Войдя в общую аудиторию, я осознаю, что большинство людей здесь практически мертвы — включая меня. Если верить информации, полученной из надежных источников, построждественский блюз — совершенно нормальное явление, и не стоит удивляться, если по окончании самого «счастливого» времени года мы чувствуем себя слегка опустошенными. Но мое нынешнее состояние ничуть не отличается от моего состояния в канун Рождества, в само Рождество — или в любой другой день рождественских каникул. Я вернулась в школу, начался еще один год. Ничего не изменится.

Я стою в дверях. Мы с Бекки смотрим друг на друга.

— Тори, — говорит Бекки, — у тебя такой вид, словно ты хочешь покончить с собой.

Вместе с остальными из Нашей компашки она сидит, развалившись, на вращающемся стуле возле компьютера в общей аудитории. Поскольку это первый день после каникул, все явно потрудились над прическами и макияжем, и я моментально чувствую себя белой вороной.

Падаю на стул и философски киваю:

— Забавно, потому что так и есть.

Бекки снова смотрит на меня, хотя на самом деле не смотрит, и мы смеемся над чем-то в действительности не смешным. Потом Бекки понимает, что я не в настроении, и оставляет меня в покое. А я опускаю голову на руки и начинаю дремать.

Меня зовут Виктория Спринг. Полагаю, вам следует знать, что я часто что-нибудь придумываю, а потом из-за этого расстраиваюсь. Я люблю спать и вести блог. И когда-нибудь я умру.

Ребекка Аллен — пожалуй, моя единственная настоящая подруга в данный момент. И скорее всего, ее можно назвать моей лучшей подругой. Я пока не уверена, связаны эти факты или нет. Так или иначе, у Бекки Аллен длинные фиолетовые волосы. Я недавно поняла, что, если у человека фиолетовые волосы, люди часто обращают на него внимание и в результате начинают узнавать, а это приводит к взрывному росту популярности в подростковом обществе: все утверждают, что знают этого человека, хотя вряд ли хоть раз с ним разговаривали. У Бекки много подписчиков в инстаграме[3].

Прямо сейчас она болтает с другой девчонкой из Нашей компашки, Эвелин Фоули. Эвелин считают «не такой, как все», потому что у нее растрепанные волосы и она носит клевые бусы.

— Главный вопрос в том, — говорит Эвелин, — #### ########### ########## ##### ##### # #######, ### ###.

Сомневаюсь, что Бекки искренне нравится Эвелин. Иногда мне кажется, люди только делают вид, что им кто-то симпатичен.

— Это же всего лишь фанфики, Эвелин, — отвечает Бекки. — Пожалуйста, пусть твои фантазии останутся между тобой и историей твоего браузера.

Эвелин смеется.

— Я просто хочу сказать, что Малфой в конце помог Гарри, так? Зачем же он тогда семь лет над ним издевался? ###### #######, ### ##### ######. — Каждое слово она подкрепляет хлопком в ладоши. Но это не делает ее точку зрения более убедительной. — Это же всем известный факт, что люди дразнят тех, кто им небезразличен. С психологией не поспоришь.

— Эвелин, — говорит Бекки. — Во-первых, меня возмущает, что фанатки видят в Драко Малфое прекрасную измученную душу, ищущую искупления и понимания. По сути, он ярый расист. Во-вторых, идея о том, что издевательства — проявление симпатии, лежит в основе оправдания домашнего насилия.

Кажется, она сильно задела Эвелин.

— Это всего лишь книга, а не реальная жизнь.

Бекки вздыхает и поворачивается ко мне. Эвелин следует ее примеру. Я прихожу к выводу, что они ждут, что я внесу свою лепту в дискуссию.

— Честно говоря, я думаю, что «Гарри Поттер» — дерьмовая книжка. Пора бы нам всем забыть о ней и двигаться дальше.

Бекки и Эвелин продолжают сверлить меня взглядами. Кажется, я испортила разговор, так что, пробормотав извинения, я встаю и спешу покинуть аудиторию. Иногда я ненавижу людей. И это, наверное, очень вредно для моего ментального здоровья.

В нашем городе две старшие школы: старшая школа Харви Грина для девочек, более известная как Хиггс, и старшая школа Труэма для мальчиков. Как бы то ни было, обе школы принимают в выпускные классы — то есть в двенадцатый и тринадцатый, которые чаще объединяют под названием «шестой», — учеников любого пола.

Я учусь в двенадцатом, а значит, недавно мне пришлось столкнуться с внезапным наплывом парней. В Хиггсе мальчишек считают полумифическими существами, а наличие настоящего бойфренда сразу помещает тебя на верхушку социальной иерархии. Но что до меня, от всех этих бесконечных мыслей и разговоров о парнях мне хочется выстрелить себе в лицо.

Даже если бы меня волновали подобные вещи, особо повыделываться не получится — спасибо нашей «потрясающей» школьной форме. Обычно ученикам выпускных классов разрешают формой пренебречь, но в Хиггсе нас заставляют ее носить, хотя она и преотвратная. Серый цвет идеально подходит этому унылому месту.

Подойдя к своему шкафчику, я обнаруживаю на дверце розовый стикер. На нем кто-то нарисовал стрелочку, которая указывает налево. Видимо, подразумевается, что я должна туда посмотреть.

Я раздраженно поворачиваю голову в нужную сторону. Через несколько шкафчиков слева от меня — еще один стикер. И еще один — на стене в конце коридора. Люди проходят мимо, не обращая на них никакого внимания. Они не слишком-то наблюдательны. Или им просто все равно. И тут я их понимаю.

Я снимаю стикер со своего шкафчика и иду к следующему.

Иногда мне нравится заполнять свои дни мелочами, до которых никому нет дела. Это заставляет думать, будто я занята чем-то важным, — в основном потому, что больше никто подобным не занимается.

И сейчас как раз такой случай.

Создается впечатление, что эти стикеры расклеены по всей школе.

Стрелка на предпоследнем указывает вверх — этот стикер налепили на дверь компьютерного класса С16 на втором этаже. Стекло на двери затянуто черной тканью. Этот класс в прошлом году закрыли на ремонт, но такое чувство, что никто даже не собирался приступать к работе. Честно говоря, от этого немного грустно, но я все равно толкаю дверь, захожу и закрываю ее за собой.

Через всю дальнюю стену тянется длинное окно, а компьютеры тут настоящая древность. Громоздкие кубы. Я как будто перенеслась в 1990-е.

Последний стикер я нахожу на дальней стене кабинета, на нем ссылка:

«Солитер» — это пасьянс, карточная игра, в которую играешь сама с собой. Этим я занималась на уроках информатики, и, возможно, она повлияла на мой интеллект более благотворно, чем если бы я на самом деле слушала учителя.

В эту секунду кто-то открывает дверь.

— Боже милостивый, возраст этих компьютеров — настоящее уголовное преступление.

Я медленно поворачиваюсь.

Перед запертой дверью стоит парень.

— Я буквально слышу тоскливые завывания диалап-соединения, — говорит он, бегая глазами по классу, и несколько долгих мгновений спустя наконец замечает, что он тут не один.

Внешность у него довольно заурядная: он не урод, но и всесторонне привлекательным парнем его не назовешь. Самая примечательная его черта — большие квадратные очки в толстой оправе, наводящие на мысль о 3D-очках в кино. Он высокий, волосы уложены на косой пробор. В одной руке он держит кружку, в другой — листок бумаги и школьный планировщик.

Он вглядывается в мое лицо — и его глаза загораются. Клянусь, они вдвое увеличиваются. Он бросается ко мне, как лев к добыче, до того резко, что я испуганно отшатываюсь, боясь, как бы он в меня не врезался. А он наклоняется вперед, и его лицо замирает в нескольких сантиметрах от моего.

Сквозь собственное отражение в этих нелепых квадратных очках я замечаю, что один глаз у него голубой, а второй зеленый. Гетерохромия.

А он ухмыляется как помешанный.

— Виктория Спринг! — кричит он, вскидывая руки в воздух.

Я молчу и никак не реагирую. У меня болит голова.

— Ты Виктория Спринг, — повторяет он и подносит листок, который держал в руке, к моему лицу. Это фотография. Моя фотография. Под снимком — крохотная надпись: «Виктория Спринг, 11 А». Эта фотография висела на доске возле учительской: в одиннадцатом классе я была старостой, в основном потому, что больше никто не хотел этим заниматься и я вызвалась добровольцем. Всех старост фотографировали. Моя фотография вышла ужасной. Ее сделали до того, как я подстриглась, поэтому я похожа на девушку из «Звонка» — у меня как будто вовсе нет лица.

Я смотрю в голубой глаз:

— Ты что, сорвал ее прямо со стены?

Парень чуть отступает, прекращая вторгаться в мое личное пространство. На его лице снова играет безумная улыбка.

— Я обещал кое-кому помочь тебя найти. — Он стучит планировщиком по подбородку. — Светловолосый парень… в узких брюках… бродил тут с таким видом, словно не понимал, где находится.

Я не знаю никаких парней и уже точно не знаю светловолосых парней в узких брюках.

Поэтому я пожимаю плечами:

— Откуда ты узнал, что я здесь?

Он тоже пожимает плечами:

— Да я не знал. Просто зашел, потому что увидел стрелку на двери. Подумал, что это выглядит довольно загадочно. И обнаружил, что ты здесь! Какой забавный поворот судьбы!

Он отпивает из кружки.

— Мы раньше встречались, — говорит он, не переставая улыбаться.

Я ловлю себя на том, что, прищурившись, вглядываюсь в его лицо. Если бы мы прежде сталкивались в школьных коридорах, я бы точно запомнила эти ужасные очки.

— Сомневаюсь, что видела тебя раньше.

— Неудивительно, — говорит он. — Я в тринадцатом, так что мы вряд ли часто пересекались. К тому же я перешел в вашу школу только в сентябре. Двенадцатый класс я заканчивал в Труэме.

Это многое объясняет. Четырех месяцев недостаточно, чтобы я запомнила кого-то в лицо.

— Итак. — Он постукивает пальцами по чашке. — Что здесь происходит?

Я отхожу в сторону и без особого энтузиазма показываю на стикер на стене. Он подходит и отклеивает его.

— Solitaire.co.uk. Интересно. Я бы предложил включить один из этих компьютеров и проверить, что там за сайт, но боюсь, мы оба рассыплемся прахом прежде, чем загрузится Internet Explorer. Готов поспорить на любые деньги, что на них до сих пор стоит Windows 95.

Он садится на один из крутящихся стульев и смотрит в окно на пригородный пейзаж. Все залито светом, словно горит. Прямо за городом можно увидеть сельскую местность. Он замечает, что я тоже туда смотрю.

— Затягивает, да? — говорит он, а потом вздыхает про себя. — Утром по дороге в школу я видел старика. Он сидел на автобусной остановке в наушниках и похлопывал себя по коленям, глядя в небо. Как часто такое увидишь? Я про старика в наушниках. Интересно, что он слушал. На ум приходит классика, но он мог слушать что угодно. Возможно, это была грустная музыка. — Он закидывает ноги на стол и скрещивает. — Надеюсь, что нет.

— В грустной музыке нет ничего плохого, — говорю я. — Если в меру.

Он поворачивается на стуле ко мне и поправляет галстук.

— Ты ведь определенно Виктория Спринг. — Это должно было прозвучать как вопрос, но он произносит эти слова так, словно давно знает ответ.

— Тори, — говорю я нарочито бесцветным голосом. — Меня зовут Тори.

Он засовывает руки в карманы блейзера. Я — складываю на груди.

— Ты уже бывала здесь раньше?

— Нет.

Он кивает:

— Интересно.

Я широко раскрываю глаза и качаю головой:

— Что?

— О чем ты?

— Что интересно? — Не думаю, что я могла бы сказать это менее заинтересованно.

— Мы оба пришли сюда в поисках одного и того же.

— В поисках чего?

— Ответа.

Я вскидываю брови. Он глядит на меня через очки.

— Разве тайны — это не весело? — говорит он. — Тебя не мучает любопытство?

В эту секунду я понимаю, что — нет. Понимаю, что могла бы выйти отсюда и навсегда выбросить из головы стикер с адресом SOLITAIRE.CO.UK, а заодно и этого надоедливого громогласного парня.

Но поскольку мне хочется стереть с его лица это снисходительное выражение, я быстро достаю из кармана блейзера мобильный, вбиваю адрес в строку поиска и открываю страницу.

То, что я вижу на экране, почти заставляет меня прыснуть со смеху. Ссылка ведет в пустой блог. Полагаю, его завел какой-нибудь тролль.

До чего бессмысленный, совершенно бессмысленный сегодня день.

Тычу телефон парню в лицо:

— Тайна раскрыта, Шерлок.

Поначалу он продолжает ухмыляться, словно я шучу, но потом его взгляд фокусируется на экране моего мобильного, и на лице проступает выражение недоверчивого потрясения. Он забирает у меня телефон.

— Это… пустой блог… — говорит он не столько мне, сколько себе, и внезапно (не представляю, с чего бы) мне становится ужасно, до чертиков его жаль. Потому что он выглядит страшно огорченным. Качает головой и протягивает мне телефон. Я серьезно не знаю, что делать. У него в самом деле такой вид, будто кто-то только что умер.

— Ладно, эм… — Я переминаюсь с ноги на ногу. — Пойду в класс.

— Нет, нет, подожди! — Он подскакивает со стула и снова встает передо мной.

Повисает неловкая пауза.

Он, сощурившись, внимательно смотрит на меня, потом на фотографию, потом снова на меня — и снова на фотографию.

— Ты подстриглась!

Я прикусываю губу, сдерживая рвущийся наружу сарказм.

— Да, — честно отвечаю я. — Я подстриглась.

— У тебя были длинные волосы.

— Да, были.

— Зачем ты их отрезала?

В конце летних каникул я отправилась за покупками: мне нужна была хренова куча всего для школы, мама с папой были заняты, и я просто хотела со всем этим покончить. Только у меня вылетело из головы, что шопинг — это не мое. Старая школьная сумка истрепалась и покрылась пятнами, так что я потащилась в милые местечки вроде «Ривер Айленда», «Зары», «Урбан Аутфиттерс», «Манго» и «Аксессорайз». Увы, хорошие сумки там стоили фунтов по пятьдесят, так что не судьба. Тогда я заглянула в магазины попроще — «Нью Лук», «Праймарк», «H&M», — но не нашла ни одной, которая бы мне приглянулась. Я раз сто прошлась по магазинам, в которых продавали сумки, после чего у меня случилась небольшая истерика прямо на скамейке напротив «Коста Кофе» посреди торгового центра. Я подумала о начале двенадцатого класса, о тех вещах, которые мне нужно сделать, о новых людях, с которыми мне придется знакомиться, и о тех, с кем мне придется общаться, поймала свое отражение в витрине «Уотерстоуна» и поняла, что мое лицо почти целиком закрыто волосами, и кому, господи, захочется со мной разговаривать, пока я так выгляжу. Я внезапно почувствовала все эти волосы, льнущие ко лбу и к щекам, как они облепили мои плечи и спину. Возникло ощущение, будто они ползают по мне как червяки и вот-вот задушат меня до смерти. Я начала задыхаться, кинулась в ближайшую парикмахерскую и попросила срезать волосы до плеч и открыть лицо. Парикмахерша долго отнекивалась, но я настаивала. Все деньги, предназначенные для покупки школьной сумки, я потратила на стрижку.

— Просто захотелось покороче.

Он подходит ближе. Я отступаю.

— Ты ведь никогда не говоришь, что у тебя на уме, верно? — спрашивает он.

Я снова смеюсь. Звучит как жалкий выдох, но я классифицирую это как смех.

— Кто ты такой?

Он застывает, отклоняется назад и разводит руки так, словно он Второе пришествие Христа, а потом объявляет глубоким, отдающимся эхом голосом:

— Меня зовут Майкл Холден.

Майкл Холден.

— А кто ты, Виктория Спринг?

Не могу придумать, что сказать, потому что в этом-то и заключается мой ответ. В молчании. Я — вакуум. Пустота. Ничто.

Когда я оборачиваюсь, в кабинете пусто. Я словно приросла к ковру. Раскрываю ладонь и обнаруживаю в ней стикер со ссылкой SOLITAIRE.CO.UK. Понятия не имею, когда Майкл Холден умудрился мне его передать, но теперь стикер у меня.

Полагаю, тогда это и происходит.

Тогда все начинается.

Подавляющее большинство учеников Хиггса — бездушные идиоты-конформисты. Мне удалось успешно встроиться в небольшую группу девчонок, которых я считаю «хорошими людьми», но мне до сих пор иногда кажется, что я здесь единственный человек, наделенный сознанием, словно главный герой в видеоигре, а остальные — всего лишь сгенерированные компьютером персонажи, весь функционал которых сводится к паре простых действий, вроде «начать бессмысленный разговор» или «обнять».

Еще одна отличительная черта подростков в Хиггсе — а может, вообще всех подростков — склонность прикладывать минимум усилий в девяноста процентах случаев. Я не считаю, что это так уж плохо: в жизни после школы нам придется напрягаться куда больше, так зачем убиваться и понапрасну тратить энергию, которую можно пустить на куда более приятные вещи вроде сна, еды и незаконного скачивания музыки. Я тоже не слишком стараюсь. Как и многие другие. Войти в общую аудиторию и обнаружить там сотню подростков, развалившихся на стульях, партах и даже на полу, — дело вполне обыденное.

Кента пока не видно. Я направляюсь к Бекки и Нашей компашке в компьютерный уголок; кажется, они как раз обсуждают, привлекательный Майкл Сера или нет.

— Тори. Тори. Тори. — Бекки ритмично похлопывает меня по руке. — Тут ты меня поддержишь. Ты же смотрела «Джуно», да? И думаешь, что он милый? — Она прижимает ладони к щекам и закатывает глаза. — Неловкие мальчики — самые горячие, правда?

Я беру ее за плечи:

— Успокойся, Ребекка. Не все обожают Серу, как ты.

Она начинает болтать о фильме «Скотт Пилигрим против всех», но я ее толком не слушаю. Майкл Сера — не тот Майкл, который занимает мои мысли.

Я под каким-то предлогом устраняюсь из разговора и начинаю бродить по аудитории.

Да, все верно. Я ищу Майкла Холдена.

Я пока не знаю, почему я его ищу. Как я уже дала понять, меня мало что интересует, и люди — едва ли не в последнюю очередь. Но меня ужасно раздражает тот факт, что кто-то позволил себе начать разговор, а потом попросту исчез без предупреждения.

Вообще-то это грубо.

Я прохожу мимо всех группировок, собравшихся в общей комнате. От самого концепта «группировок» веет «Классным мюзиклом», но причина, по которой они стали клише, в том, что они действительно существуют. В школе, где учатся преимущественно одни девчонки, неизбежно можно выделить три основные категории.

1. Популярные, которые встречаются с крутыми парнями из школы для мальчиков и используют поддельные удостоверения личности, чтобы пробраться в клуб. К тебе они относятся либо очень приветливо, либо крайне враждебно, и, какой вариант они выберут, зависит от кучи факторов, на которые ты не можешь повлиять. Это угнетает.

2. Девчонки, которые вполне довольны тем, что все считают их занудными и ни капельки не клевыми, хотя отдельные личности воспринимают их как «чудил». Но я ими искренне восхищаюсь, потому что они на самом деле не парятся по поводу того, как к ним относятся окружающие, и просто наслаждаются своими редкими хобби и живут своей жизнью. Ну и молодцы.

3. Так называемые нормальные девчонки. То есть, пожалуй, все, кто застрял между двумя вышеперечисленными группами. Что, вероятно, означает, что они подавляют свои настоящие личности в попытке вписаться, и, как только школьные годы останутся позади, их ждет мощное пробуждение, после которого они превратятся в интересных людей. Школа — это ад.

Вернувшись домой из школы, я первым делом падаю на кровать и включаю ноут. Так происходит каждый день. Если я не в школе, могу гарантировать, что ноутбук будет где-то в радиусе двух метров от моего сердца. Он — моя родственная душа.

За последние несколько месяцев я поняла, что я скорее блог, чем реальный человек. Не знаю, когда началась моя одержимость блогом, и не помню, когда или почему я зарегистрировалась на этом сайте, но я уже и забыла, чем занималась раньше, и даже не представляю, что со мной станет, если я его удалю. Я ужасно жалею о том, что начала вести блог, правда. Мне даже стыдно. Но это единственное место, где я могу найти людей, в каком-то смысле похожих на меня. В блогах люди говорят о себе так, как никогда не говорят в жизни.

Если я удалю свой блог, то, наверное, останусь совсем одна.

Но я веду его не для того, чтобы набрать побольше подписчиков, нет. Я же не Эвелин. Просто в обществе не принято признаваться вслух, что тебе грустно, потому что люди сразу начинают думать, будто ты пытаешься привлечь к себе внимание. Ненавижу. Я вот что хочу сказать: приятно, что есть место, где можно говорить что вздумается. Пусть даже только в интернете.

Прождав сто миллиардов лет, пока ноут подключится к сети, я с головой ныряю в блог. В директе — парочка мерзких анонимных сообщений: некоторые подписчики искренне возмущены жалкими размышлениями, которые я запостила. Потом проверяю фейсбук[7]. Два уведомления: Лукас и Майкл прислали запросы в друзья. Принимаю оба. Заглядываю в почту. Писем нет.

Потом снова проверяю блог «Солитер».

Там до сих пор висит фотография Кента, уморительного в своем бессилии, но кое-что изменилось. Теперь у блога появилось название.

Не знаю, какую цель преследует автор, но «Терпение убивает» — воистину глупейшее подражание какому-нибудь фильму про Джеймса Бонда. Напоминает название сайта для ставок.

Я достаю стикер с надписью SOLITAIRE.CO.UK из кармана и леплю его точно по центру пустой стены.

Потом вспоминаю о сегодняшней встрече с Лукасом Райаном, и на миг в груди разгорается что-то вроде надежды. Кажется. Может быть. Понятия не имею, почему я вообще об этом думаю. Я даже не знаю, зачем пошла по стрелкам на стикерах в компьютерный класс. Да бога ради, я не знаю, зачем вообще что-то делаю.

В конце концов я собираю волю в кулак, вытаскиваю себя из кровати и топаю вниз, чтобы попить. Мама сидит за компьютером на кухне. Если подумать, мы с ней очень похожи. Она влюблена в программу «Эксель» так же сильно, как я — в браузер «Гугл хром». Мама спрашивает, как прошел день, но я в ответ только пожимаю плечами и бросаю: «Нормально», — поскольку на сто процентов убеждена, что маме все равно.

Из-за того, что мы так похожи, мы с мамой почти перестали общаться. Когда мы разговариваем, то или мучительно пытаемся придумать, что сказать, или начинаем злиться. В итоге мы сошлись на том, чтобы больше не мучить друг друга. Не то чтобы я слишком из-за этого переживала. У меня есть довольно-таки болтливый папа, пусть даже всё, что он говорит, не имеет никакого отношения к моей жизни. А еще у меня есть Чарли.

Звонит домашний телефон.

— Подойдешь? — спрашивает мама.

Ненавижу телефоны. Худшее изобретение в истории человечества, потому что вынуждает людей разговаривать. Будешь молчать — ничего не произойдет. Нельзя просто слушать и кивать в нужных местах. Обязательно нужно произносить слова. Выбора нет.

Но я все равно беру трубку, потому что я не ужасная дочь.

— Алле?

— Тори? Это я, — слышу голос Бекки. — Почему ты подошла к телефону?

— Я решила пересмотреть свое отношение к жизни и стать совершенно другим человеком.

— Что, прости?

— А ты почему мне звонишь? Ты никогда не звонишь.

— Подруга, это слишком важная информация, чтобы передавать ее в эсэмэс.

В трубке повисает тишина. Я жду, что Бекки продолжит, а она, кажется, ждет, что заговорю я.

— Ладно…

— Это Джек.

А.

Бекки позвонила мне, чтобы обсудить своего почти-парня Джека.

Она часто так делает. Не в смысле звонит, а в смысле обсуждает со мной своих многочисленных почти-парней.

Пока Бекки болтает, я изредка вставляю в нужных местах «м-м» и «ага». Ее голос чуть блекнет, когда я слегка отвлекаюсь и представляю себя на месте Бекки. Очаровательной, счастливой, веселой девушки, которая каждую неделю получает минимум два приглашения на вечеринку и может за две секунды завязать разговор. Представляю, как захожу на вечеринку. Долбят басы, у всех в руке по бутылке — и вокруг меня почему-то собирается толпа. Я смеюсь, я в центре внимания. Глаза слушателей сияют обожанием, когда я рассказываю очередную до истерики смешную историю о том, как опозорилась: напилась, или что-нибудь про бывшего парня, или о том, как мне удалось себя проявить. И все вокруг поражаются, как же ярко, беззаботно и головокружительно я проживаю свои подростковые годы. Все обнимают меня. Все хотят знать, чем я занималась в последнее время. Когда я танцую, люди танцуют; когда сажусь, готовая делиться секретами, спешат сесть рядом; когда ухожу с вечеринки, веселье стремительно увядает, как позабытый сон.

— …Ну ты понимаешь, о чем я, — говорит Бекки.

Нет, не понимаю.

— Пару недель назад — господи, надо было раньше тебе сказать! — у нас был секс.

Я обмираю — она застала меня врасплох. А потом понимаю, что всё давно к этому шло. В нашем возрасте почти все это делают. Ищут партнеров, целуются, занимаются сексом. Я к такому нормально отношусь, в смысле, я секс-позитивна, и Бекки не раз давала понять, что не против секса с Джеком. И я знаю, что поцелуи и секс не приз в гонке, и есть люди, у которых подобных желаний вообще не возникает. Но наверное, из-за всей этой ситуации мне начинает казаться, что Бекки смелее меня. Она проявляет себя в мире. Получает то, чего хочет. А я что делаю? Ничего. И понятия не имею, чего хочу.

— Ну… — Мне действительно нечего сказать. — Рада за тебя?

Бекки молчит. Потом:

— И все?

— Тебе… понравилось?

Она смеется:

— Для нас обоих это впервые, так что нет, не особенно. Впрочем, было забавно.

— А. Понятно.

— Осуждаешь меня?

— Что? Нет!

— А у меня такое чувство, что осуждаешь.

— Нет, честное слово. — Я пытаюсь добавить в голос жизнерадостности. — Я в самом деле за тебя рада.

Вроде бы удовлетворившись моими словами, Бекки начинает рассказывать, что у Джека есть друг, который «идеально» мне подойдет, а я сижу, терзаясь чувством вины, потому что я ужасная подруга и вообще ужасный человек, ведь я завидую своей лучшей подруге. Она — воплощение всего, чего у меня нет. Уверенная в себе. Открытая. Счастливая.

Когда я наконец кладу трубку, то какое-то время просто стою на кухне. Мама продолжает печатать на компьютере, и ко мне возвращается ощущение бессмысленности этого дня. Перед глазами возникает лицо Майкла Холдена, затем Лукаса Райана и следом — страничка с блогом «Солитер». Я решаю, что должна поговорить с братом. Наливаю себе диетического лимонада и ухожу с кухни.

Моему брату Чарльзу Спрингу пятнадцать лет, он учится в одиннадцатом классе школы Труэма. Как по мне, он самый милый человек в истории Вселенной, и да, я знаю, что слово «милый» довольно бессмысленное, но именно это и делает его настолько могущественным. Очень сложно быть просто «милым» человеком, слишком многое может пойти не так. В детстве мой брат наотрез отказывался расставаться со своими вещами, поскольку все они были для него особенными. Каждая книжка с картинками. Каждая футболка, из которой он давно вырос. Каждая бесполезная настольная игра. Он складировал их высоченными стопками в своей комнате, потому что всякая вещь имела для него значение. Когда я о чем-нибудь спрашивала Чарли, он охотно рассказывал, как нашел эту штуковину на пляже, или ему отдала ее бабушка, или он купил ее в Лондонском зоопарке в шесть лет.

Впрочем, с годами он избавился от многих вещей, и я не могу сказать, что он так же счастлив, как раньше. Последние несколько месяцев моему брату пришлось нелегко. У него расстройство пищевого поведения, и прошлым летом оно сильно обострилось. Кроме того, у него случилось несколько рецидивов самоповреждения, и пару месяцев Чарли провел в психиатрическом отделении. Звучит ужасно, но лечение действительно ему помогло. Сейчас Чарли в терапии и очень старается выздороветь. А еще он по-прежнему ребенок, в котором так много любви.

Чарли, ### #### ### ## и мой второй брат Оливер сидят в гостиной. Так сразу и не разберешь, чем они занимаются. По всей комнате расставлены картонные коробки — серьезно, их тут штук пятьдесят, не меньше. Семилетний Оливер, судя по всему, руководит операцией, а Ник и Чарли сооружают из коробок что-то наподобие скульптуры размером с гараж. Груды коробок подпирают потолок. Оливеру пришлось забраться на диван, чтобы окинуть взглядом сооружение.

Наконец Чарли выходит из-за картонной постройки и замечает, что я с круглыми глазами стою в дверях.

— Виктория!

Я моргаю:

— Мне стоит спрашивать, что вы тут делаете?

Он смотрит на меня так, словно я сама должна была догадаться.

— Строим трактор для Оливера.

Я киваю:

— Ну конечно. Что же еще. Я сразу поняла.

Из-за коробок появляется Ник. На первый взгляд Николас Нельсон — он, как и я, учится в двенадцатом классе — один из тех пугающих на вид парней, которые обычно кучкуются в задней части школьного автобуса, готовые забросать тебя сэндвичами. Но на самом деле Ник — щенок золотистого ретривера в человеческом обличье, а еще капитан команды по регби и просто хороший человек. Я не помню, ##### ###### ### # ##### ##### #####-#-### но Ник прошел с моим братом самые тяжелые эпизоды его болезни, так что в моей книге он точно положительный герой.

— Тори. — Ник кивает мне с преувеличенной серьезностью. — Хорошо, что ты пришла. Нам нужны свободные руки.

— Тори, можешь передать скотч? — просит Оливер, только вместо «скотч» он произносит «шкотч», потому что у него недавно выпал зуб.

Я даю Оливеру «шкотч», потом показываю на коробки и спрашиваю Чарли:

— Где ты их взял?

Чарли только пожимает плечами и уходит, бросив:

— Это коробки Оливера, не мои.

И вот уже я строю трактор из картонок в нашей гостиной.

Закончив, мы с Чарли и Ником забираемся внутрь, чтобы полюбоваться своей работой. Оливер крутится возле трактора с маркером, рисует колеса, пятна грязи и пулеметы «на случай, если коровы перейдут на темную сторону». Довольно умиротворяюще, если честно. На каждой коробке — жирная черная стрелка, указывающая вверх.

Чарли рассказывает, как прошел его день. Он это любит.

— Сондерс спрашивал о наших любимых музыкантах, я назвал группу Muse, и три человека спросили: «Это из-за „Сумерек“?» Три!

Я фыркаю:

— Откровенно говоря, я только их песни из «Сумерек» и знаю.

Ник кивает:

— И я. В детстве я много раз пересматривал первую часть.

Чарли вскидывает брови:

— ### ## ### ########, ### ######## ###### ########### ###### #### ####### ####.

### ####### # ######## ##### ## #####:

— #, ## ###########, ###### ### ######## ## ###### ##### ##### ####### ##########?

Чарли тоже смеется, затем ненадолго все замолкают, а я лежу и смотрю на картонный потолок.

Я начинаю рассказывать Нику с братом о сегодняшнем пранке. И мысли мои возвращаются к Лукасу и Майклу Холдену.

— Я сегодня встретила Лукаса Райана, — говорю я. Такими вещами я не против делиться с Ником и Чарли. — Он теперь ходит в нашу школу.

Ник с Чарли одновременно хлопают глазами.

— Лукас Райан… Тот самый Лукас Райан из начальной школы? — хмурится Чарли.

— Лукас Райан ушел из Труэма? — вслед за ним сдвигает брови Ник. — Вот черт. Он хотел помочь мне с подготовкой к пробному экзамену по психологии.

Я киваю в ответ на оба вопроса:

— Приятно было с ним повидаться. Ну знаете. Мы можем снова стать друзьями. Наверное. Он всегда ко мне хорошо относился.

Ник и Чарли понимающе кивают.

— А еще я встретила какого-то Майкла Холдена.

Ник, только что отхлебнувший чая из чашки, тут же закашливается. Чарли широко ухмыляется и начинает хихикать.

— Что? Вы его знаете?

Ник наконец переводит дух — он снова может говорить, хотя и кашляет после каждого второго слова:

— Хренов Майкл Холден. Дерьмо. Он войдет в историю Труэма.

Чарли опускает голову, но глаз с меня не сводит.

— Ты будь с ним поаккуратнее. Если честно, я его всегда слегка побаивался.

— Помнишь, как он подбивал всех поучаствовать во флешмобе для пранка в одиннадцатом классе? — вклинивается Ник. — А в результате сам станцевал на столах в столовой.

— А помнишь, как он распинался о злоупотреблении властью, когда выступал с речью старосты в двенадцатом? — подхватывает Чарли. — И все потому, что его оставили после уроков — он поругался с мистером Йетсом прямо во время пробного экзамена!

Все это только подтверждает мои опасения: Майкл Холден определенно не тот человек, с которым я могла бы подружиться.

Определенно.

Чарли смотрит на Ника:

— ## ######? # ######, ### ###.

Ник пожимает плечами:

— Может, просто слухи.

— ##, ########. — ##### ##### ########. — ## ## #####, #### ## ## ######## ##### ###.

Они замолкают и смотрят на меня.

— Послушай. — Ник искренне протягивает мне руку. — Лукас Райан классный парень. А с Майклом Холденом как будто что-то не так. Я не удивлюсь, если окажется, что этот пранк — его рук дело.

Проблема в том, что я не согласна с Ником. Я никак не могу обосновать свою точку зрения. Я даже сама не знаю, почему так думаю. Возможно, все дело в том, кáк Майкл Холден говорил — будто всей душой верил в сказанное. Или в том, как искренне огорчился, когда я показала ему пустой блог. Или же было что-то еще, что-то невразумительное, вроде цвета его глаз, нелепого пробора или того, как он умудрился сунуть мне в руку стикер, а я даже не заметила прикосновения к коже. Или все дело в том, что с ним все слишком не так.

Пока я сижу, погрузившись в свои мысли, Оливер заходит в трактор и забирается ко мне на колени. Я ласково глажу его по голове и делюсь остатками диетического лимонада, потому что мама не разрешает Оливеру его пить.

— Ну не знаю, — говорю я. — Готова поспорить, это просто какой-нибудь придурок с блогом.

Я опаздываю, потому что мама решила, что я сказала «в восемь». А я сказала «в семь тридцать». Как можно перепутать восемь и семь тридцать?

— Так у кого день рождения? — спрашивает она, когда мы садимся в машину.

— Ни у кого. Мы просто собираемся потусить.

— Тебе денег хватит? Могу подкинуть.

— У меня есть пятнадцать фунтов.

— А Бекки там будет?

— Да.

— И Лорен с Эвелин?

— Возможно.

Когда я говорю с родителями, то стараюсь не ворчать. Со стороны можно подумать, что я вполне жизнерадостна. Я хорошо научилась притворяться.

Сегодня вторник. Эвелин предложила отметить начало семестра в «Пицца-экспресс». Я не особо хочу идти, но мне кажется, я должна сделать над собой усилие. Социальные условности и все такое.

Поздоровавшись с людьми, которые заметили, что я пришла, я сажусь в конце стола. И у меня едва не случается инфаркт, когда я понимаю, что Лукас тоже здесь. Я заранее чувствую, что мне будет очень сложно с ним заговорить. По этой причине я старательно избегала его вчера и сегодня. А Эвелин, Лорен и Бекки, очевидно, решили воспользоваться случаем и сделать его «мальчиком» нашей группы. Мальчик в вашей социальной группе — все равно что дом с бассейном, дизайнерская рубашка с лого или «феррари». Добавляет статусности.

Ко мне подскакивает официант, я заказываю диетический лимонад и окидываю взглядом длинный стол. Все болтают, смеются и улыбаются, отчего меня охватывает легкая грусть, словно я смотрю на них через грязное окно.

— Да, но большинство девчонок переводятся в Труэм только ради того, чтобы оказаться среди парней. — Бекки, сидящая рядом со мной, обращается к Лукасу, который разместился напротив. — Как по мне, дурацкая причина.

— Честно говоря, — отвечает он, — девчонок в Труэме практически боготворят.

Он ловит мой взгляд и неловко улыбается. На нем потрясающая гавайская рубашка: облегающая, с поднятым воротником и слегка закатанными рукавами. Он не кажется смущенным, как вчера, — и выглядит, если честно, довольно стильно. Не думала, что он из таких парней. В смысле, тех, что носят гавайские рубашки.

— Только потому, что в школах для мальчиков не привыкли к девочкам, — восклицает Эвелин. Она сидит рядом с Лукасом и размахивает руками, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. — Я говорила раньше и скажу еще раз: раздельное обучение — ужасная идея.

— Это ведь не похоже на настоящую жизнь. — Лукас кивает со всей серьезностью. — В настоящей жизни представители всех полов тусят вместе.

— Но я завидую школьной форме Труэма, — вздыхает Лорен. — Мы в нашей похожи на двенадцатилеток.

Все кивают и переключаются на другую тему. А я продолжаю заниматься тем, что получается у меня лучше всего. Наблюдать.

Рядом с Лорен сидит парень, который болтает с девчонками на противоположном конце стола. Его зовут Бен Хоуп. Бен Хоуп — тот самый в Хиггсе. И под «тем самым» я подразумеваю, что он выпускник, в которого влюблена каждая девчонка. В любой школе есть такой. Высокий, хорошо сложенный. Носит обтягивающие джинсы и облегающие рубашки. Обычно он выпрямляет свои темные волосы, и, богом клянусь, они отрицают силу земного притяжения, потому что сами собой закручиваются в организованный вихрь, но, когда не выпрямляет, они рассыпаются кудряшками, и вид у него с ними такой очаровательный, что можно умереть от умиления. Он всегда выглядит безмятежным. И катается на скейтборде.

Нет, лично я по нему не сохну. Просто пытаюсь объяснить, почему он само совершенство.

Бен Хоуп замечает, что я на него пялюсь. Надо держать себя в руках.

Ко мне обращается Лукас. Кажется, он пытается вовлечь меня в разговор, что, конечно, мило, но совершенно необязательно и раздражает.

— Тори, а тебе нравится Бруно Марс?

— Что?

Лукас мнется, и вместо него вступает Бекки:

— Тори. Бруно Марс. Ты что. Он знаменит!

— Чего?

— Песня. Которая. Играет. Тебе. Она. Нравится?

До этой секунды я даже не обращала внимания на то, что в ресторане играет музыка. Это Grenade Бруно Марса.

Я быстро оцениваю текст.

— Думаю… вряд ли кто-нибудь захочет заслонить другого человека от гранаты[8]. Или прыгнуть ради него под поезд. Это контрпродуктивно. — И добавляю тихо, чтобы никто не услышал: — Если такое и сделаешь, то только ради себя самого.

Лорен хлопает ладонью по столу:

— О чем я и говорю!

А Бекки смеется над моими словами:

— Эта песня тебе не нравится только потому, что вошла в топ-40.

Слово берет Эвелин. Разнос всего мейнстримного — ее конек.

— В музыкальных чартах, — говорит она, — сплошной автотюн и ужасные танцевальные треки.

Если быть до конца честной, мне вообще не очень нравится музыка. Только отдельные песни. Иногда я натыкаюсь на песню, которая западает мне в душу. И я слушаю ее двадцать миллионов раз по кругу, пока не возненавижу и меня не начнет от нее тошнить. Сейчас это песня Message in a Bottle группы Police, и к воскресенью я буду мечтать о том, чтобы никогда больше ее не слышать. Какая же я идиотка.

— Но если песня — полный отстой, то почему она попала в чарты? — спрашивает Бекки.

Эвелин пробегает рукой по волосам:

— Потому что мы живем в капиталистическом мире, где каждый покупает музыку только потому, что ее купил кто-то еще.

Стоит ей замолчать, как я понимаю, что над нашим столом повисла тишина. Я оборачиваюсь — и переживаю небольшой сердечный приступ.

В ресторан только что вошел Майкл Холден.

Я сразу понимаю, что он притащился сюда ради меня. На лице его ухмылка, взгляд прикован к моему концу стола. Все оборачиваются в его сторону, когда он выдвигает стул и устраивается поудобнее между мной и Лукасом.

Поначалу все на него таращатся, потом начинают перешептываться, затем пожимают плечами и возвращаются к еде, придя к выводу, что его, наверное, кто-то пригласил. Все, кроме меня, Бекки, Лукаса, Лорен и Эвелин.

— Мне нужно тебе кое-что рассказать, — объявляет он, сверкая глазами. — Мне обязательно нужно тебе кое-что рассказать.

— Ты ходишь в нашу школу! — обретает дар речи Лорен.

А Майкл — без шуток — протягивает ей ладонь для рукопожатия. Я искренне не понимаю, издевается он или нет.

— Майкл Холден, тринадцатый класс. Рад познакомиться с тобой…

— Лорен Ромилли, двенадцатый. — Слегка сбитая с толку, Лорен отвечает на его рукопожатие. — Эм… И мне приятно с тобой познакомиться.

— Без обид, но что ты здесь делаешь? — спрашивает Эвелин.

Майкл сверлит ее взглядом до тех пор, пока Эвелин не понимает, что неплохо было бы представиться.

— Я… Эвелин Фоули?..

Майкл пожимает плечами:

— Точно? Как-то неуверенно прозвучало.

Эвелин не любит, когда ее подначивают.

А Майкл подмигивает ей:

— Я пришел поговорить с Тори.

Повисает долгое неуютное молчание, которое нарушает Бекки:

— И… эм… откуда ты знаешь Тори?

— Мы случайно познакомились, пока пытались разгадать тайну Солитера.

Бекки наклоняет голову набок и смотрит на меня:

— Ты разгадывала тайну?

— Эм… нет, — отвечаю я.

— Тогда?..

— Я просто шла по стрелочкам на стикерах.

— Что?

— Шла по стрелкам на стикерах. Они привели меня к ссылке на блог.

— А… Ну круто…

Майкл вовсю угощается тем, что осталось от наших закусок. А свободной рукой неопределенно указывает на Бекки:

— Ты же Бекки Аллен?

Бекки медленно поворачивается к нему:

— А ты что, экстрасенс?

— Да нет, всего лишь не обделенный способностями сетевой сталкер. Тебе повезло, что я не серийный убийца. — Его полусогнутый палец перемещается в сторону Лукаса. — И Лукас Райан. С тобой мы уже знакомы. — Он улыбается так старательно, что выходит почти покровительственно. — Мне следует поблагодарить тебя. Ведь ты привел меня к этой девушке.

Лукас кивает.

— Мне нравится твоя рубашка. — Глаза Майкла чуть стеклянно блестят.

— Спасибо, — говорит Лукас, явно не слишком искренне.

Я задаюсь вопросом, знал ли он Майкла в прошлой школе. Если вспомнить реакцию Ника и Чарли на это имя, то должен был знать. Может, Лукас не хочет связываться с Майклом Холденом. При мысли об этом мне становится почти жаль Майкла. Уже во второй раз.

Он смотрит куда-то мимо Бекки:

— А как тебя зовут?

На секунду я теряюсь, не понимая, к кому он обращается. Потом замечаю Риту. Она выглядывает из-за плеча Бекки.

— Рита. Рита Сенгупта. — Она смеется, хотя я не знаю, над чем именно. Пожалуй, Рита — единственная девушка, кроме Бекки, Лорен и Эвелин, с кем я нормально общаюсь. Она тусит с Лорен, но обычно держится в тени. А еще Рита единственная из моих знакомых, кому идет стрижка пикси.

Майкл радуется так, будто наступило Рождество.

— Рита! Какое потрясающее имя. Милая Рита!

Пока до меня доходит, что он имеет в виду песню Beatles[9], тема разговора успевает смениться. Удивительно, что я сообразила, о чем речь. Ненавижу Beatles.

— То есть вы с Тори просто… встретились? И разговорились? — спрашивает Бекки. — Что-то слабо верится.

Забавно, потому что это правда.

— Согласен, — отвечает Майкл. — Но именно так все и случилось.

Он снова смотрит мне в лицо, ненавязчиво заслоняя остальных. Не могу выразить, насколько некомфортно я себя чувствую. Хуже, чем на выпускных экзаменах по драматургии.

— И все же, Тори, мне нужно кое-что тебе рассказать.

Я хлопаю глазами и прячу руки под бедра.

Лорен, Бекки, Эвелин, Лукас и Рита все обращаются в слух. Майкл по очереди глядит на каждого через свои большие очки.

— Но… я забыл, что именно.

Лукас фыркает:

— Ты притащился за ней в пиццерию, потому что хотел что-то рассказать, а теперь даже не можешь вспомнить, что именно?

Майкла явно задевает тон Лукаса:

— Ну простите, что у меня такая дырявая память. Считаю, я заслуживаю похвалы хотя бы за то, что проделал весь этот путь.

— А почему нельзя было просто послать ей сообщение в фейсбуке[10]?

— Фейсбук — для банальностей вроде того, чтó люди заказали на ужин или как классно погуляли накануне со своими «девчулями».

Лукас качает головой:

— Все равно не понимаю, как можно было приехать сюда — и забыть. Ты бы не забыл, будь это что-то важное.

— Наоборот, важные вещи вылетают из головы чаще всего.

— Так вы с Тори теперь друзья? — не выдерживает Бекки.

Майкл еще какое-то время сверлит взглядом Лукаса, прежде чем ответить ей.

— Отличный вопрос. — Он поворачивается ко мне: — Что думаешь? Мы теперь друзья?

Мне на ум ничего не приходит, потому что ответить «да» я точно не могу, как, впрочем, и сказать «нет».

— Разве мы можем быть друзьями, если ты ничего обо мне не знаешь? — спрашиваю я.

Майкл Холден задумчиво стучит пальцем по подбородку.

— Посмотрим. Я знаю, что тебя зовут Виктория Спринг. Ты учишься в двенадцатом классе. Если верить профилю на фейсбуке[11], ты родилась пятого апреля. Ты интроверт с комплексом пессимиста. Одета довольно непримечательно — джемпер, джинсы, — то есть тебе не по душе всякие украшательства и прочее. Ты не станешь наряжаться ради других. Заказала пиццу «Маргарита», то есть довольно избирательна в еде. Редко выкладываешь что-то на фейсбуке*, то есть не слишком активна в соцсетях. Но ты пошла по стрелкам на стикерах, совсем как я. Получается, ты любопытна. — Он подается вперед. — Ты держишься так, будто тебе ни до чего нет дела, и если продолжишь в том же духе, то сорвешься в пропасть, которую сама себе вообразила.

Майкл Холден замолкает. От улыбки на его лице остался только призрак.

— Господи, приятель, да ты настоящий сталкер! — Лорен пытается рассмеяться, но остальные не спешат к ней присоединиться.

— Нет, — говорит Майкл. — Я просто внимательный.

— Ты как будто в нее влюбился, — замечает Эвелин.

Майкл многозначительно улыбается:

— Полагаю, в этом есть доля правды.

— ## ## ## ###, ##? — #, # ### ###### ######. — ## ## #### # #######, ### ## ###.

— О, так ты обо мне слышала? — Майкл наклоняется к ней. — Интересно.

— Так это правда? — спрашивает Лукас, безуспешно делая вид, что ему все равно.

Майкл улыбается:

— #####, ##### #######, ### ######### ############## #### ## ####### #######. — ##### ## ###### ######### # ##### ####### # ######. — ### #####, #####, # ####### # ####.

Лукас мгновенно заливается краской.

— ## #### ## ##########? — спрашивает Бекки, и Майкл пожимает плечами, напуская таинственности.

— Мне нужно в туалет, — говорю я, хотя это не так, и выхожу из-за стола, чтобы вскоре обнаружить себя стоящей перед зеркалом в туалете пиццерии, пока Пинк призывает меня «поднять бокал»[12]. Кажется, я стою тут слишком долго. Старушки, выходящие из кабинок, неодобрительно на меня косятся. Не знаю, что я делаю. Просто не могу выкинуть из головы слова Майкла. «Сорвешься в пропасть». Почему это так важно? Почему они меня так задели?

Господи боже, зачем я вообще сюда притащилась?

Я продолжаю таращиться на свое отражение и воображаю голос, которые напоминает мне, что нужно быть веселой, общительной и счастливой, как нормальные люди. Я прислушиваюсь к нему, и настроение потихоньку улучшается, хотя остатки радости по поводу новой встречи с Лукасом окончательно развеялись. Наверное, всему виной гавайская рубашка. Я возвращаюсь в зал.

— Что-то ты долго, — говорит Майкл, когда я сажусь на свое место. Он все еще здесь. В глубине души я надеялась, что он свалит.

— Звучит так, будто ты впечатлен.

— А я и впечатлен.

Бекки, Эвелин и Лорен болтают с нашими одногодками, сидящими напротив. Я этих девчонок не знаю. Лукас быстро мне улыбается. Рита смеется и тоже улыбается, но в основном Лорен.

— ### ## ## ######? — ######### #.

Майкл удивленно моргает:

— Ух ты. Смотрю, для вас, ребята, это действительно важно.

Совсем не важно. Мне так вообще наплевать.

Майкл вздыхает:

— Честно говоря, все по-своему привлекательны. У каждого есть своя изюминка. Например, у некоторых очень красивые руки. Не знаю. Мне кажется, # ####### ######### ## ####, кого я знаю.

— ## ####… ## #########?

### — ##, ## ## ## # ####### ##########. #### ############################.

Майкл улыбается и подается вперед:

— А тебе нравятся эти слова, да? ###, #########, ##########…

— Нет, — обрываю его я. — Не особо.

— Тогда зачем навешивать на людей ярлыки?

Я наклоняю голову набок:

— Потому что такова жизнь. Без организации мы погрузимся в хаос.

Майкл смотрит на меня с удивлением и откидывается обратно на спинку стула.

Поверить не могу, что я сказала «погрузимся».

— Что ж, если тебя так волнует этот вопрос, то к кому ты себя относишь?

— В смысле?

— ### ####### ### #### ##########?

— #… ######?

— И что это значит для тебя, Тори Спринг? В скольких парней ты уже успела влюбиться?

Откровенно говоря, ни в одного. Возможно, потому что я в принципе невысокого мнения о людях.

Я опускаю взгляд:

— Пожалуй, я буду придерживаться ########### до тех пор, пока не будет доказано обратное.

В глазах Майкла вспыхивает огонек, но он молчит.

— Так ты вспомнил, о чем хотел мне рассказать? — спрашиваю я.

Он приглаживает разделенные четким пробором волосы:

— Может быть. Может быть, я вспомню завтра. Посмотрим.

Вскоре после этого остальные объявляют, что уходят. Я случайно потратила шестнадцать фунтов, и Лукас настаивает на том, чтобы дать мне недостающий фунт, и это очень мило с его стороны. Стоит нам выйти из пиццерии, как у него завязывается разговор с Эвелин. Большинство ребят собираются домой к Лорен — на ночевку или что-то вроде того. Там они обязательно напьются и все такое, хотя еще только вторник. Бекки объясняет, что не пригласила меня, потому что знала, что я точно откажусь (и это забавно, потому что я бы точно отказалась), а Бен Хоуп слышит ее и бросает на меня полный жалости взгляд. Бекки улыбается ему, и они мгновенно объединяются в своем сочувствии ко мне. Я решаю, что доберусь до дома пешком. Майкл говорит, что пойдет со мной, и я не знаю, как от него отвязаться, поэтому просто смиряюсь с неизбежным.

Мы молча идем по центральной улице. Вокруг сплошной викторианский стиль и коричневый кирпич, а мощеная дорога выгибается так, словно мы на дне траншеи. Мимо нас спешит мужчина в костюме, он спрашивает кого-то по телефону:

— Ты уже что-то чувствуешь?

Я спрашиваю Майкла, зачем ему понадобилось идти со мной.

— Потому что я живу в той стороне. Мир не крутится вокруг тебя, Виктория Спринг. — В его голосе сквозит сарказм, но мне все равно неприятно.

— Виктория. — Я передергиваю плечами.

— А?

— Пожалуйста, не называй меня так.

— Почему?

— Я сразу вспоминаю королеву Викторию. Ту, которая всю жизнь носила траур, потому что ее муж умер. А «Виктория Спринг» и вовсе звучит как бренд бутилированной воды[13].

На улице поднимается ветер.

— Я от своего имени тоже не в восторге.

Я тут же начинаю мысленно перебирать всех людей по имени Майкл, которые мне неприятны. Майкл Бубле, Майкл Макинтайр, Майкл Джексон.

— Майкл переводится как «подобный Богу», — продолжает он, — и мне кажется, если бы Господь выбирал человека, на которого ему хотелось быть похожим…

Майкл Холден останавливается прямо посреди улицы и смотрит на меня, просто смотрит сквозь линзы своих несуразных очков, сквозь синюю и зеленую радужки, сквозь глубины и просторы, истекая миллиардом непостижимых мыслей.

— …вряд ли бы он выбрал меня.

И мы идем дальше.

Страшно представить, что родители бы дали мне какое-нибудь библейское имя, вроде Абигейл, или Черити, или, боже упаси, Ева. Меня нельзя назвать верующей в строгом смысле слова, и, возможно, это означает, что я попаду в ад, если он вообще существует — что, давайте начистоту, маловероятно. Впрочем, эта перспектива меня мало тревожит, поскольку, что бы ни ждало меня в аду, вряд ли там хуже, чем здесь.

Тут я понимаю, что замерзла. Я как-то подзабыла, что сейчас середина зимы и на улице льет дождь, а на мне только рубашка, джемпер и тонкие джинсы. Уже жалею, что не позвонила маме, но я терпеть не могу дергать ее лишний раз, потому что она вечно вздыхает, вся такая «нет-нет, все хорошо, ты меня ничуть не побеспокоила», но я же чувствую, что очень даже побеспокоила.

Молчание и тихий аромат индийской кухни навынос сопровождают нас до самого конца центральной улицы, пока мы не сворачиваем направо — на главную дорогу, вдоль которой стоят четырехэтажные дома. Я живу в одном из них.

Когда мы подходим к моему дому, я останавливаюсь. Тут темнее, чем на остальной улице, потому что ближайший фонарь не горит.

— Вот тут я живу, — говорю я и поворачиваюсь, чтобы уйти.

— Погоди, погоди, погоди, — спохватывается Майкл. Я разворачиваюсь. — Могу я тебя кое о чем спросить?

Я не в силах удержаться от саркастичного комментария:

— Уже спросил, но, так и быть, продолжай.

— Мы правда не можем быть друзьями?

Голос у него как у восьмилетней девочки, которая пытается вернуть расположение лучшей подруги после того, как случайно сказала гадость про ее новые туфли и в результате лишилась приглашения на день рождения.

Я замечаю, что на нем тоже только футболка и джинсы.

— Тебе разве не холодно?

— Пожалуйста, Тори. Почему ты не хочешь со мной дружить?

Можно подумать, что он в отчаянии.

— С чего тебе так приспичило стать моим другом? — Я качаю головой. — Мы не в одном классе. Мы вообще не похожи. Мне реально непонятно, почему тебе вообще есть дело до… — Я обрываю себя на полуслове, потому что собираюсь сказать «до меня» — и вдруг осознаю́, как ужасно это прозвучит.

Майкл Холден утыкается взглядом в землю:

— Я и сам… не очень понимаю…

Я продолжаю стоять и смотреть на него:

— Ты #########, что ли?

Он трясет головой и смеется:

— Я, кстати, вспомнил, чтó собирался тебе рассказать.

— Да?

— Я и не забывал. Просто не хотел, чтобы слышали другие, потому что их это не касается.

— Тогда зачем было тащиться за мной в пиццерию, полную народу? Почему бы просто не встретиться в школе?

На миг он кажется искренне оскорбленным.

— Ты думаешь, я не пытался? — У него вырывается смешок. — Ты словно призрак!

Мне приходится сделать над собой усилие, чтобы не развернуться и не уйти.

— Я просто хотел сказать, что видел тебя раньше.

Господи боже. Он это уже говорил.

— Ты уже сказал вчера…

— Я не про Хиггс. Я видел тебя, когда ты приходила на экскурсию в Труэм. В прошлом году. Я показывал тебе школу.

На меня снисходит озарение. Теперь и я вспомнила. Майкл Холден заботливо провел меня по всему Труэму, когда я раздумывала, переводиться туда в старших классах или нет. Он спрашивал меня, по каким предметам мне нужны баллы для поступления, нравится мне в Хиггсе или нет, чем я увлекаюсь, занимаюсь ли каким-нибудь спортом. По сути, все, что он тогда говорил, было совершенно непримечательным.

— Но… — Это невозможно. — Ты был таким… нормальным.

Он пожимает плечами и улыбается. Из-за капель дождя на лице может показаться, что он плачет.

— Есть время и место, чтобы быть нормальным. Большинство людей ведут себя нормально по умолчанию. Но некоторым, вроде нас с тобой, нужно прикладывать усилия, чтобы раскопать в себе нормальность. Она для нас словно костюм, который мы надеваем к званому ужину.

Что, настал черед глубокомысленных заявлений?

— Но зачем тебе понадобилось мне об этом рассказывать? И выслеживать меня до пиццерии? Почему это так важно?

Майкл Холден снова пожимает плечами:

— Не так уж это и важно. Но я хотел, чтобы ты знала. А если я чего-то хочу, то обычно добиваюсь своего.

Я смотрю на него не моргая. Ник и Чарли оказались правы. Он действительно самый странный человек из всех, кого мне доводилось встречать.

А Майкл Холден поднимает руку и слабо машет:

— До скорой встречи, Тори Спринг.

После чего уходит. А я стою под неработающим фонарем в своем черном джемпере. Сверху льет дождь, и я пытаюсь разобраться, чувствую я что-то или нет, и понимаю, что все это очень забавно, потому что очень похоже на правду.

Я захожу в дом и направляюсь в столовую, чтобы поздороваться с семьей. Они, как обычно, до сих пор ужинают. Все, кроме Оливера. Поскольку ужин в нашем доме растягивается на два-три часа, Оливера отпускают из-за стола после того, как он все съест, и я слышу, что он играет в «Марио Карт» в гостиной. Решаю к нему присоединиться. Если бы я могла на день поменяться с кем-нибудь телами, то без колебаний выбрала бы Оливера.

— Тори-и-и! — Стоит брату меня увидеть, как он перекатывается на футоне и тянет ко мне руки, словно зомби, восставший из могилы. Школьный свитер у Оливера весь выпачкан в йогурте, на лице — краска. — Не могу пройти «Радужную дорогу»! Помоги!

Вздохнув, я сажусь рядом с ним на футон и подбираю свободный джойстик:

— Это очень сложный уровень, бро.

— Нет! — хнычет он. — Все возможно. Думаю, игра жульничает.

— Игра не может жульничать.

— А вот и нет! Она подыгрывает моим соперникам.

— Это не так, Олли.

— У Чарли получается пройти этот уровень. А я игре просто не нравлюсь.

Я показательно ахаю и подскакиваю с футона.

— То есть ты утверждаешь, что Чарли играет в «Марио Карт» лучше, чем я? — Я выразительно качаю головой. — Ну уж нет. Нетушки. Я — императрица «Марио Карт».

Оливер смеется, и пушистые волосы колышутся у него на макушке. Я падаю обратно на футон, сгребаю брата в охапку и сажаю к себе на колени.

— Ладно, — говорю я. — Трепещи, «Радужная дорога»!

За игрой я теряю счет времени, и, судя по всему, его проходит немало, потому что, когда в гостиную заглядывает мама, вид у нее крайне раздраженный. Такое нечасто бывает — как правило, мама скупа на проявление эмоций.

— Тори, Оливер уже час как должен быть в кровати.

Мой брат, кажется, ее не слышит. Я отвлекаюсь от игры:

— Ну это же не я должна его укладывать.

Мама смотрит на меня безо всякого выражения.

— Оливер, пора спать, — говорит она, не сводя с меня взгляда.

Оливер выходит из игры и отправляется в свою комнату, не забыв на прощание дать мне «пять». Вот он ушел — а мама все продолжает на меня смотреть.

— Ты хочешь что-то сказать? — спрашиваю я.

Видимо, нет. Мама разворачивается и тоже уходит. А я нарезаю пару кругов по «Трассе Луиджи», прежде чем уйти к себе. Кажется, я не очень нравлюсь собственной матери. Но ничего страшного — я от нее тоже не в восторге.

Включаю радио и сижу в блоге до поздней ночи. По радио передают какой-то дабстеп-шлак, но я выкрутила звук на минимум, так что мне все равно. Из кровати вылезаю только ради того, чтобы пять раз спуститься на кухню за диетическим лимонадом. Заглядываю в блог «Солитер», но там ничего нового. Так что я целую вечность скроллю любимые блоги и репощу вырванные из контекста скриншоты из «Донни Дарко», «Субмарины» и «Симпсонов». Пишу пару плаксивых постов сама не знаю о чем и почти меняю фотографию в профиле, но не могу найти ни одной, на которой бы я себе нравилась. Так что вместо этого я ковыряюсь в HTML-коде страницы, пытаясь выяснить, можно ли убрать промежутки между постами. Залезаю на страничку Майкла в фейсбуке[14], но он пользуется им даже реже, чем я. Смотрю пару серий «КьюАй. Весьма интересно», но шоу больше не кажется мне ни смешным, ни интересным, так что я включаю «Маленькую мисс Счастье», которую не успела досмотреть вчера. У меня никогда не получается досмотреть фильм в тот же день, когда я начала: мне невыносима мысль о том, что он закончится.

Наконец я откладываю ноутбук в сторону и ложусь. Думаю о всех, кто пришел сегодня в пиццерию: должно быть, они уже успели надраться и теперь тискаются на диванах у Лорен дома. Я засыпаю, но продолжаю слышать скрип и шелест, доносящиеся снаружи. Мой мозг решает, что по улице точно бродит какой-нибудь великан и/или демон, поэтому я встаю и закрываю окно, чтобы он не смог забраться внутрь.

Когда я возвращаюсь под одеяло, на меня разом обрушиваются все мысли о прошедшем дне, и в голове разворачивается настоящая буря, с громом и молниями. Я думаю о блоге «Солитер», потом о Майкле Холдене и о его словах, что мы должны стать друзьями, и том, каким человеком он был, когда учился в Труэме. Потом я вспоминаю Лукаса, каким смущенным он выглядел, и невольно задаюсь вопросом, почему он так старался меня найти. В памяти всплывает его гавайская рубашка, вызывая острый приступ раздражения: меня тошнит от мысли, что он стал похож на парня из инди-группы. Я открываю глаза и брожу по интернету, чтобы как-то отвлечься. Когда мне наконец удается успокоиться, я засыпаю под согревающие отблески домашней страницы моего блога и гудение ноутбука, которое убаюкивает лучше сверчков у костра.

Мы не ждали, что Солитер выкинет что-то еще. Думали, все ограничится одним пранком.

Мы его определенно недооценили.

В среду все часы в школе таинственным образом исчезли, а на их месте появились бумажки с надписью Tempus Fugit — «Время бежит». Поначалу это показалось забавным, но через пару часов выяснилось, что, когда сидишь на уроке и не можешь посмотреть в телефоне, сколько осталось до конца, возникает желание выцарапать себе глаза.

В тот же день на школьном собрании разразился скандал: стоило Кенту подняться на сцену, как из колонок загремела песня Джастина Тимберлейка SexyBack — настоящий хит дискотеки Хиггса-Труэма в восьмом классе, а на экране для проектора проступило слово «СВЭГ».

В четверг мы обнаружили, что кто-то запустил в школу двух кошек. Сотрудникам удалось изловить одну, а вот вторая — худая рыжая зверюга с огромными глазами — весь день успешно избегала поимки, бегая по коридорам и врываясь на уроки. Я довольно тепло отношусь к кошкам, и когда я впервые увидела ее на обеде в столовой, то даже почувствовала, что мы сможем подружиться. Она как ни в чем не бывало запрыгнула на стул рядом с Нашей компашкой, словно хотела присоединиться к разговору и высказать свое мнение о ссорах знаменитостей в твиттере и текущей политической обстановке. Про себя я отметила, что мне, пожалуй, следует начать коллекционировать кошек: велика вероятность, что лет через десять они будут моими единственными собеседниками.

— Я точно когда-нибудь заведу кошку, — сказала Бекки.

Лорен кивнула:

— Коты — национальное животное Британии.

— У моего парня есть кот по кличке Стив, — добавила Эвелин. — Ну разве не чудесное имя для котика — Стив?

Бекки закатила глаза:

— Эвелин. Подруга. Когда ты собираешься рассказать нам о своем парне?

Но Эвелин только улыбнулась и сделала вид, что смущена.

Я уставилась в темные глаза рыжей кошки. Она ответила мне задумчивым взглядом.

— А помните, кто-то заснял, как женщина выбросила кошку в мусорное ведро? Об этом трубили во всех новостях.

Каждая проделка неизвестного шутника запечатлевалась на фото, которое выкладывали в блоге «Солитер».

Ну и ладно.

Сегодня пятница. Людям уже не так смешно, что в колонках все утро по кругу играет Material Girl Мадонны. Я когда-то была слегка одержима этой песней и теперь опасно близка к тому, чтобы выброситься в окно, хотя на часах всего 10:45. До сих пор не могу взять в толк, как Солитеру удается это проворачивать: после фиаско с часами в среду Зельда со старостами исправно патрулируют школу.

У нас «окно», я сижу за партой и играю в шахматы на телефоне. В наушниках какая-то песня Radiohead, чтобы заглушить Мадонну, от которой меня скоро стошнит. В общей аудитории почти никого, только выпускники готовятся к январским пересдачам. Мисс Штрассер следит за порядком, потому что во время уроков эту аудиторию отводят для подготовки к экзаменам и все обязаны соблюдать тишину. Вот почему мне здесь нравится. Но только не сегодня. Штрассер набросила на колонку бесхозный школьный джемпер, но это не особо помогло. В углу устроились Бекки с Беном. Они ничего не делают, только улыбаются. Бекки то и дело заправляет волосы за уши. Бен берет Бекки за руку и начинает на ней рисовать.

Я отворачиваюсь. Прощай, Джек.

Кто-то хлопает меня по плечу — до того неожиданно, что внутри все испуганно сжимается. Я выдергиваю наушники и оборачиваюсь.

Передо мной стоит Лукас. Когда мы сталкивались в коридорах на этой неделе, он всякий раз быстро и как-то скомканно мне улыбался. А сейчас перебросил свой большущий рюкзак через плечо и держит в руках стопку книг — их там штук семь, не меньше.

— Привет, — говорит он чуть ли не шепотом.

— Привет. — Повисает короткая пауза, потом я предлагаю: — Хочешь сесть рядом?

Лукас заливается краской, но быстро отвечает:

— Да, спасибо.

Выдвигает стул, бросает рюкзак и книги на стол и садится. Я все еще держу в руке телефон и продолжаю пялиться на Лукаса.

Он же залезает в рюкзак и достает оттуда банку «Спрайта». Затем ставит ее передо мной, как кот — недогрызенную мышь перед хозяином.

— Я сбегал в магазин на перемене, — говорит он, избегая встречаться со мной взглядом. — Ты до сих пор любишь лимонад?

— Ну… — Я смотрю на банку, не зная, что и думать. Не хочу тыкать Лукаса носом в то, что «Спрайт» и не лимонад, и не диетический. — Да, конечно. Спасибо, это очень мило с твоей стороны.

Лукас кивает и отворачивается. Я открываю банку, делаю глоток, втыкаю наушники и возвращаюсь к игре. Но всего лишь три хода спустя меня вынуждают выдернуть наушники.

— Играешь в шахматы? — спрашивает Лукас. Ненавижу вопросы, которые незачем задавать.

— Ну да.

— А помнишь шахматный клуб?

В начальной школе мы с Лукасом состояли в шахматном клубе. Вечно играли друг против друга, и мне ни разу не удалось взять над ним верх. После каждого поражения я закатывала истерику.

Боже, какой же я была засранкой.

— Нет, — вру без всякой на то причины. — Не помню.

Лукас молчит, и на миг мне кажется, что он видит меня насквозь, но слишком смущен, чтобы сказать об этом.

— Какая куча книг. — Я киваю на стопку. Как будто он не в курсе.

Лукас кивает и неловко улыбается:

— Я люблю читать. Только что ходил в библиотеку.

Все названия мне знакомы, но разумеется, я ничего из этого не читала. «Бесплодная земля» Томаса Элиота, «Тэсс из рода д’Эрбервиллей» Томаса Гарди, «Старик и море» Хемингуэя, «Великий Гэтсби» Френсиса Скотта Фицджеральда, «Сыновья и любовники» Лоуренса, «Коллекционер» Джона Фаулза и «Эмма» Джейн Остен.

— А что ты сейчас читаешь? — Книги хотя бы обеспечили нас темой для разговора.

— «Великого Гэтсби» Фицджеральда.

— И о чем она?

— Это книга о… — Лукас на секунду задумывается. — О человеке, влюбленном в мечту.

Я киваю так, словно понимаю, о чем речь. Но я не понимаю. Я совершенно не разбираюсь в литературе, умею только хорошие оценки по ней получать. Достаю из стопки «Эмму».

— Значит ли это, что тебе нравится Джейн Остен?

На уроках литературы мы до сих пор проходим «Гордость и предубеждение». Это душераздирающая книга, в самом плохом смысле слова. Не читайте ее.

Лукас наклоняет голову так, словно тщательно обдумывает ответ:

— Тебя это как будто удивляет.

— Так и есть. «Гордость и предубеждение» просто кошмарный роман. Я едва смогла продраться через первую главу.

— Почему?

— Это же литературный эквивалент ромкома с отвратительно подобранными актерами.

Кто-то встает и пытается пройти мимо нас, так что мы оба вынуждены подвинуться ближе к столу.

Лукас смотрит на меня очень внимательно, и мне это не нравится.

— Ты изменилась, — замечает он, качает головой и щурится.

— Ага, подросла на пару сантиметров с тех пор, как мне исполнилось одиннадцать.

— Нет, я не… — Он обрывает себя на полуслове.

Я откладываю телефон:

— Что? Что такое?

— Ты стала более серьезной.

Я уже не помню, когда не была серьезной. Насколько я знаю, я пришла в этот мир, источая цинизм и вопрошая, скоро ли пойдет дождь.

Не уверена, как реагировать на его замечание.

— Ну да, комиком меня не назовешь.

— Конечно, но ты всегда придумывала всякие игры. Например, наши «Битвы покемонов». А помнишь тайную базу, в которую ты превратила отгороженный угол детской площадки?

— Так ты хочешь сразиться со мной в «Битвах покемонов»? — Я складываю руки на груди. — Или у меня для этого недостаточно воображения?

— Нет. — Лукас закапывает себя все глубже и глубже, и наблюдать за этим довольно забавно. — Я… Ой, я не знаю.

Я вскидываю брови:

— Спасайся, пока у тебя есть такая возможность. Я теперь скучная. Моя песенка спета.

Почему я не могу просто заткнуться? Что у меня за манера такая — говорить о себе в самоуничижительном ключе и ставить людей в неловкое положение, особенно когда сказанное мной — правда? Я начинаю жалеть о том, что предложила Лукасу сесть рядом. А он спешит вернуться к заданию, которое выудил из рюкзака.

В колонках снова и снова играет Material Girl. Администрация пытается с этим разобраться, но кажется, на данный момент единственное решение — отключить электричество во всей школе, что, по словам Кента, приравнивается к капитуляции. Старый добрый мистер Кент вообразил, что у нас тут Вторая мировая. Я бросаю взгляд в окно за компьютерами. Знаю, сейчас полагается заниматься домашкой, но мне больше нравится играть в шахматы и наблюдать ветреную серость. Вот в чем заключается моя главная проблема со школой: я делаю только то, что мне хочется. А бóльшую часть времени мне ничего не хочется делать.

— У тебя выдалась неплохая первая неделя, — говорю я, не сводя глаз с неба.

— Лучшая в моей жизни, — отвечает Лукас. Звучит как преувеличение, но каждому свое.

Лукас — поразительно невинный парень. Безобидный и неловкий. На самом деле он до того неловок, что иногда кажется, будто он притворяется. Знаю, что, скорее всего, я ошибаюсь, но выглядит это именно так. Неловкость сейчас в моде. И это бесит. На мою долю выпало немало неловких ситуаций, и могу сказать, что ничего милого в этом нет. Неловкость не делает тебя более привлекательной, и она уж точно не должна быть модной. Неловкость заставляет тебя выглядеть как идиот.

— Почему мы перестали дружить? — спрашивает Лукас, не глядя на меня.

Я не сразу нахожусь с ответом:

— Люди вырастают и двигаются дальше. Такова жизнь.

Я сожалею о своих словах, пусть это и правда. Грусть на миг затуманивает его глаза — и так же быстро исчезает.

— Ну, — Лукас поворачивается ко мне, — мы еще не выросли.

Он достает телефон и начинает что-то читать. Я наблюдаю, как на его лице проступает непонятное выражение. Звонок, возвещающий об окончании перемены, умудряется пробиться сквозь Мадонну, Лукас откладывает мобильный и начинает собирать вещи.

— У тебя урок? — спрашиваю я и тут же понимаю, что задала один из тех бессмысленных вопросов, которые сама терпеть не могу.

— История. Еще увидимся.

Отойдя на несколько шагов, он оборачивается, словно хочет сказать что-то еще. Но вместо этого просто стоит. Я сдержанно улыбаюсь ему, он улыбается в ответ и наконец уходит. В дверях Лукас сталкивается с парнем с длинной челкой, и, разговорившись о чем-то, они покидают общий зал.

Наконец-то меня оставили в покое. Я возвращаю наушники на место. Интересно, где сейчас Майкл Холден? Я со вторника его не видела. У меня нет ни его номера, ни других контактов. А если бы и были, я бы вряд ли стала ему писать. Я никому не пишу.

Весь следующий час я откровенно бездельничаю. Сказать по правде, я даже не знаю, есть у меня какие-то уроки в расписании или нет, но чего у меня точно нет — так это желания двигаться. Я лениво размышляю о том, кто скрывается за ником Солитер, и в тысячный раз прихожу к выводу, что мне все равно. Ставлю будильник на телефоне, чтобы не забыть сегодня отвезти Чарли к психологу — Ник занят. А потом просто сижу и дремлю, подперев щеку рукой.

Я просыпаюсь за секунду до того, как снова звенит звонок. Богом клянусь, я ненормальная. Без шуток. Однажды я забуду проснуться.

Понедельник, на часах 8:21, я сижу, распластавшись по компьютерному столу в общей аудитории, а Бекки соловьем разливается о том, каким милым был Бен Хоуп на вечеринке у Лорен (ради бога, шесть дней уже прошло!), когда у двери кто-то громогласно вопрошает:

— КТО-НИБУДЬ ВИДЕЛ ТОРИ СПРИНГ?!

Приходится восстать из мертвых.

— Господи Иисусе.

Бекки на весь зал сообщает о моем местоположении, и, прежде чем я успеваю спрятаться под парту, передо мной вырастает главная староста Зельда Окоро. Я приглаживаю волосы в надежде, что это сделает меня невидимой. Зельда — великолепная староста, да и в целом очень милая, веселая девушка, но я вечно отказываюсь принимать участие в ее затеях, поскольку для этого требуется куча усилий и энтузиазма, а у меня хронический недостаток того и другого.

— Тори. Назначаю тебя участницей операции «Незаметный».

У меня уходит несколько секунд, чтобы переварить полученную информацию.

— Нет, не назначаешь. Нет. Нет.

— Назначаю. У тебя нет права отказаться. Старосты проголосовали, кого они хотят видеть от двенадцатого класса.

— Что? — Я снова расплываюсь по столу. — Зачем я им понадобилась?

Зельда упирает руки в бедра и наклоняет голову.

— Мы столкнулись с кризисом, Тори. — Она говорит очень быстро и короткими предложениями. Мне это не нравится. — Хиггс столкнулся с кризисом. Восьми старост недостаточно, чтобы с ним справиться. Мы увеличиваем группу наблюдателей до пятнадцати человек. Операция «Незаметный» начинается. Завтра. В 07:00.

— Прости, чтó ты только что сказала?

— Мы пришли к выводу, что бóльшая часть диверсий происходит рано утром. Вот почему мы приступим к наблюдению завтра утром. В 07:00. И лучше тебе прийти.

— Ненавижу тебя, — говорю я.

— Не меня вини, — отвечает Зельда. — Вини Солитера.

Она уходит, и меня тут же окружают Бекки, Эвелин, Лорен и Рита. Лукас тоже с ними. Полагаю, теперь он часть Нашей компашки.

— Что ж, ты несомненно в числе учительских любимчиков, — замечает Бекки. — Глазом не успеешь моргнуть, как тебя сделают старостой!

Я бросаю на нее взгляд, полный глубочайшей скорби.

— Да, но, если станешь старостой, сможешь в столовой брать еду вне очереди, — говорит Лорен. — Фастфуд! И будешь оставлять семиклассников после уроков, если они покажутся тебе слишком жизнерадостными.

— Как ты умудрилась понравиться учителям? — интересуется Бекки. — Ты же особо ничего не делаешь.

Я пожимаю плечами. Бекки права. Я особо ничего не делаю.

Позже в коридоре я встречаю Майкла. Это я так говорю: «встречаю», но на самом деле при виде меня он орет: «Тори!», да так громко, что я роняю на пол папку с английской литературой. Майкл оглушительно хохочет, щуря глаза за линзами очков, и застывает посреди коридора, вынуждая трех восьмиклассников врезаться в него на полном ходу. Я смотрю на Майкла, подбираю папку и быстро проскальзываю мимо него.

Сейчас у нас урок литературы. Мы читаем «Гордость и предубеждение». Я добралась до шестой главы и могу со всей искренностью объявить, что ненавижу эту книгу всей душой. Она скучная, битком набита клише, и меня так и подмывает поднести к ней горящую спичку. Женщины думают только о мужчинах, а мужчинам вообще ни до чего нет дела. Ну разве что кроме Дарси. Он не так плох. Лукас, пожалуй, единственный, кто подходит к чтению серьезно, но даже он периодически заглядывает в телефон. Я украдкой скроллю под партой несколько блогов, но там ничего интересного.

Бекки рядом со мной болтает с Беном Хоупом. К моему великому сожалению, я не могу от них отсесть, или выйти из класса, или умереть. Они играют в «палочки-точки» в школьном планировщике Бена. Бекки неизменно проигрывает.

— Ты жульничаешь! — восклицает она и пытается отнять у Бена ручку. Бен очаровательно смеется. Они шутливо борются за ручку. Я тем временем стараюсь сдержать рвотный позыв и не провалиться под землю от переизбытка кринжа.

На большой перемене в общей аудитории Бекки рассказывает Эвелин все о Бене. В какой-то момент я встреваю с вопросом:

— А что случилось с Джеком?

Ответом мне становится пристальный взгляд.

— Значит, теперь тебе вдруг стало интересно?

Я озадаченно моргаю:

— Ну… да?

— Просто когда я звонила тебе в прошлый раз, мне так не показалось. Я даже подумала, что утомила тебя своими разговорами.

Повисает пауза. Я понятия не имею, что тут можно сказать. Она меня ничуть не утомила, просто ненароком напомнила, как сильно я себя ненавижу. Но мне многое об этом напоминает.

Наверное, это я ее утомляю и раздражаю. Потому что веду себя так, будто мне все равно.

— У нас ничего не получилось. Мы расстались через несколько дней, — с каменным лицом сообщает Бекки и поворачивается к Эвелин.

На следующий день папа привозит меня в школу к 6:55. Я пребываю в трансе. В машине он говорит:

— Может, если поймаешь шутников на месте преступления, получишь общественную награду.

Не знаю, что такое общественная награда, но подозреваю, что из всех людей в мире у меня меньше всего шансов ее получить.

Зельда, старосты, назначенные помощники и даже старина Кент ждут в вестибюле. Оказывается, я единственная, кто додумался прийти в школьной форме. На улице еще темно. Отопление в школе пока не включили. Я мысленно хвалю себя за то, что надела две пары колготок.

Зельда — в легинсах, кроссовках и оверсайз-худи от Superdry — берет слово.

— Итак, оперативная команда! Сегодня мы их поймаем. Каждому отводится свой участок школы. Патрулируйте его и, если что-то заметите, немедленно звоните мне. С пятницы в школе все тихо, поэтому велика вероятность, что сегодня они не появятся. Но мы будем исполнять свой долг, пока не обеспечим безопасность школы, независимо от того, поймаем мы кого-нибудь или нет. Встречаемся на этом месте через час.

И зачем я только сюда притащилась?

Старосты начинают переговариваться, а Зельда лично инструктирует каждого члена «оперативной команды», прежде чем отправить его бродить по темным закоулкам неотапливаемой школы.

Наконец очередь доходит до меня, и Зельда вручает мне бумажку:

— Тори, ты патрулируешь кабинеты информатики. Вот номер моего мобильного.

Я киваю и разворачиваюсь, чтобы уйти.

— Э, Тори?

— Что?

— Ты выглядишь немного… — Она не заканчивает предложение.

Сейчас семь утра. Зельда может пойти в жопу.

Бумажка с телефоном отправляется в ближайшую урну, которая попадается мне на пути. Я замедляю шаг перед Кентом, который грозно высится у входа в вестибюль, и спрашиваю:

— Почему я?

Но он только вскидывает брови и улыбается, так что я закатываю глаза и скрываюсь в коридоре.

Бродить по школе вот так довольно необычно. Вокруг царят тишина и спокойствие. Воздух неподвижен. Я словно оказалась в стоп-кадре.

Кабинеты информатики расположены в блоке С на втором этаже. Всего их шесть: С11, С12, С13, С14, С15 и С16. Привычного гула вентиляторов не слышно — компьютеры выключены. Я открываю кабинет С11, включаю свет, повторяю эти же действия с кабинетами С12, С13 и С14, потом сдаюсь и сажусь на крутящийся стул в С14. С чего Кенту вообще пришло в голову втягивать меня во все это? Неужели он думает, что я буду всерьез заниматься «патрулированием»? Я отталкиваюсь от пола и кручусь. Мир вокруг сворачивается в торнадо.

Не знаю, как долго я этим занимаюсь, но, когда останавливаюсь, чтобы посмотреть на часы, циферблат у меня перед глазами плывет. Наконец он успокаивается, и я вижу, что время — 7:16. И я, кажется, уже в шестнадцатый раз спрашиваю себя, чтó я здесь делаю.

Как вдруг неподалеку раздается знакомый джингл загрузки Windows.

Я встаю со стула и выглядываю из кабинета. Смотрю в одну сторону, в другую. Коридор теряется в темноте, но из открытой двери С13 льется призрачный голубоватый свет. Я крадусь по коридору и захожу внутрь.

Интерактивная доска включена, проектор радостно жужжит, показывая заставку Windows. Я останавливаюсь перед доской и молча на нее таращусь. На заставке — зеленые луга под синим небом. Чем дольше я смотрю, тем сильнее она расползается, захватывая окружающее пространство, пока поддельный пиксельный мир окончательно не захватывает реальный. Компьютер, подключенный к проектору, старательно гудит.

Дверь в кабинет закрывается сама собой, словно я в мультике «Скуби-Ду». Я подбегаю и дергаю ручку — безрезультатно, и на миг я замираю, уставившись на свое отражение в дверном стекле.

Ну прекрасно, кто-то запер меня в компьютерном классе.

Отступив назад, я замечаю в отражении выключенных мониторов, что картинка на доске сменилась, и резко оборачиваюсь. Зеленые луга исчезли, на их месте возникла чистая страница документа Microsoft Word с мигающим курсором. Я нажимаю клавиши на клавиатуре компьютера, подключенного к проектору, нервно еложу мышкой по столу — бесполезно.

Меня прошибает пот. Мозг отказывается воспринимать происходящее. На ум приходят два варианта.

Первый: кто-то из моих знакомых решил неудачно пошутить.

Второй: Солитер.

Тем временем на белом листе появляется текст.

Курсор замирает.

Ничего не понимаю.

Кто-то определенно поставил перед собой цель вывести старост из себя. Но поскольку я не староста, то решаю сохранять спокойствие. Не могу сказать, какие именно чувства вызвала у меня эта надпись, но она определенно не вывела меня из себя.

Страница с текстом висит на экране еще несколько секунд, потом перед ней выскакивает проигрыватель Windows Media Player. Курсор подбегает к кнопке Play, и видео запускается.

Видеозапись низкого качества, но она позволяет разглядеть на сцене двух человек: один сидит за пианино, вторая стоит со скрипкой в руках. Скрипачка прижимает инструмент к подбородку, поднимает смычок, и они начинают играть.

Только после того, как бегунок внизу проигрывателя успевает пройти восемь делений, а камера наезжает на сцену, я понимаю, что музыкантам лет восемь, не больше.

Не знаю, какое произведение они играют, но это и неважно. Потому что иногда я слышу музыку — и цепенею как завороженная. Бывает, утром включается радио и попадается песня до того красивая, что я просто лежу и слушаю, пока она не кончится. Еще бывает, я смотрю кино, и сцена вроде бы не грустная, но музыка такая печальная, что слезы сами бегут по щекам.

Вот и сейчас я ничего не могу с собой поделать.

Видео заканчивается, а я продолжаю стоять перед экраном. Наверное, Солитер мнит себя очень умным и загадочным. Еще бы, заставил нас посмотреть это видео, сопроводил его таким красноречивым посланием. Напоминает ребят, которые используют слово «дабы» в школьном сочинении и думают, что это уморительно. А мне, с одной стороны, вроде бы и смешно, а с другой — пристрелить их хочется.

Но факт в том, что дверь кабинета С13 по-прежнему заперта и я по-прежнему не могу из него выйти. Хочется позвать кого-нибудь на помощь, но я молчу. Не знаю, что делать. Я не знаю, что делать.

Номер Зельды я выкинула, вот такая вот я дура. А телефонов других старост у меня нет.

Бекки я позвонить не могу. Она все равно не придет. Папа уже на работе. Мама еще в пижаме. Чарли придет в школу минут через сорок пять, не раньше.

Сейчас только один человек может мне помочь.

Только один человек мне поверит.

Я достаю мобильный из кармана блейзера.

— Да?

— Прежде чем я что-то скажу, ответь мне на один вопрос.

— Тори?! Господи боже, ты реально мне позвонила.

— Ты настоящий?

Я действительно не исключаю возможность, что Майкл Холден всего лишь плод моего воображения. У меня просто в голове не укладывается, как человек с таким характером смог выжить в этом дерьмовом мире — и ко всему прочему внезапно заинтересовался такой мизантропичной, пессимистичной засранкой, как я.

Я обнаружила его номер на стикере в своем шкафчике вчера на большой перемене. Это был один из тех розовых стикеров со стрелочками, которые привели меня к Солитеру, только теперь он добавил номер телефона и улыбающееся лицо. Я знала, что это Майкл. Кто еще это мог быть?

После долгого молчания он наконец отвечает:

— Уверяю тебя… Нет, клянусь, что я целиком и полностью настоящий. Здесь. На земле. Живой и дышащий.

Майкл ждет от меня какой-то реакции, но я ничего не говорю, и он продолжает:

— Я понимаю, почему ты спрашиваешь, и ничуть на тебя не в обиде.

— Хорошо. Спасибо, что… всё прояснил.

После чего я в самой непринужденной манере, на которую только способна, сообщаю, что меня заперли в кабинете информатики.

— Повезло тебе, что я сегодня решил помочь дежурным, — говорит он. — Знал ведь, обязательно что-нибудь случится. Именно поэтому и дал тебе свой номер. Ты же сама для себя опасна.

И тут я вижу, что Майкл как ни в чем не бывало идет по коридору, небрежно прижимая телефон к уху и даже не подозревая, что я всего в паре метров от него.

Я начинаю стучать в дверное окно.

Майкл возвращается на пару шагов, хмурится — это на него непохоже — и внимательно смотрит на меня. Потом ухмыляется, вешает трубку и начинает яростно мне махать:

— Эй! Тори!

— Выпусти меня отсюда, — говорю я, прижимая ладонь к стеклу.

— Уверена, что тут заперто?

— Нет, я просто забыла, как открывается дверь.

— Я выпущу тебя, но ты должна кое-что для меня сделать.

Я несколько раз громко впечатываю ладонь в стекло, словно Майкл Холден — какое-то животное и я пытаюсь его отпугнуть.

— Серьезно, у меня нет на это времени…

— Всего одну вещь.

Я сверлю Майкла взглядом в надежде, что это если не убьет его, то хоть парализует.

Он пожимает плечами, хотя я ума не приложу почему.

— Улыбнись.

Я медленно качаю головой:

— Да что с тобой не так? Ты понятия не имеешь, чтó со мной только что произошло.

— Если докажешь, что умеешь улыбаться, я поверю, что ты человек, и выпущу тебя.

Он до отвращения серьезен.

Сердце падает куда-то в желудок. Никогда в жизни мне не хотелось улыбаться меньше, чем сейчас.

— Ненавижу тебя.

— Нет.

— Просто выпусти меня.

— Ты спросила, настоящий ли я человек. — Майкл поправляет очки, и его голос внезапно становится тише. Это нервирует. — А тебе не приходило в голову, что я тоже могу в тебе сомневаться?

И я улыбаюсь. Не знаю, как это выглядит со стороны, но я двигаю лицевыми мускулами, чтобы изогнуть губы в подобии полумесяца. Реакция Майкла показывает, что он и этого от меня не ожидал. Я тут же начинаю жалеть, что пошла у него на поводу. Глаза у Майкла становятся как два блюдца, а ухмылка исчезает.

— Срань господня, — говорит он. — Тебе и правда сложно улыбаться.

Я пропускаю это мимо ушей:

— Доволен? Мы оба настоящие. Теперь открой дверь.

Он щелкает замком.

Мы смотрим друг на друга, потом я начинаю протискиваться мимо него, но Майкл встает прямо передо мной, упираясь руками в дверную раму.

— Да что такое? — Господи боже, этот парень меня до нервного срыва доведет.

— Кто запер тебя в кабинете информатики? — спрашивает он. Глаза у него по-прежнему широко распахнуты. Неужели он… беспокоится за меня? — Что тут произошло?

Я бросаю взгляд в коридор. Мне не особо хочется смотреть ему в глаза.

— Солитер взломал проектор. Отправил сообщение старостам. И видео.

Майкл почти карикатурно ахает. Убирает руки с косяка и кладет их мне на плечи. Я начинаю пятиться.

— И что было в том сообщении? — спрашивает он. Ему и боязно, и любопытно. — А что за видео?

В любой другой ситуации я бы вряд ли снизошла до того, чтобы ему что-то рассказывать. В смысле, кому какое дело?

— Иди сам посмотри, — буркаю я и захожу обратно в класс.

Майкл огибает меня и направляется к проектору.

— Просто глупость какая-то. — Я падаю на крутящийся стул рядом с ним. — Ты все равно ничего не сможешь сделать на этом комп…

Но Майкл как ни в чем не бывало двигает мышкой, и курсор послушно возвращается к вордовскому документу.

Затем Майкл читает вслух сообщение Солитера.

— Терпение убивает, — бормочет он себе по нос. — Терпение убивает.

Потом он настаивает на том, чтобы мы посмотрели видео, и я соглашаюсь, в основном потому, что в первый раз оно показалось мне очень милым. Когда запись подходит к концу, Майкл говорит:

— По-твоему, это «просто глупость какая-то»?

Повисает пауза.

— Я играю на скрипке, — вдруг говорю я.

— Правда?

— Ну да. То есть раньше играла. Бросила несколько лет назад.

Майкл странно на меня косится. Потом моргает — и вот он уже выглядит глубоко впечатленным.

— Знаешь, мне кажется, они хакнули всю школу. Выдающееся достижение.

И прежде чем я начинаю с ним спорить, он запускает Internet Explorer и печатает в строке поиска: solitaire.co.uk.

На экране выскакивает блог Солитера, в котором красуется новый пост.

Майкл дышит так громко, что я его слышу.

Когда я смотрю на Майкла, он уже осторожно фотографирует пост на свой телефон.

— Шикарно, — выдыхает он. — Без сомнения, это станет главным открытием дня.

— Сейчас только половина восьмого, — напоминаю я.

— Крайне важно каждый день совершать множество открытий. — Он встает. — А иначе как отличить один день от другого?

Если так, это многое объясняет в моей жизни.

— Ты выглядишь такой недовольной. — Майкл садится на стул рядом со мной и подается вперед. Теперь наши лица на одном уровне. — Мы сделали шаг вперед. Радоваться надо!

— Какой шаг? Куда вперед?

Он хмурится:

— В нашем расследовании. Мы достигли значительного прогресса в деле Солитера.

— А.

— По-прежнему не слышу радости.

— Ты можешь представить, как я радуюсь по какому-либо поводу?

— Вообще-то могу.

Я смотрю на его глупое самодовольное лицо. А он складывает руки и начинает перебирать пальцами:

— В любом случае мы пойдем на это собрание.

Об этом я еще подумать не успела.

— В самом деле?

— Ну да. 22 января — это следующая суббота. Если понадобится, я притащу тебя силой.

— Зачем тебе туда идти? Какой вообще в этом смысл?

Майкл широко распахивает глаза:

— Разве тебе не любопытно?

Он определенно рехнулся. Куда сильнее, чем я, а это о многом говорит.

— Так, погоди, — останавливаю его я. — Я ничего не имею против того, чтобы зависать вместе. Если тебе хочется. Но мне нет никакого дела до Солитера, и, если честно, я не хочу во все это влезать. Так что вот. Мне жаль.

Он долго смотрит на меня:

— Интересно.

Я молчу.

— Они заперли тебя в этом классе, — говорит он, — нотебе по-прежнему все равно. Но попробуй взглянуть на все под таким углом: пусть они — преступная организация, а ты — Шерлок Холмс. Я буду Джоном Ватсоном. Только мы будем Шерлоком и Ватсоном из бибисишной экранизации, которая с Бенедиктом Камбербэтчем и Мартином Фрименом. Потому что это определенно лучшая экранизация.

Я продолжаю молча на него таращиться.

— Это единственная адаптация, в которой нормально ######## #######.

— Господи боже, — выдыхаю я.

Наконец мы встаем и уходим. Во всяком случае, я ухожу. А Майкл следует моему примеру и закрывает за собой дверь. Тут я впервые замечаю, что на нем только брюки и рубашка с галстуком — ни джемпера, ни блейзера.

— Тебе не холодно? — спрашиваю я.

Он удивленно моргает. Какие же у него огромные очки. А волосы уложены волосок к волоску, словно выточены из камня.

— Нет, а тебе?

Мы идем по коридору и доходим почти до самого конца, когда я понимаю, что Майкл больше не следует за мной по пятам. Я оборачиваюсь. Он остановился напротив кабинета С16 и смотрит внутрь.

Теперь он хмурится. Это выражение как-то странно выглядит на его лице.

— В чем дело?

Времени на ответ ему требуется больше, чем обычно.

— Ни в чем. Я просто думал, здесь кое-что есть, но тут ничего.

Прежде чем я успеваю спросить, что он несет, у меня за спиной раздается крик:

— Тори!

Я резко разворачиваюсь. Зельда спешит ко мне с целеустремленностью человека, способного встать в шесть утра в воскресенье, чтобы пойти на пробежку.

— Тори, ты что-нибудь нашла?

Раздумываю о том, соврать или нет.

— Нет, мы ничего не нашли. Прости.

— В каком смысле — «мы»?

Я оглядываюсь на Майкла… вернее, на то место, где он стоял. Теперь его там нет. Только тогда у меня возникает вопрос: с чего это он решил заявиться в школу в половине восьмого утра?

Остаток дня я прокручиваю в голове слова, которые Майкл произнес перед кабинетом С16. Я даже возвращаюсь туда, чтобы самолично убедиться — внутри действительно ничего необычного.

Наверное, я просто еще не до конца отошла от того, что меня заперли в классе информатики.

С Бекки я новостями про новую выходку Солитера делиться не спешу. Ей и без того забот хватает: она рассказывает направо и налево о костюмированной вечеринке по случаю дня рождения, которая состоится в эту пятницу. Подозреваю, что Солитер ее мало волнует.

На большой перемене Лукас находит меня в общей аудитории. Я пытаюсь одолеть очередную главу «Гордости и предубеждения», но все больше склоняюсь к тому, чтобы сдаться и посмотреть экранизацию, — от этой книги у меня плавятся мозги. В аудитории почти никого — наверное, все пошли в ближайший супермаркет, потому что в нашей столовой кормят как в тюрьме.

— Все норм? — спрашивает Лукас, садясь за мой стол. Ненавижу такое. «Все норм» — это приветствие или вопрос? И как на него ответить? «Да, спасибо» или «привет»?

— Вроде неплохо. — Я чуть выпрямляюсь. — А у тебя?

— Все хорошо, спасибо.

Я физически ощущаю, как он мучительно пытается придумать, что сказать. После до нелепого долгой паузы Лукас подается ко мне и стучит пальцем по обложке книги, которую я держу в руках.

— Ты же ненавидишь читать. Почему не посмотришь экранизацию?

Я только моргаю в ответ:

— Ну, даже не знаю.

После еще одной долгой паузы он спрашивает:

— Пойдешь к Бекки в пятницу?

Дурацкий вопрос.

— Конечно. Полагаю, ты тоже.

— Ну да. А кем ты будешь?

— Пока не знаю.

Лукас кивает, словно уловил в моих словах какой-то скрытый смысл.

— Уверен, ты будешь выглядеть отлично, — говорит он и быстро добавляет: — Ну потому что, когда мы были маленькие, тебе очень нравилось в кого-нибудь наряжаться.

Я помню только, как переодевалась в джедая из «Звездных войн». Поэтому лишь пожимаю плечами:

— Что-нибудь придумаю.

А потом Лукас, как обычно, заливается краской и некоторое время просто сидит и наблюдает за моими безуспешными попытками читать. Как удобно-то. Господи боже. Затем он достает телефон, пишет кому-то сообщение, а когда наконец отходит поболтать с Эвелин, я невольно задаюсь вопросом, почему Лукас вечно околачивается поблизости, словно призрак, который боится, что его забудут. Мне не особенно хочется с ним общаться. Да, я думала, что будет здорово попробовать возобновить нашу дружбу, но оказалось, это слишком тяжело. Я ни с кем не хочу разговаривать.

Разумеется, дома я обо всем рассказываю Чарли. Он не знает, что и думать по поводу таинственного послания Солитера. Вместо этого он советует мне поменьше общаться с Майклом. Я еще не решила, как к этому отнестись.

За ужином папа спрашивает:

— Как все прошло сегодня утром?

— Мы ничего не нашли, — отвечаю я. Еще одна ложь. Так недолго и патологической лгуньей стать.

А папа переключается на новую книгу, которую собирается мне одолжить. Он всегда одалживает мне книги. Папа поступил в университет в тридцать два года и получил степень по английской литературе. Сейчас он работает в IT. Тем не менее он не оставляет надежд вырастить из меня философа и мыслителя, читающего Чехова и Джеймса Джойса.

На этот раз речь идет о «Превращении» Франца Кафки. Я киваю, улыбаюсь и стараюсь напустить на себя заинтересованный вид, но выходит у меня не слишком убедительно.

Чарли быстро меняет тему и принимается рассказывать о фильме «Воспитание чувств», который они с Ником посмотрели на выходных. Судя по описанию Чарли, это снисходительная издевка над всеми девушками-подростками в мире. Затем Оливер рассказывает нам о своем новом игрушечном тракторе и почему он превосходит все остальные его игрушечные трактора. К большому удовольствию мамы и папы, мы заканчиваем ужинать всего за час. Должно быть, это тянет на рекорд.

— Отличная работа, Чарли! Ты молодец! — Папа хлопает его по спине, но Чарли только морщится и отстраняется.

Мама одобрительно кивает и улыбается — пожалуй, большего от нее ждать не стоит. Можно подумать, Чарли получил Нобелевскую премию. Он молча выскальзывает из кухни и садится смотреть «Теорию большого взрыва» вместе со мной. Это не слишком смешной сериал, но я почему-то все равно смотрю по серии каждый день.

— Если бы я была героем «Теории большого взрыва», то каким? — спрашиваю я ни с того ни с сего.

— Шелдон, — не задумываясь отвечает Чарли. — Правда, свои мысли ты бы держала при себе.

Я поворачиваюсь к брату:

— Ух ты. Я оскорблена.

Чарли фыркает:

— Шелдон — единственный, из-за кого этот сериал стоит смотреть, Виктория.

Обдумав его слова, я киваю:

— Тут ты, пожалуй, прав.

Чарли неподвижно лежит на диване, и с минуту я пристально за ним наблюдаю. Он теребит рукав рубашки и таращится в экран слегка остекленевшим взглядом, словно на самом деле не смотрит телевизор.

— А кем бы я был? — спрашивает он.

Я глубокомысленно почесываю подбородок, после чего заявляю:

— Говардом. Вне всяких сомнений. Потому что ты вечно переписываешься с девушками…

Чарли швыряет в меня подушку с другого дивана. Взвизгнув, я забиваюсь в угол и обрушиваю на него пулеметную очередь подушек.

Вечером я смотрю экранизацию «Гордости и предубеждения» с Кирой Найтли. Фильм оказывается не менее ужасным, чем книга. Единственный терпимый герой там — мистер Дарси. Не понимаю, почему Элизабет в самом начале сочла его заносчивым, ведь дураку понятно, что он просто стеснительный. Любой нормальный человек способен догадаться, что мистером Дарси двигало смущение. И любой нормальный человек пожалел бы беднягу, который чувствует себя не в своей тарелке на всех этих балах и званых вечерах. Мистер Дарси же не виноват, что он такой.

Я немного пишу в блог, а потом лежу без сна, слушая дождь, и забываю, сколько времени, даже в пижаму забываю переодеться. «Превращение» Кафки присоединяется к стопке непрочитанных книг. Я включаю «Клуб „Завтрак“», но толком не смотрю и сразу перематываю на лучший момент, когда они сидят кружочком, рассказывают друг другу о глубоко личном, плачут и так далее. Пересмотрев эту сцену три раза, я выключаю. Прислушиваюсь, не пройдет ли снова по улице великан/демон, но сегодня ночью воздух за окном моей комнаты полнится рокотом, глубоким ворчливым рокотом, похожим на барабанную дробь. Сгорбленные желтые фигурки ползают по обоям с завитушками — взад-вперед, взад-вперед, взад-вперед, — гипнотизируя меня. Кто-то разместил над моей кроватью стеклянный купол, который медленно наполняется затхлым воздухом. В своих снах я бегаю кругами по утесу, но мальчик в красной шапке ловит меня всякий раз, когда я пытаюсь спрыгнуть вниз.

— Я не шучу, Тори. Это очень важное решение.

Я смотрю Бекки прямо в глаза:

— Да, знаю. Возможно, это определит будущее человечества.

Мы сидим в ее комнате. На часах 16:12, пятница. Я устроилась, скрестив ноги, на двуспальной кровати Бекки. Все вокруг розовое и черное; будь эта комната человеком, это был бы кто-то из семейства Кардашьян с довольно скромным доходом. На стене висит постер с Эдвардом Калленом и Беллой Свон. Всякий раз, когда я его вижу, мне хочется пропустить его через шредер.

— Нет, серьезно, я не шучу. — Бекки снова показывает мне костюмы: она держит по одному в каждой руке. — Фея Динь-Динь или ангел?

Я внимательно оглядываю варианты. Они почти не отличаются, разве что цветом: костюм феи зеленый, костюм ангела белый.

— Динь-Динь, — говорю я. По крайней мере, она хотя бы героиня мультфильма. В то время как ангел, пожалуй, самый универсальный маскарадный костюм на свете.

Бекки кивает и отбрасывает ангельское платье на растущую гору одежды.

— Я тоже так подумала. — Она начинает переодеваться. — Опять забыла, в кого ты собираешься нарядиться?

Я пожимаю плечами:

— Да я вроде не собиралась наряжаться.

Бекки, стоя в одних трусах и лифчике, упирает руки в бедра. Знаю, я не должна чувствовать себя неловко, ведь мы лучшие подруги уже пять лет. Но мне все равно как-то не по себе. С каких пор ходить почти раздетой стало нормой?

— Тори. Ты придешь в костюме. Это моя костюмированная вечеринка, и я так сказала.

— Ладно. — Я крепко задумываюсь, прикидывая варианты. — Я могу нарядиться… Белоснежкой?

Бекки молчит, словно ждет, что я скажу что-нибудь еще.

Я хмурюсь:

— Что такое?

— Ничего. Я ничего не говорила.

— Ты считаешь, что мне не следует наряжаться Белоснежкой.

— Нет, конечно, ты можешь прийти в костюме Белоснежки. Если хочешь.

Я смотрю на свои руки.

— Ладно. Я… подумаю об этом. — Кручу большими пальцами. — Могу… могу еще волосы… ну, завить.

Кажется, Бекки наконец довольна. Она надевает крохотное зеленое платье с прозрачными крыльями.

— Ты ведь постараешься общаться с людьми сегодня на вечеринке?

— Это просьба или приказ?

— Приказ.

— Тогда ничего не обещаю.

Бекки смеется и похлопывает меня по щеке. Ненавижу, когда она так делает.

— Не переживай. Я за тобой пригляжу. Впрочем, как и всегда.

Дома я надеваю белую рубашку и черную юбку в складку. Я купила ее для какого-то рабочего собеседования, куда так и не явилась. Затем откапываю свою любимый черный свитер и черные колготки. Волосы у меня как раз нужной длины, чтобы заплести две тонкие косички, и наконец я густо подвожу глаза карандашом.

Уэнсдей Аддамс. Разумеется, я пошутила насчет Белоснежки, тем более что я презираю Дисней.

Из дома я выхожу примерно в семь. Ник, Чарли и Оливер только садятся ужинать. Мама с папой сегодня идут в театр, а потом переночуют в отеле. Честно говоря, это мы с Чарли подкинули родителям идею с отелем, чтобы им не пришлось два часа ехать домой после спектакля. Они, наверное, волнуются, как тут Чарли будет без них. Я и сама почти решила остаться дома и забить на вечеринку у Бекки, но Чарли заверил меня, что с ним все будет хорошо. И я в этом не сомневаюсь, ведь Ник за ним присмотрит. Да и я не собираюсь задерживаться на вечеринке.

Дома у Бекки темно: свет приглушен, гости высыпали на улицу. Я прохожу мимо курильщиков и социальных курильщиков, которые стоят тесными кружками. Курение — занятие на редкость бессмысленное. Как по мне, единственная причина курить — если ты хочешь умереть. Что ж, может, они все хотят умереть. Я узнаю́ почти всех ребят из нашей школы и из Труэма. Тут есть ученики с одиннадцатого по тринадцатый класс, и мне доподлинно известно, что лично Бекки знает далеко не всех.

Наша компашка втиснулась в оранжерею с парой человек, которых я раньше не видела. Эвелин, забившаяся в угол дивана, замечает меня первой и машет.

— Тори! — Я подхожу к ним. Эвелин окидывает меня задумчивым взглядом: — Ты кто?

— Уэнсдей Аддамс, — говорю я.

— Кто?

— Смотрела «Семейку Аддамс»?

— Нет.

Я переминаюсь с ноги на ногу:

— Понятно.

У Эвелин довольно примечательный образ: она выпрямила волосы, собрала их в классический пучок, надела трапециевидные солнечные очки и платье из пятидесятых.

— Ты Одри Хепберн.

Руки Эвелин взлетают в воздух.

— СПАСИБО! Хоть кто-то на этой вечеринке разбирается в искусстве!

Лукас тоже здесь: сидит рядом с девушкой и парнем, которые практически слились в единый организм. На Лукасе берет, полосатая футболка с подвернутыми рукавами, черные джинсы в обтяжку длиной до щиколоток, а на шее — ожерелье из головок чеснока. Не знаю как, но ему удается выглядеть одновременно стильно и глупо. Он смущенно машет мне банкой с пивом:

— Тори! Бонжур!

Я машу в ответ и обращаюсь в бегство.

Первым делом я направляюсь на кухню. Там куча народу из одиннадцатого класса: в основном девушки, разодетые в диснеевских принцесс, среди которых затесалось трое парней в костюмах Супермена. Они оживленно обсуждают проделки Солитера и явно находят их восхитительными. Одна даже заявляет, что участвовала в пранке.

И все говорят о встрече, куда Солитер приглашает в последнем посте — том самом, который мы с Майклом обнаружили, после того как он выпустил меня из кабинета информатики. Кажется, туда придет весь город.

Я вдруг понимаю, что стою рядом с девушкой — возможно, тоже из одиннадцатого класса, но я не уверена, — которая одета точь-в-точь как Доктор Кто Дэвида Теннанта. И мгновенно ощущаю с ней некое родство, потому что выглядит она ну очень одинокой.

Она смотрит на меня, и, боюсь, уже поздно делать вид, что я на нее не таращилась. Поэтому я говорю:

— Отличный… э… костюм.

— Спасибо, — отвечает она, я киваю и ухожу.

Не обращая внимания на бутылки с пивом и слабоалкогольными напитками, я роюсь в холодильнике Бекки в поисках диетического лимонада. А потом неторопливо выхожу в сад с пластиковым стаканчиком в руке.

Сад у семьи Бекки поистине чудесный: он расположен на небольшом склоне, внизу — пруд, окруженный голыми ивами. То тут, то там на деревянном настиле и на траве кучкуются гости, хотя на улице ноль градусов, не больше. Бекки каким-то образом удалось заполучить настоящий прожектор. Он сияет ярко, как солнце, и группы подростков отбрасывают на траву колеблющиеся тени. Я замечаю Бекки/Динь-Динь в компании двенадцатиклассников и иду к ней.

— Привет, — бросаю я, протискиваясь в кружок.

— Тори-и-и! — У Бекки в руке бутылка бейлиса с закрученной пластиковой трубочкой. — Подруга! Ты не поверишь! Мне нужно кое-что тебе рассказать! Это просто отвал башки! Это настолько круто, ты просто сдохнешь! Говорю тебе, ты сдохнешь!

Я улыбаюсь, хотя она трясет меня за плечи и проливает бейлис на мою белую рубашку.

— Ты. Просто. СДОХНЕШЬ.

— Да, да, я поняла, я обязательно сдохну…

— Ты знаешь Бена Хоупа?

Да, я знаю Бена Хоупа, а еще я знаю, что она мне сейчас скажет.

— Бен Хоуп пригласил меня на свидание, — выпаливает Бекки.

— Боже, ничего себе!

— Знаю! Я о таком и подумать не могла! Но мы тут болтали, и он признался, что я ему нравлюсь. Боже, он так мило смущался! — Еще несколько минут Бекки щебечет о Бене Хоупе, потягивая бейлис через трубочку, а я улыбаюсь, киваю и искренне за нее радуюсь.

Вскоре Бекки принимается пересказывать историю какой-то девчонке, одетой в костюм Минни-Маус, и мне становится скучно, поэтому я лезу в телефон — проверить свой блог. На экране высвечивается маленькая цифра (1) — мне пришло сообщение.

Я перечитываю сообщение несколько раз. Его мог написать кто угодно, хотя ни один из моих знакомых в реальной жизни не в курсе, что я веду блог. Дурацкие анонимы. Почему машины пропускают кареты скорой помощи? Да потому что в мире полно адекватных людей, вот почему.

Полно адекватных людей.

Едва я успеваю прийти к этому заключению, меня находит Лукас. Вид у него слегка раздраженный.

— Никак не могу понять, что у тебя за костюм, — говорит он, как всегда смущаясь.

— Я Уэнсдей Аддамс.

— А, мило, мило, — понимающе кивает Лукас, хотя я вижу, что он знать не знает, кто такая Уэнсдей Аддамс.

Смотрю мимо него на залитый светом сад. Люди — мазки темноты. Меня слегка мутит, от диетического лимонада во рту неприятный привкус. Я хочу уйти и вылить его в раковину, но боюсь, если выпущу стаканчик из рук, буду чувствовать себя совсем потерянной — мне нужно за что-то держаться.

— Тори?

Я снова смотрю на Лукаса. Все-таки чеснок не лучшая идея. Пахнет он не очень.

— Чего?

— Я спрашивал, все ли с тобой в порядке. Выглядишь так, будто переживаешь кризис среднего возраста.

— Это не кризис среднего возраста. Это экзистенциальный кризис.

— Что, прости? Я не расслышал.

— Ничего. Мне просто скучно.

Лукас улыбается — верно, думает, что я шучу. Но я не шучу.

На вечеринках всегда скучно.

— Ты можешь поболтать с кем-нибудь еще, — говорю я. — Мне правда особо нечего тебе сказать.

— Тебе всегда есть что сказать, — возражает Лукас. — Только ты предпочитаешь молчать.

Я вру, что хочу еще выпить, хотя мой стакан наполовину полон, а к горлу подкатывает тошнота. Ухожу из сада. Мне не хватает воздуха, и я злюсь без какой-либо на то причины. Пробравшись сквозь толпу тупых пьяных подростков, я запираюсь в ванной на втором этаже. Судя по запаху, здесь недавно кого-то стошнило. Я смотрю на себя в зеркало. Подводка размазалась, и я привожу ее в порядок. Но на глаза набегают слезы, и я опять размазываю подводку, изо всех сил стараясь не расплакаться. Три раза мою руки и расплетаю косички, потому что вид у меня с ними идиотский.

Кто-то начинает ломиться в ванную. Я торчу тут уже целую вечность, наблюдая за тем, как глаза наполняются слезами — и высыхают, наполняются — и высыхают. Открываю дверь, собираясь врезать тому, кто меня побеспокоил, и обнаруживаю, что передо мной стоит чертов Майкл Холден.

— Ох, слава богу. — Он влетает внутрь, поднимает крышку унитаза и начинает отливать, даже не подумав дождаться, пока я уйду и закрою дверь. — Слава. Богу. Я уж думал, что придется ссать в клумбу.

— Ну ладно, можешь ссать в присутствии дамы, — говорю я.

Он как ни в чем не бывало машет рукой.

И я наконец сваливаю.

Майкл догоняет меня у парадной двери. Он одет как Шерлок Холмс. Даже шляпу подобрал.

— Куда собралась? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами:

— В доме слишком жарко.

— А на улице слишком холодно.

— С каких это пор ты стал чувствовать температуру окружающей среды?

— Ты когда-нибудь сможешь говорить со мной, не отпуская саркастичные комментарии?

Я отворачиваюсь и иду прочь от дома, но Майкл не отстает.

— Почему ты меня преследуешь?

— Я тут больше никого не знаю.

— А как же ребята из твоей параллели?

— Я…

Я останавливаюсь на тротуаре перед подъездной дорожкой, ведущей к дому Бекки.

— Думаю, мне пора, — говорю я.

— Но почему? — спрашивает Майкл. — Бекки — твоя подруга. Это ее день рождения.

— Уверена, она не станет возражать, — говорю я. Потому что даже не заметит.

— А чем будешь заниматься дома? — не унимается Майкл.

Посижу в блоге. Посплю. Еще посижу в блоге.

— Ничем.

— Тогда почему бы нам не завалиться в какую-нибудь комнату на втором этаже и не посмотреть фильм?

Предложи мне что-нибудь подобное кто-то другой, я бы подумала, что он намекает на секс, но, поскольку я имею дело с Майклом Холденом, я точно знаю, что скрытого смысла в его словах нет.

Замечаю, что пластиковый стаканчик в моей руке пуст. Не помню, когда я допила лимонад. Я очень хочу домой, но отказываюсь от этой идеи, потому что точно не смогу уснуть. Буду просто лежать в своей комнате. Кепка у Майкла дурацкая. А твидовый пиджак он явно позаимствовал у какого-то покойника.

— Ладно, — говорю я.

Когда сближаешься с человеком, неизбежно пересекаешь тонкую линию между «я знаю его» и «я знаю о нем». Мы с Майклом пересекли эту линию на вечеринке в честь семнадцатого дня рождения Бекки.

Мы поднимаемся в ее комнату на втором этаже. Он, разумеется, тут же начинает изучать обстановку, а я падаю на кровать и перекатываюсь. Майкл проходит мимо постера с Эдвардом Калленом и Беллой-Никаких-Эмоций-Свон, не забывая скептически вскинуть бровь. Минует полку с фотографиями, сделанными на конкурсах танцев, и медалями, полученными там же, и полку с подростковыми романами, к которым уже лет сто никто не прикасался, и перешагивает через сваленные в кучу платья, шорты, футболки, трусы и лифчики, школьные учебники, сумки и скомканные бумажки, пока не добирается до шкафа. Открыв дверцу, он скользит взглядом по полкам с одеждой и наконец натыкается на небольшую стопку DVD.

Сначала его выбор падает на «Мулен Руж», но, заметив выражение моего лица, Майкл быстро кладет диск на место. То же самое происходит, когда он достает фильм «Мальчик в девочке». А затем он ахает, хватает третий DVD и перепрыгивает в противоположной конец комнаты, чтобы включить плоский телевизор.

— Мы будем смотреть «Красавицу и чудовище», — заявляет он.

— Нет, не будем.

— Очень скоро ты поймешь, что будем, — не сдается он.

— Пожалуйста, не надо. Может, посмотрим «Матрицу»? Или «Трудности перевода»? «Властелина колец»? — Не знаю, зачем я все это говорю. Ни одного из этих фильмов у Бекки нет.

— Это для твоего же блага. — Майкл вставляет диск в проигрыватель. — Я убежден, что твое психологическое развитие сильно пострадало от недостатка диснеевского волшебства.

Я даже не удосуживаюсь спросить, о чем он. А Майкл забирается на кровать рядом со мной и подкладывает себе под спину подушку. На экране появляется замок Диснея. Я уже чувствую, как у меня глаза начинают кровоточить.

— Ты когда-нибудь смотрела диснеевские мультики? — спрашивает Майкл.

— Ну как бы да.

— Почему ты ненавидишь Дисней?

— Я не ненавижу Дисней.

— Тогда почему не хочешь смотреть «Красавицу и чудовище»?

Я поворачиваюсь к нему. Майкл не смотрит на экран, хотя мультфильм уже начался.

— Мне не нравятся подделки, — говорю я. — Истории с идеальными героями и сюжетом. О том, чего в настоящей жизни быть не может.

Он улыбается, но улыбка выходит какая-то грустная.

— Разве не в этом суть мультфильмов?

Я невольно спрашиваю себя, чтó я здесь делаю. И что здесь делает Майкл. В ушах отдается только жалкий ритм гремящего внизу дабстепа. На экране движутся нарисованные герои — бессмысленные пустышки. А Майкл вдруг заговаривает со мной:

— Ты знала, что в оригинальной истории у Белль две сестры? Но в мультике она единственный ребенок. Интересно почему? Быть единственным ребенком совсем не весело.

— А ты единственный ребенок в семье?

— Ага.

Вот это уже хоть немного интересно.

— У меня два брата.

— Они на тебя похожи?

— Нет. Вообще не похожи.

За Белль тем временем начинает ухаживать мускулистый мужчина. Он не кажется мне привлекательным, но я разделяю его отвращение к литературе.

— Она очень любит читать. — Я киваю на девушку в голубом платье. — Какая-то нездоровая одержимость.

— У тебя разве не продвинутый курс по английской литературе?

— Да, потому что у меня хорошо подвешен язык, но я все это не одобряю. Терпеть не могу книги.

— А мне стоило бы заняться литературой. Думаю, я бы в этом преуспел.

— Так почему не взял этот курс?

Майкл смотрит на меня с улыбкой:

— Мне больше нравится читать книги, а не изучать их.

Белль пожертвовала своей свободой ради спасения отца. Очень трогательная сцена. А теперь она из-за этого рыдает.

— Расскажи что-нибудь интересное о себе, — говорит Майкл.

Я отвечаю не сразу:

— Ты знаешь, что я родилась в день, когда Курт Кобейн предположительно покончил с собой?

— Вообще-то да. Бедняга, ему было всего двадцать семь. Может, мы тоже умрем в двадцать семь.

— В смерти нет ничего романтического. Меня бесит, когда люди используют самоубийство Курта Кобейна как повод для поклонения перед ним. Ведь он был такой мятущейся душой!

Майкл какое-то время глядит на меня молча. Потом говорит:

— Да, наверное, ты права.

Белль объявила голодовку. И держалась, пока вся кухонная утварь и посуда не устроили для нее представление с песнями и плясками. А теперь за ней гонятся волки. Мне с большим трудом удается следить за сюжетом.

— Расскажи что-нибудь интересное о себе, — прошу я.

— Ну, — говорит Майкл, — я, скажем, возмутительно туп.

Я хмурюсь. Это явно наглая ложь.

А он словно читает мои мысли.

— Серьезно. У меня с восьмого класса ни по одному предмету нет оценки выше тройки.

— Что? Но почему?

— Просто…

Майкла очень сложно заподозрить в глупости. Как правило, люди вроде него — те, что умеют доводить дело до конца, — довольно-таки умны. Как правило.

— Понимаешь, на экзаменах… я обычно пишу не то, что требуют учителя. Мне сложно разобраться в том, что творится у меня в голове. Например, я взял продвинутую биологию, и я прекрасно знаю, что такое синтез полипептидов, но написать об этом не могу. Я не понимаю, что экзаменаторы хотят от меня услышать. Не знаю, то ли я всё забываю, то ли просто не могу толком ничего объяснить. Не знаю. И это ужасно.

На протяжении всего монолога Майкл замысловато крутит руками. И я словно вижу, как обрывки информации бестолково мечутся в его мозгу, неспособные сложиться во что-то внятное. Что ж, в этом есть смысл.

— Это ужасно несправедливо, — продолжает он. — Школу волнует только, умеешь ли ты что-то записывать, заучивать или решать эти чертовы уравнения. А как насчет действительно важных вещей? Как насчет того, чтобы стать достойным человеком?

— Ненавижу школу, — говорю я.

— Ты все ненавидишь.

— Забавно, потому что это правда.

Майкл снова поворачивается ко мне. Мы смотрим друг на друга. На экране роза теряет лепесток за лепестком, и я почти уверена, что это символ чего-то.

— У тебя глаза разноцветные, — говорю я.

— А я разве не рассказывал, что я девочка-волшебница из аниме?

— Нет, серьезно, почему?

— В голубом глазу сокрыты силы моей прошлой жизни. С его помощью я призываю своих ангелов-хранителей, чтобы они вместе со мной сражались против сил зла.

— Ты пьян?

— Я поэт.

— Тогда держите себя в руках, лорд Теннисон.

Он ухмыляется.

— Ручей перестанет течь. — Это явно строчка из какого-то стихотворения, о котором я никогда не слышала. — И ветер перестанет дуть, и облака уймут свой бег, а сердце перестанет биться. Всему есть время умирать[15].

Я швыряю в него подушкой. Он пытается увернуться, но в меткости мне не откажешь.

— Ладно, ладно, — смеется Майкл. — На самом деле все куда менее романтично. Когда мне было два года, кто-то попал мне камнем в глаз. Так что я наполовину слеп.

Герои на экране уже танцуют. Странно как-то. А заварочный чайник поет голосом пожилой женщины. Я ловлю себя на том, что начинаю подпевать. Оказывается, я знаю эту песню. Майкл присоединяется ко мне, и мы поем по очереди.

А потом долго сидим, не говоря ни слова, пока на экране сменяются цвета. Понятия не имею, сколько мы так молчим, но вдруг я слышу, как Майкл шмыгает носом, и краем глаза замечаю, как он трет лицо рукой. Поворачиваюсь и вижу, что он плачет, на самом деле плачет. Не знаю, что и думать. Смотрю на экран. Чудовище только что умерло. Белль прижимает его к себе и тоже плачет. Так, погодите, ее слезинка падает ему на шерсть, происходит какое-то психоделическое волшебство — и вот уже чудовище чудесным образом возвращается к жизни, попутно превращаясь в привлекательного парня. Ну не прекрасно ли? Вот именно такое дерьмо я ненавижу. Нереалистичное. Сентиментальное. Дерьмо.

Но Майкл плачет. И я не понимаю, что мне делать. Он прижимает ладонь ко рту, глаза и нос у него сморщились. Он словно пытается удержать слезы внутри.

Решаю похлопать его по другой руке — той, что лежит на кровати. И надеюсь, что жест получится ободряющим, а не саркастичным.

Вроде у меня получается как надо, потому что Майкл в ответ хватает меня за руку и очень сильно сжимает.

Вскоре мультфильм заканчивается. Майкл нажимает кнопку «выкл» на пульте, и мы смотрим на черный экран.

— Я знал твоего брата, — говорит Майкл после очень долгого молчания.

— Чарли?

— Мы вместе учились в Труэме…

Я поворачиваю к нему голову, не зная, что тут сказать. А Майкл продолжает:

— Я с ним ни разу не говорил. Он всегда был таким тихим. Но добрым. Он был другим.

Именно в этот момент я решаю рассказать ему. Сама не знаю, почему, как будто что-то толкает меня на откровенность. На мозг надежды нет. Я больше не могу сдерживаться.

И рассказываю ему о Чарли.

Выкладываю все.

О расстройстве пищевого поведения. Его навязчивых состояниях.

О самоповреждении.

Честно говоря, мне стоило придержать язык. Чарли провел несколько недель в психиатрическом отделении, и теперь он в терапии. # #### #### ###. Знаю, он еще восстанавливается, но с ним все будет хорошо. Все будет хорошо.

Не знаю, в какой момент я умудряюсь уснуть, но я засыпаю. Впрочем, не до конца. Я сама не знаю, бодрствую я или мне все это снится. Согласна, глупо засыпать в подобной ситуации, но в последнее время я все меньше беспокоюсь о подобного рода вещах. Меня скорее удивляет то, как быстро я отключаюсь. Обычно на это уходит куча времени. В попытках уснуть я занимаюсь всякими глупостями, например ворочаюсь в кровати и представляю, что кто-то спит рядом и я глажу его или ее по волосам. Или крепко переплетаю пальцы, а потом мне начинает казаться, что я держу кого-то за руку. Богом клянусь, со мной что-то не так. В самом деле что-то не так.

Но в этот раз я чувствую, как чуть поворачиваюсь и утыкаюсь Майклу в грудь, где-то под мышкой. От него пахнет фейерверками. Кажется, кто-то заглядывает в комнату и видит, как мы лежим рядом в полусне. Кто бы это ни был, посмотрев на нас, он тихо закрывает дверь. Голоса внизу начинают стихать, хотя музыка все еще гремит. Я прислушиваюсь, не бродят ли под окнами демонические существа, но сегодня ночью все спокойно. Никто не придет по мою душу. Это приятно. Я чувствую воздух в комнате, и его как будто нет.

Телефон звонит.

— Алло?

— Тори, ты скоро придешь?

— Оливер? Ты почему не спишь?

— Я смотрел «Доктора Кто».

— Надеюсь, не серию про Плачущих ангелов?

— …

— Олли? С тобой все в порядке? Почему ты мне звонишь?

— …

— Оливер? Ты меня слышишь?

— С Чарли что-то не так.

Наверное, на моем лице появляется непривычное выражение, потому что Майкл очень странно на меня смотрит. В его глазах читается испуг.

— Что случилось?..

— …

— Оливер, что случилось? Что с Чарли? Где он?

— Я не могу попасть на кухню. Чарли закрыл дверь, и я не могу ее открыть. Но я его слышу.

— …

— Тори, когда ты придешь?

— Скоро буду.

Я вешаю трубку.

Майкл уже полностью проснулся. Я сижу на кровати, скрестив ноги. Он сидит в такой же позе напротив меня.

— Черт, — бормочу я. — Черт, черт, черт, черт, черт, хренова хрень.

Он ничего не спрашивает, только говорит:

— Я тебя подвезу.

И мы бежим. Прочь из комнаты, вниз по лестнице, через толпу на первом этаже. Кто-то до сих пор празднует, кто-то валяется на полу, кто-то целуется, кто-то плачет. Бекки ловит меня у парадной двери. Она в стельку.

— Я в стельку. — Она крепко хватает меня за руку.

— Бекки, мне пора.

— Ты такая милая, Тори. Я по тебе скучаю. И так тебя люблю. Ты такая милая и красивая.

— Бекки…

Она повисает у меня на плече, колени у нее подгибаются.

— Не грусти. Тори, обещай мне. Обещай. Обещай, что больше не будешь грустить.

— Обещаю. Мне надо…

— Я не-ненавижу Джека. Он такой… такой… мудак. Я заслуживаю… кого-нибудь вроде Бена. Бен такой красивый. Как ты. Ты презираешь всех и вся, но ты все равно красивая. Ты как… призрак. Я так тебя люблю… очень сильно люблю. Ты это… больше не грусти.

Мне ужасно не хочется бросать Бекки в таком состоянии, но я должна вернуться домой. Майкл толкает меня в спину, и мы оставляем Бекки одну: ее ноги сейчас почему-то кажутся мне слишком тонкими, макияж — слишком ярким, а волосы — слишком зачесанными назад.

Майкл бежит, и я бегу за ним. Он забирается на свой велосипед. Нет, правда, на велосипед. Люди на них еще ездят?

— Садись на багажник, — говорит он.

— Ты шутишь?

— Или так, или пешком.

Я запрыгиваю на багажник, и Шерлок Холмс с Уэнсдей Аддамс исчезают в ночи. Майкл крутит педали так быстро, что дома, мимо которых мы проезжаем, сливаются в серо-коричневые волнистые линии. А я цепляюсь за его пояс так крепко, что почти не чувствую пальцев. И ловлю себя на том, что счастлива, хотя не должна быть, и противоречивые эмоции только добавляют безумия этому мгновению, делая его ослепительным, необъятным. Ветер обжигает лицо, заставляя глаза слезиться, и я перестаю понимать, где мы, хотя знаю этот город вдоль и поперек. В голове бьется только одна мысль: наверное, так себя чувствовал мальчик, который взлетел на велосипеде с инопланетянином И-ти. Умри я сейчас, я бы не расстроилась.

Через пятнадцать минут мы останавливаемся возле моего дома. Майкл не заходит внутрь: стоит отдать ему должное, у него есть манеры. Я оборачиваюсь: он сидит на велосипеде.

— Надеюсь, Чарли в порядке, — говорит он.

Я киваю.

Он кивает в ответ и уезжает. А я открываю дверь и захожу в дом.

Оливер сонно плетется вниз по лестнице в пижаме с Паровозиком Томасом. В руках у него плюшевый мишка. Я рада, что он до сих пор не понял, чтó не так с Чарли.

— Оливер, ты как?

— М-м, нормально.

— Может, пойдешь спать?

— А Чарли?

— С ним все будет хорошо. Я разберусь.

Оливер кивает и начинает медленно подниматься, на ходу потирая глаза. А я бросаюсь к кухонной двери — она заперта. К горлу подкатывает тошнота. Я сама до сих пор не проснулась.

— Чарли. — Я стучу.

В ответ тишина. Я толкаю дверь, но он явно чем-то ее подпер.

— Открой, Чарли. Я не шучу. Я выбью дверь.

— Нет, не выбьешь, — отвечает он мертвым голосом. Абсолютно пустым. Но я чувствую облегчение — по крайней мере, Чарли жив.

Поворачиваю ручку и наваливаюсь на дверь всем телом.

— Не входи! — Мой брат явно паникует, и это пугает меня, потому что Чарли никогда не паникует — это и делает его Чарли. — Не входи! Пожалуйста! — Я слышу звон посуды, которую он суматошно переставляет.

И продолжаю толкать дверь. То, что мешало сдвинуть ее с места, наконец поддается. Получается щель — достаточно широкая, чтобы я могла протиснуться внутрь. Что я и делаю.

— Нет, уходи! Оставь меня в покое!

Я смотрю на Чарли.

— Убирайся!

Он плакал. Глаза у Чарли красные, под ними синяки, и темнота на кухне клубится вокруг него, как туман. На столе стоит блюдо с лазаньей — холодной, нетронутой. Он достал из шкафчиков, холодильника и морозилки всю еду и расставил по цветам и размерам. В руках у Чарли пара салфеток.

Ему не стало лучше.

— Прости, — хрипло выдыхает он и падает на стул. Голова запрокинута назад, взгляд бессмысленно блуждает по потолку. — Прости. Прости. Я не хотел. Прости.

Я ничего не могу сделать. И с трудом сдерживаю тошноту.

— Прости, — не унимается он. — Мне так жаль.

— Где Ник? — спрашиваю я. — Почему он не с тобой?

Чарли багровеет и что-то нечленораздельно бормочет.

— Что?

— Мы поссорились. Он ушел.

Я кручу головой — слева направо, справа налево и обратно, не желая мириться с услышанным.

— Ублюдок. Тупой ублюдок.

— Нет, Виктория, я сам во всем виноват.

Но я уже набираю номер Ника в телефоне. Он поднимает трубку после двух гудков.

— Алле?

— Ты хоть понимаешь, что натворил, придурок хренов?

— Тори? О чем ты?..

— Если бы Оливер мне не позвонил, Чарли… — Нет, я не могу сказать это вслух. — Ты во всем виноват.

— Я не… Так, погоди, что вообще случилось?

— А ты как думаешь? Он сорвался. Ты расстроил его, и он нахрен сорвался. Пошел ты.

— Я не…

— Я доверилась тебе. Ты должен был за ним присмотреть, а теперь я захожу на кухню, и он… Не надо было мне идти на вечеринку. Я должна была остаться дома. Мы… Я должна была быть рядом, когда это случилось.

— Подожди, да что…

Я сжимаю телефон изо всех сил, меня трясет. Чарли смотрит на меня и беззвучно плачет, слезы бегут по его щекам. Он уже такой взрослый. Он больше не маленький мальчик. Через пару месяцев ему будет шестнадцать, как мне. Господи боже, он выглядит старше меня. Он бы легко сошел за восемнадцатилетнего.

Я кладу телефон, ставлю стул возле Чарли, сажусь и обнимаю его.

Ник прибегает # ### ## ######### ##### # #######. Они сдавленно просят прощения друг у друга — уж не знаю, по какому поводу. Потом мы наводим порядок на кухне. Чарли все морщится и хватается за голову, когда я принимаюсь разбирать драгоценные пирамиды из консервных банок и упаковок, но я не обращаю на него внимания, и вскоре он тоже начинает помогать.

Я избавляюсь от лазаньи. Достаю аптечку и заклеиваю руки Чарли. Он к тому времени успевает успокоиться и, кажется, больше злится на себя, чем на что-либо или кого-либо еще. Мы знали, что нас ждут хорошие дни и плохие, но самоповреждением Чарли занимается, только когда ему становится невыносимо. С последнего эпизода прошло почти три месяца. Я думала, что терапия помогает. Думала, что ему стало лучше. Думала, что…

— Я ведь так хорошо справлялся, — говорит Чарли, и у него вырывается тихий печальный смешок.

— На тебя просто затмение нашло, — отвечаю я, и, господи боже, как я хочу, чтобы так оно и было. Просто затмение. Небольшой рецидив. И с ним все будет в порядке. Все будет хорошо.

Наконец мы с Ником укладываем его в кровать.

— Простите, — бормочет Чарли, закинув руку на голову.

Я стою в дверях. Ник сидит на полу в запасной пижаме Чарли, которая ему совсем мала. Рядом — одеяло и подушка. ## ####### ## ##### # ########## ############ ###### # #####. Я его пока не простила, но знаю, что он искупит свою вину. Я вижу, как он заботится о Чарли. Ему не все равно.

— Ничего, — говорю я. — Но мне придется рассказать маме с папой.

— Знаю.

— Я попозже еще загляну к вам.

— Ладно.

Я продолжаю стоять на пороге. Некоторое время спустя Чарли спрашивает:

— Ты… как?

Странный вопрос, как по мне. Это же он сегодня…

— Со мной все хорошо.

Я выключаю свет и спускаюсь на первый этаж, чтобы позвонить отцу. Он реагирует на новости спокойно. Даже слишком спокойно. Мне это не нравится. Я хочу, чтобы он испугался, закричал, запаниковал, но нет. Он только говорит, что они немедленно едут домой. Я кладу трубку, наливаю себе диетического лимонада и иду в гостиную. На часах середина ночи. Все шторы на окнах раздвинуты.

В мире не так много людей, похожих на Чарли Спринга. Кажется, я уже ясно дала это понять. И особенно мало таких людей в школах для мальчиков. Если вам интересно мое мнение, школы для мальчиков — филиал ада на земле. Может, потому, что я знаю не так много школ для мальчиков. Или потому, что у меня сложилось довольно-таки нелестное впечатление о парнях, которые выходят из ворот Труэма, льют друг другу на голову энергетики, обзывают друг друга геями и задирают рыжих. Не знаю.

Я вообще практически ничего не знаю о школьной жизни Чарли.

Поднимаюсь наверх и тихонько заглядываю к нему в комнату. ### # ##### ###### #### # ####### #####. ###### ##### ##### ## ##### ####. Я закрываю дверь и иду к себе.

Меня снова начинает бить дрожь. Я долго стою перед зеркалом, смотрю на свое отражение и невольно задаюсь вопросом, правда ли я похожа на Уэнсдей Аддамс. А еще думаю о прошлом срыве Чарли. Это случилось в октябре. И тогда ему было гораздо хуже.

В комнате очень темно, но домашняя страница моего блога, открытая на экране ноутбука, с успехом выполняет роль ночника. Я хожу по комнате кругами, описываю круг за кругом, пока ноги не начинают болеть. Включаю Bon Iver, потом Muse, следом Noah and the Whale, ну то есть бредовую, тревожную музыку. Сначала плачу, потом прекращаю. В телефоне загорается эсэмэска, но я ее не читаю. Слушаю темноту. Они придут за тобой. Твой пульс отсчитывает шаги. Твой брат нездоров. У тебя нет друзей. Никому до тебя нет дела. «Красавица и чудовище» — глупая сказка. Это смешно, потому что это правда. Не грусти. Обещай больше не грустить.

— Алло?

— Я не разбудил тебя?

— Майкл? Нет.

— Хорошо. Сон — это очень важно.

— Откуда у тебя мой номер?

— Ты же сама мне звонила, помнишь? Из кабинета информатики. Я его сохранил.

— Какой ты хитрый.

— Я бы сказал «предприимчивый».

— Звонишь узнать, как Чарли?

— Звоню узнать, как ты.

— …

— А Чарли в порядке?

— У него выдалась непростая ночь. Родители повезли его к терапевту.

— А ты?

— В кровати.

— В два часа дня?

— Да.

— Я могу?..

— Что?

— Могу зайти?

— Зачем?

— Мне не нравится, что ты сидишь там совсем одна. Как старушка, у которой не осталось никого, кроме кошек и телевизора.

— Что, правда?

— А я дружелюбный соседский парнишка, который не против заскочить ненадолго, чтобы ты могла всласть повспоминать о войне и угостить его чаем с пирожными.

— Я не люблю чай.

— Но любишь пирожные. Все любят пирожные.

— У меня сегодня нет настроения для пирожных.

— Но я все равно к тебе загляну.

— Не нужно. Со мной все хорошо.

— Не ври.

Значит, он придет. Я не собираюсь снимать пижаму, причесываться и смотреться в зеркало, чтобы выяснить, похожа я на человека или нет. Мне все равно. Из кровати я тоже не вылезаю, хотя мне очень хочется есть. Просто принимаю как данность, что мое нежелание вставать, скорее всего, приведет к смерти от голода.

Потом я понимаю, что нехорошо вынуждать родителей иметь дело с двумя детьми, которые сознательно отказываются от еды. Господи, какой сложный выбор. Даже в постели спокойно не полежишь.

Звонок в дверь помогает мне принять решение.

Я стою на крыльце и держусь рукой за открытую дверь. Майкл смотрит на меня с верхней ступеньки, слишком опрятный и слишком высокий, с уложенными на пробор волосами и до нелепости большими очками. Велосипед он пристегнул цепью к нашему забору. Прошлой ночью я даже не заметила, что на нем есть корзинка. На улице минус миллион градусов, но Майкл опять одет только в джинсы и футболку.

Он окидывает меня взглядом:

— Ох ты ж господи.

Я собираюсь закрыть дверь, но он не дает. А потом я уже не могу ему помешать — он просто сгребает меня в охапку и утыкается подбородком мне в макушку. Руки у меня оказываются прижаты к туловищу, а щека размазана по его груди. Вокруг нас завывает ветер, но мне не холодно.

Майкл заваривает мне чай. Бога ради, я терпеть не могу чай. Мы пьем его из выцветших кружек за кухонным столом.

Майкл спрашивает:

— Что ты обычно делаешь в субботу? Гуляешь?

— Нет, если можно этого избежать. А ты?

— Даже не знаю.

Я делаю глоток грязной воды.

— Не знаешь?

Майкл откидывается на спинку стула:

— Время идет, я чем-то занимаюсь. Иногда чем-то важным, иногда нет.

— Я думала, ты оптимист.

Он ухмыляется.

— Только потому, что что-то неважно, не значит, что этим не стоит заниматься. — Свет выключен, и на кухне темно. — Так что будем делать сегодня?

Я мотаю головой:

— Я не могу пойти гулять, мне нужно присматривать за Оливером.

— Оливером? — озадаченно моргает Майкл.

Я жду, пока он вспомнит, но напрасно.

— Мой семилетний брат. Я же говорила, что у меня два брата.

Он снова моргает.

— Ах да. Точно. Ты говорила. — Он как будто рад. — А Оливер похож на тебя? Могу я с ним познакомиться?

— Ну ладно…

Я зову Оливера, и через пару минут он спускается с трактором в руке. На нем пижама и халат с тигровыми ушками на капюшоне. Оливер останавливается на середине лестницы, перевешивается через перила и смотрит на кухню.

Майкл, разумеется, тут же приветствует его взмахом руки и ослепительной улыбкой:

— Привет! Я Майкл!

Оливер представляется с неменьшим энтузиазмом.

— А я Оливер Джонатан Спринг! — говорит он, размахивая трактором. — А это Трактор Том. — Он подносит трактор к уху и делает вид, что слушает. — Трактор Том считает, что ты не опасен, поэтому я разрешаю тебе посидеть в тракторе в гостиной, если хочешь.

— Я буду совершенно счастлив посидеть в тракторе в гостиной, — отвечает Майкл. Кажется, он слегка удивлен. Оливер ничуть на меня не похож.

Мой младший брат тем временем придирчиво разглядывает Майкла. Потом прикрывает рот ладошкой и громко шепчет:

— Он твой парень?

Это до того забавно, что я начинаю смеяться. Громко, по-настоящему. Майкл тоже смеется, потом замолкает и смотрит на меня, а я все улыбаюсь. Кажется, он прежде не слышал, как я смеюсь. И не видел, чтобы я нормально улыбалась. Он ничего не говорит, только смотрит.

И так получается, что остаток субботы я провожу в компании Майкла Холдена.

У меня так и не доходят руки переодеться. Майкл захватывает кухню, ураганом проходится по шкафчикам, учит меня печь шоколадный торт, и до вечера мы этот торт едим. Он нарезает его кубиками, а не треугольниками, а когда я обращаю на это внимание, просто отвечает:

— Я не придерживаюсь общепринятых правил нарезки торта.

Оливер бегает по лестнице вверх-вниз, демонстрируя Майклу свою обширную коллекцию тракторов, к которой Майкл проявляет вежливый интерес с щепоткой энтузиазма. С четырех до пяти я сплю, а Майкл лежит на полу и читает «Превращение» Кафки. Когда я просыпаюсь, он сообщает мне, что главный герой — на самом деле никакой не главный или что-то вроде того, а еще что ему не понравилась концовка, потому что предполагаемый главный герой умирает. Потом он просит прощения, что проспойлерил мне финал. А я напоминаю ему, что не люблю читать.

После этого мы втроем забираемся в трактор в гостиной и играем в старую настолку «Игра в жизнь» — Майкл отыскал ее у меня под кроватью. Сначала тебе выдают деньги, как в «Монополии», а потом твой герой получает жизнь мечты: лучшую работу, высокий доход, огромный дом, отличную страховку. Очень странная игра, если подумать. Так или иначе, она занимает нас на два часа, а потом, съев еще по куску торта, мы переключаемся на Sonic Heroes на приставке. Оливер триумфально обыгрывает нас обоих, и остаток вечера мне приходится катать его на закорках. Наконец, уложив Оливера спать, я заставляю Майкла смотреть со мной «Семейку Тененбаум». Мы оба плачем, когда Люк Уилсон и Гвинет Пэлтроу решают, что должны сохранить свою любовь в тайне.

Родители с Чарли возвращаются домой только в десять. Чарли сразу идет к себе, не сказав мне ни слова. Мы с Майклом сидим на диване в гостиной: он играет какую-то мелодию на моем ноуте, который подключил к стереосистеме. Что-то на фортепиано. Или типа того. Она вгоняет нас обоих в сон, так что я кладу голову ему на плечо, но не в романтическом смысле, не подумайте. Мама с папой застывают столбом в дверях и смотрят на нас, молча хлопая глазами.

— Здравствуйте. — Майкл вскакивает и протягивает папе руку. — Я Майкл Холден, новый друг Тори.

Папа пожимает ее:

— Майкл Холден. Точно. Рад познакомиться, Майкл.

С мамой Майкл тоже обменивается рукопожатием, что, как по мне, несколько странно. Но не знаю, я не спец в вопросах социального этикета.

— Да, конечно. Друг Тори, — говорит мама.

— Я познакомился с Тори пару недель назад. И подумал, что ей может быть одиноко.

— И то правда, — кивает папа. — Очень мило с твоей стороны, Майкл.

Разговор выходит до того скучным и шаблонным, что у меня начинают слипаться глаза. Но я не сплю.

Майкл снова поворачивается к папе:

— Я прочитал «Превращение», пока был здесь. Тори сказала, вы дали ей эту книгу. Она просто восхитительна.

— Ты думаешь? — Папины глаза загораются любовью к литературе. — И как ты понял авторский замысел?

Они продолжают обсуждать Кафку, пока я лежу на диване. Мама бросает на меня косые взгляды, словно пытаясь понять, чтó между нами на самом деле. Нет, мысленно сообщаю ей я. Майкл не мой парень. Он плакал над «Красавицей и чудовищем». Научил меня печь шоколадный торт. Выследил меня в ресторане, а потом сделал вид, что забыл зачем.

Открыв глаза, я не сразу вспоминаю, кто я, потому что мне приснился совершенно дикий сон. Впрочем, вскоре я прихожу в себя и понимаю, что на дворе уже воскресенье. А я все еще лежу на диване. Телефон в кармане халата: достаю его, чтобы посмотреть время. 7:42.

Я немедленно иду наверх и заглядываю в комнату Чарли. Он, разумеется, спит, вид у него умиротворенный. Было бы неплохо, если бы он всегда так выглядел.

Вчера Майкл Холден много о чем мне рассказал, в частности о том, где он живет. И я сама не понимаю, как так получается, но в это безрадостное воскресенье что-то заставляет меня встать с дивана и отправиться к его дому на утесе Гаснущего Солнца.

Утес Гаснущего Солнца единственный в нашем графстве. Не знаю, откуда вообще над рекой взялся утес, обычно они встречаются только в художественных фильмах или в документалках о местах, где ты вряд ли побываешь. Утес Гаснущего Солнца носит такое мелодраматичное название, потому что если встать на самом его конце, то солнце будет садиться прямо перед тобой. Пару лет назад я решила прогуляться по городу и обратила внимание на длинный коричневый дом, примостившийся в каких-то метрах от края обрыва. Такое впечатление, будто он собрался прыгать.

Может, именно сам факт, что я это помню, заставляет меня пройти по проселочной дороге и остановиться перед коричневым домом на утесе Гаснущего Солнца в девять утра.

У дома Майкла деревянные ворота и деревянная дверь, а на стене — табличка с надписью «Коттедж Джейн». Он больше подошел бы фермеру или одинокому старику. Я стою перед воротами. Зря я пришла. Это было ошибкой. На часах девять утра. Нормальные люди по воскресеньям в это время спят. Я не могу просто взять и постучать в дверь к людям, которых не знаю. Так только в начальной школе делают.

Я разворачиваюсь и бреду назад.

Когда я отхожу от дома шагов на двадцать, до меня доносится звук открывающейся двери.

— Тори?

Застываю посреди дороги. Не надо было сюда приходить. Не надо было.

— Тори? Это же ты?

Я очень медленно разворачиваюсь. Майкл как раз закрыл ворота и бежит ко мне. Останавливается и сверкает широкой ухмылкой.

На секунду мне не верится, что это Майкл, до того он растрепан. Волосы, обычно уложенные гелем на пробор, развеваются волнистыми прядями, а еще на нем очаровательный ворох вещей, включая вязаный свитер и вязаные носки. Очки так и норовят соскользнуть с носа. Майкл будто не до конца проснулся, и в его голосе, обычно тонком, слышится хрипотца.

— Тори! — Он откашливается. — Сама Тори Спринг!

Что я здесь делаю? О чем я только думала? Почему я такая дура?

— Ты пришла ко мне домой, — говорит он, качая головой. На лице его написано искреннее изумление. — Нет, я, конечно, предполагал, что ты на это способна, но не верил… понимаешь?

Я отвожу глаза в сторону:

— Прости.

— Не надо извиняться, я очень рад, что ты пришла. Правда.

— Я могу уйти. Я не хотела…

— Что ты!

Он смеется, по-доброму так. Пробегает рукой по волосам. Я раньше не видела, чтобы он так делал.

Ловлю себя на том, что улыбаюсь в ответ. Сама не понимаю, как так получилось.

На дороге позади нас появляется машина, и мы быстро отходим на обочину, чтобы ее пропустить. Небо на востоке еще теплится оранжевым, и вокруг нас во все стороны — кроме той, где город, — простираются поля. Многие из них заброшены и запущены, и высокая трава колышется, как море в непогоду. Мне начинает казаться, будто я попала в фильм «Гордость и предубеждение», ну, знаете, та сцена в конце, где они стоят на рассвете посреди туманного луга.

— Не хочешь… погулять? — спрашиваю я. И быстро добавляю: — Сегодня.

Он потрясен до глубины души. Почему. Я. Такая. Дура.

— Д-да. Конечно. Ух ты. Да, хочу.

Почему.

Я бросаю взгляд на дом.

— Симпатичный. — Интересно, как он выглядит изнутри. Интересно, кто родители Майкла. Интересно, как он обставил свою комнату. Постеры? Гирлянды? Может, нарисовал что-нибудь. Может, на полках у него теснятся старые настольные игры. А в углу валяется кресло-мешок. Может, он собирает фигурки. Может, у него постельное белье с ацтекскими орнаментами и стены выкрашены черной краской, в ящике — плюшевые мишки, а под подушкой он прячет дневник.

Майкл тоже оборачивается на дом, и лицо его вдруг становится печальным.

— Ну да. Наверное. — Он снова смотрит на меня. — Но лучше мы пойдем куда-нибудь погулять.

Он бежит обратно к воротам и запирает их. Прическа у него — что-то с чем-то, конечно. Но мне нравится. Взгляд не могу отвести. Майкл возвращается, проходит мимо меня, потом разворачивается и протягивает мне руку. Вязаный свитер велик ему на несколько размеров и болтается в такт движениям.

— Ты идешь?

Я шагаю ему навстречу. А потом делаю кое-что поистине жалкое.

— Твои волосы. — Я поднимаю руку и дотрагиваюсь до темной пряди, которая прикрывает его голубой глаз. — Они такие свободные. — Я убираю прядь в сторону.

Потом до меня доходит, чтó я творю, и я отскакиваю назад, сгорая от стыда.

Целую вечность — или минимум ледниковый период — Майкл смотрит на меня с застывшим выражением лица, а потом — клянусь! — слегка краснеет. Он по-прежнему протягивает мне руку, я беру ее, и он едва не подпрыгивает от неожиданности.

— Холодная такая, — говорит он. — В тебе вообще кровь есть?

— Нет, — отвечаю. — Я ведь призрак, забыл?

Мы бредем по дороге, и атмосфера неуловимо меняется. Я все еще держу Майкла за руку, но определенно не в романтическом смысле. Перед глазами так и стоит его лицо, и я прихожу к выводу, что совсем не знаю человека, который идет рядом со мной. Я совершенно ничего о нем не знаю.

Майкл ведет меня в городское кафе «Ривьера». Оно стоит на берегу реки — отсюда такое «оригинальное» название, и я здесь бывала уже не раз. За исключением пожилого француза, владельца заведения, неторопливо подметающего пол, мы тут единственные. Сидим за столиком у окна, на клетчатой скатерти — ваза с цветами. Майкл пьет чай, я ем круассан.

Не знаю почему, но меня так и подмывает начать разговор.

— А почему ты сменил школу? — спрашиваю я.

Выражение его лица тут же дает понять, что вопрос вышел совсем не таким непринужденным, как мне хотелось бы.

Я морщусь от смущения:

— Прости. Извини. Я лезу не в свое дело. Можешь не отвечать.

Какое-то время Майкл продолжает молча пить чай. Потом ставит чашку на стол и смотрит на цветы в вазе между нами.

— Нет, все в порядке. Там ничего такого. — Он хмыкает, точно что-то вспоминая. — Просто я… не поладил с людьми в Труэме. Ни с учителями, ни с учениками… Подумал, что смена обстановки пойдет мне на пользу. Что, может, мне будет проще найти общий язык с девушками или еще какую глупость. — Он пожимает плечами и смеется, но смех выходит невеселым, нет, это смех иного рода. — Увы. Очевидно, моя личность слишком невероятна, чтобы ее вынес представитель любого пола.

Не знаю почему, но мне вдруг становится грустно. Не как обычно, когда накатывает бесполезный приступ острой жалости к себе, — эта грусть была обращена на другого человека.

— Ты бы хорошо смотрелся в «Улице Ватерлоо»[16] или «Молокососах»[17].

Он снова смеется:

— Это почему же?

— Потому что… — Вместо ответа я пожимаю плечами.

А он улыбается.

И мы снова молчим. Я ем. Он пьет чай.

— Какие у тебя планы на следующий год? — спрашиваю я. Такое впечатление, что я беру у него интервью, но в кои-то веки меня посетило это странное чувство — интерес к другому человеку. — Пойдешь в университет?

Майкл рассеянно поглаживает чашку:

— Нет. Или да. Нет, не знаю. Поздно уже об этом думать — последний срок подачи заявлений был вчера. Да и как я должен выбрать курс в университете, если в школе не могу определиться, какой ручкой писать?

— Я думала, в нашей школе в тринадцатом классе заставляют подавать заявления в университет. Ну или на какое-нибудь профессиональное обучение. Даже если ты потом не собираешься там учиться.

Майкл вскидывает брови:

— Ты ведь знаешь, что школа не может заставить тебя что-то делать?

Истинность этого утверждения ощущается как удар в лицо.

— Но… почему ты просто не подал заявления в несколько университетов? На случай, если вдруг захочешь пойти?

— Потому что я ненавижу школу! — Эти слова Майкл произносит довольно громко. Он качает головой. — Сама мысль о том, чтобы еще три года просиживать штаны и забивать голову тем, что мне никак не пригодится в жизни, вызывает у меня отвращение. Я всегда дерьмово сдавал экзамены, и это не изменится, и меня бесит, что все думают, будто обязательно нужно пойти в университет, чтобы прожить достойную жизнь.

Я потрясенно смотрю на него.

С минуту мы молчим, потом он наконец решается посмотреть мне в глаза.

— Я, наверное, просто продолжу заниматься спортом, — говорит он, успокоившись, и застенчиво улыбается.

— Точно. А во что ты играешь?

— Чего?

— Каким видом спорта ты занимаешься?

— Я конькобежец.

— Да ладно!

— Правда, я конькобежец.

— Это как бег? Только на льду?

— Ага.

Я качаю головой:

— Как будто ты выбрал спорт наугад.

Он кивает:

— Пожалуй, так и было.

— И как, у тебя получается?

Майкл отвечает не сразу:

— Вроде да.

Начинает накрапывать дождь. Капли падают в реку — вода встречается с водой — и стекают по окну, словно стекло плачет.

— Быть конькобежцем неплохо, — говорит Майкл. — Но профессиональный спорт — это тяжело.

Я отщипываю кусок круассана.

— Дождь пошел. — Майкл подпирает щеку рукой. — Когда выглянет солнце, будет радуга. Это красиво.

Я выглядываю в окно. Небо серое.

— Красиво бывает и без радуги.

Владелец кафе бормочет что-то себе под нос. В дверь, прихрамывая, заходит пожилая женщина и садится за столик рядом с нами, у окна. Я замечаю, что цветы в вазе искусственные.

— Чем дальше займемся? — спрашивает Майкл.

Я ненадолго задумываюсь:

— Сегодня в кино показывают «Империя наносит ответный удар».

— Ты фанатка «Звездных войн»?

Я скрещиваю руки на груди:

— Тебя это удивляет?

Майкл внимательно смотрит на меня:

— Ты вообще меня удивляешь. В целом.

Потом выражение его лица меняется.

— Значит, любишь «Звездные войны».

— Ну да, — хмурюсь я.

— А еще играешь на скрипке.

— Ага.

— А кошек любишь?

Меня разбирает смех.

— К чему все эти вопросы?

— Просто хочу повеселиться.

— Ладно. Да, кошки потрясающие.

— А про Мадонну ты что думаешь? И про Джастина Тимберлейка?

Майкл, конечно, очень странный человек, но этот разговор все больше граничит с безумием.

— Ну, некоторые песни мне нравятся. Но объясни, почему ты спрашиваешь? Я начинаю беспокоиться о твоем психическом здоровье.

— Солитер.

Мы оба застываем и начинаем сверлить друг друга взглядом. Пранк со «Звездными войнами». Видео со скрипачами. Кошки, Material Girl Мадонны, SexyBack Джастина Тимберлейка…

— Я правильно понимаю, на что ты намекаешь?

— А на что, по-твоему, я намекаю? — с самым невинным видом спрашивает Майкл.

— Ты намекаешь, что я имею какое-то отношение к Солитеру.

— И что ты на это скажешь?

— Скажу, что ничего более уморительного в этом году не слышала. — Я встаю и начинаю натягивать куртку. — Я самый скучный человек на планете.

— Это ты так думаешь.

Вместо того чтобы продолжать спор, я спрашиваю:

— Почему тебя так волнует Солитер?

Майкл откидывается на спинку стула.

— Не знаю. Наверное, мне просто интересно разбираться в таких вещах. Я хочу узнать, кто это делает. И зачем. — Он хмыкает. — У меня все-таки очень унылая жизнь.

Смысл последней фразы не сразу до меня доходит.

Майкл впервые говорит нечто подобное.

Что-то, что могла бы сказать я.

— Эй! — Я серьезно киваю. — У меня тоже.

Прежде чем выйти из кафе, Майкл заказывает чай для пожилой женщины. А потом отводит меня на каток, чтобы показать, как быстро катается. Вскоре выясняется, что он закадычный друг всех сотрудников катка. Пока мы идем на лед, Майкл дает «пять» каждому встречному, и они настаивают на том, чтобы дать «пять» мне, что немного странно, но мне почему-то нравится. Я чувствую себя крутой.

Майкл катается как бог. Он не проезжает мимо меня, он пролетает, и мир замедляется: я вижу, как он поворачивается ко мне и улыбается. Все его лицо растягивается в улыбке, а потом он просто исчезает, и только облачко дыхания остается висеть в воздухе. Я, для сравнения, за то же время успеваю семь раз упасть.

Понаблюдав какое-то время за моими страданиями, Майкл решает сжалиться и начинает кататься со мной. Я цепляюсь за его руки, стараясь не упасть лицом об лед, пока он едет спиной вперед, увлекая меня за собой. Мое сосредоточенное лицо смешит его до слез. Наконец я немного осваиваюсь, и мы катаемся под Radio Head группы Zapp, недооцененный шедевр 80-х, и — какое совпадение! — мою любимую песню из фильма «Феррис Бьюллер берет выходной»[18]. Через час, когда мы уже направляемся к выходу, Майкл показывает мне свое фото на стене Клуба конькобежцев. На снимке ему десять лет, и он гордо держит кубок над головой.

На улицах города одни старички. Сонное утро воскресенья. Мы заходим во все антикварные магазины, которые попадаются нам на пути. Я беру подержанную скрипку и умудряюсь вспомнить на удивление много мелодий. Майкл подыгрывает мне на пианино, и мы развлекаемся до тех пор, пока хозяева не решают, что мы действуем им на нервы, и не выгоняют нас прочь. В следующем магазине мы обнаруживаем потрясающий калейдоскоп с деревянным корпусом. Он раскладывается, как телескоп, и мы по очереди любуемся волшебными узорами, пока Майкл не решает его купить. Калейдоскоп стоит дорого, и я спрашиваю зачем. Майкл отвечает, что ему не по себе от мысли, что в калейдоскоп никто не смотрит.

Мы гуляем вдоль реки, бросаем камешки в воду и играем в «пустяки» на мосту. Возвращаемся в «Ривьеру», чтобы съесть поздний ланч. Майкл снова заказывает чай. Дальше у нас по плану кино и «Звездные войны: Империя наносит ответный удар», что само по себе прекрасно, а потом мы смотрим еще и «Грязные танцы», потому что тема дня у нас явно «Назад в 80-е». А «Грязные танцы» — ужасно глупый фильм.

Где-то на середине мне в блог прилетает сообщение.

Я показываю его Майклу.

— Отличный вопрос, — говорит он.

Не вижу, что в нем отличного, поэтому просто удаляю сообщение, в точности как предыдущее.

Понятия не имею, который час, но на улице уже смеркается. Мы возвращаемся на утес. Дом Майкла стоит чуть впереди, утопая в лучах заходящего солнца. Этот утес — поистине самое замечательное место в мире. Лучшего края земли и не придумать.

Мы сидим на кромке обрыва, ветер свистит в ушах. Я свешиваю ноги вниз, и после некоторых уговоров Майкл следует моему примеру.

— Солнце садится, — замечает он.

— И восходит солнце, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю спохватиться.

Майкл поворачивает голову, как робот:

— Ну-ка повтори.

— Что?

— Повтори, что сказала.

— А что я сказала?

— То, что сказала.

Я вздыхаю:

— И восходит солнце.

— И кто же, позволь спросить, это написал?

Снова вздыхаю:

— Эрнест Хемингуэй.

Майкл качает головой:

— Ты ненавидишь литературу. Сама призналась. Даже «Гордость и предубеждение» не смогла дочитать.

— …

— Назови три любых книги Хемингуэя.

— Серьезно? Ты правда просишь меня об этом?

Он улыбается.

Я закатываю глаза:

— «По ком звонит колокол». «Старик и море». «Прощай, оружие».

Майкл изумленно открывает рот.

— Только не думай, что я их читала.

— Теперь мне обязательно нужно тебя проэкзаменовать!

— Господи…

— Кто написал «Под стеклянным колпаком»?

— …

— Не нужно делать вид, что ты не знаешь, Спринг.

Он впервые называет меня по фамилии. Хотела бы я знать, чтó это говорит о том, куда движутся наши отношения.

— Ладно. Сильвия Плат.

— А «Над пропастью во ржи»?

— Сэлинджер. Спроси что посложнее.

— Хорошо. Кто написал «Конец игры»?

— Сэмюэл Беккет.

— «Своя комната»?

— Вирджиния Вулф.

Он сверлит меня взглядом:

— «Прекрасные и проклятые»?

Я бы и рада перестать отвечать на его вопросы, но не могу. Не могу ему врать.

— Фрэнсис Скотт Фицджеральд.

Майкл снова качает головой:

— Ты знаешь названия книг, но ни одну из них не читала. Ты как будто стоишь под дождем из денег, но отказываешься поднять хоть одну монетку.

Я знаю, что некоторые книги мне, скорее всего, понравились бы, преодолей я первые страницы. Но я этого не делаю. Не могу заставить себя читать книги, потому что знаю, что это все выдумки. Да, вот такая я лицемерка. Кино тоже выдумка, но фильмы мне нравятся. Только книги — другое дело. Когда смотришь фильм, ты вроде как наблюдаешь за происходящим со стороны. А когда читаешь книгу — оказываешься внутри. Ты — главный герой.

Помолчав с минуту, Майкл спрашивает:

— Ты когда-нибудь встречалась с парнем, Тори?

Я фыркаю:

— Разумеется нет.

— Не говори так. Ты сексуальная штучка и легко можешь завести парня.

Вот уж кем я точно не являюсь, так это сексуальной штучкой. Вздыхаю:

— Не нужен мне парень. Мне и одной хорошо.

После этих слов Майкл начинает хохотать так, что заваливается на спину и прячет лицо в ладонях, и мне тоже становится смешно. Мы истерически смеемся, пока солнце не скрывается за горизонтом.

Наконец успокоившись, Майкл откидывается на траву.

— Заранее прошу прощения за мои слова, но Бекки не особо общается с тобой в школе. В смысле, со стороны и не скажешь, что вы лучшие подруги. — Он смотрит на меня. — Вы почти не разговариваете.

Я скрещиваю ноги. И снова он меняет тему.

— Ну да… Она… Не знаю. Может, как раз поэтому мы и лучшие подруги. Потому что нам и не надо много общаться. — Я бросаю взгляд на Майкла — он лежит, вытянувшись на траве. Руку закинул на лоб, волосы разметались в сумерках, и последние капли солнечного света закручиваются калейдоскопными узорами в его голубом глазу. Отворачиваюсь. — К тому же у Бекки намного больше друзей, чем у меня. Но все в порядке, я не против. В этом нет ничего удивительного, я довольно скучный человек. И ее жизнь была бы довольно унылой, если бы она все время тусовалась только со мной.

— Ты не скучная. Ты живое воплощение нескучности.

Повисает молчание.

— И я думаю, ты очень хороший друг, — говорит Майкл. Я снова поворачиваюсь к нему. Он улыбается, и я вспоминаю выражение его лица в день, когда мы встретились: диковатое, ослепительное, непостижимое. — Бекки очень повезло, что ты у нее есть.

Без Бекки я была бы ничем, думаю я. Пусть даже сейчас все иначе. Иногда у меня слезы на глаза наворачиваются при мысли о том, как сильно я ее люблю.

— Все как раз наоборот, — отвечаю я.

Небо почти очистилось от облаков. На горизонте дотлевает оранжевая полоса заката, перетекающая в темно-синий небосвод у нас над головой. Это напоминает портал. Я думаю о «Звездных войнах», которые мы смотрели сегодня. В детстве я ужасно хотела стать джедаем. Мой световой меч был бы зеленым.

— Мне пора домой, — наконец говорю я. — Я не предупредила родителей, что пойду гулять.

— Понятно. — Мы встаем. — Я тебя провожу.

— Это необязательно.

Но он все равно меня провожает.

Когда мы подходим к моему дому, уже совсем темно, в черном небе — ни звездочки.

Майкл разворачивается и обнимает меня. Он застает меня врасплох, я не успеваю среагировать, так что мои руки снова оказываются прижаты к телу.

— Я отлично провел день, — говорит он, не размыкая объятий.

— И я.

Наконец он меня отпускает:

— Как думаешь, мы теперь друзья?

Я мешкаю с ответом, сама не знаю почему. У меня нет причин для колебаний. И о словах, которые срываются с моих губ, я начинаю сожалеть, едва их произношу.

— Ты как будто бы очень хочешь со мной подружиться.

Вид у Майкла становится слегка смущенный, почти извиняющийся.

— Как будто делаешь это для себя, — продолжаю я.

— В основе любой дружбы лежит эгоизм. Будь мы все бескорыстными, наверное, оставили бы друг друга в покое.

— Иногда так даже лучше.

Я вижу, что сказанное его задело. Не нужно было так говорить. Я словно выдавливаю из него временное счастье.

— В самом деле?

Ну почему я просто не могу согласиться, что мы теперь друзья, и покончить с этим?

— Чего ты хочешь? Чтó между нами? Мы познакомились две недели назад. Это все бессмыслица какая-то. Я не понимаю, почему тебе непременно нужно стать моим другом.

— В прошлый раз ты сказала то же самое.

— В прошлый раз?

— Зачем ты все усложняешь? Нам не по шесть лет.

— Просто у меня проблемы с… Я… Не знаю.

Уголки его рта опускаются вниз.

— Я не знаю, что еще сказать, — говорю я.

— Все в порядке. — Он снимает очки, чтобы протереть их рукавом свитера. Я еще ни разу не видела его без очков. — Все хорошо. — Он возвращает очки на место, и грусть рассеивается, оставляя после себя настоящего Майкла, полного огня, мальчишку, который катается на коньках, который выследил меня до ресторана, чтобы рассказать что-то, о чем он забыл, мальчишку, у которого нет других дел, кроме как вытаскивать меня из дома, чтобы жить. — Наверное, мне пора сдаться? — спрашивает он и тут же сам отвечает: — Нет, не пора.

— Бога ради, можно подумать, что ты в меня влюблен.

— А есть причина, по которой я не могу быть в тебя влюблен?

— Так ты влюблен в меня?

Он подмигивает мне:

— Это секрет.

— Буду считать, что нет.

— Ну разумеется будешь. В этом я даже не сомневался. Тебе даже спрашивать не нужно было, так?

Вот теперь он меня взбесил, причем очень сильно.

— Да господи боже мой! Я знаю, что я придурочная пессимистка, но хватит вести себя так, будто я какая-то маниакально-депрессивная психопатка!

И тут — как будто ветер переменился, или машина налетела на кочку, или в фильме ужасов наступил момент, когда монстр выпрыгнул из шкафа, — Майкл становится совсем другим человеком. Его улыбка гаснет, а глаза — голубой и зеленый — темнеют. Он сжимает кулаки и рычит, правда рычит на меня:

— Может, ты и вправду маниакально-депрессивная психопатка.

Я потрясенно замираю, к горлу подкатывает тошнота.

— Ладно.

Разворачиваюсь,

захожу в дом

и закрываю за собой дверь.

Чарли в кои-то веки у Ника. Я иду к нему в комнату и падаю на кровать. На стене рядом висит карта, и некоторые места на ней обведены. Прага. Киото. Сиэтл. Еще к ней пришпилены их с Ником фотографии. Ник и Чарли на колесе обозрения «Лондонский глаз». Ник и Чарли на матче по регби. Ник и Чарли на пляже. У него в комнате идеальный порядок. Болезненно-идеальный. Пахнет чистящим средством.

В ящике прикроватной тумбочки он раньше держал запас снеков, но мама нашла их и выбросила, пока Чарли лежал в психиатрическом отделении. Теперь там куча книг, которые явно притащил ему папа. Я закрываю ящик.

Иду за своим ноутбуком, возвращаюсь с ним в комнату Чарли и листаю блоги.

Я ведь все испортила, так?

Я злюсь на Майкла за то, что он сказал. Ненавижу его. Но я тоже наговорила глупостей. Интересно, станет ли он после этого со мной разговаривать? Если нет, я сама виновата. Я сама во всем виновата.

Еще я думаю о том, будет ли Бекки завтра говорить о Бене. Будет, и много. Пытаюсь понять, с кем еще я могу общаться в школе. Выходит, что ни с кем. Думаю о том, что была бы рада никогда больше не выходить из дома. О том, задали нам что-нибудь на эти выходные или нет. И о том, какой я ужасный человек.

Включаю «Амели» — лучший иностранный фильм в истории кино. Говорю вам, это один из оригинальных инди-фильмов. В нем правильно показывают романтику. Она там настоящая. Не «она красивая, он привлекательный, они ненавидят друг друга, а потом понимают, что у каждого есть другая сторона, переходят от ненависти к симпатии, признаются в любви, конец». В «Амели» романтика полна смысла. В ней не чувствуется фальши, в нее можно поверить. Она настоящая.

Я спускаюсь на кухню. Мама сидит за компьютером. Желаю ей спокойной ночи, но у мамы уходит секунд двадцать на то, чтобы меня услышать, поэтому я просто возвращаюсь наверх со стаканом диетического лимонада.

В школе Бекки не отходит от Бена Хоупа. Они теперь вместе. В общей аудитории они тоже вместе и без конца улыбаются. То, что я сижу рядом на крутящемся стуле, Бекки замечает только через несколько минут.

— Привет! — Она широко улыбается мне, но приветствие звучит натянуто.

— Доброе утро. — Бекки и Бен тоже сидят, Бекки закинула ноги Бену на колени.

— Кажется, мы раньше не общались, — говорит Бен.

Он симпатичный до такой степени, что мне неловко. Ненавижу себя за это.

— Как тебя зовут? — спрашивает он.

— Тори Спринг. Мы в одном классе по математике. И по английской литературе.

— Точно, я так и думал, что мы уже встречались! — Сомневаюсь, что он меня вспомнил. — Я Бен.

— Ага.

Мы еще немного сидим, и Бен явно ждет, что я поддержу разговор. Он все-таки плохо меня знает.

— Погоди-ка. Тори Спринг? — Он смотрит на меня, прищурившись. — Ты ведь… сестра Чарли Спринга?

— Ага.

— Чарли Спринга… ####### ########### # ##### #########?

— Ага.

Секунда — и на его лице ни следа вкрадчивости, только какая-то подавленная тревога. Он словно ждет от меня какой-то реакции. Но потом это проходит.

— Круто. Да, я пересекался с ним в Труэме.

Я киваю:

— Круто.

— Ты знал Чарли Спринга? — спрашивает Бекки.

Бен крутит пуговицы своей рубашки:

— Мы не были приятелями. Просто видел его пару раз. Мир тесен, да?

— Ага, — говорю я.

Бекки глядит на меня со странным выражением лица. Я смотрю на нее в ответ и пытаюсь мысленно сообщить, что не хочу здесь находиться.

— Тори, ты сделала домашку по социологии? — спрашивает Бекки.

— Да. А ты?

Она глуповато ухмыляется и косится на Бена. Они задорно переглядываются.

— Мы были слишком заняты, — хихикает она.

Я стараюсь не думать о том, какой смысл она вкладывает в последнее слово.

Эвелин тоже все это время сидела рядом, правда, спиной к нам, и болтала с другим парнем из двенадцатого класса, которого я не знаю. Но тут она развернулась и закатила глаза на Бена с Бекки:

— Ой, ну почему вы такие милые?

Я роюсь в сумке в поисках домашки и отдаю ее Бекки.

— Только на социологии верни, — прошу я.

— Оу. — Она забирает протянутый листок. — Ты просто потрясающая. Спасибо, дорогая.

Бекки в жизни не называла меня «дорогой». «Подругой» называла. «Приятелем» тоже. Миллион раз называла меня «чуваком». Но она никогда, никогда не называла меня «дорогой».

Звенит звонок, и я ухожу не попрощавшись.

Лукас находит меня на перемене, когда я разбираю учебники в шкафчике. Пытается начать разговор, и, если честно, я изо всех сил стараюсь ему отвечать, только потому что бóльшую часть времени мне его очень жаль. Но «стараюсь изо всех сил» в моем исполнении значит, что я его не игнорирую. Кажется, волосы Лукаса отросли с прошлой пятницы.

Мы обсуждаем вечеринку у Бекки.

— Да, я ушел очень рано, — говорит он. — Ты быстро куда-то подевалась.

Интересно, он видел, что я была с Майклом?

— Ага. — Я бросаю на него быстрый взгляд, держась рукой за дверцу шкафа. — Я тоже ушла домой.

Лукас кивает и прячет руки в карманах штанов, но я вижу — вижу! — что он знает: никуда я не ушла. После небольшой паузы он перескакивает на другую тему.

— Не представляю, понравился ей мой подарок или нет. — Лукас пожимает плечами, потом смотрит на меня. — Вот с тобой я редко ошибался с подарками.

Я киваю: это правда.

— Так и есть.

— Пятого апреля, да?

Он помнит, когда у меня день рождения.

Я отворачиваюсь, делая вид, что никак не могу найти учебник математики.

— У тебя хорошая память.

Снова повисает неловкое молчание.

— А у меня в октябре, — говорит он. Значит, ему уже исполнилось семнадцать. — Подумал, вдруг ты не помнишь.

— Я вечно все забываю.

— Ничего, все нормально.

Он смеется, а на меня накатывает легкий приступ головокружения. И когда звонок возвещает о начале третьего урока, я чуть не падаю в обморок от облегчения.

К четвертому уроку становится известно, что Солитер снова нанес удар.

Теперь на школьных компьютерах открывается один-единственный сайт — блог «Солитер». В котором, к слову, выставлена фотография Джейка Джилленхола с голым торсом, а под ней пост:

Учителя практически выгоняют людей из компьютерных кабинетов, все уроки информатики отменены до дальнейших распоряжений. Я аплодирую Солитеру за старания.

Кент переходит к решительным действиям, и я его не виню. На большой перемене я направляюсь в кабинет шестого класса для «собеседования с учениками» — так на учительском жаргоне называют «допрос». Кент сидит за своим компьютером, Штрассер тоже там, пылко моргает.

Я падаю на стул. На противоположной стене плакат с надписью «РАЗГОВОРЫ ПОМОГАЮТ». Какая вопиющая бессмыслица.

— Мы тебя надолго не задержим, — говорит Штрассер. — Это безопасное пространство. Все, что ты скажешь в этой комнате, останется между нами.

Кент выразительно смотрит на Штрассер.

— Мы просто хотим узнать, возможно, ты видела или слышала что-то, что может оказаться полезным, — говорит он.

— Нет, — отвечаю я, хотя были сообщения, видео в кабинете С13 и объявление о встрече. — Простите, я ничем не могу помочь.

Я знаю, что это неправда. И не понимаю, почему я лгу. Только мне кажется, что, если я расскажу о том, чтó видела и слышала, это сделает меня причастной. А я не люблю быть к чему-то причастной.

— Хорошо, — говорит Кент. — Тогда просто поглядывай по сторонам. Знаю, что ты не староста, но… тем не менее.

Я киваю и встаю, чтобы уйти.

— Тори, — окликает меня Кент. Я разворачиваюсь, и он смотрит на меня… как-то не так. Не как обычно.

Но потом это проходит

— Будь начеку, — говорит он. — Мы не можем допустить, чтобы ситуация усугубилась.

Я листаю блоги в общем зале, когда под конец большой перемены туда заходит Наша компашка — они только вернулись с ланча. Сегодня с ними нет ни Лукаса, ни Эвелин, только Бекки, Лорен и Рита. Я забыла приготовить себе ланч, и денег у меня нет, но главное, скажу честно, даже от мысли о еде к горлу подкатывает тошнота. Бекки видит меня за компьютером и идет ко мне. Я закрываю блоги и разворачиваю эссе по английской литературе, которое не успела дописать.

— Ты почему сидишь здесь одна?

— Надо закончить эссе по литературе.

— Какое эссе? Я думала, нам что-то другое задали.

— Мини-эссе. О героях «Гордости и предубеждения». Завтра сдавать.

— О. Точно. Только от меня они эссе не дождутся. Я начала понимать, что лучше буду жить свою жизнь, чем тратить ее на домашку.

Я киваю, словно понимаю ее:

— Справедливо.

— Видела обновление у меня на фейсбуке?[19]

— Ага.

Бекки вздыхает и прижимает ладони к щекам:

— Я так счастлива! Поверить не могу! Он самый милый парень из всех, кого я знаю.

Я киваю и улыбаюсь.

— Я очень рада за тебя! — Я продолжаю кивать, как автомобильный болванчик. Так я себя и чувствую.

— Представляешь, в субботу я написала ему: типа ты на вечеринке все это серьезно говорил или просто потому, что выпил? А он отвечает: типа нет, я серьезно, ты мне реально нравишься.

— Как мило!

— И он мне тоже реально нравится.

— Замечательно!

Она достает телефон, листает сообщения, потом машет экраном передо мной и смеется:

— Я в жизни не была так счастлива!

Я зажимаю руки между колен:

— Я правда рада за тебя, Бекки!

Но я вижу: она мне не верит. Думает, что мне все равно.

— Спасибо, — говорит она. Я бы очень хотела, чтобы мои слова прозвучали искренне, но все, что делает Бекки, заставляет меня чувствовать себя полной неудачницей.

Несколько секунд мы молча улыбаемся.

— Чем занималась на выходных? — спрашивает она ради приличия.

Я пробегаю рукой по волосам. Прядка лежит не на той стороне.

— Ничем. Ты же меня знаешь.

Бекки продолжает смотреть мне в глаза:

— Я считаю, ты могла бы стать более общительной. Просто ты не стараешься. А если бы приложила хоть капельку усилий, без труда бы нашла себе парня.

— Да мне особо не нужен парень, — отвечаю я.

Вскоре звенит звонок на урок. Я закончила и распечатала эссе. Все спешат в свои классы, кроме меня. Нет, я как раз туда направляюсь, но поворачиваю направо, и мимо меня проходит Майкл. А при виде него у меня возникает жгучее желание крушить всё вокруг. Он останавливается и спрашивает:

— Куда идешь?

Но я, не сбавляя шага, устремляюсь к школьным воротам и ухожу. На улицах нашего вымирающего городка безлюдно и холодно, как на Северном полюсе, но куртку я оставила в школе, так что, придя домой, я забираюсь под одеяло и сплю до самого вечера, пока мама не будит меня к ужину. Она понятия не имеет, что я сбежала с уроков.

Вечером Чарли назначен прием у психиатра в клинике лечения расстройств пищевого поведения, и мы решаем поехать вместе — то есть мама, папа и я. Оливер остается дома под присмотром Ника. Родители заходят к доктору первыми, а мы с Чарли сидим в комнате ожидания. Это мой первый визит в клинику с тех пор, как Чарли лежал здесь в прошлом году, и атмосфера здесь по-прежнему царит натужно-оптимистичная. На стене нарисованы радуга и улыбающееся солнце.

В этом отделении лежат одни подростки. Сейчас я вижу в палате девушку примерно моего возраста, она читает, и мальчишку помладше, на вид ему лет тринадцать. Он смотрит «Шрека». Я мысленно аплодирую его хорошему вкусу.

Чарли не разговаривает со мной с пятницы. Но я с ним тоже не разговариваю. Проходит несколько минут, и он наконец нарушает молчание.

— Почему мы не разговариваем? — На нем свободная клетчатая рубашка и джинсы. В темных глазах — пустота.

— Не знаю. — Вот и все, что я могу ответить.

— Ты на меня злишься.

— Вовсе нет.

— А стоило бы.

Я закидываю ноги на диван:

— Ты же не виноват.

— А кто тогда виноват? — Он опирается на руку. — Кто должен нести ответственность?

— Да никто, — огрызаюсь я. — Дерьмо случается. Даже с теми, кто этого не заслуживает. И ты это прекрасно знаешь.

Чарли долго смотрит на меня чуть исподлобья.

— Как у тебя дела? — спрашивает он.

Я отвечаю не сразу:

— Провела выходные с Майклом Холденом.

Его брови ползут вверх.

— Не в том смысле.

— Я ничего не сказал.

— Но подумал.

— Но почему ты провела с ним выходные? Вы теперь друзья? — Глаза Чарли блестят. — Я не думал, что у вас до этого дойдет.

— Он назвал меня «маниакально-депрессивной психопаткой», — насупившись, отвечаю я. — Не думаю, что он…

В углу булькает кулер. На приоткрытых окнах перестукиваются жалюзи, которые висят тут, наверное, годов с восьмидесятых. Чарли снова на меня смотрит.

— Что еще расскажешь? — спрашивает он. — Мы целую вечность нормально не говорили.

Я перечисляю последние события:

— Бекки теперь встречается с Беном Хоупом. Только о нем и болтает. Я почти не разговаривала с родителями с субботы. Плохо сплю. Ну и… Майкл.

Чарли кивает:

— Куча всего случилась.

— Не то слово. Одни проблемы Первого мира.

— Так, погоди, — вдруг говорит Чарли. — Бекки встречается с Беном Хоупом?

— Ага.

— Беном Хоупом, который раньше ходил в Труэм?

— Ты его знаешь?

Вопрос, кажется, удивляет Чарли. Помолчав немного, он отвечает:

— Да, мы дружили когда-то. Но это в прошлом.

— Ладно.

— Я завтра снова пропущу школу.

— Да?

— Мама с папой настаивают. Раздувают из мухи слона.

Я фыркаю:

— Ты же снова себя резал, идиот.

Чарли откидывается на спинку:

— Ну чем я не королева драмы?

— Хочешь, я в среду поеду с тобой на автобусе?

Обычно я хожу в школу пешком, а Чарли добирается на автобусе. Ненавижу автобусы.

Выражение его лица смягчается, на губах появляется улыбка.

— Да. Спасибо. — Он ерзает на диване, усаживаясь поудобнее, и разворачивается ко мне. — Думаю, тебе стоит дать Майклу шанс.

Какой шанс?

— Знаю, мы с Ником сказали, что он странный, и это действительно так, и знаю, ты думаешь, что одной быть проще. Но с каждой минутой, проведенной в мыслях о том, что ты не делаешь, ты становишься ближе к тому, чтобы забыть, как это — находиться среди людей.

— Я не…

— Майкл нормальный. Он это доказал. Я не понимаю, почему ты не можешь с этим смириться. Если не начнешь принимать вещи, которые не понимаешь, то потратишь на пустые сомнения всю свою жизнь. И проведешь ее в своей голове.

Нас прерывает медсестра: она заглядывает в комнату ожидания и просит Чарли присоединиться к родителям. Он встает, но уходить не спешит, только смотрит на меня сверху вниз.

— Разве это плохо? — спрашиваю я.

— Виктория, это прямой путь сюда.

Пожарная сигнализация срабатывает на пятом уроке. Я только-только успеваю устроиться в общей аудитории — в наушниках на повторе играет Fix You группы Coldplay (жалкое зрелище, знаю), — когда начинает завывать сирена. И теперь мы стоим на продуваемом всеми ветрами школьном стадионе, выстроившись в ряды по классам.

Минимум три человека говорят о пожаре в кабинете Кента, но, проучившись пять лет в школе для девочек, я перестала верить чему-то сказанному вслух.

Из своего класса я никого толком не знаю, поэтому дрожу и оглядываюсь по сторонам. Майкл стоит в нескольких рядах от меня и смотрится как-то не к месту среди выпускников. Хотя он везде смотрится не к месту.

Интересно, он не звонит мне и не ищет встречи со мной в школе из-за той вспышки в воскресенье? Интересно, он все еще хочет быть моим другом?.. Наверное, надо было прислушаться к Чарли. Если он говорит, что Майкл — нормальный парень, то он и в самом деле такой, и нужно дать ему шанс. Хотя это уже неважно, ведь я все равно отклонила его предложение. И вряд ли он предложит стать друзьями еще раз. Но ничего страшного. Все хорошо. Я ведь так и так не хотела идти на субботнюю встречу с Солитером, а теперь и причину для отказа придумывать не придется.

Но я продолжаю смотреть на Майкла — с ним творится что-то неладное.

Глаза у него полуприкрыты, он слепо таращится в книгу, а на лице застыло такое выражение, что внутри у меня все сжимается. Мне кажется, он сейчас заплачет. Я не могу разглядеть, какую именно книгу он держит в руках, но она очень толстая, и Майкл близок к концу. Галстук у Майкла не завязан, а обернут вокруг шеи на манер шарфа, косой пробор съехал куда-то набок. Хотелось бы мне знать, что за книга его так увлекла. Знаю, у меня сложные отношения с литературой, но всегда можно сказать, о чем человек думает, если посмотреть, чтó он читает.

Чуть поодаль на поле выходит Лукас в компании Эвелин и незнакомого мне парня с пышной прической. Их класс пришел последним. Лукас тоже выглядит грустным. Мне начинает казаться, что все вокруг меня грустят. Все пронизано печалью.

Возможно ли, что Лукас тайком встречается с Эвелин?

Почему бы и нет.

Но я больше не хочу думать ни о Лукасе, ни о Майкле. Достаю телефон и захожу в блог «Солитер». Пока он загружается, я жду, что на экране снова появится Джейк Джилленхол с голым торсом.

Но нет, новый пост сместил Джейка вниз. Это фотография руки с вытянутым указательным пальцем, и направлен он точно на кнопку школьной пожарной сигнализации. Под фотографией текст:

Я так долго смотрю на фото, что у меня случается приступ клаустрофобии. Этот вопрос — две стихотворные строчки — прокручивается в моей голове, словно обращен непосредственно ко мне. И откуда я знаю, что эти две строчки на самом деле из стихотворения[20], если я ни разу не интересовалась поэзией вне школьной программы? Думаю, не спросить ли Майкла — он-то, скорее всего, знает, что это за произведение… А потом вспоминаю, что я, по его мнению, «маниакально-депрессивная психопатка». Этим все и заканчивается.

Я прихожу домой. Все идет своим чередом. Я здороваюсь с Ником и Чарли. Беру ноутбук. Включаю фильм. А потом делаю кое-что странное.

Я звоню Майклу.

М: Алло?

Т: Привет. Это Тори.

М: Тори? В самом деле? Ты снова мне звонишь? Уже второй раз за две недели. Я не думал, что ты из тех, кому нравятся телефонные разговоры.

Т: Поверь, я действительно не из таких.

М: …

Т: Я перегнула палку. И должна попросить прощения. Я звоню, чтобы попросить прощения.

М: …

Т: …

М: Я тоже виноват. Я не думаю, что ты психопатка.

Т: В самом деле? Это небезосновательное предположение.

М: Я даже не понимаю, за что мы друг перед другом извиняемся. Не могу вспомнить, из-за чего мы поссорились. Мы точно поссорились?

Т: Уходишь в отрицание?

М: А ты?

Т: Что это значит?

М: Не знаю.

Т: Мне просто жаль, что я на тебя сорвалась.

М: …

Т: И я хочу с тобой дружить. Мы… мы можем…

М: Мы уже друзья, Тори. Незачем спрашивать. Мы уже друзья.

Т: …

М: С Чарли все хорошо?

Т: Да, с ним все в порядке.

М: А с тобой?

Т: У меня все нормально.

М: …

Т: …

М: Бекки с Беном вроде хорошо вместе.

Т: Да, они практически неразлучны. Она действительно счастлива.

М: А ты?

Т: Что?

М: Ты счастлива?

Т: Да, я рада за нее. Я рада за нее. Она моя лучшая подруга. Я очень рада за нее.

М: Я не об этом спрашивал.

Т: Тогда я не понимаю.

М: …

Т: …

М: Ты же пойдешь со мной на встречу с Солитером в субботу?

Т: …

М: Я не хочу идти один.

Т: Ладно.

М: То есть пойдешь?

Т: Да.

М: …

Т: Почему я слышу ветер? Ты где?

М: На коньках катаюсь.

Т: На катке?

М: А где же еще?

Т: То есть ты разговариваешь по телефону и одновременно катаешься на коньках?

М: Мужчины тоже бывают многозадачными. А ты где?

Т: Естественно, сижу дома.

М: Как скучно.

Т: А что за музыка играет?

М: …

Т: Это же музыка из фильма?

М: Да?

Т: Точно, это музыка из «Гладиатора». Называется «Теперь мы свободны».

М: …

Т: …

М: Твои знания о фильмах просто волшебны.

Т: Волшебны?

М: Ты волшебная, Тори.

Т: Из нас двоих ты умеешь кататься на коньках, а это самое близкое к полету, что может сделать человек без транспортного средства.

М: …

Т: Ты умеешь летать, Майкл.

М: …

Т: Чего?

М: Я умею летать.

Т: Ты умеешь летать.

М: Никто никогда…

Т: …

М: Тогда, наверное, до встречи в Хогвартсе.

Т: Или в Небывалии.

М: Или и там и там.

Т: Или и там и там.

Утром в среду я сижу в автобусе рядом с Чарли, и это меня успокаивает. В блоге висит куча непрочитанных сообщений, но мне сейчас не до них. Сегодня невероятно солнечно. Возле Труэма нас встречает Ник. ## ###### ###### #####, и они начинают болтать и смеяться. Я смотрю, как они заходят на территорию школы, и иду в сторону Хиггса.

На душе у меня тишь и гладь, потому что мы с Майклом помирились. Не знаю даже, с чего я так на него вызверилась. Хотя нет, вру. Знаю. Потому что я идиотка.

Мистер Комптон, это нелепое подобие учителя математики, решает, что именно сегодня нам нужно поработать в паре с человеком, с которым мы обычно не сидим. Так на первом уроке в среду я оказываюсь рядом с Беном Хоупом. Обменявшись любезностями, мы молча слушаем, как Комптон объясняет правило трапеций самым запутанным способом из возможных. У Бена с собой нет пенала: он носит карандаш и маленькую рулетку в нагрудном кармане. Учебник по математике он тоже забыл. Мне начинает казаться, что он это специально.

Посреди урока Комптон уходит, чтобы напечатать несколько копий, и возвращается далеко не сразу. К моему великому сожалению, Бен решает, что должен со мной поговорить.

— Эй. Как дела у Чарли?

Я медленно поворачиваю голову влево. Удивительно, но Бен выглядит так, словно его это искренне заботит.

— Ну… — Сказать правду? Соврать? — Неплохо.

Бен кивает:

— Ага. Ладно.

— Чарли сказал, вы раньше были друзьями.

Бен распахивает глаза:

— Ну да, наверное. Но ты знаешь… Типа да. Все знают Чарли. Ты понимаешь?

Все знают Чарли. Нельзя отсутствовать в школе два месяца и надеяться, что никто не узнает почему.

— Ага.

Мы снова замолкаем. Все в классе болтают, урок близится к концу. Неужели Комптона зажевало копировальным аппаратом?

Я неожиданно ловлю себя на том, что заговариваю первой. Это большая редкость.

— В Труэме же любят Чарли, так?

Бен начинает стучать карандашом по парте. Его губы растягиваются в странной нервной ухмылке.

— Ну, я бы не сказал, что прямо все, — хмыкает он. Я хмурюсь, и он быстро идет на попятную. — Я в том смысле, что нельзя сразу всем нравиться.

Я откашливаюсь:

— Пожалуй, нет.

— Мы с ним сейчас почти не общаемся, — добавляет Бен.

— Ага. Понятно.

Обед. Общая аудитория. Я таращусь на свое отражение в мутном мониторе выключенного компьютера, уронив голову на руки. Нет, я не переживаю из-за чего-то, просто так очень удобно сидеть.

— Привет. — Лукас с улыбкой опускается на соседний стул. Я смотрю на него. Сегодня он не смущается — уже колоссальный прогресс.

— Ты чего такой веселый? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами:

— А почему бы и нет?

Я закатываю глаза и заявляю с напускным сарказмом:

— Мне не нравится твое отношение.

С минуту он молча глядит на меня. Я достаю телефон и начинаю пролистывать ленту блогов.

— Какие у тебя планы на субботу? — вдруг спрашивает Лукас.

— Да вроде никаких.

— А ты… Мы должны кое-что сделать.

— Должны?..

— Ну да. — Вот теперь он явно смущен. — То есть если ты согласишься.

— На что соглашусь?

Он качает головой:

— Не знаю. Ну… Потусить где-нибудь.

Я заставляю себя тщательно обдумать его предложение. Я должна попытаться. Хоть раз. Я должна хоть раз попытаться быть приятным человеком.

— Ну, я уже согласилась пойти на ту встречу вечером. Но днем я свободна.

Лицо Лукаса проясняется.

— Отлично! Чем хочешь заняться?

— Понятия не имею. Это же была твоя идея.

— Эм, ладно… Хочешь, посидим у меня? Кино посмотрим…

— А Эвелин не станет возражать?

Да, я не стала ходить вокруг да около.

— Кхм… — У него вырывается смешок, словно я удачно пошутила. — Чего?

— Эвелин. — Голос меня подводит. — Разве вы с Эвелин не?..

— Э… мы… не…

— А. Ладно. Хорошо. Просто уточнила.

— О чем болтаете? — окликает нас Бекки. Мы одновременно разворачиваемся на стульях. — Как будто о чем-то очень интересном. Ну-ка, рассказывайте. Тоже хочу послушать сплетни.

Я забрасываю ноги на колени Лукасу, потому что сейчас у меня нет сил вести себя сдержанно.

— Ну ясное дело, мы флиртуем. Господи, Бекки.

Целую секунду она верит, что я серьезно. Это поистине миг моего торжества.

Позже я сталкиваюсь в коридоре с Майклом. Он останавливается и тычет в меня пальцем.

— Ты, — говорит он.

— Я.

Мы быстро уходим на лестницу, чтобы продолжить разговор там.

— Ты свободна в субботу днем? — спрашивает он. Майкл держит в руках одну из своих дурацких чашек. И уже успел пролить чай себе на белую рубашку.

Я собираюсь сказать, что свободна, но потом вспоминаю:

— Вообще-то нет. Я пообещала Лукасу, что мы чем-нибудь займемся. Прости.

— Не волнуйся. — Он прихлебывает чай. — Но встречу с Солитером тебе пропускать нельзя.

— Точно.

— Забыла?

— Нет. О ней же все говорят.

— Еще бы не говорили.

Мы смотрим друг на друга.

— А мне обязательно идти? — спрашиваю я. — Ты же знаешь, мне вообще похрен на Солитера.

— Я в курсе, — отвечает он, и это значит, что я должна там быть.

Толпа девчонок из средних классов, с громким топотом поднимающихся по лестнице позади нас, начинает редеть. Мне пора на литературу.

— В любом случае в субботу вечером жду тебя у себя. Ну, когда вы с Лукасом закончите… обжиматься. — Он выразительно поигрывает бровями.

Я медленно качаю головой:

— В первый раз слышу, чтобы кто-то использовал это слово в реальной жизни.

— Что ж, — говорит Майкл. — Рад, что сделал твой день немного особенным.

В прежние годы каждый день после уроков я шла к Труэму, чтобы встретить Чарли возле школы. И мы либо ехали домой на автобусе, либо шли пешком. Несмотря на то что поездка занимала едва ли десять минут, я каждый раз выкручивала громкость айпода на максимум. Я знала, что такими темпами, скорее всего, оглохну годам к двадцати, но, если бы мне пришлось слушать болтовню этих детишек, я бы до двадцати просто не дотянула. Я бы и до семнадцати вряд ли продержалась.

В среду я решила снова ездить на автобусе, чтобы составить Чарли компанию, и пока все идет хорошо. Теперь у нас есть возможность поговорить. А я люблю разговаривать с Чарли.

Так или иначе, сегодня пятница, и Майкл решил проводить меня до дома.

Что, не буду лукавить, довольно-таки мило.

Ник ждет меня у ворот Труэма. В блейзере и галстуке он всегда выглядит сногсшибательно. Солнце бликует на нашивке «РЕГБИ» над школьным гербом. На носу у Ника очки-рейбаны. Нас с Майклом он замечает издалека.

— Как жизнь? — Ник кивает, пряча руки в карманы. Ремень адидасовской сумки тянется у него через грудь.

— Нормально, — отвечаю я.

Ник внимательно смотрит на Майкла:

— Майкл Холден.

Майкл держит руки за спиной:

— А ты Ник Нельсон.

Я вижу, как настороженность Ника ослабевает из-за неожиданно нормальной реакции Майкла.

— Ага. Я помню тебя. По Труэму. Ты пользуешься дурной славой.

— Да, знаю, я потрясающий.

— Круто.

Майкл улыбается:

— Николас Нельсон. У тебя поистине шикарное имя.

Ник смеется так тепло, словно они с Майклом дружат много лет:

— Знаю!

Стайка труэмских парней проносится мимо, подгоняемая сотней неведомых причин. Машины на дороге не движутся. Десятиклассницы из Хиггса льнут к десятиклассникам из Труэма возле ворот в паре метров от нас. Я замечаю по меньшей мере три парочки. Боже.

Чешу лоб, чувствуя, как меня одолевает волнение.

— А где Чарли?

Ник вскидывает брови и поворачивается к зданию школы:

— Он единственный в классе, кому есть дело до античной литературы, так что, возможно, Роджерс втянул его в бесконечный разговор о греческих пословицах или…

— Тори-и-и!

Я резко разворачиваюсь. Бекки спешит ко мне через дорогу, огибая машины, фиолетовые локоны развеваются у нее за спиной.

— Бен сказал, ему нужно забрать из Труэма какую-то прошлогоднюю работу, аттестационную или что-то в этом духе, так что я подожду тут с вами, ребят, — выпаливает она, подбежав к нам. — Не хочу стоять одна, как неудачница какая-нибудь.

Я улыбаюсь. В последнее время мне стало сложновато натягивать на себя улыбку в присутствии Бекки, но я очень стараюсь.

Майкл и Ник смотрят на нее с непроницаемым выражением лица.

— А что вы все здесь делаете?

— Ждем Чарли, — говорю я.

— А, точно.

— Может, пойдем поищем его? — предлагает Ник.

Но ни один из нас не двигается с места.

— Мы словно «В ожидании Годо», — бормочет Майкл.

Я слышала об этой пьесе Беккета, но понятия не имею, какое отношение она имеет к нам.

И тут, видимо, чтобы сделать ситуацию еще более неловкой, откуда ни возьмись появляется Лукас.

Ник поднимает руки.

— Лукас! Дружище! — Они обнимаются по-мужски, но в исполнении Лукаса это смотрится слегка нелепо. Потом переходят к обмену любезностями, и каждый из них щедро пересыпает речь словечками вроде «дружище» и «приятель» до тех пор, пока Майкл не фыркает демонстративно: «Да господи боже».

К счастью, Лукас и Ник его вроде бы не слышат. Я тихо смеюсь.

— А что вы здесь делаете? — спрашивает Лукас, намеренно делая вид, что не замечает Майкла.

— Ждем Чарли, — говорит Ник.

— Жду Бена, — вторит ему Бекки.

— А не хотите пойти их поискать? Мне тоже нужно в школу, забрать свою аттестационную работу по искусству.

— Вот и Бен за ней пришел, — говорит Бекки.

Всякий раз, когда она упоминает его имя, Ник хмурится. Но может, мне только кажется.

— Ладно, пойдем, — говорит он и поправляет солнечные очки.

— Мы не можем, — шепчет Майкл, источая сарказм до того неуловимый, что его слышу только я. — Почему же? Мы ждем Чарли. Ах.

Должно быть, он цитирует ту пьесу, но я не читала «В ожидании Годо» и не смотрела, поэтому смысл цитаты от меня ускользает.

Ник разворачивается на месте и направляется к школе. Бекки немедленно идет за ним. И мы тоже.

Я тут же вспоминаю, почему отказалась от идеи переводиться в Труэм в шестом классе. Мальчишки вокруг нас кажутся мне не просто незнакомцами. Я будто в западне. Когда мы заходим в главное здание, стены словно становятся всё выше и выше, тусклые лампы тревожно мигают, и перед глазами вспышкой проносится образ из прошлого: затылок Майкла, который ведет меня посмотреть пробники экзамена по математике. Это было год назад. Мы то и дело проходим мимо старых ржавых радиаторов, и ни один из них не производит ни капли тепла. Я начинаю дрожать.

Майкл идет слева от меня.

— Я и забыл, каково здесь. Эту школу построили из несчастья.

Мы бредем по бесконечным коридорам, которые словно материализуются у нас под ногами. Майкл насвистывает. Местные странно поглядывают на нас, особенно на Майкла. Один из парней постарше кричит: «Эй! Майкл Холден — придурок!» — и Майкл, развернувшись, показывает ему два больших пальца. Мы проходим через двойные двери и оказываемся в лабиринте шкафчиков. Это немного похоже на раздевалку в Хиггсе. Сначала кажется, что тут никого, но потом мы слышим голос:

— Какого хрена ты про меня наплел?

Мы застываем.

А голос продолжает:

— Не помню, чтобы я разрешал тебе говорить всякую чушь про меня своей сестре.

Кто-то неразборчиво бормочет что-то в ответ. И я уже знаю кто. Думаю, все знают.

Смотрю на Бекки. Я давно не видела у нее такого выражения лица.

— Не смеши меня. Готов поспорить, тебя так и подмывало всем растрепать. Все знают, что ты всего лишь придурок, который любит привлекать к себе внимание. Все знают, что тебе только это и нужно. Теперь ты врешь своей сестре, чтобы она могла рассказывать всякое дерьмо направо и налево? Думаешь, ты лучше других, потому что не ешь, а теперь вернулся в школу и, пусть ты даже не смотрел в мою сторону с тех пор, ### ####### # ##### ### думаешь, можешь говорить про меня всякую хрень?

— Понятия не имею, что ты там слышал, — отвечает Чарли, теперь уже громче, — но я ничего никому не рассказывал. В любом случае я поверить не могу, что ты до сих пор боишься, что люди узнают.

Слышится звук удара и грохот. Я срываюсь с места и бегу туда прежде, чем успеваю сообразить, чтó делаю. Поворачиваю за угол и вижу Чарли: он лежит, скорчившись, на полу. Ник налетает на Бена сбоку и впечатывает в стену возле шкафчиков, а я падаю на колени возле Чарли и кладу руки ему на лицо. Мне страшно, что ему снова больно, очень больно. Меня трясет, мир вокруг словно расплывается, Ник кричит: «Пошел ты!» — а потом Майкл с Лукасом оттаскивают его в сторону, а я все еще сижу рядом с младшим братом, руки у меня дрожат, а в голове бьется одна мысль: зря я открыла глаза сегодня утром, зря я открыла глаза вчера, зря я вообще открыла глаза…

— Урод заслужил это! — кричит Бен, надсадно дыша. — Он хренов лжец!

— Он ничего мне не рассказывал, — говорю я на удивление спокойно. А в следующий миг уже кричу: — ОН ВООБЩЕ МНЕ НИЧЕГО НЕ РАССКАЗЫВАЛ!

Теперь все молчат. Бен тяжело дышит. Все, что мне казалось в нем привлекательным, сгорело и рассыпалось пеплом.

Майкл опускается на колени рядом со мной, оставляя Ника на попечении Лукаса. Чарли открыл глаза, но вид у него растерянный, что вполне ожидаемо для человека, которого ударили в лицо.

— Ты знаешь, как меня зовут? — спрашивает Майкл. Он вдруг стал сам на себя не похож — кто этот серьезный, собранный всезнайка?

Пусть не сразу, но Чарли отвечает:

— Майкл Холден. — А потом добавляет с полубезумной улыбкой: — Меня раньше никогда не били по лицу. Это первый раз.

Во взгляде Ника что-то меняется, ### — # ## ### ## #### ##### # ####, ######## #####.

— Наверное, надо отвезти его в больницу. У тебя что-то болит?

Чарли поднимает руку, водит пальцами перед лицом, потом опускает:

— Думаю… со мной все в порядке.

— Возможно, у него сотрясение, — говорит Ник.

— Я не хочу в больницу, — твердо отвечает Чарли.

Я оборачиваюсь. Бекки куда-то тихо испарилась, Бен пытается встать на ноги, а Лукас, кажется, не знает, куда себя деть.

Чарли на удивление быстро встает. Интересно, синяк у него останется? Он смотрит на Бена, и в глазах Бена читается…

Страх.

— Я никому не скажу, — говорит Чарли, — потому что я, в отличие от тебя, не сволочь. — Бен фыркает, но Чарли пропускает это мимо ушей. — Жаль только, что ты ничем не отличаешься от остальных.

— Да пошел ты, — рявкает Бен в ответ, но голос у него дрожит, словно он вот-вот расплачется. — # ##, # #### ######, ##### ## ###.

Ник дергается, он готов снова на него броситься, но заставляет себя сдержаться.

Когда мы уходим, я на секунду встречаюсь взглядом с Беном. Выражение его лица меняется: теперь это не ненависть, а… мне бы очень хотелось назвать это сожалением, но я сомневаюсь. К горлу подкатывает тошнота. Думаю, что бы такого сказать Бену на прощание, но не нахожу нужных слов. Надеюсь, от моего взгляда ему хочется умереть.

Кто-то кладет руку мне на запястье, и я поворачиваю голову.

— Пойдем, Тори, — говорит Лукас.

И я послушно иду.

Ближе к выходу из раздевалки — ладонь Лукаса греет мою спину, Ник с Майклом поддерживают Чарли с двух сторон — я замечаю Бекки. По какой-то причине она забилась в конец ряда шкафчиков. Наши взгляды пересекаются. Я знаю, что она порвет с Беном. Должна порвать. Она ведь все слышала. Она моя лучшая подруга. А Чарли — мой брат.

Я не понимаю, что сейчас произошло.

— Нам стоит пожалеть Бена? — спрашивает кто-то, наверное Майкл.

— Почему люди не могут быть счастливы? — спрашивает кто-то, наверное я.

Кто-то звонит мне на мобильный в 9:04 утра, но я еще в постели, и телефон чуть дальше, чем на расстоянии вытянутой руки, поэтому я даже не пытаюсь взять трубку. В 9:15 кто-то звонит уже на домашний и ко мне в комнату заглядывает Чарли, но я делаю вид, что сплю, и Чарли уходит. Кровать шепчет, чтобы я не покидала ее. Шторы защищают меня от солнечного света.

В 14:34 папа распахивает дверь, вздыхает и что-то бормочет. Мне вдруг становится тошно, и, повалявшись еще пять минут, я все-таки спускаюсь вниз, чтобы упасть на диван в гостиной.

Заходит мама — ищет вещи для глажки.

— Ты одеваться собираешься? — спрашивает она.

— Нет, мам. Я больше никогда не буду одеваться. Буду ходить в пижаме до самой смерти.

Она ничего не отвечает и уходит.

Зато в гостиной появляется папа:

— Значит, ты все-таки жива.

Я молчу, потому что вообще не чувствую себя живой.

Он садится рядом:

— Скажешь мне, что происходит?

Нет, не скажу.

— Знаешь, если хочешь быть счастливой, надо постараться. Приложить хоть немного усилий. Проблема в том, что ты просто не пытаешься.

Я пытаюсь. Пыталась. Целых шестнадцать лет.

— Где Чарли? — спрашиваю я.

— У Ника. — Папа качает головой. — До сих пор не верится, что Чарли ударил себя по лицу битой для крикета. Это ребенок просто притягивает неприятности.

Я ничего не говорю.

— Погулять сегодня не планируешь?

— Нет.

— Почему так? А как там Майкл? Ты могла бы снова провести день с ним.

Я не отвечаю, и папа смотрит на меня:

— А Бекки? Она что-то давно к нам не заходила.

И снова я молчу.

Папа вздыхает и закатывает глаза:

— Подростки.

Можно подумать, тот факт, что я подросток, объясняет все в моем поведении.

И папа уходит, пыхтя и вздыхая.

Я сижу на кровати, завернувшись в одеяло, в одной руке банка с диетическим лимонадом, в другой — телефон. Нахожу номер Майкла в списке контактов и нажимаю зеленый значок с трубкой. Не знаю, зачем я ему звоню. Наверное, это папа во всем виноват.

Меня сразу переключает на голосовую почту.

Роняю телефон на кровать и перекатываюсь. Теперь я укрыта одеялом со всех сторон.

Разумеется, я не должна рассчитывать, что он в любое время будет тут как тут. У него, в конце концов, есть своя жизнь. Семья, подготовка к экзаменам и все такое. Его существование не вертится вокруг меня.

Просто я нарцисс.

Роюсь в одеяле и наконец откапываю ноутбук. Открываю. Если у меня закрадываются сомнения по какому-либо поводу, я первым делом лезу в гугл.

А сейчас я определенно сомневаюсь. Насчет всего.

Набираю в поисковой строке «Майкл Холден», нажимаю «поиск».

Майкл Холден — не такое уж редкое имя. Гугл нашел мне кучу Майклов Холденов, в особенности много ссылок на страницы в Myspace. Неужели этой сетью еще кто-то пользуется? Профилей в твиттере тоже вылезло немало, но моего Майкла Холдена среди них нет. Да и не похож он на парня, который ведет твиттер. Я вздыхаю и закрываю ноут. Ну, я хотя бы попыталась.

И тут, словно я призвала его, закрыв ноутбук, начинает звонить телефон. Хватаю трубку — на экране светится имя Майкла Холдена. Преисполнившись совершенно незнакомого мне энтузиазма, нажимаю зеленую кнопку:

— Алло?

— Тори! Что случилось?

Я трачу намного больше времени, чем необходимо, на то, чтобы придумать ответ:

— Эм… Да ничего.

За голосом Майкла я различаю негромкий гул толпы.

— А ты где? Что там у тебя?

На этот раз он молчит дольше обычного.

— А, да. Я же тебе не сказал. Я на катке.

— А. Тренируешься?

— Нет. У меня… У меня вроде как соревнования сегодня.

— Соревнования?

— Ага!

— Какие соревнования?

Он снова замолкает.

— Ну, это… Полуфинал национального первенства по конькобежному спорту среди юниоров.

Желудок ухает куда-то вниз.

— Послушай, мне пора. Обещаю, я позвоню тебе, когда все закончится, ладно? И забегу к тебе вечером!

— …Хорошо.

— Ну всё, потом поговорим!

Он вешает трубку. Я отнимаю телефон от уха и смотрю на экран.

Полуфинал национального первенства по конькобежному спорту среди юниоров.

Это не какие-то дурацкие местные соревнования.

Это…

Это очень важно.

Вот куда он хотел меня пригласить, но я сказала, что не пойду, потому что буду тусить с Лукасом. А потом решила и с Лукасом не встречаться.

Не теряя больше ни секунды, я выскакиваю из кровати.

Велосипед Чарли я оставляю перед катком. На часах 16:32, уже темно. Наверное, я все пропустила. Даже не знаю, зачем я сюда приехала, но я должна была попытаться. Интересно, сколько длятся гонки конькобежцев?

И почему Майкл не стал мне ничего рассказывать?

Я бегу — да, в самом деле бегу — через пустое фойе и двойные двери на арену. Болельщики россыпью сидят на трибунах вокруг катка, справа от меня ждут на скамьях взвинченные конькобежцы. Некоторые выглядят лет на шестнадцать, другие — на двадцать пять. Я плохо определяю возраст на вид.

Подхожу к пластиковому ограждению и иду вдоль него до ворот — они чуть пониже ограждения. Теперь я могу заглянуть на каток.

Гонки в самом разгаре. На миг я теряюсь: не знаю, куда и на кого смотреть, потому что все участники выглядят одинаково в своих облегающих костюмах и круглых шлемах. Восемь парней проносятся мимо меня, в лицо прилетает порыв ветра, разметавший волосы — я забыла привести их порядок перед тем, как выскочила из дома, — а на повороте они наклоняются так низко, что почти задевают лед кончиками пальцев. Не понимаю, как они не падают.

Когда они проносятся мимо меня во второй раз, я наконец узнаю́ Майкла: он поворачивает голову, и я вижу выпученные глаза под большими очками и до нелепости сосредоточенное выражение лица. Он находит меня глазами, разворачивается, его волосы откидываются назад, а лицо — на нем написано даже не удивление, а нечто большее — замирает на одном уровне с моим. И я тут же понимаю: что-то изменилось.

Майкл смотрит пристально. Возможно, на меня. Его лицо расширяется, озаряется, мир вокруг словно затягивается туманом. Я прижимаю ладонь к пластиковому ограждению, и все внутри меня устремляется к ногам.

Я даже не уверена, что он меня видит. Я ведь не кричу, как болельщица. Я просто стою.

Он вырывается вперед. Толпа взрывается, но потом другой парень, похожий скорее на размытое пятно, отрывается от группы конькобежцев, догоняет Майкла, обгоняет Майкла, и я понимаю, что гонка закончилась. Майкл пришел вторым.

Я отхожу от катка в тень трибун, пока участники соревнований идут к воротам. Мужчины в спортивных костюмах приветствуют мальчишек, один из них похлопывает Майкла по спине, но что-то не так, с Майклом определенно что-то не так.

Он не Майкл Холден.

Он снимает коньки и очки. Снимает шлем, перчатки и бросает их на пол.

Его лицо искажается злобной гримасой, он сжимает кулаки с такой силой, что кожа на костяшках пальцев белеет. Не обращая внимания на мужчину в спортивном костюме, он стремительно шагает через скамейки к ряду шкафчиков и без всякого интереса заглядывает в них. Он тяжело дышит, его грудь вздымается и опадает. А потом он с пугающей злобой начинает молотить по шкафчикам, сдавленно подвывая от ярости. Затем разворачивается, пинает груду гоночных шлемов, и те рассыпаются по полу. Он вцепляется в свои волосы так, словно хочет выдрать их с корнем.

Я никогда не видела Майкла в таком состоянии.

Знаю, мне не следует так удивляться. Сколько мы знакомы, три недели? Но мое впечатление о людях редко меняется, а если и меняется, то не так резко. Странно: когда видишь, что человек постоянно улыбается, невольно думаешь, что он все время счастлив. Странно: когда человек добр к тебе, приходишь к выводу, что он в целом «хороший». Я и помыслить не могла, что Майкл может так серьезно к чему-то относиться. И так сильно злиться. Это все равно что видеть, как плачет отец.

Но больше всего меня пугает то, что абсолютно никто в этой бурлящей толпе ничего не замечает.

Поэтому, кипя от негодования, я проталкиваюсь к Майклу. В тот миг я ненавижу всех этих людей за их равнодушие. Я отпихиваю их, не сводя глаз с Майкла Холдена. Наконец я вырываюсь из тисков толпы и вижу, как он маниакально терзает клочок бумаги, который достал из кармана. Несколько секунд я не знаю, как реагировать. А потом слышу, как говорю:

— Правильно, Майкл Холден. Разорви эту чертову бумажку.

Он тут же выпускает ее из рук, разворачивается и указывает точно на меня.

И гнев на его лице сменяется грустью.

— Тори, — говорит он, но я не слышу, только догадываюсь по движению его губ.

На Майкле облегающий спортивный комбинезон, лицо красное, волосы мокрые от пота, глаза все еще вращаются от ярости, но это снова он.

Никто из нас не знает, что сказать.

— Ты пришел вторым, — выпаливаю я, хотя он и без меня в курсе. — Это было потрясающе.

Выражение его лица — обессиленное, печальное, такое странное — не меняется. Он достает из кармана очки и надевает.

— Я не выиграл, — говорит он. — Не прошел квалификацию.

Майкл отводит взгляд. Кажется, он вот-вот заплачет.

— Я не знал, что ты придешь. Думал, ты мне привиделась. — Он замолкает. — И ты впервые назвала меня Майклом Холденом.

Он по-прежнему часто дышит, грудь ходит ходуном. В спортивном комбинезоне из спандекса Майкл выглядит старше и выше. Форма у него почти целиком красная, с парой оранжевых и черных пятен. С этим комбинезоном у Майкла связана целая жизнь, о которой я не имею ни малейшего представления: сотни часов на льду, тренировки, соревнования, проверки выносливости, попытки правильно питаться. Я ничего об этом не знаю. Но я хочу знать.

Я несколько раз открываю и закрываю рот.

— Ты часто злишься? — наконец спрашиваю я.

— Я всегда злюсь, — отвечает он.

Мы молчим.

— Обычно другие чувства перевешивают, но я всегда злюсь. А иногда… — Его взгляд рассеянно скользит вправо. — Иногда…

Толпа гудит, и меня снова охватывает ненависть к этим людям.

— Что случилось у вас с Лукасом? — спрашивает он.

Я вспоминаю телефонные звонки, на которые не ответила, потому что «спала».

— А. Да. Нет. Это не… нет. Я плохо себя чувствовала.

— Понятно.

— Ты знаешь… На самом деле Лукас не нравится мне… ну, в этом смысле, — говорю я.

— Ладно.

Несколько невыносимо долгих мгновений мы оба молчим. В лице Майкла что-то меняется. Я как будто замечаю проблеск надежды, но, может, я ошибаюсь.

— Не собираешься ругать меня? — спрашивает он. — Не скажешь, что это просто соревнования по конькам? Что это особо ничего не значит?

Я обдумываю его слова:

— Нет. Для тебя значит.

Он улыбается. Я бы сказала, что он снова стал похож на настоящего Майкла, но это не так. В его улыбке появилось что-то новое.

— Счастье — плата за глубокие мысли, — говорит он.

— Это ты кого сейчас процитировал?

Он подмигивает мне:

— Себя.

Я снова одна в толпе, и меня охватывает странное чувство. Это не счастье. Я знаю, это замечательно, что Майкл занял второе место на квалификационных соревнованиях, но думать я могу только о том, что в искусстве лгать он ничуть не уступает мне.

Нам не удалось выяснить, чей это дом, но «третий дом от моста» действительно стоит прямо у реки. Разросшийся сад спускается прямо к воде, которая упорно лижет прибрежную грязь. К дереву привязана старая гребная лодка, которой не пользовались уже, наверное, лет сто, а за рекой простирается ровный загородный пейзаж. Окутанные вечерним сумраком луга сливаются с горизонтом, словно сами не знают, где кончается земля и начинается небо.

Эта «встреча» оказывается вовсе не встречей.

Это домашняя вечеринка.

А чего я ожидала? Я ожидала, что увижу расставленные рядами стулья. Закуски. Докладчика. Возможно, сделанную в Power Point презентацию.

К вечеру похолодало, то и дело принимается сыпать снег. Мне очень хочется оказаться в своей кровати, желудок сводит от напряжения. Ненавижу вечеринки. Всегда ненавидела и всегда буду ненавидеть. У меня даже нет для этого никаких причин: я просто их ненавижу и ненавижу людей, которые на них ходят. У меня нет оправданий. Это смешно.

Мимо группы курящих мы идем к открытой двери.

На часах почти десять. Грохочет музыка. В этом доме явно никто не живет — тут почти нет мебели, за исключением пары шезлонгов, расставленных в гостиной и во внутреннем дворике. Интерьер оформлен в нейтральной цветовой гамме. Единственное, что придает этому дому хоть каплю жизни, — развешанная по стенам впечатляющая коллекция картин. Еды нет, но повсюду виднеются бутылки и разноцветные рюмки. Люди слоняются по комнатам и коридорам, многие курят, причем некоторые — ######, мало кто сидит.

Я узнаю кучу девчонок из Хиггса, хотя Майкл не думает, что кто-то из этих завсегдатаев вечеринок стоит за проделками Солитера. Ребят постарше я не знаю. Некоторым на вид лет двадцать, если не больше. Честно говоря, от их присутствия мне становится не по себе.

Понятия не имею, чтó я здесь делаю. Я замечаю одиннадцатиклассницу, с которой болтала на вечеринке у Бекки, — ту, что оделась в костюм Доктора Кто. Она одна, как и в прошлый раз, и выглядит слегка потерянной. Медленно бредет по коридору с пустыми руками, тоскливо разглядывает картину, на которой изображена мокрая от дождя мощеная улица с красными зонтиками, залитая теплым светом из окон кафе. Интересно, о чем она думает. Подозреваю, что наши мысли сходятся. Она меня не замечает.

Первыми знакомыми, которых нам удается отыскать, оказываются Бекки и Лорен. Мне следовало догадаться, что они придут, учитывая, что они не пропускают ни одной вечеринки в городе. И о том, что они напьются в стельку, мне тоже следовало догадаться. Бекки машет в нашу сторону свободной рукой — в другой она сжимает бутылку.

— Господи, это же Тори и Майкл! Ребята! — Она несколько раз хлопает Лорен по плечу. — Лорен! Лорен! Гляди, это же Спролден!

Лорен хмурится.

— Эй! Я думала, мы остановились на варианте «Мори»! Или «Тайкл»! — Она вздыхает. — Блин, имена у вас неудачные, никак они не складывается. Из них не получится ни Клейн, ни Ромиона, и Дестиэль, ни Мертур… — Девчонки прыскают со смеху.

А я начинаю еще больше нервничать:

— Я и не подозревала, что вам интересен Солитер.

Бекки машет бутылкой, пожимает плечами и закатывает глаза.

— Ну, вечеринка есть вечеринка… Не знаю… какой-то парень… Ну, в смысле, Солитер, мы типа проникли в «Солитер». — Она прижимает палец к губам. — Тсс. — Отпивает из бутылки. — Слушай, слушай, ты знаешь, что это за песня? Мы никак не можем вспомнить.

— Это Nirvana. Smells Like Teen Spirit.

— А, точно, точно, Господи, я так и думала. Просто в тексте песни нет названия.

Я смотрю на Лорен, которая оглядывается по сторонам в полном изумлении.

— Лорен, ты как, в порядке?

Она возвращается на землю и хихикает.

— Отпадная вечеринка, скажи? — Лорен поднимает руки в жесте «я не знаю». — Полно горячих парней и бесплатная выпивка!

— Ну, если тебе такое нравится, — говорю я, чувствуя, как все мое желание быть милой медленно испаряется.

Лорен делает вид, что не услышала меня, и они с Бекки уходят, смеясь над какой-то ерундой.

Мы с Майклом обходим вечеринку по кругу.

Она не похожа на те, что показывают в кино или в сериалах про подростков на четвертом канале, где все происходит в замедленной съемке, свет мигает, люди прыгают, подняв руки. Нет, в настоящей жизни все иначе. Люди просто стоят по углам.

Майкл заговаривает то с одним, то с другим и каждого спрашивает про Солитера. Мы натыкаемся на Риту, которая тихо тусуется с группой моих одногодок. Заметив меня, она машет, а значит, я тоже должна с ней поздороваться.

— Привет, — говорит она, когда я подхожу. — Как там Чарли? Я слышала, он подрался. Вроде как с Беном Хоупом, да?

В этом городе ничего не скроешь, поэтому неудивительно, что все уже знают.

— Чарли ни с кем не дрался, — быстро говорю я и откашливаюсь. — Да, он в порядке. Синяк остался, но все нормально.

Рита понимающе кивает:

— А, хорошо. Рада, что он не сильно пострадал.

После этого мы с Майклом оказываемся на кухне в окружении выпускников. Майкл клянется и божится, что в жизни не разговаривал ни с одним из них.

— Никто, вообще типа никто не знает, кто за этим стоит, — утверждает одна девчонка. — Ходят слухи, что это какой-то торговец недвижимостью или учитель, которого вышвырнули из школы, и он теперь хочет отомстить.

— Не расходитесь, — перебивает ее парень в бейсболке с надписью «КАЧОК». — И продолжает обновлять блог. Я слышал, жара начнется, когда они опубликуют новый пост.

Остальные замолкают. Я смотрю на устланный газетами пол. Взгляд цепляется за заголовок «27 ПОГИБШИХ» и фотографию сгоревшего здания.

— Почему? — спрашивает Майкл. — С чего вы так решили?

Но парень только моргает, как рыба, и смотрит на него:

— А ты почему не пьешь?

Я решаю вести себя как нормальный человек и отправляюсь на поиски какого-нибудь напитка. Майкл исчезает, поэтому я достаю откуда-то большую старую бутылку и сижу одна на улице в шезлонге, чувствуя себя хорошо пожившим мужем-алкоголиком. Уже одиннадцать, все напились. Ди-джей — кем бы он ни был — перемещается в сад, и вскоре становится уже не разобрать, где я — в небольшом городе или на музыкальном фестивале в Рединге. ##### #### ######## # ####### #### # #####: ### ######## # #### ###, ###### ###### ######## ##### #####, # ###### ## #### ##### ## ###### ## ######. #######, ### ######## ##########. ###### ### ############# ########.

Я встаю и иду искать Майкла, но содержимое бутылки оказывается крепче, чем я рассчитывала, и в следующий миг я понимаю, что полностью потерялась во времени и пространстве и не имею ни малейшего представления о том, что я делаю. Я снова обнаруживаю себя в прихожей перед картиной с залитой дождем мостовой, красными зонтиками и теплыми окнами кафе. Не могу оторвать от нее взгляд. Потом все-таки заставляю себя отвернуться и замечаю в противоположном конце коридора Лукаса. Не знаю, видел он меня или нет, но он быстро исчезает в ближайшей комнате. Я бездумно бреду куда-то и теряюсь в доме. Красные зонтики. Теплые окна кафе.

Майкл появляется из ниоткуда, хватает меня за руку и уводит из того места, где я очутилась, — вроде бы это была кухня, помню только море кепок Boy London и брюк-чинос. Мы идем по дому, и я понятия не имею, куда мы направляемся, но не пытаюсь его остановить. Сама не знаю почему.

Мы идем, а я все смотрю на его пальцы, сомкнувшиеся на моем запястье. Может, всему виной та бутылка, к которой я приложилась, или я просто замерзла, или соскучилась по Майклу за то время, что его не было, в общем, по какой-то причине мне не дает покоя мысль о том, что очень приятно чувствовать его руку на моей руке. Не подумайте ничего плохого. Его рука просто очень большая по сравнению с моей, и такая теплая, а его пальцы обернулись вокруг моего запястья так, словно именно для этого и предназначены, словно они сложились, как кусочки мозаики. Не знаю. О чем я вообще говорю?

Наконец мы оказываемся на улице в толпе безумных танцоров. Майкл замедляет шаг и разворачивается в грязи. Он как-то странно смотрит на меня — опять же, может, мне только кажется из-за выпитого. Но все иначе. Он такой красивый. И волосы развеваются не в ту сторону, а в очках отражается огонь костра.

Наверное, он уже догадался, что я надралась.

— Потанцуешь со мной? — спрашивает он, перекрикивая толпу.

У меня вдруг случается необъяснимый приступ кашля. Майкл закатывает глаза и хмыкает. Я начинаю думать о выпускных балах и свадьбах и на пару секунд забываю, что мы всего лишь в каком-то саду и земля под ногами похожа на раскисшее дерьмо, а люди вокруг одеты почти одинаково.

Он отпускает мое запястье и приглаживает волосы рукой, а потом смотрит на меня так долго, что кажется, будто это длится целый год. Интересно, что он видит? Затем, без предупреждения он хватает меня за обе руки и в буквальном смысле опускается передо мной на колени.

— Пожалуйста, потанцуй со мной, — просит он. — Знаю, что танцы — это нелепо, что они давно устарели и тебе такое не по душе, да и мне, честно говоря, тоже, и этот вечер скоро закончится, и все разойдутся по домам к своим ноутбукам и пустым кроватям, и завтра мы все будем одни, а в понедельник нам придется пойти в школу… Но мне кажется, если ты хотя бы попробуешь потанцевать, то на несколько минут ты, возможно, почувствуешь, что все это, что все эти люди… не так плохи.

Я опускаю голову и смотрю ему в глаза.

Потом начинаю смеяться и тоже опускаюсь на колени.

А затем делаю кое-что очень странное.

Едва я оказываюсь на коленях — тут я ничего не могу с собой поделать, — я почти падаю вперед и обнимаю Майкла.

— Да, — говорю я ему на ухо.

Тогда он обнимает меня за талию, помогает встать и ведет через скопище подростков.

Мы оказываемся в центре толпы, сосредоточившейся вокруг ди-джея.

Майкл кладет руки мне на плечи. Наши лица разделяет всего пара сантиметров. Музыка гремит так, что ему приходится кричать:

— Да, Тори! Они включили The Smiths! Играют чудесные Smiths, Тори!

The Smiths — это известная в интернете группа, а если точнее, группа, которую многие, к несчастью, слушают лишь потому, что их лидер Моррисси обладает винтажной самоуничижительной крутостью, которой многим так не хватает. Если бы интернет был страной, то песня There is a Light That Never Goes Out стала бы ее национальным гимном.

Я слегка отстраняюсь:

— А у тебя… у тебя есть блог?

Майкл озадаченно моргает, но потом улыбается и качает головой:

— Господи, Тори! Я обязательно должен вести блог, чтобы любить The Smiths? Разве существует такое правило?

Наверное, в этот самый миг я решаю, что сегодня вечером я ни о чем не буду волноваться: ни о блогах, ни об интернете, ни о фильмах, ни о том, во что одеты окружающие. Да, да, я буду развлекаться, я отлично проведу время в компании своего единственного друга Майкла Холдена, и мы будем танцевать, пока не задохнемся, а потом вернемся домой к своим пустым постелям. И когда мы начинаем прыгать, глупо улыбаясь и глядя друг на друга, и на небо, и в никуда, а Моррисси поет о застенчивости, мне в голову действительно закрадывается мысль, что, может быть, не все так плохо.

В 00:16 я захожу в дом, потому что, если я срочно не воспользуюсь туалетом, мой мочевой пузырь лопнет. Все ждут обновления в блоге «Солитер» — если верить последним слухам, пост должны выложить в 00:30. Все вокруг уткнулись в телефоны. Когда я выхожу из туалета, то вижу Лукаса: он сидит в углу один и с кем-то переписывается. Заметив мой взгляд, он вскакивает, но не идет ко мне, а наоборот — уходит. Как будто старается меня избегать.

Я следую за ним в гостиную — хочу извиниться за то, что забыла о наших сегодняшних планах, — но он меня не видит. Я смотрю, как он подходит к Эвелин. Сегодня она надела серьги-кольца, высокие каблуки, легинсы с перевернутыми распятиями и куртку из искусственного меха. Растрепанные волосы Эвелин собрала в пучок на макушке. Лукас ей под стать тоже в хипстерском наряде: в футболке оверсайз с логотипом Joy Division с подвернутыми рукавами, обтягивающих джинсах и ботинках-дезертах. Он что-то говорит Эвелин, она кивает в ответ. Ну вот, думаю я. Что бы он там ни говорил, они с Эвелин явно встречаются.

Я снова выхожу на улицу. Наконец-то пошел снег. Музыку выключили, но народ не спешит разбредаться: все кричат и пытаются поймать снежинки ртом. Я наблюдаю со стороны. Снежинки падают на воду и растворяются, становятся частью реки, которая течет мимо меня к морю. Я люблю снег. Он все делает красивым.

И тут я снова вижу Бекки.

Она тискается с парнем возле дерева, и я точно могу сказать, что Бекки до сих пор не протрезвела: они даже не целуются. Я собираюсь отвернуться, но они чуть сдвигаются в сторону, и я понимаю, чтó это за парень.

Бен Хоуп.

Не знаю, как долго я стою на улице, но в какой-то миг он открывает глаза и видит меня. Бекки тоже смотрит в мою сторону. Она хихикает, а потом до нее доходит. Я чувствую, как выпитое подкатывает к горлу и выплескивается на снег раньше, чем я успеваю прикрыть рот, — я ловлю рукой лишь воздух. Бен с Бекки отшатываются от меня, потом он убегает в дом. Бекки остается под деревом.

Когда я подхожу к ней и протягиваю руку, она только вскидывает брови и спрашивает:

— Что?

Лучше бы я умерла. Но я только бессильно сжимаю и разжимаю кулаки.

Бекки смеется:

— Ради бога, да что такое?

Бекки предала меня. Потому что ей наплевать.

— Все, что я о тебе думала, ложь, — говорю я.

— Не понимаю, о чем ты.

— Значит, мне это привиделось?

— Ты что, пьяная?

— Ты мерзкая сука, — говорю я. Кажется, я кричу, но не могу сказать точно. Я лишь на семьдесят процентов уверена, что говорю все это вслух. — Я-то думала, что ты просто забывчивая, но теперь у меня есть прямое доказательство того, что тебе наплевать на всех и вся.

— Да что…

— Не притворяйся, что не понимаешь, чтó ты сейчас сделала. У тебя есть хоть капля гордости? Ну же, скажи что-нибудь в свою защиту. Мне не терпится выслушать твои оправдания. Что, скажешь, я всё не так поняла?

Глаза Бекки наполняются слезами. Как будто она действительно расстроилась.

— Я не…

— Тебе нечего сказать, да? Ведь я твоя маленькая наивная подружка, чья жалкая грустная жизнь позволяет тебе чувствовать себя лучше. Тут ты абсолютно права. Я вообще ни в чем не разбираюсь. Но знаешь, в чем я разбираюсь? В мерзких суках. Если увижу одну, то сразу узнаю. Ну давай, плачь крокодильими слезами, если хочешь. Но на самом деле тебе же все равно, да?

Бекки явно протрезвела, и, пусть голос у нее немного дрожит, она все равно кричит на меня:

— Да? Это ты ведешь себя как мерзкая сука! Господи боже, да уймись ты уже!

Я молчу. Это очень плохо. Я должна остановиться. Но не могу.

— Прошу прощения, но ты хоть представляешь, какое дно только что пробила своим предательством? Ты хоть понимаешь, что такое дружба? Я не думала, что человек может быть настолько самовлюбленным, но я определенно ошибалась. — Кажется, я плачу. — Ты убила меня. Ты в буквальном смысле меня убила.

— Успокойся! О господи, Тори!

— Ты только что доказала, что все и всё в этом мире — дерьмо. Отлично. Молодец. Пять баллов. Пожалуйста, удали себя из моей жизни.

Вот и всё. Я исчезла. Меня нет. Полагаю, мой случай не уникален. Улыбки, объятия, годы дружбы, праздники, откровения под покровом ночи, слезы, телефонные звонки, миллионы сказанных друг другу слов — все это ничего не значит. Бекки наплевать. Всем наплевать.

Снег застилает мне глаза, а может, это слезы. Спотыкаясь, я иду обратно в дом. Стоит мне войти, как люди начинают кричать и размахивать телефонами над головой. Я не могу перестать плакать, но все равно достаю мобильный и открываю страницу с блогом «Солитер». Там новый пост.

Вокруг меня бушует человеческое торнадо, люди кричат, бегут разом во все стороны, и я не могу вырваться из толпы. Через несколько минут столпотворение стихает, и водоворот превращается в односторонний поток, который выносит меня из дома. Все собираются в саду.

Кто-то кричит:

— Это карма, ублюдок!

При чем здесь карма?

Два парня держат Бена Хоупа, пока еще несколько бьют его руками и ногами. Кровь брызгает на снег, и каждый удар сопровождается дикими воплями восторженных зрителей. Ник и Чарли стоят в толпе в нескольких метрах от Бена, ### ######## ##### ## ###, у обоих на лицах застыло непроницаемое выражение. Чарли шагает вперед, словно хочет вмешаться, но Ник дергает его назад и показывает телефон. Чарли кивает, и Ник набирает 999[21], потом подносит трубку к уху.

Я не смогла защитить Чарли, и теперь Солитер делает это за меня. Кажется, от меня никогда не было никакого толку.

Или же дело не в Чарли.

Я вспоминаю, что Майкл сказал мне в кафе «Ривьера».

Господи.

Может, все дело во мне.

Я смеюсь, хотя по щекам до сих пор бегут слезы, смеюсь так, что сводит живот. Дура, какая же я дура. Самовлюбленная идиотка. Дело никогда не бывает во мне.

Еще один удар. Толпа взрывается радостными криками, люди салютуют бутылками, словно они на концерте, словно они счастливы.

Никто не пытается помочь Бену.

Никто

никто

Я не знаю, что делать. Если бы все это происходило в кино, я бы вышла вперед и стала героиней, которая остановит это фальшивое правосудие. Но мы не в кино. И я не героиня.

Поэтому я начинаю паниковать. Скрываюсь в толпе и просачиваюсь на другую сторону. Перед глазами все плывет. Где-то в городе воют сирены. Скорая помощь? Полиция? Справедливость превыше всего? Терпение убивает?

Майкл снова выскакивает из ниоткуда и хватает меня за плечи. В мою сторону он даже не смотрит, все его внимание — как и внимание остальных собравшихся — сосредоточено на избиении Бена Хоупа. Он наблюдает, но ничего не делает. Ему все равно.

Я сбрасываю его руку и бормочу как безумная:

— Вот кто мы такие. Солитер. Мы можем просто… Они… Они же убьют его. Думаешь, что встретил плохих людей, а потом встречаешь тех, кто еще хуже. Они ничего не делают, они не… Да мы ничем не лучше. Мы ничего не делаем, и в этом наша вина. Нам все равно. Все равно, что они могут его убить…

— Тори. — Майкл снова обнимает меня за плечи, но я отступаю, и его рука падает. — Я отвезу тебя домой.

— Я не хочу, чтобы ты отвозил меня домой.

— Я твой друг, Тори. Так поступают друзья.

— У меня нет друзей. Ты мне не друг. Прекрати делать вид, что тебе не все равно.

Я ухожу прежде, чем он успевает сказать хоть слово. Я бегу. Прочь из этого дома. Прочь из этого сада. Прочь из этого мира. Великаны и демоны встают на моем пути, и я преследую их. Кажется, меня сейчас стошнит. Неужели все мне это чудится? Никакая я не героиня. Забавно, потому что это правда. Я начинаю смеяться, а может быть, я плачу. Может, теперь мне все равно. Может, сейчас я отключусь. Может, я умру в двадцать семь.

Лукас всегда был плаксой. В начальной школе не проходило и дня, чтобы он не разревелся. Наверное, поэтому мы с ним и дружили: меня его плач ничуть не смущал.

Это происходило постепенно. За несколько минут до начала на лице у него возникало странное выражение — не грустное, но как будто он проигрывал в голове телепередачу и наблюдал за тем, как разворачиваются события. Он опускал глаза, но на землю не смотрел. Потом падали первые слезы. Причем он всегда молчал. Не издавал и вздоха.

Не думаю, что у Лукаса были серьезные причины для плача. Полагаю, все дело в его характере. Если он не плакал, мы играли в шахматы, сражались на световых мечах или устраивали бои покемонов. А если плакал, мы читали. Да, в моей жизни было время, когда я читала книги.

И мне всегда было очень хорошо, когда мы сидели вот так, вдвоем. Забавно, но ни с кем больше у меня таких отношений не сложилось. Может, разве что с Бекки. В самом начале.

Когда мы с Лукасом перешли в среднюю школу, то думали, что будем продолжать общаться. И как, наверное, случается со всеми, кто дружил в младших классах, ничего у нас не получилось. За все эти годы мы встретились лишь раз — разумеется, до этих событий. Это была случайная встреча на центральной улице. Мне было двенадцать. Лукас сказал, что отправил мне по почте пасхальное яйцо. На дворе уже был май. Я со своего дня рождения не получила ни одной посылки.

Вечером того дня я подписала ему открытку. Написала, что надеюсь, мы еще можем быть друзьями, дала ему адрес своей электронной почты и в качестве завершающего штриха нарисовала нас двоих. Я так и не отправила ту открытку. Несколько лет она пролежала в глубине верхнего ящика письменного стола, пока я не затеяла генеральную уборку. Найдя открытку, я порвала ее на мелкие клочки и выкинула.

Эти мысли проносятся у меня в голове, пока я брожу по школе в понедельник. Лукаса нигде не видно. До сих пор я сидела в своем углу, жаловалась на дерьмовую жизнь и даже не пыталась что-то исправить. Ненавижу себя за это. Я ничем не лучше тех людей в субботней толпе, которые и не подумали помочь Бену. Боюсь, так продолжаться не может.

Майкла тоже нигде не видно. Наверное, он решил порвать со мной навсегда. Что ж, справедливо. Я опять облажалась. Классическая Тори.

Так или иначе, я хочу поговорить с Лукасом о том, чтó случилось в субботу. Я должна извиниться за то, что нарушила обещание и не встретилась с ним. Сказать, что ему больше не нужно меня избегать.

Дважды я, кажется, замечаю, как его длинные конечности исчезают за углом, но стоит мне догнать его, как всякий раз выясняется, что это очередной долговязый узколицый старшеклассник. Лукас не заглядывает в общий зал ни перед уроками, ни на перемене, ни во время обеда. Вскоре я забываю, что ищу кого-то, и просто бесцельно брожу по школе. Несколько раз проверяю телефон, но в блоге всего одно новое сообщение.

Бекки и Наша компашка не разговаривают со мной весь день.

Бен Хоуп не попал в больницу. И даже нельзя сказать, что он серьезно пострадал. Кто-то его жалеет, кто-то говорит, что он получил по заслугам за свою #########. А я уже не знаю, что думать. Когда мы обсуждали это с Чарли, он выглядел потрясенным до глубины души.

— Это я во всем виноват, — морщась, сказал он. — Я виноват в том, что Бен разозлился, и в том, что Солитер…

— Никто ни в чем не виноват, — перебила его я. — Кроме Солитера.

Во вторник Кент просит меня задержаться после урока литературы. Бекки, судя по выражению лица, тихо надеется, что у меня серьезные неприятности, но Кент молча ждет, пока все выйдут из класса. Он сидит за своим столом, руки сложены на груди, очки небрежно сдвинуты на лоб.

— Тори, мне кажется, нам нужно обсудить твое эссе о героях «Гордости и предубеждения».

— …

— Оно получилось очень злым.

— …

— Почему ты решила написать именно так?

— Потому что я ненавижу эту книгу.

Кент потирает лоб:

— Да, это я понял.

Он достает мое эссе из папки и кладет на стол между нами.

— Простите, мистер Кент, — зачитывает он, — но я не смогла прочитать «Гордость и предубеждение». Я почувствовала отвращение с самой первой строчки, и мне этого хватило. — Кент быстро поднимает на меня глаза, потом переходит к следующему абзацу. — Увы, Элизабет Беннет и не думала влюбляться в мистера Дарси, пока он был «несовершенным». Только когда он проявил свои лучшие качества, она решила, что примет Пемберли и сто миллионов дохода в год. Ну ничего себе. Создается впечатление, что никто из героев этого романа не способен увидеть за внешностью величие других. Да, Элизабет стала жертвой предубеждений. Я поняла это. Я поняла это, Джейн Остен. Отличная работа.

— Ага, — говорю я. — Точно.

— Подожди, я еще не закончил, — хмыкает Кент. Он переходит к заключению: — Вот почему в моих глазах настоящий герой — мистер Дарси. Он продолжает бороться, несмотря на то что его грубо отвергают и осуждают. «Гордость и предубеждение» — история борьбы человека за то, чтобы другие видели его таким, каким он сам себя видит. Поэтому мистера Дарси нельзя назвать обычным героем. Обычный герой храбр, уверен в себе, дерзок. А мистер Дарси стеснителен, он зациклен на себе и неспособен отстаивать свой характер. Но он влюблен, и, боюсь, в мире литературы только это имеет значение.

Наверное, мне должно быть стыдно за свое сочинение, но я стыда не чувствую.

Кент снова вздыхает:

— Интересно, что ты отождествляешь себя с мистером Дарси.

— Почему?

— Большинство учеников считают, что Элизабет — самая сильная героиня.

Я смотрю Кенту в глаза не мигая:

— Мистеру Дарси приходится мириться с тем, что все ненавидят его по надуманным причинам, и он даже не жалуется. На мой взгляд, это признак сильного характера.

Кент снова хмыкает:

— Элизабет Беннет называют одной из самых сильных женщин в литературе девятнадцатого века. Я так понимаю, ты не феминистка.

— Я феминистка, — отвечаю я. — Мне просто не нравится эта книга.

Кент широко улыбается и молчит.

Я пожимаю плечами:

— Я написала то, что думаю.

Кент задумчиво кивает:

— Что ж, справедливо. Только на экзамене, пожалуйста, выбирай выражения. Ты умная, а за это могут снизить оценку.

— Хорошо.

Он протягивает мне эссе.

— Послушай, Тори. — Кент почесывает подбородок, шурша щетиной. — Я заметил, что у тебя значительно снизилась успеваемость по экзаменационным предметам. — Он делает паузу и моргает. — В прошлом году ты показывала отличные результаты. Особенно по английской литературе.

— В прошлом семестре я получила четыре за пробный экзамен по социологии, — говорю я. — Все не так плохо.

— А по литературе ты получаешь практически одни двойки. Люди, которые получили высший балл за экзамен по английской литературе в средней школе, не должны получать двойки в старшей.

— …

— У тебя есть мысли, почему так происходит?

Он настороженно смотрит на меня.

— Наверное… Я просто… разлюбила школу.

— И почему?

— Мне… невыносимо здесь находиться. — Голос подводит меня. Я смотрю на часы на стене класса. — Мне пора. У меня урок музыки.

Кент медленно кивает.

— Думаю, в своем отношении к школе ты не одинока. — Он отворачивается и смотрит в окно. — Но такова жизнь.

— Ага.

— И если ты зациклишься на ненависти к школе, тебе так и не захочется быть здесь. Ты будешь стоять на своем. Не сможешь сдаться.

— Точно.

— Ладно.

Я выбегаю из класса.

В конце школьного дня я сталкиваюсь с Лукасом у шкафчиков, и на этот раз деваться ему некуда.

Он стоит с Эвелин и тем парнем с челкой. Они зажимают носы, потому что примерно час назад Солитер взорвал в школе несколько бомб-вонючек. Классический розыгрыш, отвратительный и совершенно бессмысленный. Но сегодня большинство, кажется, на его стороне. В коридоре пахнет тухлыми яйцами. Я прикрываю нос и рот воротником свитера.

Лукас, Эвелин и Парень-с-Челкой увлечены разговором, причем они явно обсуждают что-то важное. Но поскольку недавно я стала человеком грубым и высокомерным, я вмешиваюсь без малейших угрызений совести:

— Почему ты меня избегаешь?

От неожиданности Лукас едва не роняет несколько папок на кольцах. Он смотрит на меня поверх головы Эвелин и убирает руку от носа:

— Виктория. Боже.

Эвелин и Парень-с-Челкой оборачиваются и, посверлив меня подозрительными взглядами, уходят. Я встаю перед Лукасом. Он перекидывает сумку через плечо.

— Ты уверен, что Эвелин не твоя девушка? — Я все еще закрываю лицо воротником свитера.

— Что? — У него вырывается нервный смешок. — С чего ты взяла?

— Как ни посмотрю, вы всегда вместе. Вы точно не встречаетесь тайком?

Лукас несколько раз моргает:

— Что? Нет. Нет.

— Врешь?

— Нет.

— Значит, злишься на меня из-за того, что я забыла про нашу встречу в субботу?

— Нет. Честное слово, нет.

— Тогда почему ты меня избегаешь? Я не видела тебя с тех самых пор, как… Ну, на этой неделе.

Лукас убирает папки на кольцах в шкафчик и достает большой альбом для рисования:

— Я тебя не избегаю.

— Не лги.

Он вздрагивает.

Я поняла. С самого начала семестра Лукас изо всех сил старался снова со мной подружиться. А я вела себя как последняя сволочь. Только потому, что я ненавижу заводить друзей, я была с ним груба, не обращала на него внимания, сама его избегала и не потрудилась сделать ни единого шага ему навстречу. То есть, как обычно, выставила себя полной тварью без особых на то причин. Я поняла. Мне сложно общаться с людьми. Но после случившегося в субботу мне кажется, что не общаться, может быть, даже хуже.

А теперь Лукас, судя по всему, знать меня не желает.

— Послушай, — я убираю ворот с лица, чувствуя, как меня переполняет отчаяние, — мы же когда-то были лучшими друзьями. Я не хочу, чтобы ты от меня прятался. Прости, что забыла про субботу. У меня такое часто вылетает из головы. Но ты один из трех человек, с которыми я когда-либо дружила. И я не хочу с тобой не разговаривать.

Лукас приглаживает волосы рукой. Теперь они заслоняют его лоб.

— Я… даже не знаю, что сказать.

— Скажи, почему ты прятался от меня в субботу вечером?

Что-то неуловимо меняется. У Лукаса начинают бегать глаза.

— Я не могу находиться рядом с тобой, — говорит он и добавляет чуть тише: — Не могу.

— Что?

Он захлопывает шкафчик. Грохот разносится по коридору.

— Мне надо идти.

— Просто…

Но он уходит. А я еще с минуту стою возле его шкафчика. Запах тухлых яиц усиливается, как и моя ненависть к Солитеру. Лукас забыл толком закрыть шкафчик, поэтому я не могу удержаться и заглядываю внутрь. Там лежат три папки на кольцах: по английской литературе, психологии и истории. А еще стопка листов. Я беру один: это статья по психологии о том, как справляться со стрессом. На картинке изображена девочка, обхватившая голову руками. Немного напоминает знаменитую картину «Крик». Автор статьи предлагает для борьбы со стрессом заниматься спортом или выписать свои проблемы на листочек. Я кладу ее обратно и закрываю шкафчик.

К нам приехали бабушка с дедушкой. В первый раз за несколько месяцев. Мы сидим за обеденным столом, и я стараюсь ни с кем не встречаться взглядом, но постоянно замечаю, как мама встревоженно смотрит то на дедушку, то на Чарли. Папа сидит между Чарли и Оливером. Я во главе стола.

— Чарли, мама сказала, ты вернулся в команду по регби, — говорит дедушка. Когда он хочет что-то сказать, то наклоняется вперед, словно боится, что мы его не расслышим. Вряд ли это возможно — он разговаривает в два раза громче всех остальных. Но думаю, такое поведение типично для дедушек. — Чудо, что они согласились принять тебя назад. Ты же действительно подвел их, столько времени отсутствовал.

— Да, это очень мило с их стороны, — отвечает Чарли. Он держит вилку и нож, руки его лежат по бокам от тарелки.

— Такое чувство, что мы Чарли сто лет не видели, — говорит бабушка. — Правда, Ричард? В следующий раз, наверное, у тебя уже будут жена и дети.

Чарли выдавливает из себя вежливый смешок.

— Пап, не передашь мне пармезан? — просит мама.

Дедушка передает ей пармезан.

— Команде по регби не обойтись без тощенького вроде тебя. Ну, ты понимаешь, чтобы бегал. Если бы ты раньше нормально питался, то нарастил бы достаточно мышц, чтобы стать основным игроком. Но уже поздно об этом переживать. Я лично виню твоих родителей. Нужно было давать тебе больше овощей — брокколи там, шпината — в раннем возрасте.

— Папа, ты же не рассказал нам про свою поездку в Оксфорд, — говорит мама.

Я сижу, уткнувшись в тарелку. На ней лазанья. Я пока не съела ни кусочка.

Тайком достаю из кармана телефон — мне пришло сообщение. Днем я сама написала Лукасу.

Папа уже доел, но я не тороплюсь, чтобы прикрыть Чарли.

— Тори, а у тебя как дела? — спрашивает бабушка. — Нравится в старшей школе?

— Да, конечно. — Я улыбаюсь. — Там здорово.

— Наверное, теперь к вам относятся как ко взрослым.

— Ага, точно.

— На уроках интересно?

— Да, очень.

— Уже решила, куда будешь поступать?

Я улыбаюсь:

— Пока нет.

Бабушка кивает.

— А пора бы уже задуматься, — ворчит дедушка. — Это очень важное решение. Один неверный шаг, и просидишь в офисе до конца своей жизни. Как я.

— А как там Бекки? — спрашивает бабушка. — Такая милая девочка. Будет замечательно, если вы останетесь подругами даже после окончания школы.

— У нее все хорошо. Просто замечательно.

— Волосы у нее такие чудесные, длинные.

— А ты, Чарли? Уже думал, какие предметы выберешь в старшей школе?

— Да, ну, я точно возьму античные языки и литературу, английскую литературу, а вот насчет остального не уверен. Может, музыка? Или психология.

— В какую школу пойдешь?

— Наверное, в Хиггс.

— Хиггс?

— Школа Харви Грина. Где Тори учится.

Бабушка кивает:

— Понятно.

— Школа для девочек? — фыркает дедушка. — Там дисциплиной и не пахнет. Растущим мальчикам нужна дисциплина.

Я громко стучу вилкой по тарелке. Дедушка косится на меня, потом снова смотрит на Чарли:

— Ты же завел в своей школе хороших друзей. Зачем их бросать?

— Мы сможем видеться после уроков.

— Твой друг Николас, он ведь старшеклассник в Труэме, разве нет?

— Ну да.

— Так почему ты не хочешь остаться с ним?

От этих слов Чарли чуть не подавился:

— Дело не в этом, мне просто кажется, что в Хиггсе учителя лучше.

Дедушка качает головой:

— Образование… Разве оно важнее дружбы?

Я больше не могу это выносить, внутри все кипит от злости. Сославшись на боль в животе, я встаю из-за стола. Уже на выходе из гостиной я слышу, как дедушка говорит:

— У девочки слабый желудок. Совсем как у ее брата.

Я пришла первой. Сажусь за столик перед кафе «Ривьера». Мы договорились встретиться в девять, на часах — без десяти. На улице безлюдно, не шумит река, но из окна над моей головой доносятся слабые отголоски какой-то инди-группы — может, это Noah and the Whale, или Fleet Foxes, или Foals, или The xx, или что-то вроде того, я в последнее время с трудом их различаю. Играет музыка, а я жду Лукаса.

Жду до девяти. До девяти пятнадцати. Потом жду до половины десятого.

В 22:07 вибрирует мой мобильный.

Я очень долго не могу оторвать взгляд от этого сообщения. Одно-единственное слово, даже без точки, и крохотный бессмысленный крестик.

Кладу телефон на стол и поднимаю глаза к небу.

Когда идет снег, небо светлее. Я выдыхаю, и облако пара проплывает над моей головой.

Потом я встаю и иду домой.

На школьном собрании в среду старшеклассники рассаживаются по пяти разделенным на секции рядам. Нужно занять все свободные места, иначе все в актовый зал не влезут, поэтому особо выбирать не приходится. Так я случайно оказываюсь между Ритой и Бекки.

Пока зал медленно заполняется, Бен Хоуп — синяки у него с лица еще не сошли, но в школу он вернулся — смотрит прямо на меня. Он не выглядит злым или напуганным, не пытается подчеркнуто меня игнорировать. Нет, вид у него скорее грустный, словно он вот-вот заплачет. Возможно, потому что популярным ему уже не быть. На этой неделе я не замечала их с Бекки вместе: наверное, не зря я закатила истерику, и Бекки ко мне все-таки прислушалась. Я думаю о Чарли. О том, где Майкл. И хочу, чтобы Бен исчез.

Кент уже взял слово. Он говорит о женщинах. Эту тему поднимают почти на всех собраниях.

— …но я буду с вами предельно честен. В нашем мире вы, женщины, автоматически оказываетесь в невыгодном положении. — Бекки справа от меня никак не может определиться: то ли правую ногу закинуть на левую, то ли левую на правую. Я изо всех сил стараюсь не ерзать. — Не думаю… что многие из вас понимают, как вам на самом деле повезло.

Я начинаю едва слышно считать, сколько пауз Кент делает в каждом предложении. Бекки не спешит ко мне присоединиться.

— Возможность… посещать… лучшую школу для девочек… в графстве… это невероятная привилегия.

Лукас сидит в двух рядах впереди меня. Он случайно встретился со мной взглядом, когда пробирался на свое место, и я не потрудилась отвернуться. Нет, я продолжила смотреть ему в глаза. На самом деле я даже не злюсь на него за то, что он не пришел вчера. Я вообще ничего не чувствую.

— Знаю, многие из вас… жалуются, что им тяжело, но, пока вы не столкнетесь с реальным миром, в котором придется по-настоящему работать, вы не поймете, что такое… тяжелый труд.

Рита вдруг похлопывает меня по колену, а потом протягивает листок со школьным гимном. Под строчками «Любовь засияет» она написала: «Ты сама ото всех закрываешься!!!!!!»

— Когда вы закончите школу, вас ждет сильное потрясение. В школе с вами обращаются на равных.

Я несколько раз перечитываю слова Риты, потом смотрю на нее. Она ведь просто моя знакомая. Мы даже не друзья.

— Чтобы достичь своих целей… вам придется работать усерднее, чем мужчинам. Это суровая правда жизни.

Рита пожимает плечами.

— Поэтому я надеюсь, что во время вашего обучения в этой школе вы будете ценить то, что у вас есть. Вам очень повезло. У вас есть потенциал делать то, что вам хочется, и стать теми, кем вы хотите.

Я складываю из листа с гимном бумажный самолетик, но не запускаю, потому что на собрании так делать нельзя. Все встают и начинают петь «Любовь засияет», и от слов гимна меня едва не пробивает на смех. На пути к выходу из актового зала я незаметно подкидываю самолетик Бекки в карман блейзера.

В столовой я ни к кому не подсаживаюсь и в конце концов решаю отказаться от обеда. Это ничего. Я брожу по школе. В течение дня я не раз задаюсь вопросом, где Майкл, но порой кажется, что мне абсолютно все равно.

Я не видела его с субботы.

У меня не выходят из головы его соревнования. Полуфинал национального первенства среди юниоров.

Интересно, почему он ничего мне не сказал?

Интересно, почему он не ходит в школу?

Я сижу возле теннисных кортов в окружении чаек, что довольно-таки странно — разве им не полагается улетать куда-то зимой? Сейчас пятый урок — музыка. Я всегда пропускаю музыку по средам, потому что на этом уроке мы отрабатываем выступление. Я наблюдаю за тем, как девчонки из седьмого класса выходят из школы и направляются к стадиону. Некоторые бегут, почти все смеются, и у каждой в руках — охапка хлопушек. Учителей нигде не видно. Не знаю, что сказал ученикам седьмого класса Солитер, но он явно здесь замешан.

Я достаю телефон и загружаю гугл. Вбиваю имя Майкла Холдена, потом — название нашего городка. И нажимаю «Поиск».

Как по волшебству, гугл выдает мне именно моего Майкла Холдена.

Верхняя ссылка — на статью в газете нашего графства под заголовком «Местный подросток выигрывает Национальный чемпионат по конькобежному спорту». Щелкаю на нее, жду, пока загрузится. Коленки так и подпрыгивают от нетерпения. Иногда я ненавижу интернет.

Статья почти трехлетней давности. На фотографии пятнадцатилетний Майкл — с тех пор он почти не изменился. Может, лицо не такое выразительное. И волосы чуть длиннее. И ростом он чуть пониже. На фото он стоит на подиуме с кубком и букетом цветов. И широко улыбается.

Я еду на автобусе домой, когда Майкл решает, что это идеальный момент для драматичного возвращения. Я сижу во втором ряду с конца, у окна слева, и он внезапно появляется на своем старом ржавом велосипеде — едет по дороге на одной скорости с автобусом. Стекло все грязное, снег исчиркан высохшими каплями воды, но даже так я могу разглядеть самодовольный профиль Майкла, который улыбается навстречу ветру, как довольный пес, высунувший голову в окно машины.

Он поворачивается, окидывает взглядом автобус и в конце концов видит, что я сижу прямо перед ним. Волосы у него всклокочены, куртка развевается за спиной на манер плаща, он причудливо машет рукой, а потом с такой силой хлопает ладонью по стеклу, что глупая ребятня в салоне разом перестает швыряться чем они там швырялись — и теперь все смотрят на меня. Я тоже поднимаю руку и машу Майклу, чувствуя себя крайне неловко.

Он продолжает крутить педали, пока я не выхожу из автобуса, то есть еще добрых десять минут. К этому времени снова начинает падать снег. Я говорю Нику и Чарли, чтобы шли дальше без меня. Оставшись одни, мы садимся на садовую ограду, к которой Майкл прислонил свой велосипед. Я замечаю, что он сегодня не в школьной форме.

Поворачиваю голову влево, чтобы заглянуть ему в лицо. Майкл на меня не смотрит. Я жду, когда он заговорит, но он молчит. Словно пытается меня спровоцировать.

Мне потребовалось больше времени, чем нужно, чтобы осознать: я хочу быть с ним рядом.

— Я хочу… извиниться, — выдавливаю я из себя.

Он озадаченно моргает, поворачивается ко мне и мягко улыбается:

— Все в порядке.

Я коротко киваю и отвожу взгляд.

— Мы ведь уже через это проходили, — говорит он.

— Через что?

— Через неловкие извинения.

Я мгновенно вспоминаю про «маниакально-депрессивную психопатку». Но это не то же самое. Я тогда повела себя глупо, а Майкл не сдержался. Это были просто слова.

И я совсем его не знала.

В Майкле до сих пор осталась эта искра. Этот свет. Но теперь я чувствую в нем нечто большее. Это нельзя увидеть, можно только найти.

— Где ты был? — спрашиваю я.

Он тоже отводит взгляд и хмыкает:

— Меня отстранили от занятий. На полдня в понедельник и на весь день вчера и сегодня.

Это звучит до того нелепо, что я прыскаю со смеху:

— Неужели наконец довел кого-то до нервного срыва?

Он хихикает, но смех его звучит как-то странно.

— Честно говоря, я бы не удивился. — Он меняется в лице. — Но нет, я… выругался перед Кентом.

Я фыркаю:

— Выругался? Тебя отстранили от занятий за то, что ты выругался?

— Ага. — Он чешет в затылке. — Оказывается, в Хиггсе существуют какие-то правила на этот счет.

— «Добро пожаловать в Страну угнетения», — киваю я, цитируя Бекки. — И как же так вышло?

— Наверное, все началось на истории. Пару недель назад мы сдавали пробный экзамен, и в понедельник нам объявили оценки. Учительница попросила меня задержаться после уроков, потому что я, как и ожидалось, написал просто ужасно. Кажется, я получил единицу или что-то в этом духе. Она на меня наехала, начала рассказывать, как я ее разочаровал, что я даже не стараюсь. И я, знаешь, слегка взбесился, потому что я-то как раз старался. Но она всё продолжала и продолжала, потом достала мое эссе, ткнула в него пальцем и такая: «Это, по-твоему, что такое? Полная бессмыслица. Где проблема? Где обоснование своей точки зрения? Где вывод?» В конце концов она потащила меня в кабинет Кента, как какого-то первоклашку. — Майкл замолкает и по-прежнему не смотрит на меня. — А Кент начал толкать речь о том, что я должен прикладывать больше усилий, что я уделяю недостаточно внимания учебе. Я пытался защищаться, но ты же знаешь Кента — как только я начал с ним спорить, он взял этот свой покровительственный тон, и я еще больше разозлился. Но учителя же просто не могут признать перед учеником, что они в чем-то не правы! Ну и дальше я… Я не хотел, оно само как-то выскочило, в общем, я сказал: «Да вам же на самом деле насрать!» И после этого меня отстранили.

Я вспоминаю, чтó Ник рассказал о Майкле в начале семестра. Но история о его выходке не кажется мне странной. Если честно, я впечатлена.

— Да ты бунтарь, — говорю я.

Майкл бросает на меня долгий взгляд.

— Ага, — говорит он наконец. — Я просто восхитителен.

— Но учителям действительно насрать.

— И мне стоило об этом помнить.

Теперь мы оба смотрим на дома на противоположной стороне улицы. Закатное солнце окрасило окна в оранжевый цвет. Я ковыряю носком ботинка снег на тротуаре. Хочу спросить Майкла про конькобежный спорт, но в то же время мне кажется, что это меня не касается. Это слишком личное.

— Мне без тебя было очень скучно, — признаюсь я.

Следует долгая пауза.

— Мне тоже, — говорит Майкл.

— Ты слышал, что сегодня устроили семиклассницы?

— Да… Это было потрясающе.

— А я видела все своими глазами. На пятом уроке в среду я всегда сижу на стадионе, так что это произошло прямо передо мной. Там получился… настоящий дождь из конфетти.

Майкл замирает, потом медленно поворачивается ко мне:

— Надо же, как удачно совпало.

До меня не сразу доходит, на что он намекает.

Глупость какая-то. Откуда Солитеру знать, что я всегда прогуливаю урок музыки по средам и сижу на стадионе? Даже учителя почти не замечают моего отсутствия. И все же… Я невольно вспоминаю, что говорил Майкл. О «Звездных войнах». О песне Material Girl. О кошках. О скрипке. И нападение на Бена Хоупа — явно же дело было в моем брате. Но это невозможно. Во мне нет ничего особенного. Невозможно, чтобы это было связано со мной. Но…

Слишком много совпадений.

— Да, — киваю я. — Удачно совпало.

Мы одновременно встаем и идем по тротуару, который медленно заносит снегом. Майкл ведет велосипед рядом с собой, колеса оставляют позади серый след. В волосах Майкла запутались снежинки.

— И что теперь? — спрашиваю я, хотя сама точно не знаю, о каком «теперь» я говорю. Об этой минуте? Об этом дне? Об остатке нашей жизни?

— Теперь? — Кажется, мой вопрос заставил Майкла серьезно задуматься. — Теперь мы будем праздновать и наслаждаться своей юностью. Разве не этим мы должны заниматься?

Я неожиданно ловлю себя на том, что улыбаюсь.

— Да. Именно этим и должны.

Мы идем дальше. Вместо крохотных искрящихся снежинок с неба уже падают хлопья размером с монету в пять пенсов.

— Я слышал, чтó ты сказала Бекки, — вдруг говорит Майкл.

— Откуда?

— От Чарли.

— А Чарли кто рассказал?

Он качает головой:

— Не знаю.

— Когда вы успели с ним поговорить?

Майкл старается не встречаться со мной взглядом:

— На днях. Я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке…

— А почему нет? Решил, что я впала в депрессию или типа того? — спрашиваю я резче, чем нужно.

Но я не люблю, когда люди обо мне беспокоятся. Потому что беспокоиться не о чем. Не хочу, чтобы они докапывались, почему я такая, какая есть, — мне бы самой сначала с этим разобраться. А я все никак не разберусь. Я не хочу, чтобы люди вмешивались. Не хочу, чтобы лезли ко мне в голову, ковыряя то одно, то другое, подбирая осколки меня.

Если именно этим занимаются друзья, то, пожалуй, я проживу без них.

Майкл улыбается. По-настоящему улыбается. Потом смеется:

— А ты действительно не можешь смириться с тем, что людям не все равно!

Я молчу. Он прав, но сообщать ему об этом я не собираюсь.

Он перестает смеяться. Несколько минут мы шагаем молча.

Я начинаю думать о том времени — четыре недели назад, — когда я не знала Майкла. И Солитер еще не заявил о себе. Я осознаю, что сейчас происходящее вызывает у меня больше грусти, чем раньше. Очень многое заставляет меня печалиться, и кажется, словно я единственная, кто это видит. Взять хотя бы Бекки. Лукаса. Бена Хоупа. Солитера. Все так спокойно относятся к тому, что причиняют людям боль. Или они не понимают, что творят. Но я-то понимаю.

Проблема в том, что люди ничего не делают.

Проблема в том, что я ничего не делаю.

Просто сижу и жду, что кто-то другой со всем разберется.

В конце концов мы с Майклом оказываемся на окраине города. Уже смеркается, и, пока мы идем, зажигаются фонари, заливая землю желтым светом. Широкий проулок между двумя большими домами выводит нас к заснеженным полям, раскинувшимся между городом и рекой. Мазки белого, серого, голубого; все вокруг туманно, размыто, как залитое дождем ветровое стекло, как картина.

Я останавливаюсь. Время замирает, я словно покинула землю. Я словно покинула эту Вселенную.

— Красиво как, — выдыхаю я. — Правда ведь, снег — это красиво?

Я жду, что Майкл со мной согласится, но нет.

— Не знаю, — отвечает он. — Снег холодный. Выглядит, конечно, романтично, но из-за него все вокруг становится холодным.

— Итак, Тори. — Кент пробегает глазами мое новое эссе. — И каково же твое мнение на этот раз?

Сейчас пятница, время обеда. Заняться мне особо нечем, поэтому я решила пораньше сдать следующее эссе по английской литературе: «Является ли замужество центральной проблемой романа „Гордость и предубеждение“?». Кажется, у Кента сегодня настроение поговорить — ненавижу в людях эту черту.

— Я написала нормальное эссе.

— Я знал, что ты можешь, — кивает он. — И все же я хочу знать, чтó ты думаешь.

Я пытаюсь вспомнить, о чем я думала, когда писала. В понедельник в обед? Или во вторник? Все дни слились воедино.

— Ты считаешь, что замужество — центральная проблема произведения?

— Это определенно проблема. Но не центральная.

— По-твоему, Элизабет вообще не волнует брак?

Я мысленно перебираю сцены из фильма:

— Волнует. Но она не думает об этом, когда рядом мистер Дарси. Как будто он не ассоциируется у Элизабет с замужеством. Для нее это две разные проблемы.

— И что же, по-твоему, является центральной проблемой «Гордости и предубеждения»?

— Сами герои. — Я прячу руки в карманы блейзера. — Они практически всю книгу пытаются привести то, какими они являются, в соответствие с тем, какими их видят.

Кент снова кивает, словно ему известно что-то недоступное мне.

— Интересно, интересно. Большинство сказало бы, что главная тема романа — любовь. Или классовая система. — Он убирает мое эссе в картонную папку. — Ты много читаешь дома, Тори?

— Я не читаю.

Кажется, он удивлен.

— И тем не менее ты выбрала продвинутый курс английской литературы.

Я пожимаю плечами.

— А чем ты занимаешься для развлечения?

— Для развлечения?

— У тебя же есть хобби? У всех есть хобби. Я, например, в свободное время читаю.

Мои хобби — пить диетический лимонад и вести себя как язвительная сволочь.

— Раньше я играла на скрипке.

— Ну вот видишь. Хобби.

Мне не нравится, какой смысл люди вкладывают в это слово. Оно вызывает у меня ассоциации с рукоделием. Или гольфом. Чем-то, чем занимаются жизнерадостные члены общества.

— Но я бросила.

— Почему?

— Не знаю. Мне разонравилось играть.

Кент кивает уже в сотый раз, барабанит пальцами по колену:

— Что ж, зато честно. А чем тебе нравится заниматься?

— Наверное, смотреть кино.

— А друзья? Тебе нравится проводить время с друзьями?

Я задумываюсь над ответом. Мне должно нравиться проводить время с друзьями. Ведь так заведено у людей. Они развлекаются с друзьями. Вместе ищут приключения, путешествуют, влюбляются. Ссорятся, расстаются, потом снова находят друг друга. Так ведут себя обычные люди.

— Кого ты можешь назвать своим другом?

И снова я не тороплюсь с ответом, а мысленно составляю список.

1. Майкл Холден — наиболее квалифицированный кандидат на должность друга.

2. Бекки Аллен — была лучшей подругой, но это уже в прошлом.

3. Лукас Райан — смотри выше.

Интересно, а до них у меня были друзья? Никого не могу вспомнить.

— Чем меньше друзей, тем проще. — Кент вздыхает и скрещивает руки на груди, затянутой в твидовый пиджак. — Но у дружбы есть множество преимуществ.

Понятия не имею, о чем он.

— Неужели друзья действительно так важны?

Кент с хлопком складывает ладони:

— Подумай о фильмах, которые ты смотрела. У большинства героев, которые добиваются успеха и становятся счастливыми, есть друзья, так? И чаще всего речь идет об одном или двух близких друзьях. Взять, к примеру, Дарси и Бингли. Джейн и Элизабет. Фродо и Сэма. Друзья важны. Одинокие люди обычно выступают в роли отрицательных героев. Нельзя полагаться только на себя, хотя иногда и кажется, что так проще жить.

Я не согласна с этим утверждением, поэтому молчу.

Кент подается вперед:

— Да ладно тебе, Тори. Приди в себя. Ты можешь лучше.

— Лучше, чем что? Простите, что мои оценки не так хороши.

— Не говори глупостей. Ты же понимаешь, что дело не в оценках.

Я угрюмо смотрю на Кента.

Он саркастично хмурится в ответ:

— Очнись, Тори. Пришло время постоять за себя. Ты не можешь и дальше упускать возможности.

Я встаю и разворачиваюсь, чтобы уйти.

Когда я уже открываю дверь, Кент едва слышно бормочет мне вслед:

— Ничего не изменится, пока ты не захочешь что-то изменить.

Я закрываю за собой дверь и невольно задаюсь вопросом: может, весь этот разговор мне приснился?

Последний урок у нас посвящен самоподготовке, так что я сижу в общем зале и то и дело поглядываю на Бекки, которая работает за другим столом. Она в мою сторону даже не смотрит. Эвелин тоже здесь — битый час не отрывает глаза от телефона.

Я проверяю свой блог, там сообщение.

Перехожу в блог «Солитер». В верхнем посте сейчас гифка с маленьким мальчиком, который выдувает мыльные пузыри. Вихрь пузырей взмывает в небо, и камера провожает их, а солнце подсвечивает розовым, оранжевым, зеленым и синим. Потом гифка возвращается к началу, и мы снова видим маленького мальчика, выдувающего пузыри. И все повторяется: мальчик, пузыри, небо, мальчик, пузыри, небо.

Дома даже мама замечает, что во мне что-то изменилось. Она без особого энтузиазма пытается меня разговорить, но я только запираюсь в комнате. Побродив немного из угла в угол, я ложусь в кровать. Приходит Чарли, спрашивает, в чем дело. И я только собираюсь всё ему рассказать, как начинаю плакать. Но я не роняю слезы молча, нет, я рыдаю в голос и ненавижу себя за это до такой степени, что заслоняю лицо руками. Я плачу так сильно, что не могу дышать.

— Я должна что-то сделать, — без конца повторяю я. — Я должна что-то сделать.

— С чем ты должна что-то сделать? — спрашивает Чарли, прижимая колени к груди.

— Просто… Hе знаю… Все вокруг словно с ума посходили. Весь мир сошел с ума. Я разрушила дружбу с Бекки, я продолжаю отталкивать Майкла и даже не знаю, кто для меня теперь Лукас. Моя жизнь раньше была такой нормальной. Да, мне было невыносимо скучно, но я хочу вернуться в это состояние. Мне было на все наплевать. Но тогда — в субботу — люди на той вечеринке просто стояли и равнодушно смотрели. Их вообще не волновало, что Бена Хоупа могут забить до смерти. Да, я знаю, он не слишком пострадал. Но я… я больше так не могу. Знаю, это звучит как полнейшая бессмыслица. И я раздуваю из мухи слона. Знаю, я кусок дерьма, жалкое подобие человека. Но до появления Солитера все было в порядке. Я была в порядке. Я была в порядке.

Чарли просто кивает:

— Понятно.

Он сидит со мной, пока я брежу и плачу. Немного успокоившись, я делаю вид, что уснула, и Чарли уходит. Я лежу с открытыми глазами и перебираю в голове события своей жизни. У меня уходит совсем немного времени, чтобы оказаться в нынешней точке. Решив, что уснуть я точно не смогу, я начинаю шарить по комнате в поисках хоть чего-нибудь. Нахожу в ящике стола коробку с дорогими вещами — наверное, ее можно назвать коробкой с воспоминаниями. В самом верху лежит дневник, который я вела в седьмом классе. Читаю на первой странице:

Я убираю дневник на дно ящика и несколько минут сижу без движения. Потом снова достаю его и, отыскав ножницы, начинаю кромсать: отрываю обложку и режу страницы, пока дневник не превращается в кучку похожих на конфетти бумажек у меня на коленях.

Еще в коробке с сокровищами я нахожу пустой флакон из-под мыльных пузырей. Бекки подарила мне его на день рождения много лет назад. Я обожала мыльные пузыри, хотя никак не могла смириться с тем, что внутри они пустые. А потом я вспоминаю гифку из блога «Солитер». Очередное совпадение. Еще один пункт, который можно добавить к списку: видео со скрипачами, «Звездные войны» и прочее. Я смотрю на флакон из-под мыльных пузырей и ничего не чувствую. Или же меня переполняют чувства. Я не знаю.

Нет. Я знаю.

Майкл был прав. Все это время он был прав. Солитер… обращается ко мне. Майкл был прав.

Да, в этом нет никакого смысла, но я знаю, что дело во мне. Дело с самого начала было во мне.

Я бегу в ванную: меня тошнит.

Вернувшись в комнату, я заталкиваю коробку обратно в ящик, задвигаю его и выдвигаю другой, в котором храню канцелярские принадлежности. Проверяю все ручки, рисуя безумные завитушки на клочках бумаги, и те, что не пишут, бросаю под кровать. Таких оказывается большинство. Громко напеваю, чтобы заглушить доносящиеся из окна звуки — я знаю, что они мне чудятся. Глаза то и дело наполняются слезами, потом высыхают — и снова наполняются. А я тру их так сильно, что стоит мне открыть глаза — и перед ними мелькают искры.

Я снова хватаю ножницы, по меньшей мере полчаса сижу перед зеркалом и как одержимая подстригаю секущиеся кончики. Мне под руку попадает черный маркер, и я чувствую отчаянное желание что-нибудь написать. Так что своей собственной рукой толстым черным маркером я пишу: «Я ВИКТОРИЯ АННАБЕЛЬ СПРИНГ» — отчасти потому, что в голову больше ничего не приходит, отчасти потому, что хочу напомнить себе: у меня действительно есть второе имя.

Солитер обращается ко мне. Может, намеренно, может, нет. Но я уже приняла решение: я должна с этим что-то сделать. Больше некому.

Я подхожу к прикроватной тумбочке. Достаю несколько старых ручек, непрочитанных книг, салфетки для снятия макияжа и дневник, который бросила вести. Открываю, пробегаю глазами несколько страниц, закрываю. Грусть-тоска. Я типичный подросток. И сама себе противна. Я зажмуриваюсь и задерживаю дыхание — интересно, надолго меня хватит? На сорок шесть секунд. Потом плачу, непрерывно и жалобно, на протяжении двадцати трех минут. Включаю ноутбук, листаю любимые блоги. Сама ничего не выкладываю. Не могу вспомнить, когда я делала это в последний раз.

Это были странные выходные. Я не знала, чем заняться, и поэтому два дня почти не вылезала из кровати: скроллила интернет, смотрела телевизор и т. д. и т. п. В воскресенье после обеда Ник и Чарли заглянули ко мне поболтать, и я почувствовала себя неряшливой лентяйкой. В итоге Ник с Чарли вытащили меня на местный музыкальный фестиваль, который устроили на «Глине», то есть в чистом поле сразу за мостом через реку, окаймленном редкими деревьями и покосившимися заборами.

Вместе с Ником и Чарли я шлепаю по грязи к толпе, окружившей сцену. Снег еще не идет, но обещает скоро начаться. Только садист мог решить, что январь — подходящий месяц для музыкальных фестивалей.

Какая-то инди-группа — наверняка из Лондона — играет так громко, что их слышно на противоположном конце центральной улицы. Нормального освещения на площадке нет, каждый второй держит в руках фонарь или неоновую палочку, а на краю поля полыхает высокий костер. Я чувствую себя совершенно неподготовленной. В голове мелькает мысль: может, рвануть через мост и дальше по улице обратно к дому?

Нет. Я не сбегу.

— Ты в порядке? — спрашивает Чарли, перекрикивая музыку. Они с Ником шагают чуть впереди. Ник светит в мою сторону фонариком, на секунду ослепляя.

— Пойдешь с нами? — Он показывает на сцену. — Мы хотим посмотреть.

— Нет.

Чарли только провожает меня взглядом, пока я отхожу. Ник тянет его за собой, и они растворяются в толпе.

Я тоже сливаюсь с толпой.

Тут достаточно жарко, и я почти ничего не вижу — только вспышки зеленых и желтых неоновых палочек и огни сцены. Группа выступает уже полчаса, и «Глина» больше похожа на «Болото». У меня все джинсы заляпаны грязью. Я то и дело замечаю в толпе ребят из школы и всякий раз саркастично им машу. Эвелин внезапно возникает передо мной, хватает за плечи и кричит, что не может найти своего парня, тем самым вызывая у меня приступ острой неприязни.

Вскоре я замечаю, что на земле тут и там валяются какие-то бумажки. Они буквально везде. Но только мне приходит в голову поднять одну и рассмотреть, подсвечивая фонариком на телефоне.

Это флаер. Черный фон, посередине красный символ — заключенное в круг перевернутое сердце, нарисованное до того коряво, что больше напоминает букву А.

Так что я бы сказала, что это выглядит как символ Анархии.

А под ним одно-единственное слово:

У меня начинают дрожать руки.

Но я даже не успеваю толком подумать, что бы это могло значить, — меня толкают прямо к Бекки, которая скачет возле ограждения вместе с Лорен и Ритой. Наши взгляды пересекаются.

Лукас тоже здесь, позади Риты. На нем рубашка с металлическими уголками на воротнике, «дедушкин» свитер и широкая джинсовая куртка. На ногах у него подвернутые черные джинсы и кеды Vans. Смотрю на Лукаса, и мне уже становится грустно.

Я запихиваю флаер в карман куртки.

Лукас замечает меня из-за Ритиного плеча, съеживается и пытается отступить, что довольно непросто в такой плотной толпе. Я тычу пальцем себе в грудь, не сводя глаз с Лукаса. Потом тычу пальцем в него. Потом показываю на свободный конец поля.

Он не двигается с места, и тогда я хватаю его за руку и тащу подальше от людей и грохочущих колонок.

В памяти сразу всплывает, как нам было лет десять, или девять, или восемь — и я точно так же тащила Лукаса за руку. Он никогда ничего не делал сам. А вот у меня, наоборот, это очень хорошо получалось. Наверное, мне нравилось за ним присматривать. Но неизбежно наступает момент, когда ты больше не можешь заботиться о других, потому что нужно наконец позаботиться о себе.

Впрочем, я пренебрегаю и тем и другим.

— Как тебя сюда занесло? — спрашивает Лукас. Мы вырвались из толпы и остановились неподалеку от костра. Мимо, смеясь, проходят люди с бутылками в руках, но вокруг нас образуется пустое пространство.

— Я решила что-то делать, — отвечаю я. Кладу руку ему на плечо и подаюсь вперед с самым серьезным видом: — А ты когда успел превратиться в хипстера?

Лукас аккуратно убирает мою руку:

— Я серьезно.

Группа закончила играть. На поле на миг воцаряется тишина, только голоса толпы сливаются в невнятный гул. Глаз невольно снова цепляется за флаеры, которые валяются у нас под ногами.

— Я битый час просидела возле кафе, — говорю я в надежде, что Лукасу станет стыдно. — И если ты сейчас не объяснишь, почему меня избегаешь, тогда давай уже покончим со всем этим и забудем о том, что мы друзья.

Лукас застывает, и даже в неверном свете костра видно, как кровь приливает к его щекам. А я отчетливо понимаю, что лучшими друзьями нам уже никогда не быть.

— Просто… — говорит он, — …мне очень сложно… находиться рядом с тобой…

— Почему?

Он медлит с ответом. Приглаживает волосы набок, трет глаза, поправляет воротник, чешет колено. А потом начинает смеяться.

— Ты такая забавная, Виктория. — Он качает головой. — Ужасно забавная.

У меня возникает жгучее желание врезать ему по лицу. Но вместо этого я срываюсь в истерику.

— Да бога ради! О чем ты вообще? — Я кричу, но за шумом толпы меня почти не слышно. — С ума сошел? Я не понимаю, почему ты мне это говоришь. Не понимаю, с чего ты решил снова стать лучшими друзьями, а теперь даже в глаза мне не смотришь, не понимаю, почему ты говоришь то, что говоришь, делаешь то, что делаешь, и меня это убивает! Потому что я точно так же не понимаю ничего о себе, или о Майкле, или о Бекки, или о моем брате, или вообще о ком-либо на этой сраной планете. Если ты втайне ненавидишь меня или что-то еще, так ты скажи! Я всего лишь прошу тебя прямо ответить на один простой вопрос. Одно слово, одно предложение, и в моей голове хоть что-то встанет на свои места, но НЕТ. Тебе же наплевать, да? Тебе НАСРАТЬ на мои чувства и вообще на чьи-либо. Ты такой же, как все.

— Ты ошибаешься, — бормочет Лукас. — Ты оши…

— У всех же такие серьезные проблемы. — Я трясу головой, вцепившись в нее обеими руками. И безо всякой на то причины начинаю говорить надменно: — Даже у тебя. Даже у идеального, невинного Лукаса есть проблемы.

Он таращится на меня с выражением испуганного замешательства, и я прыскаю со смеху — настолько уморительно он выглядит.

— Нет, ну правда, у всех, кого я знаю, есть проблемы. Как будто в мире вообще не осталось счастливых людей. Ничего не получается так, как должно. Даже у тех, кто кажется идеальным. Взять, к примеру, моего брата! — Мои губы растягиваются в безумной ухмылке. — Моего милого младшего брата, такого чудесного, но есть один нюанс — он не любит еду, без шуток, он буквально не любит еду, или, не знаю, он ее любит. Любит до такой степени, что воспринимает, только когда она совершенна, понимаешь?

Я снова хватаю Лукаса за плечо, чтобы он точно понял.

— И однажды он настолько устал сам от себя, так сильно на себя разозлился, до такой степени возненавидел себя за любовь к еде, что решил, что будет лучше вообще без нее обойтись. — Я смеюсь до слез. — Но это же глупо! Потому что человеку нужно есть, иначе он умрет. И тогда мой брат Чарльз, Чарли, он… он подумал, что будет проще разобраться с этим раз и навсегда! Поэтому в прошлом году он… — Я хватаю себя за запястье и поднимаю руку. — Он начал себя резать. А потом подписал для меня открытку: так и так, ему очень жаль, он не хотел, чтобы так вышло. Но вышло именно так.

Я качаю головой и смеюсь, смеюсь, смеюсь. Знаю, я слегка преувеличила масштаб трагедии. На долю Чарли выпала одна ужасная ночь, а меня послушать, так все было гораздо хуже и куда драматичнее. Но мой мозг продолжает превращать тучи в ураганы.

— И знаешь, почему мне хочется умереть? Потому что я с самого начала знала, к чему все идет, но ничего не сделала. Ничего никому не сказала, потому что решила, что мне только кажется.

Я чувствую, как по щекам бегут слезы.

— И знаешь, что самое смешное? На той открытке был нарисован торт!

Лукас молчит. Похоже, история про торт не кажется ему смешной, что довольно-таки странно. У него вырывается страдальческий стон, он поворачивается на девяносто градусов и уходит. Я вытираю слезы, достаю из кармана флаер и смотрю на него. Но со сцены снова гремит музыка, и я так замерзла, что мозг отказывается работать. Только снова и снова показывает мне ту проклятую открытку с чертовым тортиком.

— Виктория? Тори? Ты где? — кричит чей-то голос в трубке. — Где ты? С тобой все в порядке?

Я одиноко стою в стороне от толпы. Музыка стихла. Все ждут, когда начнется выступление следующей группы. Всё больше народу подтягивается к сцене, и я понимаю, что через пару минут меня снова сожмет давящая масса тел. Земля вся усыпана флаерами, и люди наконец стали их подбирать. Все происходит слишком быстро.

— Со мной все нормально, — отвечаю я. — Чарли, со мной все хорошо. Я просто стою на поле.

— Ладно. Я понял. Мы с Ником идем к машине. Ты тоже подходи.

Из трубки доносится шелест и треск — это Ник забирает у Чарли телефон:

— Тори. Послушай. Ты должна вернуться к машине прямо сейчас.

Но я едва его слышу.

Я едва слышу Ника, так как кое-что происходит.

На сцене установлен огромный экран. До сих пор на нем отображались абстрактные движущиеся фигуры и время от времени названия песен, которые исполняли группы.

Теперь же экран потемнел, и единственным источником света в толпе остались точки неоновых палочек. Меня толкают все ближе к сцене, словно людей вокруг влечет к ней неумолимая сила. Я разворачиваюсь, пытаюсь вырваться на свободу, а потом вижу парня, стоящего на противоположном берегу реки и равнодушно наблюдающего за мной.

Это Ник? Отсюда не разобрать.

— Тут что-то… что-то творится… — сдавленно бормочу я в трубку и поворачиваюсь назад к экрану.

— Тори, ты ДОЛЖНА вернуться к машине. Там сейчас начнется настоящее БЕЗУМИЕ.

Экран тем временем оживает: сначала вспыхивает ослепительно-белым, потом заливается кроваво-красным — и снова темнеет.

— Тори? Алло? Ты меня слышишь?

Посреди экрана загорается крохотная красная точка.

— ТОРИ?!

Она растет и наконец обретает форму перевернутого сердца.

Толпа визжит так, словно на сцену только что вышла сама Бейонсе.

Я нажимаю красную трубку на телефоне.

Из динамиков доносится искаженный бесполый голос:

— ДОБРЫЙ ВЕЧЕР, СОЛИТЕРИАНЦЫ.

Народ вокруг меня поднимает руки и заходится криком — от радости или от страха, я уж и не знаю, но все явно в восторге от происходящего. Толпа подается вперед, люди напирают друг на друга, лица блестят от пота, и вскоре мне становится трудно дышать.

— МЫ ОТЛИЧНО ПРОВОДИМ ВРЕМЯ?

Земля дрожит от голоса, гремящего в холодном воздухе. Я все еще сжимаю в руке флаер. Ни Лукаса, ни Бекки нигде не видно. Я должна выбраться отсюда. Раскинув локти в стороны, я разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и начинаю проталкиваться через ревущую толпу…

— МЫ ЗАГЛЯНУЛИ НА ОГОНЕК, ЧТОБЫ РАССКАЗАТЬ ОБ ОСОБОМ МЕРОПРИЯТИИ, КОТОРОЕ МЫ ЗАПЛАНИРОВАЛИ.

Я продолжаю толкаться, но все без толку — я не двигаюсь с места. Люди таращатся на экран, как завороженные, выкрикивают неразборчивые фразы…

…и тут я снова его вижу. В просветах между головами, там, на другом берегу. Я вижу того парня.

— МЫ ХОТИМ, ЧТОБЫ ЭТО СТАЛО БОЛЬШИМ СЮРПРИЗОМ. ВСЕ СЛУЧИТСЯ В БЛИЖАЙШУЮ ПЯТНИЦУ. ЕСЛИ ВЫ УЧИТЕСЬ В ШКОЛЕ ХАРВИ ГРИНА, ТО ЕСТЬ В ХИГГСЕ, ЛУЧШЕ ДЕРЖИТЕ УХО ВОСТРО.

Я щурюсь, напрягая зрение, но здесь так темно, а люди, охваченные то ли ужасом, то ли ликованием, орут так громко, что я не могу рассмотреть, кто же стоит там, у реки. Тогда я кое-как разворачиваюсь обратно к сцене; в меня то и дело впиваются локти и колени. На экране запускается обратный отсчет дней, часов, минут и секунд — и толпа вторит ему, потрясая кулаками: 04:01:26:52, 04:01:26:48, 04:01:26:45.

— ЭТО БУДЕТ КРУПНЕЙШАЯ ОПЕРАЦИЯ СОЛИТЕРА.

После этих слов в толпе запускают минимум двадцать фейерверков. Они взлетают из гущи тел, как метеоры, осыпая людей дождем искр. Один взрывается метрах в пяти от меня, и те, кто стоит совсем близко, кричат и в страхе отпрыгивают. Но в их криках все равно слышатся радость и восторг. Толпа начинает раскачиваться, и меня мотает из стороны в сторону. Сердце бьется так отчаянно, что кажется, я сейчас умру, нет, я точно умру, я умру… Наконец мне удается вырваться на открытое пространство, и я оказываюсь на берегу.

Я с ужасом оглядываюсь на толпу. Тут и там в самой гуще продолжают взмывать фейерверки всех форм и размеров. Стоя у самого края, я замечаю бегущих людей. На некоторых горит одежда. В нескольких метрах от меня девушка падает на землю, и причитающим подругам приходится оттаскивать бедняжку в сторону, чтобы ее не затоптали.

Но остальные по-прежнему наслаждаются происходящим. Словно их околдовали радужные огни.

— Тори Спринг!

На мгновение мне кажется, что ко мне обращается Солитер, и сердце сжимается, переставая биться. Но нет, это не Солитер. Это он. Я слышу, как он зовет меня. Разворачиваюсь: он стоит на том берегу реки — здесь она сужается — и подсвечивает лицо телефоном, словно собирается рассказать страшную историю. Он запыхался, на нем только джинсы и футболка. И он машет мне. Богом клянусь, у этого человека внутри собственная система отопления.

Я молча смотрю на Майкла.

У него в руке что-то вроде фляги.

— Там… там же чай?! — кричу я.

Майкл подносит флягу к лицу и разглядывает так, словно впервые видит. Потом снова смотрит на меня и, сверкая глазами, кричит в ночи:

— Чай — это эликсир жизни!

По толпе рядом со мной прокатывается очередная волна воплей. Я оборачиваюсь: люди с визгом расступаются, тыча пальцами в маленький огонек на земле всего в паре шагов от меня. Маленький огонек, который стремительно приближается к воткнутому в грязь цилиндру.

— МЫ ХОТИМ ОТДЕЛЬНО ПОБЛАГОДАРИТЬ ОРГАНИЗАТОРОВ МУЗЫКАЛЬНОГО ФЕСТИВАЛЯ «ГЛИНА», КОТОРЫЕ ОПРЕДЕЛЕННО НЕ РАЗРЕШАЛИ НАМ ПРИНЯТЬ В НЕМ УЧАСТИЕ.

Секунды через две до меня доходит, что, если я не начну шевелиться, фейерверк прилетит мне прямо в лицо.

— ТОРИ. — Голос Майкла гремит у меня в ушах, но я словно оцепенела. — ТОРИ, НЕМЕДЛЕННО ПРЫГАЙ В РЕКУ.

Я поворачиваю к нему голову. Мысль о том, чтобы смиренно принять судьбу и со всем покончить, кажется ужасно заманчивой.

На лице Майкла застыло выражение искреннего ужаса. Он замирает — и бросается в воду.

На улице ноль градусов.

— Срань… — вырывается у меня прежде, чем я успеваю себя остановить, — …господня.

— СЛЕДИТЕ ЗА ОБНОВЛЕНИЯМИ В БЛОГЕ. И ДРУГ ЗА ДРУГОМ. ВЫ ВСЕ ВАЖНЫ. ТЕРПЕНИЕ УБИВАЕТ.

Огонек уже подобрался совсем близко к цилиндру. У меня осталось секунд пять. Четыре.

— ТОРИ, ЖИВО ПРЫГАЙ В РЕКУ!

Экран снова темнеет, и вопли толпы достигают апогея. Майкл переходит реку вброд, рука с флягой — над головой, вторая тянется ко мне. Кажется, выбора у меня не осталось.

— ТОРИ!!!

Я прыгаю с берега в воду.

Время как будто замедляется. За моей спиной взрывается фейерверк. Уже в воздухе я успеваю заметить его отражение в реке: желтые, синие, зеленые и фиолетовые огни танцуют на волнах, и это почти красиво. Но только почти. Я погружаюсь в воду, подняв тучу брызг, и ноги тут же сводит от холода.

А потом в левую руку вгрызается боль.

Смотрю вниз: по рукаву ползет пламя. Майкл что-то кричит, но слов не разобрать. Я опускаю руку в ледяную воду.

— Боже мой. — Майкл все еще идет, рука с флягой по-прежнему над головой. Ширина реки тут метров десять, не меньше. — Милостивый боже, как же, нахрен, холодно!

— И ПОМНИТЕ, СОЛИТЕРИАНЦЫ: СПРАВЕДЛИВОСТЬ ПРЕВЫШЕ ВСЕГО.

Искаженный голос замолкает. Люди в спешке покидают поле и бегут к своим машинам.

— Ты в порядке? — кричит Майкл.

Я нерешительно вынимаю руку из воды. Рукав куртки сгорел целиком, рукава свитера и рубашки превратились в лохмотья. Под ними ярко краснеет обожженная кожа. Я прижимаю к ней ладонь здоровой руки. Больно. Очень больно.

— Господи боже. — Майкл пытается ускорить шаг, но я вижу, что его бьет дрожь.

Я захожу глубже в реку, хотя тело меня толком не слушается — то ли холод всему виной, то ли тот факт, что я едва избежала смерти, а может, причина в боли, раздирающей мою руку. Я бормочу, как в бреду:

— Мы угробим себя. Мы сейчас себя угробим.

Майкл расплывается в широкой ухмылке. Он уже на середине реки, вода ему по грудь.

— Тогда давай скорее, я не планировал сегодня умереть от переохлаждения.

Вода поднялась и теперь доходит мне до колен — или я сама не заметила, как шагнула вперед.

— Ты пьян?!

Майкл выпрямляет руку над головой и вопит:

— Я САМЫЙ ТРЕЗВЫЙ ЧЕЛОВЕК НА ВСЕЙ ПЛАНЕТЕ!

Вода уже мне по пояс. Нет, я что, правда захожу всё глубже?

Майкл в двух метрах от меня.

— Пойду пройдусь! Может быть, не скоро вернусь![22] — почти напевает он. А потом добавляет уже нормальным голосом: — Господи боже, я сейчас и правда замерзну до смерти.

Мне в голову приходит та же мысль.

— Что с тобой не так? — спрашивает Майкл уже спокойным голосом. Теперь можно не кричать. — Ты же… просто стояла и смотрела.

— Я чуть не умерла, — говорю я, толком его не слыша. Наверное, это все шок. — Фейерверк…

— Все хорошо. Теперь ты в безопасности. — Майкл поднимает мою руку и внимательно осматривает. Потом сглатывает, явно сдерживая ругательства. — Да, с тобой все в порядке.

— Там же люди… столько людей пострадало…

— Эй. — Он находит под водой мою вторую руку и чуть наклоняется, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. — Все хорошо. И с остальными все будет в порядке. А мы сейчас поедем в больницу.

— В пятницу, — отвечаю я невпопад. — Солитер сказал, что… все случится в ближайшую пятницу.

Мы оглядываемся, и нашим глазам предстает невероятное зрелище. С неба на поле сыплются флаеры: они летят в толпу, подгоняемые установленными на сцене вентиляторами. Тут и там продолжают взрываться фейерверки, вызывая у неразбежавшихся зрителей бурю эмоций. Это похоже на шторм, на самый настоящий шторм.

Такой, ради которого выходишь из дома, чтобы пощекотать нервы и ощутить смертельную угрозу.

— Я тебя искала, — говорю я. От холода я почти не чувствую тело.

По какой-то причине Майкл прижимает ладони к моим щекам, наклоняется еще ближе и говорит:

— Тори Спринг, я искал тебя всю жизнь.

Над рекой разносится непрекращающийся свист фейерверков, лицо Майкла переливается всеми цветами радуги, в его очках вспыхивают разноцветные огни, в воздухе над нами кружат флаеры, и мы словно в сердце урагана, темная вода сковывает нас по рукам и ногам, мы стоим почти вплотную, люди на берегу кричат и показывают на нас пальцами, но мне все равно, я даже холода не чувствую, только слабо различимую тупую боль, и мне кажется, что слезы замерзают на моих щеках, и я толком не понимаю, что происходит, но благодаря какой-то космической силе я вдруг обнаруживаю, что обнимаю Майкла, словно не знаю, что еще делать, и он обнимает меня, словно я тону, и кажется, он целует меня в лоб, а может, это просто снежинка тает на моей коже, но он совершенно точно шепчет: «Никто не должен плакать один», а может: «Никто не должен умирать один», и я чувствую, что, пока мы стоим вот так, есть крохотная надежда, что в мире еще осталось хоть что-то хорошее, и последнее, что я помню перед тем, как отключиться, что если я умру, то лучше я стану призраком, чем отправлюсь в рай.

Наверное, сегодня понедельник. Прошлая ночь — как в тумане. Помню, я очнулась на берегу реки в объятиях Майкла, помню острые прикосновения ледяной воды, помню запах его футболки, и еще помню, как убегала. Кажется, я чего-то испугалась, только не знаю чего. И не знаю, что сказать.

Я обратилась в отделение неотложной помощи — Ник и Чарли меня заставили. На руке теперь красуется повязка, но все в порядке, болит уже не так сильно. Вечером нужно будет ее снять и нанести на ожог специальную мазь. Не скажу, что жду этого с нетерпением.

Каждый раз при взгляде на повязку я вспоминаю про Солитера. И думаю о том, на что он способен.

Сегодня все выглядят ужасно счастливыми, и мне это не нравится. Солнце светит ослепительно ярко, и перед выходом из дома я надеваю солнечные очки, иначе небо, этот огромный плоский бассейн, грозит меня поглотить. В общем зале Рита подсаживается ко мне и спрашивает, что случилось с моей рукой, и я рассказываю о том, что устроил Солитер на фестивале. Она спрашивает, в порядке ли я. От этого вопроса к глазам подступают слезы. Заверив Риту, что со мной все хорошо, я убегаю. Со мной все хорошо.

Мимо меня вспышками проносится жизнь. Незнакомые девчонки сидят, откинувшись на спинки стульев. Двенадцатиклассница смотрит в окно, рядом смеются ее подруги. На стене — ламинированная фотография горы, сверху — надпись «Амбиции». Лампы мигают. Но меня успокаивает мысль о том, что я обязательно выясню, кто такой Солитер, что он задумал устроить в пятницу, и остановлю его.

К большой перемене я успеваю насчитать по школе шестьдесят шесть плакатов Солитера с надписью «ПЯТНИЦА: СПРАВЕДЛИВОСТЬ ГРЯДЕТ». Кент, Зельда и старосты уже с ног сбились: нельзя пройти по коридору, не наткнувшись на кого-нибудь из них — они сдирают плакаты со стен, сердито бормоча что-то себе под нос. За сегодня в блоге «Солитера» уже два новых поста: фотография с собрания на прошлой неделе, когда на экране проектора выскочил плакат Солитера с надписью «СВЭГ», и изображение Девы Марии. Я собираюсь распечатать оба и повесить на стену в спальне, где уже висят все предыдущие посты. Там уже почти не осталось свободного места.

Сначала из-за Солитера избили парня. Потом он подверг риску кучу народу просто потому, что захотел устроить яркое шоу. И все в городе безоговорочно в него влюблены.

До меня наконец дошло, что, если я не помешаю Солитеру, никто этого не сделает.

Во время обеда меня не покидает ощущение, что за мной кто-то следит, но, добравшись до корпуса информатики, я начинаю думать, что все-таки его перехитрила. Сажусь за компьютер в кабинете С15, прямо напротив С16, где встретила Майкла. Кроме меня, здесь еще три человека. Девушка из выпускного класса просматривает сайт Кембриджского университета, две семиклассницы увлеченно проходят «Невозможную викторину». На меня никто не обращает внимания. Я включаю компьютер и добрых сорок пять минут изучаю блог «Солитер».

Наконец мой преследователь заходит в кабинет С15. Разумеется, это Майкл. Мне до сих пор стыдно, что вчера я снова сбежала, и я совершенно не хочу это обсуждать. Я тихо проскальзываю мимо него в коридор и быстро иду куда глаза глядят.

Он тут же меня догоняет и подстраивается под мой шаг.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Иду, — отвечает Майкл.

Мы сворачиваем за угол.

— Математика, — говорит он, так как теперь мы идем мимо кабинетов математики. — Они расставили тут такие красивые стенды, потому что иначе никто бы не заинтересовался математикой. С чего бы людям думать, что математика — это весело? Единственное, что она дает, — ложное ощущение успеха.

Из класса перед нами выглядывает Кент.

— Мистер Кент, у нас все в порядке! — сообщает ему Майкл. Тот рассеянно кивает в ответ и проходит мимо нас. — Готов поспорить на что угодно, он пишет стихи, — продолжает Майкл. — Это видно по глазам и по тому, как он все время складывает руки на груди.

Я останавливаюсь. Мы сделали полный круг по второму этажу, а теперь замерли и выжидательно смотрим друг на друга. У Майкла в руке чашка чая. На одно неловкое мгновение у меня возникает чувство, что мы хотим друг друга обнять, но вместо этого я разворачиваюсь и возвращаюсь в кабинет С15.

Сажусь за компьютер, за которым сидела до появления Майкла, и он опускается на стул рядом со мной:

— Ты снова сбежала.

Я старательно отвожу взгляд.

— А после того как сбежала, не отвечала на мои сообщения, — не унимается Майкл. — Мне пришлось писать Чарли в фейсбуке[23], чтобы узнать, все ли с тобой в порядке.

Я молчу.

— Ты получила мои сообщения? А голосовые? Я вообще-то переживал, что ты заболеешь от переохлаждения. И волновался из-за твоей руки. Правда волновался.

Я не помню никаких сообщений. В том числе голосовых. Помню, как Ник кричал, что я идиотка, как в машине Чарли сел со мной сзади, хотя мог сидеть спереди, рядом с Ником. Помню, как мы приехали в отделение неотложной помощи и прождали там несколько часов. Помню, как Ник заснул на плече у Чарли, а мы с Чарли играли в «Двадцать вопросов», и он всякий раз выигрывал. Помню, что не спала прошлой ночью. Помню, как сказала маме, что пойду в школу, и все.

— Что ты делаешь? — спрашивает Майкл.

Что я делаю?..

— Я… — Я задумываюсь. Смотрю на свое отражение в черном мониторе. — Я что-то делаю. Чтобы остановить Солитера.

— С каких это пор тебя так заботит Солитер?

— С тех пор, как… — Я собираюсь ответить, но не знаю, что сказать.

Он не хмурится и не улыбается — ничего.

— А почему бы меня это не заботило? — спрашиваю я. — Тебе и самому интересно. Ты же сказал, что все выходки Солитера нацелены на меня.

— Я просто думал, что тебя это не волнует. — Голос Майкла чуть дрожит. — Обычно ты не… Мне казалось, что… Изначально тебе вроде было все равно.

Возможно, это правда.

— Но тебе же до сих пор интересно? — Я боюсь услышать ответ.

Майкл смотрит на меня долгим взглядом.

— Я хотел бы узнать, кто за этим стоит, — наконец говорит он. — То, что случилось с Беном Хоупом, довольно мерзко. И события прошлой ночи… Это было ужасно глупо. Чудо, что никто не пострадал. Ты видела статью в «Би-би-си Ньюс»? Организаторы фестиваля «Глина» спустили всё на тормозах: заявили, что последнее выступление пошло не по плану. О Солитере даже не упоминают. Думаю, хотят скрыть, что их взломали. А кто станет слушать кучку детей, твердящих, что все это устроил какой-то блогер?

Майкл смотрит на меня так, словно я его пугаю. Наверное, всему виной странное выражение моего лица. Он наклоняет голову набок:

— Ты когда спала в последний раз?

Не вижу смысла отвечать. Какое-то время мы молчим, потом Майкл предпринимает еще одну попытку:

— Понимаю, это звучит избито, но… — Он замолкает. — Если хочешь, ну, поговорить о чем-нибудь… В смысле, человеку всегда нужен человек, чтобы поговорить… Хотя ты, конечно, не из болтливых. Но я рядом, на случай, если ты… ну, захочешь… поговорить. Ты же знаешь?

Майкл так часто запинается, что смысл его речи от меня ускользает, поэтому я просто с энтузиазмом киваю. Судя по облегченной улыбке, результатом он удовлетворен. Во всяком случае, я так думаю, пока он не спрашивает:

— Так ты скажешь, почему передумала? Почему вдруг стала одержима Солитером?

Я и не подозревала, что это можно назвать «одержимостью». Я бы это слово использовать не стала.

— Ну кто-то же должен.

— Почему?

— Потому что это важно. Такое чувство, что теперь никому нет дела до важных вещей. — Я начинаю задремывать. — Мы так привыкли к несчастьям, что принимаем их как неизбежность. Думаем, что мы это заслужили.

Его мимолетная улыбка тает.

— Я не думаю, что кто-то заслуживает несчастья. Мне кажется, многие нуждаются в них лишь потому, что, похоже, в нынешние времена только несчастье может заставить людей повернуть голову в твою сторону.

— Ты про тех, кто жаждет внимания?

— Некоторые люди вообще не получают внимания, — говорит Майкл, и я снова вижу перед собой мальчика с катка: серьезного, искреннего, мрачного, взрослого, полного молчаливого гнева. — Им не достается никакого внимания. И вполне объяснимо, почему они отчаянно пытаются его привлечь. Если просто сидеть и ждать, это может никогда не случиться.

Он начинает рыться в сумке и несколько мгновений спустя достает и протягивает мне банку довольно малоизвестного бренда диетического лимонада. Один из моих любимых.

— Зашел в магазин и вспомнил про тебя, — вымученно улыбается он.

Я смотрю на банку, и в животе вызревает какое-то странное чувство.

— Спасибо.

Повисает еще одна долгая пауза.

— Знаешь, когда тот фейерверк почти взорвался, я подумала, что точно умру. Что… загорюсь и умру.

Майкл смотрит на меня во все глаза:

— Но ты не умерла.

Он и в самом деле хороший человек. Слишком хороший, чтобы тратить время на такую, как я.

Я едва сдерживаю смех — надо же, какая банальность. Кажется, я уже говорила раньше, что некоторые вещи становятся клише, потому что это правда. Что ж, в одном я абсолютно уверена: Майкл Холден слишком хорош для меня.

Тот же день, семь вечера, ужин. Родители куда-то уехали. Ник с Чарли сидят за столом друг напротив друга, я — рядом с Оливером. Мы едим пасту с мясом, я точно не знаю с каким. Не могу сосредоточиться.

— Тори, в чем проблема? — Чарли машет вилкой в мою сторону. — Что происходит? Я ведь вижу, что-то не так.

— Солитер происходит, — говорю я, — но всем наплевать. Все сидят и болтают о какой-то чепухе, делая вид, что все это по-прежнему лишь уморительная шутка.

Ник и Чарли смотрят на меня, как будто я сошла с ума. Ну, по сути, так и есть.

— Странно, что никто до сих пор не сообщил в полицию, — замечает Ник. — Хотя бы о том, что Солитер устроил на «Глине». В новостях о нем даже не упомянули. Люди как будто не воспринимают его всерьез…

Чарли со вздохом перебивает:

— Независимо от того, что еще учудит Солитер, у Тори нет никаких причин в это лезть. Как и у всех остальных. Это не наше дело. Солитером должны заниматься учителя или, скажем, полиция. Это они виноваты, что с ним до сих пор не разобрались.

Так я понимаю, что Чарли тоже для меня потерян.

— Я думала, что вы двое… выше этого.

— Выше чего? — Чарли вскидывает брови.

— Выше всякой ерунды, на которую люди тратят свое время. — Я сплетаю пальцы и завожу руки за голову. — Это же все ненастоящее. Люди притворяются. Почему абсолютно всем на всё наплевать?

— Тори, серьезно, с тобой всё в…

— ДА! — Кажется, я кричу. — ДА, СО МНОЙ ВСЁ В ПОРЯДКЕ! СПАСИБО! А С ТОБОЙ?

И выбегаю из гостиной, чтобы не разрыдаться у них на глазах.

Разумеется, Чарли обо всем рассказал маме с папой. Вернувшись домой — не знаю во сколько, — они стучатся ко мне. Я не отвечаю, и они заходят.

— Что? — спрашиваю я. Последние тридцать семь минут я сижу на кровати и пытаюсь выбрать, какой фильм посмотреть. В новостях по телевизору рассказывают про студента из Кембриджа, который покончил с собой. Ноутбук лежит у меня на ногах, как спящий кот, на экране тускло светится голубым страница моего блога.

Мама с папой внимательно разглядывают дальнюю стену. На ней не осталось ни миллиметра свободного места — все занято распечатками из блога «Солитер».

— Тори, что случилось? — спрашивает папа, отводя глаза от стены.

— Не знаю.

— У тебя был плохой день?

— Да. Как и всегда.

— Давай не будем драматизировать, — вздыхает мама. Она как будто чем-то разочарована. — Взбодрись. Улыбнись.

Я делаю вид, что меня сейчас стошнит.

— Господи боже.

Мама снова вздыхает, и папа ей вторит.

— Ладно, оставим тебя страдать в одиночестве, — говорит он, — раз ты такая саркастичная.

— Ха. Ха. Саркастичная.

Они закатывают глаза и уходят. А я чувствую, как к горлу подкатывает тошнота. Наверное, всему виной кровать. Не знаю. Я ничего не знаю. Поэтому мне в голову приходит гениальное решение — сползти на пол и привалиться спиной к стене, посвященной Солитеру. В комнате царит полумрак.

Пятница. Пятница. Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница

— Мам, — зову я. На дворе вторник, время 7:45 утра, и у меня нет юбки. Одна из тех ситуаций, в которых разговор с мамой неизбежен. — Мам, можешь погладить мне школьную юбку?

Мама не отвечает. Она сидит в ночнушке за компьютером на кухне, и можно подумать, что она нарочно меня игнорирует, но я знаю, что она в самом деле с головой ушла в свои дурацкие рабочие письма.

— Мам, — снова зову я. — Мам. Мама. Мам. Мама. Ма…

— Что?

— Можешь погладить мне школьную юбку?

— А ты не можешь другую надеть?

— Она мне мала. Сразу стала мала, как только купили.

— Ну, я тебе юбку гладить не собираюсь. Гладь сама.

— Я в жизни ничего не гладила, и мне выходить через пятнадцать минут.

— Как же это раздражает.

— Согласна, мам. — Она снова не отвечает. Господи боже. — Значит, я пойду в школу без юбки?

— Видимо, да.

Я стискиваю зубы. Автобус подойдет через пятнадцать минут, а я до сих пор в пижаме.

— Мам, тебе все равно? Все равно, что у меня нет юбки?

— Тори, конкретно сейчас меня это не волнует. Юбка висит в шкафу для сушки. Она совсем чуть-чуть мятая.

— Да, я ее уже нашла. Но предполагается, что это юбка в складку. А на ней ни одной складки, мам.

— Тори. Я очень занята.

— Но мне не в чем идти в школу.

— Да бога ради, надень ты другую юбку!

— Я только что сказала, что она мне ма…

— Тори! Мне все равно!

Я замолкаю на полуслове и смотрю на маму.

Интересно, я тоже такой стану? Женщиной, которой наплевать, есть у ее дочери юбка, чтобы пойти в школу, или нет?

А потом меня осеняет.

— Знаешь что, мам? — Меня разбирает смех. — Мне тоже все равно.

Я иду наверх, натягиваю серую школьную юбку, которая давно мне коротка, а под нее — шорты для физкультуры, чтобы никто не увидел ничего лишнего, потом пытаюсь привести в порядок волосы, но — угадайте что? — на них мне тоже наплевать. Думаю, не сделать ли макияж, но погодите-ка, мне все равно, как будет выглядеть мое лицо. Так что я спускаюсь вниз, беру школьную сумку и вместе с Чарли выхожу из дома, купаясь в лучах солнца и славы — ведь мне наплевать буквально на всё в этой Вселенной.

Сегодня я чувствую себя призраком. Сижу на крутящемся стуле в общей аудитории, рассеянно тереблю повязку на руке и наблюдаю в окно, как семиклассницы кидаются друг в друга снежками. Они все улыбаются.

— Тори, — зовет меня Бекки с другого конца комнаты. — Мне нужно с тобой поговорить.

Я неохотно встаю и проталкиваюсь к ней сквозь толпу шестиклассниц. Насколько было бы приятнее и удобнее разговаривать прямо через людей.

— Как твоя рука? — спрашивает Бекки. Я вижу, что ей ужасно неловко. А мне нет — вся неловкость для меня осталась в прошлом. Почему я должна переживать из-за того, что обо мне думают? Почему я вообще должна о чем-либо переживать?

— Нормально, — обязательный ответ на обязательный вопрос.

— Послушай, я не собираюсь просить прощения. Я ни в чем не виновата. — Бекки говорит так, словно это я виновата в том, что злюсь на нее. — Я просто хочу сказать вслух то, о чем мы обе думаем. — Она смотрит мне прямо в глаза. — В последнее время мы вели себя не как лучшие подруги, согласна?

Я молчу.

— И я имею в виду не только то, что случилось в… не только то, что случилось. Это продолжается уже несколько месяцев. Как будто ты… не хочешь со мной дружить. Как будто я тебе не нравлюсь.

— Дело не в том, что ты мне не нравишься, — говорю я, но не знаю, что еще добавить. Ведь я не знаю, в чем дело.

— И если мы… не ведем себя как подруги, какой смысл продолжать ими быть?

Когда Бекки говорит это, ее глаза наполняются слезами. А я по-прежнему не знаю, что сказать. Я познакомилась с Бекки в первый день учебы в седьмом классе. Мы сидели рядом на уроках и на лабораторных. Обменивались записками, играли в «виселицу», я помогала ей украшать шкафчик фотографиями Орландо Блума. На большой перемене она одалживала мне деньги на печенье. Бекки всегда разговаривала со мной, хотя я была той еще молчуньей. И вот к чему мы пришли пять с половиной лет спустя.

— Думаю, мы не подходим друг другу, — подытоживает Бекки. — Сомневаюсь, что мы можем и дальше быть друзьями. Ты изменилась. Я, наверное, тоже изменилась, но ты — куда сильнее. Я не хочу сказать, что это плохо, но это правда.

— То есть это я виновата в том, что мы больше не друзья?

Бекки не реагирует на мой вопрос:

— Я просто не чувствую, что нужна тебе.

— Это почему же?

— Я заметила, что тебе больше не нравится со мной общаться.

Я раздраженно смеюсь, в голове лишь одна картина: Бекки и Бен, Бекки и Бен, Бекки и парень, который избил моего брата.

— Ты ждешь от меня сочувствия? Хочешь со мной порвать? Мы не в романтической комедии, Бекки.

Она разочарованно хмурится.

— Ты не воспринимаешь меня всерьез. Я устала от этого дерьма, — говорит она. — Просто устала. Встряхнись. Знаю, ты пессимистка, за пять лет я успела догадаться, но всё выходит из-под контроля. Попробуй проводить больше времени с Майклом.

— Чтобы он меня «починил»? — фыркаю я. — Научил, как не быть собой? — Теперь я уже громко смеюсь. — Ему не стоит общаться с кем-то вроде меня.

Бекки встает:

— Тебе нужно поискать людей, которые на тебя похожи. С ними тебе будет лучше.

— Таких людей нет.

— Мне кажется, в тебе что-то сломалось.

Я звучно кашляю:

— Я не машина.

И тогда Бекки приходит в ярость, ее лицо краснеет так, что от него разве что пар не валит. Ей стоит больших усилий не проорать последнее слово:

— Хорошо.

Громко топая, Бекки шагает сквозь толпу, частью которой я считала себя когда-то. Мне следовало бы чувствовать боль от потери чего-то важного, но я ничего не чувствую. Включаю музыку на айподе — какой-то грустный альбом с песнями, полными жалости к себе, — и прокручиваю в голове факты: последний пост в блоге «Солитер» за сегодня — сцена из «Бойцовского клуба». В наши дни шанс быть убитым — один из двадцати тысяч. Чарли утром не смог поесть, а когда я попыталась его уговорить, он расплакался, так что я сдалась. Наверное, это я виновата — не нужно было вчера на него срываться. В телефоне у меня три непрочитанных сообщения от Майкла Холдена, в блоге — двадцать шесть непрочитанных сообщений.

Позже, в тот же день я вернулась в кабинет C16 — класс умирающих компьютеров на втором этаже, где я нашла стикер со ссылкой на блог в первый день после каникул. С тех пор сюда никто не заходил. Солнце подсвечивает танцующие в воздухе пылинки.

Я выглядываю в окно, прижавшись лицом к стеклу, и обнаруживаю слева металлическую лестницу — верхняя ступенька точно вровень с окном. Лестница ведет к бетонной крыше художественной студии — ее недавно пристроили к первому этажу — и дальше по спирали спускается к земле. Кажется, прежде я ее не замечала.

Я выхожу из кабинета С16, иду на первый этаж, выхожу из школы и взбираюсь по лестнице на самый верх. Хотя на крышу школы я не поднялась, стоять на крыше художественной студии на высоте второго этажа тоже опасно. Бросаю взгляд на траву внизу. Покатый склон убегает к стадиону. Смотрю вдаль: там простирается раскисшее поле и медленно течет река.

Я сажусь, свесив ноги с края. Здесь меня никто не увидит и не найдет. Сейчас идет четвертый урок, скоро прозвенит звонок на большую перемену. Получается, я в сотый раз пропускаю музыку. Ну и что.

Захожу с телефона в блог «Солитер». Обратный отсчет висит в верхней части экрана. Я ловлю себя на том, что постоянно его проверяю. 02:11:23:26. Через два дня, одиннадцать часов, двадцать три минуты, двадцать шесть секунд четверг превратится в пятницу. Солитер сегодня сосредоточился на цифре 2: она мелькает на сотнях плакатов и стикеров, расклеенных по школе, украшает доски в классах, выскакивает на экранах компьютеров. С крыши студии я вижу, что цифра 2 нарисована красной краской прямо на заснеженном спортивном поле. Выглядит так, будто ее написали кровью.

Чуть поодаль от «кровавой» двойки я замечаю какую-то большую деревянную штуковину. Встаю и делаю шаг назад. Это же кафедра, за которой Кент произносит свои речи на собраниях. Небольшая толпа учеников уже высыпала на поле: как и я, они смотрят и ждут, чтó сейчас произойдет. Парень-с-Челкой выбился вперед и приготовил камеру.

Я складываю руки на груди. Блейзер хлопает на ветру за спиной. Наверное, со стороны я выгляжу очень драматично, стоя вот так на крыше.

На кафедре красуется уже знакомый символ Анархии.

Лицом, то есть той стороной, за которой Кент стоит во время собраний, она обращена к заснеженному полю и задумчиво глядит на город и реку. Из уличных динамиков начинает литься музыка Людовико Эйнауди, сливаясь с настойчивыми порывами ветра. Прикрепленный к кафедре листок бумаги — верно, одна из прошлых речей Кента — приподнимается и трепещет, словно машет городу и реке, призывая их сюда.

А потом кафедра загорается.

Огонь гаснет секунд через тридцать, но кажется, что проходит целая вечность. От искры у основания занимается деревянный корпус. Охваченная пламенем кафедра словно вдвое увеличивается, раздаваясь вширь и в высоту. Это даже красиво. Красновато-оранжевые отблески падают на снег, языки огня, вздымаясь и опадая, слабо подсвечивают поле. Ветер дует с такой силой, что пламя начинает закручиваться вокруг кафедры. Во все стороны разлетаются тлеющие угольки, столб дыма устремляется в небо. Бледное дерево медленно захватывает чернота. Кафедра трещит и бросает последний, полный тоски взгляд на недосягаемую свободу. В следующий миг она осыпается бесформенной грудой, и ревущее пламя стремительно гаснет. От кафедры остается кучка тлеющих щепок и пепла.

Я не могу пошевелиться. Толпа учеников на поле вопит, но точно не от страха. Одна из девчонок помладше поднимает обломок кафедры и несет его подругам. Наконец появляются учителя: резкими криками они пытаются разогнать собравшихся, и я вижу, как девчонка роняет обломок на снег.

Когда поле пустеет, я спускаюсь по лестнице и скорее бегу его подобрать. Я внимательно изучаю обгоревшую щепку. Потом смотрю на дымящуюся кучку обломков, на посеревший от сажи снег, на длинную вездесущую реку и думаю о безымянной массе учеников, которые с таким восторгом взирали на происходящее. Мне сразу вспоминается толпа, наблюдавшая за расправой над Беном Хоупом. Ему было больно, а люди радовались и смеялись. И точно такие же люди скакали и веселились, как дети, пока на фестивале взрывались фейерверки и те, кому не повезло оказаться у них на пути, загорались и в страхе бежали прочь.

Я сжимаю кулак. Обгоревшая щепка рассыпается черным пеплом.

Придя в школу в среду, я высматриваю Майкла Холдена среди людей, кучкующихся в общем зале тут и там. Не знаю, станет мне лучше или хуже, если я его найду. Возможны оба варианта. Я знаю, что тяну его на дно. Но Майкл Холден уж точно не обрадуется, если увидит меня. Ему нужен друг, который любит жизнь и смех, который любит веселиться и искать приключения, с которым можно попить чай, поспорить о книге, полюбоваться звездами, покататься на коньках, потанцевать. Кто угодно, только не я.

Бекки, Лорен, Эвелин и Рита сидят на нашем месте в углу. Ни Бена, ни Лукаса с ними нет. Как будто мы вернулись к началу года. Я стою в дверях общего зала и тихо наблюдаю за ними. Эвелин замечает меня первой. Наши взгляды пересекаются — и она быстро отводит глаза. Даже если я, как и следовало любому порядочному и принимающему человеку, смотрела сквозь пальцы на ее раздражающую прическу и выбор одежды, за Эвелин водилось много того, с чем я не могла смириться. Например, ее привычка думать, что она лучше окружающих, и притворяться, что она знает куда больше других. Интересно, я не нравлюсь ей так же сильно, как она не нравится мне?

Я сажусь на крутящийся стул в стороне от Нашей компашки и начинаю перебирать в голове свои личные качества. Пессимистка. Кайфоломщица. Невыносимо неловкая и, вероятно, страдающая паранойей. Запутавшаяся в том, что правда, а что нет. Вредная. Полубезумная маниакально-депрессивная психопа…

— Тори.

Я разворачиваюсь вместе со стулом. Майкл Холден нашел меня первой.

Смотрю на него снизу вверх. На его лице улыбка, но какая-то странная. Как будто ненастоящая. Или мне только кажется?

— Сегодня среда, — вырывается у меня. Я вроде и не хочу болтать с ним о всякой ерунде, но оно как-то само собой получается.

Майкл моргает, но я вижу, что он не особенно удивлен.

— Да. Да, сегодня среда.

— Полагаю, — я облокачиваюсь на парту и подпираю голову ладонью, — я не люблю среду, потому что она точно посреди недели. Ты уже целую вечность торчишь в школе, но до выходных — еще одна вечность. Это самый… разочаровывающий день.

Пока Майкл переваривает услышанное, на его лице проступает непонятное чувство. Что-то вроде паники. Он кашляет:

— А мы можем поговорить где-нибудь, где потише?

Мне ужасно не хочется вставать, но он не унимается:

— Пожалуйста. У меня есть новости.

Пока мы идем, я смотрю на его затылок. Вернее, смотрю на него целиком. Я всегда воспринимала Майкла Холдена как некую сущность, сверкающий шар чудес. Но сейчас, глядя на то, как он шагает в обычной школьной форме, волосы мягкие, растрепанные — а ведь, когда мы впервые встретились, они были приглажены гелем, — я невольно думаю о том, что он просто нормальный парень. Что по утрам он встает, а вечером ложится спать, что он слушает музыку и смотрит телевизор, готовится к экзаменам и, наверное, делает домашку, садится ужинать, принимает душ, чистит зубы. То есть делает все обычные вещи.

К чему я все это?

Майкл приводит меня в школьную библиотеку. Там не так тихо, как он рассчитывал. Вокруг столов вьются и жужжат девчонки из средних классов — в точности как старшеклассницы в общей аудитории, только с куда бóльшим энтузиазмом. Книг здесь немного; я бы сказала, что это скорее большая комната с парой стеллажей, чем настоящая библиотека. И атмосфера царит какая-то странная. Я почти рада, что здесь так весело и светло. Непривычное чувство — я не фанатка светлого и веселого.

Мы садимся в секции нонфикшен-литературы. Майкл смотрит на меня, но я больше не хочу отвечать на его взгляд. Когда я смотрю ему в лицо, меня охватывает необычное чувство.

— Ты пряталась вчера! — Он явно надеется, что это прозвучало как милая шутка. Словно нам по шесть лет.

На секунду я задаюсь вопросом, знает ли Майкл о моем прекрасном укромном местечке на крыше студии. Нет, это вряд ли возможно.

— Как твоя рука? — спрашивает он.

— Уже лучше, — говорю я. — Ты собирался что-то мне рассказать?

Повисает пауза, как будто Майкл хочет рассказать мне сразу все — и ничего.

— Ты в по… — начинает он, потом обрывает себя на полуслове. — У тебя руки холодные.

Я непонимающе смотрю на свои руки, по-прежнему стараясь не встречаться с ним взглядом. Неужели по дороге сюда мы держались за руки? Я сжимаю кулаки и вздыхаю. Ладно. Будем болтать о всякой ерунде.

— Прошлой ночью я посмотрела все три части «Властелина колец» и «V — значит вендетта». И еще мне приснился сон, кажется, про Вайнону Райдер.

Я прямо-таки чувствую, как на Майкла накатывает волна грусти; от этого мне хочется встать и сбежать отсюда. И бежать, бежать.

— Еще я выяснила, что за всю историю человечества умерло около ста миллиардов человек. Ты знал? Сто миллиардов. Как будто много, но все равно недостаточно.

И снова молчание. Девчонки из средних классов поглядывают на нас и хихикают — наверное, думают, что у нас глубоко личная беседа на романтическую тему.

Майкл наконец говорит что-то полезное:

— Похоже, нам обоим не мешало бы поспать.

Тогда я решаюсь на него посмотреть.

И увиденное повергает меня в шок.

Потому что в этом парне со спокойной улыбкой нет ни намека на обычного Майкла.

Я вспоминаю, как он в ярости колотил шкафчики после соревнований на катке,

но на этот раз всё иначе.

Вспоминаю неизменную грусть в глазах Лукаса со дня нашей встречи,

но тут тоже другой случай.

Разделенная между зеленым и голубым, в глазах Майкла сияет неописуемая красота, которую люди зовут человечностью.

— Ты не обязан больше это делать, — я шепчу не потому, что не хочу, чтобы меня услышали, но потому, что, кажется, забыла, как говорить громче. — Не обязан со мной дружить. Я не хочу, чтобы люди меня жалели. Со мной на сто десять процентов все в порядке. Правда. Я вижу, чтó ты пытаешься сделать, ты хороший человек, ты просто потрясающий, но все нормально, тебе больше не нужно притворяться. Со мной все в порядке. Я не нуждаюсь в твоей помощи. Я как-нибудь со всем разберусь, приду в норму, и все остальное тоже придет в норму.

Майкл смотрит на меня все с тем же выражением, потом тянется к моему лицу и смахивает что-то с щеки — наверное, слезинку. Жест получается совершенно неромантичный, он как будто прогоняет малярийного комара. Потом глядит на слезинку в некотором замешательстве и протягивает мне руку. Я и не догадывалась, что плачу. Мне не грустно. Мне никак.

— Вовсе я не потрясающий человек, — говорит Майкл. Он все еще улыбается, но радости в улыбке нет. — И у меня нет друзей, кроме тебя. На случай, если ты не в курсе, большинство знает, что я король фриков. То есть да, иногда я могу показаться очаровательным и эксцентричным, но в конце концов люди понимают, что я просто из кожи вон лезу, чтобы произвести впечатление. Уверен, Лукас Райан и Ник Нельсон могут рассказать обо мне немало интересного.

Майкл откидывается на спинку стула. Вид у него, скажу честно, раздраженный.

— Если не хочешь со мной дружить, я понимаю. Не нужно придумывать оправданий. Я знаю, что всегда первым ищу встречи с тобой. И заговариваю тоже первым. Иногда ты молчишь целую вечность. Но это не значит, что вся наша дружба основывается на том, что я пытаюсь поднять тебе настроение. Ты же не думаешь обо мне так плохо?

Может, я правда не хочу дружить с Майклом Холденом.

Может, так будет лучше.

Еще какое-то время мы сидим вместе. Я наугад достаю книгу со стеллажа за моей спиной. Она называется «Энциклопедия жизни», и в ней всего-навсего пятьдесят страниц. Майкл снова тянется ко мне, но, вопреки ожиданиям, не берет меня за руку. Вместо этого он убирает прядь волос с моего лица — я и не заметила, что она выбилась, — и осторожно заправляет за левое ухо.

— Ты знал, — говорю я по какой-то неведомой причине, — что большинство самоубийств приходятся на весну? — Потом смотрю на Майкла: — Ты вроде говорил, что у тебя какие-то новости.

И вот тогда он встает и уходит — из библиотеки и из моей жизни, — и я окончательно убеждаюсь, что Майкл Холден заслуживает лучшего друга, чем пессимистичная интровертка-психопатка Тори Спринг.

В четверг из динамиков на повторе льется The Final Countdown группы Europe. Поначалу людям нравится, но ко второму уроку в коридорах уже никто не вопит «ЭТО ПОСЛЕДНИЙ ОТСЧЕТ» — к моей великой радости (если я вообще способна радоваться). Зельда с приспешниками снова рыщут по школе, срывая со стен плакаты: сегодня на них красуются фотографии Нельсона Манделы, Десмонда Туту, Авраама Линкольна, Эммелин Панкхёрст. Из общего ряда «слегка» выбиваются победители прошлогоднего рождественского чарта Rage Against the Machine. Может, таким странным способом Солитер пытается нас приободрить?..

Когда я проснулась утром, уже валил густой снег. Он и не думает прекращаться, что провоцирует массовую истерику и безумие в средних классах и что-то вроде коллективной депрессии в старших. К обеду большинство учеников расходятся по домам, уроки официально отменены. Я тоже легко могла бы уйти. Но я остаюсь.

Ведь завтра — тот самый день.

В начале третьего урока (отмененного, как я уже сказала) я выхожу из здания школы и направляюсь к художественной студии. Сажусь на поросший травой склон, упирающийся в бетонную стену. Надо мной козырек крыши, так что снег на меня почти не падает. На улице холодно. Так холодно, что немеет лицо. По дороге сюда я захватила из кабинета музыки большой обогреватель, закинула шнур в окно класса в паре метров от меня и включила в розетку. Теперь обогреватель стоит рядом на снегу и окутывает мое тело волнами тепла. На мне три рубашки, сразу два школьных свитера, четыре пары чулок, ботинки, блейзер, пальто, шапка, шарф, перчатки — и шорты под юбкой.

Если до завтра я не успею выяснить, что происходит, тогда придется идти в школу и узнавать вместе со всеми. Солитер собирается устроить что-то в Хиггсе. Хотя он и раньше в основном здесь бедокурил.

Я чувствую странное волнение. Возможно, это связано с тем, что я уже давно нормально не сплю.

Вчера я посмотрела фильм «Страна садов». Правда, не до конца. Речь там идет о парне по имени Эндрю, и никогда не знаешь, действительно ли у Эндрю настолько депрессивная жизнь, или только так кажется. У него нет ни друзей, ни нормальной семьи, но потом он встречается с девчонкой (естественно, красивой, беззаботной и эксцентричной, то есть типичной Маниакальной девушкой мечты, в исполнении Натали Портман), и она учит его заново радоваться жизни.

Знаете, если подумать, сейчас я даже не уверена, что мне так уж сильно понравился этот фильм. Он полон клише. И довольно мизогиничен, потому что у героини Натали Портман как будто нет других целей в жизни, кроме как поддерживать главного героя. Возможно, я купилась на художественные приемы. Поначалу фильм меня захватил: особенно мне понравилась сцена, в которой Эндрю видит сон о том, как он попал в авиакатастрофу. И тот кадр, когда узор на его рубашке повторяет узор на обоях за его спиной, так что герой как будто с ними сливается. Эти моменты мне очень понравились.

Я продолжаю набирать номер Майкла — и стирать. Минут через десять до меня доходит, что я заучила его наизусть. А потом я случайно нажимаю на кнопку вызова.

Обреченно чертыхаюсь себе под нос.

Но вызов не сбрасываю.

Вместо этого я подношу телефон к уху.

Из трубки доносится тихий щелчок — вызов принят. Но Майкл не здоровается со мной, он вообще ничего не говорит. Только слушает. Кажется, я слышу, как он дышит, но, может, это ветер шумит у меня в ушах.

— Привет, Майкл, — наконец выдыхаю я.

Тишина.

— Я буду говорить, так что не вешай трубку.

И снова молчание.

— Иногда я не могу понять, настоящие передо мной люди или нет. Многие притворяются милыми, так что я вечно сомневаюсь.

В трубке по-прежнему тихо.

— Я просто…

— Если честно, я ужасно зол на тебя, Тори.

Он говорит. Его слова отдаются в моей голове, мне хочется перевернуться, чтобы меня стошнило.

— Ты же вообще не видишь во мне человека, так? — продолжает он. — Для тебя я всего лишь инструмент, который оказывается под рукой, когда ты хочешь чуть меньше себя ненавидеть.

— Ты ошибаешься, — отвечаю я. — Всё совсем не так.

— Докажи.

Я открываю рот, но не могу выдавить из себя ни слова. Мои доказательства занесены снегом, и у меня не получится их откопать. Я не могу объяснить, что да, рядом с ним моя ненависть к себе ослабевает, но нет, я не поэтому больше всего на свете хочу с ним дружить.

Он слабо смеется:

— Ты безнадежна, да? В выражении чувств ты не лучше меня.

Я пытаюсь вспомнить, когда Майкл выражал свои чувства. Но на ум приходит только тот случай на катке — он злился так сильно, что едва не взорвался.

— Мы можем встретиться? — спрашиваю я. Мне нужно с ним поговорить. По-настоящему.

— Зачем?

— Потому что… — Голос снова застревает в ловушке горла. — Потому что… мне… нравится быть с тобой.

Повисает долгая пауза. На миг мне даже начинает казаться, что Майкл бросил трубку. Но потом он вздыхает:

— Где ты сейчас? Домой поехала?

— Нет, я на стадионе, возле художественной студии.

— Но на улице холодно, как на планете Хот.

Отсылка к «Звездным войнам» застает меня врасплох, и я снова теряюсь, не знаю, что ответить.

— Увидимся через минуту, — говорит Майкл.

Я вешаю трубку.

Он и правда появляется точно через минуту, что, согласитесь, впечатляет. На нем ни куртки, ни шарфа, только школьная форма. Я снова думаю о том, что у него внутри встроенный радиатор.

Застыв в нескольких метрах от меня, он оценивает обстановку. Наверное, со стороны я выгляжу смешно — вот почему он смеется.

— Ты вытащила наружу обогреватель?

— Ну да, тут же холодно.

Наверное, он думает, что я окончательно рехнулась. Что недалеко от истины.

— Гениально. Мне бы такое и в голову не пришло.

Он садится рядом и тоже прислоняется к стене художественной студии. Мы смотрим на поле. Уже и не разобрать, где кончается школьный стадион и начинается снежная пелена. Снег падает медленно и строго вертикально. Я бы сказала, что на землю снизошло умиротворение, но мешают одинокие снежинки, то и дело прилетающие мне в лицо.

Майкл опускает взгляд на мою левую руку — она лежит на снегу между нами. Он ничего не говорит.

— Вчера ты хотел поделиться какими-то новостями. — Удивительно, что я до сих пор помню. — Но так ничего и не сказал.

Майкл поворачивается ко мне, рассеянно улыбаясь:

— Точно, да. Но это не так важно.

Значит, это очень важно.

— Я хотел сказать, что через пару недель у меня снова соревнования. — Он едва заметно краснеет. — Буду участвовать в Мировом чемпионате по конькобежному спорту для юниоров. — Майкл пожимает плечами и улыбается. — Британия еще ни разу не выигрывала, но если я покажу хорошее время, то смогу поучаствовать в отборе на зимнюю Олимпиаду.

Я моментально выпрямляюсь:

— Срань господня.

Он снова пожимает плечами:

— Я облажался на Национальном чемпионате, но… До этого я показывал хорошие результаты, так что они решили дать мне шанс.

— Майкл, ты все-таки незаурядная личность.

— Незаурядный всего лишь продолжение заурядного, — смеется он.

Только он ошибается. Майкл незаурядный, незаурядный в том смысле, что великолепный, в том смысле, что чудесный.

— Так что, ты хотела бы? — спрашивает он.

— Хотела бы что?

— Прийти и посмотреть? Нам разрешают приводить с собой одного зрителя, обычно это кто-то из родителей, но, знаешь…

И без какой-либо задней мысли, даже не подумав о том, что скажут мама с папой или Чарли, я говорю:

— Да. Да я приду.

Он широко улыбается, и от выражения его лица у меня щемит в груди. Это что-то новенькое — неподдельная благодарность, словно лишь тот факт, что я пойду на соревнования, имеет для него значение.

Я открываю рот, чтобы перейти к серьезному разговору, но, словно предчувствуя это, Майкл поднимает палец, спеша меня остановить.

— Мы самым преступным образом растрачиваем снег, — заявляет он. Я вижу свое отражение в его очках.

— Растрачиваем?

Майкл поднимается с земли и уходит в метель.

— Нельзя же просто сидеть и смотреть. — Он лепит снежок и начинает перекидывать его из руки в руку.

Я молчу: как по мне, только для этого снег и нужен.

— Ну давай. — Майкл улыбается и выразительно вскидывает брови. — Брось в меня снежок!

— Зачем? — хмурюсь я.

— Да просто так!

— В этом нет никакого смысла.

— Смысл в том, что смысла нет.

Я вздыхаю. Этот спор мне не выиграть. Нехотя встаю, шагаю за полярный круг и без особого энтузиазма сгребаю ладонями снег. К счастью, я правша, так что обожженная рука не доставляет мне неудобств. Я кидаю снежок в Майкла, и он падает в трех метрах справа от цели. Майкл провожает снежок одобрительным взглядом и показывает мне поднятый вверх большой палец:

— Ты пыталась!

Что-то в его тоне — даже не покровительственном, а капельку разочарованном — заставляет меня сощуриться, слепить еще один снежок и попытаться снова. В этот раз я попадаю точно в цель — Майклу в грудь. В животе расцветает фальшивое ликование.

Вскинув руки над головой, Майкл кричит:

— Ты жива!

Я швыряю в него еще один снежок. Потом он кидает снежок в меня и убегает. Не успеваю я и глазом моргнуть, как мы уже гоняемся друг за другом по полю. Я то и дело падаю, но все же мне удается натолкать снега Майклу за шиворот, а он попадает мне точно в затылок. Волосы у меня промокли, но холода я не чувствую, потому что мы бежим навстречу снежному вихрю, и в мире нет ничего и никого, кроме нас двоих и снега, бесконечного снега, ни земли, ни неба, ни-че-го. Я невольно спрашиваю себя, как же Майклу удается так легко сотворить чудо из ледяной стужи. А следом в голову приходит мысль, что, может, и другие люди на него похожи, и я могла бы стать такой, если бы поменьше думала о других вещах.

Майкл бежит ко мне, в руках у него — охапка снега, на лице — широкая улыбка, так что я резко разворачиваюсь и припускаю через поле к зданию школы. Там никого нет, и эта пустота кажется чуть ли не волшебной. Я бегу в корпус шестиклассников, потом кидаюсь в общую аудиторию, в которой совсем никого нет. Но я слишком медленная. Я едва успеваю открыть двери, как на голову мне обрушивается куча подтаявшего снега. Я кричу и смеюсь одновременно. Я смеюсь? Да, я смеюсь.

Тяжело дыша, я падаю спиной на компьютерный стол. Клавиатуру кладу на живот, чтобы освободить место. Майкл плюхается на крутящийся стул и трясет головой, как мокрый пес. Стул откатывается на несколько сантиметров, и Майкла осеняет:

— Я придумал еще одну игру. Ты должна добраться отсюда, — он указывает на компьютерный уголок, — досюда, — машет на дверь в противоположной части комнаты. Ее отделяет от нас лабиринт парт и стульев. — Стоя на компьютерном стуле.

— Я не планировала сегодня свернуть себе шею.

— Хватит быть такой занудой. Тебе запрещено говорить «нет».

— Это моя коронная фраза.

— Придумай новую.

Тяжело вздохнув, я залезаю на крутящийся стул. Удержаться на нем куда сложнее, чем можно подумать: эти стулья довольно неустойчивые и еще крутятся вокруг своей оси — отсюда, собственно, и название. Поймав равновесие, я выпрямляюсь и тычу пальцем в Майкла, который уже забрался на свой стул и опасливо раскинул руки:

— Если я упаду и умру, мой призрак тебя в покое не оставит.

Майкл пожимает плечами:

— Звучит не так уж плохо.

Мы наперегонки огибаем столы, хватаясь за пластиковые стулья, чтобы не упасть. В какой-то момент стул Майкла опрокидывается, но ему удается эффектно наступить на спинку и приземлиться передо мной на колени. На его лице с вытаращенными глазами на несколько секунд застывает потрясенное выражение, но потом, просияв, он разводит руки в стороны и восклицает:

— Выходи за меня, дорогая!

Я умираю со смеху. А Майкл подходит ко мне и начинает крутить стул, на котором я стою, — не слишком быстро, но достаточно, чтобы перехватило дыхание, — а потом отпускает. Я стою, подняв руки над головой, и мир вращается вокруг меня, заснеженные окна сливаются со стенами неосвещенной комнаты в мутном вихре белого и желтого. Кружась, я думаю о том, что все это выглядит печально, но если бы сегодняшний день вошел в историю, то, несомненно, как один из самых прекрасных дней.

Потом мы сдвигаем вместе все свободные парты, так что получается огромный стол, и ложимся посередине, под слуховым окном в потолке, так что снег падает прямо на нас. Майкл сплетает пальцы и кладет руки на живот, я — вытягиваю вдоль тела. Понятия не имею, что мы делаем и зачем. Наверное, Майкл скажет, что в этом-то и смысл. Честно говоря, если бы мне все это приснилось, я бы вряд ли догадалась.

— Мысль дня. — Майкл осторожно касается повязки на моей руке, теребит обтрепавшийся ближе к запястью край. — Как думаешь, если бы мы были счастливы на протяжении всей жизни, перед смертью нам бы не показалось, что мы что-то упустили?

Я не спешу с ответом. Потом:

— Так это ты их присылал? — Сообщения от неизвестного отправителя в моем блоге, автором которых я считала… — Те сообщения были от тебя?

Он улыбается, не сводя глаз со слухового окна:

— Что я могу сказать? Твой блог куда интереснее, чем ты думаешь, хроническая пессимистка.

Отсылка к URL моего блога — chronic-pessimist. Прежде я бы, наверное, со стыда сгорела, если бы кто-нибудь нашел мой блог в Сети. Бекки, Лорен, Эвелин, Рита или еще кто-то из знакомых… Если бы они нашли место, где я пишу про себя всякие глупости, делая вид, что я несчастный подросток с измученной душой и отчаянно нуждаюсь в сочувствии людей, которых я никогда не встречала во плоти…

Я поворачиваю голову к Майклу.

Он смотрит на меня:

— Что такое?

Я чувствую, что почти готова сказать кое-что. Почти готова.

Но я молчу.

И тогда он говорит:

— Я бы хотел быть похожим на тебя.

Все так же падает снег. Я закрываю глаза, и мы засыпаем вместе.

Когда я просыпаюсь, Майкла рядом нет. Я одна в темноте. Хотя нет, не одна. Здесь есть кто-то еще. Кто-то еще. Здесь?

Стряхнув с себя остатки сна, я начинаю различать приглушенные голоса. Кто-то разговаривает у дверей аудитории. Будь у меня силы, я бы села и посмотрела кто. Но сил нет. Поэтому я тихо лежу и слушаю.

— Нет, — шепчет Майкл. — Ты вел себя как кусок дерьма. Нельзя так поступать с людьми. Ты хоть понимаешь, как она сейчас себя чувствует? Понимаешь, чтó натворил?

— Да, но…

— Либо толком объясни всё, либо замолчи. Ты должен либо честно во всем признаться, либо заткнуться нахрен. А вот разбрасываться намеками, чтобы потом спрятаться в своей раковине, — это хуже не придумаешь.

— Я не разбрасывался намеками.

— Да? А что тогда ты сказал? Потому что она знает, Лукас. Она знает, что что-то происходит.

— Я пытался объяснить…

— Да не пытался ты. Поэтому сейчас ты пойдешь и расскажешь ей все, что только что рассказал мне. Уж это она заслужила. Она живой человек, а не какая-то детская мечта. У нее есть чувства. — Следует долгая пауза. — Господи Иисусе, мать твою. Вот это, нахрен, открытие.

В жизни не слышала, чтобы Майкл столько ругался.

И не припомню, чтобы Майкл с Лукасом общались с того вечера в «Пицца-экспресс».

Не думаю, что так уж хочу узнать, о чем они говорят. Я сажусь и, не слезая со стола, разворачиваюсь лицом к парням.

Они стоят у дверей в зал, Майкл придерживает створку. Лукас замечает меня первым, Майкл — уже потом. У Майкла такой вид, будто его сейчас стошнит. Он крепко берет Лукаса за плечо и толкает в мою сторону.

— Если действительно хочешь со всем разобраться, — он обращается ко мне и при этом яростно тычет пальцем в Лукаса, — тебе следует поговорить с ним.

Лукас в ужасе. Я почти жду, что он сейчас закричит.

Майкл торжествующе вскидывает кулак на манер Джадда Нельсона и объявляет:

— ЗАНАВЕС!

А потом уходит.

Мы с Лукасом остались одни. Мой бывший лучший друг, мальчик, который плакал каждый день, и Тори Спринг. Лукас стоит возле стола-острова, кутаясь в парку, накинутую поверх школьной формы. На голове у него — шапка с длинными косичками. Уморительное зрелище, скажу я вам.

Я скрещиваю ноги, как в начальной школе.

На неловкость времени нет. Нет времени на то, чтобы стесняться или переживать о том, что скажут люди. Пора произнести вслух все слова, которые скопились в наших головах. Все, что заставляло нас сдерживаться, исчезло. Мы всего лишь люди. И это правда.

— Твой новый лучший друг — настоящий псих, — говорит Лукас, не скрывая неприязни.

Я пожимаю плечами. Майкл из Труэма. Майкл, у которого нет друзей.

— Я думала, все уже в курсе. — Майкл — король фриков. — Если честно, мне кажется, это защитный механизм.

Такого Лукас не ожидал. Я тихо фыркаю и снова ложусь на сдвинутые парты.

— Так, значит, я заслужила объяснение? — Я пытаюсь напустить драматизма, но это звучит слишком нелепо, и я прыскаю со смеху.

Лукас хмыкает, снимает шапку, прячет в карман и складывает руки на груди:

— Откровенно говоря, Виктория, поверить не могу, что ты сама не догадалась.

— Ну, значит, я идиотка.

— Ага.

В комнате тихо. Мы оба замерли.

— Ты ведь знаешь ответ, — говорит он и подходит на шаг ближе. — Тебе просто нужно хорошенько подумать. Проанализировать всё, что случилось.

Я встаю и отступаю на шаг. В голове сплошной туман.

Лукас забирается на парты и идет ко мне. Он ступает осторожно, словно боится, что они проломятся под его весом. И снова пытается объяснить:

— Ты… помнишь, как приходила ко мне в гости, когда мы были детьми?

Я очень хочу рассмеяться, но почему-то не могу. Лукас опускает глаза, замечает повязку на моей руке и едва заметно вздрагивает.

— Мы были лучшими друзьями, да? — говорит он, но это ничего не значит. Бекки была моим «лучшим другом». Лучший друг. Какой смысл в этих словах?

— Что? — Я трясу головой. — О чем ты говоришь?

— Ты должна помнить. — Его голос чуть громче шепота. — Если я помню, ты тоже должна помнить. Как ты приходила ко мне домой. Расскажи, что ты там видела. Ты же помнишь.

Он прав. Я помню. Хотя была бы рада забыть. Тем летом нам было по одиннадцать лет. Близился конец шестого класса. Я, наверное, уже в сотый раз пришла к нему в гости. Мы играли в шахматы. Сидели в саду. Ели фруктовый лед. Бегали по дому — у него был большой дом. Три этажа, куча укромных местечек. И все какое-то бежевое. А еще на стенах висело множество картин.

Очень много картин.

И одну я помню особенно четко.

Тогда, в одиннадцать лет, я спросила Лукаса:

— Это же центральная улица?

— Ага, — сказал он. Лукас тогда был ниже меня ростом, волосы совсем белые. — Мостовая под дождем.

— Мне нравятся красные зонтики, — сказала я. — Наверное, это летний дождь.

— Я тоже так думаю.

Картина с красными зонтиками и улицей, залитой дождем и теплым светом из окон кафе, которую так внимательно разглядывала девушка в костюме Доктора Кто на вечеринке Солитера. Она висела в доме Лукаса.

Мое дыхание учащается.

— Та картина, — говорю я.

Лукас молчит.

— Но вечеринка Солитера… Она ведь была не в твоем доме. Ты живешь в другой части города.

— Так и есть. Мои родители занимаются частным строительством. У них в собственности несколько пустых домов. Вечеринку устроили в одном из таких. А картины они развешивают, чтобы оживить атмосферу для потенциальных покупателей.

Внезапно все встает на свои места.

— Ты Солитер. Один из, — говорю я.

Лукас медленно кивает:

— Я его придумал. Основал.

Я отступаю на шаг:

— Нет. Не может быть.

— Я создал блог. Организовывал все пранки.

«Звездные войны». Скрипки. Кошки. Мадонна. Бен Хоуп и Чарли. Сгоревшая кафедра. Мыльные пузыри. Фейерверки на музыкальном фестивале, горящие люди и тот искаженный голос? Нет, голос Лукаса я бы узнала.

Отступаю еще на шаг:

— Ты лжешь.

— Нет.

Еще шаг назад — но парты кончились, моя нога проваливается в пустоту, и я падаю навзничь только для того, чтобы меня поймал под мышки Майкл Холден, который стоит здесь уже бог знает сколько времени. Он чуть приподнимает меня и помогает встать ровно. Его руки странно ощущаются на моих руках.

— Как… — Не могу говорить. Я задыхаюсь, горло сжимается. — Ты… ты настоящий садист…

— Знаю, прости, это все немного вышло из-под контроля.

— Немного вышло из-под контроля? — Я визгливо смеюсь. — Люди могли погибнуть.

Майкл по-прежнему держит меня за плечи. Я сбрасываю его руки, забираюсь обратно на парты и иду к Лукасу, который весь съеживается при моем приближении.

— Все эти пранки были связаны со мной, так? — я говорю это скорее себе, чем ему. Майкл с самого начала обо всем догадался. Потому что он умный. Он очень умный. А я не слушала никого, кроме себя. Потому что это я.

Лукас кивает.

— И зачем ты создал Солитера? — спрашиваю я.

У него перехватывает дыхание. Лукас сжимает губы, сглатывает. И наконец:

— Я люблю тебя.

В эту секунду в голове проносится множество вариантов, как поступить. Можно ударить Лукаса в лицо. Можно выпрыгнуть из окна. Но я выбираю вариант «сбежать». И убегаю.

Нельзя устраивать пранки в школе, потому что ты влюблен. Нельзя подбивать людей напасть на кого-то, потому что ты влюблен.

Я бегу через школу, мимо кабинетов, в которые я никогда не заходила, по темным, безлюдным коридорам, где я больше не хожу. Лукас пытается догнать меня, он кричит, что хочет все объяснить — как будто нужно еще что-то объяснять. Тут нечего объяснять. Ему наплевать. Как и всем остальным. Ему наплевать, что люди пострадали. Как и всем остальным.

Не помню, как я оказалась в художественной студии. Тупик. На крыше этой самой студии я стояла всего два дня назад, а сегодня утром я сидела у ее внешней стены. А теперь я мечусь по классу, отчаянно пытаясь спрятаться. Лукас, тяжело дыша, стоит в дверях. Окна слишком маленькие, чтобы я могла через них выскочить.

— Прости меня, — говорит он, все еще задыхаясь и упираясь ладонями в колени. — Понимаю, это все очень неожиданно. И как будто не имеет смысла.

И снова у меня из горла вырывается визгливый смех.

— Ты думаешь?

— Ты дашь мне нормально объяснить?

Я смотрю на Лукаса:

— Ты объяснишь все от и до?

Он выпрямляется:

— Да. Обещаю.

Я сажусь на стул. Лукас садится рядом со мной. Я молча отодвигаюсь в сторону. И он начинает свой рассказ.

— Я никогда о тебе не забывал. Каждый раз, когда мы проезжали по твоей улице, я смотрел на твой дом и почти молился, чтобы ты вышла на крыльцо. Я придумывал всякие сценарии, в которых я нахожу способ с тобой связаться и мы снова становимся друзьями. Например, подписываемся друг на друга в фейсбуке[24], начинаем переписываться и решаем встретиться. Или случайно сталкиваемся — на улице или на вечеринке, не знаю. С годами ты стала для меня Той самой девушкой. Понимаешь? Той самой, с которой у меня случится великая история любви. Мы дружили в детстве. Потом выросли, встретились снова — и наступило «долго и счастливо». Как в кино.

Но ты не та Виктория, какой я тебя помню. Ты стала другой. Человеком, которого я совсем не знаю. Не понимаю, о чем я думал. Послушай, я не сталкер, ничего подобного. В прошлом семестре я пришел на экскурсию в Хиггс посмотреть, понравится ли мне здесь. Майкл всё мне показал. Провел меня по всей школе и в конце концов привел… в общую аудиторию. Там я увидел тебя. Ты сидела прямо передо мной.

Я думал, у меня сердце остановится. Ты сидела за компьютером, спиной ко мне. И играла в «Солитер».

И ты выглядела такой… одной рукой держалась за голову, другой все щелкала и щелкала мышкой. Ты была… как будто мертвой. Усталой и мертвой. И бормотала себе под нос: «Ненавижу себя, ненавижу себя, ненавижу». Так тихо, что никто, кроме меня, не слышал.

Я ничего подобного не помню. Этот день вообще стерся из моей памяти.

— Сейчас кажется, что это глупо. Готов поспорить, ты переживала из-за экзаменационной работы или домашнего задания. Но я никак не мог перестать об этом думать. А потом мне в голову полезли всякие идеи. Я решил, что, может, ты и в самом деле себя ненавидишь. И возненавидел школу за то, что она сделала это с тобой.

От этих мыслей у меня случались настоящие приступы ярости. И тогда я придумал Солитер. Я поговорил с одним парнем, который учился в Труэме и перешел в Хиггс. Мы решили устраивать пранки. Да, меня осенила безумная, безумная идея, что эти уморительные выходки смогут сделать твою жизнь ярче. И не только твою.

Так что да, в том, что избили Бена Хоупа, виноват я. Я ужасно злился на него за то, что он сделал с Чарли. Бен это заслужил. Но потом… потом Солитер проник на музыкальный фестиваль. Пострадали люди. Ты пострадала. Все вырвалось из-под контроля. И я ушел. С воскресенья я ничего не делал. Но у блога теперь куча подписчиков. Мы заставили их воспринимать себя всерьез, они возомнили себя анархистами или типа того, со всеми этими плакатами, фейерверками и тупыми слоганами. Не знаю.

Майкл отыскал меня полчаса назад. Я понимаю, ты, скорее всего, меня возненавидишь. Но… да. Он прав. Будет хуже, если я продолжу молчать.

По его щекам бегут слезы, и я не знаю, что делать. Мы как будто вернулись в детство. Снова эти безмолвные слезы.

— Я самый ужасный человек на свете, — говорит Лукас, облокачивается на стол и отворачивается от меня.

— Ну если ты рассчитываешь, что я тебе посочувствую, то это вряд ли, — говорю я.

Потому что он сдался. Лукас сдался. Он позволил глупым, воображаемым чувствам взять контроль над своей жизнью и натворил плохих дел. Очень плохих. Из-за которых случились другие плохие вещи. Потому что так работает мир. Вот почему никогда нельзя позволять чувствам брать верх.

Я злюсь.

Злюсь, потому что Лукас не стал бороться со своими чувствами.

Но это тоже вполне вписывается в логику мира.

Лукас выпрямляется, и я шарахаюсь назад.

— Не подходи ко мне, — предупреждаю я, словно передо мной бешеное животное.

Поверить не могу, что я столько времени была слепа.

Для меня он больше не Лукас Райан.

— Виктория, я увидел тебя в тот день и подумал, что девушка, которую я любил шесть лет, собирается покончить с собой.

— Не прикасайся ко мне. Я сказала, не подходи.

Все врут. Все вокруг ненастоящие. Никому и ничему нельзя доверять. Эмоции — смертельная болезнь человечества. И мы все умрем.

— Послушай, я больше не являюсь частью Солитера…

— Ты выглядел таким стеснительным и безобидным. — Мои мысли несутся стремительным, неуправляемым потоком. Не знаю, почему я говорю то, что говорю. Ведь на самом деле я злюсь не на Лукаса. — Наверное, думал, что ведешь себя как настоящий романтик — ходишь с книгами, одеваешься как хренов хипстер. Почему бы мне в тебя не влюбиться? Но все это было срежиссировано от и до.

Только чему я удивляюсь? Все же так поступают.

И тут я понимаю, как следует поступить мне.

— Что задумал Солитер? Что будет завтра?

Теперь у меня есть возможность им помешать. Чудесный шанс положить конец всей этой боли.

Лукас молчит, и я начинаю кричать:

— Говори! Расскажи немедленно, что они задумали?

— Я точно не знаю, — отвечает Лукас, но мне кажется, он лжет. — Знаю только, что в шесть утра они встречаются в школе.

Значит, я тоже буду там. Завтра в шесть часов утра. Я их остановлю.

— Почему ты раньше мне об этом не сказал? — шепчу я. — Почему ты никому не сказал?

Лукас молчит. Ему нечего ответить.

Печаль обрушивается на меня, как снежная буря.

Я хохочу, как серийный убийца.

Срываюсь с места, бегу и смеюсь. Выбегаю из школы. Бегу по этому мертвому городу. Бегу и думаю, что, может, боль и прекратится, но она продолжит жечь меня изнутри — пока не сожжет дотла.

Пятница выпадает на четвертое февраля. В этот день на Великобританию обрушится сильнейший снегопад с 1963 года. Родится примерно 360 000 человек, 518 400 раз ударит молния. 154 080 человек умрут.

Я тайком ухожу из дома в 5:24. Этой ночью я не смотрела кино — ни один фильм меня не заинтересовал. К тому же собственная комната меня бесит: я сорвала со стен все постеры Солитера, и ковер превратился в луг, усыпанный листами бумаги и стикерами. По сути, я всю ночь тупо просидела на кровати. Сейчас на мне столько одежды, сколько я смогла натянуть поверх школьной формы, я вооружена телефоном, фонариком и нераспечатанной банкой диетического лимонада — не думаю, что руки дойдут его выпить. В голове туман, наверное, потому что я неделю толком не спала. Но это хороший туман, в нем кроется восторг и вера в то, что я неуязвима и непобедима.

Последний пост в блоге появился вчера в восемь вечера.

На меня вдруг накатывает острое желание позвонить Бекки.

— …Алло?

По ночам Бекки кладет телефон в режиме вибро возле головы. Я знаю об этом, потому что она рассказывала, как ее будили эсэмэски.

— Бекки. Это Тори.

— Господи. Тори. — Голос у нее полумертвый. — Почему… ты звонишь мне… в пять утра?

— Уже без двадцати шесть.

— Это, конечно, все меняет.

— Разница в сорок минут. За сорок минут можно много чего сделать.

— Просто… скажи… зачем звонишь?..

— Сообщить, что я чувствую себя гораздо лучше.

В трубке тишина. Потом:

— Ну… это хорошо, но…

— Да, знаю. Я чувствую себя намного, намного лучше.

— Но разве тогда ты не должна спать?

— Да, точно, и я обязательно лягу спать, как только кое с чем разберусь. Солитер соберется сегодня утром.

На этот раз Бекки соображает быстрее.

— Погоди-ка. — Она полностью проснулась. — Погоди. Что… Ты где?

Я оглядываюсь по сторонам — до цели осталось всего ничего.

— Иду в школу. А что?

— Господи боже! — В трубке слышится шорох, Бекки, видимо, садится на кровати. — Подруга, ты что, нахрен, творишь?

— Я же сказала…

— ТОРИ! ИДИ ДОМОЙ!

— Домой? — Я смеюсь. — Чтобы что? Снова сидеть и плакать?

— ТЫ С УМА СОШЛА? ВРЕМЯ ПЯТЬ УТРА! ЗАЧЕМ ТЕБЕ ВООБЩЕ ПОНАДОБИЛОСЬ…

Я обрываю смех и нажимаю на красную трубку, потому что от слов Бекки к глазам подступают слезы.

Я торопливо шагаю через город, ноги вязнут в снегу. Я почти уверена, что рано или поздно нога не найдет под снегом опоры и я буду проваливаться в белое месиво до тех пор, пока не исчезну. Если бы не фонари, на улице было бы темно хоть глаз выколи, но фонари заливают снег тусклым желтым светом. И снег приобретает неприятный, почти болезненный вид.

Пятнадцать минут спустя я протискиваюсь через живую изгородь на территорию школы, потому что главные ворота заперты. На лице теперь краснеет длинная царапина — внимательно изучив ее в экране телефона, я решаю, что она мне даже нравится.

На парковке никого. Я бреду через сугробы к главному входу и, подойдя поближе, вижу, что двери школы распахнуты настежь. Захожу внутрь и сразу обращаю внимание на белый щиток сигнализации на стене. Вернее, на то, что теперь этого белого щитка там нет. Кто-то вырвал сигнализацию с корнем, и теперь она болтается на паре проводов. Остальные перерезаны. Несколько секунд я смотрю на поруганную сигнализацию, потом иду дальше по коридору.

Они уже здесь.

Я двигаюсь медленно, как Дух прошлого Рождества. Вспоминаю, как в последний раз оказалась в школе в такую рань несколько недель назад, вместе с Зельдой и другими старостами. Тогда я посмотрела видео со скрипачкой. Такое чувство, как будто это случилось в прошлой жизни. Сейчас в школе гораздо холоднее.

Ближе к концу коридора я начинаю различать невнятный шепот — он доносится из кабинета английской литературы на углу. Класс мистера Кента. Я распластываюсь по стене возле двери, как шпион. Через пластиковое окошко в двери проникает тусклый свет. Очень осторожно и очень медленно я заглядываю внутрь.

Я ожидала увидеть орду приспешников Солитера, но вместо этого вижу всего трех человек: они сгрудились возле парты в центре класса. На столе перед ними лежит большущий фонарик. В первом парне я узнаю Парня-с-Челкой, которого сто раз видела в компании Лукаса. Оделся он очень по-лукасовски: джинсы-скинни, ботинки топ-сайдеры, куртка-бомбер и футболка-поло.

Рядом с ним стоит Эвелин Фоули.

Челка обнимает ее за талию. Вот как. Значит, это он ее тайный бойфренд. Я мысленно возвращаюсь на музыкальный фестиваль. Мог ли искаженный голос Солитера принадлежать девушке? Но я слишком замерзла, чтобы толком соображать, поэтому сосредотачиваю все внимание на последнем человеке в классе.

Это Лукас.

Челка и Эвелин, кажется, объединились против него. А Лукас что-то торопливо шепчет Челке. Вчера он сказал, что вышел из Солитера, так? Может, мне стоит ворваться в комнату, начать орать и размахивать телефоном? Пригрозить им, что я вызову полицию? Может…

— Господи.

В противоположном конце коридора появляется Бекки Аллен, и я едва не теряю сознание от шока. Укоризненно наставив на меня палец, она шипит:

— Так и знала, что ты не пойдешь домой!

Расфокусировавшимися глазами я дико таращусь, как Бекки стремительно сокращает расстояние между нами. Буквально через несколько секунд она стоит рядом со мной: на ногах пушистые сапоги, штаны от пижамы с Суперменом заправлены в три пары носков. Бекки натянула на себя худи, пальто и кучу вязаных вещей. И она здесь. Бекки пришла в школу. Ради меня. Видок у нее полубезумный, фиолетовые волосы собраны в неряшливый пучок. Я не понимаю, что происходит и почему, но мне становится легче от того, что Бекки рядом.

— Господи боже, что ты творишь? — яростно шепчет она. — Что. Ты. Творишь? — А потом Бекки обнимает меня, и я не сопротивляюсь. На миг мне даже кажется, будто мы друзья. А Бекки отстраняется, смотрит на меня и кривится. — Подруга, что у тебя с лицом? — Она трет рукавом мою щеку, и, когда опускает руку, я замечаю на рукаве пятна крови. Потом Бекки улыбается и качает головой. А я вспоминаю Бекки, которую знала три года назад: до того, как в ее жизни появились мальчики, секс и алкоголь, до того, как она начала неудержимо двигаться вперед, а я осталась топтаться на месте.

Я киваю на дверь кабинета английской литературы:

— Посмотри, кто там.

Бекки на цыпочках проходит мимо меня. Стоит ей бросить взгляд в класс, и лицо ее искажается от ужаса.

— Эвелин? Какого?.. И почему Лукас?.. — До Бекки наконец доходит, и она изумленно открывает рот. — Так это… Это Солитер? — Она поворачивается ко мне и качает головой. — Слишком много шокирующей информации для шести утра. Я даже не уверена, что проснулась.

— Тс-с.

Я пытаюсь разобрать, о чем они говорят. Бекки, пригнувшись, отходит от окошка, и теперь, скрытые темнотой, мы стоим по обе стороны от двери. До нас долетают смутные обрывки разговора.

На часах 6:04.

— Отрасти яйца, Лукас. — Это Эвелин. На ней джинсовые шорты с завышенной талией, чулки и куртка «Харрингтон». — Я не шучу. Мы, конечно, дико извиняемся за то, что вытащили тебя из-под электрического одеяла и оторвали от «Радио 4», но не мог бы ты все-таки отрастить яйца?

На лице Лукаса играют тени. Он морщится:

— Позволь напомнить тебе, что это я основал Солитер, так что наличие у меня яиц не обсуждается.

— Ну да, ты основал, — кивает Челка. Мне впервые удается толком его рассмотреть. Какой-то он миниатюрный для человека с такой копной волос. На столе возле него лежит фирменный пакет из магазина «Моррисон». Но голос у этого парня гораздо глубже, чем я ожидала. — А потом слился, как только мы взялись за дело всерьез. Мы наконец-то делаем что-то важное, а ты притащился сюда и заявляешь, что все, ради чего ты работал, цитирую: «полная и абсолютная хрень».

— Я не для этого создал Солитер, — огрызается Лукас. — Я думал, что, провоцируя эту школу, мы поможем людям.

— Провокация этой школы — лучшее, что когда-либо случалось с нашим городом, — говорит Челка.

— Да, только людям от этого легче не стало. Мы ничего не изменили. Изменение обстановки не меняет человека.

— Ой, да завали ты, Лукас. — Эвелин качает головой.

— Ты-то должна понимать, насколько это дурацкая затея, — говорит Лукас.

— Просто дай мне зажигалку, — требует Челка.

Бекки, прилипшая к стене на манер Человека-паука, вскидывается.

— Зажигалку? — произносит она одними губами.

Я в ответ пожимаю плечами. Присмотревшись к Лукасу повнимательнее, я замечаю, что он держит за спиной предмет, который на первый взгляд можно принять за пистолет. Но на самом деле это одна из тех модных зажигалок, которые с виду вообще не похожи на зажигалки.

А зажигалки, как мы знаем, годятся только для одного.

— Нет уж, — говорит Лукас, но даже из коридора я слышу, что он нервничает. Челка пытается схватить его за руку, но Лукас вовремя отступает. Челка смеется, как злобный гений.

— Что за дерьмо? Ты из кожи вон лез, чтобы все это провернуть, а теперь собираешься просто украсть у нас материалы и сбежать? Как ребенок? Зачем ты вообще сюда приперся? Мог бы пойти и наябедничать, как малыш в детском саду.

Лукас молча переминается с ноги на ногу.

— Дай мне зажигалку, — рявкает Челка. — В последний раз прошу.

— Пошел ты, — огрызается Лукас.

Челка потирает лоб, вздыхает:

— Боже.

А потом, словно у него в мозгу что-то щелкнуло, замахивается и бьет Лукаса кулаком в лицо.

Лукас, что удивительно, держится с достоинством и не падает. Наоборот, он выпрямляется и смотрит Челке прямо в глаза.

— Да пошел ты, — повторяет он.

Тогда Челка бьет его в живот, и Лукас сгибается пополам. Челка без труда хватает Лукаса за руку и вырывает у него пистолет-зажигалку, потом сгребает за воротник, прижимает ствол к его шее — и толкает к стене. Наверное, Челка думает, что со стороны выглядит как крутой мафиози, но с лицом семилетки и голосом Дэвида Кэмерона рассчитывать на такое нелепо.

— Ты не мог просто уйти, да? Нельзя было просто оставить нас в покое?

Всем очевидно, что Челка не собирается нажимать на спусковой крючок, чтобы подпалить шею Лукасу. В первую очередь это очевидно самому Челке. Это очевидно всем людям, которые когда-либо жили на земле или будут на ней жить, — что у Челки не хватит сил, решимости или злости для того, чтобы нанести серьезный вред такому безобидному парню, как Лукас Райан. Но полагаю, когда кто-то прижимает дуло пистолета-зажигалки к твоему горлу, такие вещи внезапно перестают быть очевидными.

Бекки больше не стоит возле меня.

Она пинком распахивает дверь и говорит:

— Ладно, детишки. Хватит. Заканчивайте этот дурдом.

Подняв руку в воздух, она выходит из нашего укрытия. Эвелин тоненько взвизгивает. У Лукаса вырывается ликующий смешок, а Челка отпускает его воротник и начинает пятиться, словно боится, что Бекки может его арестовать.

Я захожу в класс вслед за Бекки и тут же начинаю об этом жалеть. При виде меня смех Лукаса обрывается.

А Бекки за пару шагов оказывается точно между Лукасом и пистолетом-зажигалкой.

— Ох, дорогуша. — Она вздыхает и склоняет голову набок, глядя на Челку с притворным сочувствием. — Ты правда думаешь, что этим можно кого-то напугать? Да где ты вообще взял этот кусок дерьма? В магазине уцененных товаров?

Челка пытается отшутиться, но у него не выходит. А глаза Бекки вспыхивают огнем. Она протягивает к нему руки.

— Давай, чувак. — Бекки дерзко вскидывает брови. — Ну что ты? Можешь поджечь мои волосы. Нет, мне правда интересно, хватит ли у тебя духу нажать на спусковой крючок.

Я вижу, как Челка отчаянно пытается придумать какой-нибудь хлесткий ответ. Пару неловких мгновений спустя он, спотыкаясь, кидается к пакету из «Моррисона», опускает туда зажигалку и нажимает на спусковой крючок. Оранжевое пламя горит секунды две, а потом Челка убирает пистолет и драматично кидает пакет на книжную полку.

Содержимое пакета начинает потрескивать и дымиться.

Все неотрывно смотрят на сумку, но дым быстро истончается, а пластиковый пакет, чуть скукожившись, падает с полки дном вниз.

В комнате надолго воцаряется молчание.

Наконец Бекки запрокидывает голову и оглушительно хохочет:

— Господи! Боже мой!

Челке больше нечего сказать. Случившееся уже никак не отменишь и из памяти не сотрешь. Мне кажется, это самое тупое, что я видела в своей жизни.

— Мы только что лицезрели грандиозный финал Солитера! — Бекки никак не может перестать смеяться. — Ребят, вы самые безумные из всех хипстеров, которых я знаю. Боюсь, вы обогатили это слово новым значением.

Челка вскидывает зажигалку и, чуть покачиваясь, идет к пакету, словно собирается предпринять еще одну попытку, но Бекки грубо хватает его за запястье и бесцеремонно вырывает у него оружие. Помахав зажигалкой, она достает из кармана пальто телефон.

— Еще шаг в сторону пакета, сука, — и я вызову полицию. — Она приподнимает бровь, как разочарованная учительница. — И не думай, что я не знаю, как тебя зовут, Аарон Райли.

Челка, или Аарон Райли, или как его там, смотрит на нее, набычившись:

— Думаешь, они поверят какой-то шлюхе?

Бекки снова запрокидывает голову.

— Ох, чувак. Думаешь, я раньше таких придурков не встречала? — Она похлопывает Челку по руке. — Но крутого парня ты сыграл отлично. Хвалю.

Я бросаю взгляд на Лукаса, но он просто таращится на Бекки, растерянно качая головой.

— Вы же все одинаковые, — продолжает Бекки. — Идиоты, которые решили, что смогут править миром, изображая из себя самовлюбленных интеллектуалов. Почему бы вам не пойти домой и не пожаловаться на жизнь в блоге, как поступают нормальные люди? — Она подходит на шаг ближе к Челке. — Объясните, что вы пытались доказать? Зачем вообще вам понадобилось создавать Солитера? Вы что, возомнили себя лучше других? Пытаетесь донести до нас, что школа не важна? Учите нас морали, хотите, чтобы мы стали лучше? Хотите сказать, что если мы просто над этим посмеемся, устроим тупой пранк и натянем улыбки на лица, то жизнь снова заиграет красками? В этом заключается цель Солитера?

Она вдруг издает вопль, полный досады, и я подпрыгиваю от неожиданности.

— Грусть — это естественная эмоция человека, поняли, придурки?

Эвелин, все это время наблюдавшая за Бекки с поджатыми губами, наконец заговаривает:

— Почему ты решила, что имеешь право нас осуждать? Ты ведь даже не понимаешь, что мы делаем.

— Ох, Эвелин. Нет, правда? Солитер? Ты одна из них? — Бекки начинает щелкать зажигалкой. Язычок пламени вспыхивает и гаснет. Вспыхивает и гаснет. Может, Бекки тоже не в ладах с головой, совсем как я. Эвелин испуганно отступает. — И этот жалкий тип все это время был твоим тайным бойфрендом? Да у него на волосах больше геля, чем я использовала за весь прошлый год, Эвелин! — Бекки качает головой, как усталая старушка. — Солитер. Поверить не могу. Я как будто вернулась в восьмой класс.

— А чего это ты строишь из себя особенную снежинку? — огрызается Эвелин. — Думаешь, ты лучше нас?

Бекки визгливо смеется и затыкает зажигалку за пояс пижамных штанов:

— Лучше вас? Если бы. С некоторыми людьми я поступала отвратительно. И сейчас я это признаю́. Знаешь что, Эвелин? Может, я хочу быть особенной снежинкой. Может, иногда я была бы рада выразить свои настоящие чувства, а не натягивать улыбчивую маску, как я делаю каждый день, чтобы суки вроде тебя не сочли меня скучной.

Она тычет пальцем в мою сторону с такой силой, словно хочет проткнуть воздух.

— Видимо, Тори понимает, чем вы тут занимаетесь. А вот я не имею ни малейшего представления, чем вам не угодила наша несчастная школа. Но Тори считает, что вы затеяли недоброе, и я ей, нахрен, верю. — Она резко опускает руку. — Господи, Эвелин. Как же ты меня бесишь. До трясучки. Чтоб ты знала, криперы — самые уродские ботинки на свете. Вали в свой блог, или в Гластонбери, или откуда ты там вылезла — и оставайся там.

Челка с Эвелин бросают на Бекки последний полный ужаса взгляд — и признают, что проиграли.

В каком-то смысле это достойно уважения.

Потому что люди — создания упрямые, они очень не любят, когда им указывают на собственные ошибки. Полагаю, эти двое прекрасно понимали, что слишком увлеклись, — или в глубине души знали, что у них не хватит смелости довести дело до конца. Может, они никогда и не были настоящими отрицательными героями. Но если не они, то кто?

Мы молча выходим вслед за ними из класса и провожаем до конца коридора, а потом смотрим, как они скрываются за двойными дверями. На их месте я бы, наверное, сменила школу. Через минуту они исчезнут. Исчезнут навсегда. Исчезнут из моей жизни.

Несколько минут мы просто стоим, не говоря ни слова. Потом меня прошибает пот. Может, я злюсь. Хотя нет. Я ничего не чувствую.

Лукас поворачивается ко мне и смотрит на меня своими огромными голубыми щенячьими глазами:

— Зачем ты пришла, Виктория?

— Эти двое могли причинить тебе вред, — отвечаю я, только мы оба знаем, что это неправда.

— Зачем ты пришла?

Перед глазами все плывет.

Лукас вздыхает:

— Ну, главное, что все кончено. Бекки вроде как нас всех спасла.

А Бекки, кажется, переживает что-то вроде нервного срыва: она сидит на полу у стены, вытянув перед собой ноги в штанах с логотипом Супермена. Зажигалку Бекки держит перед глазами, щелкает ей и бормочет:

— Это самая претенциозная зажигалка, что я видела в своей жизни… Какая же она претенциозная…

— Я прощен? — спрашивает Лукас.

У меня такое чувство, что я сейчас отключусь.

Я пожимаю плечами:

— Ты ведь понимаешь, что на самом деле не влюблен в меня?

Лукас моргает и отводит взгляд.

— Ну да. Это была не любовь. Скорее… Я думал, что ты мне зачем-то нужна… — Он качает головой. — Если честно, я думаю, что Бекки очень симпатичная.

Вот сейчас меня стошнит. Или я вспорю себе живот ключами от дома. Но вместо этого я растягиваю губы в клоунской улыбке:

— Ха-ха-ха! Так думаешь ты и все планеты Солнечной системы!

Выражение его лица меняется, словно до Лукаса наконец дошло, что я за человек.

— И давай ты больше не будешь звать меня Викторией, — прошу я.

Он отходит в сторону:

— Да, конечно. Тори.

Мне становится жарко.

— Они ведь собирались сделать то, о чем я думаю?

Лукас по-прежнему старается не встречаться со мной взглядом:

— Они собирались сжечь школу.

Это звучит почти забавно. Еще одна детская мечта. Будь нам лет по десять, то мысль о пожаре в школе нас бы повеселила, потому что нет школы — нет проблем. Но сейчас это кажется бессмысленным и жестоким. Как и все, что делал Солитер.

А потом я кое-что понимаю.

И резко разворачиваюсь.

— Ты куда? — спрашивает Лукас.

Я иду по коридору обратно к кабинету английской литературы. И с каждым шагом мне становится все жарче.

— Что ты делаешь? — кричит мне в спину Лукас.

Я заглядываю в класс. Может, я окончательно сошла с ума?..

— Тори?

Я оборачиваюсь и смотрю на Лукаса: он стоит в противоположном конце коридора. Я смотрю на него очень внимательно и говорю, возможно, слишком тихо:

— Уходи отсюда.

— Что?

— Бери Бекки и уходи.

— Погоди, о чем ты?..

Только тут он замечает, что из класса на меня льется оранжевый свет.

Источник которого — бушующий в классе английской литературы пожар.

— Твою ж… — выдыхает Лукас, а я уже бегу к ближайшему огнетушителю и пытаюсь сорвать его со стены, но у меня не получается.

За спиной раздается жуткий треск — это раскололась и радостно занялась пламенем дверь кабинета.

Лукас дергает огнетушитель вместе со мной, но, как бы мы ни старались, у нас не получается вытащить его из креплений. А огонь уже выбрался из класса и расползается по стендам. Коридор стремительно заполняется дымом.

— Нам надо выбираться! — Лукас пытается перекричать ревущее пламя. — Мы ничего не можем сделать!

— Можем. — Мы должны что-то сделать. Я должна. Оставив бесполезный огнетушитель, я бегу дальше в школу. В следующем коридоре, там, где кабинеты естествознания, должен быть еще один.

Бекки вскакивает с пола и бежит за мной, Лукас тоже, но громадный стенд внезапно срывается со стены и обрушивается на пол грудой горящих бумажек, перегораживая коридор. Я их больше не вижу. Огонь набрасывается на ковер и неудержимо ползет в мою сторону…

— ТОРИ! — кричит кто-то, не знаю кто. И мне все равно. Я нахожу взглядом огнетушитель, на этот раз он легко выходит из креплений. На нем написано «ВОДА», а еще «ДЛЯ ТУШЕНИЯ ДЕРЕВА, БУМАГИ И ТКАНИ, НЕ ДЛЯ ЭЛЕКТРИЧЕСКИХ ПРИБОРОВ». А пламя уже захватывает коридор, стены, потолок, пол, заставляя меня отступать. Тут же везде лампы, розетки…

— ТОРИ! — На этот раз голос раздается точно позади меня. Две руки ложатся мне на плечи, и я испуганно оборачиваюсь — вдруг за мной пришла сама Смерть?

Но нет.

Это он. В своей футболке и джинсах, с очками на носу, руками, волосами, ногами, глазами — это все он.

Майкл Холден.

Он отнимает у меня огнетушитель…

И швыряет в ближайшее окно.

Майкл тащит меня по коридору и выталкивает через ближайший пожарный выход. Понятия не имею, откуда он знал, что утром мы будем в школе. И что он задумал сейчас. Но я должна остановить пожар. Я должна вернуться. Если я ничего не сделаю, значит, все это было напрасно. Вся моя жизнь. Вообще все. Напрасно.

Майкл пытается меня перехватить, но я словно торпеда: врываюсь в здание через пожарный выход и кидаюсь в следующий коридор, прочь от наступающего пламени. Там должен быть еще один огнетушитель. Я задыхаюсь, почти ничего не вижу и бегу так быстро, что уже не знаю, в какой части школы нахожусь. У меня снова начинают слезиться глаза.

Но Майкл догоняет меня с такой скоростью, словно у него на ногах коньки. Его руки смыкаются на моей талии, как раз когда я снимаю со стены огнетушитель — и огонь отрезает нас от пожарного выхода.

— ТОРИ! НАМ НУЖНО ВЫБИРАТЬСЯ!

Пламя выхватывает из темноты лицо Майкла. Я выкручиваюсь из его рук, но он крепко сжимает мое запястье и начинает тащить. Прежде чем до меня доходит, чтó я творю, я дергаю руку так сильно, что едва не сдираю кожу. Я кричу на Майкла, отпихиваю его и брыкаюсь так, что бью ногой ему в живот. Кажется, я не рассчитала силы, потому что Майкл падает на спину и сворачивается в клубок. Я тут же понимаю, чтó наделала. Оцепенев от ужаса, я смотрю на Майкла, залитого оранжевым светом. Наши взгляды пересекаются, и, кажется, его осеняет. А я начинаю смеяться, потому что да, он наконец понял, совсем как недавно Лукас. И я тяну к нему руки…

А потом вижу огонь.

Адское пламя бушует в лаборатории справа от нас. Лаборатории, в которой есть дверь в кабинет английской литературы, — через нее-то, наверное, и перекинулось пламя.

Я бросаюсь к Майклу, отпихиваю его в сторону…

И класс взрывается: покореженные столы, стулья, книги, превратившиеся в огненные шары. Я лежу на полу всего в нескольких метрах от кабинета. Кажется, я чудом осталась жива. Открываю глаза, но ничего не вижу. Майкл затерялся где-то в дыму. Отползаю назад — ножка стула пролетает в миллиметре от моей щеки — и выкрикиваю его имя. Я даже не знаю, жив он или…

Потом встаю и бегу.

Я плачу? Нет, я что-то кричу. Имя? Его имя?

Извечная идея Солитера воплощается в реальность. Это детская мечта.

Майкл погиб? Нет. Я вижу, как в дыму мелькают его смутные очертания: он кружит по коридору, потом исчезает в глубине школы. Кажется, я слышу, как он зовет меня, но, может, мне все это только кажется.

Я снова выкрикиваю его имя и снова бегу, подальше от облака дыма, прочь от коридора естественных наук. Сворачиваю за угол: пламя добралось до кабинета изобразительного искусства и принялось жадно пожирать плоды многочасовой работы. Я вижу, как картины превращаются в шарики обожженного акрила и каплями стекают на пол. Это невыносимо грустно, мне хочется плакать, но я и так уже плачу из-за дыма. А еще я начинаю паниковать. Но не из-за пожара.

И даже не потому, что я проиграла, а Солитер выиграл.

А потому, что Майкл здесь.

Следующий коридор. И еще один. Где я?

Когда вокруг темно и пожар следует за тобой по пятам, все выглядит иначе. Вокруг мигалками вспыхивают огни, и мне кажется, что я сейчас потеряю сознание. Они как сверкающие бриллианты. Я снова кричу. Майкл Холден. Рев пламени и ураган горячего воздуха несутся по школьным коридорам.

Я зову его. Зову опять и опять. Меня бьет сильная дрожь. Развешанные по стенам картины и написанные от руки эссе вокруг меня распадаются на части, и я не могу дышать.

— Я проиграла. — Наконец я произношу вслух то, что думаю. Забавно — я делаю это впервые. — Я проиграла. Проиграла.

Нет, я подвела не школу. И даже не себя. Я подвела Майкла. Я так и не смогла одолеть печаль. А ведь он так старался, так старался быть милым, быть моим другом. И я подвела его. Я замолкаю. Больше ничего не осталось. Майкла, смерти, школы, умирания, меня. Не осталось ничего.

А потом я слышу голос.

Мое имя звучит в дыму.

Я разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов — но в той стороне только огонь. В каком я корпусе? Здесь должно быть окно, пожарный выход, хоть что-то, но все вокруг горит, дым медленно вытесняет воздух, он скоро меня задушит. Не помня себя, я взлетаю по лестнице на второй этаж — пожар наступает мне на пятки, — поворачиваю налево, потом еще раз, потом направо и забегаю в какой-то кабинет.

Дверь захлопывается за моей спиной. Я хватаю стул — в голове только дым, и пламя, и смерть — и швыряю его в окно. Сверкающие осколки дождем сыплются мне на волосы, я закрываю глаза.

Я вылезаю наружу, на бетонную крышу, и наконец понимаю, где я.

Это чудесное место.

Маленькая крыша художественной студии. Заснеженное поле и река. Темное утреннее небо. Холодный воздух.

Бесконечное пространство.

В моей голове тысяча мыслей. Девятьсот из них — о Майкле Холдене. Остальные полны ненависти к себе.

Я полностью провалилась.

Смотрю на разбитое окно. За ним только боль. Смотрю на железную лестницу справа. Куда она меня приведет? Только к себе, раз за разом терпящей поражение, неспособной хоть что-то сделать правильно — или правильно сказать.

Стоя на краю, я бросаю взгляд вниз. До земли далеко. Пустота зовет меня.

Манит надеждой на лучшее. Предлагает третий вариант.

Как же здесь жарко. Я снимаю пальто и стягиваю перчатки.

И тут меня осеняет.

Все это время я понятия не имела, чего хочу от жизни. До этого момента.

Я вроде как хочу быть мертвой.

Я рассеянно двигаю ноги к самому краю. Думаю о Майкле Холдене. В основном о том, что на самом деле он все время злится. Полагаю, многие все время злятся и скрывают это.

Я думаю о Лукасе Райане, и мне становится очень грустно. Еще одна трагедия, и я снова не справилась с ролью спасителя.

Думаю о моей бывшей лучшей подруге, Бекки Аллен. Кажется, я не знаю, что она за человек. Может, раньше знала — до того как мы выросли, — но с тех пор она изменилась, а я нет.

Думаю о своем брате, Чарли Спринге, и Нике Нельсоне. Иногда рай совсем не такой, каким мы его представляем.

Думаю о Бене Хоупе.

Иногда люди сами себя ненавидят.

И пока я думаю, государственная школа Харви Грина медленно прекращает свое существование. Носки моих ботинок уже высунулись за край бетонной крыши. Если я случайно упаду, Вселенная меня поймает.

И тут…

Появляется он.

Чарли Спринг.

Одинокая точка на белом снегу в отсветах оранжевого пламени.

Он машет мне и кричит:

— НЕ НАДО!

«Не надо», — говорит он.

Появляется еще один человек. Он выше, и плечи у него шире. Он догоняет Чарли и хватает его за руку. Это Ник Нельсон.

Следом появляются еще двое. Откуда? Да что такое с людьми? Почему нельзя оставить меня в покое?

Это Лукас и Бекки. Бекки прижимает ладони ко рту. Лукас хватается за голову. Чарли пытается перекричать ветер и пламя. Крики, рев, треск.

— Стой!

Этот голос раздается совсем близко и откуда-то сверху. Наверное, Бог решил со мной поговорить, ведь именно так Бог и поступает. Ждет, пока ты дойдешь до ручки, и только тогда начинает воспринимать тебя всерьез. Это как с четырехлетним ребенком, который говорит родителям, что уйдет из дома. А они отвечают: «Ну ладно, уходи», — как будто им все равно. И спохватываются только тогда, когда ты на самом деле выходишь из дома и шагаешь по дороге с плюшевым медведем под мышкой и пачкой печенья в рюкзаке.

— Тори!

Я смотрю наверх.

На крыше школы, прямо над разбитым окном, я вижу Майкла Холдена. Он лежит на самом краю, так что торчат только плечи и голова, и протягивает мне руку:

— Пожалуйста!

От одного его вида желание умереть усиливается во сто крат.

— Школа сейчас сгорит, — говорю я и отворачиваюсь. — Уходи скорее.

— Посмотри на меня, Тори. Посмотри на меня, дура ты набитая.

Что-то заставляет меня обернуться. Я достаю фонарик — и чего я раньше им не воспользовалась? — и свечу вверх. Теперь я могу толком разглядеть Майкла. Волосы у него всклокочены и все в грязи. Лицо — в пятнах сажи. На руке краснеет ожог.

— Ты хочешь убить себя? — спрашивает он, и вопрос звучит как-то нереально, потому что в жизни никто таких вопросов не задает. — Я не хочу, чтобы ты это делала, — говорит Майкл. — Я тебе не позволю. Ты не можешь оставить меня одного. — У него срывается голос. — Ты должна остаться.

А потом он делает то, что обычно делаю я. Его губы поджимаются и опускаются, глаза и нос сморщиваются, с уголка голубого глаза срывается слеза, и Майкл поднимает руку, чтобы спрятать лицо.

— Прости, — говорю я, потому что мне физически больно видеть его в таком состоянии. Я тоже начинаю плакать. Сама того не желая, я отступаю от края крыши, чтобы встать ближе к Майклу. Надеюсь, теперь он поймет. — Прости. Прости, прости, прости.

— Заткнись! — Он исступленно улыбается, не прекращая плакать, потом отрывает ладони от лица и поднимает вверх. Затем обрушивает кулак на крышу. — Господи, какой же я дурак. Поверить не могу, что сразу не догадался. Просто не могу поверить.

Я стою прямо под ним. Очки едва не соскальзывают с кончика его носа, и Майкл быстро возвращает их на место.

— Понимаешь, хуже всего то, что, когда я выкинул огнетушитель, я думал не о том, как тебя спасти. — У него вырывается грустный смешок. — А ведь нас всех надо спасать.

— Тогда почему?.. — Я замолкаю на полуслове. Внезапно все встает на свои места. Этот мальчик. Этот человек. Почему у меня ушло столько времени на то, чтобы понять? Он нуждался во мне не меньше, чем я в нем, потому что его переполняет злость, он всегда злится. — Ты хотел, чтобы школа сгорела.

Он снова грустно смеется и трет глаза:

— Ты и правда меня знаешь.

Да, это так. Я его знаю. Если люди улыбаются, это еще не значит, что они счастливы.

— Я никогда не чувствовал себя достаточно хорошим, — говорит он. — Я постоянно так нервничаю, у меня нет друзей, господи, я не умею заводить друзей. — Его глаза затуманиваются. — Иногда я просто хочу быть нормальным человеком. Но у меня не получается. Я не такой. Как бы я ни старался, ничего не выходит. А потом школа загорелась, и я подумал… как будто внутренний голос сказал мне, что это выход. Возможно, если школа сгорит, мне станет лучше. И тебе станет лучше.

Он садится, свесив ноги вниз. Теперь они болтаются в нескольких сантиметрах от моей головы.

— Я ошибался, — говорит Майкл.

Я снова бросаю взгляд на край крыши. Все несчастливы. Что ждет нас в будущем?

— Некоторые люди просто не созданы для школы. Но это не значит, что они не созданы для жизни, — продолжает он.

— Я не могу, — говорю я. Край так близко. — Не могу.

— Позволь мне помочь.

— Зачем тебе это?

Он спрыгивает на крышу художественной студии и смотрит на меня. По-настоящему смотрит. Я вспоминаю, как впервые увидела свое отражение в его нелепых больших очках.

Сейчас из них на меня смотрит какая-то другая Тори.

— Один человек может изменить всё, — говорит Майкл. — И ты изменила всё для меня.

Маленький огненный шар взрывается за его спиной, на мгновение освещая кончики растрепанных волос, но Майкл и глазом не ведет.

— Ты мой лучший друг.

Он стремительно краснеет, и я смущаюсь от того, как смущается он. Майкл неловко приглаживает волосы и вытирает глаза.

— Мы все умрем. Когда-нибудь. Поэтому я хочу в кои-то веки все сделать правильно. Не хочу больше ошибаться. И я точно знаю, что это не ошибка. — Он улыбается. — Ты не ошибка.

Он резко оборачивается и смотрит на объятую пламенем школу.

— Наверное, мы могли это остановить, — говорит он. — Наверное, если бы я не… — Слова застревают у него в горле, и он зажимает ладонью рот. Глаза Майкла снова наполняются слезами.

А во мне просыпается какое-то новое чувство. Или давно забытое старое.

Неожиданно для себя я тянусь к Майклу. Поднимаю руку и несу ее по воздуху к нему. Мне просто нужно убедиться, что он здесь. Убедиться, что я его не придумала.

Я касаюсь пальцами его рукава.

— Ты не должен себя ненавидеть, — говорю я. Ведь я знаю, что он ненавидит себя не только потому, что не остановил пожар. У него очень много причин для ненависти. Но он не должен себя ненавидеть. Только не он. Благодаря Майклу я поверила, что в мире есть хорошие люди. Не знаю, как это случилось, но это чувство было во мне с самого начала. Когда я познакомилась с Майклом Холденом, то в глубине души поняла, что он лучший человек, каким вообще можно стать. До того совершенный, что практически нереальный. Из-за этого я его почти возненавидела. Но вместо того, чтобы узнавать о нем все больше и больше хорошего, я открывала в Майкле один недостаток за другим. Именно поэтому он мне сейчас и нравится. Потому что недостатки делают его по-настоящему совершенным. Они делают его настоящим.

Я вываливаю все это на него и говорю:

— Как бы то ни было, — я не знаю, как поставить точку, но понимаю, что должна прийти к какому-то выводу, — я никогда не смогу тебя ненавидеть. И надеюсь, помогу тебе понять почему.

Повисает пауза. Воздух пахнет дымом, трещит пламя. Майкл смотрит на меня так, словно я выстрелила в него в упор.

А потом мы целуемся.

Кажется, мы оба сомневаемся, что момент подходящий: я чуть было случайно не покончила с собой, Майкл себя ненавидит, — но это все равно происходит, и все наконец обретает смысл. Теперь я знаю, что, не окажись я сейчас здесь, рядом с ним, это стало бы для меня катастрофой, потому что в этот самый момент я бы… я… я бы действительно умерла, если бы не обнимала его.

— Думаю, я влюбился в тебя с первого взгляда, — говорит Майкл, когда мы наконец отстраняемся друг от друга. — Только принял это за любопытство.

— Это не только безобразная ложь, — говорю я, чувствуя, что голова идет кругом, — но еще и самая тупая строчка из романтической комедии, что я когда-либо слышала. А я их посмотрела немало. Потому парни ко мне так и липнут.

Майкл моргает. Потом расплывается в улыбке, запрокидывает голову и смеется.

— О господи, вот и Тори, — говорит он и снова обнимает меня, да так крепко, что практически отрывает от крыши. — Господи.

Я чувствую, что тоже невольно улыбаюсь. Обнимаю его и улыбаюсь.

А Майкл без предупреждения отпускает меня и показывает куда-то в сторону стадиона:

— Во имя Гая Фокса, это еще что такое?

Я озадаченно оборачиваюсь.

Белого поля почти не видно. Вместо четырех точек по снегу разбросана минимум сотня. Там собрались десятки подростков. Наверное, мы не слышали их из-за ветра и бушующего пламени, но теперь, когда мы их заметили, они машут нам и что-то кричат. Лиц не разобрать, но я точно знаю, что каждый из них — полноценная личность. Человек, у которого есть своя жизнь, который встает по утрам и идет в школу, болтает с друзьями, ест и живет. Они распевают наши имена, как кричалки, и, хотя я почти никого из них не знаю, а они вряд ли знают меня, и я не имею ни малейшего представления о том, почему они здесь, все равно… все равно…

Я вижу, что в толпе Чарли забрался на спину Нику, а Бекки — Лукасу. Они тоже машут нам и кричат.

— Я не… — говорю я, внезапно охрипнув. — Я не понимаю…

Майкл достает из кармана телефон и загружает блог «Солитер». Там ничего нового. Потом открывает фейсбук[25] и скроллит ленту.

— Ну что ж, — бормочет он, и я заглядываю ему через плечо.

— Наверное… — говорит Майкл. — Наверное, Лукас решил… что пожар в школе — слишком потрясающее событие, чтобы его пропустить.

Я смотрю на Майкла, он смотрит на меня.

— Ты не думаешь, что это невероятно? — спрашивает он.

В каком-то смысле да. Школа горит. В настоящей жизни такого не случается.

— Лукас Райан, ты хренов хипстер-чудотворец. — Майкл обводит взглядом толпу. — Ты и в самом деле случайно положил начало чему-то прекрасному.

На сердце у меня теплеет, и я улыбаюсь — по-настоящему улыбаюсь.

А потом мир снова будто затягивается пеленой, я плачу и смеюсь одновременно и даже не знаю, счастлива я или окончательно слетела с катушек. Потому что я сжимаюсь в комок, и Майклу приходится наклониться, чтобы обнять меня, пока я трясусь, — но он все равно это делает. Падает снег. Позади нас медленно рушится школа, вдали завывают сирены пожарных машин.

— Итак. — Майкл приподнимает бровь с типичным для него вкрадчивым выражением лица. — Ты себя ненавидишь. Я себя ненавижу. У нас много общего. Нам стоит быть вместе.

Не знаю почему, но я словно в бреду. Все эти люди, собравшиеся внизу… Одни прыгают и машут руками. Другие пришли только потому, что хотели поучаствовать в приключении. Но я впервые не думаю, что они действуют из тщеславия или притворяются. Они просто ведут себя как обычные люди.

Я до сих пор не уверена на сто процентов, что хочу проснуться завтра утром. Я не поправилась только потому, что рядом Майкл. И мне все еще хочется забраться в кровать и пролежать там весь день, потому что это легче всего сделать. Но прямо сейчас я вижу только детей, которые резвятся на снегу, улыбаются и машут, словно в их жизни нет ни экзаменов, ни родителей, им не нужно решать, куда поступать и кем работать, и все поводы для стресса испарились в один миг. А рядом со мной на крыше сидит парень, который и раньше все это замечал. Парень, которому, возможно, я смогу помочь, как он помог мне.

Я не говорю, что чувствую себя счастливой. Сомневаюсь, что я смогла бы распознать это чувство. Но все эти люди внизу выглядят так забавно, что мне хочется смеяться, и плакать, и танцевать, и петь — а не зрелищно и драматично шагать в пустоту с крыши этого здания. Честное слово. Забавно, потому что это правда.

Если вы столкнулись с психологическими проблемами и нуждаетесь в поддержке, не бойтесь обратиться за помощью к родителям, опекунам, друзьям, коллегам или специалистам. Кроме того, существует множество сервисов и онлайн-ресурсов.

• Московская служба психологической помощи: телефон 051

• Всероссийская служба детского телефона доверия: +7 (800) 200–01–22

• Психологическая и информационная онлайн-помощь «Помощь рядом»: www.pomoschryadom.ru

• Круглосуточная горячая линия психологической помощи: телефон (495) 160–03–63

• Проект для молодежи (до 23 лет) благотворительного фонда «Твоя территория»: www.твоятерритория. онлайн

• Круглосуточная горячая линия Центра экстренной психологической помощи МЧС в Москве: телефон (495) 626–37–07

Спасибо моей школе! Без тебя я бы точно не написала эту книгу. Спасибо, что каким-то образом заставила меня одновременно любить себя и ненавидеть, и за то, что всегда поддерживала во мне здоровую самокритику. Ты воспитала во мне презрение к авторитетам и лихой уровень пессимизма и тревожности. Ты сделала меня борцом, черт возьми.

Я должна поблагодарить невероятную, неудержимую Клэр Уилсон, которая выловила мою рукопись в потоке самотека и ни капли не усомнилась в этой затее, когда я заявилась в редакцию и сообщила, что мне всего восемнадцать. Если бы не Клэр, я бы не увидела, как моя мечта воплотится в жизнь. Я бы так и осталась печальной студенткой, пишущей эссе о Джоне Донне.

Я также хочу поблагодарить двух моих замечательных редакторов: Лиззи Клиффорд и Эрику Сассман. Энергия и энтузиазм, которые вы вложили в эту книгу, в миллион раз превзошли мои ожидания. Без вашего бесценного руководства книга и на десятую часть не вышла бы такой чудесной.

Спасибо Лекси и всем сотрудникам издательства, которые помогали мне и работали над выпуском книги в литературном агентстве RCW и в HarperCollins. Я каждый день чувствую благодарность за то, что неожиданно оказалась в этом мире поддерживающих зануд.

Спасибо всем членам моей семьи: вы всегда были очень интересными и далеко не такими ворчливыми, как себя воображали. Спасибо товарищам-писателям за переписки в три часа ночи о том, кто из актеров лучше всего сыграл бы главных героев, и прочие занятия, которые позволяют нам чувствовать себя более нормальными. Спасибо тебе, Адам, за то, что стал моим первым читателем и не подумал, что я сумасшедшая (тут ты ошибся — я сумасшедшая).

Спасибо Эмили, Эллен и Мел за то, что никогда не теряли веру в меня. Благодаря вам я пережила школьные годы и даже иногда ими наслаждалась. Вы невероятные люди. Хочу сказать вам и остальным из нашей компашки — Ханне, Энни, Анне, Меган, Рут: я люблю вас, люблю вас, люблю. В голове не укладывается, что мне повезло встретить вас на своем пути.