела пальцами по крышке. Перламутр был гладким, прохладным.
Крышка открылась с тихим щелчком. И я погрузилась в чужие воспоминания.
Целая коллекция ленточек, свёрнутых в аккуратные спирали. Голубые, розовые, алые, кремовые. Некоторые выцветшие, истрёпанные, старые, хранимые годами. Другие яркие, новые. Ленточки от подарков, от букетов, от коробок с конфетами.
Засушенная роза, судя по форме лепестков, потемневших до цвета старого пергамента. Когда-то она была красной, теперь бурой, хрупкой, рассыпающейся от прикосновения.
Локон волос — тёмный, почти чёрный, перевязанный шёлковой нитью. Чей? Колина? Или какого-то давнего поклонника, о котором Лидия давно забыла?
Золотая пуговица с гербом. С офицерского мундира, судя по форме. Ещё один трофей, ещё одно воспоминание о ком-то, кто когда-то вздыхал по хорошенькой Лидии Морган.
Театральная программка, сложенная вчетверо. «Друри-Лейн. Ромео и Джульетта. 14 февраля 1799 года». День святого Валентина. Романтично.
Флакон из-под духов — крошечный, пустой, из голубого стекла. Первые духи? Подарок от матери? От подруги?
И на самом дне бумага. Сложенный листок, спрятанных под всеми этими безделушками. Я достала его осторожно, стараясь не потревожить остальное.
Бумага была дорогой, плотной, кремовой, с водяными знаками. Почерк знакомый, размашистый, уверенный. Тот самый почерк, которым были написаны записки на моём прикроватном столике. «Надеюсь, тебе лучше». «Рад слышать, что ты поправляешься».
'
Я смотрела на эти строчки, и сердце билось так громко, что, казалось, его слышно на весь дом. Полная подпись. Не инициалы, полное имя. «Колин Сандерс». Обращение к Лидии. Слова, которые не оставляли сомнений в характере их отношений.
Это было доказательство. Прямое. Неопровержимое. Почерк Колина, его подпись, его слова чёрным по белому, на дорогой бумаге с водяными знаками. Но… увы, я не могла сейчас это забрать.
Если записки исчезнут, Лидия заметит. Не сразу, может, через день, через неделю. Но заметит. Она сентиментальна, она перебирает свои «сокровища», любуется ими, вспоминает. И когда обнаружит пропажу, поднимет шум. Начнёт искать. Начнёт спрашивать.
И рано или поздно выяснится, что шкатулку брали. Что Мэри относила её в комнату больной сестры. Что я рылась в чужих вещах.
Колин узнает. И тогда…
Я сглотнула. Медленно, аккуратно сложила записку обратно. Положила ее на дно шкатулки, под ленточки и цветы. Поправила засушенную розу, локон волос, пуговицу, чтобы всё лежало точно так же, как было.
Закрыла крышку. Щелчок показался оглушительно громким в тишине комнаты.
— Серёжек нет, — сказала я ровным голосом, протягивая шкатулку Мэри. — Верни на место. Точно так же, как стояла. Наверное, Лидия держит их где-то ещё.
Мэри взяла шкатулку, кивнула. Её глаза быстро, внимательно скользнули по моему лицу. Она что-то заметила? Что-то поняла? Если и так, она ничего не сказала.
— Да, миледи. Я отнесу.
Дверь закрылась за ней. Я откинулась на подушки и закрыла глаза.
Так… записка есть. Доказательства существуют. Лежат в шкатулке на туалетном столике в Синей комнате, ждут своего часа. Теперь мне нужен свидетель. Кто-то, кто видел их вместе. Кто-то, чьё слово невозможно отмести. Но кто? И как это устроить?
Мои мысли прервал стук в дверь: не лёгкий, как у Мэри, и не игривый, как у Лидии. Уверенный, решительный стук человека, который привык входить без приглашения.
Дверь распахнулась, и в комнату вплыла миссис Морган.
Маменька.
Память Катрин отозвалась мгновенно: запах фиалковых духов, тот самый, из детства. Платье тёмно-лилового шёлка — траурный полутон, который она носила с тех пор, как овдовела два года назад. Седеющие волосы, уложенные по моде прошлого десятилетия. Лицо, которое когда-то было красивым, а теперь несло на себе печать времени и вечного недовольства жизнью.
— Катрин, дитя моё!
Она подплыла к кровати, и я ощутила волну фиалок, пудры и лавандовой воды, которой она опрыскивала бельё. Её сухие, прохладные губы коснулись моего лба. Формальный поцелуй, обязательный жест.
— Как ты себя чувствуешь? Лидия говорила, что ты совсем плоха, я так волновалась! Все эти дни молилась, чтобы Господь сохранил тебя.
— Мне уже лучше, маменька.
Я изобразила слабую улыбку. Маска на месте. Всегда на месте.
— Лучше? — Миссис Морган опустилась в кресло у кровати, расправляя юбки. — Ну слава богу, слава богу. Я говорила Эдварду, нужно ехать, нужно проведать Катрин. Но ты же знаешь брата, у него вечно дела, дела… А я вот вырвалась. Материнское сердце не камень.
Она оглядела комнату цепким, оценивающим взглядом. Я видела, как её глаза скользнули по бархатным портьерам, по хрустальной люстре, по фарфоровым статуэткам на каминной полке. Считает, прикидывает, оценивает.
— Какая прекрасная комната, — вздохнула она. — Колин так заботится о тебе. Такой внимательный муж, такой благородный человек. Ты даже не представляешь, как тебе повезло, Катрин.
Я молча кивнула.
— Нет, правда! — Миссис Морган подалась вперёд, и в её голосе зазвучали нотки, которые Катрин хорошо помнила из детства. Нотки поучения, наставления, материнской мудрости. — Я вижу, как он о тебе печётся. Лидия рассказывала, что он каждый день справляется о твоём здоровье, присылает лучшего доктора, следит, чтобы тебе ни в чём не было отказа. Это ли не любовь? Это ли не преданность?
Каждый день справляется. Через записки. Холодные, формальные строчки, написанные рукой, которая била меня по лицу за пролитое вино.
— Да, маменька. Мне очень повезло.
— Вот и я говорю! — Она откинулась в кресле, довольная. — А ведь знаешь, Лидия была в него влюблена. Тогда, три года назад. Бегала за ним хвостиком, краснела при каждом слове. Но что поделать, ей было всего шестнадцать, рано ещё для замужества. А лорд Роксбери так спешил…
Она понизила голос, словно делилась секретом:
— Поговаривали, что его дядюшка оставил ему наследство, но с условием, что первого сына назвать его именем. Сэмюэл, кажется? Или Стивен? Не помню точно. Но условие было строгое: жениться и родить наследника до определённого срока, иначе деньги уйдут какому-то дальнему кузену.
Она вздохнула и посмотрела на меня с плохо скрытым разочарованием.
— Жаль, что ты так и не понесла, Катрин. Три года — срок немалый. Я уж и свечки ставила, и молилась… Может, доктор посоветует что-нибудь? Травы какие-нибудь, настойки?
Я стиснула пальцы под одеялом.
— Может быть, маменька.
Наследство с условием. Вот почему он так торопился с женитьбой. Вот почему выбрал Катрин, а не ждал Лидию. Деньги дядюшки утекали сквозь пальцы, и ему нужна была жена, любая жена немедленно…
— А сейчас… Лидия всё ещё влюблена в Колина? — осторожно спросила я.
Вопрос повис в воздухе. Я следила за лицом матери, за малейшим движением её бровей, за тенью в глазах. Поняла ли она намёк? Заподозрила ли что-нибудь?
Но миссис Морган лишь беспечно отмахнулась:
— Ох, что ты! Ты же знаешь нашу Лидию, у неё каждый месяц новая страсть. Сейчас все её грёзы о виконте Доулене из Хэмпшира. Она видела его на балу у Честерфилдов в прошлом сезоне и с тех пор только о нём и говорит. Красавец, богат, не женат… — Она мечтательно закатила глаза. — Вот бы он обратил на неё внимание!
Виконт Доулен. Я запомнила это имя. Лидия врала матери так же легко, как врала мне.
— Но медлить нельзя, — маменька вздохнула, и мечтательность сменилась привычной озабоченностью. — Лидии уже девятнадцать. Ещё год-другой, и женихи начнут смотреть на более молодых. Нужно ловить момент, пока она в самом цвету.
Я сцепила пальцы под одеялом, чтобы не выдать себя.
— У Лидии есть… поклонники?
— Ох, — миссис Морган махнула рукой, — были какие-то, но всё несерьёзно. То офицер без гроша за душой, то младший сын без перспектив. Я ей говорю, не разменивайся на мелочи, жди достойную партию. Посмотри на сестру, говорю, виконтесса! А ты чем хуже?
Виконтесса. С разбитым лицом и сломанной ногой. С мужем, который спит с её сестрой и, возможно, планирует её убить.
— Лидия красивее меня, — сказала я ровно. — Ей будет проще найти хорошего мужа.
— Вот именно! — Миссис Морган просияла, не уловив горечи в моих словах. — Я всегда говорила, что Лидия создана для большего. С её внешностью, с её обаянием… Нужен только подходящий случай. Подходящий человек.
Дверь снова открылась, и в комнату впорхнула Лидия, словно услышав своё имя.
— Маменька! Вы уже здесь! Я только узнала, что карета приехала, и сразу бросилась…
Она обняла мать, расцеловала в обе щеки, защебетала о дороге, о погоде, о том, как чудесно, что маменька наконец-то выбралась. Потом повернулась ко мне, одарив той самой сияющей и фальшивой улыбкой.
— Кэти, ты сегодня лучше выглядишь! Правда, маменька? Я же говорила, она идёт на поправку.
— Да, да, — миссис Морган кивала, глядя на младшую дочь с обожанием. — Лидия так много делает для тебя, Катрин. Ведёт хозяйство, заботится о доме… Я не знаю, что бы ты без неё делала.
— Ох, маменька, это пустяки! — Лидия скромно потупилась, но я видела довольный блеск в её глазах. — Колин так много работает, ему нужна помощь. И потом, это ведь мой долг, поддержать сестру в трудную минуту.
Колин. Она произнесла его имя с особой мягкой и почти ласковой интонацией. Но миссис Морган не заметила. Или не захотела замечать.
— Какой он всё-таки замечательный человек, — вздохнула мать. — Когда он ухаживал за Катрин, я сразу поняла, вот настоящий джентльмен. Из старинного рода, с безупречными манерами, с положением в обществе… И так предан семье!
— О да, — Лидия присела на край кровати, и матрас качнулся. — Колин — само благородство. Вы не представляете, маменька, как он заботится о Кэти. Вчера специально ездил в город за особым лекарством, которое прописал доктор. А позавчера лично проверял, достаточно ли тепло в её комнате.
Ложь. Наглая, беззастенчивая ложь. Колин не заходил ко мне уже несколько дней. А лекарство, тот самый флакон лауданума, он принёс совсем не из заботы.
Но я молчала. Улыбалась. Кивала.
Потому что в эту минуту я окончательно поняла: рассказывать им правду бесполезно. Абсолютно, совершенно бесполезно.
Если я скажу маменьке, что Колин бьёт меня, она не поверит. Решит, что я преувеличиваю, что я сама виновата, что я плохая жена, которая не умеет угодить мужу. «Мужчины иногда бывают резки, дитя моё. Нужно уметь быть покорной».
Если я скажу, что Колин спит с Лидией, она придёт в ужас. Не от его поведения, а от моих слов. «Как ты смеешь клеветать на сестру! Как ты смеешь порочить благородного человека! Ты явно повредилась рассудком от болезни».
А если я расскажу о своих подозрениях, о том, что Колин, возможно, хочет избавиться от меня, чтобы жениться на Лидии, меня объявят сумасшедшей. Запрут в комнате. А может, и в лечебнице. Истеричная жена, которая выдумывает небылицы, чтобы опорочить любящего мужа.
И Лидия… Лидия не поверит тем более.
Она влюблена. Влюблена в Колина, в его красивые слова, в его подарки, в мечту стать виконтессой. Она видит то, что хочет видеть: благородного, страдающего человека, запертого в браке с нелюбимой женщиной. Она не знает о побоях. Не знает о сломанном ребре, о синяках, которые Катрин прятала под длинными рукавами.
А если бы и знала, то нашла бы оправдание. «Бедняжка Колин, ему так тяжело с этой унылой Кэти. Она наверняка сама его провоцирует».
Нет. Предупреждать их бессмысленно. Они не поверят и навредят мне. Слава сумасшедшей погубит любые мои планы. Никто не станет слушать безумную женщину. Никто не примет её петицию всерьёз.
Поэтому я буду молчать. Улыбаться. Кивать. Играть роль благодарной больной жены. И действовать.
— … правда, Кэти?
Голос Лидии вырвал меня из мыслей. Я моргнула.
— Прости, я задумалась. Что ты сказала?
— Я говорю, какой Колин внимательный. Правда?
— О да, — я улыбнулась. — Внимательный.
Дверь открылась в третий раз, и на пороге появился он.
Колин.
В руках букет. Розы, пышные, алые, с капельками воды на лепестках. Должно быть, только что из оранжереи.
— Дамы, — он слегка поклонился, и улыбка на его лице была безупречной. Заботливый муж. Радушный хозяин. Идеальный джентльмен. — Миссис Морган, какая радость видеть вас в нашем доме. Надеюсь, дорога была не слишком утомительной?
— О, лорд Роксбери! — Маменька привстала в реверансе, раскрасневшись от удовольствия. — Как любезно с вашей стороны! Дорога была прекрасной, просто прекрасной.
— Я принёс цветы для своей дорогой жены, — Колин шагнул к кровати и положил букет мне на колени. Розы были тяжёлыми, влажными, с острыми шипами, которые кололи даже сквозь одеяло. — Катрин, милая, как ты себя чувствуешь?
Его светлые, холодные, оценивающие глаза смотрели на меня. Совсем не так, как звучал его голос.
— Лучше, благодарю, — я погладила лепестки розы. — Какие красивые цветы.
— Ничто не сравнится с твоей красотой, дорогая.
Миссис Морган тихо ахнула от умиления. Лидия улыбалась, но я заметила, как дрогнули её губы, как на мгновение потемнели глаза. Ревность? Или просто раздражение, что Колин играет свою роль слишком убедительно?
— Вы так добры к нашей Катрин, — маменька прижала руки к груди. — Я всегда говорила, она вышла замуж за настоящего джентльмена. Настоящего!
— Вы мне льстите, миссис Морган.
Колин улыбнулся, той самой улыбкой, от которой таяли женщины на балах. Потом повернулся к Лидии:
— Я пришёл напомнить, что ужин будет подан через четверть часа. Миссис Морган, вы окажете нам честь?
— О, разумеется! — Маменька вскочила, встряхивая юбками. — Конечно, конечно. Бедная Катрин, ты отдыхай, набирайся сил. Мы ещё поговорим завтра.
Она наклонилась, снова коснулась губами моего лба, тот же сухой, формальный поцелуй. Лидия помахала рукой от двери. Колин задержался на мгновение, и его острый как лезвие взгляд быстро скользнул по мне.
— Спокойной ночи, дорогая. Не забудь принять капли, если боль будет мешать спать.
Капли. Лауданум. Напоминание.
— Не забуду, — сказала я.
Дверь закрылась, и я, наконец, осталась одна…
Семь дней. Целую неделю маменька гостила в Роксбери-холле, и каждый день тянулся бесконечно.
Она и Лидия почти не покидали моих покоев, считая своим долгом развлекать больную. Сидели у кровати часами, щебетали о пустяках, перебирали сплетни, обсуждали моду и знакомых. Маменька вспоминала молодость, как познакомилась с отцом на балу, как он ухаживал за ней целый сезон, как сделал предложение под цветущей яблоней в саду. Лидия рассказывала о балах прошлого сезона, о платьях, о том, кто с кем танцевал и кто, на кого смотрел. Они пили чай из моего сервиза, ели миндальное печенье, которое приносила Мэри, и смотрели на меня с той снисходительной заботой, с какой смотрят на больного ребёнка или захромавшую лошадь.
А я улыбалась. Кивала. Вставляла «как интересно» и «надо же» в нужных местах. Маска держалась, но под ней я медленно сходила с ума.
Не от скуки, к скуке я привыкла за эти недели неподвижности. От невозможности действовать. От понимания, что каждый час, проведённый в пустой болтовне, — это час, украденный у моего плана. Записка Колина лежала в шкатулке Лидии, ждала своего часа, а я сидела и слушала, как маменька в третий раз пересказывает историю о своём свадебном платье.
— … и кружево было брюссельское, настоящее, не то что сейчас продают. Отец заплатил за него целое состояние, но сказал: для моей девочки ничего не жалко. Ах, какие были времена…
Я кивала, глядя в окно, где серые облака ползли по серому небу.
Ночи были не лучше дней.
Маменьку поселили в Зелёной комнате, достаточно далеко от моих покоев, чтобы не слышать, если я вдруг застону от боли ночью, но достаточно близко, чтобы её присутствие ощущалось повсюду. Слуги суетились, готовя особые блюда для гостьи. Колин играл роль безупречного хозяина: учтивого, внимательного, щедрого. За ужином, который мне всё ещё приносили в комнату, я слышала их приглушённый смех внизу, звон бокалов, обрывки разговоров.
А по ночам тишина.
Я заметила это в первую же ночь маменькиного визита. Лежала без сна, как обычно, прислушиваясь к звукам дома, и вдруг поняла: чего-то не хватает. Никаких осторожных шагов в коридоре после полуночи. Никакого еле слышного скрипа половиц. Никакого щелчка двери, открывающейся и закрывающейся.
В синюю комнату ночные гости не заглядывали.
Присутствие маменьки сковывало их. Слишком рискованно: вдруг она выйдет ночью за водой, вдруг услышит шаги. Колин был осторожен. Он всегда был осторожен, я уже успела это понять.
Но я-то знала. Я слышала их раньше, в те ночи, когда боль не давала уснуть и я лежала, уставившись в темноту потолка. Сон в чужом теле, в чужом времени, был чутким, тревожным, я просыпалась от любого шороха. И слышала: мягкие шаги после полуночи, когда весь дом погружался в сон. Колин шёл по коридору к синей комнате. Шёл осторожно, крадучись, как вор в собственном доме. Тихий скрип двери. Потом тишина до самого рассвета. И снова шаги обратно, в хозяйскую спальню, пока слуги ещё не проснулись…
На восьмой день маменькиного визита я проснулась от звука, который показался мне райской музыкой: стук колёс по гравию подъездной дорожки.
Карета. Карета, которая увезёт её прочь.
Я лежала неподвижно, прислушиваясь. Голоса внизу, приглушённые расстоянием, но различимые. Маменька давала последние указания кучеру, Лидия что-то щебетала про погоду и дорогу, Колин желал тёще счастливого пути и приглашал приезжать снова. Потом хлопнула дверца кареты, лошади тронулись, и цокот копыт постепенно затих вдали.
Тишина.
Настоящая, благословенная тишина. Никакого щебетания, никаких историй про балы и женихов, никакой удушающей заботы. Только потрескивание углей в камине и далёкий перезвон часов где-то в глубине дома.
Я откинулась на подушки и закрыла глаза. Впервые за неделю дня можно дышать. Можно думать. Можно действовать.
Визит доктора Морриса пришёлся на следующий день, и он превзошёл все мои ожидания.
Он появился после полудня, когда бледное весеннее солнце, наконец, пробилось сквозь пелену облаков и залило комнату неярким, но тёплым светом. Мэри провела его наверх, и я слышала его тяжелые, размеренные шаги еще на лестнице. Шаги человека, который никуда не спешит, потому что знает: всему своё время.
— Миледи.
Он вошёл, неся свой потёртый кожаный саквояж, и кивнул мне с той сдержанной теплотой, которую я уже научилась узнавать и ценить. В его присутствии я чувствовала себя… не в безопасности, нет. Но хотя бы не совсем одинокой.
— Доктор Моррис. Рада вас видеть.
— Как вы себя чувствуете?
— Лучше. — Я чуть приподнялась на подушках. — Намного лучше, чем неделю назад.
— Вот и проверим.
Он присел на край кровати, привычным движением откинул одеяло и осторожно взял мою ногу в руки. Его теплые пальцы ощупали лодыжку, надавили в нескольких точках. Я следила за его лицом, пытаясь прочесть вердикт в глубоких морщинах у глаз, в изгибе губ под седой бородой.
— Так… — он кивнул сам себе. — А если вот так? Больно?
— Немного. Терпимо.
— А здесь?
— Почти не чувствую.
Он выпрямился, и я увидела в его глазах то, чего ждала все эти бесконечные недели. Удовлетворение. Спокойную профессиональную уверенность человека, который видит результат своей работы.
— Кость срастается хорошо, миледи. Лучше, чем я смел надеяться. — Он склонился к саквояжу и достал что-то длинное, завёрнутое в тёмную ткань. — Я принёс вам кое-что.
Положил свёрток на кровать рядом со мной. Я развернула ткань и замерла.
Трость.
Не простая палка, какие вырезают из первой попавшейся ветки, — изящная трость из тёмного полированного дерева, отливающего красноватым оттенком в свете из окна. Серебряный набалдашник в форме львиной головы. Лев скалился, показывая крошечные клыки, и его глаза два маленьких рубина поблёскивали, как капли застывшей крови.
— Она принадлежала моему отцу.
Доктор Моррис говорил глуше обычного, и я подняла на него глаза.
— Он был военным хирургом. Служил ещё при старом короле, при Георге II. Прошёл войну за австрийское наследство, был при Фонтенуа. Там и сломал ногу, неудачно упал, когда тащил раненого с поля боя. — Он помолчал, глядя на трость. — Эта трость помогала ему ходить до конца жизни. Двадцать три года.
— Доктор, я не могу…
— Можете.
Он поднял руку, обрывая мои возражения.
— Она лежит у меня в шкафу уже пятнадцать лет, с тех пор как отец умер. Пылится без дела. А вам она нужна. — Он чуть улыбнулся. — Отец был бы рад узнать, что она снова кому-то служит.
Я провела пальцами по гладкому дереву, по холодному серебру львиной гривы. Горло сжалось, и несколько мгновений я не могла говорить.
— Спасибо, — выдавила наконец. — Я… не знаю, как вас благодарить.
— Не нужно благодарить. Как только выздоровеете, вернете.
Он встал, отряхнул колени и снова полез в саквояж — на этот раз за бумагами.
— Теперь о правилах. Вы можете ходить, но только с тростью и только понемногу. Начните с четверти часа в день, потом постепенно увеличивайте. Лестницы с осторожностью, держитесь за перила, не торопитесь. И никаких резких движений, слышите? Кость срослась, но ещё не окрепла полностью. Если упадёте или оступитесь неудачно всё может начаться сначала.
— Я буду осторожна.
— Ещё две-три недели щадящего режима, и вы сможете ходить почти как прежде. Небольшая хромота, возможно, останется на какое-то время, но и она пройдёт. Вы молоды, миледи. Тело восстановится.
Две-три недели. Целая вечность и одновременно ничтожно малый срок. Достаточно, чтобы сбежать. Достаточно, чтобы добраться до Лондона. Достаточно, чтобы начать борьбу.
— Я загляну через неделю, проверю, как идёт восстановление. — Доктор Моррис застегнул саквояж. — Если до этого возникнет сильная боль или отёк пошлите за мной немедленно. В любое время.
— Непременно.
Он направился к двери, и вскоре его шаги затихли в коридоре, потом на лестнице, потом внизу. Хлопнула входная дверь…
Колин появился меньше чем через час, словно кто-то послал ему весточку о визите доктора.
Он вошёл стремительно, уверенно, как всегда: хозяин дома, хозяин положения, хозяин всего, на что падал его взгляд. На губах играла улыбка, и если бы я не знала его так хорошо, могла бы принять её за искреннюю радость.
— Дорогая!
Он подошёл к кровати и взял мою руку, поднося к губам. Прикосновение было мимолётным, формальным, губы едва коснулись костяшек пальцев.
— Доктор Моррис сообщил мне чудесную новость. Ты, наконец, сможешь встать!
— Да. — Я показала ему трость, не выпуская из рук. — С этим пока, но всё же…
— Какая прелесть! — Он взял трость, повертел в пальцах, разглядывая серебряного льва. — Откуда такое сокровище?
— Доктор Моррис дал на время. Говорит, принадлежала его отцу.
— Как… трогательно.
В его голосе мелькнула нотка презрения, но тут же исчезла, спрятанное за безупречной маской заботливого мужа. Он вернул трость и прошёлся по комнате, заложив руки за спину. Я следила за ним, как следят за змеёй, которая пока свернулась кольцом, но может ударить в любой момент.
— Лестница, конечно, будет проблемой поначалу. — Он остановился у окна, и солнечный свет очертил его силуэт золотым контуром. — Но не беспокойся, дорогая. Я буду помогать тебе. Каждый раз, когда понадобится спуститься или подняться, просто позови, и я приду.
— Как мило с твоей стороны, — сказала я ровно.
— И знаешь, что меня особенно радует?
Он повернулся ко мне, и в его светлых глазах блеснуло предвкушение.
— Теперь ты сможешь ужинать с нами в столовой. Как подобает хозяйке дома. Лидия, конечно, прекрасно справлялась в твоё отсутствие, но… — он развёл руками, — это всё-таки твоё место, Катрин. Твоё место рядом со мной.
Твоё место. Под моим присмотром. Где я смогу следить за каждым твоим словом, за каждым твоим взглядом, за каждым кусочком, который ты положишь в рот.
— Я буду рада вернуться к своим обязанностям, — ответила я, и голос не дрогнул.
— Вот и славно.
Он снова подошёл к кровати, наклонился и поцеловал меня в лоб. Прикосновение губ было сухим, мимолётным. Не поцелуй мужа, а печать владельца на своей собственности.
— Отдыхай пока. Набирайся сил.
Он вышел не оглядываясь. Дверь закрылась с мягким щелчком, и я ещё долго сидела неподвижно, глядя на тёмное дерево, на бронзовую ручку, на полоску света из коридора.
Рядом со мной. Каждый вечер, каждый ужин. За одним столом, над одними блюдами. Бокал вина, который он сам нальёт и подаст с улыбкой заботливого мужа. Чашка чая после десерта. Столько возможностей и никто ничего не заподозрит.
Лидия пришла ближе к вечеру, когда тени уже вытянулись по полу и Мэри зажгла свечи в канделябрах.
Она вошла без стука, как привыкла за эти недели, пока была хозяйкой положения. Но что-то в ней было не так. Не сияющая улыбка, не блеск предвкушения в глазах, а скорее, тень. Еле заметная, но всё же тень.
— Кэти!
Она опустилась в кресло у кровати, расправляя юбки привычным жестом. Сегодня на ней было платье глубокого синего цвета, почти в тон её комнате, с кремовым кружевом на декольте.
— Я слышала, доктор разрешил тебе ходить! Какая радость!
— Да. — Я показала ей трость. — С этим пока, но всё же.
— Ах, какая прелесть! — Лидия взяла трость, повертела в руках, разглядывая серебряного льва. Точь-в-точь как Колин полчаса назад, те же слова, тот же жест. — Откуда?
— Доктор Моррис дал. Говорит, отцовская.
— Как мило с его стороны.
Она вернула трость и откинулась в кресле. Непривычное, тяжелое молчание повисло между нами. Лидия не умела молчать, слова обычно сыпались из неё, как зерно из прохудившегося мешка. Но сейчас она просто сидела, теребя кружево на манжете, и смотрела куда-то в сторону, на портьеры, на камин, на что угодно, только не на меня.
— Что-то случилось? — спросила я, придавая голосу оттенок сестринской заботы.
Лидия вздохнула. Глубоко, протяжно, с той театральной печалью, которую она так хорошо умела изображать. Но сейчас, кажется, печаль была почти настоящей.
— Колин так обрадовался, когда узнал. Говорит, наконец-то ты сможешь ужинать с нами, как подобает хозяйке дома. — Она вздохнула. — Жаль только, что он сегодня после ужина уезжает.
— Уезжает?
— В Лондон. По срочным делам. Какие-то бумаги, адвокаты… — она махнула рукой. — Вернётся только через два дня.
— Бедняжка. — Я изобразила сочувствие, хотя внутри всё пело. — Тебе будет скучно без него.
— Ужасно скучно, — Лидия кивнула, не заметив ни капли иронии в моих словах. — Он так развлекал маменьку эти дни, был таким внимательным… А теперь мы остались одни. — Она помолчала, потом поправилась: — Ну, то есть… мы с тобой. Вдвоём.
— Мы справимся, — сказала я мягко. — Два дня пролетят незаметно.
— Наверное. — Лидия пожала плечами, и тоска уже начала рассеиваться, уступая место привычной беспечности. — Ладно, не буду тебя утомлять. Отдыхай. Завтра, может, погуляем в саду? Если погода позволит. Тебе нужен свежий воздух после стольких недель взаперти.
— С удовольствием.
Она поднялась, встряхнула юбками и направилась к двери. На пороге обернулась:
— Увидимся за ужином? Колин так радовался, что ты, наконец, сможешь спуститься…
— Да. До вечера.
Лидия выпорхнула из комнаты, и её лёгкие, танцующие, беспечные шаги быстро затихли в коридоре, словно она уже забыла о своей печали.
Я откинулась на подушки, чувствуя, как сердце колотится в груди. Два дня без Колина. Без его взглядов, без его «заботы», без ощущения удавки на шее. Два дня, чтобы подготовиться. Чтобы собрать всё необходимое.
Рука потянулась к шнурку звонка у изголовья кровати.
Мэри появилась через несколько минут, неся поднос с вечерним чаем. Чашка тонкого фарфора, сахарница, молочник, всё как обычно. Но я даже не взглянула на поднос.
— Поставь и закрой дверь. На ключ.
Мэри замерла. Поднос дрогнул в её руках, чашки звякнули. Но она не спросила «зачем». Поставила поднос на столик, подошла к двери и повернула ключ. Щелчок прозвучал громко в тишине комнаты.
— Подойди.
Она вернулась и встала рядом с кроватью. Свет от свечей падал на её лицо, высвечивая веснушки на носу и щеках, тревожный блеск в карих глазах. Она ждала, сцепив руки перед собой, напряжённая, настороженная.
— Мэри, — я понизила голос почти до шёпота, — мне нужна твоя помощь. И я должна предупредить: то, о чём попрошу, опасно. Для нас обеих.
— Я слушаю, госпожа.
Я помедлила, собираясь с духом. Слова, которые собиралась произнести, были точкой невозврата. Камнем, брошенным в воду. После них уже нельзя притвориться, что ничего не было.
— Мне нужно, чтобы ты собрала дорожную сумку. Небольшую, с самым необходимым. Смена белья, тёплая одежда, гребень, мыло. Ничего лишнего, ничего громоздкого. И спрячь её где-нибудь, где никто не найдёт. В конюшне, может быть. Или в саду.
— Миледи…
— И ещё. Мне нужен кто-то, кто отвезёт нас в Лондон. Надёжный человек, неболтливый. Который не побежит докладывать милорду, как только мы отъедем. Ты знаешь таких? Среди деревенских?
— Нас? — переспросила Мэри, и голос её дрогнул.
— Да. Ты поедешь со мной.
Молчание растянулось, густое, как патока. Огонь в камине выстрелил снопом искр, и Мэри вздрогнула.
— Миледи, я… — она запнулась, облизнула пересохшие губы. — Я готова.
— Мэри, я не стану тебя обманывать. Это риск. Огромный риск. Если милорд узнает раньше времени, если что-то пойдёт не так…
— Я знаю, что будет, миледи.
Её голос изменился. Стал твёрже, глуше. Она подняла на меня глаза, и в них не было страха. Была усталость, та особая усталость, которая копится годами, слой за слоем, пока не становится частью тебя.
— Три года, — сказала она тихо. — Три года я слышала… видела… — она осеклась, отвела взгляд. — Три года меняла вам простыни, когда на них была кровь. Прятала ваши синяки под пудрой перед визитами гостей. Делала примочки и варила отвары, потому что доктора звать было нельзя.
Её голос дрожал, но она продолжала:
— Я молилась каждый вечер, миледи. Каждый вечер просила Господа защитить вас. Дать вам сил. И молчала, потому что… кто бы послушал служанку? Кто бы поверил моему слову против слова лорда?
Она замолчала, тяжело дыша. В углах её глаз блестели слёзы, но она не давала им пролиться.
— Если есть шанс… — прошептала она. — Если вы можете уйти от него… я сделаю всё. Всё, что скажете.
Я смотрела на неё, на эту простую девушку с веснушчатым лицом и натруженными руками и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Что-то, для чего не было слов.
— Делай то, что я говорю, — сказала я наконец. — Не задавай вопросов. Никому не рассказывай, даже брату. Особенно брату. Чем меньше ты знаешь, тем лучше для тебя. Если потом будут спрашивать, скажешь честно: ничего не знала, выполняла приказы госпожи.
Мэри быстро и решительно кивнула.
— Поклянись.
— Клянусь Господом Богом и Пресвятой Девой. — Она заговорила твёрже. — Никому не скажу. Ни единой живой душе. Пусть меня гром поразит, если нарушу слово.
— Хорошо.
Я чуть расслабилась, позволив напряжению отступить. Первый шаг сделан. Теперь остальные.
— Сумку соберешь завтра. И спрячешь в конюшне, там, где стоит старая гнедая кобыла, — туда редко заглядывают.
— Да, миледи.
— Насчёт извозчика… — я задумалась. — В деревне есть кто-нибудь, кто ездит в Лондон? Фермер, торговец?
Мэри наморщила лоб.
— Есть Джеб. Возит шерсть на лондонские рынки, раз в неделю. Молчаливый, угрюмый. Не из тех, кто любит почесать языком.
— Он возьмёт пассажиров? За хорошую плату?
— Думаю, да, госпожа. Если заплатить как следует.
— Хорошо. Найди его завтра. Скажи… — я подбирала слова, — скажи, что твоей госпоже нужно срочно навестить больную родственницу в Лондоне. Что дело не терпит отлагательств. Что заплатим щедро и не будем задавать лишних вопросов, если он тоже не будет.
— Поняла, госпожа.
— И Мэри…
Она замерла, уже повернувшись к двери.
— Я не забуду этого. Когда всё закончится… когда я устроюсь… ты будешь вознаграждена. Не просто жалованье, настоящая награда. Ты рискуешь ради меня. Я это помню и ценю.
Мэри посмотрела на меня через плечо. На её губах мелькнула тень улыбки, первой за весь этот разговор.
— Мне не нужна награда, миледи. Мне нужно знать, что вы в безопасности. — Она отперла дверь и выскользнула в коридор.
А я несколько минут просто сидела неподвижно. Потом перевела взгляд на трость, прислонённую к прикроватному столику. Серебряный лев скалился в свете свечей, и его рубиновые глаза поблёскивали.
Пора.
Я откинула одеяло и спустила ноги на пол. Холод паркета тотчас обжёг ступни. Взяла трость в правую руку, ощутила гладкость полированного дерева под пальцами. Оттолкнулась от кровати и встала.
Нога протестовала. Тупая, ноющая боль в лодыжке. Но терпимо. Совсем не то, что в первые дни, когда любое движение отзывалось вспышкой агонии.
Шаг. Трость стукнула по паркету. Ещё шаг. Не те жалкие перемещения от кровати до ночного горшка за ширмой, которые я делала, буквально повиснув на Мэри. Настоящая ходьба. Шаг, ещё шаг, ещё. Трость отмеряла ритм, как метроном.
Я дошла до окна и остановилась, глядя наружу.
Сад тонул в сумерках. Розовые кусты превратились в тёмные силуэты, дорожки в бледные ленты между чёрными пятнами клумб. Где-то вдалеке, за деревьями, мерцали огоньки деревни: крошечные, тёплые, как светлячки в летнюю ночь. Там люди ужинали, укладывали детей спать, жили своей простой, понятной жизнью.
Развернулась. Пошла обратно: мимо кресла, мимо туалетного столика с тусклым зеркалом. К комоду у дальней стены.
Тёмное дерево, потускневшая бронзовая фурнитура, три глубоких ящика. Я выдвинула нижний и опустилась на колени, морщась от боли в ноге.
Шкатулка лежала в глубине, под стопкой старых писем и пожелтевших кружев. Небольшая, из орехового дерева, с простой латунной застёжкой. Неприметная, скромная шкатулка женщины, которая не ждала от жизни дорогих подарков.
Я достала её и открыла.
Деньги лежали сверху, завёрнутые в носовой платок. Развернула, пересчитала: семнадцать фунтов, четыре шиллинга, горсть пенсов. Карманные деньги, которые Колин выдавал каждый месяц «на булавки». Катрин тратила мало, и за три года скопилась эта сумма. Небольшая по меркам аристократии. Целое состояние по меркам простых людей.
Под деньгами украшения.
Жемчужные серьги, те самые, о которых я врала Мэри. Подарок маменьки на свадьбу. Тонкая золотая цепочка с крестиком от отца, на шестнадцатилетие. Бабушкина брошь с аметистом, единственная память о ней. Кольцо с сапфиром от брата Эдварда, на совершеннолетие.
Всё, что было у Катрин до замужества. Всё, что по закону теперь принадлежало Колину. Я перебирала украшения, и пальцы едва заметно дрожали. Не от страха, от понимания того, что собиралась сделать.
Воровство. По закону это будет называться именно так. Кража имущества у супруга. Если Колин захочет, он сможет обвинить меня, подать в суд. Использовать это как рычаг давления, как ещё один способ контроля.
Но без денег и украшений я не выживу. Не смогу заплатить за дорогу, за жильё, за еду. Не смогу нанять адвоката, подать петицию, бороться. Останусь нищей беглянкой, которую легко поймать и вернуть.
А с ними… с ними у меня есть шанс.
Я завернула деньги обратно, сложила украшения в шкатулку и закрыла крышку. Убрала её в ящик, под письма и кружева. Заберу перед самым отъездом. А пока пусть лежит.
Поднялась с колен, опираясь на трость. Боль снова вспыхнула и угасла. Ничего. Терпела и не такое.
В дверь постучали.
— Миледи? — голос Мэри. — Ужин через четверть часа. Помочь вам одеться?
Я посмотрела на своё отражение в зеркале над комодом.
Лицо Катрин было создано для миниатюрных портретов: овал, мягкие черты, большие тёмные глаза под изящным изгибом бровей. Не красавица вроде Лидии с её золотыми локонами и кукольной прелестью, но привлекательная, той тихой, неброской привлекательностью, которую замечают не сразу.
Сейчас от этой привлекательности мало что осталось. Болезнь заострила скулы, прорезала тени под глазами, превратила нежный овал в измождённую маску. Тёмные волосы, предмет тайной гордости Катрин, густые с естественной волной, теперь тускло висели спутанными прядями. Даже кожа, которую маменька всегда хвалила за фарфоровую белизну, приобрела нездоровый, землистый оттенок.
Не похоже на женщину, которая собирается бросить вызов мужу, закону, всему устройству этого мира. Но внешность обманчива. Это я знала.
— Да, Мэри. Входи.
Мэри появилась с ворохом одежды в руках: нижняя сорочка, короткий лиф, чулки, лёгкое платье. Наши глаза встретились на мгновение, быстрый взгляд, полный понимания, и она едва заметно кивнула. Уже начала. Я видела это по тому, как она мельком оглядела шкаф, комод, мысленно составляя список того, что понадобится.
Одеваться после месяца в постели оказалось испытанием.
Тело отвыкло от движения, от необходимости стоять, пока тебя одевают. Мэри помогла мне натянуть тонкую батистовую сорочку, потом мягкий лиф, поддерживающий грудь, никаких китовых усов, никакой жёсткой шнуровки, как носили матери и бабушки. Мода нынче милосердна к женским рёбрам. Лёгкая нижняя юбка, чулки, подвязки. И наконец платье, струящийся муслин с завышенной талией, застёгивающийся на спине.
Пока её ловкие пальцы справлялись с крючками, я смотрела в окно и думала о том, что ждёт впереди. Ужин. Колин и Лидия за одним столом, их взгляды, их притворство…
— Готово, госпожа.
Мэри отступила на шаг, оглядывая свою работу. Её взгляд скользнул по платью, по причёске, задержался на моём лице, и она едва заметно кивнула. Одобрение. Тёмно-зелёный муслин скрывал худобу, которую я приобрела за недели болезни, а простая, но аккуратная укладка придавала мне вид выздоравливающей, но не сломленной женщины.
— Идём, — сказала я и взяла трость.
Мэри подала мне руку, и мы вышли в коридор.
Впервые за месяц я переступила порог своей комнаты. Трость стучала по паркету, нога ныла, но я шла. Сама. На своих ногах. Коридор тянулся передо мной длинный, полутёмный, с портретами предков Колина на стенах. Их глаза, казалось, следили за каждым моим шагом. Мэри шла рядом, готовая подхватить, если оступлюсь, но я держалась. Держалась за трость, за остатки гордости.
Лестница показалась впереди — широкий пролёт, уходящий вниз, в холл, залитый вечерним светом канделябров. Я остановилась на верхней площадке, глядя вниз. Ступени уходили в полумрак, крутые, с истёртыми краями. Та самая лестница, с которой я упала. Или с которой меня столкнули. Пальцы невольно сжались на набалдашнике трости, так что серебряный лев впился в ладонь.
— Дорогая!
Голос Колина донёсся снизу, и я вздрогнула. Он стоял у подножия лестницы, глядя на меня снизу вверх. Свет канделябров падал ему на лицо, и его улыбка казалась почти тёплой.
— Позволь, я помогу тебе.
Мэри отступила, я почувствовала, как её рука исчезла с моего локтя. Конечно. При хозяине прислуга становится невидимой.
Колин поднялся ко мне, и с каждой ступенькой, которую он преодолевал, сердце билось всё быстрее. Когда он остановился рядом, я почувствовала его запах: сандал, табак, дорогой одеколон и тело Катрин отреагировало раньше разума. Мышцы окаменели, дыхание сбилось.
— Обопрись на меня.
Мы начали спускаться. Шаг. Ступенька. Ещё шаг. Его хватка была крепкой, надёжной, я не могла бы вырваться, даже если бы попыталась. Он вёл меня, как ведут лошадь под уздцы, полностью контролируя каждое движение.
— Вот так. Умница.
Голос мягкий, воркующий. Голос, которым говорят с ребёнком или с больным животным. Я стиснула зубы и продолжала идти.
На середине лестницы нога подвернулась на скользкой ступеньке. Я охнула, потеряла равновесие, и его рука мгновенно сжалась, удерживая меня. Больно. Пальцы впились в рёбра.
— Осторожнее, дорогая. — Его губы были совсем близко к моему уху, и голос стал тише, интимнее. — Мы же не хотим ещё одного несчастного случая, правда?
Угроза или забота? Невозможно было понять. Невозможно было знать наверняка. В этом и состоял его талант — держать в постоянном страхе, в постоянной неопределённости.
— Спасибо, — выдавила я. — Я в порядке.
Последние ступеньки. Ровный пол под ногами. Он отпустил меня, и я едва удержалась, чтобы не отшатнуться.
— Ну вот. Видишь, как просто, когда рядом тот, кто о тебе заботится.
Он предложил мне руку, жест безупречного джентльмена и повёл через холл к столовой. Трость стучала по мраморному полу, отмеряя шаги. Мимо зеркала в золочёной раме, мимо вазы с увядающими розами, мимо двери в кабинет. Каждый шаг давался с трудом, но я не позволяла себе хромать сильнее, чем необходимо. Не перед ним.
Столовая сияла в свете десятков свечей. Длинный стол, накрытый белоснежной скатертью, серебро, хрусталь, фарфор. Лидия уже сидела на своём месте, справа от хозяйского кресла, и когда мы вошли, её лицо осветилось улыбкой.
Но не мне.
Её глаза скользнули по мне и остановились на Колине. Я видела это: короткий взгляд, который длился не больше секунды, но в котором было всё. Тоска. Нетерпение. Обещание.
Колин усадил меня на моё место, слева от него, напротив Лидии и занял хозяйское кресло. Его рука на мгновение задержалась на моём плече, и я заметила, как Лидия проследила за этим жестом. Как дрогнули её губы.
— Как чудесно, что мы снова все вместе, — сказала она, и голос был ровным, беспечным. — Правда, Колин?
— Правда, — он кивнул, разворачивая салфетку. — Катрин так не хватало за нашим столом.
Слуги внесли первую перемену блюд. Суп из телятины, тот самый, с тимьяном и лавровым листом. Я взяла ложку, делая вид, что сосредоточена на еде, а сама наблюдала.
Они не касались друг друга. Не разговаривали напрямую. Но между ними что-то было невидимое, натянутое, как струна. Когда Колин передавал соусник через стол, его пальцы на мгновение замерли рядом с рукой Лидии. Когда она смеялась его шутке, её смех был чуть громче, чем нужно, а взгляд чуть дольше.
Они думали, что я не замечаю. Что жена слишком глупа, чтобы видеть очевидное. Они ошибались…
Два дня без Колина. Целых два пугающих и полных возможностей дня. Два дня на подготовку.
Нога после вчерашнего спуска в столовую болела нещадно. Тупая, пульсирующая боль не отпускала всю ночь, и к утру я поняла: о том, чтобы снова спускаться по этой проклятой лестнице, не может быть и речи. Впрочем, это было даже к лучшему. Больная жена, запертая в своей комнате, — идеальное прикрытие.
Мэри появилась около девяти, когда солнце уже вовсю заливало комнату. Она вошла с подносом, но я сразу заметила: что-то изменилось. Румянец на щеках, блеск в глазах, торопливость движений.
— Всё в порядке? — спросила я, когда она закрыла дверь.
Мэри поставила поднос и обернулась. На её лице расцвела осторожная улыбка.
— Договорилась, миледи.
— Рассказывай.
— Джеб Хокинс. — Она понизила голос, хотя в комнате никого не было. — Он возит шерсть в Лондон каждую неделю. Угрюмый, неразговорчивый, из тех, кто держит язык за зубами. Я сказала ему, что госпоже нужно срочно навестить больную родственницу, дело не терпит отлагательств.
— Сколько?
— Пять шиллингов. И предупредить за ночь, чтобы успел запрячь лошадь.
Пять шиллингов. Ничтожная сумма за свободу. Я кивнула, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди. Первый шаг сделан. Маленький, осторожный, но сделан.
— А сумка?
— Спрятала в конюшне, как вы и приказали. В дальнем стойле под сеном, там, где стоит старая гнедая кобыла. Конюхи туда почти не заглядывают, она уже не годится ни для работы, ни для выездов.
— Хорошо. Ты молодец, Мэри.
Она зарделась от похвалы и принялась расставлять завтрак на прикроватном столике. А через секунду дверь распахнулась без стука.
— Кэти!
Лидия влетела в комнату, шурша юбками и сияя так, будто несла радостную весть. Сегодня на ней было платье цвета молодой листвы, с кремовым кружевом на декольте, и она казалась почти красивой, если не замечать тени под глазами и нервной бледности.
— Как твоя нога?
— Болит, — я поморщилась, и это была почти правда. — После вчерашнего. Наверное, слишком рано встала.
— Ах, бедняжка!
Лидия опустилась на край кровати, и матрас привычно качнулся.
— Знаешь, я сегодня утром гуляла по окрестностям, — начала она, и в её голосе появились мечтательные нотки. — И нашла такое место… Ты не представляешь, Кэти! Холм за дальней рощей, а с него видно всю долину до самого горизонта. Река внизу блестит, как серебряная лента, и луга, и деревенька вдалеке… Просто как на картине!
Она прижала руки к груди, и глаза её засияли.
— Тебе обязательно нужно там побывать! — Лидия вдруг подалась вперёд, и заговорила со странной настойчивостью. — Там такой вид! Обрыв над рекой, и внизу — представляешь? — футов сто, не меньше. Голова кружится, когда смотришь вниз. Но красота невероятная!
Обрыв. Сто футов. Голова кружится. Я почувствовала, как что-то холодное шевельнулось в груди.
— Звучит чудесно, — сказала я ровно. — Но пока нога не позволяет.
— Ох, ну конечно! — Лидия всплеснула руками. — Я и забыла. Но как только поправишься, обещай, что пойдёшь со мной! Я так хочу тебе показать. Мы могли бы устроить пикник, взять корзинку с едой…
— Лидия, — перебила я мягко, — у меня разболелась голова. Ты не могла бы…
— Ой, прости, прости! — Она вскочила, встряхивая юбками. — Я тебя утомила. Отдыхай, поправляйся. Но ты подумай о прогулке, хорошо? Это было бы так чудесно: сёстры, вместе, на природе…
Она выпорхнула из комнаты, оставив за собой шлейф аромата и звонкое эхо смеха. Я откинулась на подушки и уставилась в потолок.
Сёстры. Вместе. На краю обрыва, откуда так легко упасть.
Может быть, я параноик. Может быть, Лидия просто хотела поделиться красивым видом, и ничего больше. Она всегда была восторженной дурочкой, которая не думает о том, что говорит.
Но память услужливо подбросила другое: как Колин улыбался, предлагая помочь спуститься по лестнице. «Мы же не хотим ещё одного несчастного случая, правда?» И записку от него к Лидии: «Твой навеки». И цифры в гроссбухе — тысячи фунтов, потраченные на сестру. И флакон лауданума в ящике столика, принесённый с такой заботой. Они планировали избавиться от меня. Я была в этом уверена. Вопрос только — как и когда…
Вечером, когда Мэри пришла с ужином, я попросила её задержаться.
— Принеси мне огарок свечи, — сказала я тихо. — Или несколько. Сколько найдёшь.
Мэри вопросительно подняла брови. Её руки замерли на подносе, пальцы чуть сжались на краю.
— Мне нужен воск.
Она не спросила зачем. Не попросила объяснений. Просто коротко кивнула и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. А я осталась одна, думая о замках.
Замки в Роксбери-холле были старыми — массивные чугунные механизмы, потемневшие от времени, с тяжёлыми ключами, которые весили, наверное, не меньше фунта каждый. Витые головки, длинные бородки с причудливыми зубцами. Такие замки ставили ещё при Георге II, а может, и раньше при королеве Анне. Пятьдесят лет? Семьдесят? Я не знала. Но знала другое: ключи всегда торчат изнутри. В каждой комнате. В каждой двери. И мне нужно сделать так, чтобы дверь синей комнаты не запиралась.
И для этого мне нужен воск. Мягкий, податливый воск, который можно затолкать в механизм замка глубоко, туда, куда не дотянутся пальцы. Ключ будет поворачиваться, но не до конца. Будет упираться во что-то невидимое, застревать на полпути. Снаружи ничего не заметно. Но запереться будет невозможно…
Второй день выдался серым и промозглым.
Я проснулась от барабанной дроби дождя по стёклам: мелкого, нудного, бесконечного. Небо затянуло тучами с самого рассвета, и комната погрузилась в сумерки, хотя часы в холле только что пробили девять. Мэри принесла завтрак и разожгла огонь в камине, но сырость всё равно пробиралась сквозь стены, заползала под одеяло, оседала на коже влажной плёнкой.
Около полудня я позвала Мэри. Она появилась через минуту, с тем особым выражением лица, которое я уже научилась узнавать за эти недели. Готовность. Решимость. И глубоко спрятанный страх, но всё ещё заметный в уголках глаз, в лёгкой дрожи пальцев.
Я объяснила ей план. Говорила тихо, почти шёпотом, хотя дверь была закрыта и в коридоре никого не было. Мэри молчала долго. Огонь в камине потрескивал, дождь стучал по стёклам, где-то в глубине дома скрипнула половица. Потом она решительно кивнула и достала из кармана передника что-то маленькое, завёрнутое в тряпицу.
— Воск, госпожа. От свечных огарков.
Я развернула тряпицу. Воск был мягким, желтоватым, с неровными краями, ещё хранящими форму свечных оплывов. Пах мёдом и чем-то горьковатым. Я сжала его в кулаке, чувствуя, как он поддаётся под пальцами, становится мягче от тепла ладони.
— Выманишь Лидию, — сказала я. — Скажи, что миссис Хэдсон срочно просит спуститься. Что-то с меню на неделю, с поставками из деревни — неважно. Главное, чтобы она вышла. Хотя бы на несколько минут.
— А если она откажется?
Я невесело усмехнулась. Лидия обожает чувствовать себя хозяйкой дома. Обожает, когда к ней обращаются за советом, когда просят её одобрения. Она спустится, чтобы лишний раз напомнить всем, кто здесь главный. Кто занял моё место.
— Не откажется.
Мэри кивнула и вышла. Я осталась одна, с комком воска в ладони и сердцем, которое билось всё быстрее.
Лидия вышла через десять минут. Я услышала скрип двери, потом раздражённый, капризный голос Лидии:
— Что ещё? Неужели нельзя решить без меня? У меня мигрень, я хотела прилечь!
Виноватый, испуганный голос Мэри. Она играла свою роль безупречно.
— Простите, мисс, миссис Хэдсон настаивает… Говорит, вопрос срочный, что-то с фермером Уилсоном, он привёз не то масло, которое заказывали…
— Господи, дайте мне хоть минуту покоя в этом доме!
Шаги. Шорох юбок, тот особый звук, который издаёт дорогой шёлк, когда его обладательница сердито сбегает по лестнице. Голоса удалялись, затихали, растворялись где-то внизу, в недрах большого дома.
Я выскользнула из своей комнаты.
Коридор был пуст. Длинный, полутёмный, пахнущий воском и пылью. Портреты предков Колина смотрели на меня со стен. Их глаза, казалось, следили за каждым моим шагом. Осуждали. Предупреждали.
Половицы скрипели под ногами громко, предательски громко в тишине. Трость стучала по паркету, отмеряя шаги: один, два, три. Дверь моей комнаты осталась позади. Пустая гостевая справа. Четыре, пять. Синяя комната слева.
Дверь была приоткрыта. Лидия не стала запирать, выходя на минуту. Зачем? Она же сразу вернётся. Она же хозяйка этого дома, пусть и временная, пусть и незаконная.
Я толкнула дверь и проскользнула внутрь. Ключ торчал в скважине. Массивный, потемневший от времени, с витой головкой в форме листа. Вытащила его, металл был холодным, тяжёлым, он глухо звякнул о дерево двери. Осмотрела узкую щель в чугунной накладке.
Пальцы дрожали, когда я начала разминать воск. Он был ещё недостаточно мягким, холод комнаты сделал его плотным, упрямым. Я мяла его в ладонях, согревала дыханием, чувствуя, как он постепенно поддаётся, становится пластичным. Сердце колотилось где-то в горле. Каждый звук из коридора заставлял вздрагивать: скрип половицы? Шаги? Нет, показалось. Тишина.
Когда воск стал достаточно мягким, я затолкала его глубоко в скважину, в сам механизм, туда, где язычок замка входит в паз при повороте ключа. Пальцы не дотягивались, и я вытащила шпильку из волос, протолкнула воск глубже.
Потом вставила ключ обратно. Попробовала повернуть. Ключ двигался легко, плавно, как и должен. Четверть оборота. Половина. И упёрся во что-то невидимое. Застрял. Не дошёл до щелчка, который означал бы, что замок заперт.
По моему плану, Колин как обычно должен прийти к Лидии ночью. Повернуть ключ в темноте, не глядя, по привычке. Металл упрётся в плотную восковую пробку, и рука почувствует привычное сопротивление, будто засов сдвинулся, будто дверь заперта. Кто будет проверять такие вещи, когда торопится к любовнице?
Оставался второй вопрос, откроется ли дверь от толчка?
Даже без засова её держит маленький язычок от ручки. Если он сидит плотно, весь мой план рассыплется, как карточный домик.
Я присела на корточки, морщась от боли в ноге, и принялась разглядывать торец двери. Дом старый. Всё здесь скрипело и оседало годами. Нажала пальцем на язычок, он подался легко, почти без сопротивления. Пружина давно ослабла.
Железная пластина на косяке была истёрта до блеска, а углубление для язычка совсем мелкое, края округлые, сточенные тысячами открываний.
Я закрыла дверь, не нажимая на ручку. Щелчок вышел вялым, неуверенным. Затем коснулась двери ладонью. Чуть надавила, и язычок соскользнул со стёртого края легко, беззвучно, словно только этого и ждал.
— Отлично, — едва слышно прошептала и быстро потянула дверь на себя, возвращая её на место, как раз в тот момент, когда снизу донеслись шаги Лидии.
— … совершенно не понимаю, зачем нужно было меня беспокоить из-за такой ерунды! Как будто миссис Хэдсон сама не может решить, сколько фунтов масла заказывать у этого несносного Уилсона!
Я, прихрамывая, пошла к своей комнате. Быстро. Так быстро, как позволяла больная нога. Трость стучала по паркету. Шаги Лидии звучали всё ближе. Ещё три шага. Два. Один. Скользнула в свои покои, закрыла за собой дверь и привалилась к ней спиной.
Ноги дрожали. Руки дрожали. Всё тело дрожало так сильно, что пришлось опуститься на пол, прямо там, у двери, и несколько минут просто сидеть, пережидая накатившую слабость.
Вскоре в коридоре раздались шаги Лидии. Прошла мимо. Скрипнула дверь Синей комнаты. Хлопнула. А я сидела на холодном полу, прижавшись спиной к двери, и слушала, как бешено колотится сердце.
Сделано. Замок испорчен. Они не смогут запереться. Теперь оставалось дождаться Колина…
Он вернулся на исходе второго дня.
Закатное солнце уже золотило верхушки лип за окном, когда я услышала голоса внизу — слуги высыпали на крыльцо встречать хозяина. Лязг упряжи, ржание лошадей, хлопанье дверцы кареты. И сквозь все эти звуки — шаги. Лёгкие, быстрые, почти бегущие. Шорох юбок. Лидия спешила вниз сломя голову, забыв о мигрени, забыв обо всём на свете.
Я стояла у окна и смотрела.
Отсюда был виден кусочек подъездной дорожки: гравий, залитый золотым светом, и тень кареты у крыльца. Конюх уводил лошадей, лоснящихся от пота после долгой дороги. Слуга тащил в дом дорожный сундук, кожаный, с медными уголками. Длинные тени растекались по газону, как пролитые чернила, захватывая всё больше пространства.
Где-то внизу зазвенел смех. Звонкий, радостный, беззаботный смех Лидии. Так она не смеялась все эти два дня, пока Колин был в Лондоне. Смех влюблённой женщины, которая, наконец, дождалась…
Ужин тянулся бесконечно. Столовая сияла в свете двух дюжин свечей. Хрустальная люстра над столом, канделябры на буфете, бра в бронзовых подсвечниках на стенах — всё горело, всё сверкало, отражаясь в серебре столовых приборов, в хрустале бокалов, в полированной поверхности стола красного дерева. Парадный ужин. В честь возвращения хозяина.
— Лондон нынче просто невыносим, — говорил Колин, изящно промокая губы салфеткой. — Грязь по колено на каждом углу, экипажи еле движутся. Представьте, на Стрэнде простояли полчаса, какой-то фургон перевернулся, рассыпал бочки с солёной селёдкой прямо посреди улицы.
Он обаятельно улыбнулся. Морщинки разбежались от уголков глаз. Безупречный джентльмен, душа общества, любимец дам.
— Зато театры! — Лидия подалась вперёд, и свет свечей заиграл на её золотистых локонах. — Магазины на Бонд-стрит! Балы у герцогини Девонширской!
— Следующий сезон мы проведём там, — сказал Колин. Его пальцы скользнули по скатерти и на мгновение замерли рядом с рукой Лидии, почти касаясь, но не совсем. — Сниму дом на Гровенор-сквер. Там чудесный, тихий и респектабельный район.
Мы.
Это «мы» повисло в воздухе, как аромат духов, как дым от свечей. Я видела, как просияло лицо Лидии. Как расширились её глаза, как дрогнули губы. Она услышала то, что хотела услышать: обещание. Надежду. Будущее вдвоём.
Глупая. Бедная глупая Лидия.
Она не понимала. Не видела того, что видела я. Колину нужны были её деньги. И чтобы их получить, он должен был сначала избавиться от меня. А потом… потом ему понадобится следующая жертва. И следующая. Такие люди не останавливаются.
— А ты, Катрин?
Голос Колина вырвал меня из мыслей. Я подняла глаза и встретила его холодный, как зимнее небо взгляд. Взгляд человека, который смотрит на шахматную фигуру, решая, когда её убрать с доски.
— Как твоё здоровье? Нога больше не беспокоит?
— Благодарю, намного лучше.
— Чудесно.
Он улыбнулся, той же обаятельной, пустой улыбкой и вернулся к утке. Я перестала для него существовать. Снова превратилась в предмет мебели, в пятно на обоях, в ничто.
Ужин тем временем продолжался.
Лакеи бесшумно меняли блюда. Лидия щебетала о каком-то новом романе Фанни Бёрни, который прислали из Лондона. Колин вставлял остроумные замечания. Свечи потрескивали, роняя капли воска на серебряные подсвечники. За окном сгущалась темнота.
После ужина я сослалась на усталость и поднялась к себе. Лестница далась легче, чем в прошлый раз, нога болела меньше, или я просто научилась не обращать внимания на боль. Колин предложил помочь, но я отказалась. Вежливо. Холодно. Так, как отказала бы чужому человеку на улице.
Мэри уже ждала в комнате. Она разожгла камин, и огонь весело потрескивал, отбрасывая тёплые отблески на стены. На кровати лежала приготовленная ночная сорочка — белая, батистовая, с кружевом на воротнике.
Я закрыла дверь. Повернула ключ, такой же, как в Синей комнате, разве что этот замок работал.
— Слушай внимательно, — сказала я тихо, глядя Мэри в глаза. — До рассвета, часа в четыре, может, в пять пошлёшь за доктором Моррисом. Скажешь: госпоже дурно, началось среди ночи, боимся за её жизнь.
Мэри кивнула, не отводя взгляда.
— Ты проведёшь его сюда, ко мне. Я буду лежать в постели, изображать боль. Потом, через несколько минут, выйдешь в коридор. Возьмёшь стопку любых простыней, первых попавшихся. И будешь ждать в коридоре рядом с Синей комнатой.
— Ждать чего, госпожа?
— Я попрошу его позвать тебя. Он выйдет в коридор. И тогда…
Я сделала паузу. Слова давались тяжело, словно каждое весило фунт.
— Тогда ты споткнёшься. Упадёшь. Не сильно, просто потеряешь равновесие. Прямо у двери Синей комнаты. Обопрёшься о дверь, чтобы не упасть. И дверь откроется.
Мэри побледнела. Я видела, как она сглотнула, как дрогнули её губы.
— А если они проснутся?
— Постарайся, чтобы не проснулись. Тихо. Без грохота. Дверь толкнёшь легко, локтем. Выжди немного, убедись, что доктор Моррис все увидел, а затем прикроешь.
Молчание. Огонь в камине выстрелил снопом искр, и тени на стенах заплясали, как призраки.
— Я поняла, госпожа.
— Хорошо. — Я положила руку ей на плечо. — Иди спать. Тебе понадобятся силы. Разбуди меня за час до рассвета.
— Да, миледи.
Мэри помогла мне переодеться в ночную сорочку, расплела волосы, задула лишние свечи. Всё как обычно, всё как каждый вечер. Только руки у неё чуть дрожали, и она избегала смотреть мне в глаза.
Когда дверь за ней закрылась, я легла и уставилась в потолок.
Странно. Я ждала, что меня накроет страх. Паника. Что руки начнут дрожать, а сердце колотится. Но ничего этого не было. Только холодная, почти пугающая сосредоточенность. Как у человека, который давно принял решение и теперь просто ждёт.
Сон не шёл… Угли в камине догорали, рисуя тусклые отблески на лепнине. Знакомые купидоны в углах превратились в бесформенные тени. Я прислушивалась к звукам дома.
Скрип половицы где-то в коридоре. Далёкий смех — служанки на кухне, ещё не ушли спать. Гулкий, торжественный бой часов в холле. Одиннадцать ударов. Потом тишина. Потом двенадцать. Полночь. Ещё тишина, долгая, звенящая. Один удар. Середина ночи.
Где-то хлопнула дверь. Я напряглась, вслушиваясь. Нет, не в этом крыле. Дальше. Кухня, должно быть последняя служанка ушла спать.
И тогда шаги. Я узнала их сразу. Мягкие. Крадущиеся. Почти неслышные. Так ходит человек, который не хочет быть замеченным. Так ходит вор в чужом доме. Так ходит любовник к чужой жене.
Шаги приближались. Мимо моей двери, я затаила дыхание, хотя знала, что он не остановится. Мимо пустой гостевой. Дальше по коридору. К Синей комнате.
Скрип половицы, той самой, третьей от моей двери, я уже выучила все звуки этого дома. Потом снова тишина и тихий, почти неслышный скрип петель.
Он вошёл.
Я представила себе: Лидия, ждущая его в постели. Золотые волосы, разметавшиеся по подушке. Сияющие глаза. Протянутые руки. Шёпот: «Я так скучала, так ждала…» И он, снисходительно принимающий её обожание, как принимают дань, причитающуюся по праву.
Я закрыла глаза. Попыталась уснуть. Но сон не шёл, только ожидание, тягучее, бесконечное. И рассвет, который полз к горизонту медленнее, чем когда-либо в моей жизни…
Мэри появилась, когда небо за окном только начало сереть.
Не чёрное уже, тёмно-синее, как чернила, разбавленные водой. У горизонта, там, где за деревьями угадывались холмы, проступала узкая полоска: серая, потом розоватая, потом бледно-золотая. Рассвет.
— Госпожа.
Шёпот, еле слышный.
— Пора.
Я села, откидывая одеяло. Тело было странно лёгким, почти невесомым. Так бывает после бессонной ночи, когда усталость переходит в какое-то особое, звенящее состояние, похожее на лихорадку.
— Посылай за доктором.
Мэри кивнула и исчезла. Её шаги простучали по коридору, по лестнице, затихли где-то внизу.
Я встала. Накинула шаль поверх ночной сорочки — тёплую, шерстяную, пахнущую лавандой. Подошла к камину, угли давно погасли, только горстка пепла осталась на решётке. В комнате было зябко, и я почувствовала, как мурашки бегут по коже.
Хорошо. Холод поможет выглядеть бледной. Больной. Испуганной.
Потом вернулась в постель. Разметала волосы по подушке, тёмные пряди на белом полотне. Расслабила лицо. Попыталась замедлить дыхание. И стала ждать.
Время тянулось. Где-то в глубине дома кто-то прошёл, наверное, кухарка, начинающая день. Запела птица за окном — робко, неуверенно, пробуя голос. Потом ещё одна. Свет за окном становился всё ярче, разгоняя ночные тени.
А затем стук колёс по гравию. Карета. Он приехал. Внизу заговорили — приглушённо, встревоженно. Мэри что-то объясняла, каждое слово звенело от напряжения. Низкий мужской ответ. Топот ног по ступеням. Дверь распахнулась.
— Миледи!
Доктор Моррис стоял на пороге, и я невольно почувствовала укол совести.
Его подняли с постели в предрассветный час, и это было видно с первого взгляда. Седые волосы растрёпаны, галстук повязан криво, сюртук застёгнут не на те пуговицы. Он держал саквояж в одной руке, а другой придерживал очки, съехавшие на нос.
Но глаза. Глаза были ясными, внимательными. Глаза человека, который видел сотни больных и умирающих. И который никогда не отказывал в помощи.
— Доктор… — прошептала я.
Голос вышел хриплым, надломленным.
— Голова… такая боль… с самой ночи… не могу пошевелиться…
Он подошёл к кровати, присел на край. Его тёплая, сухая ладонь легла мне на лоб, так матери кладут ладонь на лоб больного ребёнка, проверяя температуру. Пальцы скользнули к запястью, нащупали пульс.
— Лихорадки нет, — пробормотал он. — Кожа прохладная. Пульс учащённый, но это может быть от боли.
Он приподнял моё веко, заглянул в зрачок. Я видела его лицо совсем близко: морщины вокруг глаз, седая борода, чуть неровно подстриженная. Внимательные серые глаза, в которых читалась тревога.
— Где именно болит?
— Здесь… — Я показала на затылок, на то место, где когда-то — целую вечность назад — была рана после падения с лестницы. — Пульсирует… как тогда, после удара…
Он нахмурился. Его пальцы осторожно прощупали мой затылок.
— Возможно, последствия травмы дают о себе знать, — сказал он медленно. — Такое бывает. Нужны капли. Лауданум облегчит боль, поможет уснуть. У вас есть?
— Был… — я сделала вид, что вспоминаю. — Но… кажется, закончился. Я не уверена…
— У меня с собой.
Он потянулся к саквояжу, начал расстёгивать ремешки.
— Десять капель на стакан воды. Не больше. Вы уснёте через четверть часа и проспите до полудня. Когда проснётесь — боль должна отступить.
— Вода… — Я слабо махнула рукой в сторону столика. — Графин… Мэри должна была наполнить, но я не уверена… Кажется, он пуст…
Доктор посмотрел на графин, он действительно был пуст, я позаботилась об этом.
— Я позову вашу горничную.
Он встал и направился к двери. Я приподнялась на подушках. Сердце забилось быстрее — гулко, тяжело, отдаваясь в ушах. Вот оно. Вот тот момент, которого я ждала. Всё решится сейчас. В эти несколько секунд.
— Мэри? — раздался тихий голос доктора из коридора.
Шорох ткани, что-то мягко упало на пол, тихий вздох. И тишина: долгая, звенящая, бесконечная. Я лежала неподвижно, глядя на дверной проём, и считала собственные вдохи. Один. Два. Три.
Наконец, шаги. Медленные, тяжёлые, совсем не похожие на те, которыми он вбежал сюда несколько минут назад. Доктор Моррис появился на пороге, и я всё поняла, едва взглянув на него.
Он не смотрел на меня. Его взгляд метался по комнате: камин, портьеры, угол потолка, узор на ковре. Куда угодно, только не на меня. Лицо застыло, побелело.
— Миледи… — голос ровный. Почти спокойный. Только пауза перед словами выдавала его. — Вам нужен покой. Полный покой. Я… загляну через несколько дней. Проверю, как вы себя чувствуете.
Он не стал капать лауданум. Не стал проверять пульс. Не стал давать никаких указаний. Просто взял саквояж, который так и не успел открыть, и пошёл к двери. Вскоре его шаги простучали по коридору, по лестнице. Хлопнула входная дверь. Потом стук копыт по гравию. Удаляющийся, затихающий, растворяющийся в рассветной тишине.
Я откинулась на подушки. В груди расцветало странное чувство не радость, нет. Скорее, облегчение. Холодное, пустое облегчение человека, который долго ждал неизбежного и вот оно, наконец, случилось.
Мэри появилась через несколько минут. Она вошла тихо, бесшумно, прикрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Лицо бледное, как полотно. Глаза широко раскрыты, зрачки расширены. Руки мелко дрожали, она прижала их к груди, пытаясь унять дрожь.
— Ну? — прошептала я.
Мэри сглотнула. Облизнула пересохшие губы.
— Они спали, госпожа. Даже не шевельнулись.
Её голос был хриплым, надломленным. Она говорила медленно, словно каждое слово давалось с трудом.
— Я толкнула дверь локтем, она открылась тихо, почти без скрипа.
Она помолчала. Я ждала.
— Доктор стоял прямо передо мной. В двух шагах. Он повернулся на звук и увидел… всё увидел.
— Что именно?
Голос Мэри упал до шёпота.
— Они лежали… как муж и жена. Она головой у него на груди, волосы рассыпались по подушке. Он рукой её обнимает, за талию. Простыни сбились к ногам. Всё… всё было видно.
— Они не проснулись?
— Нет. Нет, госпожа. Я прикрыла дверь сразу — медленно, тихо. Они даже не шевельнулись. Спали… — она запнулась, — спали сном праведников.
Праведников. Горькая ирония.
— А доктор?
— Стоял в коридоре. Долго. Не двигался. Не говорил ничего. Просто… смотрел. На закрытую дверь. Потом повернулся и пошёл к вам.
— Спасибо, Мэри. — Я откинулась на подушки. — Иди. И веди себя как обычно. Ничего не произошло. Ты ничего не видела.
— Да, госпожа.
Она вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком. А я осталась лежать, глядя в потолок, где первые лучи солнца уже рисовали золотые узоры на лепнине. Купидоны в углах больше не казались зловещими тенями. Они были просто купидонами: пухлыми, глупыми, с натянутыми луками.
План сработал.
Доктор Моррис видел их вместе. Видел Колина Сандерса, виконта Роксбери, в постели с сестрой собственной жены. Видел и это нельзя было отменить, подкупить, запугать. Память останется. И когда придёт время давать показания под присягой в церковном суде, с рукой на Библии — эта память заговорит.
Это было странное чувство. Не торжество — нет. Скорее, тихое, холодное удовлетворение. Как у шахматиста, который видит: через три хода мат.
Следующий день прошёл так, словно ничего не случилось.
Лидия спустилась к завтраку около десяти — свежая, румяная, в новом платье цвета спелого персика. Ни тени тревоги на лице, ни намёка на то, что её мирный сон был чем-то нарушен. Она щебетала о погоде: дождь, наконец, закончился, солнце выглянуло, о письме от маменьки, о том, что миссис Картрайт прислала приглашение на обед.
Колин появился чуть позже — безупречный, как всегда. Улыбался, шутил, расспрашивал Лидию о планах на день. Привычная маска обаятельного джентльмена.
Я сидела над своей чашкой чая и наблюдала. Как его пальцы задержались на солонке, когда он передавал её Лидии. Как она чуть подалась к нему, отвечая на какой-то вопрос. Как их взгляды встретились на мгновение — быстро, украдкой, по привычке.
Всё как обычно. Ленивое утро, лёгкая болтовня, звон серебра о фарфор. Никакой тревоги. Никакого беспокойства. Они спали так крепко, что даже не почувствовали сквозняка из открытой двери.
Обед прошёл так же безмятежно, неспешно. Я уже решила, что весь день пройдёт в этой вязкой тишине, когда Колин вдруг повернулся ко мне.
— Катрин, дорогая. Я тут подумал…
Голос мягкий. Заботливый. Голос любящего мужа.
— Тебе нужно развеяться. Ты слишком долго просидела взаперти, это вредно для здоровья. Все эти недели в одной комнате, без свежего воздуха, без общества… Это никуда не годится.
Я молча ждала продолжения.
— Почему бы тебе не навестить Эдварда?
— Эдварда?
— Твоего брата. — Он тепло и ласково улыбнулся. — Дети, говорят, по тебе очень соскучились. Маленькая Эмили — ей сколько сейчас, четыре? пять? — всё время спрашивает о тётушке Катрин. Свежий воздух. Семья. Детский смех. Это пойдёт тебе на пользу.
— Я подумаю, — сказала я ровно.
— Подумай, дорогая. — Он потянулся через стол и накрыл мою руку своей. Прикосновение было мягким, почти нежным и абсолютно холодным. — Я прикажу подать карету.
— Не сегодня, — сказала я, мягко высвобождая руку. — Благодарю за заботу.
Колин кивнул и вернулся к еде. Тема была закрыта… пока. Но я видела: за его безупречной маской что-то шевельнулось. Тень. Беспокойство. Он чувствовал, что что-то не так. Не знал что. Но чувствовал. Хищники всегда чувствуют опасность…
Следующие дни тянулись медленно, как патока в январе.
Я играла свою роль послушной, благодарной, выздоравливающей жены. Спускалась к обеду, когда хватало сил. Улыбалась Лидии. Кивала Колину. Читала газеты — старые и новые номера «Таймс». Вышивала бессмысленные узоры, которые никто никогда не увидит. Смотрела в окно на сад, где сирень уже отцветала, роняя последние лепестки на дорожки, а на розовых кустах набухали первые бутоны: тугие, ещё закрытые, обещающие июньское буйство цвета.
И ждала. Ждала, когда что-нибудь изменится, когда появится выход из этой ловушки…
Однажды вечером Мэри задержалась в дверях, вместо того чтобы уйти. Я увидела по её лицу, что-то изменилось.
— Госпожа… — она прикрыла дверь и подошла ближе, и едва слышно зашептала. — Милорд завтра уезжает в Суссекс.
— А мисс Морган?
— Мисс Морган собирается к матушке! Миссис Морган прислала письмо, жалуется на здоровье, хочет видеть дочь. Милорд приказал подать карету завтра рано утром.
— Когда именно милорд уезжает?
— Берт сказал, ещё до рассвета.
Я медленно выдохнула. Колин уедет первым. Потом, через несколько часов, Лидия. Дом опустеет, останутся только слуги. И я. Это был мой шанс.
Остаток вечера тянулся бесконечно. Я сидела в кресле у камина, листала какую-то книгу, не видя ни строчки. Буквы плыли перед глазами, складываясь в одно и то же слово: завтра, завтра, завтра. Около десяти Мэри помогла мне переодеться, погасила лишние свечи и пожелала спокойной ночи. Мы обе знали, что ночь будет какой угодно, только не спокойной.
Сон не шёл. Я лежала в темноте, глядя в потолок, и прислушивалась к звукам засыпающего дома. Где-то хлопнула дверь. Прошли чьи-то тяжёлые шаги — Колин? Неразборчивые, тихие голоса внизу. Потом всё стихло.
Часы в холле пробили полночь. Потом час. Потом два. За окном небо начало медленно светлеть, из чёрного в серое, из серого в розоватое. Я так и не сомкнула глаз.
Первые звуки раздались ещё до рассвета. Скрип ступеней, приглушённые голоса, ржание лошадей во дворе. Я встала, накинула шаль и подошла к окну.
Колин вышел на крыльцо в дорожном сюртуке. Что-то сказал кучеру, сел в карету. Не обернулся. Не поднял глаза к моему окну. Кучер щёлкнул вожжами, лошади тронулись, и карета покатила по подъездной дорожке, мелькнула за деревьями, исчезла.
Я стояла у окна и смотрела ей вслед. Странное чувство — не радость, не облегчение. Скорее, холодная сосредоточенность. Как перед прыжком в воду.
Лидия уехала через два часа. Она, конечно, не могла собраться вовремя: никак не могла решить, какой дорожный костюм надеть, какую шляпку взять, какие перчатки. Её капризный голос разносился по всему дому, и я слышала, как она спорит со служанкой на лестнице, требует другую накидку, жалуется на неудобные ботинки. Наконец, внизу хлопнула дверь, застучали копыта по гравию и всё стихло.
Дом опустел.
Я стояла у окна ещё несколько минут, глядя на пустую подъездную дорожку. Прислушивалась. Где-то внизу звякнула посуда: кухарка убирала после завтрака. Скрипнула дверь в дальнем конце коридора. Обычные звуки большого дома, живущего своей жизнью. Никакой тревоги. Никакой суеты. Хозяева уехали, слуги занялись своими делами.
Пора.
Я взяла трость и вышла в коридор. Ноги слушались плохо не от боли, от волнения. Сердце колотилось где-то в горле, и я заставляла себя идти медленно, спокойно. Просто хозяйка дома, прогуливающаяся по собственным владениям.
Синяя комната была прибрана. Постель застелена свежим бельём, туалетный столик прибран — горничная уже успела навести порядок. Но шкатулка стояла на месте, там, где всегда.
Руки не слушались, когда я открывала её.
Ленточки, свёрнутые в аккуратные спирали. Засушенный цветок… и на самом дне, под всем этим сентиментальным хламом — записка. Тот самый размашистый почерк. Та самая подпись, полное имя, без сокращений. «Твой навеки, Колин Сандерс».
Я спрятала её в карман платья. Закрыла шкатулку, поставила точно так, как стояла. И вышла, не оглядываясь.
В своей комнате я достала из угла корзинку для рукоделия. Плетёные стенки, потемневшие от времени, откидная крышка на кожаных петлях. Внутри лежали пяльцы с натянутой тканью, мотки разноцветных ниток, напёрсток, ножницы — всё, что полагается благовоспитанной леди для убийства времени. Я вытащила пяльцы и отложила в сторону. Затем опустилась на колени перед комодом. Нижний ящик, под стопкой старых писем и пожелтевших кружев, там, где Катрин хранила свои скромные сокровища ещё с детства. Шкатулка из орехового дерева, неприметная, простая.
Деньги были на месте, завёрнутые в носовой платок. Я пересчитала: семнадцать фунтов, четыре шиллинга, горсть медных пенни. Немного. Но на первое время хватит: на дорогу, на еду, на угол в каком-нибудь дешёвом пансионе.
Украшения тоже на месте. Всё, что осталось от прежней жизни. Всё, что по закону теперь принадлежало Колину. Сложила деньги и украшения на дно корзинки, прикрыла мотками ниток, сверху положила недошитый платок. Если кто заглянет, увидит только рукоделие скучающей больной.
Оставался кабинет.
Коридор тянулся передо мной длинный, полутёмный, пахнущий воском и пылью. Я шла медленно, стараясь не стучать тростью по паркету. Мимо библиотеки с её тяжёлыми дубовыми дверями и запахом старых книг. Мимо гостиной, где мебель пряталась под белыми чехлами, как призраки, ждущие возвращения хозяев. Каждый шаг отдавался в тишине слишком громко, и я то и дело замирала, прислушиваясь. Ничего. Только мой собственный вдох. Только стук крови в ушах.
В кабинете никого не было. Пыль танцевала в луче света из окна, оседая на корешках книг, на разбросанных бумагах, на бронзовом льве, который скалился с письменного стола. И там, на полке за столом, среди папок и конторских книг — гроссбух. Тёмно-зелёный переплёт, потускневшее золотое тиснение. Я узнала его сразу.
Книга оказалась тяжелее, чем я помнила. Или просто руки ослабели от напряжения. Здесь была вся история — каждый фунт моего приданого, каждое платье для Лидии, каждое украшение, каждый флакон духов. Доказательства, которые невозможно оспорить. Я положила гроссбух в корзинку, под недошитый платок, рядом с деньгами и украшениями.
И уже повернулась к двери, когда взгляд зацепился за картину над каминной полкой: охотничья сцена в тяжёлой золочёной раме, всадники в красных сюртуках, свора гончих, олень на опушке леса. Таких картин десятки в любом поместье, я видела их сотни раз и никогда не обращала внимания, но сейчас что-то царапнуло изнутри, какое-то смутное узнавание, и я поняла: это не моя память — Катрин.
Воспоминание развернулось само собой, яркое и отчётливое, словно я сама стояла тогда в дверях этого кабинета. Зима, первый год после свадьбы, Катрин искала мужа — спросить о чём-то, о визите к соседям или о меню на ужин, уже неважно. Дверь была приоткрыта, и она заглянула, просто заглянула на мгновение и увидела: Колин стоял спиной к ней, а охотничья сцена была сдвинута в сторону, открывая тёмную нишу в стене, небольшой чугунный сейф с латунной накладкой вокруг замочной скважины. Катрин тогда отступила бесшумно, ушла, никогда не спрашивала о том, что видела, потому что хорошие жёны не задают лишних вопросов, не лезут в дела мужа, не суют нос туда, куда их не просят.
Но она запомнила. И теперь эта память принадлежала мне.
Рама оказалась тяжелее, чем я ожидала, но картина держалась на скрытых петлях и легко отошла в сторону, как дверца шкафа, обнажая то, что пряталось за ней все эти годы. Сейф был именно таким, каким его помнила Катрин: небольшой, не больше хлебницы, с латунной накладкой, начищенной до тусклого блеска.
Я огляделась по сторонам, пытаясь думать как Колин, влезть в его голову, понять логику человека, который привык, что весь мир принадлежит ему по праву рождения. Где он прячет ключ? Не далеко — это точно. Человек, который уверен в собственной неприкосновенности, который знает, что ни одна живая душа не посмеет войти в его кабинет без спроса, не станет изобретать сложных тайников. Положит туда, где удобно, где под рукой, где не нужно тянуться и вспоминать.
Взгляд остановился на письменном столе, на бронзовом пресс-папье в форме львиной головы. Я взяла его в руки, и внутри что-то тихонько звякнуло, перекатилось с глухим металлическим звуком. Перевернула — дно оказалось полым, прикрытым войлочной накладкой, и когда я отогнула её, на ладонь выскользнул ключ: маленький, латунный, с простой круглой головкой.
Я вставила ключ в скважину, повернула — раз, другой — и замок поддался с мягким щелчком, словно только этого и ждал. Из тёмного нутра сейфа пахнуло пылью, старой бумагой и чем-то ещё — металлом, может быть, или просто затхлостью закрытого пространства. Я сунула руку в темноту, пальцы нащупали какие-то документы, сложенные стопкой, — отложила, не глядя. А потом пальцы коснулись чего-то другого: кожи, мягкой и гладкой, стянутой шнурком в тугой узел. Мешочек, неожиданно тяжёлый, оттянувший руку.
Я развязала шнурок, заглянула внутрь и несколько долгих секунд просто смотрела, не в силах поверить собственным глазам, не в силах пошевелиться, даже вдохнуть.
Золото. Гинеи, десятки гиней, тускло поблескивающие в скудном свете из окна, как россыпь маленьких солнц. Больше двухсот фунтов золотом…
Руки двигались сами: затянуть шнурок, спрятать мешочек в корзину, закрыть дверцу сейфа, повернуть ключ до щелчка, вернуть его в полую пасть бронзового льва, накрыть войлоком, поставить на место. Поправить картину: охотники снова скакали за оленем, гончие снова рвались вперёд, и ничто, ни одна деталь, не выдавала того, что произошло. Никаких следов. Словно меня здесь никогда не было…
Это не кража, думала я, прикрывая за собой дверь кабинета. Это возврат долга. То, что причиталось мне с самого начала.
Корзинка оттягивала руку — гроссбух и мешочек с золотом весили немало, но снаружи ничего не было заметно: пяльцы и нитки надёжно скрывали содержимое. Просто хозяйка дома несёт своё рукоделие. Что может быть невиннее?
Коридор был пуст. Я шла обратно тем же путём — мимо гостиной, мимо библиотеки, и тяжесть золота напоминала о себе с каждым шагом. Странное чувство: ещё час назад я была нищей, зависимой от милости мужа, а теперь несла в этой скромной корзинке больше денег, чем большинство людей видели за всю жизнь.
Впереди показался холл, залитый светом из высоких окон, и я уже видела входную дверь, уже представляла, как толкну её и выйду на крыльцо, когда заметила движение справа.
Миссис Хэдсон.
Она стояла между мной и выходом: прямая, неподвижная, со сложенными на груди руками. Словно ждала. Её взгляд скользнул по мне, задержался на корзинке в моей руке, и я увидела, как чуть дрогнули её брови. Не подозрение ещё, но вопрос. Зачем хозяйке рукоделие, если она собралась на прогулку?
— Миледи. — Голос ровный, холодный. — Что вы делаете? Вам нельзя выходить. Доктор велел полный покой. Я должна сообщить милорду…
— Прочь с дороги.
Мой собственный голос удивил меня. Низкий, холодный, незнакомый. Голос, которого у Катрин никогда не было. Голос женщины, которой нечего терять.
Миссис Хэдсон отступила. Я видела в её глазах что-то похожее на растерянность, на страх. Эта женщина, которая три года смотрела сквозь Катрин, как сквозь пустое место, которая знала о синяках и молчала, которая слышала крики за закрытыми дверями и отворачивалась — она не знала, что делать. Впервые за три года.
Я прошла мимо неё и толкнула входную дверь.
Яркое солнце ударило в лицо. После полумрака дома оно казалось почти осязаемым, и я остановилась на крыльце, зажмурившись, позволяя теплу коснуться век, щёк, лба. Ветер шевелил волосы, откуда-то из сада доносился запах свежескошенной травы. Где-то пела птица, заливисто и беззаботно, как будто это был обычный майский день, как будто ничего особенного не происходило.
Я открыла глаза и пошла через парадную лужайку. Трость в одной руке, корзинка в другой — неудобно, но я не останавливалась. Не оглядывалась. Мимо клумб, мимо фонтана, где каменный амур целился из лука в равнодушное небо, мимо старых лип, бросавших на траву кружевные тени.
Чугунные, с вензелями Сандерсов ворота стояли открытыми, и за ними, в тени раскидистого дуба, ждала Мэри.
Она тотчас бросилась ко мне, едва я переступила ограду.
— Миледи! Я уже думала… боялась, что что-то случилось, что вы не придёте.
— Всё в порядке. — Я передала ей корзинку. — Идём. Нельзя терять время…
Телега ждала чуть дальше по дороге, простая крестьянская телега, запряжённая гнедой лошадью. На козлах сидел угрюмый мужчина в потрёпанном картузе. Джеб Хокинс не повернул головы, когда мы приблизились. Не поздоровался. Просто ждал, жуя соломинку и глядя куда-то вдаль.
Телега была жёсткой и неудобной — голые доски, охапка сена вместо сиденья. Не карета, достойная виконтессы. Но когда Мэри помогла мне забраться, когда я опустилась на это сено, пахнущее летом и пылью, — мне показалось, что я никогда в жизни не сидела удобнее.
Джеб щёлкнул вожжами. Лошадь фыркнула и тронулась. Телега качнулась, заскрипела, колёса застучали по ухабистой дороге.
Я обернулась только один раз. Роксбери-холл возвышался на холме — величественный, прекрасный в лучах майского солнца. Каменные стены, увитые плющом. Башенки. Блестящие окна. Парадное крыльцо с белыми колоннами. Издалека он казался сказочным замком, домом из тех историй, что рассказывают детям на ночь.
Дом, который должен был стать моим. Клетка, которая чуть не стала моей могилой.
Дорога повернула, и он исчез за деревьями — медленно, постепенно, словно тонул в зелёном море листвы. Сначала скрылись башенки, потом крыша, потом последний проблеск окна. И всё. Ничего не осталось. Только дорога впереди, только поля по обе стороны, только небо над головой.
Я отвернулась и больше не оглядывалась.
— До Лондона часов десять, — проговорил возничий, не оборачиваясь. — К ночи будем, если дорога не раскиснет.
Десять часов. Десять часов на этой телеге, по этой дороге, мимо деревень, где любой может запомнить женщину с тростью и служанку. Колин вернётся в конце дня. Обнаружит пропажу. Начнёт искать. И первым делом расспросит местных — не видел ли кто его жену? Не проезжала ли телега с двумя женщинами?
Джеб Хокинс возит шерсть в Лондон. Это знают все в округе. След приведёт прямо к нему, а от него ко мне.
— Нет, — сказала я. — Не в Лондон.
Джеб чуть повернул голову: первое движение с тех пор, как мы сели.
— Довезите нас до ближайшей почтовой станции. Там мы пересядем на карету.
Он помолчал, пожевал соломинку.
— Дартфорд. Часа три отсюда. Оттуда кареты ходят в Лондон, в Дувр, в Кентербери. Куда угодно.
Куда угодно. Именно то, что нужно. На почтовой станции толпы людей, десятки экипажей, сотни пассажиров. Там мы станем просто двумя женщинами среди многих. След оборвётся.
— Дартфорд, — кивнула я. — И если кто-нибудь будет спрашивать…
— Никого не возил, — Джеб сплюнул соломинку в пыль. — Ничего не видел. Память дырявая, что поделать.
Мэри рядом со мной тихо выдохнула, я и не заметила, что она задержала дыхание. Я накрыла её руку своей и крепко сжала. Она вздрогнула от неожиданности, но руки не отняла.
Телега тем временем покачивалась на ухабах, и я постепенно привыкала к этому ритму: скрип колёс, стук копыт, поскрипывание досок под нами. Мимо проплывали поля, живые изгороди, фермерские дома с дымком над трубами.
Солнце клонилось к западу, заливая всё вокруг густым золотым светом. Тени от деревьев вытягивались поперёк дороги, и лошадь шагала сквозь них — из света в тень, из тени в свет. Птицы пели в придорожных кустах, ветер доносил запах цветущего боярышника, и где-то вдалеке, за холмами, уже проступал силуэт церковной колокольни.
Дартфорд. А оттуда Лондон. И впереди меня ждала борьба. Впереди ждала свобода…
Дартфорд показался из-за поворота около полудня — россыпь серых крыш, церковная колокольня, дым из труб, поднимающийся в бледное небо. После трёх часов тряски на жёсткой телеге, после пыльной дороги и бескрайних полей, этот маленький городок казался почти столицей.
— Вон там, — Джеб Хокинс мотнул головой в сторону площади, где виднелась вывеска с изображением почтового рожка. — «Бык и корона». Оттуда кареты ходят.
Он натянул вожжи, и лошадь остановилась у обочины, не доезжая до площади сотни ярдов. Я поняла почему: крестьянская телега среди почтовых карет и дорожных экипажей привлечёт внимание. Лишние глаза, лишние вопросы.
— Спасибо, мистер Хокинс.
Я достала из кармана пять шиллингов, как договаривались, и добавила ещё два. Он посмотрел на монеты, потом на меня долгим, непроницаемым взглядом.
— Удачи, — буркнул он и сплюнул в пыль.
Это было больше, чем я ожидала услышать.
Мэри помогла мне слезть, подала трость, корзинку. Подхватила мою дорожную сумку и свой узел. Всё наше нехитрое имущество: смена белья, тёплая шаль, гребень. Телега тронулась, заскрипела, и через минуту Джеб исчез за поворотом вместе со своей угрюмой молчаливостью, гнедой лошадью и запахом сена. Последняя ниточка, связывавшая меня с Роксбери-холлом, оборвалась.
Я стояла на пыльной обочине, опираясь на трость, и смотрела на городок впереди. Солнце припекало, пот стекал по спине, и я вдруг почувствовала себя невероятно, пугающе свободной. Как птица, которую выпустили из клетки, и которая ещё не знает, куда лететь.
— Идёмте, госпожа, — тихо сказала Мэри. — Нельзя стоять на виду.
Она была права. Две женщины на обочине дороги: одна с тростью, другая в чепце горничной уже привлекали взгляды проезжающих.
Мы двинулись к площади.
Почтовая станция «Бык и корона» оказалась именно такой, какой я её себе представляла по обрывкам чужих воспоминаний и газетных заметок: длинное двухэтажное здание с галереей, мощёный двор, забитый экипажами, скопление людей, снующих туда-сюда. Кучера кричали, лошади ржали, носильщики тащили сундуки и баулы. Пахло навозом, жареным мясом из таверны и чем-то кислым: то ли пивом, то ли потом.
Я остановилась у края двора, пытаясь сориентироваться.
У коновязи стояли три почтовые кареты, выкрашенные в чёрный и бордовый цвета, с гербами почтовой службы на дверцах. Рядом с ними суетились конюхи, меняя лошадей. Чуть поодаль несколько частных экипажей, поскромнее, но всё ещё добротных. И повсюду люди: джентльмены в дорожных сюртуках, дамы в шляпках, торговцы с тюками, слуги, дети, собаки…
Взгляд упал на моё платье. Тёмно-зелёный муслин с вышивкой. Слишком хорошее платье. Слишком заметное. Среди торговок и жён фермеров, которые составляли большинство пассажиров дилижанса, я выделялась, как павлин в курятнике. Если Колин пошлёт людей расспрашивать: «Не видели ли женщину в зелёном платье, с тростью, хромает?» — меня вспомнит каждый.
Нужно что-то накинуть. Шаль, плащ, что угодно.
Я огляделась. У входа в таверну на низкой скамье сидела женщина не из благородных, судя по простому платью и грубому переднику, но и не нищенка. Рядом с ней лежала стопка вещей: шали, платки, какие-то тряпки. Вдова, распродающая добро? Или просто торговка, пристроившаяся к бойкому месту?
— Подожди здесь.
Я подошла к женщине. Она подняла голову, и я увидела осунувшееся лицо, покрасневшие глаза.
— Продаёте? — я указала на серо-коричневую шаль, лежавшую сверху.
— Продаю, мэм. Муж помер в марте, вот… — она махнула рукой. — Что осталось, то и продаю. Шаль хорошая, тёплая, сама пряла. Полтора шиллинга отдам.
Я не торговалась, отсчитала монеты и указала на простой полотняный чепец.
— И вот это.
Женщина запросила ещё шесть пенсов. Я заплатила и передала покупки Мэри.
— Спрячь пока в узел. Идем…
— Куда едем, мэм?
Голос раздался совсем близко, и я невольно вздрогнула. Передо мной стоял мальчишка лет двенадцати: чумазый, в рваной куртке, но с цепким, деловым взглядом.
— Я помогаю дамам с билетами, — объяснил он, заметив моё замешательство. — За пенни. Знаю все расписания. Куда вам?
— В Лондон.
— Прямая карета отходит через час, — затараторил он. — Шесть шиллингов внутри, три на крыше. Но если хотите побыстрее, через полчаса идёт дилижанс на Гринвич, оттуда до Лондона рукой подать, переправа через реку…
— Гринвич, — сказала я, не раздумывая, и протянула ему пенни.
Мальчишка сцапал монету, кивнул и нырнул в толпу, высматривая следующего клиента. Я проводила его взглядом, соображая. Прямая карета на Лондон — это первое, что проверит Колин, когда начнёт искать. «Не видели ли женщину с тростью? Хромает, тёмные волосы, с горничной?» А вот окольный путь через Гринвич… Это лишние два-три часа, но следы запутаются.
Мы вошли в контору почтовой станции. Внутри было темно, пахло чернилами и сургучом. За конторкой сидел пожилой клерк в очках, склонившись над толстой книгой. Он поднял голову, когда мы вошли, и посмотрел на меня поверх очков равнодушным взглядом человека, который видел тысячи пассажиров и давно перестал их различать.
— Куда?
— Два места до Гринвича.
— Внутри или на крыше?
Я замешкалась. На крыше дешевле, но трясёт сильнее, и нога… Внутри удобнее, но теснее, и придётся сидеть лицом к лицу с попутчиками, отвечать на вопросы, поддерживать беседу.
— Внутри.
— Восемь шиллингов. — Клерк макнул перо в чернильницу. — Имена?
Я открыла рот и замерла. Имена. Конечно. Меня зовут Катрин Сандерс, виконтесса Роксбери. Но назвать это имя — всё равно что оставить записку: «Я была здесь, ищите в Гринвиче».
— Миссис Грей. И моя горничная, Анна.
Клерк записал, не поднимая глаз. Никаких документов, никаких бумаг с печатями. Достаточно было назвать имя, любое имя, и ты становился тем, кем назвался. Для него мы были просто строчкой в книге, двумя пассажирами из сотен, которые проходили через эту станцию каждый день.
— Дилижанс отходит через двадцать минут. Двор, у третьей колонны.
Я отсчитала восемь шиллингов серебром, забрала билеты и вышла на залитый солнцем двор. Двадцать минут. За это время женщина в зелёном платье с тростью должна была исчезнуть.
Я отвела Мэри за угол здания, подальше от чужих глаз.
— Давай шаль и чепец.
Она достала покупки из узла. Грубая шерсть царапала шею и пахла овцой, но муслиновое платье исчезло под её складками. Потом я сняла свой кружевной чепец, спрятала в сумку и надела простой полотняный, заправив под него волосы.
Оставалась трость.
— Заверни в свою шаль и неси как свёрток, — сказала я.
Мэри поняла сразу. Обернула трость, прижала к себе вместе с узлом. Я оперлась на её руку.
— Теперь идём. Медленно. Я просто устала с дороги, ты помогаешь мне дойти.
Мы вышли из-за угла и направились к третьей колонне. Если кто-то потом будет расспрашивать про даму с тростью, которая покупала билеты до Гринвича, никто не свяжет её с двумя путницами в простых шалях.
У колонны уже собирались другие пассажиры: полная женщина в выцветшем платье, с огромной корзиной на руках; худой мужчина в потёртом сюртуке, похожий на клерка или мелкого торговца; молодая пара, явно молодожёны, они держались за руки и смотрели друг на друга так, словно вокруг никого не существовало.
Дилижанс подали точно в срок. Громоздкий, скрипучий, выкрашенный в грязно-жёлтый цвет, с облезлой надписью «Гринвич» на боку. Кучер, краснолицый толстяк в засаленном картузе спрыгнул с козел и распахнул дверцу.
— Занимаем места, господа! Отправляемся через пять минут, ждать никого не будем!
Началась суета. Полная женщина протиснулась внутрь первой, охая и кряхтя, её корзина застряла в дверном проёме, и кучеру пришлось помогать. За ней молодожёны. Мэри вопросительно посмотрела на меня.
— Иди, — кивнула я. — Я за тобой.
Забраться в дилижанс с больной ногой оказалось непросто. Ступенька была высокой, узкой, и когда я попыталась подтянуться, держась за поручень, нога подвернулась, боль вспыхнула от щиколотки до колена. Я охнула, ухватилась за дверцу, чтобы не упасть.
— Позвольте, мэм.
Худой мужчина в потёртом сюртуке, который ещё не сел, шагнул вперёд и подхватил меня под локоть, уверенной рукой. Помог подняться, придержал, пока я устраивалась на свободном месте у окна.
— Благодарю, — выдохнула я.
— Пустяки. — Он поднялся следом, сел напротив и больше не смотрел в мою сторону.
Внутри дилижанса было тесно, душно и темно. Два узких сиденья, обитых потёртой кожей, друг напротив друга. Окошки маленькие, с грязными стёклами. Полная женщина заняла почти половину нашего сиденья, её корзина упиралась мне в бок. Мэри сидела рядом, бледная, с расширенными глазами, для неё всё это было впервые. Первая поездка дальше соседней деревни. Первый дилижанс. Первый шаг в неизвестность.
Кучер хлопнул дверцей. Свистнул кнут, лошади тронулись, и дилижанс качнулся, заскрипел, покатился по мощёному двору.
Я откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.
Первый этап позади. Дартфорд остался позади. Роксбери-холл остался позади. Колин… Колин ещё не знает, что его жена сбежала. Он в Суссексе, охотится или играет в карты, или делает что-то ещё, чем занимаются джентльмены в гостях. Он вернётся вечером, может, завтра утром. Войдёт в дом. Спросит: «Где миледи?» И тогда…
Тогда начнётся охота.
Но до этого ещё несколько часов. Может, полдня. Может, целая ночь, если повезёт. И за это время мне нужно добраться до Лондона, найти жильё, спрятаться. Стать невидимой.
Миссис Грей. Вдова из провинции. Никто…
Дорога до Гринвича заняла почти четыре часа. Четыре часа тряски, скрипа, духоты. Дилижанс раскачивался на ухабах, как корабль в шторм, и к концу первого часа меня начало мутить. Корзина женщины врезалась в бок при каждом толчке, запах её пота смешивался с запахом кожи сидений и дорожной пыли, проникавшей сквозь щели в дверцах.
Попутчики, к счастью, оказались неразговорчивыми.
Полная женщина, она представилась миссис Пиготт, везла корзину с домашними пирогами дочери в Гринвич. Она рассказала об этом в первые пять минут, потом ещё раз, потом ещё, и, наконец, задремала, уронив голову на грудь и тихонько похрапывая. Молодожёны — мистер и миссис Харт, как я узнала позже — были слишком поглощены друг другом, чтобы замечать окружающих. Они шептались, хихикали, переплетали пальцы, и от их счастья, такого простого и очевидного, у меня щемило сердце.
Худой мужчина, чьего имени я так и не узнала, достал из саквояжа потрёпанную книгу и погрузился в чтение, не обращая внимания ни на тряску, ни на храп миссис Пиготт. Изредка он поднимал глаза и смотрел в окно пустым, отсутствующим взглядом человека, который давно перестал замечать дорогу.
Мэри сидела, вцепившись в край сиденья побелевшими пальцами. Её лицо было зеленоватым, губы сжаты в тонкую линию. Я взяла её руку в свою, сжала.
— Потерпи, — шепнула я. — Скоро приедем.
Она кивнула, не разжимая губ. Бедная Мэри. Для неё эта поездка была испытанием не меньшим, чем для меня. Всю жизнь она прожила в пределах нескольких миль от того места, где родилась. Деревня, поместье, иногда соседний городок на ярмарку. И вот теперь дилижанс, незнакомые люди, дорога в неизвестность.
Гринвич встретил нас шумом, суетой и запахом реки.
Дилижанс остановился на небольшой площади у причала, и когда кучер распахнул дверцу, в лицо ударил свежий, влажный ветер, пахнущий водорослями, рыбой и чем-то горьковатым, дымом, наверное. Я выбралась наружу, опираясь на руку Мэри, и замерла, оглядываясь.
Река. Темза. Я видела её впервые: широкую, серо-зелёную, усеянную лодками и баржами. На другом берегу, в дымке, виднелись очертания Лондона: шпили церквей, крыши домов, уходящие за горизонт. Так близко и так далеко.
— Паром на Лондон! — кричал кто-то у причала. — Паром на Лондон, два пенса, последний рейс до заката!
Два пенса. Ничтожная сумма. Но река… Я посмотрела на лодки, качающиеся у причала, на мутную воду, в которой плавал мусор, и почувствовала, как сжимается желудок.
— Госпожа, — Мэри тронула меня за локоть. — Вон там карета до Лондона. Через мост. Два шиллинга.
Два шиллинга против двух пенсов. Но по мосту, по твёрдой земле. Без качки, без брызг, без риска опрокинуться в эту грязную воду.
— Идём.
Карета оказалась не лучше дилижанса, такая же тесная, такая же скрипучая. Но теперь нас было всего трое: я, Мэри и пожилой джентльмен в потёртом парике, который сразу уснул и проспал всю дорогу. И ехали мы недолго, меньше часа, через Лондонский мост, по узким улочкам, всё глубже в сердце города.
Лондон.
Я думала, что готова. Читала о нём в газетах, вспоминала обрывочные рассказы, из памяти Катрин. Но реальность оказалась… другой. Огромной. Оглушительной. Невозможной.
Шум ударил первым, какофония звуков, от которой хотелось закрыть уши и спрятаться. Грохот колёс по булыжнику, крики торговцев, лай собак, мычание коров, которых гнали по улице, звон молотков из какой-то мастерской, детский плач, женская ругань, мужской хохот. Всё это сливалось в один непрерывный гул, который заполнял голову, не оставляя места мыслям.
Потом запахи. Господи, запахи. Навоз, гниющие отбросы, человеческие нечистоты, дым из сотен труб, жареное мясо, кислое пиво, что-то сладкое и тошнотворное, может, гниющие фрукты, может, мёртвая крыса в канаве. Всё смешивалось, налипало на кожу, забивалось в ноздри. Я прижала платок к лицу, но и это не помогало.
И люди. Толпы, такие, каких я никогда не видела даже в самых больших деревнях графства Кент. Они текли по улицам, как река, в обе стороны, сталкиваясь, обтекая препятствия, ныряя в переулки. Джентльмены в высоких шляпах, рабочие в грязных фартуках, женщины с корзинами на головах, дети грязные, оборванные, шныряющие под ногами. Нищие у стен, протягивающие руки. Проститутки у дверей таверн, зазывающие клиентов. Солдаты в красных мундирах, расталкивающие толпу.
Карета ползла сквозь это безумие со скоростью пешехода. Я смотрела в окно, не в силах оторвать взгляд. Это был другой мир. Не тот тихий, размеренный мир графства Кент, с его зелёными лугами и сонными деревнями. Это был… муравейник. Человеческий муравейник, кипящий жизнью, грязью, отчаянием и надеждой.
— Госпожа… — голос Мэри дрожал. — Как же тут люди живут?
Я не знала, что ответить. Как они живут? Как-то живут. Миллион человек, втиснутых в этот город. Миллион историй, миллион судеб. И теперь моя история — одна из них.
Карета остановилась на небольшой площади.
— Конечная! — крикнул кучер. — Чипсайд! Вылезаем, господа!
Чипсайд. Я знала это название из газет — торговый район, сердце Сити. Отсюда нужно было добраться до Блумсбери, на север. Но как? Я понятия не имела, куда идти.
Мы выбрались из кареты и встали посреди площади, две деревенские женщины в чужом, враждебном городе. Люди обтекали нас, как вода обтекает камни. Никому не было до нас дела. Никто не смотрел. В этом была своеобразная свобода и своеобразный ужас.
— Простите, — я остановила проходящую женщину, прилично одетую, с корзиной покупок. — Как пройти к Блумсбери?
Она окинула меня быстрым взглядом и махнула рукой на север.
— Прямо по Ньюгейт-стрит, потом налево на Холборн, и вверх по холму. Минут двадцать, если не заблудитесь.
— Благодарю.
Двадцать минут. С моей ногой — все сорок. Но выбора не было.
Мы двинулись на север.
Дорога оказалась долгой и мучительной. Нога болела всё сильнее, трость стучала по булыжникам, и к концу пути я еле переставляла ступни. Мимо проплывали улицы, переулки, площади, всё незнакомое, всё чужое. Постепенно толпа редела, дома становились опрятнее, воздух чище.
Блумсбери оказался совсем другим миром. Здесь не было той давки, того шума, той грязи, что царили в Сити. Улицы были шире, дома аккуратнее, люди реже. Не богатый район, нет ни тебе особняков с колоннами, ни карет с гербами. Но и не трущобы. Что-то среднее — респектабельная скромность, приличная бедность.
Дома стояли ровными рядами, кирпичные, трёхэтажные, с белыми дверями и чисто вымытыми окнами. На подоконниках кое-где виднелись горшки с геранью. По улицам шли люди: клерки в чёрных сюртуках, женщины с детьми, торговцы с лотками. Никто не кричал, не ругался. Тихий, мирный район. То, что нужно.
Я высматривала вывески, надписи на дверях, любые знаки того, что здесь сдают комнаты. На третьей улице у аккуратного дома с чистыми занавесками в окнах висела табличка: «Комнаты для одиноких дам».
— Подожди здесь, — сказала я Мэри и постучала.
Дверь открыла женщина лет сорока, в тёмном платье и белом чепце. Приятное лицо, внимательные глаза.
— Чем могу помочь?
— Мне нужна комната. На несколько недель.
Женщина посмотрела на меня, потом через моё плечо на Мэри, стоявшую у ступеней с узлом в руках.
— Вы с прислугой?
— Да, это моя горничная.
— Простите, — женщина покачала головой, — я принимаю только одиноких дам. Без прислуги. Попробуйте на Рассел-стрит, там есть пансионы попроще.
Дверь закрылась. Я вернулась к Мэри.
— Не берут. Идём дальше.
На Рассел-стрит мы нашли ещё один дом с вывеской — «Комнаты внаём. Справки у хозяйки». Я постучала. Открыла костлявая старуха, с редкими седыми волосами и бельмом на левом глазу.
— Чего надо?
— Комната. Для меня и моей компаньонки.
Старуха прищурила здоровый глаз, оглядела меня с головы до ног.
— Компаньонка, значит. — Она сплюнула на порог. — Здесь порядочный дом, а не постоялый двор. Ищите в другом месте.
Третья попытка, переулок за церковью. Вывеска с нарисованным ключом, под ним надпись: «Миссис Блэр. Меблированные комнаты».
Миссис Блэр оказалась молодой вдовой с милой улыбкой и двумя детьми, цеплявшимися за её юбку.
— Комната есть, — сказала она, — но маленькая. На одного человека. И потом… — она замялась, глядя на мою трость, — у меня на третьем этаже, лестница крутая. Вам будет тяжело.
Четвёртая попытка. Пятая. Везде одно и то же: «Прислугу не держим», «Только для одиноких дам», «Лестница слишком крутая», «Нет свободных комнат».
Солнце клонилось к закату. Пироги, которые Мэри догадалась сунуть в узел ещё в Роксбери-холле, мы съели ещё в дилижансе, и теперь голод давал о себе знать. Нога болела всё сильнее, каждый шаг отдавался тупой, ноющей болью от щиколотки до бедра. Мэри молча шла рядом, прижимая к груди свой узел. Я видела страх в её глазах, тот же страх, что грыз меня изнутри.
Что, если мы не найдём? Что, если придётся ночевать на улице? В этом огромном, чужом, равнодушном городе? Нет. Нельзя так думать. Ещё одна попытка. Ещё одна улица. Ещё одна дверь.
На углу Монтегю-стрит я увидела вывеску. Выцветшие буквы на потемневшей доске: «Миссис Дженнингс. Комнаты для приличных дам. Справки внутри».
— Последняя попытка, — сказала я Мэри. — Если откажут, переночуем в таверне, а завтра будем искать дальше.
Дверь открылась после третьего стука. На пороге стояла женщина лет пятидесяти. Сухонькая, с острым носом и ещё более острым взглядом маленьких серых глаз. Седые волосы убраны под чепец, платье тёмное, строгое, без единого украшения. Она окинула нас быстрым, цепким и оценивающим взглядом.
— Чего изволите?
— Мне нужна комната, — сказала я. — На несколько недель. Может, дольше.
Миссис Дженнингс не отвечала. Смотрела на меня, на мою трость, на Мэри за моей спиной.
— Это ваша прислуга?
— Да. Моя горничная.
— Горничная. — Она произнесла это слово медленно, будто пробуя на вкус. — У меня приличный дом, миссис…
— Грей. Миссис Грей.
— У меня приличный дом, миссис Грей. Для приличных дам. Не постоялый двор.
— Я понимаю. — Я выпрямилась, насколько позволяла больная нога. — Но мне нужна помощь. Видите трость. Сама не справлюсь с лестницами, с водой, с углем.
Миссис Дженнингс молчала. Я видела, как она думает, взвешивает, оценивает, решает.
— Откуда будете?
— Из Кента. Я вдова, приехала по делам.
— По каким делам?
Слишком много вопросов. Но отступать некуда.
— По наследственным. Муж оставил… запутанные дела. Нужен адвокат.
Это было почти правдой. Достаточно близко.
Ещё одна пауза. Миссис Дженнингс перевела взгляд на Мэри, на её простой чепец, на её узел, на её испуганное лицо.
— Девка смирная?
— Смирная, — ответила я. — Работящая. Тихая.
— Шуметь не будет? Гостей водить?
— Нет. Ни она, ни я.
Миссис Дженнингс поджала губы. Потом отступила на шаг, открывая дверь шире.
— Комната есть. На третьем этаже, под крышей. Тесновато, но для двоих сойдёт. Двенадцать шиллингов в неделю, раз вас двое. Вода из колонки на углу, сами носите. Уголь покупаете у истопника внизу, шиллинг за мешок. Готовить можно на общей кухне, с шести до восьми вечера, но за собой убирать, и с другими постоялицами не ссориться. Гостей мужского пола не принимаем. Шум после десяти — выселение без возврата денег. Устраивает?
— Устраивает.
— Деньги вперёд. За две недели.
Я отсчитала монеты: фунт и четыре шиллинга. Миссис Дженнингс взяла их, пересчитала, попробовала одну на зуб, кивнула.
— Идёмте. Покажу.
Она повела нас по узкой лестнице, мимо первого этажа, где за закрытой дверью слышались женские голоса и звяканье посуды, мимо второго, где пахло жареным луком и чем-то кислым, на третий, где лестница становилась ещё уже, а потолок нависал так низко, что приходилось пригибаться.
— Вот.
Комната была маленькой, шагов десять в длину, шесть в ширину. Скошенный потолок с балкой, которую я едва не задела головой. Узкое окно, выходящее на крыши соседних домов. Кровать у одной стены, застеленная серым бельём. У другой — узкий топчан с тощим тюфяком. Стол, стул, комод с облупившейся краской. Камин в углу крошечный, скорее для видимости, чем для тепла. Под кроватью виднелся край ночного горшка.
— Удобства во дворе, — добавила миссис Дженнингс, заметив мой взгляд. — Но горшок для ночи есть, выносить каждое утро в выгребную яму за домом. Воду с колонки, за углом направо. Если нужна горячая, за два пенса истопник нагреет.
Я огляделась. После спальни в Роксбери-холле, с её бархатными портьерами, лепным потолком и кроватью под балдахином, эта каморка казалась… клеткой. Но клеткой, в которой я была хозяйкой. Клеткой, из которой можно выйти когда угодно.
— Нас устроит, — сказала я.
— Ещё кое-что. — Миссис Дженнингс остановилась у двери. — У меня живут шесть дам. Все приличные. Две вдовы, как вы. Гувернантка без места. Швея. Учительница музыки. И мисс Эббот старая дева, на пенсии от брата. Не воровки, не гулящие. Я таких не держу. — Она помолчала. — И от вас того же жду. Никаких скандалов. Никаких историй. Живите тихо, платите вовремя, и мы поладим.
— Понимаю.
Миссис Дженнингс кивнула и вышла. Дверь закрылась за ней тихо, без хлопка.
Мы остались одни. Мэри опустилась на край топчана и закрыла лицо руками. Её плечи беззвучно затряслись. Она плакала.
Я села рядом. Не знала, что сказать. Какие слова могут утешить человека, который оставил всё, что знал, ради хозяйки, которая сама не знает, что будет завтра?
— Всё будет хорошо, — прошептала я. — Мы справимся.
Пустые слова. Но иногда пустые слова — это всё, что у нас есть…
Когда Мэри успокоилась, мы принялись обустраиваться. Комната была холодной, камин не топился, и сырость пробиралась сквозь тонкие стены. Я дала Мэри шиллинг на уголь.
— Спустись к истопнику. И узнай, где колонка.
Мэри вернулась через четверть часа с ведром воды и мешком угля.
— Колонка близко, — сказала она, ставя ведро у двери. — И истопник добрый, показал, где что. Говорит, уголь хороший, не дымит почти.
Она принялась разводить огонь, ловко, как делала это сотни раз в Роксбери-холле. Растопка занялась легко, и скоро в камине плясало пламя, отбрасывая тёплые отблески на серые стены.
В комнате стало уютнее. Почти по-домашнему.
— Госпожа, — Мэри поднялась, отряхивая руки. — Скоро шесть. Если хотите поесть, нужно на кухню. Хозяйка сказала, там можно приготовить. Я видела внизу лавку на углу, могу сбегать за хлебом и сыром.
Я протянула ей несколько пенсов.
— Купи что найдёшь. И поторопись, не хочу опоздать на кухню.
Мэри убежала, а я села на кровать и откинулась на тощую подушку. Тело болело: ноги, спина, голова. Но это была хорошая боль. Боль человека, который что-то сделал. Куда-то дошёл. Чего-то добился. Мы в Лондоне. Мы в безопасности. Пока.
Мэри вернулась через четверть часа с хлебом, сыром и куском холодной ветчины. Мы спустились на кухню.
Она оказалась в конце узкого коридора на первом этаже: небольшая комната с закопчённым потолком, большой плитой и длинным деревянным столом. Там уже хозяйничали две женщины. Одна, полная и румяная, лет сорока, в простом тёмном платье и переднике, помешивала что-то в котелке на плите. Другая, худая, с острым лицом и поджатыми губами, в платье получше, но заметно поношенном, сидела за столом, разрезая луковицу на тонкие кольца.
— О! — Полная женщина обернулась на звук наших шагов. — Новенькие! Миссис Дженнингс сказала, что кого-то поселила. Добро пожаловать! Я Мэри Причард, вдова, живу на втором этаже. А это мисс Эббот.
Худая женщина подняла глаза от луковицы. Холодный, оценивающий взгляд скользнул по мне, по моей трости, по Мэри, стоявшей за моим плечом.
— Добрый вечер, — сказала она сухо и вернулась к своей луковице.
— Не обращайте внимания, — миссис Причард понизила голос, — она всегда такая. Из благородных, понимаете. Не привыкла к нашему обществу.
Я подошла к столу, села на свободный стул. Мэри осталась стоять у двери, она не знала, положено ли ей сидеть рядом с хозяйкой. Я кивнула на место рядом.
— Садись. Здесь не поместье.
Мэри села осторожно, на самый краешек стула.
— Из провинции, значит? — миссис Причард навострила уши. — Откуда будете? У меня сестра замужем за фермером в Кенте, может, знаете…
— Вряд ли, — мягко перебила я. — Я из Суссекса. Далеко от побережья.
— А, ну да, ну да… — миссис Причард помешала свой котелок. — А вы надолго к нам?
— На несколько недель. Может, дольше. Дела.
— Дела, — повторила миссис Причард понимающе. — У всех дела. У меня вот тоже. Муж помер в октябре, оставил долги, теперь хожу по адвокатам, пытаюсь разобраться, что мне причитается, а что кредиторам. — Она вздохнула. — Бог знает когда всё закончится.
Я не ответила. Не хотела расспросов, не хотела сочувствия, не хотела делиться своей историей. Но миссис Причард не обиделась, она, похоже, привыкла говорить за двоих.
— А это ваша горничная? — она кивнула на Мэри. — Хорошо, что вы с прислугой. Я вот одна, всё сама, и готовить, и убирать, и воду таскать… Спина болит каждый вечер.
— Мэри, — сказала я, — приготовь нам что-нибудь. Хлеб, сыр, может, вскипяти воды для чая.
Мэри поднялась, развернула свой свёрток: хлеб, кусок сыра, немного ветчины. Нарезала, разложила на тарелке, которую нашла на полке.
Мисс Эббот молча наблюдала за ней, не прекращая резать свой лук. Её тонкие губы были сжаты в линию, а в глазах читалось презрение. К нам? К Мэри? К этой кухне, к этому дому, ко всей своей жизни?
— Будете чай? — миссис Причард сняла котелок с огня. — У меня суп готов, а чайник как раз вскипел.
— Благодарю.
Мы пили горячий, крепкий, чуть горчащий чай и ели свой скромный ужин. Миссис Причард болтала без умолку: о погоде, о ценах на уголь, о том, какой хороший хлеб продаёт булочник на углу, о том, как тяжело жить одной, без мужа, без детей, без будущего.
Мисс Эббот молчала. Дорезала свой лук, встала, вымыла за собой тарелку и вышла, не сказав ни слова.
— Не обижайтесь на неё, — миссис Причард проводила её взглядом. — Она такая. Гордая. Её брат что-то там в торговой компании, платит ей двадцать фунтов в год, чтобы не позорила семью своим существованием. Представляете? Родной брат! А она всё равно считает себя выше нас.
Я кивнула, не отвечая. Не моё дело. У каждой из этих женщин своя история, своя боль, своя гордость. Я не хотела знать их секретов, не хотела делиться своими. Просто выжить. Просто продержаться.
Мы доели ужин. Мэри помыла посуду. Миссис Причард пожелала нам спокойной ночи и ушла к себе.
Мы поднялись в нашу каморку под крышей. Пока Мэри убирала остатки ужина и готовилась ко сну, я села за стол, достала из корзинки бумаги. Нужно было разобраться, что у меня есть.
Гроссбух, записка Лидии и… какие-то бумаги. Я нахмурилась, пытаясь вспомнить. Когда я успела их взять? В памяти всплыло: сейф в кабинете, мешочек с золотом и стопка документов. Я сгребла всё не глядя, торопясь уйти.
Теперь я разложила бумаги на столе. Несколько листов плотной бумаги, сложенных вчетверо, пожелтевших от времени. Развернула верхний. Старая карта межевания. Линии границ, пометки выцветшими чернилами, дата в углу: 1756 год. Какие-то акры, ручей, межевые камни… Я попыталась разобрать надписи, но глаза слипались, а строчки плясали перед глазами. Голова отказывалась соображать.
Я сложила бумаги обратно и убрала в корзинку. Разберусь позже, когда смогу думать. Сейчас не до этого.
Главное — записка и гроссбух. Хватит ли для церковного суда? А показания доктора Морриса, он видел их в постели, он не сможет отрицать. Хватит ли для развода? Для настоящего, полного развода через Парламент? Я не знала. Не знала законов, не знала процедур. Но знала одно: завтра нужно найти адвоката.
Я проснулась от боли в ноге, и несколько долгих мгновений просто лежала, не открывая глаз, пытаясь понять, где нахожусь. Потолок был слишком низким, слишком близким. Запах чужим: сырость, угольный дым, что-то кислое, въевшееся в стены. Не лаванда, не полироль для мебели, не свежие цветы из оранжереи. Не Роксбери-холл.
Память возвращалась медленно, как вода, просачивающаяся сквозь песок. Дилижанс из Дартфорда. Потом из Гринвича. Лондон. Его бесконечные улицы, вонь, толпы. Отказы в пансионах один за другим, пока ноги не начали подкашиваться. И наконец эта каморка под крышей, миссис Дженнингс с её острым взглядом, двенадцать шиллингов в неделю.
Боль в ноге была тупой, ноющей, она пульсировала в такт сердцебиению, напоминая о каждом шаге, сделанном вчера. Вчера я прошла больше, чем за весь предыдущий месяц, и тело мстило за это. Щиколотка распухла, я чувствовала тугое, горячее ощущение под кожей, будто нога налилась свинцом.
Серый свет сочился сквозь узкое окно, высвечивая убогость комнаты: потрескавшуюся штукатурку, тёмную балку под скошенным потолком, паутину в углу, которую никто не удосужился смахнуть. Комод с облупившейся краской, стол с царапинами, стул с продавленным сиденьем. После спальни в Роксбери-холле, с её бархатными портьерами и лепными купидонами на потолке, эта каморка казалась тюремной камерой.
Но это была моя камера. Моя клетка, из которой я могла выйти, когда захочу.
На узком топчане у противоположной стены спала Мэри, свернувшись калачиком под тонким одеялом, подтянув колени к груди. Даже во сне её лицо казалось напряжённым, между бровей залегла тревожная складка, губы были плотно сжаты. Она вздрагивала от каждого звука за окном: цокота копыт, далёкого крика, скрипа ставен, но не просыпалась, только сильнее вжималась в тощий матрас.
Бедная девочка. Она бросила всё ради меня: знакомый дом, привычную работу, крышу над головой. Пошла за хозяйкой, которая сама не знала, куда идёт и чем всё закончится. И ни разу не пожаловалась, ни разу не спросила, зачем ей это нужно. Просто шла рядом, молчаливая и преданная, как тень.
Я осторожно села, стараясь не скрипеть пружинами, и опустила ноги на пол. Половицы были ледяными, холод тотчас прошёл по ступням, поднялся выше, и я поёжилась, кутаясь в ночную сорочку. Но едва мне стоило потянуться за шалью, кровать предательски скрипнула и Мэри тут же резко открыла глаза.
— Госпожа? — она села, откидывая одеяло, и её взгляд метнулся по комнате, выискивая опасность. — Что случилось?
— Всё хорошо, Мэри. Просто проснулась.
Она посмотрела на меня внимательно. Её глаза задержались на моей руке, вцепившейся в край кровати, на моём лице, которое, должно быть, выдавало боль.
— Нога? — спросила она, и это был не вопрос, а утверждение.
— Ноет немного. После вчерашнего.
— Я за водой, — Мэри уже вскочила, натягивая чепец и разглаживая юбку. — Спрошу у истопника, нельзя ли нагреть. Припарка поможет, моя бабка всегда так делала, когда у дедушки ноги крутило перед дождём.
Она схватила ведро, стоявшее у двери, и выскользнула из комнаты прежде, чем я успела ответить. Её шаги, быстрые и лёгкие, простучали по лестнице и вскоре затихли где-то внизу.
Я встала, держась за спинку кровати, и доковыляла до стола. Нога протестовала при каждом шаге, посылая волны боли от щиколотки к колену, но я заставляла себя двигаться. Боль — это просто боль. Она не убьёт. А вот бездействие может.
Корзинка стояла там, где я её оставила вчера: на столе, рядом с огарком свечи и пустой чашкой. Внутри всё моё богатство, всё моё оружие.
Я достала тяжёлый, плотный мешочек, туго набитый монетами. Развязала тесёмки и высыпала гинеи на стол. Они раскатились по тёмному дереву со звоном, который показался оглушительно громким в утренней тишине. Золото блестело тускло, приглушённо, будто нехотя отражая серый свет из окна.
Двести три гинеи, которые держать в одном месте было бы глупо. Если украдут мешочек, останусь ни с чем. Если найдут тайник, то же. Нужно разделить, спрятать в разных местах.
Я огляделась, оценивая комнату новым взглядом. Кровать — слишком очевидно, под матрасом ищут в первую очередь. Комод — ящики не запираются, любой может открыть. Стол, стул, камин… Всё на виду, всё доступно.
Мой взгляд поднялся к потолку, к тёмной балке, пересекавшей комнату. Старое дерево, рассохшееся от времени, с трещинами и щелями. Между балкой и скошенным потолком виднелся узкий, тёмный, забитый пылью и паутиной зазор.
Я подтащила стул к стене, стараясь не шуметь. Встала на него, вцепившись одной рукой в балку для равновесия. Нога запротестовала, боль вспыхнула острее, но я стиснула зубы и потянулась вверх.
Пальцы нащупали щель. Пыль, паутина, что-то сухое и ломкое — мёртвый жук. Я провела рукой глубже, проверяя. Щель уходила далеко, сантиметров на пятнадцать, может, больше. Достаточно, чтобы спрятать свёрток с монетами. Снаружи ничего не будет видно, только тёмная полоска между деревом и штукатуркой.
Пятьдесят гиней. Я отсчитала их на столе, завернула в носовой платок, туго перевязала концы. Свёрток получился небольшим, но увесистым. Я снова забралась на стул и засунула его в щель, проталкивая как можно глубже, пока пальцы не упёрлись в заднюю стенку. Ладонь была серой от пыли. Я вытерла её о подол сорочки и слезла со стула, морщась от боли в ноге.
Оставшиеся сто пятьдесят три гинеи я разделила на две части. Сто обратно в мешочек — это на адвоката. Судя по тому, что я читала в газетах, церковные дела стоили дорого, очень дорого. Пошлины, гонорары, взятки писарям и клеркам — всё это пожирало деньги, как огонь пожирает сухую солому.
Пятьдесят три в карманы.
Карманы я носила на завязках под платьем. Две полотняные сумки, притороченные к поясу, по одной на каждом бедре. В юбке были прорези, через которые можно было дотянуться до содержимого. Обычно там лежали мелочи: носовой платок, флакончик с нюхательной солью, несколько пенсов на случай нужды. Теперь золото.
Я распределила монеты поровну в каждый карман. Тяжесть тянула вниз, оттягивала пояс, но это была приятная тяжесть.
Дверь скрипнула, и я невольно вздрогнула. Но это была только Мэри, с ведром воды в одной руке и куском фланели в другой.
— Истопник нагрел за два пенса, — сказала она, ставя ведро у камина. — Говорит, если нужна ванна для ног, это ещё четыре пенса, но я подумала, что припарки хватит. Вода горячая, я проверила. Сядьте, госпожа, — она указала на кровать. — Я сделаю припарку, как бабка учила. К вечеру полегчает.
Я послушалась. Мэри намочила фланель в горячей воде, отжала, приложила к моей щиколотке. Тепло тотчас разлилось по ноге, проникло глубже, и боль начала отступать, не совсем, но достаточно, чтобы можно было думать о чём-то другом.
Через четверть часа нога болела меньше. Не совсем прошла, нет, но достаточно, чтобы идти. Я оделась с помощью Мэри: вчерашнее платье тёмно-зелёного муслина, слишком хорошее для этого места, но другого не было. Поверх — шерстяная шаль. Простой полотняный чепец вместо кружевного. В мутном зеркале над комодом отражалась женщина, которую я едва узнавала.
— Пойдём на кухню, — сказала я. — Нужно поесть перед дорогой.
Лестница была узкой и крутой, с истёртыми ступенями, которые скрипели под ногами. Я спускалась медленно, держась за шаткие перила, опираясь на руку Мэри. Запах становился сильнее с каждым этажом: варёная капуста, угольный дым, что-то кислое и затхлое, въевшееся в стены за годы и десятилетия.
На кухне за столом уже сидела миссис Причард. На ней было то же выцветшее тёмное платье, что и вчера, и тот же несвежий передник, и тот же чепец, сбившийся набок.
— Доброе утро! — она просияла при виде нас, отставляя чашку с чаем. — Как спалось? Не слишком холодно было? Я говорила миссис Дженнингс, что в комнатах под крышей совсем не топят, а она мне: «Постоялицы сами покупают уголь, миссис Причард, это не моя забота». Представляете? Не её забота! А мы, значит, мёрзни как хочешь. Я ей говорю — так мы же платим за комнату, разве в плату не входит отопление? А она мне…
— Спасибо, — перебила я, пока она не ушла совсем далеко, — всё хорошо. Мы купили уголь вчера.
— Ах, ну слава богу, слава богу. — Миссис Причард закивала, и её щёки заколыхались. — Садитесь, садитесь! Чаю? Только что заварила, свежий. И овсянка есть, правда, немного пригорела — отвлеклась на минутку, и вот, — но если добавить патоки, так и не заметите. Или мёда, у меня есть немного мёда, соседка угостила, у неё брат пасечник в Хэмпшире…
Я села на лавку. Мэри осторожно примостилась на самый краешек, сложив руки на коленях и глядя в стол. Миссис Причард тем временем хлопотала у плиты, наливая чай в чашки, щербатые и разномастные, накладывая овсянку в миски, отрезая хлеб от чёрствой буханки.
— Вот, угощайтесь. Хлеб вчерашний, но если размочить в чае, так ничего, есть можно. Я всегда так делаю, когда зубы болят. А они у меня, знаете ли, часто болят, особенно в сырую погоду. Вот и сегодня ноют, значит, к дождю. Как пить дать, к дождю…
Чай был тёмным, горьким, с привкусом дешёвых листьев, пережаренных и пересушенных. Овсянка комковатой, но я заставила себя съесть несколько ложек. Подумав, что нам тоже бы надо в ответ угостить словоохотливую особу.
— А вы сегодня куда? — миссис Причард уселась напротив и уставилась на меня своими любопытными глазками. — По делам? Я видела, какие вы вчера уставшие были, прямо с ног валились. Думаю, бедняжки, намаялись небось, в первый-то день в Лондоне. Город большой, шумный, с непривычки голова кругом идёт. Я когда первый раз приехала, так три дня из дома не выходила, боялась заблудиться…
— К адвокату, — сказала я, пользуясь паузой, пока она набирала воздуха для следующей тирады.
— Ох, адвокаты! — Миссис Причард всплеснула руками. — Не говорите мне про адвокатов, я их уже видеть не могу. Третий месяц хожу к своему, мистеру Тейлору, контора у него на Чипсайде, приличный человек, честный, ничего не скажу, но медлительный, ужас какой медлительный! Всё бумаги, бумаги, бумаги. Принесите то, принесите это, подпишите здесь, подождите там. А кредиторы-то ждать не хотят! Им подавай деньги сейчас, сию минуту, и никакие бумаги их не интересуют.
Она вздохнула и отхлебнула чая, но молчать не смогла и нескольких секунд.
— Муж-то мой, упокой Господь его душу, хороший был человек, добрый, но в деньгах, как дитя малое. Совершенно не понимал, откуда они берутся и куда деваются. Брал в долг у одного, чтобы отдать другому, а потом у третьего, чтобы расплатиться с первым. И так по кругу, по кругу, пока совсем не запутался. А когда помер, на меня всё и свалилось. Долги, расписки, кредиторы у дверей с утра до ночи… Вот теперь и разбираюсь с мистером Тейлором, а он говорит дело сложное, миссис Причард, нужно время…
Она говорила и говорила, про мужа, про долги, про кредиторов, про адвоката, и её голос тёк и тёк, как вода из худого крана. Я кивала в нужных местах, вставляла «как ужасно» и «какое несчастье», но мысли были далеко.
Мне нужен адвокат. Не такой, как мистер Тейлор. Мне нужен проктор — специалист по церковному праву. И я знала, где его искать.
В газетах, которые Лидия приносила мне каждое утро, мелькали заметки о бракоразводных делах. Светские скандалы, которыми так любили потчевать читателей: лорд такой-то подал на развод с неверной женой, леди такая-то добилась разделения от жестокого мужа. Я читала эти заметки жадно, впитывая каждое слово, каждую деталь…
— … и представляете, он говорит, что дело может затянуться до весны! — Голос миссис Причард ворвался в мои мысли. — До весны! А мне что, до весны голодать?
— Ужасно, — сказала я машинально и отодвинула миску с недоеденной кашей. — Миссис Причард, благодарю за чай. Нам пора идти.
— Уже? — Она округлила глаза. — Но вы же почти ничего не съели! Хоть хлеба возьмите с собой, на дорогу. И смотрите, дождь собирается, я по зубам чувствую. Зонтик есть? Нет? Ох, бедняжки, промокнете до нитки…
Её голос провожал нас до самой двери, пока мы шли по коридору к выходу…
Лондон встретил нас серым небом и сырым ветром. Дождя ещё не было, но он висел в воздухе, чувствовался в каждом вдохе, тяжёлая влажность, от которой волосы под чепцом тут же начали завиваться в мелкие кольца. Низкие облака ползли над крышами, почти касаясь печных труб, из которых поднимался сизый дым, пахнущий гарью и копотью.
Монтегю-стрит была почти пуста в этот ранний час. Несколько прохожих: женщина с корзиной, мальчишка с охапкой дров, старик в потёртом сюртуке, бредущий куда-то с отсутствующим видом.
— Нам на юг, — сказала я Мэри. — К собору Святого Павла. По Холборну до Ньюгейт-стрит, потом прямо.
Мы двинулись в путь. Чем дальше мы уходили от Блумсбери, тем гуще становилась толпа, тем громче шум, тем острее запахи. Холборн обрушился на нас всей своей мощью: грохот колёс по булыжнику, крики зазывал, ржание лошадей, скрип вывесок на ветру. Телеги, кареты, экипажи двигались в обе стороны, иногда застревая намертво, и тогда возницы осыпали друг друга бранью, от которой у меня горели уши.
— Пироги! Горячие пироги! С мясом, с яблоками, с патокой! Пенни за штуку!
— Метёлки! Лучшие метёлки во всём Лондоне! Шиллинг за штуку!
— Молоко! Свежее молоко! Кому молока?
Торговцы стояли вдоль улицы со своими лотками, корзинами, тележками. Мальчишки сновали между ногами прохожих, предлагая почистить обувь, поднести сумку, показать дорогу. Нищие сидели у стен, протягивая руки и бормоча что-то жалобное.
Запахи наслаивались друг на друга: навоз, гниющие отбросы, жареное мясо, кислое пиво, угольный дым, что-то сладкое и тошнотворное. Я прижала платок к лицу, но и это не помогало. Вонь забивалась в ноздри, в рот, в лёгкие. Казалось, она въедается в кожу, в волосы, в одежду.
Мы шли медленно, я не могла идти быстрее. Нога болела при каждом шаге, трость стучала по булыжнику, и толпа обтекала нас, как вода обтекает камень. Никто не смотрел, никому не было дела до двух женщин. В этом была своеобразная свобода и своеобразное одиночество.
— Посторонись! Посторони-и-ись!
Возница гнал телегу прямо на нас. Мэри дёрнула меня за руку, мы прижались к стене какого-то дома. Телега проехала мимо, обдав нас брызгами из лужи. Грязная вода, бог знает из чего состоящая, попала на подол моего платья, на шаль и ботинки.
Я посмотрела вниз. Зелёный муслин был безнадёжно испорчен: бурые пятна, потёки грязи, какие-то волокна.
— Госпожа… — голос Мэри дрожал.
— Ничего. Идём дальше.
Ньюгейт-стрит оказалась ещё хуже Холборна. Справа нависала громада тюрьмы: закопчённые стены, зарешёченные окна, тяжёлые ворота с железными шипами. Запах… Я снова прижала платок к лицу, но это было бесполезно. Запах гнили, нечистот, болезни. Запах отчаяния, если отчаяние может пахнуть. Из-за решётки доносились голоса: крики, стоны, чей-то надрывный кашель.
Мы прошли мимо, ускорив шаг, насколько позволяла моя нога.
И наконец я увидела собор. Купол Святого Павла поднимался над крышами, огромный, величественный, невозможный. Серый камень на фоне серого неба, и всё же он будто светился изнутри, будто впитал весь свет, который только был в этом пасмурном дне. Я остановилась, задрав голову, и на несколько мгновений забыла про боль в ноге, про грязь на платье, про страх, который грыз меня изнутри с самого утра.
— Госпожа? — Мэри тронула меня за локоть. — Вам нехорошо?
— Нет, всё хорошо. Просто… — я не закончила. Просто что? Просто красиво? Просто невероятно? Просто я стою здесь, посреди чужого города, посреди чужой жизни, и смотрю на купол собора, который видела только на гравюрах? Промелькнули воспоминания той… прошлой жизни и тут же исчезли.
— Идём, — сказала я. — Нам нужно найти Докторс-Коммонс.
Клерк, которого я остановила на площади у собора, объяснил дорогу: налево, потом во двор, увидите арку. Он говорил быстро, глядя куда-то мимо меня, решив, что я не стою его времени.
Арку я нашла через несколько минут. Тёмный проход между двумя зданиями, над ним полустёртые буквы: «Doctors» Commons'. За аркой открылся внутренний двор: тихий, мощёный булыжником, окружённый старыми кирпичными домами.
Я шла вдоль домов, читая таблички на дверях.
«Уильям Крейн, проктор. Наследственные дела». Не то.
«Дж. Питерсон и сыновья. Морские споры». Не то.
«Братья Моррисон. Завещания и опекунство». Не то.
«Т. Финч, проктор. Брачные и бракоразводные дела». Вот.
Дверь была тяжёлой, дубовой, с потемневшей бронзовой ручкой и латунной табличкой, отполированной до блеска. Под именем мелкий шрифт: «Приём с 9 утра до 5 часов пополудни. По воскресеньям и праздникам закрыто».
Я повернулась к Мэри.
— Подожди здесь.
— Госпожа… — в её глазах мелькнула тревога.
— Подожди. Если что-то пойдёт не так, я позову.
Она кивнула, хотя явно хотела возразить. Я толкнула дверь и вошла. Внутри было темно и тихо после уличного шума. Узкий коридор, скрипучий пол, запах чернил, пыли и сургуча. На стенах портреты каких-то мужчин в париках и мантиях, потемневшие от времени. В конце коридора ещё одна дверь, приоткрытая. Оттуда доносился скрип пера и покашливание.
Я постучала.
— Войдите. — Голос был сухим, скрипучим, как несмазанная дверь.
Комната оказалась просторнее, чем я ожидала. Высокие потолки с лепниной, потемневшей от времени. Окна с частым переплётом, сквозь которые сочился серый свет. Стены, заставленные шкафами с толстыми книгами с золотым тиснением на корешках. На полках папки с бумагами, связки документов, перевязанных тесьмой. Пыль висела в воздухе, видимая в косых лучах света.
За массивным столом, заваленным бумагами, сидел человек.
Старик. Лет шестьдесят, а может, и больше. Худое лицо, изрезанное морщинами, как старый пергамент. Острый нос, крючковатый, с горбинкой посередине. Глубоко посаженные, маленькие глаза под кустистыми седыми бровями, с недобрым взглядом. Редкие волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб с пигментными пятнами. На плечах чёрная мантия, потёртая на локтях.
Он смотрел на меня поверх очков, не вставая, не здороваясь. В его взгляде не было ни любопытства, ни участия, только усталое раздражение человека, которого отвлекли от важного дела.
— Чем могу помочь?
Голос был таким же сухим, как и лицо. Ни одной тёплой ноты.
— Мне нужен адвокат, — сказала я. — По делу о разводе.
— Разводе.
Он произнёс это слово медленно, растягивая гласные, будто пробуя на вкус что-то неприятное. Отложил перо, откинулся в кресле, скрестил руки на груди.
— Вы замужем?
— Да.
— И хотите развестись.
— Да.
Пауза. Он снял очки, неторопливо, тщательно протёр их полой мантии, будто это было самым важным делом в мире.
— Присядьте.
Я села на стул напротив стола. Жёсткое, неудобное, с потёртой кожаной обивкой.
— Как ваше имя?
— Катрин Сандерс. Виконтесса Роксбери.
Его брови поползли вверх. Он окинул меня медленным, оценивающим взглядом. От грубой шали до простого чепца, от забрызганного грязью подола до ботинок с потёртыми носами.
— Виконтесса, — повторил он, и в его голосе зазвучала насмешка. — Разумеется.
— Я понимаю, как это выглядит.
— Сомневаюсь. — Он надел очки обратно. — Я видел много женщин, которые называли себя леди, графинями и даже принцессами. Обычно они хотели денег. Или скрывались от кредиторов. Или от мужей, которые, по их словам, были чудовищами.
— Мой муж чудовище, — сказала я ровно. — И я могу это доказать.
Молчание. Он смотрел на меня, я смотрела на него. Тишина в комнате была густой, плотной, её можно было резать ножом.
А затем я достала из корзинки мешочек с золотом и положила на стол. Звук был глухим, тяжёлым. Мешочек осел под собственным весом, монеты внутри звякнули друг о друга. Финч не пошевелился, но его тусклые глаза старика вдруг блеснули.
— Это аванс, — сказала я. — Сто гиней. Остальное, когда выполните свою работу.
Пауза. Он смотрел на мешочек. Потом на меня. Потом снова на мешочек.
— Сто гиней, — произнёс он, растягивая каждое слово. — Серьёзная сумма для женщины в дешёвой шали.
— Это серьёзное дело.
Ещё одна пауза. Потом он откинулся в кресле и сложил руки на груди.
— Хорошо, миледи. Если вы та, за кого себя выдаёте, а в этом я пока не уверен, я выслушаю. Но предупреждаю: слов недостаточно. Мне нужны документы, свидетели, факты. Если у вас ничего этого нет, не тратьте моё время.
— У меня есть.
— Тогда показывайте.
Я достала справку доктора Морриса и положила на стол.
Финч взял бумагу, поднёс к глазам. Его губы шевелились, беззвучно проговаривая слова.
— «Множественные ушибы различной степени давности… перелом левой лодыжки в результате падения с лестницы…»
Он поднял глаза.
— Это печально, миледи. — Он отложил справку. — Но для разделения от стола и ложа этого часто недостаточно. Мужья имеют право на… — он помедлил, подбирая слова, — … умеренное воздействие. Вразумление жены, если она ведёт себя неподобающе. Суд может счесть, что ваш муж не превысил допустимого.
— Сломанная нога — это допустимое?
— Вы могли упасть. — Он пожал плечами. — Ваш муж скажет, что это несчастный случай. Что вы оступились на лестнице. Что он пытался вас удержать, но не успел.
Я молчала. Ждала.
— Что ещё у вас есть? — спросил он.
Я достала гроссбух, раскрыла на нужной странице, положила перед ним.
— Хозяйственная книга. Записи расходов моего мужа за последние три года. Платья, драгоценности, мебель, безделушки. Всё для одной женщины.
Финч листал страницы, водя пальцем по строчкам. Его губы двигались, складывая числа.
— Любовница, — констатировал он наконец, откладывая гроссбух. — Это уже лучше. Хотя тоже не редкость. Половина мужей в Англии содержит любовниц, и суды к этому привыкли. — Он поднял глаза. — Кто она? Актриса? Служанка? Чья-то жена?
— Моя сестра.
Тишина.
Финч замер. Его рука, которая тянулась к чернильнице, застыла на полпути. Он смотрел на меня, и впервые за весь разговор в его глазах появился интерес.
— Ваша… сестра?
— Младшая сестра. Лидия.
Он медленно положил руки на стол. Снял очки. Потёр переносицу костлявыми пальцами.
— Связь мужа с сестрой жены, — произнёс он тихо, будто сам себе. — По церковному праву это запрещено. Жена делает свою родню роднёй мужа, и сестра жены становится ему свояченицей, почти как сестра по крови.
— Я знаю.
— У вас есть доказательства? — Его голос стал острее. — Гроссбух — это траты. Траты ничего не доказывают. Он мог покупать подарки кому угодно: племяннице, кузине, благотворительному обществу для бедных девиц. Мне нужно что-то определённое.
Я достала записку. Положила на стол, но не отпустила.
— Письмо моего мужа к Лидии. Я нашла его в её шкатулке.
Финч потянулся к бумаге. Я придержала её.
— Я покажу, но не отдам. Оригинал останется у меня.
Он коротко, деловито кивнул, и я разжала пальцы.
Он читал медленно, а я смотрела на его лицо, как на карту незнакомой страны. Видела, как меняется выражение: от скуки — к вниманию, от внимания — к чему-то похожему на предвкушение.
Он дочитал. Положил записку на стол. Посмотрел на меня.
— Полная подпись, — сказал он. — «Колин Сандерс». Не инициалы, полное имя. И обращение «моя дорогая Лидия». Это неосторожно с его стороны.
— Он самоуверен. Не думал, что кто-то найдёт.
— Очевидно. — Финч побарабанил пальцами по столу. — Это меняет дело, миледи. Это существенно меняет дело.
Он замолчал, глядя куда-то мимо меня. Думал. Я ждала, стараясь не шевелиться, не дышать слишком громко.
— Миледи, — начал он наконец, — вы понимаете, что произойдёт, если мы используем это письмо?
— Скандал.
— Скандал. — Он кивнул. — Ваш муж виконт. Старинный род, положение в обществе, связи. Когда всплывёт обвинение в связи с сестрой жены, а оно всплывёт, такие вещи невозможно скрыть, его вычеркнут отовсюду. Из клубов, из приличных домов. Никто не подаст ему руки, никто не примет его приглашения. Его репутация будет уничтожена.
— Я знаю.
— Но он будет защищаться. — Глаза Финча сузились. — Он не станет сидеть и ждать, пока его уничтожат. Он нападёт первым. Обвинит вас в краже гроссбуха, возможно монет, даже если вы их не брали.
Я не ответила.
— Молчание — тоже ответ. — Он криво усмехнулся. — Итак, он обвинит вас в краже. Допускаю, в измене… найдёт какого-нибудь конюха или садовника, который за пару гиней подтвердит что угодно. Возможно, в безумии — это сейчас модно, объявлять неудобных жён сумасшедшими и запирать в лечебницы. Он найдёт свидетелей, которые скажут всё, что он захочет. Слуг, которых подкупит. Врачей, которые подпишут любую бумагу.
— У меня тоже есть свидетель, — сказала я. — Доктор Моррис. Он видел их вместе.
— Видел?
— В постели.
Финч громко присвистнул — это был грубый и неожиданный звук от такого сухого, чопорного старика.
— Вот как. И он готов дать показания?
Я помолчала. Готов ли доктор Моррис? Он боялся, это было очевидно тогда, в Роксбери-холле, когда он смотрел на меня расширенными глазами, держа в руках свой саквояж. Но он видел правду. И он, насколько я могла судить, был порядочным человеком.
— Я надеюсь, что да.
— Надежда — плохой фундамент для судебного дела. — Финч покачал головой. — Но допустим. Допустим, он согласится. Тогда у нас есть шанс.
— Мистер Финч, — сказала я тихо, — если мы сразу заявим о кровосмешении… мой муж узнает, что у нас есть свидетель.
— Разумеется.
— Он может уничтожить улики. Или… — я сделала паузу, — … убрать свидетеля.
— Вы боитесь, что он убьёт доктора Морриса?
— Я боюсь, что он способен на всё.
Тишина. Он думал, и я видела, как мысль работает за этими глубоко посаженными глазами, как складываются кусочки головоломки.
— А что, если… — он начал медленно, будто рассуждая вслух, — … подать иск только о жестокости? Побои, переломы, угрозы жизни. Этого достаточно для начала процесса.
— Но вы сказали, что этого мало.
— Мало для победы, — он поднял палец. — Но достаточно, чтобы вызвать его в суд. Он приедет в Лондон, уверенный в своей правоте. Захочет обвинить вас в краже, в измене, во всех смертных грехах. Приведёт своих свидетелей, своих адвокатов. Будет думать, что победа у него в кармане.
— И тогда?
Финч улыбнулся. Тонкая, сухая, хищная улыбка.
— И тогда мы нанесём удар. Письмо к вашей сестре. Показания доктора. Греховная связь.
— Вы заманите его в ловушку? — с притворным восторгом воскликнула я, радуясь, что он правильно понял мой намёк. Мне не хотелось терять важного свидетеля, не начав процесс.
— Ловушка. — Он произнёс это слово с явным удовольствием, будто смакуя. — Хорошая, надёжная ловушка.
Он говорил так, будто сам только что придумал этот план. Будто я не подводила его к этой мысли последние несколько минут, задавая нужные вопросы, делая нужные паузы. Я не стала его разубеждать. Пусть думает, что идея принадлежит ему. Так он будет защищать её упорнее.
— Итак, — Финч придвинул к себе чистый лист бумаги и взял перо, — к делу.
Он начал писать, бормоча себе под нос, и я слушала, стараясь запомнить каждое слово:
— Иск о жестокости, основание — побои и угрозы жизни. Бумага от доктора Морриса о характере и тяжести травм. Просим суд о разделении от стола и ложа, что лишит мужа права требовать возвращения жены в супружеский дом…
Перо скрипело по бумаге. Чернила блестели, ещё не просохшие.
— Так… Пошлина за подачу иска в церковный суд — сорок гиней. Мой гонорар за ведение дела… Вызов свидетелей, заверение документов, подготовка бумаг к слушанию… Если муж будет оспаривать, а он будет, они всегда оспаривают, дополнительные слушания, апелляции, возражения… Дело деликатное, требует осторожности…
Он поднял голову и посмотрел на меня.
— Сто пятьдесят гиней аванс. Общая сумма может составить триста фунтов или более. Такие дела затягиваются.
— Я понимаю.
— И ещё. — Он отложил перо. — Когда мы перейдём к обвинению в кровосмешении, если до этого дойдёт, будет дороже. Намного дороже. Парламентский развод, полное расторжение брака с правом повторного замужества — это восемьсот, девятьсот фунтов. Иногда больше тысячи. У вас есть такие средства?
Я подумала о пятидесяти трёх гинеях в карманах. О пятидесяти в щели под балкой.
— Я найду, — сказала я.
Финч кивнул без особого интереса. Его дело — вести процесс. Моё — платить.
— Хорошо. — Он снова взялся за перо. — Расписку на аванс выпишу сейчас. Иск подадим в пятницу, если успею подготовить бумаги. Ваш муж получит повестку… — он посмотрел сквозь меня, мысленно прикидывая, — … через две-три недели. Первое слушание через шесть-восемь недель, если всё пойдёт гладко.
— Так долго?
— Церковный суд не торопится, миледи. — Он пожал плечами. — Браки заключаются на небесах, и расторгаются они тоже не быстро. Вам придётся ждать.
Шесть-восемь недель. Два месяца. Я буду сидеть в своей каморке под крышей, живя на жалкие монеты, которые у меня останутся.
— Вам нужно будет прийти ещё раз, — продолжал Финч. — Подписать официальную жалобу, ответить на вопросы для протокола. Скажем, в четверг? В десять утра.
— В четверг.
Он писал быстро, уверенным, мелким почерком, почти нечитаемым. Потом посыпал бумагу песком из песочницы, сдул, протянул мне.
— Ваша расписка, миледи. «Получено от леди Катрин Сандерс, виконтессы Роксбери, сто пятьдесят гиней золотом в качестве аванса за ведение дела о разделении от стола и ложа в церковном суде…» Храните в надёжном месте.
Я взяла бумагу. Сложила, спрятала в карман, достав оттуда гинеи, и добавила к тем, что лежали на столе. Затем встала. Нога ныла, но я заставила себя стоять прямо, не опираясь на трость.
— Благодарю вас, мистер Финч.
— Благодарить будете, когда выиграем. — Он вернулся к столу, сел, надел очки. Снова стал сухим, деловитым, отстранённым. — В четверг, миледи. В десять утра. Не опаздывайте.
— В четверг.
Я вышла из кабинета, прошла по скрипучему коридору, толкнула тяжёлую дверь. И всё тот же серый и пасмурный свет ударил в глаза, но после темноты конторы он казался почти ослепительным.
Мэри ждала у входа. Бледная, с расширенными глазами, с побелевшими от напряжения пальцами, вцепившимися в сумку.
— Госпожа? — её голос дрожал. — Всё хорошо? Что он сказал?
— Всё хорошо. Он взял дело. — ответила я и впервые за всё это бесконечное утро позволила себе выдохнуть.
Обратная дорога была долгой и мокрой. Дождь, который миссис Причард предсказала по своим больным зубам, всё-таки начался. Сначала мелкий, почти незаметный, потом всё сильнее и сильнее, пока не превратился в настоящий ливень. Капли барабанили по мостовой, по крышам, по нашим головам. Шаль промокла насквозь и повисла на плечах тяжёлой, мокрой тряпкой. Чепец размяк, волосы под ним слиплись в сосульки.
Мэри потянула было меня за рукав, кивнув в сторону перекрёстка, где виднелась стоянка кэбов. Но я покачала головой. Извозчики запоминают лица, запоминают адреса. Женщина с тростью, которая едет из Докторс-Коммонс в Блумсбери — это примета. Если Колин пошлёт кого-то искать меня, кэбмены будут первыми, кого расспросят. Нет уж. Лучше промокнуть до нитки.
Мы шли по Холборну, стараясь держаться ближе к стенам домов, под навесами и карнизами. Но это мало помогало: вода текла отовсюду — сверху, с боков, снизу, отскакивая от булыжников и попадая на подол платья. Лужи растекались по мостовой, и невозможно было пройти, не вступив в какую-нибудь из них.
На углу Ньюгейт-стрит я остановилась у лотка с пирогами. Старуха в грязном переднике, нахохлившаяся подо рваным навесом, продавала свой товар двум промокшим подмастерьям.
— Почём? — спросила я.
— Два пенса штука, милая. С мясом. Горячие ещё, только из печи.
Я купила два пирога, отдала один Мэри. Мы ели на ходу, обжигая пальцы и губы. Пирог был жёстким, с жилистой начинкой, которая отдавала луком и чем-то непонятным, но это была еда. После нескольких ложек овсянки утром мой желудок сводило от голода.
Когда мы добрались до Монтегю-стрит, я еле переставляла ноги. Нога болела так, что каждый шаг давался с трудом, мокрая одежда тянула вниз, и холод пробирал до костей. Мэри поддерживала меня под локоть, и без её помощи я бы, наверное, не дошла.
Миссис Дженнингс открыла на наш стук и окинула нас своим обычным острым взглядом — два мокрых, жалких существа на её пороге.
— Вытирайте ноги, — сказала она. — И переодевайтесь сразу, не то простудитесь. Угля у истопника ещё есть, если нужно.
Мы поднялись в нашу каморку. Я рухнула на кровать, не раздеваясь, и несколько минут просто лежала, глядя в потолок.
Мэри разожгла огонь в камине. Маленький, жалкий огонёк, который почти не давал тепла, но хотя бы создавал иллюзию уюта. Потом помогла мне переодеться в сухую сорочку, растёрла ноги грубым полотенцем, укутала одеялом.
— Полежите, госпожа, — сказала она тихо, заправляя край одеяла под матрас. — Я спущусь вниз, погляжу, что можно приготовить. Вам нужно поесть горячего, а то совсем расхвораетесь.
Она выскользнула за дверь, и тишина тотчас заполнила комнату, не полная, конечно, потому что полной тишины в этом доме не бывало никогда. Где-то внизу скрипели половицы, звякала посуда, бормотали голоса. За стеной, в комнате мисс Эббот, что-то шуршало. С улицы доносился приглушённый гул города: крики торговцев, стук колёс, лай собак. И над всем этим ровный, монотонный шум дождя, который барабанил по крыше и стекал по оконному стеклу извилистыми дорожками.
Я лежала неподвижно, глядя на эти дорожки. Капля набегала на каплю, они сливались, становились тяжелее и срывались вниз, оставляя за собой мокрый след. Потом новая капля, и новая, и новая — бесконечный, завораживающий танец воды по стеклу.
Сто пятьдесят гиней. Мысль пришла сама, непрошеная, и засела в голове, как заноза.
Сто пятьдесят гиней я отдала сегодня мистеру Финчу, и у меня осталось всего пятьдесят шесть гиней. Почти шестьдесят фунтов, если считать по курсу. На первый взгляд, немалые деньги. Годовое жалованье хорошей горничной. Два года аренды этой каморки. Можно жить, можно даже не бедствовать, если экономить, если считать каждый пенни, если не тратить лишнего.
Но Финч сказал: триста фунтов. Минимум триста, а скорее больше. Судебные пошлины, гонорары адвокатов, взятки клеркам — всё это складывается в сумму, от которой у меня темнело в глазах. А если дело дойдёт до Парламента восемьсот фунтов. Девятьсот. Тысяча.
Тысяча фунтов.
Я закрыла глаза, пытаясь представить себе эту сумму. Не получалось. Для Катрин, которая выросла в богатом доме, тысяча фунтов была чем-то абстрактным — цифрой в отцовском гроссбухе, числом, которое не имело отношения к реальной жизни. Она никогда не держала в руках столько денег, никогда не думала о том, как их заработать или сохранить. Деньги просто были — как воздух, как вода, как само собой разумеющееся.
А теперь?
Теперь у меня пятьдесят шесть гиней, и каждая из них на счету. Каждая — это неделя жизни, или миска похлёбки, или охапка угля для камина. И когда они закончатся, а они закончатся, рано или поздно, что тогда?
Я открыла глаза и уставилась в потолок. Тёмная балка казалась теперь не укрытием для моего маленького сокровища, а чем-то угрожающим — перекладиной виселицы, нависшей над головой.
Развод — дорогое удовольствие. Я знала это и раньше, конечно. Читала в газетах о громких процессах, о лордах и пэрах, которые тратили целые состояния, чтобы избавиться от надоевших жён. Но одно дело читать, сидя в уютной комнате, и совсем другое — столкнуться с этим самой. Почувствовать на собственной шкуре, что значит быть женщиной без денег в мире.
Женщина, которая подаёт на развод. Женщина без собственного имущества, без права владеть чем-либо, без возможности заработать. Женщина, которая по закону не человек даже, а приложение к мужу, его собственность, его тень.
Как такая женщина может позволить себе судебный процесс, который стоит больше, чем иной дом?
Ответ был очевиден: никак. Вот почему женщины не разводились. Не потому, что закон запрещал — закон позволял, пусть и с оговорками. Не потому, что церковь осуждала — церковь осуждала многое, но это не мешало богатым грешить сколько угодно. А потому что это было просто невозможно. Физически, материально, практически невозможно.
Мужчина, желающий избавиться от жены, мог потратить тысячу фунтов на адвокатов и пошлины и не заметить этих денег. Его состояние, его земли, его доходы оставались при нём. А женщина? У женщины не было ничего своего. Всё, что она имела до брака, становилось собственностью мужа в момент венчания. Всё, что она получала после — наследство, подарки, даже заработок, — тоже принадлежало ему.
Я украла деньги из сейфа Колина. По закону — это воровство. Я взяла то, что принадлежало ему, хотя это были жалкие остатки моего собственного приданого. Двадцать тысяч фунтов, которые отец отдал за меня три года назад, как платят за породистую кобылу или участок земли. Двадцать тысяч, которые Колин промотал на Лидию, на охоту, на карты, на свои бесконечные прихоти и это было его законное, неоспоримое право.
А теперь я лежу в этой каморке с пятьюдесятью шестью гинеями и пытаюсь понять, как дожить до конца процесса, который может растянуться на годы.
Смешно. Горько и смешно.
Я натянула одеяло до подбородка, пытаясь согреться. Холод пробирался под ткань, забирался в кости, и никакой огонь не мог его прогнать. Это был холод осеннего вечера, холод неизвестности, холод понимания того, как мало у меня осталось и как много ещё предстоит.
Шаги на лестнице. Лёгкие, торопливые — Мэри возвращалась.
Дверь скрипнула, и она вошла, неся в руках глиняную миску, от которой поднимался пар. Запах ударил в нос: варёное мясо, разваренная крупа, что-то травянистое, может быть, петрушка или сельдерей.
— Вот, госпожа, — Мэри поставила миску на шаткий столик у кровати и принялась переминаться с ноги на ногу, теребя край передника. — Простите, что так скудно. Я поискала на кухне, но там почти ничего не было. Нашла немного ячменя в мешке, а миссис Причард одолжила кусок солонины — говорит, отдам потом, когда смогу. Я сварила похлёбку, как мама учила, только вот соли маловато вышло, и петрушка какая-то вялая была, но я подумала, лучше так, чем совсем без зелени…
Она говорила быстро, сбивчиво, и я видела, как румянец заливает её щёки — румянец смущения, почти стыда. Будто она провинилась в чём-то, будто это её вина, что мы оказались в этой каморке с пустыми карманами.
— Мэри, — сказала я, и она замолчала на полуслове, вскинув на меня испуганные глаза. — Дай-ка сюда.
Я села на кровати, морщась от боли в ноге, и взяла миску обеими руками. Тепло проникло сквозь глину, согрело ладони. Я заглянула внутрь: мутная жидкость, в которой плавали разваренные зёрна ячменя, несколько серых, жилистых кусочков мяса и мелконарезанная зелень. На поверхности блестели редкие капельки жира.
Это было… это было совсем не похоже на те обеды, к которым привыкла Катрин. Не похоже на изысканные супы из Роксбери-холла, на бульоны, которые повар варил из целых кур и подавал в фарфоровых супницах. Но это была еда. Горячая, дымящаяся еда, приготовленная заботливыми руками.
Я зачерпнула ложку и поднесла ко рту. Вкус был пресноватым, Мэри не соврала насчёт соли, и мясо оказалось жёстким, его приходилось долго жевать. Но тепло разлилось по горлу, опустилось в желудок, и я почувствовала, как что-то внутри отпускает. Напряжение, которое я носила весь день, начало таять, растворяться в этом простом, бесхитростном тепле.
— Это замечательно, — сказала я, и Мэри недоверчиво моргнула.
— Правда? Но там же почти ничего… я хотела лучше, госпожа, честное слово, но…
— Мэри. — Я посмотрела на неё поверх миски. — Ты сделала обед из ничего. Из горстки крупы и куска старой солонины. Это не каждый умеет. Моя мать… — я запнулась, потому что это была память Катрин, — моя мать всегда говорила, что хорошую хозяйку видно не по праздничному столу, а по-будничному. Любой дурак может накрыть пир, когда денег вдоволь. А вот накормить семью, когда в кладовой шаром покати — это искусство.
Румянец на щеках Мэри стал ярче, но теперь это был румянец удовольствия, не стыда.
— Моя мама то же самое говорила, — тихо сказала она. — Отец пил, почти ничего в дом не приносил. Вот она и научилась из всего варить. Из крапивы суп делала, из картофельных очисток запеканку. Мы смеялись, бывало, что у мамы и камень съедобным станет, если его в котёл положить.
Я улыбнулась впервые за весь этот длинный, тяжёлый день. Настоящая улыбка, не вымученная, не для вида.
— Садись, — сказала я, кивнув на край кровати. — Поешь тоже. Ты весь день бегала, тебе нужно.
— Я уже внизу поела, госпожа. Миссис Причард супом угостила. Правда, он у неё пригорел немного, и лук не доварился, но я голодная была, даже не заметила.
Она всё-таки села на самый краешек, готовая вскочить в любой момент, если понадобится. Сложила руки на коленях, как прилежная ученица, и смотрела, как я ем.
Некоторое время мы молчали. Я доела похлёбку, выскребла ложкой всё до последней капли, подобрала хлебом остатки со стенок миски. Мэри забрала пустую посуду, поставила на стол. Потом взяла кувшин с водой, налила мне в кружку.
— Госпожа, — сказала она наконец, и я поняла по её голосу, что она собирается спросить что-то важное. — Можно узнать… что сказал адвокат? Он поможет нам?
Нам. Не вам — нам. Она уже не отделяла себя от моей судьбы.
Я отпила воды, собираясь с мыслями. Как объяснить ей то, что я сама едва понимала? Как рассказать о церковных судах и парламентских актах, о каноническом праве и разделении от стола и ложа? Она не знала этих слов, не понимала этого мира. Для неё закон был чем-то далёким и пугающим — силой, которая может раздавить маленького человека, как сапог давит муравья.
— Он взялся за дело, — сказала я медленно. — Подаст иск в церковный суд. О жестокости мужа.
— Это хорошо? — В её голосе была надежда, робкая и хрупкая.
— Это начало. — Я поставила кружку на стол. — Первый шаг из многих. Суд рассмотрит моё дело, выслушает свидетелей… тебя, доктора Морриса, может быть, ещё кого-то. Если решит, что милорд действительно был жесток, а он был, и мы это докажем, то мне позволят жить отдельно от него. Не развод, нет. Просто… разделение. Раздельная жизнь.
Мэри кивнула, хотя я не была уверена, что она поняла.
— А потом?
— Потом второй иск. — Я помолчала. — О другом грехе милорда. Таком, который церковь не прощает.
Я не стала говорить слово «кровосмешение». Не здесь, не сейчас. Оно было слишком тяжёлым, слишком грязным, как булыжник, брошенный в тихий пруд.
— И тогда… — Мэри затаила дыхание.
— Тогда, может быть, развод. Настоящий развод, полный. Но это… — я покачала головой, — это долгий путь. Месяцы. Может быть, год или больше. И он стоит денег. Очень много денег.
— Сколько?
Она спросила прямо, без обиняков. Слуги всегда знают цену деньгам лучше, чем господа.
— Триста фунтов минимум. Скорее больше. А если дойдёт до Парламента — восемьсот, девятьсот, тысяча.
Мэри побледнела. Для неё тысяча фунтов была суммой астрономической, немыслимой.
— Но… откуда же…
— Не знаю, — честно сказала я. — Пока не знаю. То, что у меня было, почти всё ушло на аванс адвокату. Осталось немного, этого хватит на жизнь, но ненадолго.
Я увидела, как она сглотнула. Как пальцы её стиснули ткань юбки, сминая её в складки.
— Мы будем искать выход, — продолжала я, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем я себя чувствовала. — Я буду искать. Работу, может быть. Или… что-то другое. Но мы справимся, Мэри. Мы уже столько прошли, неужели остановимся сейчас?
— Я могу пойти в услужение, — сказала она тихо. — Наняться в какой-нибудь дом. Горничной или судомойкой. Буду отдавать вам жалованье, всё, до последнего пенни…
Что-то сжалось у меня в груди. Я протянула руку и накрыла её ладонь своей. Пальцы у неё были холодные и немного шершавые.
— Спасибо, но пока не спеши. Мне надо подумать.
Она кивнула, и я увидела в её глазах то, чего не ожидала: не страх, не тревогу, а что-то похожее на веру. Слепую, безоговорочную веру в то, что я знаю, что делаю. Если бы она только знала, как я сама в этом сомневаюсь.
Спустя несколько минут Мэри ушла вниз, помочь миссис Причард с готовкой к завтрашнему дню. Оставив мне примочку для ноги — фланель, смоченную в горячей воде с уксусом. Я обернула ею щиколотку, и тепло начало проникать вглубь, туда, где засела тупая, ноющая боль. Не исцеление, но облегчение. Достаточно, чтобы можно было думать о чём-то другом.
А думать было о чём. Я лежала на спине, глядя в потолок, и перебирала в уме варианты. Один за другим, как бусины на чётках.
Деньги. Мне нужны деньги — много, гораздо больше, чем у меня есть. Триста фунтов. Пятьсот. Тысяча. Цифры плясали перед глазами, насмехаясь над моими жалкими пятьюдесятью шестью гинеями.
Откуда их взять?
Продать украшения? Я мысленно перебрала то немногое, что захватила с собой. Простые без оправы жемчужные серьги, наверное, фунтов пять или шесть. Тонкая золотая цепочка, не больше двух фунтов. Брошь с аметистом, выкупят возможно за десять, если повезёт найти честного скупщика. Кольцо с сапфиром — это дороже, может быть, двадцать или даже тридцать фунтов. Камень небольшой, но чистый, хорошего цвета.
Итого — фунтов пятьдесят, если продать всё. Капля в море.
И всё равно придётся продать. Рано или поздно, когда деньги кончатся совсем. Но это — последний резерв, его нужно беречь до крайности.
Занять? У кого? Я не знала никого в Лондоне, кроме обитателей этого дома. Миссис Причард сама считала каждый пенни. Мисс Эббот жила на двадцать фунтов в год, которые присылал брат из деревни. Миссис Дженнингс была женщиной небедной, но давать деньги в долг незнакомой постоялице она точно не станет, слишком много повидала таких, кто обещал вернуть и исчезал в лондонской толпе.
Нет. Занимать не у кого.
Оставался один путь: заработать.
Но как?
Я снова начала перебирать варианты. Что я умею? Что может делать женщина в моём положении — без имени, без связей, без рекомендаций?
Гувернантка. Это было первое, что приходило в голову. Учить детей в богатом доме: читать, писать, считать, говорить по-французски. Работа не из лёгких, но и не из самых тяжёлых. Память Катрин хранила всё, чему её саму учили в детстве: французский и немного итальянского, музыку, рисование, вышивание, историю, географию. Достаточно, чтобы подготовить юную леди к выходу в свет.
Но кто возьмёт гувернантку без рекомендаций? Приличные семьи требовали отзывы от предыдущих нанимателей, свидетельства о хорошем поведении, поручительства от священника или уважаемого лица. У меня не было ничего этого. Я была никем — женщиной без прошлого, с вымышленным именем и историей, которая рассыплется при первой же проверке.
Компаньонка. Пожилые дамы нанимали компаньонок: читать им вслух, сопровождать на прогулках, вести беседу за чаем, скрашивать одиночество. Работа необременительная, почти приятная. Но опять же — рекомендации, связи, рекомендации. Замкнутый круг.
Швея. Я умела вышивать — не блестяще, но сносно. Руки Катрин помнили, как держать иглу, как класть ровные стежки, как подбирать нитки по цвету. Но от вышивания гладью до настоящего ремесла — пропасть. Я не умела кроить, не знала, как строить выкройки, как работать с разными тканями, как выполнять заказы в срок. Швеи учились годами, с детства, у матерей и мастериц. И даже после этого получали гроши за работу, от которой слепли глаза и немели пальцы.
Прачка. Эта мысль мелькнула и тут же погасла. Руки Катрин не выдержали бы и недели такого труда. Ледяная вода, едкий щёлок, тяжёлые корзины с мокрым бельём, чугунный утюг, который нужно греть на огне и возить по ткани часами. Нет. Это не для меня.
Служанка. Тоже нет. Я не умела готовить — то есть, Катрин не умела, а я? Не помню. Не умела убирать по-настоящему, не умела чистить серебро, натирать полы, выбивать ковры. Всему этому можно научиться, конечно. Но сколько времени это займёт? И кто станет нанимать служанку, которая не знает даже азов своего дела?
Я перевернулась на бок, морщась от того, как примочка сползла с ноги. Поправила её машинально, не глядя. Мысли крутились в голове, как мельничные жернова, перемалывая одно и то же.
Что я умею? Что умею по-настоящему хорошо?
Читать. Писать. Считать. Говорить по-французски. Вести себя в обществе. Танцевать, музицировать, поддерживать светскую беседу.
Бесполезные навыки. Навыки леди, которая должна была украшать гостиную богатого мужа, развлекать его гостей, рожать ему детей. Не навыки женщины, которой нужно выжить.
Хотя…
Мысль мелькнула, как рыба в тёмной воде, и я потянулась за ней, пытаясь ухватить.
Писать. Я умею писать. Красивым, ровным почерком, который вбивали в Катрин годами упражнений. Часами она сидела над прописями, выводя буквы, пока они не становились безупречными. Почерк леди — ещё один бесполезный навык для гостиной… или нет?
В Лондоне тысячи контор, тысячи торговых домов. Всем им нужны люди, которые умеют писать: копировать документы, вести счета, переписывать письма. Клерки — так их называют. Мужчины в чёрных сюртуках, сидящие за высокими конторками, скрипящие перьями с утра до вечера. Они получают приличные деньги — фунт в неделю, а некоторые и больше.
Но берут ли женщин?
Я не знала. В мире Катрин женщины не работали клерками. Женщины вообще не работали, если были из приличных семей. Они выходили замуж, рожали детей, вели хозяйство, принимали гостей. Или, если не повезло с замужеством, тихо угасали в роли приживалок при богатых родственниках.
Но я видела на улицах Лондона других женщин. Тех, кто не вписывался в этот аккуратный порядок. Вдов, которые торговали на рынках. Старых дев, которые держали маленькие школы для детей лавочников. Женщин, которые шили на дому, стирали, готовили, делали всё, чтобы прокормить себя и своих детей.
Третий путь. Не леди и не служанка, что-то посередине. Шаткое, неустойчивое положение на краю пропасти. Но всё-таки положение. Место в мире.
Может быть, я смогу найти такое место для себя?
Переводы. Эта мысль пришла следом, вытекая из предыдущей. Я знаю французский, не идеально, но достаточно, чтобы читать книги и понимать разговорную речь. Торговцы, которые ведут дела с континентом, могут нуждаться в переводчиках. Хотя нет война. С Францией сейчас никто не торгует, это враг, с которым мы воюем уже почти десять лет.
А итальянский? Его я знаю хуже, но всё-таки знаю. Италия не враг. Итальянские купцы, итальянские книги, итальянские письма…
Мысль была слабой, почти призрачной. Но это было хоть что-то.
А если совсем отчаяться, есть ещё варианты. Писать письма за неграмотных. Стоять у церкви или на рынке, предлагать свои услуги за пенни. Унизительно? Да. Опасно? Может быть. Но лучше, чем голодать.
Или учить детей. Не как гувернантка в богатом доме, а как учительница для детей торговцев и лавочников. Тех, кто хочет, чтобы их отпрыски умели читать и считать, но не может позволить себе настоящую школу. Такие люди не спрашивают рекомендаций. Им важен результат и цена.
Мысли путались, наползали одна на другую. Голова была тяжёлой, веки слипались. Усталость не только физическая, но и душевная навалилась всей своей тяжестью, придавила к подушке.
Завтра. Завтра я начну искать. Обойду конторы, спрошу в лавках, поговорю с миссис Причард, она знает весь квартал, знает всех, кто чем занимается. Может быть, подскажет что-то.
А сейчас спать. Просто спать…
Я проснулась от звука, похожего на скрип несмазанной двери.
В комнате стоял густой мрак, угли в камине едва тлели, мерцая слабым красноватым светом, и лишь тусклый отблеск уличного фонаря сочился сквозь щели в ставнях. Я лежала, не шевелясь, пытаясь понять, что меня разбудило. Тело ещё цеплялось за тяжёлый, душный сон, но что-то было не так. Что-то…
Звук повторился. Хриплый, булькающий вдох. Потом выдох со свистом, с каким-то влажным клёкотом в конце.
Мэри.
Сон слетел в одно мгновение. Я села, всматриваясь в темноту. На узком топчане у стены угадывался силуэт. Мэри лежала на спине, и её грудь вздымалась рывками словно каждый вдох давался с боем.
— Мэри?
Никакого ответа. Только это страшное дыхание: хрип, свист, бульканье, снова хрип.
Я нашарила трость у кровати, поднялась. Холод от пола тотчас прошёл сквозь ступни и поднялся вверх по ногам, до самых колен. Три шага до топчана, которые в темноте показались бесконечными. Опустилась на край постели. Протянула руку, коснулась плеча.
— Мэри, проснись.
Она не проснулась. Только голова повернулась на подушке, губы шевельнулись, выталкивая что-то невнятное. Я положила ладонь ей на лоб и резко отдёрнула, как от раскалённого железа.
Жар.
Потрогала снова: щёку, шею, запястье. Везде одно и то же — горячая кожа, будто под ней тлел огонь. Сорочка на груди промокла от пота, волосы прилипли к вискам тёмными прядями, и даже в темноте я видела, как блестит испарина на её лбу.
Вчера мы обе промокли под дождём, так что башмаки хлюпали при каждом шаге. Но я переоделась, легла в постель, укуталась одеялом, а Мэри в это время бегала по лестницам в мокром платье. Варила похлёбку, носила дрова для камина. Помогала миссис Причард с чем-то на кухне. Потом принесла мне ужин, сидела на краешке моей кровати, слушала про Финча и церковные суды, и я ни разу, ни единого раза не спросила: а ты-то как, Мэри? Переоделась ли? Согрелась?
Мне даже в голову не пришло спросить. Теперь она лежала передо мной, горела в лихорадке, дышала так, будто в груди у неё что-то клокотало, и это была моя вина. Моя, и ничья больше.
Свеча нашлась на столике у кровати, огарок в палец длиной, оплывший, с обгоревшим фитилём. В камине ещё тлели угли, слабо мерцая в темноте. Я нашарила на каминной полке лучину, сунула её в угли, подула. Огонёк занялся неохотно, затрепетал. От лучины зажгла свечу — фитиль затрещал, выбросил струйку копоти. В жёлтом дрожащем свете лицо Мэри выглядело ещё хуже, чем казалось в темноте: бледное, осунувшееся, с запавшими щеками и тёмными тенями под глазами. И только на скулах горели два лихорадочных ярких пятна.
Срочно нужен уксус. Уксусные обтирания сбивают жар. И вода, много воды, поить и обтирать. И наверное, доктор, хотя я понятия не имела, как вызвать доктора посреди ночи в чужом городе. Я накинула шаль поверх сорочки и вышла из комнаты, стараясь не скрипеть дверью.
Кухня встретила меня запахами остывшего очага. Зола, прогорклый жир на стенках сковороды, луковая шелуха на полу. Печь ещё хранила слабое тепло, но воздух был сырым, неприятным. Я подняла свечу, оглядываясь. Полки вдоль стен, уставленные посудой. Стол посередине, массивный, дубовый, со следами ножей на столешнице. Связки сушёных трав под потолком.
Уксус. Где-то должен быть уксус.
Я начала открывать шкафчики, стараясь не греметь. Мешочки с крупой, банки с вареньем, мука в деревянной коробке, какие-то коренья…
— Не спится?
Я обернулась так резко, что воск со свечи капнул мне на руку. В дверном проёме стояла мисс Эббот, та самая молчаливая дама, которую я видела в первый вечер. Она смотрела на меня, скрестив руки на груди.
— Простите, — сказала я. — Не хотела вас потревожить. Ищу уксус. Моя служанка заболела.
Мисс Эббот чуть наклонила голову.
— Нижняя полка, справа. Бутыль с зелёной пробкой.
Голос у неё оказался низким, чуть хрипловатым.
— Благодарю.
Я нашла уксус там, где она сказала, — тёмная бутыль с зеленоватой пробкой, залитой воском. Откупорила, и резкий кислый запах тут же ударил в нос.
— Сильный жар? — спросила мисс Эббот. Она не ушла, стояла в дверях и смотрела, как я наливаю воду в медный таз.
— Очень. И дышит тяжело, с хрипом.
— Грудная горячка, должно быть. Вода в кувшине у печи, ещё тёплая. И если вам нужен доктор. На углу Грейт-Рассел-стрит есть аптека. Мистер Грей живёт над лавкой. За шиллинг пошлёт мальчишку за доктором Хэммондом.
— Вы не могли бы…
— Я разбужу мальчишку Дженнингс, — продолжила мисс Эббот. — Он сбегает к аптекарю. А доктора я встречу и провожу к вам. Всё равно не усну — бессонница.
— Благодарю вас. Вы очень добры.
Она кивнула. Уже выходя из кухни, остановилась и добавила, не оборачиваясь:
— Хотя, знаете… я бы на вашем месте не слишком тревожилась. И не тратилась бы на доктора посреди ночи. Служанки — народ крепкий. Пропотеет, отлежится. Они привычные. Не то что мы с вами.
И вышла, прежде чем я успела что-то ответить.
— Служанки — народ крепкий, — с надеждой повторила я, быстро, насколько это возможно, поднимаясь по лестнице обратно.
Мэри металась в бреду. Когда я вошла в комнату, она уже не лежала на спине, ворочалась, сбивая одеяло, бормотала что-то бессвязное. Я разобрала только отдельные слова: мама, и холодно.
Я опустилась на пол рядом с топчаном, поставила таз, намочила тряпку, приложила к её лбу. Мэри вздрогнула, застонала, попыталась отвернуться.
— Тихо, — сказала я негромко, придерживая её за плечо. — Это я. Лежи спокойно.
Компресс нагревался почти мгновенно, впитывая жар её тела. Я снимала его, окунала в таз, отжимала, прикладывала снова. И опять. И опять.
Время тянулось медленно. Свеча оплывала, тени по стенам колыхались. За окном шумел дождь, и где-то далеко, в глубине дома, скрипели половицы. Мэри то затихала, то снова начинала метаться, и тогда я наклонялась к ней, говорила что-то тихое, бессмысленное, просто чтобы она слышала человеческий голос, просто чтобы знала, что она не одна.
Наконец, раздались шаги на лестнице. И вскоре дверь открылась, в комнату вошёл мужчина. Невысокий, плотный, с круглым лицом и редеющими волосами, зачёсанными назад. Тёмный сюртук, застёгнутый на все пуговицы, потёртый кожаный саквояж в руке. За его спиной маячила мисс Эббот.
— Доктор Хэммонд, — сказала она.
Доктор окинул комнату быстрым взглядом. На его лице мелькнуло что-то, похожее на удивление, но он ничего не сказал. Прошёл к топчану, опустился рядом с Мэри, и движения его были быстрыми, привычными, лишёнными какой бы то ни было теплоты.
Он откинул одеяло, приложил ухо к её груди, слушал долго, сосредоточенно. Переставлял голову с места на место: левая сторона, правая, выше, ниже. Потом выпрямился, пощупал пульс, оттянул веко, заглянул в горло. Всё это заняло несколько минут, и всё это время я сидела рядом, сжимая руки, и ждала, как ждут приговора.
— Грудная горячка, — сказал он наконец, поднимаясь. — Простудного характера. Возможно, начало воспаления лёгких, но пока сказать сложно.
— Что делать? — спросила я. — Как её лечить?
— Постельный режим, — сказал он, застёгивая саквояж. — Обильное тёплое питьё. Обтирания продолжайте, это правильно. Если к завтрашнему вечеру жар не спадёт, можно пустить кровь, унций шесть-восемь.
Он достал из саквояжа бутылочку тёмного стекла и протянул мне.
— Микстура от кашля. По ложке три раза в день.
Я взяла бутылочку. Стекло было холодным под пальцами, и на нём белела бумажная этикетка с неразборчивыми каракулями.
— Это всё?
— А что ещё? — Он пожал плечами. — Молодая, крепкая девица. Если Богу угодно, выздоровеет. Если нет… — он развёл руками, — на всё Его воля.
Если Богу угодно. На всё Его воля. Я смотрела на него и думала о том, что вот так, наверное, и выглядит медицина для бедных. Постельный режим, микстура от кашля, пожатие плечами. Если выживет — слава Богу. Если умрёт — значит, такова судьба. Зачем напрягаться, зачем стараться? Это же всего лишь служанка.
— Сколько я вам должна? — спросила я, с трудом сдерживаясь, чтобы не выругаться и не наговорить лишнего.
— Три шиллинга. За ночной визит.
Я достала кошелёк, отсчитала монеты, положила ему в протянутую ладонь. Он пересчитал, кивнул, убрал в карман.
— Благодарю. Если станет хуже, пошлите за мной.
И вышел. Мисс Эббот задержалась на пороге, посмотрела на меня долгим непроницаемым взглядом, потом тоже исчезла. Я слышала их шаги на лестнице, приглушённые голоса внизу, стук закрывающейся двери.
Три шиллинга. Плюс шиллинг, который мисс Эббот, наверное, заплатила посыльному, нужно будет отдать ей. Четыре шиллинга за ночной визит, за бутылочку мутной микстуры и за слова «если Богу угодно».
Злиться уже не было сил. Я опустилась обратно на пол, сменила компресс на лбу Мэри. Кожа была всё ещё горячей, но, может быть чуть меньше, чем час назад.
Этого не хватит, думала я, глядя на её осунувшееся лицо. Постельного режима и микстуры не хватит. Ей нужен крепкий, горячий, наваристый бульон для поддержания сил. Нужен отвар из липового цвета, чтобы пропотела. Нужен мёд с тёплой водой для горла. Нужно тепло, покой и забота.
Откуда я это знала? Катрин никогда не ухаживала за больными. В мире Катрин этим занимались другие люди, а хозяйка в лучшем случае справлялась о здоровье через закрытую дверь. Но я знала, откуда-то знала, каким-то глубинным, древним знанием, которое жило не в голове…
Остаток ночи прошёл в странном полузабытьи. Я сидела на полу, прислонившись спиной к топчану Мэри, и дремала урывками: проваливалась в сон на несколько минут, потом вздрагивала, просыпалась, проверяла её дыхание, меняла компресс. Свеча догорела, и я зажгла новую. За окном темнота постепенно бледнела, превращаясь из чёрной в серую. Дождь то стихал, то начинался снова, барабаня по крыше и стекая по стеклу извилистыми дорожками.
Ближе к утру дыхание Мэри стало ровнее. Жар немного спал, когда я в очередной раз положила руку ей на лоб, он уже не обжигал, просто был горячим.
Рассвет пришёл серым, тусклым, неохотным. Солнца не было, только небо посветлело, превратившись из чёрного в грязно-серое, цвета мокрой золы. Я встала, размяла затёкшие ноги. Тело ломило так, будто меня избили. Глаза горели от недосыпа, и когда я посмотрела в зеркало над умывальником, то увидела чужое лицо: бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами и растрёпанными волосами.
Но нужно было идти. Я оделась. Проверила, на месте ли кошелёк, нащупала сквозь ткань твёрдые кругляши монет. Осторожно спустилась по лестнице и вышла из дома.
На улице было холодно и сыро. Дождь перестал, но воздух был влажным, тяжёлым, пропитанным запахами большого города. Горький угольный дым из труб. Конский навоз на мостовой, его не успели убрать, и лужи вокруг куч были коричневатыми, мутными. Что-то гнилое из переулка напротив, то ли тухлая рыба, то ли помои, которые выплеснули из окна. И под всем этим сырость, вездесущая лондонская сырость, которая пробиралась под одежду и оседала на коже липкой плёнкой.
Лавки были в двух кварталах, на углу. Я шла быстро, насколько позволяла нога, и в голове складывался список. Курица, морковь, лук — для бульона. Липовый цвет, бузина — для отваров. Мёд — для горла. Соль, сыр, яйца — про запас. Каждый пункт — это деньги, и я мысленно прикидывала, сколько всё это будет стоить, и с каждым шагом сумма росла.
Бакалейная лавка оказалась маленькой, тесной, с низким потолком, который, казалось, давил на голову. Над дверью висела облупившаяся вывеска, и колокольчик звякнул, когда я вошла.
Внутри пахло так густо, что впору было резать воздух ножом. Первым ударил запах копчёностей: окорока и колбасы свисали с крючков под потолком, тёмные, маслянистые, покрытые белёсым налётом жира. Потом специи: перец, от которого щекотало в носу, корица, гвоздика, что-то ещё, острое и незнакомое. Сушёные травы в холщовых мешочках, я узнала мяту по запаху, и что-то похожее на чабрец. Селёдка — её запах перебивал всё остальное, солёный, резкий, настойчивый. И под всем этим слабый мышиный душок, неистребимый спутник таких вот лавок с их тёмными углами и мешками на полу.
Хозяин стоял за прилавком. Пожилой, грузный, с красным рыхлым носом и маленькими глазками, утонувшими в складках мясистого лица. Он оценивающе оглядел меня с ног до головы, и я видела, как в его глазах мелькнул расчёт.
— Чего желаете, мэм?
— Липовый цвет, сушёный. И бузину. Мёд — полфунта. Соль, сыр.
Он доставал товары с полок, выкладывал на прилавок. Мешочек с липовым цветом, я взяла его, поднесла к носу. Пахло летом, теплом, чем-то сладковатым и пыльным, и на мгновение мне почудилось, что я стою не в тёмной лондонской лавке, а где-то далеко, в залитом солнцем саду, где цветут липы и гудят пчёлы. Мешочек с бузиной — тёмные сморщенные ягоды, похожие на мелкий изюм. Глиняный, тяжёлый, запечатанный воском горшочек с мёдом.
— Шиллинг и восемь пенсов, мэм.
Я расплатилась и вышла.
Птичник был через две двери. Лавка поменьше, с клетками у входа, из которых доносилось квохтанье и возня. Пахло перьями, помётом и чем-то кисловатым. Хозяйка — сухонькая женщина с быстрыми глазами — вытерла руки о передник и вопросительно посмотрела на меня.
— Курицу, молодую. Яйца, полдюжины. И вон те морковь с луком, — я кивнула на корзины у входа, где лежали овощи.
Курица оказалась хорошей, с жёлтыми лапами, ещё не окоченевшая. Хозяйка ловко завернула её в бумагу, добавила овощи, уложила яйца в отдельный кулёк.
— Три шиллинга ровно.
Почти пять шиллингов. Я достала кошелёк, отсчитала монеты и, положив деньги на прилавок, подняла свёрток.
Он получился большим, тяжёлым, неудобным. Я несла его, прижимая к груди обеими руками, и нога болела с каждым шагом. Мостовая была скользкой от ночного дождя, и приходилось смотреть под ноги, чтобы не поскользнуться и не упасть.
Наконец, дом на Монтегю-стрит показался из-за угла. Я поднялась по ступенькам, толкнула дверь, вошла в тёмный коридор. Пахло варёной капустой и сыростью. Откуда-то снизу, из кухни, доносились голоса и стук посуды.
Мэри спала, когда я заглянула в комнату. Лежала на боку, свернувшись под одеялом, и дышала ровно, спокойно, не так, как ночью, когда каждый вдох давался ей с хрипом и свистом. Лицо её казалось не таким бледным, и губы уже не были такими сухими. Хороший знак.
Я поставила свёрток на стол, подошла к ней, осторожно положила руку на лоб. Тёплый, но не горячий. Жар спадал. Я сменила компресс, укрыла её своим одеялом, тихо вышла и отправилась на кухню.
На кухне было тепло и людно. Миссис Причард стояла у длинного стола, раскатывая тесто, и её пухлые руки были белыми от муки до самых локтей. Лицо её раскраснелось от жара печи, и на лбу блестели капельки пота. Ещё одна женщина чистила картошку, и очистки падали в миску у её ног длинными коричневыми лентами. Обе подняли головы, когда я вошла.
— Доброе утро, — сказала миссис Причард. — Рано вы сегодня. Как ваша служанка? Слышала, доктора ночью вызывали.
— Лучше. Жар спадает. Мне нужно сварить ей бульон.
— Бульон? — Она вытерла руки о передник, оставив на нём белые мучные следы. — Так вы сами будете?..
— Сама.
Я положила курицу на стол и жёлтые её лапы разъехались в стороны. Миссис Причард смотрела на меня с выражением, которое я не сразу поняла. Удивление? Недоверие? Что-то среднее?
Ощипывать птицу оказалось не так сложно, как я думала. Сначала я обдала её кипятком из чайника, и перья сразу стали податливыми, мягкими. Руки словно сами знали, что делать: захватить пучок, дёрнуть против роста, отбросить в сторону. Захватить, дёрнуть, отбросить. Перья летели на стол, на пол, прилипали к мокрым пальцам. Мелкие пёрышки, которые не хотели поддаваться, я выщипывала по одному, а самый мелкий пух, опалила над пламенем свечи. По кухне поплыл горький запах палёного, и миссис Причард поморщилась, отступив на шаг, но ничего не сказала.
Потрошить было хуже. Я взяла длинный нож, с потемневшей деревянной ручкой и на мгновение замерла, глядя на тушку. Потом вспорола ей брюхо одним уверенным движением, будто делала это тысячу раз. Внутренности вывалились на стол, скользкие, тёплые, с тяжёлым запахом, от которого меня замутило. Но руки продолжали работать: отделить печень, желудок и сердце, отложить в сторону, остальное в помойное ведро. Промыть тушку водой из кувшина, тщательно, смывая кровь и остатки того, что было внутри.
Когда я закончила, руки мои были красными до запястий. Под ногтями забилась кровь, и сколько я ни тёрла их тряпкой, она не хотела отмываться. Я смотрела на эти белые, нежные руки Катрин, с ухоженными ногтями и не понимала, откуда они знают всё это. Как держать нож, как потрошить птицу. Руки, которые никогда в жизни не делали ничего подобного. И всё-таки делали сейчас, уверенно и привычно.
— Надо же, — выдохнула женщина с картошкой.
Миссис Причард удивлённо цокнула языком, но ничего не сказала. Я положила курицу в котёл, налила воды, посолила и поставила на огонь. Затем взяла две крупные, золотистые луковицы, очистила их от шелухи. Морковь тоже очистила, но резать не стала. Оставила целыми. Нашла тяжёлую сковородку, положила на неё лук и морковь, обжаривая их бока до золотистой корочки.
— Зачем целиком? — спросила миссис Причард.
— Так бульон будет прозрачным. И вкуснее.
Она хмыкнула что-то себе под нос и вернулась к тесту.
Бульон варился долго. Я стояла у плиты, снимая пену, помешивая, подбрасывая дрова. Серая пена поднималась на поверхность, я убирала её ложкой, и бульон постепенно светлел, становился прозрачным. Когда пена перестала появляться, я переложила обжаренные овощи в котёл, и бульон сразу потемнел, стал золотистым, янтарным. Запах изменился, к куриному навару добавились карамельные ноты жареного лука и сладковатый привкус моркови.
Миссис Причард закончила с тестом и принялась крошить капусту. Женщина с картошкой ушла, вместо неё появилась другая — постарше, с седыми волосами, выбивающимися из-под чепца. Обе то и дело поглядывали на меня, украдкой, как смотрят на что-то странное. Я делала вид, что не замечаю.
— Леди. Сразу видно.
Я обернулась. В дверях стояла миссис Дженнингс. Она прошла к столу, окинула взглядом котёл, сковороду, мои руки.
— А готовите так, будто всю жизнь у плиты простояли.
Я не ответила. Потому что она была права, и потому что у меня не было этому объяснений.
— Мне нужен кто-то, — сказала я вместо этого, — кто будет дважды в день приносить воду и уголь наверх. И выносить горшок. Я заплачу.
— Томми. Мальчишка. Полтора пенни в день.
— Хорошо. Заплачу за неделю вперёд.
Она кивнула, постояла ещё немного, потом развернулась и ушла. Каблуки её простучали по коридору и стихли.
Я процедила готовый бульон через чистую тряпицу. Золотистая жидкость текла в миску, прозрачная, ароматная, с мелкими блёстками жира на поверхности. Разделала курицу, отделяя мясо от костей. Налила бульон в глубокую глиняную миску, добавила несколько кусочков мяса и пошла наверх.
Мэри не спала. Лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и когда скрипнула дверь, медленно повернула голову. Лицо её было бледным, осунувшимся, но глаза смотрели уже осмысленно, ясно — не то что ночью, когда она металась в бреду.
— Госпожа? — голос был хриплым, слабым, и ей пришлось откашляться, прежде чем продолжить. — Вы… что это?
— Бульон. Куриный. Я сварила.
Она попыталась приподняться на локте, и я видела, как напряглись её худые руки, как дрогнули от усилия.
— Вы сварили? Сами?
— Сама. Кто же ещё?
Мэри смотрела на меня так, будто я сообщила ей, что умею летать. Рот её приоткрылся, и она несколько раз моргнула, пытаясь осмыслить услышанное.
— Но вы же… вы же леди, госпожа. Вы не должны были… я должна была… это моя работа…
— Твоя работа сейчас — лежать и поправляться. — Я поставила миску на табурет, помогла ей сесть, подложив подушку под спину, и вложила ложку ей в руку. — Ешь, пока горячий.
Она взяла ложку и зачерпнула бульон. Поднесла ко рту, проглотила. И я увидела, как что-то изменилось в её лице. Глаза расширились, брови поползли вверх.
— Это… — она сглотнула, облизнула губы. — Это очень вкусно, госпожа. Правда очень.
— Ешь, не разговаривай.
Она ела медленно, старательно, держа миску обеими руками, чтобы не расплескать. Руки её всё ещё дрожали от слабости, но с каждой ложкой что-то менялось в её лице: уходила бледность, появлялся слабый румянец.
Миска опустела наполовину, когда Мэри покачала головой.
— Больше не могу, госпожа.
— Всё хорошо. Отдохнёшь и доешь.
Я забрала миску и хотела уже встать, но тут заметила, что глаза Мэри блестят. Она смотрела на меня, и по щеке её медленно катилась слеза.
— Мэри? Что такое?
— Простите, госпожа. — Она торопливо вытерла щёку ладонью, но слёзы продолжали течь. — Я не хотела… просто…
— Просто что?
— Я заболела. Стала обузой. У вас и так денег мало, и забот полно, а тут ещё я. Вы доктора вызывали, и продукты покупали, и готовили… — Она всхлипнула. — Вы же леди…
Голос её сорвался, и она отвернулась к стене.
— Это я должна за вами ухаживать, — прошептала она в подушку.
— Мэри, посмотри на меня.
Она медленно и неохотно повернулась. Лицо мокрое от слёз, глаза покрасневшие.
— Ты заболела, — сказала я, — потому что вчера весь вечер бегала в мокром платье. Потому что я лежала в постели и думала о своих бедах, а ты варила мне ужин и таскала дрова. Я ни разу не спросила, переоделась ли ты. Мне даже в голову не пришло.
Мэри молчала, глядя на меня.
— И хватит про обузу. Ты не обуза. Ты единственный человек в этом городе, который знает, кто я такая. Единственный, кому я могу доверять. Ты бросила всё, чтобы пойти со мной. Ты рисковала головой, помогая мне сбежать.
— Я отработаю. Всё, что вы потратили. До последнего пенни. Вот встану на ноги и отработаю.
— Поправишься и поговорим.
— Нет, госпожа. Я хочу, чтобы вы знали сейчас. Я не забуду. Никогда не забуду, что вы для меня сделали.
Она смотрела на меня серьёзно, почти торжественно, и я видела в её глазах что-то, чего не ожидала. Преданность. Ту слепую, безоговорочную преданность, которую нельзя купить за деньги.
— Спи, — сказала я.
Она кивнула, закрыла глаза. Дыхание её стало ровным, глубоким, и я поняла, что она уснула. Осторожно встала, забрала миску и спустилась на кухню.
Там уже никого не было. Миссис Причард ушла, седая женщина тоже, и только котёл с бульоном стоял на остывающей плите. Я налила себе полную миску, села за стол и принялась есть. Впервые за этот бесконечный день.
Бульон был горячим, ароматным. Мясо таяло во рту. Я ела медленно, ложка за ложкой, и тишина кухни обволакивала меня, как тёплое одеяло. Только дрова потрескивали в печи да где-то за стеной приглушённо звякала посуда.
И думала о том, какие всё-таки странные умения для виконтессы — ощипывать кур и потрошить их…
Мэри сидела на топчане, закутавшись в одеяло, и смотрела на меня так, будто я собиралась на битву.
За два дня, что прошли с той страшной ночи, она изменилась. Лицо всё ещё было бледным, с тенями под глазами, но это была уже здоровая бледность, не та серость, которая так напугала меня, когда я впервые приложила руку к её пылающему лбу. Вчера она даже встала и медленно прошлась по комнате, держась за стену. Томми, который приносил воду и уголь, сказал, что она похожа на воробья после дождя: взъерошенная и нахохленная.
— Я пойду с вами, госпожа, — сказала она, и в голосе её звучало упрямство.
— Нет.
— Но вы не можете идти одна. Это же Лондон. Тут воры на каждом углу, и мошенники, и… и всякие люди. Миссис Причард рассказывала, как её знакомую ограбили прямо средь бела дня, вытащили кошелёк из кармана, и она даже не заметила, пока домой не пришла.
— Мэри.
— И ещё она говорила про банду, которая заманивает приезжих в переулки и…
— Мэри, — повторила я, и она замолчала, глядя на меня с упрёком. — Ты ещё слаба. Вчера едва до горшка дошла.
— Это было вчера. Сегодня мне лучше.
Она вздёрнула подбородок, и в этом жесте было столько упрямой решимости, что я едва не рассмеялась. Маленькая, худая, закутанная в одеяло, как в кокон, она смотрела на меня с таким видом, будто готова была встать и пойти за мной хоть на край света, хоть в пасть к дьяволу.
— Мэри, послушай. — Я села на край её топчана. — Мне нужно к адвокату. Это недалеко, я уже знаю дорогу. Пойду, подпишу бумаги и вернусь. Два часа, может быть, три.
— А если что-то случится?
— Что может случиться?
— Не знаю. — Она покачала головой, и прядь волос выбилась из-под чепца, упала на щёку. — Просто мне страшно, госпожа. Вы одна в этом городе. Без меня. Без никого. А вдруг господин… вдруг он уже здесь, вдруг он вас ищет, вдруг…
— Ничего не случится, — сказала я мягко. — Я буду осторожна. А ты лежи, отдыхай, пей отвар. Томми принесёт воды и угля. Если что-то понадобится, постучи в пол, миссис Причард услышит.
Мэри молчала. Кусала губу, смотрела на меня исподлобья. Потом тяжело и протяжно вздохнула, как вздыхают дети, когда понимают, что спорить бесполезно.
— Хорошо, госпожа. Но вы обещайте, что будете осторожны. И что вернётесь до темноты. И что не пойдёте в плохие места. И что…
— Обещаю, обещаю, всё обещаю. — Я встала, поправила шаль. — А теперь ложись и спи. Тебе нужен отдых.
— Я не хочу спать, — сказала она, но глаза её уже закрывались, и голос звучал сонно, невнятно. — Я буду ждать… буду ждать, когда вы вернётесь…
Через минуту она уже спала, свернувшись под одеялом, как котёнок. Я постояла над ней, глядя на её осунувшееся лицо, на тени под глазами, на прядь волос, упавшую на щёку. Потом тихо вышла и закрыла за собой дверь.
На улице было свежо. Дождь, который лил почти без перерыва последние два дня, наконец прекратился, и небо, хоть и затянутое серыми облаками, казалось выше, просторнее. Под ногами хлюпали лужи, мостовая блестела, и в воздухе пахло мокрой землёй и дымом.
Я шла по Монтегю-стрит, опираясь на трость, и город просыпался вокруг меня. Торговцы открывали лавки, с грохотом откидывая деревянные ставни и выставляя товары на лотках. Служанки спешили куда-то с корзинками в руках, перепрыгивая через лужи и придерживая юбки. Мальчишка-разносчик тащил на голове поднос с пирожками, горячими, дымящимися, и запах свежей выпечки плыл за ним шлейфом. Где-то звонил колокол, созывая прихожан на утреннюю службу, и звук этот был мягким, приглушённым, будто завёрнутым в вату сырого воздуха.
На углу Блумсбери-сквер я остановилась, чтобы перевести дух. Нога болела, хотя и не так сильно, как в первые дни после побега. Я прислонилась к ограде сквера и смотрела на людей, которые шли мимо: джентльмен в цилиндре, торопящийся куда-то с газетой под мышкой; две дамы в одинаковых серых пелеринах, должно быть, сёстры, обсуждающие что-то вполголоса; старик с тележкой, нагруженной углём, медленно, с натугой толкающий её по мостовой.
У всех этих людей была своя жизнь. Своё место в мире. Свой дом, своя работа, свои заботы. А у меня не было ничего, кроме кошелька с монетами в кармане и комнаты под крышей, за которую нужно платить каждую неделю.
Деньги. Всё упиралось в деньги. Пятьдесят с небольшим гиней — вот что у меня осталось после аванса Финчу. На три месяца скромной жизни хватит, если считать каждый пенни, если не болеть, если не случится ничего непредвиденного. А потом?
Я оттолкнулась от ограды и пошла дальше.
На Хай-Холборн улица стала шире, людей больше. Здесь уже попадались не только простые горожане, но и джентльмены в чёрных сюртуках и цилиндрах, спешащие по своим важным делам. Они шли быстро, целеустремлённо, глядя прямо перед собой, и я невольно сторонилась, уступая им дорогу.
Вдоль улицы тянулись конторы, одна за другой. Латунные таблички на дверях, большие окна с мелким переплётом, за которыми виднелись ряды высоких столов. Я остановилась у одного такого окна и заглянула внутрь, едва ли не прижавшись носом к холодному стеклу.
Контора была просторной, светлой, несмотря на серый день. Вдоль стен стояли конторки на высоких ножках, и за каждой сидел молодой человек в тёмном сюртуке. Они писали, склонившись над бумагами, и перья в их руках двигались быстро, уверенно, оставляя на белых листах ровные строчки чёрных букв. Один диктовал другому, и тот записывал, не поднимая головы, не переспрашивая. В глубине комнаты за отдельным столом, сидел человек постарше и проверял какие-то бумаги, время от времени макая перо в красные чернила и делая пометки на полях.
Клерки. Люди, которые зарабатывают на жизнь тем, что умеют писать и считать. Сколько они получают? Фунт в неделю? Два? Достаточно, чтобы снимать комнату, покупать еду, откладывать понемногу на чёрный день.
Я умела писать. Быстро, красиво, разборчивым почерком. Умела считать: складывать, вычитать, умножать в уме. Умела переводить с французского, и с немецкого тоже, хотя не помнила, где и когда этому научилась. Умела вести записи и понимала принцип: приход, расход, сальдо, всё аккуратно, по графам.
Почему бы мне не устроиться клерком?
Но даже задавая себе этот вопрос, я знала ответ. Видела его в этом окне, за которым сидели десять молодых людей и не одной женщины. Потому что женщины не работают клерками. Женщины работают служанками, швеями, прачками. В крайнем случае гувернантками при чужих детях или компаньонками при богатых старухах. Но не клерками. Не за этими высокими столами, не с этими перьями и гроссбухами.
Мир мужчин. Мир, в который мне не было входа.
Я отвернулась от окна и пошла дальше.
До Докторс-Коммонс я добралась к десяти. Тот же тёмный проход между зданиями, те же полустёртые буквы над аркой, тот же тихий двор, мощённый булыжником. Сегодня здесь было людно: несколько джентльменов в мантиях прошли мимо меня, о чём-то споря вполголоса; у одной из дверей стояла женщина в глубоком трауре, комкая в руках чёрный платок; мальчишка-посыльный пробежал через двор, едва не сбив меня с ног.
Дверь конторы Финча была такой же тяжёлой, с той же потемневшей бронзовой ручкой. Я толкнула её и вошла.
— А, миледи. — Финч поднял голову от бумаг. — Вовремя.
Он выглядел точно так же, как в прошлый раз: худое лицо, изрезанное морщинами, крючковатый нос, глубоко посаженные глаза под кустистыми бровями. Но было в нём что-то другое, какая-то перемена, которую я не сразу уловила. Может быть, он смотрел на меня чуть иначе, не с тем холодным недоверием, что в первый раз, а с чем-то похожим на деловой интерес. Я заплатила ему сто пятьдесят гиней. Для него это были уже не просто слова — это были деньги, настоящие деньги, которые лежали у него в сейфе.
— Документы готовы, — сказал он, пододвигая ко мне стопку бумаг, исписанных мелким убористым почерком. — Прошение в Консисторский суд. Изложены факты: систематические побои, перелом ноги, угрозы жизни. Справка доктора Морриса приложена. Подпись внизу каждой страницы, полная подпись с датой на последней.
Я взяла бумаги и начала читать. Язык был сухим, канцелярским: «вышеозначенная истица смиренно просит», «нижеподписавшийся проктор настоящим удостоверяет», «в соответствии с установлениями канонического права». Но за этими мёртвыми словами стояла жизнь Катрин. Её боль. Её синяки и переломы, её ночи в страхе, её дни в унижении.
Я взяла перо, обмакнула в чернильницу и подписала. Катрин Сандерс. Чужое имя, которое стало моим. Чужая жизнь, которую я пыталась изменить.
— Хорошо. — Финч забрал бумаги, пролистал, проверяя подписи. — Иск подам завтра утром. Ваш муж получит повестку через две-три недели.
— Что мне делать до тех пор?
— Ждать. — Он пожал плечами.
Я кивнула, встала, попрощалась. Вышла из конторы и остановилась посреди двора, щурясь от света. Две-три недели до повестки. Потом ещё шесть-восемь недель до первого слушания. Потом… потом что-то ещё, какие-то следующие шаги, о которых я пока не хотела думать. Слишком много неизвестных, слишком много «если».
Обратно я пошла другой дорогой. Мне хотелось посмотреть на город, подумать. Через Чипсайд и Ньюгейт-стрит, мимо собора Святого Павла, мимо лавок и контор, мимо кофеен, из которых доносился запах жареных зёрен и табачного дыма.
Лавки. Я смотрела на них и думала о том, что где-то здесь, за одной из этих дверей, могло бы быть моё место. Моё собственное дело, мой собственный доход. Торговля чем-нибудь, чем угодно: тканями, галантереей, книгами. Всё, что угодно, лишь бы не зависеть от чужой милости, от чужих денег, от чужих решений.
Одна лавка привлекла моё внимание. Небольшая, опрятная, с чисто вымытой витриной, в которой были разложены ленты, кружева, пуговицы. Над дверью аккуратная вывеска: «Галантерея Дж. Томпсона».
Я толкнула дверь и вошла. Колокольчик звякнул, и женщина за прилавком подняла голову.
Ей было лет сорок пять, может быть, пятьдесят. Усталое лицо с мелкими морщинками вокруг глаз, седые пряди, выбивающиеся из-под чепца, руки с узловатыми пальцами, привыкшими к работе. Она раскладывала товар на полках, и движения её были привычными, уверенными, как у человека, который делает это много лет.
— Чем могу помочь, мэм?
— Я просто смотрю, — сказала я. И добавила, не удержавшись: — Красивая у вас лавка. Давно здесь торгуете?
Женщина усмехнулась, и в этой усмешке была горечь.
— Двадцать три года, мэм. С тех пор, как отец умер и оставил нам с братом наследство.
— Вам с братом? Так лавка ваша?
Она посмотрела на меня, и что-то изменилось в её глазах. Какая-то тень, какая-то старая боль.
— Моя? — Она покачала головой. — Нет, мэм. Не моя. Моего брата. Джеймса Томпсона.
— Но вы здесь работаете…
— Работаю. — Она отложила ленту, которую держала в руках, и повернулась ко мне. — С утра до вечера, без выходных, кроме воскресений. Закупаю товар, веду книги, обслуживаю покупателей. Знаю каждую пуговицу на этих полках, каждый моток ниток, каждый ярд кружева. Но лавка не моя. На бумагах стоит имя брата. Потому что я женщина. Кто со мной договор заключит? Кто товар в долг отпустит? Кто в суд пойдёт, если поставщик обманет? Никто, мэм. Скажут: приведи мужа, приведи брата, с ними и поговорим.
Она замолчала, глядя куда-то мимо меня, в окно.
— А он сидит дома, пьёт портвейн и ждёт, когда я принесу ему выручку. — Короткий смешок, похожий на кашель. — В торговле ничего не смыслит, да и не хочет смыслить. Зачем ему? У него есть я. Я верчусь тут с рассвета до заката, а он получает три четверти дохода и…
Она недоговорила. Взяла с полки моток ленты, начала его перематывать. Пальцы её двигались быстро, привычно, но я видела, как дрожат уголки её губ.
— Простите, — сказала я тихо. — Я не хотела…
— Ничего, мэм. — Она подняла на меня глаза, и в них была усталость, старая, привычная усталость человека, который давно перестал надеяться. — Вы что-то хотели купить?
— Нет. Я просто… зашла посмотреть.
Женщина кивнула и вернулась к прерванной работе.
А я вышла из лавки и долго стояла на улице, глядя на витрину. На ленты, на кружева, на пуговицы, разложенные аккуратными рядами. Двадцать три года. Эта женщина двадцать три года строила своё дело, и всё равно оно ей не принадлежало. Всё равно большая часть денег уходила к брату, который сидел дома и пил портвейн.
Так устроен мир. Женщина не может владеть, не может подписывать, не может решать. Женщина — тень мужчины, приложение к мужу или брату, существо без прав и без голоса.
Я пошла дальше. На Ладгейт-хилл я увидела ещё одну контору. Торговую, судя по вывеске: «Хаммерсли и сыновья. Импорт колониальных товаров». Солидная дверь, большие окна, за которыми виднелись ряды столов.
А что, если попробовать?
Мысль была безумной, я понимала. Но что-то толкало меня вперёд, какое-то упрямство, какая-то злость на этот мир, который был устроен так, чтобы у меня не было ни единого шанса.
Я толкнула дверь и вошла.
Внутри было тепло и тихо. Пахло чернилами, сургучом и чем-то сладковатым, может быть, чаем или пряностями. Молодой человек за ближайшим столом поднял голову и посмотрел на меня с удивлением.
— Чем могу служить, мэм?
— Я ищу работу.
Он моргнул. Оглянулся на своих коллег, которые тоже подняли головы и теперь смотрели на меня кто с любопытством, кто с плохо скрытой усмешкой.
— Работу? — переспросил он. — Какую работу?
— Я умею писать, считать, переводить с французского, итальянского и немецкого. Могу вести записи, составлять письма…
— Мэм, — он перебил меня, и в голосе его появилась неловкость, — вам лучше поговорить с мистером Хаммерсли. Я не… я не уполномочен…
— Хорошо. Где я могу его найти?
Он указал на дверь в глубине конторы. Я прошла мимо столов, чувствуя на себе взгляды, и постучала.
— Да?
Кабинет был маленьким, тесным, заваленным бумагами и образцами товаров: мешочки с чем-то, коробки, связки каких-то волокон. За столом сидел мужчина лет пятидесяти, грузный, с багровым лицом и густыми бакенбардами. Он посмотрел на меня поверх очков.
— Чем могу помочь?
— Я ищу работу, — сказала я. — Клерком или переводчиком. Владею французским, итальянский и немецким, умею вести записи…
— Работу? — Он нахмурился. — Вы о чём, мэм? У нас не место для…
Он запнулся, подбирая слово. Для кого? Для женщин? Для дам? Для существ, которые не должны работать в конторах?
— Если вам нужна работа, — продолжал он, и голос его стал жёстче, — могу предложить место уборщицы. Приходить по вечерам, мыть полы. Полтора шиллинга в неделю.
— Я умею не только мыть полы.
— Мэм. — Он снял очки, положил на стол. — Это всё очень мило. Но скажите мне: ваш муж знает, что вы здесь?
— Простите?
— Муж. — Он произнёс это слово медленно, с нажимом, будто говорил с ребёнком. — Вы ведь замужем? Кольцо вижу. Так муж разрешил вам искать работу?
Я молчала. Кольцо. Проклятое кольцо, которое я не сняла. Хотя какая разница, он не собирается меня брать на работу и нашел бы другую причину мне отказать.
— Вот видите, — сказал он, откидываясь в кресле. — Я не могу взять замужнюю женщину без разрешения мужа. Это неприлично. И потом, вдруг он заявится с претензиями? Нет, мэм. Благодарю за визит, но помочь не могу.
Он взял какую-то бумагу и начал читать, давая понять, что разговор окончен.
Я вышла из конторы, и щёки мои горели от злости. Бессильной, горькой злости на мир, в котором мне нужно было разрешение мужа, чтобы зарабатывать на хлеб. Мужа, который избивал меня. Мужа, который спал с моей сестрой.
Разрешение.
Я шла по улице, не глядя по сторонам, и мысли мои были тёмными, как небо над головой. Лавку открыть нельзя — нужен мужчина. Клерком устроиться нельзя — нужно разрешение мужа. Что остаётся? Служанка? Прачка? Швея, которая работает по шестнадцать часов за гроши?
Я остановилась, перевела дыхание. Огляделась. Ньюгейт-стрит, недалеко от рынка. Вокруг толпились люди, пахло навозом и жареным мясом. Нужно купить еды и возвращаться. Мэри ждёт.
Маленькую, с выцветшей вывеской лавку я нашла неподалёку. Купила полфунта колбасы и кусок сыра, восемь пенсов за всё. Сунула свёрток под мышку, вышла на улицу и свернула на боковую улочку, чтобы срезать путь. Здесь было тише, меньше людей. Дома стояли плотнее, нависая над узкой мостовой. Пахло помоями.
Шаги за спиной я услышала слишком поздно.
Кто-то схватил меня за плечо, рванул назад. Мир качнулся, свёрток полетел в грязь, трость выскользнула из пальцев и звякнула о камни. Перед глазами мелькнуло лицо — молодое, грязное, с гнилыми зубами и мутными глазами.
— Кошелёк! Давай живо!
Его пальцы больно впились мне в плечо, но страха не было. Была ярость. Ослепительная ярость, которая вспыхнула в груди и затопила всё.
Тело двигалось само, без участия разума. Левая рука скользнула вверх, перехватила его запястье, вывернула. Правая ударила в горло. Костяшками пальцев, коротко, резко. Я почувствовала, как кулак вмялся в мягкое, податливое, и как дёрнулось что-то под кожей.
Он захрипел, согнулся пополам, хватая ртом воздух. И тогда я ударила снова — коленом, снизу вверх, туда, куда бьют, чтобы закончить драку.
Он взвыл — не закричал, а именно взвыл, по-звериному, тонко и рухнул на колени, скорчился на мокрой мостовой, обхватив себя руками.
— Сука… — прохрипел он, не поднимая головы.
Я стояла над ним, и сердце колотилось так, что отдавало в ушах. Пальцы дрожали. Во рту пересохло. Я нагнулась, подобрала трость, выставила перед собой.
— Убирайся.
Он поднял голову, посмотрел на меня, и я увидела в его глазах страх. Настоящий, животный страх. Он ждал, что я буду плакать, умолять, отдам кошелёк. А вместо этого стояла над ним с тростью в руке, и он не знал, что я сделаю дальше.
Он попятился, всё ещё скрючившись. Потом развернулся и, прихрамывая, побежал, исчезая в сумраке переулка.
Я стояла одна, посреди переулка, и руки мои всё ещё дрожали. Сердце постепенно замедлялось. Дыхание выравнивалось. Но внутри что-то не отпускало. Что-то странное, незнакомое.
Откуда я это знала? Откуда тело знало, как бить? Как уворачиваться? Катрин никогда в жизни не дралась. Катрин упала бы в обморок от одного вида занесённого кулака. Но я не упала. Я ударила — быстро, точно, без раздумий. Как будто делала это тысячу раз…
Мир вдруг снова качнулся. Висок пронзило острой, ослепительной болью. Я схватилась за голову, зажмурилась, и темнота за закрытыми веками взорвалась картинками.
Другой переулок. Красные кирпичные стены, пластиковые мусорные баки, жёлтый свет фонаря над головой. Поздний вечер. Я иду домой после работы. В руке ключи, в ушах музыка из наушников.
Шаги за спиной. Я резко оборачиваюсь. Лицо в капюшоне. Молодое, злое. Нож в руке, тусклый блеск лезвия.
— Телефон и кошелёк! Быстро!
Страх. Но тело знает. Шаг в сторону, перехват руки с ножом, удар коленом в пах. Он сгибается пополам, я бью локтем в затылок. Он падает…
Их было двое… Удар сзади по голове и темнота.
Темнота отступила, и я снова стояла в переулке Лондона в 1801 году. Спина упиралась в сырую кирпичную стену. Ноги дрожали. Сердце колотилось где-то в горле, и каждый удар отдавался болью в висках.
Я догадывалась, что попала сюда не просто так. Что-то случилось. Что-то страшное. Люди не просыпаются в чужих телах, в чужих жизнях без причины.
Но одно дело догадываться. Другое — увидеть. Почувствовать тот удар, ту боль, ту темноту, которая пришла после. Узнать наверняка: та женщина, которой я была, умерла. Её больше нет. Есть другая я. В чужом теле и в чужом времени.
Странно, но осознание случившегося не сломало меня. Я ждала — сейчас накатит ужас, отчаяние, слёзы. Но ничего не было. Только пустота. И какое-то холодное спокойствие.
Может, слёзы придут потом. Может, я ещё буду оплакивать ту жизнь, то тело, тех людей, которых оставила там. Но не сейчас. Сейчас я просто стояла в грязном лондонском переулке и глубоко дышала, пытаясь унять адскую головную боль…
Новая вспышка, и мир снова исчез.
Образ исчез, сменился другим.
Очередной всплеск воспоминаний, и я застонала, схватившись за голову. Виски сдавило так, будто голову зажали в тиски и медленно сжимали.
Образы сыпались один за другим, без порядка, без смысла, как осколки разбитого зеркала. Каждый резал, каждый болел, и я не могла их остановить, не могла отвернуться, не могла даже закрыть глаза.
Тошнота подступила к горлу. Я согнулась пополам, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось так, будто я пробежала милю. Пот выступил на лбу, холодный, липкий. Во рту пересохло.
Мир вокруг качался, плыл, двоился. Я видела переулок: грязные стены, лужи, чью-то тень в дальнем конце и одновременно что-то другое, залитое солнцем, зелёное, пахнущее травой и речной водой. Два мира накладывались друг на друга, и от этого наложения голова раскалывалась ещё сильнее.
Нужно домой.
Эта мысль пробилась сквозь хаос, простая и ясная, как колокол сквозь туман. Домой. На Монтегю-стрит. К Мэри. Там безопасно. Там можно лечь и закрыть глаза, и, может быть, это прекратится.
Я выпрямилась, опираясь на трость. Пальцы сжимали набалдашник так крепко, что побелели костяшки.
Свёрток с колбасой так и лежал в грязи, бумага размокла, и рядом суетились две крысы, большие, наглые, с блестящими глазками. Я посмотрела на них и отвернулась. Черт с ней. Пусть подавятся. Главное — дойти.
Первый шаг дался с трудом. Больная нога, которую я почти перестала замечать в последние два дня, вдруг напомнила о себе, полыхнула болью от лодыжки до бедра. Но это была знакомая боль, понятная, телесная. Не то что этот хаос в голове.
Я шла, опираясь на трость, цепляясь за стены. Переулок казался бесконечным, хотя я помнила: он был коротким, всего несколько десятков шагов. Но каждый шаг давался с таким трудом, будто я брела по пояс в воде.
Вышла на улицу. Шум тут же ударил по ушам: голоса, стук колёс, ржание лошади, крик разносчика. Люди, много людей, все куда-то спешат, все заняты своими делами. Никому нет дела до женщины, которая шатается у стены, как пьяная.
Хотя нет. Дело есть.
Пожилая женщина в чепце, с корзиной в руках шарахнулась от меня, будто я была заразной. Отступила на шаг, прижала корзину к груди, посмотрела с таким выражением, будто я попыталась её укусить.
— Ты гляди, — сказала она кому-то невидимому. — Средь бела дня, а уже набралась. И ведь одета прилично…
Поворот. Ещё один. Знакомая улица, знакомые дома. Вот лавка с вывеской, на которой нарисован сапог. Вот дом с красной дверью. Вот фонарь на углу, кривой, покосившийся.
Но вот образ накатывает снова:
Я споткнулась и едва не упала. Схватилась за ограду чьего-то палисадника. Железные прутья были холодными под пальцами, и этот холод отрезвил, вернул в реальность. Лондон. Тысяча восемьсот первый год. Монтегю-стрит, два квартала до дома.
Иди. Просто иди.
Мужчина в тёмном сюртуке посторонился, давая мне пройти. Бросил быстрый, оценивающий взгляд и отвернулся. Я видела, как дёрнулся уголок его рта. Брезгливость? Презрение? Неважно. Всё неважно.
Ещё один квартал. Ещё несколько домов. Вот он: серый, обшарпанный, с облупившейся краской на двери. Дом миссис Дженнингс. Мой дом. Временный, ненадёжный, но сейчас — единственное место, где я хотела быть.
Ступеньки. Три ступеньки до двери. Я считала их, чтобы не упасть. Одна. Две. Три. Дверь. Тяжёлая, деревянная, с потемневшей латунной ручкой. Я толкнула её, она поддалась, и тёмный коридор обнял меня запахом варёной капусты и сырости.
Лестница. Господи, ещё одна лестница. Я стояла у подножия, задрав голову, и смотрела наверх. Ступеньки уходили в полутьму, крутые, узкие, бесконечные.
Я взялась за перила и начала подъём.
Каждая ступенька была отдельным подвигом. Поднять ногу, опереться на трость, перенести вес, подтянуться за перила. И снова. И снова. Лестница скрипела под моими шагами, и этот скрип отдавался в голове, как удары молота.
На середине подъёма накатила новая волна.
Я покачнулась, крепче схватилась за перила и продолжила подъем. Наконец, последние ступеньки. Дверь в нашу комнату. Толкнула её и ввалилась внутрь.
— Госпожа!
Высокий, испуганный голос Мэри ударил по ушам. Я видела её лицо, белое пятно в полутьме комнаты, расширенные глаза, приоткрытый рот. Она вскочила с табурета у окна, бросилась ко мне, и её руки подхватили меня под локоть.
— Госпожа, что с вами? Что случилось? Вы белая как полотно!
— Кровать, — выдавила я. — Помоги… лечь.
Мэри охнула, подхватила меня крепче. Она была маленькой, худенькой, всё ещё слабой после болезни, но сейчас её руки казались сильными, надёжными. Она довела меня до кровати и помогла опуститься на матрас. Я обессиленно упала на подушку, не снимая шали, не разуваясь, и закрыла глаза.
— Госпожа? Госпожа, вы меня слышите?
Руки Мэри на моём лице. Она трогала мой лоб, щёки, шею. Пальцы были прохладными, и это было приятно, потому что лицо моё горело, будто в лихорадке.
— Вы горите! Господи, что с вами? Может, доктора позвать? Я сбегаю, я быстро…
— Нет. Не надо доктора. Просто… голова болит. Сильно. Посиди рядом. Тихо.
— Но госпожа…
— Тихо, Мэри. Пожалуйста.
Она замолчала. Я слышала, как она возится рядом: шуршит юбкой, вздыхает, шмыгает носом. Потом скрипнул табурет, она придвинула его к кровати и села. Её рука осторожно легла на мою, маленькая ладошка на моих холодных пальцах.
Я лежала с закрытыми глазами, несколько долгих минут, наслаждаясь передышкой, воспоминаний не было. Только стук собственного сердца. Только дыхание Мэри рядом. Только далёкие звуки дома: чьи-то шаги на лестнице, приглушённые голоса, стук посуды где-то внизу.
Но потом пришла очередная волна.
Не хаос на этот раз. Не осколки зеркала, бьющие наугад. Это было похоже на фильм, запущенный на быстрой перемотке. Кадры мелькали один за другим, слишком быстро, чтобы разглядеть детали, но достаточно ясно, чтобы узнать. Чтобы вспомнить.
Образ сменился.
Ещё одна вспышка.
Я вышивала… что? Цветок? Птицу? Не помню. Помню только ощущение нитки под пальцами, тугой, гладкой. И запах дома: печного дыма, сушёных трав, чего-то неуловимо родного.
Образы ускорились.
Какого цвета была эта куртка? Синяя? Зелёная? Бирюзовая? Я пыталась вспомнить и не могла. Такая мелочь, а я не помню. Сколько ещё мелочей я забыла? Сколько ещё лиц, имён, разговоров стёрлось из памяти?
Образы всё мелькали, всё ускорялись. Каждая мелочь, каждая деталь: цвет стен в моей квартире, скрип двери в подъезде, запах кофе из автомата на работе, лицо соседки по лестничной клетке, мелодия будильника на телефоне…
Телефон. Маленькая плоская коробочка, которая умеет всё: звонить, писать, показывать карты, играть музыку, выходить в интернет… Я больше никогда не позвоню бабушке. Не услышу её голос. Не скажу, что люблю её.
Горло сжалось. Всхлип вырвался сам, я прикусила губу. Нет. Не сейчас. Об этом не сейчас. Потом. Когда-нибудь потом…
Интернет. Метро. Самолёты. Машины. Горячая вода из крана. Свет, который включается одним щелчком.
Мир, которого здесь нет. И не будет ещё двести лет.
Всё, что я знала. Всё, к чему привыкла. Всё, что казалось само собой разумеющимся — горячий душ по утрам, кофе из автомата, музыка в наушниках по дороге на работу. Мелочи. Глупые, незначительные мелочи, о которых не думаешь, пока они есть.
Теперь их нет. И не будет. Никогда…
И от этого объёма, от каждого образа, каждого лица голова становилась тяжёлой. Такой тяжёлой, будто в неё насыпали камней. Булыжников. Чугуна. Я лежала на кровати, и подушка подо мной была мокрой — от пота? от слёз?
— Госпожа? Госпожа, вы стонете. Вам больно? Что мне сделать? Воды принести? Компресс? Госпожа?
— Воды…
Шорох, звук шагов, плеск воды. Потом рука под моей головой, приподнимает. Край кружки у губ. Вода тёплая с привкусом металла, потекла в горло. Я глотала жадно, как человек, который не пил несколько дней.
— Ещё?
— Нет. Хватит. Спасибо.
Мэри осторожно опустила мою голову на подушку. Я слышала, как она возится рядом: ставит кружку на стол, поправляет одеяло, которое я не помнила, чтобы она на меня накидывала. Потом скрип табурета. Она снова села рядом.
— Госпожа, — её голос дрожал. — Вы меня так напугали. Вы пришли белая как смерть, шатались, бормотали что-то… Я думала, вас кто-то ударил. Или отравили. Или… я не знаю.
Я открыла глаза. Комната была тёмной. Когда успело стемнеть? Только слабый отблеск уличного фонаря сочился сквозь щели в ставнях. Лицо Мэри белело рядом, бледное пятно в полумраке.
— Меня не отравили. И не ударили. Просто… голова. Что-то с головой.
— Может, всё-таки доктора?
— Нет. Никакой доктор не поможет.
Мэри молчала. Я чувствовала её встревоженный, испуганный взгляд.
— Мэри, — сказала я тихо. — Я не умираю. Обещаю. Просто мне нужно… переварить кое-что. Понять. Дай мне время.
— Хорошо, госпожа.
Она не двинулась с места. Сидела рядом. Я лежала в темноте, и мысли медленно, с трудом, собирались во что-то осмысленное.
Кира.
Меня звали Кира Королева. Мне было тридцать два года. Я работала технологом на пивоварне. Жила одна. Родителей не было, только бабушка с дедушкой, которые меня вырастили. Дед умер, бабушка осталась одна.
И я умерла. В переулке, поздним вечером. А потом я очнулась здесь. В теле Катрин Сандерс, виконтессы Роксбери. Двадцать пять лет, замужем за садистом.
Два имени. Две жизни. Одно тело.
Вот откуда руки знали, как ощипать курицу, как сварить бульон, как потрошить птицу. Не Катрин, она и яйцо сварить не умела, у неё для этого были слуги. Бабушка научила. В деревне, на той старой кухне с геранью на окне.
Вот откуда тело знало, как драться. Как перехватить руку, как ударить в горло, как добить коленом. Дед со своим командным голосом: «Не думай, просто делай».
Я не думала. Я просто делала. И тот ублюдок в переулке убежал, скуля, как побитая собака…
Я — это не Катрин. Не та женщина, которая терпела побои мужа и боялась собственной тени. Её больше нет. Она умерла, может, в тот момент, когда я очнулась в её теле. А может, раньше, когда ее столкнули с лестницы.
Но я — это и не Кира. Той Киры тоже больше нет. Она умерла в переулке, с проломленной головой. Её тело лежит где-то там, в будущем, в морге или уже в могиле. Бабушка, наверное, плачет. Друзья, наверное, в шоке.
Я — что-то третье. Что-то новое. У меня есть тело Катрин. Молодое и почти здоровое. У меня есть её титул, её имя, её место в этом мире.
И у меня есть знания Киры. Образование. Профессия. Понимание вещей, о которых здесь никто не слышал.
Я закрыла глаза. Голова всё ещё болела, но уже не так сильно. Тяжесть отступала, образы бледнели. И сон накатывал мягкой, тёмной волной, без сновидений, унося меня в долгожданную темноту.
Я проснулась рано, ещё до рассвета. Лежала с открытыми глазами и прислушивалась к себе.
Было странное ощущение. Будто что-то внутри сдвинулось, встало на место. Будто я долго носила тяжёлый камень на груди, не замечая его веса, а теперь он исчез. Появилась лёгкость. Небывалая и почти пугающая.
Даже осознание, что в моей жизни сейчас жуткий хаос: беглая жена, чужое тело, чужой век, ни денег, ни прав не портило этого ощущения. Впервые с момента, как очнулась здесь, я точно знала, кто я. И это меняло всё.
Я осторожно села на кровати, стараясь не скрипеть пружинами. Нога почти не болела, только лёгкая ломота, привычная, почти незаметная. Голова тоже была ясной, никакой вчерашней тяжести, никаких образов, бьющих изнутри. Тело казалось лёгким, послушным, готовым к действию.
Мэри спала на топчане у стены, свернувшись калачиком под тонким одеялом. Лицо её было бледным, осунувшимся, она ещё не до конца оправилась после болезни, и вчерашняя ночь, когда она сидела рядом со мной, наверняка далась ей нелегко.
Но стоило мне опустить ноги на холодный пол, и Мэри тут же вскинулась, будто и не спала вовсе.
— Госпожа!
Она села, моргая спросонья, волосы выбились из-под чепца, на щеке отпечатался след от грубой ткани.
— Госпожа, как вы? Вам лучше? Вчера вы меня так напугали, я думала… я не знала, что делать…
— Мне лучше. Намного лучше. Не волнуйся.
Она смотрела на меня недоверчиво, изучающе, будто пыталась найти признаки вчерашней болезни. Я встала, потянулась, мышцы приятно заныли, и от этого простого движения по телу разлилось тепло.
— Правда лучше? — Мэри всё ещё не верила. — А то вчера…
— Мэри. Я в порядке, просто разболелась голова.
Стук в дверь прервал наш разговор, а через секунду раздался скрип петель. Томми, не дожидаясь ответа, протиснулся в комнату с ведром воды в одной руке и корзиной угля в другой. Лицо сосредоточенное, серьёзное, мальчишка явно гордился своей работой и относился к ней со всей ответственностью, на которую был способен.
Он молча поставил ведро у умывальника, корзину у камина, коротко кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь. Ни слова, ни лишнего взгляда.
Я подошла к умывальнику, плеснула воды в лицо. Вода была холодной, колодезной, и от её прикосновения остатки сонной мути окончательно рассеялись. Мысли стали чёткими и ясными, как никогда.
Мэри уже возилась у топчана, заправляя постель и поглядывая на меня украдкой. Я чувствовала её встревоженный, вопрошающий взгляд. Она хотела спросить о чём-то, но не решалась.
— Умывайся, — сказала я, вытирая лицо полотенцем. — И пойдём вниз. Я голодна. Хочу приготовить завтрак.
Мэри замерла с одеялом в руках.
— Вы… вы хотите готовить? Сами?
— Да, сама.
Она открыла рот, закрыла. Я видела, как она пытается подобрать слова, которые не прозвучали бы дерзостью.
— Вы же леди, госпожа. Леди не готовят.
Я усмехнулась. Леди не готовят. Леди не убегают от мужей. Леди не живут в дешёвых пансионах и не считают каждый пенни. Много чего леди не делают, а мне приходится.
— Эта леди голодна, — сказала я. — Так что поторопись, умывайся, одевайся и пошли.
Кухня была пуста. Раннее утро, миссис Причард и мисс Эббот ещё не спускались, и мы с Мэри оказались одни в мрачном помещении с низким потолком и маленькими окнами, забранными мутным стеклом.
— Госпожа, может, я сама? — Мэри топталась рядом, не зная, куда деть руки. — Вы присядьте, отдохните, а я…
— Сядь, — перебила я. — Ты ещё слаба.
Она хотела возразить, я видела по её лицу, но промолчала. Села на табурет у стены, сложила руки на коленях. Смотрела на меня во все глаза, будто я собиралась совершить что-то невероятное.
А я просто начала готовить.
Растопила огонь в печи, угли ещё тлели с вечера, достаточно было подбросить щепок и раздуть пламя. Нашла кастрюлю, налила воды из ведра, поставила на огонь. Пока вода грелась, достала овсяную крупу. Не лучшего качества, но сойдёт.
Потом взялась за сковороду. Тяжёлая, чугунная, чёрная от нагара, такие служат десятилетиями, если правильно ухаживать. Отрезала кусок сала от куска, висевшего на крюке, бросила на раскалённый чугун. Сало зашкворчало, потянуло жирным, сытным запахом, от которого рот наполнился слюной.
Лук и морковь покрошила мелко, мелко, как учила бабушка. И бросила всё на сковороду, к вытопившемуся салу.
Одурманивающий дух тотчас поплыл по кухне: лук карамелизировался, морковь становилась мягкой, и этот аромат был таким знакомым, таким родным, что на мгновение я снова оказалась на бабушкиной кухне, в том старом доме с геранью на окне…
— Надо же…
Я обернулась. В дверях стояла мисс Эббот. Лицо её выражало крайнее изумление, будто она застала меня за чем-то непристойным.
— Доброе утро, — сказала я, помешивая лук и морковь.
— Доброе… — Она не могла отвести глаз от сковороды. — Вы… опять готовите?
— Как видите.
За её спиной показалась миссис Причард. Она вытянула шею, принюхиваясь, и в глазах её мелькнуло что-то похожее на голодный интерес.
— Пахнет хорошо, — сказала она, покосившись на сковороду.
Мисс Эббот бросила на неё неодобрительный взгляд, но промолчала. Обе женщины вошли в кухню и занялись своими делами — миссис Причард достала из шкафа кусок сыра и принялась нарезать его тонкими ломтиками, мисс Эббот возилась с чайником, то и дело поглядывая в мою сторону.
Я вернулась к готовке. Вода закипела, я засыпала крупу, убавила огонь. Помешала. Лук с морковью были уже золотистыми, ароматными, я сняла сковороду с огня и накрыла крышкой, чтобы не остыли. И пока каша варилась, я думала.
Деньги. Всё упиралось в деньги.
У меня осталось около пятидесяти гиней после аванса Финчу и прочих трат. Этого хватит на пару месяцев скромной жизни: комната, еда, уголь. Но не на развод. Парламентский развод стоил сотни фунтов, Финч называл цифры, от которых темнело в глазах.
Честным трудом женщине здесь не заработать. Вернее, заработать можно, но гроши. Швея, прачка, служанка — несколько шиллингов в неделю, если повезёт. Чтобы собрать нужную сумму, понадобятся годы. Может, десятилетия.
А Колин не будет ждать. Он затянет процесс, измотает меня, заставит сдаться. У него деньги, связи, власть. У меня ничего.
Мысль пришла сама. Лауданум.
Маленький флакон с коричневой жидкостью. Который он приготовил для Катрин. Я могла бы вернуться. Подлить ему в бренди, он пил каждый вечер, по два-три бокала. Он бы уснул и не проснулся. И я была бы свободна.
Рука с ложкой замерла над кастрюлей… Нет.
Одно дело защищаться в драке. Случайно лишить жизни человека, чтобы выжить. Это — рефлекс, инстинкт.
Но отравить человека — это другое. Это смотреть, как он пьёт, зная, что через час он умрёт. Это планировать, готовить, выполнять. Это жить потом с этим знанием, каждый день, каждую ночь.
Колин заслуживал смерти. Может быть. За всё, что он делал с Катрин. За синяки, за страх. Но я не убийца. Не палач. И не хочу им становиться.
Значит, развод. Долгий, дорогой, мучительный. Но законный. Такой, после которого я смогу смотреть на себя в зеркало без отвращения. А для развода нужны деньги. Много денег. И быстро.
Каша загустела. Я сняла кастрюлю с огня, добавила обжаренный лук с морковью, перемешала. Запах стал ещё насыщеннее, ещё аппетитнее.
— Это что же… — мисс Эббот смотрела на кастрюлю с выражением глубокого недоумения. — Это каша с луком?
— Да. — Я достала тарелки, начала раскладывать. — Семейный рецепт.
— Никогда о таком не слышала.
— Теперь услышали. Попробуйте.
Я поставила перед ней тарелку. Потом перед мисс Эббот, перед Мэри. Себе последнюю. Села за стол.
Мисс Эббот осторожно взяла ложку, зачерпнула немного, поднесла ко рту. Лицо её изменилось, брови поползли вверх, губы приоткрылись.
— Это… это вкусно, — сказала она с таким удивлением, будто я сотворила чудо.
Мисс Причард уже быстро и жадно ела, не поднимая глаз от тарелки. Мэри взялась за ложку, всё ещё бросая на меня изумлённые взгляды.
Я тоже присоединилась к трапезе, продолжив думать.
Знания. У меня есть знания, которых здесь нет ни у кого. Двести лет прогресса: технологии, химия, понимание вещей, которые местным и не снились. Пивоварение, например. Я знала процесс от и до — температуры, плотности, роль дрожжей, санитария. Здесь все еще варили пиво наугад, по традиции, не понимая почему что-то работает, а что-то нет.
Но чтобы применить эти знания, нужен стартовый капитал. И мужчина за спиной, потому что женщине здесь не дадут открыть дело, не дадут подписать договор, не дадут ничего.
А ни того, ни другого у меня нет.
Ложка заскребла по дну тарелки. Я отодвинула пустую тарелку, налила себе чаю и откинулась на спинку стула, глядя в окно, за которым серело лондонское утро.
Нет капитала. Нет мужчины. Нет законных путей… значит, будут незаконные.
Если система не даёт мне играть по правилам, я буду их нарушать. Обходить, обманывать, притворяться. Делать то, что нужно, чтобы выжить.
Я усмехнулась про себя. В прошлой жизни я была законопослушной. Платила налоги, не нарушала правил, жила как положено. Обычная жизнь обычного человека.
Но это — не обычная жизнь. Это мир, где у меня нет прав. Где я собственность мужа. Где все двери закрыты просто потому, что я родилась женщиной. К чёрту.
К концу завтрака план начал обретать очертания. Рискованный, безумный, опасный, но возможный. Нужно было продумать детали, просчитать риски, подготовиться. И для начала собрать сведения. О рынке, о ценах, о людях, которые могут стать моими… клиентами? Жертвами? Партнёрами?
Я встала из-за стола.
— Спасибо, — пробормотала миссис Причард, облизывая ложку.
Мисс Эббот ничего не сказала, но её тарелка была пуста, и это говорило само за себя.
— Мэри, — я обернулась к служанке, — доешь и отдыхай. Мне нужно выйти.
Она вскинула голову, в глазах мелькнула тревога.
— Выйти? Куда?
— Недалеко. Хочу купить газету.
— Газету? — Она моргнула. — Зачем вам газета?
Зачем мне газета. Хороший вопрос. Чтобы узнать, что происходит в этом городе. Кто продаёт, кто покупает. Где крутятся деньги и как до них добраться.
— Давно не читала, — сказала я, взяла с полки корзину и пустую бутыль для молока. Раз уж выхожу, заодно куплю продуктов на обед. Но Мэри, конечно же, упрямо увязалась следом.
— Я же сказала — отдыхай.
— Но госпожа…
— Мэри.
Она замолчала. Опустила глаза, сжала губы. Но послушалась, осталась в коридоре. Только провожала меня тревожным взглядом, пока я закрывала входную дверь.
Утро было свежим, почти прохладным. После нескольких дней дождя небо, наконец, расчистилось, и солнце пробивалось сквозь редкие облака, отбрасывая длинные тени на мокрую мостовую. Лужи ещё не высохли, и приходилось смотреть под ноги, выбирая, куда ступить.
Я шла по Монтегю-стрит, опираясь на трость. А город просыпался вокруг меня.
Торговцы открывали лавки, с грохотом откидывая деревянные ставни. Служанки спешили куда-то с корзинами в руках, перепрыгивая через лужи и придерживая юбки. Мальчишка-трубочист, весь чёрный от сажи, тащил свои щётки и лестницу, насвистывая что-то себе под нос.
— Ножи точить! Ножи, ножницы! — Точильщик катил свою тележку с большим точильным камнем, выкрикивая на всю улицу. Колесо скрипело, камень поблёскивал влажно.
— Пирожки! Горячие пирожки с мясом! — Женщина с лотком на ремне остановилась на углу.
Где-то вдалеке звонил колокол, созывая прихожан на утреннюю службу.
Мимо прогрохотала телега, гружённая бочками. Возчик, красномордый детина в засаленной шляпе, щёлкнул кнутом и выругался на зазевавшегося пешехода. Лошадь всхрапнула, копыта скользили по мокрым камням.
Я невольно проводила взглядом бочки. На боку одной из них было выжжено клеймо — буквы и какой-то знак, не разобрать. Пивные бочки? Скорее всего. В этом городе пиво было всюду, его пили вместо воды, потому что вода убивала, а пиво нет.
Газетчика я нашла на углу, там, где Монтегю-стрит выходила к небольшой площади. Старик в потёртом сюртуке и мятой шляпе стоял у стопки газет, прислонённых к фонарному столбу, и выкрикивал заголовки хриплым, надтреснутым голосом:
— «Таймс»! Свежий «Таймс»! Новости с континента! Победы флота! Читайте «Таймс»!
Я подошла, порылась в кошельке, достала монету.
— «Таймс», пожалуйста.
Он взял деньги, сунул мне газету, сложенную вчетверо, ещё пахнущую типографской краской, и тут же переключился на следующего прохожего.
Я отошла в сторону к ограде чьего-то палисадника, развернула газету. Буквы были мелкими, бумага грубой и желтоватой, совсем не похожей на глянцевые журналы из… из прошлой жизни. Но это было неважно. Важна была информация.
Первые страницы — политика, война, Наполеон. Речь какого-то лорда в Парламенте. Цены на зерно. Я пробежала глазами, перевернула страницу. Ещё политика. Ещё война. Письмо читателя о бедственном положении дорог в графстве Кент.
Дальше объявления.
Продажа домов. Продажа лошадей. Услуги врача, «излечивающего все болезни». Нотариус, «готовый помочь в любых делах». Гувернантка ищет место. Вдова сдаёт комнаты.
И вот внизу страницы, мелким шрифтом:
«Пивоварня Харрисон и сыновья. Брик-лейн. Требуются работники. Опыт обязателен. Обращаться к мистеру Уильяму Харрисону».
Одно объявление. Всего одно. Этого было очень мало. Сколько пивоварен в Лондоне? Кто владельцы? Какие у них проблемы? К кому можно подойти, а к кому лучше не соваться?
Я сложила газету, сунула ее в корзину и направилась к рынку. Он был в десяти минутах ходьбы. Небольшой, не такой шумный, как Ковент-Гарден, но для ежедневных покупок в самый раз. Ряды с овощами, мясная лавка, молочница со своей тележкой.
И вывеска… она висела над дверью двухэтажного дома с закопчёнными окнами — деревянная доска, потемневшая от времени и дождей, на которой был намалёван красный лев. Облупившаяся краска, кривоватые буквы: «The Red Lion». Красный лев.
Пивная.
Дверь была приоткрыта, и изнутри доносились звуки: мужской смех, звон кружек, чей-то громкий голос, рассказывающий историю. Пахло элем, табачным дымом и чем-то жареным. Над входом, кроме вывески, висела связка засохшего хмеля — знак того, что здесь продают свежее пиво.
Я остановилась, будто привязанная к этой двери.
— … говорю тебе, у Барклая портер нынче — дрянь! — донёсся изнутри чей-то хриплый голос. — Кислятина, а не пиво. Вот раньше, при старом хозяине…
— Да ладно тебе, — перебил другой, помоложе. — Харрисоновское ещё хуже. Пил на прошлой неделе, так живот потом крутило два дня.
Грохнул смех. Кто-то стукнул кружкой о стол.
— А «Труман» пробовал? Вот там варят как надо…
Я стояла, впитывая каждое слово. Барклай. Харрисон. Труман. Имена, названия — обрывки информации, которые могли пригодиться.
Мимо меня прошёл мужчина в рабочей одежде, толкнул дверь пивной и исчез внутри. На секунду запах эля стал гуще, голоса громче. А потом дверь захлопнулась, отсекая все звуки.
Вот оно. Вот место, где можно узнать всё. Кто варит пиво в Лондоне. Откуда его привозят. Какое лучше, какое хуже. У кого проблемы с качеством, кто в долгах.
Мужчины за этой дверью точно знают. Они пьют это пиво каждый день. Они болтают за кружкой эля, хвастаются, жалуются, сплетничают… Вот только приличной женщине туда не войти.
Едва слышно выругавшись, я сжала трость крепче и пошла дальше, к торговым рядам.
Рынок был шумным, пёстрым, пахучим. Торговцы кричали, расхваливая товар. Покупательницы, в основном служанки и жёны мелких лавочников, придирчиво щупали овощи, торговались, ругались. Дети путались под ногами. Где-то в дальнем конце ряда визжала свинья, которую то ли продавали, то ли резали — я предпочла не выяснять.
Зеленная лавка была первой. Прилавок, заваленный тем, что осталось после зимы: сморщенная морковь, бледная капуста, проросший лук. Но рядом весенние: пучки редиски с ярко-зелёной ботвой, молодой картофель, ещё в земле, и зелёный лук, тонкий и нежный.
— Чего желаете, мэм? — Торговка была дородной, краснолицей, с громким голосом и натруженными руками.
— Капусту. Одну. — Я указала на кочан покрепче. — Редис. Два пучка. Картофель молодой — фунт. И зелёный лук.
— Хороший выбор, мэм! — Она принялась взвешивать, ловко орудуя весами. — Картофель первый в этом году, только привезли. Редис сегодня с грядки.
Она сложила овощи в мою корзину.
— Шесть пенсов, мэм.
Я расплатилась и двинулась дальше.
Мясная лавка была через два ряда. Запах здесь стоял тяжёлый, густой: кровь, сырое мясо, опилки на полу. Туши висели на крюках, и мухи уже кружили вокруг, несмотря на прохладу.
Мясник, здоровенный мужик в заляпанном фартуке, окинул меня оценивающим взглядом.
— Чего изволите, мэм?
— Говяжью грудинку. Фунта полтора. И кусок свиного сала.
Он кивнул, взялся за нож. Лезвие мелькнуло раз, другой — привычные, точные движения человека, который разделывает туши каждый день. Затем завернул мясо в грубую бумагу.
— Шиллинг и два пенса.
Дорого. Мясо всегда дорого. Но без него никак — Мэри нужно восстанавливаться после болезни, да и мне силы понадобятся.
Я заплатила, добавила свёртки в корзину.
Осталось молоко и масло.
Молочницу я нашла на краю рынка, пожилую женщину с тележкой, на которой стояли ведра с молоком и деревянные кадушки с маслом. Рядом, привязанная к тележке, стояла коза и флегматично жевала пучок сена.
— Молока, мэм? Утреннее. И масло есть, сама сбивала.
— Кварту молока. И полфунта масла.
Она налила молоко в мою бутыль, которую я предусмотрительно взяла из дома, отрезала кусок масла, завернула в чистую тряпицу.
— Четыре пенса, мэм.
Я расплатилась и направилась обратно на Монтегю-стрит. К тому времени, как я дошла до дома миссис Дженнингс, план уже сложился. Отчаянный. Дерзкий. Но другого выхода не было, оставалось только претворить его в жизнь.
— Госпожа?
Голос Мэри донёсся откуда-то издалека. Я сидела у окна, глядя на улицу. Вот мимо проехала телега, прошла женщина с корзиной, мальчишка прогнал палкой тощую собаку. А в голове крутились имена. Барклай. Харрисон. Таббс. Пивоварни, о которых говорили в «Красном льве». Кислый портер, от которого крутило живот…
— Госпожа!
Я вздрогнула. Мэри стояла рядом, встревоженно заглядывая мне в лицо.
— Уже почти полдень, — сказала она. — Вы с утра ничего не ели, кроме каши.
— Да. Да, ты права.
Мэри кивнула и направилась к двери. На пороге обернулась:
— Я приготовлю. Вы отдыхайте.
— Хорошо, — сказала я, пряча улыбку. — Но по моему рецепту. Будешь делать, как скажу.
— Конечно, госпожа. — Ответила Мэри и быстро улыбнулась, почти незаметно, одними уголками губ. Будто маленькую победу одержала.
Мы спустились на кухню вместе. Солнечный свет едва пробивался сквозь мутные оконца, и углы тонули в сумраке. Наша корзина с продуктами стояла на столе, накрытая чистой тряпицей, там, где я её оставила.
Мэри деловито засучила рукава, обнажив тонкие, но жилистые руки. Сняла тряпицу, достала мясо, осмотрела придирчиво, так опытная хозяйка оценивает товар на рынке.
— Грудинку тушить будем? — спросила она.
— Да. Режь вот такими кусками. — Я показала размер на ладони. — Не мельче, а то развалится. И не крупнее, иначе не протушится.
Она взялась за нож. Движения уверенные, привычные, сразу видно, что не впервой держит его в руках. Лезвие мелькало над доской, и мясо ложилось ровными кусками, почти одинаковыми по размеру.
— Теперь сало. Тонко, чтобы быстрее вытопилось.
Мэри кивнула, не отрываясь от работы. Сало нарезала ещё ловчее, чем мясо, — тонкими, почти прозрачными ломтиками.
— Теперь на сковороду. Пусть греется.
Она бросила сало на чугун. Через секунду оно зашипело, затрещало, и по кухне поплыл жирный, густой запах — запах настоящей еды, а не той пресной размазни, которой здесь питались.
Пока сало шкворчало на огне, я наблюдала, как Мэри чистит картошку. Быстро, сноровисто, срезая тонкую шкурку одной длинной лентой.
— Мясо в сковороду, — скомандовала я. — Пусть обжарится со всех сторон. Помешивай, чтобы не пригорело.
Мэри подхватила куски мяса и бросила на раскалённый чугун. Брызнул жир, зашипело громче, и кухню заволок сытный, мясной дух — такой, от которого рот наполняется слюной и в животе начинает урчать.
— Переворачивай. Вот так, хорошо. Теперь картошку. И воды, чтобы только покрыло. Соли щепотку. Накрой крышкой.
Она делала всё точно, как я говорила, — сосредоточенно, внимательно, впитывая каждое слово. Крышка легла на кастрюлю с глухим стуком, и из-под неё тут же потянулся парок.
— Пусть тушится, — сказала я. — А я пока сделаю кое-что ещё.
Взяла вилок капусты. Сняла верхние, подвявшие, с коричневыми пятнами листьями и отложила в сторону. Под ними открылись свежие, хрустящие, с капельками влаги между слоями.
Нож был тупым, как и все ножи в этом доме, но капуста поддавалась. Я резала тонко, чтобы соломка получалась почти прозрачной. Так учила бабушка, в той, другой жизни. «Чем тоньше нарежешь — тем вкуснее будет», — говорила она, и морщинистые руки её мелькали над доской быстрее, чем я могла уследить.
Мэри следила за каждым моим движением.
— Это для чего, госпожа?
— Для салата.
— Салата? — Она нахмурилась, будто услышала незнакомое слово.
Я не ответила. Порезала редис тонкими розовыми кружочками. Зелёный лук мелкими колечками, и по кухне разлился свежий, острый запах. Ссыпала всё в глубокую глиняную миску, посолила и начала мять руками.
— Госпожа! — Мэри ахнула так громко, что я вздрогнула. — Что вы делаете⁈
— Мну капусту. Чтобы сок пустила.
Она уставилась на меня, будто я на её глазах совершала что-то непристойное. Открыла рот, хотела что-то сказать, но тут дверь кухни распахнулась с громким скрипом.
— О, а я думаю, чем это так вкусно пахнет!
Миссис Причард вплыла в кухню, раскрасневшаяся, в криво сидящем чепце. Щёки её лоснились, глаза блестели, видимо, она уже успела пропустить стаканчик чего-то горячительного. За ней почти незаметно, проскользнула ещё одна женщина — худенькая, бледная, с тёмными кругами под глазами и острыми ключицами, выпирающими из-под выцветшего платья.
Я видела её в пансионе несколько раз, но мы ни разу не разговаривали. Она всегда держалась в тени, будто старалась занимать как можно меньше места в этом мире.
— Миссис Грей, вы опять готовите! — Причард подплыла к плите, заглянула в кастрюлю, втянула носом воздух с громким, почти непристойным наслаждением. — М-м-м! Мясо с картошкой! Моя покойная матушка так готовила, упокой Господь её душу, когда я ещё девочкой была…
Она осеклась на полуслове, заметив миску в моих руках. Глаза её сузились.
— Это что?
— Салат.
— Салат? — Причард нахмурилась, наклонилась ближе, присмотрелась. И отшатнулась так резко, будто в миске гадюка. — Погодите… это же сырая капуста⁈
— Да.
— Сырая⁈
Лицо её побелело, потом побагровело. Она прижала пухлую руку к груди, будто ей стало дурно.
— Миссис Грей, вы что! — Голос её упал до страшного шёпота. — Вы разве не знаете? От сырых овощей живот схватит! Кровавый понос пойдет!
Женщина за её спиной тихо охнула и прижала руку ко рту.
— Вот миссис Уоткинс не даст соврать! — Причард обернулась к своей спутнице, ища поддержки. — Помните, милая, я вам рассказывала про мою двоюродную кузину? Бедняжку Дженни?
Миссис Уоткинс торопливо закивала.
— Поела на рынке сырой моркови, — Причард снова повернулась ко мне, и голос её зазвенел от праведного ужаса, — и через три дня её не стало. Три дня, миссис Грей! Всего три дня! Доктор сказал: это всё от сырого. Сырые овощи несут в себе болезнетворные миазмы, которые проникают в желудок и разъедают его изнутри…
— Благодарю за заботу, — перебила я, продолжая мять капусту. — Я рискну.
Причард покачала головой с видом человека, который сделал всё возможное, чтобы спасти безумца от неминуемой гибели, но потерпел неудачу.
— Ваше дело, конечно. Но я бы ни за что… — Она снова принюхалась к кастрюле, и лицо её смягчилось. — А мясо когда будет готово?
— Скоро. Мэри, посмотри, как там.
Мэри подняла крышку. Пар вырвался наружу, и запах стал ещё гуще, ещё аппетитнее.
— Почти готово, госпожа. Картошка мягкая.
— Хорошо. Накрывай на стол.
Обед прошёл почти в молчании. Мы сидели вчетвером за большим кухонным столом, тёмным от старости, исцарапанным ножами, со следами бесчисленных трапез. Причард ела с аппетитом, громко причмокивая и то и дело нахваливая мясо. Миссис Уоткинс сидела с краю, ела тихо, маленькими кусочками, почти не поднимая глаз от тарелки. Движения её были скупыми, осторожными — так едят люди, привыкшие к голоду и не верящие, что еда не исчезнет в следующий момент.
Мэри расположилась рядом со мной, на табурете у стены. Ела молча, но я видела, как она с любопытством и опаской одновременно поглядывает на миску с салатом.
Я ела медленно, думая о своём. Салат хрустел на зубах — свежий, сочный, с лёгкой остринкой от редиса и нежной сладостью молодого лука. Вкус дома. Вкус прошлой жизни.
— И как вы можете, — вздохнула Причард, покосившись на мою миску с выражением брезгливого ужаса. — Меня бы стошнило, честное слово.
— Привычка, — сказала я. — Миссис Причард, где в Лондоне можно купить готовое платье? Не шить на заказ, а именно готовое?
— Готовое? — Она нахмурилась, отвлекаясь от картошки. — А зачем вам готовое? У вас же такие чудесные платья, я сразу заметила, когда вы приехали, ткань дорогая, покрой модный…
— Мне нужно что-то простое, — перебила я. — Для прогулок.
Причард понимающе покивала, и в глазах её мелькнуло что-то хитрое.
— Понимаю, понимаю… Тогда вам на Монмут-стрит. Там торгуют подержанной одеждой. Не то чтобы совсем обноски — нет, нет! Бывают очень приличные вещи. Многие леди, оказавшиеся в… — она понизила голос, — в затруднительных обстоятельствах… одеваются именно там.
— Где это?
— Возле Сент-Джайлс. Не самый приятный район, скажу вам честно. Но днём вполне безопасно, если держаться главной улицы. Только в подворотни не сворачивайте, там всякое отребье, карманники, девки гулящие…
— Благодарю.
Я доела салат, отодвинула миску.
— Мэри, собирайся. Пойдёшь со мной.
Причард понимающе закивала.
— Правильно. Одной леди там лучше не ходить. Район-то, сами понимаете…
Мэри уже вскочила, торопливо вытирая руки о передник.
— Я готова, госпожа!
Я взяла шаль, накинула на плечи. Мэри накинула свою старенькую шаль с бахромой, растрёпанной от стирок, и мы вышли из дома.
День выдался тёплым, почти по-летнему. Солнце припекало, и на улицах пахло нагретой пылью, конским навозом и чем-то сладковатым, то ли цветами из чьего-то сада, то ли гнилыми фруктами из сточной канавы.
Мэри семенила рядом, с любопытством поглядывая по сторонам. Для неё, выросшей в деревне и проведшей последние годы взаперти в чужих домах, каждый выход на улицу был приключением.
Мы шли на юг, через Блумсбери, мимо аккуратных кирпичных домов с белыми колоннами и начищенными дверными молотками. Здесь жили адвокаты, врачи, мелкие чиновники — люди достаточно богатые, чтобы иметь прислугу, но недостаточно знатные, чтобы жить в Мэйфэре. За оградами виднелись ухоженные садики, в окнах белели кружевные занавески.
Потом улицы стали у́же. Дома старше и грязнее, с облупившейся штукатуркой и перекошенными ставнями. Вместо садиков — кучи мусора у дверей. Вместо кружевных занавесок — тряпки, заткнутые в разбитые окна.
Запах тоже изменился. Вместо пыли и цветов — гниль, нечистоты и кислая вонь дешёвого пива из бесчисленных пивных.
— Госпожа, — Мэри придвинулась ближе, — а мы далеко ещё?
— Скоро.
Монмут-стрит мы нашли без труда, достаточно было идти в сторону Сент-Джайлса и следить за вывесками. Да и не заметить её было невозможно.
Одежда. Одежда была повсюду.
Она свисала из окон верхних этажей, как странные разноцветные флаги. Висела на верёвках, натянутых между домами, почти смыкаясь над головой и превращая улицу в какой-то матерчатый туннель. Громоздилась на лотках и прилавках, лежала кучами прямо на мостовой, на расстеленных рогожах.
Платья всех цветов и фасонов. Сюртуки от почти новых до откровенных обносков. Жилеты простые и расшитые, шёлковые и холщовые. Штаны, рубашки, чулки, подвязки. Шляпы от изысканных дамских до мятых мужских. Ботинки, туфли, сапоги, некоторые парами, некоторые по одному.
Вещи богатых и вещи бедных, вещи живых и вещи мёртвых всё вперемешку, всё на продажу.
Мэри держалась рядом, при виде каждого подозрительного прохожего придвигаясь ближе, будто хотела заслонить меня собой. А подозрительных здесь хватало: оборванцы с мутными глазами, пьяницы, качающиеся посреди улицы, женщины с размалёванными лицами и зазывными улыбками, шныряющие мальчишки с быстрыми руками и ещё более быстрыми глазами.
— Платья, леди! — выкрикнул торговец справа, выскакивая нам наперерез. — Лучшие платья в Лондоне! Почти новые!
— Шляпки, мэм! Прямо из Вест-Энда! — подхватил другой слева. — Для настоящей леди!
Мэри вертела головой, разглядывая витрины, и глаза её становились всё круглее.
— Госпожа, — прошептала она, — а что вы ищете?
Хороший вопрос. Как ей объяснить?
— Увидишь, — сказала я. — Пойдём.
Сначала женское платье. Это проще, это не вызовет вопросов.
Я остановилась у лавки, где на верёвке покачивались платья разных размеров и фасонов, от скромных хлопковых до потрёпанных шёлковых, помнивших лучшие времена. Торговка, дородная тётка с красным лицом и хитрыми, глубоко посаженными глазами, тут же подскочила, словно её подбросило пружиной.
— Чего желаете, мэм? Есть прекрасные вещи, почти новые, от лучших портных Вест-Энда!
— Мне нужно что-то простое, — сказала я. — Тёмное. И просторное.
— Просторное? — Торговка окинула меня беглым взглядом. — Вам?
— Мне.
Она понимающе усмехнулась, видимо, решила, что я собираюсь прятать нежелательную беременность и полезла в груду тряпья на прилавке.
— Вот, поглядите. Хлопок, крепкий, сносу не будет. Цвет хороший, немаркий. Бывшая хозяйка была… — она сделала паузу, подбирая слова, — в положении. Но родила благополучно, — добавила она, поймав мой взгляд. — Померла от родильной горячки через неделю, бедняжка. Платье почти не ношено.
Она вытащила тёмно-коричневое платье, простого кроя, без украшений, без вышивки. Широкое в плечах, свободное в талии. Ткань плотная, немаркая. Именно то, что нужно.
— Сколько?
— Пять шиллингов, мэм. И то только потому, что вижу, вы леди порядочная.
Я не торговалась. Достала кошелёк, отсчитала монеты, забрала платье и передала сверток Мэри.
Теперь оставалось самое сложное.
Я шла вдоль ряда, лавируя между лотками и покупателями, пока не увидела то, что искала: лавку с мужской одеждой. Сюртуки разных цветов и фасонов висели в витрине, как странные безголовые чучела. Жилеты простые и расшитые. Штаны, рубашки, галстуки. На деревянном манекене у входа красовался полный костюм с тростью в деревянной руке.
— Подожди здесь, — сказала я Мэри и вошла внутрь.
В лавке было тесно и душно. Пахло пылью, старым сукном, чужим по́том и поверх всего этого сладковатым ароматом лаванды, которой, видимо, пытались отбить все другие запахи. Вдоль стен тянулись деревянные вешалки, увешанные одеждой так плотно, что ткань едва не касалась заплёванного пола.
Из полумрака вынырнул невысокий, лысеющий торговец, с редкими жёлтыми зубами и цепким взглядом, каким отличаются люди, привыкшие оценивать чужие кошельки с первого взгляда.
— Чем могу служить, мэм?
— Мне нужна одежда для брата, — сказала я, стараясь говорить уверенно. — Он приехал в Лондон и потерял багаж.
— О, какое несчастье! — Торговец всплеснул руками с таким наигранным сочувствием, что я едва не рассмеялась. — Бедный джентльмен! И какого размера ваш брат, позвольте полюбопытствовать?
— Примерно моего роста. Худощавый.
Он окинул меня быстрым оценивающим взглядом и удовлетворённо кивнул.
— Есть кое-что подходящее. Прошу за мной, мэм.
Он провёл меня вглубь лавки, раздвигая занавеси из висящей одежды. Здесь, в дальнем углу, на отдельных вешалках висели вещи получше, не обноски с рынка, а вполне приличная одежда, какую мог бы носить клерк, младший приказчик или сын небогатого торговца.
— Вот, взгляните. — Он снял с вешалки тёмно-синий сюртук и встряхнул его с видом фокусника, достающего кролика из шляпы. — Превосходная вещь! Почти не ношеная. Принадлежала одному джентльмену из Сити, но он… — тут последовала многозначительная пауза, — оказался в затруднительных обстоятельствах.
Я взяла сюртук, поднесла к свету из пыльного окошка. Ткань плотная, добротная, тёмно-синяя с едва заметным отливом. Швы ровные, подкладка целая, только небольшое пятно под мышкой, почти незаметное. Пуговицы медные, начищенные до блеска.
— Сколько?
— Пятнадцать шиллингов, мэм. И это, поверьте, очень скромная цена за такое качество. В Вест-Энде за такой сюртук запросили бы три гинеи, не меньше!
Дорого. Но для моих целей нужна хорошая одежда. Потрёпанный сюртук сразу выдаст самозванца, а мне нужно выглядеть как приличный молодой человек, пусть и небогатый.
— А жилет?
Торговец оживился ещё больше, почуял крупного покупателя и принялся доставать жилеты один за другим.
— Вот этот шёлковый, с вышивкой, для особых случаев. Этот из тонкой шерсти, очень тёплый. А вот этот бархатный, прямо с плеча какого-то молодого лорда, который проигрался в карты и…
— Мне нужно что-нибудь простое, — перебила я. — Приличное, но не броское.
— Понимаю, понимаю. — Он порылся ещё и вытащил кремовый жилет из плотного хлопка. — Вот, как раз то, что нужно. Скромно, но со вкусом.
Я взяла, осмотрела. Ткань хорошая, швы ровные. Не выделяется, но и не позорит.
— Беру. Ещё штаны, рубашка и галстук.
Торговец засуетился, ныряя между вешалками. Тёмно-серые штаны, из добротной шерсти. Белая, льняная рубашка, с простым воротником. Чёрный шёлковый галстук, без узора.
— И ботинки, — добавила я. — Размер небольшой, брат ещё молод.
Торговец нырнул куда-то под прилавок и вынырнул с парой ботинок. Тёмные, из толстой кожи, со следами носки, но ещё крепкие. Подошва целая, каблуки не стоптаны. Носок широкий, по мужской моде.
— Три шиллинга, мэм. Почти даром отдаю.
Я повертела ботинки в руках. Размер подходящий, может, чуть великоваты будут, но это даже лучше, можно надеть толстые чулки.
— Беру.
— И шляпу, — добавила я. — Что-нибудь простое, без украшений.
Торговец принёс несколько. Я отвергла жёсткий цилиндр, он был слишком заметный, слишком модный. Отложила и широкополую шляпу, такие носили фермеры и извозчики, не годится. Выбрала тёмно-серую из мягкого фетра, с невысокой тульей и полями средней ширины. Такую носили торговцы, мелкие клерки, небогатые путешественники — люди незаметные, не привлекающие внимания.
И главное её можно было сложить, смять, сунуть в корзину, и она потом распрямится, не потеряв формы.
— Всё вместе — два фунта и два шиллинга, — быстро подсчитал торговец. — Но для вас, мэм, поскольку вы берёте так много… — он сделал вид, что мучительно размышляет, — два фунта ровно.
Я отчитала деньги, отдала ему. Он завернул одежду в холщовый мешок, ботинки положил отдельно, в обрывок старой газеты.
— Благодарю, мэм! Передавайте привет вашему брату. Надеюсь, его багаж скоро найдётся.
— Надеюсь, — сказала я и направилась к выходу.
На пороге остановилась.
— И ещё кое-что. Где здесь можно купить корзины? Хорошие, вместительные, с крышками.
Торговец махнул рукой влево.
— Старая Бесс, через три двери. У неё всякое плетёное. Скажите, что от Уилкинса, может, сделает скидку. А может, и нет, та ещё старая карга…
Мэри ждала у входа, прижимая к груди свёрток с платьем. Увидев мешок и свёрток с ботинками в моих руках, она вытаращила глаза, но промолчала.
— Подержи, — я сунула ей покупки. — Мне нужно ещё кое-что. Стой здесь, я скоро.
Она кивнула, обхватив руками мешок и ботинки.
Старую Бесс я нашла через три двери, как и сказал торговец. Древняя карга с крючковатым носом, запавшими глазами и пронзительным взглядом, от которого хотелось отвести глаза. Она сидела у входа в свою лавчонку на колченогом табурете, окружённая горами плетёных изделий: корзинами, коробами, лукошками, какими-то непонятными конструкциями из прутьев.
— Две корзины, — сказала я. — Вместительные, крепкие, с крышками.
Она окинула меня долгим, неприятным взглядом. Посмотрела на платье, на шаль, на осанку. Увидела всё, что ей нужно было увидеть.
— Полтора шиллинга за обе, — проскрипела она голосом, похожим на скрип несмазанных дверных петель.
Вдвое дороже, чем стоило. Я выбрала две плетёные корзины с откидными крышками, достаточно большие, чтобы вместить сюртук и шляпу, но не настолько огромные, чтобы привлекать внимание.
— Шиллинг, — сказала я, глядя ей в глаза.
Она пожевала губами, сплюнула в сторону и кивнула.
— Шиллинг. И чтоб духу твоего здесь больше не было.
Я вернулась к Мэри с двумя корзинами. Она по-прежнему стояла у лавки, прижимая к груди мешок и свёрток.
Мы отошли в сторону, к стене, подальше от любопытных глаз. Я разложила покупки по корзинам: в одну — сюртук, жилет и шляпу, в другую — ботинки, рубашку, штаны и галстук. Сверху накрыла коричневым платьем. Теперь это выглядело как обычные покупки, ничего подозрительного.
Одну корзину взяла сама, вторую отдала Мэри. Две женщины, возвращающиеся с рынка. Обычное зрелище.
Солнце уже перевалило за полдень, тени стали длиннее и гуще. И Монмут-стрит выглядела ещё мрачнее, чем прежде: из переулков тянуло сыростью и гнилью, где-то надрывно плакал ребёнок, где-то ругались пьяные голоса. Мужчина в рваной одежде спал прямо на мостовой, свернувшись калачиком у стены, и прохожие равнодушно обходили его, как обходят кучу мусора.
Мэри шагала рядом молча, но я чувствовала её тревожный, вопрошающий взгляд. Она смотрела то на меня, то на корзину в своих руках, и я видела, как в её голове крутятся вопросы.
Мы вышли из Сент-Джайлса, миновали Ковент-Гарден с его цветочницами и лоточниками, свернули на Лонг-Эйкр. Улицы становились чище, дома приличнее. Запах гнили сменился запахом свежего хлеба из пекарни, потом цветочным ароматом из лавки флориста на углу.
Лондон менялся от квартала к кварталу, будто это были разные города, втиснутые в одни границы. Богатство и нищета, роскошь и грязь — всё рядом, всё вперемешку, разделённое лишь несколькими улицами.
Наконец, показалась Монтегю-стрит. Знакомый дом миссис Дженнингс с облупившейся краской на двери. Скрипучая лестница. Тёмный коридор. Наша комната.
Я вошла, поставила корзину на пол. Мэри вошла следом. После чего я закрыла дверь, повернула ключ в замке и посмотрев на замершую Мэри, произнесла:
— Сядь. Мне нужно тебе кое-что объяснить.
Она опустилась на край топчана, сложила руки на коленях. Спина прямая, плечи напряжены — поза человека, который ждёт неприятностей.
— Ты видела, что я купила, — сказала я, махнув рукой в сторону корзин.
Мэри кивнула.
— Мне нужно попасть в одно место… в пивную.
Она вскинула голову.
— В пивную? Зачем вам в пивную, госпожа?
— Поговорить с людьми. Послушать, о чём болтают. Узнать кое-что важное.
— Но… — Она запнулась, и я видела, как в её голове медленно складываются кусочки. Мужская одежда. Пивная. — Вы же не можете просто войти и…
— Да. Не могу. Приличной женщине в пивную хода нет. Меня даже на порог не пустят. А если и пустят, никто со мной разговаривать не станет.
Мэри молчала. Я видела, как понимание медленно проступает на её лице: сначала недоумение, потом догадка, потом ужас.
— Вы хотите… — прошептала она наконец, — вы хотите переодеться мужчиной?
— Да.
Она побледнела. Руки на коленях сжались в кулаки.
— Но это же… это же грех! Это запрещено! Если вас поймают…
— Не поймают.
— Но как⁈ — Мэри вскочила с топчана, голос её сорвался на визг. — Вы же женщина! У вас… — она покраснела до корней волос, — у вас же… и голос, и лицо, и…
— Мэри. — Я шагнула к ней, положила руки ей на плечи. Она вздрогнула, но не отстранилась. — Посмотри на меня.
Она подняла на меня испуганные, растерянные глаза, полные слёз.
— Мне нужна твоя помощь, — сказала я мягко, но твёрдо. — Без тебя я не справлюсь. Если мы сделаем всё, как я задумала, никто не догадается.
Она сглотнула.
— Но сначала нужно переделать коричневое платье. Чтобы можно было быстро надеть и быстро снять. На завязках, на запахе. Сможешь?
— Смогу, — сказала она тихо. — Распороть боковые швы, вшить завязки… К завтрашнему вечеру сделаю.
— Хорошо.
Я отошла к корзинке и вытащила рубашку.
— А теперь мне нужно примерить всё это. Посмотреть, как сидит.
Я начала расстёгивать платье.
— Помоги. Мне нужно перевязать грудь. Дай что-нибудь длинное, полосу ткани.
Мэри порылась в своём узелке и достала длинный льняной лоскут, остатки какой-то старой простыни. Руки её дрожали, но она помогла туго и плотно обмотать, прижимая грудь к рёбрам.
Было неудобно. Немного больно. Но терпимо. Грудь у меня небольшая — это облегчало дело.
Потом — рубашка. Белая, льняная, пахнущая лавандой и чем-то чужим, чужой жизнью, чужой судьбой. Я застегнула костяные пуговицы, расправила воротник.
Штаны. Непривычное ощущение — ткань между ног, свобода движений. Совсем не то, что юбки. Можно шагнуть широко, можно присесть, можно побежать, если понадобится.
Жилет. Застегнула перламутровые пуговицы, одёрнула полы.
Сюртук. Плечи чуть широковаты, но это даже хорошо, скрывает фигуру. Рукава в самый раз. Пуговицы блестят.
Ботинки. Немного велики, но с толстыми чулками будет в самый раз. Тяжёлые, грубые, совсем не то, что мягкие женские туфли.
Галстук. Завязала, как умела — криво, неловко, узел съехал набок. Ничего, научусь. Потренируюсь перед зеркалом.
Волосы собрала, скрутила в тугой узел на затылке, заколола шпильками. Надела шляпу, мягкий фетр податливо обнял голову, и надвинула на лоб, пряча выбившиеся пряди.
Мэри стояла рядом, наблюдая за каждым движением. Лицо её менялось с каждой новой деталью одежды — от недоумения к изумлению, от изумления к чему-то похожему на страх. Или на благоговение. Или на то и другое вместе.
Когда я надела шляпу, она отшатнулась. Рот приоткрылся, рука невольно взлетела к груди.
— Ну? — Я развела руки в стороны. — Как?
Мэри не отвечала. Смотрела на меня круглыми глазами, беззвучно шевеля губами, то ли молилась, то ли просто не могла найти слов.
Я подошла к маленькому зеркалу на стене. Посмотрела на своё отражение.
Из зеркала на меня глядел молодой человек.
Худощавый, с острыми скулами и тёмными глазами. Не красавец, но и не урод. Лицо обычное, незапоминающееся. Такой мог бы быть мелким клерком в конторе, младшим приказчиком в лавке, сыном небогатого торговца из провинции. Человек, мимо которого пройдёшь и не оглянёшься.
Я улыбнулась, и он улыбнулся в ответ. Улыбка вышла кривоватой, немного нервной.
— Мэри, — сказала я, понизив голос, добавив лёгкую хрипотцу. — То, что ты сейчас видела, — это должно храниться втайне. Ты понимаешь?
Она судорожно кивнула.
— Никому ни слова. Ни миссис Причард, ни мисс Эббот, ни кому-либо ещё. Никому. Это очень важно. От этого зависит моя жизнь. И твоя тоже.
— Да, госпожа, — прошептала она. — Я никому… я клянусь… я…
— Хорошо.
Я сняла шляпу, выпустила волосы. Они упали на плечи — тёмные, длинные. Молодой человек в зеркале исчез. Осталась женщина в мужском костюме, для местных почти пугающее зрелище.
— Завтра, — сказала я, — ты переделаешь платье. А потом мы с тобой прогуляемся. Найдём укромное место, где я смогу переодеваться.
Мэри молчала. Я видела, как в её голове борются страх и преданность. Страх перед неизвестным, перед грехом, перед наказанием. И хрупкая, но упрямая преданность.
— Я… — Она облизнула пересохшие губы. — Я сделаю, госпожа. Всё, что скажете.
— Спасибо, Мэри.
Она слабо улыбнулась.
— Вы такая храбрая, госпожа. Я бы никогда не решилась…
— Решилась бы, — сказала я. — Если бы не было другого выхода.
Я подошла к окну, отодвинула занавеску. Солнце уже клонилось к закату, заливая крыши золотистым светом. Тени удлинялись, ползли по мостовой, как тёмные пальцы.
Завтра начнётся новая игра. Опасная. Безумная. Может быть, смертельная. Но другого пути у меня не было.
Следующий день прошёл в приготовлениях.
Мэри с утра засела за платье: распарывала швы, вшивала завязки, примеряла, снова распарывала. Пальцы её летали над тканью, игла ныряла и выныривала с монотонной точностью, и я видела, как она постепенно забывает о страхе, погружаясь в привычную работу.
Я сидела на кровати, гипнотизируя взглядом мелькающую иголку, а в голове крутились мысли — одна тревожнее другой. Голос я могу изменить: понизить, добавить хрипотцы. Походку тоже, шагать шире, увереннее. Одежда скроет фигуру. Но лицо…
Я встала, подошла к зеркалу на стене. Придирчиво посмотрела на своё отражение, как смотрела бы на чужого человека. Острые скулы. Тёмные глаза под прямыми бровями. Губы не слишком полные. Подбородок узковат, пожалуй, но в тени шляпы сойдёт.
Всё это можно выдать за лицо молодого человека. Безусого юнца, почти мальчишки. Но кожа…
Я провела пальцами по щеке. Гладкая. Слишком гладкая. Ни следа щетины, ни намёка на ту жёсткость, которая появляется у мужчин уже к вечеру, если они не побрились утром.
— Мэри, — сказала я, не оборачиваясь, — у тебя есть ножницы?
— Да, госпожа.
Она отложила платье и подала маленькие портновские ножницы, с острыми концами. Я отрезала тонкую прядь волос, длиной в пару дюймов и задумалась.
Яичный белок. Им приклеивают накладные волосы в театре, я читала об этом где-то, в той, другой жизни. Или слышала от кого-то. Неважно.
— Принеси яйцо, — сказала я Мэри. — И зеркало поставь на стол, ближе к окну. Мне нужен свет.
Она посмотрела на меня с недоумением, но спустилась на кухню и вернулась через несколько минут с яйцом и посудой в руках. Разбила его о край миски, аккуратно отделила белок от желтка. Желток в плошку, на потом. Белок в мисочку передо мной, вязкий, прозрачный, поблёскивающий на свету.
Я макнула прядь волос в белок, подождала, пока она пропитается. Потом поднесла к лицу и приложила к верхней губе, прижимая пальцем.
Белок был холодным и липким. Противным. Он тянулся между пальцами длинными прозрачными нитями. Прядь прилипла криво, косо, одним концом вверх, другим вниз, топорщась во все стороны.
Я посмотрела в зеркало. И едва не рассмеялась в голос.
Из зеркала на меня смотрело нечто нелепое. Под носом топорщилась тёмная полоска — не усы, а дохлая гусеница, приклеенная каким-то шутником. Или актёр из бродячего театра, который забыл снять реквизит после представления.
За спиной раздался сдавленный и булькающий звук. Я обернулась.
Мэри зажимала рот обеими руками, плечи её тряслись. Глаза были круглыми, мокрыми от слёз.
— Ты смеёшься? — спросила я.
Она испуганно замотала головой, будто её поймали на чём-то непозволительном. Но плечи продолжали трястись, и из-под ладоней вырывались сдавленные всхлипы, которые она безуспешно пыталась выдать за кашель.
— Смейся, — сказала я. — Это и правда смешно.
И тогда она захохотала: громко, взахлёб, согнувшись пополам и хватаясь руками за живот. Смеялась до икоты, до слёз, до колик в боку. Сползла по стене на пол, обхватила колени руками и продолжала хохотать, раскачиваясь взад-вперёд. А я смотрела на неё и думала: когда она смеялась вот так в последний раз? Давно, наверное. Очень давно…
Я отлепила прядь от губы, белок уже начал подсыхать и тянулся противными липкими нитями — и бросила в миску.
— Совсем не то, — сказала я. — Слишком гладко. Вот в чём проблема.
Мэри, ещё всхлипывая и вытирая слёзы тыльной стороной ладони, подняла на меня непонимающий взгляд.
— Что вы имеете в виду, госпожа?
— Настоящие усы не выглядят так. — Я ткнула пальцем в своё неудачное творение, плавающее в миске с остатками белка. — Они не аккуратные, не… — я поискала слово, — не театральные. Они небрежные. Неровные. Грязные даже.
Я задумалась, глядя в окно. Грязь. Небрежность. Что-то, что изменит контур лица, но не будет выглядеть как приклеенный парик…
Взгляд мой упал на свечу, стоявшую на столе. На тёмный нагар вокруг фитиля. На чёрные подтёки застывшего воска.
Сажа.
— Мэри, — сказала я медленно, — сходи на кухню. Принеси винную пробку. Любую, какую найдёшь.
Мэри, коротко кивнув, выскользнула за дверь и вскоре вернулась, крепко сжимая пробку в руке. Потемневшая от времени, пропитанная вином, она пахла чем-то кислым и затхлым.
Я взяла свечу со стола, поднесла пробку к пламени. Она занялась неохотно, сначала просто дымилась, выпуская тонкие струйки сизого дыма, потом край почернел, затрещал, обуглился.
— Что вы делаете? — шепнула Мэри, наблюдая за мной с суеверным ужасом, будто я занималась колдовством.
— Рисую мужчину, — ответила я, задувая пламя. Подождала, пока пробка остынет. Потом поднесла к лицу и осторожно, короткими штрихами, как художник наносит тени на портрет, провела по верхней губе. Потом по подбородку от нижней губы вниз, к шее. И по скулам, там, где у мужчин пробивается щетина к концу дня.
Растёрла пальцами, вбивая сажу в поры, размазывая границы, чтобы не было чётких линий. Добавила ещё немного на челюсть, на виски у края шляпы. Снова посмотрела в зеркало.
И увидела нечто совсем другое. Не дохлая гусеница. Не актёр погорелого театра. А молодой небритый человек. Трёхдневная щетина затемняла нижнюю часть лица, делая подбородок визуально тяжелее, челюсть шире. Грязь въелась в кожу, скрывая её предательскую нежность и её женственную мягкость.
— Ну как? — Я повернулась к Мэри, выпятив челюсть и сдвинув брови, как делают мужчины, когда хотят выглядеть грозно.
— Вы похожи на трубочиста, который сбежал со службы, — выдохнула она и, чуть помедлив, добавила. — Сэр.
— Отлично. — Я снова посмотрела в зеркало, поворачивая голову то влево, то вправо, оценивая результат с разных сторон.
Всё равно клеить волосы я бы не рискнула, даже если бы это выглядело убедительно. Первый же глоток пива растворил бы яичный белок, и мои усы уплыли бы в кружку на потеху всей пивной. А вот грязь и сажа… они в Лондоне повсюду. На лицах мальчишек-угольщиков, на руках рабочих с верфей, на щеках извозчиков после долгого дня под дождём и пылью. Никто не обратит внимания на ещё одну чумазую физиономию. Здесь это норма, а не исключение.
Я стёрла сажу влажной тряпицей — не сразу, пришлось потереть, сажа въелась в кожу, — и отложила пробку в сторону.
— Это возьмём с собой завтра. А сейчас нужно найти место.
— Место? — переспросила Мэри.
— Для переодевания. Не могу же я выйти из пансиона в мужском платье — миссис Причард упадёт в обморок, а потом побежит за констеблем. Нужно где-то переодеваться. Укромное место, где меня никто не увидит.
Мэри кивнула, и я заметила, как в её глазах мелькнуло что-то новое. Не обычная покорность служанки, выполняющей приказ. А… интерес? Азарт? Участие в заговоре?
Она втягивалась в эту авантюру. Медленно, неохотно, вопреки собственному страху, но втягивалась.
Мы вышли из пансиона около трёх пополудни. На лестнице, к счастью, никого не встретили, только Томми промелькнул внизу, таща ведро с углём, и даже не поднял головы. Миссис Причард, судя по голосам, была во дворе, развлекала кого-то очередной историей про свою несчастную кузину.
На улице было тепло, почти жарко. Солнце припекало, и над мостовой дрожало лёгкое марево. Пахло нагретой пылью, конским навозом. Здесь, в Лондоне, им пахло всегда и везде.
Мэри шла рядом, неся пустую корзинку, прикрытую тряпицей. Если кто спросит — идём на рынок. За чем? За чем-нибудь. Капустой. Морковью. Мало ли за чем ходят женщины с корзинками.
Я опиралась на трость, набалдашник всё ещё сверкал серебром, но это ненадолго. Вечером и им займусь.
Мы шли на юг, в сторону тех кварталов, которые приличные люди предпочитали обходить стороной. Не в самое сердце трущоб, туда я бы не сунулась даже с эскортом вооружённых мужчин, но достаточно близко, чтобы найти то, что мне нужно. Укромный угол. Тёмный закуток. Место, куда никто не заглядывает без крайней нужды.
Улицы менялись постепенно. Сначала аккуратные дома Блумсбери. Потом дома попроще, с облупившейся краской на ставнях. Потом совсем простые, с заколоченными окнами и кучами мусора у порогов.
Мы свернули в узкий, тёмный переулок, зажатый между глухими кирпичными стенами. Здесь почти не было окон, только редкие щели под самой крышей, забранные ржавыми решётками. Бельё сушилось на верёвках, натянутых между домами на уровне второго этажа, и с него капала мутная, серая вода, пахнущая щёлоком.
Ещё один поворот. Переулок стал ещё у́же, здесь едва могли разминуться двое. Мостовая превратилась в утоптанную землю, покрытую какой-то жижей. Под ногами хлюпало, и я старалась не думать о том, что именно хлюпает.
Тощая, рыжая кошка, с ободранным ухом метнулась из-под ног и исчезла в щели между камнями. Где-то за стеной тонко, монотонно плакал ребёнок.
— Госпожа, — Мэри тронула меня за локоть, — вон там. Смотрите.
Она указывала на узкий проход между двумя домами. Даже не проход — щель. Трещина в каменной плоти города, куда едва мог протиснуться взрослый человек. Стены из тёмного кирпича, позеленевшего от сырости. Земля — грязь, перемешанная с мусором: обрывки ткани, гнилые очистки, осколки битой посуды, что-то подозрительно похожее на дохлую крысу.
Я подошла ближе.
Густой, тяжёлый, многослойный, как пирог из отбросов, запах тотчас ударил в нос. Гниль. Нечистоты. Прокисшее пиво. Что-то сладковато-тошнотворное, от чего к горлу подступила желчь. Пахло так, будто сюда годами сливали помои и ходили по нужде все окрестные жители. Впрочем, скорее всего, так оно и было.
Я зажала нос рукой и протиснулась внутрь. Темно. Тесно. Воняет так, что слезятся глаза. Однако укромно. Вернулась к Мэри. Она стояла у входа в проход, прижимая к груди корзинку, и лицо её было зеленоватым — не то от запаха, не то от страха.
— Здесь, — сказала я. — Запомни это место.
— Здесь? — Она сглотнула. — Но тут же…
— Воняет. Знаю. Но это и хорошо. Сюда никто не полезет просто так. — Я огляделась, запоминая ориентиры. Кривая вывеска над соседней дверью, буквы стёрлись, не прочитать. Выщербленный угол стены напротив. Пятно копоти над окном второго этажа. — Ты будешь ждать меня снаружи. Следить, чтобы никто не вошёл. Если увидишь кого-то подозрительного — кашляни громко, два раза. Поняла?
Она кивнула.
— Поняла, госпожа.
— Хорошо. Возвращаемся.
Обратный путь показался короче, так всегда бывает, когда идёшь знакомой дорогой. Солнце уже клонилось к западу, и тени стали длиннее. Лондон постепенно готовился к вечеру: торговцы сворачивали лотки, лавочники закрывали ставни, из пивных всё громче доносился гул голосов.
Мы вернулись в пансион незамеченными. Миссис Причард всё ещё была где-то во дворе, её голос доносился откуда-то из глубины дома, и мы поднялись по лестнице, не встретив ни одной живой души.
В комнате было душно. Я распахнула окно, впуская вечерний воздух, он пах чем-то подгорелым из соседней кухарни, но после вони того переулка казался почти свежим.
Мэри вернулась к своему шитью. Платье было почти готово, она вшивала последние завязки.
А я занялась тростью. Кусок старой, потёртой, в пятнах и трещинах кожи лежал на столе. Рядом моток грубой бечёвки. Томми отдал это Мэри, не задавая вопросов.
Я взяла трость, повертела в руках. Серебряный набалдашник в виде львиной головы тускло поблёскивал в свете закатного солнца. Красивая вещь. Дорогая. Слишком приметная. Такую трость носил бы аристократ, богатый торговец или отставной офицер. Не молодой немецкий пивовар, застрявший в Лондоне без гроша в кармане.
Я приложила кожу к набалдашнику, прикидывая, как лучше обернуть. Потом начала плотно обматывать, виток за витком, закрепляя бечёвкой.
Спустя несколько минут набалдашник превратился в бесформенный ком: уродливый, грубый, похожий на что угодно, только не на серебряную львиную голову. Просто старая трость. Трость нищего, бродяги, человека, которому нечего терять.
— Готово, госпожа.
Я подняла голову. Мэри стояла передо мной, держа в руках коричневое платье. В последних лучах заката оно казалось почти чёрным.
— Теперь его можно снять за минуту, — сказала она, встряхивая ткань. — Видите? Завязки сбоку, здесь и здесь. И спереди на запах. Развязать, распахнуть, и всё.
Я взяла платье, осмотрела. Швы ровные, аккуратные. Завязки крепкие, но скользят легко. Ткань не топорщится, не морщится.
— Отлично, — сказала я. — Ты молодец, Мэри.
Она зарделась от похвалы, краска поднялась по шее, залила щёки. В полумраке это было почти незаметно.
— Завтра, — сказала я, откладывая платье на кровать. — Завтра мы это сделаем.
За окном догорал закат. Небо из золотого стало розовым, потом лиловым, потом серым. Зажглись первые фонари на улице. Лондон погружался в ночь.
Я лежала на кровати, глядя в потолок. Сон долго не шёл. Я ворочалась на жёсткой кровати, слушая, как за стеной храпит кто-то из соседей, как скрипят половицы под чьими-то ногами, как где-то далеко лает собака.
Наконец, я провалилась в тяжёлый, душный сон, полный обрывков кошмаров. Мне снились бесконечные коридоры, из которых не было выхода. И лица без черт, которые смотрели на меня и смеялись…
Я проснулась от света. Серое утро сочилось сквозь щели в занавесках. Топчан Мэри был пуст, но вот дверь скрипнула. И девушка вошла, неся поднос: хлеб, сыр, кусок холодного мяса, кружка воды.
Мы завтракали молча.
Я жевала хлеб, не чувствуя вкуса. Там, где ещё вчера была уверенность или хотя бы её подобие, теперь ворочалось что-то холодное и скользкое. Страх. Обычный, человеческий, животный страх. Страх перед неизвестным. Страх быть пойманной. Разоблачённой. Наказанной.
Сегодня всё станет по-настоящему. Не примерка в комнате, не эксперименты с сажей, не прогулки по переулкам. Сегодня я выйду на улицу в мужском платье. Заговорю чужим голосом. Войду туда, куда приличным женщинам вход запрещен. Если меня поймают…
Я отодвинула тарелку.
— Пора собираться.
Мэри достала корзинки. В одну уложила сюртук, аккуратно сложенный, чтобы не помялся. Сверху галстук, свёрнутый кольцом. И шляпу из мягкого фетра, которую можно было мять как угодно, она всё равно расправлялась.
— Пробку не забудь, — сказала я.
Она кивнула, достала из-под кровати жжёную пробку в тряпице и сунула во вторую корзинку. Туда же отправилась глиняная плошка с мокрой намыленной ветошью. Когда всё было уложено, я выдохнула. Тянуть больше было нельзя. Решительно стянула платье, оставшись в нижней рубашке. Мэри уже держала наготове льняной длинный лоскут.
— Туже, — сказала я, когда она начала обматывать.
Она затянула сильнее. Ткань врезалась в рёбра, сдавила грудь. Дышать стало труднее, каждый вдох давался с усилием, будто кто-то положил мне на грудь тяжёлый камень.
— Ещё виток. Вот так. Закрепи.
Мэри завязала концы, спрятала узел под слой ткани. Я посмотрела на себя насколько могла, опустив глаза. Грудь исчезла. Осталась плоская поверхность, как у мальчишки-подростка.
Я натянула рубашку, борясь с костяными пуговицами — пальцы дрожали, и застёжки не сразу попадали в петли. Следом надела штаны, застегнула пояс и сделала несколько пробных шагов по комнате, привыкая к свободе движений. Поверх лёг жилет из кремового хлопка с перламутром. Стоило застегнуть его и одёрнуть полы, как силуэт изменился: плечи стали казаться шире, талия прямее. И, наконец, ботинки. Грубая кожа охватила ступни — тяжёлая, непривычная после мягких женских туфель.
— Теперь платье, — сказала я.
Мэри подала коричневое платье. Я надела его поверх мужского костюма, затянула завязки по бокам. Ткань легла свободно, скрывая всё: и жилет, и штаны, и грубые мужские ботинки, едва видневшиеся из-под длинного подола.
Накинула шаль и подошла к зеркалу.
Из мутного стекла на меня смотрела странная женщина. Любой, кто знал меня прежнюю, решил бы, что за одну ночь я располнела на два размера.
— Госпожа, — Мэри нахмурилась, разглядывая моё отражение, — миссис Причард заметит. Она всё замечает, глазами так и шарит…
— Вот поэтому ты пойдёшь первая. Проверишь, что в коридоре никого.
Мэри понятливо кивнула, подхватила корзинку с вещами и шепнула:
— Я скоро, госпожа.
Она бесшумно выскользнула за дверь, оставляя меня одну. Тишина навалилась мгновенно — плотная, звенящая. В ней каждый звук казался оглушительным: и моё собственное, сбивчивое дыхание, и бешеный стук сердца, гулко отдающийся в висках.
Руки дрожали. Я прижала их к бёдрам, заставила себя дышать ровнее. Не помогло, дрожь перекинулась на колени, и пришлось сесть на кровать, чтобы не упасть.
Спокойно. Всё по плану. Ничего страшного ещё не произошло…
Дверь, наконец, скрипнула. Мэри просунула голову в щель, и глаза её блестели в полумраке.
— Никого, госпожа… — тихо выдохнула девушка и, перейдя на едва слышный шёпот, добавила: — Я пойду первой. Вы за мной, на расстоянии. Если что, кашляну.
Я взяла вторую корзинку, где лежала пробка и плошка с мокрой тряпкой. Подхватила трость. Бросила последний взгляд в зеркало, странная женщина смотрела на меня испуганными глазами. И вышла из комнаты.
Коридор был пуст и тёмен. Половицы скрипели под ногами, и каждый скрип казался громким, как пистолетный выстрел.
Мэри уже спускалась по лестнице, я видела её спину, мелькающую в полумраке. Тёмное платье, тёмная шаль, корзинка в руке. Служанка, идущая по делам. Ничего подозрительного.
Я двинулась следом. Ступенька за ступенькой, медленно, осторожно. Тяжёлые ботинки стучали по дереву непривычно громко, и я старалась ступать мягче, на носки.
Поворот. Ещё несколько ступеней… голоса внизу. Я замерла.
Это была миссис Причард — её громкий, квохчущий голос ни с чем не спутаешь. Ей вторила миссис Уоткинс, бледная тихоня с блёклыми глазами.
— … а я ей говорю, милочка, ну как же так можно, это же чистое безумие…
Судя по звуку, они были на кухне, но шаги приближались к коридору.
Мэри замерла на нижней площадке и обернулась с немым вопросом во взгляде. Я прижала палец к губам и вжалась в стену, стараясь слиться с тенью.
— … и что она ответила?
— А она, представьте себе, говорит мне…
Голоса проплыли мимо, затем хлопнула задняя дверь — женщины вышли во двор.
Плечи Мэри опустились. Я тоже с шумом выпустила воздух, оказывается, всё это время я не дышала.
— Быстро, — одними губами скомандовала я.
Мы скатились по оставшимся ступеням, проскользнули мимо кухни, где гремел углём Томми, и вырвались на улицу.
Яркий свет ослепил после сумрака лестницы. Я на мгновение зажмурилась, привыкая к солнцу, затем огляделась. Улица жила своей обычной жизнью: прохожие, телеги, лениво бредущие собаки. Никто не смотрел в нашу сторону. Никто не указывал пальцем. Тишину не разорвал крик: «Держите её, это переодетая женщина!» Мы это сделали. Самое простое — выйти незамеченными, осталось позади.
Смешавшись с толпой, мы двинулись дальше: я чуть впереди, Мэри на полшага позади, как и подобает почтительной служанке. Две обычные женщины, идущие на рынок. Ничего подозрительного.
Знакомые улицы, ставшие почти привычными за эти дни, мелькали мимо. Мы свернули в переулок, потом в другой. Улицы становились у́же, грязнее. Наконец, вот и он. Тот самый проход. Та самая щель между домами, от которой несло, как из выгребной ямы.
— Стой здесь и смотри в оба, — шепнула я. — Если кто пойдёт — громко кашляни.
Я бросила быстрый взгляд по сторонам, проверяя улицу, затем задрала голову, осматривая окна нависающих домов. Стёкла были грязными, мутными, занавешенными каким-то тряпьём. Ни движения, ни любопытного лица за ними не угадывалось. Улица тоже была пуста. Никого.
Успокоившись, я забрала у Мэри корзинку и боком протиснулась в тёмное, пахнущее гнилью нутро прохода, скрытое от посторонних глаз.
Пальцы нащупали боковые завязки. Рывок — и узлы послушно распустились. Я быстро стянула платье и шаль, свернула их и уложила в корзину.
Оставшись в одних брюках и жилете, я вытянула из второй корзины сюртук, встряхнула его и накинула на плечи.
Следом пошёл галстук. Я обмотала длинную полосу ткани вокруг шеи в несколько слоёв, поднимая намотку под самый подбородок. «Баррикада» из муслина и поднятого накрахмаленного воротника надёжно скрыла предательски гладкую шею и отсутствие кадыка.
Мягкую фетровую шляпу я надвинула на самый лоб, затеняя верхнюю часть лица. И, наконец, пробка. Быстрыми штрихами я прошлась обугленным краем по губе, подбородку и скулам, а затем растёрла сажу, превращая её в дорожную грязь и видимость трёхдневной щетины.
Подхватив корзинки, я двинулась к выходу.
Мэри стояла у входа в проход, вертя головой по сторонам. Стоило ей увидеть меня, как её глаза расширились, а рот чуть приоткрылся от удивления.
— Ну как? — спросила я, и мой низкий, хриплый, чужой голос прозвучал странно даже для меня самой.
Мэри смотрела на меня, и в глазах её читался суеверный страх. Она видела меня в мужском костюме вчера, в комнате, но там были знакомые стены, была привычная обстановка. А здесь, при свете дня, в этом вонючем переулке…
— Госпожа, вы… вы совсем как… — Она сглотнула. — Как настоящий. Сэр.
— Не называй меня госпожой, — сказала я. — Здесь я мистер Мюллер. Карл Мюллер. Запомни.
Она судорожно кивнула.
— Да… да, сэр.
— Хорошо. Иди первой. Я за тобой, на расстоянии.
Мэри забрала обе корзинки и выскользнула из переулка. Я выждала несколько секунд, глядя ей вслед. А затем двинулась за ней. Широким шагом, как ходят мужчины. Уверенно. Размашисто. Занимая пространство, будто весь мир принадлежит им по праву рождения.
Мы выбрались на улицу — куда более широкую и людную. Жизнь здесь кипела: старьёвщик с натугой толкал тележку, набитую тряпьём, у стены двое мужчин яростно спорили, размахивая руками, а мимо пробрела измученная молодая мать с орущим младенцем.
До меня никому не было дела. Ни один взгляд не задержался дольше мгновения.
Сердце всё ещё быстро колотилось, но уже не так отчаянно, как раньше. Страх отступал, уступая место чему-то другому. Азарту, может быть. Или безумному, пьянящему чувству, что у меня получается. Что я делаю невозможное и оно работает.
Мэри шла впереди, шагах в десяти. И вдруг путь ей преградила широкая фигура.
Молодой парень — красномордый, в мятой рубахе с расстёгнутым воротом, из которого выглядывала волосатая грудь. Он что-то говорил Мэри, наклоняясь к ней, и даже с такого расстояния я видела, как он покачивается на нетвёрдых ногах. Пьян. С утра пораньше, ещё и полудня нет, а он уже набрался.
Мэри метнулась в сторону, но он снова преградил ей путь, растопырив руки, словно ловил сбежавшую курицу.
— Да ладно тебе, красотка… — прошамкал он заплетающимся языком, наваливаясь на неё. — Куда спешишь? Давай поболтаем, а?
— Пропустите меня, сэр! — Мэри нервно хихикнула, пытаясь отстраниться, но он лишь ухмыльнулся и цепко схватил её за локоть, дёргая на себя.
Я двинулась к ним — не бегом, но тяжёлым, уверенным шагом человека, который сам ищет ссоры.
— Эй! — рявкнула я, и этот рык разнёсся по улице громче, чем я ожидала.
Парень обернулся, моргая мутными красными глазами. На его лице застыло тупое недоумение.
— Чё? — выдавил он. — Ты кто такой?
— Это моя служанка. — Я сделала ещё шаг, нависая над ним и заставляя его попятиться. — Убрал руки, если не хочешь неприятностей.
Он вынужден был задрать голову, чтобы посмотреть мне в лицо, и я видела, как в его затуманенном взгляде с трудом ворочается какая-то тяжёлая мысль.
Молодой человек. Сюртук приличный, пусть и не новый. Трость в руке, а тростью можно огреть по голове, больно, до крови. Не стоит связываться.
— Ладно, ладно… — Он примирительно поднял руки и попятился, едва не запутавшись в собственных ногах. — Я ж просто хотел… так, поболтать…
Он развернулся и побрёл прочь, бормоча проклятия и спотыкаясь на ровном месте.
Я медленно выдохнула сквозь сжатые зубы. Сработало. Он поверил. Конечно, пьяный взгляд — не самый надёжный судья, но начало положено.
Я огляделась. Улица оставалась равнодушной к нашей стычке. Люди спешили по своим делам, экипажи громыхали по мостовой — никому не было до нас дела. Для Лондона я была всего лишь очередным прохожим, отшившим назойливого бродягу.
Но этого мало. Пьяница мог бы принять меня и за адмирала Нельсона. Нужна настоящая проверка. Трезвый, оценивающий взгляд.
Я высмотрела газетчика на углу — жилистого старика в потёртом сюртуке, который окидывал толпу цепким, колючим взором из-под кустистых бровей.
Подошла вплотную, не отводя глаз. Протянула монету.
— «Таймс», — коротко бросила я, стараясь звучать как можно ниже и грубее.
Старик ловко выхватил монету, на секунду мазнул по мне взглядом и сунул в руку пахнущий типографской краской лист.
— Ваш «Таймс», сэр.
Сэр. Он сказал «сэр».
Я отошла в сторону, до боли стискивая свежий номер «Таймс». Получилось. Старик не заподозрил ни фальши, ни маскарада. Для него я была просто очередным клиентом в брюках и шляпе.
Оглянулась на Мэри. Она стояла у стены, прижимая к груди корзинки, и вся сияла — глаза горели, а на губах играла гордая, торжествующая улыбка.
Я послала ей короткий, едва заметный кивок. Развернулась на каблуках и решительно направилась к входу в «Красный лев».
Дверь была приоткрыта, и изнутри доносились звуки: гул голосов, грубый смех, звон кружек о дерево, чей-то выкрик и ответный хохот. Пахло элем — кислым, густым, с горьковатой ноткой хмеля. Табачным дымом. Гороховой похлёбкой и прогорклым жиром.
Запахи мужского мира. Мира, куда мне женщине хода нет. Сейчас же я Карл Мюллер, юноша (молодой человек) из Баварии, сын пивовара и по совместительству путешественник, застрявший в Лондоне без гроша в кармане.
Я остановилась в нескольких шагах от двери. Внутри снова сжался знакомый ледяной комок. Страх. Он никуда не делся, просто притаился, ждал своего часа.
Что если меня узнают? Что если кто-то присмотрится внимательнее и увидит женщину под мужской одеждой? Что если голос выдаст, или походка, или жест, или что-то ещё, что-то, о чём я даже не подумала?
Из пивной вышел мужчина — грузный, с мясистым носом, похожим на перезрелую сливу, и остатками пены в усах. Он не стесняясь громко и смачно рыгнул, вытер рот рукавом засаленного сюртука и побрёл прочь, покачиваясь и напевая что-то непристойное.
Он прошёл мимо, даже не скользнув по мне взглядом.
Я сделала глубокий вдох, насколько позволяла перевязанная грудь. Там, внутри —информация. Всё, что мне нужно знать, чтобы начать. Имена, сплетни, слухи. Кто варит пиво в Лондоне. У кого проблемы с качеством. Кто разоряется. Кто богатеет. Кто готов платить за секреты.
К чёрту страх! Я шагнула к двери. Толкнула её. Тяжёлая, разбухшая от сырости дверь поддалась, и я вошла внутрь.
После яркого уличного света густой, плотный, почти осязаемый полумрак помещения навалился сразу. Я на некоторое время остановилась у порога, давая глазам привыкнуть.
Постепенно из темноты проступили очертания. Низкий потолок, почерневший от копоти. Длинная стойка вдоль дальней стены. Столы, расставленные без всякого порядка. Люди за ними — много людей, хотя солнце едва перевалило за полдень.
Несколько пар глаз скользнули по моей фигуре. Оценивающе. Равнодушно. И тут же вернулись к своим кружкам и разговорам, будто я была не интереснее мухи, залетевшей с улицы.
Сердце колотилось где-то в горле. Ладони взмокли, и я незаметно вытерла их о полы сюртука. Но лицо… лицо я держала. Спокойное. Чуть скучающее. Так смотрят люди, которым не впервой заходить в подобные заведения.
Наконец, я сделала шаг вперёд. Потом ещё один.
Пивная была невелика — приземистая, тесная, с потолком таким низким, что высокий человек задел бы его макушкой. Вдоль стены тянулась стойка из тёмного дерева, отполированного тысячами локтей до тусклого блеска. За ней громоздились бочки разных размеров — от маленьких, в обхват руки, до огромных, в которых мог бы спрятаться человек. На полках поблёскивали ряды оловянных кружек, и толстый мужчина в кожаном фартуке, заляпанном бурыми пятнами, наполнял одну из них из крана в боку ближайшей бочки.
Грубо сколоченные столы, из потемневших досок, со следами бесчисленных кружек и ножей, стояли где густо, где пусто, будто их когда-то побросали как попало и так и оставили. За каждым сидели люди: по двое, по трое, а где и по пятеро, тесно прижавшись плечами на узких лавках.
Пол был усыпан грязными, влажными опилками, перемешанными с чем-то бурым и липким. Пролитое пиво? Кровь от вчерашней драки? Что-то похуже? В таких местах лучше не задавать вопросов.
Стены когда-то были белёными, но теперь приобрели цвет старого сала — желтовато-серый, в потёках и пятнах. Кое-где висели гравюры в дешёвых рамках, но под слоем грязи разобрать на них ничего было нельзя. В углу чадила масляная лампа, добавляя к общему смраду запах прогорклого жира.
За столами сидели рабочие в грязных кожаных фартуках, с руками, чёрными от угольной пыли или бурыми от кирпичной крошки. Извозчики в засаленных куртках, от которых несло конским потом. Какие-то типы в мятых сюртуках и несвежих рубашках — не поймёшь, то ли мелкие торговцы, то ли мелкие жулики, а скорее всего, и то и другое разом.
Кто-то ел — макал куски серого хлеба в миски с чем-то бурым и жидким, что должно было изображать похлёбку. Кто-то пил — жадно, большими глотками, запрокидывая кружки так, что пиво стекало по подбородкам и капало на рубашки. Кто-то играл в кости в дальнем углу, и каждый бросок сопровождался криками, руганью и хлопаньем ладоней по столу. Кто-то просто сидел, уставившись в пустоту тем особым взглядом, который бывает у людей, давно махнувших на жизнь рукой.
И ни одного свободного стола. Даже у стойки не протолкнуться. Впрочем, мне это было только на руку. Сесть за пустой стол — значит выделиться, привлечь внимание. А вот подсесть к кому-то — обычное дело в переполненной пивной.
Я снова обвела зал взглядом, теперь уже выбирая.
Не тех двоих в углу — один уже клевал носом в столешницу, второй что-то бормотал себе под нос, раскачиваясь из стороны в сторону как китайский болванчик. Слишком пьяны. Начнёшь с ними разговаривать, будут орать на весь зал, привлекут ненужное внимание.
Не того здоровяка у окна — руки как окорока, шея как у быка, а взгляд мутный и злой, как у цепного пса, которого давно не кормили. Такой может вспыхнуть от одного неосторожного слова, и тогда… Я невольно сжала трость покрепче. Нет. Лучше не рисковать.
Не компанию у стойки — их там пятеро, они громко смеются, хлопают друг друга по плечам, перебивают друг друга. Старые приятели, давние знакомые. Чужак за их столом будет как бельмо на глазу. Начнут расспрашивать, откуда да кто такой, а мне лишние вопросы ни к чему.
Вот эти двое.
За столом у стены — не в самом углу, но и не на виду, в полутени между двумя чадящими лампами. Средних лет, одеты прилично по меркам этого заведения. Сюртуки поношенные, но чистые, без явных дыр и заплат. Рубашки не первой свежести, но и не засаленные до черноты. На столе перед ними две почти пустые кружки и тарелка с остатками чего-то, что когда-то было, вероятно, пирогом с мясом.
Один постарше, лет пятидесяти на вид, с седеющими бакенбардами и носом-картошкой, красным и пористым, выдающим давнюю дружбу с выпивкой. Лицо широкое, простое, из тех лиц, которые забываешь сразу, стоит отвернуться. Второй помоложе, лет тридцати пяти, с длинным лошадиным лицом и водянистыми глазами, которые смотрели куда-то мимо собеседника, словно высматривая что-то интересное за его плечом.
Они разговаривали негромко. Не шептались, но и не орали на весь зал, как многие вокруг. Жестикулировали умеренно. Выглядели… нормально. Обычно. Как приказчики из какой-нибудь лавки средней руки или мелкие торговцы, зашедшие пропустить кружку-другую в обеденный перерыв.
Я направилась к их столу уверенным шагом. Подошла. Остановилась у края стола. И тут едва не выдала себя. Рот открылся сам собой, и слова уже были на языке, готовые сорваться: «Простите, можно ли присесть?» Вежливые слова. Слова, которые я говорила тысячу раз в прошлой жизни, прося разрешения, извиняясь за беспокойство.
Но я вовремя осеклась. Стиснула зубы. Проглотила непроизнесённые слова как горькую пилюлю. Здесь мужчины не просят разрешения. Не спрашивают, можно ли им сесть за стол в общественной пивной. Они просто садятся, раздвигая локти, занимая столько места, сколько им нужно.
Я молча опустилась на лавку, коротко без улыбки кивнув.
Они подняли на меня глаза. Бакенбарды чуть нахмурился — не недовольно, скорее оценивающе. Водянистые глаза моргнули, скользнули по моему лицу, по сюртуку, по рукам на столе. И оба вернулись к своему разговору, будто я была предметом мебели, а не человеком.
Я медленно выдохнула. Первое испытание пройдено.
Теперь нужно было понять, куда девать руки. Глупая мысль, но она вдруг показалась невероятно важной. Я положила руки на стол ладонями вниз, как делают за обедом. Нет, это как-то по-женски. Убрала. Положила снова, но по-другому — кулаками вниз, костяшками вверх. Нет, слишком агрессивно. Откинулась назад, сложила руки на груди. Нет, это закрытая поза, будто я чего-то боюсь или жду нападения.
В конце концов, я положила одну руку на столешницу, другую на колено под столом. Откинулась чуть назад, но не слишком. Попыталась расслабить плечи, которые сами собой поднялись к ушам от напряжения.
Мужчины за столом продолжали свой разговор, не обращая на меня внимания.
— … и я ему говорю, Джеймс, говорю, ты что ж это делаешь, это же чистый грабёж… — Бакенбарды возмущённо махнул рукой.
— И что он? — спросил Водянистые глаза без особого интереса.
— А что он! Ухмыляется, подлец, и говорит: не нравится, иди к другому. Будто я не знаю, что другого-то и нет! Все в сговоре, один другого стоит…
Появился разносчик. Молодой парень, лет семнадцати, может, восемнадцати. Тощий, нескладный, с длинными руками, которые словно мешали ему самому. Сальные волосы неопределённого цвета свисали на лоб, красные от недосыпа глаза смотрели устало и безразлично. Фартук — некогда белый, а теперь бурый от бесчисленных пятен — вонял кислым элем и чем-то ещё, о чём лучше не думать.
— Чего изволите?
Вот он. Мой шанс заговорить.
Я повернулась к соседям по столу нарочито, с лёгким поклоном головы, как кланяются иностранцы, не до конца освоившие местные манеры.
— Простите… — сказала я, старательно выговаривая слова с немецким акцентом, растягивая гласные там, где не нужно, и глотая согласные там, где англичанин произнёс бы их чётко. — Какое пиво вы советуете? Я здесь первый раз. Не знаю, что хорошо.
Бакенбарды оторвался от своей гневной тирады и посмотрел на меня. Впервые, по-настоящему посмотрел. Взгляд его скользнул по моему лицу — по саже на щеках и подбородке, по надвинутой на лоб шляпе, — по сюртуку, по рукам.
— Иностранец, что ли? — хмыкнул он.
— Ja. Из Баварии.
— Баварии? — Он нахмурился, явно не слишком уверенный, где это. — Это где ж такое будет?
— На юге. От Германии. — Я махнула рукой, показывая направление — неопределённо, как показывают все, кто объясняет дорогу иностранцу. — Далеко.
— А, немец, значит. — Он кивнул, будто это всё объясняло. — Ну, немец, слушай сюда. Бери портер. Всё остальное здесь — чистые помои, даже свиньям не годится. А портер ещё туда-сюда. Пить можно.
— Портер, — повторила я разносчику, который ждал с выражением терпеливой скуки на лице.
Он кивнул и исчез, лавируя между столами с ловкостью, которая приходит только с многолетней практикой.
Я осталась ждать.
Это оказалось труднее, чем я думала. Просто сидеть. Не ёрзать. Не оглядываться по сторонам, как испуганная мышь. Не теребить край сюртука, не барабанить пальцами по столу, не делать ничего из тех тысяч мелких нервных жестов, которые выдают человека, чувствующего себя не в своей тарелке.
Выглядеть скучающе. Расслабленно. Так, будто ты бывал в сотне таких мест и ничего интересного не ждёшь от этого.
Я разглядывала зал медленно, лениво, как разглядывает человек от нечего делать. Закопчённый потолок с тёмными балками, между которыми висели клочья паутины и ещё чего-то непонятного. Стены в пятнах и потёках, с кривыми гравюрами, которые никто не удосужился почистить за последние лет двадцать. Людей вокруг — пьющих, едящих, спорящих, играющих в кости.
Обрывки разговоров долетали до меня, смешиваясь в неразборчивый гул.
— … этот чёртов Питт совсем страх потерял, налоги дерёт…
— … а я ему говорю: да ты знаешь, с кем разговариваешь…
— … война, война, только и слышно про войну, а толку…
— … жена, говорю, ты с ума сошла, откуда у меня деньги на…
Разносчик вернулся.
В руке у него была кружка — грубая глина, тяжёлая, шершавая на ощупь. Оловянная крышка с потемневшей от времени ручкой. Внутри плескалось что-то тёмное, почти чёрное, с буро-коричневой пеной, которая выглядела так, будто в неё плюнули.
Я положила на стол монету. Парень сгрёб её привычным движением, скользнул по ней взглядом проверяя, не фальшивая ли, и ушёл, даже не кивнув.
Я подняла кружку. Тяжёлая. Холодная. Неудобная, маленькая ручка, в которую едва помещаются пальцы.
Поднесла к губам. Откинула крышку, сделала глоток. И скривилась.
Не притворно — искренне, всем лицом, так, что заныли скулы. Потому что это… Нет. Это нельзя было назвать пивом. Это было оскорблением самого понятия.
Кислое, но не той благородной кислинкой, которая бывает у хорошо выдержанного лагера или молодого эля. Это была кислота испорченного, прокисшего, забытого в тепле пойла. Мутное, я видела какие-то хлопья, плавающие в тёмной жиже, и что-то похожее на осадок на дне. С затхлым привкусом будто бочка, в которой его хранили, давно прогнила изнутри, а воду для варки черпали прямо из Темзы, не потрудившись даже процедить.
— Scheisse, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Настоящее немецкое ругательство.
Оба мужчины за столом повернулись ко мне.
— Ну и пойло, — добавила я по-английски, отодвигая кружку с таким выражением, будто она была полна отравы. — У нас в Баварии за такое… как это сказать… — я пощёлкала пальцами, будто подбирая слово, которое на самом деле прекрасно знала, — … били бы. Сильно били. Очень сильно.
Бакенбарды коротко и одобрительно хмыкнул.
— А я о чём толкую, — сказал он, кивая на свою почти пустую кружку. — Помои и есть, чистые помои. Ты, немец, правду говоришь. Раньше тут приличный портер наливали, не лучший в Лондоне, врать не буду, но пить можно было, не морщась. А теперь…
— С тех пор как старый Бенсон заведение продал, — подхватил Водянистые глаза, оживляясь, — всё под откос покатилось. Новый хозяин, Крейг, совести ни на грош. Покупает самое дешёвое пойло у самых дрянных пивоварен, а дерёт с нас как за лучший эль из Вест-Энда.
— Вор, — веско заключил Бакенбарды. — Вор и мошенник. Но куда деваться? Другие пивные ещё дальше, а ноги к вечеру не ходят.
Вот он. Мой шанс. Тема завязалась сама собой, будто кто-то там, наверху, решил мне помочь.
Я печально покачала головой, с видом человека, которому больно смотреть на это безобразие.
— У нас в Баварии, — сказала я, понизив голос, будто делилась секретом, — такое невозможно. Мой отец — пивовар. — Я ткнула себя пальцем в грудь. — Mein Vater. Пивовар. Он варит пиво… — я поискала слово, — … как мёд. Да. Как мёд. Золотое. Чистое. Не это… — презрительный кивок на кружку, — … не это Schmutz. Грязь.
Бакенбарды приподнял брови. В глазах его мелькнуло что-то похожее на интерес.
— Пивовар, говоришь? В Баварии этой твоей?
— Ja. Пивовар. — Я кивнула с гордостью, которая не была полностью наигранной. — Его отец тоже был пивовар. И его отец. И его. — Я показала пальцами: много, много поколений. — У нас это… как сказать… Tradition. Понимаете? Традиция. Сын учится у отца. Внук у деда. Много-много лет.
— И что ж тебя, сынок пивовара, занесло в наш Лондон? — спросил Водянистые глаза, чуть подавшись вперёд. — Далеко ведь от твоей Баварии.
Я вздохнула. Тяжело, протяжно, с видом человека, у которого на душе камень.
— Дела, — сказала я. — Приехал по делам. Хотел… — пощёлкала пальцами, будто подбирая слово, — … договор делать. С торговцами здесь. Мой отец думал — может, сын в Англию поедет, связи заведёт, будем пиво продавать. Английское пиво плохое, — я кивнула на свою кружку, — значит, хорошее баварское купят. Логично, ja?
— Логично, — согласился Бакенбарды. — И что, не вышло?
— Не вышло. — Я снова вздохнула, ещё тяжелее. — Совсем не вышло. Ограбили меня. — Я развела руками, показывая масштаб трагедии. — Всё забрали. Деньги. Письма. Документы. Всё. Первую же неделю — бац! — и ничего. Как это говорят? Чисто. Начисто.
— Подчистую, — подсказал Водянистые глаза.
— Да! Подчистую. Остался я ни с чем. Домой ехать — денег нет. Здесь оставаться — тоже денег нет. — Я ткнула себя в грудь, в поношенный сюртук. — Видите это? Это не моё. Моё было лучше. Намного лучше. Пришлось продать. И часы продал. И кольцо фамильное. Всё продал. А денег всё равно мало. Еле-еле на еду хватает, на комнату… — Я махнула рукой.
Бакенбарды сочувственно покачал головой. На его простом, грубоватом лице отразилось что-то похожее на жалость.
— Скверно, парень. Ох, скверно. В Лондоне этого добра хватает — воров да жуликов на каждом углу. Хорошо ещё, жив остался.
— Ja, ja, — я кивала, соглашаясь. — Так и есть. Скверно. Очень скверно. Пишу отцу: помоги, пришли денег на дорогу. А письма идут долго. Месяц, два. Пока дойдёт, пока он пришлёт, пока обратно… — Я снова махнула рукой. — А кушать каждый день хочется. И за комнату платить надо. Каждую неделю.
— И как же ты выкручиваешься? — спросил Водянистые глаза с любопытством.
— Как могу. — Я пожала плечами. — Продаю что осталось. Одежду продал. Последнее почти. Скоро нечего будет продавать. — Я помолчала, будто собираясь с духом, и добавила тихо, как бы между прочим: — Думаю уже… Может, секреты продать. Отец меня много чему учил. Про пиво. Как варить. Как делать хорошо. Рецепты, методы… Это ведь стоит денег, ja?
— Секреты, говоришь, — протянул Бакенбарды, откидываясь назад и скрещивая руки на груди. — Пивоваренные секреты. Ну-ну.
— Пивоварни-то все за рекой, — сказал Водянистые глаза, понизив голос, будто делился тайной. — В Саутуарке. Там их много — больших, богатых. Барклай. Таббс. Уитбред. Слыхал про таких?
Я покачала головой.
— Нет. Не слыхал. Я ведь здесь недавно. И всё больше в этом районе… Не знаю, где что.
— Барклай Перкинс, — начал объяснять Бакенбарды, загибая пальцы. — Самая большая пивоварня во всём Лондоне, а может, и во всей Англии. Портер варят тысячи бочек в год. Потом Труман, на Брик-лейн. Уитбред на Чизвелл-стрит, тоже не маленькие.
— Большие люди, — добавил Водянистые глаза. — Богатые. Им, может, и пригодится человек со знаниями. Если знания настоящие, конечно. — Он посмотрел на меня с лёгким прищуром. — А они настоящие, немец? Или ты нам тут сказки рассказываешь?
— Настоящие, — сказала я твёрдо. — Мой отец — лучший пивовар в нашем городе. Его пиво… — Я поцеловала кончики пальцев, изображая восторг. — Превосходно. И меня он учил с детства. Всё показывал, всё объяснял. Как выбирать солод. Как варить. Как хранить. Секреты, которые в семье передаются. Поколениями.
Я потянулась к кружке, сделала ещё один глоток. Через силу, едва сдерживая гримасу. Пиво не стало лучше. Если что, оно стало ещё хуже — тёплое, выдохшееся, с усилившимся привкусом тухлятины.
Да уж. Тот, кто сварил это пойло, заслуживал быть утопленным в собственной продукции.
— Эй.
Голос раздался откуда-то сбоку. Низкий, с хрипотцой, как у человека, который много курит или много кричит. Или и то и другое.
Я обернулась.
Возле нашего стола стоял мужчина.
Невысокий — на полголовы ниже меня, — но широкий, коренастый, с короткой шеей и плечами грузчика или возчика. Руки большие, грубые, с въевшейся в кожу грязью, которую не отмоешь никаким мылом. Лицо обветренное, красноватое, как у человека, который проводит много времени на улице в любую погоду. Глаза маленькие, близко посаженные, глубоко утопленные под тяжёлыми надбровными дугами. Он смотрел на меня, чуть склонив голову набок.
Сколько он тут стоит? Я не слышала, как он подошёл. Не видела. Слишком увлеклась разговором.
— Так твой отец, говоришь, пивовар? — Он не спрашивал — утверждал. Голос плоский, бесцветный, без тени улыбки.
Я выпрямилась на лавке. Постаралась, чтобы голос звучал твёрдо.
— Ja. Пивовар. В Баварии.
— И ты, значит, готов секретами делиться? За звонкую монету?
Слишком быстро. Всё шло слишком быстро. Я думала — посижу, послушаю, осмотрюсь, прощупаю почву. А тут — человек из ниоткуда и сразу к делу…
— Если цена хорошая, — сказала я, пожимая плечами с напускным равнодушием, — почему нет? Мне деньги нужны. Очень нужны.
Он кивнул. Медленно, словно обдумывая каждое моё слово.
— Мой хозяин, — сказал он, — как раз ищет людей со знаниями. Толковых людей. Которые в пивном деле понимают. Поехали. Прямо сейчас поговоришь с ним.
— Сейчас? — Я моргнула. — Прямо сейчас?
— А чего тянуть? — Он криво усмехнулся — одним углом рта, без веселья в глазах. — Ты ж говоришь, деньги нужны. Вот и поехали. У меня дрей за углом стоит. Довезу.
Дрей. Пивная телега для бочек. Значит, он возчик. Развозит пиво по пивным и тавернам.
Внутри всё похолодело. Ехать неизвестно куда, с незнакомым мужиком, на его телеге. Одна. Без защиты. Без возможности позвать на помощь…
Это мог быть шанс. Настоящий шанс попасть куда нужно, встретиться с нужными людьми. А мог быть… Что угодно. Ловушка. Грабёж. Или что-то похуже, о чём даже думать не хотелось.
Я коротко, нервно хохотнула, и тут же испугалась: не слишком ли высоко прозвучал этот смех? Не выдал ли меня? Но мужчина, кажется, не заметил ничего странного. Или сделал вид, что не заметил.
— Нет, — сказала я, качая головой. — Danke, благодарю, но нет. Я лучше сам доберусь. На кэбе. Мне потом… обратно надо будет ехать. Дела кое-какие. Вещи забрать.
Слабая отговорка. Я сама слышала, как неубедительно это прозвучало. Какие вещи? Я только что жаловался, что всё продал. Что забирать-то?
Глаза мужчины сузились. Он смотрел на меня долго, пристально, не мигая. Взгляд тяжёлый, давящий, как камень на груди.
Мгновение — бесконечно долгое, растянувшееся в вечность — я была уверена, что он всё понял. Сейчас схватит за шиворот. Сорвёт шляпу. Заорёт на всю пивную: «Глядите! Это ж баба! Переодетая баба!»
Но он только кивнул. Медленно, неохотно, с выражением, которое я не смогла прочитать.
— Ладно, — сказал он, и голос его стал жёстче, холоднее. — Как хочешь, немец. Твоё дело. Знаешь пивоварню Таббса? На Парк-стрит, за Саутуарком?
— Найду, — сказала я. — Спрошу дорогу.
— Через два часа будь там. У ворот. Спросишь Билла Хокинса. — Он ткнул себя большим пальцем в грудь. — Это я.
— Билл Хокинс, — повторила я. — Через два часа. Пивоварня Таббса. Буду.
Он постоял ещё секунду, глядя на меня сверху вниз. Потом развернулся и пошёл к выходу. Тяжёлые шаги гулко отдавались в полупустом зале.
На пороге он остановился. Обернулся через плечо, и его маленькие, холодные, оценивающие глазки снова нашли меня.
— Не опаздывай, немец, — бросил он. — Мой хозяин не любит, когда его время тратят попусту.
Дверь хлопнула за ним, впустив на мгновение полосу яркого дневного света.
Я сидела неподвижно, глядя на закрывшуюся дверь. Пальцы стискивали кружку с недопитым пивом так крепко, что побелели костяшки.
Что я наделала? Согласилась на встречу. С незнакомым человеком. На какой-то пивоварне. Через два часа.
— Ну и дела, — протянул Бакенбарды, глядя мне вслед. — Быстро тебя, немец, подцепили. Билли Хокинс — мужик серьёзный. На Таббса работает давно, его там знают.
— Это хорошо или плохо? — спросила я, не поворачивая головы.
— Смотря для кого, — хмыкнул Водянистые глаза. — Для тебя, может, и хорошо. Если не врёшь про секреты свои.
— Не вру.
— Ну, тогда удачи тебе, немец. Может, выгорит.
Я кивнула. Встала из-за стола — чуть резче, чем нужно, чуть быстрее. Оставила недопитую кружку на столе, пусть допивает кто хочет. Бросила прощальный взгляд на своих собеседников.
— Danke, — сказала я. — Спасибо за… за совет. За разговор.
— Не за что, парень. — Бакенбарды махнул рукой. — Заходи ещё, если что.
Я двинулась к выходу. Лавируя между столами. Стараясь не спешить, не бежать. Толкнула дверь. Вышла на улицу.
Солнце тотчас ударило в глаза — яркое, безжалостное после полумрака пивной. Я зажмурилась, поднесла руку к лицу, прикрываясь от света. А когда открыла глаза, увидела Мэри.
Она стояла там, где я её оставила — у стены, в тени между двумя домами, с корзинками в руках. Увидев меня, она вся подалась вперёд — глаза расширились, губы шевельнулись в беззвучном вопросе.
Я едва заметно качнула головой. Не здесь. Не сейчас. Не на виду у всех. И пошла по улице. Широким мужским шагом. Зная, что она идёт следом.
Я свернула в первый же узкий и тёмный переулок, пахнущий гнилью и кошачьей мочой. Остановилась у стены, прислонившись спиной к холодному кирпичу. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, и я заставила себя дышать медленнее и глубже, чтобы успокоиться.
Через минуту со стороны главной улицы раздались торопливые шаги, сбивающиеся на бег. Мэри вынырнула из-за угла, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с корзинками в руках. Увидела меня и едва не выронила свою ношу от облегчения.
— Госпожа! — выдохнула она, озираясь по сторонам и тут же поправляясь: — То есть… сэр. Простите. Вы там так долго были, я уже думала… Я не знала, что думать. Всё смотрела на эту дверь, и каждый раз, когда кто-то выходил, у меня сердце обрывалось…
— Всё хорошо, — перебила я, отталкиваясь от стены. — Но времени мало. Очень мало. Мне нужно быть на пивоварне Таббса через два часа. И до этого нужно кое-что достать.
— Что достать?
— Солод. Светлый ячменный солод. Самый дешёвый, какой найдём. Где здесь ближайший фуражир?
Мэри моргнула. На её лице отразилось то выражение, которое я уже научилась узнавать: смесь недоумения и безоговорочного доверия. Она не понимала, зачем мне понадобилось зерно. Но за эти недели привыкла, что мои странные просьбы всегда имеют смысл, даже если этот смысл открывается не сразу.
— На Шордич-стрит есть лавка, — сказала она после секундного раздумья. — Я видела вывеску, когда мы шли сюда. Сноп пшеницы и подкова. Там продают фураж, овёс, отруби…
— Веди.
Мы двинулись по переулку. Я впереди, Мэри чуть позади, как и подобает служанке, следующей за хозяином. Переулок вывел нас на улицу пошире, потом на другую, ещё шире. Я старалась запоминать дорогу: поворот у покосившегося фонаря, мимо лавки с вывеской в виде красного сапога, через маленькую площадь с высохшим фонтаном посередине.
Лавку мы нашли быстро, вывеска со снопом и подковой висела криво, поскрипывая на ветру.
— Жди здесь, — бросила я Мэри и толкнула дверь.
Внутри было тесно и сумрачно. Холщовые мешки, туго набитые, с надписями мелом на боках, громоздились вдоль стен. Овёс. Ячмень. Отруби. Горох. В воздухе плавала мучная пыль, золотившаяся в лучах света из единственного окошка.
За прилавком стоял тощий, сутулый человек с длинным носом и глазами, похожими на изюмины, глубоко утопленными в морщинистом лице. Он окинул меня быстрым, оценивающим взглядом и чуть выпрямился.
— Чем могу служить, сэр?
— Солод. — Я подошла к прилавку, стараясь говорить коротко, по-деловому. — Ячменный. Светлый. Сколько за фунт?
— Солод? — Он чуть приподнял брови. — Пивовар, что ли?
— Нет, — я мотнула головой. — Сколько?
Он пожевал губами, что-то прикидывая.
— Три пенса за фунт. Хороший солод, из Хартфордшира, лучший в округе.
Дорого. Но торговаться не было времени.
— Два фунта.
Он кивнул, повернулся к мешкам. Зачерпнул совком бледно-золотистое зерно, высыпал на весы. Зёрна были крупные, чистые, с характерным сладковатым запахом. Хороший солод, он не врал. Для моих целей даже слишком хороший, но выбирать не приходилось.
— Шесть пенсов, сэр.
Я расплатилась. Он ссыпал солод в холщовый мешочек, завязал бечёвкой и протянул мне.
— Благодарю, — буркнула я и вышла, не оглядываясь.
Мэри ждала у двери, переминаясь с ноги на ногу.
— Теперь нам нужна харчевня, — сказала я, сунув мешочек в корзину поверх платья. — Та, где сдают место у очага. Знаешь такие?
— Конечно, госпожа. — Она кивнула. — Это где бедные люди готовят еду. Которые комнаты снимают без кухни. Платишь пенни-другой, и тебе дают место у плиты.
— Именно. Нам нужна такая. Быстро.
Мэри задумалась на секунду, наморщив лоб.
— Есть одна, — сказала она. — Недалеко, на Бетнал-Грин-роуд. Я там видела вывеску, когда мы в прошлый раз…
— Веди.
Харчевню мы нашли через десять минут быстрой ходьбы. Это было приземистое, закопчённое здание, зажатое между прачечной и лавкой старьёвщика. Над дверью висела облупившаяся вывеска, с едва различимым изображением дымящегося котла. Из трубы валил густой чёрный дым, и пахло здесь жаренным луком, подгоревшим салом и прокисшей капустой.
— Вот что ты сделаешь, — сказала я Мэри, остановившись в нескольких шагах от двери. — Возьмёшь солод. Зайдёшь внутрь. Заплатишь за место у плиты, сколько бы ни попросили, плати, не торгуйся. Найдёшь сковороду. Тяжёлую, чугунную, если получится. И будешь жарить зерно.
— Жарить? — Мэри уставилась на меня. — Просто… жарить?
— Не просто. — Я понизила голос, хотя рядом никого не было. — Высыпешь солод на сухую сковороду. Без масла, без сала. И будешь помешивать. Постоянно помешивать, не останавливаясь ни на секунду. Зёрна начнут темнеть. Сначала станут золотистыми, потом коричневыми, потом совсем тёмными, почти чёрными. И запах пойдёт сильный, горький, как от жжёного хлеба. Вот тогда и снимай с огня. Поняла?
Мэри кивала, впитывая каждое слово.
— Поняла, госпожа. Помешивать. Пока не почернеет. И запах.
— Главное — не передержи. Если загорится, если пойдёт дым, сразу снимай. Лучше чуть недожарить, чем спалить в уголь.
— А если спрашивать будут? Что я делаю?
Хороший вопрос. Я задумалась на секунду.
— Скажешь, что готовишь лекарство. Для больной хозяйки. Жжёный ячмень от желудочных хворей — старинное средство. Пусть думают что хотят.
Мэри кивнула, забрала мешочек с солодом и направилась к двери харчевни, но на пороге замерла и обернулась. Бледная, решительная, с тем выражением сосредоточенной храбрости, которое я уже столько раз видела на её лице.
— Я справлюсь, госпожа, — сказала она. — Не сомневайтесь.
И исчезла внутри. А я осталась ждать.
Это оказалось самым трудным. Стоять на улице, привалившись к стене соседнего дома, и ждать. Смотреть на дверь харчевни прислушиваясь к звукам изнутри.
Сюртук натирал плечи. Бинты, стягивающие грудь, мешали дышать полной грудью. Сажа на щеках зудела, и я то и дело ловила себя на желании почесаться, но нельзя: размажу, испорчу и без того ненадёжную маскировку.
Как же это утомительно быть тем, кем не являешься. Боятся оступиться, выдать себя случайным жестом, неосторожным взглядом, слишком высоким смехом. Нет. Это не для меня.
Сегодняшний маскарад — вынужденная мера. Отчаянный шаг отчаявшейся женщины. Но жить так постоянно, изо дня в день я не собиралась. Не смогла бы, даже если бы захотела. Рано или поздно я бы оступилась. И что тогда? Позор? Тюрьма? Бедлам для сумасшедших?
Мне хватало притворства и без мужского костюма. Каждый день в этом мире я играла роль: благовоспитанной дамы, кроткой жены, примерной аристократки. Улыбалась, когда хотелось кричать. Молчала, когда хотелось спорить. Опускала глаза, когда хотелось смотреть в упор и говорить правду.
Сколько можно носить чужие личины?
Мне нужны деньги, много денег, чтобы принадлежать только себе. Чтобы роль, которую я играю, была моим выбором, а не приговором, который вынес мне законный супруг.
И вот теперь я стояла у харчевни в мужском сюртуке с сажей на лице, и ждала, пока моя служанка обжарит горсть ячменя до черноты.
Безумие? Да. Но это безумие могло принести мне свободу.
Я собиралась продать секрет. Секрет, который в моём времени знал каждый студент-пивовар, каждый технолог на любом производстве. Чёрный патентованный солод — black patent malt. Зерно, обжаренное до угольной черноты, которое придаёт портеру его характерный цвет и горьковатый, почти кофейный привкус.
Здесь, в 1801 году, этого не знал никто. Местные пивовары варили портер по старинке, смешивая несколько сортов солода, добавляя патоку для цвета, иногда и вовсе подкрашивая пиво жжёным сахаром или чем похуже. Способ был дорогой, ненадёжный и давал нестабильный результат.
А я могла показать им другой путь. Простой и дешёвый.
Пятьсот гиней. Столько я собиралась попросить. Сумма, от которой у любого лондонского пивовара глаза полезут на лоб. Но если этот Таббс хоть немного соображает в своём деле, он поймёт: эти деньги окупятся за несколько месяцев. Чёрный солод позволит ему варить портер дешевле конкурентов. Захватить рынок. Разбогатеть.
Конечно, я отдавала себе отчёт: продав этот секрет, я теряла преимущество. Через год может быть через два, чёрный солод будет варить каждая пивоварня в Лондоне. Секрет расползётся, как масляное пятно по воде, и моё знание обесценится.
Но это было неважно.
Потому что чёрный солод — это только вершина айсберга. Только самый очевидный, самый простой секрет из тех, что хранились в моей голове.
Я знала о дрожжах то, чего здесь не знал никто. В этом времени пивовары считали брожение чем-то вроде божьего чуда, таинственным процессом, который то работал, то нет, в зависимости от погоды, фазы луны или настроения небесных сил. Они не понимали, что дрожжи — это живые организмы. Что их можно очистить, отделить от диких бактерий, которые портят пиво и превращают его в уксус. Что правильная культура дрожжей — это ключ к стабильному качеству, к пиву, которое не скисает в бочках, не превращается в кислую дрянь через неделю после варки.
Я знала о температуре. О том, что ферменты в солоде работают по-разному при разной температуре. Что шестьдесят два градуса дают больше сбраживаемых сахаров, а шестьдесят восемь — больше тела и плотности. Что термометр, простой ртутный термометр, который уже изобретён, но которым ни один пивовар здесь не пользуется, может превратить гадание на кофейной гуще в точную науку.
Я знала о пастеризации. О том, что если нагреть готовое пиво до шестидесяти градусов и выдержать полчаса, оно не испортится месяцами. Можно разливать в бутылки. Возить через океан.
Нет. Чёрный солод был мелочью. Ставкой в игре, которая только начиналась. Я продавала козырную шестёрку, оставляя себе всю колоду туз…
Запах ударил в ноздри раньше, чем я успела додумать эту мысль. Горький, похожий на горелый хлеб. А через мгновение изнутри донёсся грохот, будто что-то тяжёлое упало на пол. Потом женский визг. Затем хриплый мужской рёв, полный такой ярости, что слова сливались в сплошной поток брани.
Сердце ухнуло вниз и замерло где-то в животе.
Мэри.
Я уже сделала шаг к двери, когда та распахнулась, и наружу вылетела Мэри — растрёпанная, кашляющая и прижимающая к груди дымящийся свёрток.
— Сэр! — прохрипела она между приступами кашля. — Я… у меня… кажется, получилось!
За её спиной в дверном проёме возникла багровая физиономия и разразилась потоком брани такой цветистой и изобретательной, что я невольно запомнила пару выражений на будущее.
— Пошла вон! — орал он, потрясая кулаком. — И чтоб духу твоего здесь больше не было! Чуть заведение не спалила, ведьма!
Мэри, не оглядываясь, бросилась ко мне. Я схватила её за локоть и потащила прочь подальше от харчевни и её разъярённого хозяина. Вскоре мы свернули за угол, потом ещё за один. Только когда крики стихли вдали, я остановилась и повернулась к Мэри.
— Покажи.
Она развернула свёрток, внутри которого лежала горка чего-то чёрного, ещё горячего, пахнущего… Я наклонилась ближе, втянула носом воздух…
Кофе. Жжёный хлеб. Горький шоколад. И под всем этим знакомая, узнаваемая нота хорошо прожаренного солода.
— Дай сюда.
Я взяла несколько зёрен, растёрла между пальцами. Они крошились легко, с сухим хрустом, оставляя на коже чёрную, почти угольную пыль. Цвет правильный. Запах правильный. Чуть пережарено, на грани, ещё немного, и было бы углём, но для демонстрации сойдёт.
— Молодец, — сказала я, и Мэри расцвела. — Ты умница. А теперь нам нужно это измельчить.
Я огляделась. Переулок был пуст, только кошка шмыгнула в подворотню да где-то вдали скрипела телега. У стены валялось несколько булыжников, выворотившихся из мостовой.
Я выбрала два. Один плоский, широкий, размером с тарелку. Другой поменьше, с округлым краем, удобно ложившийся в ладонь. Ровнее положила большой камень, пристроила на него свёрток с обжаренным солодом, завернула края тряпки, чтобы зёрна не разлетались. И принялась дробить через ткань, методично постукивая верхним камнем по нижнему.
Пережжённый солод крошился легко, почти охотно. Сухой, хрупкий после огня, он рассыпался под ударами, превращаясь в чёрный порошок. Тряпка быстро почернела, пыль просачивалась сквозь ткань, пачкая пальцы и забиваясь под ногти.
Через несколько минут я развернула свёрток и осмотрела результат. Порошок получился неровный где-то мелкий, как мука, где-то покрупнее, попадались и целые осколки зёрен. Не идеально, но моей цели пойдет.
— Теперь кэб, иначе опоздаем, — сказала я, вставая и отряхивая колени.
Кэб мы поймали на Бетнал-Грин-роуд. Обшарпанную двухколёсную повозку с понурой лошадью и возницей, похожим на сушёную воблу.
— Парк-стрит, — сказала я, забираясь внутрь. — В Саутуарк. К пивоварне Таббса.
Возница кивнул, щёлкнул кнутом. Кэб тронулся, подпрыгивая на булыжниках.
Мэри сидела напротив, всё ещё сжимая в руках корзинки. Лицо её было бледным, глаза тревожно поблёскивали.
— Госпожа, — прошептала она, хотя стук колёс заглушал любой шёпот, — что вы собираетесь делать? На этой пивоварне?
— Кое-что продать, — ответила я.
Она хотела спросить ещё что-то, но я покачала головой.
— Потом. Всё объясню потом. Сейчас слушай внимательно. Когда будем подъезжать к пивоварне, ты выйдешь раньше. За квартал, перейдёшь на другую сторону улицы и будешь ждать там. Не приближайся. Не смотри в мою сторону. Делай вид, что мы незнакомы. Когда я выйду из пивоварни, ты последуешь за мной, но держись на расстоянии.
— Но госпожа…
— Мэри. — Я посмотрела ей в глаза. — Это важно. Я должна появиться там одна. Мужчина, приехавший по делам. Не мужчина со служанкой — это вызовет вопросы. Поняла?
Она сглотнула. Кивнула.
— Поняла.
Кэб свернул на Саутуарк, и я почувствовала изменение в воздухе раньше, чем увидела пивоварни. Густой, плотный, обволакивающий запах варящегося сусла, горячего хмеля, бродящего пива. Запах, который въелся в мою память ещё в той, прошлой жизни, когда я работала на пивоварне.
— Стой, — сказала я вознице. — Здесь.
Мэри выбралась из кэба, бросив на меня последний тревожный взгляд. Я едва заметно кивнула, и она отошла, прижимая к груди корзинки.
— Дальше, — скомандовала я вознице. — До ворот.
Ещё минута тряски по булыжникам, и кэб остановился перед массивными деревянными воротами. Над ними висела вывеска «Пивоварня Таббса», золотые буквы на чёрном фоне, под ними изображение пивной бочки и снопа ячменя. По обе стороны от ворот тянулся высокий кирпичный забор, за которым поднимались закопчённые трубы, выбрасывающие в небо клубы пара.
Я расплатилась с возницей, вылезла из кэба и сразу увидела его. Билл Хокинс стоял у ворот, привалившись плечом к столбу. Он смотрел на меня, чуть склонив голову набок.
— Не опоздал, — сказал он вместо приветствия.
— Я всегда прихожу вовремя, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.
Он кивнул. Оттолкнулся от столба.
— Идём. Хозяин ждёт.
Ворота были приоткрыты ровно настолько, чтобы протиснулся человек. Хокинс прошёл первым, я следом. И в одно мгновение оказалась в другом мире.
Двор пивоварни кипел жизнью. Рабочие катили огромные в рост человека бочки, гудящие утробным гулом при каждом обороте. Телеги стояли вдоль стены, гружённые мешками с зерном, и лошади переступали копытами, позвякивая сбруей. Где-то шипел пар, где-то лязгало железо, где-то грохотали цепи подъёмника. Запах здесь был таким густым, что его можно было резать ножом: солод, хмель, дрожжи, горячее сусло, всё вместе, всё сразу, наваливаясь и, заполняя, лёгкие до отказа.
Я шла за Хокинсом через этот хаос, стараясь не глазеть по сторонам слишком откровенно. Смотреть да, замечать детали обязательно. Но не как новичок, впервые попавший на производство. Как человек, которому всё это знакомо, привычно, почти скучно.
Кирпичное трёхэтажное здание, с узкими окнами и массивной дверью нависало над двором, как мрачный великан. Хокинс направился прямо к нему, не оглядываясь, уверенный, что я следую за ним.
Внутри было жарко. Жарко и влажно, как в бане. Пар клубился под потолком, оседая каплями на стенах и металлических поверхностях. Огромные медные котлы возвышались вдоль стен, каждый размером с небольшую комнату, и из них поднимались струи пара, несущие густой, терпкий аромат варящегося пива.
Потные, чумазые, с засученными рукавами и мокрыми от пота рубашками рабочие сновали между котлами. Кто-то помешивал что-то длинными деревянными вёслами, кто-то тащил вёдра, кто-то крутил вентили. На меня не обращали внимания, чужак в сопровождении Хокинса, значит, имеет право здесь быть.
Мы поднялись по узкой лестнице на второй этаж. Здесь было прохладнее и тише. Коридор, застеленный вытертым ковром, несколько дверей по обе стороны. Хокинс остановился у одной из них и коротко постучал.
— Войдите, — донеслось изнутри.
Хокинс толкнул дверь и посторонился, пропуская меня вперёд.
Кабинет был небольшой, но обставленный со вкусом или с претензией на вкус. Тяжёлый письменный стол у окна, заваленный бумагами. Книжные шкафы вдоль стен, забитые не книгами, а папками и конторскими книгами. На стене портрет какого-то важного господина в пудреном парике, наверное, основатель пивоварни или кто-то из предков. Пахло здесь табаком, чернилами и тем особым запахом старой бумаги, который бывает только в конторах.
За столом сидел человек.
Первое, что бросалось в глаза, — его размеры. Таббс был огромен. Не высок, а именно огромен, широк, массивен, будто его вылепили из того же теста, что и бочки в его подвалах. Тройной подбородок нависал над воротником, маленькие глазки тонули в складках жира, а пухлые, с короткими толстыми пальцами руки лежали на столе, как две розовые подушки.
Но глаза эти, утонувшие в жире, были острыми. Цепкими. Они впились в меня, едва я переступила порог, и я поняла: этот человек не так прост, как кажется на первый взгляд.
— Так вот он, твой немец, — сказал Таббс, обращаясь к Хокинсу. Голос у него был неожиданно высокий для такой туши, почти писклявый.
— Он самый, — подтвердил Хокинс. — Говорит, пивоварному делу обучен. Секреты какие-то знает.
— Секреты. — Таббс хмыкнул, откидываясь на спинку кресла, которое жалобно скрипнуло под его весом. — Все они знают секреты. А потом оказывается — одна трепотня.
Он перевёл взгляд на меня.
— Ну? Что молчишь, немец? Язык проглотил?
Я выдержала его взгляд. Шагнула вперёд, к столу.
— Я не люблю много говорить, — сказала я, старательно выговаривая слова с немецким акцентом. — Я люблю показывать. Дело лучше слов.
— О как. — Таббс приподнял густую, косматую бровь. — Показывать, значит. И что же ты собираешься мне показать?
Я достала из-за пазухи мешочек с чёрным порошком. Положила на стол перед ним.
— Мне нужен котёл, — сказала я, глядя Таббсу в глаза и старательно растягивая гласные. — Небольшой. И светлое сусло — то, из которого вы варите… как это… портер. Можете достать, да?
Таббс смотрел на меня с тем выражением, с каким мясник смотрит на тушу, прикидывая, сколько можно выручить. Маленькие глазки, утонувшие в складках жира, были острыми, внимательными, такие глаза не упустят ни единой детали.
— Хокинс, — бросил он, не поворачивая головы. — Найди парню котёл и сусла. Посмотрим, что он там собирается показывать.
Хокинс молча вышел. Мы остались вдвоём.
— Сядь, — Таббс кивнул на стул.
Я села. Не на край, а основательно, откинувшись на спинку, расставив ноги. Так сидят мужчины. Так сидят люди, которым нечего бояться.
Через минуту дверь открылась. Хокинс вошёл, неся небольшой медный котелок и глиняный кувшин.
— Сусло, — сказал он, ставя всё на стол. — Светлое.
Я встала. Взяла кувшин, понюхала. Сладковатый, чуть мучнистый запах. Светлое, почти прозрачное, золотистого оттенка.
Налила сусло в котелок примерно до половины. Развязала мешочек с чёрным порошком.
— Смотрите, — сказала я.
И высыпала часть порошка в сусло.
Чёрная пыль упала на поверхность и начала растворяться. Сначала медленно, потом всё быстрее. Золотистая жидкость темнела на глазах, стала янтарной, потом коричневой, потом тёмно-бурой. Я помешала ложкой, разгоняя порошок по всему объёму.
Через минуту в котелке плескалась жидкость цвета чёрного кофе. Густая. Тёмная. Непрозрачная.
Я подвинула котелок к Таббсу.
— Пробуйте.
Он смотрел на котелок, как на ядовитую змею. Потом на меня. Потом снова на котелок.
Медленно, осторожно, будто ожидая подвоха, он поднёс котелок к губам. Отхлебнул. Подержал во рту, причмокивая. Проглотил.
И лицо его изменилось.
— Проклятье, — выдохнул он. — Это же… это…
— Портер, ja, — сказала я. — Вкус, цвет, как это… — пощёлкала пальцами, — плотность. Всё, что нужно. Из светлого сусла и немножко порошка.
— Но как⁈ — Он схватил мой мешочек, заглянул внутрь, понюхал. — Что это?
— Fünfhundert, — сказала я вместо ответа. — Пятьсот гиней. И секрет ваш.
Он поперхнулся. Закашлялся, так что затряслись все его подбородки. Лицо побагровело, глаза выпучились.
— Сколько⁈ — просипел он, отдышавшись. — Пятьсот⁈ Ты в своём уме, парень?
— Да. В своём.
— Да за пятьсот гиней я могу полгода рабочим жалованье платить! Год аренды за склады!
— За эти деньги, — перебила я, стараясь говорить медленно, весомо, — вы варите портер дешевле… как это сказать… дешевле всех в Лондоне. Барклай. Уитбред. Они платят втрое больше. Посчитайте, мистер Таббс. — Я загнула палец. — Сколько вы тратите на коричневый солод? — Ещё палец. — Сколько на патоку? — Третий. — Сколько теряете, когда цвет не тот, вкус не тот?
Он засопел. Заёрзал в кресле. Я видела, как в его маленьких глазках крутятся цифры.
— Триста, — выпалил он наконец.
— Fünfhundert. Пятьсот.
— Триста пятьдесят!
— Пятьсот. — Я не шевельнулась. — Или я ухожу. Сейчас. И иду к Барклаю. Он заплатит, да. С удовольствием заплатит.
Имя подействовало как удар. Таббс побледнел.
— Четыреста, — процедил он сквозь зубы.
— Четыреста пятьдесят. Letzte Wort. Последнее слово.
Тишина. Часы тикали на стене. Хокинс сопел у двери.
— Ладно, — выдохнул Таббс. — Четыреста пятьдесят. Но у меня столько наличными нет. Триста сейчас, остальное векселем.
— Нет. — Я покачала головой. — Только наличные. Никаких… как это… бумажек.
— Да ты что, парень? Мой вексель любой банк в Сити примет!
— Может, примет. Может, нет. — Я пожала плечами. — Я иностранец. Нет поручителей. Нет связей. Кто мне обналичит бумажку от… — я махнула рукой, — от незнакомого пивовара? Золото или я ухожу.
Таббс побагровел, засопел, забарабанил пальцами по столу. Но я видела, он уже попался. Попробовал портер. Понял, сколько можно сэкономить. Теперь не отпустит.
— Хокинс! — рявкнул он наконец. — Тащи кассу! Всю, какая есть!
Следующие двадцать минут я смотрела, как он опустошает железный ящик. Золотые гинеи. Серебряные кроны. Мятые банкноты. Он пересчитывал, откладывал, бормоча проклятия.
— Четыреста тридцать семь, — сказал он наконец, отодвигая кучу денег. — Это всё. Больше в кассе нет.
— Мы договорились на четыреста пятьдесят, — сказала я холодно.
Таббс хмуро на меня посмотрел. Я видела, как в его маленьких глазках что-то мелькнуло. Расчёт? Жадность? Мысль о том, что проще придушить тощего иностранца в кабинете, чем расставаться с деньгами?
— Кстати, мистер Таббс, — добавила я, будто невзначай. — Мой знакомый ждёт меня в кэбе. На улице. Он знает, куда я пошёл и зачем. Если я не вернусь через… — я посмотрела на часы на стене, — через полчаса, он пойдёт к констеблю. Verstehen Sie? Понимаете, ja?
Лицо Таббса дрогнуло. Что-то в его взгляде погасло — та искра, которая мне не понравилась.
— Не учи меня вести дела, немец, — буркнул он. — Я честный торговец.
— Ja. Конечно.
Он заскрипел зубами. Полез в карман жилета, вытащил несколько монет, бросил на стол. Потом в другой карман. Потом выдвинул ящик стола, порылся среди бумаг и печатей, выудил ещё горсть серебра.
— Четыреста сорок четыре… сорок шесть… — он считал сквозь зубы, багровея всё сильнее. Хлопнул себя по бокам, проверяя карманы сюртука. Вытряхнул последние монеты.
— Ровно четыреста пятьдесят. — Он отодвинул кучу денег ко мне с таким видом, будто отрывал от сердца. — Забирай. Теперь рассказывай. Как это делается.
Я сгребла монеты в мешок. Когда последняя гинея исчезла в холщовой глубине, Таббс откинулся на спинку кресла и уставился на меня выжидающе.
И я рассказала. Медленно, подбирая слова, изображая человека, которому трудно даётся чужой язык.
Про то, как выбирать светлый солод, хорошо… как это… пророщенный. Про то, как жарить на сухой сковороде, без масла, мешать постоянно, пока не станет чёрный. Про температуру — не слишком низко, не слишком высоко. Про помол — мелко, в порошок. Про пропорции — сколько на бочку.
Когда я закончила, Таббс смотрел на меня с выражением человека, которого только что ограбили средь бела дня.
— И это всё? — выдавил он. — Просто… пожарить?
— Да. Это всё.
— Но это же… — он потряс головой. — Это же так просто!
— Danke за дело, мистер Таббс. — Я встала, спрятав тяжёлый мешок за пазуху сюртука. — Приятно было… как это говорят… иметь с вами дело.
И вышла, не давая ему опомниться. Хокинс посторонился, пропуская меня, и я вышла в коридор, пока Таббс ещё сидел с открытым ртом.
Быстро спустилась по лестнице. Прошла через двор, мимо рабочих и бочек, мимо телег и лошадей. К воротам. Толкнула калитку и почти выбежала на улицу.
Послеполуденное солнце стояло высоко, заливая улицу ярким светом. Я остановилась у ворот, переводя дыхание. Мешок с золотом приятно, хоть и ощутимо тяжело оттягивал полу́ сюртука. Мне пришлось прижать локоть к боку, чтобы скрыть выпирающий бугор. Четыреста пятьдесят гиней. Целое состояние, но и этого недостаточно для свободы…
Я медленно осмотрела улицу.
Пивоваренный район. Трубы торчали над крышами то тут, то там, извергая клубы пара. Телеги с бочками громыхали по булыжникам в обе стороны.
Взгляд мой скользил от здания к зданию. Оценивающе. Расчётливо. Эта пивоварня средняя, не больше Таббса. Та и вовсе захудалая, с покосившимися воротами и облупленной вывеской. А вот эта…
Три трубы в ряд. Огромные, кирпичные, выше всех остальных. Клубы белого пара поднимались в небо, как дым от костра великана. А под ними: громада зданий, корпусов, складов. Кирпичные стены в четыре этажа. Ворота, в которые проедет карета четвернёй. Над воротами чугунный орёл с распростёртыми крыльями.
«Королевский Орёл».
Я замерла, глядя на эти трубы. Завтра, может быть, даже сегодня вечером, Таббс начнёт жарить солод. Чёрный дым повалит из его труб. Едкий запах разнесётся по округе. Рабочие будут болтать в пивных. Через неделю весь Саутуарк узнает.
Но сейчас у меня ещё есть время. Я сунула руку за пазуху и нащупала мешочек с остатками чёрного порошка. Его хватит ещё на пару демонстраций.
Четыреста пятьдесят гиней — огромные деньги. Но «Королевский Орёл» — это не Таббс с его средней пивоварней. Это гигант. Монстр. Они могут заплатить вдвое. Втрое. Столько, сколько я попрошу…
«Королевский Орёл» возвышался над улицей, как крепость.
Нет, не крепость — собор. Собор, посвящённый единственному богу, которому здесь поклонялись: богу денег. Кирпичные стены, почерневшие от копоти, но всё равно внушительные. Узкие окна, забранные частыми переплётами, поблёскивали в лучах солнца, как десятки холодных глаз.
Над воротами, распахнутыми настежь, восседал чугунный орёл. Крылья его были раскинуты в стороны, клюв хищно изогнут. Краска на перьях давно облупилась, обнажив ржавый металл, но от этого орёл казался только страшнее. Древний, потрёпанный временем хищник, который пережил всех и переживёт ещё.
Под орлом висела чёрная доска с золотыми буквами: «Блэквуд и сыновья. Основано в 1756 году».
Я остановилась в двадцати шагах от ворот, и сердце моё сжалось.
Пивоварня Таббса была мастерской ремесленника: грязной, тесной, пропахшей потом и страхом человека, который едва сводит концы с концами. Там пахло отчаянием. Здесь пахло властью. Это была не мастерская — это была империя. Машина по производству денег, отлаженная десятилетиями, работающая с холодной, безжалостной точностью хорошо смазанного механизма.
И принадлежала она человеку, который наверняка таких, как я, съедал на завтрак, не разжёвывая.
Я провела языком по пересохшим губам. Во рту стоял кислый привкус страха, тот самый, который появляется, когда понимаешь, что следующий шаг может стать последним. Мешок с золотом Таббса оттягивал полу сюртука, и я машинально поправила его, чувствуя сквозь ткань твёрдые края монет. Четыреста пятьдесят гиней. Уже много. Уже достаточно, чтобы начать новую жизнь. Но там, за этими воротами, было больше. Намного больше.
Мэри стояла на другой стороне улицы, в тени между двумя домами. Она смотрела на меня, и на её лице застыл настоящий, животный страх, тот, что заставляет кроликов замирать перед лисой.
Собственный страх я загнала куда-то глубоко, в самый дальний угол сознания, и заперла там на все замки. Потом можно будет трястись. Потом можно будет рыдать в подушку и благодарить всех богов, что осталась жива. Сейчас работать. Я одёрнула сюртук, поправила шляпу и двинулась к воротам.
У входа стояли двое. Первое, что бросалось в глаза — размеры. Оба были здоровенные, широкоплечие, с руками как окорока и шеями, которые плавно переходили в плечи, минуя такую ненужную деталь, как подбородок. Лица красные, обветренные, с маленькими глазками, глубоко утопленными в складках жира.
Один жевал табак. Челюсть его двигалась медленно, размеренно, как у коровы, пережёвывающей жвачку. Время от времени он сплёвывал длинной бурой струёй, которая шлёпалась на булыжники с мокрым, омерзительным звуком.
Второй ковырял в зубах щепкой. Его мутные и равнодушные глаза, скользнули по мне, как по пустому месту, и вернулись к созерцанию улицы.
Два цепных пса. Выращенных не для того, чтобы думать, а для того, чтобы кусать по команде.
Я подошла ближе. Остановилась в трёх шагах, достаточно близко, чтобы меня услышали, достаточно далеко, чтобы успеть отскочить.
— Добрый день, — сказала я, стараясь растягивать гласные на немецкий манер. — Мне нужно видеть мистера Блэквуда. У меня к нему дело. Важное дело, да.
Табачник медленно повернул голову. Взгляд его, тяжёлый и липкий, пополз по мне сверху вниз.
— Чего? — буркнул он, не переставая жевать.
— Мистер Блэквуд, — повторила я. — Мне нужно с ним говорить. У меня предложение. Сер гут… очень выгодное предложение.
Они переглянулись.
— Слышь, Берт, — сказал второй. — Этот говорит, у него предложение. Выгодное.
— Ага. Слышу.
— И чего делать будем?
— А чего тут делать. — Берт сплюнул. — Проваливать ему надо. Вот чего.
Он повернулся ко мне.
— Слышал, немец? Мистер Блэквуд с оборванцами не разговаривает. Проваливай, пока цел.
— Это важно, — сказала я. — Sehr wichtig. Очень важно. Если вы просто передадите ему…
— Ты глухой? Или тупой? Сказано проваливай.
Рука его, похожая на волосатую лопату, потянулась к моему плечу. Я отступила. Быстро, инстинктивно, как отступают от оскаленной собаки.
— Хорошо, — сказала я, поднимая руки. — Хорошо, я ухожу.
Развернулась и пошла прочь. Не быстро, не медленно, так, как уходит человек, который знает, что вернётся. За спиной раздался грубый смех.
— Пошёл вон, иностранец! Нечего тут шляться!
Я остановилась у стены соседнего дома, привалилась спиной к тёплому кирпичу. Сердце колотилось где-то в горле. Руки мелко дрожали, и я сунула их в карманы, чтобы унять дрожь.
Так просто сюда не войти. Нужен другой путь. Другая дверь. Другой ключ. Я огляделась, прищурившись от бьющего в глаза солнца.
Ворота «Королевского Орла» были широко распахнуты настежь, чтобы пропустить гружёную телегу. Внутри кипела работа: рабочие катили бочки, гремели цепи подъёмника, кто-то кричал, кто-то ругался, откуда-то доносился визг пилы и грохот молотков. Двор был огромен, целая площадь, вымощенная булыжником, с лужами грязной воды в выбоинах.
И там, у дальнего крыла главного здания, стояла карета.
Я замерла, вглядываясь.
Не простая карета — богатая, с лакированными дверцами, которые блестели на солнце как чёрное зеркало. На дверце герб: тот самый орёл, только золотой. Кучер сидел на козлах, лениво пощёлкивая кнутом. Две гнедые, холёные лошади, с расчёсанными гривами нетерпеливо переступали копытами, позвякивая сбруей.
Кто-то собирался уезжать. Кто-то важный.
Я прижалась к стене, стараясь слиться с тенью, и ждала. Минута. Две. Они показались мне вечностью.
Но наконец из дверей главного здания вышел человек. Высокий. Это первое, что бросалось в глаза, он был на голову выше всех вокруг, и рабочие расступались перед ним, как вода перед носом корабля. Не болезненно худой, а поджаро, как гончая или породистый конь. Чёрный сюртук сидел на нём безупречно, ни единой складки, не единой морщины. Цилиндр тоже чёрный, тоже безупречный покоился на голове как корона.
Лицо его я разглядела, когда он подошёл ближе к воротам. Узкое, с острыми скулами и тонким носом, похожим на клюв того самого орла над воротами. Губы бледные и сжатые в линию. Блэквуд. Это мог быть только он.
Он шёл к карете быстрым, размеренным шагом, так ходят люди, которые знают цену своему времени и не тратят его попусту. Кучер заметил его, спрыгнул с козел, бросился открывать дверцу и…
Сейчас или никогда. Я оттолкнулась от стены и побежала.
Не к входу, охранники всё ещё стояли там, и соваться к ним было бы самоубийством. Я бежала вдоль улицы, к тому месту, где карета должна была выехать. Ноги скользили по булыжникам, а мешок с золотом больно бил по боку.
Краем глаза я видела, как охранники повернули головы. Один из них что-то крикнул, но слов было не разобрать из-за грохота собственного сердца.
Карета уже выкатывалась из ворот. Лошади перешли на рысь, колёса загрохотали по камням. И я выскочила на дорогу прямо перед ними.
— Стой!
Голос вырвался хриплым, надтреснутым воплем. Я подняла руки, загораживая дорогу, отчаянный, безумный жест человека, которому нечего терять.
Кучер рванул поводья. Лошади заржали, вскинулись и остановились в двух шагах от меня.
— Какого дьявола⁈ — Кучер замахнулся кнутом. Глаза его, вытаращенные от неожиданности, метали молнии. — Прочь с дороги, ублюдок! Задавлю!
Дверца кареты распахнулась, и Блэквуд высунулся наружу.
— Что здесь происходит?
— Мистер Блэквуд! — выпалила я. — Простите, прошу, одна минута. Только одна минута вашего времени. У меня есть… мне нужно…
— Кто ты такой? — перебил он. — И почему бросаешься под колёса моей кареты?
Охранники уже бежали к нам, я слышала топот их сапог, тяжёлое дыхание. Секунды. У меня были секунды, чтобы его зацепить.
— Ваше пиво заражено, — выпалила я.
Блэквуд замер. Охранники тоже замерли в двух шагах от меня, с занесёнными кулаками.
— Что ты сказал?
— Та партия, которую грузят. — Я указала в сторону двора, где стояли телеги с бочками. — Ваше пиво «заболело». Я чувствую кислый дух, который бывает перед тем, как партия превращается в уксус.
Блэквуд долго и пристально, почти не мигая смотрел на меня. Взгляд его был как скальпель, вскрывающий черепную коробку. Он пытался понять: кто я, откуда взялся, чего хочу. Блефую или говорю правду.
— Откуда ты это знаешь? — спросил он наконец.
— Потому что я знаю про пиво больше, чем любой человек в этом городе. — Я выдержала его взгляд, хотя внутри всё тряслось. — Дайте мне десять минут, мистер Блэквуд. Только десять минут. Если не заинтересую, то уйду сам.
Пауза. Бесконечная, мучительная пауза.
— Джонс, — сказал Блэквуд, не отрывая от меня взгляда. — Скажи, чтобы проверили ту телегу. Вторую слева. Откройте бочку и понюхайте пену.
Один из охранников тотчас бросился выполнять. Я стояла неподвижно, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Блеф. Это был чистейший блеф. Я понятия не имела, заражено их пиво или нет. Но я знала, что в любой пивоварне этого времени есть проблемы с дикими дрожжами. Это была чума, эпидемия, от которой страдали все без исключения. Просто никто не понимал, почему.
Если повезёт в той бочке будет хоть лёгкий намёк на скисание. Если не повезёт…
— Мистер Блэквуд!
Растерянный и недоумевающий голос Джонса донёсся от телеги.
— Тут и правда… какой-то кислый дух. Еле-еле, но есть. Я б не заметил, если б не принюхался.
Я не шевельнулась. Не улыбнулась. Только спокойно и уверенно смотрела на Блэквуда, как смотрит человек, который всегда знает, о чём говорит.
Блэквуд медленно вышел из кареты. Выпрямился во весь рост, он был выше меня на полголовы, и смотреть на него приходилось снизу вверх. Вблизи его лицо казалось ещё более хищным: острые скулы отбрасывали тени на впалые щёки, тонкие губы были почти бескровными.
— Десять минут, — сказал он. — Ни секундой больше.
Кабинет Блэквуда был полной противоположностью кабинету Таббса.
Там хаос, горы бумаг. Здесь холодный, геометрический порядок, от которого по спине пробегал озноб. Огромный стол из тёмного дерева, почти пустой, если не считать чернильницы, пера и стопки документов, выровненной с математической точностью. Ни пылинки. Ни единой бумажки не на своём месте.
А на стенах не портреты, не гравюры, не охотничьи сцены, какие любят вешать богатые англичане. Графики. Десятки графиков в простых чёрных рамках. Линии, ползущие вверх и вниз. Столбцы разной высоты. Таблицы, испещрённые цифрами.
Этот человек думал числами. Дышал числами. Видел мир как гигантскую бухгалтерскую книгу, где всё: люди, товары, чувства, жизни можно свести к дебету и кредиту, к прибыли и убыткам.
И если я хотела его убедить, то говорить нужно было на его языке.
Блэквуд прошёл к столу и сел в своё кресло. Движения его были экономными, выверенными, ни одного лишнего жеста, не одной потраченной впустую секунды. Положил руки на столешницу, переплёл длинные бледные пальцы. Посмотрел на меня и взгляд его серых глаз был холоден, как зимнее небо над Темзой.
— Садись. Говори.
Я опустилась на стул напротив. Жёсткий, неудобный, с прямой спинкой, которая не давала расслабиться. Наверняка выбран специально, чтобы посетитель чувствовал себя неуютно, чтобы ёрзал, нервничал, торопился закончить.
Я не стала ёрзать. Положила руки на колени. Вдохнула и заговорила.
— Мистер Блэквуд. — Я старалась говорить медленно, размеренно, тщательно выговаривая каждое слово. — Я не буду тратить ваше время на разговоры про… как это… качество пива. Про семейные традиции. Про вкус и аромат. — Я покачала головой. — Nein. Вы деловой человек. Geschäftsmann. Я тоже. Поэтому давайте говорить про деньги, ja?
Он чуть приподнял бровь, это было единственное движение на этом каменном лице.
— Продолжай.
— Сколько вы тратите в год на коричневый солод?
Пауза. Пальцы его чуть дрогнули, едва заметно, но я уловила.
— Это конфиденциальная информация.
— Ja, ja, конечно. Verstehe. Понимаю. — Я кивнула, изображая уважение к его скрытности. — Но я могу… — пощёлкала пальцами, будто подбирая слово, — прикинуть. Оценить. Schätzen, ja? Ваша пивоварня производит, я думаю, тысяч двадцать бочек портера в год. Может, двадцать пять. Может, больше — вы большой. — Я обвела рукой кабинет, показывая на графики. — Sehr groß. Очень большой.
Блэквуд молчал, но я видела, он слушает. Внимательно слушает.
— На каждую бочку нужно… — я загнула пальцы, делая вид, что считаю, — примерно три бушеля коричневого солода. Это получается шестьдесят тысяч бушелей. Может, семьдесят. По нынешним ценам… — я наморщила лоб, изображая человека, который переводит в уме с одной валюты на другую, — около пяти тысяч фунтов в год. Только на один сорт солода. Nur Malz. Только солод.
Лицо его оставалось каменным, но я заметила, что глаза чуть сузились. Цифры попали близко. Может, даже в точку.
— Плюс патока, — продолжала я, загибая ещё один палец. — Вы добавляете патоку для цвета, ja? Все добавляют. Плюс… — ещё палец, — потери на браке. Когда оттенок не тот, когда партия отличается от предыдущей. Плюс… — я понизила голос, подавшись чуть вперёд, — плюс рекламации. Как это по-английски… жалобы? Когда торговцы возвращают бочки, потому что пиво не такое, как было в прошлый раз. Сколько это всё вместе стоит, мистер Блэквуд? Семь тысяч в год? Acht tausend? Восемь?
— К чему ты ведёшь? — Голос его был ровным, но я уловила в нём нотку нетерпения. Хороший знак. Значит, зацепило.
— Я могу… — я выдержала паузу, глядя ему прямо в глаза, — сократить эти расходы вдвое.
Я показала два пальца, чтобы он точно понял.
— Вдвое. Die Hälfte. Четыре тысячи фунтов экономии. Каждый год. Jedes Jahr. В ваш карман.
Тишина повисла в кабинете. Я слышала, как где-то за стенами грохочут бочки и кричат рабочие. Здесь же не было ни звука, только тиканье часов на каминной полке.
— Как? — спросил он наконец.
Я достала из-за пазухи мешочек с чёрным порошком. Положила на стол точно посередине, на равном расстоянии от него и от меня. Чёрный холщовый мешочек на тёмном полированном дереве.
— Вот это. — Я указала на мешочек. — Заменяет коричневый солод. Заменяет патоку. Заменяет всё остальное, чем вы пытаетесь… — я пошевелила пальцами, изображая поиск слова, — добиться цвета. Wie sagt man… получить нужный оттенок. Горстка этого порошка на бочку и у вас идеальный портер. Цвет, вкус, плотность — alles. Всё, что нужно. И каждый раз одинаково. Jedes Mal gleich.
Блэквуд протянул руку, взял мешочек, развязал тесёмку и заглянул внутрь. Понюхал, резко втянув воздух узкими ноздрями.
— Что это?
— Пока не заплатите… — я позволила себе лёгкую улыбку, — это просто чёрный порошок. Schwarzes Pulver. После оплаты — это ваш билет к… — я сделала вид, что считаю в уме, шевеля губами, — двадцати тысячам фунтов дополнительной прибыли. За пять лет.
— Сколько ты хочешь?
— Zweitausend. — Я выдержала его взгляд. — Две тысячи гиней.
Он не вздрогнул. Не поперхнулся. Не выпучил глаза, как Таббс. Только смотрел на меня немигающим взглядом хищника, который оценивает добычу. Или другого хищника.
— Много.
— Мало, — возразила я тут же. — За пять лет это принесёт вам в десять раз больше. Zehnmal mehr. Это как… — я пощёлкала пальцами, — как вложение. Инвестиция, ja? Sie zahlen einmal… вы платите один раз и получаете… как это по-английски… — я наморщила лоб, — дивиденды. Profit. Каждый год. Много лет.
— Откуда мне знать, что это работает?
— Покажу. — Я развела руками. — Сейчас. Hier und jetzt. Прямо здесь. Дайте мне котёл и светлое сусло, и через пять минут вы будете пробовать портер. Настоящий портер, сделанный у вас на глазах. Mit eigenen Augen.
Блэквуд молчал. Я видела, как за его холодными серыми глазами что-то движется: мысли, расчёты, прикидки. Шестерёнки крутились, цифры складывались и вычитались, риски взвешивались против выгоды.
— Хорошо, — сказал он и потянулся к серебряному колокольчику на столе. — Покажи.
Звон колокольчика был тонким, мелодичным. Через несколько секунд дверь открылась, и в кабинет скользнул немолодой слуга, с бесстрастным лицом вышколенного лакея.
— Принеси котёл, — распорядился Блэквуд, не глядя на него. — Небольшой, медный. И кувшин светлого сусла из сегодняшней варки.
Слуга поклонился и исчез так же бесшумно, как появился.
Мы ждали молча. Блэквуд смотрел на меня, я смотрела на него. Два игрока за карточным столом, каждый с картами, прижатыми к груди. Наконец, слуга вернулся с медным котелком и глиняным кувшином. Поставил всё на стол и снова исчез.
Я встала. Взяла кувшин, понюхала сладковатый, чуть мучнистый запах солодового сусла. Налила в котелок, примерно до половины. Золотистая жидкость плеснула о медные стенки.
— Смотрите, — сказала я. — Schauen Sie.
И высыпала весь оставшийся порошок в сусло. Чёрная пыль коснулась поверхности и тут же пошла ко дну, окрашивая жидкость на своём пути. Я подняла котелок, взболтала раз, другой и золотистое сусло потемнело, загустело, превратилось в чёрную, непрозрачную жижу с характерной пеной портера.
Я подвинула котелок к Блэквуду.
— Bitte. Пожалуйста. Пробуйте.
Он взял котелок, поднёс к лицу. Долго, закрыв глаза, вдыхал аромат и, наконец, пригубил. После несколько секунд держал во рту, прислушиваясь к вкусу, как прислушиваются к далёкой музыке, и проглотил.
Лицо его не изменилось. Ни тени удивления, ни проблеска восторга. Он просто поставил котелок обратно на стол и посмотрел на меня.
— Тысячу, — сказал он.
— Tausend achthundert. Тысячу восемьсот.
— Тысячу двести.
— Тысячу пятьсот. — Я покачала головой. — Letzte Preis. Последняя цена, мистер Блэквуд. Меньше, и я ухожу.
— Куда? — Губы его дрогнули в намёке на усмешку. — К конкурентам?
— Может быть, ja. — Я пожала плечами с напускным равнодушием. — Барклай заплатит. Труман заплатит. Вопрос только… — я подняла палец, — кто заплатит первым. Wer zuerst kommt, mahlt zuerst. Как это по-английски… кто успел, тот и съел, ja?
— Тысячу триста, — сказал он. — Наличными. Сейчас.
— Тысячу пятьсот. — Я не отступала. — Вы экономите четыре тысячи в год, мистер Блэквуд. Тысяча пятьсот — это меньше, чем… — я показала на пальцах, — sechs Monate… полгода экономии. Через шесть месяцев эти деньги вернутся к вам. Через год — verdoppeln… удвоятся.
Пауза. Долгая, тягучая. Мы смотрели друг на друга, и я чувствовала, как между нами что-то вибрирует, какая-то невидимая струна, натянутая до предела. Кто первый моргнёт. Кто первый отступит.
— Тысячу четыреста, — сказал Блэквуд. — Это последнее слово.
Я колебалась секунду, может, две. Голова говорила: бери, хватит, уходи. Сердце стучало: ещё, ещё немного, дожми.
— Tausend vierhundertfünfzig, — сказала я. — Тысячу четыреста пятьдесят. И мы договорились. Und wir haben einen Deal.
Блэквуд долго и неподвижно смотрел на меня. Потом губы его дрогнули, и он усмехнулся. Впервые за всё время холодная, узкая усмешка, от которой лицо его стало ещё более хищным, ещё более опасным.
— Хватка у тебя есть, немец, — сказал он. — Не знаю, где ты этому научился, но хватка есть.
Он встал из-за стола и направился к массивному сейфу в углу кабинета. Чёрная железная громадина, украшенная бронзовыми ручками и замком размером с мой кулак. Блэквуд остановился перед ней, заслоняя от меня обзор широкой спиной. Я услышала щелчки и тяжёлый лязг открывающейся дверцы.
Когда он повернулся, в руках его были пачки банкнот. Аккуратные, перетянутые бечёвкой, пахнущие типографской краской и деньгами. Он положил их на стол передо мной.
— Тысяча четыреста пятьдесят гиней, — сказал он. — Можешь пересчитать.
Я взяла верхнюю пачку. Банкноты Банка Англии по десять и двадцать фунтов, с вензелями и водяными знаками, с изображением Британии в шлеме. Хрустящие, почти новые. Пальцы мои едва заметно дрожали, когда я перелистывала их, считая про себя. Десять, двадцать, тридцать… Сто… Двести…
— Stimmt, — сказала я наконец, откладывая последнюю пачку. — Всё верно. Alles korrekt.
— Теперь рассказывай.
И я рассказала. Те же слова, что говорила Таббсу, только медленнее, старательнее выговаривая каждое слово, спотыкаясь на сложных местах, вставляя немецкие слова там, где якобы не могла вспомнить английские.
— Берёте солод. Светлый, хорошо… как это… пророщенный. Гекеймт. Сухая сковорода, без масла, ohne Öl. Нагреваете и мешаете. Помешиваете постоянно, да? Rühren, rühren, всё время. Зёрна темнеют. Сначала золотой цвет, потом braun… коричневый, потом совсем чёрный. Schwarz wie die Nacht. Чёрный как ночь. Идёт горький запах, как жжёный хлеб. Тогда снимаете. Даёте остыть. Мелете в порошок. Fein mahlen. Мелко-мелко.
Блэквуд слушал молча, не перебивая, не задавая вопросов. Лицо его было непроницаемым, но я видела, он запоминает. Каждое слово, каждую деталь.
— На бочку портера… — я показала на пальцах, — вот столько. Две-три горсти. Больше будет слишком горький. Меньше цвет не тот. Пробуете и смотрите. Пробьерен и сэйн.
Когда я закончила, он коротко и деловито кивнул.
— Просто, — сказал он. — Слишком просто.
— Да. — Я развела руками. — Поэтому никто раньше не… как это… Nicht darauf gekommen… не додумался. Все делают, как деды делали. Как прадеды. Никто не спрашивает почему? Никто не пробует по-другому.
Я сунула пачки банкнот за пазуху, к мешку с золотом Таббса. Тяжело. Неудобно. Бумага хрустела при каждом движении, и я чувствовала себя набитым чучелом.
— Danke schön за дело, мистер Блэквуд. — Я встала, одёрнула сюртук, который топорщился теперь на груди. — Было приятно… иметь с вами дело. Geschäft mit Ihnen zu machen.
Я повернулась к двери.
— Подожди.
Холодный и острый, как лезвие ножа голос остановил меня на полпути. Я замерла, не оборачиваясь. Сердце ухнуло куда-то вниз.
— Кому ещё ты это продал?
Опасный вопрос повис в воздухе. Я медленно обернулась.
— Это имеет значение, мистер Блэквуд?
— Имеет. — Глаза его сузились. — Если ты продашь это Барклаю, моё преимущество исчезнет.
Я выдержала его взгляд, хотя внутри всё сжималось в тугой ком.
— Вы заплатили за секрет, мистер Блэквуд, — сказала я ровно. — Не за… как это… Exklusivität. Эксклюзивность. Эксклюзивность стоит дороже. Viel teurer. Намного дороже.
— Убирайся, немец, — сказал он. — Пока я не передумал.
Я не стала ждать повторного приглашения. Развернулась и вышла из кабинета, прошла по коридору и покинула здание.
Улица встретила меня послеполуденным солнцем и запахом пива. Я остановилась у ворот, вдохнула полной грудью. Голова кружилась. Ноги подгибались. Хотелось громко, истерически смеяться на всю улицу. Хотелось плакать. Хотелось упасть на колени и благодарить всех богов, каких знала.
Почти две тысячи гиней. Четыреста пятьдесят от Таббса, тысяча четыреста пятьдесят от Блэквуда. За один день. За несколько часов.
Я нашла глазами Мэри, она стояла на другой стороне улицы, в тени между домами. Бледная, измученная ожиданием. Увидев меня, вся подалась вперёд. Я едва заметно кивнула, всё хорошо, и шагнула с крыльца…
— Эй! Немец! Стой!
Я обернулась. По улице катила не богатая, но добротная карета, запряжённая парой гнедых. Она остановилась в десяти шагах от меня, и из окна высунулась багровая физиономия.
Таббс.
Рядом с ним в карете сидели ещё двое, незнакомые мне люди в дорогих сюртуках. Партнёры? Кредиторы? Неважно. Важно было лицо Таббса и то, как оно менялось. Удивление — недоумение — понимание — ярость. Всё за одну секунду.
— Это он! — взревел он, тыча в меня толстым пальцем. — Тот самый немец! Мошенник! Он выходит от Блэквуда! Он и им продал!
Дверца кареты распахнулась, и Таббс вываливался наружу, путаясь в полах сюртука, а за ним уже лезли те двое.
Я не стала их дожидаться и рванула с места в узкий переулок. Ноги скользили по булыжникам, пачки банкнот под рубашкой хрустели и мешали дышать, мешок с золотом бил по рёбрам при каждом шаге. Краем глаза я заметила Мэри, она бежала по другой стороне улицы, прижимая к груди корзинки, не отставая.
А топот за спиной был всё ближе.
— Стой, сволочь!
— Держи его!
— Вон туда побежал!
Поворот. Я влетела в тёмный проход, заваленный какими-то ящиками и гнилыми досками. Перепрыгнула через кучу мусора, ногу тотчас прострелило болью, и я едва не упала, но удержалась, вцепившись в стену.
Ещё поворот. Улочка сузилась, пройдут лишь двое. Я метнулась в проём между домами и едва не сбила с ног Мэри. Она вынырнула откуда-то слева, запыхавшаяся, с перекошенным от страха лицом. Как она умудрилась меня обогнать? Или просто бежала быстрее, пока я петляла по переулкам?
Тупик. Глухая стена в десяти шагах. Слева — кирпичная кладка без единого окна. Справа такая же. Выхода не было. Мы попали в ловушку. Топот приближался. Голоса стали слышны совсем близко.
— Куда он делся?
— Туда побежал, я видел!
— Проверь тот угол!
Секунды. У нас были считанные секунды.
— Платье! — выдохнула я, срывая с головы шляпу. — Быстро!
Мэри поняла мгновенно, быстро откинула крышку корзины и выхватила скомканное коричневое платье.
Я сунула руку за пазуху, вытащила мешок с золотом и пачки банкнот, всё своё состояние, почти две тысячи гиней и запихнула на дно корзины. А затем принялась быстро стаскивать с себя сюртук, путаясь в рукавах, проклиная непослушные пальцы. Пуговицы не поддавались, скользили под вспотевшими подушечками. Рванула сильнее, одна отлетела и покатилась по грязи, сверкнув тусклой медью. Плевать. Сбросила сюртук, швырнула Мэри, и она тут же принялась запихивать его в корзину вместе со шляпой, прикрывая сверху какой-то тряпкой.
Платье. Накинуть на плечи, запахнуть на груди, нащупать завязки сбоку. Руки тряслись так сильно, что я никак не могла попасть пальцами в петли, тесёмки выскальзывали, путались, не желали слушаться.
Шаги. Тяжёлые, торопливые. Уже на входе в переулок.
— Тут тупик!
— Проверь!
Мэри выхватила откуда-то платок и сунула мне в руки. Я прижала его к лицу, скрывая сажу на щеках и подбородке.
— Рыдайте, госпожа! — шепнула Мэри. — Громко!
Я завыла. Это было нетрудно. После всего напряжения этого дня, после страха и безумия, после бега и ужаса, слёзы хлынули сами. Я согнулась пополам, вжимая платок в лицо, и громко, надрывно рыдала, захлёбываясь воем.
Мэри обхватила меня руками, прижала к себе. Две женщины — служанка и её убитая горем госпожа.
В переулок влетели двое. Потные, запыхавшиеся, с перекошенными от злости лицами. Они остановились, глядя на нас.
— Эй! — рявкнул один из них. — Вы тут парня не видели? Молодого, в сюртуке?
Мэри выпрямилась. Развернулась к ним. И её обычно тихий и робкий голос, превратился в визг разъярённой фурии.
— Да как вы смеете⁈ — завизжала она так, что у меня заложило уши. — Имейте совесть! Нет в вас ни капли человечности!
— Чего? — опешил мужчина. — Мы спрашиваем…
— Прочь! — Мэри топнула ногой, и грязь брызнула во все стороны. — Прочь отсюда, нелюди! У моей госпожи горе! Её муж… её бедный, бедный муж… — голос её задрожал, сорвался на рыдание, — он умер! Сегодня утром! А вы… вы врываетесь сюда со своими криками… Звери! Скоты! Нет в вас ничего святого!
Я взвыла громче, содрогаясь всем телом. Неподдельные слёзы текли по щекам.
— Мы ищем… — начал один из преследователей, но голос его звучал уже неуверенно.
— Никого мы не видели! — отрезала Мэри. — Никого! А теперь убирайтесь прочь! Дайте вдове оплакать мужа! Или вам мало того что вы уже сделали? Хотите добить несчастную женщину?
— Ладно. Его тут нет, наверное, дальше побежал.
Топот их сапог начал удаляться. Громкий, потом всё тише и тише, пока не растворился где-то вдали, за поворотами переулков.
Мы стояли неподвижно, не шевелясь, не дыша, прижавшись друг к другу в этом вонючем тупике, и я считала удары собственного сердца: один, два, десять, двадцать. Минута прошла, потом другая, а может больше, я потеряла счёт времени.
Наконец, я медленно подняла голову и убрала платок от лица, чувствуя, как влажная ткань отлипает от щёк. Посмотрела на Мэри.
Она смотрела на меня, бледная как мел, с трясущимися губами и глазами, полными слёз, которые уже катились по щекам.
— Получилось, — прошептала я, и собственный голос показался мне чужим.
— Получилось, — эхом откликнулась она.
И мы обе начали смеяться, сначала тихо, нервно, всхлипывая и давясь, а потом всё громче и громче, истерически, захлёбываясь, хватаясь друг за друга, чтобы не упасть на грязные камни. Мы смеялись и плакали одновременно, и это было чистое безумие, но остановиться мы не могли, потому что всё напряжение этого бесконечного дня: страх, азарт, триумф, ужас, всё выплеснулось наружу, и мы хохотали как сумасшедшие в грязном тупике, провонявшем нечистотами, но нам на это было всё равно.
Смех стих так же внезапно, как начался, оставив после себя пустоту и звенящую тишину. Мы стояли в вонючем тупике, прижавшись друг к другу, и я чувствовала, как Мэри мелко, часто дрожит, будто загнанный зверёк.
— Надо уходить, — сказала я наконец. Голос мой звучал хрипло, надтреснуто, словно я кричала несколько часов подряд. — Пока они не вернулись.
Мы выбрались из тупика, озираясь на каждом шагу. Переулок был пуст, только бродячая собака шмыгнула в подворотню да где-то вдали скрипели проржавевшие петли вывески. Преследователи исчезли, растворились в лабиринте улочек, унося с собой крики и топот сапог.
Первые шаги дались мне легко, адреналин ещё бурлил в крови, толкая вперёд. Но потом он начал отступать, и вместе с ним отступила та странная невесомость, которая несла меня через переулки. Тело наливалось тяжестью, будто кто-то повесил на плечи мешок с камнями. Затем пришло тупое нытьё в лодыжке, почти незаметное. Следом тянущая боль, поднимавшаяся к колену. Я стала прихрамывать, перенося вес на здоровую ногу, но легче не стало. С каждым шагом боль усиливалась, становилась острее, настойчивее, и я невольно замедлилась, стиснув зубы.
— Госпожа? — Мэри заметила мою хромоту. — Что с вами?
— Нога. — Я остановилась и оперлась о стену. — Видимо, потревожила, когда прыгала через мусор.
— Обопритесь на меня, — Мэри подставила плечо. — Вот так. Потихоньку. Мы дойдём.
Я оперлась на её худенькое плечо, чувствуя себя старухой. Каждый шаг отдавался болью, поднимавшейся от лодыжки к колену. Но выбора не было, стоять на месте означало ждать, пока преследователи вернутся, сообразив, что молодой немец не мог испариться в воздухе.
Мы ковыляли по переулкам, стараясь держаться в тени. Наконец, узкие улочки вывели нас на широкую улицу, где громыхали экипажи и сновали прохожие. Я остановилась, переводя дыхание, и огляделась в поисках кэба.
— Вон там, госпожа, — Мэри указала подбородком. — У того фонаря.
Обшарпанный кэб с понурой лошадью стоял у покосившегося фонарного столба. Лошадь лениво помахивала хвостом, отгоняя мух, а возница дремал на козлах, надвинув шляпу на глаза и скрестив руки на груди.
Мы добрались до него, и я постучала тростью по колесу. Возница не шевельнулся. Пришлось стукнуть громче, так что лошадь дёрнула ухом и покосилась на нас с укоризной.
— Эй! Нам нужно в Блумсбери.
Возница встрепенулся, сдвинул шляпу и окинул нас сонным взглядом.
— Шиллинг, — буркнул он.
— Хорошо.
Мэри помогла мне забраться внутрь. Я рухнула на потёртое сиденье, вытянула больную ногу и откинула голову на спинку. Кэб качнулся, когда Мэри забралась следом, пристраивая корзинки у своих ног так, чтобы не выпускать их из рук.
— Трогай! — крикнул возница, хлопнув вожжами, и лошадь нехотя двинулась вперёд.
Колёса загрохотали по булыжникам, кэб затрясло на ухабах, и эта тряска была самым прекрасным ощущением на свете, потому что означала, что мы едем прочь. Прочь от Саутуарка, от пивоварен, от Таббса и его людей.
Я смотрела на Мэри, сидевшую напротив. Бледная, осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами, она всё равно держалась прямо, не сутулилась, не опускала взгляд. Совсем не та испуганная девочка, которую я впервые увидела в Роксбери-холле.
Она почувствовала мой взгляд и подняла глаза. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, и слова были не нужны. Потом губы её дрогнули в слабой улыбке, и я улыбнулась в ответ.
За окном медленно проплывали улицы. Узкие переулки Саутуарка сменились широкими мостовыми, грязные фасады — аккуратными домами с белёными ставнями. Солнце садилось за крышами, заливая город мягким золотистым светом, и я смотрела на этот закат, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым одеялом. Покачивание кэба убаюкивало, глаза закрывались сами собой, и в какой-то момент я перестала бороться.
Очнулась от резкого толчка.
Я встряхнула головой, прогоняя остатки сна, и выглянула в окно. Знакомый переулок неподалёку от Рассел-сквер, знакомый трёхэтажный дом из тёмного кирпича с узкими окнами. Наёмный дом миссис Дженкинс. Никогда бы не подумала, что так обрадуюсь этим обшарпанным стенам.
Я расплатилась с возницей, и Мэри помогла мне выбраться наружу. Нога за время поездки затекла, и первый шаг отозвался тупой болью в лодыжке. Я оперлась на трость и медленно двинулась к крыльцу, Мэри шла рядом, придерживая корзинки одной рукой, а вторую держала наготове, чтобы подхватить меня, если оступлюсь.
Несколько ступенек до двери. Я поднялась, вцепившись в перила, и толкнула входную дверь.
В холле было темно и душно. Глазам понадобилось несколько секунд, чтобы привыкнуть к полумраку после уличного света.
И едва мы шагнули к лестнице, дверь кухни, до этого приоткрытая на узкую щель, распахнулась. Из неё высунулась голова миссис Причард. Убедившись, что это мы, она тут же выплыла в коридор целиком, преграждая нам путь и протягивая ко мне руки в жесте притворной заботы.
— Миссис Грей!
— Добрый вечер, миссис Причард, — сказала я, невольно поморщившись.
— Добрый? — Она всплеснула руками. — Да какой же он добрый, когда я весь день не находила себе места! Вы ушли с самого утра, даже не позавтракав толком… я уже думала, не случилось ли чего, не послать ли за констеблем…
— Всё в порядке, — перебила я, стараясь не скривиться от боли в ноге. — Просто дела затянулись.
Миссис Причард окинула меня цепким взглядом сверху донизу, не упуская ни единой детали. Я видела, как её глазки сузились, заметив мешковатое платье.
— Новое платье, миссис Грей? — протянула она с деланным удивлением. — Какой… необычный фасон. Очень… просторный.
— Старое, — ответила я ровно. — Просто давно не носила.
— Ах, вот как… — Она явно не поверила, но решила не настаивать. — А куда же вы ходили, позвольте спросить? Весь день, с самого утра…
— По судебным делам.
Бровь миссис Причард поползла вверх.
— По судебным? Ах, как я вас понимаю, наверное, адвокат сказал, надо подождать и…
— Да, — коротко ответила я, не желая вдаваться в подробности.
— Ох, бедняжка! — Миссис Причард прижала ладони к груди в жесте сочувствия, но глаза её блестели жадным любопытством. — Это так тяжело, так тяжело! А ваш…
— Миссис Причард, — перебила я, — я очень устала. Нога разболелась. Мы можем поговорить завтра?
Она открыла было рот, но тут взгляд её упал на Мэри. Точнее, на корзинки в её руках.
— А это что там у вас? — Шея миссис Причард вытянулась, как у гусыни, почуявшей корм. — Покупки?
— Одежда госпожи, — быстро ответила Мэри. — Носила в прачечную.
— В прачечную? — Миссис Причард нахмурилась. — Так ведь прачка приходит по вторникам…
— Госпоже нужно было срочно, — Мэри не моргнула и глазом. — Особые пятна. Прачка не справилась бы.
Я мысленно восхитилась её самообладанием. Ещё несколько недель назад эта девочка едва ли не заикалась при виде чужого человека. А теперь врала настырной особе с невозмутимостью опытной актрисы.
Миссис Причард явно хотела расспросить ещё: что за пятна, какая прачечная, почему корзинки такие тяжёлые, но я уже двинулась к лестнице.
— Простите, миссис Причард. Завтра поговорим. Мне нужно прилечь.
— Конечно, конечно! — Она отступила, пропуская меня. — Отдыхайте!
Я кивнула и начала подниматься по лестнице, тяжело опираясь на трость. Мэри шла следом, страхуя меня на каждой ступеньке.
Один пролёт, другой, третий. С каждой ступенькой ноги становились всё тяжелее, будто к ним привязали гири, и я вцепилась в перила, подтягивая себя наверх. Мэри поднималась следом, тяжело дыша под весом корзинок, но не жалуясь, не останавливаясь.
Наконец, я остановилась перед нашей дверью. Пальцы плохо слушались, когда я нашаривала ключ в кармане, и провернуть его в замке удалось только со второй попытки. Дверь открылась, и я ввалилась внутрь, Мэри проскользнула следом и сразу заперла за нами засов.
Я доковыляла до кровати и опустилась на край, вытянув ногу. Тело обмякло, словно из него разом выдернули все кости. Несколько секунд я просто сидела, глядя в пустоту, не в силах пошевелиться. Мэри села на стул напротив, поставив корзинки на пол.
— Мы добрались, — тихо сказала она.
— Добрались, — повторила я, и мы обе коротко, нервно рассмеялись.
Потом я наклонилась к корзинке и откинула крышку. Сверху лежал смятый сюртук, под ним шляпа, а под ней мешок с золотом. Я вытащила его, тяжёлый, плотный, позвякивающий при каждом движении, развязала тесёмку и высыпала на покрывало горсть монет. Тусклое золото рассыпалось по ткани, и следом я достала пачки банкнот, хрустящие, перетянутые бечёвкой.
Мэри смотрела на это богатство, приоткрыв рот, не в силах отвести взгляд.
— Госпожа… — прошептала она. — Это… это откуда? Вы же… вы были… — Она осеклась, не зная, как сформулировать то, что видела. — Вы были одеты как мужчина. И пошли в пивоварню. И… — её лицо побледнело. — Вы украли это⁈
Я громко, от души расхохоталась, запрокинув голову. Боль в ноге на время отступила на второй план, вытесненная весельем.
— Нет, Мэри. Не украла. Продала.
— Продали? Что продали?
— Жжёный солод.
Мэри моргнула. Потом ещё раз. На лице её отразилось такое недоумение, что я снова рассмеялась.
— Который ты обжаривала в харчевне, — пояснила я. — Помнишь?
— Помню… — Мэри всё ещё не понимала. — Но это же просто… просто горелое зерно. Чёрный порошок. Как его можно продать за… — Она посмотрела на кучу денег на кровати. — За столько?
— За тысячу девятьсот гиней.
Мэри уставилась на меня, приоткрыв рот. Несколько секунд она молчала, переводя взгляд с меня на кучу денег на покрывале и обратно. Потом медленно покачала головой.
— Горелое зерно, — повторила она тихо, будто не веря собственным словам. — За него заплатили почти две тысячи гиней.
— Да.
— Госпожа… но это… это же колдовство какое-то.
— Не колдовство, — сказала я мягко. — Просто знание.
— Откуда вы это знаете, госпожа? — спросила она шёпотом. — Вы же… вы же женщина. Откуда вам знать про пивоварение? Этому же мужчин учат, у них мастера…
— В доме родителей была большая библиотека. Я много читала. Всё подряд, даже то, что девицам читать не положено. И ещё умею подмечать. Смотреть, слушать, запоминать. Иногда этого достаточно.
Мэри кивнула и несколько секунд молча сидела. Потом подняла на меня глаза.
— Я очень испугалась, госпожа. Когда за вами погнались. Когда вы побежали, а я не знала, что делать. Я думала… — её голос дрогнул. — Я думала, что больше вас не увижу. Что они вас поймают и…
— Но не поймали, — сказала я мягко. — Благодаря тебе. Ты спасла нас, Мэри. Если бы не ты…
— Я просто… — Она шмыгнула носом. — Я просто так испугалась, что разозлилась. На этих людей, которые гнались за вами. На всех, кто хочет причинить вам зло. И я подумала: нет. Не позволю. Не позволю им забрать вас у меня.
— Спасибо, Мэри.
Она кивнула и поднялась со стула, отряхивая юбку привычным жестом.
— Вам нужно умыться, госпожа. Смыть эту сажу. И поесть. Вы с утра ничего не ели.
Пока она ходила за водой, я сидела на кровати, бездумно перебирая монеты. Золото поблёскивало в свете угасающего дня, и каждая монета казалась мне маленьким чудом. Почти две тысячи гиней. Этих денег хватит надолго, если тратить с умом. На адвоката, на новое жильё, на жизнь, пока тянется дело. Мистер Финч говорил, что процесс затяжной… надо бы навестить его, узнать есть ли новости.
Дверь скрипнула, вошла Мэри с кувшином и тазом. Вода оказалась прохладной, и это было именно то, что нужно после такого дня. Я смыла с лица сажу и пот, чувствуя, как вместе с грязью уходит напряжение.
Мэри помогла мне переодеться. Сначала стянула мешковатое коричневое платье, потом мужскую рубашку и брюки, и, наконец, размотала лоскут ткани, которым я утром перетянула грудь. Когда бинты упали на пол, я сделала глубокий вдох, будто вынырнула из-под воды. Целый день эта тряпка давила на рёбра, не давала дышать нормально, и только сейчас я поняла, как устала от этого. Мэри собрала мужскую одежду и убрала в корзину, подальше от глаз, а я натянула чистую сорочку и домашнее платье. Своя одежда после мужского костюма казалась непривычно мягкой и лёгкой.
— Дайте посмотрю ногу, госпожа.
Девушка опустилась на колени у кровати и осторожно ощупала мою лодыжку.
— Припухла немного. Нужно приложить холодное.
Она намочила тряпку в остатках воды, отжала и обернула вокруг лодыжки. Прохлада принесла облегчение.
— Вам нужно поесть, госпожа. Я схожу в лавку за хлебом и сыром, а потом на кухню, чай согрею.
— Только осторожно с миссис Причард. Она опять начнёт расспрашивать.
— Скажу, что вы легли и просили не беспокоить. — Мэри хитро улыбнулась. — Не осмелится подняться.
Она накинула платок, взяла из комода несколько монет из наших старых запасов и выскользнула за дверь.
Я откинулась на подушку и прикрыла глаза. Тишина комнаты обступила меня со всех сторон, нарушаемая только приглушёнными звуками с улицы: чей-то далёкий голос, скрип вывески на ветру. Обычные вечерние звуки большого города, который ещё не уснул.
Мысли текли медленно, лениво. Напряжение этого бесконечного дня постепенно отпускало, и я позволила себе просто лежать, просто дышать, просто быть в безопасности за запертой дверью.
Что дальше?
Мне нужен дом. Настоящий дом, а не комната в наёмном доме под бдительным оком любопытных соседок вроде миссис Причард. Место, где я смогу жить спокойно, не оглядываясь на каждый шорох, не придумывая объяснения на каждый вопрос.
Мне нужен развод. Свобода от Колина, от его имени, от его власти надо мной. Пока я остаюсь его женой, он может в любой момент появиться на пороге и потребовать меня обратно. По закону я и всё, что у меня есть, принадлежит ему.
И мне нужен план. На будущее. На ту жизнь, которую я собираюсь построить, когда всё это закончится.
Пивоварня?
Мысль пришла сама собой. Почему нет? У меня есть знания, опережающие это время на два века. Я знаю о дрожжах то, чего здесь не знает никто. Знаю о температурных режимах, о ферментации, о стилях пива, которых в этой Англии ещё не существует. Сегодняшний день доказал, что за эти знания люди готовы платить.
Но нет. Рано. Сначала свобода. Сначала развод. А потом уже можно будет мечтать о пивоварнях.
В дверь дважды стукнули, в замке повернулся ключ, и вошла Мэри с корзинкой в одной руке и чайником в другой. На щеках её играл румянец от кухонного жара.
— Хлеб, сыр, колбаса, — сообщила она, выкладывая покупки на стол у окна. — И чай горячий. Миссис Причард пыталась расспрашивать, но я сказала, что вы уже спите. Повздыхала, но отстала.
— Умница.
Мэри разложила еду на тарелке и поднесла мне. Я взяла кусок хлеба с сыром и откусила, только сейчас осознав, насколько голодна. С утра во рту не было ни крошки. Мы ели молча, я на кровати, Мэри на стуле напротив. Простая еда, но после всего пережитого она казалась роскошным пиром. Горячий чай согревал изнутри, разгоняя остатки озноба.
За окном темнело. Вечерние звуки постепенно стихали, город готовился ко сну.
— Мэри, — заговорила я, отставляя чашку, — нам нужно съехать отсюда. Снять отдельный дом.
— Дом? Но это же… дорого?
— У нас есть деньги. — Я кивнула на корзинку у кровати, где под тряпками лежало наше состояние.
— Но госпожа… — Мэри замялась. — Одинокой даме не сдадут дом, вы же… — Она недоговорила, но я поняла.
Да, я знала. Женщина без мужа, без семьи в глазах домовладельцев это было подозрительно. Почему одна? Не актриса ли? Не содержанка ли богатого господина? Не того ли хуже?
— Сдадут, — сказала я твёрдо. — Если заплатить за полгода вперёд. Деньги открывают многие двери, Мэри. Даже те, которые кажутся наглухо закрытыми.
Она кивнула, хотя сомнение всё ещё читалось в её глазах.
— Я видела объявления в газете, — продолжала я. — Несколько дней назад. Дома в аренду, в приличных районах. Нужно купить свежую газету и посмотреть.
— Я куплю завтра утром, — сказала Мэри.
— Хорошо. И ещё… — Я помолчала, собираясь с мыслями. — Мне нужно навестить адвоката. Узнать, как продвигается дело о разводе. Я не видела его уже несколько дней и не знаю, что с моим делом.
Я откинулась на подушку, чувствуя, как усталость наваливается свинцовой тяжестью. Веки слипались. Тело, наконец-то расслабившееся после напряжения этого дня, требовало отдыха.
— Но всё это завтра, — сказала я, подавляя зевок. — А сейчас спать.
Мэри встала, собрала остатки ужина. Задёрнула шторы на окне, загасила свечу. Комната погрузилась в темноту, разбавленную лишь слабым светом луны, пробивавшимся сквозь щели в шторах.
Я слышала, как Мэри устраивается на своей узкой кушетке в углу. Как шуршит одеяло, как скрипят пружины. А затем тишина. Только далёкий стук колёс по мостовой да чей-то пьяный голос, затянувший песню где-то на улице.
Дыхание Мэри стало ровным и глубоким. Я прислушалась к этому мирному звуку, и веки мои потяжелели. А вскоре незаметно пришёл сон, мягко, укутав меня темнотой.
Утро выдалось серым, промозглым, из тех лондонских утр, когда небо висит так низко, что, кажется, можно дотянуться рукой до облаков. Я проснулась рано, ещё до рассвета, и долго лежала без движения, прислушиваясь к ровному дыханию Мэри и далёким звукам просыпающегося города.
Нога за ночь немного отдохнула. Боль никуда не делась, но притупилась, стала терпимой, и когда я осторожно спустила ноги с кровати, лодыжка лишь слегка заныла в знак протеста.
Мэри зашевелилась на своей кушетке, открыла глаза и тут же села, откидывая одеяло.
— Госпожа, вы уже встали? Я сейчас за водой схожу и за газетой.
— Иди. Только с Причард не болтай, если встретишь.
— Конечно.
Мэри вернулась через четверть часа с кувшином воды, свежим хлебом и газетой, зажатой под мышкой.
— Миссис Причард не видела, — сообщила она, ставя кувшин на комод. — Только мисс Эббот на лестнице, но та только кивнула и прошла мимо.
— Хорошо.
Мы позавтракали быстро, без разговоров. Я листала газету, выискивая объявления о сдаче домов, и нашла несколько подходящих: Блумсбери, Грейт-Рассел-стрит, два этажа, скромная рента. То, что нужно.
К девяти часам мы были готовы. Я надела своё лучшее тёмно-зелёное платье и уложила волосы так, чтобы выглядеть респектабельной вдовой, а не беглой женой.
С деньгами пришлось повозиться. Оставлять всё в комнате было страшно. В итоге большую часть золота я спрятала под половицей у окна, там, где доска чуть отходила и можно было просунуть руку в щель.
Банкноты разделили: часть я зашила в подкладку ридикюля, около двухсот фунтов положила в сам ридикюль, ещё часть рассовала по карманам под юбкой. Мэри тоже спрятала пачку в свои потайные карманы, а остаток мы сунули в корзинку под тряпки.
Ходить по Лондону с такой суммой — безумие, но выбора не было. В банке потребуют рекомендации, а их у меня нет. Да и будь они — узнай Колин о деньгах, я лишусь их быстрее, чем успею моргнуть. И эти деньги, непросто заработанные, с риском для жизни добытые, станут его собственностью, стоит ему только узнать о них.
Кэб мы поймали на углу Рассел-сквер. Возница, краснолицый детина с обвисшими усами, зыркнул на нас оценивающе и назвал цену. Я не стала торговаться.
— В Докторс-Коммонс, — сказала я, забираясь внутрь. — И побыстрее.
Спустя некоторое время я входила в кабинет мистера Финча. Он встретил меня без особого энтузиазма. Поднялся из-за стола, изобразил учтивый поклон и указал на кресло напротив, но по лицу его было видно, что визит мой — не самое приятное событие в его день.
Я села, расправив юбки, и посмотрела ему прямо в глаза.
— Мистер Финч, я пришла узнать, как продвигается моё дело.
Он протяжно вздохнул, с видом человека, которому задали вопрос, ответ на который ему самому неприятен.
— Леди Роксбери, вынужден вас огорчить. Церковный суд перегружен делами, и ваше прошение о разделении стола и ложа… — он сделал паузу, порылся в бумагах на столе, — … лежит в стопке на рассмотрение. Боюсь, может пройти полгода, прежде чем они просто прочтут его.
— Полгода?
— Возможно, и больше. Вы должны понимать, Леди Роксбери, дела подобного рода требуют времени. Церковь не терпит спешки в вопросах брака.
На меня он не смотрел, перебирал какие-то бумаги с видом человека, которому эта беседа глубоко безразлична. И я вдруг поняла: он не старается. Зачем ему? Я заплатила скромный аванс, а дело сложное, хлопотное, с сомнительными перспективами. Куда проще отложить его в долгий ящик и заняться чем-нибудь более прибыльным.
Я открыла ридикюль, отсчитала пять банкнот по десять фунтов и положила их на стол перед адвокатом.
— Пятьдесят фунтов, мистер Финч.
Он замер, его только что тусклые и равнодушные глаза, вдруг блеснули, и он уставился на деньги так, будто перед ним разверзлись врата рая. Пятьдесят фунтов — годовое жалованье клерка, а то и больше. За такие деньги можно купить не только расторопность, но и совесть.
— Леди Роксбери…
— Мне нужно, чтобы прошение оказалось на самом верху стопки. Сегодня.
Мистер Финч облизнул губы. Взгляд его метался между моим лицом и банкнотами, и я видела, как в его голове крутятся шестерёнки: риск, выгода, возможности.
— Это… несколько необычная просьба, Леди Роксбери.
— Пятьдесят фунтов — это тоже необычная сумма, мистер Финч. Полагаю, часть из них пойдёт на то, чтобы… смазать нужные колёса в церковном суде. Секретарь епископа, писцы, кто там ещё ведает очерёдностью дел. — Я чуть подалась вперёд. — Меня не интересует, как именно вы это устроите, меня интересует результат.
Он помолчал, барабаня пальцами по столу. Я знала, о чём он думает. Взятки церковникам — дело рискованное, но обычное. Все так делают, просто не говорят об этом вслух. А пятьдесят фунтов — достаточно, чтобы хватило и на подкуп, и на его собственный карман.
Потом он медленно, будто нехотя, протянул руку и накрыл банкноты ладонью.
— Я посмотрю, что можно сделать.
— Не посмотрите, мистер Финч. Сделаете и сообщите мне о результатах. — Я поднялась с кресла. — Мой адрес изменится в ближайшие дни, я пришлю вам записку, как только устроюсь на новом месте.
— Разумеется, Леди Роксбери. — Он тоже встал, и во взгляде его теперь было что-то похожее на уважение или, по крайней мере, на интерес. — Я свяжусь с вами, как только будут новости.
Я кивнула и вышла, не оглядываясь. Мэри ждала на улице у двери, и по её напряжённому лицу я поняла, что она волновалась.
— Идём, — сказала я тихо. — У нас ещё дела.
— Теперь куда, госпожа? — спросила Мэри.
— Искать дом.
Контора по найму жилья располагалась на Чансери-лейн, в здании с облупившейся вывеской и узкими окнами, за которыми виднелись силуэты склонившихся над бумагами клерков. Внутри пахло чернилами и старой бумагой, и за конторкой сидел мужчина средних лет с бакенбардами и выражением профессиональной услужливости на лице.
— Чем могу служить, мэм?
— Мне нужен дом в аренду. В Блумсбери, если возможно. Небольшой, на два этажа. С кухней и задним двором.
Он кивнул и полез в ящик стола, извлекая оттуда потрёпанную папку.
— Блумсбери — отличный выбор, мэм. Тихий район, приличные соседи. У нас как раз есть несколько вариантов… — Он полистал бумаги. — Вот, например. Грейт-Рассел-стрит, дом номер семнадцать. Два этажа, четыре комнаты, кухня, небольшой дворик. Восемьдесят фунтов в год.
— Подходит. Я хочу снять его сегодня.
— Разумеется, мэм. Только позвольте уточнить… — Он замялся, и в глазах его мелькнуло то самое выражение, которое я уже научилась распознавать. — Вы замужем? Или, быть может, ваш супруг…
— Я вдова, — отрезала я. — И у меня нет времени на пустые формальности.
Он открыл было рот, чтобы спросить что-то ещё — про рекомендации, наверняка, про поручителей, про кого-нибудь, кто мог бы подтвердить мою благонадёжность. Одинокая женщина без мужа, без семьи — подозрительная фигура в глазах любого домовладельца. Кто она? Откуда взялась? Не актриса ли, не содержанка ли? А может, и того хуже?
Но я не собиралась отвечать на эти вопросы, вместо этого открыла ридикюль и выложила на конторку пачку банкнот.
— Оплата за год вперёд. Наличными. Восемьдесят фунтов. Этого достаточно?
Вопросы, готовые сорваться с его языка, застряли где-то на полпути. Восемьдесят фунтов наличными — это был единственный способ для женщины вроде меня снять приличное жильё без рекомендаций и поручителей. Деньги вместо репутации. Золото вместо доброго имени.
Агент сглотнул, облизнул губы и быстро закивал.
— Более чем достаточно, мэм. Я… сейчас принесу ключи.
Он исчез в задней комнате и вернулся через минуту со связкой ключей и какими-то бумагами.
— Вот, мэм. Договор аренды, если вы подпишете здесь…
Я пробежала глазами документ — стандартный договор, ничего подозрительного — и поставила подпись. Миссис Грей. Вдова из Кента.
— Ключи, мэм. — Он протянул мне связку с поклоном, почти подобострастным. — Дом в вашем распоряжении с сегодняшнего дня. Если понадобится что-нибудь ещё…
— Я дам знать.
Мы вышли на улицу, и я сжала ключи в кулаке так крепко, что металл впился в ладонь. Дом. У нас теперь есть дом. Настоящий дом, не комната в пансионе, а собственное жильё, пусть и съёмное. Место, где можно укрыться.
— Госпожа, — Мэри тронула меня за локоть, — может, сначала посмотрим дом, а потом уже за вещами?
— Нет времени. Сначала заберём вещи из пансиона, потом переедем. Не хочу задерживаться в доме миссис Дженкинс, дольше, чем требуется.
Мы поймали кэб и велели везти нас к Рассел-сквер. До пансиона было недалеко, и всю дорогу я смотрела в окно, рассеянно следя за мелькающими улицами. В голове крутились цифры: пятьдесят фунтов адвокату, восемьдесят за дом, да ещё налог на окна к концу квартала, уголь, свечи, вода, еда, одежда… Деньги утекали, и я только сейчас начинала понимать, во сколько обходится жизнь в Лондоне. Почти две тысячи гиней казались огромным состоянием вчера, а сегодня я уже прикидывала, на сколько месяцев их хватит, если тратить осторожно…
За окном мелькнул знакомый угол, и я постучала в стенку кэба.
— Здесь остановите.
Расплатилась с возницей, и мы с Мэри пошли пешком, держась в тени деревьев. До пансиона оставалось шагов двадцать, когда я увидела карету. Роскошная, лакированная, с гербом на дверце. Лошади нетерпеливо переступали копытами, позвякивая сбруей, а кучер в ливрее скучал на козлах.
Я знала эту карету. Знала этот герб, видела его сотни раз: на письмах, на столовом серебре, на каретных дверцах в Роксбери-холле. Герб моего мужа.
Сердце ухнуло куда-то вниз, и я схватила Мэри за руку, дёрнув её в сторону.
— Сюда. Быстро.
Мы нырнули за низкую ограду соседнего палисадника, укрывшись за густыми кустами самшита.
— Госпожа, — прошептала она, — это же…
— Тихо.
Я осторожно раздвинула ветки и выглянула наружу, как раз в тот момент, когда дверь пансиона распахнулась, и на крыльцо вышел человек. Высокий, широкоплечий, в тёмном сюртуке. Каштановые волосы, зачёсанные назад, резкие черты лица, тонкие губы, сжатые в злую линию.
Колин.
Даже отсюда, с расстояния в тридцать шагов, я видела, что он в ярости. Он бил тростью по голенищу сапога, резко, нервно, и что-то говорил кучеру, который почтительно склонился с козел.
Колин внимательно оглядел улицу, и на мгновение мне показалось, что его взгляд скользнул по нашему укрытию. Но нет, он отвернулся, сел в карету, хлопнув дверцей так, что лошади шарахнулись, и крикнул что-то кучеру. Карета тронулась с места и покатила по улице, всё быстрее, пока не скрылась за поворотом.
Я выдохнула. Руки тряслись, и я сжала их в кулаки, пытаясь унять дрожь.
— Он уехал, — прошептала Мэри. — Госпожа, он уехал.
— Да, но это ничего не значит. Он знает, что я здесь и наверняка ещё вернется.
— Откуда? Как он узнал?
— Не знаю, — сказала я медленно.
Мы выбрались из-за кустов, отряхивая юбки от налипшей земли и листьев. Я огляделась по сторонам: улица была почти пуста, только служанка выплёскивала помои в канаву на другом конце, да мальчишка-разносчик тащил корзину с углём.
— Идём, — сказала я Мэри. — Но осторожно, если в доме остался кто-то из людей Колина…
Мы двинулись было к крыльцу, когда дверь пансиона снова открылась и на пороге появилась мисс Эббот. Увидев нас, она замерла. Потом быстро огляделась и сделала знак рукой: оставайтесь на месте. Спустилась с крыльца и направилась в нашу сторону, будто просто вышла прогуляться.
— Миссис Грей, — прошептала она, поравнявшись с нами. — Слава богу, что вы не вошли раньше.
— Что случилось?
Мисс Эббот покосилась на дверь пансиона.
— Приходил джентльмен. Очень… представительный. — Она поджала губы. — Показывал миниатюру, портрет дамы, очень похожей на вас.
— И что?
— Миссис Причард. — Мисс Эббот скривилась, будто произнесла что-то неприличное. — Она его опознала, сразу же. Начала трещать, что да, живёт здесь миссис Грей, и комната у неё на третьем этаже, и служанка при ней, и уходит она каждый день по каким-то делам… Джентльмен дал ей денег, — продолжала мисс Эббот. — И велел сообщить ему, как только вы вернётесь. Она обещала.
— Спасибо, мисс Эббот. Я вам очень признательна.
— Не за что, миссис Грей. — Она помялась, потом добавила тише: — Причард — старая завистница. Вечно суёт нос в чужие дела, а если ещё и деньги посулят… — Она махнула рукой. — Будьте осторожны.
И ушла, не оглядываясь, скрывшись за углом дома.
Мы с Мэри переглянулись.
— Что будем делать, госпожа?
— То, что собирались, заберём вещи и уйдём.
Мы вошли в пансион. В холле было темно и тихо, только часы тикали где-то в глубине дома. Я двинулась к лестнице, стараясь ступать как можно тише, и, разумеется, не успели мы сделать и трёх шагов, как дверь кухни распахнулась.
— Миссис Грей!
Голос миссис Причард — елейный, приторный, от которого сводило зубы — разнёсся по холлу. Она выплыла из кухни, расплываясь в улыбке, и её жадные, маслянистые глазки так и зыркали по сторонам.
— Вернулись, а я уж думала, не случилось ли чего!
— Добрый день, миссис Причард. — Я заставила себя улыбнуться. — Нет, всё в порядке, просто дела.
— Ах, дела, дела… — Она подошла ближе, и от неё пахнуло чем-то сладковатым, пудрой или дешёвыми духами. — Вечно вы в делах, миссис Грей. А сейчас-то куда собираетесь? Опять уходите?
— Нет, что вы. — Я покачала головой. — Набегалась за день, ноги гудят. Сейчас переоденемся, и Мэри займётся ужином. Мы в лавке грудинку купили, хорошую, с прослойкой. Она её запечёт с луком и картофелем, польёт топлёным жиром, добавит веточку тимьяна… — Я мечтательно прикрыла глаза. — К восьми часам будет готово. Корочка хрустящая, а внутри сочная, нежная, так и тает во рту.
Причард сглотнула, и я заметила, как заблестели её глазки.
— Звучит божественно, миссис Грей…
— Приходите отведать, если хотите, мы всегда рады соседям.
— Ох, ну что вы, что вы… — Она замахала руками, но по лицу было видно, что уже прикидывает, как напроситься. — Не хочу обременять…
— Никакого обременения, в восемь часов, миссис Причард, будем ждать.
Она расплылась в улыбке и отступила, пропуская нас к лестнице. Я видела, как она косится на дверь, как пальцы её теребят кончик шали. Но теперь в глазах её была не только жадность охотника, но и жадность обжоры. Грудинка с хрустящей корочкой — это серьёзный аргумент, а Мэри на кухне провозится часа два, не меньше. Времени достаточно, чтобы послать весточку и дождаться ответа.
Вот только мы не собирались готовить никакую грудинку. Мы поднялись на третий этаж, я отперла дверь нашей комнаты, втолкнула Мэри внутрь и заперла за собой.
— Быстро, — сказала я шёпотом. — На всё про всё у нас минут десять, не больше.
Мэри кивнула и бросилась к комоду. Я подтащила стул к стене, встала на него и потянулась к балке под потолком. Пальцы нащупали знакомую щель, свёрток: документы и остатки денег, которые я забрала из Роксбери-холла. Сунула свёрток в дорожную сумку, сверху бросила бельё. Потом отодвинула половицу у окна и достала мешочек с золотом, его тоже в сумку.
Мэри тем временем вытащила из-под кровати корзинки. В одной уже лежала мужская одежда: сюртук, брюки, рубашка, шляпа, ботинки. В остальные две мы побросали всё прочее: чулки, гребни, остатки еды, тряпьё, какие-то мелочи, которые успели накопиться за эти недели.
— Всё? — Мэри оглядела комнату.
Три корзинки и дорожная сумка. Весь наш скарб, всё наше состояние. Негусто для двух женщин, но и немало, если подумать.
— Теперь слушай внимательно. Мы не пойдём через парадную дверь, там наверняка уже караулят.
— А как же…
— Через кухню. Там должен быть чёрный ход во двор, выберемся через задний переулок.
Мэри побледнела, но кивнула, я же приоткрыла дверь комнаты и выглянула в коридор. Пусто, только откуда-то снизу доносился голос миссис Причард, она с кем-то громко и оживленно разговаривала.
Мы выскользнули из комнаты и двинулись вниз по лестнице. Мимо второго этажа, где за дверями жили другие постоялицы. Мимо первого, где располагалась столовая и комната миссис Дженкинс, благополучно миновали пустой холл и добрались до кухни.
На кухне, слава богу, никого не было. Я сразу увидела то, что искала: низкая дверь в дальней стене, обитая железом. Толкнула её, петли протяжно заскрипели, и в лицо ударил сырой, пахнущий помоями воздух.
Задний двор оказался крошечным, заваленным какими-то ящиками и бочками. В углу громоздилась поленница, рядом стояло корыто с мыльной водой. И калитка в дощатом заборе, ведущая в переулок.
— Сюда.
Мы пересекли двор, стараясь не шуметь. Калитка была заперта на ржавый засов, и я с трудом сдвинула его, содрав кожу на пальцах. Выскользнула в переулок, Мэри за мной.
Переулок был узкий, грязный, зажатый между глухими стенами домов. Мы побежали, насколько позволяла моя нога. По переулку, потом через проходной двор, потом снова по переулку, петляли, путая следы, уходя всё дальше от пансиона. Наконец, я остановилась, тяжело дыша, прислонилась к стене какого-то дома и огляделась.
Мы были на незнакомой улице, в стороне от Рассел-сквер, где-то вдали грохотали колёса экипажей, кричали торговцы. Обычная лондонская суета и никакой погони.
— Кажется… оторвались, — выдохнула Мэри.
— Кажется, да.
Я посмотрела на неё: бледную, растрёпанную, с грязными пятнами на юбке и вдруг почувствовала, как внутри поднимается что-то похожее на смех. Нервный, истерический и совершенно неуместный.
Мы снова сбежали. Снова выскользнули из ловушки. Снова обхитрили всех, кто хотел нас поймать, но как долго нам будет везти?
— Идём, — сказала я, отталкиваясь от стены. — У нас теперь есть дом. Грейт-Рассел-стрит, семнадцать. Пора посмотреть, за что мы заплатили восемьдесят фунтов.
Мы пошли, держась тихих улочек, подальше от главных дорог. Петляли переулками, срезали через проходные дворы, и я то и дело оглядывалась, проверяя, нет ли хвоста. Корзинки оттягивали руки, дорожная сумка била Мэри по бедру при каждом шаге, но останавливаться было нельзя.
К Грейт-Рассел-стрит мы вышли уже в сумерках. Фонарщик как раз зажигал масляные фонари на углу, и в их неровном свете я разглядела наш новый дом: небольшой, кирпичный, в два этажа, с узкими окнами и потемневшей от копоти дверью. Не особняк, но и не трущоба, вполне приличное жильё для приличной вдовы.
Я достала ключ и отперла замок, дверь открылась с протяжным скрипом, и мы шагнули внутрь.
Пахло пылью и нежилым — видно, дом пустовал не одну неделю. Половицы скрипели под ногами, и в углах серели клочья паутины. Но мебель была на месте: в гостиной стояли диван, обитый потёртым, но ещё крепким бархатом, пара кресел у камина с продавленными сиденьями, столик с поцарапанной столешницей. На каминной полке выстроились подсвечники, потемневшие от времени, и фарфоровая пастушка с отбитой рукой. Шторы, когда-то, видимо, зелёные, выгорели до неопределённого бурого цвета, а в оконных стёклах поблёскивали пузырьки воздуха — старое стекло, мутноватое, но без трещин.
Кухня находилась в задней части дома, ступенькой ниже гостиной. Очаг с чугунной решёткой, закопчённый и давно не чищенный. Тяжёлый дубовый стол для готовки, изрезанный ножами прежних хозяек. Буфет с глиняными горшками и мисками, оловянными кружками и щербатым кувшином. В углу громоздились таз и вёдра, рядом висели на крюках черпак и кочерга. Всё покрыто слоем пыли, но целое и годное.
Узкая лестница вела на второй этаж. Ступени жалобно стонали под каждым шагом, перила шатались, но держались. Наверху оказались две спальни. В большей стояла кровать под пологом из пожелтевшего ситца, с голым полосатым тюфяком. Комод с потускневшими бронзовыми ручками, туалетный столик с тусклым зеркалом в раме, на которой кое-где облупилась позолота. На стене висела дешёвая гравюра — какой-то сельский пейзаж с коровами.
Меньшая спальня была совсем крохотной, скорее каморка: узкая кровать с провисшими верёвками, застиранный тюфяк в бурых разводах, сундук у стены с облупившейся краской, крючок для одежды на двери. Окошко под самым потолком, маленькое, в две ладони величиной, едва пропускало свет. На подоконнике лежала засохшая муха. Мэри заглянула туда и кивнула — мол, сойдёт. После кушетки в углу нашей комнаты в пансионе это был почти дворец.
Бельё придётся покупать, и свечи, и уголь, и мыло, и провизию, и щётки для уборки, и бог знает что ещё. Дом требовал заботы: протопить, проветрить, вымести паутину, надраить полы, оттереть копоть с очага. Целое хозяйство, о котором я раньше и не задумывалась — в Роксбери-холле всё это делали слуги.
Но это завтра. Сегодня сойдёт и так.
Мы спустились в гостиную. Я опустилась на край дивана, подняв облачко пыли, и вытянула больную ногу. Мэри села в кресло напротив, сложив руки на коленях. Несколько мгновений мы просто сидели молча, прислушиваясь к тишине незнакомого дома: поскрипывало дерево, где-то за стеной шуршала мышь, с улицы доносился далёкий стук колёс.
— Ну вот, — сказала я наконец. — Мы дома.
Мэри обвела взглядом гостиную — пыльные шторы, потускневшие подсвечники, фарфоровую пастушку с отбитой рукой и улыбнулась.
— Здесь хорошо, госпожа.
— Да. Здесь мы будем в безопасности. По крайней мере, пока…
Вечером мы не развели огонь в камине — не было ни угля, ни дров, ни сил возиться. Просто расстелили на голых тюфяках мужскую одежду и укрылись чем нашли: я — шерстяной шалью, Мэри — своим платком. А к утру стало так холодно, что я проснулась от того, что мои зубы выбивали мелкую дробь.
Я села на кровати и поморщилась от боли в затёкшей спине. Тюфяк оказался жёстким, бугристым, набитым чем-то подозрительно хрустящим — соломой или конским волосом, давно сбившимся в комки.
Через пару минут из соседней каморки донёсся шорох, скрип половиц, и в дверном проёме появилась Мэри. Её волосы выбились из-под чепца, а на щеке отпечатался след от грубой ткани тюфяка.
— Доброе утро, госпожа. Я уже осмотрелась немного…
— И как?
— Воды в доме нет, надо узнать, где колодец. Угля нет ни кусочка, свечей нашла два огарка, и те оплывшие, сальные, вонять будут. — Она перевела дух и продолжила: — Метлы нет, тряпок нет, мыла нет. В сарае поленья лежат, да сырые совсем, разжечь не выйдет. Очаг чистить надо, сажи там на три пальца наросло. Ну и…
— Ну и?
— Мыши, — закончила она с кривой усмешкой. — Шуршали полночи, я слышала.
— Ладно, — сказала я, откидывая шаль и спуская ноги на ледяной пол. — Давай по порядку разбираться. Первым делом вода, без воды ни умыться, ни чаю согреть, ни полы вымыть.
— Я у соседей спрошу, госпожа, или у разносчика какого, они всё знают.
— Хорошо. Потом еда, сходишь в лавку, купишь хлеба, сыра, масла, овощей и грудинку, если хорошая попадётся. Молока бы тоже, свежего.
— А уголь?
— Найди мальчишку-угольщика, пусть мешок притащит, а лучше два. И свечей купи, да не сальных, а восковых, хоть немного. Ещё мыло понадобится, и метла, и тряпьё какое-нибудь для уборки.
Мэри кивала, запоминая, и на её лице проступал сосредоточенный азарт, будто ей по душе пришлось всё это: пустой дом, который надо обживать, длинный список дел, беготня и хлопоты.
— Госпожа, — сказала она вдруг, — вы бы сегодня из дома не выходили, вам отдохнуть надо, я сама управлюсь.
— Мэри…
— Госпожа. — Она вздёрнула подбородок с тем упрямством, которое стала проявлять всё чаще в последние дни. — Вам на улице показываться не след, мало ли кто увидит, сразу донесёт господину.
— Хорошо, — согласилась я, Мэри была права. Колин в Лондоне и каким-то образом нашёл пансион, а значит, его люди могут рыскать по улицам. Пока мне действительно не стоит рисковать. — Ступай и будь осторожна.
— Да, госпожа.
Она накинула платок, подхватила пустую корзинку, сунула в карман горсть монет и выскользнула за дверь. Шаги её простучали по лестнице, хлопнула входная дверь, и я осталась одна в холодном пустом доме.
Несколько минут я сидела неподвижно, прислушиваясь к тишине пустого дома. К скрипу половиц, к шороху ветра за окном, к далёкому грохоту телеги на улице. Потом накинула шаль на плечи и спустилась вниз.
При дневном свете дом выглядел иначе, чем вчера вечером, когда мы ввалились сюда измотанные, думая лишь о том, чтобы запереть дверь и рухнуть на первую попавшуюся кровать. Теперь же яснее проступали детали, которых я не заметила в сумерках: трещина на потолке гостиной, змеящаяся от окна к двери, пятно сырости на обоях в углу, бурое и расплывшееся, провисший карниз, на котором криво висели выцветшие шторы.
В гостиной я задержалась лишь на минуту — провела пальцем по каминной полке и посмотрела на серый слой пыли, оставшийся на коже. Давно здесь никто не жил. Фарфоровая пастушка с отбитой рукой укоризненно глядела на меня пустыми глазами, будто спрашивая: и что ты собираешься делать с этим запустением?
Кухня встретила меня холодом и запахом застарелой золы. Я заглянула в очаг: зола слежалась в твёрдую корку, на обугленных остатках поленьев наросла копоть толстым жирным слоем. Но труба, кажется, была чистой — сквозь неё тянуло слабым сквозняком, и когда я подняла голову, то увидела далеко вверху бледное пятно неба.
Из кухни низкая дверь вела во двор. Вчера я только мельком глянула туда, теперь же отодвинула засов — тугой, ржавый, поддавшийся лишь с третьей попытки — и вышла наружу. Дворик оказался совсем крошечным, пять шагов в длину, три в ширину. Кирпичи, которыми он был вымощен, растрескались и просели, в щелях пробивались пучки бледной травы. У забора торчал куст шиповника, почерневший от городской копоти, с прошлогодними сухими плодами на ветках.
Сарай в углу покосился так, что дверь не закрывалась до конца. Я заглянула внутрь: поленья были свалены кучей прямо на земляном полу. Рядом стояла лохань для стирки с дырой в боку, валялись какие-то ржавые инструменты: мотыга без черенка, грабли с обломанными зубьями.
Зато нашлось старое дырявое ведро и обломок доски, достаточно широкий, чтобы сгребать золу. Я вернулась в кухню, заперла дверь и принялась за очаг. Повязала платок на манер маски, чтобы не глотать пепел, и начала выгребать золу в найденное ведро.
Работа грязная: зола поднималась в воздух серыми облачками, оседала на лице. Но руки были заняты, и голова постепенно прояснялась. Есть что-то успокаивающее в простом физическом труде, когда видишь результат. Когда Мэри вернулась, очаг был вычищен до кирпича.
Она ввалилась в кухню раскрасневшаяся, запыхавшаяся, нагруженная покупками. В одной руке корзина, из которой торчал хлеб и пучок зелёного лука. В другой — метла с длинной ручкой и связка ветоши. Под мышкой зажат свёрток со свечами, на плече болталась верёвка, к которой было привязано деревянное ведро.
— Уголь после полудня доставят, — выдохнула она, сваливая всё это на пороге. — Мальчишка божился, что не обманет. Воду берут из колодца на углу, мне соседская кухарка показала. Ведро у старьёвщика выторговала за четыре пенса, он пять просил.
Она перевела дух и продолжила:
— Грудинку взяла, сама выбирала, чтоб с прослойкой и без желтизны. Лук, сыр, яйца. Картофеля немного. Масла топлёного горшочек. Молока свежего не нашла, но молочник ходит через день, завтра утром можно будет у него купить. И вот ещё…
Она порылась в корзине и вытащила небольшой холщовый мешочек.
— Соль. Забыла бы, да лавочница напомнила.
— Умница, — сказала я от души. — Что бы я без тебя делала.
— Пропали бы, госпожа, — ответила она серьёзно, но я заметила, как дрогнули уголки её губ.
Она повернулась, чтобы поставить корзину на стол, и замерла. Вычищенный очаг, с аккуратной горкой золы в старом ведре у стены явно не ускользнул от её внимания. Мэри всплеснула руками:
— Госпожа! Вы очаг вычистили? Зачем, я бы сама…
— В доме дел хватает, а одна ты будешь не один день возиться, — отмахнулась я. Мэри покачала головой, но спорить не стала. Только посмотрела на мои руки, чёрные от сажи, и молча протянула одну из купленных тряпок.
— Вытритесь пока, госпожа. Я воды принесу, умоетесь как следует.
Она подхватила новое ведро и выскочила во двор. Я слышала, как скрипнула калитка, как простучали её шаги по переулку. Через несколько минут она вернулась, ведро покачивалось в её руке, расплёскивая воду на пол.
Умывшись, мы принялись за уборку — под укоризненным взглядом Мэри и её тяжёлые вздохи, которые она испускала всякий раз, когда я бралась за тряпку или метлу. Спорить она не смела, но всем своим видом показывала, что думает о госпоже, которая занимается чёрной работой.
Начали с кухни — готовить в такой грязи было нельзя. Уголь пока не принесли, воду греть не на чем, а без горячей воды и мыла въевшуюся грязь не отмыть, но хотя бы сбить пыль мы могли.
Я взялась за метлу и принялась сгонять сор с пола в угол. Пыль, сухие листья, занесённые неведомо когда, дохлый паук, чья-то обглоданная косточка, наверняка мышиная работа. Мэри тем временем намочила тряпку в ведре, отжала и полезла к буфету. Протёрла полки, одну за другой, смахнула паутину из углов, где та свисала серыми лохмотьями, обтёрла стол, на котором остались липкие круги от давно забытых горшков.
Вода в ведре быстро почернела, и Мэри дважды бегала к колодцу за свежей. К тому времени как закончили, кухня выглядела уже не так удручающе — не идеально чисто, но хотя бы терпимо.
Ближе к полудню в дверь постучали. Мэри поднялась наверх открыть, и я слышала, как она переговаривается с кем-то на пороге, потом зазвенели монеты. Через минуту она вернулась:
— Уголь принесли, госпожа. Два мешка. Сейчас в сарай снесу.
Она проводила угольщиков через дом во двор — двое чумазых мальчишек, старший лет двенадцати, младший и того меньше, тащили на спинах мешки, оставляя на полу чёрные следы. Сгрузили у сарая и исчезли так же быстро, как появились.
Мэри нащепала лучины из полена посуше, сложила её шалашиком в очаге, подсунула снизу обрывки газеты, найденной в буфете, и принялась высекать искру огнивом. Пока она возилась с огнём, я разобрала корзину с продуктами и разложила всё на полках буфета. Хлеб, сыр, яйца, масло в горшочке — подальше от пола и поглубже, чтобы мыши не добрались.
Огонь занялся не сразу. Сначала загорелась бумага, свернувшись в чёрные хлопья, потом занялась лучина, затрещала, выбрасывая искры. Мэри осторожно подкладывала щепки потолще, раздувала пламя, и когда огонь разгорелся достаточно, подсыпала сверху угля. Уголь сначала задымился, потом затлел, подёрнувшись алым, и лишь через несколько минут разгорелся по-настоящему — загудел в трубе, выбрасывая в кухню первые волны тепла.
Я протянула руки к очагу и замерла, глядя на пляшущее пламя. Пальцы, озябшие от ледяной колодезной воды, начали наконец отогреваться, и по телу разлилось блаженное тепло — первое за этот день.
Мэри тем временем подвесила над огнём котёл и, пока вода грелась, достала из буфета грудинку — розовую, с толстой прослойкой белого жира, — и принялась нарезать её толстыми ломтями. Лук покрошила кольцами, картошку, почистив, порезала кругляшами. Всё это сложила в чугунную сковороду, добавила ложку топлёного масла из горшочка.
Густой и дразнящий запах, от которого рот наполнялся слюной, почти сразу поплыл по кухне. Жареное мясо, карамелизирующийся лук, шкворчащий жир. У меня заурчало в животе так громко, что Мэри обернулась и усмехнулась:
— Потерпите немного, госпожа. Скоро будет готово.
Обедали мы прямо в кухне, за рабочим столом, ещё хранившим следы нашей уборки — влажные разводы на столешнице, запах мокрого дерева. Мэри разложила еду по глиняным щербатым мискам, выдала мне деревянную ложку — вилок в доме не нашлось — и мы принялись за еду.
Грудинка оказалась хороша: мясо таяло на языке, жир пропитал картошку, лук стал мягким и сладким. Простая еда, грубая даже, но после вчерашнего бегства, после холодной ночи на жёстком тюфяке, после утренней уборки она казалась пиршеством. Я ела торопливо, совершенно забыв про манеры, которым Катрин учили с детства.
— Вкусно, — сказала я, вылавливая ложкой последний кусочек картошки, и Мэри порозовела от удовольствия.
После обеда мы поднялись в гостиную. Здесь тоже требовалась уборка, но сил уже не было, и мы ограничились тем, что смели мусор на полу к порогу, протерли пыль с мебели и развели огонь в камине. Дрова из сарая, влажные и неподатливые, занялись только с помощью угля, но всё-таки занялись. Вскоре жар от камина разлился по комнате, и я устало опустившись в кресло, вытянула ноги к огню и развернула вчерашнюю газету.
— Нам нужно купить самое необходимое, — сказала я, скользя взглядом по колонкам объявлений. — Простыни, наволочки, одеяла. Перины бы, если недорого найдём. Полотенца для умывания, хоть пару.
Мэри устроилась в кресле напротив, подобрав под себя ноги.
— Кастрюля ещё, госпожа. Та, что в кухне, с трещиной воду не удержит и чайника нет вовсе.
— И ножи тупые, — добавила я, переворачивая страницу. — Может, наточим, а может, проще новые купить, посмотрим, что на аукционах будет.
— На аукционах?
— Распродажи имущества, когда человек умирает или разоряется, всё его добро пускают с молотка. Мебель, посуду, бельё, иногда даже остатки угля и свечей. — Я усмехнулась. — Вдовий скарб, так это называют. Для таких, как мы, самое то — втрое дешевле, чем в лавке.
А вот.
— Вот, — я ткнула пальцем в объявление. — Завтра на Кингс-роуд. Перины, бельё, свечи, медный котёл, то, что нам нужно.
Я уже прикидывала, сколько взять с собой денег и как нам всё это доставить, когда взгляд мой скользнул на соседнюю колонку и остановился.
Страдающая расстройством рассудка. Любящий супруг.
Вот, значит, как он меня нашёл — объявление в газете. Приметы, конечно, не бог весть какие для такого города, мало ли хромых женщин с тростью. Но пятнадцать гиней — сумма немалая. Годовое жалованье служанки, за такие деньги многие присмотрятся повнимательнее к соседям.
— Госпожа?
Встревоженный голос Мэри прозвучал будто сквозь вату.
— Госпожа, что там написано? Вы застыли вся…
Я подняла на неё глаза и прочла вслух. Мэри слушала молча, и лицо её менялось с каждой фразой: сначала недоумение, потом понимание, потом страх.
— Это про вас, госпожа? — прошептала она, когда я закончила.
— Это про меня. И вот как Колин узнал, где я живу. Причард увидела объявление и донесла.
— Причард… — Мэри вдруг замерла, будто что-то вспомнив. — Госпожа, а ведь она газеты всё у соседей спрашивала. Говорила же, что муж её помер и оставил одни долги, она всё с адвокатом разбиралась, жаловалась, какой он нерасторопный и сколько денег дерёт за каждую бумажку. Ждала объявления о торгах, когда её имущество пустят с молотка, чтобы с кредиторами расплатиться.
Она помолчала, хмурясь.
— И… за день до того, как господин приехал, я утром спустилась на кухню воду нагреть. А она сидит за столом с газетой, увидела меня и сразу её свернула и вышла. Ни слова не сказала, даже не поздоровалась. На неё это было совсем не похоже, госпожа, она же рот закрыть не могла.
— Потому что уже знала, — сказала я. — Прочитала объявление, узнала меня по приметам и прикидывала, как бы половчее получить свои пятнадцать гиней.
Несколько мгновений мы молчали. В камине потрескивали поленья, за окном кто-то окликнул соседа, где-то хлопнула ставня.
— Но госпожа… — Мэри заговорила шёпотом, оглянувшись на дверь, будто боялась, что кто-то подслушает. — Вы же не безумная.
— Колину это неважно. — Я сложила газету и отодвинула её на край стола. — Ему нужно вернуть меня, а безумную жену можно запереть в доме и держать под замком, сколько вздумается, никто слова не скажет.
— Что будем делать, госпожа? — спросила Мэри тихо.
Я задумалась. К адвокату теперь самой ходить не стоит — Линкольнс-Инн-Филдс, контора Эверетт и сыновья, это же рядом с Докторс-Коммонс, где заседает мистер Финч. Если люди Колина следят за округой, могут заметить. Лучше посылать мальчишку с запиской, назначать встречи где-нибудь в другом месте.
И ещё одно не давало покоя. Договор аренды я подписала именем миссис Грей. Под этим именем я жила в пансионе и его знает Причард, если Колин вздумает искать меня по агентствам по найму жилья… Их в Лондоне много, это его задержит, но рано или поздно он доберётся и до Чансери-лейн.
— Обустроим дом, — сказала я вслух. — Затаимся и будем ждать, пока адвокат сделает своё дело.
Пятьдесят фунтов, которые я заплатила Финчу, должны были ускорить процесс. Если повезёт, я получу церковное решение о раздельном проживании раньше, чем Колин доберётся до нового адреса.
А если не повезёт…
Я посмотрела на огонь в камине. Если Колин докажет моё безумие, а деньги помогут найти сколько угодно «свидетелей», готовых подтвердить что угодно, никакой суд мне не поможет и меня упекут в Бедлам.
Снова бежать? Нет, нужно что-то придумать, чтобы раз и навсегда избавиться от мужа. Что именно — пока не знаю, но я обязательно найду способ.
Три дня я не покидала дом. Нога требовала отдыха после беготни последних дней, да и рисковать лишний раз не хотелось — кто знает, не нанял ли Колин людей, которые теперь снуют по улицам, высматривая хромую женщину с тростью.
Впрочем, моя помощь и не требовалась. Мэри справлялась сама, сновала туда-сюда, словно челнок в ткацком станке: на рынок за продуктами, к колодцу за водой, в лавку за мылом, крупой и чаем. На аукцион, на Кингс-роуд, она тоже отправилась одна, хотя я и волновалась — справится ли, не обманут ли её. Но вернулась к вечеру в сопровождении ломового извозчика, чья телега была доверху нагружена нашими приобретениями, и вид у неё был до того довольный, что сомнения мои рассеялись.
Мэри действительно удалось неплохо закупиться. Теперь у нас были три мягкие пуховые перины, на которых спать одно удовольствие. Четыре одеяла, тёплых, стёганых, пахнущих лавандой, которой их когда-то перекладывали в сундуках. Два комплекта постельного белья, не новые, но чистые и крепкие, с вышитыми инициалами прежних владельцев в уголках наволочек. Медный котёл, начищенный до блеска. Таз и кувшин расписного фаянса, с синими цветами по белому полю, щербатые по краям, но всё ещё красивые. Дюжина восковых свечей, толстых, добротных, что горели ровным жёлтым пламенем и не воняли прогорклым салом. И медная грелка с длинной ручкой, которую Мэри каждый вечер наполняла горячими углями и проводила по простыням, прежде чем я ложилась спать.
За всё про всё она отдала одиннадцать фунтов и четыре шиллинга, и я подумала, что в лавках это обошлось бы втрое дороже.
Дом постепенно обретал обжитой вид. Вымыли окна, и свет, раньше едва пробивавшийся сквозь мутные стёкла, хлынул в комнаты, безжалостно высвечивая всё то, что ещё не успели убрать. Выскоблили полы в гостиной и спальнях. Очистили камин от вековой копоти, которая въелась в кирпичи так, что отдиралась только ножом. Перетряхнули тюфяки, выбив из них облака пыли во дворе, под укоризненным взглядом соседского кота, который наблюдал за нами с забора.
Теперь мы спали на мягких перинах, укрывшись тёплыми одеялами, и по утрам я просыпалась не от холода и не от ломоты в спине, а от солнечного света, бившего в окно, и от запаха свежего хлеба, который Мэри успевала принести из пекарни до моего пробуждения.
Но праздность не шла мне на пользу. Первые два дня я металась по дому как тигрица в клетке, не зная, куда деть руки. Бралась за тряпку, и Мэри тут же отбирала её с укоризненным вздохом. Пыталась помочь на кухне, и Мэри мягко, но настойчиво выпроваживала меня в гостиную. Садилась у окна и смотрела на улицу сквозь щель в занавесках, и каждый прохожий казался мне соглядатаем Колина, каждый стук в дверь заставлял сердце замирать.
На третий день я велела Мэри купить бумагу, чернила и перья.
— Для писем, госпожа? — спросила она, и в голосе её мелькнула тревога.
— Для записей.
Бумага оказалась грубоватой, желтоватой, с вкраплениями каких-то волокон, но для моих целей годилась. Перо, правда, пришлось чинить самой, срезая кончик под нужным углом, и первые строчки вышли кривыми, с кляксами, пока рука не вспомнила навык, которым тело Катрин владело с детства.
Я писала по-русски. Кириллица ложилась на бумагу непривычно, буквы казались чужими после дней, проведённых среди латиницы. Но именно это и было нужно: записи, которые мало кто в этом городе сможет прочесть. Даже если бумаги попадут в чужие руки, никто не поймёт, что за странные закорючки на них нацарапаны.
Я писала всё, что помнила из будущего. Всё, что могло бы пригодиться. Всё, что можно было бы воспроизвести или продать.
Микробиология: чистые культуры дрожжей, как их выделять и хранить. Здесь пивовары и пекари использовали пивную гущу или старую закваску, передавая из поколения в поколение вместе с болезнями и порчей. А я знала, как получить чистую культуру, как её размножить, как сохранить. Это знание стоило целое состояние, если правильно им распорядиться.
Пастеризация: нагревание до определённой температуры, чтобы убить вредные микроорганизмы. Молоко, вино, пиво — всё можно было сделать безопаснее и хранить дольше. Здесь об этом даже не догадывались, а я помнила и температуры, и время выдержки.
Консервирование: вот что могло принести настоящее богатство. Продукты в герметичной посуде, прогретые до нужной температуры, хранились месяцами, годами. Мясо, овощи, фрукты — всё можно было заготовить впрок. Армия, флот, купцы — кто угодно заплатил бы за такую технологию золотом. Здесь ещё никто не додумался до этого, а я знала как.
Уксус: его делали медленно, месяцами выдерживая вино в бочках с матерью. А я знала быстрый способ, который давал результат за недели. Не бог весть какое открытие, но для начала сгодится.
Медицина: антисептика, стерилизация инструментов, мытьё рук. Здешние врачи переходили от трупа в анатомическом театре прямиком к роженице, не ополоснув пальцев, и удивлялись, отчего женщины мрут от родильной горячки. Простое мытьё рук с мылом могло спасти тысячи жизней. Но кто станет слушать женщину?
Химию я помнила хуже, обрывками. Что-то про кислоты и щёлочи, про дистилляцию, про красители. Инженером я никогда не была, и паровые машины, которые здесь уже пыхтели на шахтах и мануфактурах, оставались для меня загадкой — знала только, что они станут лучше, мощнее, компактнее, но как именно это сделать, понятия не имела.
Список рос и рос, занимая страницу за страницей, и поначалу казался внушительным. Но чем дольше я его перечитывала, тем яснее понимала: большинство пунктов были либо слишком общими, без конкретики, которая позволила бы воплотить идею в жизнь, либо требовали ресурсов и знаний, которых у меня не было, либо опирались на технологии, которые ещё не изобрели.
Я знала, что некоторые плесени убивают бактерии. Слышала про это, читала где-то. Но какая именно плесень? Как её выращивать? Как извлекать то, что убивает заразу? Понятия не имела. Это было знание без знания, пустая оболочка.
Я знала, что электричество можно получить из химической реакции. Вольтов столб уже изобретён, значит, принцип известен. Но что с этим электричеством делать? Лампочек нет, проводов нормальных нет, двигателей нет. Игрушка для учёных, не более.
Я знала про резину, про вулканизацию, про то, что каучук становится прочным, если добавить серу и нагреть. Но каучук здесь — дорогая диковинка, а серу ещё попробуй достань в нужном количестве.
Удручающе. Список, который казался сокровищницей, на поверку оказался сундуком с фальшивыми монетами: блестят, а купить на них ничего нельзя.
Впрочем, кое-что полезное всё же оставалось. Чёрный солод я уже продала дважды. Знания о дрожжах и температурных режимах стоили денег, и немалых. А ещё были мелочи, простые, но в этом времени неизвестные: тот же рецепт салата из свежих овощей, от которого соседки в пансионе шарахались как от чумы, а я точно знала, что ничего страшного в сырой морковке и капусте нет.
Мэри, заходя в гостиную, бросала взгляд на мои бумаги. Я видела, как она хмурится, глядя на непонятные буквы, но вопросов не задавала. Только однажды, собирая посуду после чая, замешкалась у стола и сказала:
— Красиво пишете, госпожа, будто узор какой.
— Это шифр, — ответила я, и это было почти правдой. — Чтобы чужие не прочли.
Она кивнула и больше не спрашивала.
Помимо записей, у меня было ещё одно занятие: газеты.
Мэри покупала их каждый день, и каждый день я находила одно и то же объявление. Иногда на первой странице, иногда на последней, но всегда одинаковое. «Разыскивается молодая женщина, страдающая расстройством рассудка…» Хромота, трость, бедная одежда, служанка. Пятнадцать гиней вознаграждения. Контора Эверетт и сыновья.
Колин не скупился. Объявление печаталось в «Таймс», в «Морнинг пост», в «Морнинг кроникл». Три газеты, три объявления, каждый день. Это стоило денег, и немалых, значит, он всерьёз намеревался меня найти.
На четвёртое утро я как обычно сидела в гостиной, завтракая овсянкой с мёдом, которую Мэри научилась варить так, что просить добавки не было зазорно, и в который раз перечитывала объявление. Слова давно выучила наизусть, но взгляд всё равно цеплялся за них, будто надеясь найти что-то новое.
«Хромота на левую ногу, пользуется тростью для ходьбы, одета бедно, при ней служанка».
Трость. Бедная одежда. Служанка.
Я отложила газету и посмотрела в окно, за которым моросил мелкий майский дождь. Мысль пришла внезапно, и я замерла с ложкой на полпути ко рту.
Колин ищет бедно одетую женщину с тростью и служанкой. Женщину, которая хромает и опирается на палку. Женщину, при которой семенит девица в чепце и переднике. А что, если по улицам Лондона будут гулять две состоятельные дамы?
Что, если я буду опираться не на трость, а на руку подруги? Две молодые женщины, идущие под руку, одна чуть прихрамывает, другая её поддерживает, что в этом подозрительного? Ничего. Подруги на прогулке, сёстры, кузины. Никакой трости, никакой служанки, никакой бедной одежды.
Мэри вошла в гостиную, чтобы забрать посуду, и я подняла на неё глаза.
— Мэри, — сказала я, — у меня есть идея, возможно безумная.
Она замерла с подносом в руках, настороженно глядя на меня.
— Колин ищет женщину с тростью и служанкой, — продолжала я. — А что, если трости не будет? Что, если служанки тоже не будет?
— Но госпожа, как же вы без трости? Вам же больно ходить…
— Я буду опираться на тебя, на твою руку, как подруга опирается на подругу.
Мэри моргнула, потом ещё раз.
— Госпожа… вы хотите, чтобы я… чтобы мы…
— Чтобы мы шли по улице как две состоятельные дамы. Ты в приличном платье, без чепца и передника. Я без трости. Под ручку, как близкие подруги.
Поднос в её руках дрогнул, и чашка звякнула о блюдце.
— Но госпожа… я же служанка. Меня сразу узнают, я не умею… я не знаю, как…
— Научишься. — Я встала и подошла к ней. — Тебе не нужно говорить, только идти рядом и молчать, с этим ты точно справишься.
Мэри стояла неподвижно, и я видела, как в её глазах сменяются чувства: страх, сомнение, недоверие, а потом что-то похожее на робкое любопытство.
— И… и куда мы пойдём, госпожа? В таком виде?
— Сначала в галантерейную лавку. Нам обеим нужны перчатки и боннеты, и не из дешёвых. Без них любой наряд выдаст нас с головой: лайковые перчатки и шёлковый боннет отличают даму от служанки не хуже, чем речь или осанка. Потом найдём хорошую портниху, нам нужны новые платья, такие, чтобы ни у кого и мысли не возникло усомниться в нашем положении. А после… — я помедлила, — после мы сможем дойти до Докторс-Коммонс, в таком виде нас не узнают, и я смогу послать мальчишку с запиской к Финчу.
— Вашему адвокату?
— Да, мне нужно знать, как продвигается дело. Чем скорее церковный суд одобрит раздельный стол и ложе, тем лучше. С таким решением на руках Колин не посмеет меня забрать силой, это будет уже не семейное дело, а нарушение церковного постановления.
Мэри молчала, обдумывая услышанное, потом медленно поставила поднос на стол и посмотрела мне в глаза.
— Госпожа, — сказала она тихо, — вы хотите, чтобы я оделась как… как леди?
— Да.
— И шла с вами под руку? По улице, при людях?
— Да.
Она сглотнула, щёки её порозовели, и я вдруг поняла, что это не только страх, это смущение. И что-то ещё, что-то похожее на детскую радость, которую она изо всех сил пыталась скрыть.
— Я… я никогда… — она запнулась. — Спасибо, госпожа.
— Не благодари, пока не попробуем, может, из этого ничего не выйдет.
— Выйдет, — сказала она с неожиданной твёрдостью. — Я постараюсь, госпожа, очень постараюсь.
Я кивнула и пошла к лестнице.
— Идём, посмотрим, что из моих платьев тебе подойдёт.
Наверху, в спальне, я открыла сундук, в котором хранилась одежда, взятая из Роксбери-холла. Немного, всего три платья, но для нашей цели хватит.
— Вот это, — я вытащила платье из тёмно-зелёного муслина. — Скромное, без лишних украшений, для прогулки по городу в самый раз.
Мэри смотрела на платье так, будто я протягивала ей королевскую мантию. Руки её, потянувшиеся было к ткани, замерли на полпути.
— Госпожа, оно же… оно такое…
— Примерь.
Она взяла платье осторожно, кончиками пальцев, будто боялась испачкать. Я повернулась к окну, давая ей переодеться, и взгляд мой упал на улицу.
У фонарного столба на углу стоял мужчина. Ничего особенного: потёртый сюртук, шляпа, надвинутая на лоб. Но он не двигался, никуда не шёл, не разговаривал ни с кем, просто стоял и смотрел на наш дом.
Сердце стукнуло и замерло, я быстро отступила от окна, прижавшись спиной к стене.
— Госпожа? — голос Мэри донёсся будто сквозь вату. — Что-то случилось?
— Тихо, — прошептала я. — Не подходи к окну.
Она замерла, так и не надев платье, прижимая его к груди.
— Что там?
Я осторожно выглянула снова. Мужчина всё ещё стоял на углу, теперь он, кажется, смотрел на соседний дом. Прошла минута. Другая. Мужчина достал из кармана что-то, поднёс ко рту. Яблоко? Просто ел яблоко, стоя на углу? Может он ждал кого-то? Может, отдыхал по дороге куда-то, может…
Он откусил ещё раз, повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь.
— Ничего, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Показалось.
Мэри смотрела на меня испуганно, но спрашивать не стала, только крепче прижала платье к груди.
— Переодевайся, — сказала я. — Давай посмотрим, как сидит.
Она кивнула и принялась натягивать платье. Я отвернулась к окну, но теперь уже не смотрела на улицу. Смотрела на своё отражение в стекле: бледное лицо, тёмные круги под глазами, плотно сжатые губы.
Так жить нельзя. Вздрагивать от каждого прохожего, прятаться от каждой тени. Нужно действовать.
— Готово, госпожа.
Я обернулась и невольно улыбнулась. Платье сидело неплохо, хотя Мэри была чуть ниже меня ростом, и подол волочился по полу, грозя запутаться в ногах при каждом шаге. Лиф под грудью оказался впору, в плечах тоже не жало, но рукава пришлось подвернуть, иначе они закрывали ладони до кончиков пальцев.
Мэри стояла посреди комнаты, не зная, куда деть руки. То складывала их на животе, то опускала вдоль тела, то пыталась спрятать за спину. Щёки её пылали, а глаза блестели так, что я испугалась, не заплачет ли.
— Жаль, зеркала большого нет, — сказала я. — Только вот это.
Я взяла с туалетного столика маленькое зеркальце и поднесла к её лицу.
— Посмотри на себя.
Мэри глянула в зеркало и тут же отвела глаза.
— Это не я, — прошептала она. — Это кто-то другой.
— Это ты, просто в другой одежде.
— Но госпожа… — она снова посмотрела в зеркало, на этот раз дольше, внимательнее. — Я же всё равно выгляжу как служанка. Руки вон какие… — она повернула ладони кверху, показывая мозоли и красные пятна от уборки. — И лицо загорелое, и…
— Для этого и нужны перчатки. И боннет, чтобы лицо в тени, а говорить тебе не придётся, только молчать и улыб…
Я осеклась на полуслове. Снизу донёсся громкий, требовательный стук. Мэри побледнела, платье выскользнуло из её пальцев и повисло мешком. Я же подняла руку, приказывая молчать.
— Старьё берём! — донёсся снизу хриплый голос, прерывая мои мысли. — Тряпьё, кости, железо! Хозяйка, есть чего продать?
Старьёвщик. Просто старьёвщик, который ходит по домам и скупает хлам.
— Не открывай, — сказала я Мэри одними губами.
Мы замерли, прислушиваясь. Стук повторился, громче, настойчивее. Потом за дверью раздался недовольный возглас, невнятное бормотание, и шаги зашаркали прочь по мостовой.
Я выдохнула, пальцы мои, оказывается, вцепились в спинку стула так, что побелели костяшки.
— Подол надо подшить, — сказала я, разжимая руки. — Справишься?
— К вечеру будет готово, госпожа.
— Тогда завтра утром и пойдём.
Она вскинула на меня глаза.
— Завтра?
— А чего тянуть? Чем дольше сидим, тем больше шансов, что Колин нас найдёт.
Мэри кивнула и принялась осторожно снимать платье, стараясь не повредить ткань.
Весь остаток дня она провела за шитьём. Устроилась у окна в гостиной, где было больше света, и склонилась над зелёным муслином, орудуя иголкой с ловкостью, которой я, при всех своих знаниях из будущего, позавидовала бы. Стежки ложились ровные, мелкие, почти невидимые. Пальцы её, огрубевшие от чёрной работы, порхали над тканью с неожиданной грацией.
Я сидела напротив, в кресле у камина, и занималась своими записями, время от времени поглядывая на Мэри. К ужину платье было почти готово, Мэри отложила иголку, потёрла уставшие глаза и отправилась на кухню разогревать вчерашнюю похлёбку. Мы поели молча, каждая думая о своём, потом Мэри убрала посуду, а я достала из ящика комода газету.
— Мэри, — позвала я, когда она вернулась. — Садись, позанимаемся немного, пока не стемнело совсем.
Уроки чтения мы начали ещё в первый день, когда Мэри принесла газеты, и я поняла, что она не может прочесть даже заголовок. Для служанки это было нормально, многие так и проживали всю жизнь, не зная букв. Но мне нужна была грамотная помощница, и я взялась её учить.
Мэри присела на низкую скамеечку у моих ног, я положила газету ей на колени.
— Вот это слово читай.
Она склонилась над бумагой, шевеля губами, водя пальцем по буквам.
— П… — она замолчала, морщась от усилия. — Р… О…
Я молчала, давая ей время.
— Д… — Мэри запнулась, потом неуверенно: — П-ро…
— Хорошо, дальше.
— Д-а… — она вела пальцем дальше, мучительно медленно складывая буквы. — Про-да… ё… т-ся.
Она выдохнула слово по слогам, явно не понимая смысла, потом вдруг глаза её расширились:
— Продаётся! — она вскинула на меня сияющие глаза. — Как в лавке говорят! Продаётся! Я прочитала, госпожа!
— Верно, молодец, теперь попробуй вот это.
Она склонилась над следующим словом, и я видела, как напрягается её лоб — каждая буква давалась с усилием.
— Т… Р… Е… — пауза. — Б…
— Не спеши, по слогам. Тре…
— Тре-бу… — она запнулась на следующем слоге, потеряв нить. — Тре… бу… ет… ся?
— Почти. Требуется.
— Требуется, — повторила она, пытаясь запомнить. — А что это значит, госпожа?
— Что кто-то кого-то ищет, работника, например.
Она кивнула и снова уткнулась в газету, старательно водя пальцем по строчкам.
Память у неё была цепкая, буквы она уже знала почти все, но складывать их в слова давалось тяжело. Три дня — срок маленький, и я понимала, что пройдут недели, прежде чем Мэри сможет читать свободно, но начало было положено.
С письмом дело обстояло ещё хуже. Держать перо Мэри так и не научилась: пальцы её, привыкшие к метле и тряпке, не желали слушаться, буквы выходили кривые, корявые, разъезжались в разные стороны. Она злилась на себя, закусывала губу, чуть не плакала от досады, и я решила пока не настаивать. Чтение важнее, писать можно научиться потом.
За окном стемнело окончательно, я зажгла свечи.
— Ладно, — сказала я, забирая газету. — На сегодня хватит.
Мэри кивнула и вернулась к своему шитью. Некоторое время мы сидели молча, каждая занятая своим делом: она иголкой и ниткой, я своими записями. Пришлось зажечь ещё одну свечу, чтобы хватало света для обеих.
— Госпожа, — сказала вдруг Мэри, не поднимая головы от работы. — А как там будет, в лавке? Что мне делать?
— Ничего особенного. Войдём, посмотрим товар, я буду говорить, ты молчи, если спросят что-нибудь, улыбнись и кивни.
— А если заговорят со мной?
— Не заговорят, ты будешь выглядеть как моя компаньонка или дальняя родственница. С такими не разговаривают, если только хозяйка не представит.
Мэри кивнула, но я видела, что она нервничает.
— Не бойся, — сказала я мягче. — Я буду рядом и если что-то пойдёт не так, мы просто уйдём.
— Я не боюсь, госпожа, — ответила она, и голос её дрогнул, выдавая ложь. — Просто… непривычно.
— Знаю, мне тоже.
Она подняла на меня удивлённый взгляд.
— Вам, госпожа? Но вы же…
— Я три года почти не выходила в свет, — напомнила я. — Сидела взаперти в Роксбери-холле, так что мы обе завтра будем чувствовать себя не в своей тарелке.
Мэри улыбнулась, слабо, неуверенно, но всё же улыбнулась и вернулась к шитью, а я к своим записям.
К ночи платье было готово. Мэри принесла его в мою спальню и разложила на кровати, расправив складки с такой бережностью, будто это было подвенечное платье принцессы.
— Вот, госпожа, — сказала она. — Примерила ещё раз, теперь впору.
Я оглядела её работу. Подол укорочен ровно, незаметно, так что не придерёшься. Рукава тоже подшиты, и теперь не будут болтаться, а облегать запястья как положено.
— Хорошо, — сказала я. — Завтра утром, после завтрака, выходим. Выспись как следует.
— Да, госпожа. Доброй ночи.
Она ушла в свою каморку, а я задула свечу и легла. За окном шумел ветер, где-то скрипнула ставня. Я натянула одеяло до подбородка и прикрыла глаза, почти сразу проваливаясь в темноту.
Утро выдалось серым и промозглым. Проснулась я от барабанной дроби — дождь колотил по крыше с такой яростью, что, казалось, вот-вот пробьёт черепицу. Не мелкая морось, которую можно переждать, настоящий ливень, какие бывают в Лондоне раз в месяц. Вода хлестала сплошным потоком, превращая улицы в бурлящие реки, тротуары — в месиво грязи и нечистот.
Поднявшись с кровати, я подошла к окну. За мутным стеклом всё плыло в сером тумане: дома напротив, фонарный столб на углу, редкие фигуры прохожих, прижимающихся к стенам в тщетной попытке укрыться от ливня.
Умылась холодной водой из кувшина и натянула домашнее платье из серого муслина. Волосы скрутила в небрежный узел на затылке, не утруждая себя укладкой — всё равно никуда не пойдём, дождь спутал нам все карты. Я спустилась на первый этаж.
В гостиной было прохладно, камин ещё не топили, и я поплотнее запахнула шаль. Устроилась в кресле, поджав под себя ноги, и едва успела откинуться на спинку, как в дверях появилась Мэри с подносом в руках.
— Сегодня, похоже, никуда не выйдешь, — сказала она, ставя поднос на столик. — Льёт как из ведра, госпожа. Люди под навесами прячутся, кареты не ходят.
— Ничего, — ответила я. — Подождём. К полудню, может, стихнет.
Она качнула головой и ушла на кухню, а я принялась за завтрак. Овсянка была хороша: не слишком густая, не слишком жидкая, с щедрой ложкой мёда и щепоткой корицы, которую Мэри научилась добавлять по моему совету. Ела медленно, глядя в окно, за которым всё плыло и размывалось в сером месиве воды и тумана. Когда я закончила, Мэри вернулась за посудой.
— Садись, — сказала я, кивая на скамеечку. — Почитаем немного.
Она послушно опустилась, а я достала вчерашнюю газету и пролистала пару страниц, пока не нашла подходящее место.
— Вот это попробуй.
— П-а… р-л… а… — читала она, морщась от усилия. — Пар-ла…мент? Парламент!
— Верно. Дальше.
— Од… о… одо… одобрил. Парламент одобрил! — Она вскинула на меня восторженные глаза. — Госпожа, я длинное слово прочитала!
— Молодец. Читай дальше.
— Н-о… вый… новый… з-а… к-о… н. Закон. Парламент одобрил новый закон. — Она замолчала, потом спросила: — А что это значит, госпожа? Про какой закон?
— Про налоги, наверное, или про торговлю. В газетах всегда пишут, что парламент одобрил или отклонил.
— Ах, вот оно как, — кивнула Мэри и снова уткнулась в газету, старательно складывая буквы.
Мы позанимались около получаса. Мэри склонялась над газетой так низко, что нос почти касался бумаги, водила пальцем по строчкам и шевелила губами, старательно складывая буквы в слоги. Каждое слово давалось ей с усилием — лоб морщился, брови сдвигались к переносице, а когда особенно трудное слово поддавалось, лицо озарялось таким торжеством, будто она разгадала загадку сфинкса. Она не сдавалась, упрямо вгрызалась в каждую строчку, и это упрямство не могло не вызывать уважения.
Наконец я отложила газету в сторону.
— Достаточно на сегодня. Отдохни.
Мэри выпрямилась, потёрла уставшие глаза и улыбнулась довольная собой, разрумянившаяся от напряжения. Унесла поднос на кухню, а я перебралась за стол у окна, где было больше света. Достала бумагу, чернильницу, перо. Обмакнула кончик в чернила, стряхнула лишнее и склонилась над чистым листом, продолжая вчерашнюю работу.
Я записывала всё подряд: и способы улучшения качества муки через просеивание разной крупности, и рецепты дрожжевого теста, которые здесь делали наугад. Про красители — что-то помнила про анилин, но смутно, без точных формул. Про отбеливание тканей хлором, хотя и не была уверена в пропорциях.
Писала быстро, пока мысли не разбежались. Некоторые вещи казались очевидными, другие требовали усилий и вложений. К полудню я заполнила несколько листов и отложила перо. Чернила ещё блестели влажным блеском, и я подождала, пока они подсохнут, разминая затёкшие пальцы.
И только тогда заметила, что в гостиной стало тепло — Мэри успела растопить камин, пока я была поглощена записями. Огонь весело потрескивал, разгоняя сырость, которую принёс с собой ливень.
Спустя несколько минут я собрала исписанные листы и поднялась в спальню. Взгляд сам собой скользнул к половице у ножки кровати. Тайник с деньгами казался нетронутым. Успокоившись, я спрятала исписанные листы в комод: засунула их поглубже, под самую стопку сорочек, чтобы случайно не попались на глаза.
Гроссбух и бумаги лежали в соседнем ящике, вытащив их, я устроилась на кровати и в который раз пролистала несколько страниц, беглым взглядом осматривая записи:
«Приход».
Чуть ниже, за 1799 год:
Я отложила книгу и взяла сложенный вдвое пергамент, что в спешке выхватила из сейфа вместе с мешочком гиней. Он выглядел древним, сургучная печать почти рассыпалась. Лист был плотный, желтый, исписанный выцветшими чернилами.
Текст был сложным, с кучей завитушек и я с трудом разобрала дату в углу: 1745 год, больше полувека назад.
Вчитываясь в старомодный почерк, я разобрала заголовок:
Дальше шло имя, которое мне ничего не говорило.
Я откинулась на подушку, глядя в потолок. Кто это? Я перебрала в памяти всех знакомых Катрин, всех соседей, все титулы, которые слышала на приемах, и никаких графов Уэверли в округе не было. Роксбери, Грэнвилы…
Может, дед Колина купил эту землю у графини позже? Но тогда почему в сейфе лежит опись приданого, а не купчая? Где документ о переходе прав? Или они просто перекупили долги?
Я снова посмотрела на пергамент. Непонятно, но ясно одно: бумага важная, раз лежала в сейфе. Я аккуратно сложила пергамент и сунула его обратно в ящик вместе с гроссбухом.
За окном тем временем шум дождя стих. Небо всё ещё было затянуто серыми тучами, но вода перестала литься сплошным потоком, осталась только мелкая морось, почти незаметная. На мостовой блестели огромные лужи, в которых отражалось свинцовое небо. Несколько прохожих, воспользовавшись передышкой, торопливо шли вдоль домов, прижимая к груди свёртки и корзины.
— Госпожа! — донёсся снизу голос Мэри. — Дождь кончился!
— Одевайся! — крикнула я в ответ.
Мы оделись за четверть часа и вскоре вышли на улицу. Булыжники блестели от влаги, в каждой выбоине плескалась грязная вода, пахло мокрой землёй, дымом из труб и тем особенным запахом Лондона после дождя, когда вся грязь, что обычно лежит на мостовых, смывается в канавы и течёт к Темзе.
Наёмный экипаж мы поймали на углу Рассел-сквер. Возница, краснолицый мужчина с обвисшими усами и потёртым цилиндром, недовольно поморщился, глядя на грязь.
— Куда ехать-то?
— В Мейфэр, на Брук-стрит.
Он присвистнул.
— Это далековато, мэм. Полтора шиллинга.
Сунув в мозолистую ладонь монеты, я забралась в кэб, следом вспорхнула Мэри, дверца хлопнула, возница щёлкнул кнутом, и лошадь, фыркнув недовольно, тронулась с места.
Сначала мы ехали по знакомым улицам. Мимо лавок, где по утрам толпился народ, а теперь стояли пусто, только хозяева выглядывали из дверей, поглядывая на небо. Мимо пивных, из которых тянуло кислым элем и табачным дымом. Мимо колодца на углу, где обычно выстраивалась очередь с вёдрами, а сейчас торчала только одна женщина.
Постепенно улицы стали шире, дома выше. Вместо покосившихся лачуг с облупившейся штукатуркой появились аккуратные особняки из красного кирпича, с белыми наличниками и чёрными коваными решётками. Грязь на мостовой уступила место чистым, вымытым ливнем булыжникам.
Мейфэр. Самый аристократический район Лондона, где жили те, у кого были и деньги, и титулы, и связи.
Кэб остановился на углу Брук-стрит и Дейвис-стрит. Я выбралась первой, помогла выйти Мэри, и мы остановились на тротуаре, оглядываясь.
Здесь было тихо. Не та суета, что царила в нашем районе, где разносчики орали на каждом углу, где телеги грохотали по булыжникам с рассвета до заката, где дети шнырялись между прохожими, выпрашивая пенни. Нет, здесь царила степенная, почти сонная атмосфера достатка и благополучия. Улицы широкие, вымощенные ровным камнем. Дома стояли особняками, каждый за своей оградой, с ухоженными палисадниками, где даже после дождя не было грязи, только мокрая трава и капли на листьях.
Прохожих было мало. Джентльмен в чёрном сюртуке и цилиндре, с тростью в руке, неспешно шёл по тротуару, обходя лужи. Две дамы в дорогих платьях и шалях, с кружевными зонтиками, беседовали о чём-то, остановившись у витрины модной лавки. Карета, запряжённая парой гнедых, проехала мимо, её колёса почти бесшумно шуршали по мокрым камням.
— Держись ближе, — шепнула я Мэри. — И помни: молчишь, даже если к тебе обратятся, только кивни и улыбнись.
Она сглотнула, побледнев. Пальцы, сжимающие край шали, чуть дрожали, но спину держала прямо, подбородок вскинут. Молодец.
Мы двинулись по тротуару. Я, слегка опираясь на руку Мэри, старалась идти неспешно, с достоинством, как ходят дамы, которым некуда торопиться и не о чем беспокоиться.
Галантерейная лавка мадам Лафонтен располагалась в середине квартала, между парфюмерной лавкой и магазином для джентльменов. Вывеска над дверью, выписанная золотыми буквами по чёрному фону, гласила: «Мадам Лафонтен. Шляпки, перчатки, ленты. Из Парижа». Витрина сияла чистотой: за толстым стеклом на подушках из тёмно-синего бархата лежали перчатки всех цветов — белые, кремовые, бледно-жёлтые, лавандовые, даже чёрные. Боннеты на деревянных подставках: соломенные, шёлковые, украшенные лентами, искусственными цветами, кружевными вуалями. Шали из тончайшего кашемира, сложенные так искусно, что видна была каждая нить узора.
Дверь поддалась легко, и над головой тотчас мелодично звякнул серебряный колокольчик.
Внутри пахло лавандой, розовой водой и новой кожей. Вдоль стен тянулись полки, уставленные картонными коробками, на каждой надпись золотым тиснением: размер, цвет, сорт кожи. На столах, покрытых белым полотном, лежали перчатки, разложенные аккуратными парами. В углу стоял высокий шкаф с зеркальными дверцами, в которых отражался весь зал. На манекенах красовались боннеты: соломенные с широкими полями, шёлковые с узкими, атласные с вуалями, украшенные перьями, цветами и лентами.
За прилавком стояла женщина лет сорока, в строгом чёрном платье с белым кружевным воротничком и белоснежном чепце. Лицо у неё было приятное, хотя и усталое, с морщинками у глаз и рта.
Увидев нас, она расплылась в профессиональной, отработанной улыбке, от которой морщинки у глаз стали глубже.
— Добро пожаловать, мадам. Чем могу служить?
— Мне нужны перчатки, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, уверенно, так, как говорят дамы, привыкшие делать покупки в дорогих лавках. — Лайковые, хорошего качества. И боннеты. Два.
— Разумеется, мадам. Прошу сюда.
Она вышла из-за прилавка и провела нас к столу у окна, где лежали перчатки.
Я перебирала перчатки неспешно, ощупывая кожу кончиками пальцев. Лайка должна быть мягкой, эластичной, почти невесомой, и при этом прочной, чтобы швы не разошлись при первой же носке. Некоторые пары были слишком грубые, некоторые слишком тонкие, почти прозрачные, годные разве что для бала, но не для ежедневной носки.
Мэри стояла рядом, неподвижная, как статуя в музее. Руки вытянуты вдоль тела, спина прямая, взгляд устремлён куда-то поверх моего плеча, в окно. Она кажется даже не моргала.
— Вот эти, — я выбрала пару бледно-жёлтых перчаток, почти кремовых, с мелкими стежками по краю. — И вот эти. — Ещё одна пара, чуть темнее, песочного оттенка.
— Отличный выбор, мадам. — Мадам Лафонтен взяла перчатки, разгладила на ладони. — Это наша лучшая лайка, из Испании. Очень прочная и при этом нежная, как шёлк. А для вашей компаньонки?
Она посмотрела на Мэри, и я увидела, как та чуть вздрогнула, но тут же взяла себя в руки.
— Ей тоже, те же самые, — ответила я.
— Прекрасно, сейчас заверну.
Мадам Лафонтен унесла перчатки к прилавку и принялась заворачивать их в тонкую бумагу, перевязывая атласной лентой.
Я же переместилась к манекенам с боннетами, внимательно разглядывая каждый. Боннет — это не просто головной убор, это знак статуса. Соломенный — для прогулок. Шёлковый — для визитов. Атласный с вуалью — для выездов в свет. Дешёвый боннет выдаст нас сразу, дорогой привлечёт ненужное внимание.
В конце концов остановилась на двух: один из тёмно-синей соломки с широкими полями и простой атласной лентой, без излишеств. Второй попроще, из бежевой соломки, с узкими полями и лентой в тон.
— Примерите, мадам? — спросила мадам Лафонтен, подходя с завёрнутыми перчатками.
— Нет, благодарю, я уверена, что подой… — недоговорила я, дверь лавки распахнулась, колокольчик звякнул, впустив двух молодых леди. Обе в дорогих платьях из узорчатого муслина, поверх которых накинуты лёгкие пелиссы — один бледно-голубой, другой кремовый, оба с атласной отделкой. На плечах кружевные шали, боннеты украшены перьями страуса.
Леди прошли к столу с лентами, весело щебеча и смеясь, и я невольно прислушалась к их разговору, делая вид, что разглядываю боннет.
— … говорю тебе, Каролина, это чистая правда! — одна из них, рыжеволосая, с круглым личиком и ямочками на щеках, всплеснула руками в лайковых перчатках. — Лорд Стэнхоуп сам ходил к королю! В Сент-Джеймсский дворец!
— Быть не может! — подруга, повыше ростом, с длинным лицом и острым подбородком, выпучила глаза. — Его же туда и близко не пустили бы! Все знают, что он…
Она не договорила, но красноречиво покрутила пальцем у виска.
— Пустили! Представь себе! — рыжеволосая понизила голос, подаваясь вперёд, но я всё равно слышала каждое слово. — Он требовал аудиенции. Говорят, даже кричал в приёмной, что у него украли наследство и он добьётся справедливости. Королевские лакеи еле вывели его за ворота. Скандал на весь двор!
— О, боже мой! — подруга прижала ладонь ко рту. — Бедняга совсем спятил, а ведь Стэнхоупы — такой древний род! Какой позор для семьи.
— Мадам? — окликнула меня мадам Лафонтен. — Всё завернуть?
— Разумеется. — Ответила я и три фунта восемь шиллингов — сумма, на которую семья ремесленника могла бы жить месяц, — перекочевали из моего кошелька на полированное дерево прилавка.
Я расплатилась небрежно, как и подобает даме, привыкшей к расходам, хотя внутренний голос и поморщился от такой расточительности. Зато мадам Лафонтен просияла, смахнула монеты и вручила нам хрустящие свёртки, перевязанные лентами.
— Благодарю за покупку, мадам. Будем рады видеть вас снова.
Я кивнула на прощание, и мы направились к выходу. Колокольчик мелодично звякнул, когда дверь закрылась за нами. И едва мы оказались на улице, как Мэри так громко выдохнула, что я обернулась.
— Получилось, — прошептала она, и на лице её было такое облегчение, будто она только что пережила пытку. — Госпожа, получилось! Я думала, сердце выпрыгнет!
— Тише, — одними губами ответила я. — Ещё не всё, идём дальше.
Лавка тканей располагалась двумя кварталами дальше, на Дейвис-стрит, в доме с аккуратной вывеской «Ткани и галантерея. С 1765 года». Витрина здесь была скромнее: несколько болтов ткани, разложенных веером, чтобы показать цвет и фактуру. Муслин, шёлк, бархат, лён.
Внутри пахло крахмалом, красителями и чем-то затхлым, как пахнет в старых амбарах, где годами хранят зерно. Вдоль стен громоздились стеллажи с болтами ткани, некоторые достигали потолка. На полках лежали кружева, тесьма, пуговицы, катушки с нитками.
За прилавком стоял мужчина около сорока лет, с тщательно причёсанными волосами, зачёсанными на косой пробор, и с манерами, выдающими человека, привыкшего общаться с требовательными клиентами из высшего общества.
— Добрый день, мадам. — Он поклонился, и я заметила, что жилет его, хотя и поношенный, был безукоризненно чист, а воротничок рубашки накрахмален до хруста. — Чем могу быть полезен?
— Мне нужна ткань на два платья, — сказала я. — Что-нибудь качественное. Шёлк или хороший муслин.
— Разумеется, мадам. Сейчас покажу наши лучшие образцы.
Он принялся снимать с полок болты ткани, разворачивая их на прилавке с отработанным, почти театральным жестом. Муслин цвета слоновой кости, тонкий, почти прозрачный, с лёгким блеском. Шёлк тёмно-зелёный, гладкий, струящийся, переливающийся на свету. Бархат малиновый, плотный, тяжёлый. Ещё муслин, бледно-розовый, с едва заметным узором.
Я перебирала ткани, щупала, прикидывала, как будет смотреться на фигуре. Муслин хорош для лета, для лёгких платьев, что носят дома или на прогулках. Шёлк для выездов, для визитов. Бархат слишком тяжёлый, слишком дорогой, слишком вызывающий для моих целей.
— Вот это, — я указала на тёмно-зелёный шёлк. — И вот это. — Бледно-розовый муслин.
— Превосходный выбор, мадам. — Торговец просиял. — Этот шёлк привезён из Лиона, лучшего качества. А муслин из Индии, тончайшая работа. Сколько ярдов изволите?
— По шесть на каждое платье.
Он кивнул и принялся отмерять ткань, разворачивая болт на прилавке и отсчитывая ярды по меткам, вытканным в кромке. Ножницы в его руках щёлкали мерно, отрезая ткань ровно, без единого кривого среза.
Мэри по-прежнему стояла рядом, молчаливая и неподвижная, только взгляд метался по сторонам, выхватывая детали.
— Мадам, — сказал торговец, складывая ткань аккуратными квадратами, — если вам нужна швея, могу порекомендовать. Миссис Палмер, на Керзон-стрит. Очень искусная мастерица, работает на лучшие семьи Мейфэра. Графиня Дорсет у неё заказывает, и леди Грейвенд, и…
— Благодарю, — перебила я. — Запишите адрес, пожалуйста.
Он нацарапал несколько строк на клочке бумаги и протянул мне. Я расплатилась — пять фунтов двенадцать шиллингов — и мы вышли, нагруженные свёртками.
Керзон-стрит оказался совсем рядом, в пяти минутах ходьбы, если идти не спеша. Дом миссис Палмер был узким, трёхэтажным, зажатым между двумя особняками побольше, с аккуратно выкрашенной в чёрный цвет дверью и начищенной до блеска медной табличкой, на которой было выгравировано: «Миссис Э. Палмер. Платья и костюмы».
Я постучала, дверь открыла девушка лет шестнадцати, в чепце и чистом переднике, с круглым, простоватым личиком и любопытными глазами.
— Миссис Палмер принимает? — спросила я.
— Сейчас узнаю, мадам. Прошу войти.
Нас провели в небольшую гостиную на первом этаже. Окна были задёрнуты лёгкими муслиновыми занавесками, сквозь которые пробивался мягкий, рассеянный свет. На столе у окна лежали журналы мод — «Леди’с мэгэзин», «Леди’с мансли мьюзиам» и несколько старых французских изданий, с гравюрами, изображающими дам в роскошных платьях. В углу на деревянном манекене красовалось полуготовое платье из малинового бархата с отделкой золотой тесьмой.
Миссис Палмер появилась через минуту. Женщина средних лет, в простом коричневом платье, с измерительной лентой, переброшенной через шею, и игольницей, приколотой к корсажу.
— Добрый день, мэм. — Скользнув взглядом по моей фигуре, она спросила. — Вам нужны платья?
— Да. Два. Вот ткань.
Я протянула ей свёртки. Она развернула их, провела рукой по шёлку, потом по муслину, и на лице её промелькнуло одобрение.
— Хороший выбор, очень хороший. Этот шёлк… — она подняла ткань на свет, — из Лиона, если не ошибаюсь. Прекрасное качество, а муслин индийский, тонкая работа. Какого фасона желаете?
— Простого, без излишеств, для прогулок по городу.
— Понятно. — Она кивнула. — Высокая талия, прямой покрой, рукава до запястья?
— Да и никаких оборок, рюшей и прочего.
— Разумно. — Миссис Палмер удовлетворённо хмыкнула, и я поняла, что мой выбор ей нравится. — Нужно снять мерки. Разрешите?
Она принялась за работу. Обмеряла меня быстро, не задавая лишних вопросов, только изредка бросая короткие команды: «Поднимите руку», «Повернитесь», «Выпрямите спину». Измерительная лента скользила по моему телу, и она записывала цифры в маленькую кожаную книжечку, которую достала из кармана.
Потом подошла к Мэри.
— И для вас тоже, мэм?
Мэри замерла всего лишь на мгновение, потом выпрямилась и встала перед миссис Палмер, зажмурив глаза. Руки безвольно повисли вдоль тела, но я видела, как побелели костяшки сжатых кулаков.
— Расслабьтесь, — мягко сказала миссис Палмер. — Это не больно.
Мэри чуть разжала пальцы, но глаза так и не открыла.
Спустя некоторое время миссис Палмер закончила, захлопнула книжечку и убрала её обратно в карман.
— Через неделю будет готово, но сначала потребуется примерка. Дня через три я смогу прислать свою помощницу к вам на дом, если так удобнее…
— Нет-нет, — поспешно перебила я. — Мы сами придём. Видите ли, мы из Кента, поселились у родни здесь, в Лондоне, и не хотим их беспокоить лишний раз.
— Понимаю, — кивнула миссис Палмер. — Тогда через три дня, в десять утра. Подойдёт?
— Вполне, — ответила я и замолчала, раздумывая.
Портнихи — лучший источник сплетен в любом городе. Они знают, кто с кем судится, кто кому должен, какие семьи в ссоре, а какие породнились. Если кто и слышал о графине Уэверли, так это миссис Палмер.
— Кстати, — добавила я небрежно, — я слышала, леди Уэверли слыла первой модницей Лондона. Не у вас ли она заказывала платья?
Лицо миссис Палмер смягчилось, морщины разгладились, и в глазах промелькнуло что-то похожее на тёплую ностальгию.
— Нет, не у меня. Моя мать ей шила, я ещё девочкой была, помню, как мы к графине приезжали. Такая статная, красивая… — она вздохнула. — Покойная графиня была утончённой женщиной, истинной леди. Умела одеваться со вкусом, без вульгарности. Не то что её дочь, леди Бентли… — она осеклась, будто спохватившись, что говорит лишнее.
— Леди Бентли? — переспросила я, фамилия показалась мне знакомой. — Простите, я не очень хорошо знаю лондонское общество.
— Увы, она давно покинула этот мир, — махнула рукой миссис Палмер. — Теперь всем заправляет её сын. Унаследовал титул от отца года четыре назад. Женат на леди Эмили, дочери графа Дартмута. Прекрасная пара, надо сказать. Она красавица, хотя и чуть холодновата, как все Дартмуты. А он… ну, говорят, умён, хотя и суров. Старинный род, очень уважаемый. Земли большие, доходы приличные.
— Как интересно, — пробормотала я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.
Мы ещё немного поговорили о фасонах и отделке, потом я заплатила аванс — 2 гинеи, ровно половину стоимости — и мы вышли на улицу.
День уже клонился к вечеру. Солнце, пробившееся сквозь тучи, висело низко над крышами, окрашивая мокрые булыжники в золотистый цвет. На улицах стало люднее: экипажи сновали туда-сюда, прохожие торопились по своим делам, лавочники выставляли товар на витрины перед закрытием.
На Гросвенор-сквер мы наняли экипаж до дома. Мэри дремала в углу, прижав к груди свёртки с перчатками и боннетами, а я смотрела в окно, переваривая услышанное.
Графиня Уэверли. Её дочь леди Бентли и молодой лорд Бентли… я вспомнила это имя — оно мелькало в письмах о земельном споре, которые я читала в Роксбери-холле.
Дождь не унимался уже двое суток. Он барабанил по крыше, хлестал в окна, превращал улицы в бурлящие потоки грязи. Небо висело низко, серое и тяжёлое, будто кто-то натянул над городом грубый холст. Даже днём приходилось жечь свечи — сумрак просачивался в комнаты, оседал в углах, делал всё вокруг унылым и безрадостным.
Непогода на два дня заперла нас в четырех стенах. Я, пытаясь поймать скудный свет у окна, снова и снова садилась за гроссбух. Мэри устраиваясь в кресле у камина, где едва тлели последние угли, брала в руки газету.
Это стало её новой привычкой. Раньше она читала только во время уроков — с усилием, спотыкаясь на каждом длинном слове. Теперь же газету не выпускала из рук.
Прогресс был, но скромный. Она научилась узнавать крупные слова в объявлениях — те, что печатались большими буквами для привлечения внимания. «АУКЦИОН». «НАГРАДА». «РАЗЫСКИВАЕТСЯ». Иногда разбирала простые фразы вроде «хорошее качество» или «низкая цена». Но связный текст статей оставался для неё непроницаемой тайной: слишком мелкий шрифт, слишком сложные обороты, слишком много незнакомых слов. Она хмурилась, пытаясь сложить буквы в смысл, и я видела, как напрягается её лоб от усилия. Тем не менее это упрямство, эта жадность к знанию не могли не вызывать уважения.
Я же скрупулёзно выискивала в гроссбухе любые упоминания Лонг-Эйкр: урожай хмеля, вырубку дубов, продажу сена. Выяснилось, что участок приносил стабильный доход — от ста сорока до двухсот фунтов ежегодно. Сумма вполне приличная по меркам крупного поместья, а для Колина, чьи финансы трещали по швам, каждый фунт был на вес золота.
К вечеру второго дня я с шумом захлопнула гроссбух и посмотрела в окно. Стихия и не думала униматься: ветер швырял потоки воды в стёкла, размывая мир до сплошной серой кляксы. Ещё сутки вычеркнуты из жизни, — визит к Финчу снова сорвался.
Из задумчивости меня вывел звон посуды — Мэри начала готовить ужин. Сидеть сложа руки было невыносимо, и я решила подготовить почву заранее. Придвинув чернильницу, я быстро набросала записку:
И природа словно услышала меня. Третье утро ворвалось в комнату ослепительным светом. Я открыла глаза и не узнала Лондон: умытый двухдневным штормом сверкал. Лужи превратились в осколки зеркал, мокрая брусчатка блестела, как начищенное серебро, и даже вечная столичная грязь казалась не такой безнадежной. Город выглядел обманчиво чистым и готовым к переменам
Я сбросила одеяло, не давая себе времени на негу. Ступни коснулись ледяного пола, и этот холод подействовал лучше нюхательной соли, мгновенно выбив остатки сна. Ледяная вода из кувшина завершила дело — кожа горела, мысли прояснились. Быстро оделась в простое, но добротное платье, и спустилась на первый этаж.
Мэри уже хлопотала на кухне. Запах поджаренного хлеба и свежего чая встретил меня у порога гостиной, и желудок заурчал, напоминая, что вчера я почти ничего не ела — слишком была поглощена мыслями.
— Госпожа, — Мэри выглянула из кухни, раскрасневшаяся от жара очага, с мукой на щеке, — солнце вышло! Сегодня поедем?
— Да, — подтвердила я, усаживаясь за стол. — Собирайся, выезжаем сразу после завтрака.
Мы выехали через час после завтрака. Сборы напоминали подготовку к бою: Мэри тщательно завязала ленты нового боннета, я поправила свой, с силой натягивая перчатки, словно вторую кожу. Отражение в зеркале меня успокоило: на нас смотрели две достойные, пусть и не купающиеся в золоте дамы. Именно та мера респектабельности, которая открывает двери, но не вызывает желания обобрать.
Кэб поймали на углу Рассел-сквер. Возница — тощий детина с ввалившимися щеками и в грязном, некогда ярком шарфе — смерил нас цепким, оценивающим взглядом. Он лениво сплюнул табачную жвачку прямо в сточную канаву и прохрипел:
— Куда везти, леди?
— К собору Святого Павла, — ответила я. — Высадите у Ладгейт-Хилл.
Запрошенные полтора шиллинга больно укололи кошелек, но торговаться было некогда. Мы забрались в салон, пахнущий сырой кожей и соломой. Дверца хлопнула, отрезая нас от спокойного утра, и экипаж, скрипнув, покатил по неровной брусчатке.
Мэри сидела напротив, судорожно стискивая ручку корзинки. Она была бледна, а плотно сжатые губы выдавали волнение, которое она изо всех сил пыталась спрятать. Я же вцепилась в край сиденья, смотрела, как меняется Лондон.
Стоило нам пересечь Холборн и углубиться в Сити, как город словно взбесился. Чинные улицы сменились тесными каменными коридорами, людской поток сгустился. Мимо проносились клерки в поношенных сюртуках, ругались торговцы, сгибаясь под тюками, хрипло кричали разносчики. Город гудел, лязгал и спешил жить, переваривая тысячи судеб в своем огромном желудке.
Наконец, кэб дёрнулся и замер у Ладгейт-Хилл, не доезжая квартала до Докторс-Коммонс. Я отсчитала монеты, и они с глухим звоном исчезли в грязной ладони возницы.
Стоило выйти наружу, как нас накрыло тяжёлым, влажным одеялом. Воздух после недавнего ливня стоял густой, пропитанный запахами мокрой сажи, конского навоза и речной тины. Платье тут же неприятно прилипло к лопаткам, а по виску скатилась капля пота.
Я огляделась, выискивая в толпе нужную фигуру. Долго искать не пришлось: у витрины мясника крутился мальчишка лет десяти — без шапки, в куртке, из которой он вырос год назад. Нос распух от свежей драки, а цепкие и настороженные глаза сканировали улицу в поисках добычи.
— Эй, парень! — негромко, но властно позвала я.
Он развернулся пружинисто, готовый дать дёру, но увидев двух дам, чуть расслабил плечи, однако ближе не подошёл.
— Чего надо?
— Отнесёшь письмо. Шесть пенсов, если сделаешь быстро.
В его глазах вспыхнул хищный огонёк. Шесть пенсов — это ужин, и, возможно, даже ночлег.
— Куда тащить?
— Докторс-Коммонс, контора мистера Финча. Знаешь?
— Найду, — буркнул он, шмыгнув носом и вытирая его рукавом.
Я протянула записку. Мальчишка схватил белоснежный конверт грязными, огрубевшими пальцами и тут же спрятал за пазуху.
— Отдашь лично в руки мистеру Финчу. Скажешь: от леди Сандерс. Ждёшь ответ и бегом назад. Деньги получишь, когда принесёшь ответ мне. Понял?
— Понял, леди.
— Если сбежишь с письмом, я тебя найду, — добавила я жёстко, вперившись в него взглядом. — И ты пожалеешь.
Он фыркнул, но в глазах мелькнул страх, видимо, всё же решил, что связываться с разъярённой дамой себе дороже.
— Не сбегу. Слово.
Он круто развернулся и ввинтился в толпу с юркостью хорька. А мы, проводив его взглядом, отступили в тень кирпичной стены, подальше от любопытных глаз.
И время словно завязло в густом лондонском воздухе. Десять минут. Пятнадцать. Мэри нервно оглядывалась, я сверлила взглядом угол, за которым исчез посыльный. Внутри зашевелилось сомнение: а не глупо ли было доверять уличному оборванцу? Двадцать минут… Если он не появится через пять, мы уходим.
— Эй! — сиплый окрик заставил нас вздрогнуть.
Мальчишка вынырнул из людского потока внезапно — красный, взмыленный, рубашка липнет к телу. Дышал тяжело, со свистом, будто за ним гнались черти.
— Вот, — он сунул мне в руку сложенный листок. — Еле нашел. Там лестница такая…
Я развернула бумагу, знакомый почерк Финча, мелкий, бисерный, строки прыгают, видимо, спешил.
Я выудила из кармана горсть медяков и высыпала их в подставленную чумазую ладонь. Мальчишка деловито пересчитал добычу, одну монету привычно попробовал на зуб, ухмыльнулся щербатым ртом и исчез. Словно растворился в лондонском смоге.
— Найтрайдер-стрит, — скомандовала я Мэри. — Это близко.
Мы двинулись вдоль стен, прячась в узких полосках тени. Липкая духота никуда не делась, она висела над мостовой плотным облаком, и поля шляпки были слабой защитой.
Нужный дом нашелся в середине квартала. Найтрайдер-стрит напоминала ущелье: покосившиеся здания нависали над головой, словно сплетничающие старухи. Контора мистера Эверетта пряталась между лавкой старьевщика и шумной переплетной мастерской. Вывеска «Дж. Эверетт. Барристер» видела лучшие времена: краска облупилась, дерево рассохлось, но сама медная табличка с именем горела золотым огнем — ни пятнышка, ни царапины.
Стоило толкнуть тяжелую дверь, как нас тут же обдало благословенной прохладой, а уличный шум отрезало, как ножом. Здесь царил вечный полумрак и тишина, пахло въедливой пылью, чернилами и сургучом.
Мы поднялись по узкой лестнице. Ступени под ногами стонали сухо и надрывно, словно жалуясь на тяжесть чужих тайн. На втором этаже было всего две облупленные двери. Я коротко постучала в правую и, услышав приглушенное «Войдите», толкнула створку.
Кабинет оказался крошечным, похожим на шкатулку, набитую бумагой. Единственное мутное окно неохотно пропускало свет, который тут же тонул в стопках папок и книг, громоздящихся везде: на полу, на полках, на подоконнике. За массивным столом, заваленным документами, сидел мистер Финч — всё такой же сухой и седой, похожий на старого ворона. В углу, за конторкой, скрипел пером молодой клерк с пальцами, перепачканными чернилами.
— Леди Сандерс. — Финч поднялся нам навстречу.
Он бросил короткий, выразительный взгляд на клерка. Парень тут же вскочил, схватил стопку бумаг и, отвесив неловкий поклон, выскользнул за дверь.
— Прошу, присаживайтесь.
Я опустилась на жесткий стул напротив, Мэри тенью замерла у входа.
— Благодарю, что согласились на встречу так быстро, мистер Финч.
— Ваша записка была… весьма категоричной, — заметил он, и в его голосе проскользнула сухая ирония. — Итак, к делу.
Он неторопливо извлек из портфеля пухлую папку, развязал тесемки и разложил бумаги с педантичностью, которая должна была меня успокоить.
— Хорошие новости, леди Сандерс. Ваше прошение о разделении стола и ложа принято Церковным судом к рассмотрению. Доктор Моррис дал показания под присягой. Все следы насилия зафиксированы в протоколе, медицинское заключение приобщено к делу. Но главное — он подтвердил факт противоестественной связи. Доктор засвидетельствовал, что лично видел вашего мужа и вашу сестру спящими в одной постели.
Я медленно выдохнула, чувствуя, как напряжение чуть отпускает. Значит, пятьдесят фунтов не пропали даром, взятка сработала.
— Однако, — тон Финча изменился, став жестче, — ваш супруг узнал о подаче иска. И его реакция была… бурной.
— Он приходил к вам?
— Ворвался, — поправил Финч с кривой усмешкой. — Кричал, грозил сжечь мою контору и лишить меня практики, если я не откажусь от вашей защиты. А перед уходом швырнул мне на стол вот это. Сказал, что это откроет мне глаза на вашу «истинную сущность».
Он брезгливо подцепил двумя пальцами пачку писем и подвинул их ко мне.
— Ознакомьтесь.
Взяв первое, я сразу узнала почерк матери Катрин. Округлые буквы, с наклоном вправо, чуть дрожащие, будто писала в слезах или хотела создать такое впечатление.
Я усмехнулась. Маменька всегда умела изображать материнскую скорбь — слёзы по заказу, рыдания в нужный момент, трепетные вздохи. Интересно, сколько Колин ей заплатил за это письмо? Или она написала бесплатно, лишь бы угодить зятю — будущему мужу второй дочери, который обещал содержать семью в достатке?
Второе письмо оказалось от Лидии. Почерк аккуратный с завитушками, каждая буква выписана старательно, будто для каллиграфического упражнения. Лидия всегда гордилась своим почерком.
Ехидство сестрицы сквозило в каждой строчке. Лидия наверняка наслаждалась, подписывая этот приговор. Наверное, даже смеялась, выводя завитушки, представляя, как их будут читать. «Образец терпения и заботы» — так она называет мужчину, которой регулярно избивал свою жену и крутил роман с её младшей сестрой.
Третье письмо оказалось от брата. Короткое, сухое, без эмоций, просто констатация фактов, как и полагается мужчине, которому нет дела до семейных драм.
Ни слова сочувствия, ни капли сомнения, просто холодная формулировка, которую он, наверное, продиктовал своему секретарю, даже не удосужившись подумать, что обрекает родную сестру на пожизненное заточение в руках тирана.
Отложив письма, я взяла последние два листа. Показания соседей: Сэр Джеймс Уиттингтон и мистер Ральф Кросби. Оба писали об одном и том же: странное поведение леди Сандерс, неподобающие высказывания на приёмах, отказ от визитов, затворнический образ жизни. Один упомянул, что я якобы говорила о «голосах в голове». Другой клялся, что видел, как я разговариваю сама с собой в саду.
Ложь. Гнусная, расчетливая ложь, но кто поверит мне, а не двум уважаемым джентльменам, которые охотятся вместе с Колином и наверняка получили за свои показания щедрое вознаграждение?
Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как внутри растёт холодная ярость.
— Ожидаемо, — процедила я сквозь зубы. — После тех объявлений в газетах удивляться не приходится.
— Объявлений? — переспросил Финч, нахмурившись.
— Мой муж публикует заметки о розыске сбежавшей сумасшедшей жены. Но ему и этого оказалось мало, понадобились письменные свидетельства «очевидцев» и родни.
Финч тяжело вздохнул и помассировал переносицу. Лицо его посерело, видимо, визит виконта был не из приятных.
— Леди Сандерс, — Финч сплел пальцы на столе, глядя мне в глаза, — вы должны понимать серьёзность ситуации. Справка и показания от доктора — это весомый аргумент, но обвинение в безумии… — Он кивнул на стопку писем. — Суд будет взвешивать не факты, а репутации. На одной чаше весов — слово доктора. На другой — слово пэра Англии, подкрепленное свидетельствами «убитой горем» матери и почтенных соседей. Если судьи решат, что вы действительно не в себе, то синяки сочтут не следами жестокости, а последствиями… вынужденного усмирения буйной больной. И если у вас нет покровителя… влиятельного человека, который встанет на вашу сторону…
Он недоговорил, но смысл был ясен. Без покровителя я проиграю. Суд прислушается к мужу, к его свидетелям, к респектабельным джентльменам, которые клянутся, что леди Сандерс не в себе. А показания одного доктора, пусть и добросовестного, не перевесят хор голосов, твердящих о моём безумии…
Вместо ответа я молча полезла в ридикюль, достала сложенный пергамент и положила его на стол между нами.
— Мистер Финч, мне нужна заверенная копия этого документа. Прямо сейчас.
Адвокат с сомнением взял бумагу, развернул. Пробежал глазами по тексту, и его брови поползли вверх, собирая на лбу глубокие морщины.
— Это… земля, включенная в приданное? Тысяча семьсот сорок пятого года? — Он поднял на меня взгляд, в котором читалось недоумение. — При всём уважении, леди Сандерс, какое отношение этот архив имеет к вашему разводу?
— Просто сделайте копию, — мягко, но твёрдо повторила я, уходя от ответа. — Это крайне важно.
Он помедлил, взвешивая мою просьбу, затем тяжело поднялся из-за стола. Подошёл к двери, приоткрыл её и окликнул помощника:
— Томас! Зайди. Нужно переписать документ. Дословно. Каждую букву. И быстрее.
Клерк принял ветхий пергамент с осторожностью, словно боялся, что тот рассыплется в прах. Устроившись за своим конторским столиком, он макнул перо в чернильницу и принялся за работу. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь мерным скрипом пера да тиканьем часов на каминной полке. Финч молчал, изредка бросая на меня вопросительные взгляды, но донимать расспросами больше не решался.
Томас писал старательно, сверяя каждое слово с оригиналом. Казалось, прошло несколько часов, прежде чем он закончил, густо посыпал лист песком и, стряхнув лишнее, поднёс бумагу мистеру Финчу. Тот, в свою очередь, придирчиво сверил копию построчно, удовлетворённо хмыкнул и, капнув горячим воском у подписи, с силой приложил печать.
— Готово.
Я забрала оба листа — оригинал и копию. Аккуратно свернула, спрятала в ридикюль, стараясь не помять ценный документ, и только тогда посмотрела адвокату в глаза.
— А теперь, мистер Финч, организуйте мне встречу с лордом Бентли.
Тишина, повисшая после моих слов, была оглушительной. Финч уставился на меня, будто я предложила ему полететь на Луну. В углу охнул Томас, с кончика его пера сорвалась жирная капля, расплываясь по столешнице черным пауком.
— С лордом Бентли? — переспросил Финч, и голос его прозвучал так, будто он усомнился в моём рассудке. — С графом Бентли?
— Да.
— Леди Сандерс, — он закрыл глаза на секунду, потом снова посмотрел на меня, — вы понимаете, что я простой барристер? У меня нет связей в аристократических кругах. Меня к нему даже на порог не пустят. Дворецкий вышвырнет вон, едва я назову своё имя.
— Пустят, если вы скажете, что леди Сандерс желает обсудить вопрос спорной земли в Кенте, — спокойно ответила я.
Финч долго смотрел на меня, и я видела, как в его голове идёт борьба. Риск. Выгода. Любопытство. Шанс на громкое дело, которое могло бы прославить его имя, или провал, который похоронит репутацию окончательно.
— Попробую, но не обещаю ничего. Лорд Бентли — занятой человек, у него сотни дел поважнее, чем встречаться с неизвестной ему женщиной по непонятному вопросу. Он может просто проигнорировать моё письмо.
— Благодарю вас, мистер Финч, — сказала я, поднимаясь. — Это всё, что мне нужно.
Мэри тут же открыла дверь, я направилась к выходу, но голос Финча остановил меня на пороге.
— Леди Сандерс, — в его тоне звучала странная смесь тревоги и уважения, — вы уверены в том, что делаете?
Уверена? Господи, нет. Я не знала наверняка, те ли это земли. Я строила мост над пропастью, имея на руках лишь ветхий список приданого полувековой давности и свои догадки.
Но если я права… если земли, которыми владеет Колин, на самом деле принадлежат семье Бентли по праву приданого. Если Колин незаконно присвоил их или его предки каким-то образом завладели ими обманом…
Тогда у меня появится союзник. Влиятельный, богатый, с титулом и связями при дворе. Именно такой, который нужен, чтобы противостоять мужу в церковном суде и Парламенте. Граф, чьё слово весит больше, чем показания десятка соседей. Граф, который может одним письмом королю перевернуть всё дело в мою пользу. Да, риск был огромен, но и ставки были высоки…
— Нет, мистер Финч, — честно ответила я, оборачиваясь. — Уверенность — это роскошь, которую я не могу себе позволить, но у меня нет другого выхода.
Ставка сделана, карта легла на стол. Осталось дождаться, когда её откроют и молиться, чтобы она оказалась козырной.
Дни стали похожи друг на друга, серые и безликие, а дом погрузился в тягостную, нервозную тишину ожидания. Я вздрагивала от каждого скрипа половиц, от звука проезжающего кэба, всякий раз бросаясь к окну в надежде увидеть посыльного. Но улица оставалась пустой.
Мэри старалась меня отвлечь: варила чай, готовила еду, к которой я едва прикасалась, читала вслух газету, запинаясь на каждом третьем слове. Ничего не помогало. Ночами я лежала без сна, глядя в потолок, и перебирала варианты своего краха: Бентли отказал, документ — пустышка, Колин нас выследил…
На седьмое утро в дверь наконец резко и требовательно постучали, отчего я едва не выронила чашку. Мэри, охнув, метнулась в прихожую, а минуту спустя вернулась с простым конвертом в руках, из дешевой серой бумаги с печатью конторы мистера Финча.
— От посыльного, — зачем-то шепнула она, протягивая письмо.
Я взяла конверт. Сургуч хрустнул и раскрошился под пальцами — я рванула бумагу, не заботясь о сохранности печати. Внутри лежала записка от адвоката:
Он выглядел инородным телом на нашем обшарпанном столе. Плотная бумага цвета слоновой кости, на которой даже имя было выведено каллиграфическим почерком. Сургучная печать с гербом — орёл, терзающий змею, — внушала трепет. Адресовано было:
Коротко. Сухо. Без лишних слов. Но для меня эти строчки значили больше, чем любое цветистое послание. Бентли согласился. Встреча назначена. У меня есть шанс.
Я опустилась в кресло и закрыла глаза, чувствуя, как по телу разливается слабость. Напряжение последних дней вдруг отпустило, оставив после себя пустоту и дрожь в коленях.
— Госпожа? — голос Мэри дрожал от нетерпения. — Что там? Плохие вести?
— Четыре часа, — выдохнула я, поднимая на неё взгляд. — Нас ждут сегодня.
Я резко выпрямилась, стряхивая оцепенение.
— Готовь мое лучшее платье, Мэри. Я еду к Финчу, а оттуда на Гросвенор-сквер. Аудиенция получена.
— Я достану ваше новое платье, госпожа, — сказала она деловитым тоном, скрывая волнение.
Сборы заняли меньше часа. Когда я встала перед зеркалом, результат оправдал каждую потраченную гинею. Тёмно-зелёный шёлк сидел безупречно. Высокая талия, прямой крой, узкие рукава, никаких рюшей, кружев и легкомысленных лент. Строго, элегантно и дорого. Именно так, как требовал случай.
К половине второго кэб уже ждал у входа. Мэри договорилась с возницей до Докторс-Коммонс, и всю дорогу я смотрела в окно на мелькающие улицы, судорожно сжимая ридикюль, в недрах которого лежала заветная копия соглашения.
Контора встретила меня привычной пыльной тишиной. Мистер Финч уже ждал. Когда я вошла, он не сидел за столом, разбирая бумаги, как обычно, а стоял у окна, глядя на улицу, видимо, высматривал мой экипаж. На нём был парадный чёрный и старомодный сюртук, сшитый, вероятно, ещё десятилетие назад, но сегодня тщательно вычищенный и отутюженный. Белоснежный шейный платок был повязан с неестественной, педантичной аккуратностью. Услышав скрип двери, он резко обернулся.
— Леди Сандерс, — он поклонился чуть глубже обычного. — Я получил письмо от секретаря четыре часа назад.
— Вы готовы, мистер Финч?
— Насколько это возможно, — он нервно огладил лацканы сюртука и взял со стола свой потёртый портфель, который сегодня выглядел особенно сиротливо. — Должен признаться, я до последнего не верил, что он ответит. Граф Бентли… это другой мир, миледи. Вы понимаете, что один его косой взгляд может стоить мне карьеры?
— А его поддержка может сделать вас самым востребованным барристером Лондона, — парировала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо.
Он глубоко вздохнул, словно перед прыжком в ледяную воду, и расправил плечи.
— Что ж… едемте. Нельзя заставлять пэра Англии ждать.
Гросвенор-сквер встретил нас величественной тишиной Мейфэра. Здесь, среди аристократических особняков, наш наёмный кэб смотрелся жалко, как телега старьёвщика в королевском кортеже. Возница, притихший и оробевший, остановил лошадь у дома номер двадцать четыре. Мы вышли, задирая головы к монументальному фасаду.
Особняк Бентли подавлял. Четыре этажа светло-серого камня, строгий портик с колоннами и широкая лестница, ведущая к массивным дверям из полированного дуба. Окна сияли холодной чистотой, за ними угадывались тяжелые портьеры. Всё здесь дышало не просто богатством, а незыблемой властью, накопленной веками. Глядя на эту каменную громаду, я почувствовала, как внутри всё сжалось. Это был не страх, нет. Скорее, трезвое осознание масштаба: я, сбежавшая жена с жалкой копией старого списка в сумочке, собираюсь штурмовать эту цитадель.
Финч рядом со мной сбился с шага. Он смотрел на фасад, и я видела, как его рука судорожно стиснула ручку портфеля, до побелевших костяшек.
— Дышите, мистер Финч, — тихо сказала я, первой ступая на лестницу. — Мы приглашены.
Я подняла тяжелый бронзовый молоток и опустила его. Удар прозвучал глухо и весомо. Дверь отворилась почти мгновенно, на пороге возник дворецкий — высокий старик в безупречной ливрее, с лицом, на котором, казалось, никогда не отражалось ничего, кроме вежливого равнодушия. Его взгляд скользнул по нам, взвешивая, оценивая стоимость одежды и степень нашей незначительности, но ни один мускул не дрогнул.
— Леди Сандерс? — голос был ровным, сухим, как шелест бумаги.
— Да.
— Его сиятельство вас ожидает. Прошу следовать за мной.
Внутри особняк поражал ещё больше, чем снаружи. Мраморный пол в холле, по которому наши шаги отдавались гулким эхом. Лестница с резными перилами, уходящая вверх широкими витками. Портреты в золочёных рамах на стенах — предки Бентли, смотрящие на нас с высоты своего величия. Хрустальная люстра под потолком, от которой преломлённый свет плясал по стенам радужными бликами.
Мы шли за дворецким по бесконечному коридору. Ковер здесь был таким толстым, что шаги тонули в нем беззвучно, и от этой тишины становилось не по себе. Мимо проплывали закрытые двери, за которыми угадывались анфилады комнат, полных недоступных нам сокровищ. Финч рядом со мной старался ступать мягко, но дышал тяжело, с присвистом, словно мы поднимались на эшафот, а не шли на аудиенцию.
Наконец дворецкий замер у высокой двери, распахнул створку и жестом пригласил нас внутрь.
— Его сиятельство примет вас, когда освободится. Ожидайте здесь.
Дверь закрылась с едва слышным щелчком, отрезая нас от мира.
Приемная лорда Бентли была создана с единственной целью — указать посетителю его место. Высокие потолки терялись в полумраке, тяжелые портьеры из бордового бархата глушили любой звук с улицы, создавая вакуум. Тишина здесь стояла густая, вязкая, в которой даже вдох казался непозволительной дерзостью. Мы опустились на диван с высокой жесткой спинкой, обитый темной кожей. Мебель была дорогой, но сидеть на ней можно было только с идеально прямой спиной.
Напольные часы в углу отмеряли время размеренными, тяжелыми ударами маятника. Каждый удар отдавался у меня в висках. Финч был на грани, он то и дело промокал лоб платком и теребил узел галстука. От него пахло старым табаком и резкой лавандовой водой, видимо, он вылил на себя полфлакона перед выходом, пытаясь перебить запах дешевых сигар. Эта смесь ароматов в душной комнате вызывала тошноту. Он бросал на меня взгляды, полные паники и немого укора.
Прошло десять минут. Двадцать. Полчаса. Часы продолжали свой бесстрастный отсчет.
— Леди Сандерс, — прошептал Финч, наклоняясь к самому моему уху. — Это знак. Граф не хочет нас видеть. Нам лучше уйти. Мы можем написать письмо…
— Мы не уйдём, мистер Финч, — ответила я, глядя прямо перед собой на дубовые панели стены. — И мы не будем писать писем, которые его секретарь швырнёт в камин, не читая.
Внешне я была ледяной статуей. Прямая спина, сложенные на коленях руки в лайковых перчатках, спокойный взгляд. Но внутри меня была туго натянутая струна, звенящая от напряжения. Я знала: я иду ва-банк. У меня нет ни денег, ни прав, только клочок бумаги и дерзость, которую в этом веке женщинам не прощают.
Прошло ещё полчаса. Финч рядом со мной побледнел до синевы. Руки его, сжимавшие портфель, дрожали так, что кожа скрипела.
Наконец дверь в глубине приёмной распахнулась. Тяжёлые створки открылись бесшумно, и на пороге возник тот же дворецкий с таким выражением лица, будто мы принесли с улицы ком грязи в этот священный дом.
— Его сиятельство уделит вам время, — процедил он, глядя поверх наших голов. — Прошу следовать за мной.
Я поднялась первой. Расправила несуществующие складки на юбке, глубоко вдохнула спертый воздух приёмной и, не глядя на Финча, шагнула за дворецким.
Кабинет графа Бентли напоминал не рабочее место, а трофейный зал. Красное дерево полок от пола до потолка. Бархат цвета свернувшейся крови на обивке кресел. Запах дорогого табака, старой кожи и власти. У окна стоял огромный глобус на бронзовой подставке, а за массивным столом, заваленным картами и документами, сидел сам хозяин.
Я успела рассмотреть его профиль: высокий лоб, волевой подбородок, тёмные волосы, зачёсанные назад с небрежным изяществом. Чёрный сюртук сидел на широких плечах безупречно: ни единой лишней складки, не единой пылинки.
Он не встал, не сделал приглашающего жеста. Мы стояли посреди комнаты, как провинившиеся школьники, и тишина затягивалась, становясь невыносимой.
Наконец Бентли неспешно, будто делая одолжение, отложил перо и поднял голову.
Вот теперь я увидела его серые, абсолютно равнодушные, как зимнее небо над Темзой глаза. И его четко очерченные, красивые, но сейчас не выражающие ничего, кроме высокомерной скуки губы.
Взгляд его скользнул по Финчу, мгновенно отбросив адвоката как нечто незначительное, и остановился на мне.
— Итак, — проговорил он, и голос его оказался под стать глазам — ледяным и спокойным. — Леди Сандерс. Вы заявили, что располагаете информацией, касающейся моих земель.
Я же сделала шаг вперёд, смело встретив его прожигающий будто насквозь взгляд. Расстегнула ридикюль, достала сложенный лист — заверенную копию, от которой ещё пахло чернилами, — развернула и положила на стол перед графом.
— Знаком ли вам этот документ?
Бентли медленно наклонился вперёд. Взял лист, поднёс ближе к свету, падающему из окна. Его глаза пробежали по строчкам, выведенным рукой клерка, задержались на свежей печати Финча, подтверждающей верность копии. Лицо графа оставалось каменным, абсолютно непроницаемым. Секунды тянулись, превращались в вечность. В тишине кабинета было слышно лишь хриплое дыхание Финча за моей спиной, он дышал так громко, что мне казалось, эти звуки заполняют весь особняк.
Наконец Бентли поднял глаза и холодно, отчётливо, с лёгким раздражением произнёс:
— Я никогда не видел этой бумаги.
Сердце провалилось куда-то вниз, в пустоту. Всё кончено. Я ошиблась. Это не те земли. Не та графиня. Не тот документ. Вся моя ставка, весь риск, все надежды рухнули в одно мгновение.
Но вдруг ледяная маска на лице Бентли дрогнула. В уголках губ залегла жёсткая складка, а в глазах проступило что-то новое. Злое. Памятливое.
— Но… — продолжил он, не отрывая взгляда от документа.
Я замерла, боясь даже выдохнуть.
— Отец говорил мне о нём.
Бентли медленно провёл пальцем по строчкам копии, словно сквозь свежие чернила видел старый оригинал:
— Приданое леди Элизабет Харкорт, графини Уэверли. Документ, который её муж, мой дед, заложил Сандерсам в счёт долга и который потом бесследно исчез.
Он поднял глаза, и меня обжёг холодный, хищный блеск. Скуки больше не было. Передо мной сидел зверь, почуявший запах крови.
— Семья вашего мужа полвека клялась, что такого документа не существует. Они утверждали, что земля Лонг-Эйкр исконно принадлежала им.
Бентли резко подался вперёд, кресло жалобно скрипнуло под его весом.
— Где вы это взяли? — спросил он отрывисто. — И где оригинал?
— Из тайника моего мужа, — ответила я ровно. — Виконта Роксбери. Колина Сандерса. А оригинал… в надёжном месте.
Бентли снова скользнул взглядом по строчкам, и губы его тронула презрительная усмешка.
— Хм… — протянул он задумчиво. — Хранить такой документ — безумие. Впрочем… у Сандерсов нет других документов на эту землю, потому что они её украли.
Он постучал ухоженным ногтем по листу:
— Здесь же детально прописаны межевые знаки, права на воду, границы лесных угодий, сервитуты. Эта «Опись» для них единственный хозяйственный реестр. Если сжечь её, они потеряют карту владений. Как собирать ренту, если не знаешь, где заканчивается твоё поле и начинается соседское?
Граф откинулся в кресле, глядя на меня с новым, азартным интересом.
— Они стали заложниками собственной жадности. Что ж, тем хуже для них. Что вы хотите за оригинал?
Вот оно. Главный вопрос. Момент истины, ради которого я прошла через ад последних дней. Я выпрямилась, расправила плечи и посмотрела ему прямо в глаза.
— Я хочу получить развод. Сначала — разделение стола и ложа в церковном суде. А после — парламентский акт о полном расторжении брака и возврат моего приданного в размере двадцати тысяч фунтов.
Я выпалила это на одном дыхании, словно нырнула в прорубь.
— Леди Сандерс, вы либо наивны, либо безумны. В церковном суде вы получите разлучение, это допустим. Но Парламентский акт для женщины? — Он покачал головой. — Вы понимаете, о чём просите? Парламент — это клуб мужчин. Судьи — мужчины. Пэры — мужчины. Они будут защищать не вас, а своего…
— У меня есть доказательства, — перебила я. — Доктор Моррис засвидетельствовал побои и факт инцеста. У меня есть финансовые документы…
— Всё это впечатляет, — согласился Бентли, — но этого недостаточно. Чтобы билль о разводе прошёл, нужно лоббирование. — Он устало откинулся в кресле. — Нужно устраивать ужины, шептать на ухо епископам, торговать голосами, подкупать и угрожать. Это война, леди Сандерс. Политическая война. Это долго, дорого и грязно. Ради чего мне в это ввязываться?
— Ради этой земли, — спокойно ответила я. — Она приносит доход. Стабильный, постоянный. От ста сорока до двухсот фунтов ежегодно.
— Двести фунтов в год? — Бентли усмехнулся. — Это не та сумма, ради которой стоит затевать войну с виконтом. Я не настолько беден, чтобы мараться из-за мелочи.
— А пятьдесят тысяч фунтов? — спросила я тихо. — Это тоже мелочь?
Усмешка застыла на его губах.
— Объяснитесь.
Я вытащила из ридикюля листок с расчётами, который готовила несколько дней. Положила на стол рядом с копией.
— Упущенная выгода. Если суд признает, что мой муж владел землёй незаконно, а этот документ доказывает именно это, он обязан вернуть не только саму землю, но и всю прибыль, полученную с неё за годы незаконного владения. С учётом процентов.
Бентли взял листок, пробежал глазами по цифрам. Лицо его оставалось бесстрастным, но я видела, как изменился взгляд. В нём вспыхнул интерес.
— Сорок восемь тысяч фунтов, — прочитал он вслух. — Сумма внушительная, но получить её от Колина будет непросто. Он начнёт прятать активы, переписывать имущество на подставных лиц, затягивать дело. Могут уйти годы.
— А если я помогу вам получить эти деньги быстро? — продолжила я. — Я знаю, где он хранит ценности. Я знаю, какие векселя Карибской компании он держит. И я знаю, какую недвижимость можно арестовать и продать немедленно, пока он не успел её передать.
Бентли подался вперёд, опершись локтями о стол. В глазах его загорелся настоящий огонь.
— И какова ваша цена за эту… карту сокровищ?
— Десять процентов от взысканной суммы упущенной выгоды, это около пяти тысяч фунтов, — ответила я твёрдо. — Мне… в качестве благодарности за помощь.
Я слегка повернула голову в сторону адвоката.
— И пять процентов моему поверенному, мистеру Финчу. За юридическое сопровождение и составление иска. Две с половиной тысячи фунтов.
За моей спиной раздался звук, похожий на судорожный вдох утопленника, чудом вынырнувшего на поверхность.
Я обернулась.
Мистер Финч стоял, вытаращив глаза. Его лицо, до этого бледное от ужаса перед величием графа, теперь пошло красными пятнами возбуждения.
Я почти слышала, как в его голове со скрежетом вращаются шестерёнки, перемалывая цифры. Две с половиной тысячи. Это было больше, чем он заработал за пятнадцать лет сидения в своей пыльной конторе. Это была не просто плата. Это был билет в другую жизнь. Страх исчез из его глаз мгновенно, словно его стёрли тряпкой. На его место пришла алчность. Чистая, незамутнённая, всепоглощающая жадность, которая делает из трусов героев, а из стряпчих — акул.
Финч выпрямился, расправил плечи, одёрнул жилет и шагнул к столу, встав рядом со мной плечом к плечу.
— Милорд, — голос Финча прозвучал неожиданно твёрдо, с металлическими нотками. — С юридической точки зрения позиция моей клиентки безупречна. Документ подлинный. Прецеденты по
— И это ещё не всё, — добавила я, чувствуя, как пазл складывается. — Мой муж не сможет выплатить всю сумму наличными. Чтобы покрыть долг, Парламент обяжет его продать земли или заложить имение Роксбери-холл. И вы, милорд, сможете забрать родовое гнездо Сандерсов в счёт уплаты.
В глазах Бентли мелькнуло глубокое удовлетворение.
— Вы предлагаете мне разорить вашего мужа.
— Я предлагаю вам восстановить справедливость, — поправила я.
— Но есть ещё один момент, — произнес он, и в его голосе зазвучало торжество. — Развод через Парламент — это не только процедура. Это публичный скандал. Грязное бельё вашего мужа будет вывешено на всеобщее обозрение. Инцест, побои, мошенничество, воровство чужого наследства… Газеты разорвут его. Общество отвернётся. Двери лучших домов захлопнутся перед его носом навсегда. — Он усмехнулся. — Это тоже входит в цену? Публичное уничтожение виконта Роксбери?
— Да, милорд.
Бентли рассмеялся. Коротко, лающе, без тени веселья, но с искренним удовольствием.
— Вы опасная женщина, леди Сандерс, — произнёс он тихо, и на губах его играла холодная усмешка. — Хорошо, что мы на одной стороне. И знаете… я не хотел бы стать вашим врагом.
Он встал и протянул руку через стол.
— Я согласен. Я использую все свои связи, весь политический вес, чтобы протащить ваш билль. Буду лоббировать его так, словно речь идёт о чести моей собственной семьи. Потому что теперь, — он постучал пальцем по бумаге, — это действительно моё дело. Сандерсы украли у моих предков. Я заберу обратно всё с процентами.
Облегчение накрыло меня волной, такой мощной, что комната качнулась перед глазами. Получилось. У меня есть союзник. Влиятельный, богатый и жаждущий мести не меньше меня. Я сняла перчатку и вложила свою ладонь в его. Рукопожатие было крепким, сухим и уверенным. Печать на договоре войны.
— Мистер Финч, — бросил Бентли, не отпуская моей руки. — Готовьте соглашение. Пропишите все условия. Леди Сандерс десять процентов, вам пять. Я обеспечиваю развод и политическое прикрытие. Сандерс заплатит за всё.
Наконец он отпустил мою ладонь.
Финч уже сидел за приставным столиком. Он макал перо в чернильницу с такой скоростью, словно боялся, что граф передумает и золотая карета превратится в тыкву. Резкий и быстрый звук, похожий на затачивание ножей перед резнёй скрип пера заполнил комнату.
Через несколько минут всё было кончено. Финч посыпал листы песком, стряхнул и с поклоном протянул стопку Бентли. Тот бегло просмотрел верхний лист, кивнул и размашисто расписался на каждом из трёх.
— Ваша очередь, леди Сандерс.
Я взяла перо и тоже поставила подпись под именем графа на первой копии, затем на второй, на третьей.
— И моя, — добавил Финч, расписываясь последним.
Что ж… моя карта оказалась тузом. Игра началась.
Конец первого тома.
Дорогие читатели!
Огромное спасибо, что прошли этот путь с Катрин до конца.
Это был лишь первый шаг к свободе и успеху. Дальше ставки выше, а враги — опаснее.
Жду вас в продолжении: «Сахарная империя. Сделка равных» #541911
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@ — отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: