Эта книга – осенне-кофейная история, полная любви и магии. Она покажется вам тортом, отведав который, вы, вероятно, воскликните: «Но это же перец, лава и огонь! Я не могу дышать от чувств. И какие, простите, хорошие эмоции я могу получить дальше?» Но дальше, благодаря сильному контрасту, раскроются в вашем сознании такие виды вкусовых оттенков, которые вы раньше не испытывали. Так будет с отношениями между главными героями. Их невероятное противостояние заставит вас подумать: «Тут просто не может быть никакой любви!». Но она может. Я и этот чудесный роман докажем вам обратное. И да, постепенно мы отмоем ваш рот от перца до состояния чистоты, сияния и блаженства.

P.S. Никаких привязок в славянской мифологии, все совпадения случайны.

Спасибо чудесному корректору текста, солнечной Виктории Петрожицкой. Спасибо генераторам чувств Наталье Р. и Ольге С. за великолепную обратную связь по главам – вы были для меня обратным компасом эмоций. Ценно. И спасибо моей маме за любовь, за неё саму.

Некоторые девушки любят сильных мужчин. Некоторые – умных. Кто-то предпочитает эрудированных, веселых, смелых, непредсказуемых… Меня всегда привлекали стильные и загадочные. Такой вот парадокс. Примитивные меня раздражали, предсказуемые утомляли, скучные напрягали, слишком веселые повергали в желание «заткнуть».

Томас Мэйсон поначалу покорил внешним видом: сшитой на заказ одеждой, умением с достоинством ее носить. После – манерами, поведением. Он был сдержан, элегантен, он был по-своему красив. Но более всего он был мистически глубок, совершенно для меня нечитаем – амулеты, камни, камни, амулеты, как я потом выяснила. Но тогда, когда он впервые вошел в кофейню, Кьяра толкнула меня в бок, потому что я зависла – мне до сих пор помнился шлейф обожания в её взгляде: «Какая же ты милая дурочка». Он был в ней столько, сколько я себя помнила. Мне всегда казалось, она мной восхищается. Или же миром, каждой деталью в нем, и я стремилась постичь её умение видеть красивое там, где все было напрочь плоским и обычным.

Мэйсон заказал двойной эспрессо, попросил подать взбитые сливки отдельно. Он был прихотлив, да.

Забирая чашку, он взглянул на меня долгим изучающим взглядом. А после изрек:

– Девушка с такими глазами не может быть обычной.

Мне было все равно, что именно он отметил: в тот момент мне было важно, что он отметил что-то. Глаза, не глаза… Да, мои глаза умели быть необычными. Иногда прохладный карий начинал отливать серым, иногда – лилово-фиолетовым, но мало кто умел подмечать детали. Томас смог сразу.

«Он, конечно же, готовился…»

Оставленная на чай крупная купюра под блюдцем, пустая чашка, мое сожаление по поводу его ухода. А после под купюрой нашлась записка: «Я тебе позвоню».

И да, он позвонил.

До сих пор не знаю, почему меня ничего в стремительном развитии отношений не смутило. Первый звонок, первое свидание, правильные фразы на нем, вторая встреча, третья, пятая. Я полагала, что встретила «того самого», потому сама желала этого. И, конечно же, все шло идеально, а как иначе? Ни единой мысли о подвохе, ни тени сомнения. Я просто отдавалась чувствам, он тоже. И он меня по-своему любил, ведь нелюбовь я бы ощутила кожей. Но любил как бомбу, которая вскоре должна рвануть и принести Мэйсону победу. Он гладил меня осторожно, с нежностью, с заботой, как гладят бок ядерной боеголовки. Он наслаждался каждой проведенной со мной минутой, потому что я являлась ключевым звеном цепи его счастливых событий.

Хорош в постели, хорош в ухаживаниях, заботлив. Безупречен – я парила. Нет, наверное, что-то интуитивно напрягало меня тогда, скребло в затылке, но я отбрасывала шепот интуиции, полагала, что тревожусь так же, как тревожится любая будущая невеста, отыскав идеального жениха. Я желала нравиться.

Моя квартира на втором этаже, балкон выходит на тихую, почти непроездную дорогу. На освещенной мягким светом торшера кухне я заваривала чай. Меня ждали плед, удобное кресло, минуты тишины, воспоминаний. В заварке – лепестки лугового цветка, хвойные спиральки, можжевеловые семечки. Вдыхая такой, ощущаешь себя на таежной поляне.

Кресло приняло мой зад со всей любовью; за окном качались деревья.

Томас…

Я планировала наше с ним будущее, он планировал свое без меня.

Когда случилось то, что бахнуло, как гром среди ясного неба, когда вдруг пропала Кьяра, я почему-то побежала сразу нему, к Тому. Привыкла полагаться на «сильное плечо», забыв, что являюсь им сама, попросила помочь разыскать подругу.

«У тебя ведь деньги, связи, возможности…»

Томас с готовностью хмурил брови, кивал: конечно, он бросит все силы, сейчас же позвонит начальнику безопасности. Все развивалось так, как ему тогда было нужно.

Почти неделя бесполезных поисков – в те дни я плохо спала по ночам, меня терзали плохие предчувствия, мутные видения. Я сделалась крайне нестабильной в настроении, моя обшивка трещала по швам.

И до сих пор помнилось утро в его офисе, когда он вызвал меня телефонным звонком. Когда взял за плечи и непривычно напряженный произнес:

– Я знаю, кто ее похитил. Кто пытал…

Меня схлопнуло уже на этих словах.

– Я его нашел…

Прозвучало имя. Незнакомое мне, мужское. А после палец указал на офисное здание, видимое из окна кабинета на верхнем этаже.

– Он работает тут. Он держал её в подвале…

Я даже не пыталась разобраться – правда или ложь. Как радиация сносит стальные двери, так мой гнев впервые выбил внутренние заклепки стремительно. Не успела сработать даже сигнализация. То, что вырвалось из меня на свободу, напоминало расходящийся в сторону невидимый напалм – очень прицельный, мегамощный. Задрожали стекла, задрожал даже пол, затрясся стаканчик с канцелярскими принадлежностями на столе. И вышел за пределы стен.

Так срабатывает взрыв. С той лишь разницей, что воронка уничтожает все по диаметру – моя же сила сотрясла фундамент указанного здания, где, как я полагала, пытали Кьяру…

Я пыталась удержать ненависть, я пыталась вернуть дверь на место. Но офис по ту сторону улицы начал оседать, как картонный. Трещины по стене, поломанные балки, ставшая вдруг трухлявой арматура. Хорошо, что я не задела соседние, хорошо, что прицельно. Если теперь я вообще могла использовать слово «хорошо».

Я держалась за виски, чтобы не завизжать от ужаса, страха и ярости. То, что случилось, было плохо, я сделала многократно хуже и не могла обернуть процесс вспять. Там внутри на моих глазах гибли люди, а я, белая лицом, пыталась содрать с собственных щек кожу. Шок, ужас, онемение… Лишь Томас смотрел на происходящее со странным затаенным восторгом – так малыш впервые наблюдает взлет ракеты в космос. Или слушает рвущий перепонки фейерверк.

Восемнадцать человек. Погибло всего восемнадцать, потому что был выходной. Случись рабочий день – и жертвы исчислялись бы сотнями.

Я помню, как бежала прочь из его офиса, неспособная даже понять, что делаю, зачем, куда…

Минуты, часы и дни после слились для меня в сплошное дерьмо из отчаянного стыда, ужаса, вины и желания сдохнуть.

Я отыскала его через три дня, когда сумела начать ходить, не шатаясь. Мэйсона. Вечером, в клубе. Окруженный незнакомыми девицами, он был весел, он был пьян, он был счастлив. Недобро счастлив, зло счастлив, если существует такое понятие.

– Что ты… празднуешь?

«Как ты смеешь?»

– Ну как же… – Он даже не стеснялся собственных чувств. – Мой враг погиб в том здании. Я два года не мог к нему подобраться: охрана и все такое. Теперь у меня нет конкурентов, Мариза, представляешь?

Наверное, в тот момент я сдержалась лишь потому, что скользнула мысль о том, что заключенный в стенах рухнувшего здания конкурент мог оказаться случайностью, совпадением. Ощущая, что меня начинает рвать на части так же, как в офисе, я бросилась прочь, чтобы не сделать еще раз то же самое: не снести напрочь стены клуба, не разорвать на куски незнакомых баб, диджея, Мэйсона…

Мэйсона, который более ни разу мне не позвонил.

Все мои попытки оправдать его рухнули вместе с этим фактом.

Думаю, старая Веда не стала бы прерывать мой суицид, если бы я тогда не сдержалась и утопила в обломках клуб. Я поставила бы на себе крест перед вечностью, я бы перестала быть тринадцатой, я бы стала Кровавой Марой.

Собственно, именно поэтому я не шла на встречу к Мэйсону и теперь. Зная, насколько непрочны мои заклепки вокруг ядерного центра, я не могла рисковать. Единственный смешок мне в лицо обеспечит взрыв его головы. В прямом смысле. Его башка разлетится, как гнилой арбуз, и ошметки мозгов окажутся на стенах. Его, охранников, работников здания. И под этими балками я уже намеренно похороню себя.

Все эти недели, обучая себя жить заново среди мрака в собственном разуме, я думала о том, что должен быть другой план, другой выход. Мэйсон никуда не денется. Однажды я доберусь до него, научившись себя контролировать и бить прицельно. Не хочу быть тупой марой, марой-нервной-идиоткой, почившей в собственные двадцать два. Ошибки случаются. И единственная правильная вещь после совершенной одной – не сделать вторую.

Мне снилось, что я вновь сижу на подушках перед Идрой. Опять шелестят под потолком дубовые кроны, а меж ними заплетаются облака.

– Это будет сложный путь.

– У меня не бывает легких путей.

– Путь, полный боли…

«Я уже знаю, что такое боль. Не смеши… Она меня больше не пугает»

Её слепые глаза смотрели укоризненно.

– Ты пока ничего не знаешь о боли. Все, что с тобой было, было ничем…

Тревожные слова. Плохие. Но от поиска Кьяры я не откажусь.

«Можно жить без прощения, но монотонно, спокойно. Без потрясений».

«Пусть будут потрясения, Идра. Пусть меня вывернет наизнанку, но я сделаю то, что должна».

«Да будет так, Мариза».

Последние фразы прозвучали немо, в воздухе. И подушки растворились, сменившись привычной кроватью.

Глядя в темный потолок, я думала о том, что с утра начну плести заклинание на обороте. Не то, которое приведет самого слабого человека ко мне, но которое приведет меня к нему. Призыв к объекту. На изнанке ворожить сложно, потребуются силы. Я закрыла глаза.

Ворожить я пришла в парк.

Так правильнее, когда вокруг тебя растительность: непокрытая асфальтом почва, деревья – все умножает силу.

И какое-то время сидела на лавке, слушала шелест крон. Удачный выдался день по погоде, солнечный, ясный. По-своему теплый, с осыпающейся с ветвей листвой, мирный, ласковый. В такой хорошо катить перед собой коляску с малышом и слушать детский смех на площадке. Мечтать о прекрасном, верить, что осенью тебя посетят потрясающие идеи, воплотив которые зимой, ты встретишь долгожданный жизненный успех с первой весенней капелью. В такие дни хочется творить исключительно хорошее, доброе, светлое, чтобы кому-то во благо. Не ждать благодарности, но жить благодарным, дышать солнечным светом, быть им.

И все же, к делу.

На изнанке парк выглядел идентичным, разве что чуть более размытым, прохладным. Сразу после «нырка» у меня по привычке обострились зрение и слух. Долетел чей-то голос с противоположной стороны площади – там сидел какой-то забулдыга. Он трясся, что-то бормотал о том, что у него вечный стресс, что ему нужен психотерапевт, группы, поддержка. Что он устал, что ему нужно выпить. Глотал водку бомж прямо из бутылки. Когда проглотил всю, достал откуда-то шприц, закатал рукав мятого пиджака, принялся колоть в вену наркоту.

Я вынырнула лишь для того, чтобы убедиться в том, что на той же самой лавочке в яви сидит и прямо сейчас разговаривает по телефону деловитый бизнесмен. Вполне себе спокойный, без коучей и наркоты. Вот же разница.

Прошагала мимо меня молодая красотка с собачкой на поводке. Цокот шпилек, яркая помада, дорогие духи, тело, очевидно не вылезающее из спортзалов и спа. На обороте дама оказалась крайне неряшливой, имеющей вес под сто пятьдесят. Неухоженная, грязноволосая, без косметики, в рваной кофте. «Жирнота» шла неуверенно, волочила ночи в тапках, зыркала на всех с униженной ненавистью и причитала: «Оставьте меня… Оставьте меня в покое…»

Вот тебе и наглядное воплощение собственной ненависти.

От прохожих пришлось абстрагироваться.

Итак, мы ищем слабость…

Силу на изнанке отыскать куда проще, ей оборотная сторона кишит. Ведь люди склонны к тревожным мыслям, люди склонны видеть в себе изъяны, а не достоинства, и потому явь полна слабаками с масками на лицах. На обороте же много веселых, крепких, успешных людей – тех, кто не воплотил все это в реальность.

Слабость… Немощность… Безразличие… Апатия… Безнадега…

Я ткала серебристую змейку, которой следовало вычислить максимальную концентрацию перечисленных мной чувств.

«Ищи того, кто сдался, кто плывет по течение, кто не сопротивляется».

Змейка клубилась туманом и смотрела на меня яркими фиолетовыми глазами. Взглядом пустым, но очень цепким.

«Ищи того, кому все равно. Кто не желает бороться».

Она слушала, как ищейка.

«Пошла».

Мелкий серебристый уж как лента сорвался с поводка и начал пробираться по слоям изнанки. Нюхать энергетические слои, прислушиваться, наблюдать. Мое внимание без отрыва, и сложно было сдерживать тошноту, пока уж быстро менял локации и глубину пластов – чертовы качели. Все равно, что сидеть на палубе, которая качается в пятибалльный шторм. Удержаться можно, но приятного мало.

Лента серебристой кожи ныряла куда-то в туман, я мысленно ныряла за ней. Ускорялась, замедлялась, резко сворачивала и ощущала себя так, будто нахожусь во многих районах города одновременно. Наверное, я бы свернула эту деятельность, оказавшуюся физически противной, через несколько минут, чтобы выдумать другое заклятье, когда змея вдруг рванула вперед с такой скоростью, что я едва успела мысленно зацепиться за её хвост.

Она остановилась перед размытым домом, состоящим из лиан. На обороте стены всех домов выглядят странно: некоторые сотканы из веток, иные – из досок, третьи – из материала, похожего на бумагу. Я успела прочитать плавающую надпись на углу строения: «Голейн 14», – а после уж метнулся в подъезд, стремительно, как веревка, привязанная к истребителю, взлетел по лестнице на четвертый этаж, застыл перед дверью с номером восемь.

Она нашла! Мой змейка, моя дымка нашла самого слабого человека на обороте. Вот только в квартиру нельзя: мало ли. И мой шепот превратил змею в марево поверх двери. Когда обладатель минует проход, его окутает фиолетовое свечение – так я узнаю жильца. Сумев наспех гарантировать себе «не потерю» обладателя максимальной слабости, я (на собственный страх и риск) рванула на улицу Голейн прямо через изнанку.

Хорошо, что мне повезло. Что я вынырнула возле того самого дома номер четырнадцать, стены которого в яви оказались бетонными, выкрашенными в бежевый цвет. Спокойный небедный квартал, далекий от моего, широкие дороги перед подъездом, выделенная парковка. Успевшие покраснеть рябины за низкой оградой, практически увядшие от недавних холодов поздние цветы на газоне.

Я стояла за стволом толстого дерева, наблюдая за подъездом и силясь сориентироваться.

Подниматься в восьмую квартиру нельзя. Если там живет самый сильный человек этих мест, то сталкиваться с ним лицом к лицу, не имея плана, глупо. Сначала бы присмотреться, принюхаться, прикинуть вариант возможных действий. Вот только как выманить объект из квартиры на улицу, что применить?

Пока я прокручивала в голове «выманки», железная дверь, пикнув домофоном, распахнулась, и на крыльцо шагнул молодой парень в веселой красной куртке. Кудрявый, одухотворенный лицом, полный жизненных сил. И я вопреки всякой логике обрадовалась – это наверняка он! Здоровый, энергичный, не потерявший энтузиазма, полный планов и надежд. С таким будет легко, он молод, он еще наивен, он…

На парне отсутствовала фиолетовая дымка.

Не он.

Значит, не проходил обладатель красной куртки через нужную дверь, значит, вышел не из той квартиры. Я чертыхнулась, я на балл померкла настроением.

Принялась опять размышлять над ворожбой, но через минуту дверь подъезда распахнулась опять.

И хорошо, что меня держал древесный ствол, потому что нечто странное случилось со всем моим существом, накатила слабость. Она накатила не на меня – на все пространство; поверх того, кто шагнул на крыльцо, мерцала фиолетовая пыль.

«Значит, вот ты какой, жилец квартиры номер восемь…»

Мужчина около сорока. Складный, довольно высокий, физически развитый. С темной щетиной на волевом подбородке, жесткие черты лица, хорошие такие плечи…

Мне стало холодно. Он был силен, он был чертовски силен, и интуиция моя до того натужно взвизгнула тормозами, что меня в прямом смысле оглушило. «Не приближайся! Не приближайся!» – мигал сигнал. Никогда, ни за что.

Я не могла понять логику. Да, хорошо, он силен, но откуда страх? С чего мне его бояться?

Человек в белой рубашке тем временем, не замечая слежки, перешел дорогу, подошел к черной машине, распахнул дверцу.

Он собирался уехать. Мне пришлось скинуть с себя непонятное оцепенение: он сейчас уйдет. Нужно было срочно что-то решать, и я скрутила в пальцах знак магнита. Бросила по воздуху, распределила его поверх автомобиля, убедилась, что машина покрылась мерцающей пыльцой. Магнит сработает мыслью-приманкой, как только водитель откроет дверцу снова. Чужая мысль о том, что нужно посетить некое место, прочно войдет ему в голову, заставит поехать туда, куда он ехать не планировал. Вторую сторону магнита я прицеплю к двери кафе. Незнакомец не будет знать, что влечет его в заведение Кьяры, толкнет дверь, осмотрится. Закажет кофе. А я, тем временем, сумею рассмотреть и оценить его.

* * *

На слабаков магнит действует очень быстро, мгновенно.

Появляется зуд выйти на улицу, отправиться в путь, направление выбирает не логика, но интуиция. У слабаков магнит временно замещает осознанность, становится единственным навязчивым желанием куда-либо попасть. Скорее, как можно скорее.

Два часа дня. Мы с Элиной, кажется, успели сварить двести чашек кофе: с утра случился наплыв офисных работников и студентов.

Три тридцать.

Я привела в порядок бумаги по бухгалтерии, сделала заказ на выпечку, проверила кухню: кафе, несмотря на отсутствие Кьяры, должно работать идеально. Чтобы, когда она вернется, здесь все было так же, как до ее исчезновения.

Четыре пятнадцать.

В перерывах я протирала полки от крошек, возвращала витринам идеальный блеск, обновляла заклинания, отпугивающие крыс, насекомых. У нас всегда чистый пол, ни одной щели в стенах, куда мог бы забраться клоп.

Шесть вечера.

Магнит не сработал? Быть такого не может. Это был очень крепкий магнит – сотканный наспех, но железобетонный по силе. Водитель к этому времени попросту не мог не покинуть авто, и, значит, он давно уже под воздействием Magne Cau – вращающегося знака, насылающего наваждение. Но сюда не явился.

Без двадцати семь. Без пятнадцати.

В одну минуту восьмого дверь впустила внутрь того, кого я ждала. На приход кого надеялась – мужчину в белой рубашке.

И мне снова моментально поплохело рядом с ним – пришлось возводить кокон-защиту. Бронебойный экран. Нас разделяло десять шагов от прохода до стойки, а меня уже морозило.

«Он не знает, что его привел магнит. Он вообще не знает, что его привело сюда нечто особенное, не знает про меня».

Незнакомец приблизился. Мне казалось, я дышу морозным воздухом.

Красивое лицо, если бы не равнодушный взгляд. Темные волосы, очень ясные, очень светлые глаза. Жесткие и красивые губы.

Он положил обе руки на прилавок, и я интуитивно убрала с него свои.

– Кофе, – бросил он единственное слово.

«Какой?» – хотела спросить я, но на меня смотрели так, что это слово мне выдавить не удалось. Я вдруг поняла, что незнакомец давно сбросил с себя магнит, равно как и фиолетовое марево, что он знал о них с самого утра, знал, что его ждут здесь. Долго не ехал специально, выжидал. И теперь смотрел так, что мой позвоночный столб оброс кристалликами льда.

Он не играл в игры. Идра не ошиблась, сообщив, что самый слабый на изнанке мужчина окажется самым сильным в яви. Вот только мне теперь казалось, что я совершила ошибку, отыскав его.

– Принеси и себе тоже, – послышалось спустя паузу. – Жду тебя за столом.

Он уже хотел отвернуться, когда я заставила себя отмереть. Пришлось принять вид баристы «не при делах», улыбнуться прохладно, качнуть головой.

– Простите, не пью кофе с посетителями.

Он просто отвернулся, зашагал к столику у стены. И в его молчании мне слышался ответ: «Как хочешь. Это ты меня искала, не я тебя».

В этот момент стало ясно, что я сварю себе капучино. И принесу его туда же, куда и стакан с очень горячим и крепким эспрессо.

Интуиция противилась тому, что я собиралась совершить. Она стонала, как ржавый падающий кран, – истошно, надрывно. Но ведь верно – это я его искала. Значит, нужно собраться с силами, подсесть, попытаться, несмотря на отсутствие подготовки и плана, поговорить.

Внутренний кран валился: гнулась к земле стрела, лопались тросы, летели дождем осколки стекла из кабины.

Оказывается, я отвыкла от ощущения собственной беспомощности: марам оно вообще не свойственно. Когда играешь пластами реальности, как картами, привыкаешь манипулировать могуществом в той или иной степени.

Сейчас, глядя на профиль человека, занявшего стол у стены, я понимала, что если шагну к нему ближе, то шагну в пропасть.

Пришлось на секунду зажмуриться, стряхнуть необъяснимое оцепенение.

«Все еще может оказаться проще – стоит только понять его, раскусить».

– Заменишь меня пока? – адресовала я тихий вопрос помощнице. Та кивнула.

У него были очень странные глаза. Иногда казалось, что они светло-голубые, иногда зеленоватые. Иногда белые. И этот белый цвет вокруг черного зрачка, окруженный плотным кольцом-окантовкой, заставлял меня нервничать более всего.

И первую минуту, глядя друг на друга, мы молчали, как молчат оппоненты, приготовившиеся к бою.

– Думаешь, вешать на человека магнит – это правильный поступок?

У незнакомца был низкий голос, и я, державшая руки на коленях, вдруг ощутила себя тряпичной куклой. Куклой, свитой из тяжелых веревок. Мои руки – канаты, вместо кулаков – тяжелые узелки, и эти узелки тянут вниз как гири.

Он знал обо всем. О моих заклинаниях, о том, что я – мара. Играть с ним не имело смысла. Как, впрочем, и отвечать на вопрос, потому что вопросительная интонация была одновременно обвиняющей и любая фраза выглядела бы теперь оправданием. А оправдываться я не желала, никогда этого не делала. Ни перед кем.

А еще он ненавидел мар. Он презирал нас, и презрение его теперь въедалось в мою кожу разъедающей пылью, силилось проникнуть внутрь.

– Знаешь, кто я? – спросил незнакомец, не дождавшись ответа. – Знаешь, кого именно ты искала?

Я не знала.

На его запястье блестели серебристые часы – дорогие, но сдержанные. Их край выглядывал из-под манжеты рубашки.

– Я должна была найти тебя.

Мне казалось, я сижу в зале суда перед обвинителем. И любая моя попытка открыть рот лишь усугубит положение, но не исправит его.

– Ты нашла меня еще утром…

«Он знал».

– …но, вместо того чтобы подойти по-человечески, ты попыталась принудить меня отыскать тебя.

Ничто не укрылось от этих странных глаз, от его внутреннего внимания. И да, я нашла его утром, и нет, я не могла подойти сразу: не была готова. Как оказалась не готовой к диалогу в подобном тоне и теперь. Не тогда, когда тебя «с порога» обвиняют. Хотя, конечно, было в чем. Или не было – подумаешь, магнит…

– Безобидное заклинание…

– Подавляющее свободную волю.

Первый штамп: «Виновна» – опустился на невидимую бумагу. И это начинало злить. Проблема в том, что в своей злости я почти неуправляема, и потому вновь попыталась подавить эмоции.

– Я хотела попросить тебя о помощи.

– Меня?

Это слово вывалилось камнем – тяжелым булыжником. И покатилось с горы, рискуя спровоцировать фатальный камнепад. Что-то шло не так, все, если честно, шло не так.

«Кто ты такой?» – прощупать его не получалось. Не получалось даже сбросить оцепенение.

– Что же ты такого натворила, маленькая мара?

Последние два слова и вовсе прозвучали как уничижительное ругательство. Будто не было в мире ничего более мерзкого мар, даже жуки навозные – и те лучше…

Мне вдруг стало совершенно ясно, что наша встреча – ошибка. Еще не фатальная, но близкая к этому. И потому следовало незамедлительно дать задний ход. Я нечасто признаю себя проигравшей, но, если это следует сделать для собственной выгоды, пусть даже эта выгода заключается в позорном побеге, я это сделаю.

– Я приношу тебе извинения. Кем бы ты ни был. Я зря искала тебя.

– В твоих словах не звучит раскаяние.

Второй штамп: «Виновна» – поверх приговора. Да что же это за черт…

– Давай расстанемся на этом.

– Сядь.

Он произнес это слово, когда я наполовину встала. Услышав команду, я рухнула обратно на мягкий диван как безвольный тяжелый куль.

– И расскажи мне о том, что же ты натворила.

«Никто и ничто не заставит меня раскрыть рот».

Голубые в этот момент глаза холодно посмеивались.

– Расскажи мне о своих грехах.

«Не дождешься».

Тяжело качнулась во мне ярость. Рассказать ему о своих грехах? Каких? Как воровала булки из столовой? Или сразу начать с «потяжелее»? Да кто он такой, чтобы я перед ним исповедовалась!

– Не дождешься.

– Дождусь. Начни с главного. С самого плохого.

Уже ни в какие ворота.

– Нет.

– Да.

И это его «да» сотрясло воздух. Не для других посетителей кафе, не обращавших на нас никакого внимания, но в нашем личном персональном пространстве, выделенном для двоих. Кажется, на меня с тревогой смотрела Элина – я не могла повернуть лицо, меня парализовало. Тело и волю. Трепыхался разум, набирал обороты гнев, грозил переполнить котел, но к гневу вдруг добавился страх. Почти ужас, потому что я не могла противиться приказу. Этот мужик хотел, чтобы я рассказала ему о своем самом страшном грехе, и я никогда и ни за что не собиралась этого делать, но мое тело… Мое тело мне уже не подчинялось. Оно сидело, сложив руки на стол в позе «школьницы-отличницы», и ГОВОРИЛО! Моим ртом! Моим голосом! Невзирая на внутренний визг, оно монотонно и ровно произнесло прямо сейчас ту правду, которую никто не должен был слышать.

– Я своим бесконтрольным ударом, совершенным в ярости, разрушила здание на проспекте Беркеен. Восемнадцать погибших.

Вот так. Без предисловий и без надрыва я сама себя сдала. И поверить не могла в то, что только что случилось! Да какая ему разница…

Нет, я не подозревала о том, кто сидит напротив – мне уже не было до этого никакого дела! – но мужчина медленно закрыл глаза. В них что-то изменилось за секунду до этого, и подкатила к горлу тошнота. В воздухе появилась ярость – не моя, чужая, – и она была куда тяжелее моей. Моя по сравнению с ней была каплей в океане.

Голос незнакомца прозвучал спокойно, без эмоций.

– Что ж, я рад, что нашел того, кто это сделал. Теперь ты будешь страдать. Иди за мной.

Он поднялся из-за стола.

Наверное, если бы у меня были когти, я бы пробороздила ими столешницу, оставила бы в дереве глубокие рытвины. Но когтей не было, и лишь истошно звонко лопались в моей башке невидимые лески, сдерживающие внутреннюю конструкцию, когда я, в высшей степени этого не желая, поднялась и пошла к выходу за мужчиной в рубашке.

На меня смотрела Элина. Она даже выкрикнула негромко:

– Мариза… Мариза?!

Я уходила, не сказав ей ни слова, не оставив указаний. Как безвольный манекен, как тупоголовый голем, отыскавший своего хозяина.

* * *

Спустя сорок минут я снова сидела за столом – на этот раз за кухонным. В той самой квартире номер восемь в доме на улице Голейн. Столешница темная – кажется, мраморная – холодила ладони; хозяин квартиры сейчас стоял у окна, ко мне спиной. Он был не здесь, он о чем-то думал, что-то вспоминал, и только расходились от его фигуры зловещие волны.

Мой мозг еще никогда не работал так быстро, предельно. И я больше не сдерживала ярость – мне нужно отсюда сбежать. Пусть она разрушит эти стены и этот дом – я должна выбраться наружу, чего бы мне это ни стоило. Если погибнут другие, если опять неконтролируемый удар, так тому и быть: я впервые осознанно согласилась на это еще раз – как заяц, которому все равно, в кого полетят стрелы охотников. Лишь бы не в него. Ярость моя, однако, ничего не разрушала, потому что сраный незнакомец создал защитный кокон вдоль стен квартиры, и вся моя мощь, вместо того чтобы разбивать перекрытия и фундамент, утыкалась мокрым носом в поролон. Никогда не ощущала ничего противнее. Тот самый случай, когда в центре фонит гамма-излучением, а на выходе – слабые радиоволны попсовой песенки.

– Ты опять не держишь в узде свою злость.

Голос тихий, полный укоризны. А еще – спокойного бешенства, которое ощущаешь лишь позвоночником.

Да кто он такой вообще? Зачем он привез меня сюда? Что я ему сделала? И почему не могу с ним совладать?

– Давай… разойдемся… мирно.

Внутри меня бурлит черный вулкан, и это нехорошо, крайне опасно.

– Уже нет.

– Что… я тебе сделала?

На краю стола лежит вилка. Я отвлеку его разговорами, заговорю, метну. Я превращу ее зубья в тончайшие ядовитые иглы – хватит одной царапины, чтобы сдохнуть.

– Если я это озвучу, то убью тебя. – Он не шутил, я понимала это не шестым, но всеми чувствами сразу. – А смерть – это слишком просто.

Значит, совсем не шутки, значит, бьемся насмерть.

Вилку я взяла в руку осторожно, чтобы она не звякнула.

– Не делай этого.

Мне все равно, чем он видел, каким местом и каким взглядом, мне нужно было успеть.

Широкая мужская спина, хорошая шея, мощная, модельная стрижка – наверное, недавно обновил. Я принялась мысленно ткать вокруг вилки смертоносное заклятье, наполнять металл черным ядом.

– Ты еще не поняла, что теперь я контролирую твою волю?

«Хрен тебе».

Вилка в моем воображении стала черной, пузырящейся. Она уложит при касании стадо буйволов.

Даже хорошо, что на квартире защита: от моей ненависти ладный дом давно бы уже превратился в кирпичи. Жаль только, что на изнанку не прыгнуть: человек у окна лишил меня этой возможности дистанционно. Зубья у воображаемой вилки вытянулись, истончились.

Решил меня за что-то засудить, решил, что я буду страдать? Страдай сам!

Он повернулся как раз тогда, когда я подняла руку для броска, когда, вложив в него всю испепеляющую ненависть, метнула зажатый предмет.

И грохнула ответная ярость. Брошенная мной вилка, не пролетев и десяти сантиметров, застыла в воздухе. А незнакомец процедил:

– Возьми её.

Отчаянная попытка ему не сопротивляться: «моя воля – не твоя».

– Возьми!

И мои пальцы сжались вокруг серебристой ручки.

«Нет, только не это…»

– А теперь воткни её себе в руку!

Я не хотела, я бы никогда…

Но я с размаху засадила зубья в собственную левую ладонь и мысленно заорала так, что полопались капилляры пространства. Я потеряла способность орать наяву, мои связки, кажется, порвались еще до того, как взорвалась боеголовкой боль. Немо орал каждый мой рецептор, каждый оголенный нерв, каждый сантиметр пространства вокруг. Я дышала тяжело – я вообще не понимала, как могу делать это после сковавшего горло спазма.

А этот монстр наклонился близко – его грудь прямо над гребаной вилкой, торчащей из моей левой руки, – и процедил почти ласково:

– Еще раз попытаешься на меня напасть – и воткнешь ее себе в глаз.

Он мог это сделать. Одна фраза – и рукоять будет торчать из моей башки.

Я дышала быстро: рваный выдох, рваный вдох. Красная пелена от боли, и его ледяные глаза напротив.

Кто ты?

Адски, невыразимо больно.

И за что?

Вечер.

И я висела на невидимых цепях. Они были растянуты к стенам, вделаны в них, но обычный человек ничего бы не увидел. Только мои руки, распятые, как на кресте, только меня, повисшую посреди комнаты как клоун-неудачник.

Теперь я боялась этого мужика отчаянно. Обнажились все инстинкты выжить, и впервые оголился животный страх. Убить мару сложно, иногда почти невозможно, но незнакомец мог сделать это по щелчку пальца. Он растянул меня на иллюзорных цепях в пустой комнате, предварительно выдернув из тыльной стороны ладони вилку, равнодушно бросив её на пол. И даже не дал перевязать рану. А лечить ее в подобном состоянии, когда тебе закупорили все магические поры, невозможно. Ни дернуться, ни сбежать. На запястьях – кандалы; страх подкосил колени. Никогда раньше я не испытывала подобного. И все же не сдалась. Да, моя воля периодически подводит меня, но разум еще работает, часть парализованных сил все еще при мне. Еще не все потеряно.

– Трепыхаешься?

Он наблюдал за моими внутренними эмоциональными потугами с равнодушным любопытством.

– Что тебе нужно… от меня?

Я плевалась, как черная жаба.

Я найду способ, я найду выход. Пока жива.

– Чтобы ты страдала.

– За что?

Он молчал долго. А когда заговорил, его слова мне не понравились, как, впрочем, и все те, что он изрекал до того.

– Ты никогда не задумывалась над тем, как жила бы без своей силы? Нет? Тебе всегда все преподносилось на блюдечке. Ведь можно по щелчку пальцев навести на любого человека морок, трансформировать его кошмары в свою радость. Соткать «отсос», «крест», «черворут»…

Я никогда не ткала «отсосы». Остальные, впрочем, тоже, ибо не принимала в себе темноту. Я не сдавалась ей даже тогда, когда пребывала в наисквернейшем расположении духа. «Отсос» забирал у человека силы по капле, передавая их владелице заклятья, «черворут» погружал в безумие, «крест» провоцировал неприятности – от сломанной ноги до смерти. Зависело от силы шепота и от намерения ворожеи.

– Я не плету… такие. Никогда не плела.

– Не принимаешь собственную злость? Думаешь, у тебя её нет?

– А у тебя?!

Он смотрел мне в глаза, не мигая, и мне вдруг стало ясно, что свою он давно принял. И потому у него нет слабостей на изнанке. Он принял себя целиком – в гневе, в бессилии, в бешенстве, заранее позволил себе совершать все неправильные и немыслимые поступки. Никогда не видела таких экземпляров. Я свою не принимала, нет… Не могла.

Ну почему я не могу окунуться на оборотную сторону, почему не могу найти выход?

– Чего ты боишься, маленькая мара? Я проведу тебя через это все.

– Если я так тебе насолила, почему просто не убьешь?

Увы, в памяти ни зацепки, ни сучка – где, когда я могла перейти ему дорогу?

– Смерть – это очень просто.

Во мне клубилось сейчас столько дерьма, что я напоминала себе электрический вихрь, поднявший в воздух все существующие в мире нечистоты, лишь бы использовать их себе на пользу.

– Мне нужна твоя боль.

Ненавижу маньяков, ненавижу психопатов. Я бы убила его сейчас всеми доступными мне методами. Я бы делала это неоднократно, если бы могла, и тот, кто стоял передо мной, читал все мои желания, как открытую книгу. Как очень противную, примитивную, гадкую книгу, судя по взгляду. Глаза белые, а за ними чернота. Боль?

– Я убью тебя, – прошептала как сбрендивший робот, – доберусь однажды. Если не сейчас, то позже.

– А если я сделаю вот так?

Он щелкнул пальцами и произнес: «Обесточить». Просто слово. Одно СЛОВО! А из меня тут же ушли силы. Как будто бешено гудящие провода вдруг уснули, опали. Как будто кто-то перекрыл вентиль с надписью «мощь» и, уходя, вырубил рубильник. Я попыталась прикоснуться к привычному могуществу и не нашла его. Ни капли. Выдохнула судорожно.

– Нравится?

Какое-то время я скребла взглядом по котлу, секунду назад полному кипящим варевом, а сейчас пустому, высохшему. А после не смогла даже заорать: ярость ушла тоже – оказывается, на нее требовалась энергия, которой больше не было.

Пустота внутри, вялость, ни движения, ни искры.

Лишь боль в проткнутой ладони и пульсация боли в голове.

– Ненавижу тебя.

– Это хорошо. Я этому рад.

Я ничего не понимала в том, что происходит. Этим утром моя жизнь выглядела обычной, нормальной. Да, в ней присутствовала печаль от прошлого, в ней грела надежда на иное будущее. «Самый сильный человек поможет…» Вот он! Самый сильный человек… И что?

– Тебе не подчинить меня. – Я не могла ему простить содеянного. – Можешь заставить краткосрочно подчиняться мое тело, но тебе не подчинить мой разум.

– Думаешь? – он помолчал. – Тебе не стоит злить меня. Один приказ – и ты разорвешь себе горло собственными руками, вырвешь трахею и начнешь выцарапывать себе глаза, будучи живой.

Хреновее всего было понимать, что эти картинки могут стать моей реальностью. Несмотря на все мое внутреннее сопротивление, могут.

Но не сдаваться же.

– Мой разум…

Я не успела договорить, я даже не знала, чем именно продолжу фразу, но мужчина подошел ко мне очень близко. Произнес тяжело и легко одновременно.

– Твой разум я могу подчинить тоже, маленькая мара. – Он прикоснулся к моему подбородку теплым пальцем, приподнял его. Я ощущала тепло мужского тела, запах его кожи – сила ушла, а суперспособность чувствовать осталась. – Ненавидишь меня? Я могу заставить тебя любить меня так сильно, как ты никогда никого не любила и не полюбишь. Желать, страдать, сходить с ума.

– Не можешь.

Я смеялась, потому что не могла не смеяться. Все, что угодно, но это – нет.

– Давай проверим. Люби меня.

Он произнес это просто. Но в мою кожу, в мои клетки, в перегородки между клетками въелся этот приказ, и по телу начало разливаться тепло. Я не понимала, что это. Я становилась еще слабее, чем до этого, но все еще не верила, что у него получилось. Я не буду любить его…

А его лицо очень близко. Его запах парфюма удивительно приятный, мужской, такой, каким бы я хотела ощущать его на избраннике. И это ни о чем не говорит.

– Попробуй меня поцеловать, – процедила зло, – я откушу тебе язык и выплюну его на пол.

Именно это и я собиралась сделать (и дьявол – свидетель: у меня бы хватило на этот поступок кишок). Любовь делает человека слабым, но она не входит ни в кого вот так по приказу извне. Даже если он придушит меня после этого, я уйду для себя победителем.

– Я поцелую тебя, – очень тихий ответ, странно теплый и прохладный, – и ты ничего не сделаешь с моим языком. Посмотрим?

Он коснулся моих губ до того, как я успела завизжать, и будто переключилась реальность. Будто вся наша война осталась за пределом касания, будто главным стало мое тело, желающее этого прикосновения. У меня возникло странное чувство, что я ждала этот рот, его обладателя и этот поцелуй всю жизнь. Где-то очень глубоко внутри. И да, язык скользнул мне внутрь, и ни единая мысль не посетила мое сознание, что нужно что-то сделать. Что-то плохое… Лишь потянулось навстречу нечто робкое и ласковое, не знавшее о том, что снаружи идет противостояние, не помнящее, что нужно звенеть мечами, кого-то ненавидеть.

Осознание всего этого и еще тот факт, что поцелуй заканчивается, а я впитываю его, как пятнадцатилетняя девственница, впервые прижатая к стене подъезда хулиганом, заставили меня открыть глаза.

Оказывается, его глаза тоже были открыты.

Очень глубокий, очень прямой взгляд. Неожиданно я провалилась в него, как в колодец. Сквозь время, сквозь пласты веков, сквозь толщу бытия. И увидела себя ведьмой – такой, какими наши прародительницы были в прошлом. А его – мучителя – Главным Инквизитором. Я так плотно погрузилась в то, что было нашим общим прошлым, что больше не могла дышать. Мы когда-то уже так смотрели друг на друга, когда-то очень давно. И в наших сердцах сияла такая ярая любовь друг к другу, которая не заканчивалась с окончанием жизни, с последним вдохом. Но более всего остального, пребывая в этом колодце, меня поразило знание о том, что Инквизитор убил меня тогда. Несмотря на свою и мою любовь. Наверное, он был обязан – такова его миссия, работа, долг… Он сделал это.

Черная вспышка – меня отбросило назад, меня выкинуло из видения. Но ощущение нашей настоящей любви в прошлом осталось, и оно ударило меня под дых куда сильнее «вилки» и последующего «обесточивания». Даже сильнее приказа: «Люби».

То чувство было настоящим. Между нами. Значит, я и этот человек уже встречались когда-то, возможно, мы с ним встречаемся в каждом воплощении. Но помнит ли об этом он?

– Мой язык цел.

Я более не могла на него смотреть. Я впервые ощутила себя по-настоящему поверженной только теперь. И не могла отличить, что текло по моим венам – навязанное чувство или же истинное, очень прочное, жившее между нами когда-то.

И я поняла кое-что еще. Перед мной потомок Инквизитора. Их мало осталось в этом мире, как и нас, и их магия иная. Она гасит ворожбу мар, как ветер – спичку. Она изначально существует, чтобы блокировать, чтобы прессовать, подчинять. Отлавливать, убивать.

«Что он сделал со мной тогда? Заколол? Отправил на костер?» Жаль, что из прошлого я не увидела больше, в памяти остался лишь долгий, предшествующий трагедии взгляд. И мне впервые за долгое время хотелось плакать.

Почему настоящее чувство я ощутила здесь и сейчас? Находясь в этом дерьме! И не свое даже чувство, а свое в прошлом, втекшее в мои вены заново?

«Инквизитор», стоявший сейчас передо мной, наблюдал за сменой эмоций на моем лице с тенью жесткого удовлетворения. Что бы ни случилось между нами когда-то, эта его версия меня ненавидела.

– Спокойной ночи, мара, – произнес он, когда понял, что я сдулась. Что я молчу, что внутри меня более не бегают черные искры, что вулкан погас. – Хороших снов.

Он оставил меня висеть на цепях. Наедине с болью, с пеплом от былой ярости, кружащей в воздухе моего умолкшего мира. Наедине с недоумением, растерянностью от случившегося видения, наедине с непривычной жалостью к себе.

«Я любила его когда-то».

Хотелось сжать кулаки, но болела рука. Я любила его там по-настоящему, и самое худшее заключалось в том, что это не инквизиторское колдовство, – я это понимала. Как и то, что этому чувству нельзя позволить просочиться наружу, ибо эта слабость в прямом и переносном смысле меня убьет.

«Спокойной ночи».

И даже не заорать. Не вырваться. Не сдвинуться.

Я звякнула невидимой цепью.

* * *

Он узнал об обрушении из новостей. Самый скверный способ о чем-то узнать, самый… опустошающий.

А ведь она звонила ему утром, Лира, говорила, что выйдет в воскресенье, радовалась, как девчонка.

«Почему в воскресенье?» – он уже тогда почувствовал неладное, но не смог даже себе объяснить тревогу. Умел слушать интуицию, но не сказал ей достаточно, не переубедил. А должен был. Сидд Аркейн – потомок великих Инквизиторов, обучивший себя всему по старинным манускриптам сам – сам, потому что отец рано ушел из жизни, – обязан был внять гласу беспокойства.

Но Лира звучала счастьем. Первая настоящая работа, как она говорила, и именно там, где мечталось. В офисе на девятом этаже, у самих Паркинсонов.

«Они хотят ввести меня в курс дела заранее – это объяснимо. К тому же, это всего на пару часов…»

К обрушившемуся зданию на проспекте Беркеен он ехал, заранее зная, что опоздал. Поседевший внутри. Он гнал по обочинам, грозя задавить пешеходов, иногда выезжал на тротуары, сигналил как бешеный.

И все равно приехал к обломкам. К груде камней и плит, из-под одной из которых торчали ее русые, залитые кровью волосы.

Он помнил траурный вид санитаров у скорой.

И черный мешок.

Он ощутил отголоски сильной магии издалека, но, будучи раздавленным, не смог четко определить след – удар рассеивался.

Но знал тогда, пообещал себе, что отыщет виновного. Чего бы это ни стоило.

И вот. Виновный… виновная… висела на цепях в задней комнате.

Сидевший в кресле с закрытыми глазами Сидд желал лишь одного: чтобы каждый раз после смерти, проклятая мара воскресала снова и снова, чтобы он мог убивать ее многократно, каждый раз извращенно, каждый раз по-новому.

Она будет видеть плохие сны этой ночью. Он постарается.

* * *

Все сны казались мне явью.

В них я тянулась к человеку, стоящему напротив, должна была объяснить ему важное – мы созданы друг для друга, мы истинная пара. Он просто забыл, но, если я обниму его, он обязательно вспомнит.

На меня смотрели злые глаза. Это пелена, обида прошлых лет, это просто… фон… Я не судила.

Приближаясь, я получала удар по лицу, отлетала в конец комнаты. Поднималась, шатаясь, шла вперед снова. Одно касание – и все встанет на правильные места. Иногда у меня выходило добрести вплотную, почти коснуться его губ. И тогда он бил снова. Я не видела рук, не замечала движений, лишь чувствовала боль там, куда впечатывались невидимые кулаки – в ребра, в живот. Когда упала, меня, кажется, пинали. Я теряла сознание, но снова приходила в него. Мне нужно было дойти…

Спать на цепях невозможно. Невозможно было этой ночью спать в принципе – слишком реальные кошмары оставили на моем теле синяки. Перекрошенными казались мои внутренности, сломанными – ребра, опухшим от ударов – лицо.

Теперь, когда меня освободили от цепей, я как сломанная игрушка полусидела-полулежала в углу у дальней стены и не могла пошевелиться. Ткань моих ментальных оболочек трещала, мозг – в фарш.

Человек, проведший эту ночь в кресле, в котором сидел и теперь, смотрел на меня, и я не могла выдержать его взгляд. Разбитое тело, душа в синяках. И это, судя по всему, только начало. Утро дня, который продолжится новым адом.

За окном облака и серость, за окном, кажется, приглушили свет – собирался дождь.

Я не хотела ни есть, ни пить. Я не могла двигаться.

– Ты сделала что-нибудь хорошее в этой жизни, мара?

Послышался вопрос. На первый взгляд безобидный, если бы не зловещая аура хозяина квартиры.

– А ты прикажи мне исповедаться. Как вчера. И, может, я что-то вспомню…

– Давай я прикажу тебе прикусить язык, и ты его выплюнешь?

Я умолкла. Мой рот склеился, как от цемента.

Мы молчали долго. Он, наверное, размышлял над моими дальнейшими мучениями, я же понимала, что мне не уйти. И все же задумалась про «хорошее». Что хорошего я делала в жизни? Чтобы это считалось, чтобы имело смысл? Ничего. Добрые слова, подарки – не в счет… Что ж, как бы ни звали потомка Инквизиторов, он умел заставить меня ощутить себя полным ничтожеством.

– Я могу забрать твою силу. Навсегда.

– Забери, – отозвалась тихо. Даже не огрызнулась.

Сила, она ведь идет вкупе с огромной ответственностью, и эта ответственность давила на меня с ранних лет. Когда ты способен на многое, ты должен принимать верные решения. Однако в мой подарок с названием «могущество» забыли положить этот талант – быть сильной в правильных решениях. До сих пор было стыдно за вчерашнюю слабость, когда я, стремящаяся бежать из этой квартиры, была готова разрушить и этот дом тоже. Были бы новые жертвы.

– Значит, не боишься с ней расстаться? Тогда я надавлю на другое.

Он надавит. Я не сомневалась.

– Кто-то был у тебя в том здании? Кто-то…

«…погиб?» – я не смогла продолжить и поняла, что зря спросила об этом, что мой ад, если он и выжидал, обрушится на меня теперь. Человек поднялся из кресла, и от его гнева трещали стены. Это не за окном сделалось темно – темно для меня стало в этой комнате, очень страшно.

Он поднял меня с пола рывком за горло, сдавил пальцами. Прижатая к стене, я дергала ногами: я не имела возможности дышать, даже хрипеть. Перед глазами плыли круги, когда я услышала чужой шепот:

– Даже не заговаривай об этом, тварь. Просто… молчи.

Один микрон до смерти.

Меня шибанули об стенку затылком так, что в башке мотнулись кровавые звезды, а после отпустили – я рухнула на пол. Ударилась еще и лбом. Если бы чуть сильнее…

Я впервые малодушно подумала о том, что иногда умирать лучше сразу. Не постепенно.

Наверное, мне дали пролежать минуту или две, позволили сполна ощутить, насколько хрупким стал мой вращающийся мир, после чего принялись вязать запястья.

– Давай прокатимся кое-куда. Проветримся.

Жесткие веревки впились в кожу колючей проволокой. И уже тогда я поняла, что от этого «прокатимся» станет еще хуже.

* * *

Куда мы ехали, зачем? Ни единой мысли. Сложно соображать, когда затылок – в осколки, а вместо головы – чугунный колокол. Дождь накрапывал мелкий, противный, когда не дождь даже – морось. Свежий воздух не радовал. Я мельком видела свое отражение в зеркале: полутруп с сероватым лицом, темными кругами под глазами, с бордовым следом от пальцев на шее. Себе не помочь даже обезболиванием: «обесточка» работала и теперь. Очень хорошо работала, так же зло, как и её хозяин.

Дом, к которому мы подъехали, выглядел мирным, белым, окруженным розовыми кустами и палисадником. Ладный забор, стриженый газон, усыпанный опавшими листьями. Идиллия, если бы не странное давящее ощущение чужого горя по периметру.

Меня выволокли наружу, подвели-подтащили к двери с искусственным венком, приделанным поверх окошка, нажали кнопку звонка. Тот, кто находился внутри, не открывал долго, но все-таки дошаркал до прихожей, отпер замок. И меня тряхнули, как куклу, – мол, давай, начинай все это впитывать.

Я не сразу поняла, чего он хочет, мой мучитель, но, когда прозвучала фраза: «Вот человек, устроивший взрыв здания, в котором погиб ваш сын», – на меня обрушилась тяжелая плита. Она замурует меня заживо, как и взгляд седой женщины, стоящей на пороге. У нее были голубые глаза – бесцветные, давно проплаканные насквозь, почти пустые. И теперь она, после секундного непонимания, посмотрела на меня так, что мне показалось: на крышку моего гроба кидают землю.

– Как… ты… посмела…

Она зарыдала. Не стесняясь изменившегося лица, она качнулась, а после заорала так надрывно, что у меня заложило барабанные перепонки – чужим ором, гневом и собственным чувством вины.

– Как!!!

Он позволил ей ударить меня в грудь – несильно: силы в старческих руках оказалось мало, – позволил ей кричать долго, пока я не перестала разбирать слова. Мое сердце колотилось в бешеном ритме, напоминающем бой похоронных барабанов. Я дергалась в чужих руках, я желала провалиться, испариться, я желала не видеть обвинения в чужих глазах, но как дергаться, когда одной рукой тебя держат за связанные запястья, другой за волосы на затылке? Как грушу для битья, как манекен.

«Вот она…»

Я поняла, что он собрался сделать. Он собрался провезти меня по всем восемнадцати домам, где погибли сын, дочь, мать, сестра, брат…

Он волок меня назад к машине силком, забросил на пассажирское сиденье.

И по пути к следующему дому принялся читать досье следующего погибшего.

– Рид Майнфилд, сорок два года, отец двоих малолетних детей.

Меня тошнило. Я боялась, что меня вырвет на собственные колени.

«Это она… Это она устроила обрушение здание… Это она повинна…»

Кто-то из них молчал, но смотрел на меня так, что окружающий мир глох. Кто-то опускался на колени и рыдал столь горестно, что мне хотелось сдохнуть прямо на чужом крыльце. Чья-то мать кинулась на меня дикой сумасшедшей кошкой – ее ногти располосовали мне лицо. Другая женщина так терзала мою одежду, будто пыталась сорвать кожу, – я понимала, что буду помнить это всю жизнь, – отлетали пуговицы на моей одежде, трещала по швам ткань. Я теряла жизненные силы.

Разные районы, разные дома. В каждом из-за меня кто-то умер.

Муж, оставшийся без жены с детьми на руках, кинулся на меня со стулом. Я не понимала, не знала, что так можно: просто схватить в гостиной стул, выбежать с ним на крыльцо… Он ударил меня дважды ножкой в живот, после – с размаха по лицу. И мне казалось, я каждый раз умираю разной смертью – раз за разом. Хуже: я знала, что заслуживаю всего этого, что на месте того мужчины я схватила бы не стул – нож.

Водитель читал мне в машине досье. Я больше не пыталась говорить, даже не пыталась отключить слух. Мне было очень холодно, и с каждым новым домом пустота внутри меня ширилась – черная пустота, полный мрак.

«Эллисон Загвар… Тридцать шесть лет, работница столовой… Кен Макгил, двадцать восемь, клерк… Тулья Труман…»

По последним четырем газонам я уже не могла идти собственными ногами – Инквизитор меня тащил. И кто-то из очередного дверного проема орал, чтобы меня – поганую тварь – оставили тут. Чтобы меня могли запереть в подвал, чтобы меня можно было бесконечно мучить…

Снова машина. Снова стук закрываемой пассажирской двери.

Меня изнутри выжгла лава, меня выморозило студеной ночью, меня похоронил стыд. Я ощущала себя так, будто от меня не осталось меня, прежней Маризы. Никого внутри не осталось, лишь пустота и вечное одиночество, в котором мне бродить веками. Я даже не пыль вселенной, я та, кого выбросили за пределы всех вселенных, потому что такому ничтожеству нет места нигде.

К последнему дому я шла, уже неспособная чувствовать. Ни собственных ног, ни даже боли в затылке. Лишь трещины внутри, такое их количество, что любое прикосновение превратит крепкий некогда остов в прах.

Звонок в дверь. Вышел парень. Чуть за тридцать. С хорошим лицом, светлым, но пустыми глазами.

– Это она, – прозвучало сзади. – Это она… устроила обрушение на проспекте Беркеен…

Парень смотрел на меня без эмоций. Смотрел долго, и я понимала: того, кого он утратил, мое присутствие здесь уже не вернет.

– Это ничего не изменит, Сидд, – обратился к тому, кто стоял за моей спиной. – Прекрати. Месть Лиру не воскресит.

Они знали друг друга, они, вероятно, были друзьями. Кем приходилась Лира хозяину квартиры? Сестрой?

В машине я лежала на сиденье, как червь, скрючившись.

А водитель говорил:

– То был первый день, когда она устроилась на работу. Ей не было и двадцати пяти. Светлая, невесомая. Она не заслужила смерти. Такой… смерти.

По обшивке салона, по корпусу авто резонировали волны черного густого гнева.

А я думала лишь о том, что, если бы вот так погиб близкий мне человек, я бы не единожды воткнула виновному вилку в ладонь. Я бы заставила его истыкать себя, как котлету.

Кем бы ни приходилась Лира Сидду, в тот момент я мысленно кивнула смерти, как вошедшей в дверь гостье.

Все верно, значит, так должно быть. Значит, пусть так будет.

Во мне продолжали убивающим хором плакать все восемнадцать навещенных человек.

Мне впервые было все равно, что он будет делать дальше.

Куда-то слился день – за окном стемнело. Я лежала на досках пола, закрыв глаза. Тому, кто до конца жизни будет видеть осуждающие лица в кошмарах, жить не хочется. Человека можно убить по-разному, я впервые поняла, насколько изощренными могут быть методы. Как поняла и то, что душевная боль – куда лучший яд, нежели любой другой, сваренный в котле.

Сидд умел профессионально потрошить, он имел на это право, он имел причину. И я более не задумывалась над тем, куда он ударит дальше. Я лишь желала, чтобы удар этот переломил во мне последнюю балку, чтобы рухнул потолок.

Вернувшись домой, он молчал.

А спустя несколько минут, оставив меня в углу, оделся и вышел за дверь.

* * *

Он должен был выдохнуть. Должен был пройтись. Он её сломал, как и хотел, он переломил ей каждую невидимую кость и испытывал мрачное удовлетворение. Она лежала рабом – покореженным, потасканным, с разодранной рожей, она страдала целый день, каждую его минуту.

Сидд опустился на лавку. На душе после испепеляющего гнева тихо, на душе пусто. Так в комнату, из которой вынесли хлам, проникает через открытую форточку морозец, покрывает углы инеем.

Листья под подошвами отсырели, прилипли к асфальту. Горели фонари, с неба больше не моросило. Лиру не вернуть, но он сделал так, чтобы мелкая тварь впитала в себя каждый плевок, чтобы каждый удар достиг цели.

Ни одной мысли. Ни единой, ни хорошей, ни злобной – тихо. Снаружи тихо, внутри тоже. Сидд прикрыл веки и выдохнул облачко пара.

Он собирался подняться минут десять спустя, но услышал приближение шаркающих ног и постукивание трости – к нему приближалась слепая. Очень-очень старая.

Она села рядом, и Инквизитор сразу понял, кто находится рядом, – архаичная Веда, самая древняя из мар. Он должен был напрячься – ее сила запредельна, – но даже не напрягся. Они сосуществовали бок о бок давно, и много десятилетий уже не существует органов «изгнания», а ведьмы больше не «изгнанницы». Аркейн не сомневался, для чего она пришла.

Бабка долго молчала, вокруг них от ее древней магии теперь шевелилось пространство. Плыл разогретый воздух, шептался далекий свет, плела узоры тьма.

Сидд молчал.

– Я… потеряла внучку, – скрипнул голос справа, – быть может, ты ее видел…

Ему не нужно было её слушать. Просто встать, просто уйти. Она не сможет причинить ему вреда: слишком сильная в нем кровь. Как и в ней.

Сейчас Веда казалась обычной старушкой.

– Она неплохая девочка… Глупая – да, но незлая. И она совершила ошибку.

У него напряглись челюсти – не надо пытаться его разжалобить: бессмысленно. Наверное, он продолжал сидеть, потому что на улице был свеж воздух. Прохладен, но целительно свеж.

«Давай, – думал он, – продолжай меня умолять. Нечасто Верховная веда приходит постоять на коленях перед мантией…»

– Она ведь не сама, – печально продолжила бабка, – это сделала. Влюбилась не в того да поверила в его чувство. И ведь хороший, на первый взгляд, был мужчина. Увешался только каменьями, чтобы не просветить его намерения ни с яви, ни с изнанки. Вот она и попалась.

Сидду было все равно. На слова, на случившееся в прошлом, на текший рассказ. Ничто не способно изменить случившееся. Но она вышла из своего убежища, она дошла сюда, будучи слепой, – он позволит ей говорить.

– Мужчина этот дарил цветы, признавался в любви, а Мариза, она наивная…

Мариза. Ему хотелось сплюнуть от этого имени.

– …верила, что все по-настоящему. Когда вдруг пропала ее подруга – единственный близкий ей человек, – Мара искала её. Не знала, что лжелюбимый выкрал Кьяру, не знала, что соврал, когда указал на своего врага. Нехорошие он слова использовал, злые, ткнул пальцем в чужой дом – Мариза не сдержалась.

Поздно. Даже если эта история имела в прошлом некий поворот, о котором он не знал, все равно поздно.

«Что ты скажешь мне дальше? – думал Сидд. – Чтобы я её отпустил? Будешь просить помиловать?»

Веда смотрела слепыми глазами в ночь. На ее запястьях горели обе руны – темная и светлая. У Маризы – он до сих пор с ненавистью даже мысленно произносил это имя, – не горело ни одной. Неопределенная. Ни на что не решившаяся мелкая тварь.

Он полагал, Веда, закончив рассказ, уйдет. Оставит его принимать решение самому, но она заговорила вновь.

– Семь дней и ночей после она лежала у алтаря, просила забрать её силы навсегда. Не поднималась, не отходила, молила лишить могущества.

У Аркейна от тихого голоса Веды почему-то перед глазами рисовались картинки – темный зал, свечи, множество свечей, священный камень по центру.

– … но алтарь не ответил, а ведь бывали такие случаи в истории, когда он забирал. Если мара ошибалась так, что не исправить. А после Мариза поднялась. Ушла к себе…

Бабка замолчала, и Сидд впервые ощутил её печаль – ненавязанную, настоящую.

– Она перерезала себя… Я успела заговорить её вены в последний момент, успела сохранить ей кровь, затянула раны так, чтобы не видно. Я… приказала ей жить. Заставила. А вчера сказала искать самого сильного мужчину.

Старуха впервые посмотрела на Инквизитора прямо, и, хоть глаза ее были слепы, взгляд этот проник ему в душу.

– Быть может, ты видел её. Если так, передай, что бабушка её ищет.

Больше она не добавила ни слова. Поднялась медленно, тяжело оперлась на палку и зашагала прочь, забирая странные сдвиги пространства за собой, шепотки, светящиеся в воздухе руны.

Но Аркейн продолжал слышать речь уже в голове. Очень тихую, но различимую.

«Виновата ли линза в том, что существует? Виноват ли яркий луч в том, что падает на любую поверхность? Или же в трагедии повинен тот, кто совмещает линзу и луч под выгодным ему углом. А после пожар, катастрофа. Но виновата ли линза в том, что существует…»

Он так и сидел на лавке, хотя Веда уже ушла. Почему-то видел алтарь, у которого неделю лежала Мариза.

Так вот почему она так легко согласилась, когда он предложил отнять её силу.

Сидд понял, что замерз. Поднявшись со скамьи, он зашагал к дому.

«Виновата ли линза в том, что существует …»

Он смотрел на неё, сидящую в углу, долго. В ее глазах покорность – ни тени вчерашней злости. Хорошо, потому что, если бы она была, он продолжил бы пытать. Но она сделала то, что он хотел, чтобы она сделала – впитала всю черноту обвинений, она согласилась с ней, она приняла её. Единственный намек на дерзость заставил бы его убить.

Пятерня чужих когтей через лицо, след от удушья. Жалкая мара, неспособная смотреть на него прямо.

– Уходи, – бросил он глухо, зная, что, если не скажет этого сейчас, не скажет уже никогда. – Тебя ищет бабушка.

Пусть знает, что о ней просили, что за неё ходатайствовали. Что она сама ни за что и никогда не вымолила бы его прощения. Собственно, он и не простил.

И удивился, когда Мариза подняла на него глаза – в них застыло ее собственное решение, несмотря на разрешение уходить. И это решение шло вразрез с просьбой старой Веды отпустить. Она была готова нести наказание дальше – не играя, не притворяясь, – но, вместо того чтобы восхититься, он ощутил один из худших наплывов ярости.

– Вали отсюда, – процедил зло. Зловеще. – Вали, я сказал.

Плюнул напоследок черным – как на плесень, как на вонючую субстанцию на хорошем деревянном полу.

Пусть знает, что даже её убийством он мараться не будет, слишком много чести, слишком много внимания.

– Не люби, – приказал жестко, отменил собственное предыдущее колдовство – пусть ненавидит его до конца жизни – и прикрыл глаза, чтобы не видеть, как она, наконец сумев подняться, проходит мимо к выходу.

Тимми прав: Лиру этим не вернуть. Наружу вышла хотя бы часть гнева.

Пусть эта тварь идет, пусть уходит.

Три дня спустя

Мариза

Когда твое нутро выжжено напалмом, покрыто пеплом и лишь самый глубокий живой пласт натужно кровит под растрескавшейся землей из обвинений, мысли приходится выбирать осторожно. Любая, направленная не туда, станет ядовитым дротиком. А снова втыкать в себя вилки, пусть и воображаемые, мне не хотелось.

И потому – пена от кофе. Густая, местами горьковатая, местами сладковатая. Бархатная, плотная, ароматная. И облака в небе. Кьяра учила, что хорошее лечит. Я искала все то хорошее, что могла отыскать, сидя на лавке, чтобы впоследствии приложить целебной мазью хотя бы к сантиметру искореженной внутренней себя. Получалось плохо. Да чего врать, практически не получалось, но я целенаправленно держала внимание на стаканчике с кофе в руке и облаках. Что-то изменится однажды. Наверное.

Инквизитор забыл «включить» мою силу обратно. Обесточил, но на место все не вернул, и потому вот уже три дня я сидела на обезболивающих таблетках. Рука заживала медленно, все остальное, включая разбитое лицо, передавленную шею и смятые ребра, тоже.

Я ходила в кофейню, но за стойкой не стояла. Любой, кто увидел бы меня там, вызвал бы скорую, и мне хватило взгляда Элины, чтобы понять: вид у меня не просто плох – он ужасен.

Зато в заднем кабинете я пригождалась. Кто-то должен был разбирать бумаги, ставить подписи, совершать заказы. Когда я собственноручно мыла полы в подсобке, никто не осмелился задать мне ни единого вопроса: ни работники кухни, ни поставщики, ни даже уборщица, которую я временно лишила работы.

Сидеть на парковой лавочке я тоже не могла ввиду того же ужасающего прохожих внешнего вида. Еще неделю назад мне хватило бы шепотка, чтобы синяки и отметины исчезли. Я могла бы легко натянуть личину, навести в чужих умах морок, сделать… что-то, но теперь, лишенная «спецвозможностей», я равнялась по силе обычному, очень слабому человеку и училась, как будто меня вдруг лишили интернета, гаджетов и соцсетей, просто слушать мир, смотреть на него, воспринимать то, что мне в нем осталось, не гадая, удастся ли вернуть былое могущество. Да и нужно ли?

Не сама ли я однажды просила алтарь забрать у меня силу? Это сделал не алтарь, но сторонний мужчина по имени Сидд – результат одинаков.

И мне осталась лавочка на задней стороне кофейни – тихая, усыпанная листьями.

Сидд

Тимми сказал: «Забудь. Просто живи».

Он честно пытался и забыть, и просто жить. С детства привыкший к жесткой самодисциплине, Аркейн пытался занять ум привычными вещами – чтением старинных книг, например, – но ум впитывать строки не хотел.

Тот же кабинет в доме отца, те же фолианты за спиной. Старое кресло, потертый край столешницы.

Сидд никогда не любил проводить здесь время, предпочитал свою квартиру, но, так или иначе, проводил его здесь много. Так вышло.

Этот дом достался ему со смертью отца.

Сложно быть взрослым, когда тебе девять, но он смог. Поблагодарил дядю за то, что тот оформил на себя опеку, отказался от переезда и попросил лишь одно: «Найми мне учителей». Никогда не мог посещать обычную школу ввиду особой чувствительности к людям, способности видеть их с потрохами. Когда внутри тебя чудовищная боевая магия, любой конфликт становится чрезвычайно опасным делом. Не для него – для кого-то другого.

Дядя сделал все, как попросил племянник: нанял педагогов, и те ходили в отцовский дом, получая щедрое жалование, многие годы, пока Сидд не вырос.

Именно здесь, в этом кабинете, благодаря старинным книгам Аркейн понял, кто он и на что способен. В этом кресле он подолгу сидел с закрытыми глазами, разбирая древние заклятия и символы, здесь когда-то читал про мар: историю, столкновения, противостояния. Собственно, он читал все подряд и всегда знал, что живет с этими существами бок о бок. Контакта не имел, чуял: встреча тех, кто изначально принадлежал разным лагерям, добрым разговором не закончится.

Но так случилось. Сначала Мариза, после – архаичная Веда…

Чтобы не ощущать их рядом, он часто уезжал: давно числился лучшим специалистом по изучению аномальных полей и субстанций, считался знатоком древнего колдовства – был часто приглашаем для решения тех задач, которые никто, кроме него, решить бы не смог. Все потому, что Инквизиторская кровь – черная, густая. Красная, если порезать руку, но чудовищно сильная на изнанке.

Одинокую жизнь скрашивала семья, точнее, после смерти дяди, ее остатки: двоюродный брат Тимми, не получивший, что удивительно, при рождении ни доли той силы, которой обладал Сидд, и Лира, конечно же. Все трое росли бок о бок, взрослели. Лира, которую он часто шугал, будучи нелюдимым, совершенно его не боялась. Висла на нем, как на банановой пальме, всегда видела нечто, чем безразмерно восхищалась. В ответ на это он восхищался ей – светлой, совершенно неземной, способной постоянно чувствовать счастье.

Лиры больше нет.

А совет Тимми для него более недействителен.

«Виновата ли линза в том, что существует? Виновен ли луч…»

Луч – конкретно тот луч, упавший на выпуклое стекло и спровоцировавший катастрофу, – Сидд, если бы мог, придушил тоже. Погасил бы навечно, утопил бы во мраке. И остался еще один элемент зловещей формулы: тот, кто установил лупу и направил свет под правильным углом, – Аркейн до сих пор не знал его имени.

Его знали пропавшая Кьяра и старая Веда, к дому которой за последние три дня он подходил четырежды, стучал в дверь, но ответа не получал, понимал, что войти, взломав замок, не выйдет. Дом Мар был опутан такими сложными защитными заклятьями, что потребовался бы не один день для того, чтобы их нейтрализовать. К тому же присутствия бабки на этажах он не ощущал.

Значит, придется сделать то, чего он совершенно не хотел.

Аркейн тяжело вдохнул воздух и так же тяжело его выдохнул. Сжал кулаки, кое-как расслабил их, поднялся из кресла.

* * *

Мариза

Солнечный день, удивительно теплый. Как будто решило на мгновение вернуться лето, колыхнуть яркой юбкой, напомнить о радости. Листья подсохли, стих ветер; я привычно держала сознание пустым. Когда в нем нет мыслей, оно заполняется нужными пониманиями. Как говорится, не баламуть воду, и она очистится». Я изо всех сил пыталась.

А потом даже с закрытыми веками ощутила, как изменилось пространство. Похолодело.

Я впервые, замаскировавшись гримом, выбралась в общий парк на любимую лавку – хотелось чего-то хорошего, привычного, – и наслаждалась солнечными лучами, когда послышались шаги.

А после он сел рядом.

Я вдруг ощутила, что мне не хватает смелости повернуть голову – вспомнилось все то зловещее, что случилось в его квартире. Черный гнев, выгибающий стены, боль, кошмары. Пришлось задержать дыхание, успокоить нутро. Лишь затем я взглянула на Инквизитора коротко – темное пальто без единой пылинки поверх ткани, отглаженная рубаха, дорогие брюки, еще дороже обувь. Он умел быть классически стильным – об этом почему-то подумалось с глубокой грустью. Он умел быть выдержанным, как хороший коньяк; блестели на запястье знакомые серебристые часы.

А меня опять подмораживало. Нет, на настоящий гнев у меня теперь не хватило бы сил, даже на мелкую злость не хватало, но спросить с усталым цинизмом вышло:

– Ты принес с собой вилку?

«Для чего?» – немой вопрос повис в воздухе, как крыло черного ворона.

– Чтобы я теперь могла воткнуть ее себе в глаз…

Плохая вышла шутка, неудачная. Да и шутка ли? Мне стало нехорошо, потому что мое нутро промялось от волны его раздражения. Конечно же, он пришел не для того, чтобы извиниться или вернуть мне силу. Для чего-то другого, и злить его было последней мудрой мыслью, к которой я могла бы прийти.

– Не люблю примитивный сарказм.

Прозвучало это ровно, спокойно, с завуалированной угрозой – впрочем, как и любые слова, которые выпадали из его рта. Наверное, Инквизитор всегда оставался таковым или же воспринимался таковым. Не велика разница. Рядом с ним лишь мордой в пол, руки за голову и хранить молчание. Хотелось бы над этим посмеяться, но не выходило. Сковывал тот самый примитивный, первобытный страх.

Мы всегда их боялись, наших противников…

Он заговорил сам, не стал дожидаться дополнительных вопросов:

– Как его звали?

– Кого? – Я спросила это лишь для того, чтобы прояснить наверняка, хотя отчего-то поняла, о ком речь.

– Того, с кем ты спала.

Прозвучало это унизительно. Мне показалось, по моей спине только что провели лопатой, полной грязи, и на мне отпечатался липкий зловонный след.

Конечно, Сидд хотел найти оставшееся звено в причинно-следственной связи, приведшей к трагедии. Я не могла его винить: противно, но я его понимала, – и не собиралась препятствовать дознанию.

– Томас Мэйсон.

– Владелец акций «Тримсон Корп?»

– Да.

Хорошо устроилась,– нагнелось в воздухе безмолвно, – выбрала богатого.

Я никого не выбирала! Но разлепить рот не посмела – внутри опять гадко, будто в меня сходили, как в нужник.

Инквизитор больше ничего не добавил. Он поднялся с лавочки и неторопливо зашагал прочь – походка мягкая, но очень тяжелая.

Мне же, сидящей на деревянных досках, казалось, что рядом только что проехал огромный самосвал – размером с дом, с колесами выше моего роста, черный, дребезжащий каленым железом и чадящий смертоносным выхлопом.

Я выдохнула только через минуту, и, хотя парк теперь казался мирным и безмятежным, мои руки мелко дрожали.

Сидд

Оказывается, Мэйсон вот уже три дня не появлялся в собственном офисе. И никто из опрошенных не мог внятно ответить на вопрос: «Где ваш директор?» Если его кто-то и видел, то мельком. Он ни о чем не сообщал, не предупреждал, да и вообще, по словам секретарши, в последнее время «был сам не свой».

Аркейн умел давить и допрашивать. Его допросы напоминали тяжелые камни, тонущие в воде: круги есть – результата нет. Секретарша в приемной мелко дрожала под его взглядом, клерк, пойманный в коридоре, и вовсе начал заикаться.

Все это было странно. Сидд смотрел на дорогие коридоры и ладно обставленные офисы человеческими глазами, внутри отслеживал обстановку нечеловеческими. Нюхал, чувствовал, сопоставлял. И ничего не мог сопоставить.

Томас Мэйсон, внезапно и стремительно разбогатевший после смерти оппонента, должен был вести себя иначе: пребывать на рабочем месте, строить планы, инвестировать в новые проекты. Возможно, ему следовало расширить штат, нанять новых узких специалистов, заявить права на недоступные ранее территорию. Вместо этого он пропал. Аркейн понимал, что имел дело либо с гением манипулятивных ходов, либо с шизиком.

Или же с тем, кто сильно напуган.

Все прояснилось, когда Сидд завернул к бухгалтеру.

Тот сразу поднял руки, будто защищаясь. Ему, вероятно, доложили, что по зданию ходит «некто», но, вместо того чтобы вызвать охрану, что, в общем-то, было бы логично, очень тощий человек в деловом костюме и с проплешиной начал перебирать лежащие на столе бумаги.

– Вот, вот… – суетился он после заданного вопроса о любых странностях директора в последнее время, – три дня назад он перевел внушительную сумму денег на этот счет…

Аркейну протянули выписку.

– …и сразу после приказал мне приобрести странную недвижимость…

– Адрес.

– В том-то и дело, – бухгалтер потел, как после пробежки, – что адреса у этого дома нет. Ни улицы, ни района – очень странный объект. Но сделка между нами и продавцом состоялась. Не спрашивайте, как.

Здание «Тримсон Корп» Сидд покидал раздраженный и озадаченный.

Он поднял все свои связи, чтобы пробить банковские реквизиты, вычислить обладателя загадочного счета. Оказалось, что им являлся некий Ромаш Туурикон – владелец агентства «Обсидиан» и по совместительству сертифицированный прорицатель.

Аркейн на несколько секунд подвис, задумавшись о том, какая такая инстанция способна выдавать сертификаты подобного формата? На ум ничего не шло.

А часом позже он спускался в подвальное помещение «Обсидиана».

– Я его… просто предупредил о том, что ему грозит опасность…

Ромаш оказался полноватым мужчиной средних лет, щекастым и кудрявым. Кудри его лоснились не то от косметического средства, не то от чего-то другого; в небольшой комнатке со столом по центру пахло благовониями. Воняло – Сидд описал бы это так. Забивало ноздри. На скатерти разбросаны предметы неясного назначения: перья птицы, карты, стеклянные камни…

– Какая опасность?

– Я… не знаю. Я лишь увидел её в виде очень черного пятна.

– И?

Аркейн начинал злиться. Когда он злился, это чувствовали все. Ромаш обернулся, когда в углу задрожали на подставке стеклянные пробирки с благовониями, – мелкий зудобробительный лязг усиливался.

– Я посоветовал ему уехать! Куда-нибудь подальше от города, в защищенное место, если таковое найдется. Пересидеть неделю-две…

– Пересидеть, значит.

– Да, – взвизгнул кудрявый мужчина. – И, скажите, в чем я виноват? Я лишь предупредил об опасности.

Кажется, Туурикон теперь отчетливо понимал, кто являлся той самой опасностью, а Аркейн вдруг допустил мысль о том, что Роман, возможно, не шарлатан и действительно что-то увидел.

Пробирки в углу, однако, рванули – хлынул на пол дождь из осколков. Прорицатель упал на пол, накрыл голову руками и запищал, как жук, чей панцирь собираются раздавить:

– Чего вы от меня хотите?!

Аркейн без ответа покинул помещение. Туда, где не воняло морской травой, виановой корой и чабрецовой «щеткой».

День катился вперед; шелестели оголяющимися ветвями деревья.

Сидду стоило выдохнуть. Однако вращались внутри колеса и шестерни, залит полный бак топлива. Когда Аркейн нацеливался на результат, то добивался его кратчайшими путями и в сжатые сроки. С Мэйсоном пока так не выходило.

Сложно искать дом без адреса и без координат: договор покупки, отксерокопированный бухгалтером, и впрямь выглядел странным. Кого прижать дальше, кому надавить на горло? Прорицатель не смог бы дать больше информации, даже если бы Аркейн выстрелил ему в колено.

«Просто уезжайте», – вот все, что он посоветовал посетителю.

Томас уехал. Но куда?

Проблема заключалась в том, что поисковой магией Сидд не владел. Боевой – да, защитной – да, нейтрализующей – да. Черт, он мог почти что угодно, но именно сейчас уперся в это самое «почти».

Как искать того – не знаю кого, не зная, где.

А как его самого по одной фразе: «Найди самого сильного из живущих», – отыскала недавно мара?

Его внутренний локатор вновь нацелился на другой район города, на кофейню «О'Лефли».

«Жди в гости», – процедил он мысленно.

* * *

Мариза

Дважды за день – это перебор.

Собственно, Сидд был тем, чье появление в жизни даже во второй раз характеризовалось словом «слишком». Значит, ему что-то было нужно, ибо он не стал бы праздно терпеть мою компанию ради развлечения. Он продолжал меня ненавидеть. Да, держал себя в руках, да, временно посадил зубастого монстра на цепь, но смысла это не меняло.

Он толкнул дверь кофейни, и я, в эту секунду находящаяся в согнутой позе (обновляла презентабельный вид продукции на полке), ощутила нечто сродни удушью.

Посетителя узнала и Элина. Ужас, отразившийся на её лице, прочесть было несложно: «Он за тобой? Снова тебя уведет, а после вернет в ссадинах и синяках?!»

Я могла бы ей ответить: «Хорошо, если живую», – но, понятное дело, промолчала.

Инквизитор занял торцовый стул – высокий, стоящий отдельно от других. Здесь, где стойка образовывала прямой угол, находился своего рода «закуток» – скрытое от глаз цветами и высокой помолочной машиной место, где можно было поговорить. Отсутствие рядом столов, дальше только дверь для персонала. Тихое, в общем, место.

Мне пришлось взглянуть на него прямо, хотя каждый раз давалось это непросто. Слишком хорошо помнилось, что любое его слово может заставить меня удариться лбом о прилавок. Неприятное ощущение.

– Кофе? – спросила я безлико и очень вежливо.

Он на секунду задумался, будто мысль о кофе не приходила ему на ум. Но теперь, когда он понял, что был занят слишком долго, забыв про завтрак и обед, кофе был бы кстати. Человек в пальто кивнул.

Я отвернулась к кофемашине. Черный, да, очень крепкий – я помнила. Зачем-то положила на тарелку круассан – пусть будет за счет заведения. Хотела убрать, чтобы жест этот не напоминал взятку или жалобный задабривающий скулеж, но решила оставить. Захочет – съест, не захочет – выкинет.

Поставила чашку и тарелку перед посетителем. Какое-то время смотрела на чужие руки – очень мужские пальцы, ровные, с хорошо обрисованными костяшками, широкие ладони, волоски на тыльной поверхности.

– У тебя была с ним связь, – прозвучал тихий голос. Хорошо, что в кафе сейчас никого; Элина не в счет. И кажется, эту фразу я сегодня уже слышала.

– Да.

Опять не смогла выдержать прямой взгляд.

– Я хочу, чтобы ты нашла его. Мэйсона.

«Значит, не смог сам?»

– Каким образом?

– Таким же, каким отыскала меня. У вас, мар, … свои штучки.

Еще немного, и я привыкну к плевкам в лицо, звучащим в обычных, казалось бы, словах. Возможно, даже перестану быть к ним столь чувствительной. На этот раз мне пришлось взглянуть на него прямо, и сразу же зацепил стальной взгляд. Зацепил и подвесил, напоминая о том, что любое мое трепыхание есть лишь иллюзия оставшейся силы, что и это может уйти.

– Ты «обесточил» меня, помнишь? Поиск происходит с изнанки, только чтобы нырнуть туда… – «требуется огромный запас энергии» – вместо продолжения фразы я скрипнула зубами. – След Томаса я возьму, конечно…

– Делай.

Одновременно с этим приказом Инквизитор положил руку на мое запястье, и место это опалило холодным жаром – иначе не описать. Меня запитали три солнца – так мне показалось. Сила – своя и чужая – хлынула в меня в два потока, ударила сначала, как вода по стенкам пустого таза, с гулом и грохотом, после взвилась до самой макушки. Я втянула воздух судорожно, пошатнулась – и поняла, что я скучала по этому ощущению наполненности, скучала отчаянно, жадно, как наркоман, что сейчас я могу сделать, что угодно, повертеть земной шар на кончике пальца, если захочу. Чувствуя себя ошарашенной и под кайфом, я на автомате приложила пальцы к лицу, ощущая, как мгновенно исчезают шрамы от чужих ногтей, как растворяется на шее след от удушья. Мне бы еще минуту, и я залечила бы ребра, я бы…

– Если ты сейчас не перейдешь к поставленной задаче, у тебя появятся новые ссадины.

Голос меня отрезвил. Напомнил, что здесь и к чему, заставил почувствовать жжение в том месте, где Инквизитор касался. Да, точно, Томас… Нужно прыгнуть на изнанку. Но, черт, как же хорошо вновь ощутить себя «могущей».

Я нырнула на обратную сторону, как в прохладную озерную воду. С наслаждением. Замедлилась, ощутила привычную плотность и зябкость изнанки, какое-то время рассматривала на ней Сидда – снова очень хилого, апатичного и безучастного. Напомнила себе о том, что, если сейчас оригинальная его копия уберет с моего запястья руку, оборотная сторона выплюнет меня наружу, как кусок блевотины. И я ничего не успею.

Конечно же, я соткала ракету. Не боевую, «пустышку», но ракета эта, зная цель, обязательно найдет своего врага. И моя ненависть будет указкой. Она выглядела, как сверкающая боеголовка с продольным узким телом и треугольным концом. Она была злой, она была очень меткой.

«Томас», – шепнула я, активируя запал, и изнанка отдалилась от меня так, будто я взлетела в прыжке на километр. Внизу облака, внизу плотная серая пелена – не видно ни домов, ни людей, ни дорог. Лишь горит красным глаз боеголовки, лишь ищет цель внутренний сканер.

А после ракета рванула вниз. Одновременно с этим провернулся глобус – сдвинулся облачный пласт, – и след ушел в ватный слой. Я за ним.

Вынырнули мы обе над лесом, над густой и черной чащей – нехорошей, чумной, – и спустя секунду я разглядела крышу одиноко стоящего на поляне дома – большого, в три этажа, кажется, заброшенного. Ракета устремилась вниз, и, вместо взрыва, который должен был последовать при касании заговоренного металла о черепицу, наваждение рассыпалось.

Что ж, цель найдена.

Я вынырнула с изнанки, как со дна, с шумным вдохом. Открыла глаза, отпустила обратную сторону, уплотнилась в яви. Сбоку – шум кофемолки: оказывается, пока я «гуляла», в кафе вошел посетитель; рука Инквизитора все еще на моей, коже под ней жарко.

– Я… нашла, – выдохнула шумно. – Он…

– Адрес.

Как ни странно, я сама стряхнула его руку со своей, потому что потекло внутрь чужое напряжение. Еще секунда – и хлынет злость.

– Там… лес вокруг…

– Адрес!

– Да нет там адреса! На километры вокруг ни дорог, ни жилья! – И на темнеющий взгляд Сидда огрызнулась: – Мне нужна карта!

* * *

Спустя десять минут мы сидели в другом заведении, куда завернули после покупки дорожного атласа в ближайшем ларьке.

– Тут, – указала я уверенно на область карты, где ни один дом не мог даже в теории существовать. Леса-леса-леса.

«Уверена?» – спрашивали меня светлые глаза, и я почему-то подумала о том, что лучше бы они были черными. Как смоль, как оникс, как ад. Тогда Инквизитора было бы проще ненавидеть. Несвоевременная мысль, очнувшись от которой, я кивнула – «уверена».

Сидд молчал, а после спросил не у меня даже – у воздуха:

– Почему прорицатель предупредил Мэйсона об опасности? И почему тот вообще отправился к прорицателю? Чуял неладное?

Вероятно, мужчина, сидящий напротив, прорабатывал в уме множество версий, включая ту, где могло существовать третье, четвертое или пятое замешанное в эту историю неизвестное лицо.

Я не рисковала отвечать, строить теории, выдвигать предположения: я находилась не в той позиции, чтобы хоть на секунду забыть о том, что нахожусь в клетке с тигром, и даже если этот тигр прямо сейчас всего лишь наматывает расслабленные круги вокруг тебя – это не значит, что через секунду не хрустнут от его клыков твои шейные позвонки. Да, мы сидели рядом, почти как друзья, но едва ли существовал на свете человек, с кем находиться рядом мне было бы более дискомфортно, нежели с человеком в пальто.

– Ты собиралась его преследовать?

Вопрос с подвохом. Тяжелый, с укоризной и злым любопытством. И я могла бы начать оправдываться, мол, да, хотела бы, но опасалась новых разрушений и жертв, однако предпочла промолчать. Любой ответ сработает против меня: «нет» выдаст во мне человека слабого, «да» подтвердит теорию Сидда о мразях марах.

– Возможно, прорицатель почувствовал тебя. Некоторые могут… чувствовать на самом деле.

На меня смотрели долго, непонятно, а мне внутри – стремно, внутри – ворох смешанных эмоций: сожаление от приобретенной и вновь потерянной силы. Помнилось, что рядом тот, кого я когда-то любила, и сложно было видеть в нем только лишь мучителя, хотя таковым для меня инквизитор в этой жизни и являлся. При других бы обстоятельствах… Сплошное разочарование и вечный от его близости страх. Признаться, я ощущала себя рабом – провинившимся и получившим полновесное наказание, мечтающим теперь забыться, если такое возможно, слиться с вселенской тишиной, сказать себе: «Я не виновата. Больше нет», – попытаться ощутить облегчение. Хоть пылинку, хотя бы кусочек. Пусть даже иллюзорный.

Но Сидд не тот, кто отступает, – этим можно было бы восхищаться, если бы не тягостное сосущее чувство и расширяющаяся рядом с ним пустота внутри. Он вышибал из-под меня всякую почву, как будто изначально не хотел, чтобы она подо мной появлялась. Наверное, так и было.

– Возможно, он все-таки думал, что за ним приду я, – выдала я наконец, чтобы прервать душную для меня тишину.

– Почему?

– Потому что выбрал для собственного «спасения» очень правильное стратегическое место.

«Поясни», – взгляд острый, режущий. Как у следователя, недовольного, что приходится ждать продолжения «признания», должного случиться еще пять минут назад.

– Это Марья Топь. – Я очертила пальцем над картой круг сантиметров десять в диаметре. В реальности эти десять сантиметров превратятся в десятки километров непролазной чащи. – Ты не слышал о ней?

По непроницаемому выражению лица мне стало ясно, что «не слышал». И я продолжила:

– В прошлом столетии над этими дебрями поработал колдун, заключивший сделку о «формуле нестарения» с одной чрезвычайно сильной темной марой. Колдун знал, что не выполнит свою часть обещания, успеет раствориться во времени до того, как настанет момент платить, – деталей я не помню, это уже больше… легенда, – и, для того чтобы мара не покарала его семью, построил здесь дом.

Снова стук ногтем по карте.

– На дебри эти он наложил множество заклятий, высасывающих из нас силу, насылающих морок и галлюцинации. Любую ворожею Марья Топь обесточивает, как… – «…ты» – чуть не произнесла я. Поправилась:

– В общем, мы не можем использовать в этом месте никакую магию. Чем больше времени там проводим, тем слабее становимся, тонем во мраке.

Кажется, Сидд был услышанным доволен. Еще бы. Хоть кто-то нас прижал «к ногтю».

– Значит, колдун прятал там семью?

– Так написано в книгах.

– Успешно?

– Я… не знаю. Правда потеряна, а у мифов разные концовки.

– И сила Марьей Топи сохранилась до сих пор?

Мне не хотелось проверять.

– Скорее всего. Очень… монументальные колдун тогда сплел… заклятия.

– Уверен, что на меня они не подействуют.

– Возможно, но на твои приборы навигации – да. Так было задумано. Чтобы тот, кто сунется в Топь – человек или мара, – плутали по ней месяцами в забытьи.

Инквизитор хранил тишину и почти минуту смотрел на меня, не мигая.

– Ты пойдешь со мной, – изрек наконец.

Еще одна печать поверх листа с принятым им и не подлежащим обсуждению решением.

– Зачем?

– Будешь моим живым навигатором.

– Но я буду обессилена, как подстилка…

По мелькнувшему во взгляде презрению сразу поняла, что выбрала не то слово – мол, ты и так.

Сидд прищурил глаза.

– Я буду запитывать тебя дважды в сутки, чтобы ты проверяла правильность маршрута.

– Сильно придется… запитывать…, – процедила я, уже не сумев сдержать собственную злость: надоело получать словесные и немые пощечины.

– У меня хватит сил, не сомневайся. – Очередная пауза. – Не хочешь, чтобы Мэйсон умер?

Опять двадцать пять.

– Я просто хочу… отыскать Кьяру.

Да, черт возьми, я хочу, чтобы Томас был наказан, но еще больше хочу историю со «счастливым концом», без войн, без гнева, без вечной мести, если такое возможно, потому что смертельно устала, потому что будто лишилась части души и смысла жизни, потому что не уверена, что смерть Мэйсона мне его вернет.

– Ищи её, – вдруг произнес Сидд, и я поняла, что сейчас он снова положит на мое предплечье руку, запитает, как лампочку, – черт, как утомительно, когда тебя то включают в сеть, то выключают, – еще один вид изощренной пытки.

– Я уже пыталась!

– Значит, сделай это еще раз.

Приказ. Как с вилкой. Я дернулась всем нутром, но не подчиниться нельзя. На этот раз Инквизитор влил в меня столько «электричества», что у меня чуть макушка не задымилась. И ведь это далеко не его предел…

Кожу руки опалило, я зашипела. Бесило то, что касаний этого мужчины я хотела, я почему-то в них нуждалась – и их же боялась.

Закрыла глаза, зная, что времени опять в обрез, попыталась унять лишние эмоции, задышала спокойнее.

Я представила ее сидящей на траве, как когда-то давно. За домом у нас была лужайка, окаймленная по периметру кустами шиповника. Кусты привлекали множество бабочек, и одну из них, нечаянно обломив крыло, я как-то принесла Кьяре. Она не ругала меня, лишь покачала головой без укоризны, взяла меня за руку, сказала: «Идем», – села на траву, принялась врачевать насекомое. Я помнила солнечный свет вокруг ее волос, ее доброту, ее негасимый душевный свет…

Бабочка в моем воображении взмыла с ладони в воздух, как до того ракета, и полетела сквозь облачную пелену изнанки, меняя квадраты рывками, как если бы пространство разбили на кубы и кадры, как если бы кто-то щелкал пультом. Один квадрат, другой, третий. Кажется, в этот раз она знала направление, знала, где цель…

Я начала рвано дышать от волнения – «найди, найди, найди». Наверное, Инквизитор не поскупился подкинуть сил, потому что мой «навигатор», хлопая крыльями, двигался быстро и уверенно, а через секунду нырнул в облачную пелену – туда же, куда до этого ракета…

– Она там же! – заорала я так громко, что на нас посмотрели все в кафе, включая официантов. Пришлось понизить голос. – Там же, где Мэйсон!

Сидд лишь усмехнулся.

– Я предполагал. Когда находишься в бегах, лучше иметь при себе козырь в виде заложника.

Я же начинала пузыриться гневом, как сосуд из черного стекла. Забыла, что на моем запястье все еще рука Сидда, что я все еще «запитана». Значит, все зря… Умер тот человек – оппонент Мэйсона, умерли те люди… Все ложь… Нет, хорошо, что Кьяру не замучили, как врал Томас, но почему все так… неправильно?

Мне захотелось выдернуть из Инквизитора всю его силу, без остатка, и так шарахнуть куда-нибудь, чтобы образовалась воронка диаметром в километр.

– Уймись.

Это обычное тихое слово, которое мамаша могла бы сказать капризному малышу, прозвучало как удар и оставило внутри красный след, как от хлыста. Я только теперь ощутила, что создала вокруг себя воронку из ярости – опасное состояние.

Обесточивание в этот раз подорвало мозг. Захотелось выть от бессилия, орать от отчаяния. То ты все можешь, то не можешь ничего. Остудил взгляд Сидда, красноречиво обещающий мне удар лбом о столешницу, если я не успокоюсь за следующие три секунды. Пришлось прикусить себе губу, сжать под столом кулаки.

Мэйсон должен трижды сдохнуть – все верно.

Вдох-выдох, вдох-выдох, спокойно, Мара, все придет, все настанет. Хорошо, что Сидд желает врагу того же…

– Ну что, я больше не должен спрашивать тебя о желании идти в Топь?

Теперь я туда пойду, да. Ради Кьяры я пройду через любые дебри – обессиленная или нет, – доберусь до цели. Да, рядом со мной будет находиться танк, чьи гусеницы уже стоят на моем хребте, и треск позвоночника будет слышаться всякий раз, когда инквизитору что-то не понравится. На протяжении всего похода, я, вероятно, буду умирать морально не единожды от ненависти, словесных пощечин, презрения. Возможно, мне прикажут напороться на сук, но я все равно за ней пойду.

Потому что, если Кьяра вернется… – «когда Кьяра вернется», поправила я себя, – что-то во Вселенной наладит ход.

– Когда… выдвигаемся? – спросила я глухо.

На моем запястье горел след от чужой руки – ладонь и пять пальцев.

– Утром.

Он должен был уйти после этой фразы, но Сидд продолжал смотреть на меня, и взгляд этот мне не нравился.

– Веселое будет путешествие, правда?

Очень вкрадчивый голос, очень многослойный вопрос.

– Для кого?

– Не для тебя.

Инквизитор забрал карту, сложил ее вчетверо, сунул во внутренний карман пальто, не произнес больше ни слова, развернулся, зашагал к выходу, и лишь полы его пальто насмехались надо мной, продолжая фразу: «Не для тебя. И не для Мэйсона»

Он покинул кафе.

А я так и сидела, ни разу не взглянув на официантку, подошедшую в третий раз: «Готовы заказать что-нибудь?» Я молчала и понимала, что только что подписалась на самый сложный поход в своей жизни: у него будет непредсказуемый результат, в нем будет непростым каждый шаг.

Пусть из него вернется живой Кьяра. Я – не важно.

Я не любила машину Сидда.

Она казалась камерой пыток, так как навевала воспоминания того дня, когда в ней меня возили от дома к дому к людям, желающим умертвить меня одним лишь взглядом.

Я изо всех сил старалась отвлечься.

Утро. Мы выехали за город. Вдоль обочин тянулись поля, в отдалении стоял золотой еще лес. В багажнике лежал собранный мной накануне рюкзак – в нем палатка, спальный мешок, консервы. Я была уверена, что Инквизитор о комфорте заботиться не будет. Где-то за спиной остались привычное кафе, посетители, запах молотых зерен и выпечки. Хорошо, если мне удастся вернуться не одной, но с Кьярой.

Мысли о ней были для меня солнечным светом. Она вернется домой, конечно, и мы снова вместе будем стоять за прилавком. Совсем иначе зажужжит кофемолка, под потолком привычно засияют счастливые искорки. Каждый получивший из рук подруги чашку или стаканчик не будет знать о том, что только что выиграл «счастливый билетик»: Кьяра неизбежно подмешивала радость в кофейную пену, – лишь будет ощущать, что мир почему-то сделался ярче, красивее и привлекательнее. Нет, она не пыталась подобным образом привлекать в «О'Лефли» народ – просто не умела не делиться любовью.

Теплые размышления силились перебить тревожные: все ли я собрала в дорогу? – сложно отправляться в поход обычным человеком, а не ворожеей, способной согреть себя простецким заклинанием, – но я гнала их прочь. Пока есть шанс побыть в предвкушении чуда, нужно в нем быть.

Кьяра будет улыбаться. Она заметит, что я заменила часть техники на новую, она этим обязательно восхитится. Бордовый и оранжевый лак панелей на соковыжималке, салфетки из «Марбелз», цветочные композиции, составленные вручную…

Пока я грелась в мысленных солнечных лучах, светлая воронка пела мне песни в отдалении: «Прими мою силу, шагай в сияние, и ты познаешь удивительные вещи…» Смеялась с противоположной стороны черная: «Мара не должна быть неопределенной. Неопределенную всегда будет растаскивать в разные стороны». Размышляя о Кьяре, я приблизилась к белой ближе, чем когда-либо, и, наверное, продолжала бы тонуть в грезах, если бы не жесткий голос водителя:

– Если ты пытаешься меня этим впечатлить, то не выйдет.

Я открыла глаза в полном непонимании, к чему относится фраза. Посмотрела на Сидда, указавшего взглядом на мое правое запястье, на котором начала мерцать светлая руна. Черт, жаль, что задрался рукав, жаль, что он увидел.

Я одернула водолазку и ощутила такой контраст в настроении, будто меня сдернули с облаков и окунули в навозную кучу.

«Последнее, что я буду делать – это впечатлять тебя», – могла бы огрызнуться я, но промолчала. Расстроилась. Зачем, спрашивается, выдергивать человека из предвкушения чего-то приятного, если у этого человека впереди трудные времена? Это все равно, что отбирать последнюю корку хлеба перед грядущим голодом. Я специально пыталась насытиться чем-нибудь хорошим, зная, что вскоре буду страдать.

Мою голову заполонили темные тучи раздражения.

«Вот же сволочь!»

Нам ехать почти до самого вечера, и можно было хотя бы просто молчать, но нет же…

Следующие пять минут я тщетно пыталась вернуть себе если не благодушное настроение, то хотя бы ровное, но выходило плохо.

А новый вопрос Сидда и вовсе добил:

– Ты его любила?

«Томаса? Да какая тебе разница…»

Существуют такие вопросы, которые задаются не для получения ответа, а для того, чтобы поддеть. Для подлости. Задающий их человек не желает слышать ни твое мнение, ни «правду» – он просто мечтает вставить еще один крючок тебе в задницу, чтобы стало дискомфортно сидеть.

– Тебе есть до этого дело? – меня начала захлестывать злость. Каждый из нас может в какой-то момент выбрать вести себя гадко, но всему есть предел, и Инквизитор в моем понимании уже переступал рамки.

– Следи за языком.

О эта вечная «зловещность»!

– А ты просто прикажи мне молчать, в чем проблема? Ты же любишь марионеток, рабов. Что не так, и сразу: «Иди убейся об угол!». С тобой кто-нибудь вообще способен иметь отношения? Тебя такого разве можно любить?

Я знала, что хожу по краю. Что сейчас мне, вероятно, прикажут сделать что-нибудь неприятное – я была к этому готова. Заранее еще с утра была готова терпеть, подчиняться, причинять себе боль. Надоело, я устала. Пока у меня есть шанс говорить, я буду говорить.

Как ни странно, Сидд ничего мне не приказал, лишь процедил равнодушно:

– А я не предлагаю тебе меня любить. Твоя любовь – последнее, что мне нужно.

Вроде бы все честно. Откровенно, как и должно быть между врагами. И откуда бы взяться этой сосущей внутри печали?

До заправки мы молчали.

Здесь продавали плохой кофе, а еще чипсы, упакованные в целлофан бутерброды и хот-доги. За прилавком скучал толстый рыжий парень в униформе местной топливной компании; работал в углу телевизор.

Наверное, стоило взять перекус, но я лишь сходила в туалет и ограничилась пластиковым стаканчиком с коричневой жижей, зовущейся здесь словом «каффучино». Выложила на стойку купюру и пару монет, толкнула дверь на улицу. До Рощи еще не одна сотня километров; и хорошим был бы день, если смотреть только на небо, деревья и погоду и не вспоминать о попутчике.

Этот самый попутчик вышел наружу почти сразу за мной, свернул, дошел до угла, выкинул пластиковую крышку от своего напитка в урну. Так и остался стоять у противоположного конца здания, демонстративно не желая сокращать между нами дистанцию.

У меня же на душе скребли кошки.

Нам нужно попробовать наладить контакт хотя бы временно. Мы вдвоем выдвинулись не просто в поход, но в очень сложное путешествие, и минимум разногласий стал бы подспорьем. Так как Инквизитор не спешил мне навстречу, пришлось двинуться к нему самой.

– Послушай…

Он смотрел на меня и как будто мимо. У тротуара красивые листья – дубовые, кленовые, березовые. Спокойная, тихая идиллия; пустая парковка, шум леса позади заправочных колонок.

– Давай… отложим нашу…

«Срачку» – самое верное слово, чтобы описать творящееся между нами.

– … наши споры. На время. До возвращения.

Теперь светло-зеленые глаза, обрамленные черным ободком, смотрели прямо на меня – как стрела в центр мишени.

– Я… признаю, что виновата, – каждое слово давалось с трудом, но оно было честным, – и что ты не сможешь об этом забыть, и простить тоже не сможешь.

«Я и не прошу».

– … Но, может, постараемся хотя бы не цеплять друг друга без дела?

«Без дела? – вопрошал меня немой взгляд. – Каждое твое страдание – само по себе благое дело».

Может, мне так казалось? Что Сидд намертво настроен против меня, что он не способен сдвинуться ни на миллиметр.

– Давай ты продолжишь мучить меня после того, как мы вернемся, но не сейчас.

«Сейчас мне очень нужны силы. Любые. У меня и так их почти не осталась, а Роща отнимет последние».

Водитель, одетый в привычное пальто (после он, что ли, собирается переодеваться?), молчал вечность, а после проговорил сухо:

– Не могу ничего обещать.

Выбросил пустой стаканчик в урну и зашагал к автомобилю.

Ну да, злилась я расстроенно, стоило ли ждать, что скала станет ватой? Попросила у Голиафа с косой грибного дождя… Не по адресу, в общем, и безрезультатно.

Я думала, что не услышу голос Инквизитора до самой Рощи, но спустя час монотонной езды и тишины в салоне он все-таки заговорил:

– Как Мэйсон мог туда попасть? В этот дом.

Я очнулась от своей ватной апатичной дремы, пошевелилась, поерзала и спросила:

– Как мы?

– Если туда не доехать, не долететь…

– Пешком, вероятно.

– Ты сама говорила, что Роща путает восприятие, что в ней можно блуждать месяцами.

Ум Сидда никогда не спал, он всегда анализировал и сопоставлял. Мне казалось, что у сидящего рядом человека внутри стоит железная машина со множеством кнопок и микросхем и она бесконечно что-то вычисляет.

Мои думы теперь тоже свернули к поиску ответа на этот вопрос. Действительно, не доехать, не долететь.

– Разве что… с изнанки… – неохотно предположила я, соображая, что эта версия укрепит подозрения Сидда относительно третьего лица, замешанного в этом деле.

– Вы… все умеете пользоваться изнанкой?

Эти «вы все» представились мне в восприятии соседа призрачными идолами, светящимися в ночи и источающими запах нечистот.

– Нет, – я все же задумалась, – не все, но я умею…

И вдруг мне в голову стремительно пришла очень странная мысль, гениальная или же сумасшедшая идея.

– Я могла бы…

«Я могла бы перенести нас в этот дом с изнанки. Могла бы попытаться. Если бы Сидд запитал меня на полную мощь, есть вероятность, что у меня вышло бы. А еще… Слабый с оборотной стороны Инквизитор – легчайшая для меня мишень, – почему я не подумала об этом раньше? Если я смогу с помощью его же энергии удержать себя на изнанке, не выныривая, я смогу отобрать чужую мощь, обесточить его самого. А после прыгнуть к Мэйсону, забрать Кьяру…»

Не знаю, написано ли воодушевление было на моем лице или же Инквизитор имел возможность напрямую читать мои мысли, но он вдруг произнес очень тяжело:

– Вот теперь ты меня впечатлила. Очень предсказуемо.

Каким-то невероятным образом он учуял мои помыслы, включая последнюю, еще несформированную мысль о том, что я, возможно, смогу его с изнанки убить. Даже если мне пришлось бы для этого принять помощь темной воронки…

– Послушай…, – суетно, спешно попыталась я оправдаться.

– Я с самого начала знал, с кем имею дело, маленькая мара.

«Маленькая тварь» – я помнила это словосочетание.

«Да нет же! – хотела заорать я. – Я могла бы просто перенести нас к Роще, чем сэкономила бы нам несколько часов пути»

Но выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Мои настоящие намерения он прочел так же ясно, как тогда – желание метнуть ему в спину вилку, и рявкнул:

– Спать!

Меня отрубило так быстро, будто ударили булыжником по затылку. Вылетая в астрал, я успела почувствовать, как в неудобной позе скрючивается на сидении мое тело.

А после темнота.

Сидд

Наверное, он не верил ей до того самого момента, пока не шагнул, оставив машину в «кармане» у обочины, в чащу. Не верил маленькой маре, но теперь ощущал и сам, что Топь была гиблым местом. Она была напичкана чем-то средним между заклятиями и проклятиями. Если первое, сродни алгоритму, работало как сотканная в невидимом мире безучастная программа, то второе всегда было замешано на личной неприязни, даже ненависти. Судя по тому, что чувствовал Аркейн, древний колдун мар ненавидел люто.

Да, пока просто стволы деревьев, опавшие листья под ногами и синеватый сумрак, но там дальше, куда они шагали, бродило нечто воистину неприятное и искало, к кому бы жадно присосаться. Аркейн выставил блок сразу, но и сквозь него долетал сосущий шепоток, навевающий тоску и неприятные мысли. Чаща словно осуждала, выжидала и наблюдала. Что ж, однажды, когда будет посвободнее, Сидд вернется сюда, чтобы нейтрализовать зловещую магию, но если он остановится на этой задаче сейчас, то получит задержку в продвижении не в одну и не в две недели – возможно, в пару месяцев, а это пока непозволительно.

Аркейну «шепот» скреб по затылку, не причиняя особенного вреда, а вот Мариза страдала. Он даже подключился к ней ненадолго, чтобы считать чужие ощущения, и понял, что не мог бы найти лучшего места для её мучений. Топь виделась ей мрачной, она засасывала. Плотная почва казалась маре болотистой, неровной, и земля шаталась, как настил из досок перед водным причалом. А у нее за плечами тяжелый рюкзак.

Он видел также желание Маризы схватиться за его руку, как за спасательный канат, – схватиться за руку врага, лишь бы полегчало, – но мара держала это желание в узде.

Забавно. Если она подвернет здесь ногу, если получит рану, если простудится, он запитает её собой, прикажет ей выздороветь, а после поведет дальше. Идеальный адов круг, сложно придумать лучше.

Одна часть Аркейна желала увидеть воплощение негативного сценария в жизнь, вторая понимала, что жестокость ради жестокости – не его цель. В конце концов, им нужно дойти вместе, мара нужна ему. По крайней мере, пока. Но облегчать её жизнь во время пребывания в чаще он не будет.

Он углублялся в лес пока без направления, просто искал поляну для ночлега. Октябрьские ночи – не лучшее время для ночевок под открытым небом. Холода, темнеет рано. Спустя час нашел такую, мысленно сетуя на то, что света вокруг уже нет, а еще собирать дрова для костра. Можно, конечно, без них, без огня, – бросить манатки, поставить палатку и спать, – но если холодную еду он мог запросто проглотить, то чай желал выпить горячим.

Девчонка выглядела плохо, он заметил это на поляне при свете фонаря. Топь въедалась в её ум черными щупальцами, шерудила изнутри, изматывала. Готовый к очередной словесной перепалке, Сидд понял, что ссоры не будет. Одна искра – и в нем бы вспыхнула привычная злость, но Мариза впервые увиделась ему такой, какой была, – молодой опустошенной девчонкой, у которой надломлены внутренние шестерни. Радоваться бы, – он достиг цели, – но радость не шла. Жрущий изнутри гнев он выпустил еще в тот день, когда заставил её впитать обвинения от родственников погибших, а пусто злословить – не его.

– Остановимся здесь.

«Интересно, у неё есть хотя бы фонарь? Как она вообще готовилась к походу, не имея навыков пребывания в яви без магии?»

Ему не ответили.

Мара просто стояла, смотрела чуть мимо, чего-то ждала. Того, что он временно наполнит ее своей силой для поиска цели?

– Запитывать сегодня не буду, – отрезал Аркейн, – не имеет смысла. Искать направление начнем утром.

И да, он увидел то, на что рассчитывал, – мелькнувшее на её лице разочарование. Подошел близко, пригляделся – его налобный фонарь слепил мару, она щурилась.

– Думала, получишь еще одну попытку победить меня через изнанку? Так вот знай: я поставил там «обратку». Любое твое действие обернется против тебя самой с десятикратным усилением. Усекла?

Она почему-то болезненно моргнула. И нет, в ней не ощущалось желания дерзить, язвить. Сейчас она напоминала ему мятый конфетный фантик – бесполезный и ненужный без самой конфеты.

Сидд думал, она промолчит, но Мариза чуть приподняла левую руку, обмотанную бинтами:

– Я хотела спросить, можно ли будет, когда запитаешь, … подлечить ладонь?

И опять взгляд в сторону. Ни на что не рассчитывающий, как у раба, которого пинали слишком долго.

Да, он видел: всю дорогу она держала эту руку чуть согнутой, как культю, как обрубок, мешающий жить, являющийся дополнительной причиной страданий.

Аркейн не знал, позволит ли. Он хотел, чтобы она страдала, но смотреть на неё такую не дарило ему приятных чувств. Ничего не ответив, он отвел луч фонаря от её лица, отправился собирать дрова – с её рукой они разберутся утром.

Оказалось, в её рюкзаке присутствуют палатка, свернутый мат-подстилка, спальный мешок, походная подушка. Кажется, она сложила туда все, что посоветовал ей слишком рьяный продавец из отдела спорттоваров. Но вот собрать все этой одной рукой у неё выходило плохо.

Мара молчала, даже не смотрела в его сторону, когда трижды пыталась установить неподдающийся каркас, когда использовала зубы вместо второй руки, когда не могла затянуть узел, открыть клапан надува в подушке.

Затрещал костер. Аркейн наблюдал за неуклюжими попытками Маризы справиться с обычными для двурукого человека вещами. Заметил момент, когда она достала со дна банку с готовой кашей, видимо, поняла, что не взяла «открывашку», спросить у него не решилась, вернула банку обратно. К костру она не подсела, опираясь на локоть, заползла в свой криво поставленный одноместный домик, пошуршала, затихла.

Что ж, не ныла, чай не просила, на жизнь не жаловалась – уже медаль номер раз. Правда, ей, чтобы заслужить хоть толику его уважения, если такое вообще возможно, придется этих медалек навесить себе на грудь пару тысяч. Бесполезная, в общем, задача.

Наверное, он был не прав, думал Сидд позже, подбрасывая сучья в костер. Человек не должен быть мудаком по отношению к ближнему, вот только сложно им не быть, когда идешь бок о бок с тем, кто лишил тебя чего-то очень ценного. Пусть даже ненамеренно – суть уже не меняется. Если бы мара научилась управлять своей силой, если бы потратила на это время и энергию, Лира сейчас была бы жива. И не было бы ни этой чащи, ни странного шепотка в затылке, ни его извечного теперь желания кого-нибудь придушить. Боль, если она в тебе поселилась, будет всегда желать боли кому-то еще.

Аркейн раздваивался. Ему запомнился сегодняшний взгляд Маризы – взгляд человека, который не хотел бы, чтобы другие видели его искореженное нутро. Такими люди возвращаются с войны. Такого взгляда не должно быть у того, кому двадцать два. Хотя мары живут долго, иногда очень долго. Возможно, вернув Кьяру, она сбросит с себя чувство вины, как змея сбрасывает ненужную кожу. Развеселится, забудет о том, что должна страдать, решит: какого черта? Возможно, она станет многократно сильнее, если примет свою темную сторону, – тогда даже Аркейну придется напрячься, чтобы усмирить её. В этом случае, думал Сидд, он убьет её сразу, без раздумий.

А пока просто ночь. Очень стылая, когда мороз уже покусывает за лицо, когда подмерзают в ботинках ноги. Дымная от костра, тихая, безветренная. Огонь казался здесь мертвым островком бесполезного и быстро тающего тепла – слишком много зловещего намотано вокруг, слишком сильно оно желает подобраться.

Когда чай был выпит, а жестяная банка из-под перловки отправилась почивать на углях, Сидд лег спать, предварительно махнув рукой поверх тента, – усиленная защита вещам не повредит.

* * *

Мариза

Спальник не грел. Меня мутило. Казалось, земля под палаткой качается, будто под ней ходят гигантские волны, и ты все ждешь, когда же проломятся гнилые доски помоста. Когда это случится, наружу выльется пахнущая водорослями жижа, протянутся в твоем направлении покрытые синими венами руки. Когти коснутся твоего горла, когти утянут в смерть…

Мысли о Кьяре не помогали, их глушила тьма; я старалась глубоко дышать, чтобы успокоиться. Страхи лезли внутрь моей черепной коробки из ниоткуда, они заставляли бояться иррационального – теней снаружи, существ со звериными клыкастыми мордами. Топь виделась мне гигантским безграничным болотом, пластом плавучей почвы, где меж чахлыми стволами перемещается «оно» – я даже не могла сказать, что именно.

Сидд выглядел единственным светлым пятном. Если бы не он, я бы попросту не смогла шагать вглубь леса, мне банально не хватило бы стойкости. Но он казался стабильным плотом, неподвластным местной стихии, и, пока я находилась к нему близко, страхи отступали, чуть утихомиривались.

Между нашими палатками, однако, дистанция оказалась слишком большой, и я в панике воображала, что в следующий раз прижму свою прямо к его. Плевать на колкие фразы и презрение, лишь бы чувствовать кого-то живого через тонкую ткань.

Тик-так. Озноб, боль в руке, уснуть не удавалось. Отключив мою силу, Инквизитор оставил в норме мою чувствительность мары, и Топь вовсю пользовалась этим, наслаждалась, совала мне в мозг тонкие отравленные жгуты, пытала ненавистью и хохотом.

Я ворочалась, сколько могла, жмурилась, куталась в спальник, но холод шел не снаружи – он расплывался изнутри: на меня действовало нечто извне.

А чуть позже мне вдруг привиделось, что на поляну наползает туман. Плотный, как молоко, синий, нехороший, что он уже близко…

Я выбралась наружу и сидела у костра, пока не увидела, как туман приближается на самом деле. Нечто волочащееся по земле, молочно-фиолетовая жижа, не туман даже, но облачная муть. И тогда, уже неспособная адекватно мыслить, я сделала первое, что пришло на ум, – бросилась в палатку Сидда.

У него было тепло, а меня трясло. Я ворвалась через тамбур в «спальню», свернулась в углу – благо, его «домик» был шире, выше, он вмещал двоих. Более всего я страшилась сейчас, что Инквизитор прикажет мне убираться. Если он это сделает, если скажет так, что воздух-стрела пройдет через мои внутренности как тогда, когда я воткнула в себя вилку, мое тело разорвется на части, потому что ноги пойдут наружу, а руки будут держаться за чужой спальник.

– Пошла прочь, – раздался сонный голос, хриплый, прохладный даже спросонья.

И я зашептала:

– Пожалуйста, там снаружи что-то… Я боюсь. Просто… не прогоняй. Хотя бы… недолго.

Ужасно было слушать стук собственного сердца и тишину. Наверное, я выглядела, как кобра, приползшая туда, где ей не рады. Но даже кобре в момент отчаяния нужно тепло.

Секунда, две, три. Лишь бы не выперли наружу, я не смогу, я там не выживу.

Я лежала, накрыв голову руками, долго, очень долго, а после услышала, как выровнялось мужское дыхание. В чужой палатке стало мирно: Сидд, вероятно, не слишком сильно потревоженный моим присутствием, засыпал.

Я же, ощущая себя плешивой хромой кошкой, забившейся под чужую крышу, отогревалась. Здесь не терзал холод, сюда почти не проникал «шепот», здесь успокоилась ладонь. Наверное, Инквизитор поставил на свои вещи щит от морока – Топь его места не касалась.

Пусть в ногах, пусть на самом уголке чужого коврика – я не роптала. Без подушки, без одеяла. Лишь бы не наружу, лишь бы хоть несколько часов отдыха.

Сидд

Комната во сне была залита дневным светом, слишком ярким, отчего предметы и лица казались размытыми. Они пили чай – Лира, Тимми и Сидд, явившийся после полудня. На брате отглаженная рубашка, Лира завила длинные волосы. Впервые на его памяти. Завила какой-то плойкой, и слишком частые и мелкие кудри-волны делали ее естественную красоту странно искусственной, журнальной. На покрытом белой скатертью столе фарфоровый сервиз, пахучий чай, яблочный пирог.

– Ну как? – раздался звонкий девичий голос.

– Что «как»? – не понял Аркейн: он обдумывал то, что надлежало обсудить с братом.

– Как тебе пирог?

– Нормальный.

Если честно, он не распробовал вкус, не запомнил его.

В светлых глазах Лиры мелькнула обида – тень детской досады, которая не длится долго, и еще отголосок взрослой печали.

– Ну ты и дурак, – покачал головой Тимми, когда стройная девчонка в сарафане в горошек ушла на кухню.

– Я… не сказал ничего… такого. – Сидд не понимал, почему должен оправдываться.

– Вот именно. А она с утра его пекла, рецепт из журнала вырезала, за продуктами бегала… Первая попытка вышла неудачной, тот… «яблочный десерт» она выбросила в мусорку. А этим гордилась.

– Ладно, я схожу… скажу ей, что тесто сладкое, яблоки пропеченные.

Он не умел хвалить еду, вообще не придавал ей тогда значения.

Сидд поднялся, собрался толкнуть запертую кухонную дверь, за которой, как ему казалось, слышатся рыдания.

– Ты что, правда забыл?

Пришлось остановиться.

– Забыл о чем?

– У нее вообще-то сегодня день рождения…

«Извини, – собирался он сказать на кухне. – Прости меня, дурака. Я без подарка, и я забыл, но я исправлюсь. Мы обязательно устроим тебе еще один праздничный день: сходим в кино, на карусели, купим леденцов…»

Он действительно сожалел и хотел извиниться.

Так и проснулся с этим чувством, открыл глаза, уперся взглядом в низкий потолок палатки, понял, где находится, а еще то, что никогда уже перед ней не извинится, не купит леденцов, не сводит её в парк. Лиры больше нет в этом мире, в этой жизни. Он озверел практически сразу, он испытал почти такой же прилив бессилия и гнева, как в тот день, когда узнал о трагедии.

Долго не шел наружу, лежал, дышал, пытался успокоиться.

А после услышал причитания мары, покинувшей место ночлега до его пробуждения.

– Нет, нет, только не это…

Она не то стонала, не то роптала – не остывший еще от злости Аркейн резко скинул с себя походное одеяло и принялся обуваться.

Все вокруг было покрыто синеватым пеплом – странным, местами серо-фиолетовым, тлеющим на концах крохотных частиц, которые успели разложить все, что покрыли собой: прелую листву на земле, место костровища, палатку Маризы – точнее, то, что от нее и рюкзака осталось. Плотная ткань истлела за ночь, а вместе с ней в труху превратилось содержимое вместительной сумки – пакеты, походный термос, кружка, одежда. Ошалевшая мара водила рукой по тому, что накануне было ее вещами, и они рассыпались в труху. Чужеродная магия сделала их пеплом.

– Это все туман, – слышался прерывающийся голос, – я знала, я чувствовала…

Аркейн присмотрелся к воздуху внутренним взглядом, попытался определить тип заклятья – причитания мешали ему сосредоточиться.

– Я ведь не зря ушла, я почувствовала его еще до того, как он пришел…

– Умолкни.

Ему нужно было понять, что породило приход фиолетовой дряни. Кто. И разовый ли это приход.

– Умолкни? – она с возмущением смотрела туда, где целыми и невредимыми остались его собственные вещи, предусмотрительно укрытые с вечера невидимой сеткой. – Почему ты не поставил щит и на мои вещи тоже? Тебе было сложно?

Сидд поморщился, как от зубной боли, ему нужно было определить направление невидимого потока.

– Каждый смотрит за своими вещами сам.

– Я бы и смотрела! Если бы у меня были силы, но ты обесточил…

Наверное, ей было плохо. Плохо спать в чужих ногах без подушки и одеяла, плохо просыпаться, зная, что впереди ждет день мучений. Он видел по лицу Маризы, что продолжение похода она воспринимает с таким же воодушевлением, с каким бы восприняла появление на пороге маньяка с набором ножей. Маньяка, привязавшего её к операционному столу и собиравшегося ставить на ней опыты. Потеря вещей стала для неё ударом, однако Аркейн, пребывающий в дурном настроении после пробуждения, не был готов утешать.

– А если бы я… осталась снаружи, – она смотрела на него с осуждением, которое смешалось для него с обидой, застывшей в глазах Лиры из сна. Но та имела право на обиду, а эта нет. – Что случилось бы со мной? Ведь я твой «компас» …

«Ты должен был обо мне позаботиться!»

Но он не должен был. Ей – ничего.

– Ты осталась бы цела, – попробовал все же объяснить. – Это заклинание – иллюзия.

– Иллюзия?! – мара взвизгнула, и взгляд ее стал тяжелее тонн на двадцать. – Мои вещи теперь иллюзия! Одеяло, палатка, вода, еда, рюкзак!

– Это заклятие – деморализатор. Оно разъедает неживую плоть, но живую не трогает. Хорошо, что на тебе хотя бы осталась одежда.

Впору было рассмеяться собственной злой шутке, но Сидд даже не улыбнулся.

– Ты мог бы… – шипела она кошкой, – мог бы укрыть все моё, как свое. Мог помочь!

– Скажи спасибо, что я не выпнул тебя вчера из палатки. Хотя мог бы.

«И должен был». Просто на мгновение ощутил зашедший под тент вместе с ней животный страх и понял, что сил на споры уйдет больше, чем на их отсутствие.

Что ему было по-настоящему нужно, так это тишина. Минут пять-десять. Он должен отсканировать пространство, прощупать его на предмет опасностей, проанализировать текущую ситуация. Но эта дура-девка ему мешала. От неё фонило яростью, а ведь ярость – это его право и его привилегия. А не её, пусть даже лишившейся шмоток. Маленькая мара забывалась, Аркейн медленно наливался гневом.

Споры нужно было прекращать делом, им пора идти. Анализировать местность и ситуацию он сможет по ходу движения, сейчас важно определить направление.

Сидд сомкнул пальцы на запястье девчонки и поддал ей мощи, как электричества, – Мариза резко втянула воздух и тут же – он даже не успел среагировать – перенаправила энергетический поток на свою раненую руку, принялась унимать боль.

– Я запитал тебя не для этого, – процедил он, взбешенный её наглостью, и понял, что его невидимый фитиль близок к тому, чтобы по-настоящему загореться. А там рванет бомба. Если бы она по-человечески объяснила, как вчера, если бы спросила его разрешения, он бы позволил. Но когда вот так дерзко, без спросу и под носом твои силы разворачивают себе на благо – мол, тебе же не жалко, ты мне все равно должен за испорченные вещи… Вот за это чуть не хрустнуло от его хватки её тонкое запястье.

– Ай! Я же просто хотела…

– Давно не билась башкой о дерево?

Она знала его этот тон. Очень ровный, зловещий тон, означающий, что еще секунда, и она потеряет волю. Она станет тряпичным манекеном, которым начнет колотить собственным лбом о кору.

– Ищи своего мудака, – приказал Сидд холодно и зло, – делай это быстро и точно.

Её глаза из-за ярости казались темнее обычного.

– Не дави так сильно, – прошипела она, прежде чем мысленно провалиться на изнанку. На этот раз Аркейн разумом последовал за ней, чтобы попытаться расшифровать её поисковую формулу и позже, когда появится свободная минута, обучиться самому.

Как выяснилось, их ждало всего девятнадцать километров пути – он сумел считать ощущение расстояния из ее памяти, точно переложить его с чужой виртуальной карты на реальную местность. Девятнадцать километров на юго-восток по лесу, по бездорожью, напрямую через чащу. Если бы он шел один, то преодолел бы эту дистанцию за сутки. Вдвоем они пройдут её за двое, потому что задержки, остановки, потому что бубнеж за спиной.

Сегодня Мара ругалась, шипела и проклинала все подряд: корни, колдунов, дрянной запах и «сучий туман», – но больше всего, Аркейн это прекрасно чувствовал, она проклинала его за «не помощь». И чем явственнее он это чувствовал, тем меньше желал помогать. Да, мог бы частично заблокировать донимающие её иллюзии, да, мог бы утешить фразой, что еды в его сумке хватит на двоих, мог бы… мог бы сделать хоть что-то. Но не делал.

Куда сильнее его интересовало и напрягало другое: он почувствовал наконец центр Топи. Шагая, он все-таки сумел проникнуть в разум болот, рассмотреть их расстояния, прочувствовать гниль. У всех заклятий, расползавшихся в различных направлениях, было одно и то же сотворяющее их ядро. Некий основной «ресурс». То, что время от времени то сильнее, то слабее накрывало мару, имело иллюзорную природу, а вот центральный Морок, если столкнуться с ним нос к носу, мог физически нанести ощутимый вред. Он был «боевым». И он чуял путников.

Измерить боевой потенциал издалека Аркейн не мог, но что-то подсказывало ему, что Морок лучше обойти, не привлекать его внимание излишними звуками, магическими пассами и излучаемыми эмоциями. Если сделать все тихо и избежать прямого столкновения, то будет больше шансов добраться до цели невредимыми. Главное – не шуметь.

Он довольно вежливо попросил Маризу молчать, и та какое-то время хранила тишину. Несмотря на неуверенную походку и заплетающиеся ноги, она умудрялась держать заданный им темп, нагоняла его, если спотыкалась, ойкала, шипела, утихала снова.

Они двигались вперед. Ноги цепляли чертовы корни, кусты норовили голыми и острыми ветками попасть в глаза, царапалась даже чахлая трава. Здесь толком не рассветало, сюда не проникали лучи солнца. Сидд радовался: если они смогут продолжать шагать в том же темпе…

Но спустя какое-то время её будто прорвало – сзади послышался жалобный поток слов.

Мара вдруг принялась ему рассказывать несвязанные между собой истории из детства, из прошлого, что-то про Кьяру, которая однажды подарила на праздник флакон духов из пыльцы, ветра и рассветной зари. Про день, когда Маризе исполнилось четырнадцать, про то, что только подруга приготовила торт…

Аркейну вспомнились сон и яблочный пирог Лиры – и шибанула в мозг злость.

– Заткнись, – процедил он, обернувшись, – просто заткнись.

– Но мне проще, когда я говорю… – Она смотрела на него потерянная, измотанная и угнетенная. А еще в ней клокотало раздражение. – Когда я слышу голос – хотя бы свой, – иллюзии не донимают меня так сильно…

– Умолкни сама. Или я прикажу тебе.

Он развернулся и зашагал дальше, спиной ощущая прожигающий, полный ненависти взгляд.

Мариза

У человека должно быть что-то, за что он может держаться. Некая спасительная мысль, греющая, как свет в конце тоннеля. Топь отбирала их у меня, как поганый старший брат красивые игрушки у слабой сестренки. И все ногами, все в пыль.

У меня была палатка, в которую я могла бы забраться вечером. Но палатки больше не было. Было одеяло, способное хоть немного согреть, но оно истлело. У меня был запас воды, способный утолить жажду, но туман испортил бутылку. Он лишил меня еды, фонаря, сменной одежды, минимальных средств гигиены – всего. И тот, кто шагал впереди, мог помешать этому. Предусмотреть, совершить лишний взмах рукой, поставить защиту на все, а не только на «своё», но не захотел сделать этого. Он мог избавить меня от страданий, окутав блокирующей дымкой, он мог просто позволить мне говорить. Но не позволил.

И цепляться мне было не за что.

Топь издевалась надо мной, выскребая из души и сердца все хоть сколько-то ценное, дорогое, она тушила любой намек на светлые размышления, она совала мне в мозг черные жгуты.

Тому, кто шагал впереди, иллюзии нипочем, мне же каждый шаг казался борьбой за жизнь. И я никогда еще не ощущала себя столь отчаявшейся, злой, сместившейся на самый край.

Звуки шагов, мертвые листья под ногами; Топь шаталась и плыла. Хаотично перемещались стволы; что-то далекое и зловещее звало меня к себе.

Мне нужна была помощь – хоть какая, любая. Подошла бы и минимальная. Но Инквизитор был так же глух к моим мольбам, как замшелый камень, и я впервые подумала о том, что разрубила бы его пополам. Сидда. Имей я силу, я бы ударила ей по нему. Потому что теперь не могла нормально дышать, потому что устала бороться, потому что поняла, что срываюсь. Куда?

Кажется, мы шли еще пару часов – бесконечная тропа ада.

– Я хочу пить…

Он протянул мне воду, но на пожелание привала покачал головой. На просьбу о еде сообщил: «Позже».

Меня же все сильнее душило бессилие. Оно забило мне ноздри, глаза и ум, оно залепило меня сверху глиной, оно замуровало меня. И все сильнее хотелось этот кокон разбить.

– Возьми… меня… за руку.

Он молчал.

– Пожалуйста.

– Я не буду этого делать.

– Мне так будет легче идти.

– Зато мне будет тяжелее.

– Почему?

– Почему? – он смотрел на меня, и в глазах его стояла каменная кладка отторжения. – Потому что я не хочу держать за руку человека, повинного в смерти близкого мне человека. Хочешь поговорить об этом?

В последней фразе опять прозвучала угроза. Угроза приказов, пропитанного ядом гнева и тень моих новых страданий. И я вдруг поняла: хватит.

Сидд

Она просто произнесла: «Хватит», – и он застыл, развернулся, увидел то, что увидеть не рассчитывал: Мара изменилась. Почернела не только радужка её глаз, но и белки. Загорелась на темной руке руна, вокруг тела завращалась воронка.

«Она склоняется на темную сторону».

Он предполагал, что подобное может произойти, не ожидал только, что почувствует вдруг, какую мощь маленькая мара сможет заиметь, если совершит прыжок в темный колодец. И нет, он не собирался молить её остановиться и не совершать непоправимого, вместо этого Аркейн принялся максимально концентрировать собственные силы. Начал светиться; завибрировал вокруг воздух.

«Если она ударит, – думал он без эмоций, – ударит в полную силу, а я в ответ, мы сотрем половину Топи с лица земли».

Перед ним больше не стояла прежняя сломленная девчонка, сейчас он видел перед собой воплощение древней ведьмы – ведьмы, способной стать самой смертоносной из всех существующих. Кто из них сильнее? Он не мог предположить. Лишь знал, что никогда еще не собирался бить так сильно, фатально. Если Мариза примет темную сторону, если только сделает последний шаг, ему придется её убить, потому что из черноты обратного хода нет.

Он сжал кулаки – загудела в мышцах кровь, загудела под ногами земля.

Мариза

«Давай, это просто…» – все мои товарки, когда-либо жившие и ныне почившие, теперь вращались вокруг меня невидимыми телами. Они хохотали, они веселились – им нипочем какой-то Инквизитор и какая-то Топь. Если все вместе, если все разом… Я никогда в жизни не придвигалась так близко к краю черного колодца, но теперь стояла на его кромке, ощущая, что одна секунда отделяет меня от прыжка вниз.

И будет праздник, будет кровавый пир, будет безудержная ярость, замешанная на черном веселье, полетят в стороны кости.

«Нам не нужен свет, … мы сильнее…» – я отчетливо слышала их голоса. Передо мной застывало то одно искривленное гневным смехом лицо, то другое.

«Мы уничтожим его».

Если я сольюсь с ними воедино, я не просто разобью чертов кокон беспомощности – я уничтожу это место. Мне наконец станет все равно: я избавлюсь от любви к людям и Кьяре, мне станет на неё наплевать. Никаких привязанностей, обнаженная, сверкающая телом нефтяной змеи, свобода. Изнанка станет моим домом, я начну рисовать «отсосы» на телах посетителей кафе…

«Он разлетится на части. Мы ударим…»

Инквизитор светился странным и страшным белесым светом. Сейчас он был силен как никогда, и мне нестерпимо сильно хотелось его уничтожить.

«Сдохни, тварь, сдохни…»

Один шаг, один.

Я заорала страшно, вырываясь на свободу. И шагнула.

Сидд

После крика, который исторгла из себя Мариза, с деревьев должны были сорваться в полет птицы, но никто не сорвался. Потому что в Топи никто не жил, Топь всех жрала.

Аркейн тяжело дышал, он слышал в ушах собственный пульс.

Мара шагнула в сторону прочь от темного колодца и теперь стояла на коленях. Она упала на них, обняв себя руками. Она хрипела, будто все еще боролась, но черная руна на её руке гасла – он почти не верил в то, что это может случиться. Он был готов бить на поражение. Убить или быть погребенным заживо, если бы мара впитала в себя столько, сколько до неё не мог никто.

И да, она могла, теперь он это знал.

Но не сделала этого. Со щеками, мокрыми от слез, она исторгла из себя еще один истошный, полный отчаяния крик, продравший его до позвоночника, ударила кулаками по земле.

А после он стоял, не шевелясь, чувствуя, как вены внутри дрожат от перенапряжения и наполнившей их магии. Мариза прошла мимо него неуверенно, шатаясь. Остановилась лишь на секунду, стерла грязной ладонью влагу со щек, хрипло произнесла: «Все, я нормальная» – и пошла дальше.

Он против воли в эту секунду навесил ей на грудь еще сто медалек: он не был уверен, что смог бы сделать то, что только что сделала она: отказаться от силы, коснувшейся пальцев, сказать ей «нет», когда напротив враг, когда внутри – одно лишь желание убить. Он бы, наверное, убил, невзирая на цену, которую придется позже заплатить.

– Только я теперь иду впереди… – долетел до ушей Сидда безжизненный голос.

Он не собирался спорить. Он выдыхал.

И целую минуту стоял, не шевелился, неспособный вывести себя из боевого режима.

Мариза

«Мариза, идти впереди небезопасно… Остановись…»

Я почему-то слышала мысли Инквизитора: наверное, сказались остатки выветривающейся силы. И да, она уходила, я отказалась от неё. Не желала становиться равнодушной ко всему светлому на остаток жизни, не такого я себе желала.

Даже шепот Топи почти перестал донимать: может, Сидд, поставил на меня защиту, может, нет. Впервые стало все равно. Когда ты только вот был всемогущим, когда почти смог воплотить то, о чем яростно мечтал, а после дал задний ход, наваливается сокрушающее опустошение. Оно нокаутирует изнутри, от него невозможно уклониться. Я и не пыталась, я просто не могла больше тащиться за чужой спиной… К тому же теперь, когда временно отступили иллюзии, я желала пройти наибольшую дистанцию максимально быстро и потому почти бежала.

Я чуть не сделала это, чуть не приняла в себя силу древних темных мар, чуть не пожала им руку, сделавшись такой же. Да, я стала бы свободной, но эта свобода – так мне ощущалась – стала бы черной невидимой цепью, сковавшей душу. Навсегда. Не хочу так, не могу, пусть я лучше погибну в бессилии, чем шагну в бездну. Не отступлю, не отдам себя тьме, пока есть хоть малейшая надежда на лучшее.

Ровная местность сменилась неровной: справа встала каменистая гряда, теперь тропка пробиралась вдоль неё, сторонясь покатого обрыва слева. Наверное, где-то там лощина, ущелье. Под ноги я почти не смотрела – горечь, странное чувство поражения застилали внутренний взор, – и зря: не заметила, когда ступила не туда, когда сухим селем поехала под подошвой почва, сорвалась вместе со мной, будто долгое время ждала путника, притворялась стабильной, чтобы при малейшем колебании начать движение вниз.

Схватиться за камни не удалось, кустов на пути вниз не встретилось – пару секунд меня несло вниз с горы вместе с грязью, как по снегу, а после обрыв… Обеими руками я схватилась руками за выступающий, болтающийся корень чахлого дерева, повисла на нем как неумелый акробат и ощутила вдруг близкий конец.

– Сидд… – мой голос тихий, почти не пробивающийся через спазмированные связки… – Сидд…

Он не успеет. Или не захочет успеть. Подумает: «Я предупреждал». У него нет причин меня спасать, он только что увидел мою темную сторону во всей красе, увидел, на что способна неконтролирующая себя мара, погрузившаяся во мрак. Корень болтался, как витой канат, лопались под пальцами растительные волокна – пара секунд, и я окажусь на дне лощины.

Но послышались его шаги, мне в лицо полетели новые комья земли, скатившиеся от толчков подошв Инквизитора. В лицо, в глаза, в рот – я опять скривилась от рыданий. Как же я устала от всего этого. Левая рука не держит хватку, и новые удары судьбы уже не держит душа.

Он навис надо мной, срывающейся вниз, и наш взгляд глаза в глаза тянулся долгую секунду.

– Спаси…

Он не спасет. Он долго хотел, чтобы я погибла, теперь ему не нужно прилагать усилий, нужно просто «перестоять».

– … Кьяру… – прошептала я.

Я слишком давно надломилась и пыталась себя склеить. К черту.

«Пусть он спасет Кьяру», – попросила я небеса честно и искренне, как последнее желание.

Зажмурилась в рыданиях, всхлипнула и разжала руки.

Он ухватил мои запястья в тот момент, когда я себя «отпустила».

Упираясь в булыжники подошвами, вытянул меня на себя, и я повалилась поверх мужского тела. Не чувствовала ничего, кроме ужасающей скорби, – сколько можно клеить жизнь, которую уже не склеить. Править сломанную судьбу, держаться за края разъезжающейся трещины. Я рыдала молча, рыдала печалью всего мира, утыкалась носом в чужую грудь. Я выла. А подо мной пульсировало и стучало мужское сердце.

Боль постепенно отступала, стихала буря из отчаяния, все реже сковывали горло всхлипы.

Он не упрекнул, не рыкнул: «Я предупреждал».

Он просто почувствовал, когда можно двигаться дальше, перевалил меня на склон, крепко взял за руку и помог выбраться, а после попросил:

– Дальше иди рядом.

* * *

Вечер бесконечного дня. Костер. Единственная палатка слева – его.

Меня почему-то больше не донимали иллюзии, не вползали в мозг кошмары – просто тихо, просто пусто. Может, тот, кто подбрасывал дрова в костер, помог защитой? Если так, он все равно бы не признался. Я глядела на пламя и время от времени пила воду из бутылки, которую мне выдали по прибытии на место ночлега. Ничего уже не надо ни от кого, ничто больше не пугает. Просто все равно.

Веда была права, когда говорила, что я ничего не знала о боли до встречи с этим мужчиной, до этого похода. Зато теперь, кажется, знала все, я больше не боялась новой, я вдруг приняла в себя знание о том, что все равно уже ничего не починить. И стараться сделать это – лишь тратить впустую время.

– Почему ты спас меня? Ведь мог бы этого не делать, – спросила я того, кто сам в диалог вступать не желал. Мне негде спать, мне нечего есть, невозможно помыться, сменить одежду. Просто я – пылинка во Вселенной – и просто земля под ногами. Вот такие простые составляющие уравнения. Никогда еще я не чувствовала себя более бездомной, нежели теперь.

Не знаю, хотел ли Сидд отвечать, но ответил после молчания:

– Ты «компас».

Он врал. И знал о том, что я об этом знаю.

– Утром ты смотрел, как я запускаю поисковое заклинание. Ты сделал магический слепок формулы. И ты в этом хорош.

«Я больше не нужна тебе как компас».

Увы, это так. Теперь он мог отыскать Мэйсона без моей помощи.

Мой спутник не стал делиться мыслями, достал банку с перловкой, отыскал походную сковородку, приладил её над костром и вдруг задал встречный вопрос:

– Ты когда-нибудь подходила так близко к краю, как сегодня?

Он про черный колодец.

– Нет.

Думала, не станет прояснять, но Инквизитор все-таки желал это знать.

– Что заставило тебя отступить?

Трусость? Нет. Страх? Нет. Кьяра? Нет, даже не она.

– Просто в самый последний момент, – ответила я честно, – под всей этой шелухой, ты хочешь остаться для себя кем-то.

Остаться кем-то в собственных глазах, даже если призрачная власть очень близко, даже, если она дразнит тебя триумфальным звоном будущих черных побед.

– Почему, – спросил он, когда выложил на сковороду разогреваться кашу, – старшие мары не учат младших управлять силой? Так было раньше.

Запах дыма успокаивал, он был в этой глуши чем-то родным, знакомым. Я допила воду.

– Не знаю, как было раньше, но теперь мы должны сами. Каждая. И пока выбор в какую-либо сторону не сделан, нас… «носит».

Сидд взглянул меня непонятно, очень длинно, а затем изрек:

– Этот твой… необузданный потенциал или убьет кого-то еще, или тебя саму.

– Рада, что ты в меня свято «веришь», – отозвалась я с желчью – холостой, впрочем.

Никаких больше споров, никаких перепалок, в них попросту нет смысла. Пусть он поест, после я лягу прямо на земле возле костра. Может, земля прогреется, может, нет. Если простыну, Инквизитор запитает, прикажет излечиться, бояться уже нечего и незачем. Просто минута покоя перед далеким или близким концом.

Половину разогретой каши он переложил в крышку от сковородки, саму сковородку с обернутой тряпицей ручкой протянул мне.

Я лишь покачала головой – не хочу есть. Ничего больше не хочу.

Но сковорода не исчезла, продолжала висеть перед носом.

И этот знакомый уже взгляд – «не заставляй меня приказывать». Он не хотел ворошить угли нашего гнева тоже, не хотел дуть на присыпавший их сверху пепел.

– Ешь.

Он хотел, чтобы я шла дальше, чтобы дошла. На это нужны были силы – я взяла сковороду.

Минут десять спустя, когда посуда была сполоснута водой и уложена обратно в сумку, Сидд разулся у полога, исчез в палатке. Я легла прямо на землю – ни мыслей, ни чувств. Перед глазами оранжевые переливы; пусть приползает туман, пусть приползает что угодно – мне было все равно.

А еще через минуту послышался шорох, тент был отодвинут ладонью – Инквизитор смотрел на меня хмуро и ровно, продолжая держать открытым вход. И этот взгляд: «Тебе требуется особое приглашение?»

Я хотела съязвить: «Хозяин уже не может спать без рабыни?», – но поняла, что лучше промолчать. Можно остаться тут, можно просто закрыть глаза. Но я, почему-то не испытывая ни восторга, ни стыда, ни благодарности, поднялась с земли и двинулась к палатке.

Спать рядом с ним я не собиралась. Так уж сложилось, что я где-то сбоку, в ногах – мне протянули кофту. Не то предложили ей укрыться, не то свернуть, как подушку, – я выбрала последнее. Скатала её в клубок, примостила под щеку.

И принялась отогреваться очень медленно, очень тихо. Выдыхать.

И еще вдыхать против воли – кофта пахла Сиддом. Запахом его тела, почти выветрившегося парфюма. Я вдруг поняла, что не думала о нем как о мужчине с того момента, когда висела на цепях в его комнате. Не вспоминала тот ужасно-приятный поцелуй, глубоко запрятала случайно проскользнувшее в меня чувство нашей старой любви из другой жизни. Но кофта пахла мужчиной, лежавшим рядом, и это против воли вытянуло то чувство на поверхность, кофта пахла кем-то родным. Неужели мы были на это способны где-то далеко отсюда? На любовь друг к другу?

Мне пришлось отложить её прочь: проще спать без подушки, нежели думать о том, что начинает душить печалью.

Неважно, как было раньше. Сейчас все так, как есть сейчас.

Тепло, сухо. Пусть я грязная, зато под крышей.

Иногда кошки не выбирают, иногда кошки просто греются там, где им позволяют.

* * *

Сидд

Он проснулся, потому что она плакала во сне. Мариза.

Сжималась в комок, вздрагивала, шептала:

– Не надо… Пожалуйста…

Аркейн потер лоб рукой; его кофта лежала от неё далеко. Напряженным казалось в неверном свете женское лицо, искаженными черты – о чем сон, что ей снится?

Наверное, нужно было тихонько потормошить её, чтобы кошмар отступил, а после уснуть самому, но он почему-то мысленно сотворил магна-путь – вязь, способную провести в чужие видения. Проследил, как она с легким свечением впиталась в висок маре, после прикрыл глаза.

В её сне он снова вел её к тем домам, где жили родственники погибших. Он держал её руки за спиной связанными, а Мариза едва волокла ноги. Она знала: сейчас снова будут взгляды-жала, слова-плети, чужое горе, как острый меч, порубит её на куски.

«Не надо! – орало её нутро. – Я все поняла! Я все осознала…»

Но навстречу уже бежал от крыльца человек со стулом, готовый шибануть по лицу…

Сидд отделился от чужого сна и какое-то время смотрел на мокрые от слез щеки. Молчал. Мариза беспомощно вздрагивала. После минуты тишины Аркейн зашевелил губами, и мару накрыла защитная сеть от сновидений. Пусть спит до утра в тишине, в безопасной темноте.

«Почему ты это сделал?» – спросила бы она его, если бы узнала о содеянном.

Наверное, потому что им нужны силы шагать завтра дальше.

Наверное, потому что переживать дважды то, что ты уже пережил, не имеет смысла.

Наверное, потому что часть его гнева все же ушла тогда.

А может, потому что он тоже хотел остаться для себя «кем-то». Как и она на краю колодца.

Мариза

На этот раз мне досталась «своя» банка тушенки, отдельная. Не половинка от каши, как вчера, – наверное, Сидд думал о том же, о чем и я. Сегодня мы дойдем, достигнем цели, и припасы хранить ни к чему. По часам – утро, по ощущениям – все та же глухая ночь. Чаща привычно крала время, свет и настроение.

Мне, как ни странно, удалось поспать, и эти несколько часов в отключке без пробуждений выправили внутреннее состояние настолько, насколько это было возможно. Мой спутник выспался тоже, но отчего-то был хмур и очень сосредоточен, будто бесконечно высчитывал в уме формулы. Ел он молча, дрова в костер подкладывал на автомате – я удивлялась. Их следовало тушить, а не разжигать, разве нам не нужно вскоре выдвигаться?

– Сегодня дойдем, так?

Инквизитор на меня даже не взглянул, занятый своей ментальной работой.

– Мы вчера прошли большую дистанцию. Ты запитаешь меня, и выяснится, что осталось чуть-чуть…

Мне хотелось в это верить: в свет в конце тоннеля, в то, что скоро я увижу Кьяру, в то, что этот сложный поход наконец завершится.

– Да, мы вчера прошли много, – Сидд впервые взглянул прямо на меня, а не мимо, – и мы бы быстро достигли цели, если бы не одно «но».

– Какое?

Пересоленная тушенка встала поперек горла, не хотелось слушать про всякие «но». Они означали, что что-то не так, а у меня силы на исходе – физические и моральные.

Он ел размеренно, накалывал кусочки мяса на кончик ножа, аккуратно отправлял в рот – вилку отдал мне. Жевал, глотал, не чувствовал вкуса.

– Вчера, когда я просил тебя молчать, я сканировал эту местность на предмет опасностей. – Пауза. Это утро казалось темнее обычного, вернулась прежняя «зловещность». – И выяснил, что у всех иллюзий, мороков и кошмаров имеется одна причина. Некое центральное проклятие, назовем его так. Оно и рассылает их, как гончих, по Топи. Я надеялся, что мы сможем не столкнуться с ним к лицу к лицу, но твоя вчерашняя вспышка…

Мне сделалось неуютно под ровным немигающим взглядом Сидда. Оказывается, его словам «заткнись» имелась причина, вот только заткнуться у меня бы все равно не вышло: было слишком плохо.

– В общем, оно движется сюда, – подвел итог Инквизитор. – Если раньше оно принимало нас за обычных путников, так как ты «неопределенная», а на мне стоял щит, то после твоего черного выброса проклятье учуяло тебя как Темную мару и спешит выполнить свою основную функцию – уничтожить тебя, не допустить к дому.

Я забыла про кашу, про банку, которую держала в руках. И отчего-то начала заикаться.

– Если… мы… выдвинемся сейчас, то сможем обойти его по дуге, н-нет?

– Поздно. Оно слишком близко. Подойти вплотную оно не пожелает, но начнет работать так, что тебе станет сложно мыслить, жить, дышать.

«Да и мне тоже», – слышалось в гнетущем молчании.

Так вот почему мрачно, вот почему чаща вернула свой дремучий душный вид.

«Что нам делать?» – я не задала этот вопрос вслух, но он был написан на моем лице, и Сидд смотрел на меня долго, после ответил голосом, лишенным всяких эмоций:

– Я дам ему бой. Призову сюда, на эту поляну, и ударю.

– А я? – спросила я хрипло. – Верни мне силы…

– Для чего? Чтобы ты спряталась на изнанке?

– Хватит думать обо мне муть! Я помогу тебе…

– Твоя боевая магия очень слаба. Если бы ты вчера шагнула в черный колодец, то сейчас была бы в десятки раз сильнее. Так?

– Так.

Я не понимала, к чему он клонит.

– А эта тварь создана для того, чтобы пожирать определившихся Темных мар. Понимаешь ее потенциал?

Я шумно втянула воздух. То есть я бессильная пылинка, с включенной магией или нет. Однако с включенной мне все равно было бы спокойнее.

– Я могу попробовать протянуть нас остаток пути через изнанку…

– Изнанка Топи может быть напичкана ловушками, как и её явь. Вряд ли Колдун об этом позабыл.

Значит, бой?

Мне было дискомфортно; тьма снаружи подбиралась все ближе, она опять начала вливать в меня грязную мутную воду, шерудить внутри острой палкой.

Инквизитор смотрел на меня, зная о моих ощущениях, и взгляд его был тяжелым, с завуалированным сарказмом.

– Дальше будет хуже. Просто не мешай мне, – пояснил он, поднимаясь, – держись у тех деревьев… – И махнул в противоположную от приближающегося зловещего чувства сторону.

– Ты… ударишь… – Кажется, моя задница приклеилась к бревну, руки стали холодными. – Но что, если этого окажется недостаточно?

– Тогда оно убьет меня. А следом тебя.

Сидд ответил спокойно, буднично. И я, еще десять минут назад размышлявшая о том, что он все-таки хорош внешне, как в стильном драповом пальто, так и запыленной походной куртке, теперь смотрела на него с надеждой и ужасом.

Он рисовал вокруг себя знаки: один, второй, третий – очень сложные руны. Активировал их – символы наливались светом. Призыв «чудищу» он уже отправил, и этот призыв прошел по лесу, колыхнул на деревьях мертвую листву, поставив волосы на моем загривке дыбом. Проклятие нас услышало, почуяло, что мы желаем «встречу», налилось гневом. В той стороне, откуда оно приближалось, трещали стволы; мне хотелось слиться с почвой.

Я никогда не видела Сидда таким – безучастным внешне, но наливающимся силой внутренне. Мне казалось, я вижу, как разбухают от мощи его невидимые мышцы, как наливаются магией волокна, сосуды, нервы. Воздух вокруг его фигуры начал гудеть, поблескивать от пробегающих разрядов. Страшное зрелище и очень красивое. Жесткое лицо, уверенная поза с расставленными ногами; удар будет не просто сильным – он будет сокрушительным. Но хватит ли этого?

И, боже, вчера он хотел «наградить» меня этим. Да все мои кишки размотало бы по этому лесу. Я бы, конечно, «царапнула» тоже, я бы постаралась…

Сейчас думать об этом не хотелось, сейчас мне хотелось присыпаться листвой или золой, лишь бы то, что приближалось, меня не увидело. А она, тварь, уже издавала жуткие булькающие звуки, она шла прямо на нас, состоящая из сплошной ненависти. Ломались сучья деревьев, дрожала почва, выл стоявший до того неподвижно воздух.

Сидд продолжал концентрировать мощь. Вокруг него горели алым руны, обвитые черным дымом, и в каждой из них мне виделся символ войны. Еще туже деструктивный шар внутри Инквизитора, еще плотнее…

Когда его, монстра, стало видно, я попятилась назад, запнулась, повалилась на землю. Он был огромен. Тело паука, клешни спрута с острыми когтями на концах. Жуть заключалась в том, что центральная часть тела адской твари, имеющей множество пар глаз и еще больше клыков в гнилом рту, вращалась, как детская игрушка, – как спинер, как сумасшедший робот, – и клешни, расположенные веером, рубили стволы ближайших деревьев. Стон, вой, треск, ужас. Клешни метались жгутами, хлыстами, безумными веревками – несколько десятков пар.

Мне стало мутно от ужаса. Тело Сидда налилось красноватым светом, завибрировало. Визжал воздух, визжало небо. Летели кора, сучья и щепы – все, как острые стрелы, – мне оцарапало щеку. Там, откуда вышел «паук», стелилась теперь вырубленная плешь, шириной в четырехполосное шоссе. Кусок тьмы, злобный рот, проклятие, жаждущее смерти…

Секунда застыла.

А после Сидд ударил.

Мне показалось, что случился ядерный взрыв. Все на мгновение стало белым, слепящим: белые стволы, белое небо, белая хвоя под ногами. Через меня с ужасающим чувством пронеслась соскребающая внутренности наждачной бумагой волна. И, Боги, это ведь даже не мне предназначалось, я находилась под защитой, и все равно боль адская …

Как в замедленном сне, я, стоящая на карачках, подняла голову – тело паука, разодранное на части, разлеталось в разные стороны. Куски, кровавые ошметки, черные комья, слизь… Все еще вились кольцами щупальца, силились отыскать добычу. Как обрубленные веревочные куски, они цеплялись за деревья, ударялись о стволы, падали в траву, сворачивались там змеями.

Надо мной что-то просвистело, ударилось за спиной, что-то хлюпнуло рядом.

А после я увидела, как один из толстых обрубков, имеющий на конце коготь, летит, вращаясь, в сторону Инквизитора. Как прорывается сквозь истончившийся щит (уже мертвая, не принадлежащая пауку клешня, все равно живет своей жизнью), как он чиркает Сидда по животу. Противный звук, ощущение вспоротой плоти, мужские руки, прижавшиеся к ране.

Он стоял какое-то время, и я даже успела подумать, что все обошлось.

А после Инквизитор начал падать.

Сначала тяжело опустился на колени, после, качнувшись назад, завалился на землю спиной. Ударился головой о хвойный ковер, замер.

* * *

Любое проклятие, чья структура разрушена, теряет физическую форму. Так случилось и с «пауком». Теперь его части и обрубки медленно становились призрачными, расплывались, исчезали. Я с удивлением наблюдала за тем, как очищается от сгустков тьмы поляна, как светлеет над рощей небо. Каким чистым здесь, оказывается, был изначально воздух, теперь даже дул свежий ветерок.

Морок исчезал. А рана осталась.

Я держала её, зажимая тряпкой, ощущая смесь отчаяния, досады, печали и злость. Кажется, беспомощность стала моим вечным, постоянным спутником. Глядя на бледное лицо Сидда, мне хотелось выть волком: сложно было включить мне перед боем магию? Сейчас она пригодилась бы, сейчас я могла бы срастить края раны. Будь я наполненной марой, я могла бы шепотком склеить волокна, остановить толчками идущую наружу кровь… Но я была марой пустой. Чертов упертый Инквизитор! Сложно ему было?!

Поляна была завалена щепками. Кусок ствола повалился на палатку, промяв её. Всюду ошметки коры, грязь, ощущение свершившейся битвы. Пустота на месте тела черной твари, и лишь вырубленная щупальцами широкая лесополоса напоминала теперь о том, что все было правдой. Был морок, адов монстр, и его коготь вспорол Сидду пузо.

Тряпка пропиталась кровью насквозь; я качалась из стороны в сторону. Невозможно зарядиться от него такого, опустошенного, да и поставленный на меня «блок» не позволит. Сплошные тупики.

«Можно добить, – мелькнула темная мысль, – просто перерезать ему сейчас горло его же ножом и идти дальше». Часть моего разума, предложившая этот сценарий, не дождалась от сердца никого отклика. Да, можно. Бросить его здесь погибать, отправиться спасать Кьяру, пригвоздить ломом к стене Мэйсона – магические орудия все равно недоступны. Можно забыть о том, что существовал некий Инквизитор, что в последнее время он отравлял мне жизнь… Но края моей внутренней трещины от этого, увы, не зарастут, они сделаются шире. Их уже не срастит ничто, но еще одна смерть… она не принесет мне ни утешения, ни успокоения. К тому же Сидд вытащил меня вчера из пропасти…

Всю сознательную жизнь я ненавидела собственную беспомощность. Маре вообще не должно быть знакомо это чувство, у неё всегда есть возможности от него уйти, сбежать, отвернуться. Отнять чужие силы, напитать ими свое могущество, но я то ли родилась ущербной марой, то ли стала таковой – отбирание энергии у других никогда не приносило мне радости.

Под глазами на мужском лице залегли тени; ладони Инквизитора остывали. Он терял кровь, он терял жизнь.

Я поняла, что должна вновь разжечь огонь, подтащить его ближе.

Перетянув рану, насколько это было возможно, я оставила раненого лежать на земле. Сама, закрыв лицо руками, сидела на бревне.

Что мне делать? Что же делать?

Есть вероятность, что у него хватит сил выкарабкаться. Что у него хорошая регенерация, что сработает некая формула самолечения, что наполняющая внутренний сосуд магия окажет помощь. А если нет?

Топь больше не была прежней Топью, она сделалась обычным лесом. И радоваться бы этому факту, но мне тяжело. Как помочь? Шить я не умела, хирургических инструментов в сумке не нашлось.

Лишь вновь чувство, что я маленькая и бессильная, потерянная на целом земном шаре. Что от меня ничего не зависит…

«Это не так».

Я даже дернулась, когда мне послышался голос Кьяры. Казалось, я сейчас открою глаза, а она сидит со мной на бревне рядом, совсем близко. И что она окажется в платье, со светлыми волосами, сплетенными в косу. Я отняла ладони от лица, повернула голову – никого. Конечно же.

Но её голос продолжал звучать в моей голове.

«У тебя есть магия, Мариза».

«Она заблокирована», – отозвалась я мысленно. С кем я разговариваю – сама с собой? С призраком подруги, её проекцией?

«Светлую энергию нельзя заблокировать. Тьму – можно. Любовь – нет. А какая энергия целит?»

«Светлая».

Мне казалось, она улыбается. Как всегда весело и чуть снисходительно, как старшая сестра.

«Значит, она в тебе есть».

«Откуда мне взять светлую энергию, если я так давно погрязла в чувстве вины и безнадеге?» Взметнулась привычная злость, но тут же осела, растеряв запал.

«Помнишь то чувство, которое ты испытала, взглянув на него однажды? Помнишь ту свою любовь к нему из другой жизни?»

Я её помнила.

«Нырни в неё. Позволь её себе. И она даст тебе силы»

«Я… не знаю. Я не уверена…»

«Проверь».

Мне так и казалось, что она сидит рядом. Что болтает ногами, что смотрит прямо перед собой – странно сдержанная внутри, но беззаботная снаружи.

Я даже провела по шершавой коре пальцами, надеясь отыскать на ней след чужого тепла, но кора была корой – сухой, прохладной.

Следующие пару минут я переваривала «подсказку». Все верно, этот метод может сработать, потому что Сидд мне не чужой. Я прятала это чувство глубоко внутри, зная, что, извлеченное на свет, оно не принесет мне ничего, кроме печали.

Теперь просто поднялась, двинулась к мужчине, лежащему чуть поодаль от костра.

– Привет, – шепнула ему, опускаясь на землю рядом. – Ты помог мне вчера… Думаешь, я брошу тебя теперь?

«Тебя. Того, кого я когда-то очень сильно любила…»

– Думаешь, я уйду?

Он не отвечал.

Мне предстояло проделать то, что делать не хотелось, – вернуться в тот день, когда я в чужой комнате висела на цепях, вспомнить тот взгляд, еще раз нырнуть в наше прошлое.

Стоя рядом с ним на коленях, я закрыла глаза и погрузила себя в воспоминания.

Вдох-выдох.

Толща времен. Не осталось вокруг ни этой планеты, ни какой-то иной. Лишь ощущения, лишь взгляд напротив. Все более ясный, ведущий к себе как маяк.

И вдруг он вынырнул из тумана, Инквизитор. Его фигура. Фигура эта была печальной, потерянной, очень одинокой. Мощный вроде бы мужчина, красивый снаружи, пустой внутри. Я позволила себе сделать шаг к нему.

Он раздавлен, он устал, он уже давно никого не ждет. Никто давно не согревал ему сердце, никто не осмеливался даже подходить близко.

Еще шаг…

Я протянула ладонь, положила ему на грудь.

«Я тут. С тобой».

– Может, мы не поладили с тобой в этой жизни, – произнесла тихо-тихо, – но разве это важно? Я узнала тебя.

Он не узнавал меня пока. А я не отступлю теперь.

«Позволь себе погрузиться в это чувство», – сказала Кьяра. Легко сказать…

Но каким-то непостижимым образом я отперла внутренние заслоны, приблизилась еще и погладила мужские щеки.

– Ты отогреешься. Все будет хорошо…

Несмело я обняла его, позволила себе прижаться, расслабиться рядом с ним. Пусть он ничего не помнит, зато помню я.

Я нырнула в тот его взгляд, который когда-то увидела, как в сияющий колодец, – тепло-тепло. Мы были вместе, потому что нам так хотелось, потому что мы обожали друг друга, потому что видели друг в друге кого-то особенного.

– Не уйду, не оттолкнешь.

Он не отталкивал. Он вдруг выдохнул и наклонился ко мне лбом, признавая право на мое присутствие тут. Он принимал помощь – я обняла теснее.

Вынырнув из воображения, я поняла, что судорожно дышу, потому что мои пальцы искрятся, – Кьяра была права. Светлую магию нельзя заблокировать, ей нипочем блоки и барьеры. Если она есть, она пройдет сквозь все.

– Сейчас, сейчас, – я быстро убрала повязку, которую наложила на живот Сидда, откинула тряпку в сторону, принялась шептать целительный наговор. Формула ткалась вокруг глубокой раны, мерцание зацепилось за порванную кожу, приготовившись её стягивать. Но энергии на это не хватало, нужна была еще магия, еще чувства.

– Ладно, – выдохнула я, снова прикрыла рану повязкой, а после – «стрелять – так стрелять» – легла на Инквизитора сверху. Пусть будет полный контакт аур. Формула уже наложена на рану – как только пойдет добавочный поток магии, она заработает в полную силу.

– Давай, – прошептала я обездвиженному мужчине, – я буду тебя греть.

Это сработало. Сработало неожиданно и сильно. Я никогда раньше не позволяла себе видеть в нем мужчину, чувствовать его. Но теперь мой нос тихонько терся о его щеку, и тот самый запах с кофты, которую я отбросила ночью, проникал в каждую мою клеточку. Запах родного мне мужчины.

Я вдруг опять ощутила себя по ту сторону барьера, где моя душа не помнит о боли, ранах, прежних жизнях и искореженных судьбах. Только здесь, только сейчас, только он… Крепкий, красивый, мой. Мой. Слово, которое ужаснуло бы меня раньше, а теперь стало прожектором в сердце.

– Не отдам тебя смерти…

Наши ауры переплетались, касались друг друга, ощупывали, а после начали проникать друг в друга, и я никогда не испытывала ничего более приятного. Никогда в жизни. Как будто двое сливаются в одно, и рождается новое уникальное состояние. Этот мужчина пах бесподобно: собой, хвоей, дымом, двое суток назад нанесенным парфюмом. И меня тихо качало на волнах его внутренней силы, его спокойствия.

Менее всего, начав процесс по совету воображаемой Кьяры, я ожидала начать удивляться. Но удивлялась сейчас так, что почти не могла дышать: наш с Сиддом контакт давал потрясающее ощущение тепла, мягкости, чего-то цельного, настоящего. Очень хрупкого, но очень прочного.

Заискрилось внутри меня золото – то самое, магическое, – и потекло куда-то вниз, к наложенной на рану руне, но этот факт вдруг стал вторичным. Я никогда не думала, что просто лежать сверху на том, чьей фамилии я не знала и рядом с кем испытывала раньше только боль, окажется столь целительным для меня самой. Сейчас, погрузившись в эту удивительную терпкую нежность, я не могла ей надышаться. Я мысленно прижалась к мужской фигуре, вверила себя ей уже по-настоящему – чего раньше никогда не делала ни с кем, – обняла её крепко. И вдруг ощутила, как меня мысленно обняли в ответ.

И здесь случился «аут» – взрыв моего сознания.

Теперь мне было плевать, сколько раз наши чувства заканчивались трагедией, мне стало ясно, что наша совместная минута стоила, чтобы её прожить. Сейчас воображаемый Сидд позволил мне ощутить то, о чем не помнил в яви. Свою нежность, свою защиту. Свою любовь, которую хранил в генной памяти.

И больше я не хотела из этого выныривать. Наяву и в мечтах я обнимала того, кого хотела обнимать более всех в жизни. Его.

Настоящая рука Сидда дрогнула, поднялась, легла мне на волосы – я втянула воздух со всхлипом. Нет, его глаза не открылись, он все еще был без сознания, но уже отогревался. Теплыми стали пальцы, горячим – тело подо мной. Теперь магии внутри меня и снаружи было столько, что его рана исчезала на глазах – я это чувствовала.

Но бесконечно важным, бесценным было чувствовать, как его пальцы гладят мои волосы. Я выкружила из него эту нежность нечестным путем, я её не заслуживала, и я хотела её, как наркотика. Я ни за что бы сейчас от неё не отказалась, от неё, от этих ощущений.

Еще мгновение. И вторая рука Инквизитора легла мне на спину – он тоже хотел этой ласковости. Я гладилась носом о его щеку, я коснулась губами уголка его губ, слушая, как на фоне в моей голове надрывно орет сирена: «Уходи, Мариза, уходи! Сейчас он проснется…»

Он уже цел, просто еще дремлет, раны больше нет – искр вокруг нас столько, что можно зажечь второй костер. Любовь нельзя заблокировать – Кьяра была права…

Наливались жаром наши тела, между ними разгорался огонь. Я должна была уйти сейчас, я должна была скатиться в сторону, удалиться на безопасное расстояние. Но я не могла. Еще секунду, две, три… Именно теперь мне стало понятно, почему мы в каждой жизни друг друга искали. Даже если все заканчивалось плохо, мы искали снова.

А после, когда я все-таки приняла решение быть благоразумной, ладони Сидда легли мне на щеки, и случился поцелуй – то, чего я боялась отчаянно и чего так же отчаянно желала. Настоящий поцелуй мужчины, который любит. Меня прострелило до темечка, у меня начала тлеть макушка. В этот момент мне стало ясно, что я буду его искать и в следующих жизнях, что я только что снова отдала ему свое сердце. Уже наяву.

Его глаза закрыты, последние секунды сна. Я понимала, что почти вырыла себе могилу, что сейчас он проснется, что я не смогу объяснить случившееся. И хорошо, если он вообще будет слушать, а не решит, что я обошла его блок и заслуживаю нового наказания.

Но как помнить об этом, когда женщина внутри тебя пьяна от того, что слилась со своим мужчиной, когда ей так хорошо, как не было никогда до того. А этот его поцелуй, лишивший меня логики и задушивший все инстинкты самосохранения… Как я буду жить, когда он закончится?

У меня еще есть мгновение. Еще есть эти губы, этот умопомрачительный запах. Эти пальцы, которые гладят щеки, которые сжимают лицо так сильно. И полный прострел всего тела от желания, от самого что ни на есть возвышенного и примитивного желания принять этого мужчину в себя…

А после Сидд – больше не прохладный, но полыхающий от моего и своего жара, – открыл глаза.

* * *

Сидд

Он приходил в себя не сразу, постепенно.

И теперь, когда Мара отлетела в сторону, как пуля, когда схоронилась где-то в огромных корнях дерева по соседству, Аркейн пытался осознать случившееся.

Он целовал её. Он помнил её запах, жар, невероятное тепло – от этого воспоминания сел рывком. Увидел окровавленную повязку рядом с собственным телом, разожженный костер. Положил руку на порванную рубаху – здесь была рана…

Была, он помнил. Потому что успел увидеть, как летит в него оторванная клешня спрута, помнил, что не успел от неё увернуться. Помнил обжигающую боль.

Кожа теперь была ровной, розовой, а вокруг вились золотыми пылинками остатки магии.

Она каким-то образом залечила его, сделала это.

Обесточенная? Как?

Аркейн поднялся с тонкой подстилки, удивляясь тому, что маленькая мара умудрилась его на неё затащить, мельком обратил внимание на продавленную стволом палатку, убедился, что опасности больше нет. А после направился туда, где сидела теперь Мариза.

Он отчетливо чувствовал её страх. Она что-то сделала, что-то такое, на что он здесь, в яви, мог, по её мнению, разозлиться.

– Я не запитывалась от тебя, – послышалось глухо, – и я не обходила твой запрет.

Она помнила боль, которую он ей причинял, она боялась, что он причинит новую, – его кольнуло от того, насколько беспомощной она сейчас казалась. Он помог ей стать такой. Да, он, конечно, раздражен, потому что мара – она и есть мара. Всегда найдет способ ворожить, только сведи с неё взгляд. Но разозлиться он не мог, что-то мешало – некая смесь из непривычных чувств. Что это такое внутри него? Нежность? Откуда она, черт возьми, взялась?

Сидд аккуратно отнял ладонь Маризы от её лица.

– Не смей меня наказывать, понял? – попросили его смело, но срывающимся голосом.

Попытка выглядеть сильной в слабости.

У неё дрожали пальцы.

– Просто расскажи мне, как ты это сделала, – выдохнул он ровно.

Мариза

Сидя напротив, я знала, что чувство, родившееся во мне во время последнего поцелуя, уже никогда не отпустит. Когда я укладывала себя на него – раненого, обессиленного, – я не знала, что в итоге мы станем сверхсильными магнитами. Я уже не смогу видеть в нем только мучителя, не смогу не замечать в нем мужчину. Не после испытанного. Эта химия между нами, что вскипятила мне нутро, уже не уйдет никогда.

Насмешка судьбы. Вечная загадка: «Жизнь, зачем ты меня так мучаешь?»

Он никогда не простит меня за смерть кого-то близкого, я никогда не смогу исправить ошибку, всегда буду тянуться к тому, кто в здравой памяти меня к себе не подпустит.

– Исцеляет белая магия… – нехотя ответила я на заданный вопрос. Сидд к этому времени уже убрал с палатки бревно, даже сменил рубаху на другую. Больше нет раны, нет и дыры в ткани. Только вкус его губ – далекий, но такой, который не забудешь.

«Единственный настоящий в этой жизни? Других не будет?» – грустная мысль.

– Твоя магия заблокирована.

– Темная – да.

– Но где ты взяла белую?

«Из чего? Из каких чувств?»

Прищуренный взгляд светлых глаз – снова ровный, привычно давящий, тот, который был у Инквизитора до ранения.

А мне что одна пропасть, что вторая… Кьяра была права: любовь нельзя запретить, её лишь можно себе позволить.

– Из любви к тебе.

Мне кажется, его взгляд из обычного давящего на секунду сделался цементным. Он хотел поверить – не знал, как.

– Кажется, я отключил твою принудительную любовь ко мне еще в тот вечер, когда отпустил.

– А к любви не надо принуждать, – я ворошила палкой угли. Вздохнула. Черт, подруга, светлая правда – это твоя стезя, не моя. Но в сторону уже не свернешь. – Тогда, когда я висела у тебя в квартире на цепях, я случайно нырнула в прошлое, увидела одну из наших прошлых жизней. Ту, в который мы… с тобой… были вместе.

Никогда раньше не ощущала со стороны Инквизитора столько давления и столько же внимания. Он слушал, он ждал продолжения.

– Оттуда же проскользнуло в меня чувство нашей прежней любви. Из него я и взяла магию. А как еще я могла тебе помочь?

Я впервые на него посмотрела прямо. И покраснела.

– Поцелуй… вышел случайно. Я пыталась… тебя отогреть. Ты потерял много крови и мерз.

Мне было совершенно непонятно, о чем думает человек, сидящий на противоположном бревне. Он был нечитаем, он был словно заложен каменной кладкой. А в воображении он меня обнимал, и мне до смерти хотелось остаться одной, чтобы еще раз это пережить. Хотя бы в памяти.

– Я хочу это увидеть, – послышалось вдруг.

– Что именно?

– Это воспоминание. Передай мне его.

Что ж, он это умел – вытаскивать чужие воспоминания. Почему нет? Я постояла секунду, после отложила палку, подошла к нему, приложила свою ладонь к его, уже развернутой. Ощутила, как с моего тела стекают искорки, сходятся в точке между нашими руками – щекотно, тепло. После у Инквизитора почти незаметно засветились и погасли виски: мое воспоминание ушло в его разум.

Пусть рассматривает. Пусть переживает его, как я до того. Теперь оно есть у нас двоих, хотя вряд ли это что-то изменит. Сказочные концы – они все же для сказок.

Спустя минуту чужого молчания я произнесла:

– Видишь, где-то это для нас было возможно. Чувства, любовь. В какой-то из жизней.

Он молчал долго, а после спросил:

– В той, где я тебя убил?

Я вздохнула. Значит, он увидел тот трагичный финал тоже.

– Ну …, – я пожала плечами и не нашлась, что еще добавить.

– Тот, кто любит, убивать не будет.

Крыть было нечем. Печально.

Может, он прав, может, нет. Вот только никуда не деть новый для меня ворох чувств, ни выкинуть изнутри, не вымести веником.

Инквизитор размял затекшие от неподвижного сидения плечи – он выздоровел и оголодал. Сейчас его магический колодец заполнялся очень быстро, и обладатель этого колодца очень хотел есть, поэтому поднялся, покопался в сумке, отыскал еще одну банку каши. Пока рылся в рюкзаке, хмыкнул, озвучивая то, о чем думал.

– Это же как надо было накосячить, чтобы при наличии моих к тебе чувств заслужить насильственную смерть? Ты каждый раз это делаешь, в каждом воплощении?

«Косячишь?»

Я обиделась.

– Может, ты просто… – «…чмо», но так нельзя говорить, – мужчина с каменным сердцем?

«Или мешок с дерьмом».

– Я на него похож?

– Иногда очень.

Вот так. Мы снова там, откуда начали. Ни тебе «спасибо», ни иного слова благодарности. Хотя вчера я тоже забыла их сказать, так что – квиты. Просто пойдем дальше, как чужие, уставшие от перепалок недруги. А внутри я буду знать другое, внутри я буду помнить его объятия.

Мариза

– С ней все будет в порядке.

– Думаешь?

– Я уверен. Физически она цела, насколько я могу судить…

Он рассматривал Кьяру близко, очень пристально, и я впервые поймала себя не на радости, которую ожидала испытать при виде подруги, но на странном чувстве глухой обиды. Даже беспомощной зависти. Сидящая на постели в странном коконе, неподвижная, Кьяра выглядела очень свежей, очень красивой. Она непостижимым образом защитила себя от чужих вторжений, слов и мыслей, укутавшись в золотое одеяло, обеспечившее ей сон наяву. Она не видела нас сейчас, не отвечала, не замечала ничего вокруг, хотя глаза ее были открыты. Она, наверное, подходила Сидду куда лучше, чем я… Она никогда не рушила зданий, никого случайно не убивала, всегда находила в себе доброту и свет. Странная была бы пара – Белая мара и Инквизитор, но понятная…

Мужчина рядом со мной продолжал смотреть на неё. Наверное, все еще проверял наличие на её теле повреждений, пытался понять, какую магию и для чего она использовала. Я же чувствовала его близкое присутствие и отчаянно желала, чтобы этот внимательный, чуть встревоженный взгляд был адресован не ей, а мне. Наверное, я темнее, чем мне самой казалось. И слабее.

Я грязная, худая, темноволосая, черная душой. Она светлая, свежая и по стечению обстоятельств в том же платье, в котором я её помнила сидящей рядом со мной на бревне. Мягкая, с румянцем на щеках, спокойная даже теперь, пойманная в ловушку.

– Этот тип заклинания я не знаю, но, думаю, ваша Старейшая Веда быстро приведет её в чувство.

– Наверное.

Он прав: Идра все исправит, она сумеет.

Дом, куда мы добрались быстро, после того как чаща просветлела, был одноэтажным, деревянным, старым. Две комнаты, обе использовались как спальни.

Мэйсон висел на тех же невидимых цепях, как и я когда-то. Он находился в отключке, потому что Сидд, решивший убрать все помехи на пути спасения заложницы, припечатал его кулаком в лицо сразу на входе.

Что ж, можно было выдохнуть, зайти в нормальный туалет и даже принять какой-никакой душ. Выпить чистой воды, отыскать еду.

Я попробовала найти в себе облегчение, какие-нибудь желания стать свежей или сытой, но … ничего не нашла. Пусто. Просто хорошо, что Кьяра жива, хорошо, что у неё все наладится.

Сидд

Он сидел на стуле рядом с висящим пленником, выдыхал. Внутри уже нет той злости, с которой он когда-то встретился с Маризой, – ей он вломил черным кулаком по самой макушке, желая излить наружу боль. Мэйсону он, по крайней мере, позволит сказать пару слов в свое оправдание, прежде чем примет решение.

Давно под ногами не было деревянного человеческого пола, а под задом – стула. Кажется, вечность. Географически они достигли цели, можно позволить себе пять минут отдыха и покоя.

Мара сидела на кровати, держала подругу за руку, гладила по пальцам – та смотрела вдаль с безмятежным выражением лица. Какие мары, оказывается, бывают разные…

Он смотрел в окно, сам не знал, о чем задумался, а после почувствовал на себе взгляд Маризы – легкий, печальный и очень светлый. Он скользил по его лицу, по шее, по фигуре. Она будто касалась его нежными пальцами с сожалением, оттого что не может сделать этого в реальности. Она рассматривала его предплечья, она любовалась ими – он чувствовал, – но, вместо того чтобы злиться, вдруг понял, что ему тепло. Где-то очень глубоко внутри.

Он впустил её в себя, когда спал, когда не был в сознании. Он почувствовал её, принял, ощутил идущие от неё чувства и теперь не мог их забыть.

Сидд прищурился, повернул голову, взглянул на мару пристально – та отвернулась так быстро, будто он её ударил. Вспышка стыда, злости на себя за то, что она позволила себе на него смотреть, грусть человека никчемного, знающего, что его не за что любить. Он видел пустоту в её душе, как свою, – наверное, теперь не мог не ощущать ту, которая легла на него сверху, чтобы не дать погибнуть. После всех его ударов.

Она больше не посмотрит на него прямо ни разу, не позволит себе. Жаль, на него мало кто в жизни смотрел тепло – так вышло. И теперь пристально смотрел на Маризу он сам – Аркейну вспоминались его бывшие.

Они все его боялись. Не его самого, но его чувств, ощущавшихся им слишком плотными, слишком явными, особенно злость. Но прогнало их прочь не это, а его умение подчинять чужую волю. С каждой из трех женщин, с которыми Сидд сходился, он хотел быть откровенным – да, у него есть такая «особенность», умение порабощать. Он с ним родился, в нем течет кровь великих Инквизиторов, и от этого никуда не деться.

Олия, молодая и красивая студентка, желавшая связать с ним жизнь и судьбу, распрощалась с Аркейном после полугода совместных отношений, сразу после того, как он озвучил ей о себе правду. Ему было двадцать четыре, ей едва исполнилось двадцать. Уходя, она бросила ему в лицо фразу о том, что «её детям не нужен тиран отец». А он тиран? Аркейн думал об этом позже. Наверное. Немного и по-своему. Сложно, будучи по крови охотником, тем, кто загоняет в капкан, не быть слишком властным.

Виола, случившаяся, когда Сидду было двадцать семь, вероятно, не ушла бы сама, но он помог. После того, как она начала пить, чтобы заглушить свою обиду на него. Он «приказывал» ей дважды. В первый раз, когда она по неосторожности чуть не шагнула на проезжую часть на красный свет, прижав к уху телефон, – он тогда рявкнул: «Стой!», и она застыла с занесенной над мостовой ногой, как залитый бетоном манекен. На них смотрели люди. Он объяснял ей позже, что нельзя быть столь беспечной… Второй раз он заткнул её прилюдно, когда в ресторане с легкой подачи, не будучи слишком тактичной, Виола оскорбила Лиру, спросив, в каком секонд-хенде та купила выходное платье? Лира не обиделась, но обиделся он.

Виола плакала позже, звонила ему пьяная, говорила, что все вынесет и выдержит, но «выносить» не захотел он.

А стройная и красивая юрист Силия, женщина, к тридцати двум годам достигшая в жизни всевозможных высот, дала задний ход сразу после его признания. Попросила продемонстрировать «умение командовать» наяву – он приказал ей высыпать весь красный перец в собственное блюдо уже на первом свидании. Больше не желал тянуть волынку. Если его не принимали сразу, не имело смысла терять время.

Силия звонила еще дважды. Он не понимал, зачем? Спрашивала, как дела, рассказывала про свои, на свидания более не соглашалась. Он её на них и не звал. А после она пропала, как пропадает случайно влетевший не туда сквознячок.

Аркейн знал, что его вынесет не любая, если вообще вынесет хоть какая-то. Он никогда не сумеет стать слишком мягким или хотя бы таким, как все, – слишком жесткий норов и такой же стержень. Гнуть его ради других – не его.

Мариза тем не менее раздраженно повела плечами, будто пытаясь сбросить с себя ярмо, а Аркейн вдруг понял, что все это время продолжал смотреть на нее и смотрел тяжело.

«А ведь она могла бы, – подумал он отстраненно, – могла бы выносить его… Не бояться его гнева. Потому что уже „перебоялась“». Единственная женщина, почему-то испытывающая к нему теплоту. И единственная, кому он никогда не предложит себя «выносить». Парадокс, загадка и клубок, который не распутать.

Все же её нежность, проникшая внутрь его, никуда не исчезла. Он теперь соседствовал с ней, сживался, не мог и не хотел её из себя выгонять.

Мара сидела на кровати усталая, притихшая. Одна нога в грязных джинсах подогнута под себя, взгляд наружу и куда-то внутрь, руку подруги она уже отпустила.

Что-то скребло Аркейна по затылку, некое тревожное чувство. Вроде бы вот он, момент триумфа, найденная «потеряшка», теперь все будет хорошо, но Мариза не радовалась. Он ожидал, что её взгляд оживет, что в него вернется хоть часть оптимизма, задора, но этого не произошло. Она была переломана изнутри. Её ядро было раскрошено, и искра, выражающая желание жить, не зажглась в глазах.

Сидд чувствовал тяжесть. Он добил её. Не увидел, что после чужих смертей её внутренний стержень надломился и был покрыт трещинами. Теперь от него не осталось даже осколков – лишь кружащая пыль. У таких людей, как она, уже нет желаний – есть лишь нужда что-то доделать. Мариза желает вернуть Кьяру домой, убедиться в том, что подруга в порядке, – после цель пропадет…

Тяжесть усиливалась. Он хотел о чем-то подумать, о чем-то необходимом, важном…

Но вдруг застонал, приходя в сознание, Мэйсон.

– Я дам тебе две минуты на то, чтобы ты мог говорить, – обронил Аркейн сумрачно и вдруг понял, что зря он решил, что его гнев исчез, – нет, он был на месте.

И даже дистанционно почувствовал, как от мощи его слов, от их тяжеловесности у Маризы волоски на шее встали дыбом, а еще по ней прошла волна совершенно несвойственного моменту возбуждения. Совсем чуть-чуть, – она быстро его погасила, – но он успел его уловить. Чуть дернул шеей, на миллиметр повернул голову, взглянул на неё, но чертова мара на него не смотрела, прятала глаза и чувства. Они однозначно стали связаны после того слияния, окончившегося поцелуем, и теперь ощущали друг друга иначе.

И она возбудилась от его властности – эта мысль засела где-то в подкорке. Бесполезный, конечно, вывод, но… занимательный.

– Я слушаю, – изрек Инквизитор и пошевелил мышцами спины, впечатанной в неудобную спинку стула. – И первый вопрос, на который я желаю знать ответ, как ты оказался в этом доме. Потому что пешком ты бы сюда не дошел.

С заплывшим глазом Мэйсон выглядел жалким. Цепи сковывали его движения и держали очень прочно. Сидд вообще любил всякого рода прочность.

– Надумаешь мне врать, я вытащу твой язык через твой же зад.

Произнес спокойно – пленник застонал, на мгновение умолк.

А после его как прорвало.

Мариза

– … Я же не сам, я бы сам в это место никогда не сунулся бы даже, я о нем не знал… Ну, не знал до определенного момента. Меня перетащила сюда она, эта ужасная женщина с родинкой на правой щеке. Эта… ведьма…

Я помнила его другим. Галантным, ухоженным, импозантным. В этом же доме Томас выглядел маленьким, потерянным, даже не отражением себя в прошлом, но некой насмешкой над своим былым образом. Его противоположностью. Он был одет в домашнее трико и грязную майку – никогда, даже в самом страшном сне, я не могла предположить, что Мэйсон может носить такое. Да что я вообще могла о нем предположить?

А теперь он упоминал какую-то женщину. Значит, Сидд был прав, предполагая, что в истории с «упавшим домом» было замешано третье лицо.

– Про какую ведьму речь? Давай по порядку.

Инквизитор читал мои мысли. Он умел вести допрос, умел, наверное, лучше, чем смог бы кто-либо другой. Он ощущался мне железными щипцами для пыток, чьи концы уже раскалены, но еще не приблизились к коже. Они приблизятся, когда придет правильный момент. Но всякий раз, когда Сидд бросал на меня взгляды, я испытывала не привычный страх, а чувствовала, что в этот самый момент – уникальный момент, случившийся раз в жизни, – мы – команда. Что мы работаем в паре, мы наконец оказались по одну сторону на войне не друг против друга, но против кого-то еще.

– Она пришла ко мне несколько месяцев назад, сказала, есть дело. – Глаза Томаса, мутные и беспокойные, бегали, пока голова вспоминала события. – Пела про большую выгоду для меня, про то, что поверженным окажется мой худший бизнес-оппонент, а также предложила такую сумму, что я ошалел. Когда сообщила, что нужно будет окрутить девчонку, я подумал: это будет просто, почему нет?

Он на долю секунды повис, поверженный. Ему хотелось выговориться, я это чувствовала, он давно и беспросветно устал от животного ужаса.

– Проблемы начались тогда, когда я узнал, что объект моей любви – тоже ведьма.

Я поморщилась. Ведьмами нас называли в давние времена, когда мы чудовищно вредили людям. Собственно, не нас даже, а наших безбашенных и иногда изуверски самовлюбленных прародительниц. Мы – мары – их отпрыски по крови, но уже не по логике – следовало бы отличать.

Пока я мысленно пыхтела, на меня с любопытством смотрел Сидд. Я не могла ответить на его взгляд прямо, хотя мне очень хотелось. Многого хотелось, включая то, что уже никогда не светило.

– Стал бы я связываться с марой по своей воле? Дебил я, что ли?

Значит, он был из тех, кто нас боялся.

– Но она начала давить… Она пригрозила, что убьет моего сына, а ему всего семь, он же маленький. Да, у меня от первого брака ребенок. – И почему-то, оправдываясь, заорал в мою сторону: – Что, у меня права на личную жизнь никогда не было?!

От направленной на меня горечи и ненависти я втянула голову в плечи. Было, конечно. Правда, я о прежней семье Томаса никогда не слышала. Сумрачно внутри, беспокойно. Параллельно рассказу я силилась понять, кем являлась ведьма с родинкой, но ничей образ на ум не шел. А главное, зачем ей понадобился весь этот план?

– Как ты запудрил ей мозги? – прервал его Инквизитор холодно, кивнув на меня.

– Я… – Мэйсон моргнул. – Она дала мне камни. Тогда, когда я понял, что не могу отказаться. Один из них забирал мой страх, второй что-то делал «с изнанкой» – так она пояснила. А третий заставлял чувствовать любовь, очень похожую на настоящую. Я даже удивлялся сам, иногда начиная принимать иллюзию за реальность, ведь Мариза оказалась…

Он хотел что-то сказать. Наверное, «красивой», а может, «хорошей». Но не стал ничего добавлять, повесил голову, чтобы поднять её через мгновение.

– Я все делал, как она меня просила: водил на свидания, говорил слова любви… Я не хотел, чтобы он погиб, – добавил тихим голосом – искренне, как страдающий отец. – Эндрю, мой зайчик…

– Это ты похитил Кьяру?

Кивок на постель, на спящую наяву девушку.

– Я ничего с ней не делал, никогда её не видел. Пока здесь не оказался.

– Значит, не ты?

Я не вмешивалась, я просто слушала. А на душе и пусто, и тяжело. Кто бы ни замесил эту игру, он вовлек в неё слишком много невинных людей.

– Нет, я же говорю…

– А сказать Маризе о том, что Кьяру пытали, и указать… на конкретное здание, – Сидд почернел глазами, упоминая об этом, – твоя идея?

– Нет. – Голос Томаса тихий-тихий, почти неслышный. – Когда она это приказала, я не хотел, я был против. Я знал, что погибнут люди, но… выбор? Я не любил Гаринского, это правда, но я не желал ему смерти. Такой смерти.

– Ты праздновал после. В клубе.

– Да, – все такие же тихие ответы. – Она сказала, что я должен выглядеть довольным. Чтобы усилить чувство вины Маризы, чтобы она покончила жизнь самоубийством – так нужно было ведьме.

Из меня будто вынули сердце, которое давно почти перестало биться. Даже злость не шла, одно апатичное недоумение – зачем? Зачем кому-то моя смерть?

Инквизитор смотрел на меня, я старалась только в пол: мне было тяжело. Из-за всего того дерьма, через которое я прошла не по своей и частично по своей вине. Кто бы ни затеял эту партию, он не ошибся в том, что я не сдержу эмоции, а следом и силы. Он, точнее, она, знал меня достаточно хорошо, чтобы предположить и мое дальнейшее желание суицида.

– Что было дальше?

Инквизитор не позволял мне тонуть в похожих на болотную загаженную воду размышлениях.

– Она… выжила. – Мэйсон на меня не смотрел. – Я думал, что меня это не касается, что мой кошмар окончен, но спустя какое-то время я стал бояться. Постоянно. Не знаю, чего, я перестал спать ночами. И однажды пошел к Провидцу, будто почувствовал неладное. Уже не мог работать, ничего не хотел…

– Пророк сказал тебе скрыться.

– Все так. Я разозлился, позвонил ей, этой… проклятой колдунье. Спросил: какого черта? Ведь она обещала меня защитить, говорила, что я буду в безопасности. Мы встретились, да, и она злилась поначалу. Я думал, она меня задушит. Не знаю, почему, она просто… тварь из преисподней. А после у нее в голове родился какой-то план, согласно которому я должен приобрести непонятный дом в чаще. Приобрести, потому что дом пускает внутрь лишь того, кто им владеет. И я его купил. Когда она меня закинула сюда, эта, – он кивком головы указал на Кьяру, – уже была здесь. Она не просыпается, не ест, не говорит. Я даже в ванную ее оттащить для того, чтобы умыть, не могу…

– Ты отвлекся.

Голос Сидда – как лезвие, очень тонкое и смертоносное. Как край гильотины.

Мэйсон закашлялся, попросил воды, но ему её никто не дал. Тогда он продышался и заговорил вновь.

– Она закинула меня сюда, предварительно окунув в какую-то муть…

«Через изнанку», – думала я. Это кто-то из наших, отлично владеющий умением перемещаться. Кто-то немолодой, кто-то очень опытный.

– И она ржала, – добавил Томас с отвращением, – хохотала так зло, говорила, что Марья Топь погубит всех, кто за мной сунется. Она скалила свои зубы, довольная, что теперь все выйдет так, как она изначально хотела.

Под конец его рассказа я прижимала пальцы ко лбу: моя голова стала слишком тяжелой, мысли в ней тоже.

Молчал Инквизитор. Молчала я. Молчал Томас.

А после жалобно добавил:

– Не… убивайте…

И тяжело взглянули на него Инквизиторские глаза.

– Из-за тебя погибли восемнадцать человек.

Комната наполнилась холодом от его голоса, воздух в ней заледенел.

– Я же… не специально, – Мэйсон дрожал так, что звенели невидимые цепи, – меня шантажировали, у меня… сын…

Мы стояли на крыльце молча – я и Сидд.

Смеркалось.

Пахло тайгой – плотной, вековой.

Здесь казалось – обычный дом. Просто потерявшийся в лесу, чуть рассохшийся, но пригодный для жизни. И вечер был таким, что ни о каких колдунах, ведьмах и проклятой Топи думать не хотелось. Просто ранние сумерки, просто воздух, напоенный запахом хвои.

«Как хорошо, что они здесь появились. Запахи».

– Что ж, у неё дважды не получилось тебя убить, – подвел итог его собственным и моим размышлениям Инквизитор. – Значит, она попробует сделать это еще раз.

– Ты не расстроишься, если у нее получится.

Он не ответил.

Я в который раз удивилась чувству, что стоящий рядом мужчина мне не чужой. Рядом с ним даже молчать было хорошо. И его холодность изнутри относилась уже не ко мне – к Мэйсону.

– Не убивай его, – попросила я тихо, – он… не виноват.

– Он виноват.

Ровный, безэмоциональный ответ.

– Ребенок останется без отца. Так нельзя.

Странная история, в которой не виноват никто, сплошные трагедии каждого, если присмотреться.

Сидд молчал, и молчание его было тяжелым.

– Можно ведь по-другому испортить человеку жизнь, ты ведь знаешь…

Мне в ответ хмыкнули.

– Ты еще скажи, что я в этом мастак.

Я благоразумно промолчала, хотя именно так и думала. Не со зла, конечно, но талант к давлению на болевые точки у Инквизитора имелся отменный.

– Подумай, как можно иначе…

– Я подумаю, – он прервал меня довольно резко. – Оставлю его здесь болтаться на сутки. Поразмышляю. А подругу твою надо доставить домой.

– Надо.

Красивые, фиолетовые плыли над лесом облака.

– Я запитаю тебя. Ты перетащишь нас до машины.

– Почему до машины? Я могу до города…

– Я сказал…

– Хорошо, – согласилась я поспешно. До машины – так до машины. Лишь бы Кьяра так или иначе отправилась домой.

Первый жест доверия с стороны Сидда – позволить протащить себя через изнанку. Больше не боится, что я напортачу или явлю себя в очередной раз с темной стороны? Во мне, кажется, никакой стороны не осталось – ни темной, ни светлой.

– Мне нравится, когда ты такая сговорчивая.

В этой фразе прозвучала насмешка. Скорее ласковая, чем колючая. И трепетно дрогнула, отозвалась душа.

Не все части еще во мне умерли. Та, которая любит стоящего рядом на крыльце человека, осталась.

– Выходим сейчас?

Я так и не помылась, не поела. Уже плевать.

– Да. Сейчас.

* * *

Половина пути.

Кьяра спала. Теперь спала по-настоящему на заднем сидении – сияние вокруг неё еще осталось, но оно ослабло, учуяв, что хозяйку больше не требуется рьяно защищать. Ушло за горизонт солнце; мы стояли у того же кафе, что и на пути сюда. Только тогда мы держались друг от друга подальше, теперь внутренне были близки.

Финальная черта. Мне ощущалось, что мы расстаемся, что это наш последний день вместе. Кем бы ни была та женщина, желающая мне смерти, искать её мы будем уже по отдельности.

Он сам купил мне поесть и кофе, знал, что у меня нет денег: с рюкзаком потерялось все. Ни о чем не спрашивал, просто вложил в одну руку бутерброд, в другую – стаканчик.

Мне отчаянно сильно нужны были эти минуты вместе. Мне, несмотря на холодный октябрьский воздух, было тепло, пока он был рядом. Сидд. Бесполезно пытаться объяснять тягу сердца логикой…

В какой-то момент я решила себя не держать: может, у меня не будет больше шанса сказать ему что-то важное. Повернулась, посмотрела на того, с кем шла последние дни бок о бок, посмотрела прямо, глубоко. Позволила наконец нашим взглядам переплестись. С вселенской печалью ощутила, как много бы отдала за одно настоящее объятие, за поцелуй.

– Если бы я умела так колдовать, знаешь…

Он просто смотрел. У него красивые глаза – мне некогда было заметить это раньше. Ресницы темные, радужка светлая, зеленоватая; ободок черный. Проклюнулась щетина; запылилась рубашка. Даже в пыльной он выглядел стильным, мужественным.

– Так колдовать, как никогда не умела…

Он ничего не сказал, не попросил меня умолкнуть. Молча ждал продолжения.

Сложно признаваться в сокровенном, но ведь Кьяра умеет. Значит, и я тоже.

– Я бы заставила тебя забыть на день о том, что я совершила. А себя избавила бы от чувства вины на сутки.

– Что случилось бы в этот день?

Почему так трудно говорить правду, открывать сердце и вытряхивать оттуда содержимое?

– Я бы пригласила тебя в кафе. И, может, … ты согласился бы. Мы говорили бы о чем-то простом, понятном, отвлеченном. Я бы хотела увидеть твою улыбку… хоть раз.

«Дальше», – слышалось в воздухе.

– Погуляли бы по городу, я сварила бы тебе лучший кофе в жизни. И, может быть, ты проводил бы меня до дома…

В моей голове все же промелькнул против воли этот образ – обнятой его руками меня. И его губы, нашедшие мои. Снова бы тлела моя макушка, мы бы не смогли остановиться, не во второй раз, … и было бы уже плевать на обстоятельства, на эту жизнь, остались бы только мы. Я, наконец придавленная весом его тела…

Наверное, все читалось по моему лицу, потому что Сидд обронил прохладно:

– Не продолжай.

– Ты спросил.

– Я тебя услышал.

«Не в этой жизни, Мариза», – я знала это ощущение отчужденности. Сполна испытала его за последние дни.

Да, конечно. Не в этой.

Просто хотелось перед расставанием обо всем сказать.

Я сказала; остыл горький кофе.

Пора было ехать дальше; на заправку потихоньку опускалась ночь. Вот она, конечная точка нашего с ним «приключения». Я хотела выбросить стаканчик, сообщить о том, что готова ехать, но опять запуталась в тяжелом, задумчивом взгляде мужчины напротив.

– С ней все будет в порядке, – Инквизитор кивнул на машину, имея в виду Кьяру.

– Да, – кивнула я рассеянно.

– Тогда почему ты не радуешься?

– Я радуюсь, – отозвалась я безлико. Радуюсь, как человек, ощущающий светлую печаль большого конца, знающий, что уже протрубили горны. – Нам пора ехать, Инквизитор.

И спасибо ему за то, что он несколько долгих секунд не позволял мне соскользнуть со своего взгляда. И вспомнилось ощущение, что кому-то бывает не все равно. Хоть иногда. Пусть даже это ничего уже не изменит.

Идра не пускала к Кьяре.

Это было объяснимо. Старая Веда восстанавливала одну из своих «поврежденных» внучек кропотливо и осторожно.

– Кто-то ударил ей заклятием в память. Если сейчас начнешь её о чем-то спрашивать, она попытается тебе помочь. Начнет вспоминать, а вспоминать ей пока нельзя, не всё залечилось…

Второй день подряд я приходила в Дом Мар лишь для того, чтобы справиться о здоровье подруги. Задать вопрос: «Все хорошо?» Получить ответ: «Она идет на поправку». Вот и всё. Ни войти в комнату, ни поздороваться, ни сказать «привет», ни обнять. Что ж, всему свое время.

К тому же, что бы ни вспомнила сейчас Кьяра, мне эта информация полезной не будет. Черные ведьмы прекрасно подменяют собственный образ в чужом восприятии, этому они учатся с пеленок. По той же причине не имело смысла добиваться деталей от Мэйсона.

По возвращении из Топи в моей голове воцарился вакуум. Непривычное состояние пустоты, мозг не желал включаться в какие-либо размышления. В кофейне я работала на автомате, и молчаливую меня постоянно пыталась накормить осмелевшая наконец Элина.

– Возьми еще круассан…

И это после того, как я уже съела два.

«Уже одни кости и джинсы», – помощница качала головой. Ей было тяжело в одиночку, и моему возвращению она искреннее радовалась. Радовалась и переживала из-за внешнего вида – я стала похожа на одежную вешалку.

А еще я почему-то все время ждала Сидда. Выискивала его глазами в каждом, кто входил в помещение, вычисляла среди фигур на улице, ждала, что он объявится. Почему? Зачем? Может, потому что главный враг еще не пойман, потому что я одна с этим не справлюсь? У меня ни идей, ни зацепок. Потому что в последнее время мы стали отличной командой? Я бы сварила ему самый лучший, чудесный кофе безо всяких шепотков и волшебной пены. Просто с нежностью.

Но он не шел.

Я могла бы сама… Я знала, где он живет, могла просто позвонить в ту квартиру, порог которой только недавно я бы ни за что не пожелала переступить еще раз. Времена меняются. Только что бы ему сказала? «Ты забыл вернуть мне силу»? Наш последующий диалог я могла предположить дословно: «Хорошо, я верну. Что это изменит? Твой враг – определившаяся Черная мара. Она сильнее тебя. К тому же, если ответить ударом на удар, не разрушишь ли ты еще пару зданий?»

Наверное, он был бы прав, выскажи такое вслух. У меня ни в чем не было уверенности. Владеть силой и собственными эмоциями учатся долгие годы, иногда десятилетия. Мне досталось много могущества, я его расплескивала, как дурной океан – волны, я его не ценила.

Правда же заключалась в том, что мне просто хотелось его увидеть. Инквизитора. Абрис его фигуры, шеи, плеч. Его лицо, глаза, аккуратно подстриженные темные волосы, неулыбчивые, но все равно красивые губы. Внутри меня гасла последняя звезда.

Вечерело.

Я наконец заказала новую кофемашину в кофейню – Кьяра ей порадуется. Она такую давно хотела, будет презент по возвращении. Если моих собственных сбережений хватит на то, чтобы заменить еще и диваны, радости не будет предела. В последний год я откладывала деньги, не имея никаких определенных целей, а теперь вдруг подумалось, что мягкие сидячие места с цветочной обивкой – то, что нужно.

Вновь теплый вечер; почти все листья снесло с деревьев вчерашним ветром. Голые ветви, оранжевый ковер на обочинах и асфальте.

Шагая к Дому Мар, я думала о том, что прежняя Мариза сейчас бы пыхтела на всех оборотах. Собирала бы данные о враге, беседовала бы с коллегами, поднимала бы информацию из всех источников, выстраивала бы сотни планов действий и противодействий. Ночи бы не спала, размышляя над линиями защиты, собирала бы вокруг себя союзниц, а также тех, кто мог бы от опасности защитить. Обвешала бы дом оберегающими и предупреждающими рунами, соткала бы крик-крест на изнанке.

А я… Я просто шагала, пиная листья.

«Поправляется», – односложно отозвалась Идра, прежде чем дверь в комнату к Кьяре закрылась. И я бы ушла, как обычно, но за спиной вдруг послышались шаги.

Адаланта – так её звали, и я не видела её, кажется, с тех пор, как мне исполнилось десять.

– Мариза!

Мара номер три, неожиданная встреча. Та самая псевдостарушка, выглядящая на пятьдесят, каждую декаду лет меняющая паспорта и мужей. Уложенные завитые светлые локоны; лицо морщинистое, но улыбчивое, приятное. Ярко напомаженный рот, но даже он не портил приятное впечатление от миниатюрной женщины без возраста.

– Здравствуй, Адаланта. Рада тебя видеть. – Я не солгала. Ада была Светлой. – Какими судьбами? Погостить?

Те из нас, кто приезжал в город, всегда останавливались здесь, благо в большом доме спален хватало.

– Как, ты не знаешь? – На элегантной «старушке» жакет, безукоризненная юбка и шляпка в руках. – Завтра здесь будут все.

– Все? – я растерянно моргнула.

– Да.

Только теперь я заметила, что у лестницы стояла сумка для путешествий с выдвинутой еще вверх ручкой. На ручке – бирка авиакомпании. Не успела я открыть рот, как Адаланта, чей яркий макияж отвлекал от цепкого взгляда, спросила, понизив голос:

– Мариза, что с тобой… случилось?

Мне стало ясно: она все видит. Что я разрушена, что я обесточена, что я повержена в свои жалкие двадцать два. Мары никогда не врали друг другу, не имело смысла. Время вечернего чая. Да и мне давно требовалось с кем-то поговорить, так как Идра на нормальный диалог со мной со дня моего возвращения так и не сподобилась.

– Пойдем на террасу. Там удобнее всего пить чай.

Внешность Адаланты была обманчива. Несмотря на почтенный, казалось бы, возраст, Ада выглядела очень женственной, игривой, обожающей флиртовать с мужчинами. Теперь, когда представителей мужского пола вокруг нас не наблюдалось, мара номер три сбросила все маски, и даже морщины вокруг её рта сделались глубже. И тревожным стал умный взгляд.

Я рассказала ей все от начала и до конца, практически ничего не скрывая. Про Томаса, свой неконтролируемый выброс силы, про Инквизитора, поход в Топь. А после спросила прямо:

– Кому нужна моя смерть, Ада? Кому из наших она выгодна?

Адаланте на самом деле было не менее двух сотен лет. Может, больше. Горящую на её правом запястье руну закрывал широкий, витой бронзовый браслет. Вещь старинная, сделанная мастерски.

– Наверное, это как-то связано с тем, что Идра какое-то время назад сообщила о своей грядущей отставке. – Даже голос Ады звучал теперь куда серьезнее и тише, чем при встрече. Исчез веселый светский щебет, опала за ненужностью шелуха этикета и формальностей. – Она говорила, что начала подбирать себе замену. А замену она подбирает из нас, ты знаешь.

– Но я ничего не слышала о её «отставке».

Я даже поморщилась, пытаясь понять, как могла запамятовать о столь значительных новостях.

– А она не объявляла во всеуслышание, поделилась с кем-то одним. И понесся шепоток.

Стулья на балконе были плетеными, но мы не мерзли. Дул, напоминая о недавно ушедшем лете, теплый ветер.

– Причем здесь я? Ведь я – тринадцатая, самая младшая.

– Идра обронила невзначай, что у тебя есть шансы стать Равновесной.

Принять обе стороны – и темную, и светлую?

– У меня?

Хотелось бы рассмеяться, но я лишь вздохнула, покачала головой. Теперь я, кажется, была очень далека и от сумрака, и от света.

– Да. Таким было её мнение, и она к тебе присматривалась. Кто-то об этом прознал. Кто-то, кому очень хотелось занять место Верховной мары. И хочется.

– Кто это может быть?

Адаланта смотрела на меня, не мигая, и за её милыми чертами лица мне виделся кто-то другой, кто-то поживший, многое повидавший. Не утративший, впрочем, сострадания.

– Отыщи в библиотеке свиток Иерархии. Посмотри древнее распределение ролей.

Последнюю фразу она произнесла очень тихо.

«И все поймешь», – добавила молча, но я уловила. Действительно.

– Спасибо, – отозвалась я одними губами.

Мы общались так, словно нас могли слышать стены. Собственно, так оно и было – мало ли, какие в доме навешаны заклятия, обессиленной, мне теперь все равно не разглядеть.

– Я могу для тебя что-то сделать?

Ветер трепал светлые кудряшки моей собеседницы, и иногда ко мне прилипало ощущение, что рядом со мной сидит старинная кукла. Вежливая, чинная, порой даже чопорная, если бы не веселый взгляд. Впрочем, сейчас Адаланта смотрела на меня, точнее, внутрь меня, безо всякого веселья.

– Я могу тебя… починить?

– Меня?

Я посмотрела в ответ прямо, не скрываясь, оголила перед ней душу. И она увидела все сама: чинить меня – все равно, что клеить на обломок растрескавшегося бетонного столба золотые фантики.

«Мне жаль», – сказала бы она кому-то, но не мне. Я и так знала о том, что ей жаль искренне, по-настоящему.

– Ты сказала, что завтра здесь соберутся все. Для чего?

– Как, ты не слышала об этом? Завтра в девять состоится собрание. Перевыбор. Ритуал назначения новой Верховной мары.

– Уже… завтра? Почему мне никто не сказал?

– Идра объявила об этом позавчера. Наверное, до тебя никто не достучался…

– Я была в Топи.

Без связи, без сил, окруженная проклятиями.

Ада кивнула – мол, вот видишь.

Я вдруг поняла одну простую вещь – у меня остался этот день. И завтрашний. И что-то очень важное в моей жизни решится, встанет на правильное место или же разрушится окончательно. Что-то, чему давно пора завершиться, завершится.

Прежде, чем Ада поднялась со стула – фарфоровые чашечки давно опустели, чай был выпит, – она смотрела на меня долго. На меня, куда-то сквозь, вглубь слоев. После спросила:

– Ты знаешь о том, что на твоей ауре маяк?

– Чей?

Как я могла об этом знать, если я теперь даже прогноз погоды узнавала из новостей?

– И еще несколько сложных, не очень понятных мне рун.

– Рун?

– Да, не наших. – Ада поморщилась от напряжения, разглядывая их.

– Кто их поставил, можешь увидеть?

– Какой-то… мужчина.

Я расслабилась. Сидд. Значит, не черная ведьма, значит, он просто следит. Стало по-своему тепло, наша с ним связь прервалась не совсем.

– Попробовать их убрать?

– Не трогай. Все равно не выйдет. Они – инквизиторские.

– Тьфу, какая гадость, – выругалась Адаланта совершенно неподходящими светской пожилой леди словами.

Я лишь хмыкнула. И пожелала ей, желающей отправиться в свои покои для отдыха, хорошего вечера.

* * *

Свиток Иерархии. Он был мне нужен, он мог пролить свет на личность, претендующую на роль новой Верховной мары, как нотариальный документ проливал свет на первенство наследников родительской недвижимости. И нет, в данном случае борьба шла не за дом, но за Алтарь. За его распределяющую мощь, его потенциал создавать новые законы, управлять временем, дарить привилегии, отбирать их…

Почему-то за свои двадцать два года я ни разу не думала о том, что Идра скоро уйдет. Сколько я себя помнила, она казалась мне вечной. Единственная Равновесная мара среди нас всех. С чего она вдруг решила, что я смогу стать ей равной? У меня ни опыта, ни знаний, мне не исполнилось и тридцати…

В хранилище было темно, пыльно и тихо.

И список Иерархий в нем отсутствовал.

* * *

Кто бы ни шел за мной по пятам, он позаботился о том, чтобы самый интересный мне документ исчез. Забрал его до моего появления. Я пыталась искать информацию о Древней Иерархии в книгах, но те содержали лишь конкретные магические формулы, мифы, сказания, описания жизнедеятельности канувших в небытие личностей…

Ночевать в едином Доме не хотелось, я шла к себе.

Во дворе опустилась на скамейку, хотелось просто побыть, подышать. Надо мной светили звезды; качались на клумбе увядшие уже высокие розовые цветы – марбелии.

Времени оставалось катастрофически мало – так мне казалось. И в то же время его становилось очень много; мне слышался ход Вселенной. Усилилось не покидающее меня в последние дни чувство, что я становлюсь её частью, частью всего сущего. Сливаюсь с бытием воедино, перестаю быть собой, перестаю быть Маризой, личностью. Мне, сидящей в облике человека на лавке, чудился неслышный полет, красивый, невесомый. И сопротивляться ему не было сил.

Где-то в своей квартире сейчас заваривает вечерний чай Сидд. У него красивые плечи, у него удивительные глаза. Волшебный запах, мужественные руки, которые рассматривать и рассматривать.

Даже одиночество в этот момент стало желанным и правильным.

«Не в этой жизни» – так он ответил мне у заправки.

В этой жизни только я. Да и я перестаю в ней быть.

Я впервые слышала, как под перемигивающимися на небе звездами шелестит ход времени. Эти невидимые жернова поглотят всех нас. И вновь возродят кем-то.

Я думала ни о чем. Марбелии этим летом цвели красиво, я любовалась ими каждый раз, когда проходила мимо. Любовалась и теперь – уже увядшими. А после поднялась, достала запасные ключи, которые забрала в Доме Мар после возвращения из Топи, толкнула дверь подъезда.

С самого утра внутри меня суматошно вопила мелкая Мариза. Билась о черепную коробку, старалась достучаться до сознания, едва ли не стояла на коленях. Увещевала о том, что мы срочно должны отправиться к Инквизитору, пасть ему в ноги и попросить силу обратно хотя бы на сутки. Что нам следовало спешно искать новые заклинания атаки или защиты, а еще лучше нечто, что перенесет нас на другую сторону планеты или позволит схорониться под землей. И пусть собрание проходит без меня, пусть выбирают кого угодно – плевать: лишь бы выжить, лишь бы пережить!

Я выбрала её не слушать. Я не пойду «хорониться», не буду спешно листать свитки в поисках руны сильного оберега, не пойду падать никому в ноги. И дело было не в слабости, не в отчаянии, не потому что я «сдалась». Просто я вдруг поняла, что хочу этот день прожить. По-настоящему, как редко когда себе позволяла. Никуда не спешить, но все видеть, слышать, чувствовать.

Именно поэтому к одиннадцати, вместо того чтобы судорожно листать старинные книги в библиотеке, желая любой ценой спасти свою шкуру, я распаковывала в кофейне новую, доставленную грузчиками кофемашину. Бережно снимала с неё целлофан, устанавливала на место, читала, чтобы после обучить Элину, инструкцию пользования. Каждую заказанную чашку кофе я варила с любовью, и я видела лица тех, кто заходил, я их помнила. Сосредоточенные, веселые, встревоженные, старые, молодые. Видела прилипший к кроссовкам студента желтый лист с улицы, видела модные белые часы на руке девчонки с розовой сумочкой. Я впервые услышала, как смеется, общаясь с посетителем, Элина, и, отправившись в кабинет, выписала ей премию – она узнает о ней завтра.

Мне все хотелось сделать правильно, мне почему-то казалось, что у меня для этого имеется последний шанс. Что-то оценить, чем-то насладиться. Я думала о том, что квадратную и неинтересную плитку на полу нужно заменить ромбовидной, узорной, что нам не помешали бы прозрачные занавески. Может, дизайнерские торшеры…

Время продолжало плыть сквозь меня все ощутимей, казалось, я распыляюсь по ветру. Странная иллюзия, но хорошая, светлая.

К четырем часам после полудня мелкая Мариза внутри меня сдалась, притихла. Может, она сдалась раньше – я перестала обращать на неё внимание еще утром. Кафе я покинула, прихватив ключи от квартиры Кьяры. Нужно там прибрать, вытереть пыль, все обновить, освежить. Заказать цветы, купить еду в холодильник и, конечно же, оставить записку «Я тебя люблю» – пусть подруга вернется в чистое, красивое жилище.

К моменту завершения уборки за окном начало темнеть.

Все ближе Ритуал. Внутри меня спокойно, тихо. Может, слишком тихо, как бывает в штиль, когда земную кору уже нечему трясти. Когда у ветра угасли силы бушевать, когда тот, кто остался посреди океана на плоту, может лишь надеяться на то, что плотные облака рассеются и под конец дня хоть на секунду покажется солнце. А нет – так нет.

К Дому Мар я решила идти пешком. Увижу залитые ранними сумерками улицы, подсвеченные витрины, подышу одеколонами прохожих, послушаю, как хрустят под ногами сухие листья, полюбуюсь зажигающимися фонарями. А там – через парк.

Парк Гринер находился почти в центре города. Всегда запруженный людьми, сегодня он был непривычно тих и пуст. Лишь возил по земле граблями с тонкими зубьями дворник, сметая в кучу опавшую листву. Пылали желтые стеклянные сферы фонарей; изгибались брусчатые дорожки – я шагала, сунув руки в карманы тонкой ветровки. Под вечер опять холодало, пробирала дрожь. Наверное, дело во внутренней пустоте, в ставшем привычным одиночестве – до Сидда не дотянуться, согреться не обо что. Даже мысль об идущей на поправку Кьяре не была способна согреть, как стоящая за стеклом свеча.

И лишь спустя мгновение я поняла, что ощущаемая мной изморозь неестественна и что прохожие отсутствуют не просто так: их отогнал чей-то невидимый барьер, он попросту не позволяет им свернуть в сквер. А дворник – тот движется по самой его границе, не переступая её.

Все верно. Я обернулась, когда ощутила её присутствие – стоящей за моей спиной женщины с родинкой. Значит, она даже не меняла внешность, не пыталась замаскировать себя. Ей было проще ударить по памяти Кьяры, нежели скрыть себя личиной…

– Здравствуй, Мариза.

Голос молодой. А вот ее тело… Мара номер два – я вдруг поняла, кто она. Одна из самых древних темных ведьм, почти такая же древняя, как Идра. Ей на вид около пятидесяти, а в глазах черные колодцы такой глубины, что нырнешь – и поглотит навечно.

– Узнала меня? – Я не могла её узнать, но я узнала. – Я Таниа.

Тания, Танна, Тамарнэо – о ней ходили легенды. Все плохие, одна ужаснее другой; мы, молодые мары, никогда не видели ее воочию, кто-то поговаривал даже, что она почила от старости. Очевидно, нет. И магия в ней клубилась такая древняя, что мне делалось дурно. Магия мертвых тел, древесных корней, магия разложения с дыханием смерти.

– Здравствуй, Танна.

Мы смотрели друг на друга долго, мы были из разных миров – она родилась пару тысяч лет назад, мне всего лишь двадцать два.

– Ты знаешь, зачем я здесь.

«Она убьет меня сегодня» – мысль эта показалась мне ровной, лишенной всяческих эмоций. Против этой особы не имело смысла искать заклинания, ни одно из них не спасло бы. Танна копила свою мощь давно, собирала её от смертных по крупицам и набрала столько, что могла впоследствии стать маткой черных ведьм. Плохо, если так случится.

– Я – тринадцатая. Самая слабая. Почему?

Я хотела, чтобы она говорила. Я не пыталась отсрочить свою смерть, но я хотела знать детали. Свет фонарей в плафонах теперь мерцал, будто ему было нечем дышать; тихо звенел от напряжения воздух.

– Слабая? Идра сегодня выберет тебя. Если ты явишься на Ритуал. Но ты не явишься.

«Жаль, что приходится все-таки прикладывать к этому руку самой, так хотелось, чтобы тебя убили косвенные события».

– Идра полагала, что у меня есть шанс стать Равновесной. Но я ей не стала.

– Это не важно. Я не желаю искушать судьбу, я слишком давно желала приблизиться к Алтарю.

Мне казалось, что внутри Танны копошатся черви. Что проделай в ней дырку – и они расползутся по земле, вывалятся, как из гнилой кучи.

– Значит, все из-за власти?

Напомаженные красным тонкие губы изогнулись презрительно.

– Что ты знаешь о власти? – «Сопля» – именно это ей хотелось добавить. – Что ты знаешь о том, чтобы столетиями ждать своего череда? Если Равновесная мара не приходит в мир, место старшей занимает следующая по старшинству. Темная или Светлая – неважно.

У меня стыл позвоночник; даже стоять рядом с этим… существом было все равно что стоять в подземном храме, где поклоняются кровавому многорукому демону ада.

– Если бы я встала у Алтаря, что изменилось бы для тебя?

Черная, как смоль, радужка глаз, красноватые белки, узкое лицо. Обычная на вид женщина, очень худая, обернутое темным плащом тело. Она даже пыталась улыбнуться, стараясь показать, что нечто человеческое ей все же не чуждо.

– Я живу куда дольше. Знала ли ты о том, что в молодости мы с Идрой были подругами? Что однажды я спасла её человеческую дочь от смерти и с тех пор Верховная Веда мне задолжала. Не важно, что Идра давно уже пережила всех своих человеческих детей, но долг свой она отдавала исправно – Алтарь был настроен на выдачу сверхмагии черным ведам. Хочешь спросить, не запрещено ли это писанием? О да, но Идре не чуждо чувство ответственности. Пусть то, что она делает, – ошибка. Для людей, конечно же, не для нас…

«Значит, даже Идра неидеальна».

– А я…

– А ты, увидев расположение рун Алтаря, захочешь изменить их порядок. Ты ведь за… справедливость.

Последнее слово Танна выплюнула с презрением, как обгаженную колючку.

Мне бы страшиться скорой смерти, но вместо этого я задумалась и поняла, что да, разобравшись в расположении рун, я бы вернула им былой порядок. Ни к чему таким, как мара номер два, иметь привилегии: это далеко небезопасно. Все это время Идра играла с огнем, но я бы так делать не стала. И лебезить теперь перед Танией, убеждая в том, что могла бы сохранить выдачу сверхмагии не по назначению, не стала тоже.

– Вот видишь, – слова прозвучали снисходительно. Мол, я не хотела для тебя такого конца. – Ничего личного, Мариза. Просто ты молода, неопытна и пока слишком однобока в мышлении. В общем, … неудобна. Мне так хотелось, чтобы Инквизитор выпотрошил тебя по полной… Но даже он оказался мягкотелым.

«Мягкотелым?»

Я впервые почувствовала нечто, похожее на злость. Практически неспособная ничего ощущать, я радовалась тому, что она начала ворочаться внутри меня.

– Ой, трепыхаешься? – Мара номер два неприятно расхохоталась. – Не бойся, я убью тебя гуманно, почти безболезненно. Пусть это будет тебе от меня прощальным подарком. Древняя магия, убив, исчезает бесследно – никто не найдет ни следов, ни зацепок, просто у тебя, как у человека, остановится сердце.

Я темнела изнутри с каждой секундой. Может, жаль, что я не слушала мелкую Маризу и не искала способ выжить? Передо мной однозначно стояло то, что заслуживало смерти во всех её проявлениях. Но мне не добраться ни до одного из своих колодцев.

– Хорошо он тебя обесточил, да? Очень качественно. – Смех, который издавала Таниа, резал мне нервы бензопилой. – Намотал твои кишки себе на руку, побил тебя головой об стенку, понял твою полную никчемность и ушел…

«… но хватит слов».

На кончиках её пальцев вдруг засиял неприятный фиолетовый свет, а улыбка сделалась зловещим оскалом. Впервые в её глазах проклюнулся не черный, но красный свет: Танна плела в голове древнее заклятие, убивающее «милосердно».

Я же, чувствуя, что секунд в моем распоряжении больше нет, обратилась ко вселенной, взывая к справедливости – немо, но мощно, всей душой. Пусть победит если не добро, то хотя бы…

– Он не ушел.

Тяжелый холодный голос Сидда я узнала бы из тысячи. Как он сумел обмануть рецепторы древней ведьмы и появиться у нее за спиной так, что та не учуяла, осталось загадкой, но на лице Тании стремительно проявилось бешенство. Она издала нечто среднее между шипением и криком ярости, оборачиваясь. С её пальцев уже сорвался фиолетовый свет, молниеносно превратившийся в серп, он ударил меня в живот чуть ниже ребер. Почти не больно, но фатально – это я уловила всеми чувствами сразу.

А после воздух взвизгнул: его рассекли два светящихся меча в руках Инквизитора. Два меча, снесшие голову старой ведьмы подчистую. Я стояла, прижав руки к животу, ожидала, что из шеи Тании фонтаном хлынет кровь, но этого не случилось, будто крови не было вовсе. Лишь свалилась на листья тяжелая голова – искаженное в гримасе бешенства и страха лицо, напомаженный красным рот. Погас алый свет в черных зрачках.

«Он не ушел».

Сидд, вокруг которого от концентрированной магии гудел воздух, опустил руки, и белоснежные слепящие мечи начали растворяться.

«У него получилось», – думала я, ощущая, что моему сознанию становится все сложнее мыслить связанно. Отняла руки от живота, убрала их в карман: он не должен заметить, ему не надо. На моей одежде никаких следов, древнее колдовство их не оставляет.

Я больше не смотрела на Танну – я смотрела на него. Он – на меня.

Хорошо было увидеть его сейчас, небо услышало молитву. Значит, не зря он ставил на меня маяк, не зря следил. Он все сделал правильно.

Его глаза зеленоватые, светлые, ободок темный. И он красив. В гневе, в холодной ярости, красив как мужчина, как инквизитор. Хорошо, что он, отомстивший, будет жить дальше.

– Что ж, все враги повержены, – произнесла я тихо. – Спасибо.

Не за мою жизнь, но за то, что у Алтаря не встанет чудовище. Добавила, потому что он молчал:

– Теперь надо будет её отсюда убрать. Накрыть чем-то невидимым, пока люди не увидели: её барьер растворяется.

– Я знаю.

Конечно, он знал.

Мне все хуже, все сложнее стоять на ногах, нечто невидимое проделало во мне разрез, и теперь этот разрез превращался в дыру.

– У тебя все в порядке?

Он смотрел напряженно, и мне вспомнился лес, через который мы шли. А после заправка, стаканчик с кофе в руке.

– Да. Все хорошо.

В момент своей концентрации он не заметил направленный на меня удар. К лучшему.

– Пусть мысль о том, что все виновные наказаны, принесет тебе облегчение. – Я знала, что прощаюсь. – Я пойду, … мне пора.

Сложнее всего было уходить, не шатаясь.

Я шла к лавочке на набережной.

Наверное, следовало взывать к Идре, просить её о помощи, но я знала, что к Идре я не пойду. Все правильно, все верно: и серые облака, и ветер, и такой конец. Я все равно не смогу уже ничего исправить, не смогу жить без Сидда, а он не сможет жить со мной. И в последние минуты хотелось подумать о чем-то важном, увидеть что-то важное.

На доски я опустилась тяжело, неровно. Прижала руки к ребрам, под которыми ширился тлен. И тлен этот расползался по мне, растворяя мою сущность, распыляя по ветру. Нет, для людей я останусь сидеть на лавке – обычная девчонка с остановившимся сердцем.

«Жаль, молодая, что ж, так бывает…»

Почти не больно и почти не тяжело. Вышло все-таки из-за туч солнце, высветило напоследок мир, сделалось красиво.

Я почему-то видела внутри себя все разом: Мэйсона, страшившегося за сына (я прощаю тебя, Томас, отец всегда должен быть горой за своего ребенка), себя-Маризу, тревожившуюся за пропавшую подругу, Маризу, от ярости и скорби не удержавшую внутреннюю силу (я прощаю тебя, девочка, мы не обязаны были уметь все и сразу). Я кивала своему пришедшему чувству вины, стыду, кивала, признавая их право на существование. Все имеет право на жизнь: печаль, ярость, злость Сидда… (Я прощаю тебя, Сидд, за все удары и уколы, ты на каждый из них имел право). Я прощала родственников погибших людей за гнев на обидчика, я прощала себя, потерявшую веру в хорошее и стержень.

В мире должно быть все: белое и черное. Одного без другого нет, свет не может нарисовать форму, если тени нет. Тень не может рассеяться, если не проклюнется луч. Это не борьба, это сосуществование, это плетение невероятно красивого рисунка полотна жизни. Все эмоции имеют право на жизнь, все вариации опыта создают бесчисленные гобелены судеб.

Все внутри меня приходило к гармонии, к некой правильности, которую я всегда силилась найти, но не находила.

Все тяжелее дышать, и исчезает пульс.

В этот странный момент, в последний момент своего существования, я вдруг увидела мир прекрасным. Цельным, вмещающим в себя все, и выдохнула от тихого восторга. Конечно, черные линии плетут границы, белые их разрушают, и все это не бой – это вариации жизни и её оттенков. Это бесконечный поток единства, не признающий «плохих» и «хороших» полутонов. Все имеет право на жизнь. Всё.

«Почему я не видела этого раньше?»

У меня слипались веки. Дрянь, впрыснутая в меня Танией, расползлась по моим клеткам, по каждому нерву и каждый из них заблокировала.

Пусть. Я все успела. Я успела увидеть… Понять…

Внутри меня больше не существовало колодцев: в последний момент они растворились. Единая белизна, не пустота, но общность сущего.

Я закрывала глаза, любуясь той многослойностью, которую успела уловить. Красивым миром внутри, красивым снаружи.

А большего и не нужно.

Сидд

Он все еще стоял над телом ведьмы, пытаясь придумать, как его лучше переместить из парка куда-нибудь в окраинную лощину, чтобы устроить там костер, когда вдруг сжалось от дурного предчувствия сердце.

Мариза.

И вспыли в памяти слова: «Все враги повержены».

Все. Почему… все?

«Пусть тебе будет легче от этой мысли».

Его что-то скребло, наполняло тревогой, мучило. Её бледный цвет лица, её теряющие блеск глаза.

– Мариза… – прошептал он, забыв про лежащее на земле тело.

Куда она пошла? Он кинулся в ту же сторону, где она недавно скрылась. Найти ее, отыскать. Аркейн активировал руну слежения и в этот же момент покрылся изнутри инеем: руна практически не читалась. Потому что не читалась аура, её носитель умирал.

К выходу из парка он бежал, пытаясь нащупать эфемерный исчезающий след, и Сидду казалось, он хватает пальцами растворяющийся туман. Ко входу… Налево? Направо? К набережной…

Она сидела на лавке.

– Мариза!

Точнее, лежала, закрыв глаза.

Аркейн вдруг почувствовал, что ему трудно, почти невозможно дышать. Нужно что-то сделать с древней магией, нейтрализовать, спасти – да, когда-то он хотел, чтобы мара страдала, но не желал ей смерти; мысли его носились как сумасшедшие, и толку от них было, как от прогоревших в костре углей. Он опустился рядом на корточки, он слышал один удар её усталого сердца, второй.

А после услышал последний.

Сидел, не веря в то, что это произошло – у нее бледнели губы и голубоватыми становились веки. Остывала кожа, больше не билось сердце. На запястьях неестественно ярко горели обе руны – белая и черная.

Аркейн не мог говорить и двигаться. Он почему-то чувствовал себя так, будто снова обрушилось здание, похоронив под обломками кого-то далеко ему не чужого. Он зажмурился до боли от ярости, от бессилия. Стиснул зубы, ощущая, что все неправильно, неверно, НЕ ТАК! Да, у этой истории не могло быть счастливого конца априори, но и такого не должно было случиться…

А после он почувствовал нечто странное – в воздухе, в небе, на земле. Не сразу понял, что не так, – его оглушенное, затопленное сознание не было способно думать связно, – но понял это мгновением позже. Задвигались временные шестерни. Вселенские. Сидд никогда в жизни не видел, не ощущал этого процесса, и все волосы на его теле, все нервные окончания изнутри встали дыбом – время начало поворачивать вспять. Он ощутил невесомость собственного тела, с ужасом увидел, как перестают подчиняться гравитационным законам прохожие. Поднялись в воздух и полетели вверх опавшие листья; поплыла возле ножки лавки пустая сигаретная пачка. Все становилось призрачным: асфальт, тяжелые перила набережной, набрякшее небо. Двигались, плыли над землей, как потерявшие связь с реальностью, манекены люди, они казались Инквизитору бумажными куклами – безмозглыми, покорными. Он и сам уже парил над бетонным покрытием, но все держал в своей руке руку маленькой мары.

И еще ярче, чем раньше, светились на тонких запястьях две руны.

* * *

В старом доме танцевала Идра. Как будто ей была не пара тысяч лет, но всего лишь двадцать. На неё смотрели ведьмы, столпившиеся в дверях, – Ритуал так и не начался, Вторая и Тринадцатая мары отсутствовали.

– У неё получилось, – шептала Идра с закрытыми глазами, а после рассмеялась и запела. Она держала подол длинной юбки в сморщенной руке, и взору открывались плотные чулки, массивные каблуки старинных туфель. Старая Веда казалась невесомой, никогда не знавшей усталости, старения, ломоты в суставах. Не знавшей времени, не знавшей потерь, облегчившейся вдруг от прежнего опыта, обновленной. Просветлевшей. Светился Алтарь, светился священный камень рядом с ним, вились над ним символы старее целого мира.

– Что с ней? – слышался шепоток среди присутствующих. – Что с Алтарем?

Идра улыбалась беззубым ртом. Цвело морщинистое лицо.

На втором этаже впервые покинула свою спальню девушка в длинной белой рубахе. Старейшая запретила ей подниматься с постели, но Кьяра вышла наружу, шатаясь. Она задыхалась.

– Идра! – Шептала она хрипло. – Мариза… Я не чувствую её среди живых. Идра…

Девчонка со светлыми волосами плакала и, цепляясь за перила, торопилась вниз. Дошла до священного зала, у входа в который толпились остальные, протиснулась сквозь женские тела, увидела танцующую Веду.

Но более всего поразил Кьяру светящийся рядом с Алтарем камень, испускавший в пространство сложные вязи, меняющие пространство. Колебался от странного марева дом, неплотными сделались стены.

– Идра, … – прошептала Кьяра.

Но Идра не слышала: ей было легко, ей было радостно.

– Что-то меняется, – обреченно выдохнул кто-то.

– Мир исчезает…

Они начали подниматься в воздух вместе с домом, со всеми домами, с брусчаткой, с потрескавшейся мостовой. Все старое теряло корни, логические связи, смыслы.

Чужая паника, страх. Еще секунда – и послышится визг. Кьяра наблюдала за тем, как, подобно парусу под ветром, надувается подол ее ночной рубахи, как прозрачной делается кожа.

– У нее получилось, – шептала Веда. Ей было плевать на смыслы: на фоне всеобщего хаоса она продолжала кружить в танце.

Мариза

Меня кто-то держал за руку.

Кровать подо мной мягкая, но непривычная, незнакомая – я улавливала это неведомым шестым чувством. Комната залита солнечным светом, не резким, но таким, когда солнце, миновав пик стояния, уступает время закату. Я открывала глаза, все еще паря в невесомости.

Рядом со мной бабушка… слепая… Я не сразу узнала её, а после выдохнула сухими губами:

– Идра…

И разом хлынул внутрь весь ужас случившегося: разъеденное проклятием нутро, холод во внутренностях, собственная остывающая кровь.

– Я… не должна быть… здесь. Я умерла.

Это помнилось так ясно, будто произошло вот только что – минуту назад, может, две. Мое сознание смел поток ужаса, онемевшего страха, и я принялась задыхаться, всхлипывать.

– Тихо, Мариза, тихо… Ты должна быть здесь. Все хорошо.

– Я…

– Да. Ты умерла. В той жизни. Но переместилась в эту.

– Какую?

– Свою же. – Старая Веда помолчала. – Ты помнишь, что с тобой случилось перед смертью?

Лучше бы я не помнила, но я все помнила отлично.

– Да… Мара номер два. Бой… Её проклятье, Сидд…

– Нет, позже.

– Набережная, лавочка…

– Что происходило с тобой на ней?

– Ничего…

– Ничего? Ты обесцениваешь самый главный момент – ты приняла себя. Может, в последнюю минуту, но ты сделала это. Приняла себя и приняла мир таким, какой он есть. Белый, черный, серый, цветной. Ты позволила ему быть, помнишь?

– Да.

– Потому и случилось… это.

Она показала мне мои же запястья, на которых горели руны. Обе.

– Я… цельная?

– Ты – Равновесная, да. Только потому, что ты выбрала не бороться, ты сумела принять фундаментальные пласты бытия. Именно «не-борьба» обеспечивает гармонию. Темные не могут этого понять, ибо боятся, и страх вынуждает их постоянно сражаться. Светлые отторгают в себе тьму, страшатся её, но принимают свет. Но Света нет без Тьмы – ты это поняла. И Алтарь сделал то, что делает очень редко, – дал тебе второй шанс. Он изменил ход времени, перенес тебя назад, посчитал, что ты исправила свою ошибку.

Я выдохнула так шумно, будто меня ударили под дых. Впервые широко открыла глаза, поняла, что я никогда не находилась в этой маленькой спальне в Доме Мар. А еще со мной никогда так долго не разговаривала Идра, я вообще никогда раньше не видела её столь просветлевшей. Нахлынувший страх испарялся под волной ласкового спокойствия, затопившего меня изнутри, – раньше со мной подобных состояний не случалось. И, правда, нет больше на ладони следа от вилки, а внутри искрится такая плавная тягучая сила, которой я не чувствовала давно. Может, не чувствовала никогда.

«Я жива… Я вернулась… Вернулась в свою же жизнь…»

– Когда… Какой сегодня… день?

Мне нужно было это знать. Не верилось: Алтарь дал мне второй шанс, я что-то смогла, что-то искупила.

– Кьяру еще не похищали.

– Здание …?

– … не рушилось.

– А Мэйсон? Я его уже встретила?

– Нет. Ты его еще не встретила.

Я дышала шумно, как бегун, остановившийся на финише после длинной дистанции. Выдох-выдох-выдох. Я полноценная, я – Мариза, которая ничего не совершала, не оступалась и не была лишена впоследствии силы. Я – Мариза, которая никого не убивала, не лишала восемнадцать человек их любимых детей, родителей, мужей и жен. Я… просто я. От сумасшедшего облегчения я потерла лоб, села на кровати, свесила ноги.

– Какое время сейчас?

– Начало осени.

– Год тот же?

– Конечно. – Веда улыбалась так тепло, будто была мне настоящей бабушкой. – Ты теперь моя преемница. Будущая Верховная Веда.

Я смотрела на неё с шевельнувшимся внутри чувством тревоги.

– Я тоже буду слепой?

Поначалу я думала, что Идра закашлялась, но, оказывается, она давилась смехом.

– Совсем не обязательно. Просто теперь я буду учить тебя тому, что знаю сама. И постепенно ты все постигнешь. Что беспокоит тебя?

Она, конечно же, чувствовала мою тревогу.

– Я… Мне не кажется, что я готова. Я молода, я…

– О, я понимаю. Тебе двадцать два, и ты пока – как ненаигравшийся котенок. Конечно, тебе хочется жить на полную, любить, творить, ошибаться, грустить и радоваться. Так и будет, поверь мне. Ты встанешь у руля нескоро, обучение продлится годы.

«Возможно, не одно столетие. У тебя будет время на „игры“».

– Ты ведь… не собираешься умирать?

– Нет, я собираюсь жить долго.

Меня отпускало. Значит, Идра в прошлой жизни притворилась дряхлой, чтобы спровоцировать ход нужных ей событий, чтобы обстоятельства приняли нужный ей поворот.

– А Мара номер два… – Я только сейчас подумала о ней.

– Её больше нет.

– Совсем?

– Совсем. Инквизитор Аркейн ведь применил в ней мечи Локхарта – оружие, которого мы страшимся более всего. Мечи Развоплощения.

«Она больше никогда не вернется. И нигде не возродится».

На душе все лучше, все спокойнее, все правильнее.

«Инквизитор Аркейн» – так вот какая у него фамилия.

– Значит, Сидда я не встречала тоже…

Мысль, моментально внесшая в мои эмоции неожиданно сильный раздрай.

– Вы еще встретитесь.

– Нам… не стоит.

Идра улыбалась мудро; я же вздохнула тяжело – куда делся внутренний покой? Вот только что царила мирная тишина, и вдруг – будто новый ураган, волны; закачало внутреннюю шлюпку. Но ведь руны…

– Идра, могу я спросить тебя?

– О чем угодно.

– Я думала, что, став Равновесной, буду вечно безмятежно-мудрой, всегда спокойной, знаешь? Но внутри меня все бушует так же, как и раньше.

– Моя хорошая, – старческий голос звучал непривычно мягко, – быть Равновесной – это не значит застыть в некоей точке бытия, где все недвижимо, идеально и всегда хорошо. Равновесие – это выбор, череда выборов. И правильных решений. Их будет в твоей жизни еще много. Ты пока приняла сам фундамент наличия в мире черного и белого, необходимости их совместного сосуществования. Но твоих собственных демонов ты будешь принимать еще долго. Потому так долго и длится обучение на роль Верховной Веды. Поэтому разреши себе быть маленькой, неправой, дерзкой, разреши себе быть взбалмошной, молодой, разреши ошибаться, делать выводы, играть ярко, проигрывать, побеждать. Разреши себе просто жить. Руны Равновесия не наложили на тебя дополнительную ответственность и обузу, они – всего лишь показатель того, что ты обрела нужный потенциал и выбрала верный путь, по которому решила шагать. Но шагать по нему будет скучно, если внутри одна лишь спокойная старческая мудрость.

Наконец-то мне стало легко, и все выстроилось в моей голове правильным порядком: Я – Мариза, мне двадцать два, и я могу дурачиться. Ошибка исправлена, меня более никто не осуждает; Алтарь вернул мне мою прежнюю жизнь, уверовав в меня. И мне не стоит торопиться становиться «старинным мудростаром», на долю которого выпала сложность управления вселенскими потоками силы священного камня. У меня есть время просто жить, много времени.

Идра, наблюдая за сменой эмоций на моем лице, продолжала улыбаться.

– Поняла наконец?

– Я поняла, что все хорошо.

Сказала это и едва не расплакалась.

Внутри меня искрится магия, мне снова доступна Изнанка, мне, наверное, теперь доступно много больше, чем я предполагаю. Разлилось вдруг внутри ощущение волшебства.

– Пойдем, я покажу тебе кое-что.

Надевая стоящие у кровати тапочки, я все еще не верила в то, что нахожусь в Доме Мар. В то, что я живая, что мне выпал второй шанс. Живая, здоровая, невиновная. И не «обесточенная» – всемогущая Елания, как же мне этого не хватало!

Помещение, где раньше были пол, стены и потолок, где стоял постамент с Алтарем, теперь превратилось в отдельную Вселенную – звездную, бесконечно далекую, необъятную. Мы с Идрой стояли там, где ослепительно сияло Ядро, а вокруг вихрились потоки разноцветной силы. Ни потолка, ни стен – Космос. Бесконечное число Рун и Символов плели невероятные по смыслам опыты и их значения – меня ужасало и восхищало увиденное. Я не понимала в этом совершенно ничего, находилась в оглушенном и потрясенном состоянии, только теперь осознавая, какая непростительная ошибка случилась бы в мироздании, получи сюда доступ Таниа.

– Мне никогда, – шептала я сдавленно от изумления, – в этом не разобраться.

Облик старой Идры здесь сиял. Кажется, он распадался на множество вариантов, вариаций, на прошлое и будущее одновременно.

– Ты разберешься, – её голос прозвучал одновременно в моей голове и снаружи. – Постепенно. У нас есть время.

Оно было здесь – Время. Все время всех миров. Здесь сконцентрировалась столь потрясающая мощь сущего, что меня, как маленькую золотую пылинку, ежесекундно размывало и собирало воедино, меня множество раз в секунду заново ткало пространство.

– Теперь ты видишь, – шелестел голос Веды в голове, – какое место подарил тебе второй шанс? Всё поверило в тебя.

Мои руки двоились, я видела собственные проекции, отражения, сквозь меня проходило рождение новых звезд. Необъятное количество эмоций, возможностей, неповторимых опытов, сценариев.

– Это здесь… ты увидела нужный вариант того, где все пойдет… правильно?

– Да.

Мы снова стояли снаружи священного пространства, в холле. С трудом верилось, что когда-то давно мы все собирались в этой комнате, слепые к тому, что творилось в микронном сдвиге от нашего сознания. Мы о чем-то просили Алтарь, молились ему, не подозревая, какие сложные процессы творятся на фоне.

Впервые Идра смотрела на меня с долей печали.

– Прости, что я толкнула тебя на путь боли. И спасибо, что ты сумела пройти его так, как я ждала. То был единственный вариант для тебя стать целой, исправить собственные ошибки. А для меня исправить мои.

Я помнила слова Тании, её рассказ о прошлом.

– Теперь ты сможешь настроить Алтарь правильно? Как должно?

– Да.

Тогда все не зря. Я не стала храбриться и врать о том, что прошла бы этот путь еще раз, лишь бы результат послужил благому делу, я до сих пор помнила в себе тьму и боль. Помнила, как больно умирать разрушенной.

– Все хорошо, – лишь выдохнула, путаясь в клубке из облегчения и прошлых воспоминаний. – В конце концов, все хорошо.

– Иди, – улыбнулась Идра, и её слепые глаза показались мне необычайно зрячими. – Ты хочешь увидеть этот день. И эту жизнь, хочешь её испытать. Возвращайся для первого урока, когда я позову.

И она впервые сделала то, чего я подспудно желала всю свою юность, молодость, всю жизнь – она, сухонькая старушка, обняла меня.

* * *

Шагая в направлении кафе, я по-настоящему жила. В каждой секунде. В Яви и на Изнанке. Я ощущала шепот листьев как рисунок вязи, воздух – как искрящееся полотно. Во мне клубилось не потерянное могущество, а некая новая сила. Теперь я видела, слышала, понимала кристально ясно, чувствовала, что могу замереть в моменте, стать им, слиться с дорогой, домами, стволами деревьев, с любым прохожим. Обычная молодая девчонка – и раздвоенная, живущая на солнечной стороне и на теневом обороте. Мара. Соединенная в одно, без колодцев, без раскола в себе. Я впервые поняла, что могу всё: могу быть дерзкой, плохой, хорошей, доброй, гадкой, циничной, напоенной радостью. Могу благодарить, могу проклинать, могу, наконец, позволить себе свободу. Я печалилась от пережитой боли и смеялась внутри. Кричала от ужаса увиденного конца и ширилась от бесконечного счастья. Казалось, еще немного, и мои ноги оторвутся от земли, я взлечу навстречу неизвестности, а за спиной у меня развернутся крылья.

* * *

– Привет, Кьяра!

Она стояла за стойкой – там, где и должна была. И я так долго смотрела на неё от входа, не в силах двинуться с места, что заслужила удивленный взлет светлых бровей.

– Ну ты и соня сегодня.

Посетителей нет, один старичок с газетой в углу, прислонена к стулу деревянная трость.

Да, я и раньше, бывало, пропускала часть рабочего дня, даже сутки – подругу это не напрягало. Я работала здесь не за деньги, а за атмосферу, за интерес. Вот место, где мы с Инквизитором впервые сидели друг напротив друга, пили кофе. Все те же стулья – нужно будет сменить их диванами, как и хотелось. А старую кофемашину – новой, закажу её еще раз.

– Проходи уже, разогрею тебе круассан. Ты голодная?

Её обычная безмятежная улыбка, собранные в хвост волосы. Её глаза, не знающие ни слез, ни грусти – её никогда не похищали, не держали в плену, не ударяли по памяти тленом. Наверное, только теперь мне стало понятно все чудо свершившегося. И еще долго я буду смотреть на привычные вещи непривычно новым, благодарным взглядом.

Я зашагала к стойке, завернула за неё, и меня обняли второй раз за день – искренне, тепло. Мне бесконечно долго этого не хватало.

– А где Эли…

Я заткнулась на полуслове – сработала привычка видеть здесь новую ассистентку.

– Кто?

– Элина…

– Ты не выпила, часом? Про какую Элину речь?

– Девушку, которую нужно будет нанять, – пробормотала я негромко, – она хорошая, она будет тебе помогать в мое отсутствие.

– А ты собралась часто отсутствовать?

Кьяра умела так – смотреть с радостью и интересом. В её зеленых глазах всегда плескался азарт – мол, что еще новое и чудесное покажет мне этот мир, каким поворотом волшебного сценария наградит? Раньше я не чувствовала подобного в себе, но теперь начинала понимать подругу.

– Иногда. Идра сказала, что начнет обучать меня всему, что знает, так что мои отсутствия время от времени станут нормой.

– А, так это у неё ты пропадала. – Передо мной поставили тарелку с разогретым ванильным круассаном. – А почему она решила тебя обучать?

– Потому что – та-дам!

Это было так по-детски, так наивно, но так весело – показать Кьяре оба оголенных запястья. А на них – активированные знаки Единства. Мол, смотри, видишь? Я – крутая!

– Вот это да… Когда ты успела стать Равновесной? Ты ведь еще вчера…

– Долгая история. Я расскажу тебе её чуть позже.

– Одна ночь. А ты уже обещаешь мне долгую историю? Что я пропустила?

Она всегда была моим сообщником, соучастником, партнерам по играм. Умела не завидовать, учила всему, что знала сама, без высокомерия, но терпеливо, с теплом.

– Если бы только знала… – Кажется, я все еще варилась в недоверии к тому, что произошло. Я снова в кафе, старая я канула в небытие, горя не случалось. Вокруг все так, как было раньше, и в то же время по-новому. – Если бы ты знала, сколько всего приключилось за «эту ночь».

Наверное, я выглядела странно. Как солдат, вернувшийся с войны. Возбужденный и чуть усталый. Все же счастливый, оттого что битва выиграна.

– Нам нужно заменить плитку на полу. И занавески. И торшеры. И диваны, да…

– Мариза! – Кьяра оперлась локтями на стойку и подалась вперед. – Когда ты стала такой деятельной?

– Я… – Я не нашлась, что ответить. Я все ей расскажу в деталях, в подробностях, но не сейчас, не сегодня. – Свари мне, пожалуйста, свой лучший кофе.

– Малиновый раф подойдет?

– У нас нет его в меню.

– С сегодняшнего дня есть, я час назад его придумала.

– Чудесно, – я улыбалась душой, всем своим существом. – Пусть будет малиновый раф. Я выпью его на улице.

* * *

Мне нужна была эта тишина, нужны были любимая лавка и воздух опустившихся на город сумерек. Нужны были листья под ногами и время подумать. Я все никак не могла надышаться, унять эмоции, перестать жадничать и торопиться чувствовать. Мне с такой силой хотелось занырнуть в каждую секунду, что эта самая секунда, как слишком тесная конура для огромной собаки, попросту не могла принять меня целиком. Странное чувство, но так казалось. Я хотела поглотить время, чтобы оно не прошло мимо, чтобы я сумела каждый его отрезок пощупать и прочувствовать, продышать через себя, пропустить, как сквозь мелкодисперсное сито. Чтобы ни один оттенок не ускользнул прочь.

Кьяра оказалась права: кофе с малиновым сиропом оказался потрясающим.

Глоток – успокаивайся, Мариза.

Глоток – уже все хорошо.

Глоток – какая же вкусная нежная пена.

Глоток – да, любое настроение можно исправить хорошим кофе. А все остальное за меня исправил Алтарь.

Я так глубоко вдохнула осенний воздух, что ощутила себя наполненным гелием шариком. Пустая голова, счастливое сердце.

Почти счастливое. Почти не грустное.

Грустным оно осталось лишь в той части, где зияла пустота. В этом временном отрезке мы никогда не встречались в Сиддом. Я никогда не ткала на изнанке шепоток, не пыталась отыскать «самого слабого человека». Не висела на цепях в его квартире, предварительно проткнув собственную руку вилкой. Не испытывала черный, как адов кратер, гнев Инквизитора, он никогда не возил меня по домам, где меня проклинали люди, потерявшие родных.

И все бы хорошо. Все должно было быть хорошо, но… мне его не хватало. Аркейна. Конечно, можно пойти и познакомиться заново, мы топчем подошвами мостовые одного города, но мне отчетливо помнилось его отношение к марам. И еще фраза, до сих пор скребущая по сердцу лезвием ножа, его вопрос: «Ты в каждом воплощении так косячишь?»

«Косячишь так, что в конце я должен тебя убить?»

Нет, в этом воплощении все будет не так, все будет правильно. Мы не будем встречаться, и я не буду «косячить» – пусть хотя бы раз он проживет спокойную жизнь, жизнь без маленькой, неспособной на стабильные состояния «маленькой мары». Без горя, без ударов судьбы, оканчивавшихся для нас обоих трагедией. Я должна так поступить хотя бы раз.

Кофе остывал. Он все еще был вкусным, но уже приправленным грустью.

«Я сумею, – увещевала я саму себя, – сумею замаскировать эту пустоту чем-то другим, я научусь». Чтобы хоть раз Сидд прожил спокойно.

Однако часть меня в мольбе тянула руки, просила: «Давай сходим, посмотрим на него хоть издали. Один раз. Это неопасно, он тебя не знает, он тебя не помнит. Один раз. И всё. Обещаю, только единожды…»

Неопасно. Только единожды. Мне хотелось сказать себе: «Нет» – жестко и решительно. Идра была права: равновесие – это череда выборов. Правильных выборов.

Но мне хотелось его увидеть. Не знаю, как-то попрощаться, позволить его себе хоть на секунду, хоть издали.

Я потерла переносицу, понимая, что проигрываю сама себе. Я схожу, да, но только один раз, один чертов раз.

И с невероятным чувством довольства я нырнула на Изнанку – подернулся рябью мир, сделался неплотным и менее сумеречным, нежели Явь. Узловатыми стали древесные стволы, песчаной, а не бетонной сделалась под ногами почва. Ощущая себя так, будто вернулась домой, я принялась ткать шепоток, способный отыскать для меня «самого слабого человека».

* * *

Он сидел в ресторане.

Они сидели: Сидд, светловолосая девчонка и её брат Тимми.

Практически прижавшись к стеклу с логотипом заведения, линиями скрывавшими мое лицо от взгляда посетителей, я стояла снаружи и смотрела на того, к кому обещала себе не приближаться.

Расслабленная поза, отсутствие щетины, белоснежная сорочка. Рукава рубашки натянуты на мощных бицепсах, лежащие одна на другой сильные ноги. Как всегда стильный, сдержанный, дорогой. Рукава закатаны до локтей, на лице нечто похожее на сдержанную улыбку, точнее, тень ее – умиротворенный, спокойный в этой ветке реальности Сидд не улыбался даже теперь. Наверное, он вообще никогда этого не делал. И чертовски родным он продолжал мне ощущаться. А еще я впервые видела живую Лиру – девчонку-лисичку, чем-то напоминающую мне Кьяру. Такую же солнечную, простую, совершенно не смущающуюся от того, что один из людей за столом держит себя строго.

Наверное, они что-то отмечали – чье-то достижение, повышение по работе. Или, может, ужин в «Корлатье» был их давней традицией – что я знала о прошлом Аркейна? Ничего. О чем-то оживленно рассказывал Тимми, Лира иногда перебивала его с восторгом, может, дополняла – голосов я не слышала. Сидд наблюдал за этой парой с привычным ему снисхождением человека, знающим, что этих двоих он по-своему будет любить всегда. Пусть сдержанно, пусть без внешних эмоций, но честно.

Он умел любить, да. И сейчас мне было жаль, что наш поход с ним не случался. Да, в Топи было тяжело, но она по-настоящему показала нам нас самих, сумела сблизить непримиримых врагов, превратить их сначала в усталых путников, а после в нечто большее. Эта аккуратная стрижка, эта шея, эти губы… Вновь мне придется от них отказаться из благих побуждений, никогда мне не расстегнуть пуговицы этой белоснежной рубахи.

«Величайший из потомков Аркейна» – так отозвалась о Сидде Идра. «Инквизитор великой силы».

Они, сидящие рядом люди, возможно, даже не подозревали об этом.

Мне нужно было уйти. Позади меня время от времени слышались шаги, и пешеходы, вероятно, смотрели на прилипшую к окну меня не то как на голодную девушку, не то как на влюбленную дурочку. Во втором случае они не слишком ошибались.

Я должна была уйти, я себе обещала.

Но вместо этого прошептала: «Сидд…»

Слово просто вырвалось безо всякого смысла и колдовства, но человек в белой рубашке вдруг совсем чуть-чуть, как прислушавшийся к чему-то внутреннему пес, повернул голову. Повернул в сторону окна. А после неожиданно посмотрел прямо на меня.

Я отпрянула от окна стремительно. Черт, он не увидел меня, просто почувствовал. И не нужно бежать, только не бежать – он меня не помнит.

Просто развернуться, просто пойти прочь. Это стало особенно просто сделать, когда я увидела, как Аркейн поднимается из-за стола, как берет со стоящей рядом вешалки пальто.

«Шагай спокойно. Как обычный прохожий. Не надо паники».

Я успела отойти от окон ресторана на несколько метров, прежде чем сзади прозвучал его голос:

– Мариза…

И застыла на месте, как пойманный с поличным преступник, так, будто меня прострелили в спину невидимым болтом.

Разворачивалась я медленно. Развернулась, кажется, спустя вечность, посмотрела в светлые зеленые глаза – нас разделяло, как выяснилось, около десяти шагов. Выдохнула, чувствуя полнейшее смятение, разброд мыслей и эмоций.

– Ты… не должен меня помнить.

– Но я помню.

Этот голос всегда проникал в мои клетки, в мои нервные окончания – все такой же, как тогда у костра. Кажется, только вчера он приказывал мне залезть в палатку.

– Что еще… ты помнишь?

Этот мир вдруг из только «моего» вновь стал «нашим» – история не потерялась. Мне стало от этого тяжелее, мне стало от этого легче.

– Я помню все.

Я спросила очень тихо:

– И смерть Лиры тоже?

– И её. Как мы ехали в Топь, как сражались. Собственную рану, как ты ее залечивала после. – У него слишком глубокий взгляд, чтобы я могла его так просто выдержать. – Я помню Мэйсона, наше возвращение. Я помню твою смерть.

Мне сделалось зябко, очень нестабильно, почему-то больно на душе. Я не могла прочитать выражение глаз Сидда, впрочем, у меня всегда с этим было не очень. Одно становилось ясно – Алтарь зачем-то оставил ему память. Как и Идре, как и мне. Что ж, гораздо проще играть, зная карточный расклад.

– Ты хотел, чтобы я умерла. Ты это увидел. Надеюсь, остался доволен.

Он впервые обжег меня своими эмоциями наотмашь – я удивилась их глубине. Той злой горечи, той досаде размером с необъятный каньон, той боли, которую он вдруг перекинул на меня, молча упрекая за последнюю фразу.

Ему было больно. Ему было очень больно, и эта неудачная шутка воткнула дротик туда, где у него не зажило – я поняла это только теперь.

Захотелось извиниться – я не знала его чувства раньше, некая часть меня опустилась на внутренний стул, оглушенная. Хотелось хоть чуть-чуть загладить свою вину за неуместный сарказм, за глупую шутку, смягчить впечатление.

– Так, наверное, было нужно. Чтобы я ушла в смерть, предварительно приняв все, что смогла. И Алтарь повернул время вспять, дал мне второй шанс. Тебе, ей…

Я кивнула на окно ресторана, на ничего не подозревавшую улыбчивую Лиру.

Мы молчали долго. В течение этой паузы я видела себя глазами Сидда – холодеющую, с небьющимся сердцем. Жалкое зрелище, от него до сих пор веяло бесконечной скорбью.

– Спасибо, – произнес он после тишины.

Я же просто любовалась им – высоким, красивым, бесконечно сильным. Уже не выжженным, не пустым изнутри, каким он был тогда, когда мы встретились впервые.

Что ответить? Пожалуйста? Вместо слов я просто кивнула – мол, что было, то было. Хорошо, что все окончилось достойно.

А его взгляд глубокий, непонятный, его взгляд так и не потерял способность погружать меня в иной мир, заставлять биться в нем птичкой в сетях, бояться неизвестности, но желать доверять.

Что ж, мы увиделись, объяснились. Пора прощаться, иначе я вновь начну думать о том, о чем мне думать не стоит. Каждая секунда все сильнее напоминает об образовавшейся между нами связи, а её не стоит углублять, не в этот раз.

– Мне пора.

– Еще нет.

Странный тон. Нечитаемый, как теплый приказ, как не очень мягкая просьба.

– Тебя ждут там… Твоя… девушка.

– Эта девушка – моя сестра.

Я осторожно втянула воздух, выпустила наружу.

– Пусть… так.

– Я хочу тебя обнять.

Эта фраза заглушила звуки остального мира, она тронула там, где мое нутро осталось мягким. Но я лишь покачала головой.

– Не стоит.

Немой вопрос в глазах напротив.

– Все еще боишься меня?

– Боюсь? – я усмехнулась. – Я отбоялась в прошлой жизни.

– Тогда почему?

Я молчала долго, прежде чем добавить:

– Помнишь, ты спросил меня, в каждом ли воплощении я косячу так, что все заканчивается трагедией?

Почему мы всегда говорили о том, что задевало меня за живое?

– Помню.

– Так вот в этот раз будет иначе. Мы с тобой… пойдем разными путями. Без трудностей, без горя и моих «косяков».

Оказывается, я забыла, каким тяжелым может быть Инквизиторское молчание.

– Тогда для чего ты сейчас здесь?

Хороший вопрос. В яблочко, в самое сердце.

Пришлось улыбнуться легко, пришлось натянуть почти безразличную маску.

– Просто хотела убедиться, что у тебя… все хорошо.

– Ты лжешь.

Он говорил, и иногда казалось, что его слова припечатывают тебя сургучом.

– Я теперь это могу, знаешь? – И я показала ему сначала белую руну, потом черную. – Могу говорить правду, могу врать… Я приняла себя любой.

– Я видел, как они загорелись на тебе мертвой.

И опять застывший пепел горя в его тоне, но от темы Сидд мне уйти не позволил.

– Если можешь позволить себе все, почему боишься того, что я подойду ближе?

Во мне начинали бушевать эмоции, принялся подниматься со дна целый океанский пласт. Не стоило нам будить лихо.

– Любой наш контакт оканчивается искрами. А я, хоть и стала Равновесной, буду еще долго учиться стабильности.

«Ты же самая моя большая нестабильность».

– Прощай, Сидд.

Я приняла решение, я должна ему следовать.

И вдруг налился свинцом стоящий за моей спиной человек – о-о-о, оказывается, я забыла, каким невыносимо дерзким он становится, показывая свою несогласную мужскую брутальность. Возбуждающим.

– Стой.

Это слово сковало меня, собирающуюся сделать шаг прочь, проникло в мои вены ядом, лишило способности двигаться.

– Не в этот раз, Инквизитор.

У меня теперь совсем иное могущество, и я не обесточена. Я легко повела плечами, будто стряхнула с них меховую накидку, – чужое наваждение развалилось, соскользнуло с меня прочь. Надо отдать должное, приказ Сидд отдал слабенький, он мог многократно сильнее напитать его волей. Но пока делать этого не стал.

– Теперь тебе легко не будет. – Сообщила я, уходя. Я больше не «маленькая мара», и, если он захочет меня скрутить, получит бой.

– Я приду завтра, – бросили мне напоследок.

– Не стоит.

Мне бесконечно сильно хотелось обернуться, потому что все мои фибры заявляли о том, что спину мне жжет не только взгляд Аркейна, но и его улыбка. Едва приподнятые уголки губ, новый, незнакомый мне взгляд и странная решимость Инквизитора свои «объятия» воплотить в жизнь.

«Не бывать этому», – чертил ему в лицо провожающий меня воздух. И скручивался пожухшими потоками, натыкаясь на сталь ответа: «Ты плохо меня знаешь».

Сидд

Он стоял, опершись руками на мраморную стойку вокруг раковины, смотрел на себя обнаженного, обмотанного лишь полотенцем на бедрах. Утро нового дня, а Сидд все еще не мог впитать правдивость изменившейся реальности – жизнь откатилась в прошлое. Вчера это ударило по нему так сильно, что едва не раскололось нутро. Он слишком хорошо помнил, как держал в своих руках остывшие пальцы Маризы, а вокруг царил хаос, вокруг рушился мир… Спустя мгновение – вечность – он обнаружил себя сидящим в кресле собственной квартиры. Вокруг тишина; мир обрел прежнюю стабильность. И Аркейн не был в силах понять, что из пережитого являлось сном, а что – явью. Несколько минут он честно верил, что рехнулся, что от эмоциональных потрясений у него двинулась «крыша» – сначала Лира, потом Мариза…

Он перестал дышать, когда обнаружил на столе новую, непрочитанную еще газету, датированную днем, «когда все еще было хорошо». Помнится, подумал, что просто забыл о ней, а еще о том, что судьба, кажется, сыграла с ним непонятную, но очень злую шутку.

А после позвонила Лира.

Лира живая, Лира настоящая, и он охрип у телефона. Спросил её, как идиот, о том, какой сегодня день, месяц, год – она рассмеялась на том конце, назвала «газетную» дату, спросила, не забыл ли он об ужине? Поинтересовалась, все ли с ним хорошо. Сидд ответил положительно, радуясь, что она не видит побелевшие от напряжения пальцы, сжавшие край тумбы.

Ему тогда хотелось опуститься на ковер, ему – крепкому и сильному мужику – впервые было плохо.

А сегодня медленно становилось хорошо. Точнее, процесс начался вчера, когда он увидел живую Маризу.

Весь вечер в ресторане, где он молчал и выглядел мрачнее обычного, хоть и пытался поддерживать диалог, убеждая себя в реальности живой сестры, Аркейн крутил в голове тяжелые мысли. Если он непостижимым образом попал в прошлое, если разрушение еще не произошло, ему следовало отыскать маленькую мару. Невзирая на её возможные протесты или недоверие, убедить в том, что с Мэйсоном связываться нельзя, что все это повлечет за собой страшные последствия. Он должен был рассказать ей про сумасшедший, гнилой по сути, но рабочий план Тании, про то, что манипуляции черной ведьмы будут успешными… И отправился бы на поиски сразу после ужина, но мара отыскала его сама.

И насколько сильным было его потрясение после переброса «назад», настолько же сильным показалось облегчение, когда он понял, что Мариза все помнит, когда она объяснила ему про «исправленную ошибку» и Алтарь.

Он хотел её обнять. Ему нужно было её обнять, чтобы ощутить тепло её тела, убедиться в том, что оно больше не холодное, как тогда.

Прошло пять минут с того момента, как Сидд закончил чистить зубы, но он все стоял в ванной у зеркала, все думал, все вспоминал.

«Все настоящее. Все хорошо. Более не нужно ничего исправлять, бороться, налаживать. Все живы».

Мариза кивнула на его «спасибо», и она не хотела продолжения общения – он её не винил. В её словах о том, чтобы далее двигаться разными путями, была логика, однако именно теперь она по непонятной причине Аркейну не заходила. Да, теперь маленькая мара изменилась, вернулся в её глаза былой азарт, желание жить и жить на полную. Но осталась в них и боль – боль той жизни, из которой они вынырнули. Не желая его касаться, Мариза без слов сообщила о том, что она помнит жестокость Аркейна, его злость, его удары, сыпавшиеся на неё в прошлом один за другим. Он ломал её тогда намеренно, он не мог иначе, а теперь не мог оставить этот факт, как есть, – он желал исправления. Черт возьми, кажется, он просто искал предлог для встречи…

В зеркале отражался мужик – сильный, мускулистый и нахмуренный. По его груди, по широкой «провисшей», как бусы, дуге, шла вязь из сложных инквизиторских рун – «она никогда её не видела». Он собрал последовательность сам, базируясь на информации из древних свитков. Сам проявил их на теле, сам активировал, став многократно сильнее.

И сейчас он думал о том, что наденет на встречу.

Усмехнулся, когда понял, какой невообразимый кульбит совершило его сознание – он всегда ненавидел мар и не желал к ним приближаться. А сейчас хотел одну из них впечатлить внешним видом. Не они ли шли бок о бок по Топи грязные, усталые, до самой макушки запыленные? Они видели самые темные стороны друг друга, они проскребли друг друга до самого дна взаимной ненавистью, а сейчас он желал произвести впечатление на Маризу?

Все так.

И да, он обнимет её сегодня, ему это нужно. Ему этого хочется.

* * *

Мариза

Я не хотела, чтобы он пришел. И хотела. Конечно, нет, конечно, НЕТ, но совсем чуть-чуть да.

Собственноручно выдраила полы в кофейне, удивив Кьяру, приняла выпечку, заполнила накладные, заменила зерна в машине. Выдохнула.

– Ты нервничаешь, – подруга смотрела на меня внимательно, со смешком и завуалированной серьезностью.

– Чуть-чуть.

– Ты нервничаешь так, что воздух колышется, как марево. В чем дело?

– Наверное, не хочу сегодня встречаться кое с кем.

– С кем?

Я пожевала губу, и брови Кьяры вопросительно приподнялись:

– Опять та самая «долгая история»?

– Опять она.

«Что я такого пропустила?» – Кьяра покачала светловолосой головой.

Я действительно нервничала и сильно, почему-то никак не могла успокоиться. Посмотрела на выпечку, размышляя о том, какой вкус сейчас помог бы мне немного расслабиться, но не успела решить: звякнул дверной колокольчик.

Он всегда делал это со мной – своим появлением лишал на секунду воздуха. В зале, когда в двери вошел Сидд, посетителей не было – слишком рано, к тому же общегородской субботник, наплыв людей случится сразу после него и, значит, ближе к обеду.

Всегда собранный, стильный, всегда фонящий сдержанной мощью – глядя на него, напряглась даже Кьяра. Рубашка голубая, идеально отглаженная, брюки «с иголочки», пальто выглядит так, будто его только что сняли с плечиков в дорогом магазине. Модельная стрижка, от щетины почти нет следа. И запах парфюма – тот самый, сносящий башню, – как только Сидд приблизился.

– Доброе утро, Инквизитор, – произнесла я ровно, чуть насмешливо.

Кажется, у Кьяры на затылке встали волосы. От наших взглядов друг на друга, от нашего взаимного с посетителем напряжения. Между мной и тем, кто стоял по ту сторону прилавка, выгибалась невидимая электрическая дуга.

– Кофе?

– Не поможет, – ответил он ровно.

– Я сварю самый лучший.

– Пойдем, выйдем.

– Эй, мистер…

Я впервые видела, чтобы Кьяра напряглась настолько, что готова была впасть в «боевой» режим. Конечно, «боевой» режим белой мары – это, скорее, защита. Кьяра желала окружить меня силовым полем, не дать в обиду, укрыть от потенциального обидчика, в поведении которого ощущала угрозу.

– Все хорошо, – я бросила на неё короткий взгляд. – Мы знакомы.

– Ты… уверена?

«Что хочешь с ним выйти?»

Я кивнула – все будет нормально. И услышала, как частит от беспокойства её сердце.

Он, как всегда, шел к выходу впереди, я следом. Совсем как тогда, как коза на поводке.

«Нет, чтобы как джентльмен, – подумалось мне с досадой, – пропустил бы вперед, открыл бы дверь».

Но Аркейн – это Аркейн.

Очень ярко светило солнце. Когда оно так высоко, когда еще нет одиннадцати, солнечный свет режет мир на части, делит его на слепящие оттенки и черные тени. Я не любила бывать на улице до обеда, но Сидд не поинтересовался, во сколько ему было лучше посетить кофейню.

Теперь он стоял напротив, и что-то в его взгляде сдерживало во мне все едкие фразы, которые хотелось недавно бросить ему в спину. Глубокий взгляд, а в нем затаенная печаль. Она заставляла мои руки опускаться быстрее всякого заклятия.

– Что тебе от меня нужно? – спросила я спокойно, но прохладно.

– Я пришел за тем, о чем сказал вчера.

– Обнять меня?

– Да. Обнять тебя.

– Хочешь убедиться в том, что я живая?

– И это тоже.

– А еще что?

Молчание.

– Пока этого будет достаточно.

Все внутри меня отторгало физический с ним контакт. Что-то странное всплывало на поверхность, что-то очень болезненное, и я не сразу уловила причины моей мрачности, возникающей рядом с ним. Память. Конечно же. Этот человек очень плохо относился ко мне в прошлом, он меня мучил, он заставлял меня страдать. И если тогда, ощущая себя виноватой, я принимала все его действия, как «правильные» в отношении себя, то теперь виноватой я больше не была. А память о страдании сохранилась. И теперь, черт возьми, те действия ощущались мной незаслуженными.

– Я не хочу тебя обнимать.

– Я знаю.

– Но ты ведь не уйдешь, так?

«Ты меня заставишь? Если примешься давить, получишь удар».

– Я не уйду.

Нечто каменное в его глазах; у меня же раздрай до самой печени. Я раздраженно покачала головой – хорошо, пусть это случится один раз, а после он катится на все четыре стороны.

– Только… быстро.

– Тридцать секунд. Выдержи мои объятия тридцать секунд.

– Слишком долго.

– Ты сильнее этого.

– Сильнее чего? – почему-то он умел меня бесить даже теперь.

– Сильнее собственного страха.

– Во мне нет страха!

Наверное, он все-таки был, а Инквизитор раскинул руки в стороны – «иди сюда, докажи это». Я шагнула вперед лишь из ослиного упорства, не желая выказывать ни малейшей слабости.

На нас, стоя по ту сторону стекла, смотрела непривычно бледная Кьяра.

Мгновение – и вокруг меня вместе с его руками сомкнулась его аура. Аура силы, спокойствия, стабильности – это сначала. А после шибанул ужас пережитой рядом с этим человеком боли.

– Отпусти… – я дернулась. К черту обещание пробыть вот так, обернутой его руками, полминуты.

– Нет, Мариза. – Мягкий голос, тотальное нежелание Аркейна разжимать руки. – Еще двадцать пять секунд. Просто… будь.

Он, кажется, выдыхал от облегчения, от моей близости. Во мне же росло противодействие. Этот человек заставил меня воткнуть в руку вилку, он ударил меня затылком о стену, когда поднял за шею. Все случилось слишком недавно, и тот ужас во мне еще жив.

– Отпусти!

– Нет. Двадцать секунд. Попробуй расслабиться.

– Расслабиться? – прорычала я, уткнутая носом в его пальто. И вдруг поняла, что начинаю злиться по-настоящему. Растет внутри черный вихрь ненависти – собственная былая беспомощность ударила в башку ядовитой черной смесью. – Отпусти меня. Или я ударю…

Я действительно могла, я это чувствовала. Нельзя обижать девчонку, когда она не может ответить тебе. Это нечестно, неправильно!

– Ударяй.

Злость усилилась, налилась оттенком гнева.

– Хочешь, чтобы зазвенели, вываливаясь, в соседних домах стекла?

Только он, только этот человек был способен провоцировать во мне столь глухую ярость.

– Пятнадцать секунд. Мое поле поглотит любой твой удар, бей.

Самоуверенный тиран. Взорваться хотелось нестерпимо – до кипящего чайника, до одури. Вспомнился голос Идры о том, что Равновесие – это череда правильных выборов. Я же, кажется, опять не держала себя в руках, но этот человек раньше издевался надо мной, он бил меня…

– Со мной любой твой взрыв безопасен, Мариза. В этом плане я самый подходящий для тебя мужчина.

Значит, теперь так? Прошлое забылось, а в настоящем: «Обними меня»?

Взрываясь, исторгая из себя мысленный крик, я четко рассчитала удар, чтобы тот не задел ни людей, ни помещения – хватит с меня ошибок. Но держать в себе зажженный напалм – все равно что жечь саму себя изнутри.

Бах – ударная волна разлетелась воронкой! Излилась наружу и… практически мгновенно аккуратно была поглощена щитом извне. Снова тот же мягкий поролон, лишающий мою магию боевого заряда.

– Можешь бить еще.

У него тихий голос, почти шепот. И очень крепко прижимают к себе руки.

– Пусти! – Я попробовала его оттолкнуть.

Но Инквизитор не позволил мне вырваться еще долгие семь секунд – он отсчитал их мысленно и как будто вслух. После медленно разжал объятья, отступил на шаг.

– Самый подходящий для меня мужчина, значит? – шипела я взбешенной кошкой. Может, он забыл наше прошлое, я – нет. Я прощала ему все тогда, я простила его, себя, всех напоследок. Но он, сволочь, теперь заставлял меня переживать это еще раз. В моей новой жизни! В моей свободной от вины жизни! – Ненавижу!

Его взгляд тяжел и нечитаем.

– Убирайся! – продолжала изрыгать ненависть я. Мне не нужны ТЕ ощущения здесь, теперь. Я хочу о них забыть! – Вали и не возвращайся!

«Эту жизнь я отлично проживу без тебя. И без горя!»

– Я приду завтра, – ответил Сидд голосом, лишенным эмоций.

– Нет.

– Да. Минуту.

Я буду должна терпеть его «обнимашки» минуту?!

Он уже шагал прочь – такой же непоколебимый, широкоплечий. И слишком ярко обрисовывал безжалостный утренний свет абрис его фигуры.

* * *

– Что это было? – спросила Кьяра, и бледность все еще сохранилась на её щеках. – Кто это… был?

Я шумно втянула в себя воздух, прошагала мимо неё, не ответив. Я прекрасно знала, что именно ищу – коньяк. Сейчас я плесну его себе в кофе столько, чтобы отпустило. Должно отпустить. Только ужасно тряслись, пока я открывала бутылку, руки.

– Всё, – я редко когда слышала у подруги столь жесткий тон, – я должна её услышать, эту твою «историю»

– Нашу… историю, – отозвалась я почти неслышно и залпом влила в себя то, что находилось в кружке. Только спустя секунду я поняла, что забыла добавить кофе… Черт с ним, пусть будет голый коньяк.

Кьяра решительно прошагала ко входу, повернула на двери табличку с «Открыто» на «Закрыто», вернулась к стойке, попросила:

– Налей мне тоже. И начинай уже говорить. – Надавила, чувствуя, что я захлопываюсь, что мне проще молчать. – Начинай, Мариза.

Она, наверное, понимала, что выпью я сегодня много. Потому раздербанила несколько бутербродов, разложила в виде закуски на тарелки вареную курицу и сыр. Достала из холодильника отложенные для «фруктовых рафов» апельсины и виноград. Села напротив. А мой рассказ все не желал звучать и напоминал мне робкий, хлипкий бумажный кораблик, страшащийся того, что не сможет отплыть от берега. Того, что волны вновь захлестнут его вдали от суши, что они отправят его на дно.

На дно не хотелось. Я слишком недавно покинула его, то самое дно, и лишь сумасшедший человек желал бы так скоро погрузиться в темные пучины опять. Однако Кьяре следовало знать обо всем, что случилось, и нехотя, с трудом составляя предложение за предложением, я все-таки начала.

Сначала поведала ей про Мэйсона, про свою девичью в него влюбленность, про то, как верила в нашу любовь, как в «настоящую». Шаг за шагом, фраза за фразой – похищение, ложь, взрыв, погибшие люди; у меня продолжали ходить ходуном руки.

Я пила, закусывала, пила снова. Она просто слушала.

Наверное, впервые я ничего не скрывала, ни единого оттенка своих чувств. Выливала их на Кьяру, как черную болотную жижу, как зараженную воду, я напоминала себе бурдюк с тиной, который так невовремя проткнули…

И все же мне становилось легче. Легче висеть на тех цепях рядом с ней, легче вновь ездить по домам погибших родственников рядом с Кьярой. Она умела впитывать чужую боль, пропускать через себя и делать её мягче, не такой… раздирающей. В середине истории я поняла, что мне нужна была эта исповедь, нужны были внимательные уши, нужен был мягкий, сочувствующий по-настоящему взгляд.

Кажется, я говорила час с лишним, не прерываясь. Я прошла – нет, мы вместе с подругой прошли всю эту историю еще раз. Через Топь и до самой лавки, на которой я почила.

Молчала я долго. Кто-то подходил к двери кафе, дергал за ручку, натыкался на табличку «Закрыто», уходил. Мы теряли выручку, но я вместо денег в кассе приобрела нечто куда более ценное – того, кто прошел через мое черное прошлое вместе со мной. Кьяру, теперь знающую все обо всем.

– Идра предупредила меня о том, что принятие фундаментальных пластов бытия, погружение в первую ступень Равновесия не говорит о том, что мне не придется иметь дело с внутренними демонами. Я убедилась в этом сегодня.

«Слишком быстро. Я не хотела так скоро».

Меня опять протащило брюхом по всей прежней грязи. Менее всего в новой жизни я хотела вспоминать себя сломанную и раскрошенную. И более всего мечтала о такой себе забыть.

– Все же наладилось, – выдыхала я обреченно, – все же стало хорошо. Зачем он пришел? Мне хватило вчера его «спасибо», хватило позарез!

Я даже провела себе ребром ладони по шее, показывая, «докуда» мне хватило за мои беды чужих благодарностей.

Мы неожиданно много выпили; меня чуть отпустило. Кьяра тоже молчала, переваривала услышанное, думала о чем-то. После покрутила опустевшую стопку пальцами.

– Думаю, это его способ извиниться перед тобой. Он ведь причинял тебе боль и помнит об этом.

– Лучший способ извиниться – исчезнуть, чтобы эта боль меня не терзала.

– Он умнее. – Вдруг изрекла Кьяра, неожиданно прямо посмотрев на меня. – Этот Инквизитор. И я думаю, он прекрасно знает о том, что делает.

– В каком смысле? Желает мне новой боли? Или ему плевать на неё, лишь бы утолить свои потребности, убеждаясь в том, что я жива?

– Нет, тут все глубже. Он вытаскивает из тебя боль на поверхность, чтобы она не слежалась где-то внутри пластом. Чтобы не омрачила своим существованием твою новую жизнь. Он провоцирует своими касаниями её выход.

– Но я этого не хочу! – хотелось выть волком.

– Вот именно… Ты бы заткнула её далеко. Оставила бы её в себе, сделав вид, что тебя более ничего не терзает.

Мы опять умолкли.

– Он сказал тебе, что придет завтра? – Что-то в словах Кьяры лечило меня, успокаивало. Недаром говорят: когда рядом Белая мара, беда становится половинчатой.

– Да. Сказал, что я должна вытерпеть его объятия минуту.

Тишина.

– Позволь ему сделать это.

– И ты туда же…

У неё были красивые ногти, чуть вытянутые, на такие идеально ложился любой лак.

– А знаешь, – подруга вдруг произнесла то, чего я никак не ожидала услышать, – он тебе подходит.

Наверное, я бы вспыхнула, если бы не коньяк, если бы не озорной блеск в её глазах. Негативных эмоций более не хотелось, я слишком много пережила их утром, потому просто спросила:

– Почему ты так думаешь?

– У него внутри много темного, тяжелого. Как у тебя. И в вас обоих есть свет… Если приложить эти ваши части друг к другу в правильном порядке, получится идеально.

– Ты моя подруга. И поэтому я не буду тебе грубить, – отозвалась я безо всякой злобы. Добавила, хмыкнув: – Он так и сказал, что он – идеальный мужчина, с которым я могу позволить себе быть собой.

– Не так уж он и ошибся. – Чего я не ожидала, так это того, что Кьяра встанет вдруг на сторону Инквизитора. – Ты всегда такая была, … как взрывная боеголовка, неуправляемая, жаждущая ярких эмоций. Тебе всегда нужно было сражаться за «правое дело», выдумывать потерянную справедливость, а после нестись куда-то, набивая на ногах синяки. Ты жить без этого не можешь.

– Без синяков?

Сложно было спорить с тем, кто знает тебя так хорошо.

– Без впечатлений. И этот Сидд… он может тебе их обеспечить.

– Уже обеспечил утром.

– Я еще подозреваю, – Кьяра вдруг чуть смутилась, – сейчас ты меня точно стукнешь, но я все равно скажу…

– Говори.

– Его приход – это не только извинения.

– А что еще?

– Я думаю, … он тебя любит.

– Любит?! Он ломал меня намеренно, он вытирал об меня подошвы, он желал, чтобы мой хребет треснул и развалился на части.

– Да, но… тогда его сестра была мертва.

«Не сыпь мне соль на рану».

– Это ничего не меняет.

– Меняет.

– Кьяра, ты меня бесишь…

– Знаю. Но я – Белая мара, мы умеем видеть любовь. Даже если она очень глубоко.

Я лишь покачала головой. Выдохнула медленно, попыталась представить, что завтра мне опять терпеть объятия, погружаясь в боль прошлого, загрустила.

Подруга видела все, она умела читать между строк все мои мысли, все эмоции.

– Я думаю, у него получится, – произнесла она тихо, – просто позволь ему. Между вами гораздо больше, чем ненависть.

– Между нами моя обида.

– Она уйдет.

– Ты просто… слишком добрая.

– А ты остываешь быстрее, чем полагаешь сама.

Мне незаметно и потихоньку полегчало. Кто-то разделил мою историю, мои прежние страдания, и жизнь вновь налаживалась. Тепло от коньяка теперь казалось приятным, а не жгучим, эмоции, ранее напоминавшие спутанный мех, теперь выглядели расчесанными, мягкими.

– Я боюсь его касаний…

Кажется, началась стадия совсем уж сокровенных откровений.

– И ты же их желаешь. Они нужны тебе.

– Я смогу в этой жизни без них.

– Сможешь. Но будешь о них помнить.

– Кьяра…

– Это твой человек, Мариза.

– Не была бы я пьяная, я бы… Я бы…

А взгляд зеленых глаз проницательный, внимательный и теплый. Через секунду смешливый.

– Как мы собираемся работать пьяные?

Слыша, как заплетается мой собственный язык, я проворчала:

– Я говорила тебе, что нам нужна Элина.

– Так отыщи её уже. Интересно же посмотреть, кто помогал здесь хозяйничать в мое отсутствие.

– Отличный план. Этим и займусь.

После того, как протрезвею на свежем воздухе на лавке.

Кьяра потянулась, как кошка, после радостно провозгласила:

– Еще купи попкорн!

– Попкорн? Мы собираемся открывать видеосалон?

– Ты его для меня уже открыла. Дальше я вашу с Сиддом «драму» желаю смотреть с шипучкой и полным стаканом попкорна. Сильно уж интересно!

– Ремня бы тебе дать!

Оказывается, я соскучилась по ее заливистому хохоту. Ужасно соскучилась.

Сидд

– Понимаете, только вы специалист такого… рода, такого… масштаба… – Пузатый человек в костюме и очках подбирал слова столь тщательно, будто от них зависел ход переговоров воюющих стран. – Компания хочет инвестировать в проект, затрагивающий эти земли, но не может из-за странных аномалий, находящихся на их территории. Они запросили… вашу помощь.

Аркейн человека в пиджаке не слушал – очередной наниматель, очередной проект… Он сидел в довольно тесном, но опрятном чужом кабинете на четырнадцатом этаже здания в центре города, приглашенный выслушать «заказ». И слушал его. Но на деле продолжал пребывать в том походе – в странном лесу, в Марьей Топи. Шагал бок о бок рядом с марой, искал место для ночлега, собирал дрова, разводил костер.

Почему он раньше не замечал этого? Того, что она будит в нем жажду погружаться в момент, чувствовать. Ошибочно полагал, что Мариза лишь раздувает его ярость, в то время как своим присутствием она учила его жить заново. Жить – ключевое слово. Она вытаскивала из него что-то спящее и забытое, то, чего он давно не чувствовал. Или не чувствовал никогда. Собственно, придавленный своим горем, как бетонной плитой, Аркейн не позволил бы себе ощутить ничего, кроме глухой ненависти, – не тогда. А теперь крутил в голове фильм из прошлого, крутил, уже лишенный негативных чувств, и видел совершенно другое…

– Со слов очевидцев, вернувшихся из тех мест, по лесам бродят тени, мороки, слышатся голоса…

«Сколько стойкости нужно было иметь, чтобы, будучи раскрошенной в пыль, простить в конце всех? А он бы смог?»

– … выходит из строя навигационное оборудование…

На этих словах Аркейн пошевелился: они зацепили его внимание. Ненадолго, впрочем. Толстый спешил достать из серого шкафа свернутую в рулон бумажную карту, принялся раскладывать ее на столе. Казалось, он собирался расставить на ней военные и пиратские фигурки, обозначить место клада, отправиться в виртуальный поход.

Сидду помнились вчерашние объятья. И Мариза, отчаянно защищающая от любого нового вторжения свое сердце. Теперь он не просто её не винил – он её понимал: не он ли сам приложил массу усилий для того, чтобы она такой стала? И как не вязался тот её прежний страх с новой жизнью, в которой у неё все должно быть хорошо.

– Вот здесь, если вы взглянете, находится участок. Он довольно обширный. Но и оплата достойная…

Сидд смотрел на карту и мимо.

Ему хотелось её отогреть, отогреть по-настоящему – он ощущал это вчера, ощущал ночью, этим утром. Ему хотелось, чтобы она свернулась на нем, как котенок, чтобы расправились её душевные складки. Зачем?

«Женщины, как кошки. Пнутые, они помнят обиду долго…»

– …к аномальной зоне ведут подъездные дороги. Туда сложновато добраться на общественном транспорте, но вполне возможно на собственном автомобиле. У вас ведь имеется автомобиль? – Пузатый поправил на переносице очки. – Если нет, мы предоставим.

Представляя Маризу, лежащую на нем, обнявшую его плечи, Аркейн ощущал… нежность. Глубинную, необъятную. Он жил рядом с ней, он чувствовал. Да, дерзкая, да, иногда воинственная, несдержанная, готовая в любой момент взорваться, но удивительно мягкая, способная на невероятное. Насколько непредсказуем был её внутренний мрак, настолько же широк был и душевный свет.

«Мы должны все сделать правильно на этот раз. Пойти разными дорогами».

Да, они должны все сделать правильно. Но он был уверен в обратном: «правильно» – это не разными дорогами, это вместе. Потому что этот её образ – расслабленной рядом с ним – провоцировал в Аркейне желание продолжать… Продолжать шагать бок о бок, проживать полные чувств дни. Шутливо враждовать, вступать в перепалки, но быть двумя кометами одной вселенной.

Она не мокрая кошка, которую он желал пригреть, а после выпнуть обратно на улицу, она женщина, образ которой вызывал в нем желание защищать, находиться рядом, окунаться в пробужденную ей же нежность. Он теперь хотел ей дышать – этой нежностью, – раньше попросту не позволил бы себе этого, а теперь не имел сил от этого отказаться. Им бы вместе хоть одну ночь – он все бы ей рассказал без слов, все показал. Но как прийти к этому, если она бьется в его объятиях раненой птицей, если он тогда, будучи ожесточенным идиотом, не ощущал того, кого терял? Ощутил в полной мере рядом с той лавкой, где на ее шее застыл пульс.

Он сумеет найти способ, он объяснит ей то, что должен. Другие не нужны, другие меркли, и заранее размывались в воображении их лица. Сидд хотел видеть напротив эти удивительные глаза – иногда серые, иногда серо-коричневые, иногда приобретающие фиолетовый оттенок. Этот азарт, этот ведьминский неугомонный огонек.

– Вы меня не слушаете? – голос человека в очках плавно ввинтился в воображаемый мир Сидда, вновь заставил поморщиться. – Здесь есть заправка рядом, если ехать по трассе «U-81».

«U-81».

Аркейн вдруг подался вперед, потому что всплыл в памяти зауженный книзу квадратный знак возле заправки. Той заправки, где они дважды с Маризой пили кофе.

Осознав, какое именно место обвел на карте пузатый, Сидд впервые за время визита открыл рот. Выдохнул удивленно:

– Это же Марья Топь…

– Что, простите?

– Это место, которое вы хотите, чтобы я очистил, называется Марья Топь.

Собеседник прочистил горло, замешкавшись.

– Может быть, согласно молве, народным легендам, я не знаю…

– Я знаю.

Очкарик удивился, но воспрял духом.

– Значит, оно вам знакомо? Значит, вы возьметесь за эту работу?

Сидд молчал и думал о том, что в прошлой жизни ему этого заказа не поступало. Что-то изменилось в новой ветке, изменилось кардинально.

* * *

Мариза

Непонятные буквы перед глазами слеплялись в непонятные же символы, обозначения – мозг отказывался их воспринимать логически. Но Идра, которой я жаловалась на собственную невосприимчивость текста, лишь качала головой и приказывала продолжать.

С самого утра я сидела в пыльной библиотеке в Доме Мар, в старом продавленном кресле. За окном низкое серое небо и дождь. Я тихонько злорадствовала, потому что находилась не в кафе. Пусть Инквизитор приходит хоть в девять, хоть в одиннадцать, хоть в час – меня там не будет. Кьяру я предупредила.

Сегодня я читаю книги.

Собственно, в Дом Мар я явилась по зову Идры еще вчера, так и не успев найти Элину, наспех очистила кровь от алкоголя заклятьем Пурия – ни к чему натыкаться на укоризненный, хотя и лишенный настоящего обвинения, взгляд Веды. Она бы поняла, конечно же: мы, неоперившиеся, молодые мары, желали иногда кутить. Но уважение и субординацию никто не отменял. Вчера Старейшая снова завела меня в «святилище», учила чувствовать потоки. У меня выходило плохо, но перекрывал отсутствие опыта восторг… После я осталась ночевать, с утра засела в библиотеке, где собиралась просидеть до темноты.

Вот только чертовы буквы… В каком веке писали этот талмуд? Символы въедались через глаза прямо в мозг, но совершенно не раскрывали смыслы. Казалось, они складываются где-то внутри меня, как детали конструктора, и, когда их станет достаточно, выстроится некое новое понимание. Но сколько незнакомых рун мне еще следует в себя впихнуть? Ведь каждую нужно рассмотреть внимательно, ни одну не пропустить.

Я задремывала, просыпалась. Иногда жевала яблоки, лежащие рядом на тарелке, – кто и когда их занес? Слушала дождь, опять рассматривала в полутьме знаки: свет включать не хотелось. Уютно, хоть и пыльно. Мне нравился лежащий на коленях мягкий клетчатый плед.

Время растянулось в тихую бесконечную минуту.

«Интересно, он уже заходил?»

У меня с собой не было ни телефона, ни часов; крапало по подоконнику.

Вспоминались время от времени объятия Инквизитора. Надежность его рук, незамеченная мной вчера. Тепло его груди, в которую я утыкалась носом, состояние защищенности, неразличенное мной сквозь обиду.

Да, в Аркейна легко провалиться.

Вот только он приходит для того, чтобы искупить собственное чувство вины, а после исчезнет. Скорее всего. Отделится от меня, как пласт земной коры, а я вновь останусь с чувством одиночества, усилившегося в разы. Хватит уже этого хождения по кругу…

«Символы, нужно читать символы».

Буквы, казалось, издевались надо мной, иногда они танцевали на странице, как только мой взгляд соскальзывал в сторону.

Я вдруг подумала о том, что, если сегодня «обнимашки» повторятся, я прикинусь, что расслабилась. Я заставлю себя, я смогу не противостоять. Пусть Сидд поверит, что достиг цели, пусть уже отступит с чувством выполненного долга.

Долгий вздох.

Я откусила от яблока, опять уткнулась в страницу и скользила по ней глазами так тщательно, будто должна была за четыре года выполнить пятилетний план.

А после задремала.

– Выходи, засоня… – Идра. Она, приоткрыв дверь, звала меня из залитого теплым светом коридора. – На эту неделю достаточно.

– На эту неделю? – хрипло переспросила я, пошевелившись. За окном стемнело; дождь, кажется, перестал.

– Да. Помногу сразу нельзя.

Вон оно как.

– Да и ждут тебя давно…

– Кто ждет?

Я отложила в сторону плед, аккуратно вернула книгу на столик.

– Сама не догадываешься?

Сколько времени? Давно уже вечер… Аркейн на крыльце? Злорадства за этой мыслью не последовало, но скрутилось внутри беспокойство.

– Давно ждет?

– Достаточно, для того чтобы проявить серьезность своих намерений, – отозвалась Веда старомодно.

Меня кольнула тоненькая иголочка стыда за то, что я, возможно, заставила Инквизитора долго ждать. Не специально, но все же. Невзирая на то, что женщина во мне обижалась и желала ему отомстить за «все хорошее», нутром я продолжала уважать того, кто сейчас стоял снаружи. Его время, его решения, его намерения стоять на своем. Аркейна сложно было не уважать, несмотря на пыльцу из смешанных чувств.

– Иду…

Проходя мимо высокого зеркала в витой раме, я расчесала пятерней волосы, потерла ладонями щеки. И успела заметить тревогу и насмешку в собственных глазах. Отражение будто вопрошало: «Сумеешь прикинуться расслабленной на целую минуту и не провалиться в чужую «заботу» по-настоящему? Сумеешь обыграть умелого противника на этот раз?»

Я не знала. Более того, я не была даже уверена, что хочу в этой игре выиграть.

Идра на меня, шагающую к лестнице, смотрела с материнским снисхождением, пониманием и едва заметной усмешкой.

* * *

Сидд

Её настроение напоминало ему браваду ершистого воробья – решительного, всклокоченного, но встревоженного, потому что летать он после перелома крыла научился едва-едва.

Мариза вышла на крыльцо, сморщила аккуратный носик, остановилась перед Аркейном, как солдат и выдала в лицо:

– Давай закончим с этим поскорее.

Поежилась.

Как всегда волевая, но ранимая – Сидд не знал, как в ней уживается все сразу, но чувствовал её так же хорошо, как себя.

– Не здесь.

Он взглянул на мрачноватые стены дома, еще сырые от дождя; сверху повисло темное, мерцающее звездами небо. Дом Мар был оплетен таким количеством заклинаний, что, казалось, его абрис шевелится.

Она поняла, кивнула.

– Ладно, дойдем до ближайшего сквера.

И не взяла его за локоть, который Сидд галантно предложил, чтобы проводить даму в парк.

– Здесь?

– Здесь.

Сырая, усыпанная листьями аллея и ряд фонарей.

Его спутница опять подготовилась «терпеть», как будто отбывала гауптвахту. Напряглась, ожидая его касаний, – смешно и грустно.

Аркейн выдохнул и обнял Маризу, укрыл как щитом, сомкнул вокруг неё свои руки – под ними сразу скукожилось женское нутро. Наверное, сегодня он не столько пытался её отогреть, сколько нуждался в их контакте с Маризой сам, вдруг понял опять, насколько правильными становятся детали его мира, когда она рядом. Затихал в его вселенной хаос, терялся возраст, терялось прошлое, переставало иметь значение будущее – только стук её сердца: тук-тук… тук-тук… тук-тук…

Внутри Маризы – стена. Не просто бункер, но бомбоубежище. Ей лишь бы пережить этот момент, лишь бы выйти из него без потерь. Сидд желал совершенно другого: её отдачи – настоящей, как тогда, когда она лежала на нем в лесу, исцеляя на животе рану. Вот только к любви нельзя принудить, её можно лишь пробудить заново, если исчезнут обида и гнев.

Минута истекала. Он чувствовал, что проваливается, как на экзамене.

И чем кривее выходил результат, тем решительнее становился Аркейн.

– Все? Все?

В ее тоне нетерпение, желание как можно быстрее покинуть его личный круг, вынырнуть из его пространства.

– Не все.

Да, он отпустил её: минута истекла.

– Что еще? Ты понимаешь, что это не помогает? Я не готова тратить свою новую жизнь на ненужные мне походы к тебе – «психотерапевту и доктору», я могу с этим жить.

Может жить отдельно от него. Он тоже может, если принудит себя, но он этого не хочет.

– Ты права, здесь нужно нечто куда более радикальное.

У неё ожидаемо закатились глаза: мол, что еще? Заискрилось раздражение.

– Мы сейчас поедем кое-куда.

– Я никуда не поеду с тобой…

– Поедешь. Если хочешь, чтобы походу к «психотерапевту» закончились. – Она медленно закипала – Аркейну её мрачный настрой на руку. – Один раз. И после я перестану приходить.

– Обещаешь?

Его обещание сродни подписанному старинному свитку – убойная сила такая же.

Что ж, все или ничего – он шел ва-банк.

– Обещаю.

Она впервые разрешила взять себя за руку, отвести к машине.

А после не понимала, почему они выехали практически ночью за город, для чего стоят в чистом поле. Под ногами лишь мокрая земля, пожухшая трава, позади чахлый лесок – уже практически неразличимый в наступившей тьме. Если бы не очистившееся от облаков небо, если бы не луна, здесь была бы темнота – хоть глаз выколи. Но им обоим хватало света.

– Зачем мы здесь?

Они стояли, как противники, по разные стороны ринга – он сам указал ей на точку, отошел подальше. Воздух напоен влагой; до ближайшего поселения километров двадцать. Идеальное место для маньяков, случайно забредших в эти дебри волков или… поединка.

– Ты ведь всегда хотела мне отомстить, так? По-настоящему. Но не было шанса.

Она его не понимала. Пока не понимала – он видел это по её растерянному взгляду. Мариза, совсем как обычная девчонка, мерзла: вечерами холодало быстро. К тому же ее аккуратные ботинки не были предназначены для похода через поле – месиво из грязи. Теперь они напоминали неровные, хлюпающие шары с запахом навоза. Его маленькая ведьма злилась – у него и был план ее разозлить.

– Что ты задумал, Инквизитор?

– Хочу, чтобы твоя личная справедливость была восстановлена. Здесь. Сейчас.

– Не понимаю…

– Понимаешь. – Он знал: она начинает догадываться. – Тебе никогда не хотелось меня ударить? Хорошенько так приложить.

– Иди к черту… Мне эти твои методы…

– Отказываешься от боя со мной? – он усмехнулся холодно, цинично, зная, что её это мгновенно взбесит. – Напомнить тебе, как ты висела у меня дома на цепях? На этих…

Он соткал их из воздуха намеренно. Светящиеся кандалы, чуть ржавые, провисшие – иллюзорное железо звякнуло, как настоящее.

И тогда он впервые увидел то, что хотел, – как налилась тьмой её аура. Как зажглась на запястье черная руна. Отлично.

– Зря ты провоцируешь меня…

– Давай, покажи мне, на что ты способна, маленькая мара… – Он даже «маленькая мара» произнес тем тоном, каким однажды плюнул ей в лицо: «маленькая тварь». – Или опять создать вилку, приказать тебе…

Полыхнул в глазах Маризы красный отсвет.

А после раздался душераздирающий воинственный крик – у Аркейна мгновенно заложило уши.

Он не знал, что все начнется так быстро, так яростно. Да, он заранее выставил щиты, но они прогнулись уже под первым её ударом.

И понеслось.

Сидд не бил – он защищался. Делал вид, что тянется через поле щупальцами, старается дотянуться до шеи – иллюзия. Он не успевал даже удержать её, сконцентрироваться – через его броню уже пробралось заклятие удушья, и моментально выбило из легких воздух. А дальше – ледяные иглы, огонь в лицо, удар справа, удар слева – мара дралась достойно. Он нейтрализовал одно, второе, третье заклятие, но она уже использовала четвертое, пятое. Приходилось прыгать, уворачиваться, нагибаться, изменять траекторию ужасающих, летящих в него шаров. Сидд такого напора не ожидал – пришлось включить свой настоящий боевой режим, его легкая «демо-версия» не прокатила.

– Ну держись… – Он дразнил её своим рыком, делал вид, что пытается скрутить, и даже иногда сжимал тело соперницы, провоцируя новые крики ярости. Что ж, ему нужны были её черные чувства, её настоящий гнев – не детская игра, не полумеры. Она должна была бить по-настоящему…

И Мариза била.

Эти инферно, эти пожирающие плоть черные сгустки – не будь он Инквизитором, будь обычным бедолагой без магии, давно лежал бы уже кучкой отбросов на собственных ботинках, похожий на гнилые листья.

Бах – слева, бах – в грудь! У него слезились от какой-то едкой дряни глаза, он восстанавливался параллельно чужим выпадам, формировал новую защиту – прочнее предыдущей. Пусть мара выдохнется, пусть иссякнет её бешеный фонтан. Что-то опалило его волосы и ухо, что-то взорвалось у плеча – он опять не успел отбить. Она двигалась как разъяренная кошка, как настоящая черная ведьма со стажем, – черными от темного огня были ее ладони, все еще блестели красным глаза.

Удар, удар, удар…

Сидд наращивал мощность обороны, отрастил, кажется, еще три пары внутренних глаз. Двигался и реагировал молниеносно, на автомате: давно, оказывается, не сталкивался нос к носу с сестрой по крови тем товаркам, которых истребляли его предки. Жуткие в прошлом, должно быть, были столкновения.

Еще одно проклятие – не заклятие даже – он отвел от себя, едва успев не дать проникнуть под кожу, зато после ощутимо промялись ребра. Давай, бей, девочка, еще, еще, еще…

Аркейн не знал, в какой момент все закончилось – Мариза стояла напротив него, опустив руки, дышала тяжело, как бегун. А сам он, кажется, разучился смотреть не в триста сторон разом; вился над выжженной поляной, оседая, пепел.

Тишина. Бой завершен? Передышка?

Наверное, ей нужна минутка. Или же уловка…

Одно Сидд знал наверняка – защиту снимать нельзя.

Мариза

Весь этот бой, вся эта ни к чему не приводящая «резня» – мне хватило. Да, гнев уходил, но его место заполняла собой пустота. И не поймешь, что лучше.

Мне надоело ткать огненные шары для того, кто мог погасить любой из них, кто, кажется, этим шоу лишь выставил напоказ собственное благородство – мол, давай, девочка, выпусти пар, я дам тебе такую возможность.

– Хватит. – Я больше не собиралась в это играть. – Побыл рыцарем? Замечательно. Закончили.

Пустое.

Аркейн медленно выдохнул. Его помяло – да, но не настолько, чтобы вечером у телевизора он забыл о том, что «поединок» вообще случался. Благородный Инквизитор – смешно. Даже про цепи мне напомнил, чтобы разозлить, сказал про вилку… Наверное, мне должно было стать легче, но почему-то стало противно. Меня намеренно раздраконили, как цирковую обезьянку.

Он подходил все ближе, и не поймешь, отчего так мрачен его взгляд. Подошел, остановился рядом.

– Я просто хотел…

И замолчал.

– Хотел, чтобы я выпустила пар? Я его выпустила. Все, поехали назад.

– Мариза …

Он протянул к моей щеке руку – я дернулась, увернулась от его касания.

– Что тебе нужно от меня, Сидд? – спросила с ощущением, что меня ранили опять. – Хватит меня «лечить».

– Я просто хотел, чтобы этой боли внутри тебя не осталось.

У него настоящий, искренний тон тихого голоса – такому легко поверить, вот только думать об этом не хотелось.

– Я… был не прав тогда. Не мог вести себя иначе. Мне жаль.

– А сейчас сыграл в благородство?

– Подумал, это поможет тебе избавиться от того чувства униженности, беспомощности.

– Что ты знаешь о беспомощности?! Ты? – вдруг заорала я в новом приступе злости. – Ты, который щелчком пальца мог на самом деле уложить десяток таких мар, как я!

Это было правдой, он знал. Аркейн – самый сильный из потомков Древних Инквизиторов. И все эти его: «О, ты меня почти ударила, ты почти пробила мою защиту» – противны.

– Я терпеть не могу игры! – Вот теперь из моей раненой души по-настоящему пошел наружу гной. – Ты обесточил меня тогда, девчонку. Ты издевался надо мной – беспомощной, неспособной тебе слово в ответ сказать! Ни двинуться, ни защитить себя! Что ТЫ знаешь о беспомощности?!

Он смотрел на меня тяжело.

Мне почему-то вспомнился лес, вспомнилась Топь. Те дни, когда для меня не существовало ни единой родственной души.

А Сидд тем временем погасил щиты – я не увидела этого, почувствовала. Деактивировал их полностью, один за другим, будто снял с себя доспехи.

– Ты права, – произнес глухо. – Я ничего не знаю об этом чувстве, и это неправильно.

Я лишь хмыкнула, меня опять душила ярость. Та самая, беспомощная – этот гад умел толкать меня в болото раз за разом, даже когда старался что-то делать «для меня», а не против.

Он погасил в себе магический потенциал, будто вытащил изнутри октановый стержень. Сначала боевой, после нейтральный.

– Что ты делаешь? – мне просто хотелось уехать и забыть обо всех моментах, когда мы с ним пересекались.

– То, что должен был сделать с самого начала.

Сейчас он стоял передо мной совершенно обычным человеком, и ни одна руна не была на его теле активирована – ни боевая, ни защитная.

– Теперь я такой же, как ты тогда? Беспомощный. Давай, бей.

Он думал, я не ударю? Прорвалась вдруг наружу вся боль, корнями вросшая в самую душу, – в один слой за другим, до самого дна. Как мне надоели его игры, его визиты, собственные чертовы воспоминания. Чужая отстраненность, холодное безразличие и придавившее как надгробный камень ощущение собственного ничтожества! Кто взрастил его во мне? Кто не единожды вытер об меня ноги?

Я полосовала мужскую грудь невидимыми когтями, как безумная кошка, – рубаху в клочья, кожу рассекло в нескольких местах, хлынула кровь.

Сколько можно издеваться надо мной? Дразнить, как обезьянку? Надоело! НАДОЕЛО!

Я, как обезумевший от издевательств бессердечных опекунов ребенок, перестала себя контролировать, помнить и понимать, знала только, что обидчик должен быть наказан. Должен, должен, должен! Кажется, я начала рыдать… Торс Аркейна стал холстом безумного художника-абстракциониста, детищем ополоумевшего маньяка – раны одна поверх другой, лохмотья кожи, кровь… А после я шибанула поверх рваной рубахи огнем Гази – едкой смесью, частицами лавы, которая пожирает кожные покровы медленно, сантиметр за сантиметром. Огонь Гази – это адова боль, это пытка. Он жжется углями, он снимает с человека верхний телесный слой, и его не погасить водой, прижатым одеялом, его не погасить ничем, кроме магии…

Аркейн был похож на ноговоднюю елку с зажженной поверх гирляндой – запах горящей плоти, брюки залиты кровью, как и земля у ног. Он не издал ни звука, не отступил ни на шаг, лишь взгляд его стал взглядом человека, испытывающим агонию. Замутненным, как у раба, в которого горящими факелами тыкает толпа.

Наверное, этот взгляд вернул меня к жизни, заставил остановиться. Взгляд, направленный не на меня, но внутрь себя – я вдруг поняла: он умрет здесь с таким взглядом, если я продолжу. Он упадет, поверженный, но не активирует ни единой руны.

И застыла, чувствуя, как рвется наружу плач.

– Что ты делаешь? – спросила срывающимся голосом. – Что… ты… делаешь?

Он молчал.

От его рубахи осталось одно название. Сильные мышцы иссечены так, будто на них практиковался неумелый, но очень злой хирург. Я видела, как грудь медленно съедает огонь, кожа плавится, как бумага. Как переливается оранжевый, зловещий отсвет магических углей.

– Ты понимаешь, что я – нестабильная я, мара, которой держать свои чувства в узде еще учиться и учиться, – могу ударить тебя по-настоящему? Я могу рассечь тебя… пополам…

Он посмотрел на меня. Посмотрел как человек, который, решаясь на свой финальный поступок, знал, что может умереть. Великий Инквизитор… Цепочка погашенных рун на груди порвана ранами, частично сожрана пламенем.

Он ничего мне не скажет, он не вернет щиты – «бей, если хочешь». Он был к этому готов. И я вдруг поняла, что ему в этом мире тоже не за что держаться. Что мы чем-то похожи, мы всегда, вечно одиноки, мы окружены людьми, но не наполнены любовью.

Впервые во мне не осталось ни капли гнева, а место пустоты заполнило что-то еще… Осознание? Сострадание?

– Так нельзя, – прошептала я и сделала шаг вперед. Даже сквозь рукав водолазки был виден свет белой руны, сейчас скорее зеленоватый, залечивающий. Я положила ладонь на страшные раны на груди Сидда, приложила – и он не удержался, зашипел. Излечивающий холод обжег сейчас сильнее, чем огонь.

Я дрожала. Я стояла посреди поля, далеко от города – здесь ни фонарей, ни гула машин, – я лечила того, кто позволил мне в порыве ярости сотворить с собой все. И это «все» выглядело страшно.

От правой стороны к левой, выше, к шее… Пламя Гази остывало под пальцами, стягивалась кожа – Аркейн смотрел чуть в сторону. Внутри меня не умещалось тяжелое удивление – он был готов умереть здесь. Умереть, но позволить мне выпустить наружу черноту, обиду, гнев… Уже не игра, не театр, не роли. И эти эмоции впервые ушли из меня по-настоящему.

Мы молчали все то время, пока я латала глубокие порезы от невидимых когтей, осторожно сращивала рисунок из рун. Рун, любая из которых – я чувствовала – могла создать обезглавливающее меня заклинание.

Что у нас за связь такая? Почему, встретившись, мы не можем уйти друг от друга?

И, кажется, в этой жизни я напортачила снова…

Спустя несколько долгих минут грудь Сидда была цела, а взгляд его оставался темен, печален и нечитаем.

– Пойдем к машине, – попросила я тихо.

И он, с залитой кровью рубахой, болтающей у пояса лоскутами, повисшей обрывками на плечах, достал ключи.

В салоне мы сидели молча.

А потом он произнес:

– Тебе стало легче. – Утверждение, не вопрос. Абрис подвесного инквизиторского креста, подвешенный на зеркале.

– Стало. – Мне было тоскливо, я жевала губы, смотрела в сторону. – Если ты хотел извиниться, ты извинился.

Сейчас он отвезет меня домой и оставит одну. Все, извинения приняты, грехи отпущены – можно по домам.

– Мариза… – Этот оттенок теплоты погладил меня внутри, там, где плакало. – Я делал это не для того, чтобы извиниться.

– Нет?

– Не… только.

– Для чего тогда?

Он вывернул меня наизнанку, как носок. Все то черное, что во мне осталось, что саднило, что кололось. Вот только теперь было тяжело.

– Для того чтобы дальше мы могли идти вместе, а не врозь.

Я не верила тому, что слышала.

– Если ты благодарен мне за то, что я вылечила тебя тогда, я услышала. Если ты восхитился мной, принесшей себя в жертву на благо новому ходу событий, я услышала. Я тоже рада, что Лира жива, что все… хорошо. Но тебе не обязательно идти со мной дальше… рядом.

– Я так хочу.

Я не удержалась, повернулась к нему – жалобно покоились на его коленях обрывки ткани от белоснежной некогда сорочки.

– Ты, наверное, не соображаешь…

«… с кем связываешься… Ты же видел, что я только что сделала…»

– Я тот, с кем ты можешь быть любой.

Опять туда, где мягко, где слишком чувствительно для любых последующих ударов.

– Не делай так больше, – попросила я глухо. – Никогда не снимай свои щиты.

– Если ты однажды захочешь завершить то, что не закончила сегодня, – нанести фатальный удар…

– Не смей… – спазм перехватил горло.

– … я предоставлю тебе такую возможность.

– Нет.

Для него это не игра, не позерство, не декоративная жертвенность, но осознанный выбор. Отчего-то очень сложно понимать, что кто-то готов доверить тебе решение – жить ему или умирать.

– Обещай мне, что не сделаешь так больше… – Я сморгнула чертовы слезы, обжигавшие веки.

– Не буду.

Он был непреклонен. Он был все так же тяжел, силен.

– Ты хочешь со мной вместе… – Я же не ослышалась?– … как друг?

– Нет, не как друг.

– Как враг?

Я рассмеялась сквозь хлюпанье носом. Как враг – это хотя бы привычно…

– Как тот, кто всегда рядом. В любой момент времени. Для тебя.

Как мой… мужчина? Я давно перестала верить в то, что это возможно. Неужели в это начал верить он?

– Когда… все изменилось для тебя? – Я не могла не спросить. – Тогда, когда я показала тебе воспоминания из прошлого?

– Прошлое не имеет для меня значения. Только настоящее.

Водитель завел мотор. Не глядя на меня, добавил:

– Просто ты кое о чем забыла.

Я? Забыла?

Я не хотела, чтобы он сейчас уходил, оставив меня у подъезда, я вообще больше не знала, чего именно хотела.

Но машина уже тронулась.

И вот подъезд моего дома – меня проводили до двери.

Я могла смотреть на его лицо вечно, я опять проваливалась в его слишком глубокий взгляд. Как никогда страшила мысль о том, что он больше не придет: я сама заставила его пообещать.

Но у нас еще есть пара секунд, он пока не уходил. Смотрел на меня долго, и из глаз его ушла тяжесть – в них появилось что-то новое, незнакомое. Отсвет удовлетворения? Азарт?

– Так ты согласна идти по дороге жизни вместе?

Кажется, я слышала насмешку. Какое-то время не отвечала, мялась. Попыталась в итоге свести все к шутке:

– Если ты хочешь учить меня управлять своей силой, чтобы я больше случайно не разрушала здания, так и скажи.

Он ответил серьезно.

– Если ты хочешь познать собственную силу, ее границы и пределы, я помогу тебе с этим. Если ты попросишь об этом.

– О чем еще мне стоит тебя попросить?

Прошла мимо деловитая пожилая женщина, взглянула на рубаху Сидда с осуждением, перекрестилась. Стоящий напротив меня человек плевать хотел на чужие взгляды и мнения.

– О том, чтобы я напомнил тебе главную причину…

– Причину чего?

– Моего желания быть с тобой вместе.

– Напомни… ее мне, … пожалуйста…

Я боялась того, что он сделает, и мечтала об этом – Аркейн меня поцеловал. Сначала взял мое лицо в свои ладони, позволил обмереть от предвкушения того, что случится через секунду. А после коснулся губ, и мне слишком многое стало ясно. Что моя макушка не перестала тлеть от его касаний. О том, что стоит им случиться, и я забываю о том, что было – прошлое, даже настоящее остается за кадром. Остаются только его губы, его запах и мое желание продолжать…

Когда он отстранился, то прищурил глаза:

– Я пообещал тебе не приходить сам. Но я буду ждать тебя.

Моя дерзость, оказывается, никуда не делась, осталась при мне.

– Мы, мары, знаешь ли, как кошки… Ни к кому не привязываемся надолго, приходим и уходим…

Я язвила, зная, что к Аркейну я опять привяжусь любовью длиною в жизнь. Но его ответ был важен.

– Значит, приходи. И уходи.

«А после приходи опять».

Я вдруг впервые ощутила глубину его чувств и намерений, серьезность того, о чем он сейчас думал, на что подписывался. Наверное, ощутила, потому что внутри больше не мешала стена из недоверия. Он обидел меня тогда, но позволил обидеть себя сегодня. Позволил так, что во мне до сих пор саднило от вида пропитанной кровью рубахи.

Сидду было плевать на рубаху. Я ощущала его внутреннее спокойствие: сегодня он поставил на кон все … и выиграл. Вместо одного победителя получил двоих. Что ж, он всегда был хитер и умен.

Мне до боли хотелось еще одного поцелуя, но мы никогда не приближались друг к другу быстро. Решение быть вместе – серьезное решение. Сплетение судеб Инквизитора и мары – это своего рода вызов судьбе.

– Хоть раз сделаем все правильно. – Наверное, он читал мои мысли. После отнял пальцы от моего лица – щекам стало слишком холодно. – Знаешь, наверное, ты права. И я каждый раз это делаю, в каждой жизни…

– Что именно? Начинаешь меня ненавидеть?

– Начинаю тебя любить. Невзирая на логику и обстоятельства.

Он не добавил более ничего, просто зашагал к машине.

Сел внутрь, завел мотор и отъехал от тротуара. Но даже воздух, которого касался силуэт мужской фигуры, напоминал о том, что меня будут ждать.

Меня буду ждать…

«Начинаю тебя любить».

Я мечтала об этих словах, я не думала, что они когда-либо прозвучат. Уж точно не после боя в поле… Мне до сих пор иногда казалось, что все случившееся – иллюзия. Что сейчас я очнусь, понимая, что все еще закована в цепи, что все привиделось, потому что являлось мороком.

Я опустилась на лавку, как пьяная, подкосились ноги. Закурить бы, подумалось впервые, и почему-то захотелось рассмеяться. На меня смотрели провисшие на согнутых стеблях бутоны жухлой марбелии.

«Интересно, а у нас с ним получилось хоть раз сделать все правильно?»

Правильно вместе, а неправильно – отдельно.

В любом случае, я подумаю над его заманчивым предложением, дам себе время и не буду спешить.

«Я буду тебя ждать».

Жди.

Раскинув руки на деревянной спинке лавочки, как будто лечу, я закрыла глаза, ощутила затылком доски.

Жди.

И все время расплывалась по лицу предательская улыбка. Ей вторила робкая улыбка в сердце.

Эта девчонка вошла в кафе под вечер, уже в седьмом часу. Совсем молодая, в плаще, в белой блузке, с укладкой, но в растрепанных чувствах. От неё за километр фонило разбитым сердцем. А ведь день так здорово начинался – с цветов, со звонка любимого. Любимого, который, оказывается, провел ночь не дома – об этом сообщила подруга. Призналась, что Димас зашел к ней накануне, чтобы спросить совета, они выпили, разговорились, обнялись, и всё как-то само собой… Предательство умеет бить быстро, оно раскалывает пополам. Посетительница заказала латте, отказалась от десерта, зная, что он не поможет, потому что теперь ни парня, ни подруги. Девятнадцать, и, кажется, жизнь под откос…

Я варила ей кофе, считывая историю из ауры. Да, так бывает, не все и не всегда идет согласно твоим собственным планам. Я сама четвертый день пребывала в нерешительности, неспособная двинуться ни в сторону, ни туда, куда теперь постоянно указывала стрелка внутреннего компаса, которая приклеилась к дому Инквизитора, постоянно напоминая, вопрошая.

Девчонка заняла дальний столик – самый уединенный, пустой. А я, повинуясь порыву, нырнула на изнанку. Ощутила холодок оборотной стороны кафе и кристальную ясность невидимого людям пространства. Подсела, незамеченная, на диван с противоположной стороны, и какое-то время любовалась женственной красавицей-студенткой, влюбленной в жизнь. Здесь, на изнанке, она никогда не растеряет свою восторженность, но в яви, возможно, на долгие годы запрет себя от новых отношений в клетке, чтобы не опять, чтобы не больно.

Здесь та, которая грустила в реальности, до сих пор балдела от каждой минуты, потому что помнила о том, что жизнь – игра, что не стоит серьезно и тяжело воспринимать то, что на самом деле легко и просто. А легко и просто – это любить себя. Это не зависеть от внешних обстоятельств, помнить о собственных целях и амбициях, помнить о том, что они значат для тебя самой. И все, что я сделала, – протянула руку, набрала пригоршню искр этой честной любви к себе и подмешала их в латте. Пусть посетительница вспомнит то, о чем должна, в реальности, пусть сделает глоток кофе и вдруг осознает, что обиды – это пустое. Что будет помимо Димаса кто-то другой, да и подруга новая найдется. Лучше, честнее предыдущей.

К стойке я возвращалась с чувством выполненного долга. И ведь почти никакого колдовства, потому что иногда все, что требуется людям, – это пробудить воспоминания о важном.

Взяла новый заказ; Кьяра наблюдала за мной с одобрительной хитрецой в зеленых глазах и улыбкой. Этим вечером, сразу после закрытия, придет на собеседование Элина, которую я все-таки отыскала, которой предложила с нами работать. Пообещала достойную зарплату, как рекламный агент, обрисовала выгодные условия – наша будущая ассистентка после недолгих раздумий согласилась заглянуть в кафе, осмотреться. Кьяра, конечно же, убедит её в остальном. Значит, все замечательно.

Кроме вопрошающей стрелки, висящей в сознании. Мне иногда казалось, что в моей голове на виртуальную карту города опустились сумерки, и что подсвеченным остался лишь один дом. Его.

Я не торопилась, потому что приказала себе не торопиться, потому что пообещала себе это. Но чем бы ни была занята, чувствовала протянутую в направлении меня теплую ладонь Сидда. Его ожидание. И это отвлекало от занятий с Идрой. На последнем она прямо спросила меня о том, когда я собираюсь принять решение? Застала врасплох.

«Иди к нему».

«Я… – я терялась в словах, в чувствах, путалась в собственных эмоциях. – Идра, я…»

«Что сдерживает тебя? Он ждет».

«Я знаю, что он ждет. Но мары никому и никогда не принадлежат».

«И Аркейн достаточно зрел, чтобы в полной мере понимать это».

«Нужны ли ему такие отношения?»

«Спроси его об этом сама».

«Он не просто мужчина, он… другой крови… Скажи, у тебя когда-нибудь был роман с Инквизитором?»

Старейшая раскряхтелась, рассмеялась.

«Во времена моей молодости Инквизиторы были иными. Проще, злее, жестче. Мы боялись их, как огня, избегали их, прятались. Тогда я и подумать о таком не могла…»

«А сейчас…»

«Сейчас времена изменились. Да, мне попадались хорошие человеческие мужчины, с некоторыми из них я жила десятки лет, растила детей, выпускала их во взрослую жизнь. И если бы мне представился шанс…»

«Ты согласилась бы искушать судьбу?»

«Да судьба давно ждет, чтобы полюбоваться на вашу любовь. На ваше „вместе“ наконец».

Этот диалог состоялся сегодня.

Кажется, принятия моего решения ждала Кьяра, ждали посетители кафе, ждал весь мир.

Опускалась ночь.

Я привычно сидела на лавке, ни о чем не думала, просто чувствовала, просто позволяла себе быть. Прохладным ветром, досками скамейки, прилипшими к асфальту листьями, лужами.

Почему я так легко сумела напомнить незнакомой девушке о том, что закрываться нельзя, а себе об этом напомнить не удосужилась? Можно бояться будущего, но все же идти в него, опасаться боли, но держать сердце открытым. Мы уже не те, он уже не ударит, не обидит. Я сколько угодно дней могу держаться вдали, но буду помнить об Аркейне каждый день, каждую минуту, я могу провести годы, делая вид, что он не нужен, не интересен, и всегда буду знать о том, что лгу себе самой. Он не приблизится, уважая мой выбор, но останется рядом. Защитит, если мне будет грозить опасность, вынырнет из темноты. Всегда в нужный момент сверкнут его мечи…

«Он зрелый, – сказала Идра, – он все понимает…»

Зрелый – это когда принимаешь себя вместе со страхами, когда говоришь себе: «Что ж, пусть будет так». И вновь делаешь выбор идти туда, где тепло, а не туда, где холодно.

Мне было тепло с ним. Его объятия, хоть я и пыталась их не чувствовать, не замечать, сделали-таки свое дело – обволокли ощущением защищенности. Проникли внутрь трепетностью, чувственностью, заронили внутрь крохи понимания того, как хорошо нам будет, если я позволю Аркейну коснуться меня по-настоящему. Если откроюсь для него той нежной незащищенной стороной, уязвимой, бесконечно мягкой. Той, куда бить уже нельзя.

Я ведь решусь?

Как это получилось, когда? Но метры асфальта под ногами уже скрадывали мои шаги. К черту трамваи, автобусы, хотелось пешком. Мелькнули перед глазами знакомые улицы, слились в единый вечерний блик фонари, витрины, лампы декоративных гирлянд, лучи фар.

Я очнулась, уже стоя перед его дверью.

После того, как постучала в неё.

Он открыл, отступил внутрь, позволяя войти.

Дверь позади меня закрылась сама собой тихо, но плотно, будто ей кто-то невидимой рукой помог. Всегда стильный, всегда сильный, элегантный и мужественный Инквизитор. И впервые для меня обычный мужчина. Вранье: очень желанный мужчина. Я казалась себе девчонкой, слишком долго бродившей у витрин магазина, где за стеклом высился самый вкусный на свете десерт – такой, от которого слюни в пол и потеря способности мыслить. Попробуешь, а дальше, как наркоман, любые деньги за кусочек…

Нужно было поздороваться, нужно было что-то сказать. Напротив человек, чей взгляд так глубок, что невозможно дышать.

«Пришла. Ко мне».

Я пропустила вступление. Впервые ощущая себя совершенно беззащитной, лишившейся всякой брони, я тихо спросила:

– Когда? Когда… это изменилось для тебя? – «Твои чувства. Ко мне». – После того, как я показала тебя воспоминания из прошлого?

На нем белая рубаха, темные брюки. Мой взгляд против воли лип к мускулистым плечам, к расстегнутой верхней пуговице, к кадыку, к подбородку.

– Прошлое не имеет для меня значения. И власти надо мной тоже. Только настоящее.

Он понял, что ответ на вопрос я не получила, втянул воздух тихо, и я поняла, что хочу делить с ним этот один на двоих воздух. Очень близко к его губам.

– Я не знаю точно. Может, когда мы шли с тобой бок о бок в Топи. У меня было время разглядеть тебя всю изнутри, узнать…

Он мог говорить часами, и я могла бы его слушать. Но спросила шепотом:

– Это ведь по-настоящему, да? Иногда мне кажется, что все это – продолжающийся сон, что я все еще подвешена на цепях. И сейчас, стоит мне приблизиться, ты скажешь: «Наконец-то, я проник тебе под кожу по-настоящему». Станешь ледяным, циничным, а после размахнешься и ударишь…

Мне не нужно было добавлять, что подобный удар, нанесенный в самый центр, будет для меня фатальным.

Сидд развел руки в стороны, приглашая шагнуть к нему в объятия. Взгляд серьезный, почти жгущий чувствами.

– Иди ко мне. И ты все почувствуешь сама.

Он был теплым душой, он был горячим телом. Его руки были крепостью, воздух вокруг звенел от несказанных слов: «Я не ударю тебя никогда. Я никогда больше не причиню тебе боли». Эти объятия были пропитаны раскаянием за прошлое, раскаянием, льющимся из души, прочувствованным до самого дна. А еще всепоглощающей любовью, расплавившей меня до самых подошв. Я впервые не противилась ей, и она, проникая внутрь, залечивала все мелкие шероховатости, оставшиеся от былого, она наполняла меня идиотической легкостью. Заставляла ощущать себя ребенком, которого после долгой разлуки отыскали родители: в одной руке папина ладонь, в другой мамина – и все навсегда хорошо.

Эта любовь стерла прошлое подчистую, она заставила забыть о будущем, вообще о целом мире снаружи – лишь я, лишь мой мужчина… Мой… мужчина. Я впервые согласилась с этими своими чувствами, распахнула запертые до того внутренние дверцы. Все верно, чувство из прошлой жизни не имеет над тобой власти, но то, что родилось здесь…

Его плечи под моими пальцами, его запах – я опьянела, я больше не хотела возвращать способность думать. И меня тянуло к тому, кто стоял так близко, так плотно, бесконечно. Хотелось слиться с ним, наконец, в одно целое во всех непошлых смыслах этого слова. И пошлых тоже.

Беда под названием «Нет пути назад» пришла, когда Аркейн приподнял мой подбородок пальцами. Теперь я понимала, почему так плотно захлопнулась за спиной дверь: один поцелуй – и я лужа из лавы, я, учуявшая запах самого сильного самца, самка. Сразу ни логики, ни воли, сразу оплавился мозг. Это был другой поцелуй, показывающий намерения мужчины, говорящий о том, что отступать уже никто не будет.

Он, гурман внешнего вида, был и гурманом чувств, он не торопился, не нес меня в постель сразу же. Целовал, заставлял внутреннюю пелену падать все плотнее, а после какое-то время стоял напротив. Позволял себя касаться, и мне не верилось, что я действительно расстегиваю эту рубаху, касаюсь этого тела. Идра даже не думала о том, чтобы когда-либо коснуться кожи инквизитора, – я же сейчас проводила пальцами по цепочке рун, проявленных на груди. Я чувствовала, что то, что произойдет дальше, свяжет нас так, как ничто иное.

– Ты понимаешь, что наша связь, … что мы после этого уже не «развяжемся»?

Наша ауры сплетутся и родят между собой такие взаимосвязи, которые вновь и вновь будут заставлять нас искать друг друга. Это не на месяц, не на год – это на жизнь. Даже если мы разъедемся по разным континентам, будем так тосковать друг по другу, что будни станут невыносимыми.

– Мы уже связаны сильнее некуда. Пора просто это признать.

Я знала, что сейчас будет: что сейчас я позволю этому мужчину увести меня в спальню, что я позволю ему себя. Я впущу его внутрь, опробую тот самый запрещенный десерт «Мара – Инквизитор» и пойму, что это наркотик, сильнее которого нет. Меня порвет от чувств, я уже никогда не смогу от них отказаться.

Всего на момент Сидд притормозил, так и не отняв пальцев от моего подбородка.

– Почему у меня чувство, будто я собираюсь лишить тебя девственности?

Наверное, странная фраза, но я знала, о чем он говорит: все бывшие партнеры, даже если бы у меня их были десятки, не в счет. Наш контакт будет другим, он распишет пространство вокруг нас такими знаками, которые никогда не сотрутся.

– Наверное, потому что во многих наших воплощениях мы чаще доходили до смерти, чем до этого.

У него поразительные глаза – светлые, взгляд бездонный. А у меня удивительное чувство правильности. Я уважала этого человека, я ему доверяла как мужчине, я перед ним в каком-то смысле преклонялась. Он был главным, он всегда был сильнее, и сейчас меня впервые штормило от этой силы, я наслаждалась, как никогда ранее. Я сдалась ему еще до спальни, стоя в гостиной, я сказала ему «да» воздухом вокруг себя, и я чувствовала, какой глубинной волной удовольствия прошибало сейчас Сидда.

– Знаешь, я думаю, ты сделала это еще в начале времен…

У него адски сексуальные губы. А еще эта сносящая крышу мощь. Хриплый, расслабленный голос.

– Что именно?

– Приворожила меня. Чтобы из века в век…

– Какая я молодец, – прошептала в ответ. – Застолбила для себя самого лучшего мужчину в мире.

И нас поглотила спальня.

Невозможно было лежать под ним – я казалась себе опоенной дурманом. Я жаждала любого его касания с таким рвением, с такой нуждой, что казалась себе ошалевшей. И он «поил» меня своими губами, своим неторопливым напором, своей неумолимым намерением сделать то, чего хотели мы оба. Соединиться. Его ладони горячие, его поцелуи обжигающие, его внутренняя сила сносила любые проявления моего самообладания. Мне нужно было оказаться без одежды, нужно было почувствовать его тело сверху, и впервые наплевать на знаки, которые начертит в пространстве наш контакт. Он родит нечто непреодолимое, он свяжет нас золотыми канатами, мы станем рабами друг друга в лучшем смысле этого слова, мы бросим вызов мирозданию – сформируем связь, которой не должно было существовать. Или же наоборот: создадим то, что Вселенной хотелось увидеть давно.

Я была готова к нему. К его языку, обжигающему мой рот, его языку на своем теле, к покусываниям за мочки ушей, к дорожкам на шее. К стальным захватам вокруг моих запястий, к ощущению раздвинутых бедер другими, мощными, к ощущению проникновения. Кажется, я умерла в этот момент и возродилась заново кем-то другим – женщиной, взятой своим мужчиной. Кем-то, позволившим себе самое главное – касания, вес его тела, его душу. Я впустила его любовь в себя целиком, я дышала ей и знала, что, даже будучи целиком и до макушки одурманенной, никогда не смогу ей надышаться. Не было отдельных ощущений – все смешалось, слилось. Хождение того, что находилось внутри меня, касания нашей кожи, ног, груди, щек, ладоней, губ – всё это было единым процессом, единой волной, единой нуждой и единым ключом к счастью. Я отыскала свою реку, которая качала меня теперь на волнах счастья, я знала, что никогда уже не сольюсь ни в какое другое течение. Сдержанная агрессивность Сидда дразнила мою женскую суть так, что та плакала, та визжала внутри от удовольствия, стояла на коленях, каталась на качелях вульгарного блаженства.

Он был неумолим, он был слишком силен, его было столько, и он заполнял собой так плотно, что дальше был фейерверк из рун на наших аурах, потому что дальше я кричала и содрогалась. Я сдавалась, я говорила тысячекратное «да», я говорила «еще» и «навсегда». Я пахла им, я пропиталась им с гордостью, я текла его семенем счастливо, я фанатела, ощущая себя частью «нас».

Красота есть «во время» – безусловно. Необузданная, необъятная.

И красота есть «после» – тихая, безмятежная. Затишье после урагана. Когда временно угасает бушевание гормонов, становятся видны нежность и обнаженная душа.

Оказывается, так же сильно, как лежать под ним, я хотела лежать просто рядом с ним. На боку я и он, глаза в глаза. В спальне так темно, что почти ничего не видно; поглаживали абрис моего лица его пальцы.

Я дурела от удовольствия и радости – мы к этому пришли, от ощущения нашей команды. Щурилась в довольстве даже моя темная часть – она нашла себе партнера для противостояния общим врагам, уже предполагала, как это будет красиво, зрелищно, забавно. И была еще очень нежная часть меня, вопрошающая: «Ведь это надолго? Навсегда?»

«Не ты ли сама желала независимости?» – задавала я ей встречный вопрос и получала в ответ смущенное молчание. А еще отсвет беспокойства: «Вдруг он станет нужен мне сильнее, чем я ему?» Глупые женские мысли. Но все-таки. Что, если напробовавшись десерта под названием «Мы вместе», мне бесконечно сильно полюбится его вкус? Что, если важнее и безумно приятнее будет находиться рядом чаще, чем я предполагала? Или же вообще далеко не отходить? Я уже сейчас понимала, что далеко отойти от Аркейна я не смогу, не захочу. Да, могу играть в самодостаточность до умопомрачения, но ведь на душе так тепло, когда гладят его руки…

– О чем ты думаешь?

Я ощущала эту связь между нами, связь невероятно глубокую, волшебную – иначе не назовешь. Хотелось открыться, конечно, но ведь не спросишь с разбегу: «Женишься на мне, если я попрошу?» Мары, как кошки, которым иногда неведомо чувство такта, но пугала вариативность возможных ответов.

Я молчала долго. После спросила:

– Думаешь, поймал меня на крючок? – тест-вопрос, и чувство тревоги шевельнулось вновь. В каком мы положении, каким образом сложились детали нашей мозаики – полностью или нет?

– Не думаю, – его ответ тих и спокоен, – но, что бы ты ни решила дальше, я буду рядом.

Красный сигнал внутри меня начал гаснуть.

– Но думала ты не об этом, – Аркейн не потерял проницательности. Он хотел моих точных мыслей, облаченных в точные слова.

– Частично…

– Но не полностью.

– Ну, еще о том, из тебя выйдет замечательный партнер для БДСМ-игр.

– В самом деле?

– Ты ведь до сих пор имеешь возможность обездвижить меня. Несмотря на полное мое сопротивление. И подчинить волю. Так?

Он не стал врать.

– Так.

Тот бой на поле, когда я «выпускала пар», отнюдь не был показательным. Инквизитор всегда остается Инквизитором. Они во все времена были сильнее нас, и то было оправдание их предназначения – защищать людей от ведьм. Когда-то мы не столько хранили равновесие мира, сколько скатывались в беспредел, поддавались влекущей изнутри черноте.

– Вот об этом я и говорю… – Я помолчала. А после спросила: – У тебя ведь были до меня женщины… Они знали об этом твоем умении? Как реагировали на него?

Он мог не ответить. Мог уйти от темы, сообщить мне, что прошлое не имеет значения теперь, но Сидд, что было для меня бесконечно ценно, остался открытым.

– Были. И они уходили именно из-за него.

– Расскажи мне, – шепнула я, ощущая нежность из-за его честности.

– Первая продержалась дольше всех, но, узнав правду, заявила, что не пожелает отца-тирана собственным детям. Вторую я пару раз грубо «обездвижил» из-за ее собственной глупости. Она начала пить, но желала продолжать отношения, терпеть и справляться. Этого не пожелал я. Третья покинула меня на первом свидании, когда, демонстрируя ей свой «талант», я заставил её высыпать гору перца сверху на блюдо.

Никогда не думала, что буду хохотать в постели. Но мне правда было весело.

– Они считали, что мои эмоции, проявленные вовне, слишком сильны для них…

– Да уж, – с этим я согласилась, – особенно твой гнев. Его можно сделать эталоном всех остальных «гневов» и на него равняться.

– Сомнительный комплимент.

– И все-таки это он.

– Тебя мой гнев больше не пугает.

– Нет. – Я хотела этого мужчину целиком. Вместе с темным, вместе со светлым.

– Так о чем ты думала?

Вот же чертова проницательность: Сидд понимал, что я так и не упомянула причину тревоги, которую он во мне почувствовал.

А с ним слишком тепло, от него не хочется уходить никогда – непривычное для меня чувство.

– Я думала о том, что будет, … если я захочу вдруг выйти за тебя замуж. Совсем как обычная человеческая женщина…

Как же трудно держать свою уязвимую сторону без защиты. Но так нужно, так правильно.

Его пальцы не дрогнули на моей щеке, не застыли, как не застыл в замешательстве его ум.

– Ты получишь мою фамилию хоть сегодня.

Чудовищное облегчение внутри – наверное, я только сейчас поняла, насколько глубоки были намерения Аркейна. Его осознание происходящего, его готовность, его желание иметь нашу с ним «семью».

– Правда? А если через месяц, через год?

– Когда угодно.

«В любой момент времени».

Я впервые в жизни прижалась к нему не как мара, но как обычная девчонка к своему мужу, мужу внутри – по принятию, по крови. Все различия стали не важны, только он, только я. Впервые во мне так ровно и гладко потекла любовь к тому, кто меня обнимал, что проявился истинный смысл слова счастье.

– Ты ведь меня не отпустишь?

Вот и вся моя независимость. Хотя он поймет и её тоже в те моменты, когда она будет нужна.

– Нет, хотя я могу делать вид, что дал тебе полную свободу действий. Не отпущу.

Это все, что мне требовалось знать.

Наверное, пространство вокруг нас пузырилось восторгом и умиротворением, переливалось безмятежным сиянием, наверное, в нем ковался новый смысл и новый оттенок понимания того, что есть любовь.

Мне более ничего было не нужно. У меня было все, о чем когда-либо просила душа.

Или, может, не совсем… Хотелось еще одного поцелуя и того чувства, которое прошибало нас моментальной волной ударного кайфа. Моей женской податливости, его мужского напора. Сидду хотелось того же, потому что он моментально перевернул меня на спину, заковал мои запястья в наручники из собственных пальцев, накрыл таким поцелуем, что схлопнулся внешний мир. Сейчас я снова почувствую это, этот танец, заново обрету ключ к счастью…

И зазвучит обожанием воздух, скажет мне о том, что я «его маленькая мара. Нежно, горячо и обожаемо любимая маленькая мара».

Утреннее совместное чаепитие. И я, счастливейшая из всех женщин. У меня появился персональный Инквизитор, человек, глядящий на меня так, что в коленях – вата от желания, а внутри – вечная теперь безопасность. Не думала, что мир может играть таким количеством новых оттенков; мне всерьез думалось о том, что к обеду я начну летать на метле… Никогда прежде не использовала левитационные заклинания – они затратны по энергии, к ним нужно иметь особенный дар, но я подозревала, что он у меня вскоре проявится. Слишком уж сильно хотелось дуреть от счастья, парить над лесами, издавая восторженный клич, полный совершенно новой по смыслу свободы.

Блеск в моих глазах невозможно было скрыть ничем, а Аркейн излучал теперь поразительное внутреннее умиротворение и стабильность. Как скала, как самая любимая скала на свете.

Чай я допивала чуть торопливо: услышала, как меня ментально зовет Кьяря. Ничего серьезного, нужно было помочь с разгрузкой, распаковкой и установкой новой техники. Бытовые приятные вещи, и я знала, что вернусь к Сидду так скоро, как только смогу.

Его взгляд не отлипал от меня, не отпускал, его взгляд обожал молча.

На вопрос о том, требуется ли нам с Кьярой помощь, я покачала головой: знала, что нам, девочкам, нужно будет личное пространство, потому что я взорвусь фейерверком эмоций. Как не поделиться счастьем с лучшей подругой, как не излить на неё радужную и дурную, как у бешеного единорога, энергию?

Взгляд Аркейна всегда залипательный, глубокий.

– Как у тебя со свободным временем, маленькая мара?

– Когда?

– Завтра, послезавтра.

– Хорошо. – Особенных дел, если Идра не призовет для занятий, не наблюдалось. – А что?

– Я хотел пригласить тебя кое-куда.

– Куда? – Если бы я умела мурчать, я бы мурчала сейчас на всю кухню. – В ресторан?

Сидд покачал головой, улыбнулся краешками губ. Его широкую улыбку я еще увижу, потому что главное случилось – я увидела улыбку в его глазах.

– В кафе? В кино? Театр? На концерт? На прогулку по парку? На выставку?

Он продолжал качать головой – нет-нет-нет…

– Мои идеи иссякли. Говори.

Взгляд напротив сделался еще сложнее, еще веселее. А после паузы ответ:

– Хочу пригласить тебя прогуляться в Марью Топь.

Образное выражение про челюсть на столе сейчас было про меня. Да, пусть не на столе, но рот от удивления открылся.

– Думаешь, мне хватило счастья? Теперь можно начинать снова заставлять меня страдать?

Конечно, нет, я не обеспокоилась и ничуть не обиделась – знаки доверия, которые прорисовались между нашими полями, исключали теперь любые подвохи.

– Я поставлю тебе щиты.

Сидд впервые улыбнулся так ясно, и будто вышло солнце. Всемогущая Елания, как мне этого не хватало – его лицо менялось полностью. Я могла любоваться им таким бесконечно, хотя хмурого обожала не меньше.

– Зачем? Постой… – Я, кажется, начала догадываться. – Тебе предложили очистить это место?

– Да, но дело не в этом… Я еще в прошлый визит пообещал себе, что вернусь туда. У меня с местным мороком свои счеты.

Мои брови оставались приподнятыми от удивления.

– Хочешь убить его еще раз? А моя компания тебе для чего?

– Тебе не хочется явить свету свою настоящую темную сторону боевой магии?

Мне хотелось, он об этом знал. Сразиться с ним бок о бок против общего врага – это само по себе удовольствие.

Но я не могла упустить возможность весело поддеть:

– Так и скажи, что тебе потребуется бесплатная медсестра, когда опять пострадает твой живот.

– О нет, – в глаза Аркейна на секунду вернулся столь любимый мной стальной блеск, – я точно знаю, где в прошлый раз ошибся в расчетах, так что моих ран больше не будет.

Я все еще размышляла… В Марью Топь? Со щитами? Приключения – это всегда хорошо, но помнилась и сложность того похода.

А Сидд вдруг произнес:

– Знаешь, почему я зову тебя с собой?

– Почему?

Я опять была девчонкой – доверчивой, совершенно открытой. А он смотрел с любовью, которую невозможно было не видеть.

– Я хочу пройти этот путь… иначе. Весь его. – «Ехать на машине с тобой и слушать музыку, пить кофе у заправки, зная, что все будет иначе». – Я хочу разводить костер, а после готовить нам чай, обнимать тебя, сидя на бревне, обнимать в палатке…

Я вдруг поняла, о чем он, – новый сценарий старого фильма. Обновленная, счастливая версия, идеальный его вариант.

– Я могу съездить один, убить его сам…

– Нет, – я покачала головой легко и решительно. – Я в деле.

Усмехнулась, сообразив, во что ввязываюсь – на этот раз со всей увлеченностью и восторгом.

– Когда выдвигаемся?

Сидд подошел близко, вдохнул запах моей кожи – я почувствовала, как от удовольствия прикрылись его внутренние глаза, почувствовала столько чувств, что не вместил бы и блокнот.

– Обожаю тебя, моя маленькая мара.

Впервые это прозвучало с невыразимой нежностью, и меня облило патокой, обняло пыльцой тихой и глубочайшей радости.

– И я тебя, мой Инквизитор. – Помолчала, подумала, добавила. – Думаешь, тебе понравятся со мной БДСМ-игры?

Я обожала веселых чертиков в его глазах. О да, мы могли даже в постели устраивать такие побоища страсти, о которых другие пары могли только мечтать. Он знал об этом тоже, он ждал наших экспериментов жадно, как и я – нежных, бурных, классических и выходящих за любые рамки.

– Мне с тобой понравится все.

Поцелуй, касание губ, и я подумала, что начну постигать левитацию прямо сейчас. Или на лестнице, или сразу после выхода из подъезда. Но точно начну.

– Я пойду.

– Я буду тебя ждать.

Он всегда будет ждать. А я всегда буду лететь к нему на максимальной скорости – счастливая девчонка, Равновесная тринадцатая мара и будущая миссис Аркейн.

Конец

Эта книга пришла ко мне осенью, когда я по непонятной причине захандрила, начала испытывать ямы в настроении и все никак из этих ям не могла выбраться. Потерялся вдруг смысл жизни, ушли краски. И тогда я отложила «Монтану», которую уже начала писать (а я делаю это нечасто – откладываю в сторону то, что уже начала), и решила дать этой истории шанс. Да, не моя обычная стезя, не Город, но фэнтезийный мир. Собственно, я была уверена, что все получится, что жанр не столь важен. И да, история Маризы, в которой пришлось прописать множество темных красок – тех же гнева, ярости и страданий, – вытянула из меня плохие чувства, они постепенно улетучились. Книга меня по-своему исцелила, поэтому она в первую очередь была нужна мне. Если она каким-то образом помогла и вам, мне будет приятно об этом знать. Во время прочтения мои бета-ридеры часто стонали: «О, как мне жаль Маризу, какая же скотина Сидд…», но, я надеюсь, вы поняли обоих героев, потому что, если встать на место Сидда (если по-настоящему встать на его место, на что решится не каждый), вам будет понятна каждая его реакция и слова. Я понимала их обоих. Это не отменяло «жесть» чувств, но именно этот сценарий вывел меня из апатии, вновь заставил желать что-то делать. Сейчас я в отличном настроении. Пока без планов, на дворе ранний ноябрь, и я посмотрю, в какие дебри заведут меня мысли, пришедшие от стылого воздуха поздней осени. Всему свое время. Я сама люблю заходить в кофейню, делаю это каждый день, всегда беру себе латте, малиновый или апельсиновый раф, очень их люблю. Меня всегда успокаивает запах молотых зерен и свежей выпечки. И доброжелательные девочки по ту сторону прилавка.

Я по-своему горжусь этой книгой, описанными в ней эмоциями. Да, они «навыворот», но это дает невероятный кайф. Надеюсь, вы ощутили его тоже.

Возможно, кто-то скажет: «Я бы прочитала про их второе путешествие в Топь». Знаете, я бы тоже прочитала. В смысле, его очень приятно представлять: музыку в машине, руку в руке, долгие взгляды, полные тепла. Бой с мороком, победа, радостный клич Маризы… Все-таки она озорная и бойкая ведьма. Но я не ощутила, что часть этого текста нужна книге, она, скорее, нужна голове. Потому что от неё веет спокойствием, радостью, шутками, новыми приключениями, чем-то невероятно теплым. Продолжать обдумывать сценарий хочется после каждой хорошей книги, и я в каждом романе ловила себя на мысли: «Почитать бы еще об этих героях, посмотреть на их совместную жизнь, быт, просто побыть бы с ними, не расставаться…» И это объяснимо. Но авторы – как капитаны судов. Они не могут ходить в спокойных лазурных мирных водах, им постоянно нужно туда, где шторма в десять баллов, – так уж мы устроены, мы обожаем чувствовать электричество по двести двадцать. А лазурные берега для нас хороши лишь в тех объемах, чтобы успела отдохнуть от дрязг судьбы душа. Как-то так.

Я всегда рада комментариям тех, кто оказался со мной на одной волне и получил удовольствие от книги.

А таким девочкам, как Nesty, Evzust и другим, кому «опять чего-то не хватило», я посвящаю песню группы «Ленинград» «Дорожная».

Что я скажу вам напоследок, как делаю в каждой книге? Помните, что нет идеального момента, когда все складывается чудесно, когда вы, наконец, скажете себе: «Я счастлив!» Это очень редкий случай. Но можно что-то хорошее, пусть и маленькое, увидеть в каждом моменте. У всех бывают разные настроения, разные состояния, у всех случаются «ups and downs», просто помните, что любовь в вас в этот момент тоже есть. Она всегда в вас есть. И вы разглядите её, если по-настоящему пожелаете.

С любовью к вам, как и всегда.

Ваша Вероника Мелан.