Sharon Cameron

THE LIGHT IN HIDDEN PLACES

Там кто-то есть. В темноте.

Я открываю глаза.

Темно, как всегда. Ничего не видно. В комнату проникает запах вареной капусты из кухни живущей двумя этажами ниже Эмильки. Рядом со мной вздохнула во сне сестра. Но что-то во тьме настораживает меня. Эхо от пропущенного звука.

Там явно кто-то есть.

Теперь я полностью проснулась.

Осторожно отворачиваю одеяло и, замерев, прислушиваюсь, затем спускаю ноги на пол. Звук от распрямившейся матрасной пружины похож на ружейный выстрел. Сестра лежит неподвижно, слышно только ее сонное дыхание.

Кто бы это ни был, он не в комнате.

Босиком, ступая по половицам на цыпочках, я подкрадываюсь к окну и пальцем отгибаю краешек ковра, прибитого мной к оконной раме. В ярком свете уличных фонарей искрятся, летя вниз, острые кристаллики снежинок. На тротуаре рядом с моим домом нет ни души, окна соседних зданий глядят на улицу мертвыми глазницами, завешенные шторами, коврами и кусками ткани. Как и мое окно.

В Перемышле свет – все равно что вывеска на кондитерской лавке. Неразумно вывешивать знаки, указывающие, где хранятся сладости.

Я возвращаю ковер на место и, подойдя к двери, прижимаюсь к ней ухом, затем отодвигаю защелку. Пустой коридор ведет от нашей комнаты к другим комнатам безлюдной квартиры. Все как обычно. Как и должно быть.

И вдруг тишину пронизывает резкая дробь. Громче уличной стрельбы. Страх сдавливает грудь. Я теперь знаю, что за звук пропустила.

Кто-то стучится в дверь нашей квартиры.

Они знают. Они знают. Они знают.

Сердце выстукивает эти слова.

Позади выстреливает еще одна матрасная пружина, и теперь за спиной у меня стоит Хелена. Она молчит. Сестре шесть лет, и ей не надо объяснять, что сейчас не время задавать вопросы.

Стук повторяется уже громче, и на этот раз он сопровождается доносящимся сквозь дверную щель шепотом.

– Стефания?

Это хитрость. Гестапо хочет, чтобы я их впустила, не поднимая при этом шума. Чтобы им не пришлось ломать дверь. Чтобы потом можно было передать уютную квартиру в безупречном состоянии какому-нибудь достойному немецкому офицеру и его законопослушной жене с тщательно вымытыми волосами и в аккуратно заштопанных чулках.

Из-за двери снова доносится шепот.

– Открой дверь! Фуся!

Гестапо не знает этого моего прозвища.

Я бросаюсь к двери, мои пальцы лихорадочно нащупывают недавно починенный замок. Я знаю, что это не он. Это не может быть он. И все же нахожу и поворачиваю ручку замка, затем распахиваю дверь. Хелена судорожно втягивает в себя воздух. Или, быть может, это я издала стон? В тусклом свете свисающей с потолка лампочки в прихожей ясно вижу, что это не он. Это не тот, кого я ожидала увидеть.

– Макс! – шепчу я.

До Перемышля в моей жизни было много кур. И лошадей. Прозрачный воздух, деревья, длинные заплатки полей на круглящихся холмах – как на гигантском смятом одеяле. Весной и осенью я бегала в школу по петляющим между холмами тропинкам, а зимой, когда их заметал глубокий снег, ела суп, сидя в нашей наполненной паром кухне, и заедала его ржаным хлебом. Но каждое воскресенье, какая бы ни стояла погода, втиснувшись между братьями и сестрами, которых в конце концов стало восемь, на телеге, я отправлялась к мессе в деревню Бирча. Это было отличное детство.

Тем не менее я ненавидела деревенскую жизнь. В свинарнике воняло, но не лучше были запахи и от сарая, и от выгребной ямы, и от крестьян, пахавших в поле на жарком солнце. Я ненавидела кучи навоза, как будто специально спрятанные в траве, чтобы запачкать мои туфли. Мне была неприятна краснота маминых рук после стирки или после того, как она приняла ребенка у соседки. И я не выноси́ла беспрестанное раздражающее квохтанье наших кур. Оно никогда не прекращалось. Я была убеждена, что они вообще никогда не спят. Кроме ненормального петуха, который раз за разом, вместо того чтобы кукарекать навстречу восходящему солнцу, начинал кричать при виде поднимающейся на небо луны.

Я не возражала, если мне поручали ощипывать кур.

Первую попытку сбежать из деревни я предприняла, когда мне исполнилось одиннадцать лет. Мама взяла меня с собой, чтобы навестить двух моих выросших и теперь работающих в городе сестер; мы отправились туда на почтовой карете. Это был, как пояснила мать, подарок в честь моего дня рождения, который приходился на Пасхальную неделю. У всех нас девятерых был день рождения на Пасху, или, по крайней мере, именно в это время мы его отмечали. У мамы не было времени запоминать, когда мы на самом деле родились, как, впрочем, и наши полные имена. Меня никогда не называли Стефанией. Я была Стефи. Или Стефуська. Но чаще всего – просто Фуся.

Будь у меня девять детей, я бы тоже не помнила, как их зовут.

Мама рассчиталась с кучером и взяла меня за руку. Кожа у нее была огрубевшая и шершавая. Мама, как правило, хорошо обо мне заботилась, так же, как и мой tatа[1], когда он был еще жив. Они обо всех нас заботились, но мне все равно не хотелось держать ее за руку.

Теперь мне порой не хватает ее рук.

Я упиралась и вырывалась, пока мы не оказались в центре Перемышля, и тут весь стыд от необходимости держаться за мамину руку был позабыт. Кругом грохотали по брусчатке повозки, гудки автомобилей напоминали блеяние овец. Пронзительно лязгали вагоны, паровозы извергали в небо клубы пара. И галдеж фермерш на площади, выкрикивающих цены на свой товар, звучал намного приятней куриного кудахтанья. Все эти звуки складывались в изумительную музыку. В игру духового оркестра. В симфонию.

Мы делали покупки в ларьках на улице и в магазинах с нарядными витринами. Платье для мамы, туфли для меня и капор для малышки Хелены. Я гладила пальцами красные шелковые ленты и блестящую серебряную обертку шоколадки. Сестры угостили нас изысканным обедом, то есть мясными консервами вместо привычного куска мяса, сервированными на чистой скатерти в их съемной квартире на третьем этаже. Мама задыхалась, карабкаясь сюда по лестнице, а мне хотелось тут же сбежать вниз по ступеням, чтобы только снова подняться наверх.

После обеда мама и сестры пили чай, а я, прижавшись носом к оконному стеклу, впитывала в себя все происходившее на улице и, когда пришло время прощаться, разрыдалась. Я умоляла. Топала ногами. Угрожала и упрашивала оставить меня здесь. Сестры будут не против. Со мной не будет никаких хлопот. Тем не менее я уже доставила массу беспокойства, и мамины жесткие руки втащили меня в почтовую карету.

Прошло полтора года, прежде чем мама позволила мне снова поехать с ней в город. На этот раз, когда я вновь очутилась на шумных улицах Перемышля, мне было уже почти тринадцать. Я стала старше. Умнее. Лиф платья стал мне тесен. И я уже знала, как надо будет вести себя с матерью. Шепотом переговорила с сестрами; они уже были подготовлены письмом, которое я отправила им за месяц до поездки. После обеда аккуратно вытирала уголки рта, плотно сдвигала ноги, смиренно пила чай и молча слушала мамины разговоры. И, когда уже почти подошло время, чтобы идти на остановку почтовой кареты, я заявила маме, что никуда не поеду.

Мама просила меня, умоляла. Даже немного поплакала. Она не стала топать ногами. Я объяснила ей, что Марыся нашла для меня работу.

– Это правда, мама, – подтвердила Марыся. – Пани Диамант требуется девочка. Это всего через несколько домов от нас.

Я добавила, что Андзя устроила для меня постель за диваном.

– Я положила два одеяла, мама. И прослежу, чтобы она ходила к мессе каждую неделю, – сказала Андзя.

Я обещала маме, что часть своего жалованья буду отдавать сестрам за еду. И что даже больше буду отсылать домой, чтобы мама смогла нанять еще одного помощника. Или купить больше кур, если захочет.

– Это ведь будет неплохая помощь, правда, мама? – улыбнулась Марыся.

– Но, Фуся, как же быть со школой? – волновалась мама.

Я разгладила складки платья.

– Перемышль будет моей школой, мама.

На этот раз она села в почтовую карету без меня.

В свой первый трудовой день я вприпрыжку отправилась в лавку Диамантов, успев по дороге спугнуть прохаживавшихся по тротуару голубей, сунуть нос в узкие проулочки между домами, полюбоваться на витрину фотоателье и поиграть с бездомной кошкой. Звон колоколов рвался ввысь – в бездонное, пронзительно голубое небо.

Я распахнула дверь в магазин, и навстречу мне звякнул теперь уже гораздо меньшего размера колокольчик. Женщина, уютно устроившаяся позади прилавка, подняла на меня глаза. В воздухе стоял запах свежего хлеба, яблок, оберточной бумаги, шпагата, а на полках за стеклом тянулись бесконечные ряды шоколадок в обертках. Пока я стояла, раскачиваясь на носках, посреди этого великолепия, женщина оглядела меня с головы до ног. Ее обширный зад свисал по бокам стула, на котором она сидела.

– Ну что ж, – произнесла она, – посмотрим, что принесло мне сегодня солнышко. Ты ведь девочка Подгорских? Как тебя зовут, ketzele[2]?

– Стефания, – с наслаждением произнесла я свое полное имя.

– А я пани Диамант. Стефания, ты умеешь читать?

– Да, пани Диамант.

– А писать?

Я кивнула. Наша ферма была не в такой уж глуши.

– Хорошо. Отлично. Тогда, будь добра, посчитай товары у меня на полках.

Я сложила в угол за прилавком пальто и принесенный из дома бутерброд с сыром, и пани Диамант вручила мне лист бумаги, прикрепленный к дощечке с болтающимся на шнурке огрызком карандаша. Каблуки моих туфель звонко цокали по скрипящим половицам, это звучало очень по-взрослому и заставило меня улыбнуться. Я составляла опись крупными ровными строчками. Пани Диамант заполняла колонками цифр страницы своей тетради, одновременно наблюдая за мной, и, когда я отодвинула в сторону бутылку содовой, на меня из-за полок уставились два карих глаза.

– Ты всегда поёшь, когда считаешь? – спросил мальчишеский голос.

Я прижала дощечку к груди и залилась краской. Я, оказывается, пела. Как маленькая.

Я и была маленькая девочка. Просто не догадывалась об этом тогда.

Глаза между бутылками с водой насмешливо сощурились и исчезли. А потом они уже оказались над полками, разглядывая меня сверху. Высокий подросток, еще по-мальчишечьи худой, с копной спутанных черных курчавых волос, нависающих над дугами темных бровей. Он улыбался.

– Ты уж теперь не останавливайся, – сказал он. – Ты мое утреннее развлечение. Как тебя зовут?

– Стефания.

Он запрокинул голову.

– Тебя ведь никто так не называет, правда?

Так оно и было.

– И как же тебя зовут? Стефи?

– Стефуська.

Он ждал.

– Еще Стефуся, – добавила я. – И Фуся. Но я предпочитаю, чтобы меня называли…

– Стефи, Стефуська, Стефуся, Фуся. – Мальчик помотал головой. – Ты опоздала. Я буду называть тебя Фуся. Спой мне еще песенку, Фуся. Mame[3] стоит начать продавать билеты…

– Изя! – прикрикнула на него со своего места пани Диамант. – Оставь ребенка в покое, bubbala[4]. Она сегодня первый день работает. Nemen deyn tukis tsu shule[5].

– Mame…

– Отправляйся в школу!

Он передернул плечами и присоединился к двум другим мальчикам, уже ожидавшим его у выхода. Один из них был повыше его ростом, другой – пониже, но у всех троих была одинаковая черная шевелюра. И все они были старше меня.

Братья, решила я про себя. Что такое братья, я знала очень хорошо. С братьями надо всегда уметь постоять за себя.

Я вернулась к своему занятию, сделала запись на листке и в полный голос запела танго, заслышав которое мама всегда выключала радио. И это, само собой, означало, что я слушала его при любой возможности.

Я чувствовала, что в комнате у меня за спиной насторожились.

Но я не стала произносить следующее слово из песни. Вместо него я спела «в школу». Позади меня раздался хохот, но я сдерживала улыбку до тех пор, пока у дверей не прекратилась толкотня и не послышался топот убегающих ног, сопровождаемый треньканьем колокольчика. Взглянув на пани Диамант, я увидела, что она качает головой, но вокруг глаз у нее собрались морщинки, совсем как у ее сына.

С тех пор у нас завелся утренний ритуал. Перед школой Изидор Диамант, более известный как Изя, просовывал голову из-за двери, ведущей в магазин, и просил:

– Спой для меня, Фуся! – И я запевала дерзкую песенку, приказывая ему отправляться прочь. Не прошло и недели, как вся улица Мицкевича стала называть меня Фусей.

Я узнала, как зовут других братьев. Младшего – Хенека – я не интересовала, а самый старший из троих, Макс, уже начавший обучаться профессии, чаще улыбался, чем говорил. У них был еще один брат, Хаим, изучавший медицину в Италии, в городе, о котором я никогда не слыхала, и сестра во Львове, недалеко от нас; их отец, пан Диамант, не выходил из дома, выздоравливая после какой-то болезни крови. Я также узнала, что мне не придется работать по субботам, поскольку Диаманты – евреи, а также что пани Диамант умеет печь замечательную babka[6].

В мои обязанности входило подметание полов, упаковка покупок и протирание полок, и пани Диамант говорила, что я быстро всему учусь. Довольно скоро она стала посылать меня с разными поручениями на рыночную площадь, и там я впервые стала свидетельницей драки. Двое мальчишек лупили друг друга, барахтаясь в грязной канаве.

Это не было похоже на вспыхивающие порой потасовки моих братьев или драки ребят в моей школе в Бирче, нет. Происходящее выглядело отвратительно.

Стоявший поблизости полицейский, потушив окурок каблуком, безучастно наблюдал за происходящим, как вдруг мужчина, в перепачканных брюках, со следами сажи на щеке, растолкал круг зевак и, схватив за воротники рубашек, растащил в стороны шипящих как коты и плюющихся друг в друга мальчишек. Одного из них, которого он держал правой рукой, мужчина тряс до тех пор, пока, как мне показалось, у парня не стали лязгать зубы.

– В чем дело, Оскар? – спросил он наконец. – С чего это ты устроил на улице драку, как бандит?

– Он меня ударил, – с трудом выговорил Оскар.

– Да что ты говоришь?! Значит, он тебя ударил?! Стукнул тебя безо всякой причины?

Человек перевел взгляд на другого мальчишку, и вся толпа также повернулась в ту сторону.

Мальчик подобрал с земли кепку и вытер кровь с разбитого носа.

– Он назвал меня грязным евреем.

Мужчина покачал головой и снова встряхнул Оскара.

– Что с тобой не так? Посмотри на этого парня…

Оскар, скосив глаза, посмотрел в сторону своего соперника.

– У него такие же руки и ноги, как у тебя, и по жилам тоже течет кровь. Что тебе за дело, если его семья соблюдает закон Моисея? Давай-ка пожми этому мальчику руку. Ну, быстрей, пока я не рассказал твоей матери!

Мальчишки нехотя обменялись рукопожатием, и, когда они разошлись в разные стороны и толпа стала рассеиваться, стоявшая за моей спиной женщина пробормотала:

– Грязный еврей.

Я нашла для пани Диамант сливы по хорошей цене. Вернувшись в лавку, я проскользнула через дверь и, запершись в туалете, стояла там, уставившись на свое отражение в зеркале. Я трогала свое лицо, кожу на руках, каштановые волосы. Люди ненавидят этого парня, потому что он еврей. Быть может, Диаманты ненавидят меня за то, что я католичка?

В тот день я уговорила пани Диамант встать со своего стула и сделать вместе со мной зарядку вроде той, какую, как я видела, делают ученики на гимназическом дворе. От наших упражнений несколько шоколадок в красивых обертках соскользнули с полок на пол, а пани Диамант смеялась не переставая и вытирала пот в складках шеи.

– Иногда, моя ketzele, – я уже знала, что это слово означает «котеночек», – солнышко, которое ты приносишь с собой, бывает очень жарким!

На ее мягких щеках появились ямочки, и она вручила мне шоколадку, взяв другую для себя.

И я вдруг поняла, что до моего появления в лавке пани Диамант чувствовала себя одиноко, а теперь это не так. И что мне тоже было одиноко на ферме с братьями и сестрами, занятыми каждый своим делом, с мамой, у которой всегда было слишком много хлопот, и с курами в загоне. А теперь я тоже не была одинокой.

В следующее воскресенье, пойдя вместе с Андзей к мессе, я поблагодарила Бога за то, что он привел меня к Диамантам. В конце концов, в моей Библии тоже был Моисей, и я не сомневалась, что Бог его любит.

Я узнавала много нового.

Изя научил меня петь неприличные песни на идише, а я решила, что больше не буду приносить в магазин бутерброды с ветчиной, хотя пани Диамант и говорила мне, что не имеет ничего против. Зимой, когда стало рано темнеть, я ужинала в находившейся за углом квартире Диамантов, где их уже почти взрослые сыновья толковали между собой о медицине, а пан Диамант время от времени задавал вопросы вроде «Что лучше: хорошая война или худой мир?». И они начинали доказывать каждый свое, а пан Диамант сидел в сторонке и курил сигарету за сигаретой. В эти холодные вечера Изя провожал меня домой; глубокий снег в свете уличных фонарей казался золотым.

Пани Диамант теперь каждое утро делала со мной зарядку. Ей пришлось ушить свои платья. А мне, напротив, пришлось свои распустить. Я теперь знала, как улыбнуться, чтобы молодой человек купил вместо одной шоколадки две, и моя улыбка становилась еще приветливей, если он вручал мне вторую шоколадку. Как только с треньканьем колокольчика за ним закрывалась дверь, я клала шоколад обратно на витрину, а монеты – в кассу, и пани Диамант хихикала. Я научилась завивать волосы и позаимствовала у сестер губную помаду, напевая про себя, пока по радио передавали новости о том, что Германия вторглась в Чехословакию. И, когда Андзя переехала в Краков, а Марыся решила снять комнату в противоположном конце города, пани Диамант поцокала языком, собрала морщинки вокруг глаз и сказала:

– Тогда живи у нас, моя ketzele.

В квартире у Диамантов не было свободной комнаты, поэтому они с помощью бордовой шторы отгородили пространство в конце коридора и устроили внутри для меня постель, поставили стол с настольной лампой и повесили над ним зеркало. Я пришпилила к стене литографию с изображением Мадонны с Младенцем и повесила на спинку кровати свои четки. В Йом-Кипур, во время которого она соблюдала пост, пани Диамант прятала у меня под кроватью секретный запас блинчиков. В свете настольной лампы мое гнездышко окрашивалось мягким красноватым светом.

Единственным недостатком в моем убежище было отсутствие окна. И когда по ночам становилось жарко, я пробиралась в гостиную, где окна всегда держали открытыми, чтобы проветрить комнату от застоявшегося табачного дыма. В темноте я садилась на подоконник, упершись босыми ногами в оконную раму и вслушиваясь в гудки отходящих и прибывающих на железнодорожную станцию составов. С одной стороны от меня сонно дышала квартира, с другой, внизу, расстилалась темнота спящего города.

Тогда я еще не знала, что темнота несет с собой страх.

Изя подходил к моему подоконнику и сидел, развалившись в кресле, или ложился, закинув руки за голову, на ковер. Он шепотом рассказывал мне о своих занятиях в университете, о странах, где ему больше всего хотелось побывать (в Палестине и в Турции), о стране, в которую мне хотелось бы поехать (об Америке). И его интересовало мое мнение о разных вещах, например, думаю ли я, что Гитлер вторгнется в Польшу. Но войны не занимали в моих мыслях не только первого, но даже второго или третьего места в те ночи. Изе уже исполнилось восемнадцать. Он вырос. Возмужал. Его длинные загнутые ресницы бросали словно нарисованные сажей тени на веки.

В то последнее лето Макс тоже иногда приходил к подоконнику. Он был миниатюрнее и молчаливее своего брата, но, когда начинал говорить, в голове у меня появлялось множество серьезных мыслей о жизни. А порой он шутил, да так, что от смеха начинали болеть ребра. Изя обнимал его за талию, стараясь не расхохотаться, чтобы не разбудить мать.

Мне нравилось смотреть, как Изя смеется над его остротами.

Однако вскоре Макс перестал приходить к нашему подоконнику. Весь мир спал, кроме меня и Изи.

Думаю, Макс все понял раньше меня.

Летние ночи стали холодными, наступала последняя осень, и, когда вокруг подоконника закружились желтые листья, а в воздухе запахло горьким угольным дымом, Изя в темноте взял меня за руку. Мы условились, что это будет нашей тайной. Спустя две недели на Перемышль упали первые немецкие бомбы.

Первой моей мыслью было, что это русские самолеты. Они пролетели так низко, что на полке задребезжала Марысина посуда. В школе был первый день занятий, и на тротуарах толпилось множество детей с книжками и ранцами, спешивших домой после короткого школьного дня. Я выглядывала из окна новой квартиры своей сестры, расположенной на противоположном берегу реки Сан, ожидая ее к обеду. Прикрыв глаза ладонью от яркого солнца, я смотрела на самолеты, оставлявшие в небе длинные черные следы. Вдруг стоявшая на углу гостиница рухнула, окутанная облаком цементной пыли, и загорелась.

Я вскрикнула. Люди на улицах кричали. Дети на тротуарах разбегались в разные стороны. Я почувствовала, как затрясся пол у меня под ногами и задрожали стены. Захлопнула окно, но до меня все равно долетал звук взрывов откуда-то издалека; над городом поднимались клубы дыма. Раздался свист, перешедший в грохот, дом зашатался, и, не удержавшись на ногах, я упала на колени. На полу валялась сорвавшаяся со стены Марысина литография с Мадонной. На четвереньках я подползла к дверям. Дым на лестничной площадке был такой густой, что мне пришлось снова захлопнуть дверь. Горела лестница. Марысина квартира была на третьем этаже.

Впервые за долгое время мне захотелось, чтобы мама оказалась рядом.

И вдруг я вспомнила, что в нашем доме на ферме были длинные перила вдоль лестницы. Вспомнила, как Ольга и Андзя, визжа от восторга, скатывались по ним вниз, по очереди засекая время, требовавшееся каждой для спуска, на старых папиных карманных часах. Я стащила с Марысиной кровати шерстяное одеяло, завернулась в него так, что спереди получилось два слоя, набрала в легкие воздуха и вбежала в пекло на горящей лестнице.

Я скользила по объятой пламенем лестнице, крепко прижавшись к перилам завернутыми в одеяло локтями и ногами, вцепившись зубами в его шерсть. С третьего этажа на второй, со второго на первый; жар обжигал глаза, не давал дышать. Затем с первого этажа еще вниз, в прохладную сырость подвала, где я откашлялась, задыхаясь, и ногами затоптала загоревшиеся края одеяла.

В полутемном углу сгрудилась кучка людей. Они удивленно разглядывали меня. Я уставилась на них слезящимися глазами, потом заорала:

– Вы что, не видите, что дом горит?

Как убегающие от опасности крысы, мы выскочили на заваленную обломками зданий, неузнаваемо изменившуюся улицу. В воздухе висела пыль, отовсюду тянулся дым. Люди, крича от боли, в панике молили о помощи. Их было много, десятки. Крики и стоны раздавались со всех сторон. Дом, напротив того, где жила Марыся, раскололся надвое посередине, как будто кто-то разрезал пополам гигантский пирог. На одном из этажей балансировала над пропастью кровать, а на самом верху висел, уцепившись за балку и беспорядочно дрыгая ногами, человек. Над ним с воем и грохотом пролетел самолет; вдалеке слышались взрывы и звон колокола на карете скорой помощи.

Вдруг у самых моих ног зашевелились обломки, и из-под них высунулась рука. Я помогла мужчине выбраться наружу: из-под груды битых кирпичей на свет выползло серое окровавленное привидение. Я даже не успела спросить его имя: он ушел, пошатываясь, бормоча что-то о своей жене и о немцах. Я побежала домой. Не на ферму, но в самое лучшее после нее место, стремглав пролетев через мост, думая при этом о том, что мост представляет собой замечательную цель для бомбометания. Я промчалась сквозь арку, соединявшую постройки на Мицкевича, 7, вбежала во внутренний двор и, едва переступив порог квартиры Диамантов, увидела перед собой Изю, который без долгих разговоров потащил меня в подвал.

Макс был уже там. Пан и пани Диамант, Хенек, Хаим, всего за месяц до этого вернувшийся из Италии, и множество соседей – все они, сгрудившись, сидели в грязном и темном подвале. Пани Диамант раскинула мне навстречу руки, и я уткнулась лицом в ее грудь; Изя сел по другую сторону от меня.

– У тебя ожог, – сказал он, указывая на мое запястье. Я этого даже не заметила. В полутьме он, так, чтобы не увидела его мать, взял мою покрытую волдырями руку.

По улице над нашими головами грохотали танки, но я все равно чувствовала себя в безопасности.

У кого-то оказался с собой радиоприемник на батарейках, и мы слушали обращение президента Мосцицкого, в котором он призывал молодых поляков отправляться во Львов, чтобы не быть призванными в германскую армию. Лучше вместо этого эмигрировать в Россию. Мужская часть семейства Диамант шепотом совещалась между собой. Видно было, что они не впервые обсуждают эту тему. Спустя пятнадцать минут четверо молодых людей, поцеловав мать, закинув за спину скатки с одеялами и сменой белья и положив в карманы немного хлеба, уже двигались по дороге в направлении Львова.

Я все еще ощущала тепло Изиных рук на своей обожженной руке.

Пани Диамант плакала, обхватив голову руками, а я обнимала ее и гладила по волосам. Теперь я буду заботиться о ней. О моей старушке. О моей babcia[7].

Пан Диамант покачал головой.

– Di velt iz sheyn nor di mentshn makhn zi mies, – произнес он. – Мир прекрасен, но люди делают его ужасным.

Утекло немало времени, прежде чем я поняла, что братья Диамант убежали не потому, что решили последовать призыву президента Мосцицкого. Они убежали потому, что были евреями.

Мы просидели в подвале неделю; младенцы плакали. Мы слышали, как в город вошли русские, слышали стрельбу. Раз в день кто-нибудь, рискуя жизнью, бежал наверх, чтобы принести еды, воды и керосина для лампы. И когда наконец стрельба закончилась и стало не слышно танков, мы решились выбраться наружу. Перемышль оказался разделенным надвое. Часть города по одну сторону от реки, где жила моя сестра, теперь принадлежала немцам. Наша сторона – русским.

Гитлер со своими войсками подобрался прямо к нашему берегу.

И остановился.

Итак, мы похоронили погибших, убрали обломки, вставили стекла в окна и вычистили магазин от пыли. На улицах тут и там попадались воронки от снарядов, а на месте многих домов теперь было пусто, как во рту, из которого выдернули зубы. Русские солдаты охраняли главные дороги и железнодорожную станцию; евреев из оккупированной немцами западной части Перемышля перегнали на нашу сторону. Мост через реку был разбомблен, и мы наблюдали, как пленники, выстроившись длинной цепью, переходили по железнодорожному мосту. За их спинами еще поднимался кверху черный дым от сожженной синагоги.

Еврейский квартал оказался перенаселен; в комнату, где прежде жили Хаим и Макс, власти подселили Регину и Розу, двух немецких евреек, уже однажды бежавших от Гитлера; пережившие изгнание во второй раз, они не выказывали желания общаться с кем бы то ни было и быть любезными. Они осмотрели свою новую комнату, представлявшую собой небольшую студию с маленькой раковиной и плитой, закрыли за собой дверь и ни с кем из нас не разговаривали. И, поскольку наша часть Перемышля и так оказалась теперь в России, братья Диамант вернулись из Львова.

– Вы виделись с сестрой? – спросила пани Диамант. – Как там моя Эрнестина?

– Никто ее не видел, Mame, – ответил Хаим. – Со времени бомбежки.

Я внимательно следила за лицом моей babcia, но по нему пробежала лишь мимолетная тень.

– Значит, она уехала в какое-нибудь безопасное место, – сказала пани Диамант, – к кому-нибудь из моих родственников или к сестре вашего tatа в Вену. Она напишет, когда почта заработает.

И она снова принялась помешивать суп в огромной кастрюле. Макс встретился со мной взглядом и покачал головой. Их сестра никак не могла оказаться в Вене.

У нас на улице из уст в уста передавались слухи. Люди шепотом рассказывали, что, пока мы прятались в подвале, немцы гоняли по всему Перемышлю, в том числе по улице Мицкевича, сотню евреев, среди которых были старики и дети, и, если кто-нибудь из них падал, немецкие солдаты их избивали. Когда никто уже не был способен бежать, людей отвели на кладбище и расстреляли.

Я не обращала внимания на слухи. Попросту не верила им. Это невозможно, никто не станет так делать. А на кладбище полно свежих могил из-за бомбежки.

Я не хотела верить, и поэтому мне нетрудно было лгать самой себе.

Вместе с пани Диамант мы работали в магазине. Пан Диамант теперь чувствовал себя лучше и дважды в неделю пек хлеб. Хаим устроился на работу в городскую больницу, а Макс по рабочим дням ездил в поселок Низанковице, в четырех километрах к югу, где работал помощником дантиста. Хенек и Изя продолжили учебу.

Изя оставался таким же, как всегда. Но при этом что-то в нем изменилось. По утрам он заглядывал в магазин. Я пела для него скабрезные песенки. Он учил меня ругательствам на немецком и идише на случай, если гитлеровские войска переправятся на нашу сторону, а по ночам мы танцевали перед распахнутым окном под оркестр, игравший в ресторане напротив. Изя мне о многом рассказывал. Но не обо всем. Он начал курить. Я как-то спросила Макса, что они видели по дороге во Львов, и тот коротко ответил:

– Кровь.

Больше я его ни о чем не спрашивала.

Почта снова заработала, и я получила письмо от матери. Она оставалась на ферме вместе с моими младшими сестрой и братом, и они были в безопасности.

Старшие братья и сестры жили в разных концах Польши. Пани Диамант так и не получила письма, хотя каждый день заглядывала в почтовый ящик. Я купила туфли на высоких каблуках, ходила иногда в кино, а по ночам сидела вместе с Изей, вдыхая дым его сигареты и глядя на мерцающие огни на немецком берегу реки.

Весной мне исполнилось шестнадцать, и пани Диамант начала посылать меня на ежемесячные собрания владельцев магазинов. Ей трудно было ходить пешком через весь город, но надо было исполнять глупые правила, установленные русскими, и от меня требовалось только, сидя где-нибудь в задних рядах, отвечать «здесь», когда выкрикивали имя Лии Диамант, а потом пересказывать ей то, что казалось мне важным. Отправившись на собрание в третий раз, я немного опоздала. Возможно, задержалась на рынке возле лотка с чулками. Входя в помещение, я постаралась бесшумно прикрыть за собой дверь, но в этот момент человек на сцене произнес:

– Лия Диамант?

– Здесь, – отозвалась я, и публика, состоявшая в основном из мужчин средних лет, среди которых затесались одна или две женщины, как по команде обернулась в мою сторону. Люди на своих местах оживленно переговаривались. Такая молоденькая – и у нее уже собственный магазин! Какая целеустремленная! Эта пани Диамант – как раз то, что нужно нашему городу! Кто-то зааплодировал, к нему присоединилось еще несколько человек, и наконец целый зал устроил мне овацию. Я, красная как рак, плюхнулась на первое же свободное место и старалась не смотреть ни на кого, кроме человека на сцене, мечтая только, чтобы все поскорее закончилось, я могла убежать домой и спрятаться в своей берлоге за бордовой шторой.

– Браво! – шепнул чей-то голос мне на ухо.

Я покосилась на незнакомца. Рядом со мной сидел молодой человек с прыщами на подбородке. Наверное, ему непросто было обходить их при бритье.

– Вы давно владеете своим магазином?

– Нет, – пробормотала я, чувствуя у себя на щеке его горячее дыхание.

– Вы унаследовали его от ваших родителей?

Я не стала отвечать и принялась разглядывать мужчину на сцене так внимательно, как будто ничего интереснее его не существовало на свете.

– У моих родителей есть мясная лавка, – выдохнул парень. – Но теперь она моя. Ну, то есть я веду в ней все дела. У меня там работают мясники, три человека. Сам я рук не пачкаю, мой ангел. Так по какому адресу можно вас найти?

Я повернулась к нему.

– Вы когда-нибудь закрываете свой рот или вообще неспособны заткнуться?

Он не был на это способен. И ему не составило большого труда узнать мой адрес, поскольку уже на следующий день он явился в магазин. Так же, впрочем, как и многие другие люди, присутствовавшие накануне на собрании: они пришли, чтобы поглядеть на юную деловую особу, и в тот день мы распродали половину товаров. Пани Диамант кивала и улыбалась в ответ на вопросы, не дочь ли я ей, толкая меня локтем в бок, чтобы я поддерживала эту версию, и шепча мне на ухо, что было бы здорово, если бы я могла ходить на эти собрания дважды в неделю. Прыщавый молодой человек купил у нас полкило яблок и содовую, представился Збышеком Куровским и пригласил меня сходить с ним в ресторан.

Я отказалась. Он пришел на следующий день и повторил приглашение. Я снова отказалась, на этот раз довольно резко. Он заявил, что к нему стоит очередь из девчонок, только пальцем помани. Я отвечала, что это здорово, и посоветовала ему не теряться, пойти и поскорее поманить. Он покинул магазин с мрачным выражением лица, и я порадовалась, что наконец от него отвязалась.

Однако спустя всего три дня, когда в магазине оказалось столько покупателей, что Изе пришлось прийти к нам на помощь после занятий, я увидела, как он, ухмыляясь, собрав насмешливые морщинки вокруг глаз, через плечо русского солдата кивком головы указывает мне в сторону двери. Там опять стоял Збышек, но на этот раз он пришел в сопровождении немолодой пары. Дама по самые уши была закутана в горжетку из оранжевого меха, на руках – перчатки. Пока я завязывала шпагатом покупку для очередного клиента, дама подошла к прилавку и, представившись пани Куровской, попросила дюжину кремовых пирожных. Я достала их с полки, после чего она потребовала еще плитку шоколада с миндалем и два килограмма яблок. Пока я упаковывала для нее покупки, она засыпала меня множеством вопросов. Сколько часов в день я работаю? Часто ли болею? Есть ли у меня сбережения? Где я покупаю одежду?

Збышек стоял рядом со своим отцом, заложив руки за спину и разглядывая потолок; краем глаза я заметила, что пани Диамант и Изя подвинулись к нам поближе и прислушиваются к разговору, делая при этом вид, что заняты чем-то другим. Я вручила даме ее покупки, чувствуя, что у меня горит лицо.

– Панна Подгорская, – провозгласила пани Куровская, – вы, как мне кажется, умелы и расторопны в работе, и у вас приятные манеры. Думаю, вы пришлись бы ко двору у нас дома.

На мгновение мне показалось, что дама хочет нанять меня в качестве горничной. Однако одного взгляда на мужскую часть семейства Куровских хватило, чтобы понять: я была неправа. Теперь уже большинство присутствовавших в магазине слушали наш разговор, а Изя прикусил губу, чтобы спрятать улыбку.

– Спасибо, – чопорно ответила я, – но не думаю, что я…

– И такая прекрасная семья, – перебила она, возвысив голос. – Фермеры, добрые католики. Из Бирчи. Не слишком высоко стоят, но и не низко, как раз то, что нам надо.

Она наклонилась ко мне поближе:

– Вы там у какого доктора наблюдаетесь, панна Подгорская?

– Магда, – потянул ее за рукав пан Подгорский, но она отмахнулась.

– Погоди, Густав, не лезь. Это женский разговор. Вы…

– Простите, – прервала я ее, – но откуда вы знаете мою семью? Я никогда не рассказывала вашему сыну…

– Ах, – пани Куровская огляделась, довольная вниманием окружающих, – как только Збышек сказал мне, что нашел девушку, которая ему нравится, я наняла сыщика. Советую и вам сделать то же, панна Подгорская. Все должно быть по-честному, не так ли? Но должна вам сразу сказать, что мой сын – хороший мальчик. Он не курит. Не пьет. У него прекрасное будущее, и он совершенно здоров. Он обладает всеми достоинствами, необходимыми для женитьбы. И вам надо выйти замуж поскорее, панна Подгорская, пока на вашем пути не попался кто-нибудь недостойный и не испортил вас.

Я не знала, что ей ответить.

– Но мы могли бы обсудить все в деталях за ужином.

Я замотала головой:

– Нет.

– Во сколько вы заканчиваете работу?

– Нет!

У пани Куровской был растерянный вид.

– Я не хочу выходить замуж, и тем более я не хочу замуж за вашего сына. До свидания и… спасибо, что пришли.

Женщина отошла от прилавка, нагруженная покупками, стянув у горла свою меховую горжетку, и Збышек встал на ее место. Он часто моргал.

– Зря ты так грубо, – сказал он, – это хорошее предложение. Все, о чем рассказала мать, – абсолютная правда. Мои родители просто хотели посмотреть на тебя, понимаешь, на случай, если…

– Я не кусок материи, чтобы осматривать меня, прежде чем купить! – выпалила я.

Теперь уже все покупатели, забыв, зачем пришли, смотрели на нас во все глаза. Даже русский солдат, хоть он и не говорил по-польски.

– Вы… – Я сверлила глазами всех троих Куровских. – Вы все… geyn in drerd!

Те из присутствующих, кто понял, затаили дыхание. Я сказала Куровским, чтобы они шли к черту. На идише. За то, что я знала это выражение, следовало благодарить Изю.

Пани Куровская повернулась на каблуках и в сердцах резко распахнула дверь, ее муж последовал за ней, но Збышек лишь ухмыльнулся.

– Ишь ты, какая заносчивая, – сказал он. – Мне это нравится. До скорой встречи, мой ангел.

И, послав мне воздушный поцелуй, вышел.

В магазине на мгновение установилась мертвая тишина. А потом моя babcia расхохоталась так, что чуть не свалилась со стула. Все, кто был в магазине, засмеялись, и через мгновение я присоединилась ко всеобщему хохоту. Изя тоже смеялся, но при этом вид у него был задумчивый.

В ту ночь возле окна он все еще выглядел таким; он лежал на полу, подложив под голову подушку и задрав ноги на диван, в темноте светился кончик его сигареты. Мы говорили о том, что я терпеть не могу кур, кроме тех, что уже лежат на тарелке, о различиях между немецким Nichnut[8] и nudnik[9] (их не было) и о том, установят ли заново русские свою статую на площади или детишки так и будут карабкаться лежащему Ленину на голову. Было уже очень поздно, и Изя замолчал. Он снова задумался. С ним это случалось порой. Мне казалось, что отсвет от сигареты придает ему таинственный вид.

Наконец он заговорил:

– Фуся, мне надо еще три года учиться в медицинской школе. Хаим надеется, что, когда я окончу ее, он сможет помочь мне устроиться на работу в больницу. Если только…

Он имел в виду, если только немцы не придут. Но с чего вдруг они придут? У Гитлера есть договор со Сталиным. Пани Диамант любила повторять:

– Немцы уже проиграли одну войну. А Россия – такая большая страна…

– Но если немцы придут, – продолжал Изя, выпустив струйку дыма, – Хаиму, Максу, Хенеку и мне придется снова бежать.

– Но зачем? В прошлый раз от вашего бегства не было никакой пользы.

Изя сел.

– Ты что, ничего не слышала? У тебя что, в ушах затычки? Ты ведь знаешь, что нацисты делают с евреями.

– Но это все россказни.

– Нет, Стефания, это правда.

Я нахмурилась и стала смотреть в окно, уязвленная тем, что он назвал меня полным именем. Внизу, грохоча сапогами, промаршировали русские.

Изя продолжал.

– Короче, пройдет много времени, прежде чем я получу диплом и работу, такую, чтобы содержать жену. Три или четыре года. Может быть, пять. И я хотел спросить тебя, Фуся, сможешь ли ты ждать все это время?

Я вглядывалась в глубину темной комнаты, но Изя погасил сигарету, и мне стало не видно его лица.

– Ты хочешь, чтобы я прислуживала твоей жене?

– Да нет же, Dummkopf [10], – вздохнул он. – Я прошу тебя выйти за меня замуж.

Я одним движением спустила ноги с подоконника.

– Ты ведь не пошлешь меня к черту? – спросил он. – И не споешь мне танго?

При всем желании я не смогла бы вспомнить, как звучит танго.

– Слушай, ты не выпадешь из окна?

Я и в самом деле могла вывалиться. С удивлением обнаружила, что у меня подгибаются колени; Изя поднялся с пола и взял мои руки в свои.

– Три года, – сказал он. – Может быть, дольше. Ты будешь меня ждать?

– Но что скажут твои родители?

Я думала о синагоге по субботам и о костеле по воскресеньям. А что скажут мои родные?

– Ты ведь уже член нашей семьи. Ты это знаешь. Но, может, лучше пусть это будет нашим секретом. Пока.

Как оно всегда и было. Он коснулся моих волос.

– Стефания, Стефи, Стефуська, Стефуся, Фуся Подгорская, – шептал он. – Ты будешь меня ждать?

И я поцеловала Изидора Диаманта. Это был долгий поцелуй.

Через месяц на Перемышль снова упали немецкие бомбы.

На этот раз взрывы раздались перед рассветом, когда все еще крепко спали. Но я сразу безошибочно поняла, что происходит. Выскочила из-за своей занавески, и Макс, схватив за руки мать и меня, втащил нас в толпу людей в ночных рубашках и пижамах, спускавшихся по шаткой лестнице в подвал. За нами следовали Хаим и Хенек, Изя тащил на спине больного отца, как мешок с картошкой.

Поначалу мы дрожали в своих тонких одеяниях, но вскоре в тесно набитом людьми подвале стало жарко и очень душно. Плакали дети, с потолка из-за продолжавшейся бомбежки на нас сыпались куски штукатурки и пыль. Хенек стал ныть, что я навалилась на него всей своей тяжестью, и я в конце концов двинула его рукой в подбородок. Изя обнял меня. Пани Диамант заметила и покачала головой, забормотав что-то себе под нос.

К полудню бомбежка и артиллерийский обстрел прекратились, и мы услышали то приближавшуюся, то отдалявшуюся автоматную стрельбу и шум мчавшихся мимо нашего дома автомобилей. Мы с Изей посмотрели друг на друга, потом на Макса. Если в городе немцы, им придется бежать. Но я думала, что, возможно, пан Диамант прав. Россия может победить.

Бой возобновился где-то совсем рядом: послышались стрельба, потом звон разбитого стекла. Когда выстрелы наконец стихли, Хенек выбрался на улицу. Он сообщил, что в окнах магазина, как манекены, валяются трупы немецких солдат. В подвале послышались радостные возгласы, но вскоре снова началась перестрелка. Я заткнула уши, чтобы не слышать стоны раненых. Когда в конце концов бой совсем прекратился и Хенек снова прокрался вверх по ступеням, на улице было пусто. Ни машин, ни раненых. На этот раз мертвые солдаты в окнах магазина были русские. Они стояли, привязанные к ручкам швабр, и на их лицах были намалеваны свастики.

– Скоро здесь будут немцы, Mame, – сказал Хаим.

Пани Диамант засуетилась, как будто очнувшись ото сна.

– Быстро все наверх! Живее! – выкрикнула она.

Мы повиновались, выбравшись из толпы несчастных людей и устремившись вверх по ступеням.

– Фуся, – сказала пани Диамант, задохнувшись на крутой лестнице, – достань коробку с деньгами из-под кровати. Сосчитай деньги и раздели их на пять равных частей, хорошо? Мальчики, наденьте крепкие ботинки и по два слоя одежды, чтобы у вас в сумках осталось больше места для продуктов. И по пути вниз зайдите в магазин и возьмите с собой столько хлеба, сколько сможете унести…

К тому моменту, как я закончила считать и делить деньги, молодые люди уже стояли одетыми, а пани Диамант запихивала в их рюкзаки пустые бутылки, так как воды в кранах уже не было. Хаим кивком попрощался со мной, Хенек смотрел в сторону, Макс улыбнулся, а Изя поцеловал меня в лоб.

– Дождись меня, – прошептал он.

– Позаботься о наших родителях, – попросил Макс. И добавил: – Пожалуйста.

Прежде чем я успела ответить, их уже не было рядом.

Я даже представить не могла раньше, что такое может когда-нибудь произойти.

Пан Диамант упал в кресло, потрясенный, он не мог даже курить; у меня ныло в груди. И пани Диамант это заметила. Так же, как она видела обвившуюся вокруг меня Изину руку и то, как он поцеловал меня в лоб. Она сняла очки, вытирая их о кофту, накинутую поверх ночной рубашки. Лицо ее было покрыто пылью, только вокруг глаз под очками оставались чистые круги. Она пристально смотрела на меня, и в глазах ее был гнев; никогда прежде она не смотрела на меня так.

Меня как будто ударили в живот.

Я подошла к раковине, чтобы помыть посуду, остававшуюся там с позавчера, повернула кран, но совсем забыла о том, что воды не было. Кроме той, что текла из моих глаз по лицу. Пани Диамант вздохнула, притянула меня к себе, назвала своей ketzele, и мы заплакали вместе по ее сыновьям под перезвон карет скорой помощи.

Нам следовало поберечь свои слезы для будущего.

Немецкие войска маршировали по улице Мицкевича, колонна за колонной, и грохот их сапог был слышен даже сквозь закрытые окна. Роза и Регина поднялись из подвала, вытрясли свою запыленную одежду у нас в прихожей, так что мы в конце концов начали чихать, и захлопнули дверь. Я думала о том, как им удалось бежать из Германии. И об Изе, и об историях, которые он мне рассказывал, которым я не хотела верить. Но которым верил он. Я смотрела на пани Диамант, слабую и изможденную, на мою babcia, мягкую, как масло, на ее лицо с бороздками от слез. Я повернулась спиной к окну, за которым маршировали солдаты, и сказала:

– Нам надо бежать.

Пришлось потратить некоторое время, чтобы она согласилась, но, оставшись без сыновей, пани Диамант поддалась на мои уговоры быстрее, чем ожидалось. Я предложила идти на восток. В Низанковице. Кто знает, быть может, немцы не станут искать евреев в деревне. Не так, как в городе.

Им придется приложить слишком много усилий, чтобы нас найти.

Пока пани Диамант зашивала свои драгоценности в пояс, а деньги – в лифчик, я добыла воды, прибрала на кухне, упаковала еду и припрятала подсвечники. У меня не было уверенности, что Регина и Роза не станут шарить по комнатам, когда нас не будет. Мы даже не стали им говорить, что покидаем квартиру.

Поезда не ходили, поэтому нам пришлось брести пешком через весь город, стараясь держаться подальше от главных улиц. В конце концов мы слились с толпой таких же, как мы, беженцев, пытавшихся спастись от занявших Перемышль немцев. Каждые сорок – сорок пять минут пан и пани Диамант останавливались, чтобы немного передохнуть, хотя я навьючила на себя рюкзак со всеми нашими припасами; мне приходилось все время замедлять шаг, чтобы не оторваться от них. Я останавливалась и ждала их, глядя в небо. Что же я делаю? Как смогу взять на себя заботу об этих людях, которые по возрасту могли бы быть моими бабушкой и дедушкой? Кто-то другой, а не я, должен был бы взвалить на себя этот груз, принять ответственность.

Только вот не было никого рядом. Одна я.

Так начался следующий этап моей школы жизни.

День клонился к закату, а мы прошли только полдороги до Низанковице; мы плелись с группой людей, среди которых были старики, некоторые постарше пана Диаманта, женщины с детьми и больные, которых везли на тележках. Все они двигались очень медленно. Вдоль дороги валялось оружие, оставленное отступавшими русскими войсками, любой желающий мог взять его себе. Слышались одиночные выстрелы, порой где-то в лесу раздавалась автоматная очередь, сопровождавшаяся мальчишескими криками. Нам попались трое раненых, лежавших возле дороги. Я заставила себя пройти мимо: даже если бы на руках у меня не было двух стариков, я все равно ничем не смогла бы им помочь.

Солнце все еще пекло довольно сильно, пан и пани Диамант были почти без сил, к тому же мы давно выпили всю воду и нас обуревала жажда. Поэтому я повела нашу небольшую группу вдоль проселочной дороги в надежде набрести на ферму с колодцем.

Вскоре мы действительно увидели ферму. Дом с покатой красночерепичной крышей и хлев, из которого доносилось коровье мычание. Прямо перед домом был крытый колодец. Я благодарно склонилась над ним, вытащила цепь с полным ведром воды, стараясь наполнить бутылку через узкое горлышко; люди вокруг меня облегченно вздыхали. Пан и пани Диамант, тяжело дыша и поддерживая друг друга, опустились на землю.

– Что это вы тут делаете?

Я взглянула вверх и увидела стоявшую надо мной женщину в платке. Она наставила на меня дуло русской винтовки.

– Извините, пожалуйста, – сказала я, – мне надо было постучать.

Я одарила ее своей самой лучшей, «купи мне шоколадку», улыбкой, но на этот раз она не возымела эффекта.

– Мои… мои друзья очень устали, мы идем издалека…

– Я знаю, кто вы такие, – сказала женщина, тыча ружьем в сторону моей разношерстной компании, примостившейся у нее на дворе. – Жидовские свиньи. Вон отсюда!

Я оглянулась на этих людей. Были ли они евреями? Я не знала.

– Но…

– Вон отсюда, пока я не начала стрелять! – завопила она.

Некоторые люди не любят евреев. Конечно, мне было известно об этом. Тем не менее я раньше и представить себе не могла, что можно отказать в глотке воды детям и старикам в лохмотьях. Я помогла пану Диаманту встать на ноги и проводила взглядом медленно бредших согбенных людей. Поправив лямки рюкзака, я обернулась к женщине с ружьем и колодцем, наполненным водой. И внезапно меня захлестнула такая ярость, что у меня потемнело в глазах.

– Желаю вам, чтобы настал день, когда вы будете умирать от жажды, как эти люди сейчас, и чтобы никто не дал вам напиться, как вы им не дали!

– Пойдем, ketzele, – прошептала пани Диамант.

Я повернулась к ней спиной и вздрогнула от раздавшегося выстрела. Пуля просвистела мимо моей головы, и из руки шедшего впереди меня мужчины хлынула кровь; я даже не знала, кто этот человек. Он закричал, но продолжал идти, не останавливаясь. Никто из нас не останавливался, пока мы снова не вышли на шоссе. Пани Диамант перевязала незнакомцу рану своим шарфом; меня тошнило, но так и не вырвало.

Если я решила заботиться о них, если я взяла на себя ответственность за них, если мы все хотим уцелеть, мне надо научиться сдерживать свои эмоции. Даже если вижу несправедливость. Даже если все внутри кипит.

Я не знала, смогу ли в дальнейшем следовать этим правилам.

Когда мы наконец дотащились до Низанковице, была уже почти полночь, и я постучалась в дом пани Новак, католички, у которой Макс снимал комнату по будням, когда работал у доктора Шиллингера.

Она удивилась, увидев нас, но, кажется, наше появление не вызвало у нее досады. Женщина впустила нас в комнату Макса, и пан с пани Диамант уснули, едва коснувшись головой подушки.

Я оглядела помещение. По всему было видно, что здесь жил молодой мужчина. В углу валялись грязные туфли, на тумбочке возле кровати лежали книги по медицине, на комоде стояли фотографии. На одной были запечатлены его братья и сестра. На другой он в пальто и шляпе позировал перед витриной магазина. Еще на одном фото была неизвестная мне девушка. И, наконец, была фотография, на которой я, стоя рядом с пани Диамант, не зная, что меня фотографируют, улыбалась из-за прилавка с шоколадками. Я нашла для себя одеяло и улеглась спать на полу.

Буду скучать по магазину.

На следующий день, оставив Диамантов отдыхать, я выскользнула из дома и отправилась на площадь. Нам нужны были еда, деньги, более-менее постоянное жилье. Я надеялась, что, может быть, найду для себя работу в лавке. Или дом, где требуется помощь в уборке. Вместо этого нашла три валявшихся в грязи безжизненных тела – не поняла, были они без сознания или уже мертвы; вся деревня гудела как улей. Двое мужчин, по очереди взбираясь на ящик, выкрикивали что-то в собравшуюся вокруг возбужденную толпу. Они были небриты, одеты в комбинезоны, как у фабричных рабочих, на ногах сапоги. Но при этом они были коротко пострижены, стрижка подозрительно аккуратная. Я спряталась за припаркованным поблизости грузовиком.

– Эту войну развязали евреи! – вопил, тыча пальцем в людей, стоявший на ящике человек с красным потным лицом. – Они разорили страну, из-за них наши дети голодают. Ваши семьи всегда будут под угрозой, и эта война никогда не закончится, пока… будет оставаться в живых… хоть один… еврей!

Толпа заревела, люди выкрикивали кто слова поддержки, кто – возражения, и, пока они спорили, несколько мужчин в грязных комбинезонах вместе с напарником стоявшего на ящике мужчины выбежали с площади и скрылись в близлежащем лесочке. За ними последовали еще трое, и немедленно раздались выстрелы. Толпа рассеялась, некоторые из присутствовавших направились в сторону леса, в руках у них были палки и дубинки. Три тела остались лежать на площади. Я убежала и, заскочив в комнату, заперла за собой дверь. Вся была в холодном поту.

– Тебе удалось что-нибудь найти? – спросила пани Диамант. Она листала журнал, задрав на подушку опухшие ноги. Я изобразила на лице улыбку.

– Пока нет, – ответила я и закрылась в туалете. Я слышала свист пули рядом с собой, видела перед собой старика, закричавшего, когда та навылет пробила его руку. Это сделали не евреи. И не они сбрасывали бомбы на мой город. Неужели все сошли с ума? Я плескала холодной водой на свое горящее лицо.

Пани Новак постучала в дверь, затем с треском распахнула ее. Я выпрямилась над раковиной. Ей очень жаль, но с завтрашнего дня нам придется найти для себя другое место, сообщила она. Эта комната уже зарезервирована другим постояльцем. Комната Макса. С его фотографиями. Пани Новак поджала губы.

– Кому-нибудь стало известно, что у вас живут евреи? – спросила я.

Вопрос застал ее врасплох. Вид у нее был виноватый.

– Я… я просто не хочу иметь неприятности, только и всего.

Я вытирала лицо, стараясь сосредоточиться. Мне хотелось заплакать.

– Имеет ли для нас смысл идти дальше на восток? – прошептала я.

Пани Новак покачала головой.

– Не думаю, что они выпустят вас в Россию, – сказала она.

Мы не стали дожидаться утра. Я подняла пана и пани Диамант в половине четвертого, пока в доме еще спали. Пани Диамант оставила записку, поблагодарив пани Новак за гостеприимство, я бесшумно закрыла за собой дверь и вывела их на темную дорогу. Я хотела еще до рассвета оказаться как можно дальше от Низанковице.

Обратный путь мы проделали без приключений. На этот раз все прошло гораздо легче. Пани Диамант передвигалась довольно быстро, и даже диабет пана Диаманта не доставлял ему особых неприятностей. Возможно, на этот раз они были больше напуганы, чем опечалены. Я ничего не сказала им о том, что видела в деревне. Однако, судя по тому, как послушно Диаманты следовали за мной, они сами обо всем догадались.

В лесах вдоль дороги было тихо, ни одного выстрела, утренний воздух был прохладен, на холмах лежал туман, и навстречу нам попалось лишь несколько беженцев, бредших в противоположном направлении. Уже в два часа дня мы снова оказались в Перемышле, не имея других потерь, помимо стертых ног.

Бремя ответственности давило на меня.

«В городе наши соседи, по крайней мере они не будут в нас стрелять», – думала я.

Не заходя в квартиру, пани Диамант заглянула в магазин, чтобы захватить домой немного продуктов. Мы устали и проголодались, рынок так и не открылся. Длинная трещина с неровными краями прорезала витрину магазина, на стекле желтой краской с потеками была намалевана звезда Давида и написано слово «евреи». Все полки были пусты. Не осталось ни одного яблока, ни единой шоколадки.

Оставив Диамантов на тротуаре, я побежала в находившийся через дорогу банк. Управляющий, человек, которого пани Диамант знала с пеленок, сообщил, что счет Диамантов закрыт. Что теперь ни у одного еврея нет счета в этом банке. Тогда я сняла все сбережения со своего. Пани Диамант ничего не сказала. Она молча взяла мужа за руку, и мы медленно побрели к себе в квартиру.

По крайней мере, хоть здесь ничего не изменилось. Хотя нет, кто-то явно рылся в шкафах и письменном столе. И кто-то вытрясал свои грязные половики в коридоре: моя красная спальня была серой от пыли. Я видела, как Роза, которую я и заподозрила в этих преступлениях, высунула нос из своей комнаты, но, поймав на себе мой взгляд, тут же с шумом захлопнула дверь. Скорее всего, она надеялась, что мы не вернемся.

На следующее утро мы вместе с пани Диамант пошли на рынок, чтобы на снятые мной со счета сбережения приобрести хоть какой-нибудь товар для магазина, но оказалось, что отныне евреям не разрешается находиться на рынке между восемью утра и шестью вечера, то есть как раз в то время, когда там можно было купить еду. Я отправила пани Диамант домой и сама сделала все покупки, хотя денег для этого у меня было совсем немного.

Кроме того, я перешла на противоположную сторону реки по временному мосту, который немцы перебросили на смену разбомбленному. Не смогла найти там свою сестру, и не было никого, кто мог бы сказать, где она теперь живет. Я написала письмо матери и в первый же день, когда снова заработала почта, отдала его почтальону. Он шепотом похвалил нас за то, что мы вовремя вернулись из Низанковице, поскольку дорога сейчас стала очень опасной. Многих людей, пытавшихся вернуться, на этой дороге избивали, грабили и даже убивали. Впрочем, и в Перемышле тоже стало опасно находиться. Пани Диамант принесла домой новые немецкие удостоверения личности и белые нарукавные повязки с нанесенными на них желтыми звездами; весь путь туда и обратно ей пришлось идти вдоль сточной канавы, так как евреям теперь не разрешалось ходить по тротуарам. Мы видели, как мальчики в ермолках скребут улицы под наблюдением немецкого солдата с автоматом. Я так и не получила ответного письма от матери.

Задолго до прихода настоящего холода в воздухе чувствовалось наступление зимы. Гнетущей. Темной.

Безнадежной.

Это рождало во мне злость.

Я приплелась домой под проливным холодным дождем, добыв немного продуктов из того, что мы могли себе позволить, и, войдя в квартиру и скинув ботинки, оставляя мокрые следы на полу, пошла к себе. Моя занавеска, моя кровать, даже ведущая в кухню дверь – все опять было покрыто слоем пыли. Я подошла к Розиной и Регининой комнате и постучала. Не получив ответа, стала изо всех сил колотить в дверь. Из приоткрывшейся щели выглянул один глаз – как мне показалось, Розин.

– Ваша мать вас не учила, что половики вытряхивают на улице? Вы развели в доме ужасную грязь!

Глаз в дверной щели сузился.

– И вы тащите всю эту пыль назад в свою комнату каждый раз, когда выходите и…

Дверь со стуком захлопнулась, и я отправилась за щеткой и совком.

На следующее утро пальто, которое я оставила сохнуть в прихожей, оказалось порезанным ножницами.

– Не огорчайся, – приговаривала пани Диамант, перебирая в руках оставшиеся от пальто лохмотья. – Отчаяние порой перерождается в жестокость. Запомни это, ketzele. Мы ведь не знаем, что им пришлось пережить в Германии. Мы должны посочувствовать этим женщинам.

У меня это не очень получалось. Возможно, сдержись я тогда, нам было бы лучше.

Спустя два дня Регина и Роза вызвали к нам на квартиру новую немецкую полицию, гестапо. Когда гестапо побывало у нас впервые, они унесли с собой бо́льшую часть книг, картину, серебряную менору и всю унаследованную от бабушки Адлер фарфоровую посуду. На этот раз они явились, поскольку пани Полер отказалась дать Регине ключ от чердака, где мы по очереди сушили белье, до тех пор пока ее собственные простыни не высохнут. Два офицера-эсэсовца с черепами на фуражках потребовали, чтобы пани Полер открыла им дверь, обозвали ее вонючей еврейкой, ударили по лицу и выхватили ключ из ее трясущихся рук. Они отдали ключ Регине, также назвав ее вонючей еврейкой, после чего Регина и Роза скрылись на чердаке, по-видимому, чтобы порезать на полосы чистое белье пани Полер.

На этот раз пани Диамант уже не стала говорить о жалости.

– Я возьму это дело в свои руки, – пробормотала она, надевая пальто и платок, и поспешила к выходу.

Я сварила бульон для пана Диаманта, который был болен и лежал в постели, и, присев на подоконник, занялась шитьем. Пани Диамант никак не могла пойти на рынок, так как был еще день. Комендантский час начинался в девять, но даже польская полиция, послушно исполнявшая все распоряжения эсэсовцев, могла под любым предлогом задержать еврея на улице.

На улице было очень ветрено, струи дождя стекали по оконному стеклу, и когда пани Диамант наконец ввалилась в квартиру, я выскочила ей навстречу.

– Где вы…

Она махнула рукой и закрыла за собой дверь. С платка у нее на голове и с белой повязки на рукаве стекала вода, на ногах не было ботинок, запачканные пальцы торчали из порванных грязных чулок. Я задала другой вопрос:

– Где ваши ботинки?

– У Гитлера, – ответила она. – Гестапо сказало, что их фюреру они нужны больше, чем старухе, бредущей по сточным канавам с водой.

Я вспомнила кровоподтек на щеке у пани Полер и почувствовала, как к горлу подступает тошнота.

– И что вы им сказали?

– Что фюреру следует найти себе работу, за которую лучше платят, чтобы он мог купить себе собственные ботинки!

Я оглядела ее со всех сторон, крови на ней не было.

Она покачала головой.

– Они всего лишь толкнули меня на землю, ketzele, а я сзади довольно мягкая, так что мне не было особенно больно.

Я не поверила, так как знала: доставшиеся ей от матери драгоценности все еще зашиты у нее в поясе.

В дверь постучали.

Пани Диамант, замерев, смотрела на меня.

– Они шли за вами до самого дома? – шепотом спросила я. Она покачала головой и нахмурилась, сжимая в руке головной платок. Стук повторился.

– Что бы они ни собирались с нами сделать, дверь для них – не препятствие, моя ziskeit[11], – сказал пан Диамант. Ссутулившись, он стоял, прислонясь к дверному косяку в гостиной. И выглядел как столетний старик.

Пани Диамант медленно подошла к дверям. Щелкнул замок. Заскрипели петли. Я ожидала услышать немецкую речь. Вместо этого послышался голос Макса:

– Вы думали, что мы не вернемся, Mame?

– Ох! – воскликнула она. – Ох, ох! – И втянула его внутрь.

За ним вошел Хаим, затем – Хенек и наконец Изя. Они были мокрые, покрытые грязью, в пальто с обтрепавшимися рукавами, и мать дважды поцеловала каждого в небритые щеки. Я поцеловала их по одному разу; Хенек отпихнул меня, а Макс покраснел, и я рассмеялась над ними обоими.

Изя обнял меня; его объятие было недолгим, но достаточным для того, чтобы я почувствовала, как он по мне скучал. Под рубашкой чувствовалось, как исхудало его тело. Его взгляд стал совсем взрослым. Мне хотелось рассказать ему обо всем, что с нами произошло. А потом мне уже не хотелось ничего рассказывать. Пани Диамант беспрестанно улыбалась, сжимая руки своих сыновей.

Все говорили разом, рассказывая о русском военном госпитале, где всем им нашлась работа, и о своей надежде эвакуироваться вместе с войсками. Однако приказ так и не пришел.

– Граница перекрыта, – сказал Хаим. – Мы не смогли выйти.

Никто из нас не смог.

Мы устроили небольшое пиршество из бульона с кашей, сытного, хотя и не особенно вкусного, остатков хлеба, баночки джема, припрятанной пани Диамант, и яблок. И, несмотря на то что Хаим рассказывал множество ужасных историй о немецких самолетах, расстреливавших с высоты беженцев, и об убийстве ни в чем не повинных людей, в тот вечер смеха было больше, чем слез. Мы смеялись над уродливыми тарелками, купленными мною у старьевщика, вместо изъятого у нас фарфорового сервиза. Хохотали, когда Хенек поинтересовался, почему немцы не забрали также и драгоценности, и мать объяснила ему причину. А когда Макс представил Гитлера в женских ботинках, читающего принадлежавшие пану Диаманту «Комментарии к Талмуду», я хохотала, пока у меня не заболели мышцы живота. Изя крепко сжимал под столом мою руку.

Мы многого не знали тогда, нам было так хорошо вместе; мы не знали, что пришел час, когда мужчинам следовало, накрыв головы молитвенными шарфами, обратиться к Богу. А я должна была, стоя на коленях, призывать на помощь Святую Деву и Христа.

Если бы мы только знали, что уже настало время для слез.

Спустя несколько дней на кухонном столе лежали два письма из жилищной конторы. Пани Диамант ножом вскрыла первый конверт. У нее на лице появилась мстительная улыбка. Она поспешила из кухни, и из коридора донесся спор на повышенных тонах. Я пила чай, гадая, что же такого сотворили Роза и Регина на этот раз, затем открыла второй конверт.

Я прочла письмо. Дважды. Пани Диамант вошла в кухню и с торжествующим видом швырнула на стол письмо. Регина и Роза должны будут съехать, так как их жилье теперь записано на меня. У меня теперь будет собственная комната.

У меня ушло полминуты на осознание этой новости, а потом я передала ей второе письмо. В нем говорилось, что все евреи должны переселиться в гетто. Новое жилище Диамантов будет находиться всего через несколько домов отсюда, в специально отведенном для этого месте позади железнодорожной станции.

У меня, конечно, будет собственная комната. Но я останусь здесь в одиночестве.

Лицо пани Диамант исказилось.

– Мы не будем переезжать, пока нас не заставят, – сказала она.

Спустя два дня Регина и Роза перебрались в гетто. Еще через три недели по городу были развешены объявления. Каждый еврей, не переселившийся в гетто до полуночи, на следующий день будет расстрелян.

Мы не спали в ту ночь. Я передвигала мебель, паковала уродливые тарелки и выслушивала нескончаемые советы.

– Помни, что ты католичка, – говорила пани Диамант, как будто я могла об этом позабыть. – Они не трогают католиков. Запирай как следует на ночь двери в квартире и в своей комнате тоже. Но мы только спать будем в разных местах. А каждый день будем видеться, правда? В этой коробке вещи, которые ты можешь продать, когда закончатся деньги…

Она сунула мне в руки коробку. А перед этим отдала четвертую часть остававшихся денег, что теперь были спрятаны на кухне в печной трубе, которой мы не пользовались.

– И ты будешь нас навещать, – продолжала она, вытирая пот со лба, – и будешь приносить всякие мелочи, которые нам понадобятся, потому что тебе разрешено покупать и продавать, хорошо?

– Почему вы не берете меня с собой? – в сотый раз спрашивала я. – Я могла бы спать в коридоре, как сейчас…

– Не будь дурочкой, ketzele.

Я, наверное, и была дурочкой. Наверное, была Dummkopf. Но у меня щемило сердце.

На улице раздались выстрелы, крики, пронзительно взвизгнула женщина. Макс поставил на пол коробку, подошел к окну и резко задернул штору.

– Не выглядывай в окно, Mame, – сказал он. – Ладно?

Он посмотрел на меня, и мне ничего не надо было объяснять. Шторы должны быть задернуты.

В дверь забарабанили кулаком.

Мы уже отличали по звуку, что это может быть только гестапо. Как будто за дверью бились между собой Гитлер и Сталин за то, чтобы первым ворваться в квартиру. И они выбьют дверь, даже если мы не откроем.

Пани Диамант повернулась и выхватила у Изи из рук рюкзак.

– Быстро! – шептала она. – Хватайте свои коробки и тащите их в переднюю спальню. Под кровать. В спальню. Шевелитесь! Хаим, Макс! И кухонный стол туда же. И четыре стула. Живее!

Все засуетились. Грохот возобновился. Или, может быть, они теперь колотили в дверь прикладом или дубинкой.

– Gestapo! Öffne die Tür! Öffne![12]

Стол и стулья уже были в моей комнате. Мать кивнула Изе, показывая, что он может отпереть дверь. В прихожую ввалились четверо эсэсовцев и тут же стали рыскать по квартире. Один из них остался в прихожей в своей фуражке с черепом и смотрел на нас, ухмыляясь. Его черные сапоги сияли зеркальным блеском.

– Что происходит? – спросила пани Диамант.

– Молчать! – рявкнул офицер. – Наш фюрер разрешил вам пожертвовать лишние вещи в пользу германской армии…

Германской армии, по-видимому, необходим наш диван, думала я, глядя, как его выносят за дверь. Я побежала в гостиную. Один из офицеров вышел из кухни и стал рыться в коробке с одеждой Хаима, которую не успели спрятать в моей спальне. По комнате, тонувшей в полумраке из-за задернутых штор и клубов табачного дыма, окружавшего кресло пана Диаманта, были разбросаны мелкие вещицы из тех, что мы только что упаковали. Офицер сморщил нос и зажал коробку под мышкой.

– Вы, евреи, живете как свиньи, – произнес он – или нам показалось, что он сказал именно это. Его польский был намного хуже, чем у первого офицера. Он вытащил из нагрудного кармана пана Диаманта полную пачку сигарет, засунул ее к себе в карман и ударил старика по лицу. Затем сплюнул на пол.

Стоявший у стены Хаим шагнул вперед, и я видела, как Макс молча сделал останавливающий жест рукой. Хенек стоял в дверном проеме на пороге кухни, сжав кулаки, за спиной у него встал Изя.

В комнате повисло напряженное молчание. Казалось, что сейчас последует неминуемый взрыв.

Я быстро повернулась к офицеру и улыбнулась ему, как если бы хотела, чтобы он купил мне шоколадку. Он остановился, оглядел меня с головы до ног, опустил коробку на пол и извлек из внутреннего кармана список.

– Ваше имя? – спросил он.

– Это панна Подгорская, – ответила за меня пани Диамант, поспешно входя в комнату в сопровождении первого эсэсовца. Она устремилась к письменному столу и стала рыться в бумагах.

– Я вам уже говорила, ее прописали в одной из спален в нашей квартире. Все вещи в этой спальне принадлежат ей, а не евреям.

Она наконец отыскала письмо из жилищной конторы и вручила его офицеру.

– Это не еврейская собственность, – повторила она, в то время, как эсэсовец в блестящих сапогах читал письмо. Она бросила на меня быстрый взгляд, приказывая молчать. И я прикусила язык.

Второй офицер сверился со своим списком и кивнул.

– Комнату девушки не трогать! – рявкнул он. – Остальное забирайте.

Мы смотрели, как они выносят остатки мебели, все, вплоть до ковров и кресла пана Диаманта. Перед домом был припаркован грузовик, из его кузова торчали вещи, принадлежавшие семьям, жившим в нашем доме. В окно я увидела вышедшую из крайнего подъезда женщину с ведром, она выплеснула содержимое ведра на тротуар, и вода в сточной канаве окрасилась красным.

Я быстро опустила штору. Забыла, что не должна была ее поднимать.

Эсэсовец со списком в последний раз окинул взглядом пустую квартиру и нас семерых, стоявших и сидевших на голом полу. Довольный тем, что в доме не осталось ничего ценного, он двинулся к выходу. Затем снова повернулся в нашу сторону, подошел ко мне и ущипнул меня за щеку.

– Скоро найдешь себе новых друзей, ja[13]?

Он улыбнулся и вышел, а я долго отмывала щеку под краном на кухне.

По пути из гетто я видела, как до смерти забили прикладом девочку. Не знаю, сколько лет ей было, совершила ли она какой-нибудь проступок или же ни в чем не была виновата. Но эсэсовец убивал ее с улыбкой на лице, а затем ушел, оставив на тротуаре лежавшее в луже крови безжизненное тело. Чувствуя свою полную беспомощность, я, выйдя из тени, дошла до проулка между зданиями и, дождавшись подходящего момента, выбралась из-за ограды тем же способом, каким попала внутрь. Я бежала домой, и меня колотила дрожь.

В ту ночь я впервые до конца осознала и свела воедино происходящие вокруг меня события. Раньше мне казалось, что все ужасные вещи, творившиеся вокруг, были какой-то ошибкой. Идеи заблуждающегося вождя, который, в свою очередь, внушил их своей армии и народу. Ведь всегда на свете были бедные и голодные. Так же как и люди, которых ненавидели и презирали. И с незапамятных времен случались войны, в которых сражались между собой молодые мужчины и гибли ни в чем не повинные люди. Как это ни ужасно, так был устроен мир. Но в лице того эсэсовца я увидела нечто иное – звериную радость и ненависть. Наслаждение, которое он испытывал, причиняя боль и убивая другое человеческое существо.

Я видела зло в его концентрированном виде.

И все мое существо восставало против него.

Так начался третий этап моего образования.

Мы увидели, что на обратном пути в гетто рабочих обыскивают, и, если находят еду, отбирают. Тогда я стала каждое утро встречать Макса, когда их вели на разгрузку угля, не для того, чтобы передать ему еду, а чтобы подать знак. Я делала это так часто, что охранник начал меня узнавать; качая головой, он следил за мной, пока я не уходила. Я посылала ему воздушный поцелуй. В тот же вечер Макс из-за забора привлекал мое внимание, насвистывая, покашливая, чихая или напевая, давая мне таким образом знать, что поблизости нет полиции. Тогда я передавала ему еду в том месте, где ее можно было просунуть через заграждение. Это было опасно, но все же не настолько, как попытка для меня, не еврейки, проникнуть в гетто. Кроме того, это значило, что я не нарушаю слово, данное мною пани Диамант. Или, во всяком случае, не нарушаю его слишком сильно.

Принесенного мной было недостаточно, я видела это по усиливавшейся худобе Макса. Но все же это было лучше, чем ничего.

Эмилька по-прежнему приходила спать ко мне в комнату, но по рабочим дням она часто допоздна задерживалась в фотоателье, проявляя пленки, и иногда прибегала домой за несколько минут до начала комендантского часа. Поэтому я удивилась, услышав в один из дней ее стук в дверь задолго до темноты. Открыла дверь, но за ней не было Эмильки. Это был Изя.

Не знаю, как он попал в дом. Я не стала спрашивать. И он ничего не сказал, даже не поздоровался. Только молча обнял меня. Он был как столб в ограждении гетто: такой же сухой, жесткий; и я так же легко притянула его к себе и закрыла за ним дверь.

Солнце село, и наступил вечер, но я долго не зажигала свет. Масляная лампа обходилась дешевле электрического освещения; отсветы ее пламени плясали в темноте. Я была счастлива. Так счастлива! Отодвинув волосы с моего лица, Изя покрывал мой лоб и щеки поцелуями.

– Ты знаешь, что я тебя люблю? – спросил он.

Я молча кивнула. Я это знала.

Все еще прижимая меня к себе, он повернулся на бок и подпер голову рукой.

– Я пришел сказать, что немцы увозят тысячу наших молодых мужчин в трудовой лагерь.

– Куда?

– Думаю, во Львов. Не знаю, по каким критериям они отбирали, но Макс попал в этот список.

У меня сжалось сердце. Люди исчезали во Львове. Совсем как их сестра.

– Работа на перегрузке угля очень тяжелая. Люди падают, не выпуская лопат из рук, Макс и так ослаблен из-за недоедания, а тем более для такой работы. Думаю, в лагере будет еще хуже.

Он переплел свои пальцы с моими, и его лицо исказила гримаса. Он закрыл глаза.

– Нам не выжить, Фуся.

Я нахмурилась.

– Конечно, мы выживем. Что-нибудь произойдет…

– Ты имеешь в виду, русские придут? Надолго ли нам это помогло в прошлый раз? Евреям не помогло.

Мне хотелось сказать, что Германия будет побеждена, война закончится и все станет как раньше. Но не было уверенности, что это правда.

Нет, я знала, что это не так. Даже тогда. Ничто и никогда уже не будет как прежде.

– Я хочу, чтобы ты знала, – сказал Изя, – я хочу выжить, хочу, чтобы это был я. И чтобы ты выжила. Хочу больше всего на свете. Не забудь этого.

Я не знала, почему он так сказал. Даже не задумалась об этом. Была ослеплена любовью. Я поняла это на следующий день, когда увидела Макса, шагавшего в колонне других мужчин в сторону угольного склада. Послала воздушный поцелуй охраннику, смотревшему в противоположную сторону, и поравнялась с шеренгой, стараясь идти с ней в ногу. У Макса был ужасный вид, под глазами лежали глубокие фиолетовые тени. Он сказал, что не едет в трудовой лагерь во Львов.

Потому что Изя поменялся с ним местами.

Я нашла женщину, которая согласилась пустить меня на ночь, хотя из-за этого у меня не осталось денег, чтобы завтра купить себе еду.

Я надеялась, что Изя не стал меня ждать. Когда он не увидел меня позади уборных, он наверняка понял, что я не приду сегодня и что исполнение нашего плана откладывается.

Женщина позволила мне оставаться в комнате только до полудня. Поскольку денег на обед у меня не было, я надела свое теплое пальто и до вечера бродила по Львову, пока для заключенных не настало время возвращаться обратно в Яновский после работы. Шеренги ссутулившихся, истощенных людей заходили в лагерные ворота, и я заняла позицию возле уборных, повязав волосы ярко-красным шарфиком. Я ждала. Я не увидела Изю, но его не так-то просто было отыскать в толпе мужчин в одинаковой серой одежде с одинаково бритыми головами. А меня заметить было очень просто. Даже в сумерках моя фигура бросалась в глаза.

Я ждала.

И ждала.

Летом темнеет поздно, и тем не менее темнота уже наступила. Если Изя не появится в ближайшее время, мы опоздаем на последний поезд. А если он совсем не придет, мне предстоит ночевать где-нибудь в поле, а назавтра повторить все заново. Охранник возле дверей в контору сменился. И вдруг я услышала «тсс».

Я огляделась. Новый охранник жестом подозвал меня к себе. Пока я медленно приближалась к нему, он пристально смотрел на меня из темноты. Это был немецкий солдат, которого я раньше поцеловала в щеку. Он помотал головой.

– А, это ты, – произнес он, его голос звучал неприветливо. – Я так и подумал, что это ты. Ждешь «мужа сестры»?

Я не ответила. В его интонации было что-то пугающее. Он говорил заплетающимся языком, как пьяный, хотя мне казалось, что он все-таки трезв. Выражение его лица было странным.

– Я знал, что мне не следовало тебя пускать. Я никогда не должен был… – Он произнес несколько слов по-немецки и плюнул мне под ноги, и, хотя я не понимала языка, было ясно, что он сказал что-то ужасное.

Я посмотрела ему в лицо.

– За что вы сердитесь на меня?

– Потому что из-за тебя его убили, понятно тебе, liebchen[20]? Потому что одна из офицерских жен пошла в уборную, а он принял ее за тебя. Только это была не ты. У вас с ним был план побега, но ты не пришла. И все это правда, не так ли?

У меня начало шуметь в голове. Глухой грохочущий гул. Он не давал мне сосредоточиться. Голос охранника доносился как будто издалека.

– Именно это он нам в конце концов и рассказал. Правда, перед концом он сознался бы в чем угодно. Мне никогда не следовало… – Его лицо исказила гримаса, он снова сплюнул и пробормотал: – Чертов оркестр.

– Вы мне лжете.

Охранник засмеялся.

– Ты, полька, говоришь мне, что я лгун? Я вырос в Польше и знаю, что все поляки – лжецы.

Он внезапно шагнул ко мне, схватил меня за волосы и притянул к себе мое лицо. Он стал шептать мне в ухо, перечисляя все чудовищные вещи, которые они проделывали с Изей. Я мотала головой и кричала, что все это неправда, но он не останавливался. А потом он с силой отпихнул меня от себя, я чуть не упала.

– Убирайся, – сказал он, – пока я не вызвал коменданта.

Я стояла, задыхаясь, не в силах сдвинуться с места.

Умер. Умер. Изи больше нет в живых.

– Проваливай! – заорал охранник.

Я попятилась, а потом, не помня себя, побежала в поле, начинавшееся за лагерной оградой. Шум у меня в голове был похож на гул самолета на бреющем полете. Он окружал меня со всех сторон. Я не могла слышать. Не могла думать. Почти ничего не видела. Пошатываясь, цепляясь ногами за неровности на земле, я вытащила Изины туфли из своего пальто и один за другим бросила их в разные стороны. Потом с воем швырнула в темноту сверток с кепкой и очками. Споткнувшись о что-то твердое и больно ушибив ногу, села на камень, и тут ко мне пришли слезы.

Рыдания душили, я вскрикивала так пронзительно, что, наверное, было слышно на всей улице, а может быть, и в лагере.

Он так хотел жить. Пытался выжить, но они лишили его жизни. Нацисты убили его. Они его мучили.

Я как будто горела в огне; казалось, гигантская рука, сжав в кулаке мои внутренности, скручивает их, не давая вздохнуть.

Кто-то подергал меня за рукав, и я увидела перед собой женщину. В темноте за ее спиной вырисовывались силуэты еще четырех или пяти человек. Один из них посветил на меня фонариком, и я увидела свои испачканные глиной туфли, смятое платье и мокрое пальто, валявшееся на покрытой росой траве.

– Ты нездорова, детка? – спросила женщина.

Я вытянула руку и, пытаясь сохранить равновесие, ухватилась за холодный камень, на котором сидела. Он был плоский и гладкий, и теперь при свете фонарика я разглядела высеченную на нем надпись. Это были не камни. Я сидела на сваленных в кучу старых надгробиях. Оглянувшись, я увидела мягкую, в комьях землю. Я находилась на кладбище.

Может быть, и Изя был где-то здесь.

– Ты, наверное, голодная.

Я снова сосредоточила внимание на женщине, она протягивала мне печенье. Я взяла его и съела, как ребенок. Да она, наверное, и принимала меня за ребенка.

– Ты потеряла кого-то из близких? – спросил другой голос.

Я кивнула.

– Бедная девочка. Можно мы проводим тебя до дому?

От их доброты мне стало больно почти как от жестокости, ведь никто не был милосердным к Изе.

– На станцию, – прошептала я.

Они укутали меня и отвезли на станцию на тележке, убедившись, прежде чем уйти, что у меня есть билет, и сунув мне в руки целую упаковку подсоленных крекеров. Я не знаю, сколько их было. Даже не помню, как они выглядели.

Я попала в Перемышль уже после начала комендантского часа, но мне все равно надо было идти домой. В пустую могилу, которой стала теперь моя квартира. По дороге мне не попалось ни одного полицейского, ни одного немецкого патруля. Эмилька оставила для меня записку. Она уехала в Краков навестить свою мать. Я выпила воды и легла на кровать. Неужели прошло так много времени с тех пор, как он приходил сюда?

Да. Потому что это было в другом мире.

Я встала с восходом солнца и, найдя бумагу и ручку, села писать письмо Диамантам. Я написала, что Изю убили в лагере. Что он умер быстро, его застрелили. Что его похоронили во Львове и, может быть, после войны они смогут прийти на его могилу.

Одна сплошная ложь.

За исключением того, что он действительно мертв.

Я отдала письмо нашему почтальону пану Дорлиху. Он вежливо приподнял фуражку. Он был еврей, но ему все еще разрешалось разносить почту, при условии, что после работы он будет возвращаться в гетто. Эсэсовец ожидал его возле ворот. Я проводила взглядом лошадь с повозкой, в которой лежало мое письмо, и приладила на спину рюкзак.

Я хотела к маме.

Я хотела увидеть своих сестер.

Я хотела домой.

У меня совсем не было денег.

И я пошла пешком.

Я шла как заведенная. Как машина. И после двадцати пяти километров пешего пути и недолгой поездки на попутной телеге я оказалась на дороге, ведшей к нашей ферме.

Солнце уже садилось, его яркие оранжевые лучи золотили холмы с мягко обтекающими их полями. Но на них не было видно людей. Ветер гнал волны по верхушкам спелого овса, колыхал ветви деревьев на краю леса… Подходя к дому, я уже знала: случилось что-то нехорошее. Не слышно было кудахтанья кур. Их вообще не было, так же как и коров. Как не слышно было и ржания и фырканья лошадей. Хлев стоял пустой. А задняя дверь дома была открыта нараспашку.

Медленно, с опаской я зашла внутрь.

Кухня съежилась с тех пор, как я была здесь в последний раз. Стол стал ниже, камин – меньше, и все в доме было перевернуто вверх дном. Валялись опрокинутые стулья, висела на петлях распахнутая дверца шкафа, его покрытые пылью полки были абсолютно пусты. И воздух здесь был застоявшийся. Дом имел нежилой вид, никто не заботился о нем.

– Мама, – прошептала я. – Стась. Есть здесь кто-нибудь?

Я переходила из комнаты в комнату, повторяя все тот же вопрос, но ответа не было. Из дома было вынесено все, что имело хоть какую-нибудь ценность, вплоть до подушек с кроватей. В платяном шкафу все еще висели несколько самых старых маминых платьев и пара таких же старых папиных пиджаков, но украшений не было на месте, как и оставшегося нам от бабушки позолоченного яйца-шкатулки.

Наконец я подошла к комнате, бывшей когда-то моей. Толкнула дверь, и она распахнулась, заскрипев несмазанными петлями. Стены моей спальни теперь были выкрашены в другой цвет, на открытом окне трепетали выцветшие на солнце желтые занавески из ситца. А посреди комнаты, на полу, на голом матрасе, который был когда-то моим, лежала, свернувшись калачиком, девочка с каштановыми волосами.

– Хелена! – воскликнула я, и она заплакала.

– Где мама? – спрашивала я в десятый раз, неся ее на руках вниз, как новорожденного теленка, но она только плакала. Я перевернула стул, поставила его на ножки и села, оглядывая кухню в поисках какой-нибудь емкости, пригодной для того, чтобы вскипятить воду. Не нашла ничего, кроме старого ночного горшка, уже давно превращенного в поилку для кошки. В доме не было электричества. Его здесь никогда не было, но я нашла на каминной доске коробку спичек, которая, к счастью, никому не понадобилась, а возле камина еще оставалась кучка дров. Я набрала воды из колодца, вскипятила ее, выплеснула на улицу и снова вскипятила воду в уже чистом ночном горшке.

Все это время Хелена сидела, сложив на коленях руки и наблюдая за мной. Ее короткие каштановые волосы были спутаны, а платье – настолько рваное, что едва прикрывало тело. Сквозь его прорехи было видно, что руки и ноги у нее покрыты синяками. Я достала из рюкзака свою единственную чашку, налила в нее горячей воды, добавила ложку сахара из своих запасов и кинула туда же веточку мяты, росшей у мамы в ящике на подоконнике.

Я велела Хелене подуть на воду, чтобы не обжечься. Она послушалась, а затем одним глотком втянула в себя содержимое чашки. Я сделала для нее еще одну чашку питья. У нее были огромные глаза. Сколько ей сейчас: шесть или семь? Я решила, что Хелене шесть лет.

– Они увели их с собой, – прошептала она. – Дяди со сломанными крестами.

До меня дошло, что она имеет в виду свастику. Мне пришлось сесть.

– Кого они забрали?

– Маму и Стася.

Но ведь мы же католики, подумала я.

– А кто-нибудь еще был здесь в это время? – спросила я у нее. – Они забрали кого-нибудь еще? Здесь была Марыся?

– Нет. Я не знаю.

– Когда ты в последний раз ела, Хеля?

– Сегодня утром. Я нашла в лесу малину.

Малина уже наверняка сошла.

– И сколько ягод ты нашла?

– Четыре.

– А перед этим когда ты в последний раз ела?

– Вчера утром. Я нашла малину.

– А где ты спала до этого?

– У пана Зелинского. Мама оставила меня у него.

Ага. Теперь все становилось немного понятнее.

– А здесь ты живешь одна со вчерашнего дня?

Она кивнула, и по щекам у нее покатились слезы.

– Зачем она меня там оставила, Стефи?

Я не знала. Может быть, у нее не было другого выхода? Мне и самой хотелось поплакать. Обо всем сразу. Но нельзя. Я должна была улыбаться ради Хелены.

– Давай поедим.

– Мне надо будет вернуться к Зелинским?

Я смотрела на ее синяки. Пан Зелинский был старым другом моей матери; когда Хелена была совсем крошкой, он часто качал ее, посадив к себе на колено. Однако, с тех пор как к нам вторглась немецкая армия, людей как будто подменили, я уже ничему не удивлялась.

Немцы. Они отняли у меня обе мои семьи. При мысли об этом у меня заныло под ложечкой, а тело обдало внутренним жаром.

Хелена ждала ответа. Я не была уверена, что смогу придумать для нее что-то лучшее по сравнению с тем, что сделала мама, поэтому просто сказала:

– Давай сегодня переночуем здесь.

Я отдала ей остаток крекеров, которые дали мне люди на кладбище, и, пока она их грызла, срезала веточку с росшего перед домом куста боярышника, нанизала на нее ломтики хлеба из своих запасов и, поджарив их и добавив к ним сыр, накормила Хелену. Она ела медленно, смакуя каждый кусочек. Себе я оставила яблоко.

Потом зажгла огонь, заперла двери и отвела ее наверх, захватив с собой горшок с теплой водой и фонарь, который мне удалось найти в сарае. Я отмыла ее, насколько это было возможно, стараясь обходить болезненные места на детском теле, расчесала волосы и завернула в одну из остававшихся в шкафу маминых рубашек. Постельного белья в доме не было. Я легла рядом с ней на голый матрас, и она тут же уснула.

От усталости у меня ломило все тело. Я почти ничего не ела, не спала с тех пор, как покинула Львов, и за день прошагала около тридцати километров. Я потеряла Изю, маму и Стася, а может быть, и остальных членов семьи, ведь мне о них ничего не известно. Болели натруженные ноги, болела голова, а грудь разрывало такое всепоглощающее горе, что никакая физическая боль не могла с ним сравниться.

Я посмотрела на Хелену. В тусклом свете фонаря она казалась особенно худенькой, но очертания ее круглого личика все еще были по-детски мягкими. Меня залила волна нежности. Это моя сестра. Моя семья. Единственное, что у меня осталось. Она со мной, и я ей нужна. Никому больше не могу сейчас помочь.

Я спрятала свою боль и мысли об Изе глубоко в сердце и выстроила в нем дамбу, чтобы не дать горю вырваться наружу. Отдамся ему позже, когда, может быть, найду способ с ним справиться. А сейчас я обняла Хелену и заснула.

Утром знакомыми тропками мы отправились через поля. Забавно, что ни один поворот или изгиб тропы не забылся. Я ориентировалась здесь так же уверенно, как на улицах Перемышля. Через полкилометра, перед калиткой Зелинских, Хелена выскользнула из моих онемевших рук на землю. В лохмотьях, в которые превратилось ее платье, с угрюмым выражением лица, она намертво вцепилась в мою руку. Я постучала, и на крыльцо, подслеповато щурясь на солнце, вышел незнакомый старик с остатками взъерошенных седых волос.

– Не могли бы вы позвать пани Зелинскую?

– Нет, – ответил он. Я сдвинула брови.

– Почему же?

– Потому что она умерла. Я позову своего зятя.

Дверь за ним захлопнулась. Итак, это отец пани Зелинской. Он здесь раньше не жил. Я посмотрела на Хелену.

– Ты мне не сказала, что пани Зелинская умерла.

– Ты не спрашивала, – ответила Хелена. Видно было, что она вот-вот снова расплачется, ее худенькая рука дрожала в моей ладони. Я сжала ее крепче. Дверь снова распахнулась, и на этот раз к нам вышел пан Зелинский. Хелена съежилась.

– Ого, еще одна Подгорская. Чего тебе надо?

Он был совершенно пьян. И это утром, когда еще не было и восьми. Думаю, он даже не заметил Хелену. Я старалась вспомнить, почему мне никогда не нравился этот человек.

– Я хочу узнать, что случилось с моими матерью и братом.

Он пожал плечами.

– Пришли немцы и увели их. Их отправили в трудовой лагерь в Германии. Так что теперь они работают на Гитлера, а на ферме все пошло к черту.

Германия. В трудовом лагере. Как Изя. К горлу подступила тошнота.

– Когда это случилось?

Он снова пожал плечами.

– Шесть, может, семь недель назад.

Значит, в то время, когда я была занята заботой о Диамантах. Будь я здесь, то, быть может, смогла бы их предупредить. Рассказать, что представляют собой немцы. Спрятать их. Заставить убежать.

Я затолкала чувство вины поглубже в сердце, за возведенную мной плотину. Предамся раскаянию позже, когда смогу.

– Вы заботились о моей младшей сестре, – сказала я.

– О ком?

– О моей сестре Хелене.

Он прислонился к дверному косяку, чтобы не упасть.

– Этим занималась моя Элла. Теперь ее нет.

Я не поняла, кого он имел в виду: Хелену или свою жену.

– А ваша забота, значит, заключалась в том, чтобы избивать беззащитного ребенка, а потом и вовсе выгнать ее, чтобы она умерла от голода где-нибудь в лесу, не так ли, пан Зелинский?

Он поднял палец вверх.

– Твоя мамаша сказала, что будет платить, но я не получил от нее ни единого злотого. Нет денег – нет еды. А если девчонка не будет убираться, она мне тут не нужна.

Я глядела на его жидкие усики, мешки под глазами, жирное тело. От него воняло. Хотя у него была возможность помыться. Я спрятала Хелену у себя за спиной и шагнула ему навстречу.

– Господь вам за все отплатит, – прошипела я.

У него был немного испуганный вид.

– Я буду молиться, чтобы сюда пришли немцы и чтобы за каждый удар, который вы ей нанесли, они избивали вас дубинкой в десятикратном размере. И буду молиться, чтобы за каждый день, когда вы заставляли ее голодать, вы голодали десять дней, и чтобы у вас не было ни еды, ни особенно питья. Я буду молиться, чтобы все ваше тело покрылось язвами. Чтобы вас покусала бешеная собака. Чтобы у вас почернели зубы… чтобы у вас отсохли руки и ноги… – Я посмотрела вниз, и он проследил за моим взглядом. – И чтобы вы медленно сгнили изнутри от мерзкого самогона, который делаете у себя в сарае!

Пан Зелинский открыл рот и снова закрыл.

– И, пан Зелинский, между нами говоря, я уверена, что вы отлично знаете, на чьи молитвы ответит Господь, вы – несчастный schmuck[21].

Я подхватила Хелену, развернулась и зашагала прочь, с грохотом захлопнув за собой калитку. Услышала за спиной стук запираемой двери и звяканье опускаемого засова и почувствовала на губах мстительную улыбку. Хелена крепко обвила мою шею руками.

– У тебя в этом доме остались какие-нибудь туфли или одежда? – спросила я у нее шепотом.

– Нет. Они все продали.

– Отлично. – Меня бросило в жар от гнева.

– Ты меня им не отдашь? – спросила Хелена.

– Нет.

– Никогда-никогда?

– Никогда.

Она положила голову мне на плечо, ее ноги болтались возле моих коленей. А потом засмеялась.

Чем дальше мы уходили от дома Зелинских, тем меньше жалась ко мне Хелена. Спустя какое-то время она сползла с моих рук и пошла рядом. Еще немного, и она побежала вприпрыжку. А я, пройдя километра три, задумалась о том, какой груз взвалила на плечи. Смогу ли прокормить эту маленькую девочку? Одеть ее? Она, наверное, должна ходить в школу? Я понятия не имела, как надо заботиться о ребенке.

Но не было никого, кроме меня, кто мог бы взять на себя эту ответственность. А значит, выбора нет.

Если Господь справедлив, думала я, шагая по то поднимающейся на вершину холма, то вновь спускающейся в низину дороге, он ответит на мои молитвы и накажет пана Зелинского. А потом я стала молиться в тысячу раз горячее о том, чтобы он покарал немцев. За все. За гетто. За то, что отнял у меня маму и брата. За то, что они остановили поезд. И за то, что они сделали с Изей.

Теперь Хелена останавливалась после каждого километра. Она сказала, что у нее болит голова, болят ноги, и мне пришлось тащить ее на спине. Наконец я должна была остановиться, чтобы передохнуть. Разделила с ней последний кусочек хлеба, мы попили из ручья и пошли дальше. За весь день нам ни разу не попалось попутной телеги или машины, и с учетом бесчисленных остановок обратный путь занял вдвое больше времени, чем дорога на ферму. В конце концов показались огни Перемышля, рассыпавшиеся по обоим берегам реки.

Только огней этих было немного. Город спал, окна были темными, только уличные фонари, полузакрытые зданиями, светились то там, то тут. У меня не было часов, но и без них было понятно, что время уже далеко за полночь. Держа Хелену за руку, я задумалась, кусая губы.

Раньше мне уже приходилось пару раз возвращаться в город после комендантского часа. В деревнях цены на продукты для пани Диамант были ниже, чем в городских магазинах. Тогда я ночевала где-нибудь в поле, ожидая, когда поднимется солнце и можно будет без опаски ходить по городским улицам. Но на этот раз до рассвета было еще очень далеко, а Хелена выглядела совершенно обессиленной. Она молчала, уставившись в пространство и нетвердо держась на ногах; мы вспотели на жаре, а теперь нас окутал холод. Сестренка дрожала, и я приняла решение. В последний раз, когда я возвращалась домой после комендантского часа, ни разу не наткнулась на немецкий патруль. Мы будем пробираться по боковым улочкам.

– Пойдем, Хеля. Мы уже близко. Выпьем чаю, я искупаю тебя в теплой ванне, а потом ты целую ночь будешь спать в кровати…

Она кивнула как во сне, сквозь прорехи в ветхом платьице виднелось голое тело. Я снова прикусила губу. В таком виде нельзя показываться на люди, даже если они уже спят в своих постелях. Я спряталась вместе с ней за дерево, стянула с себя платье и накинула его на нее. Она слегка встрепенулась, просовывая руки в огромные для нее рукава, пока я затягивала на ней пояс. Потом я достала из рюкзака пальто и надела его поверх белья.

– Послушай, – сказала я ей, – никто ничего не узнает. Но ты должна идти быстро и очень тихо и делать то, что я велю, хорошо? Это такая игра. Нам надо дойти до дверей моего дома так, чтобы нас никто не заметил…

Я пошла быстрым шагом, Хелена ковыляла рядом, и так мы вошли в Перемышль. Прячась за домами, стараясь не попадать в свет фонарей, мы часто останавливались, прислушиваясь к каждому шороху и озираясь. В городе было тихо как никогда, только издалека доносился перестук колес проходившего поезда. Наконец мы подошли к улице Мицкевича. Это одна из главных улиц, и прятаться здесь было негде.

– Поторапливайся, Хеля, – шептала я, таща ее за руку. Мы огибали желтые круги света от фонарей, пробегали мимо магазинов и жилых зданий.

– Стефи, – задыхаясь, сказала Хелена, – я не могу…

– Ну давай же, – шептала я.

– Я не могу… дышать… – Хелена громко втянула в себя воздух, и этот звук разрезал тишину. Потом ее рука безвольно выскользнула из моей, и она упала лицом вниз на тротуар.

Она так и осталась лежать, не шевелясь.

Я опустилась на колени и перевернула ее лицом кверху. Она оцарапала лоб, и на ее бледном как полотно лице кровь казалась особенно яркой. Ее щеки были холодны. Так же холодны были руки. Ее грудь оставалась неподвижной. Я не могла нащупать ее пульс.

Внезапно плотину внутри меня прорвало, и нахлынувшее горе затопило меня рекой. Я потеряла их всех до одного. Всех, кого я любила. И они все ушли по моей вине.

Моя вина. Моя вина. Моя вина…

Я посмотрела на неподвижное лицо Хелены и закричала.

Я снова закричала. Звала ее по имени, трясла, но Хелена не шевелилась.

Вдруг она открыла рот и вздохнула.

Затаив дыхание я схватилась за грудки. В это время голос из темноты рявкнул:

– Halt! Wer ist da?[22]

По моему лицу, ослепляя, шарил луч фонаря. Я услышала звук передергиваемого затвора.

Хелена была жива, но по моей вине нас сейчас убьют. Я медленно подняла руки вверх.

– Пожалуйста, – молила я, жмурясь от направленного в глаза света, – моя сестра больна. Мне нужен доктор…

В темноте я различила сапоги и дуло направленного на нас пистолета. Залаяла собака.

– Доктор! – повторила я. – Пожалуйста!

Сапоги остановились рядом с нами, и немец носком сапога ткнул Хелену в бок. Она закашлялась, и сапоги шагнули назад. За завесой света немцы о чем-то переговаривались.

Затем прежний голос, коверкая польские слова, приказал нечто, что, по-видимому, означало «возьми ее» и «следуй за нами».

Едва держась на ногах, я взяла Хелену на руки. Так и не придя в сознание, она повисла у меня на руках. Меня шатало под ее тяжестью, но я продолжала медленно плестись за патрулем. Один немец-полицейский шел за мной, наставив мне в спину автомат.

Нас арестовали, и я знала, что за этим последует. Они будут избивать и пытать меня. Узнают, что я носила еду евреям. Что пыталась устроить побег для еврея. Что мои документы – фальшивка.

Что от одного взгляда на них у меня к горлу подступает тошнота и закипает кровь.

По правде говоря, мне было бы приятно сказать им это, но вряд ли удовольствие продлилось бы больше одной или двух минут.

Наконец мы добрались до полицейского участка, но внутрь меня провели не с главного, а с бокового входа. Я положила Хелену на скамью в обшарпанном коридоре с ярким электрическим освещением, и двое полицейских обыскали мой рюкзак. Они вытащили на свет чашку, спички и полкраюшки хлеба. Полкраюшки хлеба. Доля Хелены, которую я дала ей, когда мы остановились возле ручья. Я посмотрела на неподвижное лицо сестры. Почему она не съела хлеб?

Один из полицейских обыскал мои карманы, после чего попытался снять с меня пальто. Я оттолкнула его руки. Под пальто у меня не было ничего, кроме белья, а все мои сбережения были спрятаны в лифчике. Я не знала, как они к этому отнесутся. Снова оттолкнула протянувшиеся ко мне руки, и второй полицейский засмеялся. Они обменялись несколькими фразами, возможно на мой счет, и вышли.

Немец с пистолетом остался меня сторожить. Он молчал. Даже не смотрел на меня. Видимо, знал, что сейчас последует. Мой страх немного прошел, хотя, возможно, и безосновательно.

Я села рядом с Хеленой. Она дышала, но глаза были закрыты. Я гладила ее по волосам, гадая, чем все это для нее закончится.

В конце коридора отворилась дверь, и оттуда высунулась мужская голова. Человек оглядел нас обеих, затем поманил меня к себе. Я посмотрела на охранника, но он не шевельнулся. Ну что же, значит время пришло. Я наклонилась, чтобы подхватить Хелену.

– Nein, не надо. Я сам, – сказал мужчина. Он подошел к нам и взял Хелену на руки. На нем был немецкий офицерский мундир, но его польский был почти безупречен, в нем можно было различить лишь легчайший акцент. Я последовала за ним; в комнате, куда мы вошли, не было ни полицейских, ни эсэсовцев, не было также ни ружей, ни дубинок. Вместо этого здесь стояли письменный стол, шкафчик и кушетка, на которую мужчина положил Хелену.

– Меня зовут доктор Беккер, – сказал он, вытаскивая из кармана стетоскоп. – Это ваша сестра?

Я кивнула, потеряв от удивления дар речи.

– Расскажите, что с ней случилось.

Пока он стаскивал с Хелены огромное для нее платье, я отвечала на его вопросы. Мне было страшно оттого, что он прикасался к ней, но еще больше я боялась оставить ее без помощи. Он спросил, что и когда мы ели и как она себя вела перед тем, как потерять сознание. Он осмотрел ее синяки. Хелена зашевелилась и открыла глаза.

– Лежи спокойно, – велел ей доктор Беккер. Затем повернулся ко мне: – Садитесь, пожалуйста. Хотите повесить свое пальто?

Я села и отрицательно покачала головой, запахнувшись еще сильнее.

– Подождите, пожалуйста, здесь, – сказал он и вышел из комнаты.

Сейчас сюда придут полицейские, думала я. Они уведут меня с собой, и я больше никогда не увижу Хелену. Меня окатила волна озноба.

Дверь отворилась, и в комнату снова вошел доктор. В руках у него были две чашки чая. Он дал одну из них мне и, посадив Хелену и держа у ее рта чашку, стал поить ее чаем.

– Ваша сестра истощена, к тому же она очень устала, – сказал врач. – Все, что ей требуется, – это отдых и хорошее питание.

Он достал из кармана пачку печенья, помог Хелене встать на ноги и дал ей одно.

– Пейте, – обратился он ко мне. – Чай очень сладкий и в нем немного молока. Судя по вашему виду, это то, что вам сейчас надо.

Я послушалась, продолжая внимательно следить за ним поверх чашки. Мне казалось, что все происходящее – какая-то ловушка.

– У нее небольшой жар и в легких не вполне чисто, – продолжал он, – так что я дам вам антибиотики и аспирин. Вы будете ей их давать? Не продадите лекарство?

Я посмотрела на Хелену, которая, забыв о хороших манерах, с жадностью поглощала печенье, и помотала головой.

– Я буду давать ей лекарства.

– Хорошо. Я вас завтра навещу, чтобы убедиться, что все идет как надо. Какой у вас адрес?

Я была так потрясена, что дала ему свой адрес. Затем он вызвал двух полицейских, которые проводили нас до дому, чтобы мы не наткнулись на патруль. Я заперла дверь, вымыла Хелене лицо и руки, дала ей антибиотик и таблетку аспирина и уложила в свою кровать. Эмильки не было. Я только надеялась, что ее визит к матери окончился не так, как мой.

Я села в кресло, прислушиваясь, не раздастся ли стук гестаповцев в дверь, и уснула.

Когда следующим утром в дверь действительно постучали, оказалось, что это пришел доктор Беккер. Как и обещал. Хелена сидела в постели в моей чистой ночной рубашке, с расчесанными волосами, и доктор пощекотал ее подбородок, послушал ее легкие и назвал ее мышонком и маленькой феей. Потом велел мне заботиться о ней как следует и больше не брать ее в дальние путешествия и оставил нам мешок с едой и баночку витаминов.

Больше я его никогда не видела.

В тот день начался четвертый этап моего образования. Я узнала, что неправильно судить о человеке только по его национальности. И не так важно, является ли человек евреем или поляком.

Или даже немцем.

После этой первой акции гетто уменьшилось в размерах, немцы затягивали ограждение вокруг него как петлю. Моего шатающегося столба больше не было. Мы с Максом договорились о новом месте встречи, хотя, если на дежурстве оказывался правильный охранник, можно было подходить прямо к воротам, где через ограду шел интенсивный обмен, в котором участвовали все, кто мог. Евреи меняли все, что у них оставалось, на еду, а люди снаружи, наплевав на немецкие законы, участвовали в этих сделках. Иногда рядом с забором собиралась такая густая толпа, что мне не сразу удавалось высмотреть в ней Макса. Если же у ворот дежурил эсэсовец, единственный звук, который можно было услышать рядом с гетто, был шелест старой газеты, принесенной ветром и застрявшей в колючей проволоке. Максу и Хаиму пришлось переселиться в другую квартиру в этом уменьшившемся гетто: теперь они жили в бывшей кухне вместе с доктором Шиллингером, дантистом из Низанковице, у которого Макс когда-то работал ассистентом, его юной дочерью Дзюсей, другим пожилым человеком, доктором Хиршем, и его взрослым сыном Суинеком. Они собрали вскладчину все ценное, что у них еще оставалось, и Макс принес мне для продажи четыре золотые пуговицы, несколько пар сережек и два пальто.

Я подумала, что он напрасно доверяет мне эти вещи, ведь я попусту потратила все в прошлый раз. И еще потеряла одного из его братьев. Но чувство вины терзало и Макса. Я читала это в его глазах каждый раз, когда мы говорили с ним о его родителях: он был жив, а они – нет. И когда мы вспоминали погибшего Изю. Мы очень хорошо понимали друг друга: Макс и я. Как бы мы ни винили себя, их уже не вернуть. И если будем голодать, горю тоже не поможешь. Поэтому оба прятали свое горе и вину глубоко внутри. Я поднаторела в умении торговаться и перепродавать вещи. Продавать и менять, менять и продавать, пока каким-то образом мне не удавалось раздобыть продукты, чтобы прокормить всех нас.

Это стало похоже на азартную игру. Как остаться в живых назло нацистам.

Мне даже удалось достать туфли и пальто для Хелены, а также найти выброшенный кем-то за ненадобностью коврик для нашей комнаты. Хелена играла на лестнице или на улице с детьми, которые теперь жили в нашем доме, и мы почти ежедневно виделись с Эмилькой, хотя она больше не ночевала у меня в комнате. Наш дом уже не казался, как прежде, наполненным привидениями.

Правда, это не касалось квартиры Диамантов. Она оставалась пустой, и порой, когда я прислушивалась, мне казалось, что из коридора до меня доносятся обрывки разговора на идише. Ноздри ощущали запах блинчиков и сигаретного дыма. А когда я не шевелясь сидела на подоконнике, то почти что видела перед собой Изю, лежащего на полу с закинутыми за голову руками.

Только ничего этого не было в реальной жизни.

Я была как тыква-горлянка. С воспоминаниями, грохочущими в опустошенной душе.

Проведя целый день в беготне по рынкам, я вернулась домой с единственной добычей, что мне удалось приобрести за ту небольшую сумму, которой располагала, – пятикилограммовым мешком крупы. Он был слишком велик для того, чтобы просто спрятать его под пальто. Я крепко стянула шнурками талию и манжеты рукавов своего платья, после чего Хелена, хохоча над моим видом, аккуратно высыпала крупу в рукава и верхнюю часть платья. Мелкие крупинки, впиваясь, вызывали ужасный зуд во всем теле, а моя фигура круглилась в весьма необычных местах, хотя просторное пальто несколько сглаживало это странное впечатление. Тем не менее с таким грузом я не могла встретиться с Максом возле ограды. Мне надо было каким-то образом проникнуть в гетто.

Хелена заперла за мной дверь и подперла ее стулом. Она знала, что я добывала еду для каких-то людей, но никогда не спрашивала, кто они и зачем это делаю. Просто понимала, что так нужно, и верила мне, когда я говорила, что вернусь.

Я тоже в это верила. Попасть внутрь, а затем выбраться наружу не будет слишком сложно. С тех пор как гетто уменьшилось в размерах и его стало легче охранять, правила стали менее жесткими. В последние несколько дней оно находилось под контролем Службы порядка, еврейской полиции, организованной Юденратом – еврейским советом, организованным для того, чтобы от имени Гитлера управлять находившимися в гетто евреями. А если гетто патрулировал польский полицейский, он мог иногда просто отвернуться.

Я вышла из подъезда. Солнце уже село, и дул прохладный ветерок – предвестник близящейся осени. На улице было довольно много народу, но общая атмосфера была какая-то напряженная. Опущенные головы, поднятые воротники, все спешили куда-то по своим делам, хотя была еще только половина седьмого. Никто не разговаривал между собой. Люди не глядели друг на друга. У меня появилось ощущение опасности. Я поздоровалась с паном Шимчаком, нашим новым соседом снизу, покупавшим на углу немецкую газету, но он лишь кивнул головой в ответ.

– Что-то случилось, пан Шимчак?

Он быстро огляделся.

– Гестапо, – ответил он шепотом. – Ты что, не слышала? Они обыскивают все магазины и квартиры на Брамской площади.

Я ничего не слышала. Брамская находилась совсем близко, но наши окна выходили на другую сторону.

– А что они ищут?

– Евреев, конечно. Скрывающихся от… ну, ты понимаешь.

Он имел в виду акцию.

– И что же они нашли? – спросила я с равнодушным видом.

Пан Шимчак не знал. Я медленно пошла в сторону гетто. Простояв довольно долго в тени и убедившись, что рядом с интересовавшей меня секцией ограды никого нет, подошла поближе. Макс сумел ослабить один из рядов колючей проволоки, так что стало возможно, хоть и с большим трудом, пролезать под ним.

Проскользнуть внутрь в платье, набитом крупой, оказалось очень непросто, но в конце концов мне удалось это сделать. К счастью, вокруг все оставалось так же тихо: ни криков, ни выстрелов. Мне сразу же стало легче дышать. Укрепив на тяжелом от крупы рукаве импровизированную повязку, на которой теперь красовалась аккуратно нарисованная чернилами звезда Давида, я впорхнула в гетто.

Отыскать нужную квартиру оказалось несложно: их дом был расположен на главной улице, неподалеку от ворот. Мое появление удивило обитателей комнаты, но еще более они были удивлены, когда я, сняв с себя пальто, встала на одеяло и развязала стягивавшие мою талию и манжеты шнурки, так что вся крупа просыпалась вниз. Суинек Хирш хохотал даже громче, чем Хелена, а маленькой Дзюсе, с длинными черными локонами, было поручено подобрать каждое улетевшее в сторону зернышко, так что я пожалела, что была недостаточно аккуратной.

– Мы получили письмо, – сказал Хаим, глядя, как я вытряхиваю из рукавов остатки крупы. Он выглядел тенью себя прежнего: видимо, работа в больнице гетто, где он пытался помочь истощенным голодом людям, не имея ни еды, ни лекарств, отнимала у него все душевные силы. Макс говорил, что единственное, что он мог сделать, – это облегчить их страдания.

– Хенек пишет, что не знает, как долго их еще будут держать на ферме.

– Лучше бы мальчик оставался там! – откликнулся со своего места престарелый пан Хирш. – Все лучше, чем сидеть здесь, ожидая смерти.

Мы с Максом переглянулись. Мы с ним уже обсуждали, что произойдет, когда закончится сбор урожая и Хенек с Данутой уже не будут нужны.

– Он еще пишет, что сделал Дануте предложение, – нахмурившись, сообщил Хаим. – Довольно странное решение в такое время.

– Не вижу в этом ничего странного, – выпалила я. – Хенеку надо стараться быть счастливым, насколько это возможно. И так долго, как это только возможно.

Я начала натягивать пальто, мне никак не удавалось попасть рукой в болтавшийся за спиной рукав.

– Оставьте мальчика в покое, – сказал старый пан Хирш, махнув рукой. – Пускай себе женится. С чего бы ему сидеть и ждать смерти, вместо того чтобы жениться?

Пан Шиллингер попытался отвлечь пана Хирша от этой темы, а Хаим продолжал бессильно качать головой. Макс помог мне влезть в рукава. Он отлично понял причину моей вспыльчивости.

– Ходят слухи, – тихо сказал Макс, – что в гетто готовится новая акция.

– Не может быть! – воскликнула я, повернувшись к нему. Но, посмотрев ему в глаза, подумала, что, скорее всего, это правда. – Уже есть список?

– Возможно, – пожал он плечами. – А может, они просто выберут определенные улицы. Никто не знает. Официально пока ничего не объявили.

– Что ты собираешься делать?

– Единственное, что я могу тебе сказать, – это что не стану сидеть и ждать.

Макс глядел на меня своими большими карими глазами, которые были так похожи на глаза его брата. Но выражение их было другое. Решимость, которую я никогда не наблюдала в Изе.

Кто знает, возможно, у меня просто не было случая.

Макс расправил лацкан надетого на меня старого пальто своей матери.

– Теперь все будет иначе. Мы уже все знаем и сможем подготовиться. Не волнуйся…

Но я, конечно же, волновалась; волновалась из-за того, что он мне рассказал. Пробираясь через гетто, стараясь отыскать дорогу в тусклом свете луны, так как электрические фонари были погашены, я наконец оказалась возле места с расшатанной колючей проволокой.

Впрочем, волноваться мне следовало по другому поводу. Не успела я приподнять проволоку, чтобы проскользнуть под нею на другую сторону, как почувствовала у себя на шее прикосновение холодного металла. Вздрогнув, я попыталась повернуть голову и уголком глаза увидела, что в меня уперся длинный, поблескивающий в лунном свете ружейный ствол.

Похолодев, я медленно подняла руки вверх. Щелкнул выключатель фонаря, и на заборе появился желтый круг света с вписанной в него моей тенью. Под тяжелыми шагами захрустели гравий и осколки стекла, и в мой затылок уперся еще один ствол. Пистолет, подумала я, так как его владелец подошел ко мне очень близко, достаточно, чтобы сдернуть с моего похудевшего рукава свободно болтавшийся платок с самодельной звездой.

Охранники вполголоса переговаривались между собой по-немецки. Стоя на коленях с поднятыми руками, я думала о смерти. Погибнуть от пули, наверное, не так уж и страшно. Я даже не замечу, как это произойдет. Но что будет с Максом? С Хаимом и остальными? И есть ведь еще Хелена.

Мне надо было прислушиваться. Быть более внимательной. Все надо было сделать иначе.

У меня болели колени, было пусто в груди, поднятые руки налились тяжестью. Про себя я молилась Творцу, Иисусу и Деве Марии. Разговор на немецком прекратился. Я закрыла глаза. Постаралась успокоиться. И стала ждать. Наверное, это была самая длинная минута за всю историю Перемышля.

Вдруг до меня дошло, что в затылок мне уже не упирается оружие. Круг света с моей тенью в центре меняет форму, вытягивается, а хруст шагов по гравию, удаляясь, затихает.

Я не поворачивалась. Не шевелилась. Не дышала.

Фонарь погас и пропал.

Стоя на коленях рядом с оградой, я ждала, ждала довольно долго. Когда наконец я решилась повернуть голову и посмотреть через плечо, рядом со мной никого не было. Я пролезла под колючей проволокой и побежала. Не переводя духа, промчалась мимо станции, перелетела через пути по мостику, пересекла небольшую площадь и, не сбавляя скорости, взбежала на горку по мощеной булыжником улице. Остановилась только возле заднего фасада своего дома и в изнеможении, мокрая от пота, задыхаясь, прислонилась к стене, спрятавшись за кучей мусора. Меня била дрожь, из коленки сочилась кровь.

Я не могла понять, почему все еще жива.

Наконец медленно, прихрамывая, поплелась к своему подъезду. Стянув пальто, я старалась придать своему лицу спокойное выражение, чтобы не напугать Хелену. Рядом с уже примелькавшимся объявлением, обещавшим СМЕРТЬ ТЕМ, КТО ПОМОГАЕТ ЕВРЕЯМ, были наклеены новые плакаты, ими же были облеплены столбы уличных фонарей. Они выглядели достаточно примитивно: слово Jude[25] вверху, «паразиты» – внизу, а между ними детально прорисованное изображение насекомого, по-видимому, блохи. Я обогнула угол дома и, оказавшись на улице, не сразу осознала, что вокруг творится что-то непонятное. Недалеко от нашего подъезда, вниз по улице Мицкевича, собралась небольшая толпа. Оттуда слышались удары, крики, детский плач. А потом я увидела маленькую девочку, стремительно бежавшую ко мне по тротуару. Это была Хелена.

– Что ты здесь делаешь, почему не в…

Она обхватила меня руками, прижавшись к моему животу, и, когда толпа немного отодвинулась в сторону, я увидела, что происходит. Два эсэсовца дубинками избивали ребенка, девочку, по виду младше Хелены; затем из дверей склада на улицу вышвырнули упавшего на тротуар пожилого бородатого мужчину. За ним последовали старуха и девушка с красивыми голубыми глазами, примерно моего возраста, но поменьше ростом. В бородатом мужчине я узнала приятеля пана Диаманта, пана Шварцера. Я снова посмотрела на этих троих.

Все они были евреями.

И они были не в гетто.

Затем из складского помещения вывели польскую семью: мужа с женой и двумя детьми в сопровождении пары эсэсовцев. Женщина попыталась оттащить мужчин с дубинками от своей маленькой дочки, которая уже не подавала признаков жизни, и тогда они стали избивать ее.

Один из эсэсовских офицеров выступил вперед, и толпа затихла.

– Смерть евреям и тем, кто их прячет! – провозгласил он и вытащил из кобуры пистолет.

Я оторвала от себя вцепившуюся в меня Хелену, схватила ее за руку и бегом потащила в сторону от собравшейся толпы.

– Смерть евреям! – вопил он. Это был крик бесноватого. Одержимого. Раздались выстрелы.

Один. Два.

Люди закричали и бросились врассыпную. Кто-то мчался мимо нас, некоторые устремились в сторону выстрелов, другие бежали в противоположном направлении.

Три. Меня передернуло. Четыре.

– Что происходит? – спросила цеплявшаяся за мою руку Хелена.

Наши соседи прятали у себя пана Шварцера.

Пять. Я снова вздрогнула.

– Стефи, что происходит?

Они прятали троих евреев. И теперь за это гестаповцы убивали их собственных детей.

Шесть. Меня как будто ударило током. Семь. Снова удар током.

Я обещала говорить Хелене правду, какой бы ужасной она ни была. Но сейчас была неспособна это сделать.

Восемь.

Мы завернули за угол, пробежали вдоль фасада, и я почти инстинктивно свернула в переулок. Хелена, стараясь не отставать, семенила рядом со мной. Поспешно спустившись по каменным ступеням и пройдя через тихий безлюдный дворик, мы оказались перед резной дубовой дверью. Я толкнула ее, и мы вошли внутрь.

В этот час в костеле было пусто. Безмолвно. Пол находился ниже уровня улицы, и в полумраке оконные витражи казались нагромождением тусклых разноцветных пятен. На алтаре стояли зажженные свечи, над ними возвышалось распятие. Опустив пальцы в чашу со святой водой, мы встали на колени и привычно осенили себя крестным знамением, потом сели на заскрипевшую в тишине скамью.

Воздух в костеле был пропитан запахом ладана, и я пожалела, что у меня нет с собой четок. Не получалось сосредоточиться на молитве, в мозгу пульсировала только одна мысль: «Они убили детей. Они убили детей. Они убили детей…»

– Эти дяди стучались к нам в дверь, – сказала Хелена. – Только они стучали неправильно, поэтому я их не пустила…

Меня окатила липкая волна страха.

– Тогда они вышибли дверь и все равно вошли, – продолжала Хелена. – Но не нашли то, что искали.

Я с облегчением выдохнула. Хелена стиснула мою ладонь.

– Стефи, что такое «еврей»?

Я посмотрела на фигуру Христа, размышляя, что ей ответить. Внезапно я вспомнила мужчину, которого когда-то видела на рыночной площади. Когда только начинала жить в Перемышле. Когда сама еще была маленькой девочкой, полной радостных надежд. Продолжая держать Хеленину ладошку, я вытянула вперед обе наши руки.

– Посмотри на нашу кожу, Хеля, – сказала я шепотом. – У тебя она немножко более загорелая, чем у меня, но это ведь все равно кожа? Это кожа, а под ней у нас с тобой кровь и кости, так же как у всех людей. Еврей – это человек, у которого есть кожа и кровь, и семья. Некоторые евреи хорошие, некоторые – плохие, так же как и все остальные. Только у них главный – Моисей, а не Христос. Но не забывай, Иисус тоже был евреем. У нас с ними один Бог, Хеля. Наша мама так говорила.

У меня не было уверенности, что мама именно это имела в виду. Рассуждая о происхождении Христа, она явно была смущена и, возможно, разочарована этим обстоятельством. Однако Хелене вовсе не обязательно было об этом знать. Я наблюдала, как сестра пытается осмыслить услышанное.

– А помогать еврею плохо? – спросила она.

– Нет. Вовсе нет.

Мне было не очень ясно, что она из всего этого поняла. Но девочка кивнула, и мы вернулись домой только перед самым комендантским часом; я провела ее к нашему подъезду через маленький закрытый внутренний двор, чтобы не идти по улице, где мы стали свидетелями ужасного убийства.

Двери в квартиру и в нашу спальню были открыты нараспашку, замки с мясом выдраны из дерева. На полу валялся перевернутый стул, одеяла с кровати сорваны, но, не считая испуга, пережитого моей сестрой, мы не понесли урона. Все наши вещи остались на месте. Нам повезло: нас не ограбили.

Я попросила пана Шимчака помочь мне приделать на место замки, и он с угрюмым видом, пока я варила для Хелены кашу из нашей порции крупы, занялся починкой. За поздним ужином сестренка пела и рассуждала сама с собой о чем-то, играя в только ей понятную игру, и я не знала, что она поняла из недавних событий. Пан Шимчак оставил мне свой молоток и горсть гвоздей, сказав, что они мне наверняка пригодятся.

Мне показалось, что ему нас жалко.

Дождавшись, пока уснет Хелена, я зашла в пустую гостиную и включила в ней свет. Грязная пустая комната показалась мне чужой, хотя я узнала старые царапины на каминной доске: здесь когда-то стояли часы, елозившие по поверхности, когда их заводили. Обои в одном месте были оторваны, и я вспомнила, как пани Диамант вечно их подклеивала. Я с особой остротой осознала, что теперь она уже никогда этого не сделает. Потому что ее нет в живых. Потому что она еврейка.

Почему это все случилось?

Я сидела на подоконнике, упершись босыми ногами в раму, вытирая текшие по лицу слезы. Было уже очень поздно, улицы опустели, только немецкие патрули расхаживали по городу. Трупы внизу уже убрали. Я подняла глаза на луну. Пожалуй, она единственная была такой же красивой, как в прежние времена.

Внезапно раздались хлопок и звяканье стекла. Там, где только что была моя голова, чуть-чуть повыше, я обнаружила маленькую дырочку в оконном стекле, от нее, наподобие паутины, расходились во все стороны маленькие трещинки. Дырочка была маленькая. Идеально круглой формы.

Пулевое отверстие.

Меня как ветром сдуло с подоконника; подкравшись на четвереньках к выключателю, я погасила свет.

На улице раздался взрыв смеха, перемежавшийся немецкой речью: они явно обменивались шутками; потом патруль переместился куда-то дальше. До меня донеслись звук еще одного выстрела и звон разбитого стекла.

Я вернулась в темную спальню, заперла дверь и, придвинув стул к одному из двух окон, приколотила к раме ковер. На следующий день мне удалось за бесценок купить еще один ковер чрезвычайно уродливого вида, и я прибила его вокруг второго окна.

Им не удастся меня победить, думала я. Я им этого не позволю. Не на ту напали.

Мои соседи все поняли правильно.

Одно за другим окна на нашей улице получили затемнение, не стал исключением и пан Шимчак. Я подозревала, что он оставил мне гвозди именно с этой целью.

Я не стала рассказывать Максу обо всех этих событиях, а он не стал посвящать меня в свои планы относительно предстоящей акции. У нас не было для этого времени. Еврейская Служба порядка, будучи под плотным надзором гестапо, не проявляла снисходительности к своим соплеменникам; польская полиция тоже внимательно следила за заключенными. Я торопливо протянула Максу через забор сверток с хлебом и яйцами.

В воздухе пахло надвигающейся бедой.

И она пришла вместе с первыми ноябрьскими холодами, когда небо затянули серые облака, тяжелые от готового просы́паться на землю снега. Гул в гетто. Знакомые звуки. На этот раз я подошла к железнодорожному мостику и увидела вагоны для перевозки скота, толпу людей, собак. Слышны были выстрелы, стреляли очередями. Расстрельная команда. Меня охватила паника.

«Зло, – думала я. – Вот так выглядит зло».

Мне пришлось повернуть назад.

«Ты должен бороться за жизнь, Макс, – думала я. – И Хаим. Доктор Шиллингер и Дзюся. Старый и молодой Хирши. Может, вам нужно спрятаться. Делайте все, что будет в ваших силах. Только не позволяйте им себя уничтожить».

Я слушала паровозные гудки и лязг трогавшихся вагонов и понимала, что снова нарушу данное Хелене обещание.

Как можно было сказать ей, что мир, в котором она живет, – такой?

В тот день я не знала, сколько еды мне нужно купить. Как и в следующие. Гетто находилось под усиленной охраной, оттуда не доносилось ни звука. Забор был снова сдвинут внутрь, отчего территория стала еще меньше, зажав остававшихся там евреев как зверей в клетке. Я обошла новый забор по кругу, но так и не увидела Макса. Я понимала, что его больше нет в живых, но не могла это принять.

Может быть, не могла смириться с поражением.

Я перестирала нашу одежду. Учила Хелену петь, а она плела на пальцах узоры из нити, которые, как ей казалось, подходили к песне. Мы с ней выпили чай с сахаром и легли.

Я вслушивалась в темноту.

Как гестапо узнало, что пан Шварцер прячется в складском помещении? Его кто-нибудь выдал? Или же эсэсовцы просто искали евреев повсюду, обходя дом за домом, вышибая двери, пока не нашли что-то подозрительное?

А может быть, один из нас, кто-то из соседей, сам отправился в гестапо и продал восемь живых душ?

Если это так, то что им мешает поступить так же со мной?

Я пыталась припомнить, не выдала ли себя в какой-то момент. Скажем, упомянула, что купила очень много еды. Интересовался ли кто-нибудь, куда я так часто хожу? А может, Хелена, играя на лестнице, рассказала что-нибудь одной из своих подружек?

А что, если те два немца, приставившие к моему затылку свое оружие, знали, кто я такая? Вдруг они выследили меня, когда я возвращалась домой, рассчитывая поймать на чем-то более серьезном, чем подкармливание евреев? Что, если они позволили мне уйти, чтобы позже забрать вместе со мной мою сестренку?

Я села в постели, вглядываясь в кромешную тьму.

С той поры, когда я, двенадцатилетняя, впервые приехала сюда в почтовой карете, Перемышль был моей школой. Он научил меня, что люди любят вешать ярлыки друг на друга. Еврей. Католик. Немец. Поляк. Это неправильно. Делить людей надо по другим качествам. Доброта. Жестокость. Любовь и ненависть. Только эти разделительные линии имеют значение.

Перемышль указал мне мое место в этом мире.

Прямая и опасная дорога лежала передо мной.

Я положила голову на подушку, прислушиваясь к сонному дыханию Хелены. Размышляла и старалась уснуть.

А потом я услышала эхо в темноте и открыла глаза.

Стук в дверь.

Я выбежала в прихожую и открыла дверь. Там не было гестапо.

И там не было Изи.

За дверью стоял Макс.

– Макс!

Он моргает, глядя на меня, и лампочка у него над головой мигает, готовая вот-вот погаснуть. Вокруг глаз у него черные круги, кожа на одной стороне лица содрана, порванная в клочья рубаха – в засохших потеках крови. Обхватив себя одной рукой, другой он, чтобы не упасть, держится за дверной косяк.

– Фуся, – шепчет он еле слышно.

Я втаскиваю его внутрь квартиры, и он спотыкается, едва удержавшись на ногах. Захлопываю и запираю за ним дверь, и Макс по стене оседает на пол.

– Мне нужна… ночь. Только одна ночь…

Я сажусь рядом с ним на корточки. Его трясет от холода.

– Хеля, – поворачиваюсь я к сестре, стоящей у меня за спиной с округлившимися от удивления глазами, – пойди на кухню и посмотри, не осталось ли в кастрюле на плите теплой воды. Если нет, согрей новую. Но только не включай электричество. Я зажгу масляную лампу. Мы не должны никого разбудить. Можешь это сделать?

Она кивает, не отрывая взгляда от Макса, а затем упархивает на кухню в своей ночной рубашке. Я дотрагиваюсь до его ободранной щеки. Кровь на ней уже засохла. Он сидит с закрытыми глазами.

– Тебя кто-нибудь видел по дороге сюда? – спрашиваю я шепотом. Его голова свесилась набок. – Макс, ответь мне! Кто-нибудь тебя видел?

Он, морщась, мотает головой.

– Ты один?

Его лицо искажает мучительная гримаса. Потом он с трудом произносит:

– Я выпрыгнул.

– Ты выпрыгнул?

– Из вагона.

– Ты выпрыгнул из движущегося поезда?

Он медленно открывает глаза. Бездонные, темно-карие. С нависшими над ними тяжелыми веками.

– Мне нужна… одна ночь. Пожалуйста, Фуся.

«Так, – думаю я. – Так. Что ты собираешься делать, Стефания, Стефи, Стефуся Подгорская? Что ты собираешься делать?»

Надо его согреть. Вымыть. Накормить.

– Пойдем, – говорю я. Он не двигается.

– Вставай, – повторяю я. – Тут только несколько шагов…

Он со стоном встает на ноги и, опираясь на меня, пошатываясь, доходит до нашей спальни. Входит Хелена, бережно, как чашу со святой водой, неся кастрюлю для супа. Она осторожно водружает ее на плиту, а я быстро расстилаю на кровати банное полотенце. Макс ужасно грязный. Я зажигаю лампу и начинаю расшнуровывать его ботинки.

– Там еще осталось немного горячей воды, – говорит Хелена, – я ее вылила в чашку.

– Ты знаешь, как заваривать чай?

– Да, – отвечает она, не спуская глаз с Макса.

– Тогда пойди и завари чай. Пожалуйста. И положи в чашку две ложки сахара. И еще подбрось в печку угля.

Теперь сестра уставилась на меня. Уж очень все необычно. Однако она не произносит ни слова. Молча закладывает в печку уголь и заваривает чай.

Макс то ли уснул сидя, то ли потерял сознание. Я расстегиваю его рубаху и обнаруживаю, что его рваная одежда задубела от засохшей крови. Он просыпается, когда стягиваю с него прилипшую к телу одежду, и сдавленно постанывает от боли. На одной стороне туловища у него содрана кожа; рана неглубокая, но по всей поверхности, а на груди огромный синяк, я такого никогда не видела. Он, как чудовищный фиолетово-малиново-зеленый цветок, покрывает всю грудь от подмышки до подмышки и спускается вниз по животу. Я готова поклясться, что ребра у него сломаны.

Остается лишь радоваться, что его не застрелили.

Вода на плите немного согрелась, и я начинаю осторожно смывать засохшую кровь с лица и груди Макса, из-за чего его раны местами снова начинают кровоточить. Все это время Хелена неподвижно стоит у меня за спиной, и я обнаруживаю ее, лишь когда в чашке, которую она держит в руках, звякает ложечка. Она боится подойти к нам ближе и передает чай мне.

– Возьми, – я протягиваю чашку Максу, – выпей.

Он пытается пить, но покрытые коростами руки не слушаются, его все еще бьет крупная дрожь. Мне приходится придерживать чашку. После этого сажусь с ним рядом и продолжаю отмывать его от крови и грязи, стараясь по возможности не причинять боль. И вдруг он начинает плакать. Слезы катятся из-под опущенных век по небритым щекам.

О, Макс…

Я хочу знать, что он пережил. И где все остальные.

Но не хочу расспрашивать при сестре.

Отмыв его насколько возможно, я натягиваю на себя платье и вытаскиваю из-под него ночную рубашку. После этого надеваю ее на Макса, помогая ему просунуть израненные руки в рукава. Мне не хочется, чтобы он испачкал кровью простыни. Пусть уж лучше рубашка будет в пятнах, не так уж она и хороша.

– Снимай брюки, – приказываю я ему, – мы уложим тебя в постель.

Он повинуется и осторожно опускает голову на подушку, – я вижу, как ему больно, – затем медленно вытягивает ноги под одеялом. Я укрываю его до самого подбородка. Еще пару минут Макса сотрясает дрожь, но вскоре он проваливается в сон.

Хелена сидит на полу возле плиты, скрестив ноги и поджав под себя пятки, и пристально наблюдает за происходящим.

– Стефи, – наконец спрашивает она, – кто он такой?

– Его зовут Макс. Он раньше здесь жил.

Кажется, с тех пор прошла целая вечность.

– Это твой друг? Он называл тебя «Фуся».

Я смотрю на Макса, прислушиваюсь к его прерывистому дыханию.

– Да, это мой друг. Его семья… они все здесь так меня называли.

– Он еврей?

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть ей в лицо.

– Почему ты об этом спросила?

– Потому что его били.

Потому что в мире, в котором живет моя сестра, евреев избивают. Ничего другого она просто не помнит. Я встаю рядом с ней на колени так, чтобы при свете лампы она видела мои глаза.

– Макс – это наша тайна, – говорю я ей. – Это наш с тобой очень большой секрет, о котором мы не должны никому рассказывать. Ни Эмильке, ни твоим подружкам на улице, никому. Если мы проговоримся, Максу будет очень плохо, даже хуже, чем сейчас. Понимаешь?

Хелена кивает с очень серьезным выражением лица, и мне кажется, что она все поняла, но тут сестра спрашивает:

– И он будет спать на нашей кровати?

– Да. Он будет спать на нашей кровати.

Она покорно вздыхает. Глаза у нее закрываются.

Я сооружаю для Хелены гнездышко из своего пальто рядом с печкой, подсовываю ей под голову вместо подушки свернутую валиком юбку и иду к входной двери, чтобы просунуть сквозь ручку ножку стула. Когда возвращаюсь в комнату, Хелена уже спит. Улица за нашими окнами пуста и угрюма. Я подпираю стулом дверь спальни, задуваю огонь в лампе, пододвигаю другой стул к кровати и сажусь рядом с Максом.

Вглядываюсь в его покрытое синяками, с содранной кожей лицо. Он жив. Дышит. Изранен. Но он живой. И вдруг понимаю, что, возможно, мне не хочется знать о том, что случилось, потому что это знание причинит боль.

Внезапно просыпаюсь. Оказывается, и не заметила, как уснула. Выпрямляю спину и протираю глаза. Хелена мирно спит, свернувшись калачиком в своем гнездышке из пальто. Но Максу снится сон.

Это не просто сон – его мучает кошмар.

Его голова мечется по подушке, рукой с содранной кожей он прикрывает глаза.

– Mame, – бормочет он.

– Ш-ш-ш, – шепчу и кладу руку ему на грудь. Он снова что-то бормочет, и я наклоняюсь к нему поближе, но не могу разобрать слова. Может быть, это «Эрнестина» или что-то другое, но вдруг он отчетливо произносит:

– Прыгай. Прыгай!

Вместе с криком Макс широко открывает глаза. Я зажимаю ему рот ладонью, и на мгновение мне кажется, что он может меня ударить. Наконец в глазах у Макса появляется осознанное выражение, и он перестает метаться. Я убираю ладонь и качаю головой.

Он кивает, все еще тяжело дыша.

Некоторое время сижу молча, давая ему успокоиться, затем спрашиваю:

– Хочешь поесть?

Он снова кивает. Даю ему ломоть хлеба с остатками масла и чашку воды. Макс приподнимается в постели, чтобы поесть, а я пристраиваюсь на краешек кровати рядом с ним, стараясь не шевелиться, чтобы не причинить ему боли. Больше не могу сдерживаться. Я должна знать.

– Макс.

Он застывает.

– Где Хаим?

Он не смотрит на меня. Снова опускается на подушку, моргает, глядя в темный угол комнаты.

– Это твоя сестра? – спрашивает он.

– Да.

Я выжидаю минуту, потом повторяю вопрос:

– Макс, где Хаим?

– Его нет, – отвечает тот шепотом. – Он не спрыгнул. Обещал, но не прыгнул.

– Что произошло?

Он опять, моргая, смотрит в пустоту, и мне кажется, что не станет отвечать, но наконец говорит:

– Мы построили укрытие. Тайник в подвале. Туда вела дверь, но мы ее замаскировали, построив поверх нее стену, а подвальные окна заложили мешками с песком и засыпали соломой. Когда началась акция, мы, пятьдесят или шестьдесят человек, спрятались там в темноте…

Я помнила это чувство, когда мы прятались во время бомбежки.

– А где были Хирши? И Шиллингеры?

Макс покачал головой.

– Их не было в списке. Гестаповцы ходили от квартиры к квартире и тех, кто был в списке, но не явился на сборный пункт, расстреливали на месте. Нам было слышно. Выстрел за выстрелом. Снова и снова. Может, было бы лучше, если…

– Ты тоже был в списке?

– Да. И Хаим. Поэтому мы спрятались. Мы прятались целый день, и я смотрел, там между мешками с песком была крошечная дырочка, но через нее было видно… – Он зажмурился. – Я видел, что они делали… видел… с младенцами. За что, Фуся? За что?

Я не знаю. Протягиваю ему руку, и он крепко стискивает ее в ладони.

– Мы весь день сидели тихо, даже дети молчали, и, когда акция уже почти подошла к концу, ружейный штык проткнул мешок с песком и солому, впустив в подвал немного света. Это был полицейский из Службы порядка, который, угрожая бросить в подвал гранату, потребовал выйти, если кто-нибудь там прячется. Я жестом руки призвал всех сидеть тихо и не шевелиться, так как он не знал, что мы здесь. Он уже собирался уходить, они бы нас не нашли. Но в это время женщина, сидевшая возле окна, потеряла голову, и, прежде чем я успел ее остановить, разбросав в стороны мешки с песком, вытолкнула наружу свою маленькую дочку, велев ей спасаться бегством. Тогда этот негодяй из Службы порядка, схватив девочку, поволок ее к гестаповцам, которые избивали ее до тех пор, пока она не показала им вход…

Я кладу другую ладонь поверх его руки. Он говорит все быстрее.

– Явились гестаповцы и вытащили нас из подвала, избивая прикладами и стреляя в тех, кто падал. Потом они выстроили оставшихся в шеренгу, и Хаим сказал мне… он сказал, чтобы я повернулся и подставил грудь под дуло винтовки, потому что они не смогут расстрелять нас дважды. Но тут пришел эсэсовец и сказал, что в вагонах еще есть место и что им нужны жирные евреи… для мыла. Я не хотел, чтобы из меня сделали мыло, Фуся.

Я помотала головой.

– Вагон был так набит людьми, что трудно было дышать, я с трудом мог пошевелить руками. Один мужчина рядом со мной повесился на брючном ремне, и я подумал… – по его лицу снова покатились слезы, – подумал, что лучше умереть самому, прежде чем они убьют меня. В брюках были спрятаны зубоврачебные щипцы, я разрезал ими проволоку на окне, и Хаим пообещал… он обещал, что выпрыгнет сразу же вслед за мной, чтобы нам вместе умереть, и люди подняли меня и стали выталкивать из окна. Но они выталкивали меня головой вперед, и это было глупо. Я не хотел вылететь из вагона вниз головой и погибнуть под колесами поезда. Хотя я и хотел умереть. Поэтому я потребовал, чтобы они втащили меня обратно и снова вытолкнули, но уже ногами вперед. Я висел, схватившись рукой за окно, потом поезд стал делать поворот, и я упал на насыпь, ударившись о столб ограждения. Когда я очнулся, то увидел хвост уходящего поезда. Я был жив, но моего брата не было видно нигде поблизости, и я взмолился Богу, вопрошая, почему так случилось.

«Потому что тебе предначертано остаться в живых, Макс, – думаю я, держа его руку. – Потому что тебе предназначено выжить».

Но я не могу произнести это вслух. Невелико утешение – остаться в живых, когда погибла вся твоя семья.

– Я нашел еще двоих, выпрыгнувших после меня. У одного была сломана рука, у другого – ключица; они сказали мне, что Хаим не стал прыгать, так как увидел, что я не шевелюсь, и решил, что я погиб и он ничем не сможет мне помочь… Он предпочел не брать на душу грех самоубийства, пусть лучше его кровь будет на руках у немцев…

Макс остановился, его душили слезы. Я плачу вместе с ним. Хаим, который всю жизнь мечтал лишь о том, чтобы лечить людей…

– Укрылись у моего друга, владельца кофейни; мы там раньше катались на лыжах…

Я вспомнила, Изя когда-то рассказывал мне об этом человеке.

– Он позволил мне переночевать у себя, но дольше я не мог там оставаться, его жена была очень напугана, поэтому он положил меня на дно повозки, себе под ноги, прикрыв одеялом, и привез в город; но я не знал, куда идти. Не знал, куда идти…

Он не знал, куда пойти, и поэтому пошел домой. В свою старую квартиру. Макс дрожит, он как будто вылез из ванны с ледяной водой. Но при этом страшно вспотел. Я кладу ладонь на его мокрый лоб, стараясь не задеть рану. Он ужасно горячий.

– Ш-ш-ш, – шепчу я, – не надо больше разговаривать. Тебе надо поспать…

Ему нужен доктор. Лекарства. Еда, больше, чем я могу обеспечить, и надежное место, чтобы спрятаться. Но все, что у него есть, – это две таблетки аспирина, из тех, что дал мне доктор Беккер, остатки крупы и я.

Я даю ему воды и аспирин и, когда он наконец успокаивается и засыпает, сажусь на стул возле кровати. И я оплакиваю их всех. Изю. Пана Диаманта и мою дорогую babcia. Хаима. И особенно горько я плачу о Максе, которому придется теперь жить без них. Если он сможет.

Он должен жить.

Сквозь ковер на окне в комнату начинают пробиваться первые солнечные лучи. Я задуваю лампу. Хелена вздыхает и ворочается во сне.

Мне надо составить план действий.

Первым делом осматриваю улицу. Там нет патрульных, никто не выглядывает из окон, как в тот вечер, когда убили пана Шварцера. Потом поднимаюсь на чердак и срезаю кусок бельевой веревки. Вернувшись в квартиру, привязываю ее к батарее в пустой спальне пана и пани Диамант. Веревка достаточно длинная, спущенная из окна, она достанет почти до самой земли. Если гестапо снова заявится сюда, Хелена сможет выбраться по ней на улицу, если, конечно, ей хватит храбрости. Думаю, она не струсит.

Когда я возвращаюсь в нашу спальню, Хелена уже не спит, она устроилась на моем месте на стуле и наблюдает за спящим Максом. Поворачивается ко мне, прикрывая рот рукой, ее глаза расширены. Я вдруг понимаю, что она хихикает.

– На нем ночная рубашка! – прыскает она в ладошку.

– Ты, наверное, приняла меня за свою сестру, – шепчет Макс, с трудом разлепляя опухшие веки. – Я – твой сюрприз!

Хелена хохочет, и мне становится ясно, что в этом мире, где в тенях на границе света всегда прячется смерть, я еще могу улыбаться.

Вернувшись с рынка, стучу в дверь условным стуком, слышу, как чиркает по стене вытаскиваемый из дверной ручки стул, и Хелена открывает дверь, аж подпрыгивает от возбуждения. Я не даю ей ничего сказать прежде, чем запру дверь на замок, после чего она выпаливает:

– Ты встретила Эмильку, когда поднималась по лестнице?

– Нет. А что случилось? – Внутри у меня все сжимается. – Она заходила сюда?

– Она стучалась в дверь, но я сказала, что ты не можешь выйти. Она спросила, почему, и я ответила, что ты заболела, но она все равно хотела войти, чтобы спросить, как тебе помочь, но я сказала, что нельзя, потому что ты заразная.

Хелена произносит свою речь на одном дыхании. Я бы предпочла, чтобы она просто сказала, что меня нет дома и я приду позже, но ведь Эмилька все равно могла бы захотеть войти. С соседкой у нас будет проблема до тех пор, пока мы не сможем…

Как бы то ни было, я буду делать что должно, у меня нет другого выхода.

Я смотрю на Хелену, ожидающую моей реакции, и целую ее в голову.

– Я притворюсь, что больна.

Все-таки она очень умная малышка.

Войдя в спальню, я вижу сидящего в кровати Макса. Рядом стоит пустая чашка, значит, Хелена напоила его чаем. Вид у Макса ужасный, но, слава Богу, температура у него, кажется, снизилась.

– Фуся, – говорит он, опустив глаза, – мне придется попросить тебя об одолжении.

Я выкладываю на стол свертки и пакеты. Если мы будем экономить и ограничимся двумя небольшими порциями в день, нам хватит еды на три дня. Понятия не имею, что нам делать после этого. Если, конечно, нас не убьют раньше.

Интересно, о чем еще хочет попросить меня Макс?

– Мой брат, – начинает он, – Хенек… Он не знает…

Последний его брат, оставшийся в живых. И Хенеку неизвестно, что стало с его семьей.

– Не знаю, что он сможет предпринять, – говорит Макс, – но он ни в коем случае не должен возвращаться в гетто. Он должен использовать любую возможность для спасения. Он не знает… как это было. Его не было на месте, когда увозили наших родителей. Как я могу ему об этом написать?

Конечно, он не может. Немцы обязательно прочтут письмо, и страшно представить, что они после этого сделают с Хенеком. Я вздыхаю.

– Схожу туда сегодня, – говорю я. – В любом случае считается, что я болею.

По дороге мы обмениваемся ничего не значащими фразами, и Макс кивает и улыбается; на нем пальто и шляпа, которые мне удалось отыскать на помойке. После четырехкратной стирки они уже не выглядят такими грязными. Он идет опустив голову, и его вид не привлекает особого внимания, но мы стараемся держаться боковых улочек, огибаем пятна света под уличными фонарями и, перейдя через железнодорожные пути, наконец оказываемся возле той секции забора, в которой много недель назад Макс ослабил колючую проволоку и где немцы не стали в меня стрелять.

Хенек уже ждет по ту сторону ограды и, завидев нас, выходящих из-за угла вместе с Данутой, расплывается в улыбке. Вокруг нет никого в мундирах и с автоматами, но я отлично помню холод металла на шее и ожидание выстрела. Лоб покрывается холодной испариной.

Ловлю на себе взгляд Макса.

Данута проползает под забором, поднимается на ноги и изо всех сил ударяет Хенека кулаком в живот.

Вот уж не ожидала, что она на такое способна!

– Трус! – зло шепчет она. – Как ты мог дать незнакомому человеку Фусин адрес? Мог бы и сам прийти, да только у тебя храбрости не хватило…

Хенек согнулся, схватившись руками за живот.

– Но мне сказали… мне сказали, что ему можно доверять! Он тут вечно торчит возле забора, ищет выгодные сделки!

– А откуда ты знаешь, что у него в то же время нет сделки с гестапо?

Макс поворачивается ко мне.

– Нам пора прощаться, – он пытается улыбнуться, но у него не очень получается. – Спасибо, Фуся.

Он целует меня в щеку, лишь на мгновение задержавшись возле моего лица, и, проскользнув под забором, машет мне рукой. Велит скорее бежать прочь.

Лишь в тот миг, когда Макс прижался ко мне щекой, я вдруг осознала, что не мне одной страшно отпускать его назад в гетто. Он тоже боится. Иначе и быть не может. После всего пережитого здесь.

Я не хочу, чтобы он уходил. Но, по крайней мере, Хелена будет теперь в безопасности. К тому же на полке в шкафу почти не осталось еды.

По-видимому, я сделала все, что было в моих силах.

Пустая тыква-горлянка.

На следующее утро, прихватив с собой Хелену, я отправляюсь на поиски работы. Мне ничего не удается найти, вокруг полно девушек вроде меня, а также мужчин и женщин, и все они тоже в поисках. Я даже пересекаю железнодорожные пути и попадаю на территорию, бывшую когда-то частью гетто. Сейчас здесь живут другие люди, и в душе теплится надежда найти новые магазины, где требуются рабочие руки. Для меня тут ничего нет.

Как бы сейчас пригодились мои отданные впустую 340 злотых!

– Так это здесь живет Макс? – спрашивает Хелена, указывая на забор, когда мы с ней заворачиваем за угол. Ворота в гетто находятся недалеко отсюда, перед ними расхаживает взад-вперед немецкий охранник. Люди толпятся по другую сторону ограды, но торговля сегодня не состоится. Макса среди них, скорее всего, нет. Внезапно раздается крик.

Мальчик, или юноша – мне не разобрать с того места, где я стою, – упал на колени внутри ограды, и охранник поднимает над его головой ружейный приклад. Я хватаю Хелену за плечи, чтобы повернуть ее лицом к себе. Но потом останавливаюсь. И позволяю ей увидеть. Когда тяжелый приклад опускается на голову мальчика, он, не издав ни звука, валится на землю. Люди по обе стороны ограды стоят не шевелясь. Охранник перед воротами продолжает свое размеренное движение.

– Стефи, – вопросительно произносит Хелена, но она явно не знает, что сказать дальше.

– Да, – отвечаю я тихо, – Макс живет здесь, именно поэтому мы ему и помогаем. И именно поэтому он и Данута всегда будут нашей тайной. – Хелена смотрит на меня снизу вверх. – Это будет наша самая большая, самая глубокая тайна, несмотря даже на то что они теперь не у нас. Если кто-нибудь об этом узнает, для нас это будет очень опасно. С нами может случиться то же, что с этим мальчиком.

Она кивает и оглядывается на ворота.

– Значит, мы уже больше не сможем помогать Максу?

Мне не хочется отвечать ей: «Да». Не такого ответа она ждет. Хелена вкладывает ладошку в мою, и мы уходим.

Я покупаю нам на ужин две уцененные булочки перед закрытием хлебной лавки. Спустя еще пару недель передо мной встает выбор между покупкой хлеба или угля для печки. Я останавливаюсь на хлебе, и в тот же день, как назло, температура опускается ниже нуля, холодный ветер сдувает снег с верхушек холмов и крутит его в воздухе.

Мы ложимся спать в пальто, прижавшись друг к другу под одеялом и прислушиваясь к завыванию ветра за окном; на завтрак вместо чая приходится довольствоваться горячей водой. У меня не осталось никаких вещей на продажу, нет денег для того, чтобы купить что-нибудь и потом перепродать, и мы даже не можем спуститься к Эмильке: она уехала к матери в Краков. Хелена опять начала худеть. Юбка, которую я ей когда-то купила, теперь болтается у нее вокруг талии, а когда она спит, в груди у нее слышны хрипы.

Пережив три мучительные ночи, я одалживаю у пана Шимчака пилу и распиливаю наш стол пополам. От этой работы у меня ноет рука, пол покрыт слоем опилок, но зато мы все еще можем использовать оставшуюся половину стола, прислонив его к стенке, к тому же у нас теперь есть дрова для печки. Тратим их очень экономно. Хелена подмела опилки с пола, и они тоже пошли в дело.

Мы забираемся в постель, я обнимаю сестренку, чтобы та согрелась, и жду, пока она уснет. Теперь можно сосредоточиться на своих мыслях: надо решить, как жить дальше. Как бы мало мы ни ели, продуктов нам хватит не больше чем на два дня, у нас совсем нет денег и осталось полстола. Я не видела Макса и Дануту с тех пор, как они вернулись в гетто; наверняка дела у них еще хуже, чем у нас. Завтра надо снова поискать работу. Или, может быть, наняться к кому-нибудь из соседей стирать белье? Но даже если они согласятся, у меня нет для этого мыла. Можно вернуться на ферму, но нам будет нечем отапливать большой дом, к тому же непонятно, что мы будем там есть. Зимой это невозможно, тем более что из дома вынесли все вещи.

Я глажу Хелену по волосам и перебираю в уме маминых друзей из Бирчи, думая, кто из них мог бы приютить у себя сестру. У мамы был выбор, и она решила оставить ее с Зелинскими, но даже сама мысль о том, чтобы вернуть к ним Хелену, кажется мне предательством. Вместе с тем невозможно допустить, чтобы она голодала. Я кладу голову рядом с ней на подушку.

Если мне не удастся завтра найти работу, придется на что-то решаться.

Я выхожу на поиски с восходом и возвращаюсь домой на закате, но работы нет. И до сих пор нет понимания, «на что придется решаться». Я знаю только, что не справилась со взятой на себя ответственностью за сестру.

Не притрагиваюсь к своей порции еды, решив сохранить ее до завтрашнего дня.

Но внезапно вспоминаю, что сегодня канун Рождества, и отдаю еду Хелене, втайне надеясь, что она не вспомнит, какой сегодня день.

Сегодня по сравнению со вчерашней ночью не так холодно, и мы решаем не сжигать остатки стола. Тем не менее дрожим, не в силах согреться, в животе у меня урчит от голода, и, дождавшись, когда Хелена уснет, я даю волю слезам. Меня сотрясают рыдания. Я оплакиваю всех ушедших. Мальчика, убитого винтовочным прикладом; голубоглазую девочку, которую застрелили на нашей улице; Эрнестину Диамант, которую так никогда и не видела. Плачу о судьбе Макса и Дануты и о Хенеке, скорбь терзает мою душу. Но более всего, если быть честной, плачу от собственного бессилия. Я несчастна, меня терзают голод и отчаяние, и я чувствую себя побежденной. Потому что не умею смиряться с поражением.

Внезапно, хотя слезы еще текут у меня по щекам, успокаиваюсь. Мне становится тепло в холодной комнате, как будто чьи-то руки нежно обняли меня и к моей щеке прижалась щека. Я вспоминаю Изю и тот вечер, когда он сказал мне, что хочет жить. Вспоминаю насмешливое танго и то, как он провожал меня по заснеженным улицам до Марысиного дома. Как мы смеялись, стараясь выбраться на лестничную площадку, не разбудив Розу и Регину, а потом крадучись поднимались на чердак, стараясь, чтобы нас не услышала пани Полер, держа в руках…

Я открываю глаза. Сажусь в кровати. Я, наверное, спала. Мне снился сон. Но это был сон о том, что когда-то было реальностью. Выскальзываю из постели, матрасные пружины стонут, протестуя, но Хелена даже не пошевельнулась. Укутываю ее одеялом, опускаю ноги в холодные туфли – пальто и так уже на мне – и ощупью нахожу на высокой каминной полке ключ от чердака. Пустая квартира встречает меня гулкой тишиной. Я на цыпочках покидаю спальню и бесшумно закрываю за собой входную дверь.

Как и прежде, мне важно, чтобы соседи ничего не слышали.

Лестница, ведущая на чердак, погружена в чернильную тьму, но я по памяти знаю, куда наступать, чтобы не заскрипели деревянные ступени. Отпираю чердачную дверь. Лунный свет, проникая через окошко в противоположном конце чердака, серебрит бельевые веревки и отбрасывает на пыльный пол причудливые, похожие на привидения тени. Крыша с той стороны, где расположена кирпичная дымовая труба, срезана под острым углом, и я встаю на колени у закрылков, там, где стропила соединяются с полом.

Сколько месяцев прошло с тех пор, как мы так же стояли здесь на коленях вместе с Изей. Мы тогда провели здесь так много времени целуясь, вместо того чтобы выполнить то, зачем нас сюда послали, и, когда наконец вернулись, пани Диамант устроила нам выволочку. Думаю, она обо всем догадалась. Но мы тогда сделали то, о чем она нас просила.

– Никому не пришло бы в голову заглянуть сюда, – сказал в тот день Изя, жарко дыша мне в ухо, – даже тебе…

Снаружи отверстие совершенно незаметно, оно прячется в тени. Закрылки уходят далеко в глубину, и если лечь на живот и проползти до конца…

Стиснув зубы, я просовываю руку в дыру, на лбу у меня выступает холодный пот. Когда-то, когда я была юной и наивной девчонкой, сыновья Диамантов любили пугать меня страшными историями о мертвецах, которых прятал в закрылках предыдущий хозяин.

Сейчас я, конечно, не боюсь наткнуться на труп, а вот схватиться за мышь вполне возможно. Или даже за крысу, которая запросто может укусить. Или, по крайней мере, бегает там шурша. Однако, когда моя рука дотрагивается до чего-то мехового, оно не двигается и кажется холодным. Я вытаскиваю его на свет.

Это лисья шапка пана Диаманта. А еще меховые воротник и муфта пани Диамант. И меховая подкладка от куртки. И палантин. Целая куча меховых вещей, о которых я совершенно забыла. До тех пор пока они мне не приснились.

Или пока мне не явился Изя и не напомнил о том, что я должна выжить.

Утром Хелена просыпается, укутанная в меха, ей тепло и уютно, и она смеется от счастья. Ей не хочется вылезать из постели, и она нежится в тепле, пока я рассказываю ей о своих дальнейших планах.

У меня есть родственник, самый настоящий. В Лежайске. Не сказать, что мы очень близки, однако, скорее всего, можно остановиться у него на одну ночь, чтобы провернуть там сделку. Он живет в пятидесяти километрах отсюда, это достаточно далеко, так что наверняка там непросто купить меховые вещи. Там это считается роскошью. А мне надо выручить за них как можно больше денег. Хелена плотнее, по самую шею, заворачивается в палантин.

– Стефи, ты уверена, что хочешь это продать?

Я улыбаюсь.

– Подскажи мне, как лучше поступить. Что ты выбираешь: теплый мех или сытый желудок?

Она выбирает еду, ведь и в самом деле умная малышка.

Мне очень нужно, чтобы она вела себя разумно. Эмилька все еще в отъезде, поэтому Хелене придется остаться дома одной, самой готовить себе еду, держать двери на замке и поддерживать в комнате тепло так, чтобы не спалить квартиру.

– Обещаешь, что, пока я не вернусь, ты никуда не будешь выходить, даже поиграть ненадолго? Ты понимаешь, что это очень важно?

Она кивает.

– А если произойдет что-то непредвиденное, ты спустишься к пану Шимчаку, хорошо?

– Не беспокойся, Стефи. Я справлюсь.

И, как это ни легкомысленно с моей стороны, я верю. Оставляю ей двухдневный запас еды, немного оставшихся от нашего стола дров, несколько найденных на помойке старых журналов и ножницы для того, чтобы она сделала аппликацию. Хеленка обещает, что получится очень красиво. И к тому времени, когда из-за горизонта встает позднее зимнее солнце, я уже нахожусь в пяти километрах от Перемышля.

Мне повезло поймать попутную фермерскую повозку и проехать больше двадцати километров. Я слезла с нее совсем озябшей, но леса вокруг так хороши: снежная пыль алмазами сверкает на ветвях деревьев, и туман тает над полями и вершинами холмов. Оставшуюся часть пути проделываю пешком, быстрая ходьба согревает.

В Лежайске дверь мне открывает жена двоюродного брата. При виде меня на лице у нее появляется удивленное и даже слегка подозрительное выражение, но уже через полчаса я получаю за меха вдвое больше против того, что могла бы выручить в любой комиссионке Перемышля. После этого покупаю столько еды, что не в силах унести. Жена кузена интересуется, что я собираюсь делать с таким количеством продуктов, и, услышав в ответ: «Перепродам их», смеется и обещает привезти их мне на следующей неделе, так как она все равно собирается навестить свою сестру, поедет поездом и ей не составит труда передать мне мои покупки.

Переночевав у них на диване, к вечеру следующего дня возвращаюсь домой, в Перемышль, где можно наконец отогреть озябшие руки и опустить натруженные ноги в таз с теплой водой. При виде сокровищ из моего рюкзака Хелена визжит от восторга. Наш роскошный ужин состоит из яиц, ломтиков поджаренного хлеба со сливочным маслом и стакана молока для каждой в придачу; в углу притулился небольшой мешок с углем, а на стену пришпилено множество вырезок из журналов. Не представляю, где Хелена раздобыла булавки, но это и неважно. Если мы будем достаточно экономными, нам хватит еды на четыре, а может быть, и пять недель. Я также смогу подкармливать Макса, Дануту и Хенека.

Мне пока неясно, как мы будем выживать дальше, но сейчас чувствую себя как в тот первый вечер, когда ко мне постучалась Эмилька. Как будто я королева в своем маленьком королевстве.

Во сне я вижу Изю. Но только он находится где-то очень далеко от меня.

Спустя неделю мой двоюродный брат завозит нам два мешка картошки, масло, яйца, свеклу, сушеные яблоки, репу и три связки лука, а еще через четыре недели я завязываю рукава пальто и наполняю сумку и карманы последней передачей для гетто. На этот раз продуктов больше, чем я могу передать Максу через забор, потому что мне надо снабдить их едой на несколько дней. Все прошедшее время я перепродавала продукты, скупала вещи в комиссионных магазинах, а иногда рылась в мусорных ящиках рядом с домами состоятельных людей и, отыскав вещи поприличнее, отстирывала их и чинила. Теперь, когда запасы еды почти подошли к концу, мне опять надо отправляться в путь, чтобы выторговать за них побольше денег и снова купить еды. На это уйдет два, а может, и все четыре дня.

И я не могу допустить, чтобы все это время они голодали.

Выуживаю свою белую нарукавную повязку из узкой прорехи в матрасе и разрешаю Хелене отправиться играть на площадку в конце улицы до моего возвращения или пока она не замерзнет. Для конца февраля стоит на редкость теплая погода, солнышко светит, напоминая миру о наступающей весне. Подойдя к воротам гетто, я вижу, что сегодня дежурит не немецкий, а польский охранник. Несколько человек поблизости пытаются продать продукты, но я заворачиваю в боковой проулок, туда, где расшатанная колючая проволока позволит мне проникнуть внутрь.

Неожиданно мое хорошее настроение куда-то испаряется. Сердце гулко колотится, почти выскакивая из груди. Я слышу немецкую речь и, кажется, ощущаю холод упершегося мне в шею автоматного дула. У меня перехватывает дыхание. Мысли путаются в голове. Прикасаюсь рукой к шее, как будто отодвигая в сторону холодный металл.

Я знаю, что сзади меня нет винтовки.

Но не могу заставить себя открыть глаза. Боюсь смотреть на ограду. Страх сковывает все тело при мысли о том, что может ожидать меня на другой стороне.

А затем задаю себе вопрос: готова ли я оставить Макса, Дануту и Хенека без пищи из-за своего страха?

Открываю глаза. Передо мной всего лишь колючая проволока и старая жестянка из-под помидоров, которую ветер гонит вдоль забора. Проползаю под впивающимися в одежду колючками, поднимаюсь на ноги, отряхиваюсь, надеваю на правую руку повязку и иду вглубь гетто.

Я чувствую на себе взгляды обитателей района, но они избегают встречаться со мной глазами и быстро удаляются. Когда я была здесь в последний раз, люди вели себя иначе. Не знаю, где сейчас живет Макс, на старом ли месте или где-то еще; не знаю, насколько безопасно произносить его имя. Боюсь постучать не в ту дверь. Поэтому спрашиваю о месте проживания не Макса, а Хенека; женщина с заострившимся подбородком и выпирающими из отощавшего тела ключицами указывает мне направление. Кругом так тихо, что я еще долго слышу мягкое шарканье ее удаляющихся шагов. Открываю дверь подъезда, и из глубины дома до меня доносится кашель. Не слышно голосов переговаривающихся между собой людей.

Нигде не видно детей.

Адрес оказался тем же самым: улица Коперника, в самом центре гетто, и на мой стук открывает Данута. Она целует меня в обе щеки, попутно выговаривая мне за то, что подвергаю себя слишком большому риску, и ведет в старую кухню, где все они живут. Увидев еду, она перестает ворчать. Суровый человек, доктор Шиллингер, целует мою руку, а Дзюся, лежащая на кровати, укрывшись отцовской рубашкой вместо одеяла, приветливо машет. Я рада видеть, что все они живы, у меня не было в этом уверенности.

Жалко, что я не принесла больше еды.

– Где Макс? – спрашиваю.

– Он на улице вместе с Суинеком. Ему тяжело находиться внутри, – Данута смотрит себе под ноги. – Он все прислушивается… к звуку шагов на лестнице.

Я понимаю, что она имеет в виду. Слишком хорошо понимаю.

– А старый пан Хирш?

– Он жив.

И все время ворчит, судя по Данутиному сморщенному носику.

– А Хенек? – спрашиваю я.

– С ним все в порядке, – при этих словах лицо Дануты заливает такая густая краска, что мне безо всяких объяснений становится ясно, что он прощен. Я смотрю на ее порозовевшее лицо и вздернутый носик и молюсь про себя о том, чтобы в будущем ей еще долго-долго пришлось прощать Хенека за все, что он может натворить.

Данута быстро прячет еду и торопит меня уходить, попутно давая советы держать голову опущенной и ни с кем не заговаривать, чтобы не привлечь внимания охранников. Она с улыбкой целует меня на прощанье, но в глазах у нее тревога.

Я быстро сбегаю по ступенькам, спугнув попавшуюся на пути крысу и думая, с каким отрадным чувством заехала бы в гетто на танке, сминая по пути ограду из колючей проволоки.

Оказавшись на улице, снова чувствую на себе взгляды. Несмотря на свою худобу, я, видимо, выгляжу слишком здоровой для этого места. На мне пальто и сумка в руках. У меня чистые волосы. Люди слегка поворачивают головы, глядя мне вслед, и я вдруг понимаю, что с таким же успехом могла бы разгуливать по улицам гетто с золотой короной на голове. Слышу окрик.

– Эй ты! Тебе говорю!

Он кричит по-польски. Это поляк. Не сбавляю шага.

– Стой!

Продолжаю идти до тех пор, пока мне на плечо не опускается рука, и, подняв глаза вверх, вижу над собой лицо охранника. Красивое лицо с резко очерченным подбородком и голубыми глазами. Не только язык, но и мундир выдает в нем поляка, и это приводит меня в ярость. Тревога ли в глазах Дануты, страх ли, в котором приходится жить Максу, или незнакомый мужчина, не понять, живой или мертвый, еврей, но в то же время и поляк, лежащий в канаве у ног охранника, наполняют меня таким гневом, что я резко выдергиваю свою руку.

– Что вам от меня надо?

Вид у охранника изумленный. Что, конечно, неудивительно.

– Хочу узнать, что ты здесь делаешь, – он смотрит на мою нарукавную повязку и хмурится. – Ты живешь здесь, в гетто?

Я молчу.

– Предъяви документы.

Не двигаюсь с места.

– Документы!

Неохотно достаю из сумки свои бумаги, отдаю ему, наблюдая, как он пробегает их глазами. На них нет штампа «еврейка».

– Тебе должно быть стыдно, – выговаривает он мне, возвращая документы. – Хорошенькая девушка, а слоняешься по гетто.

«Это тебе, а не мне надо стыдиться», – думаю я, и, видимо, это так ясно написано у меня на лице, что его густые пшеничные брови под козырьком сходятся в сердитой гримасе.

– Отвечай, что ты здесь делала, не то я тебя арестую.

– Продавала кое-какую еду. Что тут такого?

– Закон запрещает помогать евреям.

– Я и не помогаю. Это они помогают мне. Им нужна еда, а мне нужны деньги. Какой закон может мне это запретить?

На мгновение мне кажется, что охранник сейчас улыбнется в ответ на мою дерзость, но я ошибаюсь.

– Мне придется тебя арестовать, – говорит он. – Понимаешь? Моя обязанность как охранника передать тебя гестапо. Здесь опасное место.

Ему нет нужды мне об этом напоминать.

– И в гестапо с тобой не станут церемониться, несмотря на хорошенькое личико. По правде говоря, не думаю, что девушка вроде тебя вообще может выйти оттуда живой.

Он пытается меня напугать, но у него это не слишком получается. Не потому, что я такая уж храбрая, а потому что я ему не верю. Мне очень страшно.

Но при этом во мне по-прежнему клокочет ярость.

Пристально смотрю ему в глаза. У него кривятся губы.

– Ну что же, – говорит он, – будь по-твоему. Я тебя арестую. Пошли. – И охранник быстрым шагом устремляется куда-то по боковой улице.

Я торопливо следую за ним. Сама не могу понять, почему. Он не наставил на меня винтовку. Даже не прикасается ко мне. Он оглядывается, полыхнув в мою сторону взглядом голубых глаз, и ускоряет шаг. А я притормаживаю, глядя, как он идет еще быстрее.

Это очень необычный арест.

Я дохожу до угла и останавливаюсь. Охранник не снижает скорости. Он уже обогнал меня на полквартала. Немного пережидаю, потом делаю гигантский прыжок в сторону. Оказываюсь на другой улице, вне поля его зрения. Никто не кричит мне вслед. Никто не свистит. И я пускаюсь бежать. Бегу со всех ног по боковой улочке, огибаю еще один угол, не забывая прижиматься к стенам домов. И, когда на мгновение оборачиваюсь, чтобы проверить, не следует ли он за мной, вижу лишь мелькание околыша его темно-синей фуражки с золотым ободком. Он выглядывает из-за противоположного угла.

Только теперь до меня доходит, что он пытается помочь мне скрыться.

Кружным путем я пробираюсь через гетто к заветному месту и, убедившись, что поблизости нет ни евреев, ни немцев, ни поляков, проползаю под колючей проволокой, стаскиваю с рукава белую повязку, пробегаю по мосту и оказываюсь на улице Мицкевича. И замечаю на некотором расстоянии позади себя покачивающуюся среди густой толпы на тротуаре синюю полицейскую фуражку.

Охранник вовсе не отпустил меня. Он идет по пятам.

Я убыстряю шаг, стараясь затеряться среди толпы. Дохожу до рынка. Но даже здесь не так много народу, как обычно бывает в это время. Пытаюсь смешаться со снующими вокруг покупателями, раствориться в дыму от костров, спрятаться за женщинами, выкрикивающими сквозь гвалт цены на свой товар, в конце концов ныряю за киоск и продолжаю свой путь, обходя скопившиеся за рыночными прилавками кучи мусора. Долго выглядываю из-за груды кирпичных обломков, так и не убранных отсюда после немецкой бомбежки, – охранника нигде поблизости не видно. Торопливо, то и дело озираясь, проскальзываю под аркой дома № 7 по улице Мицкевича, огибаю заросший травой внутренний двор и вбегаю в парадную.

Хелена уже дома, ее лицо раскраснелось от холода и игры с подружками. Она спрашивает, где я так долго была. Отодвигаю пальцем краешек прикрывающего окно ковра, и у меня перехватывает дыхание. Мой охранник стоит внизу, во дворе, и разговаривает с пани Войцик, вышедшей прогуляться со своей собачонкой. Значит, он сумел проследить за мной. И тут я осознаю собственную глупость.

В документах, которые я ему предъявила, указан мой адрес.

– Кто это? – спрашивает Хелена, выглядывая из-под моего локтя.

– Никто.

Полицейский и пани Войцик, одновременно задрав головы вверх, смотрят на мое окно, и я поспешно убираю палец, чтобы ковер сдвинулся на прежнее место.

– Я хочу есть, – тормошит меня Хелена. – Стефи, а ты не голодная?

– Сейчас вернусь, Хеля.

Она разочарованно вздыхает у меня за спиной, но я уже выбегаю из квартиры и мчусь вниз по лестнице, а потом ожидаю, притаившись за дверью, пока уйдет полицейский. Он улыбается, и на щеке у него появляется ямочка. Как только он уходит, я выскакиваю из подъезда и направляюсь к пани Войцик. Она ждет, пока собака справляет свои дела посреди разросшихся сорняков. Я забыла накинуть пальто и от холода обнимаю себя руками.

– А, это вы, панна Подгорская, – говорит пани Войцик. – Что у вас за дела с полицией?

– Да никаких дел, – отвечаю я. – Что вы ему рассказали?

– Сказала, что вы живете на верхнем этаже вместе с младшей сестрой. Что родители вас никогда не навещают, только родственница бывает. Что вы все время куда-то ходите, но при этом не работаете, и что вы бо́льшую часть времени проводите на рынке и в магазинах, занимаясь торговлей.

Мне раньше не приходило в голову, что пани Войцик так пристально наблюдает за моей жизнью. Еще плотнее обхватываю плечи руками, меня бьет дрожь.

– Ну что ты так на меня смотришь? – говорит она. – Я знаю мужчин. Этого полицейские дела интересуют в последнюю очередь.

– Думаете, мне можно не беспокоиться?

– Послушай, девочка, это же не папа римский. Он обязательно вернется. И единственное, о чем тебе следует беспокоиться, – это о том, что случится спустя девять месяцев после того, как ты впустишь его в дом.

Она издает утробный смешок, и я вдруг понимаю, насколько она мне противна. Покидаю ее вместе с ее собачонкой и торопливо возвращаюсь к себе. Чувствую нервный спазм где-то внутри и знаю, что он меня теперь не отпустит.

Хелена впускает меня обратно в квартиру, и я делаю вид, что у меня хорошее настроение.

– Давай уберемся в комнате, – говорю ей, – и разложим по местам все, что здесь валяется.

– Но я хочу есть!

– Это не займет много времени.

Сестра недовольно бурчит, но берется за швабру, а я тем временем убираю излишки еды в шкаф, подальше от чужих глаз, прячу свою нарукавную повязку в прореху в матрасе и оглядываю комнату в поисках вещей, которые не должны попасться на глаза полицейскому.

Складываю в стопку журнальные вырезки и неожиданно обнаруживаю под ними два нераспечатанных конверта.

– Что это? – спрашиваю я у Хелены.

– Ой! Это почта, пан Дорлих принес их, когда тебя не было. Я забыла…

Схватив один из конвертов, я поспешно вскрываю его. Письмо из Германии, из Зальцбурга. Оно от нашей матери. Она не пишет много: работает на фабрике, Стась, мой брат, работает вместе с ней, и она очень просит меня сходить на ферму, чтобы повидать Хелену, убедиться, что с ней все в порядке, и передать ей, что мама ее любит и скучает по ней. Эту часть мы вместе с Хеленой перечитываем трижды. После этого я открываю второй конверт и, прочитав письмо, кладу его на стол.

Это письмо из Бюро трудовых ресурсов. У меня есть работа. Хорошая работа. Приступать надо послезавтра.

Так дорого обошедшаяся мне взятка наконец достигла цели.

Мы празднуем это событие консервированной ветчиной на ломтиках поджаренного хлеба, и сразу после ужина Хелена засыпает. А я долго сижу возле печки и пью чай, думая о моей новой работе, об Изе и Максе, но при этом меня не отпускают мысли о красавчике полицейском. И, как только я допиваю остывший чай и достаю из-под подушки ночную рубашку, раздается стук в дверь.

Комендантский час давно наступил. Время, по-видимому, уже за полночь. Но на полицейских этот запрет, скорее всего, не распространяется. Я снова чувствую нервный спазм в животе. Машинально приглаживаю волосы и открываю дверь, заранее для себя решив, что ни за что не впущу его в квартиру.

Только это не он.

– Фуся, – говорит Макс, с трудом переводя дыхание, – я только что чуть не убил полицейского.

– Кто-нибудь видел, как ты сюда шел? – шепотом спрашиваю я у него, одновременно закрывая за ним дверь и поворачивая ключ в замке.

– Клянусь, меня никто не заметил. Я был очень осторожен. Переждал в подвале…

– Макс! – кричит Хелена, раскрывая ему навстречу объятия. Она только что проснулась и выглядит заспанной в своей ночной рубашонке. Макс подхватывает ее на руки, и она обвивает его шею руками, но он смотрит на меня. В его глазах читается вопрос: можно ли остаться?

Я отрезаю ему ломоть хлеба, наливаю чай, и он рассказывает Хелене сказки до тех пор, пока она снова не засыпает. Мы с ним сидим рядом с печкой, и я жду, когда он заговорит. Макс не сразу прерывает молчание. Потом наконец рассказывает, как ушел из гетто. Безо всякой причины. Он уже больше не мог смотреть на людей из-за колючей проволоки, чувствуя себя зверем в клетке. Как в зоопарке.

Лучше было бы, даже если бы его просто застрелили.

Я зябну, сидя на холодном полу, грея руки о чашку со спитым чаем и думая о том, как близок был Макс к самоубийству, когда выпрыгивал из поезда на полном ходу. Однако сегодня, по его словам, он просто потерял счет времени. Ему казалось, что было чуть больше восьми часов. Но нет, было уже начало десятого. Он уже направлялся обратно, в сторону гетто, но тут его остановил полицейский.

– Я сказал ему, что работаю на фабрике по переработке утильсырья, – говорит Макс, – и что меня отпустили со смены позднее обычного. Что он может пойти туда вместе со мной и что там любой подтвердит мои слова. Но он, конечно, понял, что это неправда. Я выглядел отнюдь не как рабочий с фабрики. И мои лохмотья ничем не напоминали рабочий комбинезон. По моему виду можно было сразу понять, что я немытый истощенный еврей из гетто.

Вскидываю голову и впиваюсь в него взглядом.

– Он потребовал документы.

В удостоверении Макса прямо поверх его фотографии стоит жирный штамп «Еврей».

– Я сказал, что забыл документы дома, и он заявил, что я шпион.

– Шпион? – изумленно переспрашиваю я. – Но на кого шпионишь?

– Не знаю. Но он наставил на меня автомат и сказал, что я арестован и что он отведет меня в гестапо.

Ставлю чашку на пол.

– Мне показалось, что на самом деле он не собирался меня туда вести. Сложилось впечатление, что он просто хочет меня хорошенько припугнуть, а потом отпустить. Но он довел меня почти до полицейской управы, уже видны были ее окна. И тогда я спросил, зачем он это делает, ведь мы оба поляки. Он молчал. На улице было пусто. Я был так напуган и одновременно чувствовал такую ярость, что, не раздумывая, изо всех сил ударил его кулаком по лицу. Он упал на мостовую. У него не было времени, чтобы выстрелить…

Не отрываясь смотрю на Макса.

– Он лежал, и я снова его ударил. И еще. Я мог убежать, но… начал его душить… и он стал умолять меня, умолять, чтобы я его не убивал.

Макс смотрит на свои руки так, как будто они ему не принадлежат. Костяшки на них покраснели.

– Что же случилось потом? – спрашиваю шепотом.

Он хмурится.

– Ничего. Я убежал. Оставил его лежать в канаве и убежал.

Ко мне.

Он растягивается на полу перед печкой, заложив руки за голову.

– Ты должна выставить меня за дверь, Фуся, – говорит он, и глаза его закрываются. – Тебе не следует разрешать мне здесь оставаться…

Думаю, он собирается сказать, что это оттого, что он еврей. И поэтому опасен для меня. Но он лишь говорит:

– Потому что я ничем не лучше их…

Он так устал, что тут же проваливается в сон. Максу хорошо бы побриться и принять ванну, а еще ему необходимо хорошее питание хотя бы в течение месяца, но при этом в моих глазах он вовсе не выглядит измученным, изможденным евреем.

Для меня он борец.

Я ставлю наши чашки на стол, накрываю Макса старым пальто пани Диамант и тихонько ложусь в постель рядом с Хеленой. Но не могу заснуть. Все время думаю об этой фразе Макса. Нет, он неправ. Совершенно неправ.

Он выбрал жизнь.

И в этом его отличие от них всех.

Хелена будит Макса рано утром. Ей не терпится продемонстрировать ему игру с веревочкой, которой я ее недавно научила, прежде чем он отправится назад в гетто. Пока режу хлеб и варю яйца для завтрака, она учит Макса петь песни. Внезапно раздается стук в дверь.

Макс и Хелена обрывают песню на полуслове, как если бы кто-то резким движением выключил радиоприемник, и, когда я оборачиваюсь, Макса уже не видно, в комнате только Хелена, зажимающая рот одной рукой, а другой указывающая на темноту под кроватью. Я жестом велю ей спустить одеяло пониже, и, до того как сделать это, сестра на всякий случай запихивает под кровать мешок с картошкой, загородив таким образом Макса. Прижимаю палец к губам, она кивает в ответ, и я на цыпочках иду к входной двери.

Стук повторяется. Не похоже, что это гестаповцы, они обычно грубо колотят кулаками в дверь, но это и не Эмилька. Стук довольно резкий. Официальный. Некоторое время я колеблюсь, стоя возле двери, затем наконец отзываюсь:

– Кто там?

– Панна Подгорская?

И у меня не остается сомнений в том, кто именно стоит за дверью.

– Панна Подгорская, откройте, пожалуйста, мне надо с вами поговорить.

Я поворачиваю ключ в замке и слегка приоткрываю дверь. Это светловолосый полицейский. Он улыбается, держа снятую фуражку под мышкой.

– Еще раз здравствуйте, – говорит он мне.

На этот раз моя нервозность никак не связана с его голубыми глазами и ямочкой на щеке.

– Можно войти?

Я вцепляюсь пальцами в дверную ручку.

– Не думаю, что это будет правильно.

– Вы совершенно правы. Именно поэтому я захватил с собой товарища.

Из-за его спины показывается еще один полицейский, тоже поляк и тоже с улыбкой на лице. Мое сердце падает в пятки.

– Можно?

Светловолосый полицейский делает шаг вперед и берется рукой за дверь, ставя меня перед выбором либо впустить его внутрь, либо ударить по руке. Я позволяю ему войти, его приятель следует за ним, и вот мы втроем стоим в пустом коридоре. Ни у одного из них нет синяков на лице или заплывшего глаза, и я надеюсь, что вчера вечером Макс напал на кого-то другого. Пан Блондинистый Полицейский заглядывает через приоткрытую дверь в мою спальню.

– Значит, вы тут живете? – спрашивает он и тут же задает следующий вопрос: – А это кто?

Я бросаюсь вслед за ним, но перед нами только Хелена; она стоит в дверях, уставившись на нас широко распахнутыми глазами. Она не доверяет полицейским. Они ей явно не нравятся. Гость не торопясь заходит в комнату, и Хелена пятится назад, закусив губу, потом демонстративно резко садится на кровать. Вид у нее вызывающий, она, похоже, готова защищать кровать до последней капли крови.

– Это моя сестра Хелена, – быстро говорю я. – Хеля, это… человек, которого я вчера встретила.

– Что вам надо от моей сестры? – спрашивает Хелена враждебно. Второй полицейский издает смешок, а пан Блондинистый Полицейский подходит к Хелене и садится перед ней на корточки. Его ноги, по-видимому, находятся всего в десятке сантиметров от лица Макса.

– Я просто хочу поговорить с твоей сестрой, – говорит он. – Мне надо ей кое-что сказать. Нам не хочется, чтобы она попала в беду…

Тут мне, к несчастью, приходят на память слова пани Войцик.

– Ты ведь не будешь возражать, если я захочу помочь твоей сестре?

Хелена еще крепче закусывает губу и делает гримасу. Я могу только гадать о том, что она может сейчас сказать.

«Ты должна что-нибудь сделать, Фуся, – говорю я себе. – Прямо сейчас, немедленно».

– Вы не хотите присесть? – спрашиваю, с улыбкой подвигая к нему стул. Пан Блондинистый Полицейский садится. Он, кажется, доволен. Я тоже довольна, потому что он отодвинулся от кровати и не сможет услышать дыхание Макса.

– Можно предложить вам чай? Может быть, хлеб?

– Благодарю вас, не надо, – этот человек, похоже, состоит из одной белозубой улыбки и ямочек. Он кивком указывает в сторону кровати.

– А где ваши родители?

– Отец умер, а мать в трудовом лагере, в Зальцбурге.

Я смотрю на письмо, валяющееся на столе посреди хлебных крошек, и он берет его в руки. Я терпеливо жду, не выказывая беспокойства, пока он глазами пробегает по строчкам. Однако внутри у меня все кипит. Кто он такой, чтобы вот так заваливаться ко мне в дом и давать мне указания? Я замечаю, что Хелену обуревают похожие эмоции. Надеюсь, что она вчера как следует вымела пыль из-под кровати, и Макс не станет чихать. Пан Блондинистый Полицейский бросает письмо на стол.

– Панна Подгорская… или мне можно называть вас Стефания?

«Ну что ж, – думаю я, – в таком случае ты будешь единственным, кто меня так называет».

Я одариваю его улыбкой.

– Не кажется ли вам, что это нечестно?

– Нечестно?

– Вы знаете сразу два моих имени, а я не знаю ни одного вашего.

Теперь Блондинистый Полицейский чуть ли не сияет. Кажется, он знает, что ямочка на щеке красит его.

– Прошу прощения. Офицер Бердецкий. Но, пожалуйста, называйте меня Маркусом.

Он барабанит пальцами по столу, в то время как его напарник рассматривает вырезки из журналов, прикрепленные к стене позади кровати. Затем он произносит:

– Вы, Стефания, убежали от меня вчера.

– Я думала, это вы от меня убежали.

– Давайте тогда скажем так: мы потеряли друг друга из виду. – Он обводит глазами комнату. – В вашем положении, должно быть, не так просто добывать средства к существованию. Я могу понять, что вам приходится идти… на всякие ухищрения, чтобы достать хоть немного денег. И поэтому вы рискуете, делая порой неправильные вещи.

Внезапно мне приходит в голову, что этот человек, возможно, принимает меня за проститутку.

– И поэтому я пришел, чтобы предупредить вас со всей серьезностью, что вам не следует больше ходить в гетто. Поскольку вы живете без родителей, я считаю своим долгом предостеречь вас и объяснить, что там с вами могут случиться самые нехорошие вещи. Это неподходящее место для юных девушек.

– Гетто – неподходящее место для кого угодно, – говорю я сладким голосом, – даже для вас.

Маркус и его приятель-полицейский обмениваются удивленными взглядами.

– Может быть, вам нужна помощь? Деньги? Или вам надо найти работу? Я могу помочь вам с работой, так что у вас больше не будет необходимости ходить в гетто.

– У меня есть работа.

Брови над его небесными глазами ползут вверх.

– В здании «Минервы». Завтра я приступаю.

– О, гора с плеч от этой новости.

Я, правда, не уверена, что это для него такое уж большое облегчение.

– Вы не будете возражать, если я как-нибудь загляну к вам, чтобы убедиться, что у вас все хорошо складывается на работе? – на щеках у него опять появляются ямочки.

– Мне кажется, это не слишком хорошая идея, – говорю я, улыбаясь ему в ответ. – У меня очень любопытные соседи, и если ко мне в квартиру будут приходить мужчины… сами понимаете, как это будет выглядеть.

– Тогда, может быть, мы могли бы встретиться после вашей работы. Где-нибудь в кафе.

– Возможно, вы захотите пригласить туда вместе со мной мою сестренку? Она любит ходить в кафе.

Я встаю, ожидая, когда он тоже встанет. Ему требуется несколько мгновений, чтобы понять мой намек. У второго полицейского покраснело лицо, но мне неясно, то ли ему стыдно за друга, то ли он изо всех сил удерживается от смеха.

– Ну что ж, надеюсь, мы скоро увидимся. Желаю удачи с вашей работой, Стефания.

– До свидания, офицер Бердецкий.

Я провожаю их до дверей и, вернувшись в спальню, вижу Хелену, свернувшуюся клубочком на кровати. Ее бьет нервная дрожь.

– Все закончилось, теперь все будет хорошо, – говорю я, садясь с ней рядом и прижимая ее к груди. – Честное слово, все хорошо…

Макс высовывает голову из-под кровати, в его черных волосах запуталась паутина.

– К тебе всегда с утра пораньше являются полицейские с целью пофлиртовать?

– Слушай, ты не хочешь залезть обратно под кровать? – огрызаюсь я.

Теперь, когда напряжение спало, эта колкость помогает мне окончательно успокоиться.

Макс собирался уйти рано утром, но теперь он задерживается у меня на некоторое время, опасаясь, что офицер Бердецкий или его приятель могут наблюдать за домом. Я отправляю Хелену во двор поиграть с детьми, надеясь, что это поможет ей позабыть о пережитом утром страхе, а сама отправляюсь осмотреть окрестности. Не нахожу ничего подозрительного. Полицейские ушли, соседей тоже не видно, и я сообщаю Максу, что путь свободен. Однако он не двигается с места, продолжая сидеть на краю кровати, упершись руками в колени.

– Послушай, Фуся, ты мне не рассказывала, что получила работу, – говорит он.

У меня просто не было случая.

– Знаешь, я вот о чем думал, пока лежал под кроватью. У тебя ведь теперь будет регулярный заработок. Ты можешь написать заявление, чтобы тебе предоставили дополнительные комнаты.

– Ты имеешь в виду всю квартиру?

В моем представлении это место принадлежит Максу.

– Нет. Ты не понимаешь…

Я вижу, что ему тяжело говорить, может быть, из-за нахлынувших воспоминаний, неуверенности или еще каких-то причин – мне это неведомо. Но его вид терзает мне душу. Он запускает пальцы в волосы.

– Я не знаю, каким образом это произойдет. Гестапо. Тиф. Собаки, голод, поезда – не знаю. Но они не остановятся до тех пор, пока в живых не останется ни одного еврея. Хенек этому не верит. Но я слышал, о чем они говорят. И видел, что они делают. Они сделают из нас гуляш. Пустят нас на мыло. Будут шить обувь из нашей кожи…

Я не могу это слышать.

– А мы будем сидеть в клетке и ждать, когда это случится. Но я так больше не могу. Уже давно думаю о том, кого могу попросить. Кто сможет мне помочь теперь, когда я превратился в ничтожество…

– Не говори так! Ты не ничтожество!

Макс качает головой.

– Когда ты прячешься в канаве, видя, как убивают детей, и боишься высунуться из своего укрытия, ты превращаешься в ничтожество. Когда целые государства хотят твоей смерти, когда тысячные толпы ревом приветствуют речи с призывом тебя уничтожить, когда к сторожевым собакам относятся лучше, чем к тебе, тут не может быть сомнений, Стефания. Ты знаешь, что ты ничтожество.

Он говорит все громче, и я смотрю на дверь. Его лицо искажает мучительная гримаса.

– Прости, Фуся. Но передо мною все время маячит смерть, и это не вдохновляет.

Мне хочется сказать, чтобы он остановился. Что все это неправда. Чтобы он прекратил так говорить. Война закончится. Все изменится. Но я вдруг вспоминаю, как после первой бомбежки люди рассказывали о расстреле евреев на кладбище. И я не поверила этим рассказам, потому что мне не хотелось им верить. Кто знает, может быть, я не так уж и отличаюсь от Хенека.

– И вот я стал думать, куда мне пойти, – продолжает Макс. – Может быть, к своему прежнему начальнику? Или к однокласснику, с которым у меня когда-то были хорошие отношения, но он теперь женат и у него ребенок. Я думал об Эльжбете или о ее матери…

– Кто такая Эльжбета?

Макс поднимает на меня глаза.

– Эльжбета – моя девушка из Низанковице.

– Твоя девушка? Ты никогда о ней не рассказывал.

Он хмурится.

– Она еврейка?

– Нет.

Интересно, как бы на это посмотрела моя babcia. Макс и Изя, у обоих романы с нееврейками. Сама не знаю, что об этом думать. Изучающе смотрю на Макса. Должно быть, ему сейчас двадцать три или двадцать четыре. То есть примерно столько же, сколько офицеру Бердецкому. Забавно, что я не знаю его точного возраста. Как-то забыла, что он был взрослым еще до войны, что у него была какая-то другая жизнь, вне Перемышля. Потом припоминаю, что и мне самой в прошлом году исполнилось семнадцать, а я этого даже не заметила.

– Я думал о ней, – говорит Макс, – но с тех пор, как оказался в гетто, от нее ничего не слышно. Думаю, ничего не изменится. Она не станет рисковать, не то что… – Он снова запускает пятерню в свою шевелюру. – Я не имею права тебя об этом просить. Но прошу. Не на одну ночь. Прошу тебя спрятать меня, и моего брата, и Дануту, и Хиршей, и Шиллингеров. Спрятать нас семерых до тех пор, пока мы не погибнем или пока не закончится война.

Он берет меня за руку.

– Знаю, что прошу тебя о невозможном. Это нечестно, кроме того, у тебя есть Хеля, и ты должна думать о ее безопасности. И пойму, если ты откажешься.

Я не знаю, что ему ответить. Цена вопроса слишком велика.

– Это означает, что тебе надо будет найти для нас квартиру, в которой мы могли бы укрыться. У старого Хирша припрятаны кое-какие деньги, и он готов их на это пустить. Поэтому мы готовы взять его с собой, но все равно его средств вместе с твоим жалованьем будет недостаточно, чтобы прокормить девять человек. Двоим было бы проще. Я имею в виду, если бы двое работали. Тогда денег хватило бы на еду.

Я поднимаю на него глаза.

– Я думал, может быть, твоя подруга Эмилька…

– Эмилька? Не знаю…

– Как ты думаешь, она догадалась, что Данута – еврейка? Мне почему-то кажется, что это так. Что она распространяла слухи, чтобы ее уберечь. И она хорошо зарабатывает.

У меня совершенно нет уверенности на ее счет.

– Как ты думаешь, безопасно будет ее об этом спросить? Чтобы посмотреть на ее реакцию?

Не знаю. Ничего не знаю. Макс сжимает мою руку.

– Хочешь, снова спрячусь под кроватью?

Отрицательно качаю головой.

– Я мог бы просидеть там до конца войны.

Кусаю губы.

– Тебе, наверное, понадобится семь кроватей.

Этой репликой он добивается того, чего хотел: я улыбаюсь. У Макса одна бровь поднимается чуть выше другой. Для меня это знак, что он шутит. Но это лишь мимолетная шутка.

– Мне надо подумать, – говорю я.

– Понимаю.

Мы доходим до гетто, держась за руки и непринужденно болтая, как будто нет у нас никаких забот в этом угрюмом мире. Макс боится наткнуться на полицейских, среди них есть один, который уж точно узнает его при встрече. А мне никак не хотелось бы попасться на глаза офицеру Бердецкому. Мы огибаем забор и останавливаемся рядом с новым местом напротив небольшого подвального окошка. Убедившись, что поблизости никого нет, Макс целует меня в щеку, быстро ныряет под колючую проволоку и сразу же запрыгивает в незапертое окно.

Мне надо подумать.

В эту ночь я лежу с открытыми глазами, глядя на спящую Хелену, но перед внутренним взором предстает фигура обезумевшего эсэсовца, целящегося в пана Шварцера. Целящегося в голубоглазую девочку, с которой мы так похожи. Целящегося в детей. Я вижу огненные вспышки, вылетающие из дула его автомата.

И не знаю, что мне делать. Не знаю, что делать, когда на одной чаше весов жизнь моей сестры, а на другой – жизнь Макса и еще шести человек.

Я молю Господа дать мне ответ.

Но небеса над головой молчат.

Следующим утром, в половине шестого, я бреду на свою новую работу сквозь синие сумерки поздней зимы. Мир забыл о весне. Но я почти не замечаю лежащего на тротуарах снега и пустых витрин когда-то принадлежавших евреям магазинов. Я полна беспокойства, думая о предоставленной самой себе на целый день Хелене. Тревожусь о том, как справлюсь с незнакомой мне работой на заводе. И с непреходящей тревогой о Максе.

Я не знаю, как сделать то, о чем он просил.

Но также не знаю, как смогу не сделать этого.

Еще на подступах к заводу я вижу застилающую небо дымную пелену. Фабричные трубы изрыгают такой густой дым, что его вкус ощущается на языке. Перейдя по железному мосту, висящему над рельсами, я оказываюсь перед многоэтажным кирпичным зданием и, оставив позади несколько двойных дверей, попадаю в заводское помещение.

В те далекие времена, когда я впервые оказалась в Перемышле, здесь делали механические игрушки: заводные машинки, клоунов и маленьких собачек. Это место всегда ассоциировалось у меня с радостью. Но маленькое конторское помещение, где я сейчас стою, кажется обшарпанным и пахнет горячим металлом. Нас здесь пятнадцать или шестнадцать человек, мужчин и женщин, с растерянным видом толпящихся вокруг стола с неизменным немцем и столь же неизменной стопкой папок и бланков. Я разматываю шерстяной шарф на голове, складываю его так, чтобы спрятать потрепанные края, и вручаю немцу свои бумаги. Он делает пометку в своем списке.

И для меня начинается жизнь заводской работницы.

Завод «Минерва», как объясняет нам стоящий на ящике и потеющий в шерстяном костюме наш начальник герр Браун, имеет свою систему правил и устав, согласно которому нас, рабочих, будут ценить. Однако это возможно лишь в том случае, если мы будем подчиняться этим правилам и беспрекословно выполнять инструкции. Нам повезло получить эту работу. Повезло потому, что она даст нам пропитание. На наши места с легкостью можно найти замену, поэтому те, кто опаздывает, плохо работает, быстро устает или не понимает инструкций, будут уволены. Незамедлительно.

Ясно и по существу.

Моя работа заключается в управлении шестью станками, изготовляющими гайки. Механик показывает мне, что я должна делать, и, хотя работа в основном несложная, станки достаточно деликатные в обращении, легко выходят из строя, и он не в состоянии подходить ко мне каждую минуту, чтобы помочь. Так он объяснил. Моя норма – тридцать тысяч гаек за смену, если я не буду ее выполнять, разницу вычтут из моей зарплаты.

В цеху очень шумно. Невыносимо шумно, вдоль стен до самого потолка установлены станки и подъемные механизмы. Машины, на которых я работаю, очень горячие, быстрые и опасные; мне все время приходится следить, чтобы не оторвало пальцы. Я заправляю в них металлические бруски, и они двигаются взад-вперед, а к середине дня я уже умею чинить подающий воду насос. Во время перерыва молодой человек улыбается мне из-за клубов сигаретного дыма. У него соломенные волосы и голубые глаза, но не такие красивые, как у полицейского Бердецкого. Он еще очень юн, и я не обращаю на него внимания. Девушка по имени Янука дает мне откусить немного от своего бутерброда.

Когда возвращаюсь домой после смены, у меня ноют ноги и плечи, а в ушах стоит звон от заводского шума; солнце уже успело взойти и снова опуститься за горизонт. Теперь, после заводского дыма, морозные сумерки кажутся свежими и чистыми, смягчают першение в горле. Как только вхожу в подъезд, из дверей своей квартиры высовывается Эмилька.

– Ну наконец-то! Хеля была у меня, я напоила ее чаем. Судя по твоему виду, тебе тоже не помешает.

Я открываю рот, чтобы отказаться, сказать, что слишком устала, но в руках у Эмильки сахарница.

– У тебя есть сахар?

Я отрицательно качаю головой.

– Тогда давай заходи.

Эмилька наливает уже закипевшую воду в заварной чайник и усаживает меня за кухонный стол; не замолкая ни на минуту, она рассказывает мне о своем ухажере – не о том, что был раньше, а о новом, гораздо более симпатичном! И о немце-эсэсовце, зашедшем к ним в ателье, чтобы заказать фотографию. Таком самовлюбленном!

Я оглядываюсь вокруг. Она всего лишь незамужняя девушка, но при этом одна занимает целую квартиру, с диваном и торшером, отдельной спальней и красивой посудой. И на окнах у нее висят тяжелые шторы, так непохожие на мои потрепанные половики, маскирующие свет.

– Представляешь, немец зашел за своими фотографиями, – продолжает Эмилька, – они хорошо получились, но он не стал за них платить, сказав, что его нос получился слишком широким. Не все лицо, а только нос! Вот скажи, Фуся, как фотоаппарат может изменить форму чьего-то носа? А теперь пан Марковский ругает меня за то, что я отдала ему фотографии! Только хотела бы знать, как сам пан Марковский смог бы отказать эсэсовскому офицеру. Сказала ему, что, если он хочет, чтобы я напала на гестапо, он должен сначала снабдить меня боеприпасами.

Она ставит свою чашку на стол и вздыхает.

– Знаешь, чего мне особенно не хватает? Музыки. Помнишь, как летом в ресторане напротив всегда играл маленький оркестр, а в клубе устраивали танцы? Мы тогда танцевали всю ночь напролет…

Воображение на миг переносит меня наверх, к открытому окну, перед которым в темной квартире мы танцуем с Изей под звуки оркестра. Я с любопытством смотрю на Эмильку.

– Так ты жила здесь перед войной? Я тебя не помню.

– Нет, ну что ты. Я жила в Кракове. Бывала здесь летом, навещала сестру моей бабушки. Она раньше жила в этой квартире. Но сейчас уехала. В какой-то лагерь, не знаю, куда. Она замужем за евреем.

При всей своей разговорчивости Эмилька никогда об этом не упоминала. Интересно, понимает ли она, что «какой-то лагерь» означает, что сестры ее бабушки, возможно, уже нет в живых?

– Ужас, – осторожно говорю я, – что творят нацисты.

– Да, я знаю. Думаю, Перемышль уже никогда не будет прежним. Терпеть не могу нацистов!

Я наклоняюсь вперед.

– Эмилька, ты никогда не задумывалась о том, чтобы переехать в другую квартиру?

– В другую квартиру? Но зачем?

– Чтобы в ней было больше места. Может быть, чтобы в ней также жили… другие люди.

Эмилька смотрит на меня внимательно.

– Фуся, что за идея вертится у тебя в голове?

Я кусаю губы, пытаясь найти правильные слова, которые смогли бы убедить девушку вроде Эмильки.

– Помнишь, я ездила повидаться с парнем? Когда ты сделала мою фотографию?

Она кивает.

– Он просил меня выйти за него замуж. Они его убили. В трудовом лагере во Львове. Он был евреем.

Брови у Эмильки ползут вверх. Потом она наклоняется ко мне через стол и гладит меня по руке.

– Я догадывалась, что там может быть что-то вроде этого. Ох, мне ужасно жаль. Честное слово.

– А теперь… его братья… – Мне трудно говорить, как будто моя тайна не хочет выходить на свет. – Теперь над его братьями нависла такая же опасность. В гетто. И я… я думаю, как можно помочь.

– Помочь как? Что для этого надо сделать?

– Я хотела бы найти квартиру побольше… где жил бы кто-нибудь… кто-нибудь, может быть, вроде тебя, и… хочу их спрятать.

Выдыхаю. Все. Я все сказала.

Эмилька откидывается на спинку стула с полуоткрытым ртом. Ее глаза устремлены на меня, и она долго молчит.

– О чем ты вообще говоришь, – наконец произносит она очень медленно, – дурочка? Ты хочешь, чтобы тебя убили? Тебе надоела жизнь? Мне моя – нет. Мне еще хочется побыть в этом мире, и я не собираюсь умереть ради какого-то еврея, о существовании которого еще минуту назад понятия не имела! С таким же успехом ты можешь предложить мне выпрыгнуть из окна. Кстати, ты и сама можешь из него выпрыгнуть. Это даже займет меньше времени, чем если тебя расстреляют.

В уютной Эмилькиной кухне где-то тикают часы. Тик-так, тик-так, тик-так… У меня трясутся руки. Я ей доверяла. Теперь моя жизнь у нее в руках.

Не исключено, что сейчас я убила нас всех.

Отодвигаю стул, но Эмилька говорит:

– Постой, Фуся, погоди.

Выдохнув, она понижает голос.

– Ты ведь знаешь, что тайная полиция сейчас работает буквально повсюду? Они притворяются нищими, продавцами в магазинах, рабочими, да кем угодно. Они предлагают помощь евреям или предлагают помощь людям, которые хотят помочь евреям, и, когда те соглашаются, арестовывают их и тех евреев, которым они хотели помочь. Никому нельзя доверять…

– Ты думаешь, я работаю на немцев?

Эмилька улыбается. Кажется, она готова рассмеяться.

– Нет, Стефания Подгорская, не думаю, что ты работаешь на немцев. Но откуда ты знаешь, что на них не работаю я?

Я этого действительно не знаю.

– А ты работаешь?

– Нет. И это означает, что тебе здорово повезло. – Она наклоняется ко мне. – Существует один шанс из тысячи, что у тебя все получится, и при этом девятьсот девяносто девять шансов погибнуть.

– Но ведь не ноль, – отвечаю я ей.

– Что?!

– Не ноль из тысячи. Может получиться.

– Это самоубийство. А как же Хеля?

На этот вопрос у меня нет ответа.

– Эти люди, Фуся… Это ужасно. Это очень печально. Но не ты это придумала, и ты ничего не сможешь с этим поделать. Это не твоя ответственность. Твоя – Хеля. Если ты не думаешь о себе, подумай о ней.

Снова отодвигаю стул, чтобы встать, и она больше не удерживает меня. Оставляю на столе чашку с недопитым чаем.

– Извини. Идея была действительно глупой.

Она протестующе машет рукой и улыбается.

– Ты горюешь о своем парне, в этом все дело. Я понимаю.

– Надеюсь, ты не будешь никому рассказывать… о нашем разговоре?

– Что? О каком разговоре? Вообще не понимаю, что ты имеешь в виду. Как видно, у меня что-то с памятью…

Я медленно ползу вверх по лестнице, Эмилькина дверь со щелчком захлопывается у меня за спиной. У меня тяжело на душе. Причина этому – разочарование.

Это не ее ответственность и не моя. Но, Эмилька, чья же это ответственность, в конце концов?

Хелена обнимается и льнет ко мне, потом приносит хлеб с маслом. Я валюсь на кровать, еще не дожевав последний кусок, и она стаскивает с меня туфли и пристраивается рядом. Засыпаю, и мне сразу начинает сниться сон.

Я иду по сумрачному лесу среди уходящих в небо деревьев. У меня под ногами твердые, как цемент, листья и мох; огромная, низко висящая луна льет на землю яркие, будто от прожектора, лучи. Лицо царапают сухие ветви, острые, как осколки стекла, но я ускоряю шаг, почти бегу туда, откуда доносятся крики. Мужчина, старуха, младенец, сотни людей, бессвязная путаница слов, у которых лишь один смысл. Пощадите. Пощадите.

И вдруг звучат выстрелы. Я бегу все быстрее, не обращая внимания на ветви, которые впиваются в лицо, потому что должна остановить стрельбу. Но чем быстрее мой бег, тем тише становятся голоса в отдалении, в конце концов они замолкают, и нет вокруг людей, нет деревьев, только я бегу куда-то в темноту, в пустоту, в смерть…

Открываю глаза, задыхаясь, с шумом втягивая воздух, как после бега… Но я всего лишь лежу в постели рядом с Хеленой, в платье, которое не успела снять, и остывающая печка издает похожие на тиканье звуки… Как Эмилькины часы. Хелена гладит мою руку.

– Кто-то стрелял на улице, – шепчет она сонным голосом. – Но теперь все закончилось…

Снова закрываю глаза, и теперь в лесу вместе со мной Макс.

– Пошли, – кричит он. – Бежим!

Но его слова обращены не ко мне, а к Хенеку и Дануте. Он хватает их за руки, заставляя идти куда-то против воли, он тащит их по извилистой тропе между деревьями, которые теперь состоят из кирпича и камней. Над нашими головами звенят высокими птичьими голосами самолеты. Я бегу за ними и вдруг ощущаю пронизывающую боль в боку; вместе с нами бегут другие люди, маленькие тени мечутся справа и слева от меня и далеко впереди. Они спотыкаются, падают и больше не поднимаются. Когда я опускаю глаза, становится ясно, что боль в боку у меня не от бега. Сквозь мои пальцы сочится кровь.

– Меня ранили! – кричу я. Макс замедляет бег и оборачивается ко мне. У Дануты расширяются глаза. Тени мчатся мимо, оставляя нас позади.

– Быстрее, – ору я, – спасайтесь!

Только это не я кричу – из моего рта вырывается Изин голос. Макс, оставив Хенека и Дануту, идет в мою сторону.

Но тут меня будит Хелена и говорит, что уже прозвонили соборные колокола. Уже начало шестого.

По пути на завод я вижу два застывших тела, висящих на ограде гетто. Рядом с ними табличка, извещающая, что они казнены за торговлю с евреями. За смену я изготовляю 28 208 гаек. Учетчик, поляк, записывает 30 208. По дороге домой я захожу на рынок, покупаю что-то из оставшегося на прилавках, и ложусь спать. И меня опять мучает кошмар. Всю эту неделю я вижу кошмарные сны.

– Сегодня приходил Макс, – говорит Хелена в пятницу вечером. – Он постучал условным стуком, и я его впустила. Он спрашивал, не хотела ли ты ему что-нибудь передать, но я не знала, что ответить. Отдала ему остатки хлеба. Потом приходил тот полицейский, но я его не впустила. Сказала, чтобы он уходил…

– Тот, что был у нас раньше?

Хелена кивает.

Он приходил, когда Макс был у нас?

Она отрицательно качает головой.

А что, если бы он был здесь? Я представляю Макса и офицера Бердецкого, одновременно стоящих перед моей дверью, и меня мутит от страха. Макс не должен покидать гетто. Ему следует прекратить эти рискованные выходки. В конце концов он может наткнуться на полицейского, которого чуть не задушил. Или на одного из наших соседей. Или на Эмильку.

А может, Макс так и не дошел обратно. Может, его уже нет в живых.

Возможно, мне уже не придется принимать никакого решения.

– Фуся, что-то случилось? – спрашивает Хелена, теребя меня за юбку.

Я стараюсь улыбнуться, чтобы скрыть свой страх, но по спине бегут струйки холодного пота.

– Ты назвала меня Фусей, – говорю я.

– Знаю, – отвечает Хелена. – Я сдаюсь.

К утру субботы у меня все плывет перед глазами, и я настолько плохо соображаю из-за недостатка сна, что даже забываю проигнорировать паренька из моего цеха. Отвечаю на его приветствие отсутствующей улыбкой и работаю как в тумане, забыв об осторожности, – верный способ остаться без руки.

– Стефания! Стефи!

Услышав сквозь гул машин свое имя, я вздрагиваю и поднимаю глаза. Это механик: от моего станка поднимается струйка дыма. Насос перестал качать воду.

– Что происходит? – кричит механик. – О чем ты сегодня думаешь? Ты заболела или влюбилась?

Если бы этот человек знал, кого я любила, он бы бежал от меня как ошпаренный.

– Не знаю, что мне делать, – отвечаю я, но тут же вспоминаю, с кем разговариваю. – В смысле… Я плохо себя чувствую. У меня кружится голова…

– Почему сразу не сказала? – ворчит он, оглядывая меня. – Ладно, идем со мной.

Он ведет меня в мастерскую, посреди которой стоит большой, покрытый масляными пятнами деревянный стол с разложенными на нем инструментами и деталями. Жестом велит мне посмотреть под стол, и, наклонившись, я вижу там, всего в десятке сантиметров от пола, большую, под размер человека, полку. Кто-то оставил на ней подушку.

– Ложись поспи, – говорит он. – Я налажу твои станки и разбужу тебя через полчаса.

Кажется, я сказала спасибо, но так устала, что не уверена, произнесла ли это вслух.

И посреди заводского шума мне снова снится сон.

Мы опять в лесу, только на этот раз деревья квадратные и ветви растут между расположенных на стволах окон. Макс бежит, держа за руки Хенека и Дануту, а у меня с одной стороны Хелена, а с другой – Дзюся Шиллингер. Из-под наших ног, гремя, как пустые консервные банки, разлетаются в стороны листья.

И я знаю, что позади нас что-то есть. И оно все ближе и ближе. Чувствую, как оно крадется за нами, словно тигр из книжек, которые читал мне в детстве tata.

– Нам осталось еще чуть-чуть, – говорит Макс, и я вижу цель, к которой мы бежали все это время. Это ход, ведущий под землю. Подземный бункер. Убежище от нацистов.

Здесь они нас не найдут.

– Скорее, Дзюся, – говорю я, выпуская ее руку из своей и подталкивая ко входу. Она проскальзывает туда вслед за Максом, Хенеком и Данутой, но тут Хелена дергает меня за руку. Я оборачиваюсь и вижу стоящих позади нас двух солдат со скалящимися на околышах их фуражек черепами. Те, в свою очередь, украшены крошечными усиками, такими же, как у солдат, на которых надеты фуражки.

– Vu zenen zey gegangen? – спрашивает один из черепов, и я удивляюсь, что эсэсовская фуражка изъясняется на идише. Потом он повторяет уже по-польски: – В какую сторону они побежали?

«Так, – думаю я, – это уже лучше».

– Куда они побежали? – требовательно вопрошает череп. – Где евреи?

Теперь мне становится очень страшно. Хелена поднимает руку и указывает в противоположном направлении.

– Они вон там, – говорит она.

– Да, – поправляю ее я, – но только они вон там, – и показываю в другую сторону, слегка левее, подальше от подземного убежища. У черепов растерянный вид, хотя мне и непонятно, каким образом они могут это выразить. Однако солдаты под черепами вовсе не выглядят растерянными. Вижу, как шевелятся их усы. Они знают, что я лгу.

Они знают, что я лгу, они знают, что я лгу, они знают, что я лгу…

Тот, что стоит ближе ко мне, вскидывает руку. И его рука превращается в автомат. Он целится в меня, но потом опускает его вниз, еще ниже. Он собирается выстрелить внутрь убежища. Он собирается застрелить Макса.

И я кричу.

И сразу просыпаюсь; я нахожусь на заводе и знаю, что сейчас кричала, однако никто не слышал этого из-за грохота и лязга работающих машин. Я лежу, свернувшись клубочком, под столом до тех пор, пока не возвращается механик и не говорит добродушно, что хотя с меня мало толку, но он никому не расскажет. И велит мне отправляться домой.

Но я не сразу иду туда. Брожу по Перемышлю до тех пор, пока ноги сами не приводят меня к костелу. Толкаю тяжелые двери, осеняю себя крестным знамением и сажусь на скамью, глядя на фигуру умирающего Христа у себя над головой.

«Смерть не так уж страшна, – думаю я. – Но зато ты используешь свой шанс. Как я это сделала с Изей. Он погиб потому, что я не смогла добраться к нему вовремя и спасти его. Но что было бы, если бы я даже не попыталась это сделать?

Если доживу до конца войны, смогу ли спокойно жить, зная, что ничего не сделала, или остаток моей жизни будет отравлен чувством вины?

Как я смогу сказать Хелене, что Макса больше нет?

И как смогу сказать матери, что мой выбор убил Хелену?»

Впрочем, мне не придется это делать. Потому что меня тоже убьют.

И все же кто, кроме меня, сможет их спасти?

– О Боже милостивый! Пресвятая Дева! Молю, дайте мне ответ.

Но небеса молчат.

Я покидаю костел, и ноги несут меня на одну из улочек бывшего еврейского квартала, она расположена неподалеку от нашей улицы. Дома на ней стоят пустыми, окна и витрины разбиты, дверей не осталось – видимо, их пустили на дрова, – и, когда я заглядываю внутрь, вижу, что даже половицы выдрали из пола и увезли. Когда-то эти квартиры были очень похожи на нашу. Они все одного типа. Всем известно, как в них расположены комнаты, сколько их, каков их размер. В такой квартире просто невозможно будет спрятать евреев. Как и в моей квартире. Это немедленно заметят.

Мне надо будет спрятать под кроватью семь человек.

Солнце уже почти село, небо на одной стороне пламенеет оттенками оранжевого и красного, на другой светится глубокой синевой. В тишине слышен стук моих каблуков по мостовой, ветер с жалобным воем врывается в дома через пустые проемы окон. Это запустение вызывает тревогу. Пугает. Я плотнее закутываюсь в пальто и думаю о том, что такие же звуки когда-нибудь наполнят гетто. Эхо и свист ветра. Останавливаюсь и закрываю глаза.

Вокруг меня тишина. Как будто я – единственный живой человек в городе.

Однако же нет, здесь тихо, но не пусто.

Чувствую легкий толчок в спину.

Открываю глаза и спотыкаюсь, почти теряя равновесие. Две женщины с метлами в руках вышли из-за угла. Подметают тротуар, по которому никто не ходит.

Может быть, они знают, где можно найти пустующую квартиру. Надо у них спросить.

Но ведь это смешно. Откуда им знать?

Правда, за спрос денег не берут.

Мне надо обратиться в жилищную контору.

Ну спроси же у них, в конце концов!

Иду в их сторону, и женщины смотрят на меня, стоя на груде обломков, в которой пытаются отыскать что-нибудь пригодное в хозяйстве.

– Извините, – обращаюсь я к ним, – не знаете ли вы, где тут можно найти пустующую квартиру?

– Э-э-э? – произносит одна из них, косясь в мою сторону.

– Не известна ли вам какая-нибудь незапертая пустующая квартира?

Я переминаюсь с ноги на ногу, чувствуя всю нелепость ситуации.

– Да, я знаю, – говорит вдруг вторая женщина, опираясь на свою метлу. У нее обветренное морщинистое лицо, нос покраснел: то ли от холода, то ли от чрезмерного употребления спиртного; из-под платка выбиваются пряди седых волос.

– Есть одно место по адресу: Татарская, 3. Только это не квартира. Это дом, почти…

– Коттедж, – добавляет другая.

Я гляжу на их перепачканные морщинистые лица и спрашиваю:

– А где находится Татарская улица?

Я брожу по Татарской улице вокруг дома номер 3. Женщины все сказали правильно. Это не многоквартирные дома, они больше похожи на вереницу коттеджей, разделенных между собой стенами и крытых крутыми островерхими крышами из белой жести. Короткая улочка, на которой совсем немного домов, карабкается вверх по склону холма. Прямо напротив стоит пустующая школа, на гребне холма видны монастырские ворота, за которыми открывается вид на колокольни двух костелов и огни спускающихся к рыночной площади домов. Здания планировкой представляют собой букву Г, глухая секция развернута в сторону заднего фасада и смотрит на площадку, покрытую смерзшейся грязью. По одну ее сторону расположен колодец, по другую – уборная, судя по исходящему от этой постройки зловонию.

Людей вокруг не видно, но я могу обонять их присутствие.

Запахи напоминают ферму, и на мгновение накатывает тоска по дому.

Я заворачиваю за угол и стучу в дверь, которую описала мне уборщица с метлой. Дверь, заскрипев, тут же открывается мне навстречу. Кто-то наблюдал за мной из-за занавески.

– Да? – говорит женщина, вглядываясь в темноту.

– Вы присматриваете за домом 3 по Татарской улице? Его еще не заняли?

Женщина кивает в ответ на оба вопроса.

– Можно мне взглянуть? Вы не могли бы показать мне его прямо сейчас?

Кивнув и что-то пробурчав, женщина исчезает внутри дома, но тут же возвращается со связкой ключей и зажженным фонарем. Она плотная и низенькая, с аккуратной прической и в фартуке с темно-красными пятнами, по-видимому, от свеклы.

– Там нечем любоваться, – говорит женщина, подводя меня к двери неподалеку от уборной и вставляя ключ в замочную скважину. После короткой борьбы замок поддается, и она первая входит внутрь, освещая путь фонарем.

Мы попадаем в маленькую комнату, совмещающую в себе кухню и столовую и расположенную в более поздней пристройке к дому: деревянные стены, неровно оструганные половицы, раковина со сливом, но без кранов, и висящее на гвозде ведро для колодезной воды – вот и вся ее нехитрая обстановка. Электричества нет. Из кухни ведут две двери: одна из них – в спальню, сразу за которой расположена вторая. За другой дверью, той, что напротив раковины и печки – маленький коридор с грязным полом и лестницей.

– А что наверху? – спрашиваю я.

– Чердак, – отвечает женщина.

Я возвращаюсь в кухню и обхожу ее по кругу, женщина выжидающе смотрит на меня.

– Тут нечем любоваться, – повторяет она. Можно подумать, что я ее в чем-то обвиняю. Но с моих губ не сходит улыбка. Давно так искренне не улыбалась.

– Тут не просто есть чем любоваться, – говорю я ей, – тут великолепно.

Чувствую себя настолько уставшей, что к полуночи мне лишь чудом удается сохранить в целости все свои пальцы. Ко мне подходит ночной наладчик и, похлопав по плечу, кивком отсылает в ремонтную мастерскую. Поспав часок, возвращаюсь к работе.

Вернувшись на Татарскую, застаю спящую на брошенном на пол голом матрасе, дрожащую от холода Хелену: на улице все еще заморозки, а самостоятельно разводить огонь в печи я ей не разрешила. Тем не менее она развесила нашу одежду на крючках в спальне, постелила на пол истрепанные половики, которыми были прежде затянуты наши окна, и расставила посуду на полке над раковиной. На завтрак у нас осталось только два яйца и полчашки молока. Придется мне идти на рынок. И надо дать знать Максу, чтобы он не искал нас на квартире, там некому будет его спрятать.

На обрывке оберточной бумаги я пишу три слова:

– Переехали. Больны? Когда?

И едва Хелена открывает глаза, я спрашиваю:

– Ты приготовила мяч?

Через час она уже стоит перед воротами гетто с запиской в кармане, играя в свой мячик, а я слежу за ней, притаившись за старым киоском. На этот раз ей приходится играть дольше: она должна не только передать записку Максу, но и по возможности дождаться от него ответа. Я надеюсь узнать, кто из них жив, кто все еще болеет и когда они смогут перебраться на Татарскую. Хелена бросает мячик и ловит его, когда он отскакивает от стены.

– Макси! Макси! Фуся, письмо! – выкрикивает она.

Сегодня возле забора толпятся и другие ребятишки. Некоторые из них пытаются включиться в Хеленину игру, но она не обращает на них внимания. В заброшенном скверике рядом с пересохшим фонтаном топчется компания из четырех подростков, которые, образовав тесный кружок и не переставая сквернословить, затягиваются по очереди сигаретой. Хелена бросает мяч в сторону охранника-эсэсовца, но сегодня на дежурстве другой, и он рявкает на нее, выкрикивая нечто враждебное, хотя слов не разобрать из-за автомобильных гудков. Сестра продолжает свою игру, выкрикивая все ту же считалочку, но теперь держится подальше от охранника.

Молодчина, Хеля!

Затем я вижу Макса, прохаживающегося по другую сторону ограждения, на значительном расстоянии от колючей проволоки. Хелена изо всех сил бьет по мячу и, не поймав его, дает ему закатиться под ограждение. Охранник в это время стоит к ней спиной. Макс ловит мяч и быстро отдает его обратно. Но мне не удается проследить, передала ли Хелена записку.

– Стефания Подгорская, что вы здесь делаете?

Я вздрагиваю от неожиданности. Пани Войцик стоит рядом со мной, держа на руках свою собачку. Я пытаюсь улыбнуться.

– Жду кое-кого.

– Кого же? – спрашивает она.

Мне неприятна эта женщина. И что, в конце концов, она делает по эту сторону железнодорожных путей? Я кидаю взгляд в сторону Хелены. Она играет почти вплотную к ограде. Но Макса не видно.

– Ждете своего полицейского? – опять спрашивает пани Войцик. – Так ведь? Он довел-таки вас до беды? Меня не проведешь. Я была замужем тридцать два года, двоих сыновей вырастила и скоро снова выйду замуж, – она выдерживает паузу, явно надеясь, что начну ее расспрашивать, – так что не пытайтесь мне возражать. Потому что я знаю мужчин очень хорошо.

Я слишком устала, чтобы выслушивать еще и это.

– Пани Войцик, могу вам сказать только одну вещь, – она заинтересованно придвигается ко мне, – а именно: geyn in drerd!

Пани Войцик, конечно, не понимает, что ее только что послали к черту на идише, но выражение моего лица не оставляет сомнений в моих к ней чувствах.

Под тявканье собачонки пани Войцик, пыхтя, удаляется. Когда я оборачиваюсь, ребятишки по-прежнему играют, а охранник стоит возле ворот, разговаривая с одним из подростков с сигаретой. Мяч все еще катится вдоль забора, но самой Хелены нигде не видно.

Я выхожу из-за своего укрытия.

– Хеля! – зову я. – Хелена!

Я подхожу к пустому месту на тротуаре.

– Хелена! – кричу в панике, поворачиваясь во все стороны. Внезапно мой взгляд падает на Макса, быстрым движением указывающего мне вправо. Охранник-эсэсовец прерывает разговор и смотрит в мою сторону. Я показываю направо, беззвучно спрашивая:

– В ту сторону?

Охранник поднимает автомат, но, подчиняясь кивку Макса, я мчусь в указанном направлении так быстро, что охранник не успевает открыть рот.

– Хелена!

Люди оборачиваются на мои крики, я заворачиваю за угол и останавливаюсь, вертя головой во все стороны. Ее нигде нет. От железнодорожных путей можно повернуть только в одну сторону, но между какими зданиями ее искать?

– Мимо вас не пробегала маленькая девочка? – спрашиваю у мужчины, который стоит, подпирая фонарный столб. Пробормотав что-то нечленораздельное, он указывает налево. Я бегу вдоль ограды гетто и заворачиваю в близлежащий квартал. Здесь несколько девочек чертят на тротуаре классики.

– Вы не видели, в какую сторону пробегала маленькая девочка? – обращаюсь я к ним, запыхавшись. Одна из них, с хвостиками, косится в мою сторону и отрицательно мотает головой.

– Но мальчишки видели, – добавляет она. – И солдат.

Я вспоминаю парней, куривших сигарету. Один из них разговаривал с охранником. О нет, только не это.

Нет, нет, нет.

– В какую сторону они пошли? – спрашиваю я звенящим от волнения голосом. – В какую сторону? Какой солдат?

Но девчушка больше ничего не знает.

Я смотрю вдаль. Там перекресток, значит, Хелена могла свернуть на любую из улиц. Однако, если вам надо пересечь железнодорожные пути по мосту, а также, оторвавшись от стаи мальчишек и гестаповца, вернуться на Татарскую улицу, то узкая улица с путаницей переулков по всей ее длине будет, пожалуй, наилучшим выбором.

Я бегу по улице, заворачивая во все переулки, по которым, как мне кажется, могла бежать Хелена, но ее нигде нет. Поворачиваю в сторону дома, лечу по мосту, пересекаю рынок, преодолеваю подъем, пока наконец у меня под ногами не оказывается смерзшаяся грязь во дворе дома номер 3 по Татарской улице. Отпираю дверь. Вдруг она залезла в дом через окно?

– Хеля! – кричу я. Даже поднимаюсь по лестнице на чердак. Однако уже ясно, что в доме никого нет.

Пани Краевская выглядывает из-за своей двери:

– Что случилось?

– Вы не видели мою сестру?

– Так вот же она, у вас за спиной.

Я поворачиваюсь на каблуках и вижу Хелену, поднимающуюся к нашему дому не по улице, а вдоль задних двориков. У нее в кровь разбита губа, лицо залито слезами.

– Извините за беспокойство! – поворачиваюсь к пани Краевской и ввожу Хелену в дом. Как только за нами захлопывается дверь, падаю на колени и прижимаю ее к себе. Ее маленькое тело сотрясается от рыданий.

– Мальчишки… – говорит она, всхлипывая, – они следили. Они… стараются поймать людей, которые помогают евреям, и они увидели… один из них увидел… как Макс… передал мне записку.

Я заглядываю Хелене в лицо, рукавом вытирая кровь у нее на губе, стараясь не показывать ей своего страха. Я уже проверила карманы ее пальто. Они пусты, и в руках у нее тоже не видно записки.

Скорее всего, нам надо бежать. Прямо сейчас.

– Большой мальчишка, – всхлипывает Хелена, – велел мне отдать ему то, что передал мне тот еврей, а когда я убежала, он позвал солдата в черной шапке, и они погнались за мной. Я долго бежала, а потом… уже не могла… и они меня поймали…

Я выглядываю в окно, но на улице никого нет.

– Хеля, что было в записке?

– Я не знаю! Я не посмотрела! Я не все слова знаю…

Если в записке была наша фамилия, наши адреса, любые сведения, по которым нас можно вычислить, им уже негде будет спрятаться. И нам – тоже.

– Что сделали парни, когда отобрали у тебя записку?

Хелена упирается в меня лбом.

– Кто взял записку: мальчишки или солдат? Что они сказали? Они ее прочитали?

– Нет, – говорит Хелена, размазывая по щекам слезы. – Они не могли.

– Почему?

– Потому что я ее съела.

Я сажусь на пол.

– Ты съела записку от Макса?

– Прости меня, Стефи! Я боялась, что в ней есть что-нибудь важное, поэтому разорвала ее на мелкие кусочки и… положила ее в рот, но только на бегу мне было тяжело ее проглотить… она застряла у меня в горле, а потом они поймали меня, и мальчишка ударил меня, и она… она проскочила внутрь!

Смотрю ей в лицо и потом снова прижимаю ее к себе. Еще крепче.

– А потом подошел солдат в черной шапке…

Отодвигаюсь, чтобы снова посмотреть на нее.

– И он хотел увести меня с собой и… и…

Беру ее лицо в свои ладони.

– Я пнула его, а он повалил меня на землю, и тогда я его укусила!

– Ты его укусила?

– За ногу! Ты сердишься? – спрашивает она и снова повторяет. – Ты сердишься?

Ее голос звучит приглушенно, она уткнулась в мои волосы.

Я качаю головой.

– Там, наверное, было что-нибудь важное…

– Вот поэтому-то ты ее и съела, ты моя умница, ты замечательная девочка. И ты храбрее, чем вся польская армия, потому что, уверена, никто из них не решился бы укусить нациста за ногу. Ни за что на свете.

– Правда?

– Правда.

Я целую ее в лоб и в щеки, потом снова в лоб, и еще до того, как заканчиваю это делать, Хеленины слезы высыхают, и ее разбитая губа растягивается в улыбке. Меня распирает от гордости.

Обещаю себе, что никогда больше не допущу, чтобы ей пришлось таким образом проявлять свою сообразительность и храбрость.

А это означает, что завтра мне надо будет снова проникнуть в гетто.

Следующие несколько дней я провожу в тяжелой работе на заводе и в столь же тяжелых раздумьях дома. Кто-то все разболтал, а я не знаю, кто, почему и кому. Не исключено, что на нас уже донесли в гестапо. И они явятся посреди ночи и схватят меня прямо здесь. Или же вышибут дверь и ворвутся ко мне в дом днем. А может, пока просто выжидают.

Ждут прихода Макса и Суинека.

И у меня нет возможности их предупредить.

Не могу спать. Мне не хочется есть. Уговариваю себя, что, если бы гестапо уже было обо всем известно, они знали бы и имена евреев. Они схватили бы их прямо в гетто, какой смысл искать их в толпе людей на улицах? СС никогда особо не беспокоился о таких мелочах, как доказательства и улики.

Если бы им все было известно, успокаиваю себя, они уже давно были бы здесь.

Беда в том, что проще говорить себе о таких вещах, нежели искренне в них верить.

Однако невозможно постоянно жить под страхом ареста, и я слегка успокаиваюсь.

Спустя пять дней по пути с работы прохожу мимо забора гетто. Вижу Макса, сидящего на крылечке за спиной у дежурного охранника. Испытываю такое облегчение оттого, что его не арестовали, что на губах у меня появляется улыбка. Как будто сейчас Пасха или мой день рождения.

Он улыбается в ответ.

Проходя мимо, показываю шесть пальцев.

Он кивает.

Прихожу домой и вешаю шторы.

Следующим утром, закончив ночную смену, в двадцать минут седьмого я уже прогуливаюсь по платформе. На скамейке сидят двое мужчин. Кепки низко надвинуты на их перепачканные мазутом лица, за спиной у них мешки, бугрящиеся от чего-то похожего на рабочие инструменты, а один из них держит в руках термос и топорище. Тот, что с термосом, – Макс, а другой – по-видимому, Суинек, хотя мне сложно сказать, рабочих какого сорта они изображают. Но, кем бы там они ни были, они поднимаются со скамьи и направляются в мою сторону.

Я плотнее запахиваю пальто и, хотя совсем не холодно, прячу руки в рукава, чтобы скрыть дрожь; прогулочным шагом направляюсь в сторону Татарской. Внезапно из-за угла появляется фигура полицейского, он идет в том же направлении. Ускоряю шаг, не смея оглянуться.

Моя задача – отвлечь полицейского, собственно, для этого я здесь. Надо привлечь его внимание, чтобы он не заинтересовался двумя рабочими, находящимися всего в нескольких шагах позади меня.

Однако я не сразу могу сообразить, как это сделать.

Неожиданно голос у меня за спиной восклицает:

– Стефания!

Останавливаюсь. Это он. Офицер Бердецкий. Офицер польской полиции Маркус Бердецкий, с его голубыми глазами, ямочкой на щеке и мужественным подбородком. Человек, который вечно попадается мне на пути именно тогда, когда я меньше всего хочу с ним встречаться.

Тем не менее отвлекающий маневр удался.

Он приподнимает фуражку.

– Я вас искал, Стефания. Вы возвращаетесь с работы?

– Да, – отвечаю я, приказывая себе идти дальше. – И мне надо поторопиться. Моя сестренка дома одна, и…

Офицер Бердецкий следует на шаг позади меня.

– То есть вы идете на свою новую квартиру?

Смотрю на ямочку у него на щеке. Двое чумазых рабочих прошли мимо нас и уже удалились на некоторое расстояние.

– Видите ли, я вас разыскивал, – продолжает он. – Знаю, что вы переехали, но никто из ваших бывших соседей не смог подсказать мне ваш новый адрес. Где вы сейчас живете? Можно я вас провожу?

– Спасибо, не надо, – отвечаю я.

– Стефания, – говорит он, заставляя меня остановиться, и его голос теряет часть своей приторной сладости, – почему вы относитесь ко мне столь враждебно? Ведь единственное мое намерение – просто стать вашим другом.

Открываю рот, но не знаю, что, собственно, можно ему ответить. Что плохого он мне сделал? Отпустил меня, вместо того чтобы арестовать, пригласил сходить с ним в кафе, ну, может быть, чересчур хорошо осведомлен о своей привлекательности. Не его вина, что евреи вечно то прячутся у меня под кроватью, то следуют за мной по улице, что я живу в постоянном страхе и у меня слишком много забот, чтобы получать удовольствие от жизни. И он ни словом не напомнил мне о том, что встретил меня возле забора гетто. Во второй раз.

– Извините, – говорю я и вижу его удивленный взгляд. – Честное слово, я просто беспокоюсь о своей сестренке.

– О Хелене?

Он помнит ее имя.

– Ну, тогда позвольте мне вызвать машину, и я быстро доставлю вас домой…

– Нет! – восклицаю я, отчего на его лице снова появляется удивленное выражение. Смотрю вдаль: Макс и Суинек уже почти исчезли из виду. – Хотела сказать: большое спасибо, но лучше я сама. Видите ли, моя сестра боится мужчин в мундирах. Действительно очень боится. В прошлый раз, когда вы от нас ушли, она была ужасно расстроена, мне пришлось ее долго успокаивать. Я уверена, она перерастет свой страх, но…

– Хорошо, что вы мне это объяснили. Давайте тогда я не буду провожать вас до самого дома, и вы мне скажете, где остановиться. Договорились?

Мне нечего на это возразить, и мы идем вместе.

– Знаете, Стефания, у меня была причина, по которой я искал вас на старой квартире.

– В самом деле?

– Да.

Макс и Суинек уже совсем исчезли из виду. В случае опасности я не смогу им помочь. Меня подташнивает от волнения. Мы пересекли рыночную площадь и начали подниматься по холму. Но этот холм не ведет к Татарской улице.

– Мне надо обсудить с вами кое-что очень серьезное. И не хотелось бы делать это на улице…

Одна надежда – что Макс запомнил дорогу. И что Хелена не забыла оставить дверь незапертой.

А что, если забыла?

Что, если пани Краевская по своей привычке выглянет из окна и увидит человека, которого считает моим братом, украдкой проникающего в дом, как вор? Она может вызвать полицию. Или гестапо.

– Видите ли, Стефания Подгорская, я знаю про вас один секрет.

Останавливаюсь как вкопанная и смотрю в его небесно-голубые глаза. Он тоже останавливается.

– У меня нет секретов, – шепчу я.

– Вы знаете, что это неправда, – улыбается он. – У вас есть один совсем особенный секрет, не так ли, Стефания?

Я смотрю на офицера Бердецкого во все глаза. Он знает.

Он знает. Он знает. Он знает.

– Но, как я уже сказал, – шепчет он, оглядывая пустую улицу, – это не то место, где можно говорить о серьезных вещах. Приходите ко мне домой в воскресенье, когда у вас будет выходной. Тогда и поговорим. Вот мой адрес…

Он достает из кармана листок бумаги и карандаш и, используя вместо подставки низкую каменную ограду православной церкви, записывает адрес.

Я смотрю назад, поверх холмов, в направлении Татарской. Услышу ли отсюда стрельбу? Или же меня арестуют в воскресенье?

Меня мутит от страха.

– Вам удобно к четырем? – спрашивает он.

Я беру у него листок с адресом и киваю.

– Помните, я говорил, что хочу вам помочь? Любым доступным мне способом.

Снова киваю.

– Именно это я и собираюсь сделать. Вы мне верите?

Киваю в третий раз. Он похож на киноактера. Само совершенство.

– Вы такая серьезная девушка, Стефания. – Он протягивает руку и поправляет лацкан моего пальто. – Мы все обсудим в воскресенье. В четыре.

Он делает несколько шагов назад, от улыбки ямочки обозначаются на обеих щеках, и приподнимает фуражку. Маркус долго спускается по холму, часто оборачиваясь и махая рукой. Я тоже поднимаю руку. В конце концов он сворачивает за угол и пропадает из виду.

Думаю, что, возможно, он не собирается меня сразу арестовывать. Может быть, хочет пошантажировать для начала. Выпытать все, а затем сдать меня, Хелену, Макса и Суинека эсэсовцам.

Если только Макс и Суинек так и не добрались до дома на Татарской.

Или если гестапо уже там и ожидает их прихода.

Я поворачиваюсь и смотрю поверх соборных колоколен, вдоль крутой улочки в сторону Татарской. И мчусь со всех ног.

К тому времени, когда, добежав до поворота, я вижу притулившийся у самой вершины холма дом, солнце уже стоит высоко в небе. Пани Краевская уже наверняка встала и варит кофе, выглядывая при этом из окон.

Что она уже заметила?

По крайней мере, я не вижу гестапо.

Если только они уже не покинули дом, забрав с собой Макса и Суинека.

Хелена.

Мне не хватает воздуха. Чувствую покалывание в руках и ногах, резкую боль в левом глазу, сердце бешено колотится. С трудом сдерживаюсь, чтобы не закричать, но заставляю себя замедлить шаг и пройти мимо колодца во двор, едва волоча ноги, сгорбившись, всем своим видом демонстрируя усталость после ночной смены. Медленно обхожу дом и, только оказавшись вне вида, открывающегося из окон пани Краевской, бегу к двери и барабаню в нее кулаком.

Щелкает замок, и дверь открывается так быстро, что я спотыкаюсь и чуть не падаю внутрь кухни. Выпрямившись, пытаюсь отдышаться.

Коренастый молодой человек с густыми темными бровями и испачканным мазутом лицом, надев мой фартук, режет на столе хлеб, а Хелена сидит, болтая ногами, на стуле, со стаканом молока. На коленях у нее мяч. Тот, который мы оставили возле забора. Интересно, как Максу удалось его достать. Поразительно, как он тащил его сюда через весь Перемышль. Все трое смотрят на меня в немом изумлении. Дверь за мной захлопывается.

– Что-нибудь случилось, – спрашивает Макс, поворачивая ключ в замке, – Фуся?

Меня душат рыдания.

Макс обнимает меня, и я плачу, уткнувшись носом ему в шею.

– Что произошло? Ты плачешь из-за этого полицейского?

Полицейский. Офицер Бердецкий со своими очаровательными ямочками. Тот, который знает секрет.

Потому что кто-то все разболтал.

Если я не возьму себя в руки, нас всех могут убить.

– Макс, – я отстраняюсь и вытираю слезы, – мы можем поговорить?

Он кивает.

– Суинек, ты можешь последить за окном?

Молодой человек вытирает руки о мой передник и идет к занавешенному окну в моей спальне, откуда видно всю улицу и можно будет заметить человека, направляющегося в сторону дворика. Макс галантно подвигает ко мне стул, как будто мы с ним где-нибудь в ресторане или в клубе.

– Хеля, – говорит он, – ты не могла бы сходить за водой? Мне кажется, твоя сестра хочет чаю. – Он смотрит на меня: – Хочешь чаю?

Я киваю, продолжая смахивать с лица слезы, и Хелена, схватив ведро, безо всяких споров тихо выходит за дверь. Видно, как она радуется, что Макс у нас.

И я рассказываю ему все. О том, как меня задержал Юденрат, что они мне сказали и как отпустили. Об офицере Бердецком. Закончив рассказ, немного успокаиваюсь, но Макс трет виски с такой силой, что я боюсь, как бы он не облысел.

– Я просто не могу в это поверить, – говорит он. – Просто не верю. Мы были все вместе: Шиллингер, Хирши, Хенек и Данута, и мы поклялись Богом, что никогда не обмолвимся ни словом никому из посторонних. Они знали, что произойдет, если все будут болтать…

– А Дзюся?

Макс качает головой.

– Ее там не было.

– А где она была? – спрашиваю я. – И где вы все собрались?

– В укрытии. Там, где раньше. Никто больше… больше никто не знает об этом месте… Тех, кто знал, уже нет. И это под землей.

– А ты уверен в Суинеке? – спрашиваю я, понизив голос.

– Как в себе самом.

– Но что насчет нас с тобой? – говорит он. – Когда мы были в подвале? Может, там был кто-нибудь кроме нас?

Я качаю головой. Это не объясняет, откуда им известны имена. Имена уже были записаны и хранились в папке.

Хелена медленно входит в кухню с тяжелым ведром и, не дожидаясь, чтобы ее попросили, запирает за собой дверь.

– Я вот что думаю, – говорит Макс, – у Юденрата есть осведомители по всему гетто, вроде того, который тебя задержал. Возможно, наши обсуждали это между собой, и их подслушали. Но не думаю, что, если бы гестапо обо всем знало, они позволили бы нам зайти так далеко…

Я тоже об этом думала.

– Они бы нас остановили. Застрелили бы нас прямо в постелях. И тебя бы уже арестовали. По пути сюда нам не встретилось ничего из ряда вон выходящего, кроме твоего полицейского. Никто не задержал на нас взгляда. И мы подошли к дому с обратной стороны и перелезли через стену, чтобы не проходить мимо чьих-либо окон…

– Это успокаивает.

– А что ты думаешь по поводу полицейского? – спрашиваю я. – Он что-то знает.

– Фуся, – качает головой Макс, – ничего он не знает. Разве ты не знаешь, как ведет себя мужчина, когда ему нравится женщина?

Мне обидно, что он сказал это так, как будто я маленькая девочка.

– Но ты ведь не слышал наш разговор…

– Я слышал его в прошлый раз, и мне этого достаточно. Он не станет просить у тебя денег. Знает, что у тебя их нет. А если он не собирается у тебя ничего просить, то какой смысл с тобой вообще разговаривать? Нас бы уже давно всех перестреляли или, во всяком случае, забрали в гестапо. Я знаю, у них это быстро, и одного слова твоего полицейского было бы для них достаточно.

Я заметила, как он подчеркнул слово «твоего».

– Как ты думаешь, не следует ли мне пойти к нему и выяснить, что ему все-таки известно?

Макс слегка прищуривает большие глаза.

– Ты хочешь пойти туда и выяснить, что ему известно?

– Нет, – говорю я не очень уверенно, – но, если не сделаю этого, мы сильно рискуем. Это вопрос жизни и…

Хелена ставит передо мной чашку с чаем.

– Это жизнь или… нет. – Мне не хочется заканчивать фразу, пока она слушает.

– Дзюся должна прийти сюда через два дня, – говорит Макс.

Я об этом не знала.

– А Шиллингер и старый Хирш – еще через несколько дней. Я уже не смогу их остановить. Если только один из нас снова не пойдет в гетто, но я не хочу, чтобы это была ты.

Это опасно для нас обоих. Я сижу, прихлебывая отлично заваренный чай.

– Фуся, ты должна мне сказать прямо сейчас. Ты хочешь, чтобы мы вернулись? Ты можешь сразу с этим покончить, если это то, чего ты действительно хочешь.

Я думаю о жизни без страха, без пережитого мной только что ужаса и лишь на одно постыдное мгновение чувствую искушение.

– Нет, Макс! – восклицает Хелена. Мы оба забыли о ее присутствии.

Смотрю на Макса и вспоминаю о единственной альтернативе.

– Нет, Макс, – повторяю вслед за Хеленой.

Он улыбается, но улыбка у него грустная. Потом он спрашивает:

– Полицейский знает твой новый адрес?

Качаю головой.

– Отлично. Если бы он пришел сюда, мне, возможно, пришлось бы его убить. – Он насмешливо приподнимает бровь, обозначая, что это шутка.

Но, возможно, его бровь лжет.

Мне кажется, когда речь заходит об офицере Бердецком, Макс Диамант теряет самообладание.

Мне совершенно не хочется говорить с ним о Блондинистом Полицейском.

– Я устала.

И это правда. У меня закрываются глаза.

– Иди поспи, – говорит Макс.

– Выпей мой чай.

– Я разбужу тебя перед работой.

С трудом поднимаюсь на ноги, ползу в соседнюю комнату и, не раздеваясь, буквально падаю на кровать.

Забыла, что рядом с окном сидит мужчина, наблюдающий сквозь щелочку между шторами за улицей и двором.

– Меня зовут Суинек, – говорит он. На нем все еще мой передник.

– Стефания, – бормочу я, – но вы можете называть меня Фусей.

– Я вас уже так зову. А ваша сестра в самом деле укусила эсэсовского офицера за ногу?

Засыпаю, не успев ответить.

Просыпаюсь я оттого, что Макс трясет меня за плечо. Солнце уже ушло за горизонт, как будто кто-то задул свечу.

– Фуся, – шепчет Макс, – Фуся!

Я открываю глаза.

– Ты купила лопату?

Прежде чем отправиться на работу, я отдаю лопату. На смене, следя, как резец моего станка наносит резьбу на гайки, ни на минуту не прекращаю думать о том, что делает прямо сейчас Макс. И чем занята Хелена. И Суинек. Все ли с ними в порядке? Или их обнаружили и, придя домой, я найду одни трупы? Выполняю норму, и к тому моменту, когда вставляю ключ в замок дома три на Татарской, у меня сосет под ложечкой от страха. В кухне пусто.

– Привет, – кричу я.

Нет ответа.

Врываюсь в спальню и вижу Суинека на прежнем месте возле окна. Он прижимает палец к губам, а Макс стоит по колено в яме, выкопанной в том месте, где раньше стояла моя кровать. На нем нет рубашки, и его потное тело перепачкано землей. Половицы аккуратно приставлены к стене. Макс втыкает лопату в землю и с кошачьей ловкостью выпрыгивает из ямы.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я. – Где Хелена? – Смотрю на дверь, которая ведет во вторую, пустую, спальню.

– Не стоит туда заходить, – говорит Макс, поймав мой взгляд, – мы эту комнату использовали как туалет. Там ведро! – восклицает он в ответ на появившуюся на моем лице брезгливую гримасу. – Не ведро для воды. За кого ты меня принимаешь?

– Ш-ш-ш! – предостерегающе шипит Суинек. Макс ведет меня обратно на кухню.

– Мы обнаружили, что из спальни хорошо слышно твою соседку, – говорит Макс, все еще понижая голос. – Ту, которую я видел, когда мы осматривали дом. Ее второй этаж прямо над нами, это значит, что и она нас может услышать. Думаю, будет лучше, если этого не случится.

Он начинает стирать с себя грязь и пот банным полотенцем, наблюдая, как я осмысливаю его слова. И как проверяю, что ведро для воды висит на своем прежнем месте.

– Послушай, Фуся, как, по-твоему, мы могли бы обходиться? Удерживать все в себе, пока война не кончится? Мы ведь не можем выходить в уборную.

Странно, что мысль об этом не приходила мне в голову раньше, но это так.

– Где Хеля? – снова спрашиваю я.

– Я ей сказал, что она может пойти поиграть. Это ведь правильно?

– А ты что делаешь?

– Строю убежище. Где мы могли бы спрятаться, если кто-нибудь подойдет к двери. Потому что сейчас здесь можно укрыться только на чердаке, и, если кто-нибудь поднимется по лестнице, нас обнаружат.

– Об этом я тоже не подумала.

– Фуся, у тебя сонный вид, – говорит он.

Это правда, я ужасно хочу спать, просто с ног валюсь. А его переполняет энергия, он напоминает птицу, занятую постройкой гнезда.

– Но… куда ты денешь всю эту землю?

– Пойдем, посмотришь, – усмехается Макс.

Он открывает дверь в маленький коридор, где расположена ведущая на чердак лестница. Здесь всегда был хорошо утрамбованный земляной пол. Только теперь земля сантиметров на десять выше, чем раньше, поднятая под углом позади лестницы.

Интересно, думаю я, кто позволил ему это сделать? Если пани Краевская увидит этот пол, она сразу поймет: что-то тут не так. И может пожаловаться. Добиться, чтобы меня отсюда выселили.

– Хеля весь день тут прыгала, чтобы утрамбовать землю поплотнее, – добавляет Макс, по-прежнему внимательно следя за выражением моего лица. – Ты, может быть, сумеешь раздобыть какой-нибудь хлам, старую рухлядь и набросаешь это позади лестницы, чтобы не было видно…

Так, думаю я, теперь они хотят, чтобы я отправилась на помойку на поиски всякой рухляди. А по пути могу зайти на рынок и потратить половину своего жалованья, а также остаток дня на то, чтобы затащить на гору кучу продуктов. После чего мне надо будет подмести пол, отмыть плиту от образовавшегося на ней слоя пыли, приготовить обед, снова все помыть, поспать несколько часов в доме, пахнущем потными мужчинами и свежевырытой могилой, в котором слишком опасно открывать окна, а потом встать, не выспавшись, проделать все это снова и провести следующие двенадцать часов за станком.

Да, и еще, по-видимому, нужно будет опорожнить это ведро из второй спальни.

– Ты сердишься, – говорит Макс, и его брови опускаются.

– Нет, не сержусь, – вру я ему.

Мне страшно.

Делаю бо́льшую часть вещей из своего списка. А когда возвращаюсь с рынка, едва дыша под грузом сумок с провизией, пол уже подметен, плита вымыта, и Суинек, отобрав у меня сумки, говорит, что сам приготовит обед.

Но мне все-таки надо будет вынести ведро.

Когда я наконец добираюсь до постели, у меня от усталости болит все тело. Моя кровать стоит на новом месте, а у окна сидят попеременно то Макс, то Суинек. Когда я засыпаю, мне снится Изя и все, что, как рассказывал охранник, они делали с ним. Просыпаюсь в холодном поту. Меня мутит, лучи предзакатного солнца пробиваются сквозь щелку между шторами, а на их фоне вырисовывается приземистый силуэт Суинека.

И первая мысль, которая приходит мне в голову, – что я не знаю, где Хелена, а раз я этого не знаю, значит, ее, возможно, уже нет в живых. Моя следующая мысль: что у Макса и Суинека есть убежище, а мне негде будет спрятаться, когда явится гестапо.

Смерть евреям. У меня в мозгу звучит мужской голос. Я считаю выстрелы. Первый, второй, третий…

Прекрати, Фуся.

Остановись.

Сажусь, и Суинек машет мне рукой, как будто мы только что встретились где-нибудь на прогулке в парке.

И тут я вспоминаю, что сегодня воскресенье. И спускаю ноги с кровати.

Макс неправ насчет офицера Бердецкого. Или даже если прав, то все равно ошибается, потому что я не могу жить в неопределенности.

Вылезаю из постели, прошу Суинека оставить меня на несколько минут и закрываю за ним дверь. Скидываю с себя измятое платье и, намочив кусочек ткани в выщербленном тазу с водой, который мы обычно используем для мытья, отскребаю себя до тех пор, пока кожу не начинает щипать. Потом причесываюсь, заплетаю волосы в косы – на завивку у меня нет времени – и убираю их на затылок. Закончив мыться, иду на цыпочках к кровати и, просунув руку под простыню, вытаскиваю аккуратно сложенную блузку. Мягкая, бледно-голубая, с обтрепанными краями по низу, что не будет заметно, – я купила ее вчера на рынке на деньги, первоначально предназначавшиеся для яиц.

В конце концов, всегда можно продать ее потом.

Заправляю блузку в коричневую шерстяную юбку – единственную приличную вещь, которая у меня есть, и выуживаю со дна своей косметички крошечный тюбик с красной помадой, когда-то принадлежавший Марысе. Собственно, помады почти не осталось, только чуть-чуть по краям, и я колеблюсь, не зная, стоит ли ее использовать. Но когда выхожу из спальни, мои губы полыхают красным.

Суинек сидит за столом, наблюдая за двором, насколько это возможно, из кухонного окна. Макс, усадив Хелену к себе на колени, рассказывает ей сказку, по-видимому, на морскую тему, так как до меня доносится слово «акула». Он поднимает на меня глаза. И пристально смотрит.

– Фуся! Какая ты хорошенькая! – восклицает Хелена. – И у тебя новая блузка.

– Нет, – отвечаю я, – она старая. Просто я ее никогда не ношу.

Моя сестра достаточно сообразительна, чтобы не развивать больше эту тему.

– Куда ты идешь? – спрашивает Макс. Голос у него очень тихий.

– Девушки с работы пригласили меня на вечеринку.

Я понимаю, что мой ответ звучит неубедительно. Опасно и безответственно.

В особенности оттого, что я лгу.

– Желаю хорошо провести время, – говорит Макс, не отрывая от меня взгляда.

Хелена обвивает его шею руками.

А я выхожу на улицу и слышу, как защелкивается за мной дверной замок.

Чувствую себя виноватой. Ужасно виноватой. Но я должна знать, что обо мне известно этому полицейскому.

Спускаюсь с холма и сворачиваю за угол, оставляя позади Татарскую улицу.

Дом офицера Бердецкого находится на другом берегу Сана. Эта часть Перемышля была под немцами еще тогда, когда наша сторона принадлежала русским. Мне даже не приходится разыскивать дом, так как Маркус уже поджидает меня возле моста. На всякий случай, чтобы я не заблудилась или не передумала в последний момент.

– Стефания, – восклицает он, быстро подходя ко мне и целуя мою руку, – вы очень красивы!

То же можно сказать и о нем самом. Я раньше никогда не видела его без мундира. Офицер выглядит сильным и здоровым, со свежевыбритым подбородком. Я ловлю себя на том, что пристально его разглядываю.

– Пойдемте, – обращается он ко мне, – и поговорим.

Берет меня под руку и ведет по улице. Потом мы поворачиваем за угол и оказываемся перед длинным рядом соединенных между собой каменных домов, напоминающих каменицы на Татарской, но только свежеокрашенных, с новыми крышами и окнами. Он наблюдает за произведенным ими на меня впечатлением.

– Русская артиллерия разрушила эти дома в самом начале войны, – замечает он, – но их восстановили, и теперь они как новенькие. Многие польские полицейские живут здесь.

Улыбаясь, он отпирает дверь, а я в это время думаю, что, возможно, он заманил меня сюда, чтобы арестовать, но внутри нет других представителей закона. Обстановка в доме простая, но уютная. Пахнет приятно. И здесь очень тихо.

– Вы живете один? – удивленно спрашиваю я.

– Конечно.

Я и сама не знаю, почему представляла его живущим с матерью, сестрой, четырьмя или пятью братьями. Что делать одному в таком большом доме?

Может быть, ему одиноко.

– Позвольте, я помогу вам снять пальто, – говорит он. – Надеюсь, вы не будете возражать – я приготовил для нас обед. Обычно обедаю в это время, так что…

– Офицер Бердецкий…

– Прошу вас, называйте меня Маркус.

– Вы вчера говорили, что что-то обо мне знаете.

– Да, – отвечает он, и его красивое лицо приобретает серьезное выражение. – Нам действительно надо поговорить. Пожалуйста, присядьте.

Я стою рядом со столом, накрытым скатертью, сервированным хрусталем и фарфором. Офицер Бердецкий отодвинул для меня стул, ожидая, когда я сяду. Мне кажется невежливым отказаться.

– Вы совершенно правы, что хотите приступить к делу без проволочек, – говорит он, чиркая спичкой и зажигая свечу, несмотря на то что все еще светло, – но, как уже отметил, я обычно обедаю в это время и подогрел тарелки, и они все еще теплые. Вы не против?

– Но вы говорили, что знаете…

– Сначала обед. – На его щеках появляются ямочки, отблеск свечей играет на волосах.

Я держу сложенные руки на коленях, чувствуя себя не в своей тарелке, как будто мне пять лет.

Он приносит две тарелки с ломтиками глазированной ветчины – настоящей ветчины с фермы – и жареным картофелем, сыр и маленькие крекеры к нему, салат из маринованной моркови и, что самое замечательное, тарелку с консервированными грушами. Интересно, где он достает консервированные груши? В моем бокале искрится сладкое пурпурное вино. Не может быть, чтобы это был его обычный обед. Несомненно, он устроил это специально для меня.

И все это напоминает Рождество. Каким оно бывало до войны.

Маркус болтает о пустяках, о чем-то незначительном, шутит и, хотя его шутки не особенно остроумны, я все равно смеюсь. Смеюсь, сама не понимая, зачем. У меня горят щеки.

Он наливает еще вина. Я ем ветчину. Ем все, и, заметив, что мне нравятся консервированные груши, он отдает мне свою порцию. Право, это очень мило.

Маркус не спускает с меня глаз. Делает мне комплименты. И совсем не просит меня сделать что-нибудь трудное, опасное или неприятное. Я купаюсь в теплоте его взгляда и внимании. Чувствую себя особенной. И у меня немного кружится голова. Смутно вспоминается, что мне надо было у него кое-что узнать.

– Мы пообедали, – говорю я слегка заплетающимся языком, – и вы сказали… вы сказали, что знаете секрет…

Все еще осознаю, что это важно.

Он улыбается, демонстрируя свои ямочки.

– Да, я о вас кое-что знаю. Еще вина?

Отрицательно мотаю головой. Он все же наливает мне немного, перевернув бутылку донышком кверху.

– Да, правильно. Я знаю один секрет.

– Давайте пересядем на диван, – предлагает он.

Действительно ли Маркусу известна моя тайна? Мне непременно надо это выяснить.

– Идите, сядьте со мной рядом, – повторяет он, – и мы поговорим о том, что я знаю.

Он за руку подводит меня к дивану, одновременно захватив для меня бокал.

Солнце уже село, в полумраке комнаты видно лишь сияние зажженных на столе свечей. Диван мягок. Уютен. Я откидываю голову назад.

– Расскажите, что вы знаете.

Я думаю, что мне должно быть страшно, но не чувствую страха.

– Один поцелуй, – шепчет Маркус, – и вы все узнаете.

Он целует меня, и кажется, я не буду против, если это повторится. Чувствую себя красивой. И он очень хорош собой. Он наваливается на меня своей тяжестью, но мне не хочется отодвигаться. Мои косы растрепались. Но где-то в уголке сознания сохраняется память о том, почему я здесь.

– Но что насчет… нашего дела, – выговариваю я, чувствуя у себя на шее его губы. – Какой секрет… вы знаете?

– Секрет? – шепчет он, и его лицо нависает надо мной. – Мой секрет о вас, милая Стефания, заключается в том, что вас надо поцеловать.

Он снова меня целует. А я думаю, думаю, пытаясь вспомнить сквозь окутавшую меня сладкую пурпурную пелену. Он думает, что меня надо поцеловать. И в этом мой секрет.

Он ничего не знает о Максе. И об остальных. Он хотел меня испугать.

Он просто хотел заполучить меня на свой диван.

И я с силой толкаю его ногой. Офицер Бердецкий со стуком скатывается с дивана на пол.

– Эй. Эй! – кричит он, с трудом поднимаясь на ноги, пока я тоже встаю. – Зачем ты это сделала?

– Ты меня спрашиваешь, зачем я это сделала? Ты смеешь меня об этом спрашивать? Гад, я должна была вообще порезать тебя на кусочки! Ты… вонючка! – заправляю блузку, лихорадочно ища глазами свои туфли. – Вонючка! – повторяю я.

– Да что с тобой случилось? Ты с ума сошла? – В его голосе исчезли мягкие, льстивые нотки, теперь он стал грубым, как и сами слова. – Прекрати вести себя как маленькая девочка. Ты, Стефания, гораздо взрослее, чем изображаешь.

Неужели?

– Ты и твоя кузина…

Моя кузина? Он имеет в виду Дануту. Мою испорченную кузину из Бирчи. Интересно, о чем ему насплетничала пани Войцик?

– Не строй из себя невинность. Ты отлично знала, зачем сюда пришла!

Но только я и вправду не знала. Хотя, наверное, должна была знать. Макс ведь мне об этом сказал. Почти открыто. Во всем Перемышле не найти девушки глупее меня, но я действительно не знала.

– Я пришла потому, что ты сказал, что что-то обо мне знаешь. А на самом деле ты мне лгал!

– Это была игра!

– Но не для меня!

Хватаю пустую бутылку из-под вина и запускаю ее ему в голову, промахиваясь на какой-то сантиметр. Бутылка ударяется о стену, оставляя на ней пурпурную кляксу, и на пол сыплется множество маленьких зеленых осколков.

– Ты ненормальная, – говорит он; вся его привлекательность исчезла. Его волосы всклокочены, одежда измята, на лице красный след от губной помады, но не это делает его омерзительным. Мерзость в его холодных голубых глазах.

– Я могу испортить тебе жизнь. И твоей сестре. Я все еще могу тебя арестовать. Ты этого добиваешься?

Мы смотрим друг на друга, и он улыбается. Его улыбка тошнотворна.

– Я так не думаю, – продолжает он. – Так что иди сюда, чтобы потом ты и твоя сестра могли спокойно спать в своей кровати. – Ямочки у него на щеках становятся глубже. – Обещаю, ты тоже получишь удовольствие.

Гнев переполняет меня.

Подойдя к стулу, я хватаю с него свое пальто.

– Пожалуй, вам лучше арестовать меня, офицер Бердецкий. Давайте, не стесняйтесь, с удовольствием расскажу вашему начальнику, что вы отпускаете преступников, чтобы использовать возможность заманить их к себе домой… на обед.

Угроза явно попадает в цель.

– И не смейте приближаться ко мне, – продолжаю я, уже не срываясь на крик, негромко и внушительно. – Не вздумайте заговаривать со мной. А если случайно увидите меня на улице, выбирайте другую дорогу, исчезайте с моих глаз. В противном случае я немедленно отправлюсь к вашему начальнику. Впрочем, возможно, схожу к нему и так.

Он стоит неподвижно, глядя, как я резким движением распахиваю входную дверь.

– И если ты хотя бы посмотришь на мою сестру, я разорву тебя на куски, ты, брехливый, вонючий, грязный боров!

После чего с грохотом захлопываю за собой дверь.

Иду по улице очень быстро. К вечеру похолодало, но я не останавливаюсь, чтобы надеть пальто. Мне, правда, приходится притормозить, чтобы завязать шнурки на туфлях, и меня слегка покачивает, голова все еще кружится от вина. Проходящая мимо женщина с покупками в руках пристально смотрит на мою всклокоченную прическу.

Интересно, нет ли у меня на лице следов губной помады, как у него?

Нет. На лице у меня только струящиеся по щекам слезы.

Зачем я туда пошла? Только ли из-за своего страха?

Да, конечно. По большей части.

Но ведь еще и потому, что мне было приятно воображать, что красивый полицейский увлечен мною. Что после гибели Изи, несмотря на войну, у меня еще есть какие-то шансы, хотя в действительности это совсем не то, чего бы я для себя хотела. Но мне это казалось… приятным.

Теперь мысли о собственной глупости приводят меня в ярость.

Прежде чем свернуть на Татарскую улицу, я останавливаюсь перед зеркальной витриной магазина и в свете уличного фонаря привожу в порядок растрепавшиеся косы. Ищу следы помады у себя на лице. Убедившись, что одежда в порядке и все пуговицы аккуратно застегнуты, начинаю подниматься в гору. Один из них точно будет наблюдать из окна, как я подхожу к дому. И на меня тут же накатывает знакомая волна страха при мысли, что, может быть, в доме не осталось никого, чтобы наблюдать за мной. Кажется, что сейчас меня вырвет выпитым ранее вином.

Мне удается сдержаться. Захожу во двор.

Я их спасу, сделаю для этого все, что в моих силах.

Вхожу в дом, и из спальни до меня доносится звук скребущей грунт лопаты. Лампа на кухне зажжена. Мне нечасто приходится видеть кухню по вечерам, и сейчас она выглядит приветливее, уютнее, чем при дневном свете. Нужно будет достать какую-нибудь мебель. Что-нибудь недорогое, что можно будет починить и покрасить. Может быть, полку для продуктов и посуды, шкаф в спальню. Целый стол и диван.

Или если не диван, то мягкое кресло.

Или скамью.

Лопаты больше не слышно. Макс выходит из спальни. На нем опять нет рубашки, по обнаженному торсу стекают струйки смешанного с грязью пота, в руках у него два ведра с землей.

– О, ты вернулась! – говорит он. – Как вечеринка?

– Нормально, – отвечаю я, понимая, что, скорее всего, Макс знает, что не была я ни на какой вечеринке.

– Ты быстро вернулась.

– Вечеринка была довольно скучная.

– Понятно.

Мне не удается расшифровать промелькнувшее у него на лице выражение.

– Хеля спит?

– Да.

– А вы что-нибудь ели?

– Суинек приготовил ужин.

– Как двигается работа?

– Все сделано. Кроме половиц…

Пока меня не было, он, по-видимому, не терял ни секунды. Заглядываю в коридор с ведущей на чердак лестницей: пол здесь стал выше минимум на полметра. Мне нужно как можно скорее придумать способ его замаскировать.

– Хеля вынесла несколько последних ведер с землей и высыпала их позади уборной, – говорит Макс. – Было уже темно. Ее никто не видел.

Я вижу, что он обо мне заботится.

– Иди приведи себя в порядок и дай мне свою одежду, – обращаюсь я к нему, – я постираю.

– Ты не должна это делать.

– Мне не трудно, я все равно не могу спать. У меня сбился режим.

Ставлю на плиту самую большую из имеющихся у меня кастрюль и начинаю наполнять ее водой.

– Честное слово, не надо, – снова говорит он.

– Но вся твоя одежда перепачкана.

– Фуся, у меня нет смены.

Он все еще стоит в дверях спальни, рядом со своими ведрами, грязный, небритый, с давно не видевшими ножниц волосами.

– У нас есть одеяла. Или ты боишься, что я увижу тебя голым?

Я думаю, что он засмеется моей шутке, потому что на нем и так нет рубашки, к тому же мы раньше жили в одном доме, и никто из сыновей Диамантов не был особенно стеснительным. Они всегда воспринимали меня как младшую сестренку. Кроме Изи. Но Макс не смеется.

– У тебя красивая блузка, – говорит он.

– Я собираюсь ее продать.

– Не надо, не продавай. Тебе идет этот цвет.

Не знаю, почему, но от его слов мне хочется заплакать.

Подбрасываю уголь в печку, даю Максу теплой воды, чтобы он помылся, грею еще и стираю его одежду. Он засыпает на полу, завернувшись в одеяло, а я развешиваю белье сушиться и принимаюсь стирать вещи Суинека. Не помешало бы прикупить немного мужской одежды, чтобы парням не приходилось дрожать от холода, пока я стираю. И нам нужна еще одна кровать. И мыло. А Хелена, должно быть, съела все масло.

Ну да ладно. Я к такой жизни привыкла.

Бодрствую в затихшем доме, сушу одежду над огнем и зашиваю прореху в Хелениной юбке, порвавшейся в том месте, где я ее уже когда-то штопала. Суинек сидит возле окна, погруженный в свои мысли. Так же как и я.

Размышляю о том, чего он лишился из-за войны.

Возможно, его потери серьезнее моих.

Я бужу Макса, прежде чем отправиться на работу, чтобы он сменил Суинека на посту и дал ему немного поспать. Макс проспал большую часть дня. Он трет глаза и садится, завернутый в свое одеяло, затем начинает растирать руки. Я знаю, они болят от долгих часов работы.

– Не забудь, – говорит он, – завтра сюда придет Дзюся.

Конечно, я помню.

– Как они собираются вывести ее наружу?

– Они протолкнут ее через дыру в кирпичной кладке. Шиллингер проделал ее в том месте, где нет забора, его заменяет здание с заложенными окнами. Они сделают это в пять, а ты перед работой встретишь ее на мосту над железнодорожными путями. После того как она окажется здесь, пройди мимо ограды гетто и, когда увидишь доктора Шиллингера, чихни. Это будет означать, что она у нас.

Малышка Дзюся с ее кудряшками.

Не могу поверить, что они отправляют ее одну.

– Они не обратят внимания на ребенка, – говорит Макс, как будто прочитав мои мысли.

То же самое мы думали о Хелене.

Я спускаюсь по Татарской улице, все время чувствуя на себе взгляд Макса.

За смену едва выполняю свою норму, сказывается проведенный без сна день. Утром, без четверти шесть, когда мои ноги становятся деревянными, а плечи болят от работы на станках и стирки, в цех заходит герр Браун и сообщает мне, что я переведена в дневную смену.

Прямо с этого часа.

Я могу приступать. Или потеряю работу.

Этот человек явно меня не любит.

Возвращаюсь к своим станкам и снова начинаю быстро двигаться между ними. Мне нельзя останавливаться, иначе не буду успевать заправлять металлические болванки и поддерживать водяной насос в рабочем состоянии. Спустя пару часов я уже с трудом удерживаюсь на ногах и из последних сил пытаюсь сосредоточиться, чтобы мои пальцы не попали в работающий станок. Визжат крутящиеся резцы, ритмично стучат машины.

Дзюся. Дзюся. Дзюся.

Они протолкнут ее сквозь стену в пять. А я не смогу уйти отсюда до шести. Герр Браун прохаживается мимо меня, наблюдая за тем, как я работаю. Может, мне просто надо бросить это.

Но тогда мы умрем с голода.

Герр Браун весь день не спускает с меня глаз. В обеденный перерыв я выхожу на воздух и, стоя на железном мостике, хлопаю себя по щекам, чтобы проснуться. Меня мутит от волнения, я не могу собраться с мыслями от усталости, а на Татарской улице никто не знает, куда я пропала. Янука приносит мне чашку крепкого кофе.

– Это от наладчика, – говорит она, делясь со мной своим бутербродом. К нам присоединяется светловолосый парень, закуривает сигарету. Но даже едкий запах дыма не может заглушить свежий аромат весеннего воздуха.

– Браун тебя терпеть не может, – говорит парень.

– С чего ты взял? – смеется Янука.

Я тру глаза.

– В какое время он теперь уходит с завода? Герр Браун?

– В пять. Как правило, – отвечает Янука.

В пять. Может быть, я тогда успею.

– Вы можете сделать мне одолжение? Разделить между собой остаток моей нормы?

Янука морщит лоб.

– Я записана на прием, – говорю я.

– Ты не можешь перенести его на другой день? – спрашивает Янука.

– Это действительно так важно? – интересуется светловолосый парень, выпуская изо рта колечко дыма.

– Это… – в моем усталом мозгу начинают лихорадочно тесниться мысли, – это в полиции. С немцами. Меня вызвали и… вы знаете, плевать они хотели на мою работу.

– У тебя неприятности? – спрашивает Янука с озабоченным видом.

– Проблема с документами. Это решаемо. Но я не могу его пропустить.

– Ну, не знаю…

– Мы сможем это сделать, – говорит светловолосый парень. – Если уйдет герр Браун. Учетчику будет все равно. Тем более что он знает: ты отработала две смены подряд.

– Правда? – спрашиваю я. – Ты так думаешь?

Он пожимает плечами, и у меня немного отлегает от сердца. Я приканчиваю кофе.

– Спасибо. В долгу не останусь.

– Кстати, меня зовут Любек, – добавляет светловолосый парень. – Это имя, если ты сомневалась.

– Я знаю! – отвечаю я. Хотя, если честно, забыла.

Янука снова смеется. Она всегда смеется. Потом целует Любека в губы и возвращается к своему станку.

Я не знала, что Любек – ее парень.

Он швыряет окурок через перила моста и жестом руки предлагает мне пройти в дверь впереди него. Цвет его волос не золотой, как у офицера Бердецкого, больше напоминает сухую солому. Он улыбается мне, и эта улыбка более дружелюбна, чем хотелось бы.

Я с осторожностью отношусь к улыбкам.

Возвращаюсь к ровному гулу своих станков. Если мне удастся уйти в пять и я побегу, то может быть, сумею оказаться на мосту до того, как туда придет Дзюся.

Но у меня не получается уйти в пять, потому что герр Браун все еще расхаживает по цеху. Даже в четверть шестого он все еще здесь.

Ненавижу его.

Проходит еще двадцать минут, прежде чем он наконец удаляется. Любек сменяет меня возле станков, и я мчусь с такой скоростью, как будто за мной гонятся немецкие овчарки.

Подбегаю к мосту в половине шестого и вижу на нем немецких овчарок. Вместе с эсэсовцами по обеим сторонам моста. Мост теперь охраняется. Подход к гетто перекрыт.

О боже.

Нет. Нет. Нет.

Я стою, прислонившись к фонарному столбу, делая вид, что жду автобус, и наблюдаю за мостом. Спустя десять минут появляется Дзюся Шиллингер. Я вижу ее кудряшки. Они нарядили ее как украинку, и она идет по улице, пиная ногой пустую консервную банку.

Увидев охрану, она на мгновение останавливается, потом подбирает свою жестянку и сворачивает в сторону.

Я жду, от волнения у меня перехватывает дыхание.

Она возвращается.

И снова уходит.

Но ей опять приходится вернуться. На этот раз медленно, нехотя она начинает подниматься по ступенькам, ведущим на мост.

И я ничем не могу ей помочь.

Пиная жестянку, она проходит мимо первого охранника. Мне кажется, что овчарка повернула голову в ее сторону, но охранник неподвижен. Она продолжает гнать жестянку по мосту, пока не подходит ко второму охраннику, и в это время, пуская пары густого дыма, внизу под ней проходит поезд. Когда я снова могу ее видеть, девочка, бросив свою жестянку, спускается по лестнице, вертя головой в разные стороны под шум проходящего поезда. Я подхожу к мосту и иду впереди нее в надежде, что она последует за мной.

Она меня не узнает.

Дзюся бредет в сторону маленького рынка на Рыбной площади, расположенного рядом с железнодорожными путями, а я следую за ней, стараясь, чтобы это было незаметно. Делаю вид, что прицениваюсь к товарам, стараясь при этом не выпускать ее из виду. Но она все время окружена людьми. Вижу женщину, у которой не раз покупала одежду. Потом мимо проходит крестьянка, которая обычно продает мне молоко по хорошей цене. Вижу, как Дзюся дергает кого-то за рукав и о чем-то спрашивает. На нее не обращают внимания. Похоже, она вот-вот заплачет. Но мне не удается встретиться с ней глазами. Не могу привлечь ее внимание.

Осторожно, Дзюся. Осторожно.

Теперь она подходит к костелу на Брамской площади, сюда я часто хожу молиться. Две женщины в повязанных на голову платках, выйдя из собора, поднимаются по лестнице. Дзюся идет к ним навстречу.

Правильно, Дзюся. Так-то лучше.

Вижу, как она останавливает их, и почти слышу, как ее губы выговаривают слово «Татарская». Одна из женщин наклоняется к ней. Она указывает ей в правильную сторону, и я следую за Дзюсей между прилавков и киосков, разбросанных по большой рыночной площади, затем по улице, взбирающейся вверх по холму, и чем выше мы поднимаемся, тем меньше вокруг прохожих. Наконец, улучив момент, когда вокруг никого нет, я ускоряю шаг и прохожу мимо нее.

– Дзюся, – шепчу я ей, – иди за мной.

Слышу тихое всхлипывание.

Солнце опускается ниже, но не настолько, чтобы помешать пани Краевской выглядывать из окна. Одна надежда, что она примет Дзюсю за Хеленину подружку, пришедшую к ней поиграть. Мы проходим через двор, заворачиваем за угол, и дверь сразу же распахивается нам навстречу. Я вталкиваю Дзюсю внутрь, и Макс запирает за нами.

– Что случилось? – спрашивает он. – Мы думали, что тебя застрелили.

– Они заставили меня отработать двойную смену.

– Двадцать четыре часа?!

Дзюся подбегает к Суинеку и обвивает руками его шею. У нее сухие глаза, но при этом она судорожно хватает ртом воздух, как при рыданиях. Суинек гладит ее по голове.

– Она мокрая, – шепчет он, указывая вниз. Я следую взглядом за его рукой, и понимаю, что он прав. Дзюсины туфли и юбка намокли.

– Там были собаки… – шепчет она.

– Мост теперь охраняется, – поясняю я. – На нем дежурят эсэсовцы с собаками. С обоих концов.

Хелена стоит в углу, наблюдая за происходящим.

– Хеля, это Дзюся.

Кто-нибудь предупредил Хелену, что к нам придет еще один ребенок? Надеюсь, что хотя бы Макс это сделал.

– Ты не могла бы показать ей, где у нас вода для мытья и одолжить ей свое платье, пока я не постираю ее одежду?

Хелена неуверенно кивает. Дзюся на два или три года старше ее, но она берет ее за руку и ведет в спальню.

– Я сейчас принесу воду для стирки, – начинаю я, но Макс отрицательно качает головой.

– Я сам постираю. Тебе придется снова сходить к гетто. Пожалуйста. Ее отец, доктор Шиллингер, будет ждать.

Смотрю на его бледное лицо, в большие карие глаза. Потом натягиваю пальто и снова выхожу на улицу.

Он так волновался.

А я так устала.

Теперь, чтобы пересечь железнодорожные пути, надо улучить момент, когда эсэсовцы не смотрят в твою сторону. Мне удается это сделать, и я обхожу гетто по периметру, после чего направляюсь к воротам как будто бы с противоположного направления, со стороны завода «Минерва». За забором, на углу, в тени здания, куда не достигает взгляд охранника, я вижу выпрямившуюся застывшую мужскую фигуру.

По-видимому, это доктор Шиллингер. Только выглядит он гораздо более худым, чем прежде. Возможно, из-за тифа. А может, оттого что с тех пор, как Макс и Суинек находятся у меня, я не приношу сюда еды.

Подхожу чуть ближе к воротам и внезапно вскидываю глаза кверху, как будто заблудилась. Охранник искоса глядит на меня. Я поворачиваю назад, так что доктор Шиллингер оказывается у меня за спиной, и вижу в нескольких метрах от себя безмолвно застывшего, наподобие египетской мумии, офицера Бердецкого.

Мгновение мы стоим, уставившись друг на друга. Я измучена. Обессилена. Не спала с тех пор, как видела его в последний раз. Я стирала и убиралась в доме, ходила на рынок, отработала две смены и помогла вывести маленькую девочку из гетто. И если он немедленно не уберется с моего пути, я подойду и с размаха ударю его ногой.

Кажется, он это понимает. Поворачивается и делает в точности то, о чем я предупредила его тогда. Скрывается из виду. Я даю себе не более двух секунд на то, чтобы насладиться своим торжеством. Затем наклоняюсь вперед и чихаю. Оглушительно.

И тень человека за оградой гетто садится на ступеньку в дверном проеме и плачет.

Целая неделя уходит у меня на то, чтобы прийти в себя, выспаться и приспособиться к переходу на дневную смену. И когда я возвращаюсь домой в субботу вечером, предвкушая воскресный отдых, меня встречают заполонившие дом куры.

У Макса виноватый вид.

В ответ на мое недовольство он объясняет, что пани Краевская интересовалась у Хелены, нет ли у нас кошки, так как, когда Хелена на улице, до нее доносятся от нас какие-то звуки. Хелена с улыбкой ответила, что кошка у нас есть. Но Макс решил, что будет невозможно все время соблюдать полную тишину, так как стены в доме слишком тонкие. Тут очень кстати Хелена упомянула некую фермершу, которая распродавала своих кур на рынке, а у Суинека все еще оставалось немного денег; итак, следуя естественному течению событий, мне теперь придется жить с курами. Опять.

Ложусь спать под их кудахтанье. И, когда просыпаюсь, куры все еще радуют меня своим ко-ко-ко. Это выводит меня из себя, и я становлюсь раздражительной. Спасибо еще, что Хелена сообразила купить только кур, без петуха.

Птицы отвлекают меня от мысли, что сегодня все мы можем погибнуть. Сегодня снова воскресенье, и мы ждем прихода старого Хирша и доктора Шиллингера.

Я, кстати, купила диван. И платяной шкаф. Обменяла в начале недели на свою голубую блузку. Диван имеет ужасающий вид. Боюсь даже думать, чем он запачкан, особенно после ночи с курами. Шкаф выглядит так, как будто в него попал артиллерийский снаряд. Тем не менее Максу удается укрепить петли, а после того как мы придвинули его к стене, дыра при закрытых дверцах перестала быть заметной. Нам в любом случае приходится держать шкаф закрытым, чтобы куры не устроили себе в нем насест.

Даю Хелене и Дзюсе задание устроить для кур гнездо из сена в маленьком коридоре с лестницей, заодно это замаскирует излишнюю высоту пола. Мы с Максом разбираем на части диван и снимаем с него обивку, после чего я отстирываю темно-зеленую ткань в трех сменах горячей мыльной воды. В результате она приобретает ядовитый желто-зеленый оттенок. К тому же ткань села, и мы со смехом, шатаясь от усилий, пытаемся натянуть ее обратно: мы с Максом держим ее с одной стороны, а Дзюся и Хелена изо всех сил тянут ее с другой. Макс даже встает на стул и велит визжащей от восторга Хелене повиснуть на другом конце обивки, что вопреки моим ожиданиям приносит желанный результат.

И это занятие тоже отвлекает от мысли, что все мы можем сегодня умереть.

Мы не стали говорить Дзюсе, что сегодня появится ее отец. На случай, если он не придет. Хелене я также ничего не сообщила, чтобы она не разболтала Дзюсе. Но Суинек сам не свой от волнения, он не отходит от окна, до крови искусав пальцы. Перед уходом Макса доктор Шиллингер разработал план, по которому он собирался заплатить почтальону, с которым был знаком еще до войны. Старый Хирш сбреет свою бороду, и они оба оденутся рабочими, как Макс. Спрячутся в мешках с почтой и таким образом покинут гетто, а затем их выпустят где-нибудь неподалеку от рынка, и уже оттуда они дойдут до Татарской улицы.

Макс успокаивает меня, говоря, что почтальон не знает ни моего имени, ни адреса. Ему просто заплатят, чтобы он в своей телеге вывез из гетто двух евреев. Я говорю Максу, что почту не развозят по воскресеньям. Он отвечает, что из гетто почту вывозят именно в воскресенье, отправляя ее к нацистам для проверки. Я также говорю, что маскироваться под рабочих в воскресенье, когда закрыты все фабрики и заводы, бессмысленно. Он отвечает, что рабочие, которые обслуживают немецкие кафетерии, гостиницы и пансионы, работают без выходных, и Хирш с Шиллингером будут изображать именно таких.

Мне этот план не нравится. Уж очень много болтливых языков вокруг.

Но я уже ничего не могу изменить.

Они должны появиться у нас где-то после трех. В двадцать минут третьего Суинек вбегает к нам в кухню.

– Полиция! – шепчет он. Мы застываем, глядя на него. – Здесь полиция!

У Макса из рук вываливаются гвозди и молоток. Я все еще держу диванную обивку, которую он натягивал на диван.

– В убежище! – говорит Макс. – Быстрее!

Мы бесшумно крадемся в спальню. Макс отодвигает в сторону половицы и по-пластунски заползает в яму под кроватью, за ним, правда не так быстро, следует Суинек. Я передаю ему Дзюсю, мне пришлось оторвать ее от игры в классики, которую они вместе с Хеленой устроили во второй спальне, расчертив там пол мелом. Передаю Максу половицы, чтобы он установил их на место, и осматриваю дом. На подоконнике лежат помазок и бритва, и я засовываю их под подушку. Хелена молча подает мне туфли Суинека, ставлю их в шкаф и закрываю дверцы.

– Помой посуду, – шепчу я ей. Она кивает в ответ. На столе слишком много чашек. Я подхожу к окну и выглядываю на улицу через щелку между шторами.

Сердце у меня опускается в пятки. Двое полицейских с дубинками в руках стоят прямо перед домом номер три, оглядывая во всех направлениях Татарскую улицу. Почему они здесь? Именно сейчас?

Потому что им все известно.

Потому что кто-то все выдал. Кто-то болтал все это время.

И теперь с минуты на минуту здесь появятся поднимающиеся в гору Шиллингер и Хирш.

Сегодня мы все умрем.

И я вспоминаю, как сильно мне не хочется, чтобы это произошло. Так сильно, что одна только мысль об этом приводит в ярость.

Надо узнать, чего хотят эти полицейские.

Сажусь на кровать и завязываю шнурки на туфлях.

– Что происходит? – шепчет снизу Макс.

– Пока что ничего.

Ему, по-видимому, видны мои туфли.

– Не надо выходить, Фуся.

– Нет, – отвечаю я, и затем, крикнув: «Хеля, я сейчас вернусь», хватаю ведро для воды и выхожу за дверь.

«Ну вот, Господи, – думаю я, – сейчас и узнаю, на моей ли ты стороне».

Наверное, мне надо было взять с собой четки.

И, наверное, зря я так дерзко обращаюсь к Богу.

Останавливаюсь возле колодца.

– Здравствуйте! – кричу я, и полицейские оборачиваются в мою сторону. – Уж не собираются ли нас захватить русские?

Они оба смеются, а я отвечаю им сияющей фальшивой улыбкой.

– Или, может быть, американцы?

– Мы их встретим как надо, – отвечает один.

– Ясно, а кого у нас ограбили? Или убили? – держа в руке ведро, я подхожу поближе. – Ну, признавайтесь, а то я теряюсь в догадках. Что вы здесь делаете?

Они переглядываются. Они оба молоды, хотя и не слишком. Поляки.

По крайней мере, они – не офицер Бердецкий.

– Вы здесь живете, панна? – спрашивает один из них.

– Да. С другой стороны дома. А что?

– У нас есть информация, что здесь кто-то прячет у себя евреев.

Я изображаю на лице любопытство. Внутри у меня все кипит от гнева на Бога.

– Евреев? Где?

– На Татарской улице, где-то между домами 1 и 5.

Вот почему они стоят перед домом 3. Попали прямо в яблочко.

– Сегодня днем сюда должны прийти два богатых еврея, хотя мы не уверены, что это точная информация. Может быть, просто сплетни.

– Странно, – быстро говорю я, – я живу здесь уже довольно давно, но никогда не видела евреев. И бывала в домах у всех соседей. Где они могли бы их спрятать?

Никогда не бывала у соседей, но вкладываю в свою улыбку всю невинную приветливость, на какую только способна, и полицейский улыбается мне в ответ.

– Не беспокойтесь, – говорит он. – Если мы их найдем, то для нас от этого будет польза, но к вам это никак не относится.

«Или, – думаю я, – именно ко мне это более чем относится». Потому что я вижу поднимающегося вверх по дороге доктора Шиллингера.

И в это же самое время из своего дома выходит пани Краевская.

– Что происходит?

– Это полиция, – отвечаю я ей. – Они ищут евреев.

– Евреев? – переспрашивает пани Краевская.

– Эй! – окликает меня голос у меня за спиной. – Я к вам обращаюсь, панна Подгорская!

Медленно оборачиваюсь. Это доктор Шиллингер, все еще ползущий вверх по склону.

У меня перехватывает дыхание.

– Вы почему не были вчера на работе? – кричит он на меня.

Смотрю на него, открыв рот.

– Повторяю, почему вы не были на работе? Нам пришлось искать вам замену!

– Должна была быть на работе, – бурчит один из полицейских, и они оба хохочут.

– А ну-ка прекратите это! – выступает вперед пани Краевская и тычет пальцем в доктора Шиллингера. – Панна Подгорская – очень хорошая девушка!

– Если она такая хорошая, она должна была быть на работе! – возражает доктор Шиллингер. Он говорит очень быстро, лицо у него покраснело, и он размахивает руками. У него и вправду вид, как будто он явился сюда прямо с «Минервы». Я беру себя в руки.

– Простите, пожалуйста. У меня заболела сестра.

– Вот видите! Она вам сказала, что у нее болеет сестра! – Палец пани Краевской назидательно качается у него перед носом. – Она не могла оставить больную сестру одну!

– В таком случае она должна была отправить записку! – орет доктор Шиллингер.

– Послушайте, ведите себя прилично… – начинает пани Краевская.

– Давай пройдем вверх по улице, – тихо говорит полицейский своему напарнику.

– Но я посылала записку! – оправдываюсь я плаксивым голосом. – Заплатила мальчишке на рынке, чтобы он ее доставил. Разве вы ее не получили?

Пани Краевская набирает воздуха в легкие, чтобы с новой силой кинуться на мою защиту.

– Пойдемте ко мне, выпьем чаю, – быстро говорю я, – и я постараюсь все объяснить…

Доктор Шиллингер стоит перед нами, а полицейские удаляются вверх по улице. Старого Хирша нигде не видно.

– Да, конечно, я хочу выслушать ваши объяснения, – соглашается доктор Шиллингер. – Хочу, чтобы все было по-честному. Но вы создали проблему…

Беру его под руку и веду к своей двери, по дороге оборачиваюсь к пани Краевской и одними губами шепчу «спасибо», в ответ она посылает мне воздушный поцелуй. Мы заворачиваем за угол, при этом доктор Шиллингер продолжает отчитывать меня, и вот наконец мы входим в дом 3 по Татарской улице.

Запираю дверь; Макс, по-видимому, еще раньше вылез из укрытия и следил за происходящим из окна, потому что он сразу же подходит к нам и целует меня в щеку. Потом горячо жмет руку доктору Шиллингеру, который только что спас всех нас. Я сползаю по стене на пол, и подошедшая курица становится лапами на мои колени. Дзюся визжит от восторга в объятиях своего отца, а все остальные пытаются заставить ее замолчать.

Я думала, что меня убьют. Как никогда прежде, чувствовала смерть прямо рядом с собой.

– Успокойся, Дзюся, – говорит доктор Шиллингер, усаживая дочь рядом с собой на растерзанный диван. У нее разочарованный вид, но отцу явно надо прийти в себя после пережитого ужаса.

И в это время Суинек спрашивает:

– Где мой отец?

Доктор Шиллингер снимает кепку, смотрит на нее, потом качает головой.

– Дело в почтальоне, – говорит он. – Телегу обыскали, и он сказал, что мы помогаем ему с почтой и у нас есть разрешение; человек из Службы порядка, с которым он, должно быть, поделился, подтвердил гестаповцу, что это правда, и нас выпустили. Но только после этого почтальон потерял голову. Он провез нас по всему городу, как будто за ним гнались, и высадил нас не там, где мы договаривались. Мы не знали этого места, особенно Хирш…

Я вспоминаю, что Хирш прежде не жил в Перемышле, он из Добромиля.

– Он должен был следовать за мной на некотором расстоянии, чтобы не создавать впечатления, что мы вместе, – продолжает доктор Шиллингер, сидя со скрещенными ногами, что в сочетании с рабочим комбинезоном производит странное впечатление. Дзюся не выпускает его руку из своей.

– Но, когда я оглянулся, его не было. – Он смотрит на Суинека. – Он не мог вернуться обратно в гетто?

Суинек отрицательно качает головой.

– Он знает наш адрес? – спрашивает Макс.

Шиллингер кивает. Макс смотрит на меня. Я отвечаю ему долгим взглядом. Это может быть к лучшему, потому что дает надежду на то, что Хирш в конце концов без приключений доберется сюда. А может быть и к худшему, потому что он сможет нас выдать. Я вижу вопрос в глазах у Макса.

– Полицейские знают, что кто-то на Татарской прячет у себя евреев, – говорю я ему. – Между домами 1 и 5. Они слышали «разговоры», но не были уверены, что это правда.

Макс сердито кивает. Он поочередно смотрит на Суинека и Шиллингера, и я вижу, что хочет спросить у них, не они ли вели эти разговоры. Внезапно в кухню вбегает Хелена.

– К нам во двор входит какой-то старик!

Хелена, как выясняется, единственная среди нас не забывала следить за улицей из окна.

Все снова кидаются к убежищу. Доктор Шиллингер еще даже не знает, где оно находится. Но времени на то, чтобы спрятаться, уже нет. Я еще не успела подняться на ноги, как Суинек, выглянувший в окно, восклицает:

– Это отец! Мой отец!

Он настежь распахивает дверь – и я лишь успеваю подумать, что, к счастью, никто из соседей не идет сейчас в уборную, иначе, оглянувшись, они увидели бы у меня в доме толпу евреев.

Старый Хирш со сбритой бородой, хромая, вваливается в дом, и Суинек пытается его обнять.

– Нас больше нет! Нас больше нет! – бормочет старый Хирш. – Нас всех убьют!

Закрываю и запираю дверь, и Хирш начинает бегать кругами по комнате.

Затем его выворачивает прямо на пол.

Создается впечатление, что правила, по которым существует гетто, постоянно меняются. Больше. Меньше. Запрет на торговлю и обмен товарами возле ограды, пока мы будем смотреть в сторону. Ходите в любом направлении, но если пойдете в неверном, будете убиты. Эта секция предназначается для работающих, та – для неработающих.

Бывает непросто понять, как обстоят дела в данный момент. Похоже, будто сейчас ворота строго охраняются и проход по мосту запрещен. Но, когда вы попадаете внутрь, никто наверняка не обратит на вас никакого внимания.

Как бы то ни было, я веду себя с максимальной осторожностью: растрепала волосы, вымазала лицо в земле, спрятала сумку. На рукаве настоящая повязка, а не самодельная, которая могла обмануть только при беглом взгляде. Прошлой ночью Макс умолял меня не ходить сюда больше, и я понимаю, почему: если со мной что-нибудь случится, они все умрут. Но мне нужно обязательно посмотреть на пани Бессерманн.

Это может оказаться ловушкой, но какой в ней смысл?

Я иду на наше обычное место, то, где Макс всегда поддерживал колючую проволоку в расшатанном состоянии. Она и сейчас провисает. А отсюда до улицы Коперника совсем близко. Я проскальзываю в здание под номером 5, не привлекая к себе внимания, и прохожу в конец коридора – туда, где поднимается из подвала до самой крыши кирпичная труба, по которой подается отопление на этажи. Позади трубы расположена ведущая в кладовку под лестницей дверь, но кладовки за ней нет, она загорожена фальшивой стеной. Однако если отодвинуть доску и пролезть внутрь, ты окажешься перед дверью в подвал.

Макс очень продуманно устроил этот тайник. Он вообще очень умен.

Я спускаюсь по ступеням в помещение, где уже зажжен фонарь, и по обеим сторонам от него сидят на ящиках Хенек и женщина с гладкими темными волосами. Все, как я обозначила в своей записке. Я только не представляла, насколько отвратительным покажется мне это место. Темное, сырое, с омерзительными запахами.

Впрочем, это может быть оттого, что оно ассоциируется у меня со слезами Макса, текшими по его лицу с содранной кожей в то время, когда он рассказывал мне о происходившем здесь.

Хенек встает и целует меня в щеку, но на его лице нет улыбки. Мы оба садимся напротив пани Бессерманн. Это приятная женщина, на вид ей еще нет сорока или, может быть, слегка за сорок. Она явно слишком молода для старого Хирша. Интересно, что он ей обещал? И что она обещала ему? Она сидит в спокойной позе, с идеально выпрямленной спиной.

– Отчего, пани Бессерманн, вы, вместо того чтобы попросить меня о помощи, стали угрожать моей жизни и жизни еще пяти человек, не говоря уже о моей семилетней сестре?

– Ах, конечно, панна Подгорская, если бы незнакомая женщина вежливо попросила вас о помощи, вы бы тут же помогли.

– Это именно то, что сделали остальные, пани Бессерманн.

Она поджимает губы. Я жду. Она заламывает пальцы. Сверху капает вода.

Наконец пани еще более выпрямляет спину; ее элегантность совсем не вяжется с ящиком, на котором она сидит, и этим грязным подвалом.

– В таком случае, панна Подгорская, я прошу вас… я умоляю вас о помощи! Для меня и двух моих детей.

Брови Хенека ползут вверх. Я смотрю вниз, на свои руки.

– Мне уже приходится кормить семерых, живущих в очень тесном пространстве. С Хенеком и Данутой нас будет девять, – говорю я и в темноте слышу ее прерывистое дыхание, – поэтому в данных обстоятельствах еще трое не составят большой разницы.

Она сидит совершенно неподвижно, впитывая смысл сказанных мною слов. Затем ее гладкое лицо искажает гримаса, и она разражается рыданиями.

Мы сидим молча, слушая ее всхлипывания.

«Кто, если не я?» – вертится у меня в голове.

Я уже собираюсь уходить, но Хенек оттаскивает меня в сторону.

– Фуся, ты уверена, что поступаешь правильно? – спрашивает он, оглядываясь на пани Бессерманн.

– Горе может сделать человека жестоким, – шепчу я, вспомнив свою babcia.

– Это ошибка, – говорит Хенек, качая головой.

– Я так не думаю.

– Это окончательное решение? Ты можешь погибнуть из-за ошибки. Так же как и мой брат.

Я пристально смотрю на Хенека. Впервые на моей памяти он признает, что находится в опасности. Он, конечно, очень худой, как и все здесь. Но при этом, даже переболев тифом, не выглядит сильно ослабленным. У него аккуратно подстрижены усы.

– Когда вы с Данутой собираетесь прийти?

– Мы еще не готовы. Мы оба работаем. С нами все в порядке.

Теперь это привычный Хенек.

– Вам надо поторопиться. Мне сказали в Юденрате, что надо действовать быстрее.

Я вижу его замешательство, но у нас нет времени на рассуждения, и он это знает.

– Нам еще столько придется просидеть в твоем убежище, Фуся! Если возникнет опасность, люди в гетто узнают об этом первыми.

– Но вы все же скоро придете?

– Скоро, – отвечает он.

Вот уже четвертую неделю я тщетно ищу на рынках дерево, которое могло бы выглядеть естественно на чердаке. Но в один из дней, рано утром, по пути на работу я встречаю мужчину, толкающего по направлению к рынку тележку, доверху груженную старыми досками. По его словам, доски остались после разборки дома, разрушенного во время боев русских с немцами. Он объясняет, что дерево можно использовать, но интересуется, зачем мне столько старых досок. На дрова, вру я ему и бегу обратно на Татарскую за деньгами. Я предупреждаю обитателей дома, что человек доставит доски к заднему входу.

Я оставляю Хелену проследить за доставкой, объясняю пани Краевской, что мне отдали старые доски на дрова, дабы она не думала, будто я их купила, и мчусь на работу. Подбегая к «Минерве» по железнодорожному мосту, я уже вижу, что опоздала. Правда, герр Браун ничего не заметил, потому что Любек запустил мои станки без меня.

С некоторых пор Янука, Любек и я почти всегда отправляемся на обеденный перерыв вместе. Я не до конца понимаю природу их отношений. Но главное – они больше не пытаются устраивать вечеринки у меня дома. Кажется, они поняли, что я не люблю незваных гостей.

Племянника пани Краевской зовут Эрнст. Он служит в СС, но сейчас в отпуске; он кажется мне омерзительным. Бо́льшую часть времени он проводит в доме, по-видимому за выпивкой, потому что, когда попадается мне навстречу, всегда пьян. Из-за его присутствия восемь спрятанных у меня евреев вынуждены разговаривать шепотом и ходить на цыпочках, поэтому раздражительность среди обитателей дома нарастает. Особенно это относится к детям. Хелена старается как можно больше времени проводить вне дома. Мне даже не всегда известно, где она. Дежурные возле окна меняются каждые три часа, днем и ночью.

Вернувшись этим вечером домой, я застаю Макса за работой. Он уговорил Хелену притащить несколько досок с улицы на кухню и теперь вытаскивает из них ржавые гвозди, чтобы потом снова использовать их при строительстве. Он выкладывает доски на полу, как кусочки стекла для витража, планируя будущую стену. Макс встречает меня улыбкой, его рука ласково поглаживает грубую потемневшую поверхность дерева.

– Здорово, – шепчет он. – Как раз то, что нам нужно!

Он не может много говорить, но берет в ладони мое лицо и целует меня в обе щеки. Совсем как сделал бы его отец. А может, и по-другому. Пани Бессерманн раздраженно пыхтит, но Макс не обращает на это внимания. Он счастлив.

Спустя еще три дня, в мой выходной, я отправляюсь к пани Краевской и прошу у нее взаймы молоток. Рассказываю ей, что затеяла стирку своих одеял и постельного белья и мне надо вбить гвозди в стены на чердаке, чтобы закрепить на них бельевую веревку. Она не только дает мне молоток и гвозди, но даже приносит кусок веревки на случай, если мне не хватит собственной. После чего мне приходится натаскать воды и действительно перестирать белье. Хелена выносит кур во двор, один из сыновей пани Краевской начинает за ними гоняться, а Макс организует цепочку из людей, передающих доски по лестнице снизу до чердака.

Он старается стучать как можно меньше, и, когда работа закончена, новую стену невозможно отличить от старых. Отодвинув две вертикальные доски, Макс показывает мне образовавшееся за ними пространство. Он даже вешает веревки для белья.

– Я перенесу сюда хлам из второй спальни, чтобы чердак выглядел как склад всякого старья, – предлагаю я ему.

– Нам понадобится ведро на случай… ну, ты поняла… – говорит он.

Я разглядываю устроенный за стеной тайник. На одной стороне крыша скошена и заканчивается двумя окошками, впускающими внутрь немного света. У большинства прячущихся людей даже не будет возможности подняться на ноги или уединиться, летом под жестяной крышей здесь будет жарко, как в аду, но разве все это важно, когда на кону стоит твоя жизнь?

– Нам еще надо занавесить чем-нибудь окна, – говорит Макс. – Ты знаешь, что мальчики пани Краевской забираются на крышу?

– Нет. Но я уверена, что Хелена забирается. Они тебя видели?

– Возможно.

– Я достану занавески.

Правда, у меня нет на это денег. Придется опять рыться в помойках. Десять человек кормятся на две пайковые карточки, мою зарплату и деньги старого Хирша, но этого недостаточно. Пани Бессерманн не понимает, почему я не покупаю более вкусный хлеб. Старый Хирш требует сигарет.

Я не решаюсь сказать им, что продаю сигареты, которые получаю в своем пайке.

– Ты не получала весточки от Хенека и Дануты? – спрашивает Макс.

Я качаю головой. У нас есть договоренность, что они оставят пустой клочок бумаги под камнем снаружи в том месте, где расшатана колючая проволока, и это будет знак, что они готовы покинуть гетто. Я, в свою очередь, должна буду оставить под камнем заколку, чтобы показать, что получила их послание и готова их встретить.

– Он слишком долго тянет, – говорит Макс. – Он мой единственный оставшийся в живых брат и слишком долго тянет.

Весь август я каждый день хожу к условленному месту возле забора. И с августа Любек стал часто заходить ко мне домой.

– Фусин ухажер! – доносится шепот от окна, кто бы ни был в это время на дежурстве, и мне это не нравится. Восемь человек вынуждены карабкаться на чердак с занавешенными окнами и лежать не шевелясь, в полной тишине, несчастные и потные, пока Любек, сидя за моим кухонным столом, курит и беседует со мной на разные темы.

Нельзя сказать, что это вносит гармонию в нашу и без того трудную жизнь.

Но с Любеком интересно. Его родственник доставляет рыбу, завернутую в иностранные газеты, и от него Любек узнает, что немцы несут потери в войне с Россией. Что англичане дерутся с помощью американцев, хотя американцы еще и воюют с Японией. Немцы вынуждены сражаться на два фронта.

Они могут проиграть, считает Любек. Может быть, это произойдет раньше, чем они убьют всех нас, и Перемышль снова станет польским.

Любек серьезный. И он приятен на вид. Он вовсе не мальчишка, как казалось мне прежде. Я не видела, чтобы он когда-нибудь терял самообладание. И он никогда не вел себя жестоко. Только, может быть, с Янукой, потому что, как мне кажется, ей ничего не известно о его частых визитах сюда.

Макс очень сердит на Любека, что немало забавляет пани Бессерманн. Я предлагаю встречаться с Любеком где-нибудь в другом месте, чтобы обитателям дома не приходилось каждый раз прятаться на чердаке. Однако эта идея тоже не нравится Максу. И это, в свою очередь, тоже смешит пани Бессерманн.

Пани Бессерманн раздражает, что Суинек уделяет Цесе слишком много внимания. Цесе всего пятнадцать, но на вид она старше, и мы все вынуждены жить в очень тесном пространстве. Дзюся постоянно воюет с Янеком, который изводит ее, но доктор Шиллингер, вместо того чтобы вмешаться, остается безучастным, поэтому нам с Максом приходится делать это самим. Старый Хирш сидит, погруженный в размышления, втягивая в себя воздух с остатками дыма от сигареты Любека.

Я не виню Хелену за ежедневные исчезновения. Так для нее будет безопаснее. И здоровее для психики.

Но я за нее беспокоюсь.

Вечером, после того как Дзюсе случилось воспользоваться ведром на чердаке и потом подраться с Янеком, сказавшим ей, что подсматривал, – из-за чего мне пришлось соврать Любеку, будто это кот гоняется за крысами наверху, – я укладываюсь в постель рядом с Хеленой. Яркая луна льет серебряные лучи сквозь щель между шторами. Я натягиваю одеяло поверх наших голов, и Хелена кладет голову мне на грудь. От нее пахнет свежестью и детством.

– Хеля, что ты делаешь, когда я ухожу на работу? – спрашиваю я шепотом.

– Кормлю кур, приношу воду и опорожняю грязное ведро. Ты знаешь.

– Да. А что еще?

Она думает.

– Дерусь с мальчишками Краевскими. Когда они не дают мне достать воды.

Теперь мне хочется посмотреть на ее лицо.

– Что ты имеешь в виду?

– Они всегда говорят, что это колодец их мамы. Но если я не принесу воды, нашим людям будет нечего пить, потому что они не могут выходить на улицу. Поэтому мне приходится с ними драться. С мальчишками. А иногда они пытаются войти в дом, и тогда я тоже их бью.

– Понятно. – Мне надо будет поговорить об этом с пани Краевской. – А когда заканчиваешь все дела, куда ты идешь?

– В разные места.

– Ну например?

Она снова задумывается.

– На вершине холма есть разрушенный каменный дом. Вроде замка. Я там иногда играю. Как будто это настоящий дом. Еще я захожу в монастырь, потому что у монахинь иногда бывает печенье, потом хожу в костел …

– Правда?

Она кивает.

– Там хорошо пахнет.

– Ты играешь с другими детьми? Мальчиками или девочками?

– Нет, конечно!

Ей было бы трудно дружить с другими детьми и при этом не выдать своей тайны. Теперь это не тайна на одну или две ночи, как было на Мицкевича, 7.

– Иногда, – говорит Хелена, – я про себя играю в игру: будто мама вернулась и шьет для меня платье, а работник приносит в дом много еды…

Удивительно, но, оказывается, Хелена помнит человека, который работал на нашем поле.

– А днем, когда мама работает, я хожу в школу, поэтому знаю все слова и могу читать вывески. Я знаю много букв, но не все.

– Я могу научить тебя читать, Хеля.

Только голос, произносящий эти слова, доносится снаружи.

Я откидываю одеяло так, что поверх его оказываются наши растрепанные головы, и вижу Макса на дежурстве возле окна, откинувшегося на спинку стула.

– Хочешь? – спрашивает он.

Хелена широко улыбается, и, когда следующим вечером я возвращаюсь с работы, вижу ее каштановую голову рядом с черной Макса, склонившуюся над учебником для дантистов. Хелену не волнует содержание, для нее главное – научиться читать.

Я не осознавала, насколько ей было одиноко.

Внезапно со словами: «Фусин ухажер!» – вбегает Цеся.

Молчаливая процессия в отработанном порядке, захватив все свои вещи, поднимается в укрытие, не вспугнув даже кур. Я проверяю посуду, а Хелена вздыхает, когда Макс забирает с собой учебник. Но я вижу, что он колеблется. И в последнюю секунду, вместо того чтобы подняться по лестнице, проскальзывает в спальню.

Он прячется в другом тайнике, откуда будет слышен наш с Любеком разговор.

Я раздосадована.

Любек стучит и пытается сразу же войти, но не может, так как дверь закрыта на замок.

Нет ничего хорошего в том, что он чувствует себя здесь как дома.

Я отпираю дверь, и Любек, улыбаясь и отгоняя мельтешащих под ногами кур, направляется прямо к чайнику, чтобы поставить его на огонь.

Он говорит о небольшом возгорании на заводе, из-за которого вырубились все станки, правда ненадолго, и о том, какой после этого в цеху стоял ужасный запах. Я замечаю, что это смешно, принимая во внимание, как много дыма он вдыхает с каждой сигаретой. Он отвечает, что это совсем другое.

Мне кажется, я почти осязаю Максовы уши, повернутые в нашу сторону.

Поэтому спрашиваю, отчетливо произнося каждое слово:

– Как ты относишься к подслушиванию?

Его брови ползут вверх.

– Думаю, так же, как все. Никому не понравится, если кто-нибудь будет слушать их личные разговоры. Кто… Послушай, где у тебя сахар?

– Что? А… извини, он закончился.

– Но ведь еще позавчера у тебя была полукилограммовая пачка.

Пани Бессерманн и Цеся использовали сахар для выпечки. Макса это вывело из себя: как я смогла бы объяснить пани Краевской и этому мерзкому эсэсовцу Эрнсту, почему в мое отсутствие из трубы идет дым? И откуда такие запахи? Сказать, что это Хелена решила испечь babka?

– Мне кажется, ты ошибаешься, – говорю я.

– Нет, – настаивает Любек, – я помню.

– Это я съела, – говорит сидящая на диване Хелена. Я оборачиваюсь и смотрю на нее. Я забыла, что она здесь.

– Ты съела полкило сахара? – изумляется Любек. – Ты знаешь, сколько он стоит?

Он качает головой с пшеничной шевелюрой, но у Хелены строптивый вид.

– Стефи, тебе следует ее наказать.

«Ты еще будешь указывать, что мне делать с собственной сестрой? – думаю я. – Тем более что она умница».

– Не хочешь выйти с курами на улицу? – строго говорю я Хелене. – Мы с тобой поговорим позже.

Пока она подхватывает на руки куриц, я поворачиваюсь к Любеку спиной и губами изображаю поцелуй. Хелена расцветает, шлет мне ответный поцелуй, что Любек, скорее всего, воспринимает как дерзость, и выскакивает за дверь.

– Не хотел бы я заниматься воспитанием младшей сестренки, – говорит он. – Как думаешь, что еще она может тайком съедать?

Не знаю, что он имеет в виду: может, что она ест масло кусками?

– Ты ведь покупаешь ужасно много еды. Каждый раз, как ни приду, у тебя уже стоит новый мешок крупы. Вы просто не можете столько съедать. Что ты со всем этим делаешь?

Меня настораживает его излишняя наблюдательность.

– Продаю, – отвечаю я. – Вернее, перепродаю, чтобы выручить побольше денег и отослать их матери.

– Очень на тебя похоже, – согласно кивает Любек, закуривая сигарету. Несколько минут мы сидим молча, и я надеюсь со злорадством, что у Макса сводит ноги.

– Мне интересно, что ты думаешь, – внезапно говорит Любек, – что будешь делать, когда закончится война. У тебя есть на этот счет какие-нибудь мысли?

Отыскать семью. Но, помимо этого, у меня нет никаких идей.

Я пожимаю плечами.

– Мне хочется, чтобы ты об этом подумала, – говорит он.

– Почему?

– Потому что мне хочется, чтобы ты подумала сделать это вместе со мной. Мне хочется составить план, пусть пока не очень четкий. Но я хочу сделать это вместе с тобой.

Больше он по этому поводу ничего не говорит. Просто допивает свой чай, советует быть построже с Хеленой и уходит, оставив меня размышлять над его словами.

Больше всего я жалею, что Макс слышал наш разговор.

И, кажется, у него те же мысли. Он выбирается из укрытия и стряхивает землю со своей шевелюры, стараясь не встречаться со мной глазами. Он только произносит:

– Если продолжит сюда приходить, нас обнаружат.

Я это знаю. Но этой ночью в постели, прижавшись к Хелене, я спрашиваю себя, способен ли будет Любек сохранить мою тайну. Может быть, даже помочь мне. Но потом на память приходят слова Эмильки о немецких шпионах. Поведение Любека может быть идеальным способом для выявления прячущихся евреев.

На следующий день на работе я избегаю его, болтая с Янукой до тех пор, пока он не уходит домой. После смены мы вдвоем с Янукой идем по железному мосту, и я придерживаю шаг, чтобы Любек, если он решит снова прийти ко мне, не застал меня дома.

Я знаю, что Хелена ему не откроет.

Конечно, я ничего об этом не рассказываю Януке, но говорю ей, что мне надо зайти в угольную лавку, дабы пополнить запасы угля для плиты. Она вспоминает, что и у нее в ящике почти не осталось угля, и решает пойти вместе со мной, благо лавка для нее почти по дороге.

Мы с ней покупаем по пятикилограммовому мешку. Янука решает пококетничать с торговцем углем. Видно, что ей доставляет удовольствие вертеть им как душе угодно. Мне остается лишь восхищаться ее искусством, и я думаю, что Любек мне в общем-то нравится. Но тут замечаю на руке угольщика часы.

– Неужели уже двадцать минут девятого?

Янука, наклонившись к его покрытому угольной пылью запястью и взглянув на циферблат, мгновенно забывает о флирте.

Комендантский час начинается в девять, но мой дом почти в получасе ходьбы отсюда, а Янука живет еще дальше. Нам надо торопиться.

Мы молча выскакиваем из лавки и быстро идем по тротуару. Солнце опустилось за холмы, надвигаются сумерки, и улицы пустеют. Уже нет вокруг толпы, дающей ощущение безопасности. Мы прибавляем шаг, и мешки с углем кажутся все тяжелее. Дойдя до развилки, от которой Януке надо повернуть в сторону своего дома, а мне – идти прямо в направлении Татарской, мы быстро прощаемся, но в это время два немецких солдата, шедших по противоположной стороне улицы, направляются к нам, и один из них машет рукой.

– Halt! Wer ist da?[28]

Мы с Янукой переглядываемся. Еще нет девяти.

Один из солдат молод, возможно, не старше меня; за спиной у него автомат на ремне, сбоку револьвер. Он протягивает руку, требуя, чтобы Янука предъявила документы. Опустив на тротуар мешок с углем, она начинает рыться в своей сумочке. Второй солдат подходит ко мне. Это шатен с маленькими усиками, как у Гитлера. Я даю ему свои документы.

Они мельком смотрят на наши бумаги, затем начинают что-то обсуждать. Похоже, они не говорят по-польски. И не возвращают нам документы.

Часы на запястье более молодого солдата показывают без тринадцати минут девять. Я жду, в нетерпении постукивая каблуком и глядя на котлован на месте когда-то стоявшей здесь синагоги. Солдаты смеются, обмениваясь между собой шутками. Но в их речи я улавливаю одно знакомое мне слово. Neun[29].

Девять.

Я смотрю на Януку, и она отвечает мне быстрым взглядом.

Мы попали в беду.

Немцы продолжают разговаривать, и теперь уже понятно, что о нас. Тот, что моложе, перебирает пальцами волосы Януки. Когда я говорю им, что уже почти девять, и стараюсь уйти, оставив документы у них, солдат с усиками что-то рявкает и, схватив меня за руку, тянет обратно. Янука стоит, оцепенев от ужаса.

В это время начинают звонить соборные колокола.

Молодой солдат смеется, и они отдают нам документы. На секунду мне кажется, что они собираются нас отпустить. Мы берем в руки свои мешки. Однако они крепко хватают нас за запястья и ведут по улице. В обратном направлении.

Мы попали в очень большую беду.

Мои чувства и мысли обостряются.

Улица, на которой мы находимся, мне знакома. Они ведут нас по середине мостовой, так как тротуары испещрены воронками от бомбежки. В конце находятся солдатские казармы, в них живут в основном немецкие полицейские. Но перед зданиями казарм по обе стороны улицы стоят многоквартирные дома.

Мой солдат больше не шутит. Его губы сжаты, глаза устремлены вперед, он не смотрит на меня. Он до боли крепко вцепился в мою руку. Его намерения не оставляют сомнений. Солдат, который ведет Януку, снова трогает ее волосы, зарывается лицом ей в затылок, нюхает ее. Она выгибается, и мой солдат что-то отрывисто рявкает, возможно, велит молодому прекратить.

Или подождать.

– Думаю, они не понимают по-польски, – тихо говорю Януке. Мы с ней ждем реакции с их стороны, но они лишь смотрят на нас.

– Улыбнись, – приказываю я ей, и она подчиняется.

– Смейся. – И мы обе смеемся.

Казалось бы, даже нацисты могли бы понять, что мы притворяемся, но хватка у меня на запястье чуть ослабевает.

– Мы подходим к домам, – говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал игриво. – Они многоквартирные, парадная и задняя двери соединены прямым коридором. Понимаешь? Засмейся, Янука.

Она смеется и в то же время отрицательно качает головой.

– Когда я досчитаю до трех, мы дадим им с размаху по лицу своими мешками. Я побегу налево, а ты – направо. Вбегаем в переднюю дверь и выбегаем с обратной стороны. Беги, как будто за тобой гонятся черти. Сможешь? Смейся.

Она громко хохочет и кивает. Я смеюсь вместе с ней. У моего солдата довольный вид.

Януке надо собрать все силы в кулак, иначе ничего не получится.

– Бей их так сильно, как только сможешь, поняла?

Она кивает, но больше не смеется. Ее глаза расширены от страха.

Я смотрю вперед, на дома, выбирая. Два из них кажутся мне подходящими. Наши шаги эхом отзываются на пустынной, тихой улице. Мы приближаемся к выбранным мною домам.

– Раз, – говорю я, улыбаясь Януке, потом смотрю вперед, – два, три…

Я внезапно хватаю мешок двумя руками и, сначала отведя его назад, раскручиваю тело, вкладывая всю силу в удар. Шлепок от мешка с углем приходится моему немцу как раз по его усикам, и он падает спиной на мостовую. Я останавливаюсь на долю секунды, потрясенная тем, что смогла сбить его с ног, и слышу пронзительный крик Януки:

– Беги!

Ее немец свалился еще раньше моего.

Я бегу. Бегу как заяц. Как ветер. Еще никогда в своей жизни так не бегала. И мое обострившееся чутье подсказывает мне расположение задвижки на двери за миг до того, как ее надо повернуть. Я, не сбавляя скорости, захлопываю за собой дверь. Бегу по темному коридору к следующей задвижке. Дверь открывается и захлопывается, и я не теряю ни секунды. Вниз по ступенькам и в переулок. Я поворачиваю направо, потом налево, надеясь, что не попаду в тупик. С улицы доносятся пистолетные выстрелы и выкрики на немецком.

«Ох, Янука, – думаю я, – пожалуйста, уцелей».

Но я не могу останавливаться. Пробираюсь дворами, петляя, сворачивая в проулки между домами, пока наконец не оказываюсь у подножия холма, от которого начинается Татарская. Я останавливаюсь в ночном сумраке, чтобы перевести дыхание. Не знаю, есть ли кто-нибудь позади меня, но, во всяком случае, не слышу погони.

Впрочем, если бы они за мной гнались, то давно бы уже застрелили.

Я вбегаю во двор и огибаю дом в темноте; если пани Краевская и выглядывает в окно, она видит лишь размытый силуэт. Я барабаню в дверь, Макс немедленно открывает, втаскивает меня внутрь и поворачивает защелку. Он, очевидно, дежурил возле окна.

– Что случилось? Что с тобой произошло?

Я прислоняюсь к двери и ловлю ртом воздух. Я задыхаюсь. Но в руках у меня мешок с углем. Я бросаю его на пол.

– Ваш молодой человек приходил, – говорит пани Бессерманн.

– Принесите ей воды, – приказывает Шиллингер, и Дзюся идет за стаканом. Суинек и Дзюся выходят из комнаты, старый Хирш с любопытством смотрит с дивана. Я вижу сидящую в уголке съежившуюся Хелену. Протягиваю к ней руку; она подходит и обнимает меня, уткнувшись лицом мне в живот.

Я представляю, какой ужас они все пережили из-за того, что я не вернулась перед комендантским часом.

Когда ко мне возвращается дыхание, я рассказываю Максу о солдатах и Януке, которой, быть может, уже нет в живых. От этой мысли меня пробирает озноб, на глаза наворачиваются слезы.

Слушая меня, Макс скрипит зубами, трет виски, затем с размаху бьет кулаком по входной двери так, что Хелена вздрагивает в моих объятиях.

– Так, – говорит он, – хватит. Я буду учить тебя боксу. Прямо сейчас.

В течение двух дней после расстрела небо над Перемышлем заволакивает дымная пелена. Немцы жгут трупы. Горы трупов. В воздухе стоит чудовищный запах. На вокзале абсолютно все поверхности покрыты слоем жирной сажи. Но у ворот гетто по-прежнему стоит охранник: возможно, кто-нибудь выжил? На всякий случай я заглядываю под камень на нашем месте возле забора, но там ничего нет.

Макс мрачен. Молчалив. У него красные глаза.

Он единственный из Диамантов, оставшийся в живых.

Любек приходит ко мне уже второй вечер подряд. Я иду на разные уловки, чтобы не впускать его в дом. Говорю, что мне нужно пойти на рынок. Однако он просто разворачивается и следует за мной, из-за чего я не могу купить то, что мне нужно, чтобы он не заметил количества покупаемых мною продуктов. На третий день прошу учетчика подойти ко мне первой, чтобы посчитать количество выработанных за смену гаек, после чего быстро выскальзываю за дверь, чтобы опередить Любека и Януку. На улице моросит холодный дождь, я повязываю голову платком и бегу по мокрым улицам до тех пор, пока не оказываюсь перед знакомой дверью. После недолгих колебаний я выдыхаю и вхожу в фотоателье.

Эмилька стоит за конторкой, обслуживая клиента в мокрой шляпе. При виде меня ее глаза расширяются, но она продолжает заниматься заказчиком. Я жду и нервничаю, чувствуя себя неухоженной и бедно одетой по сравнению с улыбающимися людьми, чьи фотографии разложены среди жестяных контейнеров с пленкой. Заказчик поднимает воротник плаща и выходит в дождь, дверь за ним захлопывается, и Эмилька облокачивается на конторку.

– Стефания Подгорская! Я думала, что ты убежала в Россию или что-нибудь в этом роде.

Я качаю головой.

– Просто переехала на новую квартиру. Подвернулась… такая возможность.

– Ты не попрощалась.

Я собиралась придумать какую-нибудь отговорку, извиниться и сказать, что все время занята на работе, но вместо этого говорю ей правду.

– Мне ужасно стыдно. Я не должна была так поступать. Просто… мне казалось, что ты на меня рассердилась из-за нашего… разговора.

– Какого разговора? – спрашивает она беспечно. – Я ничего не помню.

Я улыбаюсь.

– Как Хеля? – спрашивает Эмилька. – У тебя хорошая квартира? Где она?

– С Хелей все в порядке, – я пропускаю вопрос о квартире мимо ушей, – но у меня есть небольшая проблема.

– Да?

– У меня есть парень…

– Да что ты! – Она явно заинтересована. Я знала, что так и будет.

– У меня есть парень… с которым я не хочу встречаться. И он очень… м-м-м…

– Настойчивый?

– Не дает мне проходу.

– Намеки не помогают?

Я качаю головой.

– А что, если просто сказать ему «нет»?

– Не действует.

– Как я могу тебе помочь?

– Я хотела спросить, не могла бы ты дать мне какую-нибудь ненужную фотографию эсэсовца?

Ее лицо озаряет озорная улыбка. Несмотря на все ее недостатки, я до сих пор скучаю по Эмильке.

– У меня есть как раз то, что нам нужно! – Она скрывается за шторой, отделяющей заднюю часть ателье. – Я только закончила их проявлять сегодня утром, – доносится ее голос из глубины мастерской. – Это не мужчина, а просто мечта. И тебе здорово повезло, потому что пана Марковского сегодня нет на месте…

Ее голос становится громче, и она выходит из-за шторы.

– И у меня осталась пачка фотографий с пятном. Плохая фотобумага. В наши дни сложно достать хорошую бумагу. Все думают, что пули важнее. Мне кажется, эта подойдет! Что скажешь? – Эмилька кладет фотографию на конторку и подталкивает ее ко мне.

Мужчина на фотографии и в самом деле красавец. У него светлые волосы, светлые глаза и профиль, которым мог бы гордиться любой викинг. Даже зубы у него идеально ровные. Он сфотографирован без фуражки, зато на воротнике у него две молнии.

Я беру в руки фотографию.

– Да, замечательно, – говорю Эмильке. – Это должно подействовать.

Наклонив голову, разглядываю фото. Пожалуй, я предпочла бы темные волосы.

Любек меня возненавидит. Всей душой.

Я все еще разглядываю фотографию, когда дверь у меня за спиной открывается. Я не вижу Эмилькиного лица. До тех пор пока не становится слишком поздно.

– Guten Abend, Fräulein[30], — произносит голос позади меня.

И, когда я оборачиваюсь, передо мной стоит красавец эсэсовец. Тот, что на фото.

Он видит меня с его фотографией в руке и раскрывает рот от удивления.

Парень, конечно, красив, но при ближайшем рассмотрении кажется глуповатым.

Вместе с ним в ателье зашли еще два офицера. Увидев у меня фотографию, они хихикают, тыча в нее пальцами, и локтями толкают своего приятеля под ребра. Он хмурится и, повернувшись к Эмильке, говорит что-то по-немецки, затем переходит на ломаный польский:

– Вы… продаете… Fotografieren[31]?

– Ну что вы, нет, конечно! – отвечает Эмилька. – Мы просто смотрим, – лучезарно улыбается она. – Красивый. – Она щиплет мою руку.

– Красивый, – повторяю я за ней.

– Gut aussehend[32], — переводит один из его товарищей, снова толкнув его локтем в бок, и лицо офицера светлеет.

– Вы… нравится? – спрашивает он, и я киваю, не зная, как себя вести.

Некоторые вещи не нуждаются в переводе, думаю я; хоть они и говорят по-немецки, легко понять, что друзья поддразнивают эсэсовца. Они смеются, поглядывая на меня, и пихают друг друга. Эмилька снова щиплет мою руку.

– Беги! – командует она беззвучно, одними губами. – Беги отсюда!

Я кладу фотографию на конторку.

– Всего доброго, – говорю я и направляюсь к выходу, но эсэсовец вытягивает передо мной руку.

– Nein, nein, Fräulein![33] – восклицает он, потом, найдя нужное слово, произносит: – Ждать! – И поднимает кверху палец. Его друзья что-то шумно обсуждают между собой. Затем он протискивается ко мне поближе. Берет в руку фотографию, тычет ею в мою сторону и подставляет мне щеку.

Поцелуй. Я могу оставить себе фотографию за поцелуй.

Я целую его в щеку, потому что мне нужна фотография.

Я спрашиваю себя, не он ли застрелил Хенека. Или Дануту.

После этого целую другую подставленную мне щеку, потому как не знаю, что произойдет, если я откажусь. И, делая это, думаю, не из-за него ли небо над Перемышлем заволокло этим ужасным дымом.

Два других эсэсовца издают одобрительные возгласы, аплодируют и похлопывают своего приятеля по спине. Эмилька достает что-то из-под прилавка.

– Вот, – говорит она, протягивая мне большой желтый конверт. Я кладу в него фотографию и прячу за пазуху под пальто.

– Спасибо, – говорю я тихо.

– Auf Wiedersehen, Fräulein![34] – отзывается красавец, помахав мне рукой.

Я выхожу из ателье и на мгновение останавливаюсь между витринами, приходя в себя, потом выхожу под дождь. Это уже второй раз, когда мне пришлось целовать немецкого солдата. И сейчас мне даже более мерзко, чем в первый.

Я не стану рассказывать об этом Максу.

Дом 3 на Татарской улице набит до отказа. Нам теперь приходится пользоваться также и второй спальней, отгородив простыней угол под уборную. Одного ведра не хватает, и Хелене теперь приходится опорожнять его по нескольку раз за день, чтобы запах не распространялся по всему дому. Чтобы попасть на чердак из второй спальни, требуется больше времени, подъем по лестнице стольких людей также удлиняет процесс. Мне приходится просить пани Краевскую или изредка навещающих меня девушек с работы подождать за дверью, пока я одеваюсь, а в это время тринадцать человек, захватив принадлежащие им вещи, выстроившись в цепочку у подножия лестницы, поднимаются один за другим на чердак. Если я уже встречалась с гостем в этот день, мне и вправду приходится переодеваться, дабы было видно, что на мне другая одежда. Думаю, пани Краевская считает, что я помешалась на своей внешности. Однако наибольшая сложность состоит в том, чтобы заставить тринадцать человек, которые постоянно выясняют между собой отношения, вести себя тихо.

Монек Хирш приходится племянником старому Хиршу и двоюродным братом Суинеку, но это вовсе не означает, что они ладят между собой. Возможно, их разлад тянется еще с довоенных времен. Сала, жена Монека, и Данута настроены против пани Бессерманн, а пани Бессерманн поддерживает Янека в его нападках на Дзюсю. Ян Дорлих во всем соглашается с Шиллингером, которому он когда-то доставлял почту, а для Цеси непререкаемым авторитетом является Суинек. Макс всегда горой стоит за Хенека, даже если тот неправ. За исключением случаев, когда Хенек насмерть сцепляется с Суинеком по поводу правильного способа нарезания моркови для супа.

Хелена ускользает из дома, пользуясь каждым удобным случаем.

К этому добавляется стирка. Одежду и постельное белье каждого приходится стирать раз в неделю, в противном случае возникает масса распрей из-за запаха, который вызывает даже большее раздражение, чем запах от ведра. Тем не менее невозможно принести достаточное количество воды, не привлекая внимания пани Краевской, поскольку колодец находится прямо напротив ее окна. Я предложила каждый день стирать белье для двоих, включая меня и Хелену, в таком случае за неделю очередь дойдет до каждого, после чего цикл можно будет начать заново. По прошествии восьми дней, когда я возвращаюсь с работы, ко мне подходит Макс.

– Старый Хирш пытался нанять пани Бессерманн стирать его белье за деньги, предназначенные на покупку продуктов. Теперь пани Бессерманн вне себя, потому что ей не заплатили, хотя она заставила Цесю сделать это вместо себя. А Цеся теперь отказывается стирать, Суинек ее поддерживает и говорит, что сейчас очередь Дануты, но Хенек заявляет, что она для этого слишком хрупкая, однако не хочет ее заменить.

Я опускаю на пол сумки, которые только что втащила на себе в гору.

– Макс, – говорю ему, – я только что вернулась после двенадцатичасовой смены, за которую сделала тридцать одну тысячу гаек, после чего мне пришлось пройти восемь километров, чтобы раздобыть для всех нас еду на обед. Так что все, о чем ты рассказываешь, – твои проблемы.

Однако покупки – это проблема для меня. Жена фермера, у которой я покупаю молоко, спрашивает, как две девочки могут выпивать такое количество молока, похожий вопрос задает мне бакалейщик, торгующий яйцами. И эти комментарии относятся только к моим покупкам в первую половину недели, потому что в остальные дни я хожу на другие рынки, чтобы вызывать меньше подозрений. Пани Краевская замечает, что ежедневно видит меня с тяжелыми сумками, и даже от внимания Любека не ускользнул большой мешок крупы.

Итак, мне приходится придумать, что я завела свой бизнес. Как будто я покупаю продукты у фермеров и посылаю Хелену перепродавать их на рынке, пока сама работаю на фабрике. Потому что нашей матери в Германии нужны деньги. Это почти то же самое, что я в свое время рассказывала Любеку.

В связи с этим по вечерам Хелене приходится карабкаться в гору с двумя тяжелыми сумками продуктов из списка, который я ей дала, а каждое утро она спускается вниз с сумками, которые кажутся полными, хотя на самом деле Макс специально придал им такой вид. Он вставил внутрь сумок деревянные распорки и доску, поверх которой для маскировки можно положить буханку хлеба или что-нибудь похожее. Полные сумки. Хелена натренировалась ходить согнувшись, как будто под тяжестью, а если пани Краевская спрашивала, почему она возвращается с полными сумками, отвечала, что ей не удалось много продать и завтра с утра она снова понесет продукты на рынок.

Вечерняя ноша слишком тяжела для нее, тем более что приходится тащить в гору на ледяном ветру, правда, пока без снега. У нас заканчивается уголь. А тут еще старый Хирш спрятал продуктовые деньги в отместку за то, что я отказываюсь приносить домой сигареты.

В течение двух дней наш рацион состоит из капусты и картошки, причем на второй день даже их остается немного. Над курами нависает топор. В конце концов разражается битва. Макс, Шиллингер, Хенек и Данута выступают против старого Хирша, Монека, Салы и пани Бессерманн. Однако Суинеку удается отыскать деньги. Хирш спрятал их в маленьком углублении потолочной балки на чердаке. Макс берет на себя бухгалтерию, аккуратно записывая расходы на стене для сведения старого Хирша, и, когда я приношу домой вяленую рыбу и сушеные яблоки, а куры, спасая свою жизнь, откладывают четыре яйца, наша маленькая война заканчивается.

Как бы то ни было, нам требуется больше денег на продукты.

Поэтому, получив следующую зарплату, я вкладываю часть денег в покупку четырех старых дырявых свитеров и пяти пар вязальных спиц. Дети осторожно распускают свитеры, а Данута перекрашивает пряжу в оставшейся после варки свеклы воде. Когда пряжа готова, все садятся учиться вязанию. Женщины, владеющие этим искусством, обучают мужчин, тринадцать моих постояльцев заняты полезным делом, а у Суинека просыпается неожиданный талант, и за какие-то пару часов он вывязывает целый рукав. Я продаю первый свитер одной из девушек на работе, и спустя несколько дней у меня есть заказы еще на пять.

Даже старый Хирш, считая петли, отвлекается от мыслей о куреве.

Четверть полученных за свитеры денег я пускаю на покупку еще большего количества старых шерстяных вещей. Еще одну четверть от выручки трачу на хорошие продукты вроде цыпленка, сыра, а в один из дней – даже на пять банок маринованных огурцов. Однако остаток денег я прячу втайне ото всех. В этом году Рождество приходится на субботу, а это значит, что пятница, суббота и воскресенье – нерабочие дни. И моим тринадцати, пусть они и евреи, нужен праздник.

У меня ужасно много секретов.

В воскресенье, за неделю до Рождества, я встаю очень рано. Цеся дежурит возле окна, хотя, как мне кажется, она задремала и встрепенулась, лишь когда я спустила ноги с постели. Я поправляю одеяло, подоткнув его вокруг Хелены, надеваю туфли и пальто, делая вид, что иду в уборную. Вместо этого тихонько запираю за собой дверь, надеваю на голову платок и под колокольный звон спускаюсь по Татарской в город. Комендантский час закончился, деньги, оставшиеся от продажи свитеров, надежно спрятаны у меня под пальто.

Одна из пожилых работниц на заводе рассказала мне о человеке, который живет в восьми километрах от Перемышля, в лесу далеко от дороги, в старом домике. У него есть разные вещи на продажу. Всевозможные вещи, которые вряд ли можно достать на городских рынках. Лучше не спрашивать, откуда они у него. И если вам повезет, вы сможете купить их по выгодной цене.

Я решаю испытать судьбу.

Иду быстрым шагом в утренних сумерках, пар от дыхания вырывается изо рта, и, когда я нахожу поворот с шоссе, утреннее солнце еще только начинает согревать воздух. Однако мне тепло от быстрой ходьбы, я даже немного вспотела. Только кончики пальцев на руках и ногах онемели, а нос пощипывает от холода. Сквозь стволы деревьев мне уже виден дом, или, скорее, лачуга. В доме темно, в окнах нет света. Но сбоку от дома – амбар, в окошке которого виден зажженный фонарь.

Дверь из амбара слегка приоткрывается, и оттуда высовывается мужская голова.

– Чего тебе надо?

– Купить… какие-нибудь вещи, – растерянно отвечаю я. Может, я спутала дом?

У мужчины на голове черная вязаная кепка, натянутая на уши. Он меряет меня взглядом и приоткрывает дверь чуть шире.

– Входи быстрее, девушка, – говорит он, – ты выпускаешь тепло.

Я захожу внутрь. Амбар представляет собой склад. На полках вдоль стен выстроились бутылки, консервные банки и коробки. А лошадиные стойла похожи на рыночные ларьки со сложенными в них товарами. Тут же рядом стоят коровы, в амбаре тепло от их дыхания. Может, и они предназначены на продажу?

Я долго разглядываю товар. Пять дюжин носков, явно часть армейской униформы. Ящик с банками консервированных бобов. Чулки. Духи. Тюбик помады. Водка. Аспирин. Туалетная бумага, опять из армейских запасов. И целые штабеля банок с консервированными грушами. Интересно, не здесь ли приобретает их офицер Бердецкий?

Спустя четверть часа покупки отобраны. У меня есть определенная сумма, но я не знаю, согласится ли он продать мне за нее все эти вещи.

И вдруг я замечаю задвинутый в угол ящик. Всякая всячина, возможно попавшая сюда из чьего-то дома. И среди других вещей, с краю, в нем лежит кукла. Не младенец-пупс, а девочка со светлыми косами, голубыми нарисованными глазами и красными губами. Из одной ноги у нее сыплются опилки, платьице в пятнах. Немного поколебавшись, я добавляю куклу к другим отобранным мною вещам и несу коробку к мужчине в вязаной кепке. Он смотрит на товары, что-то подсчитывает в уме и называет цену. Я качаю головой и предлагаю ему то, что у меня есть. Теперь уже он качает головой.

– Я не отдаю вещи даром, ангел мой.

– Если бы я была чьим-то ангелом, – отвечаю я, – у меня было бы больше денег.

Он ухмыляется и называет новую цену. Все еще слишком высокую. Я предлагаю отказаться от половины сахара. Здесь он дешевле, но я могу купить его в городе. Он пожимает плечами. Я вынимаю из коробки две банки с грушами. Он снова пожимает плечами. После некоторого колебания я отставляю в сторону один килограммовый мешок муки тонкого помола – я не встречала такую муку в продаже с 1941-го, – а также пузырек с таблетками аспирина. Потом, еще немного поколебавшись, вынимаю из коробки куклу и кладу обратно аспирин. Когда Хенек заболел, мне пришлось отдать за аспирин половину своей зарплаты. Мужчина смотрит, как я откладываю в сторону куклу.

– День святого Николая пришел и ушел, – говорит он.

– Знаю.

Я уже сказала Хелене, что в этом году святому Николаю будет трудно добраться до Перемышля из-за войны. Что звучало не слишком убедительно после того, как ему удалось отыскать мальчиков Краевских.

– Хорошо, – говорит мужчина, – найду для тебя мешок.

Я и сама не знаю, почему так расстроена из-за куклы. От нее нет никакой пользы. Кроме того, из-за нее могли бы возникнуть проблемы с Дзюсей и Янеком. Они, конечно, не предполагают праздновать День святого Николая, но наверняка хорошо помнят, как получали подарки на Хануку.

Я рассчитываюсь, и мужчина складывает мои покупки в мешок так, чтобы я могла пристроить его за спину. Мешок тяжелый, очень тяжелый, и восемь километров до города даются мне с трудом, отзываясь болью в спине и натруженных ногах. Тем не менее я довольна. Моих тринадцать ожидает сюрприз. По пути домой я захожу на рынок и, хотя в воскресенье здесь открыто всего несколько ларьков, покупаю капусту и картошку, чтобы объяснить свое отсутствие. Все это я втаскиваю за один прием на Татарскую, чтобы освободить Хелену от похода на рынок.

Я не знаю, кто дежурит у окна, но стараюсь держать коробку с овощами перед собой так, чтобы не был виден мешок у меня за спиной. И тут навстречу мне выходит из своих дверей пани Краевская.

– Панна Подгорская, вот вы где! Как видно, вы ходили сегодня на рынок вместо сестры. Вы не должны были делать это в воскресенье.

Я останавливаюсь возле колодца.

– Но я, конечно, понимаю, вы это делаете ради матери. Я к вам стучалась, но мне никто не открыл…

Я смотрю на занавешенное окно, из которого, знаю, за нами наблюдают. Хелены, скорее всего, нет дома.

– И я хотела вас предупредить, чтобы вы были поосторожнее с этим котом.

– Что? А, кот. Да. А в чем дело?

– Он гоняется за вашими курами! Я слышала, как он на них прыгнул, и они раскудахтались…

Скорее всего, это Суинек поскользнулся на лестнице в своих носках. Пани Краевская была бы удивлена, узнай она, какого роста мой кот, а еще что он умеет вязать и подбородок его нуждается в бритве.

– И еще я хотела вам сказать, что на Рождество нас здесь не будет, мы уезжаем к моей сестре. Вы не могли бы последить за домом?

– А как же ваш племянник?

– Эрнст? Он едет с нами, а потом возвращается в свою часть в Берлине. Жаль, что вы так и не познакомились как следует…

Она все продолжает говорить, пока наконец я не жалуюсь ей на боль в руках, после чего она сообщает мне, в какие дни ее не будет. Обогнув дом, я крадусь к уборной и оставляю позади нее мешок со своими незаконными покупками, а ночью, когда все спят, заношу его в дом, завернув в одеяло, и, пока пани Бессерманн смотрит в окно, запихиваю его под свою кровать.

– Что вы делаете? – шепчет пани Бессерманн, обернувшись на шум.

– Мне кажется, там мышь.

Я заталкиваю мешок еще глубже под кровать, но из него что-то выпадает.

Это кукла.

Я улыбаюсь.

Я смотрю на эсэсовца. Его сопровождают два гестаповца. У них сердитый и одновременно скучающий вид. А я только и могу произнести:

– Что?

Офицер хмурится.

– Нам нужен ваш дом, – повторяет он по-польски с характерным немецким акцентом, как будто снисходя до моей тупости. После чего решительно заходит внутрь, и два других офицера следуют за ним.

Они обходят пустые комнаты, заглядывают в каждый угол, и первый офицер делает пометки в своих записях. Мои нервы напряжены, сердце колотится так, что кажется, биение пульса проступает на коже.

Им нужен мой дом. Нацистам нужен мой дом.

Хелена, пожалуйста, не возвращайся домой.

Офицер открывает дверь, ведущую на лестницу, и с отвращением отшатывается при виде кур. Он смотрит на меня.

– Куда ведет эта лестница?

У меня пересыхает горло. Я не могу говорить.

– Куда ведет лестница? – рявкает он.

– Чердак, – шепчу я. И слежу за его начищенными до блеска сапогами, ступенька за ступенькой поднимающимися по лестнице. Он идет до самого верха. Я уже не вижу его сапог. Два других офицера внимательно наблюдают за мной, за спиной у них висит литография с Девой и младенцем Христом; над головой у меня скрипят под сапогами половицы чердака.

«Господи, пожалуйста. Пожалуйста, Господи. Пожалуйста, Господи!»

На чердаке тихо. Тихо в небесах. Офицер спускается по лестнице и делает запись у себя на листке.

– В пустом здании напротив открывается немецкий госпиталь… – говорит он.

На прошлой неделе я видела рабочих, делавших ремонт в здании старой школы. Тогда я не догадывалась, что это значит.

– И сотрудники должны получить жилье. Новые жильцы прибудут через два часа. Вам следует забрать свои личные вещи, мебель остается здесь.

Два часа. Нацисты требуют освободить дом через два часа.

– Но… я не могу упаковать…

Я вообще не могу оставить это место.

– Съезжайте – или будете расстреляны, – говорит офицер.

Я молча смотрю на него.

– Если будете все еще здесь, мы вас расстреляем. Вы поняли, Fräulein?

Я понимаю. Слишком хорошо.

– Мы будем здесь через два часа, – говорит эсэсовец. Он ставит галочку в своих записях и выходит за дверь, гестаповцы следуют за ним.

Я опираюсь на спинку стула и с шумом втягиваю в себя воздух. А затем, перепрыгнув через кур, взбегаю по лестнице, отвожу в стороны свободно закрепленные доски и проползаю через маленькую дверцу.

Данута слабо вскрикивает, но остальные не издают ни звука. Даже те, кто безмолвно плачет. Я не могу представить, что они чувствовали, когда гестаповец поднимался по лестнице.

Или как раз могу.

Макс, стоя на коленях, держит в руках тяжелую доску. Видимо, я могла получить ею с размаха по голове.

– Фуся! – шипит он. – Предупреждай нас в следующий раз! Что…

– Они забирают дом, – говорю я. – Нацисты через два часа забирают дом. Оставайтесь на месте. Я буду искать, куда мы можем переместиться.

Но куда я могу переместить тринадцать евреев прямо сейчас?

Я не знаю.

Макс хватает меня за руку.

– Когда они придут, мы будем драться. Это решено.

– Я собираюсь что-нибудь найти.

– Забирай Хелю, – говорит Макс, – и не возвращайся.

– Если она придет, скажи, чтобы спряталась в своем разрушенном замке…

– Фуся, забирай Хелену и не возвращайся!

– Передай ей, что я отыщу ее там, – повторяю я, не реагируя на его слова, и спускаюсь по лестнице.

Я бегу вниз по Татарской улице, свистит ледяной ветер, мои глаза шарят по окрестным постройкам. Куда мне их спрятать? Подвал. Гараж. Как мне провести их туда средь бела дня? Они грязные, лохматые, небритые, бледные. По виду сразу понятно, что они прятались на чердаке. Куда мы можем пойти?

Я врываюсь в помещение жилищной конторы, расталкивая, несмотря на громкие протесты, людей в очереди. Женщина, которая когда-то помогла мне получить дом на Татарской, сидит за столом.

– Мне нужно жилье, – говорю я. – Прямо сейчас. Немцы забирают у меня дом, и мне с сестрой некуда…

– Чтобы получить квартиру, придется ждать не меньше пяти дней, – отвечает она. На этот раз она не называет меня ни стрекозой, ни пташкой, ни каким-нибудь еще ласковым словом. Возможно, потому что я веду себя невежливо.

– Скорее, недели две! – кричит мужчина из очереди.

– Так у вас нет ничего прямо сейчас? – спрашиваю я у женщины.

– Конечно, нет!

Выйдя из конторы, я бесцельно бегаю по улицам, не зная, что еще можно предпринять. Ищу хоть какое-то место, куда можно было бы поселить тринадцать человек на день, на два. На две недели, пока я не получу новую квартиру. Но будет ли в этой квартире место, где я смогу их спрятать?

Я стучу в два дома, в окнах которых вывешены объявления о сдаче, но никто не желает пускать меня без ордера. Я вбегаю в костел, опускаю в чашу со святой водой холодные пальцы, бросаюсь на колени и крещусь так быстро, что две женщины прерывают молитву и поворачивают головы в мою сторону.

Я прошу. Я молю. Но своды над моей головой кажутся пустыми.

Звонят колокола.

У меня остается полчаса.

Мне надо на что-то решаться.

Я выбегаю из костела так стремительно, что тяжелые дубовые двери с грохотом захлопываются у меня за спиной, и не останавливаюсь, пока не оказываюсь перед дверью дома три на Татарской.

Хелена дома. И Макс. Все тринадцать человек сгрудились в общей комнате. В руках у Макса доска. Пани Бессерманн держит кухонный нож. У Суинека молоток.

У нас есть всего пятнадцать минут.

Дверь даже не заперта.

Макс кладет свою доску и подходит ко мне. Берет мое лицо в ладони и смотрит в глаза.

– Послушай меня, – говорит он, – ты сделала все, что могла. Бери Хелену и бегите. Ты меня поняла?

В его темных глазах гнев и отчаяние.

– Уходи, Фуся, – говорит Суинек.

– Беги, – повторяют Ян Дорлих, Сала и пани Бессерманн. Все они притрагиваются ко мне.

– Уходи прямо сейчас, девочка, – говорит старый Хирш.

– Беги, – говорит доктор Шиллингер.

Дзюся обнимает меня за талию. А я смотрю на Макса и плачу.

Я не могу убежать.

– Хелена, – шепчу я, – отправляйся к Эмильке. Побудь у нее, пока мама не вернется.

Моя сестренка мотает головой. Вслед за Дзюсей она обвивает меня руками.

У нас остается десять минут.

– Стефания, – говорит Макс. Он все еще держит в ладонях мое лицо, по которому текут слезы. Он тоже плачет. – Ты немедленно берешь Хелю и уходишь. Прямо сейчас!

Только я не смогу с этим жить. Я хочу, очень хочу жить, но с этим – не смогу.

Я качаю головой.

– Я заставлю тебя уйти! – восклицает Макс.

– Фуся, – просит Хенек, – беги! Скорее!

Данута все еще плачет. Она кладет мне руку на плечо.

Я не знаю, как быть. Что мы можем сделать? Хелене надо уходить. Сердце бешено колотится в груди. Я не могу смотреть на плачущего Макса. Закрываю заплаканные глаза.

И меня охватывает умиротворение. Тепло, спокойствие. Как в ту ночь, когда я нашла меха. Как в тот вечер, когда я нашла Татарскую улицу. И я, как тогда, веду диалог с глубинной частью своего «я».

Отошли их на чердак. Открой окна. Не показывай испуга. Вычисти вторую спальню.

Но это нелепо. Зачем все это делать, если меня вот-вот застрелят?

Затем, что они не собираются тебя убивать.

Но гестаповцы сказали, что расстреляют меня. А потом они найдут остальных.

Не станут они ни в кого стрелять. Им просто нужна комната. И ты можешь им ее предоставить.

Они застрелят Хелену.

Нет, им просто нужна комната. Веди себя так, чтобы они не поняли, что ты боишься. И отдай им комнату.

Но…

Отдай им ее. Не медли. Они скоро будут здесь.

Я открываю глаза. Макс трясет меня за плечи. Кажется, он даже дал мне легкую пощечину.

Они будут считать меня сумасшедшей. Я ставлю под угрозу жизнь Хелены. Скорее всего, у меня ничего не получится. Разум говорит мне, что у меня ничего не выйдет.

Но глубоко внутри я знаю, и я спокойна. Я не одна.

– Поднимайтесь на чердак, – говорю я. – Все!

– Пожалуйста, – шепчет мне Макс, – не надо.

– Быстрее! – Я освобождаюсь из его объятий, стряхиваю с себя их руки и запираю дверь.

– Пойдемте, – произносит Макс тихим голосом. – И чтобы не было слышно ни звука.

И они уходят. Поднимаются по лестнице, как привидения, захватив с собой свои орудия. Думают, что будут драться, когда настанет время. Но только оно не настанет. Макс подхватывает свою доску, бросает на меня взгляд и идет к лестнице. Его глаза печальны. В них отчаяние. Он выглядит потерянным.

Он думает, что видит меня в последний раз.

– Хеля, – говорю я, – быстро! Опорожни ведро из спальни и оставь его снаружи. Потом бери кур, тащи их на улицу и оставайся там с ними. Я запру за тобой дверь.

Она молча надевает пальто и делает то, о чем я ее попросила, а я снимаю штору, отгораживавшую ведро, и бросаю ее под нашу кровать. Раздвинув шторы, я распахиваю окно настежь, с удовольствием вдыхая свежий воздух. Я забыла, как эта комната выглядит при дневном свете. После этого я начинаю мести пол, напевая. Тайник на чердаке расположен как раз над моей головой.

Макс, наверное, думает, что я сошла с ума.

Возможно, так оно и есть.

Это даже предпочтительнее.

На городских колокольнях звонят колокола. Я слышу удары кулаком в дверь.

Но не спешу открывать. Иду к двери своей обычной походкой. В руках у меня метла. Сейчас я открою дверь.

И мне предстоит узнать, буду ли я жить.

Или мне придется умереть.

Я открываю дверь.

На пороге стоит эсэсовец. Другой эсэсовец. Вид у него сердитый, нос покраснел от холода, на боку револьвер. Он один.

– Панна… Подгорская? – спрашивает он, справляясь со списком. – Я по поводу размещения.

Он неплохо говорит по-польски. Я набираю в легкие воздух.

– Да, они предупредили, что вы придете. Я как раз приводила для вас в порядок комнату.

– Можно мне взглянуть?

До сих пор я не знала, что гестаповцы умеют просить позволения. Я шире открываю дверь и улыбаюсь Хелене, которая, дрожа от холода в своем пальтишке, выглядывает из-за угла уборной. Эсэсовец принимает улыбку на свой счет.

Он осматривает заднюю спальню, делает пометки в своих бумагах, потом, проходя мимо моей кровати, останавливается и берет в руки конверт. Это письмо от матери. Прошлой ночью Хелена снова перечитывала его. Внезапно сердитое выражение исчезает с его лица.

– Зальцбург? – спрашивает он. – Я тоже из Зальцбурга!

– Мои мать и брат находятся там в трудовом лагере. Поэтому мне приходится самой заботиться о сестренке.

– О той, что сейчас снаружи? Она очень хорошенькая. И застенчивая, – улыбается он.

Непохоже, чтобы он собирался в меня стрелять.

Он садится вместе со мной у стола. Рассказывает, что у них не размещены только две медсестры, и он полагает, что им необязательно иметь каждой по спальне. Они могут поселиться вдвоем в одной, а мы с сестрой останемся в своей. Вас это устроит?

Очень хорошо, что мы не съехали, потому что все отлично уладилось. Солдаты сейчас доставят сюда две кровати. И он с удовольствием передаст от меня письмо моей матери, когда будет возвращаться в Зальцбург.

Я благодарю его и закрываю за ним дверь.

У него был с собой пистолет, но эсэсовец им не воспользовался.

Я жива. Хелена жива. Мы все живы.

Потом я снова открываю дверь, потому что приходят солдаты и приносят железные кровати. Они собирают их в задней спальне, откуда доносятся стук и громкая немецкая речь. Интересно, о чем сейчас думают наверху мои тринадцать? Солдаты еще не закончили свою работу, а в доме уже появились две медсестры. Карен и Илзе. Они молоды, слегка за двадцать, с маникюром и аккуратно завитыми волосами. Им явно не нравится ситуация. Они не собирались делить одну спальню на двоих. И не могут жить без электричества. Без нормальной кухни. И где здесь туалет?

Все это я понимаю по реакции собирающих кровати солдат, так как женщины ни слова не знают по-польски.

Быть может, им здесь настолько не нравится, что они найдут способ поселиться где-нибудь еще?

Пока они устраиваются, я говорю, что уберу некоторые вещи, чтобы им не мешали. При этом я жестикулирую. Показываю в разные стороны, и по виду понятно, что они сбиты с толку. Девушки явно испытывают ко мне такое же отвращение, как и ко всей обстановке.

Хелена сидит за столом, готовая засвистеть, если возникнет опасность – например, если медсестры вздумают вскарабкаться по лестнице или к нам подселят еще больше нацистов, – а я потихоньку поднимаюсь на чердак с ведрами: одним грязным, другим чистым, с водой. Непохоже, чтобы эти женщины собирались уйти в ближайшее время.

Макс уже отодвигает фальшивую стенку. Он наполовину высовывается из маленькой дверки, и я опускаюсь возле нее на колени. Он берет мою голову в ладони и, прислонившись лбом к моему, шепчет еле слышно:

– Ты ведешь себя по-идиотски.

Я киваю и трусь своим лбом о его. Я знаю.

Оставив ведра, я, стараясь не привлекать к себе внимания, спускаюсь обратно.

В тот же день, подойдя ко мне и указывая на потолок, Илзе восклицает:

– Ratte. Ratten![37] – И я понимаю, что она сообщает мне: у нас есть крысы.

Видимо, услышала возню на чердаке.

– Ой! – отвечаю я, краснея как будто от стыда. – Да, крысы. Извините.

Я пожимаю плечами. У нее на лице гримаса отвращения.

Мне надо бы предупредить Макса, но я не могу этого сделать.

Медсестры, нисколько не смущаясь, принимаются за наши продукты, как будто это собственность германской армии. Они съедают весь хлеб, недельный запас масла и половину яиц. Не остается ничего, что я могла бы отнести на чердак. То, что есть, надо варить. Потом они усаживаются на диван, болтая между собой. Подкрепившись, они явно повеселели. Илзе помогает Карен накрасить губы. Затем раздается стук в дверь, и они идут открывать. На меня они смотрят как на мебель.

К ним пришли два немецких солдата, один из них – эсэсовец. Они приветствуют друг друга, целуются.

После этого все четверо закрываются в спальне.

Присутствие в доме ребенка их явно не волнует.

В эту ночь мы с Хеленой спим на диване. Или, по крайней мере, она спит. Я лежу с открытыми глазами в ожидании удобного момента, когда можно будет пробраться на чердак. Когда поднимаюсь туда, Макс едва отодвигает доски, чтобы не производить шума. В одной доске он проделал крошечное отверстие, чтобы видеть, кто идет.

– Они вас слышат, – шепчу я.

– Мы тоже их слышим, – отвечает Макс.

Я знаю.

– Тебе надо следить, чтобы никто не шумел.

– Дети голодные.

– Хелена поднимется к вам, как только они уйдут на работу. Но вы все должны соблюдать полную тишину.

Макс согласно кивает, но он, скорее всего, не уверен, что сможет этого добиться. Некоторые из тринадцати – еще те подарки. А некоторые – просто дети.

Я лежу на диване рядом с Хеленой, в доме наконец наступила тишина, и ко мне возвращается прежний страх. Собственно, он никуда и не уходил. Он лишь томился и кипел во мне, скрываясь под крышкой обманчивой неуязвимости, которой я его придавила. Но сейчас эта неуязвимость оставила меня. Мне тяжело дышать, тяжело думать, а боль за глазами такая резкая, что, кажется, передо мной сыплются искры. Мне хочется схватить Хелену и убежать. Как они и предлагали мне сделать.

Какая я дура, что сразу не убежала. Я только оттягиваю время, продлевая их мучения.

А потом я вспоминаю о своей убежденности.

Значит, для нее есть причина.

У нас должен быть шанс на то, чтобы пережить этот ужас. Я цепляюсь за эту мысль, как за свою веру в Бога.

В спальне спят четыре нациста.

Над их головами на чердаке прячутся тринадцать евреев.

Между ними мы с Хеленой.

Я думаю, что всем нам надо переосмыслить понятие ада.

Я не знаю, как их кормить.

Я ухожу на работу раньше, чем медсестры, а возвращаюсь почти одновременно с ними. Вскоре после этого являются их кавалеры. Госпиталь расположен через дорогу от нашего дома, поэтому им ничего не стоит забежать на минуту домой, чтобы, например, поменять туфли. Или за забытым свитером. Для того чтобы разогреть бобы и поджарить сосиски себе на обед, пока мои люди лежат на чердаке, вдыхая их запах. Медсестры работают по скользящему графику и в свои выходные долго спят. Иногда в свободные дни вообще не выходят из дома.

Я не сплю по ночам, вздрагивая от малейшего шума.

Хелена старается изо всех сил. Каждое утро, как только Карен и Илзе уходят, она выносит грязное ведро и приносит ведро с водой. Потом отправляется на рынок, чтобы закупить продукты для завтрашнего дня, спуская пустые закамуфлированные сумки вниз и поднимая тяжелые сумки с продуктами в гору. В это время двое из моих тринадцати прокрадываются вниз, чтобы помыться, размять ноги и приготовить еду для остальных. В один из дней, когда Данута ставит на плиту вариться тринадцать яиц, у нее и Хенека остаются буквально секунды, чтобы подняться по лестнице, так как Карен внезапно возвращается за забытой фуражкой своего эсэсовца. Когда усталая, нагруженная сумками Хелена возвращается домой, она получает пощечину от Карен за то, что ушла из дому, не затушив огонь на плите.

Мы здорово поругались с Карен по этому поводу. И хотя мы с трудом изъяснялись: я – на ломаном немецком, а она – на столь же неудобоваримом польском, – я сумела донести до нее смысл сказанного. «Только попробуй еще раз ударить мою сестру – и ты получишь от меня трепку, и мне наплевать, кто там у тебя кавалер».

На следующий день, придя на работу, я умоляю герра Брауна заменить мои смены на ночные. Унижаюсь перед ним, льстиво прошу об одолжении. Он отказывает мне в просьбе. На работе меня мутит от страха, все мои мысли о том, что может происходить в это время дома. А Карен следит за нами как нацистский орел. Особенно когда мы едим.

Теперь мне все время приходится прятать еду. Если она попадается на глаза медсестрам, те ее съедают.

Проходит две недели с тех пор, как в доме у меня образовался нацистский пансион, и как-то, вернувшись с работы, я приношу с собой корзину свеклы. Я чищу и режу ее, потом кладу в кастрюлю и вижу, как Илзе, сидящая на моем диване и занятая маникюром, начинает принюхиваться к запаху. Она ждет своего кавалера. Вскоре к ней присоединяется Карен, и они весело болтают, наблюдая, как я помешиваю воду. Я слышу в их речи слово «борщ». В конце концов Карен теряет терпение, хватает ложку и поднимает крышку кастрюли. Но тут же отступает, отбросив крышку, и громко жалуется Илзе.

После того как приходят их кавалеры и все они закрываются в спальне, я поднимаю крышку кастрюли и выуживаю из борща клубок пряжи, которая окрасилась в свой обычный свекольный цвет, после чего осторожно поднимаюсь с кастрюлей на чердак. Пряжа была чистая, и Макс успокаивает меня, говоря, что оставшиеся в борще крошечные волокна шерсти делают его только сытнее.

Если бы они действительно могли есть пряжу, я с радостью отдала бы ее им. Макс очень исхудал. Когда в воскресенье, пользуясь тем, что обе медсестры на дежурстве, он спускается вниз, я обнаруживаю, что у него блохи. Он объясняет, что на чердаке и в самом деле водятся крысы, их привлекает еда, которую мы с Хеленой носим наверх. А крысы разносят блох. Теперь все люди в укусах. Макс моется в моей спальне, пока Суинек дежурит у окна, а я вспоминаю, как на Рождество мы с ним сидели на диване и он обнимал меня за плечи. И о ночи вдвоем у окна, когда я думала, что он, должно быть, чувствует себя как в клетке.

Теперь его клетка стала еще теснее.

Я так хочу, чтобы Макс жил. Мне кажется, я желаю этого больше, чем хочу уцелеть сама.

Я приношу в жертву еще одну курицу и, добавив к ней остаток картошки, тушу в кастрюле, чтобы они могли взять жаркое с собой наверх. Пока оно готовится, я пытаюсь вычесать блох из волос Макса. У меня нет уверенности, что это принесет какой-то результат, но, по крайней мере, сам процесс позволяет ему хоть немного расслабиться. Его волосы очень сильно отросли, как и борода. Мне надо бы его постричь, но я не уверена, что смогу это сделать. Черные пряди скользят между моих пальцев.

– От нас такая грязь, правда, Фуся? – говорит Макс, сидя с закрытыми глазами.

«Но мы живы», – думаю я.

Суинек несет наверх кастрюлю, а Максу я даю питьевую соду.

– Посыпь ею пол, а остаток используйте для кожи, – говорю я.

Он кивает. Затем медленно ползет вверх по лестнице, и мне хочется заплакать.

Но он оставил для меня подарок рядом с жестянкой для сахара, где когда-то лежала фотография эсэсовского офицера. Это листок бумаги с рисунком. На нем изображена я с обрамляющими лицо волосами и с надписью «Фуся», а рядом со мной – улыбающаяся Хелена, тоже с подписью. Вместо рук Макс нарисовал нам с Хеленой ангельские крылья, простирающиеся через весь лист от края до края, а под крыльями – тринадцать лиц. Макс, доктор Шиллингер, Дзюся. Суинек и старый Хирш. Мальвина Бессерманн с Цесей и Янеком. Монек и Сала, Хенек и Данута, Ян Дорлих.

Я притрагиваюсь к лицу с надписью «Макс», а когда слышу из-за двери голос Илзе, бросаюсь в свою спальню и надежно прячу рисунок под матрас.

На следующий день, во время перерыва, Янука рассказывает мне историю о некой женщине, жившей в другой части Перемышля, на другом берегу Сана, которая прятала у себя на чердаке евреев. Ее муж соорудил «такую систему, дополнительную трубу, которая спускалась вниз по боковому фасаду дома, чтобы люди на чердаке могли… ну, ты понимаешь. Только труба стала подтекать, и у жившей внизу женщины окна стали ужасно грязными. Муж этой женщины осмотрел трубу, сообразил, что ее не должно быть в этом месте, понял ее назначение и сообщил в гестапо. Те пришли, нашли на чердаке четверых евреев, застрелили их прямо во дворе, а потом расстреляли прятавшую их женщину, ее мужа и двоих детей. Человек, живший внизу, был так потрясен, что пошел к себе в квартиру и застрелился, а его жена сошла с ума от горя».

Янука рассказывает мне это как своего рода страшилку, вроде тех, что по ночам рассказывают друг другу дети, но для меня она реальна. Даже слишком реальна. Я чувствую, как боль стягивает мои виски.

Любек курит и следит за моей реакцией.

Я спешу домой, думая об истории, которую рассказала мне Янука, представляя, что сегодня, возможно, настал день, когда медсестры решили исследовать чердак и в поисках крыс заглянуть за фальшивую стену.

На улице меня останавливает пани Краевская, она направляется в город за покупками.

– Как им только удалось?! – восклицает она. – Я столько лет этого добиваюсь, а эти немецкие барышни только щелкнули пальцами – и вот, пожалуйста!

– О чем вы, пани Краевская? – спрашиваю я. Мне надо скорее домой. Я должна увидеть, кто остался в живых.

– Электричество! – возбужденно отвечает она. – Когда я выходила из дома несколько минут назад, они как раз готовились тянуть провода. Уверена, вам приятно будет жить с электричеством…

– Тянуть провода? – спрашиваю я. – Где они собираются их тянуть?

– Скорее всего, на чердаке…

Я бегу. Мчусь по улице, как будто за мной гонятся. Я должна быть там, даже если это значит, что меня убьют.

Когда я, запыхавшись, взбегаю на вершину холма, у меня перехватывает дыхание так, что я не могу говорить, в боку колет, а ноги отказываются идти. Пани Краевская описала все точно. На нашей крыше, прямо над тайником, сидят двое рабочих, а небольшая толпа собравшихся во дворе соседей наблюдает за представлением. Среди них и две мои медсестры с довольными улыбками на лицах. Тут же присутствует пан Краевский, который в обычной жизни почти никогда не выходит из дома. Я подбегаю к нему и становлюсь рядом.

– Что происходит? – спрашиваю я, все еще задыхаясь.

– Они собираются установить столб на чердаке, чтобы укрепить на нем провода, – отвечает он. – Хотят прорезать отверстие в крыше. Я говорю, что они разрушат стены. Каменной кладке бог знает сколько лет…

– Они хотят пустить столб насквозь? – переспрашиваю я.

– Да. Через чердак…

Нет, нет, нет. Они не могут это сделать.

– А потом закрепят его болтами изнутри…

Нет, нет, нет. Они не должны входить внутрь.

– И протянут оттуда провода.

Они собираются прорезать в крыше отверстие, а сквозь него увидят лица тринадцати евреев.

Человек на крыше берет в руки дрель – сейчас он начнет сверлить.

Нет. Он не должен. Он не может…

– Стойте! – кричу я ему. – Это нельзя делать!

Рабочий на крыше останавливается и смотрит вниз. Зрители – медсестры и соседи – с интересом ждут моих следующих действий.

– Нам нужно электричество только в одной комнате, – продолжаю я. – К тому же подмораживает и скоро стемнеет. Может, будет проще пустить провода через окно?

– Она права, – поддерживает меня пан Краевский, – не то вы порушите стены.

Рабочий на крыше минуту размышляет, потом откладывает в сторону дрель.

– Хорошо, спускаюсь, – говорит он.

Я чувствую огромное облегчение, но тут же мысли мои переключаются на то, что происходит сейчас на чердаке. Они ведь наверняка слышали разговоры соседей снаружи и человека, уже приготовившегося сверлить прямо у них над головами. И, несмотря ни на что, им нельзя было нарушать тишину.

Я спешу зайти в дом. Хелена сидит, вжавшись в угол дивана.

– Я их остановила, – говорю я ей. – Иди на улицу, а я пойду на чердак, успокою их.

Я взбегаю по лестнице – куры с Хеленой на улице – и пролезаю сквозь маленькую дверку, установив доски в первоначальное положение на случай, если кто-нибудь поднимется на чердак вслед за мной. Когда я оборачиваюсь, то вижу своих тринадцать, сгрудившихся в углу в той же позе, что Хелена на диване. Только они полуодетые, растрепанные, с сеном в волосах и следами соды на коже; Шиллингер зажимает Дзюсе рот, чтобы не было слышно ее всхлипываний. Макс подползает к ним на четвереньках, умоляя их не шуметь.

Мне ведомо чувство страха. Теперь я знаю, как выглядит страх.

– Они не будут резать крышу, – шепчу я. – Их не будет на чердаке. Они просверлят отверстие в стене прямо под вами. Тихо!

Я выглядываю сквозь отверстие в доске, дабы убедиться, что на чердаке никого нет, выскальзываю через дверцу, поправляю доски и поспешно спускаюсь по лестнице.

Когда открываю дверь из коридора, Илзе уже на кухне, изучающе смотрит на меня. Мы стоим, уставившись друг на друга, я улыбаюсь, хотя к горлу подкатывает спазм, и опасаюсь, что сейчас меня вывернет прямо на пол кусочком бутерброда Януки.

– С крышей все в порядке, – говорю я, указывая рукой наверх. – Они не успели ничего разрушить.

Не уверена, что Илзе понимает мой польский, но позднее вижу, как она открывает дверь в коридор и смотрит на лестницу. Боль сдавливает мне виски.

Когда вечером приходят их ухажеры, я открываю для себя, зачем им понадобилось электричество. Они приносят с собой радиоприемник. Я сижу на кровати, расчесываю волосы играющей с куклой Хелене и прислушиваюсь к голосам из радиоприемника.

«Забавно, – думаю я, – что мы так волновались из-за эсэсовца Эрнста у нас за стеной. Теперь у меня прямо в соседней спальне целых четыре нациста, а я причесываю Хелену и надеюсь узнать новости».

К сожалению, я не могу ничего расслышать. До меня доносится лишь мешанина из отдельных слов и атмосферных помех, перекрываемая непонятным мне разговором. Но по голосу я узнаю Илзе, иногда что-то добавляет Карен или вставляют по нескольку фраз мужчины. Среди незнакомых слов я узнаю одно. Ratten.

Я ложусь в кровать, и резкая боль опять сжимает виски. Мне не нравится то, как Илзе смотрела на лестницу. Меня мутит от страха.

И на следующий день я остаюсь дома под предлогом болезни.

Но я не больна.

Мне очень страшно.

Как только Карен и Илзе уходят, Хелена отправляется к колодцу. И снова дерется с мальчишками Краевских. Я думала, что это безобразие прекратилось после моего разговора с пани Краевской. Их мать должна была с ними разобраться. Жаль, что Хелена ничего мне не рассказала. Однако Хелена одерживает победу, приносит воду и относит ее на чердак. Потом спускается с грязным ведром, ступенька за ступенькой, перешагивая через гнездящихся кур. Не пролив ни капли, с бьющим в нос отвратительным запахом, от которого кого угодно могло бы вывернуть наружу.

Я взвалила ей на плечи непомерную ношу.

Я остаюсь в ночной рубашке, изображая больную на случай, если вернется одна из медсестер, и начинаю варить кашу. Огромную кастрюлю каши. И тут в кухню спускается Макс.

– Хеля сказала, что ты не пошла на работу. Ты заболела?

Я не знаю, как объяснить ему те мельчайшие нюансы в поведении медсестер, которые вызывают во мне беспокойство. Беспокойство столь сильное, что из-за него я готова потерять однодневный заработок.

– Просто притворяюсь, – отвечаю я.

– Тогда хорошо, – говорит Макс. – Я хочу кое-что тебе рассказать.

Я улыбаюсь, глядя на него. В нем больше энергии, чем в последний раз, когда я его видела. Укусы на его теле прошли, лицо сияет, как ханукальные светильники тогда у нас на столе. Хелена возвращается со сполоснутым ведром, и Макс машинально наклоняется к ней, позволяя ерошить себе волосы и лохматить бороду, при этом издает довольное бурчание, как большая добрая собака.

Хелена хихикает и произносит:

– Доброе утро.

– Доброе утро.

Видимо, это своеобразный чердачный ритуал, о котором мне не было известно.

– Макс, что ты делаешь тут внизу? – спрашивает Хелена.

– Плохо себя веду.

– Ладно, – говорит она, снова хихикнув, и выгоняет из кухни кур.

– Сегодня очередь Монека и Салы, у меня есть всего минутка, но я хотел тебе кое-что показать. Смотри! – Он держит в руке стетоскоп.

– У тебя сердечный приступ?

– Нет пока. Но я могу, – Макс делает многозначительную паузу, – слушать сквозь перекрытия! – Он помахивает стетоскопом.

Он слушал радио через перекрытия.

– Что ты слышал?

– Обрывки новостей. Они лишь изредка оставляли польский перевод. Но из этих фрагментов у меня сложилась общая картина. Дела у них идут неважно – это главное. Русские освобождают Украину. Немцы отступают.

– Это близко.

– Если они продвинутся на запад…

– Они могут дойти сюда.

– И если они придут, мы свободны, – говорит Макс.

Его лицо светится надеждой.

Внезапно снаружи до нас доносятся голоса. Со двора.

Никто не следил за окном.

Макс исчезает на лестнице. Но, когда Карен и Илзе входят в дом, дверь, ведущая в маленький коридор, все еще открыта. Медсестер сопровождает ухажер Карен.

Эсэсовский офицер.

Я стягиваю у горла ворот ночной рубашки, из-за чего она топорщится на спине и придает мне слегка сгорбленный вид, так что я невольно выгляжу не вполне здоровой.

Впрочем, причиной этого может быть страх.

– Вы нездоровы, Fräulein? – спрашивает эсэсовец.

Значит, он говорит по-польски. Хорошо, что теперь я об этом знаю.

Вцепившись в горловину рубашки, с ложкой, занесенной над кастрюлей с кашей, я утвердительно киваю. Карен говорит ему что-то, явно требуя, чтобы он задал мне вопрос.

– Где ваша сестра? – спрашивает он.

От страха у меня подкашиваются ноги, я с трудом удерживаю ложку в руке. Хелена вынесла на улицу кур и с тех пор не возвращалась. Возможно, убежала поиграть.

Беги, Хеля. Беги.

– Моя сестра пошла на рынок, – отвечаю я. – А в чем дело?

– Эти пани говорят, что у вас в доме творится что-то странное.

Я смотрю на медсестер.

– Что вы имеете в виду?

– Они хотят, чтобы я посмотрел, что у вас на чердаке.

Этот человек стоит, отведя плечи назад, задрав подбородок, прямой, как палка, с непроницаемым лицом. И тем не менее я вижу, что он чувствует себя не в своей тарелке. Они уговорили его ввязаться в это дело.

Они хотят, чтобы меня убили. И Хелену. Маленького ребенка.

И это, возможно, не так уж плохо, потому что гнев вытесняет во мне страх. Он загоняет страх куда-то очень глубоко, туда, где живут Изя, и моя babcia, и все те люди, которых я знала, лица людей из гетто, которых, как скот, погрузили в вагоны и которые уже никогда не вернутся назад. Память о них хранится во мне так глубоко, что мне не надо сейчас об этом думать. Я вернусь туда позже.

А сейчас я просто вне себя от ярости.

– Хорошо, – говорю я, – идите, взгляните на мой чердак. – И, повернувшись к нему спиной, начинаю помешивать кашу.

Кашу, которую я сварила на пятнадцать человек.

Я не вижу, как они реагируют на мои слова. Но слышу, как они тихо переговариваются между собой.

Ох, Макс, пожалуйста, пожалуйста, как следует задвинь доски! Господи, молю тебя, сделай так, чтобы не было слышно детей!

Я слышу шаги, офицер подошел к коридору. Теперь он начинает подниматься по лестнице. Я накрываю кастрюлю крышкой и подхожу к лестнице, чтобы видеть его.

– Будьте осторожны! – громко, чтобы слышал Макс, предупреждаю я. – Там могут быть крысы.

Услышав мои слова, он быстро поднимается на несколько ступенек. Видимо, чтобы его голова поскорее оказалась выше уровня чердачного пола.

Я вдруг понимаю, что офицер гестапо банально боится крыс.

– Вы их видите? – кричу я снизу. – Я там расставила для них ловушки.

Его сапоги остановились на второй сверху ступеньке. Я вижу, как поворачивается его туловище по мере того, как он осматривает чердак.

– Какой у вас маленький чердак, – говорит он.

– Другая его часть принадлежит соседям через стенку, – объясняю я.

Карен кричит наверх что-то по-немецки, он отвечает, оглядывает чердак еще несколько мгновений и произносит:

– Was ist das?[38]

Это вопрос. Как будто он увидел там что-то неожиданное. Мое сердце колотится так сильно, что я не удивлюсь, если медсестры увидят его биение сквозь мою рубашку. Я скрещиваю руки на груди и смотрю мимо них, делая вид, что мне безразлично происходящее. Но на самом деле я смотрю на литографию с изображением Мадонны с Младенцем.

Пожалуйста, Господи. Пожалуйста.

И вот эсэсовец быстро спускается по лестнице, на ходу отряхивая мундир и тряся головой.

– Ratten, – заявляет он.

Я думаю, что он и в самом деле мог увидеть крысу.

У Карен на лице удивление. У Илзе – разочарование.

– Вы все осмотрели? – спрашиваю я.

– Ja. Да. Спасибо, Fräulein.

– Могу ли я попросить вас об одолжении, пока вы здесь? Поскольку вы говорите по-польски.

Эсэсовец, все еще поправляющий свой мундир, кивает. Вид у него при этом слегка сердитый.

Однако я сердита гораздо больше.

– Не могли бы вы перевести им, что мой отец умер, мои мать и брат находятся в трудовом лагере в Германии и мне одной приходится заботиться о своей маленькой сестре?

Он переводит, опустив бровь.

– А также не могли бы вы сказать им, что моего жалованья нам с сестрой едва хватает на жизнь?

Он переводит, заметно теряя терпение.

– И поэтому, когда они без спроса берут и съедают мои продукты, моя маленькая сестренка остается голодной.

Он делает паузу, потом переводит. Карен начинает что-то говорить, но я прерываю ее.

– А кроме того, скажите им, что, с моей точки зрения, крайне неприлично приводить в дом гостей, не спросив позволения. Через мою спальню. И оставлять их у себя в присутствии моей сестренки.

Видно, что ему не по себе, но он переводит.

– И Карен, возможно, это уже поняла, но я повторю, что, если она еще раз ударит мою сестру, я сама позову гестапо.

Теперь он уже не переводит, а просто орет на Карен, та орет на него в ответ, и к ней присоединяется Илзе. Я жду. В конце концов, не переставая ругаться, они выходят за дверь.

Я снимаю кашу с конфорки. Огромную кастрюлю каши для пятнадцати человек, которую они даже не заметили. Я знаю, что мне еще придется за это заплатить. Даже если Карен и Илзе никогда не вернутся.

Потому что мой страх вернется.

Перемышль давно научил меня, что не следует делить людей в зависимости от того, из какой они страны, какую религию исповедуют и даже каких политических взглядов придерживаются. А еще город научил меня оценивать людей по их сути.

И я совершенно точно знаю, к какой породе двуногих относятся мои медсестры.

Некто следует за мной по пути на работу.

Впервые я заметила это в то утро, когда в воздухе уже начинало пахнуть весной, туман поднимался над окружающими Перемышль холмами, и солнце, которое теперь с каждым днем вставало все раньше, подсвечивало насыщенные влагой облака. Узколицый человек с густыми, почти сросшимися на переносице бровями стоял, глядя в газету, около прилавков на рыночной площади. А позднее, когда я уже подходила к железному мосту, тот же человек стоял внизу возле рельсов, держа газету под мышкой. Когда я поменяла смену на вечернюю, он все равно ждал меня, прислонившись к телефонному столбу.

Я не оглядываюсь и не меняю ничего в своем поведении. Но брожу по рынку до его закрытия. Останавливаюсь возле прилавков, прицениваюсь к товарам, поворачиваю их во все стороны, разглядывая в сумеречном свете. И каждый раз где-нибудь посреди редеющей толпы вижу его.

То же самое повторяется на следующий день. И на следующий.

Я боюсь выходить из дома.

И боюсь не выходить.

Хотя, надо сказать, медсестры теперь ведут себя со мной более дружелюбно. Вскоре после происшествия с эсэсовским кавалером Илзе даже спрашивает, сколько мне лет. Я показываю ей восемнадцать пальцев. Вообще-то я не помню, мне может быть уже девятнадцать. Илзе кажется удивленной, и до меня доходит: они, возможно, подозревали, что Хелена мне не сестра. А может, они тоже боятся СС. Но теперь они не забывают сказать «спасибо» и больше не едят наши продукты. Они по-прежнему приводят к нам в дом своих кавалеров, хотя у Карен теперь новый ухажер. Но, по крайней мере, делают это более вежливо.

А может, они вежливы потому, что по-прежнему меня подозревают и организовали за мной слежку.

В надежде, что человек со сросшимися бровями забудет обо мне или потеряет ко мне интерес, я беру отпуск на два дня и помогаю Дануте, Суинеку и Сале вязать свитеры, чтобы возместить упущенный заработок. Мы запираем дверь и зовем всех вниз с чердака, чтобы они могли немного развеяться.

Некоторые из моих тринадцати изменились неузнаваемо. Косматые волосы, бледность, морщины. Шиллингер очень ослаб. Ян Дорлих худ как щепка. Дзюся полностью ушла в себя – она просто сидит и смотрит в пространство с отсутствующим видом. Янек ходит с трудом. Там, в тайнике, они сидят или лежат один на другом. Им нельзя двигаться, чтобы пол не скрипел над головами медсестер. Им нельзя разговаривать, иначе их могут услышать. Они голодают, но им нельзя даже застонать. Они раздражены, но должны сдерживать себя. Они не могут позволить себе кашлянуть или чихнуть. Им нельзя храпеть. Им приходится терпеть, когда крысы ползают по их телам.

Я думаю, что некоторые из них винят меня в своих несчастьях.

А другие винят Макса.

Наверно, им необходимо кого-нибудь обвинять.

У всех нас чувство, что такой жизни не будет конца.

По-видимому, только бывший эсэсовец Карен интересовался радионовостями, теперь же через Максов стетоскоп слышны только танцевальные мелодии. Мы ничего не слышали о России. Мы не знаем, как разворачиваются военные события. Пани Краевская с сыновьями снова уехала навестить свою сестру, и спустя какое-то время я понимаю, что она так и не вернулась. Но пан Краевский на месте. Макс говорит, что слышит его шаги за стеной. На рынке стало непросто купить еду, а то, что есть, – дорого. Надежда, которая так оживляла лицо Макса, ушла.

Кто знает, может, нацисты уже завоевали весь мир.

Назавтра, когда я со следующим по моим пятам верным густобровым провожатым прихожу на завод, выясняется, что меня депортируют. В Германию.

Весь завод «Минерва» вместе с работающими на нем людьми переезжает в Берлин. Мы должны покинуть Перемышль в конце апреля.

Я прямиком отправляюсь к герру Брауну, который предлагает мне поговорить об этом с директором, а его оставить в покое.

Я иду к директору, который восседает за письменным столом в неизменных очках в металлической оправе. Он подтверждает, что мое имя есть в списке. Я говорю, что знаю об этом и пришла к нему именно по этому поводу. Потому что у меня есть маленькая сестра и, кроме меня, о ней некому заботиться. Он отвечает, что это не проблема, потому что в Германии есть много хороших интернатов и он без труда определит ее туда.

Но от меня не будет особой пользы, возражаю я, так как у меня низкая квалификация.

Он протестует, говоря, что я практически механик, так как умею чинить вышедшие из строя водяные насосы.

Я вздыхаю. Реальная причина, говорю ему, в том, что я больна.

Он просматривает мои объяснительные записки, которые я писала, когда пропускала работу, во всех в качестве причины отсутствия указываются «женские недомогания». Он откладывает бумаги в сторону. Это не болезнь.

Нет, это болезнь.

Это не болезнь, если только доктор не напишет обратное. Я ухожу от него ни с чем.

Если я уеду в Германию, мои тринадцать погибнут.

Человек со сросшимися бровями сопровождает меня к врачу. После долгого ожидания в очереди врач мнет мой живот, и я вру ему о разнообразных симптомах. Но я не знаю, на что реально нужно жаловаться.

– У девушек вашего возраста, – говорит он, делая записи у себя в блокноте, – часто бывает подобный небольшой дискомфорт. Это совершенно нормально и пройдет с возрастом.

– Но мне очень больно, – лгу я ему. – Мне тяжело работать.

– Да, я понимаю, что это бывает болезненно, но вам надо научиться терпеть, если в будущем хотите стать матерью.

Мне хочется пнуть его ногой, но вместо этого я улыбаюсь ему своей самой очаровательной улыбкой, как в прежние времена, когда хотела, чтобы мне купили шоколадку. Его лицо принимает сочувствующее выражение. А я выгляжу взволнованной.

– У меня есть еще одна проблема. Видите ли, у меня на руках маленькая сестренка. Ей всего восемь лет, а мой завод переводят в Германию. Они хотят забрать ее у меня и поместить в интернат, а у меня очень тяжелая работа, и из-за моего самочувствия переезд будет для меня слишком болезненным. Не могли бы вы дать мне справку, подтверждающую, что по состоянию здоровья я не могу никуда ехать, чтобы я могла остаться с сестрой в Польше и работала здесь? Не правда ли, так будет лучше?

Теперь врач хмурится, он явно сердит.

– Я не собираюсь давать никаких справок тем, кто не болен. С моей стороны это было бы изменой Führer[39]. Немедленно покиньте мой кабинет. И в следующий раз обращайтесь к другому врачу.

Я ухожу, кусая губы, и, не прячась от густобрового человека, позволяю ему проводить меня до нижнего конца Татарской улицы. Он никогда не утруждает себя подъемом в гору.

Интересно, сколько шпионов немцы засылают к этому врачу, пытаясь подловить его на каких-то нарушениях?

Я размышляю о том, что надо сделать, чтобы никто не сомневался в моей болезни.

Когда являюсь на работу на следующий день, мне не надо притворяться больной, у меня и без того усталый вид и бледное лицо, потому что я не могу спать. Мне не надо изображать головную боль. Платье болтается на мне как на вешалке. Во время перерыва все бегут на железный мост: под ним в овраге лежит тело мертвой женщины. Герр Браун рассказывает нам, что ее застрелили, потому что она прятала еврея. Некоторые из тех, кто работает со мной, говорят, что это ужасно. Другие – что она получила по заслугам. Любек молча курит.

В остаток смены я не могу ни на чем сосредоточиться и не выполняю нормы. Учетчик поджимает губы. После работы я иду домой в сопровождении густобрового и вдруг слышу шипящий звук. Что-то вроде pssst. А потом меня окликают:

– Fräulein. Fräulein!

Я оглядываюсь и вижу эсэсовского офицера в низко надвинутой фуражке, с высоко поднятым воротником шинели, одиноко стоящего на противоположной стороне улицы. Он машет рукой, подзывая меня к себе. Во мне оживает привычный страх, но я стараюсь его подавить. Перехожу на другую сторону и вдруг узнаю: это он, эсэсовец с фотографии, которая лежала рядом с жестянкой для сахара.

Он жестикулирует, на мгновение задумывается, а потом, указывая на себя, произносит:

– Красивый?

Он спрашивает, помню ли я его. Я киваю и вижу, что ему это приятно. Он по-прежнему хорош собой, но его польский нисколько не улучшился.

Я спрашиваю себя, что думает моя густобровая тень, видя, как я беседую с эсэсовским офицером. Может, он удалился.

Красавчик эсэсовец снова задумывается, подыскивая слова. Он потирает руки на холодном ветру.

– Не… – говорит он, а потом произносит: – ходить.

– Не ходить?

– Ja, – подтверждает он. – Не ходить. Идти… – Он разворачивает меня за плечи и жестами изображает, что подталкивает в обратном направлении. Затем хмурится. Вид у него озабоченный.

Я озадачена.

Видя мою растерянность, он осторожно берет меня за руку и ведет по улице. В ту сторону, куда я шла изначально. Мы останавливаемся на углу, он оглядывается по сторонам и указывает мне на компанию немецких солдат, сгрудившихся вокруг костра, который они развели в мусорном баке. Буйная, хрипло орущая солдатня. Эсэсовец указывает на них, потом на меня.

– Не ходить, – повторяет он.

Я делаю шаг назад. Он пытается предупредить меня, что эти солдаты опасны? Я знаю о несчастье, которое случилось с девушкой с нашего завода. Она шла одна, и ее утащили прямо с улицы. На ее место потом взяли другую. Она уже не могла работать. И на этот раз у меня нет мешка с углем. К тому же их здесь слишком много.

Я думала, что меня уже невозможно напугать сильнее, ведь я и так живу в постоянном страхе. Я ошибалась.

Красавчик эсэсовец видит, что я все поняла. Он провожает меня до следующего поворота, потом, убедившись, что я в безопасности, легонько подталкивает в нужном направлении и советует поторопиться.

– Спасибо, – говорю я. Он кивает, машет мне рукой, и я убегаю.

На этот раз он и в самом деле заслужил поцелуй, но я не стала его целовать.

Ведь он не перестал быть эсэсовцем.

В доме на Татарской я запираю двери и проверяю все окна. Всю ночь не могу заснуть, меня трясет, и я думаю. А утром, когда встает солнце, я не иду на работу.

Я не иду туда и на следующий день. И в день после него. Я плачу мальчишке на улице, чтобы он отнес на «Минерву» записку о том, что я больна. Очень больна. Утром, пока медсестры дома, я остаюсь в постели; Илзе заходит ко мне в спальню, щупает мой лоб и спрашивает, что со мной. Во всяком случае, так я ее понимаю. Я держусь за живот.

Я уже семь дней не хожу на работу и, когда медсестры уходят в госпиталь, отправляюсь по комиссионным магазинам в поисках старых шерстяных вещей для вязания или одежды, которую можно будет перепродать, чтобы покрыть потери от отсутствия зарплаты. Погода стала немного теплее, густобрового мужчины нигде не видно, и я не иду дальше городской площади. Убеждаю себя, будто это потому, что я считаюсь больной и должна находиться дома. Но на самом деле меня трясет от страха, я боюсь ходить одна по улице.

Я терпеть не могу бояться.

Вернувшись домой, я застаю Хелену, сидящую на диване за чтением зубоврачебного учебника, и Януку, стоящую рядом и в нетерпении постукивающую туфелькой о пол.

– Ну наконец-то! – восклицает она. – Что ты за дура, Стефи! Здесь только что была полиция.

Я смотрю на Хелену. Она только делает вид, что читает. У нее дрожат губы. Ее напугали полицейские.

– Зачем приходила полиция? – спрашиваю я.

– Потому что ты перестала приходить на работу! А это государственное предприятие, Стефи!

– Но я сообщила им, что больна.

– Они тебе не верят! Поэтому послали инспектора к тебе домой. Любек услышал, как они об этом говорили. Но инспектор тебя не застал, и тогда они послали полицию, но тебя не было на месте. Они могут вернуться в любую минуту, чтобы тебя арестовать!

Янука завязывает шарф и перекидывает сумку через плечо.

– Мне надо идти. Я не могу потерять работу, иначе моим братьям будет нечего есть.

Я об этом не знала.

– Может быть, Стефи, тебе имеет смысл исчезнуть сегодня, а завтра вернуться на работу и смиренно умолять герра Брауна простить тебя, рассказывать, как тяжело ты была больна. Я думаю, что они не захотят искать тебе замену, потому что ты умеешь чинить эти водяные насосы. Так что, вполне возможно, тебе все сойдет с рук.

– Спасибо, Янука, – говорю я и целую ее в щеку. Она досадливо отмахивается и выбегает из дома.

Я закрываю дверь на замок. Быть арестованной для меня равноценно отъезду в Германию. Мои тринадцать будут пойманы. Расстреляны. Или умрут с голода.

– Хеля, с тобой все в порядке?

Она кивает, все еще делая вид, что занята чтением. Непохоже, что с ней все в порядке.

– Что ты сказала людям, которые приходили?

– Что ты больна, но нам нужна еда. А мне ты не доверяешь деньги, потому что я еще маленькая. И поэтому попросила фермера, чтобы он подвез тебя на рынок на своей телеге.

Ох. Она молодец.

– Отлично. Как думаешь, если они опять придут, ты сможешь повторить свой рассказ?

Она кивает. Однако я в этом не уверена.

– Ты сможешь им рассказать, что у меня все время болит живот и поэтому я лежу в постели? И что тебе приходится делать всю домашнюю работу?

– Но нам нужна еда, и поэтому ты поехала на рынок, – шепчет она.

– Правильно. Мы…

Кто-то колотит кулаком в дверь. Грубо.

Если меня арестуют, они погибнут.

– Ты сможешь это сделать, Хеля? – шепчу я.

Она кивает.

И я взбегаю по лестнице, совсем как одно из моих привидений.

Макс уже ждет меня наверху. Он все слышал. Мы оба заползаем в тайник, и он ставит на место доски.

Здесь холодно. И ужасно пахнет. Хенек обнимает дрожащую от холода Дануту, а Дзюся и Янек окружены сидящими к ним спиной людьми, так им немного теплее. Остальные сидят поодиночке или маленькими группками, прижавшись друг к другу. Они грязные и изможденные, одичавшие и изголодавшиеся; я как будто вторглась в логово некой дикой, отчаявшейся стаи с вожаком Максом во главе.

И моя восьмилетняя сестра – единственное препятствие, которое стоит сейчас между ними и смертью.

Макс смотрит в проделанное им отверстие.

Я не представляла, насколько отсюда хорошо слышно. Правда, слов не разобрать, особенно из общей комнаты. Но я слышу скрип дверных петель, голос Хелены и мужской голос, задающий вопросы. Очень короткие, видимо, что-то вроде:

– Где твоя сестра?

Я слышу, как Хелена отвечает. А затем голос мужчины становится громче, я уже могу многое разобрать.

– Маленькая лгунья! – орет он. Я вздрагиваю. Следующие его слова неразборчивы, я только слышу «видели на рынке».

Значит, кто-то заметил меня на рынке. Может, этот мерзкий тип, который следует за мной повсюду.

Хелена отрицает это или говорит, что я поехала туда на телеге, а затем я слышу звонкую пощечину. Хелена взвизгивает, потом говорит:

– Я не знаю!

Он только что ударил ее. Он ударил Хелену.

Я подвигаюсь к дверце, но Макс перегораживает выход рукой и качает головой. Я пытаюсь его оттолкнуть, но он мотает головой и закрывает мне рот ладонью. Я замираю. Если мы начнем бороться, нас услышат.

– Где твоя сестра? – кричит мужчина.

– Я не знаю!

Пощечина. Пощечина. Хелена плачет.

Я пытаюсь прорваться к дверце, и Макс перехватывает меня, снова зажимая рот. Прижимает к полу, навалившись на меня всей тяжестью своего тела, и отрицательно мотает головой.

Пощечина. Хелена вскрикивает. Пощечина. До меня доносится звук падения, видимо, стула.

– Ты наконец скажешь мне, где она? – орет полицейский.

Она могла бы сказать, где я. Но не говорит.

Пощечина.

– Ты будешь отвечать?

Теперь Хелена рыдает так, что ее ответов не разобрать. Она заикается, не в силах что-либо произнести. Я опять пытаюсь вырваться, и Макс снова наваливается на меня.

Пощечина.

Пощечина.

Пощечина. Моя сестра вскрикивает при каждом ударе. Слезы текут по моему лицу.

Пощечина. Пощечина. Макс до крови кусает губу. Он зарывается лицом в мои волосы.

Пощечина.

Этот человек ее убьет.

Я вырываюсь из рук Макса, и он плотнее прижимает меня к полу, затыкая мне рот своим лицом. Пани Бессерманн бесшумно ложится рядом с нами, глядит на нас в упор.

Мне кажется, что мы все сходим с ума.

Я прислушиваюсь.

И вдруг дверь с грохотом захлопывается. Хелена рыдает, но в остальном все тихо.

Макс больше не удерживает меня, я отбрасываю в стороны доски и мчусь вниз, едва не свалившись с лестницы. По всему дому бегают куры, а Хелена лежит на сбившемся в кучу половике, поверх нее – перевернутый кухонный стул. Я убираю стул и, встав на колени, бережно прижимаю ее к себе.

У нее разбита губа, рот полон крови, глаза опухли, а на лбу шишка – видимо, результат удара лбом о пол. Она больше не плачет. Только дрожит, как застигнутый метелью мышонок.

Я качаю ее на коленях, обняв. Как когда-то, когда она была младенцем.

Макс тоже спустился вниз. Он запирает дверь и просит, чтобы кто-нибудь пошел следить за улицей, а также чтобы привели Хирша. Старый Хирш не только дантист, но и врач.

Макс находит тряпицу, смачивает ее в воде и осторожно смывает с лица Хелены следы крови. Она все еще дрожит. Старый Хирш, прихрамывая, спускается по лестнице и осматривает Хелену. Он совсем прозрачный. Бледная тень. Я не знаю, достаточно ли хорошо он видит, но он говорит, что у нее нет переломов. Все должно пройти.

Только Хелену по-прежнему бьет дрожь. И я не могу расцепить ее руки, которыми она обхватила меня за шею.

После первой попытки я больше не настаиваю, просто, пошатываясь, поднимаюсь на ноги вместе с ней; Макс поддерживает ее, чтобы мне было не тяжело, и помогает перенести ее в спальню.

Она сильно выросла с тех пор, как я забрала ее к себе в Перемышль. Ее ноги болтаются ниже моих колен.

Мы вместе лежим на кровати, ее руки все еще обвивают мою шею, и Макс накрывает нас одеялом. Она не перестает дрожать. С тех пор как я к ней спустилась, она не произнесла ни слова. Макс сидит рядом с нами, положив руку ей на лоб. Монек дежурит возле окна, сжимая и разжимая пальцы, а все остальные тоже спускаются с чердака, пользуясь возможностью размять ноги.

Хелена понемногу перестает дрожать и засыпает.

А я плачу. Слезы без остановки текут по моим щекам, и Макс ложится рядом со мной, обнимая нас обеих.

Я плачу потому, что все плохо. Все так плохо.

Я плачу потому, что никогда не чувствовала себя до такой степени бессильной.

И я плачу потому, что никогда прежде мне так сильно не хотелось сдаться.

Я просыпаюсь оттого, что Илзе трясет меня за плечи. Вздрагиваю. Ловлю ртом воздух. И сажусь. Макс исчез. Возле окна тоже никого нет. Значит, они поднялись наверх, когда медсестры подходили к дому. И тут я снова вздрагиваю, потому что не вижу рядом с собой Хелену, а кроме того, рядом с моей кроватью стоит неизвестная мне женщина.

Илзе произносит что-то по-немецки, женщина кивает и обращается ко мне по-польски.

– Меня зовут Эдит, – говорит она. – Я медсестра из госпиталя через дорогу, и мой польский… довольно хороший, – она улыбается. – Ваша сестра на соседней кровати. Карен дала ей… – она пытается найти нужное слово, – что-то… чтобы она спала.

Я смотрю на мирно спящую на соседней кровати Хелену. Она вся в синяках, ее опухшие глаза закрыты.

Илзе снова начинает говорить, и Эдит переводит.

– Они хотят знать, что случилось с вашей сестрой.

Я не вижу причины скрывать.

– Я очень плохо себя чувствовала и не могла работать, с завода сюда прислали полицию. Хелена не знала, где я, и они ее избили.

Эдит хмурится и переводит Илзе мои слова, отчего та тоже хмурится и качает головой. Она всем своим видом показывает сожаление, но ведь всего несколько недель тому назад из-за нее моя сестра могла быть убита.

Сверху прямо над нашими головами раздаются скрип половиц и скребущий звук. Эдит задирает голову, и Илзе произносит:

– Ratten.

Они обмениваются несколькими фразами, после чего Эдит поворачивается ко мне:

– Она спрашивает, были ли вы у доктора?

Я киваю.

– Но он мне не поверил.

Эдит и Илзе довольно долго что-то обсуждают, потом Эдит говорит:

– Илзе хочет извиниться за то, что случилось раньше. Карен… она… слово, слово… – Женщина ищет способ перефразировать то, что хочет сказать. – Она беспокоится насчет евреев.

Ну что ж, бедняжка Карен. Ей приходится жить с тринадцатью из них над головой. Я киваю, показывая, что понимаю.

– Она говорит, что из-за них у вас неприятности, поэтому, если вы хотите, чтобы вас осмотрел немецкий врач, через дорогу есть доктор, который может это сделать прямо сейчас, так что у вас не будет проблем на работе.

– Он сможет написать мне освобождение от работы?

Эдит переводит, Илзе пожимает плечами и говорит:

– Ja.

– Но как?.. – смотрю я на Хелену.

– Она теперь долго будет спать, – отвечает Эдит. – Карен побудет с ней. Она очень хорошая медсестра.

Я не знаю, как поступить. Мне не хочется покидать Хелену и не нравится, что Карен останется в доме за хозяйку. Но если не получу справку, либо придется ехать в Германию, либо меня арестуют, и в любом из этих случаев мои тринадцать погибнут. И я – возможно, тоже. И Хелена.

Мне нельзя сдаваться.

Поэтому я спускаю ноги с кровати.

Нам с Хеленой не разрешается подниматься на чердак. Нам нельзя болеть. По крайней мере, тифом, хотя я и думаю, что, может быть, благодаря тифу я смогла бы наконец получить желанную медицинскую справку. Макс спускается вниз, когда это возможно, но держится от нас подальше; он рассказывает, что болезнь протекает тяжелее, чем у Шиллингера и Хенека. У нее очень высокая температура. Она вся горит. Кожа покрыта сыпью. Она может умереть.

Если пани Бессерманн умрет, что мы будем делать с телом?

Впрочем, нам, кажется, не стоит об этом беспокоиться. Потому что пани Бессерманн бредит.

Она мечется в бреду, и ее невозможно успокоить.

Это означает, что она погубит нас всех.

В первую ночь, когда у пани Бессерманн началась лихорадка, они усадили Суинека ей на ноги, чтобы она не билась о пол, Хенек держал одну ее руку, Ян Дорлих – другую, а Макс, Шиллингер и Цеся по очереди закрывали ей рот смоченной в холодной воде тряпицей, чтобы заглушить стоны. Удивительно, как им удалось не задушить ее при этом, к тому же она могла захлебнуться.

В следующий раз, услышав возню наверху, я стучу в дверь Карен и знаками прошу ее включить радио и настроить на какую-нибудь волну с музыкой, чтобы Хелена могла заснуть. Карен смущена. У них в спальне Рольф и Илзе с очередным своим эсэсовцем, которого я прежде не видела. Она думает, я хочу, чтобы они заглушили музыкой звуки из спальни. На самом деле я хочу заглушить звуки, доносящиеся с чердака.

Я ложусь в постель и думаю, что сегодня настала та самая ночь. И что нашу такую долгую борьбу за выживание ожидает печальный конец.

Удивительно, но утром встает солнце, нацисты уходят на работу, а мы все еще живы.

Я не вполне понимаю, почему.

Как только они уходят, с чердака спускается Макс с листком бумаги. Он присаживается за стол, стараясь держаться подальше, чтобы не заразить ни меня, ни цепляющуюся за мою юбку Хелену. Листок вырван из блокнота с бланками рецептов, и на нем поддельная подпись врача. Немецкого врача, подписавшего мою справку.

– У тебя талант, – говорю я.

– Ты можешь придумать, как приобрести это лекарство?

У него нет настроения для шуток. Он не спал. На нем нет рубашки. Они все сидят наверху полураздетыми, так как там очень жарко, а у них нет возможности открыть окно, но какое это имеет значение, если они и так все справляют нужду в одно ведро? Макс обливается потом. У него тоже может быть тиф. Его качает от голода.

Заточение на чердаке доводит его до безумия.

– Я продала на рынке три рубашки, – говорю я. – Но рассчитывала купить на эти деньги еду на неделю.

– Если у нас не будет средства, чтобы утихомирить ее, еда нам не понадобится, – отрезает он. И вдруг подмигивает Хелене, а затем, улыбнувшись, спрашивает: – Хеля, тебе ночью снился сон про морской берег? – Как будто просто на минутку спустился с чердака поболтать.

Она отрицательно качает головой.

– Тебе должны сниться сны про море, – говорит он. – Перед тем как уснуть, представляй, что светит теплое солнышко, а вокруг песок, соленая вода, акулы… – И он щелкает пальцами, изображая клацанье акульих зубов. Хелена улыбается и прижимается ко мне, но, когда я встречаюсь с Максом взглядом, он смущенно отводит глаза.

А мне хочется сказать ему, что он должен высоко держать голову. Однажды Макс сказал, что я лучший человек из всех, кого он когда-либо знал. Но это не так. Это он – лучший человек из всех, кого я знаю. Меня нельзя с ним даже сравнивать. Я хочу сказать, что ему нечего стыдиться. Потому что он борец.

Но я не знаю, как это сказать. Я смотрю на поддельный рецепт. Покупка по нему лекарства обещает стать опасным предприятием. Мне будут задавать вопросы. И я никогда даже не рассказывала Максу о человеке со сросшимися бровями. Иногда кажется: я настолько свыклась с мыслью, что могу в любую минуту погибнуть, что почти не обращаю внимания на опасность.

– Макс, – начинаю я, но не могу высказать ему то, что думаю.

Они не дадут мне лекарство. А если дадут, нам нечего будет есть. Мы обречены, потому что в любую минуту один из нацистов может что-то услышать или увидеть. Пани Бессерманн выдаст нас всех.

Но, видимо, Макс читает мои мысли и понимает то, о чем я думаю, но не говорю.

– Нам надо бороться, Фуся, – говорит он. – До конца.

Я киваю. Бороться до конца.

И думаю, что конец может наступить очень скоро.

Они держат пани Бессерманн на лекарстве до тех пор, пока у нее почти полностью не проходит лихорадка. Она просыпается сильно ослабевшей, исхудавшей до неузнаваемости, но живой. Как и мы все. И это чудо, потому что ни один из нас не заразился от нее тифом.

А в Перемышле что-то происходит. Солдаты с рюкзаками за спинами проходят через город, по дорогам движутся танки, полки в магазинах опустели. На рынке торгуют только несколько фермеров, но до следующего урожая еще далеко, поэтому продуктов на продажу у них совсем немного. А те, что есть, очень дороги. Невероятно дороги. Цены просто вопиющие. Мы съели последнюю курицу. Я пытаюсь продать диван, располовиненный стол, сломанный гардероб… Пробую продать все это фермеру и даже предлагаю ему свои единственные туфли. Но никому не нужны ни моя убогая мебель, ни мои потрепанные туфли. У всех остаются деньги только на еду.

И вот в конце концов наступает тот самый день – день, которого я пыталась избежать с самого начала войны. И нет, к нам не пришло гестапо.

Сегодня у нас нет ни крошки еды. Вообще ничего. И нет возможности ее добыть.

Кажется, мы выжили только для того, чтобы умереть от голода.

Когда медсестры уходят в госпиталь, я зову с чердака моих тринадцать. Макс усаживает всех, кроме Суинека, дежурящего возле окна, в кружок в общей комнате. Их поведение напоминает мне стаю грызущихся собак.

Мне надо было лучше планировать.

Максу надо было лучше планировать.

Макс не должен был меня слушать.

Мне следует пойти на рынок и попробовать что-нибудь украсть.

Я должна зайти в спальню к медсестрам и попытаться найти у них деньги.

В госпитале напротив может быть еда, просто надо набраться храбрости, сходить туда и получить еду.

Умирающие от голода люди демонстрируют не самые привлекательные свои качества.

И вдруг Сала Хирш говорит:

– Нам надо обратиться к пани Кравецкой.

Они прекращают препираться, и Макс спрашивает:

– Ты хорошо ее знаешь?

– Я неплохо ее знал, – вступает в разговор Ян Дорлих. – Моя сестра у нее работала. Она хорошо ко мне относилась до тех пор, пока не решила, что я ее обманул.

Прости меня, Ян.

– Думаю, она бы мне помогла, будь у нее такая возможность.

– Я тоже с ней знакома, – говорит Сала. – У ее мужа было совместное дело с моим отцом. Она меня знает с тех пор, как я была ребенком.

– А вдруг она сдаст нас гестапо? – спрашивает Шиллингер. Дзюся лежит у его ног, свернувшись клубочком, на ее губах играет легкая улыбка. Она целиком ушла в свой внутренний мир.

– Она не сделала этого раньше, – пожимает плечами Сала.

– Она пригрозила, потому что Фуся напугала ее до смерти, – говорит Макс. Он встречается со мной взглядом, кажется, впервые со времени сцены с пани Бессерманн и чуть поднимает бровь. Улыбается, и я отвечаю ему улыбкой. Как видно, напоминание о том, как круто я обошлась с пани Кравецкой, будит в нем нежные чувства.

Данута бросает на меня взгляд, в котором читается: «Вот видишь?».

Я отвожу глаза.

– Не уверена, что она впустит меня в дом, – говорю я, – после того, что я ей наговорила.

– Возьми с собой Салу, – предлагает Макс.

– Нет, – отрезает Монек.

– Не будьте таким эгоистом, – упрекает его пани Бессерманн.

– Думаю, я должна это сделать, иначе мы не сможем убедить ее нам помочь, – говорит Сала, поглаживая руку Монека.

– У кого-нибудь есть другие предложения? – спрашивает Макс.

– Например, начать есть друг друга? – парирует старый Хирш. – А начнем с тебя? Отличная идея!

Приятно слышать, что старик при всех обстоятельствах остается самим собой.

Бо́льшая часть бомб падает на нижнюю часть города и железнодорожный узел, но из-за нескольких, упавших неподалеку, с нашего потолка сыплется штукатурка. Мы все сгрудились у дальней стены спальни, и я вспоминаю подвал дома на улице Мицкевича, когда Изя тайком от своей матери держал меня за руку. Чтобы я не боялась.

Теперь рядом со мной сидит Макс. Он не боится бомб. Гораздо больше его волнует, какая из сражающихся сторон победит. Если немцам удастся удержать Перемышль, у него не останется надежды. Так же как и у остальных. Я смотрю на эту маленькую группу людей. На тех, что остались, потеряв бо́льшую часть своих семей. Дзюся с доктором Шиллингером, старый Хирш с Суинеком, Монеком и Салой. Пани Бессерманн, прижимающая к себе Янека и Цесю, Хенек рядом с Максом, но держащий в объятиях Дануту, и Ян Дорлих, у которого не осталось никого. Но они выжили. Вопреки всему и по причинам, которые мне непонятны, они пережили все. И если придут русские…

Они обретут свободу.

Мы сидим и ждем. Макс задумался и барабанит пальцами по своей доске. Он такой худой и грязный. И храбрый. Полный решимости.

Я не хочу его любить.

Но, кажется, люблю.

И, видимо, он любит меня.

Но я не знаю, хочет ли он этого.

Бомбежка прекратилась. Над городом стелется дым. Тишина. И этому меня тоже научил Перемышль: я понимаю, что это значит.

Сейчас придут солдаты.

До нас доносится уличная перестрелка. Тарахтение машин. Глухие разрывы танковой стрельбы. Наша тесная группа передвигается к стене, которая кажется более безопасной, куда не достигнут пули, если они влетят к нам через окно.

Мы ждем.

Мы молимся.

Проходят дни.

И я надеюсь. Надеюсь.

В городе снова наступает тишина. Надолго.

Макс внимательно наблюдает из-за штор. И наконец говорит, что видит солдата. Прямо посреди Татарской улицы. Он даже ни во что не целится.

И это немец.

Немцы победили.

Мы не смотрим друг на друга. Не произносим ни слова. Мы прикрываем глаза. Или смотрим в пол. Хелена кладет голову ко мне на колени.

Пока падали бомбы, я думала, что, может быть, мы победим. Что кошмар нашей жизни, состоящей лишь из голода и страха, закончится. Что я смогу выиграть в этом сражении против ненависти. А теперь я вижу, как один за другим мои тринадцать понуро поднимаются по лестнице.

Я держу Хелену за руку, а они медленно, ступенька за ступенькой карабкаются наверх.

Все, кроме Макса. Он остается со мной и говорит:

– Я туда не вернусь.

Я киваю. Не могу заставить себя что-нибудь сказать. Но все понимаю.

– Я просил тебя о стольких вещах, Фуся… А сейчас я хочу попросить еще об одном: бери Хелену и возвращайся на ферму. Отыщи свою мать, братьев и сестер. Ты можешь сделать это для меня?

Я не хочу оставлять его.

– Пожалуйста, сделай это для меня…

Он так и не понял, что я не могу его оставить.

Кто-то кричит во дворе. Прямо за окном.

Макс хватает свою доску и делает шаг к шторе, а я, держа Хелену за руку, хочу бежать в спальню, но в это время кто-то пинком распахивает дверь, от замка в стороны разлетаются щепки. Мы с Хеленой визжим от ужаса, и в комнате становится тесно от людей с винтовками.

Я смотрю на них во все глаза.

Это не немецкие винтовки.

– Русские! – восклицает Макс. – Вы русские!

– Бросьте… оружие! – приказывает их командир. Его лицо покрыто сажей и по́том, он ужасно коверкает польские слова. Я делаю шаг, чтобы спрятать Хелену у себя за спиной, и в мою сторону нацеливаются две винтовки.

Макс отбрасывает доску.

– Где немцы?

– Кто взял город? – спрашиваю я. – Русские?

– Перемышль теперь советский, – говорит командир. – Мы ищем немцев…

Я поворачиваюсь к Максу.

– Русские победили! Русские победили!

– А где немцы? – настойчиво спрашивает Макс. – Они возвращаются?

Русский офицер качает головой.

– Германия… – он ищет подходящее слово, – …кончено в Польше.

Макс смотрит на меня.

– Все закончилось, – произносит он.

– Все закончилось, – повторяю я. Макс бросается ко мне, хватает меня за талию и приподнимает над полом.

– Россия победила!

– Россия победила! – кричит Хелена.

Офицер улыбается и знаком приказывает своим солдатам опустить винтовки, но они тут же поднимают их снова, поскольку с чердака по лестнице спускаются люди.

– Стоять! Кто…

– Это евреи! – кричу я, паря над полом, потому что Макс продолжает меня кружить.

Русский солдат снова опускает винтовку.

– Евреи? Я тоже еврей… – Он смотрит на хлопающего в ладоши старого Хирша, на Хенека, кружащего Дануту, на скачущих от радости Янека и Дзюсю. – Вы прятали? – спрашивает он, глядя на меня. – Вы… прятали евреев?

Теперь уже русский солдат выхватывает меня из рук Макса и, взяв за талию, подбрасывает вверх.

– Героиня! – кричит он. – Героиня, героиня! – И остальные солдаты кричат вместе с ним.

Макс смеется, смеется Ян Дорлих, смеюсь я и, когда солдат опускает меня на пол, обвиваю руками шею Макса.

Все закончилось.

Мы все выбегаем на улицу, навстречу солнечному свету. Нас не заботят запахи дыма и гари, застилающие горизонт, эти запахи войны. Мы не обращаем внимания на немецкого солдата, которого чуть раньше Макс видел идущим по улице; теперь он держит поднятые руки на затылке, и его обыскивают русские. Нас не интересует пан Краевский, с испуганным видом высунувший голову из своей двери. Мы кричим, и нам радостно кричать во весь голос, мы бегаем, потому что чувствуем себя счастливыми. Старый Хирш лежит на земле, глядя на солнце, Сала поет, а Макс обнимает брата. Потом Суинек находит ведро с водой и выплескивает воду в воздух, так что все становятся мокрыми, визжат и вскрикивают от восторга. Он выливает ведро на Цесю, потом на меня, и мы обе кричим, с нас капает вода, а Хелена танцует вокруг нас, потому что война закончилась.

Небо над нашими головами яркое и пронзительно синее, и солнце теперь освещает все прежде потаенные места.

А мы все – хотя непонятно, как и почему, – живы!

Стефания Подгорская вышла замуж за Макса Диаманта 23 ноября 1944 года. Все Подгорские уцелели во время войны, включая мать и брата Стефании в трудовом лагере в Зальцбурге. Однако они не одобрили замужества Стефании и отреклись от обеих сестер из-за того, что они спасали евреев во время оккупации Перемышля. В то время антисемитизм был широко распространен в Польше, существовали особые отряды, стремившиеся завершить начатое нацистами уничтожение евреев. Заботясь о безопасности своей новой семьи, Макс изменил имя на польское, Юзеф Бужминский; они со Стефанией вместе растили Хелену до тех пор, пока она не поступила в медицинский институт.

Хенек Диамант женился на Дануте, стал дантистом, и в 1970-х они перебрались в Бельгию. Хенек умер в 2004 году. Данута скончалась в 2011-м. У Хенека и Дануты были одна дочь и семеро внуков.

После войны доктор Вильгельм Шиллингер повторно женился и переехал в польский Вроцлав, где стал хирургом-стоматологом. Его дочь Дзюся сохранила очень тесные отношения с Бужминскими, даже жила у них некоторое время и всегда считала Стефанию своей второй матерью. Она вышла замуж и в 1950-х переехала в Брюссель, в Бельгию, где живет и сейчас; у нее есть сын, дочь и четверо внуков.

Мальвина так никогда и не вышла за доктора Хирша. Вместе с Янеком она в 1949 году эмигрировала в Соединенные Штаты, где Янек впоследствии стал инженером-электриком и работал в IBM. У него два сына и внук. Пожив недолго с Хиршами, Цеся присоединилась к матери с братом и вместе с ними эмигрировала в США. В 1988 году она ездила в Аргентину, где выступила свидетелем на суде над Йозефом Шваммбергером, комендантом гетто в Перемышле, виновным в многочисленных жестоких преступлениях. У Цеси есть сын, дочь и четверо внуков.

После изменения границ доктор Леон Хирш и Суинек оказались на территории советской Украины. Суинек Хирш умер от рака в 1947 году. Монек и Сала Хирш изменили свою фамилию на Яленские и, так же как и Ян Дорлих, эмигрировали в Израиль. Монек впоследствии извинился перед Стефанией за то, что назвал ее гойкой.

В 1958 году Юзеф и Стефания Бужминские переехали в Израиль. Джо открыл там зубоврачебный кабинет, а Стефания (или Стефи, как ее отныне называли) стала его помощницей. Впоследствии Джо выступил свидетелем на процессе по делу нацистского преступника Адольфа Эйхмана. Из-за медицинской процедуры, или эксперимента, которому она была подвергнута в немецком госпитале, Стефания, по мнению врачей, не могла иметь детей. Тем не менее по прошествии более чем десяти лет после свадьбы у Стефи и Джо родились дочь и сын. В 1961 году семья эмигрировала в Соединенные Штаты, где выяснилось, что польский медицинский диплом Джо не признается в этой стране. Из-за этого, несмотря на почти двадцатилетний стаж работы в качестве зубного врача и хирурга-стоматолога, ему пришлось поступить в Университет Тафтса в Бостоне и одновременно изучать английский язык. В 1966 году он получил свой второй диплом дантиста. Хелена осталась в Польше, где стала врачом-рентгенологом. Она живет во Вроцлаве вместе со своей дочерью.

В 1979 году Яд Вашем – Мемориальный центр памяти жертв холокоста, ведущий институт, осуществляющий образование, документирование, проведение памятных церемоний и изучение холокоста, – присвоил Стефании и Хелене Подгорским звание Праведников народов мира. Подвиг Стефании и Хелены был также отмечен рядом других наград, о нем написаны статьи, сняты документальные фильмы, выпущены телевизионные интервью, а в 1993 году был снят телефильм «Спрятанные в тишине». Стефания произнесла речь на церемонии посвящения Мемориального музея холокоста в Вашингтоне в 1993 году, где вместе с ней выступали президент Израиля Хаим Герцог, тогдашний президент США Билл Клинтон и первая леди Хиллари Клинтон и где ее прижимал к себе вице-президент Ал Гор (было холодно). Вместе с Джо Стефания была приглашена на «Шоу Опры Уинфри», где, наставив палец на не перестававшую сыпать вопросами Опру, решительно велела ей «помолчать минуту».

Я впервые услышала о Стефании Подгорской в начале 90-х, задолго до того как стала задумываться о карьере писательницы. Узнала я о ней не из статьи, фильма или интервью с Опрой, а из передачи местного телеканала PBS, показавшего часть интервью с ней. Оставив все дела, я как завороженная слушала ее рассказ, и он навсегда остался в моей памяти. Прошло больше четверти века. В 2017 году я обнаружила ее полное интервью на сайте вашингтонского Мемориального музея холокоста. Я смотрела его трижды, а когда закончила, сделала для себя три вывода.

Эта история должна быть рассказана.

Она должна превратиться в повесть.

К добру или худу, но написать эту повесть должна я.

Воспользовавшись интернетом, я устроила беззастенчивую охоту за сыном Джо и Стефании, Эдом Бужминским, и, когда мне наконец удалось с ним связаться, он сделал мне подарок невиданной щедрости: позволил ознакомиться с неизданными мемуарами Стефании. Они стали основой «Света в тайнике», но облечь их в плоть мне помогли также многочасовые записи интервью со Стефи и Джо, устные свидетельства Цеси и Янека, ряд других мемуаров, а также научные труды, в которых задокументирована история Перемышля довоенного и послевоенного периодов. Семья, свидетелем убийства которой эсэсовцами была Стефания, по-видимому, имеет отношение к Рене Шпигель, «польской Анне Франк», юной еврейской девушке из Перемышля, чей дневник только недавно стал известен широкой публике. Я полагаю, что именно этот эпизод описывает Стефания в своих мемуарах. Имя человека, казнь которого на рыночной площади Перемышля видела Стефания по дороге на работу, – Михал Крук, его повесили за то, что прятал евреев.

В 2018-м мы с Эдом побывали сначала в Бельгии, где взяли интервью у замечательной женщины, Дзюси Шиллингер, а потом – в Польше, где встретились с незабываемой Хеленой, угощавшей нас крепким домашним вином. Обе они отнеслись ко мне с необыкновенной добротой и щедростью, несмотря на то что мои расспросы всколыхнули воспоминания о самом чудовищном периоде их жизни. Вместе с Эдом мы прошли по улицам Перемышля, отыскали дом, в котором его мать прятала на чердаке отца, место, на котором прежде находился инструментальный завод, подвальное окошко в бывшем гетто, где Макс когда-то устроил убежище. Мы долго пытались определить местонахождение магазина Диамантов. Я также помню, как мы, стоя на чердаке дома номер 3 на Татарской улице, смотрели на красивое, хотя и обветшавшее здание, в котором во время войны располагался немецкий госпиталь.

Потом мы отправились в деревню Липа и встретились там со старушкой, которая помнила по именам всех девятерых братьев и сестер Подгорских. Мы посетили Белжец, где были убиты дедушка, бабушка и дядя Эда, а также бесчисленное количество других людей. Мы вскарабкались на насыпь и постояли на месте, в котором железнодорожные пути делают поворот и где молодой Макс Диамант выпрыгнул на ходу из поезда.

Вернувшись домой, я засела за книгу и писала не останавливаясь.

Главное отличие «Света в тайнике» от мемуаров Стефании состоит в том, что я не могла вместить в книгу абсолютно все. В противном случае мне пришлось бы написать роман длиною в тысячу страниц. Кроме того, поскольку реальная жизнь отличается от литературного произведения, время и порядок событий были несколько изменены, чтобы соответствовать логике повествования. Второстепенные персонажи порой объединялись в одном лице. Пробелы заполнялись, особенно это касалось передачи эмоций Стефании. Тем не менее, за исключением эпизодов с получением Стефанией удостоверения личности (мы знаем, что она указала ложные сведения), принятием на работу (мы знаем, что она дала кому-то взятку) и ударом в нос мужчине со сросшимися бровями (я убеждена, что, будь у нее шанс, она непременно так бы и поступила), все описанное в повести в точности соответствует рассказанным Стефанией и Джо фактам. Я лишь облекла их в художественную форму.

Я видела Стефанию один раз, но она не узнала об этом. Она страдала деменцией, и после нашего визита к ней я отправилась вместе с Эдом в магазин, чтобы помочь выбрать для нее несколько новых пижам. К сожалению, мы встретились лишь через много лет после того, как, сидя у себя в гостиной, я смотрела интервью с ней на PBS. Обеим сестрам, Стефании и Хелене, так и не удалось полностью избавиться от психологической травмы, полученной во время войны. Дзюся рассказывала мне, что в какой-то части своего сознания Стефания никогда не покидала дом на Татарской улице. Сегодня такое состояние называется ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство). Парадоксальным образом деменция освободила Стефанию от этого груза. Она пела, танцевала и превратилась в счастливого ребенка, каким была когда-то до войны.

Джо как-то, давая интервью в Бостоне, высказал сожаление, что тогда, в доме на Татарской улице, они со Стефи не знали, что будут, находясь в Соединенных Штатах, праздновать золотую свадьбу вместе со своими детьми.

– Это была мечта, – сказал он, – но она превратилась в реальность.

Юзеф Бужминский умер 17 июля 2003 года в Лос-Анджелесе, штат Калифорния, куда они переехали вместе со Стефи, чтобы быть поближе к детям. Они были женаты пятьдесят восемь лет. Их первый внук появился на свет уже после кончины Джо.

Стефания Подгорская-Бужминская умерла 29 сентября 2018 года, когда я все еще писала эту книгу. Мне жаль, что она так и не узнала о ней. Я помогала в составлении ее некролога, что явилось для меня большой честью. Немногим людям выпадает в жизни привилегия описать жизнь личности, перед которой преклоняешься. И еще большей привилегией было для меня написание целой книги об этой необыкновенной женщине.

Во время интервью 1988 года у Стефи спросили, не кажется ли ей, что история ее жизни особенно важна из-за того, что она совершила во время войны.

– Ох, я не знаю, – ответила она, махнув рукой, но затем, подняв палец, добавила: – Но я знаю, что книга о моей истории будет издана.

И она была права, не так ли?

Наследие Второй мировой войны тянется своими мрачными щупальцами в настоящее. Для многих людей, с которыми мне приходилось беседовать, эта война так и не закончилась. Оставленные ею шрамы не затянулись, и в их душах все еще звучит ее эхо. Потеря семьи. Потеря друзей. Потеря прошлого и будущего. Страх, от которого невозможно до конца избавиться. Но, несмотря на свои страдания, ни разу, будь то письменно или в устном интервью, Стефания не сказала, что жалеет о том, что сделала. Напротив, она говорила, что, окажись она в прошлом, повторила бы это снова.

– Одна смерть за жизни тринадцати евреев, – как-то сказала она, – это отличная сделка.

Хотя смерть, о которой она упомянула, была бы ее собственная.

Таково мое определение понятия «героиня».

Написание благодарностей всегда представлялось мне невероятно сложной задачей. Я не знаю, как должным образом выразить в нескольких коротких фразах переполняющее меня чувство признательности по отношению к бесчисленному множеству замечательных людей, благодаря которым книга появляется на свет. К «Свету в тайнике» вышесказанное можно отнести вдвойне, поскольку описанная в нем история не принадлежит мне. Я – всего лишь ее временный хранитель. Эта история рассказана потому, что была прожита уникальными людьми. Слова для нее найдены благодаря помощи уникальных людей. И я постараюсь в меру своих возможностей найти правильные слова, чтобы выразить им свою благодарность.

Эд Бужминский. Огромное спасибо за невероятное количество времени и внимания, которые вы посвятили мне и этому проекту, так же как всегда находите время для тех, кто обращается к вам с целью узнать больше о ваших замечательных родителях. Благодаря вам их история будет жить. А также, Лори и Миа, спасибо, что отпустили его в наше с ним путешествие по Европе!

Хелена Подгорская-Рудзяк и ее прелестная дочь Малгожата Рудзяк. Ваши доброта и щедрость навсегда останутся в моей памяти. Хелена, спасибо за то, что поделились со мной тем, что так тяжело для вас: своими воспоминаниями.

Кристина Навара (в прошлом Дзюся Шиллингер) и ее семья. Какую радость доставило мне общение со всеми вами! Спасибо за гостеприимство, с которым вы приняли меня в Бельгии и у себя дома.

Мачей Пиорковский, Божена и Весек Скибинские. Спасибо за потрясающую экскурсию по дому номер 3 на Татарской улице. А также за костел, крипты и за то, что разрешили мне проползти по этим криптам и потрогать руками каменную кладку одиннадцатого века, а еще за кладбище при свете свечей и особенно за то, что позволили мне открыть тот ларец! Лучший Хеллоуин в моей жизни!

Моника Лах. Спасибо за то, что рассказываете историю Стефании детям Перемышля, и за то, что помогли мне понять, каким был Перемышль в прошлом.

Петр Михальский. Спасибо за то, что поделились со мной своими глубокими знаниями, а также за массу калорий, сожженных мной в попытке не отставать от вас на улицах Перемышля!

Ева Копер из Музея-мемориала Белжецкого концентрационного лагеря. Огромная благодарность за вашу доброту и деликатность в рассказе о чудовищной истории Белжецкого лагеря и о вашем проекте по поиску имен каждой из жертв. Я всегда узнаю близких мне людей среди тех, кого встречаю, и вы – одна из них.

Мемориальный музей холокоста в США. Нет слов, чтобы выразить мою благодарность вашим сотрудникам за возможность ознакомиться с личными историями людей, переживших холокост. Эта страница истории должна навсегда сохраниться в нашей памяти.

Большое спасибо доктору Аги Легутко, преподавателю идиша и руководителю отделения идиша департамента германских языков Колумбийского университета в Нью-Йорке, проверившего слова на идише и предложившего множество грамотных поправок, а также Тами Рич, историку и эксперту в культурном наследии, за ее бережное и содержательное рецензирование рукописи. Все ошибки, если они остались, – мои собственные.

Келли Соннак, мой литературный агент. Я очень ценю вашу поддержку. Всегда. Для меня огромная привилегия называть вас не только агентом, но и другом.

Лиза Санделл, мой издатель. Мы вместе выпускаем неплохие книги, не так ли? Для меня привилегия иметь в вашем лице издателя и друга.

Честное слово, не знаю, за какие заслуги мне были посланы вы двое! Но я точно знаю, что мне невероятно повезло. Люблю вас обеих.

Scholastic Press. С вами было издано шесть моих книг, и все это время вы были моей командой и семьей. Дэвид Левитан, Оливия Валкарс, Джош Берловитц, Элли Бергер, Рэйчел Фельд, Шэннон Пендер, Эрин Бергер, Лорен Донован, Эми Гопперд, Лизетт Серрано, Эмили Хеддлсон, Джасмин Миранда, Даниэль Ядао, Матт Полтер, Лори Бентон, Джон Пелс, группа продаж и все, кто работает на книжных ярмарках и в книжных клубах.

Мои литературные критики на протяжении дюжины лет, а то и больше. Рута Шепетис, Говард Ширли, Эми Эйтчисон, Анжелика Стигманн. Вы лучшие! Я дорожу каждым из вас.

И, наконец, моя семья. Филипп, Крис и Шивон, Стивен и Элизабет. Я люблю вас больше, чем это возможно выразить на последней странице книги. Филипп, ты в очередной раз продемонстрировал, какой ты молодец! Ты – любовь всей моей жизни и мой лучший друг. Спасибо тебе за это.

Стефания и Хелена Подгорские во время войны.

Удостоверение личности Макса Диаманта со штампом «Jude», идентифицирующее его как еврея.

Макс и Стефания в 1944 году, возможно, в день свадьбы.

Стефания и Хелена в конце 1940-х.

Стефания Подгорская и Макс Диамант в 1950-х. Макс поменял свое имя на Юзеф Бужминский в 1944 году.

Стефания, Макс и Хелена на пляже после войны (справа налево).

Эд, Джо и Стефания Бужминские.

Стефания, Макс, Хелена, Хенек и Данута после войны (справа налево).

Папа (польск.)

Котеночек (польск.)

Мама (польск.)

Дорогой (здесь и далее – идиш, если не указано иное).

Тащи свой тухес (место, откуда растут ноги) в школу.

Бабка (польск.) – традиционная польская сладкая выпечка из дрожжевого теста, часто с добавлением изюма и ванили. – Прим. ред.

Бабушка (польск.)

Ночь (нем.)

Нудист (польск.)

Дурочка (нем.)

Дорогая (здесь и далее – перевод с идиша, если не указано иное).

Гестапо! Откройте дверь! Откройте! (нем.)

Да (нем.)

До свидания (нем.)

Стоять! (нем.)

Да пребудет с вами мир.

Барышня, молодая леди, девушка (нем.)

Нет (нем.)

Да здравствует Гитлер! (нем.)

Дорогая, дорогуша (нем.)

Болван (польск.)

Стоять! Кто там? (нем.)

Акцию (нем.)

Наглость.

Еврей (нем.)

Придурок.

Без евреев (нем.)

Стой! Кто идет? (нем.)

Девять (нем.)

Добрый вечер, мисс (нем.).

Офицер, очевидно, хотел сказать «фотографии», но на ломаном польском получилось вперемешку с немецким глаголом «фотографировать». – Прим. ред.

Хорошо выглядишь (нем.).

Нет, нет, мисс! (нем.)

До свидания, мисс! (нем.)

Еврейский традиционный праздничный хлеб, который готовят из сдобного дрожжевого теста с яйцами. Обычно выглядит как витой продолговатый батон. – Прим. ред.

Отрывок из польской патриотической песни «Варшавянка».

Крыса. Крысы! (нем.)

Что это? (нем.)

Фюреру (нем.).

Быстрее (нем.).

Гойка.