— Будешь сегодня моей новой бабой на вечер, — заявляет Герман Иванович, не отрывая взгляда от монитора ноутбука. Щёлкает по клавиатуре указательным пальцем и поправляет очки на носу, прищурившись. — Свободна.

Свет от экрана выхватывает в полумраке кабинета высокие, резкие скулы и аккуратную, коротко подстриженную седеющую бороду. Тёмные брови сердито нахмурены.

В воздухе висит терпкий, дорогой аромат его парфюма с нотами кожи и дерева.

Его строгие глаза, скользнув по мне поверх стёкол очков, тут же вернулись к экрану, и этого мимолётного взгляда хватило, чтобы по спине пробежали мурашки.

— Что? — хрипло переспрашиваю я.

В кабинете Германа Ивановича становится сразу жарко. Под тонкой синтетической блузкой проступают крошечные капельки пота. Слабость, ватная и предательская, охватывает ноги, и я боюсь, что не смогу встать с этого жёсткого стула.

Пришла в кабинет генерального с ожиданием того, что меня уволят, а тут…

Будешь моей новой бабой?

Кожаное кресло поскрипывает под Германом Ивановичем, когда он с недовольным вздохом откидывается назад и разворачивается вместе с креслом в мою сторону.

Широкие плечи наполняют собой пространство кресла, а толстая шея плотно обтянута воротничком безупречно белой рубашки. Он не просто сидит — он заполняет собой весь кабинет, давит своей мужской силой, и кажется, будто воздух становится гуще и тяжелее от его вдохов и выдохов.

— Мне нужна баба на этот вечер, — говорит он низким, густым баритоном, который исходит из самой глубины его груди. — Что тут непонятного? Ты подходишь.

Его большая, тяжёлая ладонь с короткими толстыми пальцами лежит на столе, и я невольно представляю, как легко такая рука может сжать мою шею и задушить.

Как курицу.

— Ясно, — Герман Иванович прищуривается, — ты ничего не поняла.

— Да, ничегошеньки…

— Премия нужна? — не моргает и снимает с носа очки с тихим металлическим щелчком дужек.

Нашему Герману Ивановичу пятьдесят лет. Суровый и мрачный мужик, который на планерках может матом покрыть, а однажды в рожу дал начальнику отдела логистики.

Я работаю в отделе продаж одним из аналитиков. Это только звучит красиво, но работа моя однообразная, скучная и незаметная.

Я подвожу итоги месяца и оформляю их в красивые отчёты с графиками роста и падения.

Зарплата тоже не радует. Её с трудом хватает на съёмную квартиру, на еду для капризной старой собаки и на младшего сына, которому двенадцать.

Старший сын помогает, но у него появилась девушка, и ему бы сейчас тратиться на свою красавицу, а не на неудачницу-мать, которая безуспешно пытается выбить алименты у бывшего мужа.

А дочка учится в универе на втором курсе и сама едва выживает на стипендию.

— Конечно, тебе нужна премия, — отвечает за меня Герман Иванович. — Ты же разведёнка…

— Простите, но…

— Один вечер за три зарплаты, — строго перебивает меня Герман Иванович.

Я замолкаю.

Три зарплаты!

Я смогу Людке отдать долги, обновить зимнюю одежду для сына и себе новые сапоги купить.

Но я… я же приличная женщина!

В сорок пять лет не соглашаются за три зарплаты провести вечер с мрачным начальником, который может взять и… изнасиловать!

Я краснею.

Герман Иванович вскидывает бровь.

— Сегодня меня ждёт семейный ужин, — он щурится, — и я должен быть с женщиной. И это будешь ты.

Я краснею пуще прежнего.

О, господи, генеральный директор влюбился в меня и, наконец, он решился вот таким образом признаться?

Он человек сложный, властный и даже немножко самодур, и поэтому он не умеет вести себя с женщинами…

Ведь никто не поверит.

— Почему я? — я всё же решаю уточнить и подталкиваю мрачного босса к признанию того, что он давно одержим мной и что…

— В тебе нет ни красоты, ни молодости, ни выгоды. С тобой можно быть только по великой любви, а это точно выбесит мою бывшую жену, а мне нравится, когда она злится.

Я аж открываю рот.

Все мои романтические сокрытые иллюзии разбиваются вдребезги о его ледяной, циничный расчёт.

— Я… не понимаю, — выдавливаю я, и голос мой звучит хрипло и чуждо. — Если вы хотите вернуть жену, то стоит поступать иначе…

— Я не спрашивал твоего совета, — он откладывает очки в сторону и нависает над столом, сцепляя свои мощные ладони. Его взгляд буравит меня, лишая последних сил. — Мне нужна не красотка, которую она сочтет моей минутной слабостью. Мне нужна… ты. Скромная, серая, невзрачная. Та, с которой не поспоришь. Выбор, который будет бесить её своей необъяснимостью. Значит, по великой любви. Или по великому помешательству. Признай, женщин такое невероятно бесит.

Он говорит это с такой убийственной, холодной логикой, что мне становится не жарко, а леденяще холодно. Мурашки бегут уже не только по спине, но и по рукам.

Так, насиловать меня никто не собирается, потому что я “серая и невзрачная”.

Обидно! Чёрт возьми, как обидно осознавать, что ты не представляешь никакого интереса для мужчины, потому что ты “немолодая, некрасивая и невыгодная”.

— Согласись, — Герман Иванович скалит зубы, и в уголках его глаз собираются тонкие морщинки, — выгодная сделка. Три зарплаты и лобстеры.

— Чего? — охаю я.

— Ты же в жизни лобстеров не ела, — Герман Иванович вновь откидывается на спинку кресла. — А ещё будут морские ежи… Гадость та ещё, но ведь ты даже не в курсе, что такую мерзость жрут и причмокивают.

Во мне вспыхивает женская злость, горькая и обжигающая. Я уязвлена!

— Пять зарплат! — выпаливаю я слишком резко и слишком необдуманно.

— Я могу позвать Галину Аркадьевну из бухгалтерии, — Герман Иванович нагло и бессовестно закидывает ноги на стол, а ладони складывает на животе. Смотрит на меня свысока. — Она и забесплатно согласится. Я ей нравлюсь.

Да все в курсе, что Галка пускает слюни по нему. Ей на день рождения девочки из бухгалтерии даже подарили кружку с фотографией Германа Ивановича, и теперь она пьет чай только из нее. И ей совершенно не стыдно.

— Ладно, — милостиво вздыхает Герман Иванович. — Пять зарплат или ты сегодня будешь уволена.

И ведь уволит.

Прикроет мое увольнение кадровым сокращением, которое запланировано на этот месяц. Я же поэтому и ждала, что сегодня меня выпнут из отдела аналитики.

Разговоры о том, что наш штат раздут шли давно.

Нет, меня нельзя увольнять.

— И что… что я должна делать? — сдавленно спрашиваю я.

— Сидеть. Молчать. Кивать. Смотреть на меня влюбленными глазами, когда я буду говорить какую-нибудь чушь. Изображать, что тебе невероятно интересно. В идеале — пару раз смущенно потупить взгляд и покраснеть. С этим, я смотрю, проблем не будет, — в его голосе снова появляются едкие, колкие нотки.

Покачивается в кресле, и оно снова противно поскрипывает.

— Несколько часов. Чистая сделка. Я покупаю твое время и твое правдоподобное смущение.

Пять зарплат. Зимняя куртка для Сашки. Сапоги. Долг Людке, которая последние месяцы смотрит на меня с молчаливым укором. Аренда на пару месяцев. Лечение для мой старой болонки Буси.

«Я же приличная женщина!» — снова кричит во мне внутренний голос.

Но он уже тише. Гораздо тише.

Я с возрастом стала меркантильной. Мне нужны деньги.

Герман Иванович видит мою борьбу. Видит и читает как открытую книгу. Его губы трогает едва заметная, кривая ухмылка.

— Ну что? Готова занести себя в активы? — он берет ручку и постукивает ею по столу, отсчитывая секунды моего молчания. — Решай. У меня через десять минут совещание.

Я делаю глубокий вдох, проглатывая комок унижения и стыда.

— Только без интима.

Герман Иванович молчит и смотрит на меня, как на полоумную дуру. Даже если бы я осталась последней женщиной на земле, то между нами все равно не случилось бы никакого интима.

— Если бы мне нужен был от тебя интим, — Герман Иванович медленно моргает, — я бы тебя уже прямо тут и трахнул.

От этих слов кровь бросается то в лицо, то отливает от него. Я готова провалиться сквозь землю. Готова вскочить и хлопнуть дверью. Но я сижу. Потому что… пять зарплат.

— Хватит, — шепчу я и отвожу взгляд, — я и сама поняла, что сморозила глупость. Не будьте таким грубым.

— Не будь тогда дурой… Кстати, — он задумчиво тянет, — как тебя зовут?

— Татьяна.

Он даже не знал, как меня зовут. Что за бессовестный мужлан?

— Танюшей сегодня будешь.

— Я вас поняла, — сглатываю.

— Вот и отлично.

Он скидывает ноги со стола и вновь разворачивается к ноутбуку.

Наш разговор исчерпан, а я будто перестала существовать.

— Иди уже.

— Но… когда и где?

— В восемь вечера, — он вновь косится на меня. — Надо бы тебя еще хоть немного в божеский вид привести. Увидит тебя в этой блузке и не поверит, что я влюблен. Влюбленный я не позволил бы вот так одеваться…

Закусываю губы.

Боже как стыдно. Как противно от самой себя и этой дешевой блузки, что прилипла к вспотевшей спине.

К глазам подступают слезы обиды.

— Ой, только не реви, — Герман Иванович сердито вздыхает, — будто ты сама не знаешь, что одета в… — он вскидывает в мою сторону руку, — в дешевое тряпье.

Прикрываю веки и прижимаю к ним горячие пальцы, чтобы сдержать в себе слезы:

— Нельзя такое говорить женщинам, Герман Иванович… Вы меня сейчас унижаете…

— Какая ты чувствительная, — хмыкает, — прямо сахарная. Успокойся. Это не унижение, а констатация факта. Я не намерен тратить время на лесть. — Он снова поворачивается к ноутбуку, его пальцы привычно пробегают по клавиатуре. — Катюша займётся твоим тряпьем и цацками. Считай это частью сделки.

Я молча киваю, понимая, что любые возражения бессмысленны. Да он и прав, в конце концов. Моя блузка и правда дешёвая, купленная на распродаже в сетевом магазине. От этой мысли становится ещё горше.

А юбку я сама сшила из ткани, которую мне подарила Людка, а она ее получила от матери.

Если я вся такая в “дешевом тряпье” появлюсь на ужине с лобстерами и морскими ежами, то все поймут, что нет между мной и Германом Ивановичем любви.

Мужчина, который любит, в первую очередь принаряжает свою любимку. Это в них вшито на уровне инстинктов.

Даже мой бывший муж, который сейчас яростно уклоняется от алиментов на младшего сына, начале наших отношений радовал обновками, пусть и не очень дорогими. До сих пор помню те неудобные красные туфли на высоком каблуке. Каблук на правой туфле отвалился после первой же прогулки.

В груди тянет тоской по молодости. Я тогда была дерзкой и яркой девчонкой с густой гривой, а сейчас лишь треть волос, наверное, осталось. Да, трое родов не прошли бесследно.

Жизнь — боль.

— Хорошо, — выдыхаю я, чувствуя, как комок стыда и обиды медленно опускается куда-то вглубь, превращаясь в холодный, тяжёлый камень никчемности. — Я предупрежу вашу секретаршу о тряпье и цацках.

— Да, так ей и передай, — кивает, — мы едем на ужин, а тебя надо привести в божеский вид.

Разворачиваюсь и почти бегу к выходу, стараясь не оборачиваться. Рука сама тянется к холодной латунной ручке двери.

— Таня, — вдруг раздаётся его голос, уже без прежней едкой насмешки, почти нормальный, даже чуть усталый.

Я замираю на пороге, боясь обернуться.

— Сегодня забудь про «вы». Разрешаю называть меня Герочкой. С придыханием и щенячьими глазками.

Я медленно оглядываюсь. Раздуваю ноздри и поджимаю губы.

— Ты же помнишь зачем ты рядом, — он надевает на нос очки, и смотрит поверх стекол на меня. — Бесить мою бывшую жену. Она должна рвать и метать, а я, — расплывается в высокомерной улыбке, — наслаждаться моментом.

— Принесла, — бросает Катя, секретарша Германа, без лишних церемоний и ставит на ближайший стол, заваленный папками с отчетами, большой плоский пакет.

Высокая, поджарая, с идеальной укладкой и безупречным макияжем, который даже в семь вечера выглядит так, будто его только что нанесли визажисты. От нее веет холодным цветочным парфюмом.

Я стою у окна пустого отдела и нервно кусаю губы.

Мониторы на столах еще горят мерцающим синим светом, застыв на полпути между рабочим столом и спящим режимом. Воздух пахнет остывшим металлом, пластиком и бумагой.

Катя одним движением смахивает стопку бумаг в сторону, освобождая место, и начинает выкладывать содержимое пакета.

Сначала на стол ложится черное бархатное платье. Оно бесшумно распластывается по поверхности стола. Маленькая белая бирка на тонкой ленточке тихо шлепается о столешницу.

Ткань нежная, ворсистая, и мои пальцы сами тянутся к ней, чтобы прикоснуться, но я сжимаю их в кулаки.

Затем она ставит рядом коробку из плотной глянцевой бумаги с темно-бордовым логотипом, который приводит молодых дур в восторг. Это те самые туфли, что стали легендой.

Но Катя не останавливается. Она снова ныряет рукой в большой бумажный пакет и извлекает оттуда еще одну вещь — широкую плоскую коробочку, обтянутую бархатом цвета ночного неба. На крышке вышита серебряная нитью маленькая, но от этого не менее надменная, звездочка.

Катя смотрит на меня, явно ожидая какого-то признака жизни, но я стою и молчу.

Катя с легким раздражением сама открывает замысловатую магнитную застежку. Крышка поднимается беззвучно, и она поворачивает коробку в мою сторону.

Воздух застревает у меня в горле.

Внутри, на черном бархатном ложе, лежит колье. Не просто какая-то цепочка, а настоящее произведение искусства.

Тонкая паутинка из белого золота или платины, усыпанная десятками, нет, сотнями крошечных бриллиантов, которые даже под тусклым светом люминесцентных ламп вспыхивают ледяными, радужными искрами.

Они переливаются, играют, будто живые, рассыпаясь по шее невесомым, ослепительным водопадом. Рядом лежат серьги — такие же сверкающие капли на таких же изящных, тонких крючках. От всей этой красоты становится физически больно.

— Выбрала по своему вкусу, — тихо, но очень четко говорит Катя. В ее голосе насмешка. — Должно вам подойти. Как любят говорить женщины, — она делает театральную паузу, и на ее губах появляется ехидная, колкая улыбка, — бриллианты — не для молодости. Они для зрелости.

Опять хмыкает

— А вы у нас как раз очень зрелая женщина, — заканчивает он тираду о бриллиантах.

Она щелкает коробочкой, захлопывая ее с тихим щелчком и ставит ее поверх коробки с туфлями. Ее взгляд становится жестким, деловым.

— Покажите свои руки.

Я почти машинально протягиваю руки ладонями вверх, как нищенка. Катя с легким, брезгливым вздохом берет мои пальцы — ее прикосновение прохладное и неуютное — и переворачивает мои руки, изучая тыльные стороны.

Внимательно, под увеличительным стеклом своего презрения, рассматривает мой маникюр — скромный, с бежевым лаком.

Людка два дня назад потащила меня делать маникюр со словами «в сорок пять тоже надо стараться».

Сейчас я мысленно целую Людку в макушку.

За мои ноготки мне не стыдно.

— Хоть с ногтями все в порядке, — удовлетворенно кивает Катя, отпуская мои руки, будто только что проверила товар на складе и он, к ее удивлению, не совсем испорчен.

Она отступает от стола, снова становясь стройной и недружелюбной колонной.

— Переодейвайтесь. И поторопитесь.

Она хмурится, ее идеальные бровки сходятся к переносице.

— Не стоит заставлять Германа ждать. Он человек очень нетерпеливый. Ненавидит ждать лишнюю секунду.

И в этой тихой, недовольной реплике я вдруг ловлю нотку чего-то знакомого. Ревности.

Острой, колючей, как иголка кактуса. И до меня доходит с кристальной, почти обжигающей ясностью: эта холодная красотка состоит с нашим генеральным в тайных отношениях.

Ну, конечно.

Она красивая, молодая, и ее, наверное, очень приятно трогать за всякие разные места.

В отличие от меня. Я немолодая, невыгодная и некрасивая.

— Переодевайтесь, — вновь, уже с ледяным нетерпением, бросает она и, развернувшись на каблуках, резко выходит из кабинета, оставив меня наедине с обновками.

Он слишком раздраженно закрывает дверь. С громким и несдержанным хлопком.

Тяжелый вздох сам вырывается из моей груди. Господи, зачем я только ввязалась в эту сомнительную игру циничного мужика?

Я уже всем нутром чую, что этот вечер будет одним сплошным, затяжным унижением.

Нехотя подхожу к столу. Беру в руки черное бархатное платье. Ткань невероятно мягкая, тяжелая, струящаяся сквозь пальцы. Она пахнет новизной, дорогим магазином и чужой, роскошной жизнью.

Смотрю на коробку с бриллиантами. За один этот «комплектик», наверное, можно было бы купить небольшую квартирку или хорошую машину.

Кабинет вокруг тихо гудит от работающих системных блоков. Где-то мигает забытый принтер.

За окном уже совсем стемнело, и в темных стеклах отражаюсь я — блеклая, испуганная.

Ну да, с такой можно быть только по великой любви.

— Зато поем лобстеров, — шепчу я. — И морских ежей.

Я стою перед узким зеркалом, которое спряталось за шкафом с толстыми папками.

Бархатное платье облегает меня с пугающей точностью. Пошив такой, что не скрывает ровно ничего.

Он подчеркивает мою плоскую, почти мальчишескую грудь и этот ненавистный небольшой животик, который под мягким давлением бархата кажется огромным, выпирающим шаром.

Я пытаюсь втянуть его, задерживаю дыхание до головокружения, но стоишь выдохнуть — и он возвращается на место, еще более заметный, наглый. Я выгляжу так, будто на пятом месяце.

Тяжелый, гулкий вздох срывается с моих губ. Да, фасон выбран Катей исключительно удачно… для того, чтобы я выглядела максимально нелепо.

Дорогое уродство. Этот черный бархат, наверное, стоил тысяч десять долларов, но сидит на мне, как мешок на скелете, только скелет этот почему-то еще и беременный.

Поправляю тонкие бретельки на своих покатых, вечно опущенных плечах. Собираю свои поредевшие волосы в жалкий пучок и закалываю шпильками, которые больно впиваются в кожу головы.

Придирчиво разглядываю в зеркале свое отражение. Бриллианты. Колье лежит на ключицах холодной, ослепительной паутиной. Серьги-капли мерцают и переливаются под мертвенным светом люминесцентных ламп, бросая на шею радужные зайчики.

Они невероятно красивы. И так же невероятно чужды мне. Вычурно, пафосно, как нарядная елка на помойке.

Я вся собранная, дорогая, богатая. И абсолютно нелепая. Нелепость в бархате и бриллиантах.

Я массирую виски, закрываю глаза. Я должна собраться. Должна быть рассудительной.

«Пять зарплат, — шепчу я себе, — лобстеры, морские ежи, куртка для Сашки». Открываю глаза. В зеркале смотрит на меня напуганная, блеклая женщина, наряженная в чужие грезы. Ну да, с такой можно быть только по великой любви. Или по великому помешательству.

Торопливо, почти бегу к двери. Каблуки — убийцы. Высоченные шпильки, на которых я уже лет двадцать не ходила. Иду медленно, неуверенно, пошатываясь, как новорожденный жираф на льду. Каждый шаг отдает напряжением в икрах.

Выхожу в темный пустой коридор. Свет здесь уже погашен, только аварийные лампы отбрасывают длинные, пугающие тени. Тишина давит на уши, и в этой тишине гулко, как выстрелы, отдаются мои неуверенные шаги — тук-тук-тук по полированному полу.

И вдруг… замираю. Кроме стука каблуков, доносится еще что-то. Приглушенный, кокетливый смех. Из-за двери отдела маркетинга. Прислушиваюсь, затаив дыхание. Узнаю голос Кати — томный, ласковый и игривый.

— Я думала, ты меня с собой возьмешь на ужин, — слышу я ее сдавленное бормотание. — Знаешь ведь, я тебя люблю, Герман.

Раздается знакомое густое вздох — Герман Иванович.

— Ты слишком красивая для этого цирка, — говорит он, и в его голосе слышится легкая усмешка. — Моя бывшая сразу признает свое сокрушительное фиаско перед твоей молодостью и очарованием. А мне сегодня хочется поразвлечься на этом сборище напыщенных родственников. По-другому.

Следует новый взрыв кокетливого, довольного смешка Кати. А потом… потом тишина наполняется другими звуками.

Влажными, причмокивающими. Они целуются. Страстно, жадно. А потом раздается тихий, томный, по-кошачьи голодный стон Кати, и звук становится еще более откровенным, влажным, быстрым.

Похоже, они уже на грани того, чтобы слиться воедино прямо на чьем-то столе, среди бумаг и компьютеров.

И в этот самый момент мой нос, который весь день чесался, сдает окончательно. Ячихаю.

Это не тихое и милое «апчхи», а громогласный, несдержанный рев, как у бегемота, которому в ноздрю залетела целая муха. А, может, сразу три мухи.

Мой чих — как пушечный выстрел. С эхом, что прокатывается по пустому коридору.

Я сама от моего чиха вся вздрагиваю и зажмуриваюсь, кусая губу до боли. В носу щекотно и предательски чешется снова.

Сейчас опять чихну, проклятье.

В отделе маркетинга мгновенно воцаряется гробовая, давящая тишина. Потом раздается шорох одежды, шаги, и я различаю недовольный, злой шепот Кати:

— Теперь я понимаю, почему ты среди всех выбрал именно эту старую клушу… Она и правда всех выбесит. Я сама уже готова ее прибить.

Дверь распахивается шире, и на пороге возникает Герман Иванович. Он поправляет манжет безупречно белой рубашки, на лице — ни тени смущения, только легкое раздражение, будто его отвлекли от важного дела. Что, в общем-то, так и есть.

— Танюша, — произносит он своим низким, густым баритоном, который кажется еще громче в немой тишине коридора. — Ты уже здесь. И уже чихаешь, как заблудившийся в тумане одинокий паровоз. Вот так обязательно чихни на мою бывшую жену. Я накину к твоей премии еще половину зарплаты. Договорились?

Тепло и тихо. Слишком тихо. Глухой рокот мотора едва слышен. Он убаюкивает.

Воздух густой, насыщенный запахом дорогой кожи салона, с нотами горького базилика и чего-то пряного, мускусного — будто от большого, ухоженного хищного кота.

Я жмусь в угол огромного заднего сиденья, стараясь занять как можно меньше места.

Гладкая, прохладная кожа подо мной скрипит от малейшего движения. Между мной и генеральным опущен массивный подлокотник, но он — жалкая преграда.

Герман Иванович все равно слишком близко. Он заполняет собой все пространство, его уверенное, спокойное присутствие давит сильнее, чем любой физический контакт. Он может в любой момент протянуть руку, коснуться меня.

Он откинулся на спинку сиденья, голова запрокинута, глаза закрыты. В полумраке салона, подсвеченный лишь мерцающими огнями приборной панели, его профиль кажется особенно резким и строгим — высокие скулы, орлиный нос, аккуратная седая борода, подстриженная с миллиметровой точностью.

Он похож на спящего льва — могучего, уверенного в своей силе и абсолютно недосягаемого.

И почему-то дико хочется протянуть руку и провести пальцами по его щеке, почувствовать подушечками колючую мягкость той самой бороды… Я с силой закусываю губу и резко отворачиваюсь к окну, прогоняя эту безумную мысль. Напоминаю, что он — циничный мерзавец.

За тонированным стеклом проносится ночной город. Огни фонарей и окон растекаются длинными золотыми и алыми полосами. Где-то там мой дом, мой сын, который, наверное, уже делает уроки, и моя старая собака Буся…

Я здесь, в этой дорогой клетке на колесах, рядом с мужчиной, для которого я — всего лишь реквизит для спектакля.

Раздается громкий, довольный вздох. Я вздрагиваю, будто меня ударили током.

— Ну что, Танюша, — говорит Герман, не открывая глаз. Он разминает шею, и раздается тихий, пугающий хруст позвонков. Затем он медленно потягивается, расправляя свои мощные плечи, и разворачивается ко мне вполоборота. Его карие глаза в полумраке кажутся почти черными. — Ну-ка, Танюша, посмотри на меня. С любовью.

Я настороженно кошусь на него и шепчу, будто водитель может подслушать:

— Прямо сейчас?

— Да, — кивает он. Его лицо серьезно. — И этот взгляд, который ты демонстрируешь мне сейчас, мне категорически не нравится. Ты смотришь на меня не как на любимого мужчину, от которого у тебя в трусиках прям вот полный потоп, а как на злого Деда Мороза, который сейчас спрячет тебя в мешок и утащит в темный-темный лес.

Я кусаю губу, чтобы не расхохотаться истерично и не заплакать одновременно.

— А может быть, для начала… вы посмотрите на меня с любовью? — тихо предлагаю я. Мастерски перевожу стрелки. — Чтобы я поняла, как это… работает.

Герман широко улыбается, прищуривается.

— Да без проблем.

Он проводит ладонью по своим идеально уложенным волосам, поглаживает бороду, на секунду закрывает глаза. А когда открывает их снова — у меня перехватывает дыхание. Я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Его взгляд… Боже, его взгляд. Он стал совершенно другим. Глубоким, бархатным, бесконечно теплым и одновременно обжигающе-горячим. В этих темных глазах сейчас плещется самое настоящее, безудержное восхищение. Мужское обожание, раболепие, почти мольба. В них столько страсти и нежности, что по моим рукам бегут мурашки. Он смотрит на меня так, будто я не «серая и невзрачная» Татьяна, а самое дорогое и прекрасное существо на этой планете.

Богиня.

Он медленно протягивает руку. Его пальцы, теплые и твердые, касаются моего подбородка, мягко заставляя меня повернуться к нему лицом.

— Моя милая, — хрипло шепчет он, и его голос вибрирует искренним желанием. — Почему ты грустишь?

Я замираю, не шевелюсь. Смотрю на него широко распахнутыми глазами. В груди, под тесным бархатом платья, ноет и бешено колотится сердце — глупое, наивное, которое так хочет верить в эти тихие, восхищенные слова, полные нежности и обожания.

— Теперь твоя очередь, — командует он.

И с него мгновенно слетает маска влюбленного мужчины. Так резко, что я аж поперхиваюсь и выдавливаю из себя короткий, сухой кашель. Я прижимаю пальцы к губам и в полном шоке смотрю на него.

— Это было… чудовищно, — выдавливаю я. — Вы так… сыграли.

Он разочарованно вздыхает, снова откидываясь на спинку сиденья.

— Женщину обмануть не сложно, Таня. Мужчину — тяжело. А женщина — она легкая добыча для хорошего актера. Ну, ты тему-то не переводи, — сердито хмурится он. — Ну-ка, сыграй для меня влюбленную дуру, которая готова в любой момент раздвинуть передо мной ножки.

Я возмущенно ахаю. Во рту пересыхает. Хочу напомнить ему о приличиях, о том, что он все-таки разговаривает с женщиной, но понимаю — это бессмысленно. Передо мной сидит самый настоящий, отъявленный мерзавец. И мне надо играть по его правилам. Ради пяти зарплат. Ради Сашкиной куртки.

Я зажмуриваюсь, делаю глубокий вдох, сдувая со лба непослушный локон. Представляю…

Представляю его — не этого циника, а того мужчину, которого я могла бы полюбить.

Я должна быть той, кто любит его бороду. Седые волоски в густых бровях. Даже эти равнодушные, колкие глаза. Его уши. Кончик носа. Ресницы…

Я открываю глаза и смотрю на него, пытаясь наполнить свой взгляд тем самым обожанием, которое только что было в его взгляде.

Герман тяжело вздыхает.

— Знаешь что? Лучше уж смотри на меня, как на злого Деда Мороза.

Я чувствую напряжение в глазах и понимаю, что я сейчас жутко выпучилась на Германа, будто… будто пытаюсь родить ежа.

— Видимо, — Герман вскидывает бровь разочарованно глядя на меня, — в твоей жизни давно не было мужчин. Выдыхай, Танюша, — он вновь откидывается назад. — Ты только не влюбись в меня, — снисходительно вздыхает, — ты совсем не мой вариант. Ничего на тебя не шевелится. Помни об этом, Танюша.

Машина почти бесшумно скользит по идеально гладкому асфальту, будто плывет по черной реке.

По обе стороны дороги, словно стражники, выстроились в безупречный ряд высокие, стройные кипарисы. Из травы, бьют мощные лучи подсветки, заливая их снизу вверх таинственным, почти мистическим светом.

Я жмусь в угол салона, стараясь дышать тише. И вот, за поворотом, появляется оно.

Я замираю, глазам своим не веря.

Огромный. Ослепительно белый. Помпезный до неприличия особняк, скорее похожий на дворец или музей, высеченный из белого камня.

Он в три этажа, с массивными колоннами поддерживая какой-то невероятных размеров балкон. И он весь подсвечен.

Десятки, сотни светильников, установленные по всему периметру, выхватывают из темноты каждую деталь, каждый завиток лепнины, каждую линию камня. Он сияет.

Перед ним — фонтан, огромная чаша, в центре которой какие-то мраморные боги или нимфы застыли в вечном танце. Струи воды, подсвеченные снизу, взмывают вверх и обрушиваются вниз с тихим, благородным плеском.

Машина медленно, почти лениво объезжает фонтан по кругу и плавно, без единого толчка, останавливается у подножия широкой мраморной лестницы, что ведет к массивным резным дверям.

Сердце ухает куда-то в пятки. Всё. Приехали.

Я машинально трясущейся рукой тянусь к рычажку двери — надо же как-то выбираться из этой роскошной тюрьмы.

— Сидеть, — раздается рядом низкий, мрачный рык.

Я замираю и недоумённо смотрю на Германа. Его профиль в свете приборной панели — твердый, непроницаемый.

— Я вам, что, собака? — вырывается у меня сиплый шёпот. Голос сдает от волнения. — Что за команды?

Он медленно поворачивается ко мне, щурится. Его темные глаза скользят по моему лицу, и в них читается легкое раздражение.

— Возможно, в твоём мире не принято, чтобы мужчина открывал дверцу женщине, — тихо, но очень чётко поясняет он. В его голосе — непоколебимая уверенность в своей правоте. — Но в моей жизни так положено. Поэтому ты, как хорошая девочка, будешь сидеть тихо. И ждать, когда я выйду первым и открою для тебя дверь.

Я откидываюсь на спинку сиденья и фыркаю:

— Играете в джентльмена?

— Я и есть джентльмен, — хмыкает он. — А ты… ты леди, — строго поясняет он.

— Я уже пожалела, что согласилась на эту глупую сделку, — сиплю я, глядя в свое отражение в тонированном стекле — напуганное и нелепое в этих бриллиантах.

Герман неожиданно подается ко мне. Его движение стремительное, как у хищника. Он нависает надо мной, загораживая весь мир, и пристально вглядывается в мои глаза. Его губы расплываются в медленной, хищной улыбке, обнажая ровные белые зубы.

— Пожалеешь ты, Танюша, — тихо, почти ласково говорит он, — в конце всего этого балагана. Вероятно, ты будешь даже в слезах убегать. А сейчас… это лишь предчувствие.

Он подмигивает мне, а затем быстро, энергично и так же внезапно отстраняется. Затем он легко и бесшумно покидает салон, мягко захлопнув за собой дверцу.

Я остаюсь одна в тишине и гуле своего сердца. Господи, во что я ввязалась?

Через стекло я вижу, как он обходит машину — широкими, уверенными шагами. Его фигура в идеально сидящем костюме кажется монолитной и невероятно мощной на фоне сияющего особняка.

И в этот момент высокие белые двери на том самом мраморном крыльце медленно, торжественно отворяются.

Появляется женщина. Высокая, стройная блондинка в платье из изумрудного атласа, которое обволакивает её идеальные формы, переливаясь при каждом движении. Она непринуждённо приподнимает руку в изящном приветствии. Её поза, её улыбка — это чистой воды превосходство и уверенность в своей неотразимости.

Герман лишь властно и надменно кивает ей в ответ, даже не удостоив её полноценного взгляда. Его внимание всё ещё приковано ко мне. Он тянется к ручке двери.

А у меня в голове настоящая паника. Как выходить? Совсем забыла! Сначала ногу выставлять? Или сначала ему руку подать? Мама родная, я обычно сама выхожу из… автобуса. Там никто рук не подает.

Я лихорадочно перебираю в памяти глупые статьи из женских журналов в очереди к гинекологу.

Пока я мечусь в мыслях, дверца распахивается. Герман галантно протягивает руку. Его ладонь открыта.

— Сначала руку, Танюша, — тихо, одними губами, шепчет он.

Я вздрагиваю и смотрю на него в полном ступоре.

— Вы что, читаете мои мысли? — вырывается у меня удивленный шёпот.

Он усмехается, и в уголках его глаз собираются морщинки.

— Да всё на твоём лице написано. Как в книжке с крупными буквами. Давай, не задерживай.

Я печально вздыхаю, собираю всю свою волю в кулак и вкладываю свою холодную, чуть влажную от нервов ладонь в его тёплую, сухую и твёрдую руку. Его пальцы смыкаются вокруг моих — уверенно, крепко, почти по-хозяйски.

Я немного наклоняюсь вперёд, перенося вес на его руку, и делаю шаг из машины.

Я стараюсь. Боже, как я стараюсь быть грациозной, плавной и ловкой! Но каблуки-убийцы, эти адские шпильки, предают меня в самый ответственный момент. Носок одной туфли цепляется за каблук другой, и я с глухим «упс!» заваливаюсь вперёд — прямо на Германа.

Он машинально, рефлекторно подхватывает меня, его мощная рука обвивается у меня вокруг поясницы, прижимая к себе. Я врезаюсь лицом в его грудь. Твёрдую, широкую.

Тишину разрывает только мой сдавленный вздох.

Первая мысль — он так вкусно пахнет. Древесной смолой, немного перца и что-то терпкое… мускус, а затем мир сужается до его груди, в которой ровно бьется сердце.

Я чувствую жар его тела через тонкую шерсть пиджака и гладь хлопковой рубашки. Он обжигающе горячий, как раскалённый камень. Чувствую его мужскую силу — скрытую, сдержанную мощь, которая исходит от него волнами.

Это пугает. Эта грубая сила, эта властность. Но в то же время… заставляет сладко испугаться. По телу бегут мурашки, а внизу живота зарождается предательское, тёплое и стыдное чувство, которое я забыла, похоронила лет двадцать назад.

В этот момент я понимаю. Очень чётко и ясно. Давно. Очень-очень давно у меня не было мужчины.

Я запрокидываю голову и смотрю на него снизу вверх, широко распахнув глаза. Его лицо совсем близко. Его карие глаза смотрят на меня с немым вопросом.

— У меня… почти получилось, — сипло шепчу я, чувствуя, как горит всё лицо.

Герман смотрит на меня, и его губы медленно расплываются в самой что ни на есть самодовольной, торжествующей улыбке.

— У тебя отлично получилось, — шепчет он. Его дыхание касается моей кожи, и по телу пробегает новая дрожь. — Я уже чувствую, как моя очаровательная Маргошечка готова порвать тебя на части. Ты специально?

— Нет. Само вышло…

— Это была прекрасная импровизация, Танюша.

Его рука на моей пояснице давит сильнее, прижимая меня к себе ещё на секунду, и я чувствую всю твердь его мускулистого тела. Его насмешливые, красиво очерченные губы так близко… Слишком близко.

Он с угрозой прищуривается, и у меня перехватывает дыхание. Этот бородатый, бесстыдный демон… Он сейчас меня поцелует.

Вот что он задумал. Он сейчас тоже, как открытая книга.

Прямо здесь, на глазах у этой самой Маргошечки. Это будет идеально, это выбесит её до чертиков, но его намерение обрывает громкий, недовольный, ледяной женский голос:

— Герман, ты не хочешь объясниться? Кого ты привёз в дом моих родителей?

Герман не отводит от меня взгляда. Его взгляд по-прежнему всматриваются в мои глаза, полным паники. Он наклоняется чуть ближе, и его шепот обжигает ухо:

— Я верю в тебя, Танюша. Помни, ты сегодня ты невероятно в меня влюблена.

Герман медленно, почти лениво разворачивается к той, чей голос не позволил случиться его наглому поцелую со мной.

Спасибо. Я бы не пережила.

Я не целовалась уже лет десять, и я уже совсем забыла, каково это, когда кто-то касается твоих губа, а затем и вовсе сует свой язык… Так, Танюша!

Фу, Танюша! Прекрати думать о языке Германа!

Движение Германа в сторону бывшей жены заставляет и меня повернуться, и его рука, тяжелая и теплая, ложится мне на поясницу, властно притягивая к своему боку.

Перед нами, в нескольких шагах, застыла та самая Марго. И боже правый, она именно так себе и представляется — бывшая жена олигарха.

Высокая, статная, с холодным идеальным блондом волос, уложенных в идеальную, будто высеченную из мрамора прическу.

Черты лица у нее удивительно правильные, четкие, благородные — и по ним совершенно невозможно дать ей те же пятьдесят, что и Герману.

Видно, что над этой внешностью трудятся лучшие косметологи города, а может, и мира.

Она просто безупречна. От безупречно острых ногтей, покрытых лаком цвета темного изумруда в тон платья, до самых кончиков длинных, шелковистых ресниц.

Ее платье — это шедевр портновского искусства, изумрудный атлас, облегающий и подчеркивающий каждую линию безупречной фигуры. Оно переливается в свете многочисленных огней особняка, и мне кажется, я даже слышу его тихий, дорогой шелест.

— Герман, ты не хочешь объясниться? — ее голос ледяной и ровный. — Кого ты привёз в дом моих родителей?

Герман лишь улыбается — широко, самодовольно и чуть свысока. Его пальцы слегка сжимают мой бок, напоминая о моей роли.

— Это моя бывшая жена Марго, — Герман Иванович улыбается с издевкой тянет ее имя на последней “о”.

— На ужин был приглашен только ты, Гера, — она щурится. — Без лишних прицепов…

— Милая, это не прицеп, — Герман Иванович смеется, прижимает меня к себе крепче. Он делает небольшую паузу, наслаждаясь моментом — это моя любимая женщина.

Я чувствую, как по моей спине пробегают мурашки от этих слов. «Моя женщина». Звучит так властно, так уверенно, так… окончательно, но все это ложь.

Чую, я буду плакать после этого вечера.

— Это смешно… — фыркает Марго и уничижительно смеривает меня взглядом, а после кривит алые губы. — Да уж, Гера, потянуло тебя после королевы на… юродивых крестьянок…

— Марго, возьми себя в руки, — говорит он строго, и в его баритоне появляются стальные нотки, от которых становится не по себе. — Сквернословие тебя совершенно не красит. И не унижай мою спутницу.

— Ты привел какую-то потрепанную потаскуху…

Кажется, мое сердце сейчас выпрыгнет из груди и ускачет по мраморным ступеням. Но внутри поднимается какая-то упрямая, горькая волна. Да, я здесь за деньги. Да, я «серая и невзрачная». Но «потрепанная потаскуха»?

Я делаю маленький шаг вперед, чувствуя, как каблуки предательски качаются на идеально отполированном камне. Поднимаю подбородок и смотрю на эту роскошную фурию.

— Я не совсем подхожу под категорию… потаскух, Марго. Но я понимаю ваши эмоции. Бывшим женам часто бывает неприятно видеть, как их бывшие мужья счастливы с другими.

В ее глазах на секунду в них мелькает неподдельное удивление и даже растерянность. Видимо, она не ждала, что «серая мышка» осмелится заговорить. Она из тех, кому не отвечают.

Она вскидывает идеально ухоженную бровь, изучающе смотрит на меня с ног до головы, и на ее губах появляется кривая, холодная усмешка.

— Не советую тебе со мной в таком тоне разговаривать, милочка, — выдыхает она, и в ее тихом голосе слышится настоящая угроза.

В этот момент высокие двери особняка снова открываются, и на свет появляется еще одна блондинка.

Молодая, лет двадцати пяти, в легком, но безумно стильном платье из белого хлопка, сшитом по стройной, юной фигуре. Она легко сбегает по ступеням, улыбаясь.

— Папа! — ее голос звонкий и радостный. — наконец, ты приехал…

Но улыбка замирает на ее лице, когда она замечает меня рядом с Германом. Она застывает на месте, недоуменно переводя взгляд с меня на свою мать.

Марго оборачивается к дочери, и ее лицо искажается гримасой презрения.

— Ваш отец, — говорит она с ядовитой сладостью, — привел к нам новую женщину, Фиса. Вот так сюрприз, да?

Герман, не обращая внимания на её слова, вновь уверенно приобнимает меня и ведет мимо окаменевшей от ярости Марго к лестнице, где застыла его дочь. Его широкая ладонь на моей пояснице слишком низко. Почти у попы. И ведь не шлепнуть его, потому что я этого бородатую падлу сегодня “люблю и обожаю”.

— Привет, Анфиса, — широко улыбается он дочери. Он кивает в мою сторону, его взгляд становится нарочито нежным. — Это Татьяна.

Потом он смотрит на меня, и в его глазах я читаю команду: «Твой выход».

Я внутренне собираю всю волю в кулак. Вдыхаю терпкий, дорогой аромат его парфюма, смешанный с легким запахом ночного цветущего жасмина из сада. Обращаю свой взор на Анфису, которая — точная копия матери, только моложе и пока без той стальной холодности, но уже чувствуется острая стервозность.

— Приятно познакомиться, Анфиса, — говорю я, заставляя свои губы растянуться в самой мягкой, самой дружелюбной улыбке, на которую способна.

Делаю небольшую паузу, чтобы мои слова точно долетели и до Марго, стоящей за спиной:

— Надеюсь, мы с тобой подружимся. Я так волнуюсь, — играю для Германа женский испуг и надежду. — У меня, кстати, тоже дочка. Чуть помладше тебя… — настал момент для отработки пяти зарплат, — она всегда мечтала о старшей сестре.

Сама в шоке от себя. Я нашла для моей дочки Юли старшую сестру. Да еще какую.

Богатую, красивую и невероятно возмущенную.

Я смотрю на Анфису с улыбкой, а она на меня с ужасом. Она явно против младшей сестры. Будь ее воля, то она бы сейчас с удовольствием запустила бы в меня своей красивой туфлей из белой замши.

Ох, наведу я тут шороху, если не буду себя сдерживать. И для истерик Маргариты ее дочери мне не придется даже их оскорблять.

Анфиса встряхивает своей шикарной копной блондинистых волос, фыркает так же презрительно, как ее мать секунду назад, разворачивается и, не сказав ни слова, торопливо взбегает по лестнице.

Дверь захлопывается за ней с глухим, но выразительным звуком, в котором слышится: «Какой бред!».

Герман тяжело вздыхает, но это наигранная печаль.

Он переводит на меня взгляд, и его карие глаза вдруг наполняются такой искренней, отеческой печалью, что я на секунду забываю, что это всего лишь игра.

Я хочу верить, что он — хотя бы тот папа, который сейчас очень расстроился, что я посмела так обидеть его дочурку.

Но это игра. Для чего нужна эта игра, я не совсем понимаю, но чую, что Герочка не для обычного веселья бесит самых близких для него женщин.

И это не мое дело.

Я тут ради пяти зарплат, а не ради разгадки сложной души богатого самодура в разводе.

— Ей нужно время, — тихо говорю я, продолжая подыгрывать Герману.

Я решаюсь на отчаянный шаг. Поднимаю руку и касаюсь его аккуратно подстриженной бороды. Под пальцами она не жесткая, а удивительно мягкая, шелковистая. Я не отвожу взгляда от его глаз и шепчу так, чтобы слышал только он:

— Она же девочка. Она тебя очень сильно ревнует. Девочки часто ревнуют пап к новым женщинам.

Герман улыбается шире, и в его глазах вспыхивает одобрение и веселье.

— Фиса девочка уже взрослая, — громко заявляет он, чтобы его точно услышала Марго. — Ей придется принять мой выбор.

И тут он переводит пристальный, вызывающий взгляд на Марго. Та стоит все на том же месте, но кажется, что она вся побледнела и напряглась, как разъяренная кошка, готовящаяся к прыжку.

Марго делает твердый, агрессивный шаг в нашу сторону. Ее каблуки отчаянно цокают по мрамору, и этот звук похож на треск ломающегося льда.

— Мои родители не поймут этого, — цедит она сквозь сжатые, практически не двигающиеся губы. Ее идеальная маска дает трещину, и сквозь нее прорывается настоящая, неприкрытая злоба. — Не поймут того, что ты привёл с собой чужую женщину, которую никто не знает и не хочет знать! Ты в своем уме, Герман?

Герман очаровательно, почти по-мальчишески улыбается и с непоколебимой уверенностью заявляет:

— Зато будут рады мои родители. Что их сын… — он делает театральную паузу, глядя прямо на нее, — вновь остепенился. Вновь под крылом женщины…

Я вздрагиваю и поднимаю на него испуганный взгляд.

— Твои родители… тоже здесь? — тихо, едва слышно выдавливаю я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Лобстеры и морские ежи внезапно кажутся мне самой незначительной проблемой в мире.

Все слишком серьезно. Я готова злить и обманывать богатую стерву, но вводить в заблуждение пожилых родителей… Это слишком жестоко. Слишком цинично.

Герман смотрит на меня, и в его глазах плещется безудержное веселье от всего этого бардака, который он устроил. Он доволен.

— Конечно, — отвечает он легко и без тени вины. — Они меня и уговорили на этот ужин. Я не считаю верным быть на ужинах с бывшей супругой за одним столом.

— А знаешь… — Марго неожиданно берет себя в руки и подплывает к нам с высокомерной царственностью. — Мне тоже вдруг стало любопытно, мой милый….

— Прости, но не твой, — вздыхаю я печально и крепко обвиваю мощную руку Германа.

Я чувствую под тканью пиджака его напряженные мышцы. Боже мой, хотела бы я увидеть какой он без одежды. Я, кажется, краснею, но мне на руку. Мне сейчас и надо быть наивной, наглой и смущенной идиоткой в глазах Марго.

— Что, прости? — спрашивает Марго, предостерегая меня холодным тоном.

— Он не твой милый, — поясняю я с той же милой улыбкой, с которой кормлю по утрам мою старую собаку бусю влажным кормом, — Герочка… он — мой.

Кажется, что весь мир замирает и что он сейчас взорвется осколками ненависти и ярости Марго.

Ее ресницы вздрагивают, по правой стороне лица пробегает едва заметный спазм…

Короче, Маргошечку корёжит от меня. Буквально.

— Твой, — ласково соглашается “мой Герочка” и касается теплой сухой ладонью моей шеи, привлекает к себе и нежно целует в висок. — Только твой.

— Я пойду переговорю с Аркадием, — шипит Марго и шагает к лестнице, — может, хоть сын объяснит тебе, что ты сейчас унижаешь всю семью.

— Или я ему объясню, что я живу дальше.

Смеется Герман, а затем, когда Марго поднимается на последнюю ступень, разворачивается ко мне. Подается вперед и шепчет:

— А ты умница.

— Я только начала, — с вызовом говорю я, пряча под напускной смелостью смущение от близости к живому тестостероновому мужику.

— Так и я тоже только начал, Танюша, — наклоняется ближе, и я непроизвольно вдыхаю его теплый выдох. — И кстати, моя мама всегда была без ума от Марго. Она со мной не говорила около полугода после нашего развода. Поэтому… — он делает паузу, — будь готова и… маму мою сильно не кусай.

— Но она меня будет кусать?

— Да, — Герман кивает.

— А если… — вызов в моем голосе становится более отчетливым и громким, — если я приручу вашу маму? М? Если я ей понравлюсь? Что тогда?

— Женюсь, — Герман скалится в улыбке.

Мы входим в дом, и у меня перехватывает дыхание.

Я стою в холле, который больше и роскошнее всего моей съемной квартиры, умноженной на десять.

Под ногами — идеально отполированный мрамор с причудливыми прожилками.

Он такой блестящий, что я вижу в нем размытое отражение своей нелепой фигуры в этом бархатном платье и убийственных каблуках.

— Разуваться же… надо? Или нет? — спрашиваю я шепотом.

— Нет, — рука Германа все еще на моей пояснице.

— Ну да, — вздыхаю я, — тут это было бы странно…

Высоченные потолки теряются где-то в полумраке, оттуда на нас смотрит хрустальная люстра размером с мой кухонный стол.

Она вся в подвесках, которые будто замерли в вечности ледяными капельками. Красиво.

Стены обшиты панелями из темного, лакированного дерева, а на них — огромные картины в массивных золоченых рамах. Сюжеты, на мой вкус, мрачноватые: какие-то важные старики в униформах, пейзажи с бурями и охотничьи трофеи.

От всей этой помпезной роскоши веет таким ледяным, музейным бездушием, что мне физически холодно.

Такие интерьеры я видела только в исторических фильмах про аристократию или… про вампиров. Господи… А вдруг я сегодня главное блюдо?

С губ срывается нервный смешок.

Герман, не отпуская своей властной руки с моей поясницы, уверенно ведет меня через холл в левое крыло, в гостиную. Дверь распахивается.

Мы делаем несколько шагов.

Гостиная — это отдельная вселенная роскоши. Воздух здесь густой. Пахнет кожей, деревом и едва уловимыми нотами дорогого парфюма, который, наверное, годами впитывался в стены.

Под ногами плюшевый ковер такой толщины, что мои каблуки тонут в нем беззвучно.

Здесь везде, еще больше хрусталя в бра на стенах, больше картин, больше лепнины на потолке и больше завитушек на мебели.

В центре — три изящных диванчика на гнутых резных ножках. Обитые парчой с сложным узором из виноградных лоз и птиц. Они стоят вокруг низкого журнального столика из темного красного дерева.

Мой взгляд скользит по обитателям этой имперской залы.

На диванчике напротив дверей сидит пожилая пара. Старичок — весь в морщинах и старческих пятнах, с редкими седыми волосиками, тщательно уложенными на макушке.

Но в его прищуренных глазах — стальное и цепкое внимание. И в этих глазах, в очертаниях скул я сразу же узнаю Германа. Это его отец. Рядом с ним — статная дама.

Седые волосы убраны в безупречный пучок, на ней строгое глухое платье бежевого цвета из тончайшей шерсти и нитка идеально подобранного жемчуга на шее.

Она наклоняется к старичку и что-то шепчет ему на ухо, мрачно и оценивающе зыркнув на меня. Жемчужные серьги в ее ушах переливаются холодным блеском.

На втором диванчике — вторая пара. И в них я безошибочно узнаю тень Марго. Такие же статные, вытянутые в струнку, чопорные и холодные.

Глаза — такие же ледяные, губы сложены в идентичную презрительную усмешку. Они синхронно осматривают меня с ног до головы, коротко переглядываются и почти синхронно поджимают тонкие губы. Родители Марго.

Атмосфера от них исходит такая, будто я только что в грязных ботинках прошлась по их стерильному ковру и плюнула им в лица.

На третьем диванчике, спиной к нам, сидит молодой мужчина. К нему пристроилась Марго и что-то яростно и быстро шепчет ему на ухо. Когда она отстраняется, парень оборачивается.

Господи. У него такая же четкая линия челюсти, темные густые брови, карие, почти черные глаза и тот же властный подбородок, что и у Германа. Это молодая, еще не обремененная сединой и бородой, копия моего босса. Его сын. Аркадий.

Это забавно я увидела, каким был Герман в молодости и каким он будет в старости.

— Здравствуй, пап, — говорит он отцу, и его голос, низкий и густой, как и у его папочки.

Затем он переводит изучающий взгляд на меня. В его глазах вспыхивает искра откровенной враждебности. Он хмурится и, не удостоив меня ни словом приветствия, отворачивается, приобнимает Марго и целует ее в висок.

— Забей, мам, — шепчет он, но я прекрасно слышу. — Ты у меня самая лучшая, самая красивая, самая любимая мамочка. Папа просто решил тебя позлить.

Ах ты, говнюк! Сразу отца раскусил, но ничего-ничего, “молодой Герочка”. Ты сам поверишь в мою игру.

Внутри у меня все закипает. Вот сейчас бы здесь мои дети! Мой младший Сашка расхреначил бы к чертям всю эту шикарную гостиную футбольным мячом вместе со старенькой Бусей, которая бы от вредности своей погрызла все резные ножки диванов, накакала бы на эти парчовые подушки и блеванула бы Марго на платье.

Старший сын Макар уже бы полез в драку с этим высокомерным Аркадием, защищая честь матери. Несколько бы зубов точно выбил.

А моя Юлька-студентка… о, она бы уже обвинила всех собравшихся в полной безвкусице, закатила бы лекцию о том, что позолота и резные ножки — это атавизм и жуткий китч. После прочитала бы им все свои конспекты по теории классового неравенства и назвала всех присутствующих наглыми и бессовестными буржуями.

Но я одна. Совсем одна против семейного вампирского высокомерия.

Я делаю глубокий вдох, медленный выдох. Натягиваю на лицо самую наивную, доброжелательную улыбк. Обвожу всех присутствующих наигранным, широко распахнутым взглядом влюбленной дурочки. Прижимаю руку к груди, чувствуя под пальцами холодное бриллиантовое колье.

— Какая приятная компания сегодня собралась! — выпаливаю я слишком звонко и восторженно. — Всем, здравствуйте!

В гробовой тишине мой голос звучит особенно нелепо. Мать Германа прищуривается еще сильнее, ее тонкие губы складываются в ниточку. Она смотрит на меня с тихой, змеиной угрозой.

— Какая очаровательная… простота к нам заявилась. Сынок, — она переводит ледяной взгляд на Германа, — у нас сегодня два исхода ужина, да? Драка твоих женщин, или я с инфарктом в больнице.

Столовая огромна. Высокие потолки тонут в замысловатой белоснежной лепнине, на стенах — дорогие шелковые обои цвета слоновой кости с едва заметным золотым тиснением.

Длинный дубовый стол накрыт белоснежной скатертью из плотного льна. И на этом всем великолепии — пиршество, от которого глаза разбегаются.

Прямо передо мной на большой серебряной тарелке возлежит на подушке из свежего салата с рукколой и каперсами огромный, алый, с раскрытым хвостом лобстер. Рядом, в хрустальных пиалах, мерцают зернистая икра, нежные паштеты, загадочные салаты в слоеных корзиночках. Воздух густой и насыщенный — пахнет сливочным маслом, дорогими травами, свежеиспеченным хлебом и, конечно, морем.

А вокруг разложен целый арсенал столовых приборов: вилки нескольких видов, ложки разных размеров, ножи…

А сколько передо мной бокалов… один пузатенький бокал, второй узкий на длинной ножке, третий что-то среднее между пузатым и узким… Это какой-то кошмар.

Спокойно не поешь и не выпьешь.

Я медленно опускаю взгляд на кучу столовых приборов и замираю, пытаясь сообразить, с чего начать.

Как едят лобстеров? Я бы ела его, как едят раков. Руками. Лобстер же просто большой морской рак.

— Вижу, ты растеряна, — раздается тихий, ехидный голос напротив.

Поднимаю глаза. Марго, бывшая жена Германа, смотрит на меня с ядовитой насмешкой в глазах. Она идеальна, как кукла в витрине: идеальная укладка, идеальный макияж, идеальное холодное выражение лица. Она прищуривается, и в ее взгляде читается чистейшей воды угроза.

— Сразу видно, что ты никогда не была на нормальных ужинах.

Родители Германа, сидящие во главе стола, перестают перешептываться и смотрят на меня с нескрываемым любопытством. Его мать, элегантная дама в жемчугах, лишь чуть приподнимает бровь. Отец смотрит строго. Сын Германа и Марго, молодой человек с высокомерным лицом, прячет усмешку в салфетке.

Я чувствую, как по спине пробегают мурашки, но внутри закипает не ярость, а какое-то азартное веселье. О, дорогая Марго, ты не на того напала.

Я из простых людей. Из тех людей, которые гоняют по подъезду крысу, что случайно зимой забежала погреться к людям.

Широко и очаровательно улыбаюсь ей в ответ.

— Я знаю только, как управляться с ложкой, вилкой и… ножом, — на последнем слове делаю акцент,

Родители Марго бледнеют и переводят взгляд на Германа, ожидая, что он заткнет меня или хотя бы извиниться за то, что я хорошо управляюсь с ножами.

Мать Германа все так же невозмутима, но я ловлю ее оценивающий взгляд.

Но это правда. Я идеально разделываю курицу, например.

— Вилка, ложка и нож, — повторяет Герман, — Танюша за минимализм за столом.

Я беру обычную вилку и с аппетитом втыкаю ее в нежное перламутровое мясо хвоста лобстера, отделяю смачный кусок и подношу ко рту.

— Мы в нашей деревне раков всю жизнь вообще руками ели, — говорю я с полным ртом, радостно жую. Мясо тает во рту, солоноватое, нежное. — И никому в голову не приходила идея их перед подачей разделывать и отрывать отдельно хвосты.

Отец Германа резко кашляет, поперхнувшись. Он хватается за хрустальный бокал с водой и делает большой глоток. Его лицо багровеет.

— Это… — он хрипит, отдышавшись, — это не раки, Татьяна. Это лобстеры. Атлантические.

Я обвожу всех медленным взглядом, тщательно проглатываю и смакую послевкусие.

— А на вкус как рак, — выношу я свой вердикт.

Рядом со мной Герман тихо хмыкает. Его плечо касается моего, и от этого прикосновения по телу разливается тепло.

Дочь Марго Анфиса медленно кладет свою вилку. Она прищуривается на меня, как кот на птицу.

— Высоко оценить нежное мясо лобстера могут лишь те, у кого развиты вкусовые сосочки на языке, — говорит она тихо. — Обычный человек, который привык есть жареную картошку с салом, конечно же, не увидит разницы между дешёвым речным раком и свежим морским лобстером.

Дрянь ты такая. Да за мою жареную картошечку с салом мой муж Людки душу готов продать, а Людка даже не ревнует по этому поводу, потому что она согласна: моя картошечка — пища богов.

Весело тычу зубчиками своей вилки в сторону возмущенной Анфисы.

— О, а вот сейчас бы я действительно не отказалась от картошечки с салом! — восклицаю я с искренним энтузиазмом. — После тяжелого рабочего дня это же самое то! Я люблю нажарить себе целую сковородочку, до хрустящей корочки, накрошить туда лучку свежего, грудинки соленой… — я закрываю глаза от наслаждения, вспоминая этот запах. — А сверху все это великолепие заполировать маринованными огурчиками. Объедение!

Сын Германа тяжело, с осуждением вздыхает и потирает переносицу.

— Папа, я даже стесняюсь спросить, — обращается он к отцу, но смотрит на меня, — где и как вы познакомились с этой… очаровательной, — он делает микропаузу, — Татьяной?

— Ооо! — не даю сказать ни слова Герману, махаю перед собой вилкой. — Я, я, я сама расскажу! И я расскажу, когда именно ваш папа влюбился в меня по уши!

Герман рядом ухмыляется. Он наклоняется ко мне, его губы почти касаются моей мочки уха. Его дыхание, теплое и с легким ароматом моря щекочет кожу.

— Мне даже самому интересно, — шепчет он так тихо, что слышу только я. — Когда именно я, по-твоему, влюбился в тебя?

Я откидываюсь на спинку стула, обвожу взглядом их лица — надменные, скептичные, любопытные. Внутри зажигается маленький, но очень озорной огонек. Ну, держитесь, аристократы. Сейчас тетя Таня вас развлечет.

Я мечтательно вздыхаю, кладу свою ладонь поверх могучей руки Германа, лежащей на столе.

Его кожа теплая, чуть шершавая, а под ней я чувствую напряжение. Он — готовый к бою хищник, а я… я сейчас его хозяйка. Хозяйка его сердца.

Пусть и понарошку, но все равно приятно.

— А у нас с вашим папой все случилось так, как во всех этих глупых романтических книгах, — говорю я томно, переводя взгляд с мрачных детей на самого Германа.

Тот лишь вскидывает в ожидании густую темную бровь, уголки его губ подрагивают от сдерживаемой улыбки. Его карие глаза, такие же, как у его сына, изучают меня с неподдельным интересом.

Что ты сейчас выдумаешь, Танюша?

— Я тайно вздыхала по моему шикарному боссу, а он совершенно не знал о моём существовании, — смеюсь я, кокетливо веду плечом. — Ну, по вашему папе у нас в офисе все вздыхают.

Анфиса и Аркадий переглядываются, и я ясно вижу в их глазах одно-единственное желание — заткнуть мне рот лобстером, перевернуть этот дубовый стол и вышвырнуть меня вон.

Родители Германа молчат. Его мать с ниткой безупречного жемчуга на шее подносит ко рту хрустальный бокал с водой.

Ее глаза, такие же цепкие, как у сына, выражают холодное, почти научное любопытство.

Им, старым волкам, интересно, как их сын, этот успешный, циничный зверь, обратил внимание на простую, немолодую разведенку с тремя детьми.

Лица родителей Марго непроницаемы. Они сидят по обе стороны от своей разъяренной дочери, как две дорогие, наряженные и абсолютно жуткие куклы-андроиды. По ним и не скажешь, что они сейчас чувствуют.

Только крошечная дрожь в руке ее отца, поправляющего бабочку, выдает внутреннее напряжение.

А вот щеки самой Марго побледнели, а глаза горят таким огнем чистейшей, ненависти, что, кажется, вот-вот прожгут во мне дыру.

— И вот однажды, — смеюсь я, — я опаздывала на работу и бежала к лифту, в котором был ваш папа. Я влетела туда и чуть не сбила его с ног!

Я хихикаю, изображая смущение.

— Вы не поверите... — округляю глаза и наигранно прижимаю ладони к лицу, чувствуя, как бриллианты впиваются в кожу. — А потом лифт остановился!

Герман, великолепный подлец, тут же подхватывает мою лживую импровизацию. Он кивает, его борода ложится на безупречный воротничок.

— Да, представляете, остановился. На тринадцатом этаже.

Я разворачиваюсь к нему, делая удивленное личико.

— Разве на тринадцатом? Я помню, что это был пятнадцатый этаж…

Герман уверенно качает головой, и его взгляд становится томным, почти влюбленным. Он играет так, что у меня по спине бегут мурашки.

— Это был точно тринадцатый этаж, Танюша. Потому что я помню свои мысли тогда: тринадцать — либо к беде, либо... — он расплывается в медленной, обжигающей улыбке, — к большой любви.

Анфиса не выдерживает. Ее вилка с тихим звенением падает на тарелку.

— Папа, прекрати! Это неприлично! Нам неприятно слушать эти... эти сказки!

Марго по другую сторону стола презрительно хмыкает. Ее алые губы искривляются.

— Действительно, полюбить Татьяну... — она делает высокомерную паузу, наслаждаясь моментом, — это, должно быть, большая беда для любого мужчины.

Я уже открываю рот, чтобы ввернуть что-нибудь колкое про то, что ее любовь явно не уберегла Германа от развода, но меня опережает звонок.

Из глубины бархатных складок моего платья доносится оглушительно громкий, дурацкий рингтон на всю столовую: «Мой сыночек, лучше всех на свете, мой сыночек, самый-самый!»

Аркадий закатывает глаза. Мать Германа поднимает бровь еще выше. На лицах родителей Марго появляется выражение, будто они только что услышали, как по стеклу поскребли вилкой.

Мои пальцы вдруг становятся ватными и непослушными. Я судорожно роюсь в складках платья, пытаясь нащупать телефон.

Это Сашка. Он никогда не звонит просто так. Что-то точно случилось. Вот же… Один вечер вне дома и мой сын во что-то влип.

С трудом ловлю скользкий корпус телефона, и из-за дрожи в руках случайно тыкаю по экрану, активируя громкую связь.

Я даже не успеваю ничего сказать, как из динамика разрывается громкий, испуганный и растерянный голос моего сына:

— Мама! Я потерял Бусю! Эта престарелая блевотушка куда-то сбежала!

Сын потерял Бусю? Маленькую вредную собачку, которая еле ходит? Я пугаюсь за мою шерстяную старушечку до боли в средце.

Потерялась моя Бусенька. Где-то сейчас ходит испуганная одна, скулит… или забилась в какой-нибудь темный подвал.

— Как потерял?! — рявкаю я, забыв обо всех манерах, о Германе, о пяти зарплатах и морских ежах. — Саша! Как ты мог Бусю потерять?!

Все за столом дружно вздрагивают и бледнеют. Никто не ожидал, что я умею так зычно и громко задавать вопросы, но с моими мальчишками иначе нельзя.

Даже Герман поворачивается ко мне, отложив вилку.

— Я с ней гулял... с поводком! — растерянно отвечает Саша. — Я с пацанами пока говорил у подъезда... а она... а она перегрызла поводок и убежала!

— Саша! — повышаю я голос уже до крика, и вижу, как Анфиса нервно сглатывает. — У Буси давно НЕТ зубов! Какого черта она могла перегрызть поводок?! Ты опять ее без поводка отпустил!

— Нет! Клянусь! Она перегрызла! — упрямо настаивает он. — У меня осталась только половина поводка… Я не знаю, блин! Может у нее, как у акулы, обратно зубы выросли? Я что-то такое читал…

— А ты не читал Саша, что мальчиков, которые врут, порют ремнем?

— Я не вру! — отвечает Саша тоже криком, в котором теперь я слышу обиду и агрессию.

В голове возникает новая печальная картина: моя старая, глупая, почти слепая болонка, бредущая по холодным улицам одна. Грудь сжимается от жалости.

Сбрасываю звонок. Торопливо встаю. Ножки стула громко скрипят о дубовый паркет, и мама Марго кривит тонкие губы:

— В приличном обществе принято к ужину телефоны отключать.

— Пошла в жопу, — заявляю я без злости и обиды, а после, совсем позабыв, что Германа — мой босс, я говорю ему, — надо Бусю найти.

Я торопливо шагаю прочь. Слышу обескураженный и шокированный шепот Анфисы:

— Она послала бабушку в жопу?

— Герман, — говорит Марго, — это неприемлемо. Она оскорбила мою мать… и ты все так и спустишь?!

— Мы поговорим об этом позже, Марго, — хмыкает Герман, — а сейчас… нам надо искать Бусю. Танюша невероятно привязана к этой беззубой собаке.

А Герман и рад, что потерялась моя собака.

Он продолжает играть для Марго влюбленного и обеспокоенного мужчину, который сейчас посреди ночи поедете искать беззубую потеряшку.

Да любую бывшую жену это выбесит.

— Герман, — слышу голос матери моего босса. Он сухой и презрительный, — твоя новая женщина сегодня невероятно опозорила себя.

— Мамуля, — Герман ласково смеется, — не рычи на Танюшу.

Я уже выхожу из столовой.

Я обещала не кусать маму Германа и я свое обещание сдержу. К тому же она мне напомнила мою старую Бусю, которая тоже любит вредничать и рычать не по делу. Это старость.

Слышу за спиной уверенные и мягкие шаги Германа, но я не оглядываюсь.

— Неплохо, Танюша, — он нагоняет меня и вновь приобнимает меня. Наклоняется к уху и выдыхает, — Моя фурия на крючке. Она в тебя поверила.

Я кидаю на Германа беглый взгляд и едва не спотыкаясь о порог.

— И то, что мы срываемся с ужина искать какую-то старую псину… — Герман смеется, и в нем проскальзывает то же неприятное и холодное самодовольство, что и в его родственниках.

— Не псину, а Бусю, — говорю я и в моем голосе пробивается обида за мою слепую и старую собачку.

Я освобождаюсь из объятий Германа, а после неловко отталкиваю его от себя и ускоряю шаг, громко цокая каблуками.

— Папа! — раздаются позади наших с Германов спин голос Аркадия.

Мы останавливаемся. Я лишь оглядываюсь, а Герман разворачивается к сыну всем телом, ловко крутанувшись на пятках.

— Ты сегодня очень обидел маму, — Аркадий выдыхает воздух через ноздри и кивает в мою сторону, — и я твой выбор совершенно не одобряю.

— Сынок, однажды и ты влюбишься…

— Любить надо достойных, — категорично заявляет Аркадий. — А ты… Ладно если бы была молодая и красивая…

— И ты тоже вместе со своей бабушкой иди в жопу, — четко и медленно проговариваю я. — Козел.

Я торопливо шагаю через весь холл и зло толкаю тяжелую двери. Глаза предательски щиплет слезами.

Все же яд этой гадкой и высокомерной семейки коснулся моей души.

— Танюша, — на мраморной лестнице под вечерним равнодушным небом меня за локоть подхватывает Герман, — все же тебя покусали, да? А так хорошо держалась.

Машина Германа медленно плывет по узким улочкам моего спального района. Я высунулась в открытое окно, и теплый ночной ветер треплет мои волосы.

— Буся! Бусенька, милая! — кричу я в темноту, и у меня уже першит в горле от крика.

Из темноты чей-то пьяный голос отвечает:

— Да заткнись ты! Чо разоралась?!

Со своей стороны Герман медленно опускает стекло. Он не кричит, он именно что рявкает, низко и грозно, будто медведь:

— Ты у меня сейчас сам заткнешься. Выйду и вытащу язык через жопу.

Из темноты не доносится ни звука, лишь испуганно поскрипывают петли где-то в подъезде. Я снова набираю воздух в легкие:

— Буся! Бусенька, это я! Выходи, моя хорошая!

— Да твою ж мать, — бурчит под нос Герман, поправляя манжет рубашки. А затем и он сам высовывается в свое, и его густой бас раскатывается по спящим дворам: — Буся!

Я вся замираю, впиваюсь глазами в густую тень под раскидистыми кустами сирени, скольжу взглядом по ржавым турникам, по песочнице на плохо освещенной детской площадке. И вдруг вижу — под пластиковой горкой мелькает белое пятно. Небольшое, пушистое.

— Остановитесь! — взвизгиваю я.

Водитель резко жмет на тормоз. Я всем телом мягко дёргаюсь вперед. Ремень больно впивается в плечо под бархатом платья.

Я торопливо тянусь к ручке двери, но Герман неожиданно грубо хватает меня за запястье и притягивает к себе. Его пальцы — словно стальные тиски. Он щурится на меня, и в свете уличного фонаря его глаза кажутся абсолютно черными и равнодушными.

— Если это не твоя Буся, — говорит он тихо и четко, — мы с водителем уезжаем. Сегодня в мои планы не входило искать слепую старую собаку.

Я поддаюсь к нему ближе и шиплю прямо в его бессовестную бородатую и красивую морду:

— Герман Иванович, вы можете прямо сейчас уже валить на все четыре стороны. Вы меня, если честно, тоже утомили. И я вас не просила возить меня по дворам. Я была готова сама выйти на поиски Буси.

— Просто я джентльмен, — парирует он так же тихо, не отпуская мое запястье. — И решил, что будет невежливо отпускать чокнутую даму одну на поиски… Иногда мое воспитание играет против меня.

— Вы заблуждаетесь насчет своего воспитания.

Я остервенело вырываю руку из его захвата. Резко распахиваю тяжелую дверь и выскакиваю в вечернюю прохладу.

Опять спотыкаюсь на этих адских шпильках, чуть не падаю на асфальт, но успеваю схватиться за дверцу. Выпрямляюсь и снова вглядываюсь в тени на площадке.

Вот оно! Из-под горки опять выпрыгивает то самое белое пятно и пугливо скрывается в кустах.

Я узнаю эту прихрамывающую, слабую трусцу. Это точно она. Моя мохнатая старушка.

— Буся! — уже не кричу, а тихо упрашиваю. — Бусенька, иди к мамочке.

Торопливо шагаю по асфальту, мои каблуки громко и неуверенно стучат по неровностям.

Перешагиваю через низенькую ограду из разноцветных реек и вступаю в песочницу. Песок хрустит, и каблуки глубоко утопают в нем.

— Бусенька... — шепчу я, пробираясь к кустам

И резко замираю. Потому что ко мне вместо Буси выскакивает черное мохнатое нечто.

Нечто скалит зубы, низко рычит и пригибает голову, готовясь к прыжку.

Это пёс. Кило этак на пятнадцать, не выше колена, в ярком красном ошейнике.

Он яростно рычит, и я медленно-медленно отступаю.

И тут из кустов выныривает моя подслеповатая Буся. Она останавливается, принюхивается к воздуху, настороженно машет несколько раз облезлым хвостиком и семенит... прямо к этому черному псу.

Рык пса нарастает, переходя в низкое, непрерывное урчание. Он не сводит с меня своего бешеных глаз.

Я отступаю еще на шаг и чувствую, как сзади меня за плечи мягко, но властно хватают сильные и горячие руки.

— Кажется, это кавалер Буси, — горячо выдыхает мне в ухо Герман, и от его дыхания по коже пробегает дрожь. — Танюша, мы кажется помешали собачьему свиданию.

Буся тем временем, прихрамывая, подходит к псу. Бодает его головой, обходит его по кругу и деловито приближается ко мне. За ней волочится обрывок поводка.

— Буся? Бусенька? — голос мой дрожит уже не от страха, а от возмущения. — Это что еще такое? Как ты могла…

Герман продолжает держать меня за плечи, его теплая грудь прижата к моей спине.

Он такой горячий…

— Теперь ясно кто перегрыз этой мадаме поводок, — шепчет он, и в его голосе слышится неподдельное веселье.

Черный пес перестает рычать. Он подбегает к Бусе, лезет носом ей под хвост, а после, прощально фыркнув, убегает в тени. Маленькая лохматая Буся садится передо мной на пушистую, когда-то белоснежную попу, поднимает ко мне подслеповатую морду и высовывает коротенький розовый язык.

Герман разжимает пальцы на моих плечах. Он обходит меня, а затем, не опускается на корточки перед Бусей. На его лице смешались брезгливость, умиление, недоумение и любопытство.

— Буся, — шепчет он, — ты похожа на старую потасканную мочалку.

Он тянет руку, чтобы погладить ее по голове. А Буся с тихим, рыком вгрызается в его пальцы беззубой пастью и начинает яростно их жевать со звуками: «Арррр-мнямням-ням аррр! Арр-мням-рр!».

Очень страшно.

Герман поднимает на меня взгляд и смеется.

— А вы похожи.

Из темноты доносится испуганный голос моего сына:

— Мама? Мама, это ты? Мама, ты нашла Бусю?.. И чья это такая мощная тачка? Офигеть… А номер какой… Три семерки… — короткий смешок, — какой-то понторез к нам пожаловал.

Буся продолжает яростно, с захлебывающимся рыком жевать указательный палец Германа.

Он лишь усмехается, низко, глухо, по-медвежьи, и ловко хватает мою лохматую разбойницу за шкирку. Рык моментально сменяется обиженным повизгиванием.

— Аррр-иии! — протестует Буся, беспомощно болтая в воздухе короткими лапками.

Но Герман уже подхватывает ее деловито на руки, прижимает к дорогому пиджаку, игнорируя ее новые попытки вцепиться беззубым ртом в его манжет. Она жует ткань, чавкает, пуская слюни на идеальную шерсть рукава.

— Буся? — вновь из темноты снова доносится голос Сашки. — Кто там тебя обижает?

Я делаю шаг навстречу, наступая острым каблуком в о что-то мягкое.

Не хочу думать, что это собачьи какашки.

— Кажется, ты в дерьмецо наступила, Танюша, — вздыхает Герман. — Но ты не переживай, я тоже вляпался пока шел за тобой. К деньгам.

Из тени под раскидистым тополем на детскую площадку выскакивает Саша. Он замирает под тусклым светом фонаря, и я вижу его во всех подробностях: черная толстовка с капюшоном, спортивные штаны, массивные белые кроссовки, которые он сам отбеливает по вечерам зубной пастой.

Его рыжеватые волосы растрепаны, а лицо, усыпанное веснушками, резко напрягается при виде незнакомца, чьи пальцы его собака яростно грызет.

— Ты кто такой? — сразу вскидывается сын. Голос ломается на полуслове, выдавая весь его подростковый напускной нахальство и настоящий испуг. — Бусю отпусти! Это моя собака.

— Какие мы грозные, — Герман беззлобно хмыкает. — Ты же с моего щелчка по лбу улетишь, мелкий.

Из темноты, из-за спины Саши, доносится другой, противный, знакомый до тошноты голос. Тот самый, что годами твердил о безденежье и о том, что он не обязан платить алименты, пока я считала копейки до зарплаты.

— Саша, блин, ты куда убежал?

Тяжелый вдох, шарканье шагов по асфальту. И к сыну выходит он. Виктор. Мой бывший муж.

Я сжимаю челюсти так, что аж больно в висках, и медленно, с агрессией выдыхаю. Воздух ночной, пахнущий пылью и скошенной травой, становится горьким.

Виктор… Худой, высокий, сутулящийся мужчина в очках с простенькой оправой. Одет он в мятые брюки и светло-зеленую рубашку с короткими рукавами, из-под которой торчат тощие, бледные руки.

Весь его вид кричит о вечной усталости и легком пофигизме.

Он замирает, увидев нас с Германом. Его взгляд скользит по моему бархатному платью, застревает на сверкающем колье, затем переползает на Германа — на его уверенную позу, на дорогой костюм, на Буську, которая теперь с интересом обнюхивает пуговицы на его пиджаке.

Виктор вскидывает бровь, поправляет очки на носу.

— Добрый вечер, — вежливо здоровается Герман, подставляя под любопытный Бусин нос большой палец.

Буся снова пытается его жевать, причмокивая с недовольным рыком.

— Ты тут что забыл, Витя? — шиплю я, чувствуя, как по спине бегут горячие мурашки ярости.

— Приехал к сыну, — мрачно отвечает Виктор, засовывая руки в карманы своих мятых брюк. — А тебя дома нет. Ты что, нашего сына одного оставила?

— Ой, ну надо же, ты вспомнил, что у тебя есть сын! — охаю я. — Может, заодно вспомнишь и про алименты, Витя? Или память избирательная? И твоему сыну уже не два года, а двенадцать.

Я хмурюсь и непроизвольно сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони. Готова кинуться на него с кулаками.

Виктор — мой позор, от которого я умудрилась родить трех детей! И только на третьем ребенке я поняла, что вышла замуж за лентяя, неудачника и слюнтяя.

— Мам, — Саша хмурится и кивает головой в сторону Германа. Его взгляд полон подозрения. — Кто этот мажор?

Герман тихо смеется. Звук низкий, бархатный, такой чужой в этом захолустье.

— Молодой человек, я по возрасту не могу быть мажором.

— Мажор не про возраст, — парирует Саша, щурясь. — Мажор про состояние души.

— Ты ответишь на вопрос сына? — Виктор делает шаг вперед. Его плечи напряжены. — Кто это рядом с тобой?

О, и я знаю, как я отвечу на этот вопрос.

Увлекательная игра “Танюшка+Герочка=ЛЮБОВЬ” продолжается.

Я кидаю беглый взгляд на Германа. Наши взгляды на секунду пересекаются. В его карих глазах я читаю холодный, хищный азарт и… разрешение. Он ждет моего хода. Ждет спектакля.

Он развлекается.

Ему, похоже, очень скучно жить эту жизнь, в которой есть лобстеры и морские ежи, но нет вкуса жизни.

И я понимаю, что тоже не могу и не хочу представлять Германа как босса. Не перед человеком, который годами унижал меня, выжимал все соки и бросил с тремя детьми на руках.

В груди закипает сладкое, ядовитое желание подразнить его, уколоть, позлить.

Имею право немного пошалить. Моя жизнь тоже до этого момента была унылой и серой, а сейчас сердце бьется часто и дышится глубже.

Я медленно выдыхаю, сглатывая комок нервного кома в горле. Делаю шаг назад, к Герману, и беру его под локоть. Ткань пиджака под пальцами теплая и мягкая. Чувствую под ней твердые мышцы. Прижимаюсь к его боку, стараясь изобразить кокетливую улыбку.

Буся на руках Германа тоже замерла с вражеским пальцем в беззубой пасти. Косится мутными глазами в сторону моего бывшего мужу и тяжело дышит.

Надеюсь, Буся не помрет.

— Виктор, Саш… — голос мой звучит чуть выше обычного, неестественно. — Это Герман, — выдыхаю имя босса так томно, как только умею, — мой… мой мужчина, — Делаю паузу, наслаждаясь напряженным молчанием и на вдохе Сердце отбивает три мощных удара.

Как сладко и приятно представлять Германа “моим мужчиной”. Даже понарошку.

Он — Альфа-самец. Он даже в свои пятьдесят лет пышет тестостероном и силой, и эта сила, эта энергия, эта аура сильного самца цепляет мои женские инстинкты.

Лицо Виктора, как на замедленной съемке, меняется. Сначала просто недоумение. Потом щеки начинают медленно заливаться багровой краской. Он снимает очки, протирает их краем рубашки, надевает обратно, как будто надеется, что это галлюцинация.

— Твой… что? — его голос растерянно хрипит.

— Кто, — поправляет его Герман и идет на грубую провокацию. — У тебя проблемы не только со зрением, но и со слухом.

Герман вытягивает палец из пасти Буси, и затем его рука опускается мне на талию. Тяжелая, теплая, владеющая.

— Мам, ты что, обалдела? — фыркает Саша. Он смотрит на Германа с откровенной враждебностью. — Ты с этим… бородатиком?!

Главное, не засмеяться. Сашка как всегда в порыве неконтролируемых эмоций вместо того, чтобы смачно оскорбить врага, говорит очаровательную нелепицу.

Он с детства всегда был таким.

Короче, перевожу. “Бородатик” на языке моего сына — очень нехороший человек, у которого нет ни стыда, ни совести. и которого он всей душой презирает.

Герман коротко кашляет, и я понимаю, что он тоже с трудом сдерживается от смеха. Потом поворачивает голову ко мне. Его борода касается моей щеки, немного царапает:

— Танюша, случилось то, чего я боялся… Я не понравился твоему сыну.

— Ну, сыновья всегда ревнуют маму…

Герман издает тихое, похожее на урчание «ммм», и его пальцы слегка сжимают мой бок. Он явно получает удовольствие.

Саша издает звук, похожий на то, как будто он подавился жвачкой. Он в ярости.

Прости, сынок, но я на пермию от Германа ивановича куплю тебе игровую приставку.

— Пап, давай набьем ему его бородатую морду! — агрессивно рявкает Саша. — он маму лапает, блин!

— Милый, — шепчу я. — Мама имеет право на личную жизнь

Я вижу, как в глазах Виктора борются злость, непонимание и какая-то жалкая, ущемленная досада.

Он привык, что я — это замученная, вечно уставшая женщина в стоптанных балетках и с пакетом из супермаркета. А перед ним — кто-то другой. Незнакомый.

— Подержи Бусю, душа моя, — Герман вручает мне мою старую рычащую болонку, которая, похоже, не хочет прощаться с сильными и властными руками моего босса.

Я забираю Бусю, и она тяжело разочарованно вздыхает с тихим присвистом.

— С тобой, шкет, — Герман мрачно смотрит на Сашку, — я драться не буду. Ремнем выпороть — да, могу, но драку устраивать не стану, — стягивает пиджак с широких плеч.

Сашка сейчас лопнет от ярости и ревности.

— Но если твой отец, — Герман переводит взгляд на Виктора, — решит показать мне, как он недоволен тем, что я лапаю его бывшую жену, то… — с угрозой встряхивает пиджаком и кидает его на перекладину турника, — я готов.

— Пап, — Сашка поднимает взгляд на Виктора, — наваляй ему, — аж подскакивает от нетерпения, — покажи этому мажору!

Сердце колотится в такт Бусиному сопению. Я прижимаю к груди теплый, дрожащий комочек шерсти, а сама не могу оторвать глаз от Германа.

Он неспеша, с какой-то смертельной грацией отстегивает запонки. Под тусклым желтым светом уличного фонаря они вспыхивают ослепительными белыми искрами — наверное, бриллианты.

Никто за меня никогда не дрался. Никогда.

За все мои сорок пять лет. Даже в юности, когда мой бывший муж Виктор еще делал вид, что ревнует, он лишь брюзжал и закатывал глаза.

А тут… этот бородатый циник, этот самодур… закатывает рукава своей безупречно белой рубашки, обнажая крепкие, загорелые предплечья с выпуклыми, набухшими венами.

Он смотрит на Виктора мрачным, тяжелым взглядом хищника.

— Ну что, папаша, — его голос низкий и вибрирующий в вечерней прохладе. — Набьешь морду бородатому мажору?

Он скидывает руки в стороны, будто расправляет крылья. Такой широкий, мощный, настоящий. Ряд с ним мой бывший муж Виктор кажется бледной, худосочной тенью.

Виктор нервно поправляет очки на своем тонком, костлявом носу. Его кадык предательски прыгает на худой шее.

— Я человек из интеллигентной семьи, — заявляет он, и в его голосе слышится противная, знакомая до тошноты высокомерная слабость. — И не считаю, что сейчас есть место для драки. Это удел быдла.

Он презрительно приподнимает свой слабый подбородок и переводит взгляд на меня. В его глазах — упрек и брезгливость.

— Ну что же, Таня, ты нашла себе пару подстать. Поздравляю.

— Пап! — Сашка аж подпрыгивает от возмущения. — Ты что, не будешь драться? Ты должен!

Виктор смотрит на сына с таким снисхождением, будто тот — несмышленый младенец. Он приглаживает его рыжеватые вихры, поправляет капюшон.

— Я всегда был против насилия, сынок, ты же знаешь. Ничего насилием нельзя решить.

Он вздыхает:

— Ладно, Сашок, я поеду домой. Потом тебе позвоню, встретимся с тобой один на один. Без мамы, — он бросает презрительный взгляд на Германа, — и без ее хахаля.

Герман лишь разочарованно хмыкает, а Виктор, поджав хвост, торопливо уходит. Перешагивает через низкую, покосившуюся ограду песочницы и растворяется в темноте между панельными домами.

Саша стоит, опустив голову.

Он напряженно трет ладонью лоб, и у меня сердце разрывается от жалости. Мой мальчик.

Мой милый, веснушчатый мальчик, который в очередной раз увидел, что его отец — пустое место. Я делаю шаг к нему, хочу прижать его к себе, вдохнуть знакомый запах, ощутить его колючие волосы щекой, сказать, что все будет хорошо.

Но он резко поднимает голову. Его глаза, полные слез обиды и ярости, устремлены на Германа.

— Тогда я сам с тобой разберусь! — он глухо рычит, как загнанный зверек, и с яростью задирает рукава своей толстовки. — Это вопрос чести!

И он кидается на Германа.

— Не надо, Саша, — взвизгиваю я, а Буся на моих руках гавкает.

Герман даже не шевелится. Он лишь слегка отставляет одну ногу назад для устойчивости и…

Когда Сашка уже рядом, когда он заносит кулак для удара, он играючи уклоняется и отходит в сторону с коротким смешком:

— Танюша, а он явно не в отца пошел.

Сашка чуть не падает от инерции, которая заносит его вперед. Он резко останавливается и разъяренно оглядывается на Германа:

— Дерись! Трус!

— Герман не будет с тобой драться…

— Замолчи, мама немедленно! — рявкает Саша на меня, и удивленно замолкаю, — ты не понимаешь! Это дело чести! Не лезь!

Я уже хочу признаться Саше, что я соврала насчет Германа и нашего романа, но мой босс вздыхает:

— Как мне с тобой драться, пацан, если ты даже не умеешь руку держать?

— Это я не умею? — охает Саша.

— Ты, — Герман делает шаг к моему сыну, — ты на меня кинулся, как… придурочная сопля. Так драку не начинают, мой дорогой. Так только можно опозорится.

— Герман, — шепчу я, понимая, что сейчас мой босс начнет моего сына учить премудростям драки, — остановись…

— Молчать, женщина, — бросает он, не удосужившись даже взглянуть на меня, — тебе не понять.

— Да, мам, — Сашка медленно и с угрозой разворачивается к Герману, — тебе не понять. Ну, покажи, дядя Мажор, как надо начинать драку.

Сижу на холодной лавочке и смотрю, как Герман и Сашка ходят кругами по песочнице, будто кот и котенок перед дракой. Воздух холодный, пахнет пылью, скошенной травой и немного мочой. Видимо, кто-то в кустах справил нужду.

Буся на моих коленях сопит носом, ее теплый, дрожащий комочек успокаивает меня. Я машинально глажу ее по спутанной шерстке, чувствую под пальцами биение ее маленького сердца. Оно бьется так же часто, как мое.

— Ну что, шкет, — раздается низкий, спокойный голос Германа. — Давай, покажи мне, как ты защищаешь честь матери.

Саша, красный от злости, снова кидается на него, пытается ударить в плечо. Но Герман, кажется, даже не двигается — он просто делает едва заметный шаг в сторону, и кулак сына со свистом рассекает воздух. Саша чуть не падает, не встретив ожидаемого сопротивления.

А потом Герман сам делает молниеносное движение. Его кулак со свистом летит в живот Саше. Я замираю, сердце проваливается куда-то в пятки, но удар снова останавливается в сантиметре от тела сына. Только воздух шевелит тонкую ткань его толстовки.

— Черт! — даже в полумраке видно, как лицо Саши заливается густым багрянцем. — Да блин!

— К драке, — говорит Герман, не спуская с него снисходительного изучающего взгляда, — надо подходить с холодной головой и трезвым умом. — Он прищуривается, и тени на его лице становятся резче. — Только тогда есть шанс одержать победу. И еще выдержка поможет не покалечить, и не убить кого-то по дурости.

— Да ты задолбал умничать! — рявкает Саша и резко подается вперед, пытаясь нанести удар по его лицу.

На этот раз Герман не уклоняется. Он ставит блок — его предплечье встречает руку Саши с глухим, костяным щелчком. Саша ахает от неожиданности, а Герман, используя его импульс, сам подается вперед. И снова его сжатый кулак замирает у самого носа ошарашенного сына.

— Гнев тебе мешает, — голос Германа ровный, лекторский, и это бесит еще больше. — Мешает оценить противника. Мешает заметить, куда движется мое тело. Мешает думать. — Он делает паузу. — Ответь, Саша, какая цель у тебя в этой драке? Выпустить пар или преподать мне урок, что лапать твою маму мне нельзя?

— Преподать урок! — шипит Саша, и его грудь тяжело вздымается.

Герман усмехается, и его белые зубы ярко сверкают в темноте.

— А можно ли назвать учителя хорошим, если он на уроках психует, кричит и не контролирует свою агрессию?

Саша резко останавливается. Опускает руки. Стоит и тяжело дышит. Щурится на Германа. В его взгляде я вижу борьбу — ярость и просыпающееся любопытство. Он делает глубокий вдох и выдох.

— Тогда это придурок, а не учитель, — наконец выдает он.

— Мальчики, — не выдерживаю я, и мой голос звучит хрипло и неуверенно. — Может быть, хватит?

— Душа моя, — оборачивается ко мне Герман, и в его взгляде мелькает та самая хищная усмешка. — Пока твой сын не нанесет мне хотя бы один удар, я не…

Он резко замолкает.

Потому что в следующее мгновение кулак Саши со всего размаху впечатывается ему в щеку.

Голова Германа резко дёргается в сторону. Раздается глухой, сочный щелчок. Герман замирает на месте с широко раскрытыми глазами. На его лице — чистейшее, неподдельное удивление. Он медленно проводит ладонью по щеке, а потом по бороде.

А Саша стоит, торжествующий. Он всхрапывает от возбуждения, ликующе отскакивает назад и вскидывает руки, как победитель на ринге.

— Во-о-т тебе и урок, дядя! — смеется он. — Во время драки отвлекаться на баб нельзя!

— Это я баба? — охаю я и растерянно смотрю на Бусю, которая тоже возмущенно бухтит на Сашу.

Он деловито разворачивается на пятках, проходит мимо меня, застывшей с открытым ртом. Он останавливается, самодовольно вскидывает подбородок и натягивает на свои вихры капюшон.

— Всё, мам, пошли домой. Я дал в рожу твоему бородатому хахалю.

Я медленно поднимаюсь со скамейки. Буся на руках и зевает во всю свою беззубую пасть, будто все эти мужские глупости ей невероятно наскучили.

Мой взгляд встречается с взглядом Германа. Он все еще трет щеку, но в его карих глазах нет ни злости, ни возмущения. Там снисходительное веселье.

Он смотрит на меня, и уголки его губ медленно ползут вверх.

Я слабо улыбаюсь ему, чувствуя, как краснею.

— Мне, пожалуй, пора.

— Ладно, мам! — несется из темноты уже самодовольный голос Сашки. — Так уж и быть, я разрешаю тебе поцеловать на прощание этого дядьку Мажора. Только чмокнуть, и все! Без языка!

Как он мог?!

Эта мысль бьется в висках болью и раздражением.

Я залпом выпиваю остатки ледяной воды из хрустального стакана.

Отставляю стакан с тихим стуком на низкий кофейный столик из темного дерева, чуть не задевая разложенные глянцевые журналы об искусстве, которые никто никогда не читает.

Я откидываюсь на спинку глубокого кресла, обитого шелковистым, холодным на ощупь бархатом цвета спелой вишни.

Кончиками пальцев, отточенными маникюром, я начинаю медленно, с нажимом массировать виски. Под кожей продолжает пульсировать отвратительная, тупая боль.

На диване напротив, как две высеченные из мрамора скульптуры, восседают мои родители.

Спины — прямые, лица — маски вечной, непроницаемой аристократической невозмутимости. Но я-то знаю это легкое подрагивание ноздрей у отца и едва заметную искорку презрения в маминых глазах. Они наблюдают за моим крахом. И им противно.

— Милая, — раздается наконец тихий, как шелест высохших листьев, голос моей матери. Она поправляет жемчужное колье на своей дряблой, но все еще царственной шее. — Я же тебе говорила, что ты слишком долго мурыжила Германа. Играла в гордую принцессу.

Я лишь тяжело вздыхаю, закрывая глаза. Но внутри все клокочет. Дикое, яростное возмущение, от которого сводит челюсть.

Мне было до тошноты гадко видеть его с этой… этой теткой!

В этом ужасном бархатном платье и кричащих бриллиантах! Какая пошлость! Фу!

В ней не было ни капли молодости! Ни намека на яркую сочную сексуальность, на которую обычно клюют все мужики.

Особенно в возрасте Германа! Они к двадцатипятилетним тянутся, к упругим телам и глупым глазкам!

А он… Он при своей власти, своих деньгах, своих связях… Выбрал это. Ровесницу. Замухрышку. Разведенку с кучей детей и старой собакой.

Не понимаю!

Значит… Значит, это по-настоящему? Эта… любовь? Вопреки всему? От одной этой мысли во рту появляется мерзкий, горький привкус, словно я разжевала аспирин.

— А мы этот ужин, — вступает отец. Его голос низкий, усталый. — Хотели организовать именно для того, чтобы вы с Германом наконец сделали друг к другу шаг. Помирились. Вернулись к разумному диалогу.

Он тяжело, с шумом выдыхает, отчего его седые усы колышутся, и папа с осуждением качает головой. Смотрит на меня так, будто я не его дочь, а неудачный бизнес-план.

— Видимо, теперь поздно, — мама пожимает плечами.

— Такие мужчины, как Герман, — продолжает папа снисходительно, растягивая слова, — никогда не остаются одни. Он, он и так… — отец делает паузу, подбирая выражение, которое больнее всего меня ранит, — после вашего развода довольно продолжительное время пытался вернуть тебя. А ты крутила носом. Мнила себя выше всех.

Я не выдерживаю. Вскакиваю на ноги. Каблуки больно впиваются в персидский ковер. Только жгучую, удушающую ярость.

— Я хотела его наказать! — рявкаю я, и мой голос, обычно такой томный и бархатный, звучит хрипло и уродливо, как у рыночной торговки. — За его бесконечные измены, папа! Он должен был понять, что я настроена серьезно! Что я не какая-то дурочка, которую можно безнаказанно унижать!

Отец лишь поджимает тонкие, бледные губы, закатывает глаза к потолку, украшенному лепниной, и снова тяжело вздыхает. Этот вздох говорит красноречивее любых слов: «Какая же ты глупая, дочка».

— Показала, — цедит он наконец. — Показала свою гордость. И теперь рядом с ним какая-то… — он брезгливо морщится, — престарелая шалава.

От этих слов во мне что-то обрывается. Комок обиды и ревности подкатывает к горлу, горячий и соленый. Я с силой сжимаю веки, накрываю лицо ладонями.

Я отворачиваюсь от родителей, от их холодного, высокомерного спокойствия.

Слышу мягкий шороск шелка. Это мама поднимается и неспешной, величественной походкой подходит ко мне. Ее духи накрывают меня с головой.

Она обнимает меня со спины. Ее дряблая, холодная щека прижимается к моему плечу. Ее шепоток ползет прямо в ухо, противный, шипящий:

— Ты теперь должна вернуть его. Обратно в нашу семью. Достаточно поиграла в гордую королеву. Пора включать голову. Этот… ужин с серой мышкой — уже серьезно. Ты можешь потерять его навсегда.

Я медленно поднимаюсь с холодной лавочки. Бархат платья неприятно липнет к вспотевшей коже. Буся на моих руках утыкается мокрым носом в мою ключицу. Бухтит что-то неразборчивое на своем собачьем.

Делаю несколько шагов по песку, который противно хрустит под убийственными каблуками.

Герман тем временем снимает свой пиджак с перекладины турника.

Он не надевает его, как обычный мужик — суетливо засовывая руки в рукава и дергая плечами. Нет.

Он деловито встряхивает пиджак, и одним широким, отработанным движением накидывает на свои могучие плечи. Пиджак ложится идеально, будто сам стремится облечь эту властную фигуру.

По Герману сразу видно — человек при деньгах. При серьезных деньгах и такой же серьезной власти.

В каждом его движении — хищная уверенность, от которой по спине бегут сладкие мурашки.

Он подходит ко мне. Его большая, теплая рука тянется к Бусе. Уверенные альцы скребут ее за ухом. Моя старая разбойница зажмуривает свои подслеповатые глазки, блаженно вытягивает шею и даже причмокивает беззубой пастью.

— Какая ты кайфушка, Буся, — хрипит Герман тихим, обволакивающим голосом.

И по моим голым рукам пробегает новая волна мурашек — теплых, щекотных, предательских.

Я не против того, чтобы Герман и меня почесал за ушком.

Он поднимает на меня взгляд. Время замедляется. Темные глаза Германа затягивают, как черные дыры. В них плещется что-то опасное и манящее. Сердце глухо колотится под тяжелым бархатом.

Мне кажется, что сейчас должно случиться то, что случается в глупых романтических книгах. Он обхватит мое лицо своими большими, теплыми ладонями. Наклонится. Его борода коснется моей кожи, колючая и мягкая одновременно.

А потом он нагло и властно поцелует меня. Прямо с языком. Глубоко, без спроса, заберет все мое дыхание.

И я, конечно, возмущенно вскрикну. А может, даже укушу его за наглый язык. До крови. Отшатнусь и назову его бессовестным подлецом. А потом побегу в темноту, прижимая к груди Бусю, с бешено бьющимся сердцем и дурацкой, смущенной улыбкой на лице.

А он останется стоять здесь. Будет смотреть мне вслед с наглой ухмылкой и тихо скажет в ночь: «Все равно ты будешь моя».

Но жизнь — не сказка. Не сюжет женсокго романа.

Интимную тишину разрывает настойчивая, вибрирующая трель.

Герман резко отводит руку от Бусиной головы. Его лицо становится сосредоточенным и деловым. Он торопливо засовывает руку в карман дорогих брюк и достает тонкий, темный смартфон.

Экран вспыхивает ослепительным белизной в темноте. И на нем — фотография. Очень откровенная.

Юное тело в черном кружевном белье. Стройная фигура с упругими, наливными яблочками, едва прикрытыми ажурными чашечками. Ноги до небес. Я узнаю эту укладку, эту безупречную кожу. Катя. Его секретарша.

У меня в горле пересыхает.

Вслед за фотографией прилетает сообщение. Я не успеваю прочитать текст, но вижу только начало: «Милый, это я…»

Герман самодовольно усмехается. Уголки его губ ползут вверх. Он быстрым движением большого пальца касается экрана и печатает ответ. Я вижу только последние слова: «… через тридцать минут буду.»

Он выключает телефон, прячет его в карман и поднимает на меня взгляд. В его глазах не осталось и следа от того бархатного тепла, что было секунду назад. Только холодная практичность начальника, довольного выполненной работой.

— Вы сегодня отлично справились с поставленной задачей, — говорит он ровным, лишенным эмоций голосом. — Премию получите завтра до обеда. А сейчас я объявляю вечер завершенным.

Он кивает мне коротко, поправляет воротник пиджака. Песок неприятно скрипит под его подошвами, когда он разворачивается и уверенной походкой удаляется к своей темной, бесшумной машине.

Буся на моих руках печально смотрит ему вслед. Открывает свою маленькую, беззубую пасть и издает тихое, жалобное поскуливание. Оно перерастает в тоскливый, прерывистый вой.

— Вот же козлина, — выдыхаю я.

— Мама, мне Саша всё рассказал! — щебечет в моём дешевеньком смартфоне голос Юльки, такой звонкий и взволнованный, что у меня аж барабанные перепонки сводит. — Я теперь тоже хочу немедленно познакомиться с твоим новым кавалером!

Она издаёт короткий, взволнованный смешок.

— Сашка его так описал… «Бородатик-мажор на тачке с тремя семёрками»… — Тут Юля уже полноценно смеётся, и этот смех такой заразительный, домашний. — Ну, я вся заинтригована, мама!

Я медленно шагаю по утреннему коридору офиса, мимо одинаковых унылых кабинетов.

В правой руке я мёртвой хваткой сжимаю ручки пакета из плотного глянцевого картона. В нём лежат смятое чёрное бархатное платье и коробочки с ледяными бриллиантами. В подмышке неудобно зажата коробка с теми самыми адскими шпильками-убийцами.

— Ты такая скрытная, мама! — Юля опять смеётся, и мне до боли хочется оказаться сейчас дома, на кухне, а не здесь, в этом стерильном мире. — Мы даже и подумать не могли, что у тебя мужчина появился! — Она делает паузу и понижает голос до шёпота. — Сашка и Макару позвонил. Макар озадачен, немного недоволен, и, возможно, мы можем спрогнозировать драку Макара с твоим новым кавалером, но…

— Подожди, Юлечка, — перебиваю я её, стараясь, чтобы голос звучал тихо и уверенно, а не так, как будто я только что пробежала марафон. — Не гони коней.

Я закусываю кончик языка, пытаясь отрезвить себя. Всю эту ночь я не могла сомкнуть глаз.

Обнимала печальную, всхлипывающую во сне Бусю, уткнувшись лицом в её колючую шерстку, и прокручивала в голове один и тот же момент.

Как этот наглый и бессовестный бородатый козлина бросает меня посреди детской площадки и укатывает в своей тёмной, бесшумной машине к своей сладкой, молоденькой Кате.

Это была ревность. Самая противная и гадкая ревность из всех возможных. Ночная ревность. Та, что заставляет женщин ворочаться на простынях, кусать губы до крови, грызть ногти и рвать на голове волосы.

— Ну, мам, — тянет недовольная Юля. — Я хочу увидеть его. Я хочу познакомиться. Давай на этих выходных. Всё! — она повышает голос до командных ноток. — Я решила. На этих выходных ты меня и Макара знакомишь с новым кавалером. Мы должны проверить его на прочность.

Я открываю рот, чтобы выдохнуть правду. Что никакого кавалера нет. Что это был фарс, цирк, унизительный спектакль за пять зарплат. Но Юля не даёт мне и шанса.

— Ладно, мне на пару надо! Целую! — раздаётся её бодрый голос, и связь обрывается.

В телефоне — короткие, безучастные гудки.

С тяжёлым вздохом, от которого в груди ноет, я прячу телефон в карман своего старенького, укороченного пиджака.

Подхожу к тяжёлой дубовой двери с табличкой «Герман Иванович Петров, Генеральный директор». Обхватываю вспотевшей ладонью холодную бронзовую ручку, давит вниз. Дверь с тихим щелчком поддаётся.

И мой взгляд сразу натыкается на Катю.

Она сидит за своим идеальным стеклянным столом и смотрит на меня поверх плоского монитора. В её глазах — привычное высокомерие.

Сегодня она в облегающем платье цвета горького шоколада, от которого её кожа кажется ещё белее, а сочные губы ярче.

Катя с угрозой клацает кнопкой мышки, убирает руку с клавиатуры и прищуривается.

— Здравствуйте, Татьяна.

Я приподнимаю подбородок, делаю решительный шаг вперёд и захожу в приёмную. Дверь с тихим щелчком закрывается за мной.

— Герман Иванович у себя? — спрашиваю я, и, к своему удивлению, в голосе нет и намёка на дрожь.

— А по какому вопросу? — с презрительным высокомерием тянет Катя, обводя меня взглядом с ног до головы.

Её взгляд задерживается на моём дешёвом пиджаке и на картонном пакете в моей руке.

— По вопросу реквизита, — отвечаю я и приподнимаю пакет. Изнутри мягко стукается коробочка с бриллиантами. — Надо бы вернуть.

Катя медленно, как хищница, встаёт из-за стола. Поправляет и без того идеально сидящее платье на крутых бёдрах и подплывает ко мне.

Между нами остаётся всего шаг. Она протягивает руку с длинными, идеально покрытыми лаком ногтями. Её пальцы холеныые, бархатные.

— Можете реквизит вернуть мне, — говорит она с лёгкой усмешкой.

Я чувствую, как по спине пробегают мурашки. Но внутри что-то щёлкает. Вспоминается её фото в чёрном кружеве на телефоне Германа. Вспоминается её влажный, голодный стон в тёмном коридоре.

— Я отдам лично, — вдруг и неожиданно для самой себя заявляю я строго и безапелляционно. — Это была личная договорённость между мной и Германом Ивановичем. Он меня ждет.

Я вру. Я нагло вру.

Зачем?!

Глаза Кати сужаются до щёлочек. Она делает ещё полшага вперёд. Мы почти соприкасаемся. Её цветочный парфюм вызывает во мне тошноту.

— Что за глупость? — тихо, почти шипит она. — Ваша роль сыграна.

Её слова бьют точно в больное. В самое нутро. Но я не отступаю.

Пошла ты в жопу, Катя. Раз я начала лгать, то пойду до конца. Не знаю зачем, но мне срочно надо к Герману.

— Одна роль сыграна, — говорю я, глядя ей прямо в глаза. Я чувствую, как краснею, но надеюсь, что она примет это за гнев, — но будет и вторая роль.

— Это же какая? — шипит Катя мне в лицо.

Но тут бесшумно приоткрывается дверь кабинета Германа, и на пороге появляется он сам.

Он едва заметно прищуривается. Сначала смотрит на меня, потом на Катю. Анализирует ситуацию и, вероятно, чувствует это напряжение, что искрит между мной и его сладкой девочкой. Вздыхает:

— Вы, что, драться удумали?

Герман самодовольно хмыкает:

— Девочки, я против женских драк.

Он прячет руки в карманы своих идеально сидящих брюк и смеётся — хрипло и бархатно.

— Они всегда некрасивые, визгливые и очень жестокие, — а после с осуждением вздыхает, — а еще женщины не умеют себя вовремя останавливать.

Я оглядываюсь и замираю, впиваясь в него яростным взглядом.

Боже, как он выглядит! Эти брюки, обтягивающие мускулистые бедра, белоснежная рубашка, расстегнутая на несколько пуговиц…

Под тонкой тканью чётко угадывается рельеф мощной груди и плечей. Он весь такой небрежный, расслабленный, но в то же время в нём чувствуется дикая мужская сила и уверенность, от которых я забываю, как дышать.

И ведь он знает, что хорош собой. Знает, чертила бородатая. Я по глазам вижу!

— Герман Иванович! — начинает возмущённо Катенька, но я перебиваю её тихой усмешкой.

Я окидываю её тем же презрительным взглядом, которым она встретила меня сегодня. Сверху вниз. От идеальной укладки до острых каблуков.

Катя, не ожидавшая такой дерзости от меня, выпучивает на меня свои большие красивые глаза и приоткрывает рот, позабыв, что хотела сказать.

А реснички у “сладкой девочки” нарощенные. Хорошо и качественно нарощенные, но не свои.

— Рот закрой, а то муха залетит, — говорю я, а затем двумя пальцами коснувшись подбородка Кати, вынуждаю сомкнуть сочные губки.

Она в шоке. Я, если честно, тоже. Я никогда не была такой стервой. Я — серая невзрачная мышь, которой уже 45 тихих и скромных лет.

После решительно разворачиваюсь на носках и уверенно плыву в сторону Германа, не обращая внимания на шокированный и негодующий взгляд глупой секретарши.

Пусть переваривает. Пусть знает, что и мышь может укусить.

Кстати, кусаются мыши больно и до крови. Как и хомяки. У моего старшего сына был в детстве агрессивный психованный хомяк. Все наши пальцы в мясо искусал и мы все его боялись.

Герман с интересом наблюдает за происходящим.

Он даже не скрывает своего мужского любопытства, и высоко вскидывает густую тёмную бровь, когда я твёрдым шагом прохожу мимо него. Я чувствую на себе его тяжёлый, изучающий взгляд.

У самой двери медленно оглядываюсь на него. И вижу, что он тоже обернулся на меня через плечо. В его карих глазах вспыхивает недоумение.

Но он не останавливает меня. Не тормозит и не прогоняет. А значит, я имею полное право сейчас нагло войти в его кабинет, гордо вскинув голову.

Что я, собственно, и делаю. Коленом толкнув приоткрытую тяжёлую дубовую дверь, я королевой вхожу в его святая святых. Воздух совсем другой. Тоже какой-то властный и опасный: пахнет кожей, деревом и его терпким парфюмом с нотками черного перца..

— Какого чёрта? — раздаётся из приёмной злой, визгливый шепот Кати. — Пауза, Герман?!

— Хороший вопрос, Катюша, — соглашается с ней Герман, его шаги бесшумны за моей спиной. — Вот я и узнаю, какого чёрта тут происходит. А ты, моя милая, приготовь мне кофе. Будь умничкой.

Сердце колотится бешено и громко. Я не узнаю свой собственный голос, когда на повышенных тонах заявляю:

— И я бы тоже не отказалась от кофе, Катюша! С молоком и с сахаром!

Внутренне содрогаюсь от своего хамства и нахальства. Я совершенно не понимаю, что со мной происходит. Я не могу себя контролировать. Будто в моё тело вселилась другая Татьяна — наглая, хамоватая и пробивная тётка, которая, вероятно, в силах даже завалить этого бородатого циника на его широкий дубовый стол и взять его силой.

— Я не буду ей готовить кофе! — шипит зло Катя из приёмной. — Вот же… Стерва!

Герман бесшумными хищными шагами заходит за мной в кабинет. С тихим щелчком прикрывает дверь, а после делает новый шаг вперёд. Вновь прячет руки в карманы, прищуривается на меня.

— Ну, чего тебе, Татьяна? — его голос низкий, в нём слышится смесь раздражения и все же интереса.

А я, громко стуча каблуками, прохожу к его широкому массивному столу. Швыряю на него глянцевый пакет с бархатным платьем. А после несдержанно и с глухим стуком ставлю коробку с убийственными туфлями.

— Татьяна, — говорит он спокойно, — я уже распорядился, чтобы тебе бухгалтерия оформила премию. Пообещали, что к обеду деньги уже упадут на твою зарплатную карточку. Будь терпеливой, в самом деле.

Я с шумным выдохом через нос разворачиваюсь в его сторону и вновь, не осознавая своих действий, крепко сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони.

Жаль, что я не мужик. Я бы сейчас с удовольствием врезала Герману прям по его носу.

А Герман опять с хитрым прищуром глаз самодовольно усмехается правым уголком губ.

— Вы самый настоящий подлец, — тихо заявляю я. Голос мой хрипит от нахлынувших эмоций.

Герман делает вновь плавный шаг ко мне, будто тигр перед атакой на наивную косулю. Запах его — перца, кожи и чего-то тёплого, мускусного — бьёт в нос, кружит голову.

Но я могу, в конце концов, наградить его пощечиной, если подойдет ближе. А вот не буду я себя сегодня сдерживать! Я целую ночь не спала!

Я злая! Невыспавшаяся и не удовлетворенная результатом вчерашнего вечера!

— Я же просил, — он ухмыляется резче и самодовольнее, — не влюбляться в меня, Танюша.

Герман стоит передо мной, весь такой самодовольный и сытый котяра.

Его карие глаза, такие же глубокие и манящие, как вчера в машине, сейчас смотрят на меня с лёгкой усмешкой и… предсказуемостью.

Да, именно так. Он ждёт, что я сейчас вспыхну, расплачусь, унижусь или, на худой конец, с позором ретируюсь, хлопнув дверью.

Он специально меня сейчас спровоцировал и ждет того, что он обычно получает от женщин: их стыд за свои чувства, гнев, ревность, попытки оправдаться, обвинений в том, что он не прав…

А я просто смотрю. Молчу. И буравлю его взглядом, пытаясь понять, когда же в моей израненной, уставшей душе вспыхнула эта дурацкая искра.

И почему сейчас она разгорелась в настоящий пожар — смесь ярости, обиды и той самой противной, солёной на вкус ревности, от которой сводит скулы.

Женщина никогда просто так не влюбляется.

А я влюбилась. Мысленно я это признаю. Влюбилась в своего циничного, бородатого босса всего за одну ночь. Но ведь должна же быть причина? Не может же всё быть настолько безнадёжно и глупо.

Его терпкий и острый парфюм теперь будет преследовать меня, как наваждение.

— Татьяна, — строго заявляет Герман и делает уверенный шаг ко мне.

Он поправляет воротничок безупречно белой рубашки резким, отточенным движением.

— За свою жизнь я стал причиной бессмысленных воздыханий для многих женщин, — он делает паузу, не спуская с меня изучающего взгляда. — И, если честно, они меня утомляют. Я надеюсь, что ты, как взрослая женщина, понимаешь, что не стоит кормить в себе наивные девичьи надежды…

Я молча вскидываю руку, требуя тишины. Он приподнимает бровь, удивлённый, но замолкает.

И я продолжаю препарировать свою душу, своё сердце, эти дикие эмоции, которые требуют либо избить его бронзовой статуэткой с письменного стола, либо… либо схватить за бороду и немедленно поцеловать.

Причина этой внезапной влюблённости — это Сашка и Буся.

Если бы Герман этой ночью просто отпустил меня одну на поиски, то искра не вспыхнула бы.

Но поперся за мной в темноту.

Сначала он был так нежен и мил со старой, страшной собакой, которая грызла его палец.

Я почувствовала в нём любовь к животным. Настоящую, а Бусю мало кто любит.

Все её презирают за её склочный характер, за визгливый лай, за глупую и беспомощную агрессию ко всем подряд, за её страшную и некрасивую собачью старость.

А Герман — умилился. Её собачьей злости и беззубому рыку он умилился открыто, откровенно и честно. В нём не было отвращения к этой маленькой старой собачке, которой он позволил обслюнявить весь свой дизайнерский пиджак, все руки и погрызть дорогие пуговицы.

Это первое, что тронуло мою уставшую и холодную душу. Он был открыт и честен с противной Бусей, и моя Буся тоже это почувствовала.

А вторая причина — это Саша. Мой мальчик, у которого в жизни никогда не было рядом настоящего мужчины. Не было того, кто мог бы научить его премудростям правильной мужской драки.

Не было того, кто спокойно отнесётся к его подростковым выпадам и оскорблениям, за которыми всегда прячется неловкость и страх.

Герман увидел в нескладном, злом подростке в первую очередь душу брошенного ребёнка. Душу, которую нужно обогреть и поддержать.

С Бусей и с Сашей он не был подлецом и мерзавцем. Он проявил мужскую мудрость и человеческую доброту к двум испуганным и беззащитным созданиям, которые так яростно показывали ему свою агрессию.

Вот что меня взбудоражило. Вот что сковырнуло моё сердце. Вот что подарило мне надежду, что этот мужчина может увидеть в мне не сорокапятилетнюю загнанную и злую тётку, а женщину, которая может расцвести в его ласковых и заботливых руках.

Я продолжаю пристально смотреть в его карие надменные глаза. А он в ответ продолжает смотреть в мои.

Неужели я ошиблась? Неужели он действительно только надменный и высокомерный болван, который той ночью лишь развлекался, и Саша с Бусей были просто… частью того, что развеяло его скуку?

Неужели я столкнулась с тем мужчиной, в котором всё же нет глубины, а есть лишь поверхностная заинтересованность в чём-то новом, и Буся с моим сыном были просто прикольной диковинкой?

Что же у него в голове? О чём он сейчас думает? Или он опять просто развлекается?

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. В кабинет медленно, с подчёркнутой женской вальяжностью, входит Катюша с подносом в руках.

На подносе — только одна чашка дымящегося кофе.

Катя, как и обещала, не стала варить кофе для меня.

Но я уже не в том возрасте, чтобы обижаться на глупых и молодых девок, у которых всё ещё впереди.

Впереди — первые морщины, первые истерики от осознания, что молодость уходит, впереди — разводы, громкие скандалы с детьми и полное разочарование в подругах, в мужчинах и в самой себе.

— Как и просили, Герман Иванович, — Катюша, покачивая бёдрами, проходит мимо нас и ставит чашку на стол.

Герман и я продолжаем нашу зрительную дуэль. Он не прогоняет. Почему?

— Герман Иванович…

Катя хочет обратить на себя внимание, но тот лишь на автомате кивает и тихо проговаривает:

— Спасибо, Катюша. Свободна.

Катюша едва слышно охает, и я чувствую в ней волну гнева и ревности, но она не смеет показывать ее боссу.

Ведь тогда она вылетит с работы и из его постели. Она не может позволить себе такой роскоши — потребовать объяснений или послать его в жопу. Поэтому она тихо, как мышка, выходит из кабинета.

А я… я хмыкаю.

И вот тогда я действую. Неторопливо, громко цокая каблуками по тёмному паркету, я подхожу к Герману вплотную.

Я уже совсем не девочка, чтобы стесняться обвинений в том, что влюбилась. И я совсем не в том возрасте, чтобы начинать смущаться, оправдываться перед боссом и скрывать свою симпатию, доказывая ему совершенно обратное. Нет. Я совсем не в том возрасте.

И мне даже повезло, что мне уже сорок пять. Потому что я могу быть честной перед собой. И перед мужчиной, который всё же смог пробудить во мне давно забытое чувство.

И, наверное, я должна быть даже ему благодарна. Значит, я жива. Значит, я всё ещё женщина. И, значит, я всё ещё могу влюбляться и верить в чудеса. Я все еще могу желать рядом мужчину.

— Герман Иванович, — говорю я и позволяю себе прижать свою ладонь к его бородатой щеке. Под пальцами — колючая, но в то же время шелковистая мягкость седых волосков. — Вы, вроде бы, взрослый мальчик, — я вглядываюсь в его удивлённые, внезапно потерявшие надменность глаза, — а всё ещё верите в то, что женщине можно приказать не влюбляться?

Я чувствую, как под моей ладонью его щека напрягается. Его глаза сужаются, но зрачки расширяются.

— Вы такой, — я улыбаюсь, широко и открыто, чувствуя, как по спине бегут уже не мурашки обиды, а мурашки азарта, — наивный пирожочек. В свои пятьдесят.

Гордо вскинув подбородок, я вхожу в приёмную Германа. Воздух здесь прохладный, пахнет дорогим цветочным освежителем и едва уловимым ароматом кофе — тем самым, сортовым, который обожает Герман.

Мои каблуки отбивают чёткий, властный стук по глянцевому паркету, заставляя Катюшу за своим стеклянным столом встрепенуться, как мышонок, почуявший кошку.

Она встает и закрывает собой дверь, которая ведет в кабинет Германа.

Я останавливаюсь перед ней и медленным, презрительным взглядом окидываю её с ног до головы.

Бледная. Вся какая-то напряжённая. Стоит, замерев, и смотрит на меня широкими, слишком красивыми глазами.

Непростительно хороша собой. Молодая, сочная, фигуристая. Не иначе, как Герман нанимал её, ориентируясь не на резюме, а исключительно на ее выразительные физические параметры.

Кивком головы я приветствую ее.

Очень странно. Если он и впрямь затеял нечто серьёзное с той… замухрышкой Татьяной, то зачем ему под боком эта вертихвостка?

Любой адекватный мужчина, вступая в новые отношения, первым делом избавляется от прежних любовниц. А Катя — точно его любовница. Слишком уж она уверена в своей красоте, слишком вызывающе выглядит даже в этой стерильной офиссной атмосфере.

— Доброе утро, — пищит она, и в её голосе — фальшивая вежливость, от которой воротит.

Она поправляет на животе ткань своего обтягивающего платья и распрямляет плечи, пытаясь казаться выше. Я замечаю, как в её больших, искусно подведённых глазах пробегает то самое женское презрение, которое я сама видела в зеркале тысячу раз. Дешёвка. Она мне не соперница.

Я лишь хмыкаю в ответ на этот глупый девичий выпад.

«Да я тебя, милочка, с потрохами сожру и даже не поперхнусь», — мысленно обещаю я ей и делаю несколько уверенных шагов в её сторону, нарочито повиливая бёдрами.

По-хозяйски, с таким видом, будто это мой законный стол, я кладу свой узкий бархатный клатч на её идеально чистый рабочий стол. Смотрю на неё свысока, буквально физически ощущая себя альфа-самкой в этом пространстве. Она не выдерживает моей женской уверенности и тупит взгляд, разглядывая какой-то невидимый соринку на столе.

— Герман у себя? — строго и тихо спрашиваю я, не спуская с неё взгляда.

— Да, Герман Иванович у себя, — шёпотом, почти с обречённостью, отвечает Катя и медленно, почти нехотя, отходит в сторону, пропуская меня к тяжёлой дубовой двери.

Её плечи слегка опускаются. Она признает свое поражение передо мной.

Я сегодня в себе невероятно уверена. Это чувство разливается по телу тёплой волной, согревая изнутри.

С утра пораньше я устроила себе настоящий спа-день: маникюр с безупречным лаком, укладка, от которой волосы лежат будто отлитые из шёлка, расслабляющий массаж и макияж от лучшего визажиста города.

Я выгляжу на все сто, и я это знаю. Каждый мой движение отточен и полон грации.

Мое платье… алое, как кровь, как страсть.

Оно подчёркивает каждую линию моей статной фигуры. Он это оценит. Обязательно оценит.

И губы… Губы я накрасила ярко-красной помадой.

Он любит красный цвет. Он говорил, что в красном я — опасная стерва и неотразимая львица.

Сегодня я снова намерена напомнить, что когда-то я была его львицей.

Конечно, я скажу, что заглянула по важному вопросу. По тому самому, который должен был быть обсуждён вчера на ужине, но из-за присутствия той противной чужой женщины пришлось его отложить.

Я попрошу у него помощи в реализации нового проекта, который планирую запустить через пару месяцев.

Проекта, разумеется, не существует, и чётких планов у меня тоже нет, но это и неважно. Герман не станет вникать в детали.

Он будет загипнотизирован алым шелком, глубоким вырезом, в котором угадывается тень моей груди, и этими самыми губами, такими знакомыми и манящими. На то и расчёт. Важно зацепить его, дать ему искру надежды, что я готова подпустить его ближе, раз прошу о помощи. Мужчины это обожают — чувствовать себя сильными и нужными, крутыми самцами, способными решить любую проблему.

Я позволю Герману опять почувствовать себя моим рыцарем. Моим королем. Моим Герочкой. От этой мысли по телу разливается приятная теплая дрожь.

Да, я долго его мурыжила. Мама права. Немного заигралась в обиженную принцессу.

А я — королева, а королевы всегда возвращают то, что им принадлежит.

Я позволю Герману опять почувствовать себя моим рыцарем. Моим королем.

Я подхожу к двери, и мои пальцы сжимают холодную бронзовую ручку.

— Но Герман Иванович там не один, — тихо, почти виновато, выдаёт Катя.

Я резко оборачиваюсь, вскидывая идеально выщипанную бровь.

— А с кем же?

Катя снова стыдливо отводит глаза и жуёт губу, смазывая дорогой блеск. Я хмурюсь, чувствуя, как между лопаток напрягаются мышцы от нехорошего предчувствия. Медленно, почти бесшумно, нажимаю на ручку. Тяжёлая дубовая дверь с глухим щелчком подаётся внутрь.

Открываю дверь.

А там…

Моя ладонь все еще прижата к щеке Германа, и я чувствую, как под пальцами слегка напрягается его скула.

Я не убираю руку. Вместо этого я медленно поднимаю вторую и прижимаю ее к его другой щеке, зажимая его бородатое, удивленное лицо в своих теплых ладонях.

Он такой пупсик сейчас. Бородатый седой пупсик.

Герман замирает. Его густые брови взлетают так высоко, что, кажется, вот-вот сроднятся с линией волос. А его зрачки… Боже правый, его зрачки снова расширяются, поглощая радужку, и в них уже почти не остается насмешливости, только молчаливое, мужское недоумение.

Очаровательный недоуменный мужик, который, похоже, еще не встречал от женщины смелости и честности.

Я медленно выдыхаю воздух, который до сих пор застрял у меня в груди колючим комом.

— Я влюбилась, — говорю я тихо и начистоту. И сама улыбаюсь этому признанию, слегка прищурившись. — Не буду отрицать. А как, скажи на милость, не влюбиться, Герман Иванович?

Он молчит, и я продолжаю, моя улыбка становится горше, но я не отпускаю его лицо.

— Сильный. Властный. Богатый, — медленно, с горьковатой усмешкой перечисляю я, мягко сжимая его скулы в своих ладонях. — Красивый. Вы все это о себе, Герман Иванович, сами прекрасно знаете. Оттого вы такой весь самодовольный и высокомерный.

Мой взгляд скользит по его лицу, в котором с каждой секундой все меньше самодовольства и все больше… растерянности. Настоящей, мужской, неподдельной.

Я снова вглядываюсь в его глаза, ищу в них привычную острую насмешку и почти не нахожу.

— Влюбилась, — вновь повторяю я, и голос мой звучит твердо. — Но это не трагедия. Совсем не трагедия.

Я пожимаю плечами, все еще держа его лицо в руках. Его кожа такая горячая, будто под ней тлеет уголь.

— Я в свои годы пережила несколько несчастных влюбленностей. Один раз в старшей школе, вторая — на первом курсе института. А третий раз мое сердце было вдребезги разбито тогда, когда я сама решила развестись с мужем. Знаете, Герман Иванович, — я усмехаюсь, — как влюбилась, так и разлюблю. Женщина в разводе этого уже не боится.

Он пытается пошутить, собрать обратно свою маску циника, но голос его неожиданно срывается на низкой, глубокой хрипоте:

— А я не думаю, что меня можно так легко разлюбить.

От этого звука, от этой хрипоты, в которой слышится что-то неуверенное и по-звериному уязвимое, у меня по плечам бегут медленные, теплые мурашки.

Ох, как же я давно не чувствовала этого легкого возбуждения, этого трепета где-то глубоко внизу живота. Как давно я не касалась мужчины так… по-хозяйски.

И как давно не испытывала этого горячего, глупого, глубокого желания просто поцеловать кого-то.

Даже эта невзаимная, на первый взгляд, влюбленность — уже дар. Средоточие самой женской сути. И самой жизни.

И сейчас, отказавшись от стыда, смущения и дурацких мыслей о том, что я чего-то там не заслуживаю, я наслаждаюсь моментом.

Тем, что стою вот так, наедине с Германом в его кабинете, и держу его могучее лицо в своих руках.

А он… он не отталкивает меня.

Одна моя рука медленно соскальзывает с его щеки на мощную, горячую шею. Я чувствую под пальцами стук его пульса — частый, неровный. Неужели и он?.. Нет, не может быть.

Наверное, это просто от неожиданности.

Герман шумно выдыхает, и я понимаю, что имею полное право позволить себе сейчас побыть немного взбалмошной дурой, у которой совсем нет тормозов.

Потому что слишком долго я была одна. Слишком долго я не позволяла себе быть просто женщиной.

— Знаешь, Татьяна… — тихо говорит он, и его зрачки, кажется, уже полностью поглотили радужку, превратив глаза в два черных, бездонных омута. — Я всегда думал, что женщины к пятидесяти годам в принципе не способны так… влюбляться.

— Что за глупости вы говорите, Герман Иванович, — шепчу я, и моя ладонь, что лежит на его шее, соскальзывает чуть ниже. Пальцы бесстыдно ныряют под разлет ворота его расстегнутой рубашки, касаясь горячей кожи. — Это у мужчин к пятидесяти отсыхает сердце, — я немного наклоняю голову, поднося свое лицо к его лицу. — А у женщин оно расцветает. С новой силой. И с новым желанием… жить.

— Как много интересного я о тебе узнаю, Танюша, — он переходит на хриплый, почти неслышный шепот, от которого у меня по спине пробегает новая дрожь.

Я медленно приближаю свое лицо к его. Наши носы почти соприкасаются. Я чувствую его теплое, прерывистое дыхание на своих губах.

Герман уже почти хрипит:

— Танюша, ты что, душа моя, задумала?

— Собираюсь поцеловать вас, Герман Иванович, — отвечаю я едва слышно, следя, как его глаза затягиваются темной дымкой.

Он лишь приподнимает бровь еще чуть выше и на новом, прерывистом выдохе заявляет:

— Как неприлично, Татьяна. Ты буквально сейчас домогаешься своего начальника.

Мое лицо — уже в сантиметре от его. Я чувствую его запах — кожи, перца, дорогого мыла. Это сводит с ума.

— Так увольте меня, — усмехаюсь я, нагло, с вызовом.

И впиваюсь в его приоткрытые, удивленные губы.

Мир в это мгновение стирается. Исчезает. Пространство вокруг превращается в густой, пульсирующий вакуум, который бьется в такт моему бешеному сердцу.

Я закрываю глаза, стискивая пальцами его короткие, густые волосы на затылке. Он издает тихий, удивленный звук, не то мычание, не то стон, но его губы под моими — мягкие, податливые, обжигающе горячие.

Я целую его так, будто это последний поцелуй в моей жизни. Как будто я пытаюсь запомнить навсегда вкус этого мужчины — терпкий, с горьковатым послевкусием кофе.

Я вдавливаюсь в него всем телом, чувствуя под пиджаком жесткий мышечный рельеф его груди.

Он все еще стоит, застыв, но его губы начинают отвечать — сначала неуверенно, потом все жаднее, властнее.

Его большие ладони опускаются на мою талию, прижимают меня к себе так сильно, что мне приходится немного выгнуться в пояснице.

Боже мой… Я сейчас такая живая, что слезы на глазах выступают.

Я слышу через гул ударов в собственных висках и в груди, как кто-то яростно, пронзительно взвизгивает:

— Какого черта?! Герман! Чертов ты кобелина!

Я медленно, очень медленно отстраняюсь от губ.

Открываю глаза. Губы мои влажные, разгоряченные, пульсирующие.

Глаза Германа смотрят на меня с таким смешанным выражением шока, желания и полной потери контроля, что мне хочется засмеяться и заплакать одновременно.

Я прикрываю свои влажные от слюны Германы губы пальцами и удивленно смотрю в сторону криков.

В проеме, бледная как полотно, застыла Марго. А из-за ее плеча, на цыпочках, возмущенно выглядывает Катюша. Ее лицо красное от ярости и ревности, и, кажется, вот-вот из ее ушей повалит пар.

Герман, тяжело дыша, переводит взгляд с меня на непрошеных гостей. Он все еще не может вымолвить ни слова.

— Здравствуйте, Марго, — говорю я. — Ой, я забыла запереть дверь…

Время замедлилось, растянулось в напряженной паузе. Марго замерла в дверях.

Я физически чувствую, как от нее исходят волны ненависти. Они бьют в меня, горячие и едкие, и по телу бегут противоречивые мурашки — часть от страха, часть от какого-то дикого, первобытного азарта.

Марго сейчас шикарна.

Этот алый шелк, эти высоченные шпильки, от которых ноги кажутся бесконечными, и эти губы, горящие той же дерзкой краской, что и платье.

Она — не юная нимфетка, нет. Марго — та самая королевская красота, требующая восхищения.

И сейчас эта красота очень разгневана.

Ее глаза, кажется, сейчас вспыхнут демоническим огнем. Я сглатываю. Что же я наделала?

— Ге-ерман… — шипит сквозь крепко сжатые зубы.

Она щурится на него, и весь ее вид — обвинение.

А он… О, этот бородатый циник! Его руки все еще лежат на моей пояснице. Теплые, тяжелые, удивительно уютные. Он не отпускает. Не отталкивает меня. Его ладони словно вросли в меня, и сквозь ткань пиджака я чувствую их жар.

И я понимаю — отскакивать от него сейчас, оправдываться — глупо, жалко и ниже моего достоинства.

Да и не хочу я. Этот поцелуй… Боже правый, этот поцелуй. Я за всю свою жизнь ни разу так не целовалась. Так откровенно, так безнадежно, вкладывая в него всю себя — всю накопленную страсть, всю тоску, всю энергию, что копилась годами.

И надо сказать, я, оказывается, женщина горячая. И пылкая. Очень.

Так что… нет, я ни о чем не жалею. И мне совсем не стыдно. Ни перед ней, ни перед ним, ни перед самой собой.

— Марго, милая, — голос Германа слегка хриплый. — Ты забыла, что прежде чем врываться, в дверь положено стучать.

Он вновь самодоволен, но теперь я улавливаю и другое — легкую растерянность, спрятанную глубоко. Очень глубоко, но я ее коснулась.

Его тело… его горячее, мощное тело, прижатое ко мне секунду назад, давало самые явные и неоспоримые доказательства того, что самодовольный «пирожочек» испытал самое что ни на есть мужское волнение.

— Ты… мой муж! — опять срывается на крик Марго, и это звучит так, будто она выплевывает собственное сердце.

Она делает несколько резких шагов вглубь кабинета, ее каблуки яростно стучат по паркету.

Я неосознанно вздрагиваю, готовясь к тому, что эта разъяренная фурия кинется на меня с кулаками, устроит ту самую некрасивую женскую драку, о которой с таким презрением говорил Герман — с визгом, царапаньем и вырыванием волос.

И вот тут его объятия слабеют. Он медленно, почти бесшумно выходит вперед, пряча меня за своей широкой спиной.

У него срабатывает тот самый мужской инстинкт — закрыть собой, защитить.

— Бывший муж, Марго, — тихо, но неумолимо напоминает он.

Лицо Марго заливается багровыми пятнами гнева. Алый цвет платья играет теперь против нее — теперь она не похожа на грозную королеву, нет… она похожа на злой, вытянутый, перезрелый помидор.

От этого нелепого сравнения меня вдруг распирает нервный смех. Я издаю короткий, похожий на чихание, звук и в ужасе прикрываю рот ладонью, зажмуриваясь. Черт, черт, черт! Теперь точно прибьет. Выпотрошит.

— Я… я… — Марго начинает задыхаться, ее грудь вздымается, как у загнанной гончей. Глаза горят лихорадочным, нездоровым блеском. — Я ненавижу тебя, Герман! Ненавижу!

И в этом отчаянном, хриплом вопле я вдруг слышу не злобу стервы, а женскую обиду.

Глубокую, старую, такую, что режет по живому. И неожиданно для самой себя я вдруг вижу в ней не мерзкую, высокомерную бабищу, а просто женщину. Женщину, которая все еще, несмотря ни на что, чувствует что-то к этому несносному, бородатому демону.

И эта мысль больно ранит мне душу.

— О, я это от тебя слышал, и не раз, Марго, — хмыкает Герман, совершенно не тронутый.

— А ты! — ее злые, полные слез глаза впиваются в меня. — Ты просто тупая бабища третьего сорта! Дура, которая решила, что у нее есть шанс с Германом! Я не знаю, что у вас за отношения, но… смотреть на вас… Гадко!

После этого она резко, как заведенная, разворачивается на своих остроносых шпильках и вылетает из кабинета, захлопнув дверь с таким грохотом, что стеклянная стена, выходящая в приёмную, звенит.

В кабинете воцаряется звенящая, оглушительная тишина. Воздух медленно остывает, наполняясь лишь звуком нашего с Германом прерывистого дыхания.

Третий сорт еще, между прочим, еще не брак. Тоже мне нашлась первосортная курица.

Герман медленно поворачивается ко мне. И я вижу на его лице ту самую хищную, самодовольную ухмылку, которая так отталкивала меня в других мужчинах.

— Моя бывшая жёнушка, — протягивает он, и его глаза блестят пошлым азартом, — почти дошла до нужной кондиции.

Я смотрю на него, все еще пытаясь перевести дух. Мои губы пульсируют, щеки пылают.

— До какой такой кондиции? — выдавливаю я тихим, сиплым шепотом.

Он делает театральную паузу и подмигивает мне.

— До такой, когда скандал заканчивается, — он делает паузу, и его голос становится низким и интимным, — и начинается нечто гораздо более интересное. Танюша.

— Что именно? — не понимаю я.

После скандалов я с бывшим мужем, например, всегда закрывалась в ванной комнате и рыдала, а потом лежала на холодном кафеле и безучастно смотрела в потолок. Разве это интересно?

— Страстное и горячее соитие, — медленно проговаривает Герман, не спуская с меня взгляда.

Тишина после грохочущего хлопка двери и криков моей бывшей жены кажется почти осязаемой.

Воздух в кабинете все еще вибрирует от возмущения моей Марго, и пахнет холодным цветочным парфюмом.

И… ею. Татьяной. Чем-то простым, теплым, вроде свежего хлеба или сладкой ванили с корицей.

Очень домашний запах. Очень обычный. Очень заурядный. Похоже, она утром готовила завтрак Сашке… Оладушки. Да, пахнет от Татьяны аппетитными сладкими оладушками.

Я рефлекторно сглатываю.

Я поворачиваюсь к ней, и на моем лице сама собой расплывается ухмылка. Нужно вернуть контроль, показать, кто здесь задает тон. Кто тут главный. Кто тут… босс, в конце концов.

— Страстное и горячее соитие, — произношу я, растягивая слова, наслаждаясь их пошлым и даже липким звучанием.

Пусть знает, с кем имеет дело. Я не мальчик. Очень давно не мальчик, и я не куплюсь на этот сладкий аппетитный запах оладушков.

Черт возьми, стоило позавтракать.

Я жду от Татьяны стыдливого румянца, потупленного взгляда, стыдливого всплеска.

Но ее глаза… В ее глазах я вижу не смущение, а тень. Тень возмущения. Глубокого, женского, обжигающего.

И что-то еще, что прячется под ним — едкую, горькую ревность. Она верит. Верит, что у меня с Марго все именно так и заканчивалось.

А оно так и заканчивалось. Поэтому мы так часто с Марго ссорились, кричали, ненавидели, а потом сталкивались как два злобных бешеных зверя и терзали друг друга в громкой и дикой близости.

И я опять хочу выбесить эту стерву, чтобы вновь наградить ее кожу засосами и укусами, но…

Я делаю новый вдох и опять мне чудятся сладкие оладушки с малиновым вареньем.

Татьяна прищуривается.

Вскидывает подбородок. Жест не вызова, а скорее усталого пренебрежения:

— Это так прозаично.

Ах ты… Оладушка моя малиновая! Ты сейчас должна после поцелуя со мной краснеть, заикаться, отталкивать меня с оскорблениями, убегать и даже всплакнуть от счастья.

— А что в твоем понимании было бы не прозаичным после скандала? — хмыкаю я. — Поделись? Мне очень любопытно.

Забавно, что женщин тянет к самоуверенным хамам, но в тоже время все эти наши ухмылки и насмешки их бесят.

— После ссоры было бы не прозаично извиниться перед женщиной, — пренебрежительно отвечает.

Вот черт. Она говорит это, глядя мне прямо в глаза. Без игры, без кокетства. Констатирует факт.

Она сама призналась, что влюблена в мено, но вместе с этим она чувствует ко мне сейчас отвращение. За мою напыщенность. За гордыню.

Ох, сколько раз я это видел. Смесь влечения и ненависти. Стандартно.

Я делаю шаг к ней. Сам не осознавая, почему.

Мое тело движется само, будто его тянет невидимой нитью.

Это нелогично. Глупо. Она не в моем вкусе. Совсем. Обычная. Простая.

Таких, как она, — тысячи на каждом углу. Скучные черты, невыразительная фигура, одета в дешевый пиджак… Но я возбужден.

Адски возбужден. От этого дурацкого, нелепого поцелуя. От ее наглой честности. От того, что какая-то «серая мышка» посмела вести себя так… просто.

Без лишнего смущения и стыда.

Мозг лихорадочно ищет объяснение.

А, конечно. Утро. У меня просто горячий темперамент.

Катя не успела… выполнить свои утренние обязанности. Вот тело и взбунтовалось. А эта… эта простушка просто ловко сыграла на физиологии. Под маской простоты скрывается хитрая стерва.

Она все просчитала. Пришла именно сейчас, когда на меня обычно набегает утреннее желание пошалить.

Татьяна не так проста.

Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть в ее лице, в этих чистых и честных глазах следы подлого, хитрого ума.

— Татьяна, — начинаю я, но голос звучит хрипло. Я забыл, о чем мы говорили. Забыл ее ответ. — Если честно, я уже не помню, что ты мне ответила.

Я тяжело соображаю, когда в штанах становится тесно.

Она разочарованно вздыхает. Так может вздохнуть мать, глядя на непонятливого ребенка. Ее взгляд становится уставшим.

— Я говорила, что мужчинам стоит учиться извиняться, — говорит она, и в уголках ее губ играет горькая усмешка. — Это для женщины куда важнее, чем все эти ваши горизонтальные игрища.

И она проходит мимо меня. Просто так. Развернулась — и пошла. Как будто ничего и не было. Как будто не было поцелуя, от которого до сих пор горят губы. Как будто она не только что призналась мне в любви.

И снова это… это неприемлемое желание. Схватить ее. Прижать. Завалить на этот широкий дубовый стол, сгрести со стола все эти бумаги, компьютер, телефоны и… Нет. Я не люблю обычных. Я не хочу обычных.

Но тело действует без моего разрешения. Рука сама резко взлетает, мои пальцы смыкаются вокруг ее запястья. Кожа удивительно нежная и тонкая, я чувствую под пальцами хрупкость косточек. Я рывком разворачиваю ее к себе.

Она взвизгивает — коротко, испуганно, по-девичьи.

— Больно! — она пытается вырваться, ее пальцы бьются о мою руку, как крылья пойманной птицы. — Обалдели, Герман Иванович?!

— Потерпишь, — мой голос звучит мрачно и властно.

Я сам удивлен его тембром.

— Пустите мне пора, — зло возражает она.

— Куда это тебе пора?

Она хмурится, перестает вырываться. Ее глаза снова становятся холодными.

— Пора работать. Пора работать и разлюбливать вас.

И в этот момент я понимаю, что проигрываю. Проигрываю битву с этой «обычной» женщиной. И от этого возбуждение накрывает с новой, еще более мощной волной.

— Не буди зверя, Танюша…

хруст этих тонких, хрупких косточек, которые он так легко может переломить.

Но странное дело — сквозь боль пробивается пьянящая, опасная волна торжества. Довела я самодовольного мужика!

Я довела его.

Довела этого всегда невозмутимого, циничного льва до края. До той самой грани, за которой исчезают все его маски, все насмешки, и остается лишь голая, дикая мужская реакция. И мне… черт возьми, мне это нравится.

— Не буди во мне зверя, — его голос низкий, хриплый, он выдыхает горячий воздух через нос, как разъяренный бык.

Кроме его древесного парфюма я чую теперь и едкие нотки адреналина, нашего с ним общего.

Я вскидываю бровь, делая вид, что размышляю. Внутри же все ликует.

Разве можно напугать женщину тем, что в красивом, властном, богатом мужчине пробудится зверь?

Женщину, которая забыла, каковы на вкус поцелуи и как пахнет кожа любовника в пылу страсти?

О, нет. Сорокапятилетнюю одинокую волчицу, годами жившую в без ласки и страсти, таким не напугаешь.

Я совсем не против того, чтобы Герман Иванович, генеральный директор и ходячая гора тестостерона, потерял от меня голову и опрокинул меня прямо здесь, на этот лакированный паркет, в неконтролируемой ярости желания.

Но пока он похож не на разъяренного льва, а на огромного, растерянного медведя, которого за самый чувствительный нос укусила наглая, мелкая, но невероятно дерзкая полевка. Это зрелище бесценно.

И вдруг… его хватка ослабевает. Он медленно, почти нехотя, разжимает пальцы. Кровь с облегчением приливает к онемевшей коже, оставляя на ней красные, болезненные следы.

Он отступает на шаг, и в каждом его движении — напряжение, сдерживаемая грубая сила…. Герман вот-вот сорвется с цепи.

— Идите, Татьяна, — он произносит это тихо и хрипло.

Он разворачивается на носках своих безупречно дорогих туфель и широким, напряженным шагом движется к своему огромному столу у окна. Его спина, широкая и мощная в идеально сидящем пиджаке, выдает его.

Он раздражен, взвинчен. Он приглаживает рукой свои безупречно уложенные седые волосы и снова шумно выдыхает, глядя в окно на панораму города.

Мне не терпится подразнить его еще. Я чувствую себя обезьянкой, которая только что успела дернуть за усы спящего тигра и теперь с любопытством наблюдает за его реакцией.

— Я вас так смутила обычным поцелуем? — вопрошаю я, и в моем голосе звенит искреннее веселье.

Мне чертовски нравится это. Нравится дразнить того, кто так невероятно убежден в своей неотразимости и недосягаемости. Я, Татьяна, серая мышка из отдела аналитики, смогла поставить его в тупик.

Он останавливается у стола, упирается руками в столешницу, его костяшки белеют от нажима. Затем он медленно, словно рискуя что-то сломать, поворачивает ко мне голову.

— А ты, Танюша, вероятно, ждала продолжения банкета? — в его голосе снова появляются знакомые едкие нотки, но они звучат принужденно, через силу.

— Ну, вы явно меня своими угрозами не напугали, — смеюсь я открыто и чисто, наслаждаясь моментом.

Возбужденные и неудовлетворенные мужчины — невероятно милые и смешные существа. Сейчас Герман злится, но в этой злости нет его привычной холодной власти, есть лишь досада и… да, определенно, то самое неконтролируемое влечение.

— Татьяна, вы явно переступаете сейчас черту, — мрачно отвечает он.

— И какую же? — сбрасываю я с лица маску заинтересованности.

— Ту черту, за которой женщина теряет всякий стыд, — четко проговаривает он, и в его тоне слышны нотки начальника, отчитывающего непослушную подчиненную.

Но я уже не подчиненная. В этой игре мы равны.

— А вы, видимо, привыкли только к играм молодых и глупых девчонок, — пожимаю я плечами, делая вид, что разглядываю свои покрасневшие запястья. — Девчонок, которые играют для вас в смущение, игриво от вас отбиваются, убегают, а вы догоняете. Верно?

— Хм, — он хмыкает и прищуривается, и в его взгляде я вижу вспышку настоящего, не притворного гнева. — Мне не понадобилось много сил, чтобы завоевать тебя, Танюша.

Вот оно. Задело. Мои слова попали точно в больное его самолюбие.

— Все-таки, как по-разному мы смотрим на слово «завоевать», — скрещиваю руки на груди, чувствуя, как бархат пиджака приятно трется о кожу. — Как мелко вы плаваете, Герман Иванович, раз для вас поцелуй от женщины — это финишная точка вашего завоевания?

Он замирает. Молчит. Лишь щурится, и по его внезапно потемневшим, по-настоящему злым глазам я понимаю — вот она, та самая черта.

Та самая, за которой мужчина теряет всякую власть и контроль над ситуацией и над женщиной. Та, за которой его накрывает с головой бешенство и первобытная агрессия к той, кто посмела так больно укусить его раздутое эго.

И я, кажется, только что впилась в него всеми зубами.

Герман медленно, с преувеличенной театральностью, поднимает руку и указывает указательным пальцем на дверь. Его движение исполнено такой ледяной ярости, что по спине пробегают мурашки — но не от страха, а от предвкушения.

Я его не боюсь.

— Возвращайтесь к своим трудовым обязанностям, Татьяна, — его голос глух и не допускает возражений. — Я потерял к этому разговору всякий интерес.

Я не спорю. Спорить сейчас — значит признать его право выгонять меня. Вместо этого я медленно и, надеюсь, так же царственно, как это утром делала Марго, киваю.

Разворачиваюсь и шагаю к двери, чувствуя на своей спине его взгляд. Он прожигает ткань моего пиджака, кожу позвонки с ребрами.

Я неторопливо, с наслаждением протягиваю руку, берусь за холодную бронзовую ручку, открываю тяжелую дубовую дверь и выхожу в приёмную.

И вот она, расплата за мой триумф. Посреди пропитанной цветочным парфюмом приёмной меня поджидает Катюша. Она стоит, бледная, как полотно, сжав свои холеные кулачки с длинными ногтями. Ее красивое лицо искажено такой немой злобой, что, кажется, вот-вот из ее ушей повалит пар.

— Не смей, — шипит она тихо, как раненая, но все еще опасная змея. — Герман мой. Ты пожалеешь… Я не позволю тебе все испортить!

Я не пугаюсь. После только что пережитого напряжения с Германом эта угроза глупой молодухи кажется мне смешной. Я подплываю к ней вплотную, так, что наш носы почти соприкасаются. Заглядываю в ее широкие, наполненные ненавистью глаза.

И шепчу так тихо, так по-женски участливо, что сама себе удивляюсь:

— Иди помоги Герману Ивановичу… слить напряжение. Я его довела до той кондиции, когда без тебя уже никак.

Я вижу, как в ее глазах мелькает сначала недоумение, затем злорадство, а потом жадный, хищный интерес. Она отскакивает от меня, будто я ее укусила, и, не сказав больше ни слова, торопливыми шажками устремляется к двери кабинета.

Я же, не оборачиваясь, иду по коридору. К сердцу приливает сладкий, пьянящий нектар победы. Да, он выгнал меня. Но я заставила этого могучего зверя рычать в бессилии перед женской властью.

Простушка тоже может удивлять.

Пытаюсь выровнять, успокоить шаг, но внутри все пляшет дикий танец. Мысли путаются, перескакивая с его горящих глаз Германа на крики Марго, а потом и на Катю… Вот это я кашу заварила!

Дверь женского туалета распахивается, и оттудапоявляется Галина Аркадьевна.

Она вытирает руки грубой бумажной салфеткой, скомкивает ее в мятый шарик и, заметив меня, замирает. Ее глаза, подведенные яркой подводкой, расширяются.

— О! А я тебя как раз ищу! — ее зычный голос, привычный к крикам через весь открытый офис, почти оглушает меня.

Она стремительно подбегает, и прежде чем я успеваю сообразить, что происходит, ее цепкая, твердая рука хватает меня за предплечье.

Ее хватка, сильная и властная, начисто приземляет меня с небес на грешную землю. Землю, где я — всего лишь скромный аналитик с дырявой кредиткой и съемной квартирой.

Галина Аркадьевна — женщина в теле, чуть ниже меня. Ее волосы, покрашенные в ядреный черный цвет с явным баклажановым отливом, собраны в высокий, тугой пучок на макушке, отчего ее круглое лицо кажется еще круглее. На ней надет несуразный цветастый балахон и уродливые туфли с тупым носом на коротком круглом каблуке.

— Зачем ты меня искала, Галя? — сдавленно спрашиваю я и стараюсь выглядеть непринужденно и спокойно.

В голове проносится нехорошая, предательская мысль. А вдруг Герман?

Вдруг этот циничный мерзавец такой мелочный, что, оскорбившись моим натиском, отменил мою премию? Приказал Галине вернуть все платежи обратно? Пять зарплат… Куртка для Сашки… Сапоги… Долг Людке… Все это уплывает, как дым, и по телу разливается тошнотворная слабость.

Я его точно прибью!

— Я тебе пишу, пишу, пишу, пишу! — тараторит Галина Аркадьевна, не отпуская мою руку и энергично тяня меня за собой по коридору в сторону бухгалтерии. Она оглядывается по сторонам, будто мы затеяли нечто запретное. — Ты че, сообщения не читаешь, что ли? Реквизиты! Прошу проверить, что-то с ними не так. Не принимает банк твою премию.

Я моргаю, пытаясь переварить эту информацию. Не премию отменили, а реквизиты?

— А в базе у нас несколько твоих реквизитов, — продолжает она, затягивая меня в кабинет бухгалтерии. Воздух здесь пахнет старой бумагой, пылью и сладким, дешевым чаем с ароматизатором «персик». — Одни устаревшие. Другие недавние, но их тоже банк не принимает. Надо их изменить, посмотреть, что не так.

— Да я откуда знаю, что с ними может быть не так? — оправдываюсь я, чувствуя, как нарастает раздражение. Мне не до банковских заморочек, мне надо пережить последствия собственного безумия. — Зарплата же нормально пришла на мою карточку без каких-либо проблем.

Но Галина Аркадьевна меня не слушает. Она буквально затаскивает меня вглубь кабинета, заваленного стопками папок. С потолка льется холодный свет люминесцентных ламп, отражаясь в мониторах.

— Привет, Тань, — раздается спокойный голос.

Это Карина, младшая бухгалтерша. Блондинка лет пятидесяти с короткой стрижкой и усталыми, но добрыми глазами. Она одета в простые брюки и белую блузку.

— Здравствуй, — киваю я ей.

Следом здоровается Елена, помощница Галины Аркадьевны. Яркая, крашеная рыжина, тоже в брюках и белой блузке, ее стол завален бумагами так, что за ними почти не видно ее самой.

Галина Аркадьевна тяжелым шагом направляется к своему столу у окна, откуда открывается вид на соседнюю серую стену. Она с шумом плюхается в свое кожаное кресло, которое жалобно и пронзительно скрипит под ее весом, и тянет руку к компьютерной мыши.

— Галь, мы разобрались, — выглядывая из-за монитора, говорит Карина. — Надо поменять БИК банка. Сегодня региональные изменения внесли.

— И что, это у всех надо будет менять? — возмущенно, будто это личное оскорбление, спрашивает Галина Аркадьевна.

Карина тяжело вздыхает, всем своим видом показывая, как ей не хочется этим заниматься, и кивает. А потом ее взгляд падает на меня, и в ее глазах загорается неподдельное любопытство.

— А за какие такие услуги тебе выписали такую премию, Тань? — спрашивает она, и я чувствую, как на меня сразу же смотрят три пары глаз.

Галина Аркадьевна в этот момент тянется к своей заветной кружке. К той самой, с фотографией Германа Ивановича.

Я невольно кошусь на нее. Герман на этой фотографии деловито и самодовольно улыбается на фоне здания нашего офиса. Это снимок из журнала, который в прошлом году выпустил статью о нашей компании.

— Девочки… — слабо улыбаюсь я, чувствуя, как по шее разливается предательский жар. — Ну, раз вы разобрались со всеми банковскими реквизитами, то я, пожалуй, пойду.

— Ну, понятно, — смеется Елена и тут же переходит на обиженный тон. — Никаких секретиков нам не расскажут, за что можно получить премию в пять зарплат.

— Просто я хорошо работала в этом месяце, — пожимаю плечами я, стараясь скрыть за этим небрежным движением накатывающее смущение.

Конечно же, девочки это замечают. Они, все трое, замирают за своими столами. Как сытые, но от того не менее любопытные хищницы, они прищуриваются на меня. Мне на секунду кажется, что сейчас они кинутся на меня, привяжут к стулу и начнут пытать раскаленными паяльниками и иголками, выпытывая правду.

— Врёт, — делает глоток из кружки с Германом Ивановичем Галина Аркадьевна и ставит ее с глухим стуком.

Карина с Леной синхронно кивают, не спуская с меня пристального взгляда.

— Мы тоже хорошо работаем, — Карина прищуривается еще сильнее и от напряжения даже подается немного вперед. — Но нам никто таких премий не выписывает.

Нервный, похожий на лай тюленя, смешок вырывается у меня из горла.

— Надо не только хорошо работать, — говорю я, и мозг отключается раньше, чем включается инстинкт самосохранения, — но и хорошо целовать Германа Ивановича.

Я резко замолкаю. Воздух в кабинете застывает. Я замираю, как каменная статуя, с широко распахнутыми глазами, в ужасе глядя на них.

Девочки за столами — точь-в-точь такие же статуи. У всех троих рты приоткрыты от изумления, а глаза стали просто огромными. Кружка с Германом Ивановичем замерла в сантиметре от губ Галины Аркадьевны.

Я подхожу к Марго и останавливаюсь в шаге от неё. Надо признать, она выглядит шикарно.

Алая шелковая ткань платья облегает ее статную фигуру с таким расчетом, чтобы подчеркнуть каждую линию, каждый изгиб.

Губы, подкрашенные помадой того же дерзкого, кричащего оттенка, кажутся сочными и соблазнительными.

От неё волнами исходит терпкий, дорогой аромат — смесь орхидеи, кожи и чего-то запретного. Наверное, намазалась духами с феромонами.

Марго, какая ты шалунья!

Моя женская чуйка шепчет мне: Марго сегодня старалась. Вырядилась с одной-единственной целью — вновь пробудить в Германе тот самый огонь, ту страсть, что когда-то бушевала между ними.

А я, сволочь такая, своим наглым поцелуем грубо влезла в ее безупречный план и помешала. Все разрушила.

Она напряженно улыбается, но я-то вижу, как мелко-мелко вздрагивают уголки ее губ, выдают злость и презрение, которые клокочут внутри.

— Маргарита, — говорю я тихо, но уверенно, заставляя свой голос звучать ровно. — Мне сейчас не до разговоров. Я должна вернуться к своим трудовым обязанностям, которые, увы, никто не отменял.

Около секунды она молчит, изучая меня взглядом, от которого по спине бегут ледяные мурашки. А после — коротко, презрительно хмыкает.

— Это что получается, Герман не освободил тебя от обязанностей? После... столь теплого общения?

Я лишь пожимаю плечами, делая вид, что не слышу колкости, и неторопливо прохожу мимо. Ничего доказывать этой высокомерной дуре я не собираюсь. Я уже нанесла самый главный и болезненный для нее удар — она сама видела наш с Германом поцелуй.

Пусть переваривает это.

— Ты что, меня не слышала? — раздается у меня за спиной ее голос, и я слышу громкий, властный стук ее каблуков по кафелю. — Я с тобой разговариваю!

— Маргарита, при всем уважении, — я оглядываюсь через плечо и вежливо, почти сладко улыбаюсь, — но нам с вами не о чем разговаривать.

Я прохожу через лифтовую площадку и сворачиваю в северный коридор. Шагаю медленно, с достоинством, потому что я не сбегаю от Марго.

Я ее не боюсь. И мне действительно надо вернуться к работе. Все эти страсти-мордасти — это, конечно, захватывающе, но... но они не избавят меня от текучки и от новых отчетов, которые я сегодня должна привести в божеский вид. Работу я терять не хочу.

— Ты кем себя возомнила? — почти рычит мне вслед Марго.

В кабинете Германа я на секунду пожалела ее как женщину, но сейчас во мне не осталось и капли сочувствия. Она — просто высокомерная стерва, которая решила, что имеет право командовать всеми вокруг. И я за это отвечу ей тем же — презрением и холодным высокомерием.

Я захожу в наш кабинет. Воздух пахнет остывшим кофе, пылью и пластиком. Мои коллеги-девочки, не отрывая глаз от мониторов, тихо здороваются со мной и продолжают клацать по мышкам и клавиатурам.

Работа идет полным ходом, и мне становится немного совестно, что я задержалась так надолго из-за своих «приключений».

Я хочу закрыть дверь, но мне не позволяет это сделать Марго, которая с силой распахивает ее настежь и властно заходит в наше царство цифр и графиков — отдел аналитики.

Вот тут мои коллеги окончательно отрываются от мониторов и недоумённо смотрят сначала на меня, а потом на Марго, которая громко и безапелляционно приказывает:

— Оставьте меня с Татьяной наедине.

Ее приказ звучит настолько абсурдно, что я едва сдерживаю смех. Кто она такая, чтобы приказывать в нашем отделе? Вот это самомнение!

Валентина, старший аналитик, за столом в углу кабинета, опускает очки на нос и хмурится. Молодая Ирочка за соседним столом поддается к ней и тихо спрашивает:

— А кто это?

Валентина тяжело вздыхает, словно поднимая неподъемную ношу, и поднимается на ноги.

— Бывшая жена нашего Германа Ивановича, — поясняет она, а затем громко обращается к остальным: — Пойдемте, девочки, попьем чай в столовой.

Черт. Теперь точно поползут нездоровые и грязные сплетни. Обо мне, о Марго, о Германе... На такое развитие событий я не рассчитывала.

Мои коллеги во главе с Валентиной неторопливо, с любопытными взглядами, покидают кабинет. Дверь с тихим щелчком закрывается за последней из них.

Я, тяжело вздохнув, шагаю к своему рабочему столу.

— Марго, вы понимаете, что сейчас грубо нарушили рабочий режим нашего отдела? — говорю я, опускаясь в кресло.

Оно противно скрипит. Я клацаю мышкой, и экран моего компьютера вспыхивает ярким светом. На рабочем столе у меня стоит фотография моих детей на фоне озера. Они там такие счастливые, такие солнечные, что глядя на них, на душе становится тепло и спокойно.

Марго, громко фыркнув, подходит к моему столу. Возвышается надо мной, словно мрачная, злобная великанша в алом, и тихо, с ледяной яростью, заявляет:

— Сколько?

Я аж поперхиваюсь от ее вопроса и удивленно выглядываю из-за монитора.

— Что, прости?

Марго прищуривается, ее идеально подведенные глаза становятся просто щелочками.

— Ты все прекрасно поняла. Сколько мне дать тебе денег, чтоб ты отстала от моего мужа.

— Бывшего мужа, — тихо, но четко поправляю я.

Я вскрикиваю от неожиданности, потому что эта бешеная дура с силой, о которой я и не подозревала, хватает мой монитор и с грохотом швыряет его на пол.

Пластик трескается, стекло экрана превращается в паутину из тысячи осколков. Она с легкостью вырывает провода из системного блока.

Силы у нее, черт возьми, как у гориллы! Вот у тети-то полыхнуло, так полыхнуло.

Она снова разворачивается ко мне, вся пышущая жаром ярости. Наклоняется, подается в мою сторону, упирается руками о столешницу, отчего ее костяшки белеют, и переспрашивает, вкладывая в каждый слог всю свою ненависть:

— Ско-ль-ко? Или я тебя убью.

— Герман, — шепчу я, ласково гладя его бородатую щеку, пытаясь поймать его взгляд.

Но он вновь отворачивает от меня лицо и смотрит в сторону, в окно, за которым к серому небу тянутся бездушные стеклянные коробки офисных зданий.

Я чувствую, как под моей ладонью на его лице ходят желваки. Каменные. Напряженные.

Он и правда возбужден. Я чувствую это всем своим существом, но вместе с этим он еще и разъярен.

И его ярость сейчас сильнее желания. Она клокочет внутри, ищет выхода и заставляет сердце биться чаще.

И если я сейчас сразу, по-глупому, полезу к ремню Германа, то он точно меня отшвырнет, прогонит и отправит к чертям собачьим.

А я не хочу, чтобы он меня выгонял. Поэтому мне сначала нужно немного его успокоить, переключить внимание на удовольствие..

Он должен под моими ласками расслабиться, убрать из его тела толику этого адского напряжения.

И только тогда я смогу рассчитывать на то, что в моих руках вновь будет власть.

— Твоя сладкая девочка рядом, — выдыхаю я ему прямо в ухо и касаюсь языком его мочки.

Затем, как ласковая кошка, трусь щекой о его висок. Короткие, жесткие седые волоски царапают, колят нежную кожу.

Он пахнет гневом. Гнев тоже имеет запах — едкий, немного отдает порохом.

Я сижу у Германа Ивановича на коленях, его большая, властная, горячая рука лежит на моем бедре, но я чувствую в его ладони, в каждом пальце, такое стальное напряжение, что в любой момент он может взять и сломать мне шею.

Просто так, рефлекторно, чтобы унять бурю внутри себя. Я впервые чувствую его таким.

Его пальцы аж подрагивают от сдерживаемой ярости.

— Вот же стерва, — медленно, с низким рыком, выдыхает он.

И о ком он сейчас говорит? О невзрачной Татьяне или о своей бывшей жене, которая только что устроила истерику?

Я, конечно же, знаю ответ. Его выбесила именно Татьяна.

Эта серая, замухрыжная мышь из отдела аналитики. Кто бы мог подумать, что в этой невзрачной каланче с потухшим взглядом и дряблой кожей на шее может что-то привлечь мужчину?

И не просто привлечь, а вывести его на уровень дикого, разъяренного зверя, который готов бросаться на стены. Что же она ему такого сказала? Что спровоцировало моего Германа на такой чистый, черный гнев, который был рожден из возбуждения?

— Герман, — вновь шепчу я, касаюсь его щеки и медленно, настойчиво разворачиваю его мрачное, суровое лицо к себе.

Улыбаюсь ему своей самой обезоруживающей, сладкой улыбкой. Касаюсь кончиком носа его носа.

Он не отталкивает меня. Не рычит. Не требует, чтобы я ушла. Кажется, моего Германа начало понемногу отпускать.

Суровые складки у рта разглаживаются, взгляд из буравящего пространство становится более осознанным, он видит меня.

И я могу перейти к следующему шагу. Моя рука соскальзывает с его плеча на мощную грудь. Под тонкой тканью дорогой рубашки я чувствую, как напрягаются его мышцы.

Горячие, как раскаленный камень. У меня внизу живота сладко ноет.

Нет, я никому не отдам моего Германа. Ну и что, что он годится мне в отцы? Ну и что, что он старше меня в два раза? Он — мой. И никто его у меня не заберет. Ни бывшая жена, ни эта… Татьяна. Никто.

Мой и никто мне не нужен.

— Я хочу сделать тебе приятно, — с томным выдохом шепчу я в его губы, которые все еще поджаты. — Можно? Ты разрешишь?

Нельзя быть сейчас наглой и настырной. Надо быть хорошей покорной девочкой.

Он прищуривается, медлит несколько секунд, изучая мое лицо. И кивает. Один короткий, кивок. Разрешение.

Я закусываю губу от торжества и ловко, бесшумно соскальзываю с его колен на паркет. Надо выпустить из него это дурное, агрессивное напряжение, и тогда он вновь станет вальяжным, расслабленным мужиком, который любит свою сладкую девочку и балует ее дорогими подарками.

Я устраиваюсь поудобнее между его ног, чувствую исходящий от него жар. Мои пальцы дрожат от предвкушения, тянутся к холодной, тяжелой пряжке его ремня. Еще секунда, и…

И тут с оглушительным грохотом распахивается тяжелая дубовая дверь кабинета, и на пороге возникает тучная, запыхавшаяся и испуганная Галина Аркадьевна из бухгалтерии.

Она тяжело дышит, как загнанная лошадь, ее лицо багровое, а глаза выпучены от ужаса.

Я растерянно выглядываю из-за стола, до сих пор крепко сжимая в руке пряжку ремня. Герман тоже медленно и медленно, крепко сжав челюсти, поворачивает лицо в сторону бухгалтерши.

Та, сделав последний зычный вдох, рявкает на весь кабинет:

— Герман Иванович! Сейчас нашу Таню ваша бывшая жена будет убивать! Она там буянит! Герман Иванович, надо Таню спасать!

Потом ее паникующий, бегающий взгляд перепрыгивает на меня, сидящую на полу. Она вновь вдыхает, как толстая корова после марафона, и хрипит, указывая на меня пухлым пальцем:

— А ты тут что, потеряла?!

— Колпачок от ручки! — взвизгиваю я в отчаянии. — Что же еще?!

— Кать, ты тоже забыла дверь закрыть? — тихо на грани шепота спрашивает Герман и переводит на меня темный взгляд.

— Ты колпачок от ручки и без Германа Ивановича найдешь! — твердо заявляет дура Галина Аркадьевна. — А у нас там какой-то дурдом с буйной теткой в климаксе! Ой, — Галина Аркадьевна теряет запал паники, осознав, что только что оскорбила бывшую жену босса. Прижимает руку к груди, глядя на моего Германа, — я же не со зла…

Герман властным движением руки убирает мою ладонь с пряжки ремня и встает. Поправляет ворот рубашки и заявляет:

— И ведь рабочий день только начался, а Таня уже такого шороху навела, что можно санитаров вызывать

Выходит из-за стола и шагает к Галине Аркадьевне, которая шепчет:

— Только вот непонятно, чем Татьяна провинилась перед вашей бывшей женой, Герман Иванович… Чего они не поделили….

— Германа Ивановича и не поделили, — Герман шагает мимо обескураженной Галины Аркадьевны, которая прижимает руки к своей пышной груди. — А Марго слишком эмоционирует рядом с Татьяной. Странно…

Стоит передо мной разъярённая Марго в алом шелковом платье и думает, что напугала ежа голой попой.

А я, представьте себе, совершенно не боюсь. Сердце стучит ровно, руки не трясутся.

Наверное, потому, что в моей жизни было полно кричащих, истерящих и громких дур, которые портили мне нервы куда основательнее.

Чего стоит одна моя соседка снизу, которая годами третировала меня у крыльца! Она по утрам караулила, чтобы встретить меня истошными криками о том, что кто-то ночью у нас бегает, прыгает и катает железные шары.

Она кидалась в драку, обливала меня холодной водой и свято верила, что я — источник всех бед в её жизни, вплоть до глобального потепления. И однажды она честно пообещала измазать мою дверь говном.

Вот дверь в говне — это по-настоящему страшно. А бывшая жена босса в красном платье с криками — это забавно.

Сколько раз в своей жизни я слышала угрозы, что меня «прибьют»?

Мне не раз об этом орал мой пьяный отец, потом меня доставали в старшей школе, обещая «убить после уроков».

Ничего нового, Марго, ничего нового.

Я медленно поднимаюсь с кресла, чтобы смотреть на нее не снизу вверх, а на одном уровне. Старое офисное кресло поскрипывает.

— Я напишу на тебя служебную записку, Марго, — тихо, но четко проговариваю я. — Я не собираюсь возмещать разбитый тобой монитор. Вот так и знай.

Пока она клокочет, лицо ее заливается некрасивым багровым румянцем, я задаюсь мысленным вопросом: а сколько, собственно, может стоить пятидесятилетний мужчина в хорошей физической форме, без вредных привычек и с наглой, очаровательной улыбкой?

Представляю Германа в большом красном бантике на шее, стоящим на сцене аукциона.

А в зале — изголодавшиеся по настоящему мужику женщины от сорока до шестидесяти.

Наша Галина Аркадьевна точно бы за Герман вывалила бы всю свою заначку и влезла бы в новые кредиты, лишь бы урвать себе такого сурового «пирожочка» в домашнее хозяйство.

Да, среди женихов его возраста Герман выигрывает с большим отрывом.

Наверное, я бы отстала от Германа Ивановича… ну, скажем, за пятнадцать зарплат. Такая сумма позволила бы мне уволиться с этой работы, зализать душевные раны и полгода понаслаждаться ничегонеделанием.

И вот я уже представляю, как получаю от Марго хрустящие денюжки, делаю глубокий вдох, готовясь озвучить разъярённой горилле в красном свою цену, но на выдохе громко и претенциозно заявляю:

— Любовь не продается, Марго.

Воздух в кабинете застывает. От моих пафосных слов самой становится неловко, но назад их не забрать.

Какого черта, Таня?!

В этот самый момент с оглушительным грохотом распахивается дверь, и на пороге, словно сама судьба, появляется Герман. Я думаю, что мои громкие слова слышал весь этаж офиса. Не только Герман.

Но вижу его только я. Марго, поглощённая своей яростью и стоящая к двери спиной, не замечает ничего вокруг.

— Уж не тебе про любовь говорить! — шипит она, и ее голос срывается на визг. — Дрянь ты такая! Что ты вообще о ней знаешь? Я прожила с ним двадцать пять лет под одной крышей! Я его любила! А он… — ее голос становится ниже, больше похожим на рык, — чем он мне отплатил? Изменами! Если он мне изменял, то тебя вышвырнет из своей жизни уже через пару недель!

Я, видимо, среди невест моего возраста, по мнению Марго, ничего не стою. Обидно.

Она с силой бьет кулаками по соседнему столу, смахивая стопку с документами. Папки с глухим стуком разлетаются по полу веером.

Я замираю, ошарашенная.

«Герман — изменщик».

В груди все обрывается, будто мне изменил, будто мне лгали, будто меня предал.

— И теперь, ко всему прочему, он решил меня унизить тобой! — почти рычит Марго, не спуская с меня горящих ненавистью глаз.

Силы покидают меня, и я медленно опускаюсь в кресло. На место былой уверенности приходит тяжелое, свинцовое разочарование. Да, Герман может быть высокомерным, насмешливым, он может быть законченным засранцем, но то, что он изменял жене, которую любил…

Это выбивает почву из-под ног. Нет ничего хуже гулящего мужика.

Все. Кажется, я начинаю разлюбливать Германа Ивановича. И сейчас я готова продать его уже не за пятнадцать зарплат, а всего лишь за три.

Да за бесплатно пусть забирает. К черту, Германа Ивановича.

— Тогда почему ты хочешь его вернуть? — спрашиваю я, и голос мой звучит устало и глухо.

— Хороший вопрос, — раздается с порога бархатный баритон Германа.

Марго вздрагивает и резко оборачивается. Герман стоит в дверях, привалившись к косяку плечом. Он невозмутим.

В его карих глазах пляшут веселые чертики, а на губах играет та самая наглая, самодовольная ухмылка, что так бесила меня с самого начала.

Что-то мне подсказывает моя роль в хитровыдуманном плане “вернуть жену” подходит к концу.

Я перевожу печальный взгляд на мой разбитый монитор. Я бы легла рядом с ним и поплакала о несправедливости жизни.

— И как давно ты тут стоишь и подслушиваешь? — с вызовом спрашивает Марго.

— Ты все же ответь, почему хочешь меня вернуть?

Марго медленно-медленно оглядывается на Германа. Ее взгляд полон гнева, ненависти, но в то же время она взволнована появлением Германа.

В воздухе висит звенящая тишина, и в этой тишине слышно, как у меня в груди колотится сердце — глухо и предательски громко.

Герман отталкивается плечом от косяка. Его движение плавное, хищное, полное той самой мужской уверенности, что сводит с ума и бесит одновременно. Он заходит в кабинет, и его широкая фигура в идеально сидящем костюме все ближе и ближе к Марго.

Марго всем телом разворачивается к нему.

Кажется, сейчас начнутся брачные игры двух великовозрастных дураков, которые друг друга стоят.

Увы, я должна признать — Марго идеально подходит для Германа, а Герман идеально подходит для Марго.

Но я не хочу быть свидетелем их разборок, их ссоры и их будущего, почти неизбежного примирения. Поэтому я стараюсь бесшумно подняться с кресла.

Отрываю свою пятую точку от мягкой, продавленной обивки миллиметр за миллиметром.

Молюсь всем богам, чтобы старое офисное кресло не издало ни единого предательского скрипа.

Молюсь, чтобы Марго и Герман забыли о моем существовании. Я должна бесшумно ретироваться. Бесшумно исчезнуть из отдела аналитики, как призрак, как никчемный реквизит, чья роль сыграна.

— Потому что ты должен быть рядом со мной! — ультимативно заявляет Марго и для убедительности топает ногой.

Ее острый каблук громко и злобно стучит по кафелю, и я вздрагиваю.

А я продолжаю приподнимать попу, которая сейчас кажется невероятно тяжелой и огромной. Помогаю себе руками, которыми опираюсь о край стола. Чувствую под пальцами холод лакированной ДСП-поверхности.

— Мне тебе напомнить, — хмыкает Герман, и в его голосе — ядовитая усмешка, — как ты выкидывала мои вещи из окна в сад и кричала, что больше не желаешь меня видеть никогда и ни за что? И что я, цитирую, «сдохну от гонореи»? Вспомни свои пожелания.

— А ты особо и не расстроился! — рявкает Марго и делает широкий шаг к Герману, вскидывая руки в стороны, будто готовясь взлететь. — Ты вышел в сад, собрал свои рубашечки в чемодан и пошёл себе. Деловой такой. Без единого слова!

Я наконец-то на ногах. Тихонечко, сантиметр за сантиметром, отодвигаю кресло от стола. Оно все-таки издает жалобный, похожий на стон скрип. Я замираю, затаив дыхание.

— А зачем мне быть рядом с женщиной, которая выгоняет меня из моего же дома и обвиняет во всех грехах, не желая ничего слушать? — парирует Герман, его баритон становится громче, глубже. — Вот я и ушел. Потому что достала!

— А ты и не пытался ничего мне объяснить! — почти взвизгивает Марго.

Я бочком, прижимаясь к стене, как самый настоящий шпион, выхожу из-за стола. Мой путь лежит к выходу, но между мной и дверью стоит шкаф со старыми отчетами.

Я начинаю двигаться вдоль него, надеясь использовать его как прикрытие.

— Да ты мне со своими скандалами каждый вечер осточертела! — переходит на крик и Герман. — Ты меня с порога криками встречала! «Где шлялся? А где ты шлялся? А-а-а?»

Жаль, что я не умею телепортироваться.

— Да сколько раз я тебе говорил, — он уже не говорит, а рявкает, вновь приближаясь к Марго, — у меня были деловые встречи! Сложные встречи, ёлки-палки! Но тебе было начхать! Ты себе, вашу машу, придумала каких-то баб, с которыми я кувыркался!

— А ты не отрицал того, что был с бабами! — кричит Марго в ответ и тоже делает шаг навстречу.

И я понимаю, что расстояние между ними сокращается с угрожающей скоростью.

Я сейчас точно в этой ссоре лишняя, и мне стоит побыстрее свалить, иначе я стану свидетелем не только их криков, но и их страстного, жаркого, яростного поцелуя.

А я не хочу этого видеть. Мне будет больно. Мне будет обидно. Я же все-таки безответно влюбленная женщина.

— Я тебе один раз сказал, что я тебе не изменял, — Герман тоже переходит на крик, и его слова гулко отдаются в моей пустой грудной клетке. — И тебе этого должно было быть достаточно!

— Да неужели?! — верещит в ответ Марго.

А я тем временем ползу по стеночке, к шкафу с архивами. Я уже почти у цели.

— Я никогда не был и не буду попугаем, который будет жалко оправдываться за то, чего не делал! — гремит Герман. — Раз ты решила поверить в то, что я тебе изменяю, значит, пусть так и будет! У меня в жизни был тяжёлый период! Я мог всё потерять! Я тут пахал по двадцать четыре часа, я сутками не спал! Какие бабы, Марго?! Если кто меня и "любил" в это время, так это были налоговики, кредиторы, аудиторы!

— А это тогда кто?! — Марго резким, отточенным движением скидывает в мою сторону руку с идеально острым ногтем. — Это не твоя баба?!

Я замираю у шкафа, бледная, испуганная тень с огромными глазами. Нервно сглатываю комок унижения и жалости к себе.

Ярость и обвинения в голосе Марго так убедительны, что я на секунду и сама готова поверить, что была любовницей Германа еще до его развода.

— А это кто, если не твоя баба?! — повторяет Марго криком, тыча пальцем в мою сторону.

И странно, что она прицепилась именно ко мне, а не к Кате, по которой с первого взгляда ясно — она любовница Германа. Наверное, мое «несоответствие» статусу делает ее еще более яростной.

— Да я её имя узнал только вчера! — гаркает Герман.

И мое сердце в груди окончательно лопается, как мыльный пузырь. Тихий, едва слышный хлопок. И внутри — пустота.

Конец игре. «Танюша Герочке» больше не нужна. Правда вскрыта, карточный домик рассыпался.

— Я тебя не понимаю! — продолжает кричать Марго, разводя руками.

И тут Герман резко разворачивается в мою сторону. Его лицо искажено гримасой чистого, несдержанного гнева. Он смотрит на меня, и в его черных от злости глазах нет ни капли той милой растерянности, что была в нем во время нашего поцелуя.

Он смотрит на меня, как на досадную помеху.

— Объясни моей бывшей, что здесь происходит, — сквозь стиснутые зубы, тихо.

Вот и все. Я смотрю на Германа и понимаю.

Наша “история любви” закончилась, так и не начавшись. Я подарила ему мой самый лучший, самый честный поцелуй за последние десять лет.

Но… он все равно принадлежит Марго. Яростной, высокой, красивой Марго. Какая грустная и печальная история. И как сладко я сегодня буду плакать в подушку, проклиная весь мир.

А послезавтра утром я опять встану, приготовлю для Сашки завтрак, накормлю Бусю и погуляю с ней в тоскливом одиночестве. И с чувством проживу эти несколько дней. Я давно не страдала по мужику. Я соскучилась по этой ревности и печали.

А потом вновь у меня начнется обычная, скучная, серая жизнь без каких-либо всплесков эмоций.

Я делаю глубокий вдох, проглатывая подступившие к горлу слезы. Выпрямляю спину. Смотрю несколько секунд на Германа, чьи глаза, все еще черные от гнева и злости, горько усмехаюсь и перевожу взгляд на Марго.

— Все это был обман, — тихо, но очень четко заявляю я. Голос мой звучит чуждо, но он не дрожит. — С самого начала. Я была фальшивкой. Я была приманкой.

В глазах Марго — неподдельное удивление и растерянность. Она действительно поверила в то, что я могу быть любимой женщиной Германа.

Сейчас она никак не может понять и осознать мое признание, что между мной и ее бывшим мужем ничего не было и быть не может. Что я лишь играла роль.

Она не верит. Она не понимает. Она недоумевает. Она в растерянности смотрит на Германа, потом на меня, затем прижимает кулаки к вискам, закрывает глаза и сипло шепчет:

— Ну вы же целовались… Я видела…

Она распахивает глаза. И мрачно, с новой силой, смотрит на меня, будто пытаясь разглядеть правду в моем бледном, испуганном лице.

Я тяжело вздыхаю, чувствуя, как на душе становится пусто и холодно. И лгу. В последний раз лгу ради него. Пусть будет счастлив со своей королевой, а мне было достаточно и одного поцелуя.

— Это было… частью сделки, — говорю я, глядя прямо на нее. — Часть обмана. Чтобы вывести тебя из равновесия. Чтобы ты… взбесилась.

Татьяна… была фальшивкой? Вся эта история с «новой любовью» — спектакль? Постановка?

Я медленно выдыхаю, заставляя легкие работать, заставляя мозг шевелиться сквозь тупой шок.

Герман.

Этот бесстыжий, бородатый, гениальный урод. Он решил меня… встряхнуть? Напомнить, что я и он были мужем и женой?

Так, по-хамски, по-германовски, вывернув мне душу наизнанку искомой ревностью и унижением, ткнуть носом в то, что мы были родными людьми? Что мы прожили вместе двадцать пять лет жизни, ссор, смеха, ночей, рождений детей, скандалов, страсти, которая выжигала дотла?

Но я видела этот поцелуй.

Я видела, как он прижимал к себе Таню.

Это не была игра. Не была! Я знаю каждую его ухмылку, каждый жест, каждый вздох.

Я видела, как напряглись его плечи, как дрогнули веки, как его большая ладонь вжалась в ее поясницу, будто боялся, что она уйдет.

Это был поцелуй отчаяния, голода, ярости. Я прочувствовала его всем своим нутром, каждой застарелой обидой, каждым невысказанным «вернись».

Но Татьяна говорит, что это была ложь. Игра. Циничный расчет за пять зарплат:

— Я сыграла для Германа его новую любимую женщину за премию размером в 5 зарплат.

И я… я решаю принять ее тихое вранье.

Боже, какая же она жалкая.

«За премию размером в пять зарплат».

Я сама довольно, горько хмыкаю. Звук вырывается хрипло и неуверенно. Значит, мой сын был прав: Герман устроил для всех нас грандиозную провокацию.

Ну что же, мой дорогой, у тебя вышло. Ты вывел меня из себя на все сто. Никогда прежде я не злилась так, как сегодня.

Даже тогда, когда швыряла его дорогущие рубашки из миланского бутика в наш идеальный сад, орала, что он «подлый мерзавец и изменщик», я… играла. Играла в сильную, но уставшую от брака женщину, которой нужен был глоток свободы.

А его возможные измены… они были просто удобным поводом, чтобы вырваться из бытовой рутины, где мы перестали замечать друг друга.

А он… он так легко ушел. Собрал свои рубашки в саду, деловито сложил в чемодан и уехал. Без слов. Без драмы. Значит, ему тоже нужна была эта пауза. Чтобы вспомнить.

Я поднимаю взгляд на него. Он стоит, засунув руки в карманы брюк, его профиль резок и непроницаем в потоках утреннего света из окна. Мой король. Всегда им был. И всегда им будет.

— Ты хочешь меня вернуть? — спрашиваю я, и в моем голосе прорезается тихое, давно забытое кокетство. И самоедство. Я чувствую, как уголки губ сами тянутся вверх.

Краем глаза вижу, как Татьяна торопливо, почти бегом, направляется к двери. Она нервно одергивает воротник своей дешевой блузки, пряча его под пиджаком. Ее движения выдают смущение и злость.

Да, да, проваливай. Ты здесь лишняя. Ты — всего лишь дешевая актриса, от которой нет никакого прока. Ты выполнила свою грошовую роль.

Я делаю шаг к Герману. Каблуки стучат по кафелю. Воздух снова пахнет им — древесиной, кожей, перцем. Моим мужчиной.

Он тяжело вздыхает, глядя на меня. В его карих глазах я читаю не привычную насмешку, а какую-то новую, глубокую усталость.

— Для начала я хотел напомнить, что я был твоим мужем, — говорит он тихо. — Что я был хорошим мужем. Хорошим отцом. И что я любил тебя, Марго.

Сердце сжимается в комок.

О, черт. Эти слова… они бьют точно в цель, в самое незащищенное место, которое я годами прикрывала броней из высокомерия и злости.

Я подхожу к нему почти вплотную. Беру его большие, теплые ладони в свои. Кожа его рук шершавая, знакомая до боли. Заглядываю в его темные глаза, в которых сейчас плещется та самая, редкая для него, печаль.

— Ты напомнил, — шепчу я и улыбаюсь. — Я скучала.

Татьяна тем временем останавливается у двери. Медленно оглядывается. И Герман…

Герман тоже оборачивается, будто почувствовав ее укоризненный и сердитый взгляд. Что, никак не отлипнет?

Какая же она противная, настырная баба! Ты получила свои пять зарплат — свали в туман! Сейчас Герман мой. Только мой.

— Герман Иванович, — говорит она, и ее голос звучит подчеркнуто официально, но я слышу в нем дрожь. — Я сейчас не могу приступить к своим рабочим обязанностям из-за разбитого монитора. Я для начала обращусь к офис-менеджеру с вопросом о покупке нового.

— Не беспокойся, Татьяна, — тихо и угрюмо говорит мой Герман. Его ладонь в моей руке вздрагивает и напрягается. — Монитор для тебя найдется.

— Хорошо, — отвечает Татьяна и усмехается одними уголками губ. — Я пока, в ожидании нового монитора, пойду выпью кофейку. Оставлю вас наконец с бывшей женой наедине.

Ах ты, гадина! Она опять сделала акцент на том, что я «бывшая»! Ну ничего, ничего…

Скоро я снова стану вновь официальной женой. Обязательно пришлю тебе приглашение на нашу свадьбу, замухрышка. В конверте с золоченой каймой.

Татьяна выходит.

Но Герман все еще смотрит не на меня, а на дверь, которая бесшумно закрылась за “фальшивкой”. В его затылке, в напряженной линии плеч — вопрос.

Я сжимаю его ладонь, заставляя вернуться ко мне.

— Герман, — шепчу я, заставляя свой голос звучать томно и ласково, как в лучшие наши дни. Он наконец переводит на меня взгляд. — Милый, отвези меня домой.

Он должен вернуться туда, где был счастлив. Туда, где выросли наши дети и где мы много смеялись и любили.

И сейчас он должен быть там, чтобы я окончательно перетянула его на свою сторону. Чтобы стерла из его памяти вкус чужого, фальшивого поцелуя. Чтобы напомнила вкус нашего.

Он молчит секунду, его взгляд скользит по моему лицу, по алым губам, по платью.

— Хорошо, Марго, — наконец говорит он. Его голос низок и, кажется, лишен насмешки. — Я отвезу тебя домой.

— Таня, — окликает меня Валентина, старший аналитик, когда я прохожу мимо их стола с чашкой кофе.

Я медленно останавливаюсь, спиной к ним, чувствуя, как по шее разливается предательский жар.

В воздухе витает сладковатый запах чая с лимоном и горьковатый — кофе.

— Садись к нам, — говорит в приказном тоне Галина Аркадьевна.

Я с напряженной улыбкой оглядываюсь. За маленьким столиком в углу сидит вся женская сборная: Валентина, Ирочка и сама Галина Аркадьевна, занявшая собой половину пространства.

— Галь, так у вас места нету, все занято, — тихо отвечаю я, делая вид, что собираюсь идти дальше.

— Ирка, — Галина Аркадьевна пихает локтем в бок притихшую Ирочку из нашего отдела, — ну-ка, метнись за стулом!

— Сейчас! — с готовностью отвечает та и подскакивает, будто ее ждали этого всю жизнь.

Ее светлые волосы подпрыгивают от резкого движения.

Через несколько секунд она уже подтаскивает к столу стул из соседнего ряда и широко, почти восторженно, улыбается мне:

— Садитесь, Татьяна! — и указывает руками на сиденье, будто это трон.

— Садись, садись, — кивает Валентина и прищуривается, поправляя очки на носу.

Я тяжело вздыхаю, сдаваясь под натиском этого женского любопытства, и медленно опускаюсь на стул между Галиной Аркадьевной и Валентиной. Между ними я чувствую себя как между молотом и наковальней. Делаю глоток горького, почти обжигающего кофе. Он кажется сегодня особенно отвратительным.

Кафе под ироничным названием «Столовая» расположилась на первом этаже бизнес-центра, прямо у выхода.

За огромными стеклянными стенами можно наблюдать, как входят и выходят люди из главных дверей. Сейчас за стеклом мелькают силуэты в деловых костюмах, и мне кажется, что вот-вот среди них появится знакомый властный профиль с седой бородой.

— Ты все-таки не соврала… — тихо, словно сообщая государственную тайну, начинает Галина Аркадьевна. Ее круглое лицо с ядреными черными волосами, собранными в тугой пучок, наклоняется ко мне, — не соврала, что у вас с нашим Герочкой шуры-муры?

Я молча вновь делаю глоток кофе, пытаясь скрыть дрожь в руках.

— Да там такие шуры-муры, похоже, что аж бывшая прибежала на разборки, — хмыкает Валентина с другой стороны.

— А я, — подает голос Ирочка, садясь напротив и подпирая свое хорошенькое, юное личико кулачками, — я думала, что Герман Иванович с Катькой мутит.

— С Катькой он и мутит, — мрачно отвечаю я и с громким, раздражающе громким стуком оставляю чашку на блюдце. Поджимаю губы и смотрю в сторону, мимо любопытных глаз коллег, на проезжающую за окном машину.

— Тогда я ничего не понимаю, — горестно вздыхает Ира, и плечи ее разочарованно поникают.

— Да я тоже ничего не понимаю! — Галина Аркадьевна качает головой, и вот ее мясистый локоть уже тычется мне в бок. — Танька, колись! Бывшая жена, девочки, ее чуть не прибила, а она сидит и ничего нам не рассказываешь. Мы тебе не подруги, что ли?

— Да нечего мне, девочки, рассказывать, — повышаю я голос, чувствуя, как в горле снова встает ком. — Кроме того, что, похоже, наш Герочка все-таки к мымре… то есть, к своей бывшей жене вернется.

Девочки рты открывают. Руки все, как одна, прижимают к груди в немом возмущении. Переглядываются и вновь смотрят на меня.

— А как же ты? — удивленно вопрошает Валентина. — Тебя что, кинул?

— У нас был всего один поцелуй за пять зарплат, — печально говорю я и для пущего эффекта закрываю на несколько секунд глаза, чтобы быть еще более драматичной в глазах моих «подруг», которые опять синхронно охают.

— Ну, пять зарплат тоже на дороге не валяются, — тихо, почти философски, выдает молодая Ирочка.

Моя роль сыграна, и я сыграла ее идеально, раз сегодня Герман и Марго наконец-таки помирились, наконец-таки сделали шаг друг к другу.

Я должна быть рада за то, что настоящая любовь победила. Но… Но мне хочется задушить их голыми руками. И Германа, и Марго. Сволочи высокомерные. Падлы с раздутым самомнением.

— Я бы Германа Ивановича, — безапелляционно заявляет Галина Аркадьевна, — поцеловала бы и за бесплатно, — она делает паузу, чтобы девочки притихли и прислушались к ее словам, — но за Таню — больше никаких ему поцелуев! Ни за бесплатно, ни за пять зарплат.

— А за десять? — Молодая Ирочка наклоняет немного голову набок.

— И за десять никаких поцелуев! — Валентина бьет кулаком по столу. — Мы не продажные женщины! Мы за любовь!

Галина Аркадьевна поворачивается ко мне, приобнимает меня за плечи и приближает свое круглое лицо ко мне. От нее пахнет тем же персиковым чаем и чем-то уютным и материнским.

— Таня, Мужики — козлы. И наш Герман Иванович — тоже козёл.

Я издаю короткий смешок, который вдруг, предательски, превращается в громкое всхлипывание. Я вся вздрагиваю и ныряю в теплые, уютные объятия Галины Аркадьевны.

И вновь всхлипываю. Из меня вырываются слезы обиды и ревности. Галина Аркадьевна прижимает меня к своей мягкой, как подушка, груди и, как мама, заботливо похлопывает по спине, шепча:

— Ну, ну, тише, тише, тише, Танюшечка…

— Ой, девочки, — вновь всхлипываю я, отстраняюсь от Галины Аркадьевны, пальцами аккуратно смахиваю слезы, смотрю наверх, чтобы остановить новые ручейки, и делаю медленный вдох, чтобы потом выдохнуть тихое признание: — Но целуется Герман Иванович… — Делаю паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием, и заканчиваю: — Целуется он классно.

Вот на несколько секунд воцаряется молчание, и я пугаюсь, что сейчас девочки порвут меня на части из-за ревности, но они начинают все дружно, кокетливо смеяться и заливаться краской смущения. Игриво переглядываются.

— Ну хоть кто-то из нас, девочки, этого бородатого козла взял и поцеловал! — Валентина приобнимает меня за плечи и прижимает к себе. — А то ходит весь такой важный!

— Нос до потолка задирает, — говорит Ира, — даже часто забывает с простыми смертными здороваться. А наша Таня взяла его и поцеловала! Молодец Танька!

Вновь смеются, вновь краснеют и вновь хвалят меня, какая я смелая и решительная женщина. Я вновь смахиваю слезы, но это уже слезы веселья, счастья от этой внезапной женской поддержки.

Но все вдруг резко замолкают. Я вновь напрягаюсь и медленно оглядываюсь.

В нескольких шагах от нашего стола замерла бледная и злая Катя. Она сжимает свои холеные кулачки, и по ее лицу ясно читается злоба и ненависть. Она медленно выдыхает, и ее голос, тихий и острый:

— Где он?

— Ты колпачок от ручки-то нашла? — ехидно спрашивает Галина Аркадьевна.

— Что за колпачок от ручки? — едва слышно спрашивает Валентина.

— Да ползала она под столом Германа Ивановича и искала какой-то колпачок от ручки, — фыркает Галина Ивановна.

Катя заливается густой краской, поджимает губы, а я, найдя в себе силы, мило и очаровательно улыбаюсь ей и говорю:

— Герман Иванович, похоже, вернулся к жене.

Катя медленно распахивает глаза так широко, что мне кажется, ее глазные яблоки сейчас выскочат на кафельный пол кафе и начнут прыгать, как шарики от пинг-понга. Секунда, две, три проходит, прежде чем она как рявкнет, разрывая звенящую тишину столовой:

— Таня, ты обалдела?! Как ты это допустила?! Как ты отпустила Германа с этой стервой?!

— Он же старый! — возмущённо вздыхает Ирочка и с громким стуком отставляет пустую чашку с остатками капучино.

Катя рядом с нашим столом поджимает губыю Глаза её красные, на щеках расползлись некрасивые розовые пятна раздражения от слез. Она горько всхлипывает, а после, будто опомнившись, шипит на Иру, полная презрения:

— Ты ничего не понимаешь.

Мы с Галиной Аркадьевной и Валентиной сердито переглядываемся. Если Герман Иванович старый, то и мы тоже — старухи.

Ирочка замечает наши взгляды и слабо улыбается:

— Девочек это не касается. мы всегда молодые и красивые.

Глаза Валентины смягчается, и она переводит строгий взгляд на Катю. Хлопнув по столу ладонями, она тяжело поднимается, отодвигая стул с противным скрежетом по кафелю.

— Ну, Ира, так-то права. Для тебя Герман Иванович староват, раза в два старше. — Она смотрит на заплаканную Катю.

— Вы тоже ничего не понимаете, — Катя вытирает слезы тыльной стороной ладони, смазывая дорогую тушь. — Всем бы быть такими старыми.

Галина Аркадьевна подпирает лицо кулаком и качает головой.

— Тебе бы с ровесниками, Катюш, шашни крутить, а не на мужиков за пятьдесят вешаться.

— Я его люблю! — взвизгивает возмущённо Катя, и губы её предательски дрожат.

Мы с девочками снова переглядываемся.

Что-то во мне щёлкает. Поднимаюсь на ноги, чувствуя, как затекали ноги от неудобной позы. Подхожу к Кате вплотную, заглядываю в её заплаканное, невероятно красивое и сейчас такое юное, несчастное лицо.

— Любить-то любишь, — говорю я тихо, — но твоя любовь его совершенно не остановила. Что-то подсказвает, что мужикам бабская любовь не нужна им.

Я поправляю ворот её платья, приглаживая мягкую ткань на её худеньких плечах, и убираю шелковистые локоны волос за её аккуратные милые ушки. В каждом моём движении сквозит материнская снисходительность, которую я сама от себя не ожидала.

— Но ты-то ему тоже оказалась не нужна, — не может удержаться Катя от едкого замечания, но голос её слаб.

У женщин моего возраста давно выработался иммунитет к юной наглости. Поэтому я лишь улыбаюсь, широко и как-то даже тепло, придерживая эту дурную Катю за плечи. Она вся напряжена.

— Видишь, Катя, в чём между мной и тобой разница? — говорю я почти шепотом. — Мне от Германа Ивановича, собственно, ничего не нужно. А ты хочешь его удержать. Тебе от него нужны его деньги, его любовь, весь он сам. А мне-то... — я пожимаю плечами, — пусть катится, короче, к бывшей.

После этих слов похлопываю её по плечам, разворачиваюсь на носках своих стареньких туфель и торопливо шагаю к выходу из кофейни.

За спиной слышно, как Галина Аркадьевна что-то с воспитательным тоном бормочет Кате.

Распахиваю стеклянную дверь, и на меня обрушивается гул фойе. Делаю несколько шагов, и замираю в легком недоумении, потому что в главные двери бизнес-центра, заходит мой бывший муж Виктор.

Он меня замечает мгновенно. Его лицо, обычно бледное и усталое, сегодня кажется... другим. Он поднимает руку в приветствии и широко, неестественно для него, улыбается.

Надо сказать, он принарядился сегодня. На нём новые, явно только что отглаженные брюки, белая, почти сияющая рубашка.

И волосы... Волосы аккуратно пострижены и причёсаны. Неужели с утра сходил в парикмахерскую?

Что, блин, происходит?

Я спешно подхожу к бывшему мужу, на ходу нечаянно задев плечом незнакомую женщину в деловом костюме яркого, ядовитого цвета фуксии.

На автомате извиняюсь.

Хватаю Виктора за его худую, костлявую руку и заглядываю в его лицо.

— Что ты тут делаешь?

— И тебе здравствуй, моя дорогая, — говорит он, и в его голосе слышны нотки недовольства. — ты бы хоть поздоровалась для приличия.

Он лезет в задний карман своих новеньких брюк и достаёт потертый кожаный бумажник. Хмыкает.

— Пришёл отдать тебе алименты, о которых ты так всегда громко кричишь. Отдам наличкой.

— Очень интересно, — отвечаю я, скрещивая руки на груди. Чувствую, как на шею наплывает знакомый жар раздражения. — С чего вдруг такая щедрость?

— Я — отец, — Виктор раскрывает бумажник и смотрит на меня с карикатурной, напыщенной серьезностью, — а не какой-то урод на дорогой тачке с водителем. И, — Виктор делает многозначительную паузу, выуживая из бумажки пачку купюр, — я хочу забрать Сашку на выходные.

— Вот это метаморфозы, — горько усмехаюсь я. — Неужели Герман так задел твое самолюбие?

Смотрю на его новую прическу, на эти деньги, на его сияющую рубашку.

Выглядит прилично, но я-то знаю, что он все тот же слабый, никчемный мужчина, который о детях мог месяцами не вспоминать.

— Да уж, — с ехидством заявляю я. — И что ты будешь делать с нашим сыном целых два выходных дня? Читать ему лекции о вреде излишней эмоциональности?

— Проведём время как отец с сыном, — угрюмо, но с какой-то новой, несвойственной ему уверенностью заявляет мой бывший муж. — Я не позволю тебе заменить меня для Сашки каким-то... бородатым нуворишем.

Он произносит это слово с такой гордостью, будто только что выучил его в словаре. Я смотрю на него, на его новый имидж «ответственного отца», на эти деньги в его руке, и не знаю, смеяться мне или плакать.

— Маловато, — я выхватываю купюры и пересчитываю. Пятнадцать тысяч. Поднимаю взгляд на Витю. — Ты годами не платил алименты. Ты мне по суду должен намного больше. Мне напомнить цифру?

— А потом ты спрашиваешь, почему я ушел от тебя?

— Витя, это не ты ушел, — делаю к бывшему мужу шаг вплотную. — А я ушла с тремя детьми. Один из которых был еще грудным.

— Какая же ты стерва, — лицо Виктора багровеет. — Я же с тобой пытаюсь по-человечески. Хочу хотя бы ради Сашки попытаться все вернуть.

Воздух в подъезде прохладный. Пахнет старым камнем, слабой бытовой химией и чужими ванильными духами.

Перед тем, как зайти домой, я должна оставить раздражения за родными дверями.

Прислоняюсь лбом к прохладной поверхности стеновой панели и медленно, глубоко дышу. Раз, два, три.

Сегодняшний день — это отдельный адский аттракцион.

Как я умудрилась не разорвать в клочья этого самодовольного идиота Виктора?

Его наглое предложение «вернуть всё как было» ради Сашки… Это разбудило во мне — разъяренную слониху, готовую растоптать обидчика, переломать ему все кости и размозжить его пустую голову.

Но я сдержалась. Сжала зубы так, что аж виски заныли. А его жалкие пятнадцать тысяч я взяла.

Не из жадности, нет. Мой сын имеет на них полное право. Куплю ему новый костюм в школу.

А Виктору я тихим, холодным голосом велела убираться, пригрозив, что если он сейчас же не прекратит нести чушь про «возвращение», я сама, голыми руками, задушу его здесь и сейчас. И я была готова даже сесть за его убийство в тюрьму, настолько он меня выбесил.

Виктор пробурчал что-то под нос, разочарованно повернулся и поплелся прочь.

Доработала день в каком-то тумане злости, ревности и раздражения. Даже новый монитор, который мне поставили после обеда, не радовал — мигал, мерзко отсвечивал, и я никак не могла к нему привыкнуть.

И вот я здесь. Почти дома. Я чую сладковатый запах жареной картошки, грибочков… Мммм…

Подхожу к родной, знакомой до боли двери.

За ней — мой Сашка. Вероятно, ждет меня с двойками и несделанными уроками.

Делаю последний выдох, стараясь оставить всю негативную энергию за спиной: через порог я должна переступить улыбчивой, доброй, счастливой мамой. Улыбка дается мне с трудом. С большим трудом.

В памяти всплывает вялое, жалкое лицо Виктора, а следом за ним — насмешливый, хищный взгляд Германа.

Нервы снова взвинчиваются до предела. Я с силой, почти яростно, стучу костяшками пальцев по железному полотну, позабыв, что в сумке болтаются ключи.

Дверь тут же открывается. На пороге — Сашка. В его глазах я сразу читаю не привычную лень, а самую настоящую растерянность и даже испуг.

— Что? — односложно бросаю я, переступая порог.

В прихожей пахнет жареной картошкой и чем-то домашним, уютным. В квартире стоит непривычная тишина.

Я оглядываюсь на сына, а он лишь разводит руками и пожимает плечами. По этому красноречивому жесту я ровным счетом ничего не понимаю. Неужели Виктор, этот бесстыжий тип, посмел явиться сюда, в мою съемную квартиру, в мое отсутствие?

С кухни доносится знакомый звяк ложки о тарелку.

«Вот сволочь, — проносится у меня в голове. — Пришел пожрать. Точно пришью».

Я одним резким движением скидываю туфли, отбрасываю в сторону тяжелую сумку, но тут же наклоняюсь и подхватываю ее снова — моя увесистая кожаная дура может стать отличным оружием против бывшего мужа, которого я сейчас точно-точно побью.

Он отнял у меня лучшие годы, испортил жизнь…

Громко выдыхаю и, грозно топая, иду по коридору в сторону кухни. С грохотом распахиваю дверь и рявкаю что есть мочи:

— Ну как же ты меня задолбал, Витя! Будь проклят тот день, когда я тебя встретила…

И резко замолкаю.

Потому что за столом сидит вовсе не Витя.

Прямо у холодильника, перед тарелкой с дымящейся жареной картошкой с грибами, восседает сын Германа — Аркадий. Рядом — блюдце с рублеными солеными огурчиками, перья зеленого лука и несколько аппетитных кусочков черного хлеба.

У раковины, медленно вытирая руки цветастым полотенцем, стоит моя дочка Юля. На ней мой старый домашний халат, волосы собраны в небрежный, но очаровательный пучок, из которого выбиваются темные прядки. Она улыбается мне своей самой солнечной, домашней улыбкой.

— Привет, мам! Мы тут ужинаем.

Из-за моего плеча выглядывает Сашка и с нескрываемым презрением шипит в сторону гостя:

— Вчера старый мажор приезжал… — Он ищет в моих глазах поддержку, а потом с пафосом вскидывает руку в сторону застывшего Аркадия. — А сегодня вот молодой явился! Кого нам теперь ждать? Маленького мажора?

— Ой, не бухти, Сашка, — отмахивается от брата Юля, накидывает полотенце на крючок над раковиной и хмурится. — Он же пришел голодный. Вот я и решила его накормить.

Я медленно сглатываю. За мной, с таким же напряженным глотком, повторяет и Аркадий, не отрывая от меня широких, слегка испуганных глаз. Сейчас он выглядит так, будто я застукала его не за вкусным жирным ужином, а за подделкой крупных валютных купюр.

Мозг пытается собрать разлетающиеся мысли в кучу. Сначала я разворачиваюсь к дочери.

— Что ты здесь делаешь? — звучит почти как обвинение.

Затем перевожу строгий, испепеляющий взгляд на Аркадия, который вчера вечером демонстрировал мне свое презрение и отвращение.

— И ты что здесь делаешь?

— Я на выходные приехала домой! — Юля сердито подбоченивается и фыркает. — Мы же с тобой договаривались, что на выходных я возвращаюсь из общаги домой. Вот я вернулась, постирала все свои вещи и уже собиралась сериал смотреть, а тут… он. — Она указывает пальцем на Аркадия, который все еще не шелохнулся. — Сказал, что пришел познакомиться с, вероятно, будущими родственниками. Ты уж меня мама извини, но даже потенциальных родственников не выгоняют.

Юля пожимает плечами, поправляет пучок на голове и щурится.

— Ну, я и предложила ему для начала покушать. По глазам было видно, что он злой и голодный.

— Злой и голодный? — переспрашиваю я, глядя на Аркадия.

Тот аккуратно отодвигает от себя тарелку с недоеденной румяной картошечкой.

— Не вкусно, что ли? — громко и возмущенно вопрошает Юля, подходит к столу и властным движением придвигает тарелку обратно к Аркадию. Затем вкладывает ему в онемевшую руку вилку. — Ешь, не выпендривайся. И мажоры картошку едят.

— Он сопротивлялся, — Сашка переходит на конспиративный шепот. — Но Юлька его почти силком затащила на кухню и заставила поесть картошечки. А вот меня выгнала…

— Ты свою порцию съел и мешал человеку.

Юля деловито отходит от стола, подходит к плите, тянется к верхнему ящику, достает оттуда чистую тарелку и уютной улыбкой оглядывается на меня. Голос у нее снова мягкий и доброжелательный.

— Садись, мама. Тебе тоже надо покушать. Ты тоже, похоже, очень голодная. И очень злая.

Я не отвожу взгляда от Аркадия. Делаю шаг к столу и замечаю, как он весь вздрагивает. Неторопливо опускаюсь на стул напротив него. Отставляю свою сумку-оружие в сторону. Кладу сцепленные дрожащие пальцы на стол и тихо, но очень четко спрашиваю:

— Тебе что, отец не позвонил? Не поделился радостной новостью?

Аркадий откашлялся, и его голос прозвучал хрипло и сипло:

— Какой новостью?

— Какой новостью? — упрямо повторяет свой вопрос Аркадий, и его нахальный, самоуверенный тон окончательно выводит меня из состояния оцепенения.

Но я вдруг вспоминаю о Бусе.

Обычно, стоило мне только переступить порог, как из глубины квартиры Буся уже неслась с цокотом когтей по полу. А еще она хрипло повизгивала.

Её ритуал был священен: облизать все мои руки с таким усердием, будто на них остались следы от деликатесов, громко чихнуть от переизбытка чувств и с грохотом повалиться на спину, демонстрируя своё мохнатое, пузо для почёсывания.

Но сегодня её не было. Почему?

В один миг Аркадий с его высокомерными вопросами, Герман с его дурацкими играми — всё это становится абсолютно неважным, обесценивается, уходит на десятый план.

В груди вспыхивает страх за мою старую, капризную, безумно любимую собаку.

Я перевожу испуганный, взволнованный взгляд на Юлю, которая как ни в чём не бывало потягивает чай в сторонке.

— Юль, — голос мой срывается на шепот, — а где Буся? Сашка ее опять потерял?

Последние слова вырываются уже почти с истерикой.

А вдруг померла, а мы не заметили?!

Юля не отвечает. Она с загадочной улыбкой ставит кружку с громким стуком о стол, отчего чай плещется через край, и медленно садится на свой стул, разглаживая ладонями складки на халате.

И тут происходит нечто.

Со стороны Аркадия, из-под столешницы появляется сонная, лохматая морда Буси.

Она подслеповато щурится на свет, её мокрый чёрный нос шевелится, улавливая знакомый запах. Она медленно облизывается, широко зевает во всю свою беззубую пасть.

Я несколько минут ошарашено молчу, не в силах поверить своим глазам. Мозг отказывается обрабатывать эту информацию.

— Буся, — наконец выдавливаю я тихий, хриплый шёпот, — ты вообще обалдела?

Буся в ответ презрительно фыркает, будто говорит: «Не мешай, женщина», и её морда снова исчезает под столешницей.

Я, не веря своим глазам, наклоняюсь и заглядываю под стол.

И вот она, картина: моя предательница-собака, свернувшись уютным калачиком, устроилась прямо на коленях у Аркадия.

Её бочкообразное тельце мерно вздымается, она уже снова погружается в дрёму.

Буся фыркает ещё раз, уже в мою сторону и закрывает глаза, лениво махнув своим полысевшим хвостиком по дорогой ткани брюк Аркадия.

Я, обалдев от увиденного, медленно распрямляюсь. В шоке смотрю на Аркадия, который в это самое время отправляет в рот очередную вилку с жареной картошкой и невозмутимо жуёт, глядя на меня.

В его глазах — то самое знакомое, раздражающее самодовольство, унаследованное от отца.

— Ну, — тихо и ошарашенно начинаю я, с трудом подбирая слова, — я ещё могу как-то понять, почему моей Бусе понравился твой отец. Но ты… — я делаю паузу, в мозгу вертятся самые обидные и точные эпитеты, но ни один не кажется достаточно ёмким для этого высокомерного болвана.

— А что я? — поднимает бровь Аркадий и накалывает на вилку новый, румяный кусочек картошки. — Ваша старая, капризная собака признала во мне хорошего человека. Так сказала ваша дочь.

— Это ты — хороший человек? — прищуриваюсь я и сжимаю вилку крепко-крепко. Её холодная металлическая рукоятка впивается в ладонь. — Не смеши меня, Аркадий.

— Бусе лучше знать, — пожимает он плечами, и в его тёмных, почти как у отца, глазах я вижу ту же хищную усмешку.

Такая наглая самоуверенность! Буся, зараза ты такая! Ты должна презирать Аркадия и Германа!

Делаю глубокий вдох, потом резкий выдох. Если я сейчас потыкаю этого подлеца вилкой, то меня посадят в тюрьму?

Юля переводит взгляд с меня на Аркадия и обратно. Делает глоток остывшего чая и вздыха́ет, будто уставший от детских шалостей взрослый.

— Чувствую между вами нехорошее напряжение, — констатирует она, и в её голосе слышны смешанные нотки беспокойства и любопытства.

— Ловко вы, Татьяна, перевели тему, — снова вступает Аркадий, и его голос звучит как лезвие. — Про какую новость вы завели речь? Неужели решили меня удивить тем, что мой отец неожиданно позвал вас замуж?

Он вскидывает бровь, демонстрируя полный скепсис, и вновь отправляет в рот картошку. Жуёт с преувеличенным аппетитом, глядя на меня с вызовом.

— Мама, это правда?! — восторженно взвизгивает Юля, с такой силой отставляя кружку, что чай опять плеснулся на стол. Она прижимает ладони к груди и смотрит на меня с дикой радостью и предвкушением. — Ты выходишь замуж?!

Я лишь медленно моргаю, пытаясь понять, в какой же альтернативной реальности я оказалась и как ситуация за пять минут скатилась к тому, что меня уже на словах выдали замуж за Германа Ивановича.

— Если так, — Аркадий с грохотом откладывает вилку, и его лицо становится серьёзным, почти мрачным, — то у меня, в принципе, есть много вопросов к отцу.

Он медленно обводит взглядом нашу небольшую, но уютную кухню: потертый стол, старые стулья, простенькие шторы, недорогие обо́и и плитку, которую лет десять назад я сама обновила. В его взгляде — не кричащее презрение, а скорее холодное, аналитическое недоумение.

— Если он готов взять вас, Татьяна, замуж, то почему он позволяет вам жить в таких условиях? — его голос звучит отстранённо. — Когда я узнал, кто вы, — он смотрит на меня в упор, и в его глазах мелькает что-то непонятное, — и где вы живёте, то вновь засомневался в адекватности выбора отца.

— Это ещё в каких таких условиях? — срывается с места Юля и резко разворачивается к Аркадию. Тот замирает и заметно бледнеет под яростным взором моей дочери. — Что ты имеешь в виду? — Она встаёт, упирается ладонями о столешницу и щурится, как рысь перед прыжком.

— У нас тепло? — спрашивает она, отчеканивая каждое слово.

Аркадий, застигнутый врасплох, медленно кивает.

— Чисто?

Он снова кивает, уже менее уверенно.

— Сытно? — Юля прищуривается ещё сильнее.

Аркадий непроизвольно сглатывает и вновь кивает, его взгляд начинает бегать по сторонам в поисках спасения.

Я делаю глубокий вдох. В воздухе витает легкий аромат картошки и грибов. Очень уютный и домашний запах.

Я сжимаю в потной ладони смартфон так, что кажется, вот-вот хрустнет стекло.

— Галь, — зло шепчу я в трубку, — скинь мне, пожалуйста, личный номер Германа Ивановича.

На той стороне Галя издаёт короткий кокетливый смешок и причмокивает. Я по этому звуку с абсолютной ясностью представляю, как она смачно жуёт очередную булочку.

Я даже мысленно вижу, как она торопливо облизывает сахарные пальцы.

— А че это вдруг тебе понадобился личный номер нашего Германа Ивановича? — Она опять смеётся. — Неужто решила его все же увести от коварной бывшей жены?

Она опять смачно причмокивает губами и что-то отхлёбывает — наверное крепкий сладкий чай.

Я знаю, что личный номер Германа точно есть у главного бухгалтера, поэтому я ей и позвонила в первую очередь.

Могла бы, конечно, позвонить Катеньке, но секретарша Германа на такую просьбу послала бы меня далеко, надолго и с нецензурным сопровождением.

— Галь! — я почти кричу шёпотом, дергая край домашней футболки свободной рукой. — Ты понимаешь, его сын сюда припёрся!

— Да ты что?! — охает Галя, и слышу, как она ставит кружку с грохотом.

— Да! — я зажимаю переносицу, пытаясь выдавить из себя хоть каплю спокойствия. — Сейчас сидят с моей дочерью на кухне и… хихикают.

— Хихикают? — удивлённо и возмущённо повторяет Галя.

— И чует моё сердце, — шепчу я с материнской ревностью, — не просто так они хихикают. А мне, знаете ли, такой зять вот совершенно не нужен!

Из кухни доносится сдержанный смех Юльки и низкий, бархатный баритон Аркадия. У меня по спине пробегают мурашки возмущения.

— Пусть Герман приезжает и забирает своего похотливого кобеля, который уже готов мою дочку прямо на кухне… — я рычу, а затем резко обрываю свою злобную речь и медленно выдыхаю, и прижимаю ладонь ко лбу в попытке успокоиться. — Вот поэтому мне и нужен номер Германа. Он должен забрать своего сына, а то этот сын сам на своих ногах отсюда не выйдет. А если выйдет, то прихватит с собой мою Юльку! Она же у меня такая наивная! Влюбится в этого подлеца, и что мне тогда делать?

— Самой выйти замуж и Юльку выдать замуж, — философски заявляет Галя и печально вздыхает. — Знаешь, Танька, я так давно на свадьбах не гуляла.

— Это ты к чему? — насторожённо спрашиваю я.

— К тому, что сейчас скину тебе номер Герочки, — хмыкает Галя и сбрасывает звонок.

Я замираю в тишине, и тут же в мою комнату без стука заглядывает сердитый Сашка. Он проскальзывает внутрь, приваливается спиной к косяку и зло скрещивает руки на груди.

Весь его вид — сплошной укор. Он смотрит на меня исподлобья, его веснушчатое лицо искажено гримасой обиды.

— Значит, выйдешь замуж за этого бородатого упыря? — глухо спрашивает он.

Первым порывом было возмутиться и сказать, что все это глупости, но потом я ловлю в его голосе, кроме наигранной злости, нотку чего-то другого. Детской, мальчишеской… надежды.

Прижав к груди смартфон, я внимательно вглядываюсь в острое, повзрослевшее за последний год лицо сына.

И понимаю. Мой мальчик, мой угловатый бунтарь, хочет наконец-то обрести отца.

И видимо, вчерашний урок драки от Германа на детской площадке покорил его одинокое подростковое сердце.

Он не против того, чтобы этот широкоплечий, бородатый циник снова учил его премудростям мужской жизни.

Сердце у меня в груди вздрагивает и начинает тихо кровоточить.

Сашка хмурится сильнее и рычит:

— Только вот этого, — он кивает в сторону кухни, — я братом называть не буду. У меня один старший брат. И это Макар!

Он отталкивается спиной от косяка, делает несколько шагов ко мне. Руки все еще скрещены на груди.

— И вообще, — шипит он, останавливаясь прямо передо мной, — этот Аркашка-какашка, походу, запал на Юльку. — Пауза, и его голос становится ещё зловещее. — Юлька тоже сидит смеется…

Затем он плюхается рядом на край моей кровати. Он поджимает губы и смотрит перед собой в пол, весь такой злой-презлой и очень одинокий воробушек.

Телефон в моей руке тихо вибрирует. Одно короткое сообщение от Гали с номером Германа.

Пусть Герман приезжает. И пусть Герман сам рассказывает моим детям, что он мне вовсе не жених. Что между нами не будет никакой свадьбы. И что он… вернулся к своей бывшей жене.

Он заварил эту кашу, и пусть он, как мужчина, говорит правду. Пусть посмотрит в глаза моему сыну. В глаза своего сына. В глаза моей дочери.

А потом пусть посмотрит и в мои глаза.

Сволочь бородатая.

Палец сам тянется к экрану. Я набираю номер. Сердце колотится так сильно, что мне тяжело дышать.

Сашка смотрит теперь на меня с молчаливым ожиданием.

Гудок… Еще один…

Ответит ли он? Или он сейчас очень занят? Обнимает свою королеву Марго? Шепчет ей на ушко всякие грязные словечки? И, кстати, мой личный номер телефона вряд ли у него сохранен.

Третий гудок. Четвертый. Я уже почти готова бросить трубку, когда я слышу в динамике низкий голос, от которого по всему моему телу пробегает разряд.

— Я внимательно слушаю.

— Это я… — тихо отвечаю я, — Таня.

Марго в моих объятиях.

Её голова покоится на моей груди.

Её ловкие, ухоженные пальчики лениво скользят по моей коже — от груди к животу, будто намечая невидимы рисунок.

Каждое прикосновение отточено годами совместной жизни, оно должно будоражить, заставлять кровь бежать быстрее.

Эта ласка раньше сводила меня с ума.

А я чувствую лишь физическую слабость. А моральной удовлетворенности так и нет.

Я смотрю в потолок — идеально ровный, цвета слоновой кости, с дорогой лепниной по краям — и не понимаю, что со мной происходит.

Несколько лет я мечтал об этом. Годами!

Вернуть мою Королеву. Снова стать тем счастливым мужиком, что засыпает и просыпается с ней рядом под одним одеялом, в этой самой спальне, где мы не раз скандалили, а потом отдавались яростной страсти.

И вот. Свершилось.

Только что закончилась та самая примиряющая близость, после которой моя Марго снова мягкая, податливая кошечка. Я чувствую, она вся моя. Она опять готова быть моей женщиной.

А в моем сердце — черная, зияющая пустота. В голове муторно.

Я мыслями и сердцем — не здесь. Не с Марго.

Мои губы горят вовсе не от её поцелуев, а от нахального, грубого и до смешного честного поцелуя той… скромной Татьяны.

Я уже который час пытаюсь изгнать её образ из головы, но её тень, простая и какая-то по-домашнему уютная, упрямо возвращается и дразнит меня.

“Пошла вас разлюбливать”

— Я так по тебе скучала, — хрипло, с придыханием шепчет Марго и приподнимается на локоть.

Её распущенные волосы рассыпаются по моему плечу. Она всматривается в моё лицо, её глаза блестят в полумраке комнаты томным удовольствием..

— О чём ты задумался?

Я получил всё, чего хотел. Достиг своей цели, но у меня нет ни малейшего желания снова притянуть её к себе и почувствовать вкус её губ. Нет.

Я ловлю себя на дикой, предательской мысли: я хочу выбраться из-под этого теплого одеяла, одеться и уйти.

Уйти навсегда и забыть о существовании этой женщины, с которой я когда-то был счастлив. Которую любил. С которой воспитал двоих детей.

И вижу я теперь в Марго не «Маргошечку», не мою любимую девочку, не обожаемую Королеву, а… чужую тётку, с которой я будто по случайности, по глупой ошибке, оказался в одной кровати.

Чужая. Да, она стала абсолютно чужой. И узнавать её заново, прощать все старые обиды и начинать с чистого листа… у меня нет ни сил, ни, что страшнее, желания.

Не хочу.

Не хочу быть здесь. Я так рвался в эту кровать, а теперь хочу сбежать.

Я дошёл до финиша, к которому так стремился, и этот финал мне отвратителен.

Мне противно и холодно под этими ласковыми, собственническими поглаживаниями, но я понимаю, что не уйду.

Потому что тогда мне придётся признать, что я — дурак. Признаться самому себе, что в своей одержимости вернуть «утраченное» я был слеп, глуп и неправ.

А я не привык признавать свою неправоту. Свою несостоятельность. Глупость.

— Гера, почему ты молчишь? — капризно тянет она и прижимает свою изящную, тёплую ладонь к моей щеке.

Мягко, но неумолимо, я перехватываю её руку за запястье и убираю её с моего лица.

— Ты меня просто досуха выжала, — говорю я хрипло.

Вру. Потому что сейчас ложь — мой единственный щит и путь к отступлению.

Я стараюсь улыбнуться, и Марго, не почуяв подвоха, кокетливо и самодовольно смеётся. Запрокидывает голову, открывая ту самую изящную линию шеи, ключиц, плеч, что когда-то сводила меня с ума. Сейчас эта картина оставляет меня равнодушным.

В голове снова, настырно, звучит тихий голос Татьяны: «Ну и кобель же ты, Герочка».

И представляется её сердитое, без намёка на покорность, лицо.

Я резко сажусь, спуская ноги с кровати. Ноги утопают в мягком густом ворсе ковра.

— Я схожу в душ, — говорю я, поднимаясь. Оглядываюсь на Марго. — А ты… приготовь нам что-нибудь перекусить. надо сил набраться.

Марго на секунду задумывается, потом кивает, и в её глазах загораются знакомые огоньки хозяйки и повелительницы.

— Хорошо. Я сделаю заказ из моего любимого французского ресторана. У них такие улитки…

— Улитки? — тихо переспрашиваю я, и в горле встаёт ком.

— Да! — кивает Марго, и её губы расплываются в предвкушающей улыбке. — Они таких улиток готовят, пальчики оближешь! Привозят их живыми, прямиком из Франции!

Я медленно приподнимаю бровь, чувствуя, как во рту пересыхает. Живыми. Прямиком из Франции. Великолепно.

Скользкие, все в слизи и глазками-усиками.

Бедные улиточки. Ладно лобстеры, морские ежи, но улиточки… Одновременно отвратительные и милые.

Марго, как большая кошка, подползает ко мне по кровати, заглядывает в глаза и возбуждённо шепчет:

— И знаешь, улитки очень полезны для… мужской силы.

— Вот как? — хмыкаю я.

Звук получается глухим и сиплым.

— У нас с тобой ещё целая ночь впереди, Герман, — она закусывает свою идеальную, надутую губу и проводит пальцем по моему бедуру. — Мне всё ещё мало.

Если честно, то я готов сейчас расплакаться от осознания того, что меня, Германа Ивановича, человека, который привык командовать тысячами людей, сегодня вечером будут кормить… улитками.

И ведь Марго накормит. Специальной вилочкой. Я даже до жуткой ясности представляю себе эту картину: она, вся в шелках, подхватывает с блюда раковину улитки, ловко выковыривает оттуда содержимое и с сладострастной улыбкой протягивает мне.

А я, привязанный к стулу, послушно открываю рот и… лью слезы.

Я весь вздрагиваю, когда на прикроватной тумбочке вибрирует мой телефон.

Марго, недовольная хищница, бросает на смартфон убийственный взгляд. На экране горит незнакомый номер.

— Выключи его, — приказывает она, протягивая руку.

Но я опережаю её. Хватаю телефон. Отхожу от кровати на несколько шагов от кровати, чувствуя на себе её горящий, изумлённый взгляд.

— Ты же обещал, что сегодня будешь только моим! — в её голосе слышится уже не каприз, а настоящая злость.

Я оглядываюсь на неё, на эту роскошную женщину в моей роскошной спальне, и говорю:

— Я должен ответить.

И молюсь всем богам, которых никогда не признавал, чтобы этот звонок спас меня. Спас от французских улиток, от этой «целой ночи впереди» и от осознания того, что я, Герман Иванович, самый большой дурак во всей Вселенной.

— Приезжайте, Герман Иванович, — шипит в трубку голос Татьяны, злой и сердитый, будто она готова задушить меня здесь и сейчас. — И заберите своего коварного сына, который сидит у меня на кухне. Жрёт бессовестно жареную картошечку и вынашивает подлые планы по отношению к моей доченьке!

Вот как. Очень интересно. И сразу забываю о том, что мне было муторно буквально несколько секунд назад.

Решил, что это отличная причина.

Отличный повод оставить Марго наедине с её французскими улитками и поехать за сыном.

Я совершенно не представляю, что он забыл в доме у Татьяны и какие такие «коварные планы» вынашивает насчёт её дочери, но поехать я должен.

Поэтому так и говорю Марго:

— Прости, но я должен поехать.

— Что?! Герман! Ты опять?! Какого черта?! — милая ласковая кошечка превращается в разъяренную бестию.

Игнорирую её громкие возмущение и оскорбления.

Быстро одеваюсь — натягиваю брюки, застегиваю рубашку, накидываю пиджак на плечи.

Торопливые шаги по мраморному полу холла, глухой щелчок двери за спиной, и я уже спускаюсь в гараж.

Сажусь в машину. Давлю на газ и через пару минут выруливаю из ворот на дорогу.

Не задаю вопросов. Ни о чем не думаю. Просто еду. Еду забирать сына. Еду к Татьяне.

Через сорок минут я паркуюсь под желтым светом фонаря перед третьим подъездом.

Поправляю воротник рубашки, расстёгиваю две верхние пуговицы.

Выхожу из машины, мягко захлопнув дверцу.

Глубокий вдох — в лёгкие врывается прохлада и эта простая смесь запахов: асфальт, влажная трава, нотки чего-то сладковатого и гнилого.

Двумя руками приглаживаю волосы, чувствуя под пальцами упругие седые пряди.

И только делаю шаг в сторону крыльца, как из тени ко мне выходит высокий молодой парень.

Копия Виктора.

Тот же рост, те же угловатые черты. Но… нет. Присматриваюсь. В его ауре нет слабости и трусости, что фонила от его отца.

Нет, в этом молодом мужчине чувствуется упрямство и внутренняя сила.

Он настороженно замирает, и я понимаю — глаза у него от Татьяны. Серьёзные, внимательные, сейчас полные скрытой угрозы.

Одет он просто: джинсы, серая толстовка.

Стоит, вобрав голову в плечи, руки спрятаны в карманах. Я почти физически чувствую, как там, в глубине карманов, сжимаются его кулаки.

— Добрый вечер, — здороваюсь я первым, показывая всем видом, что моё появление здесь более чем законно и смутить меня невозможно.

— Так ты тот самый мажор, — глухо, сквозь стиснутые зубы, бросает он.

Устало и недовольно вздыхаю.

— Я уже говорил твоему младшему брату: я по возрасту не могу быть мажором.

Он парирует теми же словами, что и Сашка, его голос — низкий, зрелый баритон:

— Мажор не про возраст. А про состояние души.

— Да вы издеваетесь, — одобрительно хмыкаю я.

Делает зловещую паузу, изучая меня с ног до головы.

— Ну, ты бы лучше представился, дядя.

Похрустяваю шеей, слышу неприятный щелчок. Делаю несколько шагов к нему, сокращая дистанцию. Протягиваю открытую ладонь для рукопожатия.

— Герман Иванович.

— Макар, — отрывисто представляется он.

Руку, конечно же, мою не принимает, оставляет висеть в воздухе.

Но я человек упрямый. Если уж протянул руку, её должны пожать. Прищуриваюсь.

— В мужском мире, мой мальчик, принято всё же руку пожимать.

— Не заслужил, — неожиданно, но твёрдо заявляет Макар.

Разворачивается на пятках, чтобы уйти к подъезду. Вот же наглый щенок. Сразу видно: безотцовщина.

И тут из кустов доносится сердитое, сопящее бухтение. С шорохом ветвей и недовольным рыком на свет вываливается знакомая чёрная тушка. Тот самый пёс, вчерашний кавалер Буси.

Цокая когтями по асфальту, он подходит к нам, останавливается ровно посередине. Рычит сначала на меня, потом — на удивлённого Макара. А затем, с видом верховного судьи, плюхается на свой собачий зад и начинает медленно махать хвостом.

Печально чихает, принюхивается к воздуху, долго смотрит в сторону подъезда и наконец оборачивается ко мне. Сердито облизывает свой мокрый нос.

— Это твой? — спрашивает Макар, с сомнением глядя на пса.

Качаю головой, вглядываюсь в печальные, умные собачьи глаза.

— Это жених вашей Буси.

— Какой, блин, жених? — недоумевает Макар. — Буся уже древняя старуха.

— Но-но-но, — одёргиваю я его. — Любви все возрасты покорны. А у них настоящая любовь.

Чёрный пёс, уловив оскорбление в сторону своей дамы сердца, скалит на Макара вполне ещё внушительные зубы и издаёт низкое предупредительное ворчание.

Макар фыркает, смотрит на пса с новым интересом и, наконец, поднимается к подъезду. Я следую за ним. Когда мы останавливаемся у двери, слышим из темноты печальное поскуливание, которое медленно перерастает в невероятно тоскливый и заунывный вой.

Макар набирает код на домофоне. Идёт гудок. Затем он обрывается, и в тишину врезается злой голос Татьяны:

— Кто?!

— Вместе с твоим старым мажором, — цыкает. — И я скажу сразу. Не по душе он мне.

Оглядываюсь на чёрного пса. Тот замолкает, смотрит на меня преданно и виляет хвостом, явно умоляя взять его с собой.

Во всей его позе — одна лишь просьба: «Хочу к Бусе!».

Ну как можно отказать такому страдальцу? Влюбился парень. Раз уж я тут, то пусть он свою любимку увидит. Во мне сильна мужская солидарность.

Раздаётся резкий писк, дверь с глухим стуком открывается. Макар исчезает в темноте подъезда. Я киваю псу, разрешая следовать за мной.

— Пошли, Казанова. Буся, наверное, тоже соскучилась. Хозяйка-то у нее злая, не разрешает вам быть вместе.

Пёс, словно поняв всё до последнего слова, радостно взмахивает хвостом и, цокая когтями, заскакивает в подъезд передо мной. Поднимаемся по лестнице.

Останавливаемся перед нужной дверью. Она уже приоткрыта. Из щели тянет теплом, запахом жареной картошки и… духом Татьяны.

Я чувствую ее присутствие кожей, мышцами, костями. она там, притаилась за дверью.

— Мам, — Макар решительно распахивает дверь. — Сразу говорю. Я веду себя пока очень прилично, но… не обещаю, — оборачивается на меня, — что я смогу дальше сдержаться.

Прямо в центре комнаты, на потертом, но чистом ковре, развалилась моя Буся.

Ее бочкообразное тельце безмятежно расслаблено, беззубая пасть приоткрыта в блаженной улыбке, а подслеповатую морду и лоб усиленно вылизывает тот самый чёрный пёс.

Да-да, тот самый кавалер с вчерашнего свидания. Он старательно умывает свою беззубую любовь.

Я сижу на диване, скрестив руки на груди, и наблюдаю за этой идиллией. И молчу.

А что я могу сказать?

Пёс, фыркнув, ложится на ковёр, прижимается своим черным боком к спине Бусил, кладет свою внушительную морду между лап и закрывает глаза.

Раздается тяжелый, удовлетворенный вздох. Буся в ответ поскуливает сквозь сон, подрагивая задней лапкой.

Медленно поднимаю взгляд на Германа. А он, довольный, расселся в старом кресле напротив.

В его холеных, сильных руках — тарелка с цветочками. А в тарелке — жареная картошка с грибами.

Эту тарелку ему, сияя от умиления, вручила моя невероятно гостеприимная и добрая дочь.

В другом кресле, по другую сторону от журнального столика, восседает Аркадий. Он с большим, я бы сказала, театральным удовольствием и неторопливым смакованием пьет вишневый компот из граненого стакана.

У окна замер Макар.

Он скрестил руки на груди и не сводит темного, прищуренного взгляда с Германа и Аркадия. Кажется, он даже не моргает, чтобы не упустить ни одной детали их «коварного» плана.

Справа ко мне жмется моя Юлечка. Взволнованно теребит халата а ее глаза бегают от Германа к Аркадию и обратно.

Слева насупился Сашка.

— Я уже забыл, когда ел жареную картошку, — развалившись в кресле, заявляет Герман с набитым ртом.

Он кусает кусочек черного хлеба, явно наслаждаясь его простым вкусом, и кладет его обратно на край тарелки.

Его пальцы подхватывают вилку. Он накалывает на зубчики румяную, пропитанную маслом картошечку и дольку гриба. Движение у него выходит ловким и элегантным элегантное. Бесит.

— Ты сюда пожрать пришёл? — срывается у меня.

Голос звучит тоньше, чем хотелось бы, и в нем пробиваются все мои обида и ревность.

Я же чую, что он приперся от своей Маргошечки.

— Ма-ам! — охает Юля, округляя и без того большие глаза. — Ты как с будущим мужем разговариваешь?

Она хмурит свои аккуратные бровки.

— Ну, я, конечно, поддерживаю, чтобы женщина была сильной, независимой в отношениях и не была терпилой и овцой. Но и злобной ведьмой быть тоже не надо.

Герман не доносит картошку до рта. Замирает.

Наши взгляды пересекаются

Я прищуриваюсь, вкладывая в свой взгляд весь накопленный за день заряд сарказма и агрессии.

Он выдерживает паузу — долю секунды недоумения, а потом его карие глаза бессовестно прищуриваются в ответ.

И затем герман отправляет картошку в рот и начинает медленно, с наслаждением жевать. Его наглые, ухоженные губы блестят от масла. Он облизывается.

А я вот-вот взорвусь.

И он вообще собирается объяснять всем присутствующим, что между нами происходит?

Скажет он или нет, что теперь он вернулся к Марго?

Заявит ли он, что он не будет моим мужем и что наши дети глубоко ошибаются в своих фантазиях?

Или опять мне придется брать на себя роль правдорубца и разбивать все наивные надежды?

Буся тем временем во сне поскуливает, а ей в ответ ее жених что-то бухтит на своем собачьем. Тоже сквозь сон.

— Может быть, мне мой будущий муж, — я прищуриваюсь на Германа еще сильнее, а он в это время как раз откусывает очередной кусок хлебушка, — объяснит, зачем он притащил этого бездомного пса ко мне домой?

— Теперь это мой пёс, — категорично заявляет Герман, прожевав. Улыбается, от чего у него вокруг глаз лучами расходятся морщинки. — И кличка у него теперь тоже имеется.

— Какая? — не выдерживает Юля.

— Казанова, — с легким поклоном отвечает Герман.

Я замечаю, как Аркадий и мой Макар напряженно переглядываются.

Они оценивают друг друга, настороженно сканируют, а после, синхронно, как по команде, снова смотрят на меня. Ждут развития событий.

Я начинаю терять последние капли терпения, а Герман, будто не замечая ничего, деловито доедает последнюю картошечку, аккуратно кладет последний кусочек хлеба в рот и с элегантностью аристократа отставляет тарелку с вилкой на журнальный столик.

Очаровательно и по-доброму улыбается:

— Юля, спасибо большое. Это было невероятно вкусно, — и в его голосе нет ни капли насмешки.

Он говорит искренне. Это сбивает с толку.

— Все равно у мамы вкуснее получается, — тихо, смущенно отзывается Юля и заливается румянцем.

Она приобнимает меня за талию и заговорщически шепчет но так, что слышно, наверное, даже псу Казанове:

— А какие она у нас котлетки готовит! — Она прикрывает глаза, изображая блаженство. — Закачаешься. Но котлетки у нас обычно по выходным.

— Ну, котлетки у нас обычно по выходным, — сердито отзывается Сашка.

— Почему по выходным? — с неподдельным, детским любопытством спрашивает Герман.

Я медленно выдыхаю через нос, чувствуя, как нагревается воздух вокруг. Я знаю, Герман почуял мое раздражение и злость.

И сейчас он, похоже, специально выводит меня на крики и агрессию. Но я не поддамся.

— Потому что по выходным мы закупаем мясо, — с готовностью поясняет Юля. — И самые вкусные котлетки получаются именно из свежего мяса.

— Сначала мы покупаем мясо, — нехотя, но все же присоединяется к объяснению Сашка, видя, что сестра захватила инициативу. — Потом я его кручу на фарш. За фарш отвечаю я.

— А только потом, — с триумфом заканчивает Юля, широко улыбаясь Герману, — мы лепим котлеты. И завтра как раз суббота!

— День котлет, — мрачно подытоживает Макар, не отрывая взгляда от окна и темного вечернего неба.

Он произносит это как приговор. Наверное, он сейчас прячет свою детскую печаль, что в его жизни стало меньше маминых котлет. Вырос, вылетеле из гнезда и выходных у него почти не существует. Пашет на двух работах, копит на ипотеку.

Герман откидывается на спинку кресла, закидывает ногу на ногу. Дорогая ткань его брюк натягивается на коленях. Он самодовольно хмыкает.

— Слушайте, — говорит он, и его бархатный баритон заполняет всю комнату. Он переводит на меня пристальный, изучающий взгляд, в котором снова пляшут чертики. — Мне прежде никто так не презентовал котлеты. Я невероятно заинтригован этим… Днем Котлет.

— Герман, — цежу я сквозь зубы, — хватит. Это уже несмешно. Если не ты, то я скажу правду.

— Ты права, Танюша, — высокопарно заявляет Герман, и его бархатный баритон заставляет меня вздрогнуть. — Пора разорвать эту паутину лжи, что нас опутала всех.

Щеки горят огнем, и я чувствую, как жар расползается дальше — по шее, ушам, даже лоб наливается жаром: я злюсь.

Я в бешенстве.

Я поднимаю на Германа взгляд. Он развалился в моем стареньком кресле, как какой-нибудь восточный паша.

Его нога в дорогом ботинке качается в такт невидимой музыке. Да, это бессовестный козел даже не разулся.

В его глазах — те самые чертовы огоньки озорства и азарта. Ему нравится то, что я вот-вот взорвусь, как перегретый чайник.

Ему нравится моя ревность.

Он ею наслаждается.

— О какой лжи идет речь, папа? — деловито, как на бизнес-совещании, спрашивает Аркадий.

Он отставляет стакан с недопитым вишневым компотом.

Герман, не меняя позы, высокомерно хмыкает, подхватывает этот же стакан и делает несколько глотков.

И пожрал, и запил. Своего явно не упустит. Теперь у меня нет вопросов, почему он богатый.

— Замечательно, — с наслаждением констатирует он и ослепительно улыбается. — Очень вкусно, Юлечка.

Я в мыслях уже представляю, как убиваю его, расчленяю и аккуратно упаковываю по черным мусорным пакетам.

Боже мой, какой бесячий, невероятно придурковатый мужик!

Я медленно выдыхаю. Сжимая кулаки на коленях крепче.

— Продолжайте, Герман Иванович, — тихо-тихо говорю я, и мой голос звучит сипло от сдерживаемой ярости. — Или вы опять струсили?

Герман смеется — низко, по-медвежьи, а затем резко замолкает.

Ух, как страшно, но я сейчас и медведя готова расчленить и закопать под окнами.

Он делает последний глоток, смакуя, отставляет стакан, оглаживает свою аккуратную бороду и вздыхает, окидывая мою семью снисходительным взглядом патриарха.

— Мы с вашей мамой не встречаемся.

Воцаряется гнетущая тишина. На несколько секунд слышно только тяжелое сопение Буси на ковре. Затем мой сын Макар тихо и обескураженно спрашивает:

— Что?

Моя дочка Юля рядом со мной вся замирает, а младший, Сашка, суетливо и нервно натягивает капюшон своей серой толстовки на голову, прячась в нем, как черепаха в панцире.

Я чувствую их. Чувствую, как каждого из моих детей поглощает волна разочарования. Мне хочется каждого прижать к себе, утешить, прикрыть собой от этого циничного мира. Но пока еще рано. Ведь Герман не сказал всей правды.

— Я нанял вашу маму, — четко и уверенно, без тени смущения, проговаривает Герман, — чтобы она вчера сыграла для моей бывшей жены мою новую любовь.

Он делает театральную паузу, наслаждаясь эффектом, а затем добавляет, как бы между прочим:

— За пять зарплат.

— Я так и знал! — зычным басом заявляет Аркадий.

Но в его возгласе я слышу не облегчение и не возмущение, а странное, глухое разочарование.

— За пять зарплат? — уточняет мой сын Макар и тяжело вздыхает, глядя на меня с немым вопросом. — Всего за пять зарплат?

— А что? — отвечаю я ему вопросом и скидываю подбородок, чтобы скрыть накатывающий стыд. — Пять зарплат, знаете ли, на дороге не валяются.

— Пять зарплат, чтобы сыграть любимую женщину… Маловато будет, — философски замечает Макар и скрещивает руки на груди.

— О, ну ты меня сейчас еще поучи жизни! — сердито фыркаю я, чувствуя, как жар в лице разгорается с новой силой. Это уже во мне вспыхнул стыд. — Да, пять зарплат!

Юлька не выдерживает и вскакивает на ноги. Она переводит возмущенный взгляд сначала на меня, затем на невозмутимого Германа, а потом обращает свой горящий праведным гневом взор на Аркадия. Тот замирает, и его скулы предательски розовеют.

Точно влюбился он в мою девочку.

— То есть ты хочешь сказать, — зло цедит она сквозь зубы, обращаясь к Аркадию и вскидывая руку в сторону Германа, — что твой бессовестный отец буквально купил мою маму?

— Ну, я бы не сказал, что «купил», — Герман деловито закидывает ногу на ногу, поправляя идеальную стрелку на брюках. — Взял в аренду. На один вечер.

Я аж всхрапываю от его слов. Делаю глубокий вдох, в груди все сжимается, и на выдохе громко, почти криком, выпаливаю:

— Знаешь, Герман, теперь мне ясно, почему Марго развелась с тобой! Ты же невозможный козлище! И будь я твоей женой, я бы тоже с тобой развелась! Безоговорочно!

— Ну, чтобы со мной развестись, — Герман хмыкает, смотрит на свои ухоженные ногти, а потом поднимает на меня темный, насмешливый взгляд, — тебе для начала надо выйти за меня замуж. Это так к слову.

Буся настороженно приподнимает морду с ковра, учуяв в воздухе агрессию и враждебность.

Ее черный кавалер, лохматый «Казанова», тут же следует ее примеру и тихо, но внушительно бухтит, предупреждая нас, чтобы мы все замолчали и не мешали сладкой парочке спать.

— Да кто за тебя в здравом уме?! — я поднимаюсь с дивана. — Кто в здравом уме выйдет за тебя замуж, а?!

Наши дети молчат. Их взгляды бегают от моего разгоряченного лица к невозмутимому лицу Германа и обратно. Они не вмешиваются, внимательно вслушиваясь в каждое наше слово.

— Да я тебе сходу назову имен пять, кто с удовольствием выйдет за меня замуж, — Герман медленно, как хищник, поднимается с кресла.

Он делает шаг в мою сторону. Я, не раздумывая, выдвигаюсь навстречу. Ни один мужчина в моей жизни так не выбешивал! Даже Виктор, когда я уходила от него, не вызывал такой бури злости, возмущения и чистой, несусветной ярости.

В аренду! Взял в аренду, видишь ли!

Буся и ее кавалер, словно чувствуя накал страстей, поднимаются на лапы и медленно, недовольно рыча, расходятся в стороны. Буся встает у моих ног, скаля беззубый рот. Черный «Казанова» занимает позицию у ноги Германа, настороженно поджав хвост.

И мы с Германом, будто в зловещем и медленном танце, делаем друг другу еще один шаг.

Вот мы стоим почти вплотную. Нос к носу. Зло всматриваемся в глаза друг другу — напряженные, злющие, готовые то ли в драку кинуться, то ли в страстные объятия. Не разобрать.

— Но ты все еще не сказал самую главную новость, — клокочу я ему прямо в лицо, чувствуя, как его терпкий парфюм смешивается с запахом моего адреналина.

— Это же какую? — скидывает он густую бровь.

— Такую, что ты вернулся к своей обожаемой Марго! Что вся эта «аренда» за пять зарплат сработала.

— Ты вернулся к маме? — с недоверием и растерянностью спрашивает Аркадий.

— Вы бросаете мою мамочку?! — возмущенно взвизгивает Юля и топает ногой по полу. — Я все правильно поняла?!

— А он меня не брал, чтобы бросать! — едко хмыкаю я, не отрывая взгляда от его насмешливых глаз.

— Фу, какая пошлость, Танюша, — Герман прищуривается, а после громко, на всю комнату, обращается к обалдевшему Аркадию: — Сын, мы уходим. Меня позвали, чтобы я тебя забрал и я тебя забираю.

Аркадий кидает беглый, почти панический взгляд на мою дочь. И по этому одному взгляду я считываю все: он не хочет уходить. Его история с Юлей, какой бы странной она ни была, не закончится этим вечером.

— Да-да-да, — говорю я Герману, с наслаждением выдыхая всю свою злость. — Забирай своего сына, своего пса и проваливай из моего дома. Видеть тебя не хочу!

— Лукавишь, Танюша, — шепчет он так, что слышу только я. Его дыхание, пахнущее вишневым компотом, обжигает мои губы.

— Ты был с ней, — шиплю, — я чую её запах.

— Был, — честно отвечает.

А после он резко, не прощаясь, разворачивается и широким, уверенным шагом идет к выходу из гостиной. Черный «Казанова», с бухтением и цокотом когтей по линолеуму, семенит за ним.

У двери пес на секунду останавливается и оглядывается на Бусю. Моя старушка отвечает ему сердитым, прощальным «гав!».

Кажется, расстались не только мы с Германом, но и любящие собачьи сердца.

— Я разочарована, — громко, с ледяным презрением заявляет Юля Аркадию, который медленно, нехотя поднимается на ноги.

— Юля… — начинает он, совершенно не зная, как оправдаться за выходки своего отца.

— Я тебя тоже не желаю теперь видеть, — категорично говорит моя дочь и отворачивается, скрестив руки на груди. — Каков отец, таков и сын. Так всегда и бывает.

— Ты хочешь сказать, что и я как наша папаша? — охает Макар.

Юля зависает на несколько секунд, хмурится, обдумывая слова брата, и шепчет:

— Ты и Сашка исключение из правил.

Аркадий тяжело вздыхает и шагает к двери. Но он все же оборачивается. Его взгляд находит Юлю.

— А я бы тебя… хотел бы еще раз увидеть, — тихо признается он.

А затем, копируя манеру отца, мрачно, властно и зловеще добавляет:

— И мы увидимся.

Так властно и мрачно, что аж мурашки бегут у меня по коже. Дверь закрывается за ними с глухим щелчком. Буся опять сердито бухтит, а после печально, очень печально вздыхает и поскуливает, уткнувшись холодным носом в мою икру. Ради меня она отказалась от любви.

Я подхватываю ее на руки и прижимаю к груди:

— мужики — все козлы…

— Мама, блин! — во второй раз возмущается Макар. — Я-то тоже мужского пола!

— А я будущий мужик, — обиженно отзывается Сашка. Падает на диван и закидывает ноги на подлокотник. — Нифига не понял, если честно. Такие страсти я видел только в сериалах, которые бабуля смотрит.

— Пап, ты действительно этого пса забираешь к себе? — недоверчиво спрашивает мой сын Аркадий и медленно опускается рядом на покосившуюся скамью.

Я киваю, глядя перед собой на пустую песочницу, залитую зловещим желтым светом старого фонаря.

И этот самый фонарь зловеще моргает, как в дешевом ужастике.

Казанова лежит возле моей ноги на песке и печально грызет кончик собственного хвоста.

А после с отчаянным видом чешет задней лапой за ухом. Наверное, у моего нового друга блохи.

— А зачем он тебе? — продолжает недоумевать мой сын.

Я перевожу взгляд на Аркадия. Его профиль в этом мерцающем свете кажется бледным и уставшим.

— А я откуда знаю, зачем мне этот пес? — пожимаю я плечами. — Ляпнул, не подумав, а теперь поздно. От своих слов и я не откажусь. Он — мой пес.

Голос звучит сипло. В горле першит.

Я разминаю плечи, пытаясь сбросить каменное напряжение, похрустываю шейными позвонками.

Не помогает. Напряжение сидит глубоко, спряталось где-то под лопатками.

— Так, может быть, у него хозяева есть? — Аркадий не унимается.

Упрямство он явно унаследовал от меня.

— Домашние собаки так поздно не гуляют одни, — заявляю я и вновь смотрю перед собой на пустую песочницу, на качели, которые изредка поскрипывают на ветру.

— Пап, может быть, по домам? — предлагает мрачно Аркадий. — Чё нам тут торчать?

— Нам надо побеседовать, — тихо говорю я и замолкаю.

Мне тяжело.

Горло будто схватил холодный спазм. Но я знаю — сейчас важно поговорить с сыном.

Раскрыться. Пояснить свою мотивацию, если она, черт побери, вообще есть. Вывалить на него все эти чертовы эмоции, в которых я сам не могу разобраться.

Гораздо легче было бы схватить Казанову на руки и торопливо сбежать в свою холостяцкую квартиру. Сделать вид, что вчерашнего вечера у Татьяны и сегодняшней страсти с Марго не было.

Вообще. Никогда. было бы проще спрятать голову в песок, так поступают тысячи мужчин.

— О чем поговорить? — спрашивает Аркадий. — О маме?

— В том числе и о маме, — киваю я и закрываю глаза.

Пахнет влажным песком и… собакой. От Казановы исходит стойкий аромат псины. Придется его не один раз помыть.

Между мной и сыном повисает пауза. Я усилием воли ее нарушаю.

— Аркаша… — делаю новый выдох. — Я действительно любил твою маму.

Я открываю глаза и смотрю в его мрачный, бледный профиль.

— Любил сильно. Самозабвенно. И мы были очень счастливы в браке. Дурные, громкие, психованные… но счастливые.

Вижу, как крылья носа Аркадия вздрагивают, как он поджимает губы.

— И я хотел… — продолжаю я, выталкивая из себя слова, — вернуть это счастье. Эту любовь. И эти громкие скандалы, которые бодрили и напоминали, что мы живые и что мы любим. Я хотел, я стремился, я пытался… Но, похоже, я зря надеялся, что можно все вернуть.

Аркадий наконец разворачивает ко мне свое лицо и хмурится. Не говорит ни слова. Лишь слушает.

— Похоже, это конец, — со вздохом продолжаю я, вглядываясь в его темные, мои же глаза. — Нашей истории с твоей мамой. Увы.

Я обреченно пожимаю плечами. В груди вдруг слишком резко, слишком неожиданно нарастает давление.

В горле начинает першить, а в глазах — жечь. Чувствую бесконечную печаль. Тоску по прошлому, которое не вернуть, как и мою безбашенную, яркую молодость.

Не вернуть любовь к Марго. Не вернуть детство моих детей. Все это осталось там, и я должен это признать.

— Я любил твою маму, — повторяю я все тише и чувствую, как по щеке катится слеза и теряется в жестких волосках бороды. — Но… сейчас этой любви нет.

Аркадий молчит, взгляда от моего лица не отводит. Я на секунду пугаюсь, что он увидит во мне не мужскую честность, а слабость и трусость.

Но он тяжело вздыхает и признается:

— Я знаю.

Он медленно кивает.

— Я знаю, что ты любил маму. А теперь — нет. — Он слабо, криво улыбается. — И я знаю, что и мама тебя тоже уже не любит.

Он выдерживает тяжелую паузу и вновь отворачивается к песочнице.

— Все это знают. Все знают, что вы друг друга давно уже не любите. Но никто не готов этого признать.

Казанова у моих ног замер и уткнулся лбом в мое колено. Собачьей душой он чувствует, что мне сейчас непросто. Я опускаю руку к его голове и почесываю его шею. Шерсть запуталась и грязная. Другой рукой смахиваю, вытираю щеку.

— Все это очень грустно, Аркаша, — шепчу.

— Знаешь, папа, — задумчиво произносит мой сын, — и еще кое-что для меня сейчас ясно.

— Что же? — спрашиваю я.

— То, что ты явно влюблен в Татьяну, — усмехается он и вновь смотрит на меня. — Я тебя очень давно таким не видел.

Чувствую, как печаль резко уходит на второй план, и мне становится дико неловко перед сыном.

По моему лицу растекается горячее смущение, от которого губы дергаются в кривой улыбке. Я ненавижу смущаться. Для меня это — слабость.

— Аркаша, то, что я хочу попробовать котлетку Татьяны, это еще не значит того, что… — начинаю я оправдываться.

Аркадий меня перебивает и кривится.

— «Попробовать котлетку Татьяны»? — переспрашивает он. — Господи, папа, что за пошлости?

— Ой, будто ты не хочешь попробовать котлетку Юльки? — фыркаю я, чувствуя, как власть над ситуацией потихоньку возвращается в мои руки.

— Папа! — вскрикивает Аркадий и вскакивает на ноги. — Прекрати немедленно!

Он смотрит на меня широко распахнутыми глазами и густо краснеет под тусклым фонарем. Отлично. Дикое смущение теперь целиком и полностью перескочило на него.

— Ты всегда был таким пошляком? — возмущенно спрашивает он.

— Сына, — я поднимаю на него хитрый взгляд, — это ты у нас пошляк, раз под «котлетами» услышал что-то другое. А я, — расплываюсь в улыбке, — говорил категорически о котлетах.

Казанова рядом со мной смачно и согласно облизывается. Похоже, он тоже не отказался бы от сочных, вкусных котлет.

— Как ты круто перевел стрелки, — заявляет Аркадий. Он все еще стоит, ссутулившись, руки в карманах. — Я в шоке, папа. Я от тебя такого не ожидал.

Но он резко шагает в мою сторону.

— Вот я, в отличие от тебя, хотя бы могу признать, что сегодня влюбился, — А затем наклоняется и прищуривается. — И то, что я на Юле точно женюсь.

— Какой молодец, — хмыкаю я. — знаешь, чего хочешь.

— Но она же меня теперь к себе не подпустит, пока ты, папа, не помиришься с Татьяной, — Аркадий прищуривается на меня сильнее.

— Слушай, сына, — говорю я, и в голосе проскальзывает моя привычная, мрачная решительность. — Я, может, и не признаю, что влюбился… Но разве я сказал, что отступлю от Татьяны и ее котлет?

Почувствовав мой тон, Казанова глухо гавкает один раз, подтверждая: мы не отступимся. Ни от Танюшки, ни от Буси. Ни от котлет.

Я поднимаюсь со скамьи, отряхиваю дорогие брюки… Поправляю воротник рубашки, приглаживаю волосы. Кладу на плечо сына свою тяжелую руку.

— Сынок, но ты сейчас нужен маме. Ты должен поехать к ней и побыть с ней рядом.

— Я и планировал к ней поехать, — кивает Аркадий и хмыкает. — И ждет меня ночь мамской истерики о том, какой ты козел и сволочь, и что нужно с тебя живьем содрать кожу.

— Ну… — пожимаю я плечами. — Она сначала терпела твои крики в детстве и выходки в подростковом возрасте. Теперь — твоя очередь.

Поддаюсь к нему ближе и заговорщически шепчу:

— Только ты сегодня не говори маме, что собрался жениться на дочери Тани. Я слабо и неловко улыбаюсь. — А то тогда и с тебя живьем снимут шкуру. — ее надо постепенно подготовить к новости.

— Надо маме кавалера найти, — хмурится Аркадий, глядя в темноту. — Слишком много у нее энергии.

— Отличная идея, — соглашаюсь я. — Ведь сейчас какой-то мужик сидит и грустит без бешеной Марго и ее криков. Жизнь ему кажется тусклой, неинтересной и пустой.

Караулю я Танюшку у открытого багажника. Припарковался я в нескольких метрах от её подъезда рядом с белым хэтчбеком.

Она вряд ли меня, всего такого красивого пропустит. Рассвет только-только разогнал ночную синеву и окрасил небо в грязновато-розовый цвет. Воздух холодный, свежий, пахнет мокрым асфальтом и дымком.

Я рассудил так: Таня по субботним утрам сама выгуливает Бусю. Вряд ли она станет будить любимых деток и портить им самый сладкий утренний сон.

Казанова у ног моих печально поскуливает, переминаясь с лапы на лапу. Ему не терпится вновь увидеться со своей любимой Бусей. Опускаю на него взгляд и строго говорю:

— Ты мужик или как? Возьми себя в лапы. Женщины любят серьёзных и спокойных мужчин.

Казанова будто меня понимает.

Он печально облизывается, коротко вздыхает и замолкает, уставившись горящим взглядом на запертую подъездную дверь.

Из открытого багажника веет густым, тёплым, сладковатым запахом свежего мяса.

Да, приехал я к Танюшке не с пустыми руками.

Вчера меня и моего сына вкусно и сытно накормили, а сегодня утром я должен отдать долг.

Ну, по крайней мере, это — официальное оправдание того, почему я с утра пораньше приехал обратно к Татьяне. Пришлось, конечно, пошустрить, чтобы найти мясника, который был бы готов мне продать свежее мясо в четыре утра, но связей у меня много и мясо я нашел.

Во дворе ни души. Только припаркованные машины меня окружают, да изредка пролетает ранняя птица.

А я жду. Жду, когда подъездная дверь медленно откроется и… появится Танюшка.

Сам я, похоже, тоже готов в нетерпении поскулить, но вместо этого делаю глубокий вдох и вновь смотрю на Казанову, почёсывая его за ухом.

— Терпение, мой друг. Терпение.

Выглядит Казанова сегодня тоже прилично. Я всю ночь его мыл, вычёсывал, постриг ему когти и подравнял лохматые кончики на ушах.

Так что Буся тоже должна оценить мои старания. Я привёл к ней теперь не бездомного жалкого кобеля, а приличного пса, у которого теперь даже ошейник имеется.

И вот, наконец, подъездная дверь тихо поскрипывает и отворяется. Сначала я вижу сонную и подслеповатую морду Буси, которая, прихрамывая, вываливается на улицу. Она резко останавливается, поднимает морду и начинает судорожно принюхиваться, её чёрный нос мило дергается.

Казанова рядом со мной весь напрягается, из его груди вырывается сдавленный стон.

Он перебирает лапами, но помнит мои наставления о серьёзности и не кидается к своей неуклюжей, любимой старушечке.

Затем появляется и сама Татьяна с поводком в руке.

У меня сердце буквально подпрыгивает, потом несколько раз кувыркается в груди, замирает и срывается в бешеную скачку.

И тут я понимаю. Окончательно и бесповоротно.

Мой сын был прав. Я влюбился. В пятьдесят лет я влюбился, как мальчишка.

Сонная Татьяна ещё не замечает меня. Она, прикрыв глаза, сладенько зевает. Передёргивает плечами от утренней прохлады и снова зевает с громким стоном. Она-то думает, что одна. Что ее никто не слышит. Никто не видит.

Я слышу и вижу.

Боже мой. Какая она сейчас божественно, до невозможности очаровательна. Такая сонная, такая тёплая, такая уютная в этих стареньких серых спортивных штанах и простой белой футболке, поверх которой накинут желтый кардиган крупной вязки.

Так и хочется кинуться к ней, схватить, прижать и крепко-крепко обнимать, не отпуская.

И хочется уткнуться лицом в её шею и глубоко вдохнуть запах… её тела. И, кажется, я уже чую этот аромат ее кожи. Он сладковатый, отдаёт немного цветочным мылом, свежим бельём и… немного мускусом.

И за это объятие, и за этот вдох у шеи Татьяны я готов отдать весь мир.

Да, чёрт возьми. Я явно, безнадёжно, по уши влюблён.

Буся фыркает, указывая носом в нашу сторону, и Татьяна, накогец, замечает меня. Она останавливается, застывает, как каменная статуя, крепко сжимает поводок в руке, а после с угрозой этот самый поводок складывает вдвое.

И начинает медленно помахивать им в воздухе, не спуская с меня обиженных глаз.

Моя сонная, сладкая оладушка неожиданно обратилась в разъярённую фурию.

Буся тоже не спешит на встречу к Казанове, который, забыв всю свою выдержку, нервно и предательски машет хвостом.

— Какого чёрта, Герман, ты здесь забыл? — медленно, отчеканивая каждое слово, проговаривает Татьяна и делает несколько шагов в мою сторону.

Я понимаю, что меня сейчас точно отхлестают этим тонким кожаным поводком. А я, признаться, не совсем готов к боли и крикам. Я хочу обнимашек, поцелуев и нежностей.

Я не мазохист. Меня удары поводком не прельщают.

Поэтому я торопливо ныряю в открытый багажник, подхватываю два огромных, тяжёлых пакета с мясом.

Через секунду я опускаю эти пакеты на асфальт прямо перед Татьяной.

Не отпуская ручки пакетов, я поднимаю на Таню взгляд. Я замечаю, как в ее глазах пробегает любопытство. Так. Движемся в верном направлении.

Затем я медленно распрямляюсь во весь рост и заявляю:

— Я с подношением.

Татьяна молча смотрит на меня с подозрением, но не кричит. Это хороший знак.

Значит, она тоже невероятно рада меня видеть. Буся тем временем уже суёт свой любопытный нос в один из пакетов, который громко шуршит.

— С подношением? — уточняет Татьяна.

Я медленно киваю, чувствуя, как глупая, мальчишеская улыбка расползается по моему лицу.

— Кровавое подношение для богини котлет.

Надо признать, меня никогда прежде не называли богиней котлет. И уж точно никто и никогда не приезжал ко мне с утра с двумя огромными пакетами мяса.

Обычно мужики, когда хотят помириться или извиниться, несут глупые, увядающие за день веники цветов или коробки конфет.

А Герман… Герман взял и купил мясо. И, черт возьми, надо признать — это сработало.

Во мне просыпается что-то древнее, первобытное… какая-то пещерная самка, оценивающая добытчика.

Герман “добыл мамонта”. Для меня. Для моих детей. И мозг отключается. Инстинкты подтверждают: передо мной стоит добытчик.

Женщины и правда в первую очередь инстинктивно ценят в мужчинах именно это — способность быть добытчиком: тем, кто принесет в пещеру еду и согреет семью.

Буся с громким шуршанием выныривает из пакета. На ее седой, колючей мордочке ростались розоватые пятна сукровицы. Она с наслаждением облизывается, беззубый рот растягивается в блаженной улыбке, и она снова ныряет в мешок.

Но не тут-то было. Казанова, до этого стоявший смиренно, как на параде, не выдерживает.

Он подскакивает к своей ненаглядной и тыкается влажным носом ей в бок, требуя внимания. Буся, оторванная от священнодействия, злобно и яростно огрызается, издавая хриплое, беззвучное «гав!».

И могущественный Казанова… тут же падает на спину, подставляя ей свое вымытое, пушистое пузо и яростно виляя хвостом по пыльному асфальту. Всем своим существом он кричит: «Я побежден! Ты победила, моя королева!»

— Только я на спину падать не буду, — хрипло говорит Герман

Я поднимаю на него взгляд. В его голосе я слышу лукавые смешинки, но когда наши взгляды встречаются, он понижает его, и он становится тише, интимнее, обжигающе близким.

— По крайней мере, здесь я точно на спину падать не буду и не стану открывать тебе свое пузико. Мне бы более интимное и закрытое место.

Только сейчас я замечаю следы бессонной ночи на его лице. Под глазами легли темные, усталые мешки, а на белках проступила сеточка красных сосудиков, но от этого он кажется не изможденным, а… настоящим.

Живым. Таким же уставшим и запутавшимся, как и я.

Удары моего сердца становятся чаще и громче, они отдаются глухим стуком в висках. Мне с трудом удается сдержать дикий порыв — кинуться ему на шею, уткнуться носом в его могучее, теплое плечо, вдохнуть смесь дорогого парфюма и его кожи.

Но я сильная. Я независимая и гордая женщина. А то, что мне всю ночь снились его наглые, властные поцелуи, — это ничего не значит. Ничего! Я не покажу ему свою взволнованность и растерянность.

— Тань, ты мне, может, хоть слово скажешь? — говорит Герман, а Буся с Казановой тем временем начинают неуклюже и радостно скакать вокруг нас.

И я понимаю, что кроме дикого желания прикоснуться к нему, я невероятно хочу… просто затащить его к себе в квартиру. Уложить в свою постель и заставить выспаться.

А потом, когда он проснется, сытно накормить его своими фирменными котлетками с пюрешечкой.

Но могу ли я разрешить себе такую простую радость жизни? Не будет ли потом еще больнее и горше? И могу ли я ему, Герману, сейчас поверить? Довериться?

— Тань, а Тань! — раздается за моей спиной сердитый, настороженный голос.

Я оборачиваюсь. У приоткрытой подъездной двери стоит моя соседка Людка. На ней ярко-красный махровый халат и такие же красные пушистые, нелепые тапочки. Ее жидкие белесые волосы собраны в тугой пучок на макушке, и она не спускает подозрительного взгляда с Германа.

— Это что за мужик рядом с тобой? Пристает, че ли? — она делает паузу. — Я за ним все утро слежу! Как проснулась, выглянула в окно, а он все стоит и стоит у своей машины. Бандит, что ли, какой? Караулит тебя? Угрожает?

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но Людка, округлив глаза, делает неуверенный шаг ко мне и шепчет уже с испугом:

— Тань, ты что, в какую-то историю влипла? В долги, что ли, влезла? — Она повышает голос. — Взяла деньги не у тех людей? Но ты не бойся! Мы тебя всем домом отобьем! Сейчас клич кину…

— Да вот уж бандитом меня никто никогда не называл, — разочарованно и недовольно вздыхает Герман и выступает вперед, заслоняя меня собой. — Никогда в жизни бандитизмом не промышлял… Папка мой замешан был, возможно, в сомнительных делах… но тогда время такое было… Непростое, знаете ли.

— Тогда ты кто ты такой? — зло спрашивает Людка, упирая руки в бока.

— А кто с утра к женщине с пакетами мяса заявляется? — строго, почти по-отцовски, парирует Герман.

Людка, опешив, замолкает. Она хмурится, затягивает пояс на халате потуже и тихо, озадаченно, шепчет сама себе:

— Ну… только мужчина с серьезными намерениями…

Она переводит на меня шокированный взгляд, прикрывает губы пальцами и шепчет уже мне:

— Танька… Ты, наконец, себе мужика, что ли, нашла?!

— Теперь весь дом будет об этом знать, — тяжело вздыхаю я, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар.

— А в чем проблема? — невозмутимо спрашивает Герман, наклоняется и с легким усилием подхватывает оба мешка.

Он неторопливо шагает к подъезду, оглядывается на меня через плечо, и в его глазах пляшут те самые чертовы огоньки:

— Тебе давно уже можно мужика.

— Во мне же ни молодости, ни красоты, — напоминаю я ему его же слова. — Ни выгоды.

— Видимо, великая любовь подступает, — Герман пожимает плечами, и его лицо озаряется широкой, открытой, почти мальчишеской улыбкой. — Танюш, ты крепко влипла.

— Ой! — шепчет Людка и уже пулей несется к соседнему подъезду, громко шаркая подошвами своих тапочек. — Пойду Инку обрадую!

— Люда! — вскрикиваю я в пустоту. — Не смей!

Но поздно. С балкона третьего этажа доносится хриплый, победный голос нашей общей соседки Инны:

— Да я уже все подслушала с балкона! «Богиня Котлет»! — Она заливается счастливым смехом. — И да, Тань! Теперь ты мне точно должна рецепт своих котлет! Я тоже мужиков буду ловить на котлеты!

— Почему он так со мной поступает? — всхлипываю я и вытираю шёлковым платком слезы со щёк.

Кутаюсь под тонким, но невероятно тёплым кашемировым пледом цвета слоновой кости.

Тяжело вздыхаю, специально чуть громче, чем нужно. Прислушиваюсь сама к себе, не переигрываю ли я в своих страданиях перед сыном? Зритель должен верить, чтобы пожалеть меня.

Аркадий ставит на низенький стеклянный столик чашку с ромашковым чаем. Пар от него поднимается ленивыми волнами.

Садится на диван рядом со мной.

Я тут же укрываю его краем пледа, обнимаю за мощные плечи и притягиваю к себе. Мой сыночек. Моя гордость. Мой любимый птенчик, который уже давно вымахал в настоящего орла.

Целую его в висок, чувствуя под губами прохладу его кожи. А после разворачиваю его лицо к себе и поглаживаю щеку. Под пальцами — колючая, жёсткая щетина.

Глаза у Аркадия печальные, тёмные, как у Германа.

— Я люблю тебя, мам, — говорит он и кладёт тяжёлую голову мне на плечо.

Я прижимаюсь ухом к его темени. Он пахнет перечной мятой, древесной смолой и немного базиликом. Очень сложный парфюм.

— Твой отец настоящий козёл, — выдыхаю я, прижимая платок к носу. — Подлец. Негодяй.

— А зачем он тебе тогда нужен? — тихо и задумчиво спрашивает Аркадий.

Он находит мою свободную руку, наши пальцы переплетаются, и он мягко, но уверенно сжимает мою ладонь. Его рука большая, тёплая, сильная.

Я неожиданно теряюсь от его такого простого, но смертельно логичного вопроса.

— Зачем? Чтобы он был моим! — отвечаю я торопливо и сама понимаю, что мой ответ выходит по-девичьи капризным и злым, без единой здравой мысли. — Я решила, что он сейчас должен быть рядом.

— А почему именно сейчас ты это решила? — не отступает он.

Я опять замолкаю от его тихого вопроса и хмурюсь. Мне определённо не нравятся вопросы сына.

Они колют, как иголки. Я откидываю от себя влажный носовой платок, поддаюсь к кофейному столику и подхватываю чашку с ромашкой. Чай горчит на языке, отдаёт травяной пылью и слабым мёдом.

Аркадий дожидается, когда я вновь вернусь в исходное положение, и вновь кладёт голову мне на плечо.

— Мам. Ты же его не любишь.

— Ну что ты говоришь за глупости? — я аж вскрикиваю. Чашка с чаем в моей руке вздрагивает, и часть горячей жидкости выплёскивается на дорогой плед. Я замираю и медленно произношу: — Аркаша. Не говори вздор. Конечно, я люблю твоего отца.

Аркаша медленно отстраняется от меня, разворачивается всем торсом и приподнимает густую бровь.

Он не моргает, вглядывается в мои глаза, буравит меня этим спокойным, взглядом.

Я теряюсь. Пытаюсь спрятать свою неловкость и почему-то нахлынувший стыд за чашкой чая. Сердито отставляю её обратно на столик. Избегаю прямого взгляда сына. Медленно выдыхаю. Закрываю глаза.

— Мам, — снова говорит Аркадий, и я крепко зажмуриваюсь, а после даже сжимаю кулаки на коленях.

Если честно, то я совсем забыла, что такое любить мужчину. Что такое чувствовать когда в груди сердце бьётся часто-часто, когда перехватывает дыхание от одного лишь взгляда.

И когда коленки подгибаются. Со мной этого не было очень-очень давно.

Вчера Герман вновь был моим. Но... это уже была не страсть влюблённости. А лишь... напоминание. Напоминание о том, что мы когда-то были рядом и когда-то любили друг друга. Любили до безумия.

— Зачем ты ведёшь такие разговоры? — сипло спрашиваю я и в отчаянии смотрю на сына.

Аркадий слабо улыбается.

А я в мыслях сама себе признаюсь, что тогда, когда я выгнала Германа, прежде всего... освободилась. И ведь эти несколько лет у меня действительно не было никаких сожалений о том, что мы развелись. О том, что мы перестали быть друг для друга родными людьми.

Мне было приятно обвинять во всём его. В том, что он подлец, изменщик, обманщик. Ведь так было легче. Легче, чем осознать то, что наша любовь... просто остыла.

— Всё, Аркадий, — я встаю и резко шагаю прочь из гостиной. Плед срывается с плеч и падает на пол бархатным комом. — Я думаю, тебе пора домой.

— Мам, — тихо окликает меня сын.

Я резко останавливаюсь в дверях, не оборачиваясь.

— Ты же его правда не любишь?

— Прекрати немедленно! — я уже кричу, разворачиваясь к нему. Моё отражение в огромном зеркале на стене — разгневанная, растрёпанная женщина с горящими щеками. — То, что я его не люблю, не значит, что он не должен быть моим!

Я замолкаю и шумно выдыхаю, осознав, что только что выпалила сокровенную, уродливую правду.

В окна гостиной пробиваются несмелые лучи утреннего солнца. И я вижу, как в них танцуют миллионы пылинок.

— Всё, уходи, — топаю ногой по холодному мрамору и скидываю руку в сторону холла. — Проваливай. И знай, что я с тобой больше не разговариваю, потому что ты меня сильно обидел.

— О, мам, я тебя сейчас обижу ещё больше, — Аркадий с угрозой встаёт и делает шаг в мою сторону.

Как же он сейчас похож на своего отца! И эта схожесть выбешивает меня до приступа низкого, животного рыка.

— Несносный мальчишка! — взвизгиваю я.

Аркадий усмехается и заявляет:

— Тебе, правда, очень давно уже нужен нормальный мужик.

Я аж захлёбываюсь от возмущения, широко распахиваю глаза и с шумом выдыхаю через ноздри.

— Ты как разговариваешь с матерью?!

— Да, — кивает Аркадий и делает ко мне новый шаг. — Тебе нужен такой мужик, который скрутит тебя в бараний рог.

— Да как ты смеешь! — кричу я.

А Аркадий смеётся:

— Да-да, именно такой тебе и нужен! У тебя слишком много нерастраченной энергии, мам.

— Ты весь в отца! — рявкаю я в бессилии и отчаянии перед этим маленьким, выросшим Германом.

Сын кивает и широко улыбается, вскинув руки в стороны:

— Ну естественно! Я же его сын. Во мне его кровь.

— Какой же ты бессовестный! — говорю я и пытаюсь заплакать, чтобы вызвать в сыне жалость и чувство вины.

Но слёзы не идут. Внутри — одна горячая ярость. Я злюсь ещё больше. И во вспышке гнева я с размаху пинаю высокую фарфоровую вазу дизайнерской работы, из которой так живописно торчали засушенные ветки ивы.

Ваза с глухим, дорогим стуком падает на мраморный пол, идёт трещинами, а затем раскалывается на несколько кусков.

И тут, словно по заказу режиссёра дурного сериала, из глубины холла доносится настойчивая, вибрирующая трель домофона.

— Если это твой отец, — строго заявляю я Аркадию, задыхаясь от гнева, — то он пожалеет, что вернулся.

Аркадий медленно качает головой, смотря на осколки вазы с философским спокойствием.

— Вряд ли это папа. Он не вернется.

Я, грациозно развернувшись на носочках своих лаковых шпилек, иду по холодному мраморному полу. Через тридцать секунд я стою у входной двери и недоумённо смотрю в экран домофона. В камеру на воротах смотрит совсем не Герман.

Смотрит его секретарша Катя. Вся такая бледная. Ее глаза полны отчаянной решимости.

Вот же дрянь наглая.

Палец сам тянется к кнопке «Вызов». Интересно, чего хочет эта молодая дурочка? Ну что ж, сейчас самое время выместить на ком-то всю свою злость. не одной же мне страдать, в самом деле.

— Чего тебе, Катя? — спрашиваю я.

— Он же у тебя?! Я хочу его видеть! — рявкает она. — Я хочу видеть этого старого кобеля!

— Герман! — проносится истошный крик Кати по всему дому, и в следующее мгновение в проеме гостиной возникает Катя. — Где ты?! Козел!

Она разъярена. Платье цвета горького шоколада обтягивает ее фигурку, волосы растрепаны, грудь тяжело вздымается.

Она замирает на пороге, и ее большие, подведенные стрелками глаза останавливаются не на мне, а на моем сыне.

Аркадий, не торопясь, делает глоток ромашкового чая. Он лишь скидывает густую бровь и смотрит на нее с холодным любопытством.

Я вижу, как в глазах Кати мелькает дикое недоумение. Она смотрит на него и молчит.

«Герман резко помолодел и похорошел?» — наверное, думает она.

— Если ты ищешь моего отца, — голос Аркадия ровный, бархатный, без единой нотки волнения, — то его здесь нет.

— А где он? — выдыхает Катя, и я тут же ловлю новую нотку в ее голосе.

Острую, девичью заинтересованность. Вот же бесстыжая! Только что рвалась к старому кобелю, а теперь уже рассматривает моего сына, как новую жертву. Хочет и его прибрать в свои загребущие ручки.

Я встаю, словно тигрица, преграждающая путь к своему детенышу. Скрещиваю руки на груди.

— А ты догадайся, где сейчас может быть Герман, — говорю я, и мой голос звучит сладко и ядовито. — Включи свои куриные мозги.

Катя замирает на несколько секунд, ее взгляд бегает от моего насмешливого лица к невозмутимому Аркадию. Щеки ее покрываются алым румянцем.

— У Тани, — тихо предполагает она. И да, в ее голосе уже нет никакой ревности ревности.

Зачем ревновать седого «кобеля», когда перед тобой его молодая, красивая копия, от которой так и веет силой и деньгами?

— Кстати, — язвительно говорю я, заметив, как она из-за моего плеча несмело, но кокетливо улыбается Аркадию.

— Твой отец разве не рассказывал обо мне?

Вот же наглая шлюшка.

— Прости, милая, — Аркадий делает последний глоток и с легким стуком ставит фарфоровую чашку на столик. — Я понятия не имею, кто ты такая. И я совершенно не заинтересован в знакомстве с тобой, кем бы ты ни была.

Ах, как я обожаю своего сына в такие моменты! Да, сейчас я обожаю его высокомерие.

— Какой хам! — охает Екатерина и бросает на меня взгляд, полный вызова. — Сразу понятно, кто его воспитывал!

— Верно, — улыбаюсь я, делая шаг в ее сторону. Подхожу так близко, что чувствую запах ее сладковатых духов… — И так, как его воспитывала я, у него совершенно нет интереса к таким шалавам, как ты.

— Да, — подтверждает Аркадий. — Я люблю девочек скромных, хозяйственных, заботливых. И которые вкусно готовят.

Что? Материнское сердце замирает в груди. Эта фраза прозвучала не как отговорка, а как констатация факта. Уверенно, почти нежно. Мой птенчик… он кого-то нашел?

Я тут же теряю всякий интерес к Кате, которая в любопытстве замерла у двери, и разворачиваюсь к сыну всем телом.

— У тебя уже кто-то есть? — не могу сдержать вопрос.

Аркадий кивает, его темные глаза становятся серьезными.

— Да. Но тебе вряд ли понравится мой выбор.

— Ну, если она скромная, заботливая и хозяйственная девушка, то почему она может мне не понравиться? — искренне удивляюсь я. — Ты должен поскорее нас познакомить! — строго настаиваю я.

Мне уже все равно на Катю, на Германа, на Таню. Мой сын, кажется, скоро женится!

— Пока ты еще не готова к этому знакомству, — он поднимается с дивана, поправляет воротник своей идеально сидящей рубашки и неторопливым, властным шагом подходит к нам с Катей.

Я замечаю, как Катя при его приближении заливается краской и начинает тупить глазки в пол, разыгрывая ту самую «скромность», которую он только что восхвалял. Глупая девочка. Моего сына такой дешевой игрой не возьмешь.

Он останавливается перед ней, окидывая ее разочарованным взглядом с головы до ног.

— Я думаю, что мой отец порвет с тобой, — тихо заявляет он. — Ты ему теперь больше не нужна. Свою роль милой и красивой куклы для утех ты сыграла.

Катя скидывает маску возмущения. Сжимает кулачки, и на ее глазах проступают настоящие, обидные слезы. И знаете, мне на секунду становится даже жалко ее. Проклятая женская солидарность. Я снова злюсь на Германа — взял, поиграл и бросил молоденькую дурочку, не думая о ее душе. О ее сердце.

— Я люблю твоего отца, — тихо, с надрывом говорит она.

Но я слышу в ее голосе фальшь. Не любит она его. И я не люблю. Поэтому я могу распознать в этой обиде игру. И мне вдруг дико любопытно: за сколько же эта девочка готова продать свои «святые» чувства?

— Катюш, — я прищуриваюсь. — Сколько ты хочешь?

Вот Таня заявила, что любовь не продается, а что скажет вот это молодая прохиндейка с красивыми изгибами тела?

Она смотрит на меня с недоумением, но по ее хищному взгляду я вижу — она все поняла.

— Сколько ты хочешь, чтобы ты отстала от Германа? — уточняю я.

— О, ты надеешься, что он после Тани все же вернется к тебе? — Спрашивает она ехидно. — И не хочешь чтобы я мешала?

— Не твое дело. Ответь на вопрос. Сколько?

— Это что, какая-то проверка? — Катя презрительно выпячивает губу. — Или я действительно получу то, что озвучу?

— Получишь, — мрачно произносит Аркадий.

— Аркаш! — охаю я. — Ну зачем ты лезешь? — фыркаю. — Это ведь правда была просто проверка. Я с ней сейчас играю! Что ты все портишь?! Ты как твой отец!

— А я не хочу никого проверять. Я готов дать этой дуре то, что она сейчас назовет, — он деловито прячет руки в карманы брюк и прищуривается на затихшую Катю. — Ты только называй реальную цену. Реальную и адекватную.

Катя тоже прищуривается в ответ. В ее глазах зажигаются алчные огоньки.

— Твой отец говорил, что мужчины всегда должны держать слово, — тихо, с вызовом говорит она Аркадию. — Посмотрим, сдержишь ли ты его.

— Говори, — без колебаний бросает он.

Катя задирает голову, ее пересохшие губы растягиваются в жуткой, хищной улыбке.

— Хочу трехкомнатную квартиру. На Рощинской. Там строят новостройку. Вот там хочу квартиру. Цена реальная и адекватная. И посильная для вас.

Затем она разворачивается и шагает к выходу.

— Даю две недели, — оглядывается она через плечо и подмигивает Аркадию. — Это достаточно времени, чтобы сдержать свое мужское слово, Аркадий.

Когда дверь за ней закрывается, я тяжело вздыхаю и начинаю массировать переносицу. Голова раскалывается.

— Аркаш, тебе больше некуда деньги тратить? — с осуждением смотрю на сына. — В конце концов, потратил бы эти деньги на строительство своего дома! У тебя самого скоро семья будет.

Аркадий лишь сдержанно усмехается.

— Надолго у нее эта квартира не задержится. Мне даже любопытно, что из этого выйдет в итоге. Как она ее потеряет? Мошенники отнимут, за долги отдаст или кто-то обманом отберет… — Он смотрит на меня, и в его глазах плещется холодный, аналитический азарт. — Она же тупая.

— Почему вы здесь? — шепчет сонная Юля, протирая глаза.

Она стоит в распахнутой двери, вся растрёпанная и милая в своей розовой пижаме.

Я сердито выхожу из лифта следом за Германом. Буся и Казанова, два моих верных спутника, следуют за нами по пятам, их когти громко и беззаботно цокают по кафелю подъезда.

— Посторонись, — строго командует Герман таким тоном, который не допускает возражений.

Юля, опешив от такого натиска, растерянно отступает вглубь прихожей, пропуская этого бородатого «захватчика» нашей квартиры.

Герман деловито заходит внутрь, и я влетаю следом, крепко сжимая в руке собачий поводок. Вот отстегать бы его сейчас по его крепкой заднице, как непослушного мальчишку.

— Мама, твы помирились? — сипло спрашивает моя дочь.

Я торопливо отмахиваюсь от неё поводком и шиплю в спину Герману, который уже скидывает лакированные туфли, подцепив пятки носками.

— Герман Иванович, вы совсем совесть потеряли?

Он останавливается, оглядывается через плечо, и его губы растягиваются в лукавой улыбке. Его глаза, уставшие, но полные озорных чертиков, встречаются с моими.

— А для тебя новость, что влюблённый мужчина теряет совесть, рассудок и чувство такта одновременно?

Из комнаты Сашки, потягиваясь и почесывая затылок, появляется сонный Макар в пижамных штанах. А следом вываливается и сам Сашка, его взъерошенные волосы торчат в разные стороны.

— Мам, что происходит? — хрипло спрашивает он и тут же зевает во весь рот, обнажая все зубы.

— Мы сейчас будем лепить котлеты, — властно и решительно, как будто объявляет о запуске нового корпоративного проекта, отвечает Герман.

Он окидывает взглядом нашу маленькую «армию» — Юлю, Макара, Сашку — и в приказном тоне заявляет:

— Быстро умываемся, чистим зубы. Переодеваемся и марш на кухню. Десант должен быть готов через пять минут!

— Герман, не смей командовать в моём доме! — я делаю шаг к нахалу, и вперед меня вырывается Казановой, почуяв всеобщее возбуждение.

Я зло и громко рявкаю на беспардонного чёрного пса:

— А ну, стоять!

Казанова так резко тормозит, что по инерции проезжает немного лапами вперёд, а затем испуганно плюхается на свой мохнатый зад. Он оглядывается на меня, прижав уши, и обнажает резцы, будто в извиняющейся улыбке.

А вот Буся тут же садится у моей ноги послушно и ждёт дальнейших указаний, всем своим видом показывая: «Я-то хорошая, я слушаюсь».

— Так! Все замолчали! — тихо, но очень чётко командую я.

Делаю глубокий вдох, чувствуя, как прохладный воздух наполняет грудь, и медленный выдох. Все действительно замирают и ждут. Я сначала обращаюсь к Герману, глядя прямо в его карие, насмешливые глаза.

— Я тебя очень прошу. Уйди.

Он качает головой.

— Не уйду.

— Так... понятно, — вновь делаю вдох-выдох. — С этим мы разобрались. Герман не уйдёт.

А раз так, я перевожу строгий взгляд на Казанову, который продолжает смешно скалить на меня свои резцы.

— Вчера я не стала ничего говорить насчёт того, что тебе не помыли лапы, но сейчас... — я смотрю на Сашку. — Саша, отведёшь его и Бусю мыть лапы.

— А че сразу я? — капризно фыркает Сашка.

Я направляю на сына такой взгляд взгляд, который заставляет его замолчать. Он тяжело вздыхает, всем своим видом изображая величайшую несправедливость, и печально кивает:

— Понял, только не ори.

— Мам, — вмешивается Юля, скрещивая руки на груди. — Вот так просто ты прощаешь мужчин?

Я медленно разворачиваюсь в её сторону и прищуриваюсь.

— Ну давай, — говорю я, и в голосе звенит сталь. — Покажи мне чудеса женской магии и выгони Германа Ивановича. — Я вскидываю руку в сторону наглеца. — Выгони его!

Юля растерянно хлопает ресницами. Приоткрывает рот, закрывает его, косо смотрит на Германа, который ей с той же бесстыдной улыбкой подмигивает. Моя дочь густо краснеет, поджимает губы и обиженно шепчет:

— Уйдите, пожалуйста.

— Нет, не уйду, — Герман улыбается ещё шире и перехватывает пакеты с мясом поудобнее. — Мы, Юлечка, сейчас все вместе слепим самые вкусные котлеты на свете. Я все решил.

Юля смущается ещё сильнее. Тяжело, почти театрально, выдыхает и смотрит на меня умоляюще:

— Я не могу его выгнать.

А потом её взгляд перескакивает на Макара, который как раз натягивает на себя застиранную чёрную футболку с какой-то метал-группой.

— Макар! Давай ты! Выгоняй его! Ты же у нас... у нас здесь сейчас старший мужчина в доме!

— Какая ты очаровательная ябеда, Юля, — смеётся Герман и, словно хозяин, скрывается в коридоре, который ведёт на кухню.

Макар подтягивается, разминает плечи, и по его лицу бродит задумчивая улыбка.

— Что-то мне подсказывает, — говорит он, шагая мимо обиженной Юли, — что если я сейчас выгоню Германа Ивановича, то он опять придёт. Мне придётся его опять выгонять, а он опять придёт. И так до бесконечности. — Он оглядывается на меня, и я чувствую, как предательская улыбка пытается пробиться сквозь маску гнева. — Да и мама, кажется, совсем не против, чтобы на нашей кухне похозяйничал мужик.

Я на него прищуриваюсь:

— Язычок прикуси.

— Ну не против же, мам, — Макар ухмыляется. — Я давно тебя такой не видел.

— Какой? — спрашиваю я, уже чувствуя, как гнев потихоньку сменяется чем-то тёплым и нелепым.

— Счастливой, — просто отвечает мой сын.

И эти слова обезоруживают меня окончательно. Я стою в прихожей, в окружении детей и… мне хорошо.

Будто я этого утра всю жизнь и ждала.

Сердце у меня замирает, когда Танюшка, с деловитым и сосредоточенным видом настоящей жрицы, начинает вытаскивать из пакетов куски мяса и укладывать их на старую, но идеально чистую столешницу.

Смогу ли я угодить этой богине котлет? Или она одним взглядом и одной фразой растопчет моё хрупкое мужское эго в пыль?

— Так, — тихо и одобрительно произносит Таня, заглядывая во второй пакет. — Говядина и свинина.

Она аккуратно достает большой, свежий кусок свиной вырезки, разглядывает его с профессиональным прищуром, переворачивает в своих уверенных, но таких хрупких на вид руках и с глухим стуком кладет рядом с темно-красными, сочными кусками говядины.

— Я сказал мяснику, что мне для котлет, — спешно поясняю я, чувствуя необходимость оправдаться. — Боря сказал, что нужно и то, и другое.

— Боря? — Таня переводит на меня взгляд. В её серых, обычно таких спокойных глазах, сейчас мелькает тень интереса.

— Мой мясник, — киваю я, чувствуя себя немного глупо от этой фразы.

У меня теперь есть «мой мясник».

Какой-то усатый и пузатый Боря в три часа ночи стал частью моей личной жизни.

Татьяна молча кивает, одобряя или просто констатируя факт, и вновь ныряет в пакет.

Теперь она достает нежный кусок с тонкими, мраморными прожилками жира и кладет его на стол. Зрелище это завораживающее.

У окна Сашка, нахмурившись от сосредоточенности, с грохотом и ловкостью сборщика-механика прилаживает к столешнице старую, добротную ручную мясорубку.

— Разве не удобнее было бы прокрутить на электрической? — не удерживаюсь я от вопроса.

Сашка переводит на меня такой разочарованный и снисходительный взгляд, что я мгновенно теряюсь под его молчаливым подростковым презрением.

— Так фарш получается вкуснее, — веско заявляет он, как будто объявляет незыблемый закон мироздания, и с новым усилием закручивает струбцину.

— У нас есть электрическая мясорубка, — Юля вытаскивает из сетки увесистый пакет с луком и ставит его на стол. Она оглядывается на меня и пожимает плечами. — Но Сашка против электрических мясорубок. Не знаю, почему так.

Она вновь скрывается за дверцей холодильника и появляется с картонной коробкой белых яиц.

— Я же сказал, так вкуснее! — фыркает Сашка и замирает у окна в напряженном ожидании, скрестив руки на груди, как суровый страж мяса.

Макар тем временем без лишних слов достает с верхней полки навесного шкафчика глубокую эмалированную миску и с глухим стуком ставит её под выходное отверстие мясорубки.

После берет пару луковиц и начинает ловко, почти медитативно, сдирать с них шелуху. Движения у него точные.

У двери кухни, прижавшись друг к другу, застыли Буся и Казанова. Они сидят у моих ног и по очереди, с громким чавканьем, облизываются, не сводя глаз со стола.

И вот, ловлю себя на мысли: мне уютно. До жути, до боли в груди уютно. И я понимаю, что соскучился по этому чувству, когда семья — не абстрактное понятие, а вот эти вот люди вокруг — работает вместе, слаженно, как один живой организм. Ворчливый, местами ворчливый, но цельный.

В этом и есть смысл. Быть вместе. Готовить ужин вместе. В этом есть какая-то древняя, простая магия, которую так многие семьи теряют за грузом обид, рутины и скуки.

Они забывают, что вот такие воскресные утра на кухне могут быть теплее и дороже любого курорта.

Пусть Таня с детьми сейчас и не замечают этой магии, погруженные в свои задачи, но я чувствую её. Я чувствую их любовь, которая волнами расходится по этой маленькой, пропахшей луком и мясом кухне, и согревает меня до самых костей.

И я не могу сдержать глупой улыбки, которая расползается по моему лицу.

— Хорошее мясо, — наконец, констатирует Татьяна и подхватывает со стола огромный, отточенный до бритвенной остроты нож.

— Я старался, — выдыхаю я и тут же застываю.

Потому что Таня смотрит на меня. Смотрит прямо, пристально, с этим ножом в руке. И в этот момент она и впрямь выглядит как смертоносная богиня, капризную волю которой лучше не испытывать.

— Твой мясник постарался, — хмыкает она и подхватывает свиную вырезку. Ловким, уверенным движением она начинает резать её на аккуратные кубики, которые с глухим стуком падают в миску, которую ей молча подставил Макар.

— А я постарался, Танюшка, — не сдаюсь я, чувствуя, как нарастает азарт. — Чтобы этого мясника посреди ночи найти.

— Ну надо же, какой ты старательный, — фыркает Татьяна, но я чую кожей — в её голосе нет прежней едкой насмешки.

Там сквозит смущение. Женское, легкое, пьянящее смущение.

Что-то надоело мне без дела стоять, как мебель. Я делаю решительный шаг к столу. Я хочу стать частью этой семьи. Вот прямо сейчас.

— Может, и мне дельце найдется?

— Найдётся, — Юля подхватывает очищенную луковицу, с громким стуком кладет её на деревянную разделочную доску и, замахнувшись небольшим, но острым ножом, мило улыбается. — Помойте посуду.

Затем она хитрым взглядом показывает на раковину, а там меня ждет гора посуды. Тарелки, горы ложек и вилок, сковородки, стаканы и грязные кружки — всё это сложено в угрожающую, шаткую пирамиду.

В первый момент во мне вспыхивает возмущение. Я? Посуду мыть? Я хочу возмутиться, заявить, что я не посудомойка, что я никода в жизни не мыл посуду…

Но ведь я сам вызвался. Сам попросил работы. А настоящие мужчины, черт возьми, не ноют, как капризные девочки, и не боятся грязной работы.

А ещё на меня смотрит Татьяна. Смотрит с тем самым вызовом в глазах, с немым вопросом: «А что, босс, не потянешь? Слишком мелко для тебя?»

И я, глядя прямо в её удивлённые, чуть расширенные глаза, с вызовом отвечаю ей безмолвным взглядом. Медленно, с преувеличенной театральностью, я закатываю рукава рубашки и расплываюсь в самой наглой улыбке.

— Ну, что ж, — говорю я громко, на всю кухню. — Теперь я всем покажу, как Герман Иванович умеет мыть посуду.

Я уверен, что из меня получится идеальный посудомойщик.

И когда Татьяна вскидывает бровь, моё мимолетное возмущение окончательно сменяется чистым, безудержным азартом. Да, чёрт побери. Я покажу этой строптивой богине котлет, какой я крутой посудомойщик. Я буду лучшим посудомойщиком в её жизни.

Все же самое сексуальное зрелище — это мужчина у раковины. Я тайком поглядываю на сосредоточенного Германа, который старательно, с каким-то почти хирургическим вниманием, трет тарелку за тарелкой губкой.

И да, я бессовестно любуюсь: такой сильный, большой, властный мужик — и моет посуду. Его широкие плечи напряжены, могучие руки, способные одним движением свернуть кому-нибудь шею, теперь счищают остатки соуса с блюдца.

И тут у меня приходит в голову мысль.

Я приручила дикого зверя.

Я приручила дикого мужика, и я его настолько приручила, что теперь он молча, без единого ворчания, намывает гору грязных тарелок и не жужжит.

Ни слова против.

От этого осознания по спине бегут мурашки, смешанные с гордостью и легким головокружением.

Я встряхиваю головой, возвращаясь к реальности. Моя часть работы еще не закончена.

Аккуратно, почти с нежностью, раскладываю мясо, которое не пойдет в фарш, по порционным пакетам и прячу в морозилку.

Работа на кухне кипит, как маленький, хорошо отлаженный завод.

Саша, нахмурив лоб, усердно крутит ручку мясорубки, и из нее с сочным хлюпающим звуком вылезает алый фарш.

Юлечка, стоя у разделочной доски, с завидной ловкостью рубит лук.

А Макар, мой перфекционист, тем временем аккуратно, будто ювелир, отделяет желтки от белков. Белки я потом, превращу в воздушное безе.

Замечаю, как Герман, поставив очередную чистую тарелку на сушилку, удивленно смотрит на то, как Юля виртуозно шинкует луковицу. Меленько-меленько, и во мне просыпается материнская гордость.

— Юля в готовке котлет у нас всегда отвечает за лук, — заявляю я, — только у неё получается нарезать его так мелко, как нужно.

— Да, чувствуется опыт, — хмыкает Герман и с легким звоном ставит очередную тарелку в сушилку.

Я тем временем лезу в холодильник. Прохладный воздух бьет мне в лицо. Достаю бутылку молока, а затем заглядываю в деревянную хлебницу. Достаю оттуда припасённый, чуть зачерствевший кусочек белого батона.

Конечно, кто-то высокомерно и презрительно фыркнет, что настоящие котлеты готовятся только из фарша, но этот рецепт мне достался от моей мамы.

Я считаю, что самые вкусные котлеты получаются именно с размоченным в жирном молоке кусочком батона, который должен немного “отдохнуть от суеты”.

Герман удивленно наблюдает за тем, как я заливаю в маленькую мисочку батон молоком и отставляю ее в сторону. Я поднимаю на него взгляд и говорю:

— А это — секретный ингредиент.

— О-о, — отвечает Герман, и в уголках его глаз собираются смешливые морщинки. — А я думал, секретный ингредиент — это твоя любовь.

— Любовь, Герман, — поясняю я снисходительно, будто объясняю ребенку, — это не секретный ингредиент и не ингредиент вовсе. Любовь — это основа всего.

— Вы достали друг с другом заигрывать, — сердито бурчит Саша, приминая накрученный фарш в большой миске своими ладонями. — Сколько можно? Мы сейчас вас выгоним.

— Вот, вот, — соглашается Юлька, — совесть поимейте. Здесь дети.

Она подхватывает последнюю луковицу, резко и ловко разрезает её пополам. Нож с глухим стуком втыкается в доску.

Герман усмехается:

— Жаль, Аркадий не видит, как ты управляешься с ножом.

Юля резко краснеет до кончиков ушей. Прикусывает губу и медленно, с шипением, выдыхает.

— Вы правда мешаете рабочему процессу, — Макар придвигает ко мне миску с четырьмя отделёнными желтками.

Четыре желтка на два килограмма фарша — выверенное годами соотношение.

— А ты вообще сачкуешь, — заявляет Герман, вытирая руки о полотенце. — Только яйца разбил — и всё.

— Макар у нас обычно всегда и лепил котлеты, — строго заявляет Саша. — У него это получается лучше всего. — Это была его обязанность.

Я достаю из нижнего ящика самую большую эмалированную миску, в которой обычно замешиваю тесто. Ставлю ее на стол с громким, победным стуком.

— Что ж, начнём!

Забираю у Саши миску с фаршем, перекладываю его в свой “тазик”. Закидываю туда желтки. Засыпаю две нашинкованные луковицы Юли — они пахнут резко и аппетитно.

Мама меня всегда учила, что на один килограмм фарша — одна средненькая луковица, и я этому правилу следую всю свою сознательную жизнь.

Макар с другой стороны от меня дробит в ступке перец. Зернышки с треском лопаются под пестиком, наполняя воздух пряной, острой пылью. Юля закидывает в мой тазик с фаршем две крупных щепотки соли. Белые кристаллы исчезают в красной мякоти.

Герман стоит в стороне и, кажется, даже не дышит. Смотрит на меня так, будто я не фарш готовлю, а творю что-то невероятное и волшебное.

Его пристальный взгляд заставляет меня прикусить кончик языка.

Я протягиваю руки к мисочке, в которой меня ждёт замоченный батон, и Герман с явным сомнением уточняет:

— Ты, значит, не шутила? Хлеб в котлетах?

Я и мои дети синхронно зыркаем на него, три пары глаз, полных священного негодования. Он вскидывает перед собой открытые ладони в защитном жесте и шепчет, отступая на шаг:

— Понял, понял. Молчу.

Макар закидывает в фарш растолчённый чёрный перец.

Аккуратно, чтобы не склеился в один комок, отжимаю батон от молока. Он должен остаться немного рассыпчатым, но все еще пропитанным белой влагой.

Добавляю хлебную массу.

Погружаю обе руки в прохладную, упругую массу и начинаю интенсивно замешивать, внимательно прислушиваясь к звукам.

Мама мне всегда говорила, что фарш должен звучать и на слух вкусно.

И да. Фарш под моими ладонями так аппетитно чавкает и хлюпает, что рот тут же заполняется слюной, а Герман в стороне, затаив дыхание, сглатывает.

Фарш очень податливый, сочный, приятный и даже уже сейчас невероятно вкусно пахнет — мясом, луком, перцем.

Вот я его хорошенько размешала, вымесила каждый сантиметр. Очищаю пальцы от липких остатков и с чувством выполненного долга передаю миску Макару.

Юля и Саша уже успели очистить стол от лишнего, вытереть его и высушить насухо — работают они очень слаженно. Понимают друг друга без слов.

Я протискиваюсь к раковине, чтобы помыть руки. Задеваю Германа плечом. Он шумно выдыхает, и его дыхание, теплое и влажное, касается моей шеи.

На секунду наши взгляды пересекаются, и в его глазах я читаю такую смесь вожделения и нежности.

Он протягивает ко мне руку, а затем убирает выбившуюся прядь волос за мое ухо. Его пальцы едва касаются кожи, а я вся вздрагиваю, будто от удара электрическим током. По кему бегут мурашки.

— Прекрати немедленно, — цыкаю я на него.

Но мой хриплый и вздрагивающий голос выдаёт мою взволнованность с головой.

Я резко отворачиваюсь и замираю с грязными руками перед раковиной, не в силах пошевелиться.

— Я тебе помогу, — шепчет Герман, почти касаясь губами моего уха, и тянется, чтобы открыть воду.

Его тело — меня за спиной. Не касается меня, но я чувствую его каждым сантиметром.

Он открывает кран, и под теплые струи я подставляю дрожащие руки.

— Самое главное, Герман Иванович, — говорит Макар, отвлекая гостя от меня своим невозмутимым тоном. Он зачерпывает из миски примерно четверть фарша. — Самое главное в котлетах — хорошенько отбить фарш.

— Отбить? — недоумевает Герман, отрывая от меня пылающий взгляд. — А фарш-то в чем провинился?

Макар хмыкает и с громким, упругим шлепком швыряет комок фарша на стол. Он повторяет это несколько раз, затем берет новый комок и снова приступает к ритуальному отбиванию.

— Я всю жизнь думал, что просто берешь фарш и лепишь котлеты, — недоумённо и даже с восхищением говорит Герман.

— Они тогда развалятся, и ничего не получится, — вставляет Сашка ценное замечание, не отрываясь от разборки мясорубки.

Макар вновь перемешивает отбитый фарш и начинает лепить аккуратные, кругленькие и приплюснутые котлеты. Косится на Германа и деловито интересуется:

— Вы какие котлеты предпочитаете? Круглые или продолговатые?

— Это вопрос с подвохом? — насторожённо спрашивает Герман. — Есть какое-то принципиальное различие?

— Круглые — вкуснее, — бурчит Юля, но на Германа не смотрит, она все ещё в мыслях об Аркадии.

— Тогда, конечно, круглые! — Герман обнажает свои белые, идеальные зубы в широкой хищной улыбке.

— А гарнир какой? — Сашка прищуривается на растерянного Германа. — Пюрешечка, гречка, макарошки?

— Тань, — Герман смотрит на меня, будто я его единственное спасение в этом кулинарном квесте. — Тут точно есть подвох, да?

— Отвечай сердцем, — говорю я и выхватываю из его рук полотенце, которое он все это время бесцельно мял.

— С пюрешечкой, — неуверенно отвечает Герман.

Сашка самодовольно хмыкает и одобрительно кивает:

— Наш человек.

Я обедал в лучших ресторанах нашей страны, Европы и Азии. Я пробовал самые редкие деликатесы, а однажды в токийском заведении с тремя мишленовскими звездами ел рыбу фугу. Но ничто не сравнится с котлетами моей Танюшки.

Мне готовили лучшие повара мира, чьи имена знают все гурманы. Но никто, ни один из них, не создавал такое простое, такое гениальное, такое сочное чудо.

И это странно, ведь я вроде бы узнаю каждый компонент: вкус качественного мяса, остроту лука, ненавязчивую молочную сладость, подчеркнутую острым перцем и солью. Но все это вместе создает такую вкусовую симфонию, что я не могу сдержать низкое, довольное мычание, вырывающееся из самой глубины моей сытой глотки.

Может, вся магия — в атмосфере? Потому что сейчас за этим столом не сидят снобы в дорогих костюмах, скулящие о калориях и сложных сочетаниях. А сидят обычные, живые люди, которые наслаждаются простой и божественной едой. Никто не скрывает и не прячет свой аппетит.

Семья Татьяны ест котлеты смачно, с размахом, с восторженными вздохами и совсем не сдерживает себя.

И я тоже не сдерживаю. Я подхватываю пальцами из глубокой фаянсовой миски упругий маринованный помидорчик и жадно впиваюсь в него зубами, чувствуя, как кисло-сладкий сок брызгает на язык.

А затем закидываю в рот очередной, только что отрезанный кусок сочной котлеты с хрустящей корочкой и заедаю это все нежным, сладковатым сливочным пюре.

Боже мой, в моей жизни никогда не было такого обеда. Никогда!

Я наконец-то могу просто пожрать.

Как обычный, смертельно голодный мужик. Жадно, с наслаждением. Мне не надо ни вскрывать раковины устриц специальным ножом, ни всасывать в себя это склизкое, прохладное нечто.

Мне не надо отламывать хвост лобстеру и выковыривать мясо тонкими щипцами. Я просто беру вилку, накалываю котлету и ем. Это до неприличия просто и одновременно — восхитительно. Я вновь издаю голодное урчание и отправляю в рот полную ложку воздушного пюре.

— Признавайтесь, Герман Иванович, — кокетливо смеется Юля, ее глаза блестят от удовольствия, — вы никогда не ели таких котлет?

— Никогда, — бубню я с набитым ртом и тянусь за хрустящим маринованным огурчиком.

Юля заливается смехом, а Татьяна в это время расставляет на столе граненые стаканы, наполненные густым красным морсом.

— Вот так посмотришь на тебя, Герман, — хмыкает она, глядя на меня сверху вниз. Ставит передо мной стакан, — и не скажешь, что ты большой босс.

— Для тебя, Танюша, — я тщательно прожевываю последний кусок котлеты, с наслаждением глотаю и запиваю кисло-сладким морсом, в котором безошибочно узнаю клюкву, — я больше не большой босс. — И подмигиваю ей.

— А кто же ты тогда? — она усмехается и, наконец, садится за стол напротив меня.

Я все же замечаю, как у Тани краснеют щечки.

Улыбаюсь я во весь рот.

— Жених. Кто же еще?

Краем глаза я замечаю мрачного Макара, который за последние пятнадцать минут не проронил ни слова. Во всей его позе, в том, как он яростно кромсает свою котлету, я чую нарастающую сыновью ревность. Эту бомбу замедленного действия нужно срочно обезвредить.

— Макар, — обращаюсь я к нему.

Он переводит на меня тяжелый, исподлобья взгляд. Точно, он меня ненавидит. Он понимает, что роль старшего мужчины в этом доме медленно, но верно переходит в мои наглые руки. И ему это категорически не нравится. Чую, после ужина он найдет причину, чтобы вызвать меня на разговор, который легко может перерасти в драку.

Но не выйдет, мой дорогой. У меня другие планы. Я не хочу омрачать этот великолепный, прекрасный день мордобоем.

Я прищуриваюсь на Макара, и он в ответ прищуривается. В его глазах вспыхивает немой вызов. Я откладываю вилку, складываю руки на столе и серьезно спрашиваю:

— Ты сам-то невесту не ищешь?

Сашка рядом с Татьяной поперхивается, хватает свой стакан с морсом и делает несколько судорожных глотков. Юля пихает брата локтем в бок и хихикает. Мрачность Макара сменяется легким недоумением, а затем — чисто мужской растерянностью.

— Это не ваше дело, Герман Иванович, — хрипло бросает он.

Я вижу, как Татьяна хмурится, и без труда угадываю ее мысли. Она, наверное, ждет не дождется, когда ее кровиночка, ее Макар, приведет в дом свою девушку. И она, как любая любящая мать, уже готова быть бабушкой и свекровью. Уверен, свекровь из нее получится — замечательная, а бабушка — еще лучше.

— Да, была у него какая-то шлёндра, — сердито вставляет Юля, смотря на меня с чистым, неподдельным негодованием. — Вы знаете, Герман Иванович, сейчас очень тяжело найти приличную девушку.

— Юля, прекрати! — хрипло и зло отзывается Макар и с новым остервенением впивается зубами в котлету, уставившись в тарелку.

— А какие у тебя вкусы к девушкам? — не унимаюсь я, прищуриваясь на Макара еще сильнее. Тот молчит, и я продолжаю его провоцировать. — Тебя, случайно, не интересуют высокомерные, капризные стервы, которые в глубине души — очень ранимые и нежные девочки?

Макар медленно разворачивается ко мне и недоумённо вскидывает бровь. А Татьяна со звонким стуком откладывает вилку и в ярости смотрит на меня:

— Только не говори, что ты решил моему сыночку подсунуть свою дочь!

— Ой, у вас ещё и дочка есть? — охает Юля, округляя глаза.

— Та еще стерва, — зло констатирует Татьяна.

Я киваю, с притворной скорбью соглашаясь.

— Согласен. Она та еще стерва. — Но тут же поднимаю указательный палец вверх, и на моем лице расплывается улыбка. — Но это — при первом знакомстве! В душе она очень добрая, милая и нежная девочка. Просто ей нужен хороший, сильный и заботливый мужчина.

Я перевожу взгляд на заинтересованного Макара.

— Такой мужчина, который сможет приготовить ей котлетки, укрыть одеялом и поцеловать в лобик. И поцеловать даже тогда, когда она яростно и брызгая слюной сопротивляется.

— Герман! — вскрикивает Татьяна. — Я не позволю моему сыну жениться на твоей дочери! Это уже ни в какие ворота не лезет! — Она аж привстает. — Ладно Юля, — она вскидывает руку в сторону дочери, — втрескалась в твоего сына. Она у нас любит сомнительных парней! Но Макару нужна хорошая, добрая, ласковая девушка! А не… не ледяная фурия, которая одним взглядом может убить!

Макар переводит задумчивый взор на Татьяну, и его бровь поднимается еще выше.

Бинго! Я чувствую, что в его мужской душе проснулось жгучее, охотничье любопытство. Ему стало дико интересно, про какую такую стерву мы сейчас ведем речь.

— Как хорошо, что я сейчас ещё не в том возрасте, когда мне ищут жену, — задумчиво жует Сашка и запивает котлету морсом. — Какая обуза.

— И как же зовут вашу… дочь-стерву? — Макар переводит на меня взгляд, и в его глазах я читаю неподдельный интерес.

— Знаешь, Макар, — вмешивается Татьяна, снова опускаясь на стул и придвигаясь к столу ближе, — и имя у неё тоже стервозное. Анфиса.

— И она очень не любит, когда её зовут Фисулей, — широко улыбаюсь я.

— Ну, мне бы тоже не понравилось, если бы меня называли Макаруся, — Макар прищуривается, но в уголках его губ играет чуть заметная улыбка.

— Мне кажется, вы найдёте общий язык, — многозначительно киваю я.

И я чувствую, как Макар расслабляется. Напряжение между нами тае

Теперь он видит во мне того, у кого есть дочка-стерва, которую я, как любой нормальный отец, пытаюсь поскорее и повыгоднее пристроить в хорошие ручки.

И всем этим разговором я показал Макару, что признаю егомужское достоинство, его мужскую ценность. Настолько признаю, что готов даже видеть в нем своего зятя.

— Герман, сволочь ты бородатая, — почти беззлобно шипит в мою сторону Татьяна.

Я разворачиваюсь к ней, подаюсь всем корпусом через стол и шепчу так, чтобы слышали только мы двое:

— А раз ты так яростно возмущаешься, то сама понимаешь, что Макар — единственный, кто вполне может справиться с моей Анфисой.

— Я верю, что ничего у него не выйдет, — фыркает Татьяна и с новым энтузиазмом берется за вилку.

Я следую её примеру и накалываю последнюю, остывшую, но все так же божественную котлету.

Через десять минут я, сытый, довольный и благодарный всему миру, откидываюсь на спинку своего стула, складываю руки на забитом животе, прикрываю глаза и громко, блаженно выдыхаю.

— Это было… божественно.

Я замолкаю и, кажется, на секунду проваливаюсь в блаженную дремоту. Открываю глаза и вижу, что Татьяна уже стоит рядом и касается моего плеча.

— Вставай. Пошли.

— Что, — кокетничаю я, приоткрыв один глаз. — Ты меня уже выгоняешь? Котлетами накормила и выгоняешь? Негостеприимно.

Сашка тем временем кидает по половинке котлеты Бусе и Казанове под стол. Те с громким, чавкающим урчанием накидываются на угощение. Татьяна хмурится на эту вакханалию и повторяет тверже:

— Вставай.

А после разворачивается и неторопливо идет прочь из кухни. Я с преувеличенно тяжелым вздохом поднимаюсь.

Следую за Таней, мысленно готовясь к прощанию. Наверное, она права. Пообедал — уходи. Не стоит быть тем назойливым гостем, от которого все устали.

Во мне должна остаться для этой женщины хоть какая-то загадка, а не образ обжоры-прилипалы.

Но она идет… Она идет не в прихожую, а в сторону одной из комнат. Останавливается перед белой лакированной дверью, открывает ее и, обернувшись, строго командует:

— Заходи.

Я заглядываю внутрь. Небольшая, но уютная спальня в приятных бледно-розовых и кремовых тонах. На подоконнике — герань, на стене — вышитая картина, на аккуратной табуретке — сложенный домашний халат. Я понимаю, что Татьяна привела меня в свою спальню.

Я оглядываюсь и расплываюсь в самой наглой улыбке.

— Танюша, — шепчу я, поддаваясь к ней ближе, — даже детей не стесняешься? Сразу после обеда? Я, конечно, не против, но…

Татьяна с тихим и угрожающим щелчком закрывает за нами дверь, скрещивает руки на груди и, глядя на меня властным, хозяйским взглядом, отчеканивает:

— Раздевайся. И ложись.

— Ох, Танюша, какая ты шалунья…

Герман говорит это хриплым, нарочито томным голосом и медленно, с преувеличенной театральностью, расстёгивает верхние пуговицы своей дорогой, но помятой рубашки.

Его взгляд пристален, он, конечно, думает, что выглядит сейчас невероятно сексуальным и неотразимым греховодником.

Но реальность куда прозаичнее. У него от недосыпа заплетается чуток язык, глаза подёрнуты пеленой сонливости, а улыбка выходит не соблазнительной, а кривой, немного глупой, прямо как у пьяного.

— Мне все же немного совестно перед твоими детьми, — добавляет он, будто вспомнив о приличиях, и окончательно распахивает рубашку.

Я не свожу с него взгляда и лишь тихо вздыхаю.

Конечно, я смущена. И, конечно же, линия его мощной, покрытой легкой сединой груди, и рельеф напряжённого живота с выступающими кубиками будоражат во мне женское волнение.

Оно, горячее и сладкое, шевелится где-то внизу, но сейчас оно не может конкурировать с другим, более сильным чувством — материнской, женской заботой и лёгким беспокойством.

Мужчина передо мной — как большой, уставший ребёнок, который хочет казаться взрослым и опасным, а сам едва стоит на ногах от усталости и недосыпа.

Возраст у нас сейчас такой, что одна пропущенная ночь может свалить с ног.

Герман медленно стягивает с себя рубашку, поигрывая мышцами и приподнимая брови, и с размаху, как герой бразильского сериала, откидывает её на спинку моего старенького кресла.

— Иди ко мне, моя тигрица, — хрипло заявляет он, и в его голосе слышны помехи от усталости.

Я делаю шаг вперед, скрещиваю руки на груди и говорю твёрдо, словно врачь-реаниматолог:

— Раздевайся и ложись в кровать.

Он замирает с приоткрытым ртом.

— Хорошо, — вдруг соглашается он, и в его глазах вспыхивает азарт. — Для тебя я побуду сегодня послушным мальчиком.

Он лихо и размашисто расстёгивает ремень, и пряжка с громким, властным «клац» отскакивает в сторону. А после одним резким, почти бравадным движением расстёгивает ширинку.

Я сглатываю. По моим плечам и спине бегут предательские волны мурашек. Внизу живота по-прежнему сладко ноет, сжимаясь в тугой, тёплый комок.

Но нет, Таня, сейчас не время для этих горизонтальных игрищ. У меня на Германа совсем другие, куда более практичные планы.

Герман спускает брюки до половины мускулистых бёдер, и они, подчиняясь гравитации, тяжело соскальзывают на пол

И вот он уже стоит посреди моей скромной спальни в носках и чёрных трусах-боксёрах, туго обтягивающих его мощную фигуру.

Он возбуждён, это очевидно. Мой взгляд на секунду задерживается на выпирающем бугре, «солдате в полной боевой готовности», но усилием воли я поднимаю глаза на лицо Германа.

— Ложись, — повторяю я, указывая взглядом на застеленную кровать.

Герман недоумённо моргает. Он явно не понимает, что за странную игру я затеяла. Он вскидывает бровь, ожидая продолжения банкета. Я опять снисходительно вздыхаю, будто уставшая мать, и прохожу мимо него к кровати. Он резко хватает меня за запястье. Его пальцы горячие и цепкие.

Я останавливаюсь и строго, без улыбки, смотрю на него.

— Отпусти.

Он повинуется, разжимая пальцы, и растерянно бормочет:

— Танюша, что ты от меня хочешь?

Я подхожу к кровати, откидываю одеяло, разворачиваюсь к нему, отступаю на шаг и вновь, как сержант на плацу, командую:

— Ложись.

— Да ты у меня диктаторша, — хмыкает Герман, но в его глазах уже нет прежней уверенности. — Ну хорошо, давай сыграем сначала в твою игру. — Он улыбается шире, пытаясь вернуть себе утерянные позиции. — Но учти, потом я побуду диктатором.

Я в ответ лишь терпеливо киваю, как кивают капризному ребенку, который вот-вот уснёт. Он садится на край кровати, пружины под ним жалобно скрипнут. Он поднимает на меня взгляд — уставший, вопрошающий.

— Ложись, — говорю я в третий раз, и в моём голосе уже звучит не приказ, а мягкое, но неумолимое убеждение.

Он с обречённым видом валится на спину. Я накрываю его одеялом с головой, а потом оттягиваю край до самого подбородка, как делала Сашке, когда он был маленьким. Наклоняюсь над ним, чувствуя, как от него пахнет дорогим парфюмом, смешанным с запахом котлет, и шепчу ему прямо в ухо:

— А теперь закрывай глаза.

Герман, прежде чем подчиниться, смотрит на меня сквозь прищуренные веки, пытаясь разгадать мой замысел. Но силы уже покидают его. Он с глубочайшим, почти стонущим выдохом закрывает глаза. Я выжидаю несколько секунд, наблюдая, как его лицо начинает расслабляться.

— А теперь спи, — приказываю я тихо.

Он глубоко выдыхает, переворачивается набок, прячет ладони под подушку, елозит колючей бородатой щекой по прохладной хлопковой наволочке и делает ещё один глубокий, утробный вдох.

— Божечки, — выдыхает он, и на его губах расплывается блаженная, детская улыбка. — Теперь я понял тебя… Хитро, Танюша… Хитро… Обезвредила…

И буквально за секунду его дыхание становится ровным и тяжёлым. Он ныряет в дремоту.

Я стою над ним несколько мгновений, поправляю одеяло на его могучих плечах, сглаживая складки. Затем на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, двигаюсь к двери.

— Танюша... — сквозь сон, густым, почти неразборчивым шёпотом, произносит он.

Я замираю у порога, положив руку на холодную металлическую ручку.

— После такого я теперь точно женюсь на тебе.

Я обхватываю ручку покрепче, чувствуя, как по моим губам расползается улыбка, и так же шёпотом отвечаю в полумрак комнаты:

— Ну, если я пустила тебя в мою кровать, то, вероятно, я готова, чтобы ты на мне женился.

— Мне так хорошо... Очень давно не было... — бормочет он уже почти без сознания и окончательно проваливается в сон, издавая тихий, довольный вздох.

Я бесшумно прикрываю за собой дверь, и в коридоре, прислонившись к стене, меня ждёт Юлька. На её лице — смесь любопытства и умиления.

— Уложила? — шепотом спрашивает она.

— Да, уложила, — выдыхаю я, чувствуя, как с плеч спадает всё напряжение. — Пришлось чуток повоевать.

— Мам... — Юля делает ко мне шаг. А потом она внезапно крепко обнимает меня, прижимаясь щекой к моему плечу, и горестно шепчет: — Папа такой дурак, что потерял тебя. Ты же такая у нас хорошая.

Она отстраняется, заглядывает в мои глаза, и я вижу в них не детскую восторженность, а взрослое, осознанное понимание. Она тихо говорит, и в её словах звучит твёрдая уверенность:

— Ну, раз наш папа не оценил своё счастье, то теперь это счастье точно оценит Герман Иванович. Он вроде не совсем дурак.

— Дурак, — улыбаюсь я, — но не такой, как твой папа.

Я только-только разобрала посуду. Воздух на кухне густой, теплый, пропитанный ароматами специй и жареного мяса. Мне сейчас так хорошо, что улыбка не сходит с губ.

И я даже подпеваю себе под нос. Я очень и очень давно этого не делала.

Я протираю стол тряпкой, смывая крошки и капельки жира, и вдруг слышу настойчивый, резкий звонок в дверь.

Делаю ставку, что это приехал Аркадий.

Подхожу к двери, вытирая мокрые руки о полотенце, которое затем закидываю на плечо.

Через глазок вижу Аркадия.

Я оказалась права.

Стоит, засунув руки в карманы брюк. Лицо напряженное, взгляд бегает по стенам подъезда.

Я крепко сжимаю ручку двери, делаю глубокий вдох и распахиваю ее.

— Ну, привет, — говорю я, и голос мой звучит устало, но с вызовом. — Явился, не запылился, — хмыкаю.

Аркадий переводит на меня темный взгляд, в котором я узнаю Германа. Он явно не ожидал такого приема.

— Отец у вас? — спрашивает он без лишних церемоний, пытаясь заглянуть мне за спину.

— У нас, — подчеркиваю я, перекрывая ему обзор своим телом. — Только он спит.

— Спит? — Аркадий искренне удивляется, и его бровь ползет вверх.

Кажется, он не представлял, что его могущественный папаша способен на что-то столь простое и человеческое, как послеобеденный сон.

— Да, — киваю я, чувствуя, как на губы наплывает самодовольная ухмылка. — Плотно пообедал и теперь спит. — Я с вызовом прищуриваюсь, впиваюсь в него взглядом. — А ты, что, против?

Аркадий опешив от моего агрессивного напора, моргает, хмурится, его уверенность на секунду тает, и он растерянно качает головой.

— Нет, не против, — делает он паузу, и в его глазах я вижу нерешительность.

И я вдруг понимаю. Он пришел сюда не ради отца. Он пришел ради Юли.

Я тяжело вздыхаю, сдаваясь. Что тут поделаешь? Дам я Аркадию шанс, раз решилась довериться его отцу.

— Юля пошла выгуливать Бусю и Казанову, — говорю я, и сразу вижу, как глаза Аркадия вспыхивают азартом, словно у охотничьей собаки, учуявшей дичь.

Он делает шаг вперед, весь внимание.

— И где она обычно гуляет?

— Обычно она гуляет чуть дальше футбольного поля.

— А футбольное поле где? — уже торопливо спрашивает он.

Я ленясь указываю рукой в сторону коридора.

— Иди на север от детской площадки. Там будет помойка. Потом турники, а там и футбольное поле. Не промахнешься.

Аркадий тут же разворачивается, готовый ринуться в погоню, но в последний момент останавливается и оглядывается на меня. В его взгляде — тень неуверенности, почти что просьба о разрешении, которое ему на самом деле не нужно.

— А вы не против? — все же выдавливает он.

Я невесело усмехаюсь.

— Ну, если я против, это что-то поменяет?

Аркадий хмыкает, и в его улыбке проступает та же чертовская самоуверенность, что и у его отца.

— Нет, ничего не поменяет.

— Вот то-то же, — фыркаю я. — К тому же у меня есть сейчас проблема поважнее и посерьезнее тебя.

— Какая же? — интересуется Аркадий, искренне заинтригованный, и удивленно приподнимает густые брови.

— Твоя сестра, — прищуриваюсь я, складывая руки на груди. — Твой отец решил познакомить твою сестру с моим старшим сыном.

Я произношу это и жду взрыва. Во мне теплится слабая надежда, что Аркадий, этот ревностный защитник семейных устоев, возмутится, встанет на мою сторону, и мы вместе будем плести интриги против этого безумного плана Германа.

Но он молчит. Стоит и молчит секунду, другую, обдумывая мои слова. Его лицо — каменная маска. А затем он просто пожимает плечами.

— А почему бы и нет?

— Как это «почему бы и нет»? — я чуть не подпрыгиваю на месте. — Ты должен быть против! Твоя сестра — та еще заноза, сама знаешь какая! Самая настоящая задница!

Аркадий кивает, принимая этот факт как данность.

— Да. Но она, может быть, и другой.

— Ой, я в это не верю, — заявляю я, махая рукой.

— Она кусается, потому что боится, — тихо, но очень четко говорит Аркадий. — Боится, что все узнают, какая она внутри на самом деле.

Он нажимает кнопку вызова лифта, и старый механизм с скрежетом оживает. Дверцы лифта с лязгом открываются, и Аркадий заходит внутрь кабины. Но прежде чем они закроются, он кричит мне:

— Поэтому ей нужен тот, с кем она не будет этого бояться!

— Мой Макар милый, добрый мальчик! — почти кричу я в ответ, пытаясь достучаться до его логики. — Он не справится с ней!

— Вот именно! — перебивает меня Аркадий. — Именно добрый, милый мальчик, может, и раскроет мою сестру. Все эти агрессивные и богатые мужики не способны на это. Она с ними начинает соперничать и психовать

Дверцы с глухим стуком закрываются, увозя этого юного философа, который кричит мне напоследок из глубины шахты:

— Крепитесь, Татьяна! Но вы сами виноваты! Не стоило заключать никаких сделок с моим отцом!

Я остаюсь стоять на пороге. Вдыхаю запах старого подъезда — пыль, слабый аромат чужого супа и немного хлорки.

Я слышу как в моей спальне всхрапывает Герман и опять затихает. Я закрываю дверь, поворачиваюсь и прислоняюсь к ней спиной.

Виновата ли я?

Да. Но я получила в итоге не только пять зарплат, но спящего босса в моей кровати.

Иду на кухню, подхожу к раковине, смотрю в окно. Пролетает воробей.

Я опять улыбаюсь. Широко, глупо.

Я принимаю неоспоримый факт: в моей жизни появился мужчина.

Через пятнадцать минут домой вернется Юлька. Красная, смущенная, запыхавшаяся. Ворвется на кухню. Закинет в пластиковый контейнер несколько котлет, пюре и схватит ложку.

Я выгляну в окно.

У крыльца будет преданно стоять и ждать Юлю Аркадий, а у его ног буду сидеть Буся и Казанова.

— Буся еще не сходила по большому, — придумает юля вескую причину, — надо с ней еще погулять. Пару часиков.

И убежит.

Убежит кормить Аркадия котлетами и пюре.

Он обречен.

Я лежу в полумраке спальни и внимательно вслушиваюсь в размеренное дыхание Германа. За окном начинает етмнеть, и комната погружена в мягкие, бархатные сумерки.

Все же для меня важна не столько близость, сколько вот такие моменты: эта хрупкая тишина, когда я могу просто лежать рядом и чувствовать.

Чувствовать тепло другого тела, слышать чужое дыхание, которое почему-то начинает казаться своим.

Страсть, поцелуи — это ярко, это огонь, который горит и гаснет, отдавая свое место чему-то более важному: теплому уюту.

И этот уют о том, что тебе не хочется, чтобы этот человек ушел, исчез, растворился в будничной суете. Если не хочется — значит, он твой.

Вот прямо сейчас. Мой.

Я совершенно не хочу, чтобы Герман проснулся, оделся и покинул меня. Пусть лучше так и спит, как большой, теплый медведь, заняв две трети кровати.

— Танюшка, — хрипло и сонно шепчет Герман. — Коварная ты моя ведьма.

Он неуклюже подползает ко мне, не открывая глаз, распахивает одеяло и в следующую секунду накрывает меня своими тёплыми, тяжелыми объятиями. Зарывается лицом в мои волосы.

Я жмурюсь от удовольствия.

— Это было очень подло — кинуть меня на кровать и усыпить, — хмыкает он, и его смех вибрирует где-то у меня в груди… — У меня ведь были совершенно другие намерения.

— Герман Иванович, — серьезно отвечаю я, а сама не могу сдержать улыбки, — мы уже в том возрасте, когда хороший, крепкий сон превыше всех прочих намерений.

— Я бы с тобой, конечно, поспорил, — он обнимает меня крепче, прижимается ко мне всем телом, от макушки до пят, и я тону в этом тепле, — но мне нечем крыть. Этот сон был самым сладким из всех.

— Я знаю толк в сладких снах, — самодовольно отвечаю я.

За окном тихо проезжает машина, луч фар скользит по потолку и исчезает.

— Что-то такая тишина, — хрипит Герман. Его губы касаются моей шеи, легкие, едва ощутимые. Я вздрагиваю, и по коже бегут мурашки. — Неужели мы одни?

— Твой Аркаша и моя Юля сейчас выгуливают Бусю и Казанову. А Макар забрал Сашку. Повёл его в кино. Они давно договаривались сходить на какой-то вечерний ужастик, — вздыхаю. — Опять будут смотреть какую-то кровищу.

— То есть мы одни? — недоверчиво шепчет Герман, и его голос становится глубже, бархатнее, обволакивающим.

Все его тело будто моментально наливается жаром, становится обжигающе горячим. Я медленно выдыхаю, сглатываю внезапно подступивший комок волнения, закрываю глаза и разрешаю себе сегодня рискнуть.

— Да. Мы одни. На пару часов — точно.

Я вздрагиваю снова, когда его тёплая, шершавая ладонь ныряет ко мне под футболку. Она скользит по моему боку, неторопливо, почти лениво, огибая ребра, и я чувствую, как под ее прикосновением загорается кожа. Дыхание срывается, и я шумно выдыхаю.

— Не бойся, Танюша, — его выдох обжигает мое ухо, губы касаются мочки. — Я буду с тобой нежным. Я помню, что у тебя… очень давно не было мужчины.

Его рука скользит еще чуть выше, выше, и вот его пальцы уже лежат под грудью, и это прикосновение, полное такого трепетного ожидания, заставляет мое сердце колотиться как сумасшедшее.

— Ты сейчас для меня сама невинность, — шепчет он, и в его голосе нет насмешки, есть лишь какая-то новая, непривычная нежность. — Я помню, что мужика у тебя давно не было.

И я понимаю, что он прав. Заново открываю себя мужчине. И мне вновь волнительно и страшно.

Он не торопится. Его поцелуи — это не нападение, а исследование. Мягкие, вопрошающие губы находят мои веки, виски, уголки губ. Он целует меня, как целуют что-то хрупкое и бесценное, боясь повредить. Каждое прикосновение его губ — это слово, которое я понимаю без перевода.

“Я здесь”. “Ты моя”. “Ты прекрасна”. “Я твой”.

Я позволяю моим рукам обнять Германа. Позволяю себе утонуть в этом медленном, бесконечном потоке нежности.

Он снимает с меня футболку, и его пальцы скользят по коже, не спеша, запоминая каждую родинку, каждый изгиб. Я чувствую себя не просто желанной. Я чувствую себя сокровищем, которое наконец-то нашли и сейчас бережно обнажают.

— Не отпущу, — говорит он, и его голос звучит приглушенно.

— Не отпускай, — выдыхаю я, и сама удивляюсь своему голосу, хриплому и прерывистому.

Он накрывает меня собой. Мы сливаемся в одно целое, и границы стираются. Нет больше ни Германа Ивановича, крутого босса, ни Татьяны, серой мышки из отдела аналитики.

Есть просто мужчина и женщина в полумраке вечерней спальни, в теплом гнезде из сбитых простыней и одеял.

В его глазах, так близко от моих, я вижу не привычную насмешку, а бездонную, темную нежность.

И в этой нежности я тону, разрешаю себе быть слабой, разрешаю себе довериться. Он открывает во мне что-то забытое, чистое, и я не могу сдержать стон, который глотает, глубоко целуя меня.

Мир сужается до размеров нашей кровати. До шепота кожи, до прерывистого дыхания, до запаха его кожи. До ощущения его рук на моей спине, которые кажутся такими огромными и надежными.

Когда волна накрывает нас окончательно, кажется, будто Вселенная затаила дыхание, а потом выдохнула из себя мощную волну энергии.

Мы лежим и я слушаю, как его бешеное сердцебиение постепенно успокаивается, сливаясь с ритмом моего.

Он не отдаляется, не отворачивается. Он просто лежит, прижимая меня к себе, его дыхание ровной теплой волной накатывает на мою шею.

— Никуда не уйдешь, — говорю я тихо, больше себе, чем ему, проводя ладонью по его спине, а затем по его бедру.

Боже мой. У меня завелся самый настоящий мужчина.

— Не уйду, даже если будешь выгонять, — бормочет он и прикрывает глаза.

Проходит еще несколько минут, и я выдыхаю в грудь Германа:

— Здесь и сейчас и начинается наша с тобой история.

— Здесь и сейчас, — целует в макушку.

— Какой же бардак вы устроили, — бурчит моя мама, сердито плетясь по вытоптанной травяной дорожке к своему дому.

Руки у нее заложены за спину, в одной сжата охапка какой-то сорной травы.

Она останавливается у высокой грядки, заставленной колышками. Смотрит на буйные кусты помидоров, густо усыпанные красными, желтыми и розовыми плодами.

Воздух густой, сладковато-пряный, пахнет нагретой за день землей, ботвой и спелыми томатами.

Наклоняется. Она прячет вырванные сорняки в уголок грядки.

Мама наклоняется, ее пальцы с натруженными суставами аккуратно отщипывают плодоножку у крупного, идеально круглого красного помидора. Она разворачивается к Герману, который застыл в двух шагах от меня, словно школьник на линейке, и молча, почти не глядя на него, протягивает ему трофей.

Герман растерянно забирает подношение. Его взгляд мечется между моей мамой, мной и помидором в его холеной ладони. Он явно не понимает, что это — знак мира или последнее предупреждение.

Мама тем временем, не сказав больше ни слова, продолжает свой путь между грядок к крыльцу старого деревянного дома. Дверь в сенцы приоткрыта, и оттуда тянет прохладой и запахом свежего хлеба.

— Пока все идет хорошо, — шепчу я ему, подходя ближе. — Раз дала тебе помидорчик, то ты ей понравился.

Между наших ног внезапно протискивается пузатая Буся. Она ковыляет по дорожке, догоняет маму и тычется своим влажным носом ей в лодыжку. Мама останавливается возле самых ступенек крыльца, тяжело вздыхает, качает головой и смотрит на Бусю, которая, задрав морду, преданно смотрит на нее и виляет хвостиком.

— Еще и ты залетела, — с наигранным осуждением цыкает мама на собаку. — Ты же уже старая. У тебя зубов-то нет. Ну какие тебе щенки? А? Ну какие?

Она тяжело, с кряхтением, садится на деревянную ступеньку, поправляет на плечах свой теплый, толстый кардиган из бежевой шерсти и берет Бусю на руки. Укладывает ее, как младенца, на колени и начинает осторожно, профессионально прощупывать ее раздувшееся пузо.

Герман тем временем, смахнув пыль с помидора о ткань своей рубашки, впивается в него зубами. Раздается сочный хруст. По его бороде стекает капля сока.

— Ого, — говорит он, отрываясь от помидора, и смотрит на меня в искреннем удивлении. — Вкусно. — Он протягивает мне недоеденный томат. — На, попробуй. Вот какие помидоры-то должны быть.

Я послушно забираю помидор и откусываю. Кисло-сладкая мякоть взрывается во рту, насыщенный, настоящий вкус позднего августа.

Я не знаю, в чем секрет маминых помидоров. Возможно, в ее бесконечной любви и заботе, а возможно, в составе почвы, которую она десятилетиями удобряет какой-то своей секретной смесью.

— Я твоей маме точно нравлюсь, да? — наклоняется ко мне Герман и шепчет прямо в ухо, отчего по спине бегут мурашки. — Может, мы зря приехали?

— Да подожди ты, — фыркаю я, чувствуя, как от его близости снова теплеет где-то под сердцем. — Мама сейчас озабочена состоянием Буси, а не тобой. Расслабься.

— Ты вот скажи мне, — мама переводит на меня сердитый взгляд, не прекращая поглаживать живот Буси. — Ты куда смотрела? Как могла такое допустить? Ей нельзя в таком возрасте рожать, ты это понимаешь? Сердце не выдержит.

— Мама, я не виновата! — оправдываюсь я, разводя руками. — С ней Сашка гулял, она от него сбежала! Если честно, я вообще не думала, что в таком… э… преклонном возрасте собаки еще могут… ну, ты поняла.

Мама на меня смотрит с немым разочарованием, поджимает тонкие губы и молчит. Мне становится неловко. Тишину нарушает Казанова. Он один раз коротко гавкает и тут же замолкает, когда мама бросает на него убийственный взгляд. Пес послушно плюхается на попу, поджав хвост. Мама вновь смотрит на меня. И чего-то ждет.

— Почему она на тебя так смотрит? — тихо спрашивает Герман.

— Не знаю, — пожимаю я плечами и, набравшись смелости, громко обращаюсь к маме, — мама, мы приехали знакомиться. Вот. Давай знакомиться.

— Ты, наверное, и про себя тоже не подумала, — мама прищуривается еще сильнее, ее глаза становятся просто щелочками, — что тоже могла залететь.

— Мам! — беззаботно хмыкаю я, делаю к ней шаг и в сердцах откусываю еще кусок помидора. Прожевываю и бубню, — Я просто привезла Германа, чтобы познакомить тебя с ним. И только! Без всяких внезапных новостей, — смеюсь я и отмахиваюсь от нее, — вроде того, что я беременна. Да не тот у меня уже возраст, чтобы переживать о таком!

Герман позади меня напряженно молчит. Я чувствую его взгляд на своем затылке. А мама, аккуратно придерживая у груди посапывающую Бусю, поднимается со ступеньки и медленно подходит ко мне. По пути она бросает взгляд на Казанову, который тут же заваливается на спину, показывая ей свой черный, лоснящийся живот в немой мольбе о пощаде.

— Танюш, ты вот вроде троих детей родила, — мама клонит голову набок, ее внимательные, как у птицы, глаза выискивают что-то на моем лице. — А как была дурой, так и осталась дурой.

Придерживая одной рукой Бусю, как мохнатого младенца, она вдруг протягивает свободную ладонь к моей шее. Ее прохладные, шершавые пальцы скользят по коже, касаются ключицы и замирают.

— А эти пятнышки у тебя откуда?

Я вся замираю. Воздух перестает поступать в легкие. Только глаза медленно-медленно расширяются, пока не начинают болеть от напряжения. Потом я скидываю с плеча свою сумку и в панике начинаю в ней копаться. Нахожу складное зеркальце. Кидаю сумку Герману, который тихо, с нарастающей тревогой спрашивает:

— Таня, что случилось?

Я с дрожащими пальцами раскрываю зеркальце, приподнимаю подбородок и начинаю вглядываться в свое отражение. В полумраке вечера я их почти не вижу, но мамины глаза никогда не ошибаются. Я меняю угол, ловя последний луч заходящего солнца.

И да. На коже, чуть ниже линии шеи, проступили едва заметные, но такие знакомые пигментные пятна. Мои верные спутники всех моих беременностей.

Я в шоке. В ужасе. Со щелчком захлопываю зеркальце, прижимаю его к груди и замираю, не в силах пошевелиться, уставившись на маму.

— Я ж говорю, — мама хмыкает, и в ее голосе слышится странная смесь укора и торжества. — Устроили какой-то бардак.

— Мама, этого не может быть, — шепчу я, и голос мой срывается. Криво улыбаюсь, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Это… это просто гормональный сбой! Может, климакс наконец-таки подступил?

— Так, немедленно мне объясните, что тут происходит? — Герман делает решительный, властный шаг вперед, заслоняя меня собой. Он смотрит на маму мрачным, требовательным взглядом, не терпящим возражений.

— Ути-пути, — мама смеется и вдруг расплывается в доброй, лучистой улыбке, глядя на него. — Какие мы грозные.

— Зинаида Алексеевна, я вас очень попросил бы… — медленно, сквозь зубы, выдыхает Герман, и я кожей чувствую, как его беспокойство нарастает и вот-вот обратится в настоящий гнев и раздражение.

— Танюшка твоя беременна, — мама хмыкает, ее взгляд скользит по его липкому от томатного сока подбородку. — Не знаю, от тебя, не от тебя, но она скоро снова будет мамой. — Она перехватывает спящую Бусю поудобнее, медленно разворачивается и вновь, не спеша, шагает по дорожке к дому. — Не зря мне Машка-то с десятого дома вчера накаркала добрых вестей.

Казанова вскакивает на лапы и бежит за ней, обреченно повиливая хвостом. Он не теряет надежды подружиться с этой суровой женщиной, которая уносит его красавицу в дом..

— Это… что получается… — выдыхаю я, глядя в пространство. — Я стану мамой… в сорок шесть лет? — Я медленно моргаю, все еще прижимая к груди холодное зеркальце.

— А я… в пятьдесят один… отцом, — вторит мне Герман, его голос звучит приглушенно.

Мы медленно, как в замедленной съемке, разворачиваемся друг к другу. Смотрим друг на друга широко распахнутыми, полными ужаса и неверия глазами. И синхронно, громко сглатываем.

— Господи! — рявкает с крыльца моя мама и оглядывается на нас. — Чего встали, как истуканы? Пошли в дом чай пить. И без возражений!

— Герман, — шепчу я, и губы мои дрожат. — Это… невозможно.

Герман резко, почти рывком, поддается в мою сторону. Он сгребает меня в охапку, прижимает к своей груди так сильно, что зеркальце выскальзывает у меня из пальцев и падает в траву. Он прижимается щекой к моему виску, и его шепот обжигает кожу.

— Как же я люблю тебя.

И тихо, как мантру, повторяет, пока мама заносит Бусю в дом, а Казанова почтительно ждет у порога:

— Люблю. Люблю тебя.

Я сладко потягиваюсь на огромной кровати. Какой хороший у меня был послеобеденный сон.

Сквозь полупрозрачные шторы пробивается полуденное солнце, рисуя на паркете золотые блики. Из коридора доносится довольный детский лепет.

Дверь бесшумно открывается, и в комнату входит мой муж. Мой Герман. В его сильных, таких надежных руках, наш Вовчик — очаровательный карапуз с моими серыми глазами и суровым папиным взглядом.

Малыш, увидев меня, радостно агукает, пускает пузырь и тянет ко мне пухлые ручки.

— Наша мама проснулась, — голос Германа низкий, бархатный, от него по коже всегда бегут мурашки.

Я забираю Вову, прижимаю к груди и целую его в макушку, вдыхая этот божественный запах малышка — молока, чистоты и присыпки..

— Ты же мой сладкий кусочек счастья, — расплываюсь я в улыбке.

Герман присаживается на край кровати, его вес заставляет матрас прогнуться. Он обнимает нас обоих, и его губы касаются моего виска. Его дыхание щекочет кожу.

— Люблю тебя, — шепчет он так тихо, что слова едва долетают до слуха, но отзываются громким эхом в самом сердце.

— Не слышу, — кокетливо жмурюсь, притворяясь обидчивой. — Что ты сказал?

Он смеется — низко, по-медвежьи. Он целует меня уже в губы — быстро, но жарко.

— Люблю тебя. Больше жизни.

Это его десятое признание за сегодня.

Я хохочу, и Вовка, подхватив настроение, весело лопочет что-то на своем. Вот он, мой момент абсолютного, простого, такого домашнего счастья.

Оглядываю нашу спальню. Она огромная, светлая, с панорамными окнами, выходящими в сад.

После нашей с Германом шумной, веселой свадьбы, на которой плясали и мои коллеги-бухгалтерши, и его чопорные партнеры, он перевез нас всех — меня, Сашку, Бусю и верного Казанову — в этот большой дом в пригороде.

В тот же день он, ухмыляясь как мальчишка, объявил, что выкупил два соседних участка — для Аркаши с Юлькой и для Макара с Анфисой.

Чтобы все были рядышком. И, что удивительно, никто не был против.

Свадеб за последний год у нас было целых три. Сначала наша с Германом — размашистая, громкая, на которой яростно отплясывал весь отдел аналитики и бухгалтерия.

Потом, через пару месяцев, под венец пошли Аркаша и моя Юлечка. А еще через три месяца мой упрямый Макар повел к алтарю ту самую стервозную Анфису.

Да-да, Герман оказался прав.

Мой сын сумел приручить эту колючую, ядовитую розу. Познакомились они лично на нашей свадьбе.

Анфиса, как и полагается, тогда кидалась колкостями, остротами и откровенно хамила всем подряд — мне, Герману, гостям, бедным официантам...

Макар не выдержал, подошел к ней «побеседовать о ее претензиях к миру». Она и его попыталась пробить своим ледяным хамством, но он не дрогнул. Совсем. Наоборот, он был очарован.

Помню, как ее надменное личико сначала выразило удивление, потом растерянность. А затем... в разговоре с Макаром она затихла, и на несколько секунд я увидела в ней нежную и испуганную девочку, которая лишь отчаянно хочет казаться сильной.

На свадьбу Аркаши и Юли они пришли уже парой.

С Анфисой у нас первые месяцы были отношения более чем натянутыми. Я — вторая жена его отца, а она, по женской солидарности и из любви к своей маме, должна была видеть во мне врага. Но все изменила сама Марго.

В один из дней “королева Марго” представила детям богатого итальянца, Марко.

С ним она познакомилась на курорте, куда рванула в день нашей с Германом свадьбы. Поездку ей, кстати, организовал сам Аркадий. И вот она, сияющая и смущенная, представляет своего вальяжного итальянца, недавно овдовевшего и, кажется, влюбленного в нее без памяти.

И как только это произошло, Анфиса... отпустила. Отпустила свою неприязнь ко мне.

Мы не просто перестали враждовать — мы неожиданно подружились.

А потом и сама Марго, в своем неизменно высокомерном стиле, заявилась ко мне на «серьезный разговор» и сказала: «Спасибо, что встретилась на пути Германа. Иначе я бы никогда не познала прелестей итальянской любви».

Мы больше не были врагами.

На всех свадьбах наших детей она блистала рядом с Марко, произносила самые пафосные тосты и веселилась громче всех. А после торжества Макара и Анфисы и вовсе укатила в Италию, пообещав стать «самой лучшей итальянской бабушкой».

Так и распределили: я буду русской бабушкой для наших внуков, а она — итальянской.

Мои родители и чопорные родители Германа... это отдельная история. Его мать, вся в бриллиантах и дорогом шифоне, и моя мама, пахнущая укропом и свежими пирожками, нашли общий язык.

Мама часами может рассказывать о рассаде, а свекровь — о новой коллекции итальянских скатертей. И они слушают друг друга! Искренне! Теперь они неразлучные подружки и периодически устраивают нам с Германом совместные воспитательные сеансы.

А уж как отгуляли все три свадьбы мои подруги-коллеги! Галка, Лена и Карина теперь на каждом углу рассказывают мою историю, уверяя всех одиноких подруг, что и в сорок пять можно встретить принца, а в сорок шесть — родить от него мальчика. Да, Вовка стал нашим сладким сюрпризом. Серьезный карапуз, который вместо криков выражает негодование громким кряхтением и суровым взглядом — вылитый папа.

Я боялась, что Сашка заревнует, но зря. Мой бунтарь оказался образцовым старшим братом. Помню, как он, качая на коленях Вовку, с невозмутимым видом заявил Герману:

— Я считаю, что будет странно, если Вовка будет звать тебя папкой, а я — дядей Германом.

Герман замер посреди кухни с кружкой кофе у рта.

— И что ты предлагаешь? — осторожно спросил он.

— Не предлагаю. Решил, — отчеканил Сашка. — Тоже буду звать тебя папой. Тогда у мелкого будет меньше вопросов и душевных травм.

Герман потом признался, что в тот момент у него сердце замерло. В тот день он вновь стал отцом. Теперь у него целых три сына. Он — отец-герой.

Что касается моего бывшего, Виктора...

Герман как-то попросил его о личной встрече. Я не знаю, что там было — угрозы или подкуп, — но после нее Виктор исчез из нашей жизни. Мои дети не ищут с ним встреч. С ролью отца он не справился. Зато теперь у них есть Герман.

Надо, наверное, сказать пару слов о Кате. Свою квартиру она получила. Прожила в ней ровно год, пока не связалась с аферистом, который оставил ее без квадратных метров.

Она попыталась вернуться, но и Герман, и Аркадий дали ей такой отпор, что больше она не показывалась. Говорят, устроилась куда-то секретаршей и снова влипла в историю. Но меня это больше не касается.

А наша Буся... Буся, несмотря на возраст, стала матерью. Четыре очаровательных щенка-девочки, все белые с черными ушками. Одну забрали Аркадий с Юлей, вторую — Макар с Анфисой, третью пристроили к моей маме, а четвертая, Кнопочка, осталась с нами. Наша старушка-героиня чувствует себя прекрасно и каждый раз впечатляет ветеринаров своим железным здоровьем.

И давайте заглянем немного в будущее. У Аркаши с Юлькой будут две девочки и мальчик. У Анфисы с Макаром — две девочки и два мальчика. Шумная, большая семья. Много любви, заботы, счастья и, конечно, котлет с жареной картошечкой.

— О чем задумалась? — Герман прерывает мой поток мыслей, снова целуя меня в висок.

Вовка на моих руках сладко зевает, его ресницы трепещут на пухлых щеках.

— О том, что все у нас будет хорошо, — отвечаю я, прижимаясь к плечу мужа. — Очень-очень хорошо.

Конец.