— Если он выздоровеет, я заплачу вам десять тысяч золотых. А если он умрет — вдвое больше!

Ее голос прозвучал, как шелест шелка.

Я стояла перед ней, не в силах поверить своим ушам.

«Как она может так говорить о собственном муже?» — пронзила меня мысль, когда я вспомнила клятву «и в болезни, и в здравии!».

Жена генерала Моравиа, прекрасная Элеонора, говорила о смерти, как о смене платья.

Но шаг назад делать уже поздно!

Женщина, облаченная в великолепное платье из темно-синего бархата, с оборками, казалась идеалом красоты и грации. Длинные каштановые волосы, собранные в изысканную прическу, и утонченные черты лица, обрамленные густыми ресницами, скрывали под собой мрак ее истинной натуры.

«Так и травят родственников. А глаза у них при этом добрые — добрые!», — с горькой усмешкой подумала я.

Я уже давно работала сиделкой у богатых людей, поэтому когда меня пригласили в дом генерала Моравиа, я и подумать не могла, что тут твориться такое!

Одеваясь в униформу, я должна оставить чувства за дверью. Это обычно помогало в работе со сложными пациентами.

Но сейчас, когда молодая генеральша рассуждала о том, как бы поскорее избавиться от мужа — калеки, чувства за дверью я оставить не могла.

— Но он же ваш муж, — с трудом выдавила я из себя.

Я все еще не могла поверить, что кто-то способен так легко говорить о смерти близкого. Тем более в такой благородной семье, как Моравиа!

— Элана, вы не понимаете, — сказала Эленора, глядя на меня с раздражением, вертя в руках веер. Она то раскрывала его, то собирала. — Его ужасно видеть таким. И вы, должно быть, понимаете. Его страдания невыносимы. Он потерял драконью сущность. Заклинание убило дракона внутри него и искалечило его тело. Смерть станет для него настоящим избавлением.

' Для него? Или все-таки для вас?' — подумала я.

Теперь, когда магический договор был подписан, и мною была дана магическая клятва о неразглашении, красавица Элеонора могла говорить спокойно. Все как есть. И она ни капельки не стеснялась.

— Ни генерал, ни его многочисленная родня, никто не должен знать об этом разговоре. Для всех я должна оставаться любящей и заботливой женой. — красавица откинулась на спинку стула, и её взгляд стал ещё более холодным.

В этот момент на моей руке проступил символ клятвы, как бы напоминая о том, что он может убить меня в любой момент. Через мгновенье символ померк.

Магические клятвы в богатых домах обычным явлением. Никто не желал, чтобы их грязные семейные тайны вылезли наружу и запестрили в газетах. Поэтому магическая клятва часто стоила жизни тем, кто не умеет держать язык за зубами.

У меня от этих магических клятв — пробу уже ставить негде. Но самое обидное то, что эти клятвы не имеют срока давности, и ни один суд в мире, ни одна магия, не способна ее с меня снять.

«Думай о доме, который ты хочешь построить!», — вертелось у меня в голове. А я постаралась вспомнить старую картинку, которую я нашла в старинном каталоге недвижимости у одной из моих пациенток. В этот момент я почувствовала, что поместье, которое изображено на картинке — это то, чего я хотела всю жизнь. Душа изнывала при мысли о том мгновении, когда я наконец-то переступлю порог собственного дома. Конечно, на поместье я вряд ли насобираю. Но похожий дом построить смогу! И эта мысль грела меня в самые тяжелые моменты.

— Помимо премии, будет помесячная оплата, — продолжала Элеонора. — Премия по результату.

Еще пятнадцать минут назад, когда я давала магическую клятву о неразглашении, мне и в голову бы не пришло, что в семье герцогов Моравиа бывают такие тайны!

Я ощутила, как стены кабинета сжались вокруг меня, вызывая желание сбежать, вырваться из этого душного пространства, но в то же время я осознала отступать было некуда.

— Слуг в доме минимум. Кухарка, старая горничная и дворецкий. Мужу больше и не надо. Так что беспокоиться тебе не о чем, — заметила генеральша. — Гостей здесь не бывает. После того, что с ним случилось, мой муж никого не желает видеть!

В глубине души я мазала свое презрение жирным слоем на каждую её фразу, как паштет на хлебушек.

— Иными словами, вы хотите, чтобы я… — начала я, глядя ей в глаза. — Убила вашего мужа?

— А не проще ли тогда нанять не сиделку, а какого-нибудь «сидельца»? — спросила я, прочитав ответ в ее глазах.

— Зачем? — спросила генеральша. — Разве убийство не повлечет за собой расследование? Ну и глупости ты говоришь! Я не требую от тебя его смерти. Я же сказала. Если он выздоровеет, ты получишь десять тысяч золотых, а если нет, то вдвое больше. Так что решать тебе.

Внутренний голос шептал мне, что стоило отказаться от всего этого сразу, но я понадеялась на безупречную репутацию семьи Моравиа. И вот во что это вылилось!

— Ну что ж! Пора тебе познакомиться с ним! Учти, характер у него не сахарок! — генеральша с усмешкой перешла на «ты». — Но я на тебя очень надеюсь! И очень рассчитываю!

Правильно говорят: «Не так страшна болезнь, как характер пациента!».

Я сделала глубокий вдох и, с трудом собравшись с мыслями, вышла из комнаты вслед за Элеонорой.

Она пошла по коридору, направляясь к одной из дверей.

— Любовь моя, — проворковала она под дверью, легонько постучавшись. — К тебе можно?

— Входи, — услышала я мужской голос, а Элеонора улыбнулась, приглашая меня внутрь.

Я пересекла порог комнаты, где должен был ждать генерал. «Помни! Эмоции мы оставляем за дверью!», — пронеслось в голове.

Стены комнаты были выкрашены в глубокий, насыщенный оттенок бордового, будто спекшаяся кровь, застывшая в неподвижности. Над головой раскинулся массивный потолок, украшенный лепниной с изящными завитками, которые будто наблюдали за каждым моим движением. Дверь в соседнюю комнату была открыта, а там виднелась массивная кровать с балдахином из тяжелой, полупрозрачной ткани, которая мягкими волнами спадали на пол, словно скрывая что-то под своей пеленой. В углу стоял старинный шкаф из темного дерева с резьбой, а на стенах — портреты в тяжелых рамах из потемневшего золота, взгляды которых казались живыми, следили за каждым моим движением. В воздухе витал запах старых книг, пыли и какой-то едва уловимой нотки магии, которая будто бы пронизывала всё вокруг.

Генерал сидел в кресле, спиной ко мне, и его плечо — крепкое, уверенное — было единственным, что я могла различить.

Рядом стояла роскошная трость, аккуратно прислоненная к ручке кресла. Я увидела лишь его мужественный профиль: темные, чуть вздернутые брови, прямой нос, мягкий изгиб губ. Передо мной был молодой мужчина, и это было, пожалуй, самое грустное.

Элеонора заметила мое замешательство. Ее брови нахмурились, губы сжались в тонкую линию.

— Дорогой, — тихо произнесла она, — познакомься. Это — твоя сиделка. Ее зовут Элана. Она будет ухаживать за тобой.

Генерал, словно нехотя, повернул голову, и я почувствовала, как в его взгляде вспыхнуло что-то — смесь недовольства и внутренней боли.

— Зачем мне сиделка? — его голос прозвучал резко, чуть хрипловато.

Но я услышала в нем и нотки скрытой боли, и усталости. Он явно не хотел показывать свою уязвимость.

— Аврелиан, как за чем? — улыбнулась Элеонора, — чтобы ты побыстрее выздоравливал.

Генеральша заметила мое замешательство. Её брови нахмурились, а губы сжались в тонкую линию.

Она подошла ближе, и её аромат, смесь дорогих духов и чего-то ещё, невыразимо женственного, опьянил меня.

Генерал продолжал смотреть на меня в полоборота. Его взгляд был полон раздражения и недоверия.

Я чувствовала, как напряжение в комнате нарастает, словно натянутая струна.

Элеонора, казалось, наслаждалась этой игрой, её губы изогнулись в едва заметной улыбке, как будто она знала, что происходит в душе своего мужа.

— Я не нуждаюсь в сиделке, — произнес генерал, но на этот раз его голос звучал с пугающей твердостью. — Я неплохо справляюсь сам.

Я сделала шаг вперед, стараясь не выдать своего волнения.

Внутри меня бушевали эмоции, но я знала, что должна оставаться спокойной. В голове пронеслось: «Он не доверяет никому, и пытается держать дистанцию. Он отвергает любые попытки ухаживания или помощи. Случай тяжелый».

— Господин генерал, — начала я, стараясь говорить уверенно, — я здесь, чтобы помочь вам. Я понимаю, что это непросто, но я обещаю сделать все возможное, чтобы облегчить ваши страдания.

— Страдания, говоришь?

И тут он повернулся ко мне лицом.

О, боже мой!

Уродливый росчерк шрама пересекал его красивое лицо по диагонали, проходя сквозь переносицу и заканчивался чуть ниже мочки уха, разделяясь на две части.

При виде этого шрама внутри шевельнулось что-то похожее на жалость и смущение.

Мне тут же захотелось отвести взгляд.

Судьба! Это — слишком жестоко по отношению к такой красоте!

В голове пронеслось: «За что? Такое красивое лицо и вот так!».

Если бы не этот шрам, то я могла бы сказать, что никогда в жизни не видела более красивого мужчины.

Чувство внутренней несправедливости заставило меня сглотнуть.

От пронзительно серых глаз, казалось, не укрылись мои мысли, хотя я и всеми силами пыталась скрыть. Серые глаза смотрели на меня пристально, словно видели больше, чем нужно.

«Ну что? Полюбовалась?», — спросил меня насмешливо — горький холод взгляда. — «Ну и как я тебе?».

— Вы не понимаете, — наконец произнес генерал, и в его голосе звучала горечь. Он разгадал мой взгляд. — Вы ничем не можете мне помочь. Поэтому убирайтесь.

Элеонора, которая все это время стояла рядом со мной, словно тень, добавила ласковым голосом:

— Это невыносимо. Я хочу, чтобы он снова стал прежним, но для этого ему нужна помощь. Любимый…

Это слово словно отвертка в сердце заставило меня дернуть глазом.

Сколько раз я видела и слышала: «Когда же эта старая карга отправится навсегда погостить к родственникам!». И тут же, в комнате, на нее нападали с поцелуями всей стаей многочисленной родни, в шесть рук подтыкая одеяльце и в десяток ног спеша за стаканом воды.

Я почувствовала, как в груди у меня закипает гнев. Но я знала, что сейчас не время для эмоций.

— Давай ты не будешь упираться, — заметила генеральша. Она прошуршала платьем по полу, положила веер на столик и присела в кресло напротив мужа, глядя на него так, словно кроме него на свете нет никого!

И в этот момент я увидела, как его лицо изменилось. Этот взгляд…

Генерал любил жену. И даже не догадывался о том, что буквально десять минут назад, она озвучила мне цену его жизни!

— Давай, ради меня, — прошептала генеральша, беря его руку и целуя. — Я прошу тебя. Не упрямься… Я так переживаю за тебя. Ты не понимаешь, какую боль ты причиняешь мне сейчас, отказываясь от помощи!

Мне казалось, или эту речь она репетировала перед зеркалом? Я увидела, как генерал смягчился, но не ради помощи, а из-за просьбы любимой женщины. И тут же бросил на меня хмурый взгляд: «Ты еще здесь?».

— И поэтому ты наняла мне сиделку? Я и сам могу поесть, переодеться, принять ванну и лечь в постель. Зачем мне сиделка? Или это все-таки сторож? Боишься, что я куда-то убегу?

Он показал глазами на свою ногу.

— Я здесь, чтобы помочь вам восстановиться, — повторила я, стараясь вложить в слова всю свою искренность. — Давайте начнем с простого. Как вы себя чувствуете?

Генерал откинулся на спинку кресла, его лицо стало еще более мрачным.

— Как вы думаете, как я могу себя чувствовать? — его голос звучал с сарказмом. — Я потерял свою драконью сущность. Я не знаю, что делать с этой пустотой внутри. Мое лицо обезображено. Я с трудом передвигаюсь. А так все отлично!

Элеонора, казалось, наслаждалась этой сценой, её губы снова изогнулись в тонкой улыбке, как будто она была зрителем на театральной постановке, где её муж играл главную роль в трагедии.

— Я вас услышала, — произнесла я, стараясь вложить в свои слова поддержку. — Вы многое пережили. Я вижу, что гордость вам не позволяет принимать помощь, но прошу вас, дайте мне шанс вам помочь.

Генерал повернулся ко мне, и в его взгляде я увидела не только недовольство. Я почувствовала что-то другое. Похожее на отголосок надежды.

— Как ты собираешься это сделать? — спросил он, его голос стал чуть мягче, но все еще полон скепсиса.

— Я могу предложить различные методы восстановления, — ответила я, стараясь говорить уверенно. — Нужно будет осмотреть ногу. Выясним, почему вам больно на нее наступать. Быть может, рана не прошла. Или перелом неправильно сросся. Мы попробуем с вами сначала простые упражнения, а затем перейдем к более сложным. Я буду рядом, чтобы поддерживать вас на каждом шагу.

Элеонора, стоя рядом, прервала меня голосом, полным печали и трагизма:

— Ты не понимаешь, он не хочет выздоравливать. Он хочет, чтобы всё закончилось. Он так хочет, чтобы я страдала и плакала! Но мне невыносимо думать, что потеряю его. А он думает только о себе!

Я почувствовала, как в груди у меня закипает гнев, но сдержалась. Актриса из нее была что надо!

— Каждый имеет право на выбор, — мягко произнесла я, глядя на генерала. — Но не стоит разбрасываться шансами. Однажды у судьбы они закончатся.

Генерал снова посмотрел на меня, и в его глазах я заметила, как что-то изменилось. Возможно, он начал осознавать, что от меня не отвертится.

Или тайная надежда на то, что наступит хоть какое-то улучшение, заставило его сделать над собой усилие. Он посмотрел на лицо жены, которая смотрела на него так, будто ловила каждое его слово.

— Я не знаю, смогу ли я когда-либо вернуться к нормальной жизни, — наконец произнес генерал, и в его голосе звучала уязвимость, которую он так старательно скрывал.

— Это нормально, — с мягкой улыбкой ответила я, стараясь быть максимально поддерживающей. — Восстановление — это процесс, и он требует времени. Но я здесь, чтобы помочь пройти через это.

Я почувствовала, как напряжение в комнате нарастает. Генерал, казалось, разрывался между двумя мирами: миром, в котором он был сильным и уверенным, и миром, в котором он чувствовал себя сломленным и уязвимым.

Внезапно над нашими головами пронесся топот, словно средней упитанности слон пробежал по коридору второго этажа. Даже если натянуть натяжку, то списать все это на мышей и крыс не получится.

Элеонора вздрогнула и побледнела, но виду не подала, что тоже услышала этот странный звук.

— Элеонора, — произнес генерал, его голос стал более решительным, как только он поднял глаза на потолок, — я не нуждаюсь в сиделке. Увези ее отсюда! Ты же знаешь, что я убью эту сиделку, как и всех предыдущих.

— В смысле? — спросила я, словно меня обдало холодом, и застывшие слова застряли у меня в горле. Внутри всё сжалось, как будто я оказалась в ловушке, окружённая туманом недоумения и тревоги.

— В прямом, — тихо, но уверенно произнёс генерал, глядя мне прямо в глаза, словно он мог заглянуть в самую глубину моей души. — Неужели моя супруга тебе этого не рассказывала?

Мои мысли зашевелились, как волосы на голове. Я сжала губы, пытаясь понять, что же происходит.

— Я просто еще не успела, — прошептала Элеонора, её голос был тихим… — Для начала я хотела, чтобы вы познакомились…

Она посмотрела на меня, а потом снова бросила взгляд на потолок.

— Понимаешь, Элана, мой муж не просто так удалился в это уединённое поместье. После потери драконьей сущности он больше не способен контролировать свою магию. Она — как дикий, необузданный огонь, который теперь пылает без оков, разрушая всё вокруг.

Генерал вздохнул, его лицо стало как вырезанное из мрамора— холодное и неподвижное.

— Договаривай, любовь моя, — произнёс он с тяжестью в голосе, — я опасен для окружающих меня людей.

Мой мозг будто отключился. Шок охватил меня, как волна, сметающая всё на своём пути.

Я посмотрела на Элеонору — и вдруг почувствовала, будто меня окатили ледяным душем разочарования. Если бы я знала это раньше, я бы никогда не согласилась. Не ради денег, не ради пустых обещаний — ради жизни, ради спокойствия.

Но, словно почувствовав моё замешательство и внутреннее сопротивление, Элеонора встала, мягко взяла меня за руку и аккуратно вывела из комнаты.

Как только дверь в комнату мужа закрылась, её лицо изменилось — словно тень тайны промелькнула в ее голубых глазах, скрывая что-то очень важное, что она не могла или не хотела раскрывать.

Приторная маска любви исчезла, оставив лишь холодный, безразличный взгляд. Мы отошли от комнаты, и Элеонора наконец-то заговорила, приглашая меня в гостинную.

— Ты не должна его жалеть, — произнесла она, и в её голосе не было ни капли тепла.

Я не могла сдержать удивление. Меня так и подмывало спросить, почему она мне не сказала про опасность?

— Вы не могли сказать мне об этом раньше? — спросила я. — Мне кажется, я имею право знать такие подробности! Что еще вы мне забыли сказать?

— Теперь, вроде бы все, — произнесла она совершенно спокойным голосом. — Хотя нет, еще кое-что! Особняк очень старый, и здесь бывают сквозняки. Так что одевайтесь теплее!

Элеонора спокойно подошла к зеркалу, я заметила, как она легким движением поправляет прическу, будто примеряя на себя роль актрисы, которая должна выглядеть безупречно даже в самый неподходящий момент. Ее пальцы легко скользили по локонам, придавая себе безупречный вид перед зеркалом, висевшим в коридоре, — словно она всячески старалось сохранить иллюзию идеальности, скрывая внутренний холод и пустоту.

Я рассматривала роскошную гостиную, с которой начались мои приключения.

— Скажите, — произнесла я. — разве вам его не жаль?

— Жаль? — спокойно и холодно переспросила она.

Элеонора стояла, поворачиваясь к зеркалу то одной стороной, то другой, как будто искала идеальный ракурс для портрета. Внезапно ее руки замерли, а она вздохнула, глядя зеркальному двойнику в глаза.

Она повернулась ко мне, и я увидела, как в ее глазах блеснули слезы.

Внутри меня вспыхнула искра любопытства и тревоги: что же скрыто за этой маской? Какие тайны она хранит в глубине своей души, и почему всё это так тяжело держать в себе?

— Это не его! Это меня жалеть надо! Жизнь меня обманула! — воскликнула Элеонора вдруг, голос зазвучал страстно, полон боли и отчаяния. — Меня! Не его! Меня! Я выходила замуж за бравого красавца, богатого герцога, дракона, генерала! Неужели теперь я всю жизнь должна потратить на то, чтобы крутиться вокруг калеки, который и шагу ступить не может, не стиснув зубы от боли!

Она сделала паузу, будто пытаясь сдержать волну гневных слов, и продолжила, сквозь подступающие слезы.

— Ладно, если бы он был старым. Я бы подождала. Но мой муж молод! И если не считать ноги и лица, то вполне здоров! И это обуза на всю жизнь! Как ярмо на шее, как цепь, что тянет меня назад — не дает мне дышать полной грудью! — проглотила слезы она, глядя мне в глаза.

Сделав глубокий вдох, она закусила губу, а по ее щеке стекла слезы.

— Неужели моя молодость должна пройти рядом с ним? Чем я такое заслужила? Я не хочу до конца своих дней строить из себя жену-героиню! Не хочу лишать себя комфорта и радостей жизни из-за того, что постоянно кручусь и верчусь вокруг него? Почему я должна посвятить свою жизнь ему? — произнесла она, сжимая кулаки.

— Но вы могли бы развестись, — заметила я, глядя на нее с удивлением.

— Развестись? — удивилась генеральша. — Чтобы общество набросилось на меня, как свора голодных собак и растерзала в клочья за их любимого генерала? Чтобы меня растерзали за то, что я бросила своего героя, своего защитника? Как же так! Бросила генерала победителя! Он за нас здоровье отдал, а ты… ты неблагодарная. Вот такая вот ужасная жена! А его родственники? Они же первые заклюют меня. Мое имя будут полоскать все, кому не лень. Моей репутации придет конец!

В этот момент магическая клятва снова напомнила о том, что этот разговор тоже должен остаться между нами, будто невидимый шип прохладно пронзил кожу, заставляя сердце сжаться.

— Ты сама представь! Ты замужем? — спросила Элеонора, смеряя меня взглядом, словно оценивая, заслуживаю ли я замужества или нет.

— Нет, — ответила я тихо, чувствуя, как внутри загорается искра сопротивления.

— А представь, что ты вышла замуж за красивого, сильного, умного мужчину, и вдруг случилось нечто такое, что превратило его в калеку. Ты молода, у тебя впереди вся жизнь — яркая, полная планов, надежд и мечтаний, — и вдруг все рушится. Вокруг — красота, успех, а единственная проблема — муж, который уже никогда не станет прежним. Муж — обуза. И тебе приходится всю жизнь таскать его, как тяжёлое бремя, потому что иначе — что? — потеряешь все.

— Я бы не бросила, — прошептала я, нахмурив бровь. — Если бы любила, я бы сделала все, чтобы ему помочь. И даже если бы не любила, я бы тоже постаралась помочь. Для меня это тоже самое, что выбросить котенка на улицу.

— Видимо, ты так рассуждаешь, потому что тебя это не коснулось. Вот поверь, как только это коснется тебя, ты совсем по-другому запоешь, — усмехнулась Элеонора, уверенная в своей правоте.

Её слова пронзили меня, как острый нож. Я смотрела на неё, и в сердце моём разгоралось негодование. Как можно быть такой бездушной?

— А вы не думали, что было бы, если бы беда случилась бы с вами, а не с ним? — спросила я, внимательно глядя на нее. — Если бы он рассуждал так же?

Элеонора, с её безупречными манерами и холодным внешним видом, словно не слышала моего вопроса. Она продолжала поправлять свои волосы, словно не замечая моих слов, как будто с ней такого случиться точно никак не может. Она вытерла слезы и еще раз внимательно посмотрела на свое лицо.

— Вы не видите, — произнесла я, стараясь сдержать эмоции, — что он нуждается в вас больше, чем когда-либо? Это — не обуза, это — человек, который страдает. И только в ваших силах помочь ему, поддержать, подарить любовь и заботу. Иногда это способно творить настоящие чудеса!

Она лишь усмехнулась и продолжила поправлять пряди своих волос, будто мои слова — лишь шум ветра.

— Вот именно, что человек! — заметила она, резко повернувшись ко мне. — Потеряв драконью сущность он стал человеком. Просто человеком. Если бы он не потерял драконью сущность, то его раны бы затянули за несколько дней, как небывало.

Я чувствовала, что её сердце закрыто, будто стальная дверь. Но как можно так жестоко и холодно относиться к тому, кто так нуждается в заботе? Как можно говорить о нем, как о бремени, которое она вынуждена нести?

— Ты не понимаешь, — продолжала она, её голос становился всё более агрессивным. Слезы на глазах просохли. — Я не могу тратить свою жизнь на заботу о нём. Он был моим идеалом, я просто обожала его, а теперь… теперь он лишь тень того, кем был. То, что ты видела в кресле — это не он! Не тот, кого я полюбила! Когда я увидела его впервые после ранения, я подумала: «О, лучше бы он погиб в том бою!».

Я смотрела на неё, и в сердце моём разгоралось негодование. Как можно так легко отвергать человека, который когда-то был сильным и смелым, а теперь нуждается в помощи и поддержке?

— Иногда я жалею, что муж — не испорченное платье, которое можно выбросить или отдать служанке, — в ее тоне прозвучало искренне сожаление. — Мне бы так хотелось избавиться от этого уродства, этого шрама, этого страдания…

— Вы брезгуете им? — осознала я.

— О, ты правильно подобрала слово, — заметила она. — Меня ужасают его шрамы… Бррр! А этот ужасный шрам на лице… Разве можно продолжать любить мужчину, когда на него страшно взглянуть? Я уже потеряла надежду на то, что всё может измениться!

— А если бы все удалось изменить? — спросила я.

Я сидел и наблюдал за тихим мерцанием свечей, бросавших мягкий свет на изогнутые тени предметов в комнате.

В полумраке комната казалась почти черной, как будто сама тьма подслушивала меня из темных углов.

Раньше я читал, смотрел магические книги, искал ответы… Я надеялся, что маги что-то пропустили, что-то не учли… Но ответов не было. Такого история магии еще не видела. Выжигать изнутри дракона его драконью сущность — на такое ни одна магия до этого не была способна. Как они до этого дошли? Что это за заклинание?

— Скорее всего, это какое новое заклинание! Какой-то очень сильный маг! Возможно, древний! — в один голос твердили маги — целители. — Если это так, то мы все в опасности! Лишиться на поле боя разрушительной мощи дракона — это равносильно катастрофе! Мы потеряли свое преимущество в войне!

Если раньше драконов сбивали, ранили, временно выводили из боя пока они восстанавливаются, то сейчас ситуация приняла совсем другой оборот. Опасный для любой военной кампании.

Вспоминая снова уносили меня туда, где слышались крики боли, сыпались обломки башен. Я снова отчетливо увидел тот момент штурма крепости, который должен был стать отправной точкой нашей победы. Последние ее защитники держали оборону, хотя уже знали, что война проиграна. И зря они ее затеяли.

Темные грозовые тучи нависали над уставшими башнями, разрушенные стены зияли каменными ранами.

Противник был уже на грани сдачи, как вдруг я почувствовал резкую выжигающую боль изнутри. От этой боли, идущей из глубины души на мгновенье потерял чувство реальности.

Казалось заклинание попавшее в меня, словно яд разлилось по венам, и в этот момент голос, звучавший внутри меня, голос моего дракона умолк. Навсегда.

Растворился в потоке непередаваемой обжигающей боли.

Я не помнил самого падения. Я помнил лишь глухой удар моего тела об землю. И то, что очнулся уже человеком среди мертых тел. Помню, как схватил лежащий в алой грязи меч, как отразил удар, потом еще один. Помню, как крепко сжимал мокрую рукоять. Как делал замах, как выставлял меч, чтобы отразить удары.

Вспомнил, как боль разорвала лицо. Но я не замечал ее. Только кровь, заливающая глаза. Помню искаженные яростью лица противников, когда я дал мечу вдоволь напиться их крови.

Я знал, что я должен выжить. Я должен вернуться живым.

Она ждет меня.

Элеонора ждет меня.

И только эта мысль придавала мне силы и ярости.

Если я и погибну, то только не сегодня. Не сейчас. Не в этом бою.

— Господин генерал! — это последнее, что слышал перед тем, как потерять сознание.

То, что случилось, я осознал уже в госпитале. Первое, что я услышал, так это тишину. Дракон внутри меня молчал. Эта тишина казалась такой непривычной, пугающей. И в

этот момент испугался пустоты. Я звал дракона, напрягал все силы, чтобы попытаться обернуться, но… ничего не вышло.

Воспоминания обрывками возвращались, а я вспомнил голос Элеоноры. Он прозвучал, словно свет во тьме. Я узнал его сердцем.

«Я могу его видеть?», — слышал я ее голос, цепляясь за него всей душой, чтобы выбраться из мрака отчаяния.

«Да, да, конечно! Только он сильно ранен. Мы не знаем, почему он не может восстановиться. Прошла уже неделя… И для дракона это не свойственно!», — озадаченный голос лекарей доносился из-за двери. — «Он просил не говорить родным. Только вам!».

Сердце ждало встречи. Я хотел сжать ее руку, обнять ее.

В этот момент она была нужна мне, как единственная надежда, как луч света среди кромешной тьмы. Я знал, что выжил ради этого. Ради этой встречи. Ради того, чтобы снова обнять ее, вдохнуть запах ее волос, почувствовать тепло ее кожи и сердца.

Шелест ее юбки и скрип двери нарушили тишину палаты. Запах ее духов разбудил во мне желание жить. Я вспоминал те счастливые времена — когда она смотрела на меня с нежностью, когда наши руки соприкасались, и я чувствовал тепло её сердца. Я был уверен, что любовь — это всё, что мне нужно. Что ее любовь способна творить чудеса. Мне хотелось обнять ее, прижать к сердцу, замереть, чтобы понять — мне есть ради кого жить. Как в старые добрые времена, когда я был уверен, что ничего не разрушит наше счастье. Что любовь, что связывала нас, — непобедима, что вместе мы все сможем преодолеть.

Я видел, как Элеонора застыла на пороге палаты. Как в ее глазах промелькнуло то, чего я больше всего боялся

Но она взяла себя в руки и подошла к моей постели.

Она что-то говорила. Обсуждала с лекарями. Держала меня за руку. Проводила рукой по моим волосам. Но я чувствовал холод. Я чувствовал, что что-то изменилось.

Очнувшись от воспоминаний, я до боли сжал кулак, словно пытаясь схватить и удержать что-то невидимое, в потом резко разжал его.

Я ощущал, как моя рука — та, что когда-то была сильной и уверенной — теперь лишь дрожит, как лист под порывом ветра.

На столике лежал забытый женой веер.

Я усмехнулся, вспомнив, что жена избегает взгляда на меня, а если и смотрит, то в ее глазах отражается пустота.

Я снова сжал кулак, в иллюзии удержать что-то важное, неосязаемое, ускользнувшее от меня.

— А он поправится? — слышал ее голос из воспоминаний.

— Мы в этом не уверены, — смутились лекари. — Но постараемся сделать все возможное.

И только в этот момент я впервые увидел, как она впервые посмотрела на мое лицо. В ее глазах я прочитал недоумение, ужас и… брезгливость. Словно я — нищий, который тянется к ее роскошному платью грязными руками, умоляя о монетке.

Сначала я был уверен, что ошибся. Что мне просто показалось.

Но потом понял, что нет. Это не ошибка.

Элеонора избегала прикосновений. Может, со стороны казалось, что все в порядке. Но я знал, что между нами что-то не так. Ее рука была холодной. И такой же холод я увидел в ее глазах, когда впервые обнял ее. Она тоже обняла меня. Она что-то говорила о том, что все будет хорошо… Но я чувствовал, словно обнимаю пустую красивую оболочку. Что она сейчас не здесь, не со мной.

Я чувствовал, как Элеонора уходит, словно призрак, исчезающий в тумане.

Её тень — всё тоньше, всё дальше. Я наблюдал за этим в бессилии что-либо изменить. Я ничего не мог сделать, чтобы остановить этот уход.

Нет, она не говорила о разводе, не говорила о чувствах, она убеждала, что все в порядке, все по прежнему.

Но я знал, что это всего — лишь слова. Я видел, сколько усилий стоило ей, чтобы посмотреть мне в глаза. Видел, что за ее глазами скрывалась пустота.

Словно она ушла от меня, не уходя.

Она отворачивалась при виде моего обезображенного лица, избегала моих прикосновений. Отстранялась, как только я ее отпускал. Словно для нее это превратилось в неприятную обязанность.

Я не мог его осуждать.

Но осуждал.

В тот момент, когда одно ее слово нежности, когда тепло ее сердца способно было вернуть мне надежду, я видел лишь красивую оболочку, которая ходит, улыбается, разговаривает со мной. Но душа ее закрыта.

Я взял в руки ее веер, сжимая его.

Каждый раз я прислушивался к шагам в коридоре. Я узнавал ее по шагам. И каждый раз я представлял, что она откроет дверь и скажет, что скучала, обнимет, и я снова почувствую тепло ее сердца.

Но она не придет. Она меня боится.

Я вспомнил ужас в глазах жены, когда посреди одного разговора по стенам побежали трещины. Как порыв магии сбил ее с ног. Как я просил у нее прощения, вымаливал его, боясь, что причинил ей боль.

Горечь охватывала меня, но вместе с тем — и безмолвное понимание.

Я не мог стать тем, кем был раньше, и, возможно, она не могла принять меня таким. Моя слабость и мои раны— будто приговор, лишающий меня достоинства, силы, смысла жизни. Я чувствовал себя разрушенным, заброшенным, как руины старого замка, в которых когда-то кипела жизнь.

Тогда я понял: с этого момента я — всего лишь человек. Слабый, уязвимый и смертный. И все мои раны — не просто физические, а раны души, которые никак не заживают. Они — мой приговор, моя судьба. Я стою в тени, разрываемый между горечью и надеждой, которая почти угасла.

Я жив — и это самое страшное и самое дорогое, что у меня есть.

— Мы пробовали все. Маститые маги разводят руками. Заклинания его не берут! Даже странно, — заметила Элеонора. — Даже родовая магия рода Моравиа оказалась бессильной.

Элеонора закатила глаза, и в её взгляде я увидела не только презрение, но и глубокую печаль.

— Я не могу любить его таким, — произнесла она, её голос стал тихим, но в нём всё ещё звучала горечь. — Я не могу смотреть на него, не вспоминая, каким он был. Мне это тяжело. Я не хочу так.

Я поняла, что её слова были не только о нём, но и о ней самой.

— Вы должны попытаться, — произнесла я, стараясь донести до неё свою мысль. — Он нуждается в вас больше, чем когда-либо. Иногда любовь, теплота и ласка…

В этот момент мне казалось, что что не все потеряно. Что что-то внутри нее может измениться. И что она — просто уставшая женщина, которая опустила руки, которая мечется из крайности в крайность, сгорая от внутреннего отчаяния.

— Хватит! — отрезала Элеонора. — Прекратите! Я больше не хочу разговаривать на эту тему! Мне пора возвращаться. Скоро бал. Я пришлю тебе распоряжения. А пока осваивайся.

Элеонора, не дождавшись ответа, вышла из комнаты, оставив меня одну с нарастающим чувством тревоги. Я смотрела на её уходящую фигуру, и в сердце моём разгоралось недоумение. Как можно быть такой жестокой? Как можно отвергать человека, который когда-то был её идеалом, а теперь нуждается в поддержке?

Может, в глубине души, она все еще любит мужа?

Я подошла к окну и посмотрела на сад, где цветы распускались, словно жизнь продолжалась, несмотря ни на что.

— О, добро пожаловать, — услышала я незнакомый голос. Обернувшись, я увидела пышную даму в костюме горничной. — Меня зовут Бэтти. Я горничная. Сослана сюда за пьянство, дебош и плохо проглаженные ленты.

— Очень приятно. Я — новая сиделка у генерала Моравиа, — улыбнулась я. — Приехала, чтобы помочь вашему хозяину. А так вроде бы больше нигде не накосячила…

— О, ему уже ничего не поможет, — заметила горничная. — Знаешь, сколько вас таких тут было. И сиделки, и доктора, и какие-то целители!

— Правда? — удивилась я. — Мне об этом не рассказывали! Неужели никто не смог помочь?

— А! Понятно! Видимо, вы еще не в курсе, — усмехнулась Бэтти.

— Скоро сами все поймете, — вздохнула Бэтти, слегка улыбаясь, словно предвкушая нечто важное и таинственное.

— Пойму что? — спросила я, чувствуя, как медленно поднимается внутри волнение.

— Всё, — ответила горничная, улыбка на ее лице заиграла мягкими оттенками таинственности.

Она взглянула на меня с легкой насмешкой, и я почувствовала, как в ее глазах загорается искра. Бэтти обошла меня, словно исследуя каждую мельчайшую черту моего лица, оценивая, насколько я соответствую этой загадочной, почти мистической обстановке, в которой оказалась.

Я понимающе улыбнулась в ответ — опыт работы у богатых учит видеть за словами и жестами больше, чем кажется на первый взгляд. Иногда слуги любят напускать загадочность, рассказывая о семейных проклятиях, призраках и прочей дребедени, чтобы скрыть свою слабость или просто развлечься.

— Нас тут немного, — произнесла Бэтти, поднимая брови и делая легкий жест рукой. — Я, кухарка и дворецкий. А теперь — и ты.

Я кивнула, стараясь сохранять дружелюбный настрой, хотя внутри ощутила, как сердце забилось немного чаще.

— И чем вы тут занимаетесь? — спросила я, стараясь изобразить интерес и невинность, но одновременно и проявить немного любопытства, чтобы понять, что скрывается за этой загадочной атмосферой.

— Делать нам особо нечего, — ответила Бэтти, улыбнувшись чуть загадочно. — Мы с кухаркой придумываем сплетни про дворецкого. Он обижается, когда слышит, что его обсуждают. Потом остывает, и всё по кругу.

Она засмеялась мягко, и в этот момент я заметила, как в ее взгляде проскользнула искра удовольствия. Я невольно улыбнулась. Забавная тетка — словно персонаж из старинной сказки, где всё наполнено тайнами и намеками.

— Большинство комнат у нас не жилые, — продолжила Бэтти. — Гости бывают редко. Иногда сюда заезжает генеральша, но ночевать тут она не остается. Как говорят, что одна туфелька здесь, а другая — уже в столице, на балу или в модном салоне. Приезжает она не часто. Примерно раз в месяц! Иногда чаще, если ей что-то нужно.

— Я слышала наверху шум, — сказала я, наклонившись чуть вперед. — Такой громкий, будто кто-то пробежал по полу. Вы не знаете, что это было?

Бэтти вздохнула, ее лицо стало чуть серьезнее.

— Послушайте, — начала она ласково, — я не сомневаюсь, что вы добрая, милая и честная девушка. Но предыдущие сиделки и врачи, что здесь работали, — все они не задерживались надолго. Они исчерпали все свои возможности. Иногда доходили до крайностей, — добавила она, чуть улыбаясь. — И вам здесь, скорее всего, тоже лучше не задерживаться.

— А почему не задерживались? — спросила я, чувствуя, как внутри загорается любопытство.

Бэтти взглянула на меня с легкой тенью грусти в глазах.

— Из-за проклятия и характера генерала, — произнесла она тихо, словно боясь нарушить какую-то невидимую границу. — Но прежде всего — из-за его характера. И некоторые я лично провожала, сметенными в совочек. Хотя это — обязанность дворецкого, — добавила она, чуть усмехнувшись.

Я почувствовала как в голове всплывает новая тайна, словно занавес медленно поднимается, открывая темные, неизведанные грани этой загадочной истории.

— А что это за проклятие? — тихо спросила я, осторожно оглядываясь, словно боясь наткнуться на что-то невидимое, скрытое во тьме. Я старательно подобрала эпитет «проклятье» намекая на разгулявшуюся силу генерала.

Бэтти пожал плечами, ее лицо выражало искреннее недоумение и немного насмешки.

— А я откуда знаю? — ответила она, делая легкий жест рукой. — Я что, у него документы спрашивала? Проклятие и проклятие.

Я почувствовала, как мороз пробежался по коже, и мой взгляд невольно скользнул по древним стенам — мрачным, покрытым трещинами и облупившейся краской. В этом месте даже воздух казался тяжелым, пропитанным тайнами и забытыми страхами.

— А вы его хоть раз видели? — спросила я, ощущая, как дом вдруг стал мрачным и неприветливым, словно все его забытые уголки ожили под моим взглядом, напоминая о старинных поместьях, где каждый шорох, каждый шепот — часть давно ушедшей эпохи.

Бэтти слегка развела руками, улыбаясь загадочно.

— Ну, раза два, мельком, — призналась она.

Я подняла глаза на старинную люстру в позолоте, сверкающую в тусклом свете, и почувствовала, как внутри просыпается любопытство. Мне показалось, что люстра едва заметно покачнулась.

Бэтти подняла глаза, а потом отошла к стене. Я решила последовать ее примеру. Люстру еще чуть-чуть тряхнуло. Он даже звякнула.

— А почему оно вас не тронуло? — спросила я, не сводя взгляда с люстры.

— Наверное, в тот день мне просто повезло, — усмехнулась горничная, тоже глядя на люстру.

Она легко протерла дверную ручку, не особенно заботясь о пыли или грязи.

— Ты мне нравишься, — заметила Бэтти. — Так и быть, дам тебе совет. Не смотри на лицо генерала. Он этого терпеть не может. Как только начинаешь его рассматривать, он тут же выходит из себя.

— Но ведь он может подумать, что я наоборот прячу глаза от его шрама? Что мне неприятно на него смотреть, — заметила я. — И поэтому я отвожу взгляд.

— Тут игра без победителей, — заметила Бэтти, пожимая плечами. — И палка о двух концах. К дворецкому можешь не соваться. Он всегда пьян и редко выходит из комнаты.

— Ничего себе дворецкий, — заметила я. — А как же его обязанности?

— А он просто иногда оттуда кричит, мол, милости прошу! — заметила Бэтти. — Кухарка в основном на кухне или в огороде. И я тут пыль вытираю…

Бэтти зевнула.

— А с генералом вы не… общаетесь? — спросила я.

— Нет, конечно! — Бэтти посмотрела на меня, как на сумасшедшую. — Мы вообще от него подальше стараемся держаться. Я вообще про него мало знаю. Знаю, что он всегда после того, как попил чай переворачивает кружку на блюдце. Привычка у него такая.

Бэтти задумалась.

— Тут неизвестно, что его может разозлить! Особенно в дождливые дни! В те дни тут вообще магия знает что твориться! Так что мой тебе совет, как только пасмурно и дождик, прячься и побыстрее. Можешь у меня пересидеть. До меня вроде бы не сильно достает. Или на кухне. Там стены ого-го какие прочные.

Понятно. Видимо, нога болит на погоду.

— Есть еще что-то, что я должна знать? — спросила я, видя, как Бэтти собралась уходить.

— Не стой возле окон, не стой под люстрами, шкаф, даже если кажется, что дом построен вокруг него, тоже может принести тебе сюрпризы. Я не говорила, что горничных здесь раньше было две? Нет? И не буду!

Она направилась по коридору, оставляя за собой шорохи и звуки, наполняющие тишину. «Мамочки!», — пронеслось в голове, а я снова посмотрела на люсту и погрозила ей пальцем.

Вдруг в коридоре послышался шум, и на пороге появился генерал.

Я вздрогнула, чуть не подпрыгнув, и чуть не схватилась за сердце, словно в тот момент моя душа почувствовала, что один шаг — и я окажусь в мире, наполненном давно забытыми ужасами. Тут мы беседуем про генеральское «проклятие», а потом появляется он — внезапно и таинственно, как будто сам дом ожил, чтобы показать, будто оно реально здесь есть!

Лицо генерала было искажено болью, словно сквозь него пропускали осколки невыносимой агонии. Но в его взгляде горел огонь — огонь, который я не могла игнорировать, огонь, что говорил о внутренней борьбе, о страданиях и о той силе, что держит его на грани.

Он смотрел прямо на меня, и я почувствовала, как сердце забилось быстрее, словно внутренний механизм, запущенный в спешке.

— Где Элеонора? — спросил он низким, угрюмым голосом, в котором слышался тревожный оттенок — как будто он уже знал ответ, и его сердце сжималось от ожидания.

Я сделала глубокий вдох и постаралась скрыть свои эмоции, чтобы не выдать ни тени волнения.

— Она ушла, — ответила я тихо, стараясь говорить ровно, — она очень спешила.

Генерал нахмурился, и я заметила, как его руки сжались в кулаки, словно он сдерживал нечто — гнев, тревогу или, может быть, отчаяние.

— Так и не попрощалась? — его голос стал чуть мягче, с нотками надежды, словно он все еще цеплялся за ту малую искру, что могла помочь ему в этой тьме.

— Она забыла свой веер на столе,

— Я отнесу его ей, — сказала я, избегая его взгляда. И лишний раз не останавливать взгляд на его лице, как советовала Бэтти.

Он посмотрел на меня с той особенной тенью в глазах, которая будто говорила о том, что ему не все равно, и одновременно — о том, что ему все равно, что я знаю.

Я быстро вышла из дома, направляясь к входной двери, и заметила, что карета генеральши еще не уехала.

Занавески кареты были плотно зашторены, и снаружи ничего не было видно, — но я чувствовала, что внутри происходит нечто важное, словно это — ключ к разгадке всего.

Интересно, почему она еще здесь?

И быстро направилась в сторону входной двери с огромными, тяжелыми ручками, украшенными тонкой ковкой.

Звук моих шагов эхом разнесся по гулкому холлу, когда я с легким усилием толкнула дверь и вышла наружу.

Передо мной раскинулся заросший сад, окутанный легкой, почти невесомой завесой тумана, которая словно прятала его тайны и воспоминания. Густые ветви старых деревьев, искривленные временем и ветрами, тянулись ввысь, как бы пытаясь поймать в свои когтистые лапы звезду.

Свет, пробиваясь сквозь густую листву, создавал причудливые узоры на земле — тени и свет, сплетающиеся в замысловатые картины, словно сама природа рисовала свою сказку.

Мох, мягкий и влажный, укрывал тропинки и корни, превращая их в зеленый ковер, по которому хотелось ступать осторожно, как по таинственной тропе, ведущей в забытые уголки прошлого. Запах диких цветов — сладкий и насыщенный, с оттенками лаванды, полыни и старой древесины — наполнял воздух, напоминая о давно прошедших летних вечерах, когда в этом саду звучали смех, музыка и голоса гостей на званых обедах и балах.

Заброшенные аллеи, обрамленные диким шиповником и вьющимся виноградом, казались таинственными путями, ведущими к невидимым сокровищам. Они вели к старинному фонтану, чей каменный рот, покрытый мхом и лишайником, хранил в себе шепот забытых признаний и потерянных надежд. Сейчас эти сухие губы, кажется, потрескались от жажды, словно хотели пить уже много десятков лет.

Я прошла по извилистой дорожке, покрытой мелкими трещинами и проросшей травой, направляясь к карете, которая стояла чуть в стороне, в тени старых деревьев.

Воздух был насыщен тишиной, только издалека доносились редкие звуки — щебетание птиц, тихий шелест листьев под легким ветерком.

Не доходя до кареты, я вдруг услышала приглушенные голоса. Они звучали изнутри, и их было два: один — приятный, бархатистый мужской голос, а второй — знакомый, женский. Второй явно принадлежал генеральше.

Эти звуки словно разбудили во мне что-то неожиданное — я даже сбавила шаг, замерев в нерешительности. Может, я не вовремя?

— … мне кажется, что скоро нам понадобится новая сиделка, — послышался голос генеральши.

— Любовь моя, тебе больше поговорить не о чем? — раздался незнакомый мужской голос, с легким оттенком насмешки.

Занавески кареты были плотно зашторены, и снаружи ничего не было видно, только слышно — голос, и тихий шелест ткани.

— Ты что? Боишься, что придет муж и постучит в карету? — усмехнулся голос генеральши, с легкой ироничной ноткой. — Такими темпами он придет сюда только к следующему году!

Я почувствовала, как во мне просыпается очень плохая девочка — та, что не терпит секретов и притворства.

Внутри закипела решимость, и я взяла и постучала в дверь кареты.

Голоса притихли.

Внезапно одна из занавесок медленно открылась, и я, не раздумывая, протянула в окошко веер — тонкий, изящный, с узором в виде золотых цветов.

— Вы забыли, — мягко сказала я, — на столе в комнате мужа.

Генеральша мгновенно улыбнулась, тонкая и холодная, словно лед под солнцем. Ее глаза заискрились хитростью, и она, словно беззвучно, кивнула.

— О, благодарю! — произнесла она, улыбка на лице исчезла так же быстро, как и появилась, — и тут же, с легким, будто случайным движением, она дернула штору, убирая с моих глаз все лишние детали.

Печать магической клятвы снова проступила у меня на руке, как бы намекая, что генералу об этом знать не положено.

Кучер, послушно и без суеты, стегнул лошадей, и карета тронулась с места, мягко покатилась по узкой, извилистой дороге, ведущей в тень мрачного леса.

В воздухе повисла тишина, глухая и тяжелая, словно сама природа притихла в ожидании, когда карета скроется в чаще.

Я отправилась обратно в поместье, чувствуя внутри какое-то странное, гнетущее ощущение.

Генерал ждал в коридоре.

— Вы отдали веер? — вдруг спросил он, его голос прозвучал чуть глухо, словно из глубины души.

Я кивнула, хотя внутри было горько и неприятно — словно на сердце повесили тяжелый камень. Пока она тут сюсюкалась с мужем, в карете ее ждал кто-то другой — мужчина, о существовании которого она явно не собиралась говорить супругу.

— Она что-то сказала? — спросил генерал, следя за мной пристальным взглядом.

— Она поблагодарила, — ответила я, стараясь придать голосу легкость, но внутри ощущала необычайную тяжесть.

Генерал смотрел на меня так, словно всё было ясно без слов. В его глазах застыла непреодолимая боль, и в этот момент я заметила, как тяжело ему дается каждый шаг — его лицо исказила усталость, а тело будто бы сжималось под невидимым грузом.

Он опирался на дорогую трость. Трость казалась слабой, как хрупкая веточка, что вот-вот сломается под мощью его тела, которое раньше было символом силы и непоколебимости.

— Она ведь была не одна? — внезапно спросил он, а я почувствовала в его словах нечто странное.

Тонкая грань разделяла вопрос и утверждение.

«Он обо всем догадывается!», — пронеслось в голове, и я почувствовала, как внутри всё сжалось от неопределенности.

В этот момент я не могла произнести ни слова. Врать было бы предательством, а говорить правду — словно бросить вызов судьбе. Поэтому я молчала, словно замерев, ожидая следующего удара или откровения.

Увидев мой взгляд, генерал вдруг посмотрел на меня с горькой, почти насмешливой улыбкой — той, что скрывает драмы, разрывающие сердце изнутри. Его глаза, обычно полные силы и власти, сейчас казались пустыми, усталыми. В них отражалась вся его трагедия, вся его потеря.

— Не надо так на меня смотреть, — тихо произнес генерал, голосом, насыщенным усталостью и разочарованием, словно он сам уже принял свою судьбу. — Не надо так.

Я не могла понять, что именно он имеет в виду. Что за «так»? Почему его взгляд полон боли? Почему его слова звучат как шепот, в котором слышится вся тяжесть мира?

— Как «так»? — спросила я, робко, пытаясь понять его внутренний посыл.

Он указал рукой на меня, и его голос прозвучал как эхо боли, которая разрывала его сердце — безжалостная, непреодолимая.

— Вот так, — сказал он тихо, — как ты сейчас смотришь.

И в этих словах — вся его безысходность, вся его потерянная вера. Он казался тенью самого себя — сломленным, потерявшим свою мощь и достоинство. Величие, которым он когда-то обладал, исчезло, уступая место внутренней ране, которая не заживает с годами.

— Я не хотела… — начала я.

Но генерал перебил меня. Его голос стал тихим, но в нем звучала решимость, словно каждое слово было клятвой, произнесенной в бездну.

— Не нужно ничего говорить, — произнес он твердо. — Я знаю, что она думает. Я знаю, как она меня воспринимает.

Я смотрела на него, сердце разрывало сочувствие. Передо мной стоял человек, которого судьба сломала, а он все еще держится, не позволяя себе сдаться. В его глазах я увидела не только усталость, но и глубокую боль — ту, что не видна окружающим, ту, что скрыта за маской силы.

— Ваша жена… — робко начала я, — она просто…

Мне не хотелось выгораживать его супругу. Но я знала: лишать генерала надежды — значит, оставить его в бездне отчаяния. Иногда даже слабая искра надежды, призрак которой мы боимся потерять, способен сотворить чудо. Хотя я прекрасно понимала, чем это может закончиться.

Но генерал снова качнул головой — словно отгонял свои мысли, словно боролся с внутренней бурей, раздирающей его душу.

— Она не понимает, — произнес он, голосом, полным эхом боли. — Что я не выбрал этого. Я не хотел стать таким. Впрочем, ты, наверное, думаешь так же, как и она. А я не хочу быть ни для кого обузой.

Он резко повернулся, и в этот момент раздался стиснутый зубами стон — крик боли, который будто прорезал тишину, как кинжал, пронзающий сердце. Его тело задрожало, а лицо исказила мучительная агония.

Что случилось? Почему он остановился? Что за невидимая рана вдруг прорвала его изнутри? В этот момент я почувствовала, как вокруг нас словно сгустилась тишина, наполненная тяжелым дыханием судьбы.

Я догадывался.

Догадка напоминала тень, которая подкрадывается в самый темный час.

Знаки — мельчайшие, почти незаметные, — складывались воедино, и я понимал: моя драгоценная, моя любимая, моя Элеонора мне изменяет.

Я чувствовал это в каждом движении её тела, в каждом взгляде, в каждом слове, которое она произносила.

Как будто бы всё было продумано заранее, чтобы скрыть правду, чтобы спрятать боль, которую она мне причиняет.

Почему? Почему она не могла сказать мне правду? Почему я должен был догадываться, чувствовать, угадывать? Неужели я — настолько чужой, чтобы она могла так легко забыть о том, что когда-то нас связывало?

Но одновременно с этим ощущением предательства — я понимал.

Понимал, что осуждать её я не могу.

Я не в силах я был винить её, ведь я — искалеченный, разбитый, с ранами не только на теле, но и на душе. Моя магия — дикая, неконтролируемая — чуть было не уничтожила всё, что было дорого мне, и, в глубине, я знал: она, наверное, видела во мне опасность.

И я не могу ей упрекнуть за то, что она искала утешения, — пусть даже у другого. В конце концов, кто я такой, чтобы судить её за то, что она ищет свет, когда мне самому давно нечего держать в руке, кроме пепла?

Но при этом мне было обидно.

Обидно до глубины души. Обидно за то, что я — не тот могучий дракон, которым был когда-то, что магия и раны сделали меня чужим даже для себя. И теперь, когда я думаю о ней, о её тайных взглядах и тихих словах, я чувствую, как внутри всё сжалось, как будто бы я — пленник собственных чувств, заперт в камере из боли и разочарования.

Но я не могу остановить поток мыслей, не могу отрицать то, что чувствую.

Я знаю: она — часть меня, хоть и изменяет, хоть и скрывает это под маской заботы и любви.

Мне все еще казалось, что она вот-вот повернётся ко мне, и я смогу сказать ей — не словами, а тишиной, что я всё ещё жду её. Что она нужна мне. Сейчас! Как никогда раньше! Что ради нее я выкарабкивался из темноты. Что ради нее я выбрал жизнь…

— Я не имею права осуждать тебя, — мысленно прошептал я. — Ты тоже страдаешь, тоже ищет спасения. И, может быть, в глубине души ты всё ещё любишь меня.

Я не знаю, правда ли это. Не знаю, есть ли у меня ещё силы поверить в то, что даже в этом разрушенном мире, в сердце которого — предательство и боль, всё ещё есть что-то ценное.

Может быть, я всё ещё способен простить? Простить ее холод. Простить ее слабость.

А должен ли я прощать?

Острая боль от резкого движения пронзила меня, но что значит эта боль по сравнению с тем, какая боль терзает мою душу?

Подняв на меня взгляд, обжигающий ненавистью и яростью, генерал сделал невероятное усилие, чтобы переставить ногу. Каждое движение казалось ему непосильным, словно внутренний пожар охватил его изнутри, а воля сопротивлялась боли.

— Давайте я помогу вам! — поспешно бросилась я к нему, чувствуя, как сердце сжимается от беспомощности. Но в этот момент вдруг прозвучал резкий рык — и я остановилась, словно удар молнии прошел по воздуху:

— Не трогай меня! — прорвалось из его горла, с такой яростью, что даже воздух вокруг словно сжался.

Я не знала, чем еще могла помочь. Перед глазами у меня мелькнули картины — его лицо, искаженное страданиями, тело, борющееся с болью, словно какой-то ужасный демон. Я видела, как ему невероятными усилиями удается просто стоять на ноге, которая, похоже, вот-вот предаст его.

— Не вздумай ко мне подходить! — сквозь зубы процедил генерал, словно его слова — последний щит, который держит его в этой борьбе.

Растерянная, я смотрела, как трость выпала из его руки и легла на роскошный ковер с узором, похожим на древние руны, — словно сама судьба решила оставить свой знак. Генерал, опершись рукой на стену, медленно, с трудом, опустился на край кресла. Его лицо — смесь боли, гнева и усталости, словно он на грани полного разрушения.

Я поспешила к трости, подняла ее и протянула ему.

— Может, не надо так резко вставать? — мягко спросила я, стараясь говорить спокойно, хоть внутри меня чувствовалось, будто я балансирую на тонкой грани. — Если вам больно, можете опереться на меня.

Он взглянул на меня с недоверчивым выражением, словно я сказала что-то совершенно абсурдное.

— На тебя? — произнес он, с легкой усмешкой, которая быстро исчезла, уступая место новым волнам боли.

— Да, на меня, — повторила я, внутренне напрягаясь, будто собиралась взять на себя весь этот груз. — Я могу помочь.

Генерал, словно услышав что-то невероятное, усмехнулся сквозь зубы:

— У тебя позвоночник на пол ссыплется, — произнес он, и в его голосе звучала ирония, и усталость.

Я почувствовала, как внутри зашевелилось что-то — смесь обиды и решимости.

— Еще чего! — заявила я, подставляя плечо, — я бабушек на себе носила! Средней крупности…

Он посмотрел на меня с недоверием, его глаза были полны боли и ярости, словно он боролся с внутренним штормом.

— Я вешу, как три такие бабушки, — добавил он с легкой улыбкой, — а то и четыре. Так что не ерунди.

— А давайте проверим? — предложила я, делая шаг вперед и снова подставляя плечо.

Он сжался, словно ощутив, что я действительно могу стать его опорой, и резко бросил:

— Еще чего! — и, с трудом собрав силы, встал с кресла, стоящего в коридоре сделал усилие и повернулся обратно в свою комнату.

Я последовала за ним.

Наконец, он сел, поставив трость на место, словно закончив еще одно сражение.

— Я понимаю, что помощь для вас — это слабость. Но вы не слабый, — тихо сказала я, стараясь донести до него свою искреннюю мысль. — Сила — не в том, чтобы не просить о помощи, а в том, чтобы уметь ее принимать, когда она действительно нужна.

Генерал посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалась вся гамма чувств — от гнева до отчаяния.

— И сколько же вам заплатили за то, чтобы я побыл вашей обузой? — прошептал он, и в его голосе прозвучала горечь, словно он уже давно смирился с этой мыслью.

Пока я думала, что ответить на стене за его спиной прямо по обоям поползли предупреждающи языки пламени. Позади меня что-то с грохотом упало на пол.

Но как только я протянула руку, чтобы помочь, стены комнаты вдруг затрещали. Люстра на потолке зазвенела, а я резко сделала шаг назад. Но что-то говорило, что уже поздно.

Генерал глубоко вздохнул, крепко зажмурился и сжал кулаки.

— Перестань! — прорычал он, а я видела, как лицо стало напряженным.

Сейчас я стояла, застыв в одной позе, словно мир вокруг меня вот-вот рухнет, если я сделаю хоть одно неверное движение.

Словно замедленной съемке, я увидела, как пламя вдруг исчезает, растворяясь в воздухе, оставляя лишь легкое ощущение недосказанности.

«Нифейхосебе!» — мелькнуло у меня в голове. Между прочим, за такое, по правилам, сиделкам полагается очень солидная доплата и больнчные!

Я сделала шаг вперед, стараясь держать спокойствие, и тихо произнесла:

— Ваша супруга пока еще ничего мне не заплатила, — хотя внутри меня все сжалось от страха и неизвестности. — Я просто хочу помочь вам.

Генерал повернул голову, взглянув на меня с недоверием, и в его глазах я заметила внутреннюю борьбу — между гордостью и нуждой в помощи, которая, кажется, с каждым мгновением разгоралась с новой силой.

— Ты не понимаешь, — произнес он тихо, словно шепотом, в котором таилась решимость. — Я не могу позволить себе быть обузой. Не могу позволить видеть меня таким. Я люблю свою жену, но вижу, как изменилось ее отношение. Я чувствую это… Я вижу, как она отворачивается от меня, как ее взгляд смотрит вроде бы на меня, но как бы сквозь. И я знаю, какую опасность я для нее представляю! Как ее пугает моя внешность!

«О! Пугает, это — мягко сказано!», — подумала я. Но в целом я понимала, что генерал чувствует в верном направлении. И он куда более проницательный, чем я предполагала.

— Но вы не обуза, — возразила я, стараясь донести до него свою мысль. — Вы человек, который страдает, и это нормально — нуждаться в помощи.

Я присела возле его ноги, осторожно, чтобы не вызвать еще больше боли.

— Болит? — спросила я, перед тем как прикасаться к ней.

Генерал, с саркастической усмешкой, ответил:

— Догадайся сама.

— Болит, когда вы встаете? Когда опираетесь на нее? — продолжила я. — А когда просто сидите — не болит? Когда к ней прикасаются — болит?

Генерал отвернулся, словно боясь столкнуться с моими словами.

— Отстань, — тихо сказал он.

Я улыбнулась сквозь внутренний трепет. Ну, хотя бы я почти подобралась к ноге.

— В следующий раз говорите: «Отстань, Элана». Тогда мне будет намного приятней, — мило улыбнулась я.

Генерал поднял брови, чуть удивленный, и спросил:

— Намного приятней что?

— Отстать, — повторила я спокойно вставая и делая шаг вперед. — Не мешать вам и дальше погружаться в вашу бездну отчаяния, из которой вы никак не хотите выбираться.

Генерал посмотрел на меня с недоумением, и в его глазах мелькнула искра интереса — несмотря на всю его горечь и усталость.

— Ты действительно не понимаешь, что я не могу позволить себе быть таким, — произнес он, голос его звучал как тихий шепот, наполненный усталостью и горечью. — Я был сильным, я был героем, я был драконом. Да я крепости мог по кирпичам разбирать… А теперь…

— Теперь вы просто человек, — перебила я мягко, — и это нормально. Каждый из нас проходит через трудности, и важно уметь признавать слабости.

Он вздохнул, и я заметила, как его плечи немного расслабились.

— Ты не знаешь, что такое быть на моем месте, — произнес генерал, и в его голосе зазвучала горечь. — Ты не знаешь, что значит потерять все.

— О, поверьте! В деле «потерять все» я — непревзойденный мастер! — вдруг в памяти всплыло, как однажды я оказалась в этом мире, где каждое утро — битва за выживание.

Говорят, выносить мусор на ночь — плохая примета. Так говорили мне бабушки, требуя, чтобы заветный пакетик непременно благоухал в прихожей до утра. Видимо, они что-то знали про открытые люки, которые сложно заметить в темноте. Я была уверена, что после тихого писка и падения я очнусь в травматологии, а врачи будут между собой шептаться: «Какашечка». Но я пришла в себя с отбитым копчиком посреди незнакомой улицы, одна, без друзей, без родных, без квартиры — зато в теплой куртке и с ключами в кармане. Ключами от квартиры, которая осталась где-то в другом мире.

— А что ты потеряла? — спросил генерал.

Так, интерес уже хорошо. Потихоньку налаживаем диалог.

Я вздохнула и ответила:

— Дом, близких, родных, друзей и немного нервных клеточек. Однажды мне пришлось начать жизнь с чистого листа, — я улыбнулась.

Старушки любили мою болтовню. А самые словоохотливые делились со мной семейными секретами, от которых у маньяков волосы дыбом вставали, а список фобий расширялся.

— Могу я осмотреть вашу ногу? — спросила я. — Или мы еще не перешли на нужный уровень доверия?

Генерал покачал головой, словно отгоняя навязчивую мысль.

— Какое тебе дело до моей ноги? — буркнул он. — Неужели ты не думаешь, что я не догадываюсь? Что я не знаю, за что тебе платит моя жена?

Моя жена платит тебе не за то, чтобы на ее месте была ты. Чтобы ты сидела здесь со мной вместо нее. Избавила ее от необходимости проводить здесь со мной дни напролет, — произнес генерал. В его словах чувствовалась горечь. — Так что весь дом — в твоем распоряжении. Делай что хочешь, получай деньги. А меня — не трогай. Договорились? Так вот, мне нужна она, а не ты.

Я посмотрела на его шрам, пересекающий лицо.

— Я не вижу тут уродства, — произнесла я, мягко, словно пытаясь развеять тень оскорбления, которая могла бы скользнуть по моим словам. — Я не вижу в вашем лице ничего такого, что могло бы заставить меня отвести взгляд. Я вижу красивое лицо мужчины…

Мои глаза не отводили взгляда, и я чувствовала, как внутри что-то меняется, словно сама говорила это не только ему, но и себе.

— В этом лице есть что-то сильное, — продолжила я, чувствуя, как слова растекаются внутри меня, — очень мужское…

В этот момент я смотрела пристально в его серые глаза — и вдруг внутри вспыхнула какая-то странная женская слабость, словно осознание, которое приходит не сразу, а медленно, как рассвет, расплывающийся по горизонту.

Так и по мне растекалось это чувство женственности. Рядом с таким сильным мужчиной так и хочется быть женственной, плавной и нежной.

Я поняла, что шрам — не порок, не уродство. Он — скорее, часть его истории, её отпечаток, который ничуть не портит, а, напротив, делает его сильнее. Знак того, что однажды этот мужчина уже бросил вызов судьбе. И готов его повторить.

Более того, он придает ему какой-то оттенок мужественности, глубины, загадки. Я не могла это передать словами, но внутренние чувства были довольно интересными: шрам, полученный в битве, шептал мне о том, что это — не комнатный аристократ, вызывающий скорую при виде занозы в пальце. Передо мной тот, кто прошел через огонь и воду, переживший что-то настоящее и опасное.

— Меня не интересует то, что ты скажешь, — произнес генерал, отворачивая лицо. Но один его мимолетный взгляд все-таки дал мне подсказку. Нет, его интересует. Еще как интересует!

— Я вижу красивого мужчину, который, — прошептала я. — Который однажды бросил вызов судьбе и опасности. И готов повторить этот подвиг в любой момент. Рядом с таким мужчиной хочется быть женственной и нежной… Мужчина, который может защитить…

— Прекратите! — произнес генерал, резко оборвав меня. — Я прекрасно знаю, что это — ложь!

— Я не вижу в вашем лице ничего такого, что способно оттолкнуть женщину! — произнесла я. — Ничего!

— Не видите, значит? — спросил генерал, усмехаясь. — Ну что ж! Браво! Из всех, кто здесь был вы единственная, пока что, заслужили мое признание, как актриса! Надо отдать вам должное. Сыграли вы великолепно. Я почти поверил.

— Вы сейчас меня серьезно обидели, — тихо сказала я, стараясь не показать, как меня задели его слова. — Хотя, может быть, я просто умею видеть в людях то, что они сами не хотят признавать.

Я почувствовала, как напряжение в воздухе нарастает, словно над нами висит невидимый вызов. Он отвернулся, но я не могла позволить ему уйти от разговора так просто.

Я замерла на мгновение, чувствуя, что слова, которые я собираюсь сказать, могут изменить или разрушить всё, что было между нами. Взгляд его серых глаз, скрывающих много тайных граней, наполнил меня пониманием: он уверен, что я не осмелюсь сделать шаг. Что моя слабость — лишь маска, и я не способна на то, чтобы поставить всё на карту.

Но я знала, что именно сейчас — момент, когда нужно сделать что-то большее, чем просто говорить.

И даже знала, что именно я должна сделать.

«Ты что? С ума сошла⁈ Так нельзя!», — забилось что-то внутри, когда я посмотрела на его губы.

Выбор был непрост.

Как доказать мужчине, что он привлекателен? Можно хоть цирк устроить, хоть жонглировать фразами вокруг него, крутить мяч аргументов в воздухе, танцевать вокруг него лезгинку — но всё это было бы лишь пустой тратой времени, не дающей настоящего результата.

Внутри меня всё кипело. Мысли в голове кричали наперебой: «Ты — сумасшедшая!», — потому что он был женат, потому что его взгляд — холоден и отстранен. Логика шептала: «Ты — безумна, и ты это знаешь». Но сердце — другое. Оно говорило: Это последний шанс. Сомневаюсь, что до такого додумались мои предшественники!

Я вспомнила сестер милосердия, тех женщин, что заигрывали с ранеными солдатами не ради собственной выгоды, а чтобы дать им надежду. Вернуть им веру в то, что война, даже оставив раны и шрамы, не способна уничтожить желание жить, любить, быть любимым.

Медленно, словно не желая спешить, я сделала шаг вперед, чуть наклонившись, чтобы почувствовать его дыхание. Его запах — смесь пыли, холодных металлов и чего-то неуловимого, хищного, цепляющего за душу. Я не сводила взгляда с его губ, и внутри меня разгорелась решимость.

— Вы знаете, — тихо произнесла я, — я удивлена, что вы — тот, кто нуждается в подтверждении. Но, может быть, сейчас я дам вам его.

Генерал отвернулся, будто пытаясь уйти, словно закрыться от этого момента, от меня, от правды, в которую не желал верить. Но я не позволила. Л

егко, почти игриво, я провела пальцем по его шраму, что пересек лицо, — как бы отмечая его историю. Затем остановилась у его губ и, взглянув прямо в глаза, произнесла:

— Вы были и остаетесь красивым мужчиной. И я хочу, чтобы вы сами почувствовали это.

Мой голос стал чуть мягче, чуть соблазнительнее, словно подчеркивая: это не просто слова — это вызов.

— Позволь мне доказать вам, что даже с этим шрамом вы — привлекательнее, чем вы думаете, — прошептала я, едва заметно улыбаясь улыбкой, которая могла означать всё и ничего.

Я медленно подалась вперед, и, не давая ему времени отказаться, легонько, словно случайно, коснулась его губ своими.

И в самый последний миг, когда мои губы запечатлели осторожный поцелуй, я почувствовала, как сердце моё бьется сильнее. Потому что я знала — это не просто поцелуй. Это его шанс вспомнить, кем он был и кем может стать снова. А я — его провокация, его искра.

Поцелуй был коротким, даже можно сказать, невинным, — но его сила скрывалась в другом. В том, что я показала генералу: даже с раной и шрамом он остается мужчиной, способным притягивать к себе женщин, желанным и сильным.

— Разве это — не доказательство? — прошептала я шепотом, глядя ему в глаза, ожидая его реакции.

В моем взгляде крылись вызов, и одновременно надежда.

Тишина, которая последовала была какой-то тяжелой, насыщенной ожиданием.

И я отстранилась, оставив его с этим легким поцелуем на губах, на растерзание собственным сомнениям.

И вдруг генерал медленно повернулся ко мне. Взгляд его стал чуть мягче, чуть внимательнее — словно пробуждая внутри себя что-то, что он давно прятал под маской равнодушия.

— И сколько же моя супруга заплатила за этот поцелуй, который должен вернуть мне чувство привлекательности? — спросил он с насмешкой.

Я улыбнулась, чувствуя, как внутри загорается искра надежды. И в этот момент поняла — его выбор сейчас зависит только от него самого. А я сделала то, что могла. Остальное — в его руках.

— Нисколько. Она об этом даже не догадывается, — заметила я. — И сомневаюсь, что будет в восторге от того, что я целую чужих мужей.

Генерал усмехнулся.

— И как часто вы целуете чужих мужей? — спросил он. И я услышала в его голосе что-то похожее на нотку ревности.

— Ну, обычно у меня бабушки, — заметила я. — Я — сиделка — бабушатница…

В этот момент генерал, услышав новое слово, вдруг рассмеялся. Но тут же опомнился. В его глазах наконец-то появилась искорка жизни.

«Да, молодец! Давай, выныривай из своего омута отчаяния!», — мысленно подбадривала я, в надежде, что жена генерала об этом никогда не узнает. Я хорошо изучила договор. В договоре таких вещей не было. У Элеоноры и в мыслях не было, что я решу проявлять знаки внимания к ее искалеченному мужу.

И вдруг генерал медленно повернулся ко мне. Я заметила его привычку отворачиваться от собеседника, чтобы не показывать шрам.

Взгляд его стал чуть мягче, чуть внимательнее — словно пробуждая внутри себя что-то, что он давно прятал под маской равнодушия.

— И все же. Давайте честно, сколько же моя супруга заплатила за этот поцелуй, который должен вернуть мне чувство привлекательности? — спросил он с насмешкой.

— Я еще раз повторяю вам. Нисколько. И очень надеюсь, что она о нем не узнает, — ответила я тихо.

Он поднял бровь, чуть усмехнулся:

— Вы, кажется, умеете очень тонко играть словами и чувствами других, — произнес он. — Но я не уверен, что это сработает на мне.

Генерал посмотрел на меня долго, словно взвешивая каждое слово, каждое движение.

— А я уверена, — ответила я, улыбаясь.

— И что если я скажу, что я не поверил вам и вашему поцелую? — спросил он.

Генерал вдруг резко схватил меня за руку.

В его взгляде вспыхнуло что-то неожиданное — недоверие, возможно, или даже вызов.

Он дернул меня к себе, глядя мне прямо в глаза.

— Сколько же вам усилий стоило преодолеть себя? — спросил он с явной насмешкой в голосе. В глазах генерала был холод стали.

— Нисколько, — ответила я, понимая, что он сейчас пытается поймать меня на лжи.

— Нисколько? — произнес генерал насмешливо. — Не верю.

В этот момент он грубо дернул меня к себе, а я почувствовала, короткий, почти неуловимый поцелуй, но такой, что будто бы выжигал до глубины души. Он был мучительным, страстным, словно искал в этом прикосновении подтверждение своих мыслей. Этот обжигающе страстный поцелуй должен был заставить меня отшатнуться, закричать: «Вы что делаете!». И в этот момент генерал жаждал увидеть в моих глазах страх и отвращение.

Губы его жадно искали мои, но внутри я почувствовала нечто большее — боль, тоску, тревогу. В этом поцелуе не было ни капли легкости, ни игры, а уж тем более романтики. Он пытается проверить, отшатнусь ли я, отпряну ли и какими глазами я буду смотреть на него после.

Я заметила, как его рука сжалась, словно он сдерживал себя, и в этот момент почувствовала, как меня охватывает непонятное волнение. Мое сердце забилось быстрее — я не ожидала этого поцелуя, и уж тем более не ожидала, что он мне настолько понравится. В его губах было что-то жесткое и страстное, одновременно болезненное и манящее — словно он хотел, чтобы я почувствовала всю глубину его боли.

Когда он отстранился, его дыхание было тяжелым, глаза — полны скрытых эмоций. Он смотрел на меня с таким напряжением, будто искал подтверждения своей догадки.

Немного растерянная, я смотрела на него, чувствуя, как на щеки наплывает румянец стыда. Сейчас мне, как любой приличной девушке, полагалось отвести взгляд, смутиться, но я так растерялась, что потеряла над собой контроль.

Этот страстный и жёсткий порыв, этот странный поцелуй без любви затронули меня глубже, чем я могла предположить. И сейчас я пыталась это всячески скрыть.

— Ну вот видите, — заметил генерал, отпуская мою руку и давая мне возможность отодвинуться от него. В его голосе звучала горькая насмешка. — Что и требовалось доказать. А теперь убирайтесь с глаз моих!

Я почувствовала, что такой противник может оказаться мне не по губам! Тьфу ты! Не по зубам.

— Любая женщина, которой хорошо заплатят, способна на такой подвиг! — усмехнулся он, даже не зная, что сейчас творилось у меня в душе.

— То есть, прямо сейчас вы сравнили меня с гулящей девкой? — спросила я.

— Нет, что вы! Целуют же как-то молодые цветущие невесты дряхлых безобразных стариков у алтаря, чтобы потом жить и ни в чем не нуждаться? — спросил генерал.

— То есть, вы только что сравниваете меня с меркантильной дамочкой, которая за деньги способна на все, что угодно? — спросила я.

— Да, — произнес генерал, глядя на меня в упор.

Я услышала, как что-то позвякивает. Кружка, стоящая на столе дрожала, словно стояла на капоте заведенной машины. Легкое шевеление занавесок тоже мне не не понравилось. Точно так же как позвякивание стекла в оконных рамах.

Я увидела, как со стола, там где лежала стопка бумаги и какие-то конверты, в воздух поднялся острый канцелярский нож. Он завис в полуметре над столом и стал медленно поворачиваться в воздухе. Лезвие медленно, словно стрелка компаса поворачивалось в мою сторону.

От страха и неожиданности, я замерла. Казалось, еще мгновенье, и он сорвется и вонзится в меня!

— Быстро уходи, — произнес генерал, глядя на нож. В его голосе прозвучала тревога.

Я стала медленно, словно под гипнозом, пятиться к двери. Над столом в воздухе все еще завис нож. Острие смотрело на меня, словно живое существо, следя за каждым моим шагом. Его блестящее лезвие излучал холод, а тень, отбрасываемая в тусклом освещении, казалась длиннее и зловещей. В комнате царила напряженность, будто сам воздух напрягся, готовый взорваться моим криком и брызгами моей крови в любой момент.

Краем глаза я видела, как генерал стиснул зубы, словно от боли. Он добела сжал кулаки, а его напряженные плечи подрагивали.

Только я спиной уперлась в ручку двери, я услышала, как сердце бешено колотится где-то в горле. В воздухе повисла тревога, словно зловещий шепот. Я пятилась от смерти, словно от дикого зверя.

«Нет, нет!», — услышала я шепот сквозь зубы, полный отчаяния. — «Нет! Я сказал!»

Отведя руку назад, я нащупала ручку, собираясь открыть дверь — и тут вдруг нож сорвался и со свистом и пронесся через всю комнату.

Крик генерала разорвал тишину: «Осторожней!»

То, что произошло дальше, я не помнила. Всё расплывалось в туман, словно меня окутала мягкая пелена забвения. Очнулась я лежащей — на спине, в коридоре, ноги мои пересекали порог комнаты, как будто я сама намекала, что выносить меня придется вперед ногами.

Время замедлилось, и я, словно в застывшем кадре, оценила свои ощущения: болевой шок или просто счастливое везение?

Время было словно растворилось, а вокруг — тихий, гнетущий шепот собственных перепуганных мыслей.

Я медленно встала, чувствуя, как ноги дрожат, будто у меня внутри всё трещит по швам. В стене, возле золотой рамки портрета, выполненной из почерневшего серебра, я заметила нож, вбитый прямо на уровне моей головы. Его рукоять — черная, гладкая, холодная, казалась воплощение опасности, которая подстерегает меня в каждом уголке этого зловещего дома.

— Ма-ма, — прошептала я, словно старая кукла, — раритет, которую опрокинули на пол.

Мне нужно было отдышаться. Внутри бушевала буря, но я знала: так нельзя продолжать. Пациенты — иногда доводили меня до белого каления, — но я ни разу не позволяла себе сорваться. В такие моменты я просто выходила, стараясь взять себя в руки. Закрывала глаза, делала глубокий вдох и медленный выдох — так я возвращала себе контроль. Пока внутри не исчезало желание убивать.

Я осторожно двинулась по коридору, нервно оглядываясь, будто за каждым углом притаилась опасность. Руки тряслись, и даже сама я ощущала, как меня трясет изнутри, словно нервные клетки разрывали меня на части. Нащупав ручку первой попавшейся двери, я вошла и упала в кресло, словно на островок безопасности.

— О, боже мой, — прошептала я, обнимая себя руками, словно пытаясь укрыться от невидимых теней опасности.

Страх по-прежнему гнездился внутри, холодный, липкий и парализующий. Я вдруг поняла, почему жена генерала отказалась жить с ним, почему он сам удалился сюда — он действительно опасен. Его магия — неконтролируемый поток, который способен разрушить всё вокруг.

Я снова вздохнула, стараясь успокоиться. Нет, так работать нельзя. В таких условиях — точно нет!

— Спокойствие! — тихо произнесла я, словно заклинание.

У меня были разные пациенты, каждый со своей историей и странностью: бабушки, впавшие в детство, с которыми я играла в куклы; бабушки с манией преследования, превращавшие меня в верную радистку Кэт, — следящую, чтобы за мной не было хвоста и требующие плотно задергивать шторы. Но пациенты с неконтролируемой магией — впервые.

Я взяла себя в руки и решила: нужно обезопасить себя. Первым делом — составить план. Пока я осматривала его ногу, мне не хотелось, чтобы что-то ещё внезапно прилетело в меня.

Я взяла бумагу со стола, сдула пыль с нее пыль и принялась быстро писать.

— Убрать из комнаты всё лишнее и опасное, — записала я. — Ножи, ножницы — всё в другую комнату. Переставить мебель, прикрепить её к полу. Снять люстру… — мысли шли быстро, как по рельсам. — И только после этого — осмотр и лечение.

Сложив бумажку в карман передника, я расправила плечи. Даже самый неудачный план казался лучше, чем бездействие.

Время было позднее, я ничего не ела, но аппетит пропал — только мысль о ножах и магии держала меня в тонусе.

— Придумать задвижки для ящиков, — вспомнила я и тут же криво дописала: — и замки на дверцы. Холодец.

В этот момент раздался голос Бэтти:

— О, я увидела приоткрытую дверь, и сразу подумала, что ты тут! Ты эту комнату выбрала? Что ж! Отличный выбор! — заметила она. — Правильно. Чем дальше, тем безопасней!

Она вошла и поставила на стол обед.

— О, спасибо, — прошептала я, чувствуя, как внутри меня вялый аппетит просыпается и ворочается от запаха еды.

Я вздохнула, чувствуя, как внутри всё еще кипит, но понимала: нужно держать себя в руках. В этом доме, среди теней и магии, я — единственная, кто может остановить хаос.

— Гвозди я поищу, — сказала я, — а с кухаркой будешь сама разговаривать. Я в этом ничего не понимаю! Сейчас я отнесу обед генералу, а потом пойду трясти дворецкого. Может, он помнит, где у нас гвозди и молоток.

Бэтти кивнула и направилась по коридору со вторым подносом — видимо, оставленным на столике в коридоре перед тем, как зайти в комнату.

Чем ближе была дверь в покои генерала, тем медленнее и тише становился ее шаг. Она остановилась перед ней, глубоко вздохнула, подняла подбородок и стала что-то шептать, поглядывая на потолок — словно от этого зависела судьба всего мира.

Потом, удерживая поднос одной рукой, она залезла себе в декольте, достала какое-то украшение и поцеловала его три раза, словно собираясь провести магический ритуал. Сжала его в руке, еще что-то шепча — явно, чтобы привлечь удачу или защиту.

Потом она посмотрела на свои ноги. Она собиралась шагнуть с левой, но потом исправилась и выставила вперед правую ногу.

Весь этот ритуал вызвал бы у меня удивление и недоумение, если бы я увидела его раньше. Но сейчас я считала, что он вполне оправдан!

Наконец, горничная постучалась. Ее лицо было бледным и напряженным — на нем читалась тревога и решимость.

— Войдите! — раздался мрачный голос.

Бэтти медленно вошла, словно боясь потревожить что-то очень хрупкое, и я поняла: сейчас начнется самое интересное.

И тут из комнаты послышался ее крик! И следом громкий удар.

Когда на пороге появилась рыжая девушка в белом костюме сиделки, я почувствовал ярость.

«Я же убью ее!» — ревело все внутри. — «Зачем, ты ее привела⁈».

Я сделал все, чтобы не быть ни для кого обузой. Я мог полностью обслуживать себя сам. И помощь мне была не нужна.

Быть может, я просто надеялся, что на месте сиделки будет моя жена?

Может, я просто хотел, чтобы не чужие руки прикасались к моим ранам, а руки любимой жены, теплые родные. Которые хотелось сгрести и покрывать поцелуями благодарности.

Я смотрел на нее, на эту незнакомку в белом, и в сердце поднялась волна разочарования. Внутри всё сжалось, будто я снова оказался на поле боя, окруженный врагами, готовыми нанести последний удар. Мое тело напряглось, словно предчувствуя опасность, и я знал — я опасен. Не только для нее, но и для всех, кто осмелится приблизиться.

Я ощущал, как сердце бьется в груди, и вдруг — страшное осознание: я не могу позволить довериться.

Не сейчас.

Не этим чужим рукам.

Я — тот, который больше не верит ни в что, кроме своей боли и одиночества.

Я наблюдал, как она, рыжая, в белом, осторожно приближается, словно опасаясь, что я могу разразиться гневом в любой момент.

Ее глаза — полны сочувствия, сострадания. Мне хочется крикнуть ей: «Ты не понимаешь! Ты не знаешь, что я — опасен. Что моя боль — не только внутри, и причиняет вред даже тому, кто пытается мне помочь. Оставьте меня в покое! Забирайте обратно ваше сочувствие и вашу помощь!».

Но тут же я вспомнил, как давно я мечтал о простом тепле, о том, чтобы кто-то обнял меня, чтобы руки любимой — теплые, родные — успокоили мою раненую душу. Мечтал о тех чувствах, что прятались в глубине, о надежде, что однажды всё станет иначе.

Я прекрасно понимал, глядя на жену, что она просто нашла себе замену.

Та, которая за деньги будет сидеть рядом, улыбаться, говорить, что все будет хорошо. Которая за деньги должна разыгрывать понимание и милосердие, мысленно подсчитывая в уме, сколько ей заплатят за этот театр.

Эта девушка должна была подарить мне иллюзию заботы и иллюзию нужности.

И от этого я ненавидел ее еще сильнее.

Но в тот момент, когда она поцеловала меня, я, к своему стыду, на секунду забылся. Это мгновенье, словно глоток свежего воздуха в душной комнате. Я почувствовал вдруг внутри что-то странное. Словно что-то шевельнулось. Это продлилось долю секунды и тут же померкло, оставив меня в расстерянности.

Не помню, чтобы сиделки целовали. И в этот момент я видел в ее глазах искренность. Прикосновение мягких губ, почему-то дало такой отклик. Наверное, потому что я давно мечтал об этом. В эту секунду я попытался представить Элеонору. Но, открыв глаза, я увидел рыжие кудри и глаза не то зеленые, не то голубые. Они смотрели на меня, а я ненавидел их. Ненавидел за то, что это не те глаза! Но в то же время почувствовал идущее из них тепло.

— Нет, — прорычал я, а пламя свечей дрогнуло. — Нет, нет! Она просто хорошая актриса, которая отлично играет свою роль за деньги! Не более! Она из той породы женщин, которые готовы за деньги целовать безобразных стариков, улыбаться горбунам и делать вид, что пылко и безумно влюблены!

Мое сердце забилось так быстро, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди. Комната пришла в движение. Я видел, как все вокруг затряслось, задергалось.

Я не хотел верить, что кто-то способен к искренности в этом мире, где все лишь игра и маски. И я чувствовал, как внутри меня зреет новая волна гнева, желание разорвать все на части, избавиться от этой фикции, от этой лжи.

Я проклинал тот миг, когда мне показалось, что я увидел не актрису, не наемную сиделку — я увидел человека, который, несмотря ни на что, искренне пытается понять меня. И в этом вдруг проснулся в моей душе импульс — желание отвернуться, закрыться, уйти от этой боли, от этой иллюзии.

Я сжал кулаки, ощущая, как мои пальцы побелели от напряжения, и произнес с трудом, сквозь зубы:

— Всё это — ложь. Всё, что ты делаешь, — лишь игра для денег. Я не хочу быть частью этой фарса. Не хочу, чтобы кто-то притворялся, что заботится обо мне, когда внутри — лишь холод и пустота.

И не важно, кто передо мной — истинная или притворная, — я не могу больше доверять. Я уже не знаю, как отличить правду от лжи

Если она сейчас войдет, я убью ее. Я это чувствовал. Я ничего не мог с собой поделать. Горе тому, кто прямо сейчас откроет дверь этой комнаты!

Я услышал стук, понимая, что не успею даже предупредить.

Смерть уже затаилась и ждет.

На дрожащих ногах в комнату вошла горничная. Она поставила поднос на столик возле двери, звякнув чашками.

— А! — закричала она, увидев, что кресло за письменным столом поднялось в воздух.

Я не успел ничего сказать, но горничная бросилась прочь. Удар кресла об дверь заставил меня выдохнуть. Она успела. В этот раз успела.

— О, боги! — схватилась я за сердце.

Не прошло и трех секунд, как Бэтти вылетела за дверь уже без подноса и стала отбегать от комнаты, косясь в сторону двери.

Она снова достала из декольте украшение, пылко с благодарностью поцеловала его и пошла прочь.

Может, и мне пора обзавестись бронежилетом? И каской?

Я вернулась в комнату, нервно ковыряя вилкой свой обед. Как вдруг дверь открылась и Бэтти внесла мои пожитки.

— На, держи молоток! Если что, я сделаю вид, что ничего не видела, — заметила она. — Только лучше бить сзади! — Да ты что? — дернулась я.

— Ты действительно думаешь, что молоток мне нужен для убийства?

Бэтти положила молоток и пыльную коробку гвоздей: «Рейнхарт и сыновья». Гвозди были солидные, не мелкие. И банку со старым клеем.

— Клей нашла рядом. Решила принести, а вдруг пригодится? — усмехнулась Бэтти. — Если что, генерал не любит, когда кто-то хозяйничает у него в комнате. Так что сразу скажи, а лучше напиши мне список родственников, чтобы я им сообщила о твоей смерти!

После такого начала продолжения уже не очень хотелось. Я воззвала к своему энтузиазму, а он блеющим от страха тихим голоском мяукнул, что он еще здесь.

Я достала из саквояжа картинку поместья в рамке, поставив ее на столик и смотрела на цветущий сад, высокие окна и красиво подстриженные деревья.

На поместье у меня, разумеется, не хватит. Но если мне удастся, то уже скоро я построю себе свою мечту.

Для себя я давно решила. Мне нужен мой дом! Место, где единственной хозяйкой буду я!

Мне надоело скитаться по съемным квартирам, переезжать каждый раз, как кто-то из хозяйской родни вдруг решил пожениться или приехать на учебу, брезгуя студенческим общежитием. Я с ужасом ждала звонка о том, что у меня есть две недельки на то, чтобы подыскать себе новое жилье, потому что хозяину вдруг приспичило продать квартиру.

Мысли уносили меня все дальше и дальше, во времена, когда я, отучившись на медсестру, переехала жить к бабушке и «досматривать» ее. А квартира бабушки в итоге достанется мне. Если в мире и существовал Сатана, то я даже знала адрес его проживания. Старческие изменения в голове бабушки превратили ее в находку для сектантов и пособие по экзорцизму. Минут пять назад она мирно разговаривала с тобой, а потом вдруг замолкала и начинала визжать, что я собираюсь ее убить. По ночам она вставала и стояла над моей кроватью, покачиваясь, словно призрак, пока я была на работе — рылась в моих вещах. Несколько раз она сжигала деньги, стригла себе волосы и чудила так, что по ней смело можно было снимать фильм ужасов. Я не злилась на нее. Я понимала, что на меня визжит — уже не моя любимая бабушка, а противная болезнь. Но каждый раз на работе я сильно очковала, что вернусь на пепелище. Под конец бабушка слегла. И в этот момент наступило просветление. Она была почти как прежняя. После ее смерти в квартиру заявилась моя мать. И оставила меня ни с чем. Свою квартиру она продала, чтобы сделать ремонт в новой. И я снова осталась на улице.

Может, я и могла взять ипотеку, но тогда пришлось бы брать уроки у соседской кошки, как правильно ловить воробьев и голубей на обед. А пока что вывалила большую часть зарплаты на съемное жилье.

Отношения у меня не клеились. Наверное, потому что мне некуда было уходить. И терпела все, лишь бы снова не остаться на улице. Или до зарплаты, пока не насобираю на съемное жилье.

Столько раз я представляла, что у меня есть своя квартира, что я в любой момент могу туда вернуться из неудачных отношений, спрятаться от всех неприятностей и невзгод, укрыться от неудач, и наконец-то почувствовать, что у меня есть дом. К тому же я могла бы завести себе зверушку, о чем давно мечтала.

И пусть не в том, а в этом мире, но я была близка к мечте. Так близка, что внутри все начинало теплеть и расцветать, когда я мысленно переступала порог собственного дома.

Иногда судьба, словно дразнила меня.

Я вспомнила, сколько раз в порыве вселенской, распирающей душу благодарности, местные бабки обещали вписать меня в свое завещание.

Но я решила, что однажды добьюсь своей цели!

Вдохнув в себя решимость, я почувствовала, как страх отступает.

— Ну, погнали! — выдохнула я, глядя на пустые тарелки.

Я набралась мужества и направилась в комнату генерала. Перед самой дверью я сжала кулаки. Внутри все замерло, а я не знала, что меня там ждет.

«Сбежала!», — усмехнулся я, откинувшись на спинку кресла.

Я сидел в кресле, окружённый тенью, которая казалась почти живой.

Магия — моя собственная магия — взорвалась внезапно, будто бы дикая волна, и подняла нож. Он, словно живой, колыхался в воздухе, и я ничего не мог поделать, чтобы не дать ему сразить её.

Но этот момент — мгновенье, что могло стать последним — прошло. Она спаслась. Чудом.

И теперь я знаю: она уже ушла.

Так и должно быть.

Это — единственный правильный исход.

Никто в здравом уме не останется в такой опасности. Пусть уйдет, пусть забудет меня, пусть исчезнет из моей жизни так же легко, как и появилась.

Я даже рад.

Рад, что не пришлось смотреть ей в глаза и видеть ее страх, прочитать в них: «Ты — чудовище!».

Рад, что она избавилась от этого кошмара. Пусть эта комедия с оплаченным милосердием закончится. Пусть исчезнет навсегда.

Но внутри не давало покоя.

Что-то расстроилось. Что-то — словно крошечная искра — всё ещё горела в глубине моей души.

Я вспомнил её лицо. Я не мог назвать ее красавицей. Она была милой, приятной, но до красавицы ей было далеко.

Но все искупали глаза — тёплые, добрые, полные сочувствия. Так похожего на искреннее.

Цвет волос — рыжий, как огонь, что ярко пылает в моей памяти. Нет. Это не пламя пожаров. Это, скорее, огонь в камине. Уютный, умиротворяющий.

Звук ее голоса, ее слова — тихие, спокойные.

Мне вдруг показалось буквально на мгновенье, что я хотел бы, чтобы она побыла рядом ещё немного.

Мне казалось, что я все еще способен услышать её слова, увидеть её глаза — хоть и в своей памяти, но всё же живые.

Потому что в этом мире, полном боли и разрушения, даже оплаченное милосердие — это нечто большее, чем просто слова. Это — единственный свет, который я всё ещё могу ощутить.

Внезапная мысль, которая вдруг заставила почувствовать надежду.

— А что, если она всё же осталась?

Нет. Такого не может быть! Она же не сумасшедшая! Ладно, деньги. Но мертвым деньги не нужны. И никто ни за какие деньги не согласился бы оставаться после такого!

И если она осталась — может быть, мне стоит рискнуть. Довериться.

Может быть, я всё ещё способен поверить в что-то большее, чем просто проплаченная забота?

Так или иначе, я осознавал, что почти купился на нее.

Генерал сидел в мрачной задумчивости, погружённый в свои мысли. Но едва я вошла, его голова мгновенно поднялась, и взгляд устремился прямо на меня.

— Вы живы? — заметил он, и в его голосе прозвучало облегчение, словно он боялся потерять меня. Эта мысль вдруг немного взбодрила меня и порадовала. — С вами все в порядке?

Я увидела, как он выдыхает с облегчением.

Я улыбнулась, чуть приоткрыв губы, и с лёгкой иронии ответила:

— Как видите! Сегодня у смерти явно не её день!

В комнате воцарилась зловещая тишина. Я внимательно следила за каждым движением, каждым жестом, словно играла в шахматы с судьбой. Внутри вызревал страх, словно вулкан, готовый взорваться, но я старалась держать себя в руках.

— Вы меня поражаете! — с насмешкой в голосе произнёс Аврелиан. — И всё ещё здесь? Не убежали же?

— А с чего мне сбегать? — удивлённо спросила я, вспомнив, как нож висел над столом, словно угрожая смертельной опасностью. — Я, наоборот, решила у вас похозяйничать. А то спать с ножом в спине — неудобно. Придётся спать на животе! А на животе я спать не люблю!

Я улыбнулась, чтобы поднять ему настроение.

— И что же вы собираетесь делать? — спросил генерал, его голос стал более серьёзным.

— Как что? Лечить вас, — проворчала я, разворачиваясь к нему с милой улыбкой, а сама направилась к столу.

— А что вы забыли у меня на столе? — спросил он, подложив руку под подбородок, словно желая лучше рассмотреть.

Я уже рассматривала люстру, прикидывая, как её снять или приколотить намертво.

— Тяжкие телесные повреждения, — вздохнула я, не зная, за что хвататься. — Скажем так, я стараюсь минимизировать риски.

Я принялась перебирать предметы на столе. Сомневаюсь, что стопка бумаг способна отправить меня на встречу к покойным родственникам, потому бумаги оставила. А вот получить этим увесистым томом по голове было бы некстати.

Карандаши, книги, перья и приборы для письма полетели в корзину, которую я вытащила из-под стола.

— Не переживайте. Я просто перенесу ваши вещи в дальнюю комнату. Если что-то понадобится — я принесу, и тут же унесу обратно! — предупредила я, с улыбкой собирая все потенциально опасные мелочи.

— Ладно, книга, — заметил генерал. — Но чем помешал карандаш?

— Не хотелось бы потом рассказывать внукам, что бабушка лишилась зрения из-за прилетевшего в нее карандаша, — с усмешкой заметила я, сгребая всё, что могло представлять хоть малейшую опасность.

Закончив с столом, я перешла к каминной полке. И тут же взяла увесистую статуэтку — часы.

— Если что, они мне нравятся, — заметил генерал, внимательно глядя на меня.

Я настороженно посмотрела на него и вокруг, словно ожидая, что в любой момент всё может пойти не так.

— Отлично! — с улыбкой сказала я, принося банку с клеем. Старой кистью я щедро мазала часы и каминную полку, а на банке красовалась надпись: «Клеим всё ко всему!» — выцветшая и покрытая подтеками.

Прижав часы намертво, я перешла к статуэткам и тоже приклеила их.

Со стен исчезли портреты и картины.

— А портреты с картинами зачем? — спросил генерал.

— Я не очень хочу увидеть королевский дворец и умереть! — шутливо ответила я, рассматривая огромное полотно. — Или узнать, кто из ваших родственников больше всех на меня сердит: дедушка или бабушка.

Я перенесла картины в самую дальнюю комнату, которая находилась напротив моей. По пути вытащила из стены нож и сложила его в корзину. Всё это перекочевало в сундук с ключом.

Без картин комната стала выглядеть пустовато и не так уютно. Я вооружилась молотком и гвоздями и, встав на колени, приступила к креслу генерала.

С остервенением прибила к полу ковер гвоздями, вколачивая их так, словно они сожгли мой дом.

— Можно вопрос? — спросил генерал, наблюдая за моими усилиями и то, как я трясу слегка ушибленным пальцем, морщусь от боли, а потом открываю рот в беззвучном крике.

— Конечно! — подула я на палец, глядя на прибитый ковер.

— А ковер зачем? — спросил Аврелиан.

— Для того, чтобы вы не упали, — ответила я. — Ковры — очень коварны! Чуть что не так ступишь, так все! Смотри на люстру, жди помощи!

— Теперь нужно избавиться от лишней мебели, чтобы в комнате почти ничего не осталось! — заявила я, снова возвращаясь к шкафу.

Я вытаскивала из него книги и носила в дальнюю комнату тяжелыми стопками. За полчаса шкаф опустел, и я заколотила створки гвоздями.

Пока всё шло как по маслу, комната стремительно пустела. Я взяла кресло, но тут же поняла — оно очень тяжелое.

— Поставьте его! Немедленно! — резко произнёс генерал. — Надорветесь!

Я поставила кресло на пол и начала мужественно толкать его в сторону дверей, при этом стараясь не упасть сама.

Бэтти прибежала на шум, но близко к комнате не подошла.

— Не-не-не! Даже не проси! — мотала головой горничная. — Я туда не пойду!

Кресло переехало в соседнюю комнату. А я, запыхавшись, вернулась к диванчику — софе. Не имея сил его сдвинуть с места, я залила ножки клеем.

Оставались еще ящики стола. С молотком я не очень умела обращаться, но дошла до той стадии остервенения, когда забить гвоздь — проще простого. Даже если из шести ударов попадала только два — я считала это успехом!

— Зачем ты всё это делаешь? — произнёс генерал, его голос звучал удивлённо, устало и раздражённо одновременно. Но это было не недовольство мной — что-то другое.

— Как зачем? — удивилась я.

— Это бессмысленно, — выдохнул он, проводя рукой по волосам.

— Почему? — спросила я, искренне удивляясь.

— Потому что я всё прекрасно знаю, чего хочет моя жена, — заметил он, поднимая на меня глаза.

Я застыла с молотком в руках, глядя ему в глаза.

— Вы уверены? — произнесла я, а у самой холодок пробежал по спине.

— Раны — не самое страшное, — сказал генерал, его голос стал более серьёзным. — Самое страшное — другое. Ты не знаешь, что я чувствую.

Он мотнул головой, словно пытаясь избавиться от тяжести слов.

— Я чувствую пустоту, — произнёс он тихо. — Это самое страшное. Как будто кто-то вырвал у меня часть души. Просто взял и вырвал! Кусок меня — то, к чему я привык, без чего я чувствую себя словно пустой стакан. Это — не жизнь.

Я замерла, молоток в руке застыв в воздухе.

— Давайте вы будете говорить мне такие вещи, когда у меня в руках не будет молотка, — сказала я тихо. — Потому что я могу и не сдержаться. Может, хватит говорить глупости?

— Я опасен! — внезапно произнёс генерал, а его голос зазвенел сталью. — Сегодня я чуть не убил тебя. Я чуть не стал причиной твоей смерти. Я потерял контроль над собственной магией! Я не могу контролировать ее!

В этот момент всё вокруг начало дергаться и качаться. Люстра над головой закачалась, словно кто-то тянул за цепи. Ящики задергались, пытаясь открыться, но клей и гвозди делали своё дело. Стол ходил ходуном, словно на нём разыгрывали страстную любовную сцену две невидимые силы.

— Ещё… — прошептала я, схватив пачку гвоздей и молоток, прижав их к груди, как родных. Стекла в окнах дрожали, и я осматривалась, словно готовая к бою.

— Ну? — улыбнулась я. — Кажется, я в полной безопасности…

Но тут всё внезапно замерло. И я почувствовала, как внутри меня зашевелилось что-то очень зловещее. Предчувствие.

Эта тишина была, словно затишье перед бурей.

И в этот момент я вспомнила то, о чем забыла!

— Карниз! — пронеслось у меня в голове, словно зловещий предчувствия.

Договорить я не успела, как вдруг почувствовала мощный удар по голове. Всё вокруг зажглось яркими вспышками, и затем — тьма.

Очнулась я, лежа на кровати. Но самое страшное было не это. Я слышала стон боли — он словно эхом отдавался в моём сознании, пробуждая меня к жизни. В комнате стоял тяжёлый запах — пыли и давно забытых страданий. Всё было погружено в полумрак, освещённое лишь тусклым светом, просачивавшимся сквозь запылённые дорогие шторы.

На кровати, спиной ко мне, сидел генерал. Его могучая фигура казалась изломанной внутренней болью — он то поднимал глаза к потолку, словно ища там утешение, то опускал их, словно борется с невыносимой мукой. Его дыхание было тяжёлым и прерывистым. Я слышала, как воздух проходит сквозь его плотно сжатые зубы.

— Показывайте ногу! — произнесла я, поднимаясь с кровати.

— Отстань, — сквозь зубы процедил генерал. Трость стояла прислоненной к кровати, а я подошла к его ноге, присев на колени.

— Я не знаю, какая у вас внутри пустота, — сказала я строго, сдерживая эмоции, — но жить с такой мучительной болью я вам не позволю. Так что давайте, не стесняйтесь! Тут кровать — она вас не осудит! И сомневаюсь, что подушки будут рассказывать всем о вашей слабости! Так что свидетелей нет!

— А вы? — произнес генерал. — Я не могу показывать слабость перед женщиной.

— А сейчас я не женщина! Сейчас я — сиделка. Существо бесполое. И поверьте, я видела такое, что вам в кошмарах не приснится, — спешно заметила я. — Так что не надо упрямиться. Я — не леди, а мы не на балу!

Он пытался взять себя в руки, глаза искали опору.

— Что ты можешь сделать, если лучшие целители не справились? — спросил генерал тихо, со скрытой усталостью. Неужели он донёс меня на руках? Или волоком дотащил? Не хочу об этом думать. Я вижу, чего ему это стоило! В его состоянии это — настоящий подвиг. И мысль об этом заставила меня почувствовать какой-то странный отклик в душе, смешанный с восхищением.

Когда ты привыкаешь обо всех заботиться, когда забота становится твоей работой, когда все смотрят на тебя, как на неиссякаемый источник этой заботы, они просто забывают о том, что забота нужна и тебе. Ни одна старушка не спросила, а ела ли я сегодня? Как я спала? Спала ли я? Я уже забыла, когда кто-то заботился обо мне.

И этот жест меня тронул до глубины души.

— Штаны снимайте! Или закатывайте! — произнесла я строгим голосом, чувствуя, что на затылке у меня наливается синячище. — Может, хватит играть в героя? Достаточно того, что вы столько времени героически превозмогали боль!

— Нет, — упрямо произнес генерал, а я положила руки ему на колени, глядя с прищуром в его глаза.

— Я не знала, что вам нравится, когда женщина вас сама раздевает, — кокетливо усмехнулась я, а мои руки потянулись к пряжке его пояса.

— Прекратите! — произнес он, положив руку на пряжку.

— Так бы и сказали, что я вам как женщина не нравлюсь, — улыбнулась я.

— Ты только что говорила, что ты — существо бесполое, — заметил он, осторожно убирая мои руки от пряжки.

— Рядом с вами, — улыбнулась я. — Сложно оставаться бесполой…

Пусть немного кокетства успокоит его. Быть может, это даст ему снова возможность почувствовать себя мужчиной. Но мне нужно осмотреть ногу! Я не знаю, с чем я работаю. Я не могу работать наугад!

— Вам это не понравится, — заметил он, словно пытаясь предупредить.

— О! Если у вас там не требование налоговой палаты, то остальное мне все нравится, — улыбнулась я.

— Ладно, — произнес Аврелиан, щелкая застежками сапога и снимая его. Он закатил штанину, а я увидела жуткие шрамы.

— Одну минутку, — прошептала я, осторожно прикасаясь к его ноге. Мои пальцы скользнули по его колену, потом спустились ниже… Вроде бы перелом был. Сросся правильно.

Я ощупывала ногу и думала, в чем же дело. Шрамы уже зажили, перелом выглядел неплохо. Откуда боль?

— Понятно, — вздохнула я. — А давайте я вам погадаю?

— Что? — спросил он, голос его прозвучал тихо, почти хрипло, словно из глубины забвения.

— На вашей ноге, — усмехнулась я, стараясь скрыть тепло в голосе, — Перелом сросся правильно. Но если вы думаете, что обычный человек после перелома снял гипс и тут же пошел плясать, вы ошибаетесь.

Мои слова прозвучали как предостережение, как тихий вызов судьбе, которую он все еще пытался контролировать.

— Нога болит из-за нагрузок. Вы резко встаете, не размяв мышцы, потом делаете марш бросок, а потом снова садитесь. А ведь так нельзя! Нужно все делать постепенно, с передышками и разминкой.

Я подняла глаза на его лицо, и в этот момент заметила, как тень сомнения скользнула по его глазам. Внутри него — будто буря, которая не собирается утихать.

— Ваши мышцы перестали работать, — продолжила я, мягко, но настойчиво. — Долгое время они были без нагрузки, и вы резкими движениями снова рвете их. Зачем? Мышцы нужно подготовить.

Я аккуратно стала массажировать его ногу, ощущая каждое напряжение, каждую каплю боли, которая словно застряла в тканях, требуя выхода.

— Вы что делаете? — спросил генерал, его голос звучал с недоверием, словно я нарушала какую-то неписанную заповедь.

— Разогреваю их, — ответила я, — Готовлю к вашему походу в сторону кресла. Осторожно, потихонечку. Потом мышцы привыкнут работать, и боль уйдет. Я думала, что тут полный трындец, а, оказывается, еще ничего…

Я почувствовала зажатость в его теле, словно он боялся расслабиться, опасаясь, что любой неправильный жест может вернуть его к исходной точке страдания.

— Вот зажим! — прошептала я, нажимая на мышцу. — Он болит, да? Тише, терпите… Когда отпустит — скажете.

Я приложила усилие, и вдруг его лицо исказила боль, будто кто-то прорезал его ножом.

— Отпустило, — хрипло произнес он, глядя на меня с удивлением. — Отпустило!

— Вам надо не только мышцы ног, но и мышцы спины, поясницы, — пояснила я, продолжая аккуратный массаж. Внезапно — раздался резкий звук, и чашка, словно предательски предвещая беду, пролетела мимо меня, разбившись о стену с хрустом. Осколки фарфора разлетелись на пол, словно крошечные бури, шурша и звеня.

— Уходите, — произнес генерал с тревогой в голосе, его глаза сузились, словно он чувствовал нечто опасное, что приближается.

— Сейчас, закончу… — прошептала я, сердце колотилось в груди, словно барабан, предвещая беду. — Готово! Можете пробовать. Только не торопитесь. Медленно. Спокойно… Вставайте! Только не резко. Опирайтесь на меня и на трость.

Я наблюдала, как он медленно, с трудом, поднимается.

— Тише, тише, не спешите! Никто за вами не гонится, — шептала я, стараясь поддержать его, хотя сама чувствовала, как напряжение сжимает мое сердце. — Отлично… Ну что? Лучше?

Он посмотрел на меня, и в его взгляде читалась не только усталость, но и искра надежды — ту, что горит в самых темных уголках души.

— Да, — произнес он, голос его был тих, но в нем звучала твердая решимость. — Болит, но не так.

— Вот и славно, — выдохнула я, чувствуя, как тяжелый груз немного отступает. — Еще шажочек. Еще…

Но вдруг, когда я отвлеклась, мое внимание привлек роскошный стул, обитый бархатом — словно приглашая присесть, словно обещая передышку в этой битве за жизнь.

— Стойте, отдыхайте, — сказала я, беря его за руку и ведя к стулу. — Еще шаг… Еще… А теперь садитесь. Медленно, плавно. Не торопитесь.

Я аккуратно усадила его и облегченно вздохнула.

— Ну вот, — запыхавшимся голосом произнесла я, — у нас получилось! Десять шагов без адской боли — это уже победа!

Внезапно мое зрение остановилось на чем-то необычном — роскошный стул, обитый бархатом, словно приглашая продолжить отдых.

Я посмотрела на лицо генерала, и в нем зажглась искра — даже несмотря на всю боль и усталость, внутри загоралась надежда. Но вдруг за стеной раздался тихий звук… Что это? Где та опасность, которая все еще могла притаиться?

Не успела я подумать, как генерал резко дернулся и резко прижал меня к себе, словно закрывая своим телом что-то внутри. Его руки крепко сжали мои плечи, а лицо излучало решимость, будто он собирался защитить меня любой ценой. В этот момент я почувствовала, как внутри заиграла тревога, и сердце забилось сильнее — ведь опасность была так близко.

Я увидела, как в стену вбиваются гвозди.

— Тышь, тышь, тышь! — один за другим гвозди вошли в стену, словно рой пчел из мультика.

— Попало? — тяжело дыша произнес генерал, а я выдохнула.

Пара секунд мы стояли в обнимку. Мой взгляд устремлен прямо в серые глаза генерала, и вдруг ощущение, словно холодный ветер прошел по позвоночнику. Я не могла понять, что это — страх, трепет или что-то иное, что трудно назвать словами.

Глаза его были глубокими, серыми, как туманное утро после дождя. Его точки зрачков расширились. И было них — что-то странное, что-то такое, что сжигало меня изнутри, вызывая одновременно и волнение, и тревогу. Я чувствовала, как по коже пробегает мороз, словно его взгляд — нечто большее, чем просто взгляд.

Я не могла объяснить этого ощущения. В моем сердце — странное, смятенное состояние. Волнение, которое трудно удержать, и воодушевление, будто я вдруг оказалась на грани чего-то важного, чего раньше не могла даже представить. Кажется, что в этот момент мы с ним говорим на каком-то невидимом языке, который только мы двое понимаем.

Я испугалась этого, поэтому поспешила оторвать глаза и с улыбкой отстраниться.

— Нет, прямо даже удивительно! — прошептала я, тут же бросаясь к молотку. Такое орудие убийства лучше держать при себе! — А теперь плавно встаем, опираемся на меня и на трость и идем в кресло… Не спешите, мы никуда не опаздываем!

Я помогла ему опуститься в кресло и тяжело оперлась обеими руками на ручку.

— Ну как? — спросила я. — Так же больно, как раньше?

— Меньше боли, — произнес он, поглаживая свое колено. Я вздохнула, чувствуя прилив радости внутри.

— Сначала вам нужно научиться жить без боли. А потом будем разбираться с вашей магией и драконом, — улыбнулась я.

Генерал промолчал.

— А сейчас мне пора. Без меня долго не ходите. Вставайте аккуратно, как я вас учила! — произнесла я, глядя на его ногу.

— В следующий раз скажи: «Аврелиан, без меня не вставай!», — произнес генерал. — И на «ты».

Я улыбнулась. Кажется, контакт налаживается.

— Спасибо за разрешение, — прошептала я, глядя ему в глаза. — Теперь вы убедились, что я хочу помочь?

Вместо ответа я услышала шумный вдох. Где-то на меня плевалась ядом мужская гордость, но ее била по голове человеческая благодарность. Ладно, потом узнаю, кто победит, а сейчас мне пора узнать, где здесь ближайшая деревенька! Сомневаюсь, что далеко, иначе бы поставок провизии бы не было. А узнать это можно у Бэтти.

Я вышла из комнаты. Но потом я вспомнила про кухню и решила спуститься вниз по ступеням, ведущим в какое-то подземелье.

— … наш дворецкий надел одежду шиворот-навыворот! — послышался голос Бэтти, а я среди пара увидела еще одну даму крупных форм, которая нарезала морковку на доске.

— … да ты что! — удивилась кухарка. — И панталоны поверх штанов…

— … неглаженных! — продолжала Бэтти — .. с дыркой!

— … для хвоста! — закончила кухарка.

— О, так всем и расскажем! Что наш дворецкий — оборотень!

— О, а вот и наша сиделка! — тут же улыбнулась Бэтти. — Слышала новость? Наш дворецкий — оборотень!

— Ничего себе, — подыграла я. — А оборачивается он во что?

— В одеяло! — заметила Бэтти. — И воет на…

— … на стенУ! — усмехнулась кухарка.

Я улыбнулась, понимая, что дворецкого я еще не видела, но уже знаю, что его ждет.

— Мне нужно узнать, есть ли у нас коровьи копыта? — спросила я.

— Что? Откуда? — спросила кухарка. — Мы такого не держим! И не готовим!

— А где ближайшая деревня? — спросила я. — Мне очень нужны коровьи копыта или куринные лапки!

— Как выйдешь, на иди сразу направо. Там будет дорога. Пройдешь прямо, прямо, прямо, через поле, а там и деревенька.

— Кто у нас тут за экономку? — спросила я, не зная, у кого просить деньги.

— Ну, я, — заметила Бэтти. — А сколько денег надо?

— Думаю, что десять лорноров подойдет! — улыбнулась я.

Кряхтя, Бэтти встала и повела меня в сторону выхода из кухни. Ворча, она завела меня в комнатушку и достала деньги.

— Отлично! — кивнула я.

— Ты что-то готовить собралась? — спросила она, окинув меня недовольным взглядом, словно я лезу в чужое дело…

— Ага. Холодец, — вздохнула я.

— Мороженое что ли? — мечтательно спросила Бэтти. — Ах, как же я хочу вернуться в Столицу и снова поесть мороженое. Я помню, как ела его после званого ужина. Доедала из вазы… Столица — столица… Ах… Все бы отдала, чтобы в нее вернуться!

— Типа того. Из мяса, — кивнула я. Меня раздражали долгие объяснения, но я старалась быть вежливой и доброжелательной.

Время было уже позднее, и я решила отложить визит в деревню на завтра.

Утром я появилась в покоях генерала, видя, что он уже одет и сидит в кресле.

— Надеюсь, ты правильно вставал? — спросила я. — Не делал марш — бросок?

— Я растер ногу сам, перед тем как вставать, — послышался мрачный голос.

— Мне сегодня нужно будет уйти. Возможно, надолго, — предупредила я. — Я хочу сходить в деревню. На кухне кое-чего не хватает. Я могу сходить в деревню?

— Иди, — мрачно произнес Аврелиан.

Я кивнула и вышла.

Постараюсь вернуться быстро, а там как получится!

Полюбовавшись садом — его аккуратной зеленью, яркими цветами и ароматами — я вышла за калитку и взглянула на мрачные окна особняка. Он казался нависающим, словно древняя стена, охраняющая свои тайны.

Я свернула на тропинку, ведущую через лес. Огромные деревья поражали своей высотой и древностью; их кроны сливались в зеленый купол, а стволы были покрыты мхом. В лесу было тихо, лишь где-то вдали слышались щебет птиц и шелест листвы. Вдыхая свежий, влажный воздух, я чувствовала, как наполняюсь энергией природы.

И вдруг, словно из ниоткуда, раздался жуткий, пронзительный голос, который мог принадлежать только твари из преисподней:

— Хня-я-я!

Я мгновенно остановилась, прислушиваясь. Звук был необычный, словно кто-то зовет или предупреждает. В лесу стало тихо, и я почувствовала, как по коже пробежал холод. Что это было?

Я сидел в полумраке задернутых штор, глядя в одну точку на стене, но мысли кружили вокруг нее — Эланы.

Это странное, непривычное ощущение, словно кто-то тихо протягивал мне руку в темноте, пытаясь вытащить меня с такой настойчивостью, что я даже сам удивился.

Я никогда не замечал, чтобы сиделка так рьяно старалась помочь. Они, скорее, пытались мне угодить или просто коротали время.

Но тут я видел в ее глазах огонь. Она словно пыталась меня зажечь, чтобы тьма вокруг рассеялась.

Даже когда я сопротивлялся, когда говорил, что могу справиться сам, она не сдавалась.

Ее голос — ласковый, чуть настаивающий, с той нотой, которая одновременно и раздражала, и согревала. Иногда мне казалось, что он — как теплое прикосновение, которое не отпускает.

Я удивлялся ее упорству. Почему она так настойчиво пытается помочь мне, будто я — какой-то сломанный механизм, который нужно постоянно подталкивать, чтобы он не остановился?

Внутри что-то противилось этой заботе, словно я был слишком горд, чтобы позволить ей видеть мои слабости. Но в тот же момент, когда я пытался отвергнуть ее ласковые слова или жесты, внутри что-то тянулось к ней.

Так быть не должно, — произнес я отчетливо, чтобы самому услышать это в тишине комнаты.

Я не хотел признать, что она мне нравится. Нет, это было бы неправильно. Я женат, у меня есть обязанности, и она — всего лишь сиделка, помощница, человек, который помогает мне выжить.

Но почему тогда я ощущаю, как ее теплота проникает в меня, пытаясь согреть меня изнутри?

Почему ее настойчивость кажется мне чем-то больше, чем просто заботой?

— Я просто повелся на заботу, — выдохнул я. — Мне этого не хватало. Мне не хватало рядом жены, поэтому сейчас я просто переношу чувства с одной на другую. Но так быть не должно!

Вспоминался ее голос, мягкий и немного упрямый, он был одновременно и раздражающим, и невероятно приятный. Его тепло отзывалось внутри, словно тихий шепот, который я не хотел слышать, но не мог игнорировать. Он был как рука в темноте — протягивающая, уверенная, обещающая, что я не один.

— Глупости все это! — резко произнес я, вслушиваясь в свои слова. Я поморщился, стараясь думать о чем-нибудь другом. Но думать о другом не получалось.

Я вспомнил прикосновение ее губ. Мягкое, теплое, нежное и короткое. Но в этот момент я впервые почувствовал, что внутри что-то изменилось. Что-то дернулось. И это чувство вдруг показалось мне знакомым.

Потом я вспомнил свой поцелуй. Я ведь это сделал нарочно, чтобы проверить, что я почувствую.

В этот момент я снова почувствовал, что внутри что-то пошевелилось. Это случилось так быстро, что я толком не разобрал свои чувства. Я не мог понять, что это… Может, это просто фантом? Просто показалось?

И вдруг — словно в ответ на мои мысли — внутри меня послышался тихий шорох, как будто кто-то остановил дыхание. Я напрягся, почувствовал, как сердце забилось чуть быстрее.

— Нет… — прошептал я, выдыхая. Тишина. Снова внутри тишина. — Видимо, показалось.

Я не знаю, как быть дальше. Я уже не могу остановить этот поток чувств. Потому что в глубине души я уже начал понимать. Я начинаю привязываться.

— Нет! — резко произнес я, словно отсекая чувства.

Я ведь понимал. Быть ласковой, доброй и заботливой — это ее работа. Ей платят за эту доброту и милосердие. И никаких чувств она ко мне не испытывает. И испытывать не может. Я уверен, что она так вела себя со всеми пациентами.

И я не должен думать о ней. Не должен!

Но мои мысли возвращались к ней. Она пошла в деревню, а что если с ней что-то случится?

Когда наконец показалось заветное поле, я вздохнула с облегчением. Над горизонтом расплывались серые дымки, и на фоне неба маячили силуэты домов — моя маленькая гавань, мой шанс на спасение. В ту минуту сердце словно облегченно выпустило весь накопившийся страх, и я, чуть ли не бегом, направилась туда, стараясь не потерять ни секунды.

Но вскоре я выбилась из сил.

Только тут, посреди поля, я наконец смогла остановиться и перевести дух. Глубоко вздохнула, пытаясь прийти в себя.

— О, Боже… — простонала я, сгибаясь в три погибели и зажимая рукой колющий бок. Боль словно нож колола меня, но я не могла позволить себе остановиться.

Я отдышалась и поспешила в сторону деревни, надеясь, что именно там я найду то, что мне нужно. Каждая секунда казалась тягостной, а мысли о том, что придется возвращаться через этот зловещий лес, наполняли меня ужасом — словно возвращение будет стоить мне жизни.

Когда я вошла в деревню, меня сразу же облепили собаки. Их лай разносился эхом по узким улочкам, и я почувствовала, как сердце сжалось от страха. Но после крикливого «хня-я-я» все это казалось такой «хней», что я лишь топнула ногой, отгоняя местных тузиков за кривой забор.

На дороге паслись куры, где-то протяжно мычала корова. Разбросанные по земле клочки сена — будто кто-то торопливо что-то уносил, теряя их на ходу, дополняли картину.

Из ближайшего дома донесся мужской голос:

— Цыц!

Из-за угла вышел мужчина — крупный, с широкими плечами и чуть сутулой спиной. Лицо у него было грубое, с морщинами и бородой, торчащей в разные стороны.

— Что нужно? — хмуро спросил он, топая ногой на подкравшуюся ко мне собачонку.

Я улыбнулась, стараясь выглядеть дружелюбно:

— Мне бы в лавку попасть, — ответила я, заметив, как любопытные дети сбегаются, чтобы поглазеть на меня. Их глаза светились интересом.

Мужчина махнул рукой в сторону одного из домов со старой вывеской:

— А, мамзель, тогда вам туда.

Я поспешила в лавку, поднимая подол платья, чтобы не испачкать его в грязной луже.

Когда я вошла, она казалась гораздо больше внутри, чем снаружи. В тесном помещении стояло множество полок, заставленных всяким барахлом: бочки, ящики, инструменты и банки с разной мелочью. Тут продавалось всё — от иголок до свежей рыбы. Запах здесь был странный, рыбно — дегтярный, а воздух спертый.

Передо мной стоял хозяин лавки — крепкий, коренастый мужчина лет пятидесяти — с широкой, добродушной физиономией, зализанными рыжеватыми волосами и хитрыми лисьим глазками. На его лице видно было следы давно прошедших забот и трудных дней, а в глазах — искра добродушия и чутье на выгодную сделку. Он был одет в старую мешковатую рубаху, которая явно побывала не один десяток раз в стирке, и темные штаны, с прорехами у колен.

— Мне нужны говяжьи ноги или куриные лапы, — сказала я, улыбаясь.

Хозяин небрежно обтер руки о полотенце, которое висело у него на шее, и задумался, прищурившись.

— Нет, такого у нас нет, — покачал он головой. — Но могу предложить рыбу. Хорошую, недорогую.

— Нет, спасибо, — кивнула я.

— Ну хоть купите что-то из вежливости, а? — нахмурился хозяин, бросив в мою совесть укор. — Раз уж зашли!

— Нет, спасибо, — улыбнулась я.

— Нитки, кружева, духи… рыба? — не отпускал меня хозяин. — Кто купит духи — рыба в подарок!

— Нет, спасибо! — уже серьезней повторила, я не чая выбраться за дверь.

— А я вам скидку сделаю! На рыбу — двойную? — догнало меня предложение возле самой двери.

— Спасибо, я потом! — ответила я, прикидывая, как открывается дверь. Тянуть ее или толкать?

Я толкнула дверь на улицу, и решила подойти к тому самому бородатому мужику, который внимательно следил за мной. Перепрыгнув через лужу, я поспешила к нему.

— Мне нужны говяжьи ноги, копыта, куриные лапы, — сказала я, делая акцент. — Меня из поместья послали.

Мужик удивленно прищурился:

— А зачем вам это?

— Нужно! — твердо кивнула я. — Сказали купить. И побольше!

Мужик посмотрел на меня, потом, заметив деньги, его лицо мгновенно просветлело. Взгляд его стал более дружелюбным.

— У меня есть немного, если собакам не дал, — сказал он и вошел в дом. Через минуту он вышел с корзиной, в которой аккуратно лежал десяток куриных лапки. Я быстро достала лорнор и сунула его в качестве оплаты.

— Дам еще, если найдешь в деревне, — улыбнулась я, позвякивая кошельком. — Короче, скупаю говяжьи ноги и лапы. Нужно много.

Мужик внимательно посмотрел на меня, затем почесал подбородок и спросил:

— А ты не ведьма, случаем?

— А вам какая разница? — спокойно ответила я. — Если есть — несите еще. Десять лорноров, если соберете мне лапы и ноги.

Когда мужик увидел деньги, его лицо мгновенно просветлело, и он словно стал другим человеком. Он кинулся со всех ног, стуча к своему соседу. Старик внимательно выслушал, они оба посмотрели на меня.

— Понеслась, — вздохнула я, видя, как наш герой стучится в следующий дом.

На меня смотрели с подозрением, но я терпеливо ждала.

— Вот! — сказал мужик, возвращаясь и вручая мне целую корзину лап и коровьи ноги. — Держи.

Я быстро достала еще деньги и вручила их ему.

— Мне теперь это будет нужно часто, — сказала я, улыбаясь. — Так что я буду к вам заходить.

— Заходи, конечно! Всегда рады! — закивал мой добродетель.

Пока деревня делила деньги, я неспеша шла обратно с добычей, чувствуя себя победительницей.

Стоило мне ступить под сень деревьев, как ноги стали ватными. Я шла так, словно вот-вот меня съедят. Я готова была отбросить копыта в любой момент. Не свои, правда, а говяжьи. Это, чтобы легче было бежать!

Но в лесу было довольно тихо. Однако, это был не повод сбавлять темп. Надо будет спросить, что это такое?

Вернувшись в поместье, я выдохнула. Чувствовала я себя так, словно за мной волки гнались.

Немного переведя дух и приоткрыв дверь, я прислушалась к звукам, доносившимся из лесу. Там было тихо.

Вздохнув, я направилась на кухню.

Сбежав по лестнице, я увидела, что кухарка переполошилась.

— О, боги! Как ты меня напугала! — прижала она руку к сердцу. — Я уж подумала, что опять…

— Мне нужен огонь. Сильный. И пара крюков. А так же нож и кастрюля с водой. Надо почистить копыто и бросить его вариться, — произнесла я, выкладывая добычу на стол. А еще лук, морковка, перец, лавровый лист…

Два часа я мудохалась с копытом, пока кухарка смотрела на меня, как на безумную. Потом почистила куриные ножки, и поставила на огонь.

— Теперь нужно ждать часов шестнадцать, — вздохнула я. — Чтобы уварилось…

— Можно магией попробовать. Так быстрее будет, — заметила она, беря кастрюлю и ставя на магическую печать.

За секунду вода закипела, а я видела, как процесс готовки ускорился в разы. Так, запомнили.

— Это нужно для хозяина. Чтобы укрепить его. Вы запомнили, что делать? — спросила я, видя, что холодец почти готов! А ведь прошло от силы минут тридцать!

— Ну да, — заметила кухарка. — Надо будет — повторю!

— Теперь его нужно остудить, чтобы он стал такой дрожалкой, — произнесла я, показывая рукой колебания воздуха.

— Одну минуту! — шмыгнула носом кухарка и поставила кастрюлю на другую печать. На моих глазах происходило чудо!

— Так, стоп! Надо почистить мясо, а кости выкинуть! И лапки тоже! — вздохнула я.

— Сейчас все сделаем! — произнесла кухарка, ловко счищая мясо.

Через десять минут передо мной стояла целая кастрюля холодца. Я сняла пробу. Очень даже ничего! Я выложила холодец на тарелку, украсила зеленью, которую отщипнула от ветки и понесла в сторону выхода.

— Ну, посмотрим! — расправила я плечи. — Обычно мужики без ума от холодца!

Я постучалась, услышала неизменно мрачное «Войдите». И тут же внесла холодец.

— Это что? — спросил генерал. Холодец на тарелке задрожал в знак приветствия.

— Это — новое блюдо, — улыбнулась я. — Холодец. Вам… то есть тебе! Я все забываю… Тебе нужно его съесть…

На красивом, изуродованном шрамом лице читалось отвращение.

— Попробуй, это вкусно! — предложила я.

— Нет, — отвернулся генерал. — Я такое есть не буду.

Ну вот опять! Началось в колхозе утро!

— Даже не уговаривай, — произнес Аврелиан, глядя на тарелку. — Ни за что!

— А надо! — вздохнула я. — Очень надо!

— Нет, — категорично произнес генерал.

Вот упрямец! Ну вот что с ним делать?

— Это вкусно, — убеждала я.

— Нет!

Категоричное нет и холод в глазах намекали, что сломать это сопротивление будет непросто.

— Ну, хорошо, — вздохнула я.

— И вообще, я собираюсь спать, — мрачно произнес Аврелиан, косясь на холодец так, словно ему плохо только от одного его вида.

— Тогда пойдем, — вздохнула я, понимая, что сейчас найдет коса на камень. Но я тоже умею добиваться своего. Я села и стала разминать ногу перед забегом в спальню. Стул все еще стоял возле двери, как бы намекая на передышку.

Морщась от боли, генерал встал, опираясь на трость, а мы медленным шагами направились в сторону кровати.

— Я могу идти и твоей помощи, — произнес он, когда я попыталась поддержать его за локоть.

Когда мы добрались до спальни, я прикинула, что отсюда не помешает вынести. Сбегав за корзиной, я быстро сгребла все, что может превратиться в орудие убийства. Благо в спальне этого было не так много. Пока я бегала туда — сюда, генерал успел раздеться и лечь в кровать.

— Ты точно не будешь холодец? — спросила я.

— Точно, — с льдинкой в голосе ответил Аврелиан.

— Ну ладно, — улыбнулась я, вставая и выходя из комнаты. Где-то здесь должна быть библиотека. Я открывала двери, пытаясь найти заветное место. Неужели в таком доме нет библиотеки! Не верю!

И вот мои поиски увенчались успехом. На втором этаже я ее нашла.

— Так, мне срочно нужна книжечка, — просматривала я корешки книг. — Нет, не эта… И не эта… Где она! Неужели ее здесь нет. Ну не верю! У нее был такой тираж, что ею камины впору топить было!

Я прошлась вдоль полок, а потом увидела знакомый переплет.

— Есть! — усмехнулась я. — Ну что! Сам виноват!

Я вернулась в спальню, таща за собой стул.

— Давай я почитаю, — произнесла я.

— Это что? Входит в обязанности сиделки? — спросил Аврелиан.

— Ну разумеется, — улыбнулась я. — Итак…

Я открыла книгу и набрала воздуха в грудь.

— Розамунда бежала спотыкаясь о свои ноги, когда граф гнался за ней, как дикий вепрь. Он почти настиг ее… — начала я, поглядывая на генерала, который прислушался, пытаясь понять, что это такое.

— А можно что-то другое? — спросил Аврелиан.

— Нет, — вздохнула я. — Пока нет! Там есть и вторая часть! Мы до нее еще дойдем! Так, на чем мы остановились! Кстати, надо будет сделать закладочку. А, вот! Нашла! Розамунда кричала, когда похотливые руки графа скользили по ее персикам! — О, Розамунда, милая моя, — начал он, делая паузу, чтобы не запутаться в словах и штанах. Он содрал с себя штаны, отбросив их в сторону. — Я тут подумал… как бы мне сказать тебе, что ты — как самый сладкий мед, который я когда-либо ел, но я — как пчела, которая очень хочет тебя ужалить! Будь моей, Розамунда! Я обещаю дарить тебе цветы каждый день, даже если я забуду их нарвать! — прочитала я, видя как глаз Аврелиана дернулся. У меня тоже он дергался, но я не подавала виду.

— О, Бертольд Ужасный! — прочитала я с выражением. — Будь моим пчелом! Ужаль меня! Прямо здесь! На этом ужасном кладбище!

Мне казалось, что от этого романа стошнило даже холодец.

— Граф сорвал с себя штаны, и Розамунде тут же стало понятно, что перед ней настоящий граф… — продолжала я со стоическим спокойствием.

— Он уже срывал, кажется, — послышался голос.

— Неважно! Граф — богатый. И штанов на нем может быть сколько угодно! Не мешайте, — продолжала я, поглядывая на лицо Аврелиана. — Граф узнал эту могилу. Она была совсем свежая. «Саманта Данвер!», — подумал он, и тут же овладел ею!

— Кем? — спросил генерал. Его глаз дернулся. — Боюсь спросить, потому как все указывает на то, что живая девушка просто стояла в сторонке, пока граф кем-то владел.

— Неважно! — прокашлялась я. — На то он и граф, чтобы решать, кем владеть, а кем нет!

— Прекратите! — произнес генерал. В голосе его прозвучала строгая резкость, не терпящая неповиновения.

Я демонстративно шмыгнула носом и перелистнула страницу.

— В момент неумолимо приближающегося экстаза ее тело забилось конвульсиями, а Розамунда поняла, что внутри у нее что-то шевелится. Она поняла, что это шевелится любовь… — со смаком прочитала я, вздохнув и вопросительно посмотрев на генерала. — Она чувствовала, что жестокая реальность вырвала крылья всем бабочкам в ее животе. И теперь они ползают внутри нее тоскливые и грустные, пожирая ее изнутри.

— Да кто это написал? — прорычал генерал, а я посмотрела на него внимательно и перевела взгляд на холодец. По стене пробежала трещина, но я решила умирать так с музыкой.

— Шел по дороге и прижимался к ней своими теплыми губами…. — прочитала я.

— К дороге? — спросил Аврелиан. — Губами к дороге?

— Пыль скрипела на его губах, и он чувствовал, что вот-вот выпрыгнет из штанов от счастья, — смачно продолжала я.

Это была пятнадцатая страница. Стекла угрожающе задрожали, как бы намекая, что пора все это прекратить. Но я знала на что шла.

— Неужели тебе нравятся такие книги! — произнес генерал, будучи явно обо мне лучшего мнения.

— Нет, — вздохнула я, перелистывая страницу. — Но они не нравятся тебе, поэтому у тебя все еще есть выбор. Попробовать холодец или услышать, как граф овладел Розамундой в лесу. Только не говори, что я не предупреждала. Итак, поехали! Моя любовь к тебе — как любимая книга: я всегда хочу в тебя заглянуть! Ты — моя любимая причина держать руку у сердца… и иногда — у штанов, потому что ты вызываешь у меня очень яркие чувства. Граф освободился из оков штанов, как вдруг Розамунда присмотрелась и увидела, как в непролазных дебрях что-то шевелится. И это что-то смотрит на нее. Мне кажется, сказала Розамунда, я его знаю! Мы с ним немного знакомы! Это Альберт! Я его уже видела один раз! Альберт смотрел на нее, а она на Альберта. И наконец, он, видимо, понял, что его заметили, поэтому поднялся.

Я сделала паузу. Ну я же не совсем чудовище, ведь так?

— Но это же бред! — произнес генерал.

— Бред — не бред, но холодец уже скучает, — ответила я.

По стене поползла еще одна трещина, а люстра покачнулась. Как вдруг она сорвалась с потолка и со звоном рухнула прямо на пол. Хорошо, что я предусмотрительно отодвинулась от нее подальше.

— Как ты могла, закричал Альберт, и отвесил Розамунде пощечину. Розамунда схватилась за больной затылок и посмотрела на Альберта глазами полными слез. Ты не посмеешь! Она больше не принадлежит тебе! Закричал граф. Но Альберт уже удалился в сторону поместье. Тише, любимая! Прошептал граф.

— Отставить! — произнес Аврелиан, а на его лице читалась смачная рецензия.

— А! Хотите про «отставить»? Это мой любимый момент. Отставив от себя бокал, Розамунда бросилась к Альберту. «Прости меня!», закричала она. — «Я не хотела тебе изменять!». Она схватила его за лицо, но Альберт оторвал ее руку. Глаза посмотрели друг на друга, и в каждом из них читалось раскаяние. «Я не должен был тебя бросать! Это я виноват!», — произнес Альберт, пылко вставая на колени. И тут Розамунда увидела графа. Он стоял в дверях, мрачнее тучи. «Значит, вот ты как!», — произнес граф, гневно глядя на Альберта и Розамунду. «Я думал — ты моя!», — в голосе графа прозвучала ревность! Розамунда поняла, что он достал свое мужское начало и положил его конец на их отношения. «Между нами с Альбертом все кончено! Мы с ним порвали!», — произнесла она с женской гордостью. — «Мы можем начать все сначала! О, Бертольд!». Ее губы пришли в движение. «Ты хочешь начать все сначала? Ну что ж. Давай! Попробуем начать все сначала!» — произнес Бертольд, целуя ее в губы. Она пылко задышала, глядя на его мускулистые ноги. «Представь себе, бал, ты стоишь в нежно голубом платье, в твоих руках бокал, в ушах бриллианты. Ты выглядишь чарующей феей из сказки. А я просто прошел мимо!»

— Все! Хватит! — услышала я гневный голос. Стул подо мной дернулся, словно хотел убежать. — Съем я твой…

— Холодец, — подсказала я, откладывая книгу и протягивая ему тарелку.

Со свирепым видом, со взглядом, в котором я читала все, что он думает обо мне, Аврелиан взял у меня из рук ложку и мужественно начал есть. Примерно на второй ложке его брови перестали хмурится, а я спрятала улыбку, низко склонив голову.

— А теперь спокойной ночи, — улыбнулась я, забирая книгу и пустую тарелку. — Сладких снов.

Словно в ответ — его взгляд стал мягче, чуть теплее. Он словно почувствовал это, словно в его глазах появилось что-то, что я не видела раньше.

С чувством хорошо выполненного долга я удалилась. Как только я вышла за дверь, то поцеловала обложку книги.

Казалось, жизнь начала потихоньку налаживаться. А вот усталость уже давала о себе знать.

Я дошла до комнаты, ввалилась в нее и стала раздеваться.

За окном уже было темно, а я сладко зевала. Лежа в маленькой ванной, предназначенной явно для тех, чьи ноги равны по длине рукам, я думала о всех событиях этого насыщенного дня.

Стоило закрыть глаза, как перед ними возникал образ… Я втягивала запах носом, вспоминая легкий приятный запах его парфюма. Мне захотелось коснуться рукой его темных волос, глядя ему в глаза, чтобы передать частичку нежности. Я не знала, как описать то, что чувствовала. Это было восхищение им приправленное капелькой сладкой нежности — жалости. И чувство опасности, которое заставляло всегда быть начеку.

— Глупости! — потрясла я головой. — Лучше думай, как обезопасить себя! А то шишка от карниза до сих пор болит!

Я вдруг замерла, словно какая-то нужная мысль, словно бабочка, порхает рядом. И я боюсь ее спугнуть.

— Погоди, — внезапно встрепенулась я.

Внезапная догадка вдруг осенила меня, а я застыла, глядя на полотенце. Казалось, все вокруг замерло, когда я осознавала свою мысль. Да нет же… Да быть такого не может!

Мои чувства к ней — это не просто благодарность или привычка.

Это что-то более глубокое.

Опасное.

Но я женат.

Моя жена — моя семья.

Я никогда не обращал внимания на других женщин, словно мир сомкнулся на одной. Я прислушался к себе, к своим чувствам.

Сейчас я чувствую нежность.

Нежность.

Но не к жене.

Я попытался представить Элеонору. Отголосок чувств коснулся моей души, покрывая ее далекий образ, словно туман.

Я рылся внутри себя, пытаясь отыскать ту самую любовь, которая там должна была быть, под слоем обиды, понимания, раздражения, вины, боли, привязанности…

Сейчас я напоминал ученого, который роется под своими записями, в поисках нужного листа. «Где-то я его видел. Совсем недавно. Он же был! Я помню!».

Но чувства перерывались, но любви не было.

Зато я понял одно.

Я не простил.

Холод, когда я хотел согреться.

Ложь, когда мне нужна была правда.

Не простил отстраненность, когда мне нужна была поддержка. Я ведь никогда ни у кого не просил поддержки. Я привык всегда быть сильным. Но в момент, когда моя жизнь рухнула, я впервые обратился за поддержкой, протянул руку и поймал пустоту. Холодный призрак смотрел на меня глазами жены.

Я осыпал ее драгоценностями, она ни в чем не нуждалась. Я делал для нее все.

Но она не сделала для меня ничего.

Внезапно я в собственной тьме, словно услышал мягкий голос. Я даже не понял, что он сказал, но я обернулся, рыжие локоны в тумане, белое платье и глаза. Словно теплая рука легла поверх моей руки. Я словно услышал голос Эланы. Она смотрела на меня, а я не понимал, что она говорит. Но мне это было неважно. Важна была ее теплая рука, которую я сжимал. И от ее волос шло сияние. Вокруг нее казалось светлее. Я снова чувствовал ее руку, маленькую теплую руку, понимал, что без боя не сдамся, но не хотел отпускать.

Я знаю, что должен остановиться, уйти, уйти от этой мысли. Но она не дает мне покоя.

Я снова поймал себя на том, что хочу снова коснуться ее губ, чтобы понять — что я чувствую? Шевельнется ли что-то внутри, или нет снова?

Это просто дружеское тепло или что-то большее? Я знаю, что нужно найти повод — еще раз, еще один раз, чтобы поцеловать ее, проверить свои ощущения. Может, тогда я разберусь, что это за чувства — нежность, страсть, что-то еще.

Но тут же в голове звучит мой собственный голос — холодный, твердый: «Нет!». И я отбросил мысль. Я не могу. Не должен.

Я сомневаюсь, и в то же время чувствую, как внутри нарастает тепло. От одного звука ее имени. Э-ла-на.

Нежность. И ведь я знаю — если я сделаю это, то все изменится.

И я не уверен, готов ли я к этому.

Но так хочется снова почувствовать ее прикосновение, услышать ее дыхание. Просто еще раз — чтобы понять, что со мной?

Я сжал кулаки, отворачиваюсь, и сердце мое забилось в груди, как безумное. Нежность — это опасная штука.

— Нет! — твердо произнес я.

Это просто слабость. И она пройдет. Сейчас она пройдет. Я знаю, что она пройдет. С чего бы ей не пройти?

— Так, — прошептала я, чтобы успокоиться. — Рассуждаем логически. Если магия так реагирует на его настроение, значит, между ними есть связь? Не так ли? Значит, он как-то, пусть и неосознанно управляет ею? Что-то же дает импульс магии? Дает….

Забыв обо всем на свете, я рисовала на своей коленке невидимые загогулины, которые помогали мне сосредоточиться на мысли.

— А если импульс есть, — продолжала я. — Значит, есть надежда, что магию можно взять под контроль? Поводок остался, значит, его можно потянуть?

Я не смыслила в магии от слова «совсем», но эта странная мысль вдруг показалась мне интересной. Надо будет завтра проверить.

Я решила пока не говорить о своей догадке никому. Лишняя надежда сейчас не нужна. Если вдруг все это окажется неверным, то станет только хуже!

Люди иногда считают, что ложная надежда не повредит, и дарят ее человеку. Они хотят как лучше. Хотят просто выиграть время, чтобы дать возможность человеку найти в себе силы пережить тяжелый момент. Но они не догадываются по последствиях. Когда человек уцепился за эту надежду, когда почти вытащил себя из бездны, и когда вдруг осознает, что на самом деле никакой надежды не было, он просто разжимает пальцы и падает в эту бездну снова.

Такого я допустить не могла!

С этими мыслями я легла спать.

Утро встретило меня прохладой, а я сползла с кровати, надевая свою униформу.

— Доброе утро! — вздохнула я, своему отражению, повязывая белый передник на талии.

Я поспешила из комнаты, направляясь в покои генерала.

— Доброе утро! — произнесла я, видя, что он уже сидит в кресле, а перед ним стоит перевернутая кружка и пустые тарелки.

— Как себя чувствуешь? — улыбнулась я, распахнув шторы и пуская в комнату свет. Я видела, как генерал зажмурился, прикрываясь от солнечных лучей.

— Терпимо, — мрачно бросил он.

— Ну тогда сегодня мы погуляем по коридору, — заметила я. — Устроим забег.

— Я смотрю, у тебя хорошее настроение? — произнес он, а я с удивлением обернулась.

— Да! — кивнула я. — Потому что вчера ты делал успехи. Я очень рада этим успехам. Сегодня мы попробуем их закрепить! Одну минутку. Мне нужно привести коридор в соответствие!

Он смотрел на меня, как на электровеник, со смесью удивления и настороженности.

Я выпорхнула из комнаты, а потом закатала рукава и стала снимать все портреты. Я таскала их в тайную комнату, в которую скоро можно будет заходить только, пропихивая вещи с ноги. Туда же переехали столики, вазы и прочие украшательства, способные прилететь в меня.

Отряхнув руки от пыли, я стала бегать по комнатам, вытаскивая и вставляя возле каждой стул или кресло. Расправив ногой гармошку ковра, я закрыла дверь. И вообще! Тут двери надо закрывать на ключ! Мало ли, что прилетит из комнаты! Зачем столько комнат держать открытыми?

— Бэтти! — позвала я, а потом поняла, что она на кухне.

— А потом скажем ему, что он бегал по дому голый и приставал ко всем! — закивала Бэтти, потирая руки.

Я смотрю, что дворецкий здесь существо мифическое! Проклятие видела, а дворецкого нет!

— Мне нужны ключи от всех комнат. Их нужно закрыть, — попросила я, протягивая руку. — И ключи пока полежат у меня. Ты не против?

— На. Мне же меньше убирать! — Бэтти вручила мне ключи, не отрываясь от разговора. Она потерла ногу об ногу, продолжая придумывать новые сплетни. — Да, быстрее бы в Столицу! А то тут скукота одна…

Я взяла ключи и направилась в коридор, поглядывая на символы на замке и сверяя их с символами на ключах. Закрыв все двери, я вошла в комнату генерала. Он повернул голову в мою сторону, а я опустилась возле его ноги, начиная массировать.

— Будет больно — говори, — шепнула я, тщательно разминая мышцы.

Я сосредоточенно работала, чувствуя в пальцах усталость, а потом подняла глаза, почувствовав пристальный взгляд.

— Что? Больно? — спросила я, а мои руки замерли.

— Нет, продолжай, — кивнул генерал.

Я пожала плечами, продолжая свою работу. Но этот взгляд не давал мне покоя. Я еще раз подняла глаза, снова встречаясь взглядами.

— Что-то не так? — спросила я.

— Нет, все так, — кивнул Аврелиан, а его рука сжала подлокотник кресла. Я с подозрением смотрела на него. И этот взгляд меня тревожил.

— Ну что? Теперь можно осторожно вставать. Сегодня мы дойдем до конца коридора! Вы ходили туда уже или нет? У нас будет две остановки.

— Нет, — произнес генерал, полоснув меня взглядом, когда я попыталась ему помочь подняться. Тяжело опираясь на трость, он сделал шаг, потом второй, а я уже стояла в дверях, придерживая их.

Медленно, стиснув зубы от напряжения, он дошел до меня. Сделав еще два шага, генерал медленно опустился в кресло.

— Болит? — спросила я, глядя на его ногу.

— Не так, — сознался он. — После того, как ты ее разминаешь, боли намного меньше. Но я не чувствую в ней твердости… Словно она вот-вот куда-то провалится.

— О, это нормально! — заметила я, стоя рядом с креслом. — Ей нужно ходить. Я уверена, что уже скоро ты сможешь выйти в сад! И мы будем гулять по саду!

— Я все думаю, — заметил он, растирая колено. — Люди, они такие слабые и хрупкие…

— Да не скажи! — отрицательно помотала я головой. — Люди порой бывают очень сильными. Но у людей есть одно качество, которое не повредит и вам! Люди просто с детства учатся беречь себя. Они знают, что раны на них мгновенно не затягиваются, переломы быстро не срастаются! Вот и вся разница. Тебе нужно просто научиться беречь себя. Вот и все.

Аврелиан со вздохом стал подниматься, а я держала руки на весу, словно страхуя.

— Я вот только одного не понимаю. Ты это делаешь за деньги или потому что действительно хочешь помочь? — спросил он, тяжело опираясь на трость.

— Не буду лукавить. Деньги были бы совсем не лишние, но я люблю эту работу. Я люблю видеть результат. Я действительно чувствую себя счастливой, когда вижу улучшение, — заметила я.

— Ты сказала, — произнес генерал, делая шаг за шагом. — Что деньги были бы совсем не лишние. У тебя какая-то цель?

— Ну, — смутилась я, понимая, что не вижу ничего странного в том, чтобы рассказать ее. — У меня никогда не было дома. Места, которое я могла бы назвать своим. И я хочу насобирать денег и купить одно… поместье! Только не смейтесь!

— Поместье? — спросил Аврелиан. — Но содержать поместье это затратно. Нужен штат слуг, иначе оно развалится, как это…

— Я понимаю, — вздохнула я. — Но я так его хочу… Помнится, у одной бабушки в каталоге я увидела его, что-то внутри мне сказало: «Это — моя судьба!». Я пока не могу выяснить, что это за поместье, но если уж выяснять, то с деньгами на руках. Оно небольшое. Примерно, как это.

Я почувствовала, как мечты уносят меня на светлую лужайку, и едва не зажмурилась от счастья.

— Если я снова смогу нормально ходить, — заметил генерал. — Я куплю тебе это поместье.

— Нет, что ты! — дернулась я, внезапно испугавшись такой щедрости. — Я сама! Не надо мне помогать! Я… я сама!

Я видела удивленный взгляд Аврелиана, словно кто-то впервые отказался от его подарка.

До окна осталось еще пять шагов.

— Не устал? — спросила я, видя стул, который стоит возле окна и ждет.

— Нет, вроде бы, — послышался голос.

Пять шагов были преодолены, а генерал опустился на стул. Я почувствовала, как меня в глазах защипало. Слезы потекли по моему лицу, когда я смотрела на весь проделанный путь.

— Ты почему плачешь? — спросил он, не понимая, что меня распирает от счастья. Мы сделали это! Мы смогли! Это первая победа!

— Прости, — шмыгнула я носом, вытирая слезы. — Я просто так рада… Это такая огромная победа! Ты себе не представляешь!

Я не могла сдержать чувства гордости за него и за себя. Я оперлась на подоконник.

— Разве это победа? — спросил генерал, нахмурив бровь.

— Конечно, — выдохнула я. — Маленькие победы однажды превратятся в одну большую!

И тут я придумала, что я сделаю! Карту побед и целей! А еще надо будет придумать упражнения, в которых нужно ходить. Но так, чтобы еще и назад! Пока что у меня не было никаких идей, но я была уверена, что скоро они появятся!

— Ну хватит, — заметил он, а его рука легла поверх моей руки. — Я так не радуюсь, как ты.

— А стоило бы! — заметила я, глядя на его руку, лежащую поверх моей. — Пока ты не научишься радоваться маленьким победам, ты так и будешь чувствовать себя несчастным.

Мы побыли у окна, а я видела как генерал смотрит на улицу, положив свою руку поверх моей руки.

Обратный путь занял полчаса, но мы никуда не спешили.

— Одну минуту, — выдохнула я, когда генерал медленно присел в кресло. Я вышла из комнаты, бросилась в свою, беря бумагу и перо. Исписанные листы складывались аккуратной стопкой. Я бережно прижала их к груди, неся в комнату генерала. Один листок я отметила звездочками и нарисованным салютом.

— План нашей битвы! — объявила я, беря листики и клея их на обои. — Сначала дойти до окна! Выполнено! Потом дойти до другого конца коридора! Потом подняться и спуститься по лестнице! Потом погулять в саду. Потом дойти до конца сада!

Я клеила бумажки прямо на стену перед самым его носом. В самый низ я приклеила наше первое задание. А остальные стала клеить все выше и выше.

— Ну вот! Начало положено! — улыбнулась я. — У нас есть первая победа. Предлагаю отметить ее.

— Танцем? — мрачно с сарказмом спросил генерал.

Да! Танцем! Как еще заставить его двигаться назад? Танец! Как же я не догадалась!

— Сейчас передыхаешь, а потом будем танцевать, — произнесла я. — У нас теперь каждый вечер танцы!

— Шутишь? — изумился Аврелиан.

— Нет! Я совершенно серьезна! — кивнула я. — Так что мы будем танцевать! Сначала потихонечку. Тебе нужно не только ходить вперед, но и учиться делать шаг назад.

Внезапно в дверь постучали, а я подошла к двери, видя Бэтти, которая прячет свой оберег в декольте.

— Обед, — прошептала она, сгружая мне в руки поднос и бросаясь наутек.

Я внесла обед в комнату и поставила обед на столик, радуясь, что сегодня половина дня прошла без магических эксцессов. Меня так и распирало поделиться своими мыслями с генералом, но потом я прикусила язык.

Рано еще. Надо будет попробовать посмотреть что-то в библиотеке.

Вдруг я сумею что-то отыскать? Но сомневаюсь, что генерал не перерыл библиотеку до меня.

Хотя, возможно, что я увижу что-то, что могло бы подтвердить мои мысли.

— Ешь, — кивнула я, глядя на холодец. — Он нужен, чтобы укреплять мышцы и не только. Он очень полезен. Так что на ближайшее время — он твой лучший друг.

Взгляд мой был полон нежности и уверенности — я говорила не просто о пище, а о чем-то большем, о заботе, о том, что даже в самых простых вещах скрыта сила.

— И ты ешь, — произнес он, протягивая мне вилку.

Я смотрела на нее, а потом на него.

— Я не голодна, — соврала я, вспомнив, что сегодня не завтракала.

— Ешь! — в голосе послышался приказ.

— Я лучше схожу за своей порцией, — улыбнулась я, чувствуя смущение.

Обычно заботу проявляю я, поэтому, когда заботу проявили ко мне, я вдруг расстерялась!

Закончив с обедом, я размяла плечи и снова принялась массировать ногу. Мягко, с осторожностью, я вновь принялась массажировать ногу — пальцы, скользили по коже, возвращая ей ощущение жизни.

— И как ты видишь, чтобы мы танцевали? — с легкой иронией спросил генерал, его голос — глубокий, чуть хрипловатый, как будто он сам не до конца уверен в своих силах. В его глазах — искра сомнения, и я знала, что он чувствует то же, что и я: страх перед новой попыткой, перед возможностью снова потерять равновесие, — перед чем-то, что кажется невозможным.

— Ты опираешься мне на плечи, — начала я, мягко, чтобы не напугать, — и мы медленно, словно две улитки, начинаем двигаться. Я хочу, чтобы ты понял: мы не спешим, сегодня — просто эксперимент. Мы танцуем рядом со столом, чтобы ты мог за него схватиться если что.

Генерал смотрел на меня с легкой настороженностью, его лицо было сосредоточенным, чуть напряженным, словно он боролся со своими сомнениями.

— Мне кажется, это очень глупая затея, — произнес он со скепсисом, голос его звучал как вызов, в нем — и страх, и желание доказать себе, что он может.

Я улыбнулась, и в моих глазах зажглась искра уверенности.

— А мне кажется, что танцы — отличный способ давать нагрузку на ногу, — ответила я, протягивая ему руку.

Аврелиан посмотрел на мою руку, с легким вопросом в глазах, а затем взял трость и медленно встал. Его движения были плавными, будто он боялся нарушить что-то важное, что-то очень хрупкое.

— Идем к столу, — пригласила я, поглядывая на люстру, которая мягко освещала комнату золотистым светом. — Так, прислоняем трость к столу и опираемся на меня. Нет, не так. Именно опираемся на плечи!

Я почувствовала, как тяжелые руки легли мне на плечи — словно груз, который нужно нести с осторожностью, чтобы не сломать. Внутри заиграли смешанные чувства: и ответственность, и теплота, и легкое волнение.

— Шаг вперед у тебя, шаг назад у меня с левой ноги… — произнесла я, глядя на наши ноги. Я медленно шагнула, чувствуя, как тяжесть вдавила меня в пол. Генерал оторвал ногу от пола и с усилием шагнул на меня.

— Отлично! — улыбнулась я, ощущая, что внутри что-то сжимается и разжимается одновременно. — Чувствуешь? Тяжело, да? Но ничего — прорвемся! Теперь приставляем вторую ногу…

— Прорвемся! — Теперь приставляем вторую ногу…

Когда его вес полностью перенесся на больную ногу, я словно ощутила, как он вкладывает в это все свои силы, всю свою волю. Его руки, тяжелые и уверенные, сжали мои плечи чуть сильнее. Он не хотел причинять мне боль, а я не хотела ее показывать.

— Ничего, ничего, — шептала я. — Теперь шаг назад…

Мы сделали три движения, и тут я почувствовала, как он теряет равновесие….

Мощное тело накренилось, и я почувствовала, как напряжение в воздухе нарастает. Я подхватила генерала, пытаясь удержать.

Внезапно, словно разряд молнии в тишине, он резко уперся рукой в стол, а свободной рукой прижал меня к себе. Его дыхание стало тяжелым, горячим, и я почувствовала выдох — теплый, влажный — на своей шее.

— Почти, — прошептала я, чувствуя его страх и усталость. — Почти получилось. Тяжело?

Голос генерала прозвучал чуть хрипло, словно он боролся с эмоциями, с болью и с собой.

— Да, — сглотнул он, и я заметила, как его рука чуть дрогнула, когда он попытался оторвать ладонь от столешницы.

— Ну, на сегодня танцев пока достаточно, — сказала я мягко, чувствуя, как сердце бьется в груди, — каждый день будем добавлять по одному шагу.

Я потянулась за тростью, чтобы передать ее генералу, но в этот момент наши взгляды пересеклись. И вдруг — эта мгновенная, незримая искра, что будто пробежала по коже. Сердце забилось гулко, сильнее, чем обычно. Я почувствовала, как мороз пробежал по спине. Я почувствовала в этом что-то тайное, почти запретное.

Я знала, что иногда забота умеет творить чудеса. Но у заботы были и острые грани.

Иногда капелька заботы и участия способны были найти в душе человека неожиданный отклик. Особенно, если раньше он был ее лишен. Как сиделка, я знала, что пациенты быстро привязывались к тем, кто начинал о них заботиться. Для сиделки это всего лишь работа быть безгранично доброй, милосердной и поддерживающей. Но пациенты быстро переставали чувствовать эту грань. И начинали отвечать настоящими чувствами.

Но вот что самое страшное. Я впервые внутренне нарушила кодекс, чувствуя к пациенту то, чего чувствовать не должна. Это было больше, чем милосердие и желание помочь. И это чувство меня пугало.

Я думала, как сказать ему мягко о том, что мы не должны так сильно сближаться, что это неправильно…

«Это я во всем виновата. Это я дала ему повод!», — мысленно уколола себя. — 'Я его поцеловала. Этого оказалось достаточно, чтобы он стал проявлять ко мне чувства, которых между сиделкой и пациентом быть не должно.

Я высвободилась, вежливо улыбаясь.

— У вас получается! — заметила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ободряюще.

Время словно остановилось, и только дыхание, тепло его тела и тихий шепот моих волнений создавали вокруг нас невидимый кокон. Я чувствовала его тепло, его дыхание — и в этой мгновенной тишине казалось, что никто и ничто не может помешать нам.

Однажды я унесу этот момент в своем сердце, навсегда покидая этот дом, чтобы помочь кому-то еще. И к тому моменту, я надеюсь, у Аврелиана все будет хорошо.

Но вдруг, словно взрыв, дверь распахнулась с неожиданной силой. В комнату вошла Элеонора. Ее фигура — изящная, сдержанная, в элегантном платье, — словно сразу же разрезала пространство между нами. Ее глаза, яркие и острые, мгновенно зажглись удивлением, трепетом, а может, и легким шоком.

«А че это вы тут делаете?», — гнусаво, подражая герою какого-то забытого фильма, спросил мой внутренний голос.

Я почувствовала, как сердце сжалось в груди, словно кто-то затянул тугую петлю.

Внутренне я зажмурилась — не потому, что боялась, а потому, что вся моя душа напряглась, словно натянутая струна.

Взгляд Элеоноры остановился на нас, и я заметила, как ее глаза мельком скользнули по моему лицу, по переметнулись на генерала.

В её взгляде — смесь удивления и внутреннего смятения. Казалось, она хочет сказать что-то, но губы сжаты, словно она сдерживает внутри себя бурю. Все эти чувства проходили по ее лицу, будто тень, скользящая по поверхности спокойствия.

Я почувствовала, как в меня закрадывается желание оправдаться, объяснить, что всё — просто случайность, что мы только учимся ходить, что это просто очередной этап реабилитации, но слова застряли в горле. Вместо этого я лишь чуть приподняла подбородок, стараясь сохранить спокойствие.

Элеонора сделала шаг вперед, и ее глаза оставались неподвижными, словно она пытается понять, что именно происходит, что скрыто за этим мгновением.

Она остановилась в нескольких шагах, словно не решаясь приблизиться, и мягко, и с легким оттенком холодка в голосе, произнесла:

— Простите, я не хотела прервать… — её взгляд пронзал меня, и я почувствовала, как внутри все сжалось. — Просто вдруг почувствовала, что мне нужно проверить, всё ли в порядке.

— Пока все в порядке, — спокойно ответила я. — Сейчас мы учимся делать шаги без трости. Вы можете поприсутствовать, если вам это интересно. Несколько шагов вдоль стола вперед. И несколько шагов назад.

Я вложила в свой голос столько спокойствия, что лицо Элеоноры изменилось. В глазах еще осталась искорка подозрения, но мое спокойствие заставило ее вежливо улыбнуться.

Взгляд Элеоноры все еще был проницателен, и я знала — эта сцена еще не закончена. Внутри же я продолжала держать себя в руках, надеясь, что мой внешний холод и спокойствие скроют всю бурю чувств, бушующую в душе.

— О! — заметила Элеонора, глядя на мужа, словно впервые увидела его в новом свете, и в ее глазах зажглась искра любопытства, смешанная с легким оттенком иронии. — Получается?

— Как видишь, — произнес генерал.

Я кивнула, словно отвечая на её невысказанный вопрос, и мягко добавила:

— Да, — чуть улыбнувшись, — мы сегодня только начали это упражнение.

Внутри меня закипали чувства, и я сознательно выбирала холод и спокойствие, чтобы скрыть волну смятения и тревоги. В моем голосе звучала твердость, профессиональный нейтралитет, чтобы стереть любое ощущение уязвимости или тревоги. Если бы она услышала в моем тоне хоть искру волнения, заметила бы дрожь в голосе или увидела тень в моих глазах, — всё стало бы ясно.

Сейчас будет скандал! Точно будет!

Но, казалось, она и не собиралась скандалить.

Внутренне я гадала, догадалась ли она — и, быть может, догадалась. Но сцен ревности Элеонора не закатывала. В ее взгляде, в тонких линиях лица — холодное спокойствие, чуть заметная игра лицемерия, словно она подавляла внутренний шторм.

Я подняла руку, протянула генералу трость — его рука легко, почти без усилия, отпустила меня, и он направился к креслу, словно уставший путник, ищущий тень в жаркий день.

В это мгновение я увидела, как глаза Элеоноры следили за его движением, как тонкая ниточка подозрения проскользнула в них.

— Дорогой, — улыбнулась она, вынимая из сумки небольшой флакон, — я спешила к тебе, чтобы привезти вот это!

Ее голос звучал мягко, искренне и в нем таилась скрытая надежда. Я остановилась, чтобы рассмотреть её лицо, и внутренне почувствовала, как тревога опутывает меня словно паутина.

— Что это? — спросил генерал, глядя на флакон. Его голос прозвучал чуть более настороженно.

— То, что тебе поможет! — расцветая улыбкой ответила Элеонора, и в ее глазах я заметила искру уверенности, будто она уже представила, как этот маленький сосуд изменит их судьбу. — Ректор магической Академии разработал для тебя зелье. Он нашел какой-то старинный рецепт, и сегодня с утра связался со мной. Он сказал, что оно должно помочь…

Я смотрела на флакон, который Элеонора вложила в руки мужа, и внутри меня зашевелилось смятение. А вдруг это яд? Или, наоборот, настоящее зелье, способное вернуть генералу драконью сущность?

Капелька янтарной жидкости сверкала в свете лампы, словно магический артефакт, и я ощущала, как сердце бьется чаще.

Что, если это — ловушка? Или же — надежда?

Внутри я чувствовала смятение, и каждая клетка тела говорила мне: будь осторожна.

Я задержала дыхание, глядя на флакон, словно он мог скрывать в себе нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Внутри меня бушевали противоречивые чувства — страх и надежда, сомнение и желание поверить.

Мысленно я представляла, как капля этого зелья может изменить всё — перевернуть судьбу, избавить от боли или, наоборот, привести к опасности, о которой я и подумать не могла.

Элеонора улыбалась, ее глаза горели, как будто она уже увидела финал этой игры. В ее взгляде я уловила искру опасной уверенности, и вдруг поняла — она верит в это без остатка. А я? Я вот, например, уверенности не чувствовала.

Аврелиан принял из рук жены флакон. Казалось, стекло было прохладным, гладким, словно обещание. Я подошла ближе, пытаясь понять — яд ли это, или спасение.

— Вы уверены, что это поможет? — тихо спросила я, голос дрожал чуть заметно.

— Я доверяю ректору, — ответила Элеонора, — и его интуиции и опыту. Он много лет занимается магическими рецептами, и он не стал бы рисковать своей репутацией.

Сейчас я хотела быть экстрасенсом, чтобы узнать наверняка, что скрыто за этой хрупкой оболочкой стекла.

Элеонора вскинула брови, улыбнулась чуть шире, и в ее взгляде я заметила искру решимости.

Я чувствовала, как внутри разгорается неясное ощущение опасности. В голове мелькали мысли: а что, если она предлагает мужу яд? А что, если это хитрая ловушка, и он сейчас держит в руках свою смерть?

— Пей, любовь моя, — улыбнулась Элеонора

Мой разум метался: а что, если это яд? А что, если это хитрое оружие, спрятанное под видом лекарства? Внутри всё путалось — надежда и ужас, вера и предчувствие катастрофы.

В памяти всплыли её слова, её мечты о смерти мужа, шепот о том, как он исчезнет из жизни навсегда. В этот миг я почувствовала, как тревога превращается в острый холод, сковывающий сердце.

Генерал открыл флакон.

Красивая пробка легла на стол, и в свете лампы она казалась крошечной, хрупкой, словно последняя надежда, которую можно разбить одним движением.

Я чуть поджала губы, словно сдерживая крик тревоги, и внутренне сжалась, будто оказалась между двух огней. Внутри все противоречило друг другу: желание верить, что это лекарство, и страх, что тут кроется опасность.

Я не могла сказать Аврелиану о возможных планах жены. Магическая клятва убила бы меня на месте. Вся моя внутренняя борьба — между правдой и ложью, между долгом и страхом — застыла в горле.

И тут я не выдержала.

— Я бы, наверное, проверила бы его, для начала, — произнесла я, стараясь говорить как можно более профессиональным и спокойным голосом, хотя внутри костер опасений разгорался всё ярче. — Среди зелий бывает много неудачных.

Мои слова были адресованы не Элеоноре, а генералу, который смотрел на флакон, словно он мог уже почувствовать яд, таящийся внутри. Он внимательно посмотрел на жену, и я заметила, как его глаза чуть сузились, словно он пытался найти ответ в ее глазах.

— У меня уже были случаи в практике, когда, казалось бы, безопасное зелье чуть не становилось убийцей, — пояснила я, делая паузу, чтобы подчеркнуть важность слов. — И, поскольку это зелье — скорее, экспериментальное, не мог бы сам его создатель, ректор, присутствовать при его… эм… употреблении? Чтобы в случае чего оказать помощь?

В этот момент я заметила, как Аврелиан подносит флакон к губам. Я сглотнула, чувствуя, как напряжение растекается по телу, будто я стою на грани — и в любой момент может случиться что-то ужасное.

Не успела я придумать хоть одну вескую причину, чтобы генерал не сделал глоток, как он, немедля, осушил флакон и поставил его на стол.

Я застыла на месте, не сводя взгляда с пустого флакона, словно он мог внезапно ожить, раскрыться и рассказать всю правду. В груди заструилась слабость, будто вся моя энергия убывала через тонкую щель, оставляя меня уязвимой и бессильной.

— Ничего не поменялось, — тихо произнес генерал, его голос звучал ровно и спокойно, но внутри я почувствовала, как дрожь волнения пробежала по его тону.

Взгляд Элеоноры был прикован к мужу,

— Точно? — спросила она, чуть наклонив голову, словно пытаясь услышать ответ из самой души мужа. — Я сейчас же поеду к ректору и выясню, что не так.

Она повернулась, словно тень, и вышла из комнаты, оставляя меня одну с этим смертельным туманом тревоги, что заполнял пространство.

Мои глаза бегали по лицу генерала, выискивая мельчайшие признаки опасности: чуть сжатые губы, бледность лица… Но он всегда немного бледен…. В его взгляде — усталость, но она могла быть лишь следствием пережитых нагрузок и напряжения.

Внутри нарастала тревога, словно в груди разгорается пламя, и я понимала: если я не сделаю что-то сейчас — я потеряю его навсегда.

Я почувствовала, как эта мысль пронзает меня насквозь.

«Нет. Я не хочу его терять… Не хочу…», — медленно шептало что-то внутри меня. — «Только не его…»

Если это был яд, то я себя никогда не прощу! Никогда!

Эта мысль меня обожгла. Я стояла на расстоянии трех шагов от него, в этот момент я чувствовала, словно моя душа вылетает из меня и обнимает его.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я, заглядывая ему в глаза.

— И ты туда же? — насмешливо произнес Аврелиан. — Я не чувствую никаких изменений.

«Черт! Я же не про улучшение!», — скрипнула я зубами.

А если что-то случится? Если он прямо сейчас упадет? Что я буду делать? Наберу скорую? А успеет ли он?

Я шумно вздохнула, понимая, что меня начинает потряхивать. «Нет! Нельзя было давать ему это пить!», — пронеслось в голове.

Я сжала кулаки. Если бы я могла набрать по зеркалу ректора. Но я знаю, как с ним связаться! Я вообще по зеркалу только скорую вызывать умею!

— Если вдруг что-то изменится, говори сразу, — прошептала я, чувствуя, как напряжение внутри сворачивается в тугой узел.

Время шло. Приклеенные часы на каминной полке тикали. Минута, вторая, третья. Я ждала, холодея от ужаса. Где-то на минуте десятой я почувствовала облегчение. Ну, тут было два варианта. Либо это действительно был не яд. Либо…

«А если это не моментальный яд?», — обожгла меня мысль. — «Что если станет хуже через час? Или даже через несколько часов?».

Про яды я знала достаточно. Одну старушку пытались отравить раз восемь. И каждый раз я умудрялась вытаскивать ее за шкирку с того момента, когда она уже с родственниками покойными здоровалась.

И не потому, что я горячо любила ее. Просто иногда сиделку нанимают исключительно для того, чтобы свалить на нее всю вину!

Я вспомнила лица «безутешных» родственников, когда вместо рыдающей меня и хладного трупа в шелковой ночной рубашке, они увидели вполне себе бодренькую бабушку, пьющую утренний чай. Эти лица можно было разобрать на мемы. Родственники быстро утешились, решив «побезутешаться» в другой раз.

Но «побезутешаться» им не удалось. Бабушка опередила их и отравила всех на своем юбилее.

— Ты как себя чувствуешь? — прошептала я, с тревогой.

— Ты спрашивала это минут пятнадцать назад, — заметил генерал.

Я понимала, что сейчас я медленно превращаюсь в варана, который после ядовитого укуса ходит по пятам за своими жертвами, с надеждой заглядывают им в глаза, терпеливо ожидая, когда жертва отбросит копыта ему на ужин! Операция «Варан» начинается!

Прошло уже два часа, я не покидала комнаты, внимательно всматриваясь в генерала.

— Что-то случилось? — с подозрением спросил Аврелиан.

— Нет, нет, — улыбнулась я. — Все в порядке! Все в полном порядке!

А внутри все вопило: «Нихрена не в порядке! Вот точно ни хрена не в порядке!».

Я понимала, что столь пристальное внимание вызывает подозрения, но я понимала, что по закону подлости, стоит мне куда-то отойти буквально на минуточку, как случится непоправимое.

— Я, наверное, сделаю в комнате уборку! — кивнула я, проводя рукой по столу. А то тут столько пыли собралось! Бэтти, видимо, здесь давно не убирала… Апчху!'

Нет, а что? Уборка — это хороший предлог остаться здесь подольше. И пусть яд, если он есть, ждет своего часа. А я — буду рядом. И буду наблюдать. И, в случае чего, постараюсь принять меры.

Только сейчас нужно сбегать за ведром и тряпкой.

— Я сейчас вернусь! — бодренько произнесла я.

— Можешь добавить «никуда не уходи»! — усмехнулся генерал.

Я бросилась пулей в коридор, пытаясь найти кладовую. Благо, все богатые дома строились по одному и тому же принципу, поэтому ориентироваться в них было несложно. И я достала из кармана гремящую связку ключей, выбирая подбирая. Руки дрожали, я поглядывала на приоткрытую дверь комнаты. Дверь поддалась, а я схватила оттуда ведро, швабру и тряпку, наспех закрывая замок. Потом решила быстренько добежать до своей комнаты и взять из сумки набор универсальных противоядий. Несколько флаконов и порошков перекочевало мне в карман передника.

Я шла по коридору быстрым шагом, боясь, что передо мной сейчас откроется жуткая картина. «Да ладно тебе! Тебя не было…. эм… пять минут! Ну, ладно, шесть! Вот! Шесть минут!».

Я вошла в комнату, видя, что генерал сидит в кресле, а глаза его закрыты.

— Эй! — дернулась я, выронив ведро себе под ноги. — Только не это!

Я бросилась к генералу, в ужасе замирая на пару мгновений, чтобы осознать! Я была права! Я действительно была права! Во флаконе — яд!

Я чувствовала, как сердце колотится в груди, словно вот-вот вырвется наружу. Волнение сковывало каждое движение, и даже такое простое действие, как открыть крышку противоядия, казалось невероятно тяжёлым.

Я была на грани паники! Моё дыхание было прерывистым!

Я уже поднесла горлышко флакона к губам генерала, чтобы всыпать порошок ему в рот.

Но вдруг, Аврелиан дернулся и открыл глаза. Его взгляд мгновенно наполнился изумлением, и я почувствовала, как внутри меня сжалось что-то холодное и тревожное.

— Что такое? — сонно спросил он.

В его голосе слышалась не только усталость, но и лёгкое недоумение, как будто он только что проснулся и ещё не до конца понял, где находится и пытался собраться с мыслям

Его брови слегка нахмурились, мимолетное недоумение сменилось лёгким беспокойством.

Шумно вздохнув, генерал протёр глаза.

В моём сердце зашевелились противоречивые чувства: с одной стороны, тревога, что я могла его расстроить или напугать, с другой — желание остаться незамеченной, скрыть своё волнение.

Я тут же спрятала порошок в карман, чувствуя, Странное ощущение — как будто я была на грани откровения, но тут же поспешила его скрыть.

— Который час? — хрипловато поинтересовался он, поглядывая на приклеенные к каминной полке часы.

Внутри меня зашевелилось тревожное чувство — мне нужно было понять, насколько мы близки к опасности.

— Полвторого, — ответила я, делая вид, что ничего не случилось. Мое сердце все еще бешено колотилось, и я чувствовала, как внутри нарастает волнение и тревога. Я старалась казаться спокойной, но в глубине души знала, что все не так просто.

— Я просто переволновалась… — добавила я, делая вид, что это всего лишь обычное переживание.

Мое сердце все еще колотилось как бешеное.

— А вдруг вы… — я запнулась, пытаясь подобрать слова, — вдруг что-то случилось, а я этого не заметила? Вдруг вы…

— Что? Вдруг? — он посмотрел на меня с легким недоумением, его брови чуть поднялись, и я почувствовала, как мои щёки вспыхнули от смущения, — Ну, как бы это назвать? Ушли здороваться за руку с прапрапрадедушкой… — моя речь запуталась, и я почувствовала, как во мне борются чувства: страх, стыд, желание объяснить свой внезапный порыв.

Генерал внимательно слушал, его взгляд становился всё более сосредоточенным, и я заметила, как смягчилось его лицо.

— Не понимаю, при чём тут мой прапрапрадедушка Амбер? — спросил он спокойным голосом, но в нём чувствовалось лёгкое удивление. — Полагаю, он сейчас в родовом замке. Если не в столице. Но в столице он бывает редко. Только по делам.

Мои мысли снова закрутились — путешествия покойного прапрапрапрадедушки из родового замка в Столицу по его покойным делам казались мне довольно странными и даже фантастическими. Внутри меня зашевелились смешанные чувства: любопытство, трепет, лёгкое опасение.

— А он что? Жив? — робко спросила я.

— Да, — прищурился генерал, и в его глазах появился оттенок подозрения. Внутри меня возникло чувство облегчения, смешанное с лёгкой тревогой.

— А! — протянула я, и мой голос чуть заметно дрогнул.

Ну да, я и забыла, что он — дракон, а драконы живут на зависть всем. Небось, еще и выглядит явно не стариком. Внутри меня зазвучал голос, смешанный с восхищением и легкой завистью.

— Просто испугалась, что зелье, которое приготовил ректор, — осторожно начала я, — может быть испорчено… Оно же все-таки экспериментальное! Никто не гарантирует ни результат, ни качество.

Сказать, что я была удивлена — не сказать ничего. Но, может, яд совсем медленный? Такие тоже бывают. Правда, мне еще не попадались. Но я про них читала.

Ни одна горничная не протирает пыль столько раз подряд. И уж тем более, ни одна из них столько раз не моет пол.

— Ты уже мыла четыре раза, — заметил Аврелиан. — Зачем еще?

— Как зачем? — спросила я, выжимая тряпку и снова с тревогой поглядывая на его лицо. — Чистота — залог здоровья! А ты тут сидишь и пылью дышишь!

Черные брови поднялись вверх.

— Может, не надо? — спросил генерал, видя, как я ползаю с тряпкой по полу и требую поднимать ноги.

Пол уже блестел чистотой, словно светился изнутри, — так же сияли подоконники и все поверхности. Я мыла огромное окно, поглядывая на генерала с подозрением, а он смотрел на меня с тем же выражением.

Прошло почти пять часов с тех пор, как он выпил зелье, и я всё ещё оставалась настороже. Я когда-то читала про яды. И максимальный срок, когда можно выдохнуть с облегчением и воздать хвалу высшим силам, составлял сутки.

Внутри меня застыла тревога: вдруг что-то пойдет не так, и я должна быть готова к любой ситуации.

Я мыла огромное окно, поглядывая на генерала с подозрением. Он тоже смотрел на меня с подозрением. С момента, когда он выпил зелье прошло уже почти пять часов. Но я не теряла бдительности.

Мы походили еще немного, а потом направились в спальню, где я терпеливо отвернувшись, ждала, когда он переоденется.

«А если ему станет плохо ночью!», — пронеслась в голове мысль.

Я устроилась в кресле, видя, как генерал вышел из ванной с мокрыми волосами и стал тщательно складывать одежду.

— Можешь идти спать, — произнес он, видя как я душераздирающе зеваю.

— Нет, я спать не хочу. Я зеваю, чтобы ты побыстрее уснул, — улыбнулась я.

На меня смотрели с подозрением. Я тоже смотрела с подозрением.

Устроившись на подушках, генерал вздохнул. Он лежал, закрыв глаза, а я сидела и всматривалась в него. Сегодня у него был тяжелый день. Но главное, чтобы не последний.

Премия «Почетный варан» уже была присвоена мне. И я еще удивляюсь, что вараны не стучатся ко мне с просьбами дать им пару уроков.

Мои глаза закрывались, а по мою душу явился сон. Я придремала, устроившись в кресле. Вот если бы меня кто-то спросил, что самое сложное в моей профессии? Я бы ответила — спать в кресле возле кровати.

Мои глаза медленно закрывались, и я почувствовала, как мягкая дрема окутывает меня, словно тёплый плед. Мне казалось, что я уже погружаюсь в сладкий сон, когда вдруг что-то дернуло меня — и я резко открыла глаза, словно пробудилась от снов, наполненных тревогой и ожиданием.

Я напряглась, прислушалась — сердце забилось сильнее, кровь застучала в висках.

В комнате было слишком тихо.

Пары секунд хватило, чтобы перепугаться до седых волос.

В голове пронеслась волна паники. Я присмотрелась к генералу, и вдруг внутри всё сжалось: он не шевелился.

Тело казалось неподвижным, словно мраморная статуя, и в его спокойном лице не было ни намека на дыхание. Секунда, вторая, третья… Я отмеряла время ударами сердца, которое будто взвешивало каждую мою мысль, каждое движение, укоряя меня за каждую секунду бездействия.

Мелькнула тревожная мысль — а что, если он умер? Медленно, осторожно, словно боясь узнать ответ на свой вопрос, я протянула руку и аккуратно взяла его запястье… Внутри меня зашевелилась надежда, и одновременно — страх.

«Вроде стучит…» — прошептала я.

Но меня сбивал ритм собственного сердца.

Я склонялась к генералу, чтобы услышать дыхание, и мне пришлось наклониться так низко, что почувствовала, как мои волосы спадают вниз, едва ли не щекочут его лицо.

Мне казалось, что даже тишина вокруг сейчас стала слишком громкой, будто сама ночь затаила дыхание.

В каждом вдохе — тихий, едва уловимый шелест воздуха, в каждом выдохе — почти незаметное движение его груди.

Вдруг раздался тихий голос: «Что случилось?» — и в тот момент, когда я вздрогнула, генерал открыл глаза. Я отпрянула. Его взгляд был сонным и крайне озадаченным.

— А… — растерянно прошептала я, не зная, что сказать. — Н-н-ничего! Я просто проверяю… — я заикалась, ощущая, как сердце гулко колотится в груди. — Профессиональное! Каждую ночь — проверка. А вдруг что-то случится?

Генерал посмотрел на меня, его глаза медленно принимали выражение, которое было ироничным, и усталым одновременно.

— А что должно случиться? — спросил он тихо, чуть усмехаясь. — Боишься, что я умру во сне, как какая-то бабушка?

Я вздохнула, чувствуя, как внутри всё сжалось от волнения.

— Всякое бывает! — твердо сказала я. — Тем более, что сегодня ты выпил зелье. А вдруг аллергия? У моей бабушки на обычное… эм лекарство от желудка чуть сердце не встало!

Мы смотрели друг другу в глаза, и в тишине между словами звучала какая-то неназванная тревога.

— Иди, спи, — почти ласково произнес генерал, его голос стал мягче, как у старого друга. — Я честно постараюсь дожить до утра. Предвестников смерти я пока не ощущаю. Как начну ощущать, ты узнаешь об этом первой. Спи.

Я взглянула на часы — было два часа ночи. Тёмное, безмолвное время, когда даже ночные шорохи кажутся громче.

— Нет, я здесь посижу, — кивнула я, пытаясь найти в себе силы устроиться поудобнее и чутко придремать, словно в старом автобусе дальнего следования, где каждая остановка — редкий шанс сходить в туалет!

Генерал закрыл глаза и отвернулся, словно пытаясь скрыть свою усталость или себя от посторонних взглядов.

Я тоже чуть задремала, чувствуя, как сон мягко накрывает меня, как тёплый плед. Но вдруг, словно кто-то протянул к мне невидимую ниточку тревоги, я проснулась — и сердце снова забилось быстрее.

Осторожно, чтобы не разбудить его, я встала с кресла, медленно обошла огромную кровать и присела на мягкую перину, приближаясь своей рукой к его руке. В тот момент, когда я собралась прикоснуться, рука его вдруг сжалась — и я отпрянула, с облегчением выдыхая.

— Живой, — прошептала я, возвращаясь в кресло. — Живой…

Я продолжила свою «варанью» вахту, снова погружаясь в зыбкую дремоту. Спина затекла, шея болела, но сиделки на то сиделки, чтобы научиться спать сидя!

Я снова проснулась от собственной тревоги.

Внутри всё ещё бушевали чувства: страх, надежда, тревога. В этот момент казалось, что даже тень сгустилась и стала тяжелее — и я понимала, что эта ночь может принести нечто большее, чем просто сон.

Аврелиан спал. Лунный свет падал на бледное спящее лицо генерала. Сейчас в таинственном лунном свете лицо со шрамом оно казалось таким красивым. Этот шрам вызвал у меня такую бурю чувств: от нежности и желания прикоснуться к нему до восхищения мужеством и… желания.

Я сглотнула и осмотрелась, словно кто-то мог подслушивать мои мысли. Я успокоила себя тем, что магия до такого еще не дошла. Может, дойдет лет через двести — триста, только я уже этого не застану.

От собственных мыслей я покраснела и смутилась, отводя глаза в сторону.

Вздохнув, я понимала, что даже в своих мыслях зашла слишком далеко. Генерал женат. Пусть на сволочи, но женат! И я не имею право маленьким клинышком вбиваться в его брак.

Эта мысль меня огорчила.

Но еще больше огорчила другая мысль.

Я понимала, что происходит между нами. Тот, кто оказался в темноте отчаяния невольно откликнется сердцем на любую помощь. Ведь иногда малейшая доброта, забота и понимание или даже их иллюзия, находят яркий отклик в сердце того, кому они так нужны. И многие сиделки этим пользовались, выходя замуж за стареньких доверчивых аристократов.

Я поджала ноги, думая о том, что сиделка — это заменитель. Заменитель близкого человека, который не в силах ухаживать за больным. Это человек, который за деньги должен стать терпеливым ангелом для того, кто нуждается в помощи. Когда близкий отказывается и не может, его заменяет сиделка. Она — исполняющая обязанности матери, сестры, дочери, тетушки, жены. И поэтому многие перекладывают на сиделку те самые чувства, которые испытывают к родственнице. На время болезни сиделка становится самым близким человеком на свете. И сейчас генерал видит во мне не меня, а призрак его жены, которая должна была быть рядом в трудную минуту.

Я поджала губы, вздохнула, устроилась поудобнее, разогнала грустные мысли и снова придремала, чтобы проснуться от тревоги.

Осторожно подходя к генералу, я склонилась, прислушиваясь к его дыханию.

— Попалась! — послышался внезапный голос Аврелиана.

Меня резко дернули на кровать и прижали к мягким подушкам. Я даже не сразу поняла, что произошло — всё произошло так быстро, словно тень, скользнула по стенам. И только когда я оказалась среди теплых, уютных подушек, я вдруг осознала, что меня держат крепко, почти как в ловушке.

Аврелиан.

Его глаза блестели в полумраке, и в его взгляде таилась некая загадка, смесь силы и уязвимости, страсти и холода. Он заметил моё замешательство, его брови слегка приподнялись, а голос его прозвучал низко, терпеливо, с оттенком недоумения:

— Ты мне скажешь, что тебя так тревожит?

Я почувствовала укол тревоги — тонкий, холодный, как игла, — и вдруг ощутила, как рука его прижала мою руку, словно он хотел утешить или, наоборот, понять.

— Я же сказала, — прошептала я, чувствуя, как сердце колотится в груди, — меня тревожит зелье. Я переживаю, что ректор мог ошибиться… Ну, мало ли? Старость и все такое… Маразм — плохой советчик, — я сделала паузу, стараясь скрыть дрожь в голосе. — К тому же, есть индивидуальная непереносимость, и на каждого зелье действует по-разному…

Аврелиан внимательно вслушивался, его лицо было сосредоточенным, а длинные волосы, чуть растрепанные, скользнули по моей щеке. Его взгляд — такой глубокий, что казалось, он пытается заглянуть мне в самую душу.

— Это всё? — спросил он, чуть хмурясь, и его губы тронула тонкая улыбка. — Точно всё?

Я сглотнула, чувствуя, как у меня поднимается волна волнения.

— А что ещё может быть? — тихо произнесла я, стараясь звучать уверенно, хотя внутри всё сжималось от неясного страха.

— Да так, ничего, — проворчал генерал.

— А ваши родные знают о том, что с вами случилось? — спросила я. — Я имею в виду родители и…

— Знают, — произнес он таким голосом, словно вознамерился поставить точку в разговоре.

— И они… — прошептала я.

— Я запретил им близко ко мне подходить. После того, как меня пыталась осмотреть бабушка Вивьен, и когда магия чуть не убила ее, я решил, что это — последняя капля. И будет намного лучше, если они будут держаться от меня подальше, — с горечью произнес Аврелиан.

— А письма? — спросила я с надеждой. — Они хоть пишут?

— Каждый день, — произнес Аврелиан, а в его голосе послышалась горечь. — Я опасен не только для чужих. Я опасен для всех. Даже для самых близких и дорогих мне людей. Поэтому — только письма.

В комнате повисла тишина, и вдруг послышался его ворчливый голос:

— Ладно. Будешь спать рядом. Тогда первая узнаешь, если со мной что-то случится. Будешь бить тревогу, как только я перестану сопеть тебе в затылок!

Я попыталась встать, но тяжелая рука сверху неумолимо удерживала меня на подушках.

— Так нельзя, — прошептала я, чувствуя, как тревога и желание борются внутри меня.

— Можно, — прохрипел он, и его голос звучал чуть ворчливо, чуть с намеком на иронию.

— Нет, так нельзя, — повторила я, пытаясь вырваться из его объятий.

Мне не хотелось вставать. Нет, ужасно не хотелось. Внутри бушевали противоречия: с одной стороны, профессионализм и здравый смысл, с другой — необъяснимое желание прижаться к нему, почувствовать тепло его тела, услышать биение его сердца.

Я стиснула зубы, ощущая, как профессиональный холод постепенно уступает место внутренней слабости. Щеки пылали, словно я могла сгореть от стыда, а взгляд мой затерялся в потолке.

И ведь нужно было просто встать, извиниться и уйти. Вернуться в кресло, оставить всё как есть. Но я чувствовала, как тепло его тела, шелест дыхания и его желание окутывают меня, словно флисовый плед, и знала, что такой момент может никогда не повториться. Никогда.

Я повернулась лицом к Аврелиану, вглядываясь в его глаза — в эти загадочные, глубокие бездны, где скрывались не только страсть, но и целая вселенная чувств, которую мне так хотелось понять.

И вдруг в памяти пронеслась строчка:

— «Я люблю, не нуждаясь в ответном чувстве!» — и я даже не помнила, кто её написал. Остался лишь обрывок, как нежное эхо, звучащее внутри меня.

Я мысленно прошептала ему:

«Не волнуйся… Ты никогда не узнаешь, что я чувствую на самом деле.»

И от внутренней боли у меня свело горло. Пришлось стиснуть зубы, чтобы побороть этот спазм.

В этот момент я ощущала, как между нами зарождается что-то непостижимое, необъяснимое, — что-то, что может изменить всё. Или разрушить. И сердце моё билось в такт с этим тихим, но мощным ощущением.

Я терпеливо дожидалась, когда он уснет. И вот дыхание стало ровным, рука, удерживающая меня, расслабилась.

Я поняла, что сейчас мне придется делать выбор. А мне так не хотелось его делать! Я смотрела то на спящего, то на свое покинутое кресло, чьи грани очерчивал тусклый лунный свет.

Ну за что? За что такой выбор? Все! Впредь только старушки! И ведь нужно просто встать и уйти! Извиниться и вернуться в кресло. Но я чувствовала тепло его тела, шелест его дыхания и желание остаться здесь, рядом с ним.

Я понимала, что такой момент может никогда не повториться. А я буду его вспоминать, сидя возле какой-нибудь богатой ворчливой старушки, требующей читать любовный роман в лицах и рассказывающей о своей юности.

— Мне очень жаль, — прошептала я, крепко зажмуриваясь. — Если бы ты знал…

Убедившись еще раз, что генерал спит, я осторожно выскользнула из-под его руки, чувствуя внутри такое сожаление, что пришлось стиснуть зубы.

Когда я снова гнездилась в кресле, глядя на очертания комнаты, до меня вдруг дошло, что сегодня в меня ничего не прилетало.

Прямо удивительно!

А. может, в этом нет ничего удивительного? Может, это и есть то самое подтверждение, которое я искала?

Я тут же поморщилась. Нельзя делать скоропалительные выводы по одному дню!

Я посмотрела на часы, понимая, что опасность миновала. Значит, во флаконе был не яд. Значит, это было действительно лекарство.

Значит, Элеонора действительно заботится о муже?

Может, мои слова и размышления над ними так подействовали на нее?

Может, она действительно осознала, что была неправа и теперь пытается все исправить?

Наверное, я должна была обрадоваться этой мысли.

Но не обрадовалась.

Может, и правда? Милые бранятся — только тешатся?

Бывает ведь такое, что говорят одно, а делают совсем другое? Можно сколько угодно проклинать человека, желать ему смерти, но в последний момент прийти на помощь?. Может, это именно их случай?

Я никогда не знала из отношений. Не знала, как они встретились, как познакомились, что их связывало.

Быть может, в Элеоноре говорили какие-то старые обиды? Или это была ее защитная реакция от сгущающейся вокруг нее боли. Чтобы не впускать боль в сердце, люди иногда становятся жестокими.

Тонкая дымка грусти окутывала мое сердце вуалью, когда я думала о том, что однажды я соберу вещи и покину этот дом, унося в сердце радость за то, что у нас получилось, надежду, что у Аврелиана и его супруги все будет хорошо, и щемящую боль от чувств, которые не должна испытывать к подопечному.

Я унесу с собой воспоминания, мечты, несбывшиеся надежды. И пойду дальше. Навстречу своей мечте. Навстречу своей судьбе…

А смогу ли я?

С того момента, как я его впервые увидела, словно кто-то повернул ключ в каком-то странном механизме, всё внутри меня изменилось. В душе зажглась какая-то тревожная искра, смешанная с надеждой и страхом.

Я видела, как оживал взгляд генерала при моем появлении. Я видела улыбку на его лице.

«Не допускай этого! Ты — сиделка. Он — пациент. Пациенты привязываются к сиделкам. Может, он не отдает себе отчета, но ты! Ты должна это понимать. И не должна этого допускать, не должна этим пользоваться» — строго прошептала я себе, словно предостерегая от опасности.

Мой собственный голос здравого смысла стал моим внутренним стражем, напоминанием о границах, которые я должна должна соблюдать, о рамках, за которые не должна выходить.

Я ведь столько раз могла воспользоваться чувством, которое вызывала у пациентов! И у меня был бы свой дом. Да что там дом! Я бы давно купила то самое поместье! Но я считала, что нельзя пользоваться расположением тех, кто попал в беду, нельзя играть на чувствах пациентов ради собственной выгоды. Поэтому кроме зарплаты и благодарности я не брала больше ничего.

«Не допускай!».

Я буду повторять это каждый день, словно мантру, шепча её в тишине ночи и в суете дневных часов. Эти слова станут моим щитом, моим маленьким протестом против всепоглощающей страсти.

На утро я уже чувствовала, что теперь все будет по-другому.

Я так решила.

И буду следовать своему решению.

Поначалу было сложно. Я старалась избегать взгляда Аврелиана, словно боясь, что могу потерять контроль. Я старалась быть ласковой, вежливой, заботливой — будто защищая себя, строила невидимую стену. В мыслях я чертила границу, через которую не должна переступать ни под каким предлогом.

«Сначала расположить к себе, чтобы человек был готов сотрудничать, а потом начинать постепенно отдаляться!», — повторяла я правило.

Работа сиделки напоминает труд мамы, которая учит ребенка делать первые шаги, а сама постепенно убирает руки и медленно отходит в сторону.

Мне казалось, что Аврелиан чувствовал изменения.

Я постоянно ловила на себе его взгляд.

Он смотрел так, словно пытаясь прочитать мои мысли, понять мои тайные чувства, найти ответ на незаданный вопрос. Его глаза заставляли моё сердце биться быстрее, даже когда я пыталась вести себя, как подобает хорошей сиделке.

Скрепя сердце, я старалась казаться непринужденной, скрывать свои переживания за маской сдержанности. Но внутри всё было сложнее: я чувствовала, как между нами растёт невидимая нить, притягивающая и одновременно пугающая.

Через неделю мы преодолели весь длинный коридор!

Туда и обратно.

Это было настоящее испытание! Победа, за которую я заплатила ценой собственной нервной устойчивости.

Я переживала за каждый шаг. Болела за генерала всем сердцем.

И вот у нас получилось!

Но, возвращаясь в комнату после этого долгого и трудного путешествия, я не заметила искрящейся радости в глазах Аврелиана.

Я искала ее, но находила.

Словно его что-то тревожило.

В то же время его лицо оставалось спокойным, как скала, будто он не делал ничего особенного. А я, радуясь, словно маленький ребёнок, отметила на стене покорённую вершину, поглядывая наверх, где под потолком в сквозняке открытого окна шелестели другие, которые только предстоит покорить.

Мысленно я хвалила себя, восхищалась его мужеством, чувствовала, как внутри разгорается огонь победы, словно пламя в сердце, зажжённое только для него. Вся моя душа наполнилась гордостью за его силу, за его стойкость, за его способность держаться и бороться.

Но, кажется, этой радость была только у меня.

— Ну, это только начало… — произнесла я, вздернув подбородок, и мой голос звучал ободряюще, хотя сердце трепетало, как птица в клетке. — Мы продвигаемся очень быстро! Я думала, что до конца месяца мы только начнём проходить коридор, а тут — уже почти добрались до середины.

«К тому же…» — мысленно добавила я, поглядывая на комнату, — «я не вижу никаких признаков стихийной силы. Ну, только позвякивание люстры. Над головой. Прямо сейчас».

Я подняла глаза, делая ловкий, уверенный шаг к стене, словно пытаясь скрыть свою внутреннюю тревогу за внешней храбростью. В этот момент моё сердце билось так громко, что, казалось, его было слышно за стенами.

Если честно, я была уверена, что дело в зелье. И даже почти смирилась с мыслью о том, что Элеонора ищет способ помочь мужу.

Но люстра, которая начала раскачиваться, явно была со мной не согласна!

Аврелиан тоже поднял глаза к потолку и его брови нахмурились.

— Итак, сейчас у нас по расписанию обед, — произнесла я, стараясь говорить непринуждённо, хотя внутри чувствовала себя как весёлый тамада на похоронах.

Мой голос чуть заметно дрожал, и я не могла избавиться от ощущения надвигающейся опасности.

— Я хочу спросить тебя, — внезапно произнес Аврелиан, и в его голосе прозвучало что-то, напоминающее удар по столу ладонью. — Как долго это будет продолжаться?

Его голос казался спокойным, уверенным, как у военного, готового к любой битве. Но я заметила, как он слегка склонил голову набок, а взгляд стал чуть более напряжённым, испытующим.

— Ну, я думаю, что через месяц трость станет просто красивым аксессуаром, — улыбнулась я, стараясь придать себе уверенности. — Если мы будем двигаться такими темпами, — добавила я, — всё будет хорошо.

— Нет, не это, — прервал он, и его голос стал чуть настойчивее.

Я снова подняла взгляд на люстру. Она зазвенела, вторя его словам, словно сама участвовала в разговоре.

— А что? — я сделала вид, что удивлена. — Ты о чём сейчас?

— О том, что ты отдаляешься, — произнес он, и в его голосе прозвучала тень боли. — Я это чувствую. Я уже проходил через это. И я не мог этого не заметить.

— Я? — улыбнулась я, стараясь сохранять спокойствие. — Я не отдаляюсь! С чего ты взял?

Я сглотнула, стараясь сохранить на лице приветливую улыбку, хотя внутри меня бушевали кошки — царапались, орали дурными голосами и гадили. Я чувствовала, как держу себя в эмоциональном кулаке, зная, что в любой момент моя рука ослабеет.

И тут я увидела, как генерал встаёт, с опираясь на трость. Его фигура — сильная и уверенная — словно обрела новую мощь, несмотря на хромоту.

— Зачем же так резко? — дернулась я, глядя, как кончик трости с глухим стуком ударился об пол.

— Я хочу получить ответ на свой вопрос! — произнёс Аврелиан, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое, словно надвигалась буря. — Почему ты отдаляешься от меня?

Он медленно направился ко мне, и я заметила, что его походка стала увереннее. Хромота беспомощности уступала место силе.

— Я же сказала, что не отдаляюсь, — прошептала я, но в моих глазах уже читалась тревога.

И тут — ужасное совпадение: люстра снова качнулась, как будто кто-то невидимый толкнул ее рукой.

— Хватит! — рявкнул Аврелиан, глядя мне в глаза с такой силой, что я чуть не задохнулась.

В этот момент я увидела, как старая софа затрещала, поднялась в воздух, разломилась пополам и с грохотом ударилась о стену. Бумаги на столе зависли в воздухе, словно в замедленной съёмке, и я почувствовала, как вокруг собирается буря — грохот, треск, пламя, которое вдруг вспыхнуло в центре комнаты, превращая всё в хаос.

На потолке вспыхнули искры, а стена почернела от трещин, разрывающих дорогие обои. Я резко повернула голову, и перед моими глазами вспыхнули яркие огни — пламя на столе, на стене, — всё охвачено огнём.

Огонь не касался только нас. Казалось, место, где мы стояли было единственным островком безопасности.

Но так ли это?

— Тише, — улыбнулась я, стараясь скрыть свой страх и волнение и успокоить генерала.

«Чёрт возьми! Я была права! Магия откликается на его настроение и самочувствие! Связь между ними есть!»— мелькнула у меня мысль, когда стол задрожал, словно живое существо, испугавшись пламени.

Меня схватили и притянули к себе с такой силой, что я чуть не задохнулась. Р уки — горячие, сильные — крепко держали меня, а Аврелиан нависал надо мной.

— Скажи мне, — произнёс Аврелиан, и его голос звучал так, словно доносился из глубин ада, — что случилось?

Я сглотнула, пытаясь взять себя в руки. Всё внутри меня рвалось наружу, но я сдерживалась.

— Всё в порядке, — прошептала я, хотя по моему лицу было видно, что всё далеко не в порядке.

— Правда? — спросил он, и в его глазах вспыхнуло пламя.

Где-то в соседних комнатах раздался пугающий грохот, словно весь дом вот-вот рухнет, сложится как картонная коробка, — и я поняла, что нужно сказать правду. Иначе он, сам того не осознавая, разрушит всё вокруг.

Я зажмурилась, опустила глаза и, глубоко вздохнув, решила: сейчас я скажу всё.

— Послушай, — прошептала я, положив руку ему на грудь, — я всего лишь сиделка. Та, которой платят деньги. И… однажды наступит день, когда я уйду. Понимаешь? Рано или поздно.

Мои слова были полны боли, страха и сожаления.

— Многие привязываются к своим сиделкам, но наша задача — помочь пациентам стать независимыми. И я знаю: тот, кто протягивает руку помощи в трудный момент, становится кем-то большим, чем просто знакомым. Я хочу, чтобы ты это понял и осознал, — вздохнула я.

Всё это время я смотрела на его золотые пуговицы мундира, не в силах поднять взгляд. Сердце щемило, и к глазам подступали слёзы. Одна слезинка скатилась по щеке, и я вытерла её плечом, как будто это было неважно.

— Ты должен научиться жить без меня, — прошептала я, глядя на герб — дракона, украшавший каждую пуговицу, — Чтобы даже когда меня не будет рядом, ты сможешь…. ты… сможешь…

Вдруг я почувствовала руку, которая подняла мою подбородок, заставляя взглянуть в глаза.

— Тогда почему ты плачешь? — услышала я его голос, полный бесконечной нежности и тревоги.

Я не могла сказать.

— Прости. — выдохнула я, чувствуя жар собственного дыхания. — Я не могу сказать. И не проси. Если я скажу правду, будет только хуже.

В этот момент Аврелиан склонился к моим губам. Я закрыла глаза, и моё сердце забилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

В этот миг время словно остановилось, и все вокруг исчезло — осталась только эта тихая, напряженная близость.

Его дыхание на моих губах было теплым и мягким, словно шепот ветра в ночи, а я оказалась пленницей этого чувства, не в силах отпустить его.

Аврелиан задержался, словно боясь нарушить хрупкую границу между нами, и я почувствовала, как его рука мягко, но уверенно коснулась моего подбородка, снова поднимая моё лицо. Его глаза — глубокие, полные боли и страсти — смотрели мне прямо в душу. В них я увидела не только силу и решимость, но и уязвимость, которая делала его ещё более привлекательным, ещё более настоящим.

— А ты не уходи, — прошептал он, голос его был хриплым и полным искренности. — Не сейчас. Не после всего, что мы прошли. Я не хочу терять тебя, даже если это значит идти против судьбы, против правил.

Я ощущала его тепло, его аромат — смесь древесных нот и легкой свежести. В этот момент я поняла, что моя внутренняя борьба — это лишь страх потерять его.

Мои руки сами подались к его щекам, и я почувствовала, как мои пальцы дрожат. Тогда он мягко наклонил мою голову чуть ближе, и я закрыла глаза, ощущая, как его губы нежно касаются моих, словно настойчиво задавая один и тот же вопрос.

— Давай не будем переходить грань, — прошептала я, ответив нежностью на его поцелуй. — Прошу. Не надо. Это добром не кончится. Мы можем остаться хорошими друзьями.

Я сказала это, понимая, что не хочу его терять. Я не хочу разрывать эту ниточку.

Пламя угасало. Бумаги падали на стол и на пол, а люстра медленно останавливалась.

— У меня для тебя есть странная, но надеюсь, хорошая новость, — выдохнула я, чувствуя, как меня все еще обнимают. — Ты не потерял силу. Ты ее контролируешь. Но не так, как ты думал.

— В смысле? — спросил Аврелиан, а я была рада перевести тему.

— Твоя сила все еще привязана к тебе. Я не знаю как, но между вами есть связь. Единственное, как ты можешь ее контролировать, это благодаря эмоциям, — прошептала я, видя как после поцелуя все замирает. Одно лишь покачивание люстры напоминало о буре.

Аврелиан усмехнулся.

— Я знаю.

Знает? Я почувствовала разочарование.

— Я тоже это заметил. Причем, совсем недавно. Раньше я был уверен, что так будет всегда, но потом было затишье. Я не мог его объяснить ничем, кроме как…

— Кроме как тем, что ты стал выбираться из отчаяния? — выдохнула я, глядя на него с надеждой.

— Видимо, — произнес Аврелиан. Он перевел взгляд на меня, и я увидела в его взгляде нежность. — Многое изменилось.

— Но если есть связь, то это означает, что ты можешь ее вернуть! — улыбнулась я.

— Я не уверен, — усмехнулся Аврелиан. — Есть вероятность, что все останется так, как есть сейчас.

— А что если… — начала я, задумавшись. — Я предупреждаю! Сейчас я могу сказать глупость! А что если ты ее просто не пускаешь? В себя?

Я смутилась. Я не разбиралась в магии. Она для меня так и оставалась на уровне «Вау! Волшебство!». И сейчас мне казалось, что я пытаюсь рассуждать о квантовой физике.

— И как я ее не пускаю? — усмехнулся Аврелиан. Шрам на его лице искривился. — Кричу: «Пошла вон!» или закрыл дверь?

— Я не разбираюсь в магии, увы, — улыбнулась я, вздыхая. — И во мне ее нет! Так, чуть-чуть…

Я посмотрела на свою руку, и она засветилась едва заметным голубым светом.

— Просто умею немного снимать боль. И все, — вздохнула я, а моя рука тут же погасла. — Правда, не всегда срабатывает. Ладно, мне пора. У нас холодец кончается. И я должна сходить в деревню.

— Может, отправишь Бэтти? — спросил он. По его лицу было видно, что идея ему не понравилась.

— Да, нет. Я там уже договорилась, — улыбнулась я, поглядывая на дверь. — Я скоро вернусь. Постараюсь быстро!

«Ага! Как в тот раз!», — потешались надо мной мои же мысли, когда я дошла до двери и обернулась в комнату.

— Если что, ищи меня в медведе, — заметила я, улыбаясь.

Я вышла из комнаты, чувствуя облегчение от того, что смогла избежать разговора. Бэтти сидела на кухне и смачно ела яблоко.

— … убил любовницу… — заметила она.

— … задушил! — вставила кухарка.

— … топором! — добавила Бэтти. — Вот! Так ему и скажем!

— Добрый день, — улыбнулась я, заглядывая в кастрюлю из-под холодца. — Мне нужны деньги.

— Ну, пошли! — прокряхтела Бэтти, вставая. — Сейчас выдам. И плащ надень. А то на улице прохладно. Интересно, какие новости в Столице?

— Честно? Я даже не в курсе, — улыбнулась я, глядя на горничную. — Ты так хочешь вернуться в Столицу?

— О! Больше всего на свете! — заметила она, мечтательно вздыхая. — Там всегда есть новости, сплетни, балы, званые вечера, после которых остается много вкусностей! Я после одного званого ужина нашла оторванное кружево! Дорогое! Представляешь! Так сделала себе вставку на платье!

— Ого, — усмехнулась я, думая о том, что у каждого свое счастье.

— После праздником много чего остается. И еда, и банты, и кружева… Иногда даже бусинки драгоценные. Кто их на платье считает? Да никто! — усмехнулась Бэтти, вручая мне деньги.

Я быстро сбегала к сундуку, в который складывала вещи из кабинета. Среди старых бумажек и драгоценных мелочей я нашла тот самый канцелярский нож — оружие, которое стало моим маленьким символом защиты. На всякий случай — вдруг потребуется.

Собрав деньги и нервы в кучку, я взяла корзинку и вышла из поместья. Пыльная тропка вела меня в сторону леса, а я уже предчувствовала неприятности.

Стоило мне ступить в лесной сумрак, как я превратилась в слух.

— Хня! — вдруг послышалось совсем близко, и я резко обернулась, словно почувствовала на себе чей-то взгляд.

Готовая взглянуть в лицо опасности, я остановилась, прислушиваясь.

Но позади никого не было. Только тишина и шепот ветра, играющего листвой. Я прижала корзинку к груди, вертя головой — вроде бы никого, только тревога внутри меня не отпускала.

Собравшись с духом, я пошла дальше, стараясь держать быстрый шаг. Но вдруг вдалеке раздалось:

— «Хня!»

Сердце мое забилось сильнее.

— Слышь, хня! — решилась я, доставая нож, — ты мне тут не это!

Не то, чтобы я планировала притащить домой шкуру неведомой лесной хни, но обеспечить ему несварение и болезненный стул — это запросто. Пусть навсегда усвоит урок, что есть девушек с ножом в руках — не самая лучшая идея.

— Хня! — снова раздалось совсем близко, словно опасность крылась за ближайшими кустами.

Я тут же выставила вперед будущий гастрит или язву, следя глазами за любым движением.

Сейчас я напоминала грибника, который за свою полянку убьет любого!

Нет, а что? Корзина и нож при мне! Теплый прием с холодным оружием я обеспечу.

— Хня! — жутким басом произнесло чудовище совсем близко.

Вот тут нервы и сдали. Сначала сдали нервы, а потом я норматив по бегу! Я побежала, как будто за мной гонится вся нечисть этого леса.

Очнулась я уже на подходах к деревне.

— Что у вас там за хня водится? — спросила я, видя, как ко мне со всех ног бежит мой главный поставщик.

Завидев меня крестьянин тут же обрадовался, встрепенулся и на его бородатом лице заиграла приветливая улыбка.

— Не знаю, я в лес не хожу. Мы его сами стороной обходим, — произнес он, поглядывая в сторону леса. — Набрал я вам ножек! Лучшие выбирал!

— О! Чудесно! Мне такие и нужны! — обрадовалась я, видя, как мне выносят корзину.

Пока я перекладывала ножки и отсчитывала деньги, мысли о том, что мне снова придется пилить через этот лес, меня сильно огорчали.

— А есть другая дорога? — спросила я на всякий случай.

— Не-а! До поместья дорога одна! — кивнул он в сторону леса. — До столицы есть другая. Она вон там!

Я посмотрела вдаль, сердце сжалось от мысли, что придется идти через опасное место. Но внутри я решила: «Повезло три раза, повезет и в четвертый».

И я сделала глубокий вдох — пусть судьба решает, что будет дальше.

Пройдя через поле, я шагнула под сень деревьев, чувствуя, что опасность караулит меня на каждом шагу.

«Если бы он хотел меня убить, то давно бы это сделал!», — думала я, цепляясь за эту мысль. Но она мне не успокаивала.

Тем более, что время я не рассчитала, поэтому стремительно начало темнеть.

— Хня! — послышался жуткий звук, а я поняла, что чудовище здесь. Причем, не просто здесь, а близко!

Внезапно, краем глаза я увидела, как что-то светящееся пронеслось справа. Я резко повернула голову, но там уже никого не было.

Но на секунду мне показалось, что я увидела светящиеся кровожадной зеленью глаза.

Прислушавшись к шороху веток, я остановилась. Слева! Теперь оно слева!

Зубы застучали, я прижала корзинку к себе, выставив вперед ножичек.

— Хня! — раздалось над головой, и я попятилась.

— Не подходи ко мне! — с угрозой в голосе произнесла я, продолжая пятиться. Внезапно я почувствовала, как нога вместо земли почувствовала воздух и провалилась. Но я осознала это, когда было слишком поздно. Когда мое тело катилось вниз, а я увидела над собой шумящие кроны деревьев, меркнущие и расплывающиеся перед глазами.

Я попыталась сделать над собой усилие, встать на ноги, но кто-то выключил свет.

Я пришла в себя от того, что-то услышала шелест деревьев, стрекотание цикад и пение птиц. Перед глазами маячит какой-то свет.

Я открыла глаза, видя, что вокруг уже довольно темно, а на мне сидит крошечное, милое магическое существо, напоминающее помесь красивого котёнка и феи. Его тело было покрыто пушистой, мягкой шерсткой ярко-зеленого цвета, которая будто светится изнутри, создавая мягкое сияние вокруг. Голову этой мимимишности украшали длинные, тонкие уши крылышки, напоминающими лепестки цветка — они мерцали и переливались всеми оттенками зелени и золотистых оттенков.

На лбу и по всему телу у этого существа разбросаны маленькие светящиеся точки, словно звездочки, создающие эффект ночного неба. Глаза большие, выразительные, будто две сияющие изумруда, полные любопытства. Его лапки — миниатюрные, мягкие, как у кошки, с чуть блестящими коготочками вцепились в мою грудь..

И тут он оскалил крошечные зубы. Они напоминали длинные иголки.

— Слышишь, хыщник! — произнесла я, глядя с удивлением усмешкой на этого зверька. — Хня уже ушел?

— Хня!!! — жутким басом произнесло вот это вот, глядя на меня изумрудами глаз.

Теперь стыдно было мне.

— Погоди, — сглотнула я, садясь. — Так ты и есть та самая… хня? Вот это вот⁈ Мне показали острые зубы, намекая, что «я жлой и штрашный шерый вольк! В невиннных жертвах жнаю толк! Р-р-р-р!»

— Хня! — послышался звук. И изумруды глаз снова уставились на меня.

— Так, дружочек, — расслабилась я. — Я, конечно, рада знакомству, но я не могу взять тебя домой, как бы мне этого не хотелось. У меня у самой дома нет. Пока что…

— Хня! — потребовал малыш, не желая отлипать.

— Ты голоден? — спросила я, вспоминая про корзину. Ну, раз зубы острые, то явно не травоядный. Может, куриную лапку будет. Кстати, а где моя корзина?

Я нащупала перевернутую корзину, вручая крохе куриную лапу. Он схватил ее и стал грызть с такой яростью, словно чудовище, трезающее свою добычу. Было так потешно смотреть на этот комок ярости и злости.

Он напоминал мне маленькую собачку, которая в душе мнит себя ротвейлером и доказывает тапкам, кто в доме хозяин!

— Рррав! — слышала я урчание, стрекотание, а потом смачное чавканье и хруст.

«А что если принести его генералу? Может, генералу нужен кто-то, кого он будет любить после того, как я уйду? Тот, к кому он привяжется? И тогда мой уход будет не таким болезненным. К тому же, животинку надо будет выгуливать. А это — лишние упражнения!», — подумала я, присматриваясь к малютке.

Конечно, такие решения не принимаются с бухты барахты. Но выбора не было. Останется только принести малыша в дом и поставить генерала перед фактом.

— Эй, — заметила я. — Ты полегче метай! Лопнешь ведь!

Шестая лапа уже хрустела на его зубках, а я осмелела и взяла кроху на ладонь.

Собрав содержимое корзины и накрыв ее тряпкой, я посадила в нее малыша.

Отряхнувшись, я стала выбираться из оврага, глядя на звезды.

Сколько же я провалялась? Который сейчас час?

Я решила ускорить шаг, чтобы побыстрее оказаться в поместье!

На самом выходе из леса, я увидела неподалеку от поместья освещенную лунным светом карету — роскошную, с серебряными украшениями и с неизменно занавешенными шторами.

Это была карета его жены, Элеоноры. Она стояла не напротив окон, как обычно, а дальше, почти спрятавшись в лесу, словно притаившись подальше от любопытных глаз.

И это меня насторожило.

Я остановилась на мгновение, словно оцепенев, и хотела пройти мимо, сделать вид, что ничего не случилось.

Но стоило мне осторожно приблизилась к ней, я услышала голос — низкий, напряжённый, словно шёпот, который прозвучал совсем рядом, словно за деревьями.

Я прислушалась — и сердце у меня сжалось. Я замерла, чтобы не выдать себя, спрятавшись за большим деревом возле кареты.

Это был разговор. Разговор, который не предназначался для моих ушей.

— Что именно тебя тревожит? — спросила Элеонора, и в её голосе я услышала холодную осторожность, чуть ли не вызов.

Я затаила дыхание, стараясь не дышать слишком громко.

— Вся эта история с сиделкой, которую ты мне рассказала… — начал таинственный любовник, и в его голосе прозвучала нотка тревоги. Голос у него был высоковат с надменными требовательными нотами. Я представила его довольно молодым мужчиной. — Это не к добру

— Почему? — спросила Элеонора, удивлённо, словно не понимала.

— Потому что, — мрачно — задумчивым голосом продолжил он, — в том, что новая сиделка и генерал поладили… Это очень плохой знак. Для тебя. И для нас.

— Почему? — Элеонора повторила, чуть ли не с вызовом. — Я наоборот рада, что он не донимает меня своими письмами! Я так устала на них отвечать! Меня это так раздражает!

— Ты не понимаешь опасности, — ответил таинственный любовник. — Есть такие дамочки, кто может использовать твою доброту и искренность, чтобы добиться своего. Что если твой муж влюбится в нее и подаст на развод? Что если именно этого она добивается?

— Да быть такого не может! — задумавшись, ответила Элеонора. В ее голосе прозвучали насмешливые нотки. — Он — искалечен, но все еще любит меня! Меня! Ты просто сравни ее и меня!

— Да, тут и сравнивать нечего, — заметил голос любовника. — Но она здесь, а ты в Столице. Знаешь, некоторые женщины умеют очаровать мужчину и заставить его поверить в то, что он им небезразличен. В этом и вся опасность. Ведь есть дамочки, которые не ищут любви, а только выгоды. Они умеют врать так хорошо, что никто не заметит. Твой муж может купиться на сочувствие, доброту и заботу. Мой отец шесть лет ошарашил семью тем, что женится на сиделке. Помнишь, как он упал с лошади и повредил ногу?

— Я думаю, до такого не дойдет! — раздраженно произнесла Элеонора. — Она же просто прислуга! Он же не дурак!

— Мой папочка тоже никогда не слыл дураком. Однако, оставил семью ни с чем! Он развелся, бросил нас ради новой пассии! И сейчас она занимает место моей матери! И ее дети унаследуют все состояние, а нам, как собакам, бросят жалкие крохи. На, сын! Подавись! Отщипнул тебе кусочек! Забирай!

— Мне жаль, что так вышло, — заметил Элеонора. — Иначе бы мы поженились. Кто б мог подумать, что все так сложится?

— Сейчас главное не упустить момент! Не прозевать его! Если генерал подаст на развод — ты получишь только часть его состояния. Приданое и откупные. А остальное? — с вызовом произнес любовник. — Кому достанется остальное? Детей у вас нет! Ты останешься ни с чем!

Он промолчал.

— Ты останешься с жалкими крохами, по сравнению с тем, что могла бы получить! Семья Моравиа отшиплнет тебе кусочек и бросит, чтобы ты его догоняла, как собачонка, — горько усмехнулся голос любовника.

— Думаешь, что все будет именно так? — голос Элеоноры прозвучал задумчиво. — Быть может, ты и прав. Но я же проявила к нему заботу! Я привезла лекарство! А то, что оно не сработало — не моя вина! Разве этого не достаточно?

И снова тишина.

— Нет. Этого недостаточно, — твердо произнес любовник. — Это даже на заботу не тянет! И ты это прекрасно знаешь!

— То есть, ты предлагаешь мне начать ухаживать за ним? — с ужасом спросила Элеонора. — Самой стать сиделкой? Я уже ухаживала за ним однажды. Я посидела с ним, даже пыталась помочь ему встать! Я пробыла там целый час! Час!

— Ну, да, — заметил любовник. — Час — это много. Было бы неплохо, если бы ты переехала к нему и заменила сиделку.

— Я? Сиделку⁈ Отказаться от всего? Жить в постоянном страхе, что мне на голову упадет люстра? Оградить себя от мира, похоронить себя здесь в этом поместье? — в голосе Элеоноры звучала та самая обида.

Но тут она задумалась. Я почувствовала, как магическая клятва на моей руке снова напоминает мне держать язык за зубами.

Я затаилась за кустами, сжимая кулаки. Внутри всё сжалось от боли и гнева. Я ощущала, как кровоточит сердце, как разбитое стекло ранит душу. Эти слова — о том, что я — лишь разменная монета, лишь игрушка, которой кто-то пользуется, лишь инструмент, чтобы заполучить богатство.

Зато теперь я знала — этот разговор, эта ложь, эта игра, которая разворачивалась в тени поместья, касалась меня. И я не могла оставить всё так, как есть.

Я решила сделать крюк, чтобы не попасться на глаза супруге генерала и ее любовнику. Не зря же они поставили карету подальше, чтобы её нельзя было рассмотреть из окон поместья?

Внутри у меня трепетало сердце, будто я шла по тонкой грани между опасностью и надеждой.

Каждое мое движение было выверенным, аккуратным, словно я переходила через минное поле.

Толкнув тяжелую дверь поместья, я увидела, как навстречу мне мчится бледная, словно увидевшая призрака, Бэтти. Её глаза, полные страха и тревоги, блестели в панике, а голос дрожал, как струна:

— Он чуть дом не разрушил! Ты где была⁈ — прошептала она, цепляясь за меня, словно за последний спасательный круг. — Я уже сама ходила в деревню! Даже дворецкого посылали! Генерал выходил в сад!

В воздухе повисла тревога, словно перед грозой. Вдруг послышался хруст, и я с ужасом заметила, как на плечо мне потекла струйка штукатурки — как будто сам дом протестовал против моего опоздания.

Огромная люстра в холле начала раскачиваться, словно в такт моим тревожным мыслям. Я поняла: медлить нельзя!

Без промедления я схватила из корзины маленькую хню, которого я сама чуть не забыла. Из пасти довольной хни торчала куриная лапа, словно сигара у мафиози. Сердце мое сжалось одновременно от нежности и тревоги. Не раздумывая, я бросилась к генералу.

— На кухню! На холодец! — прошептала я, возвращаясь за корзиной и отдавая ее в руки Бэтти.

Я распахнула дверь комнаты генерала и влетела в нее, понимая, что любая секунда промедления может стоить кому-то жизни!

— Всё будет хорошо, я тут! — вздохнула я, расправляя грязное платье, ощущая, как холод пробирает до костей.

Я увидела генерала — он стоял возле стола, опираясь на него обеими руками. Его глаза, суровые и усталые, взглянули на меня с тревогой и гневом одновременно.

— Ты где была⁈ — спросил он, голос его прозвучал твердо, но внутри звучала тревога.

— В деревне. Но тут такое приключилось, — ответила я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри бушевали вихри чувств. Я все рассказала, но умолчала о подслушанном разговоре. Сейчас надо успокоить Аврелиана.

Я достала из кармана маленькую кроху — милого, чуть хмурого, с подозрительным взглядом. Из пасти у него торчала ножка, как сигара, и я улыбнулась, стараясь скрыть волнение.

— Вот, — улыбнулась я, протягивая его генералу. — Это подарок от меня!

Аврелиан нахмурился и недоверчиво посмотрел на зверька.

— Зачем? — спросил он, явно не планируя заводить домашнего питомца.

— Как зачем? — я улыбнулась еще шире, видя, как малыш с подозрением оглядывается вокруг, его глаза искрятся любопытством и игривостью. — Чтобы вы с ним гуляли. — Я сглотнула собственные мысли, словно боясь, что скажу слишком много, — Если меня вдруг не будет рядом…

Генерал нахмурился, его лицо стало вдруг непроницаемым. Если бы его черные брови не сошлись на переносице, я бы подумала, что он — статуя.

— Не хочу об этом слышать! — резко оборвал он, и его голос стал твердым, чуть хмурым. Он, словно, прочитал мои мысли.

Малыш произнес что-то басом, похожим на грозный рык, и я не могла сдержать смеха.

— Я, честно говоря, не знаю, что это такое! — признавалась я, улыбаясь, — Но оно довольно милое. Пока что-то ест.

Я отпустила кроху, и он, ловко взлетел на своих больших ушах, как на миниатюрных крылышках, и тут же стал все рассматривать.

Генерал вернулся в кресло, его лицо — смесь раздражения и удивления.

— Я запрещаю тебе ходить в деревню, — произнес он, и я почувствовала, как в его голосе звучит не только строгость, но и тревога, ревность.

— Почему? — я попыталась оправдаться, — Там всё нужное для холодца. Без этого никак!

— Пусть идет Бэтти. Это — её работа! А твоя — быть рядом со мной, чтобы я не переживал! — его голос стал твердым, словно стальной клинок.

Я чуть покраснела, глядя, как кроха, не обращая внимания на его слова, приземляется на шторку, цепляясь когтями, словно котенок.

— А что если с тобой что-то случится? — продолжил генерал, нахмурившись, — Я даже помочь не смогу! Ты прекрасно понимаешь, что дальше сада я не выйду!

Его руки сжались, словно он борется с собой, и я заметила, как в его взгляде таится борьба — между желанием быть рядом и собственным бессилием.

— Но там пройти всего ничего, — спорила я.

— Значит «всего ничего» пройти придется Бэтти! — отрезал генерал. — Ты не понимаешь, что я чувствовал. Час нет, два нет… Три нет! Пять часов прошло! Пять!

В этот момент стол снова стал подрагивать. Маленький огонечек хни подлетел к генералу, словно рассматривая его.

— Пошел прочь, — раздраженно отмахнулся Аврелиан, когда кроха подлетел к нему и начал играться у него за спиной. Я поняла, что домашние животные ему не по душе. Бедняжка, может, зря я тебя сюда принесла?

— Может, я отнесу его в лес? — тихо спросила я, чувствуя, как внутри меня рождается желание защитить малыша. — Прости, что принесла его сюда.

Генерал долго смотрел на меня, потом на зверька, и в его взгляде читалась и усталость, и опасение.

— И чтобы ты еще раз пошла в лес? — произнес он строго, — Ночью? Нет уж! Пусть живет тут. Просто — не лезет ко мне.

Брови его нахмурились, когда малыш снова подобрался к нему, настойчиво, словно пытаясь сломать его холодное сердце.

— Нахрен! — проворчал генерал, и малыш, словно в ответ, так обрадовался, что чуть не подпрыгнул.

— Нахрен! — повторил он басом, вызывающе, — Я — Нахрен!

Я прыснула, видя эту эпическую сцену, и сердце мое вдруг наполнилось теплом.

— Кажется, ты дал ему имя, — хихикнула я, наблюдая за выражением лица генерала, и за любопытным взглядом Нахрена.

Генерал поймал малыша за ухо, чуть поморщившись, и поднес к лицу.

— Послушай меня, малыш, — сказал он с тяжелым вздохом, — Ты успокоишься? А? Лети на занавеску, а меня не трогай!

Аврелиан бережно отпустил его, но малыш тут же прилип к его груди, стал искать что-то в генеральском кармане, а потом взял вм зубастый рот золотую пуговицу на груди генерала, облизывая ее с блаженной улыбкой вселенского счастья.

— Вот что ты будешь делать? — спросил Аврелиан, подняв руки и глядя себе на грудь, — А?

И я поняла: даже в этом холодном сердце есть место нежности, которую он скрывает за своей суровой оболочкой. А сердце мое, наполняясь теплом и любовью, знало — эта история этой парочки только — только начинается.

— Сними его с меня! — потребовал генерал, голос его прозвучал твердо и немного устало, словно он уже давно устал бороться со своей внутренней слабостью.

Я же лишь покачала головой, чувствуя, как сердце трепещет внутри.

— Мне кажется, ты ему просто понравился, — улыбнулась я.

Я смотрела на кроху, который, будто забыв обо всем, лизал пуговицу с упоением, блаженно смакуя. И его беззаветная доверчивость, тронула меня до глубины души.

Генерал встал, медленно, словно с усилием, опираясь на трость. В его движениях не было ни капли боли — лицо его был спокойным, взгляд — твердым. Но даже в этом твердом взгляде я заметила и мягкое тепло, которое растапливало холод его внешности.

— Я прошу прощения, если был груб. Но! Давай договоримся, — произнес он тихо, кладя руку мне на плечо — это было словно обещание, которым он хотел утешить и меня, и себя самого, — что ты больше не будешь ходить в деревню. Возможно, я был груб, — добавил он мягче, — но… ты понимаешь, что я бессилен. Я не смогу даже броситься на твои поиски.

Его рука — теплая, твердая — погладила мою щеку. В этот момент я почувствовала, как внутри меня заиграла нежность, смешанная с тревогой и любовью, которая буквально сжимала сердце. Я сглотнула, стараясь не поддаваться волнению, осторожно отнимая его руку, чтобы не дать ей утонуть в моих слезах.

— Прошу тебя, — сглотнула я, поглядывая на дверь, которая может открыться в любой момент. — Я видела карету вашей супруги возле дома.

— Я тоже ее видел, — ответил генерал.

В это же мгновенье за дверью послышались шаги. Это был отчетливый цокот каблучков.

Я отошла от генерала на пионерское расстояние, постаралась придать своему лицу холодное и спокойное выражение. Чтобы ничего не выдавало во мне предательских чувств.

— Как ты себя чувствуешь, любовь моя? — послышался ласковый голос Элеоноры, распахнувшей дверь.

Красивая, пахнущая дорогими духами и свежестью раннего утра, она скользнула в комнату, тут же придавая комнате очарование роскоши и богатства своим сверкающим платьем. Ее движения были плавными, грациозными, а глаза — полными загадочного сияния, словно она сама была воплощением изысканности и тайны.

— Намного лучше, — произнес генерал, заметив, как жена внимательно рассматривает крошечного зверька, словно он — редкий драгоценный камень, достойный ее внимания.

Она не заметила, как в голосе мужа прозвучала легкая ирония. Зато ее заметила я.

— А это что? — тихо спросила Элеонора, приподнимая брови, словно она впервые видела что-то столь необычное.

Он улыбнулся, чуть наклонив голову, и тепло просочилось в его голос:

— Это? Подарок. Его мне подарила Элана, чтобы у меня был лишний повод выйти с ним на прогулку.

Я почувствовала, как в его голосе зазвучала нотка иронии, чуть насмешки, словно он играет с ней в какую-то игру.

Жена улыбнулась, ее глаза засияли еще ярче, и в воздухе повисла тихая, насыщенная любовью и доверие атмосфера. Я бы действительно подумала, что слова любовника возымели на нее действие. Может, в эту секунду она поняла, кого она теряет. И решила начать все сначала?

Но я понимала, что весь этот театр был нацелен лишь на одно.

— Как твои успехи? — тут же проворковала Элеонора, будто бы она сама была частью этого момента, словно не могла удержаться от радостного восклицания.

— Неплохо, — скупо заметил генерал.

— Я так извелась! — воскликнула Элеонора. — Я сразу же приехала к ректору, чтобы поговорить о новом зелье. Он сказал, что будет пробовать еще! Что хорошая магия может не получиться с первого раза, — и улыбка на его губах стала чуть шире. — Он обещал сделать новое зелье на этой неделе!

Ощущение какой-то игры не пропадало. Наоборот. Оно усиливалось с каждой секундой. Только я не понимала, кто с кем играет.

— Это замечательно, — мягко произнес генерал.

Я стояла в стороне, как подобает слугам во время разговора хозяев, ощущая, как сердце мое наполняется теплом и гордостью за этого человека, которого я так люблю.

— Думаю, что зелье будет готово уже к среде! Но может и раньше! — проворковала Элеонора, расцветая улыбкой, словно она разделяет с ними радость, и весь ее образ наполняется светом и жизненной силой.

Генерал улыбнулся и кивнул.

— Ты спрашивала, дорогая, как мои успехи? Так вот, я сегодня дошел до самых ворот, — начал он, и его голос звучал с оттенком загадочности, — а догадайся, что я там увидел?

— Лес? — спросила Элеонора, продолжая улыбаться, словно она предчувствовала что-то очень приятное.

Генерал кивнул.

— Лес я тоже увидел, — произнес он задумчиво. — Я увидел твою карету. И тебя. Только ты была не одна! А с мужчиной.

Все очарование момента было разрушено, словно в один миг посреди залитого смехом и весельем бала упала на пол хрустальная ваза и разбилась вдребезги, разгоняя искры радости и легкости. Внезапно тишина окутала нас, словно кто-то выключил свет в комнате, и в моем сердце зазвучала тревожная нота, раздирающая спокойствие.

Элеонора побледнела, словно ее кожа потеряла весь цвет, и в мгновение ока бросила мимолетный взгляд на меня — взгляд, полный скрытой боли и вызова, словно это я во всем виновата. Но тут же ее глаза вернулись к мужу, они стали холодными и решительными. Точно такими же, как и глаза генерала.

— Ты прав, — тихо произнесла она, с легким кивком головы. — Я была не одна.

Она сделала паузу, словно собираясь рассказать о самой важной тайне своей жизни. Я была уверена, что она станет отпираться, но нет.

— Я привезла доктора, — добавила она, — мне нужен был совет… Но все в доме так грохотало, что он просто… просто не осмелился войти. Мы прождали, когда всё утихнет, и… он так и не осмелился сюда явиться.

Генерал взглянул на нее с холодной проницательностью, его лицо оставалось спокойным, но в глазах играла тень недоверия и боли.

— Я ведь прекрасно знаю, что это — никакой не доктор, — произнес Аврелиан с тихой, но твердой ноткой. — Это знаешь ты, это знаю я. И ты сейчас будешь упираться и доказывать мне обратное. Но это ни к чему.

Он сделал паузу, его голос стал чуть мягче, но в нем звучала резкость.

— Я осуждаю тебя не за это. Я осуждаю тебя лишь за то, что ты не пришла ко мне и не сказала, что между нами всё кончено. Чтобы я подал на развод. Мы и так разъехались. Осталось только уладить формальности. А у меня все…

Он с усмешкой посмотрел на свои ноги.

— Пока ноги не доходят, — закончил он, глядя на жену.

Элеонора тут же подняла голову, ее глаза засияли страстью и решимостью.

— Нет! Ничего не кончено! — выкрикнула она, словно сама борющаяся за свою судьбу. — Если бы так было на самом деле, я бы сказала! Я приехала сюда, чтобы помочь ухаживать за тобой! Чтобы ты побыстрее поправился…

Аврелиан вздохнул, его лицо омрачило горькое сожаление.

— И где же ты была раньше? — спросил он, голос его звучал как шепот, наполненный обидой. — Где ты была, когда так отчаянно нуждался в тебе?

Глаза Элеоноры наполнились слезами, она словно срывалась, чтобы открыть сердце, которое так долго было заперто внутри.

— Рядом, — прошептала она, — просто… рядом…

Она проглотила слова, остановилась, словно боясь произнести их вслух.

— Просто… я до сих пор не могу отойти от этого ужаса, — тихо добавила она, с рыданиями в голосе. — Ты не представляешь, как мне было страшно…

По ее щекам заструились слезы, как прозрачные нити, отражающие всю ее боль и страх.

— Да, я закрылась в себе, спряталась в глубине души, — прошептала она, облизав губы. Ее мокрые от слез щеки блестели в свете свечей., — потому что не могла иначе. Все, что происходило вокруг, все было настолько ужасно, что я не выдержала этого. И я была словно в коконе, укутанная в свою боль, чтобы не сойти с ума. Мне пришлось спрятаться в кокон, чтобы просто не сойти с ума!

В этот момент она обняла мужа за плечи, крепко, как будто боялась, что потеряет его.

— Я не… — прошептала Элеонора, делая глубокий вдох, — не могла больше выдержать эту боль, Аврелиан. Тяжело не только тому, кто ранен, — ее голос задрожал, — но и его близким. Я просто… увидев тебя в госпитале, поняла, что не справлюсь с этим. Эта боль — она убьет меня. Она выше моих сил.

На ее щеках скатились слезы, как росинки на лепестках.

— И тогда я отстранилась, чтобы не сойти с ума от переполнявших меня чувств. И в этот момент ты почувствовал мой холод. Да! Я знаю! Ты вправе меня осуждать! Вправе! — выкрикнула она, сжимая кулаки. — Другая бы, возможно, осталась бы рядом, пытаясь бороться с этой болью. Но я чувствовала, что если я буду с тобой всегда, я сама погибну — в этой бездне страха и отчаяния.

— Знаешь, кого ты мне напоминаешь? — усмехнулся генерал, глядя на рыдающую жену, — Плохих союзников, которые вступают в битву, когда становится ясно, что победа за нами. Когда дело сдвинулось с мертвой точки, ты тоже решила присоединиться к этой победе. Не так ли?

Элеонора шумно вздохнула, утирая слезы, которые казались ей как тяжелый груз, сдавливающий сердце.

— Ты не смеешь осуждать меня за то, что у меня появилась надежда, — тихо произнесла она, — Но не забывай! Ты сам оттолкнул меня! Сам! Твое поведение, твои слова, твой холод… знаешь, как они меня отталкивали! После ранения твое сердце превратилось в броню! А у меня просто… просто не было сил, чтобы пробить ее!

— А мне казалось, что тебя отталкивали мои шрамы, — тихо произнес он, — те, что остались на моей душе и теле. Моя нога, на которую мне было больно наступать! Вместо красивого, молодого и сильного, — он взглянул прямо ей в глаза, — ты получила калеку. И я видел это слово в твоих глазах.

— Аврелиан, — прошептала она, слезы заиграли в ее голосе, — я же не опустила руки. Я искала… искала способ, как поставить тебя на ноги! Наняла лучшую сиделку, проверяла все ее рекомендации. Унижалась перед ректором, чтобы он отвлекся от своей академии и согласился помочь.

Ее голос дрожал, но в нем звучала решимость.

— А все потому, что мне небезразлично, — добавила она, и в ее взгляде мерцала искра страсти и любви, которая не могла погаснуть даже среди боли и страха. — И сейчас я прошу тебя. Дай мне шанс! Дай мне шанс все исправить! Я готова сидеть с тобой здесь, забыть про балы, наряды… Я готова отказаться от всего мира, чтобы быть рядом с тобой…

— Ты, правда, готова принести такую жертву? — спросил Аврелиан.

— Да, — сглатывая слезы, прошептала Элеонора, её голос дрожал, будто из глубин души вырывались слова, наполненные болью и надеждой. — Да! Готова!

Но в этот момент в глазах генерала застыла тень. Он вдруг произнес, глядя на её руки, обвивающие его шею, словно пытаясь удержать или понять что-то очень важное:

— Ты не спросила самого главного.

Аврелиан замолчал, его голос стал чуть тише, но в нем звучала грусть, которая пробивалась сквозь холодную сдержанность.

— Хочу ли я этого сейчас? — произнес он. — Было время, когда ты была для меня всем — глотком воздуха в плену жизни, которую я не выбирал. Было время, когда я словно нищий, просил любви, как подаяния. Я в этом отчаянии искал спасения. Спасение в тебе. Я хотел однажды посмотреть в твои глаза и найти в себе силы жить дальше, бороться, идти вперед. Но ты всадила мне нож в сердце. И даже провернула.

Эти слова — их шепот, их откровение — причиняли мне невыносимую боль, и хоть лицо генерала почти не дрогнуло, я чувствовал, как внутри всё сжимается от горечи.

— Я чувствовал себя жалким нищим, — продолжал генерал. Его голос звучал как эхо падения, но ведь внутри он продолжал бороться, — который унижается без слов, протягивая к тебе руку, чтобы твоя любовь подарила мне силы бороться дальше.

Его брови нахмурились.

— Тот, кого все считают непобедимым, тот, кто ни разу не дал врагу ни единого шанса, вымаливал у тебя эту любовь, как последний спасательный круг в бездне, — в голосе Аврелиана я слышала горькую иронию.

Я видела, как его руки сжались на подлокотниках кресла, словно он пытался сдержать внутри бушующую бурю — и в то же время, как каждая его клетка чувствует это унижение, эту слабость.

— Мне жаль… — прошептала Элеонора, и в ее голосе сквозила искренняя жалость.

Я не могла понять — говорит ли она искренне или это лишь игра, театральный жест ради денег и ради того, чтобы сохранить брак. В ее случае граница казалась размытой.

Генерал продолжал. Его голос сейчас напоминал голос палача.

— Но в тот момент, когда я думал, что сердце мое вот-вот разорвется от боли, я вдруг понял одну вещь. Твоя любовь мне больше не нужна.

Эти слова словно нож пронзили воздух, и я почувствовал, как внутри всё переворачивается — будто земля уходит из-под ног.

— Я не нуждаюсь в ней так, как раньше, — произнес Аврелиан с холодной, неотвратимой твердостью. — Я научился жить без нее. Мне пришлось похоронить всё, что раньше было для меня ценным, — и в этот момент в его голосе слышался голос человека, который прошел через ад и вышел из огня. — И сейчас, когда я перешагнул через это, стал учиться жить заново, я понял, ради чего я живу.

Его взгляд на секунду остановился на мне и задержался еще на долю секунды.

— И тут, словно по волшебству, на пороге появился ты, — усмехнулся он, видя, как жена отпрянула от него. — со своей любовью, со своей надеждой, что может все изменить. Вот, возьми., дорогой… А я смотрю на нее и понимаю, что если бы ты появилась на неделю раньше, все могло бы сложиться иначе.

Элеонора, словно потерявшая рассудок, встала перед ним на колени, и голос ее дрожал, как тонкая нить, рвущаяся под тяжестью чувств:

— Аврелиан, — шептала она, — я знаю, что ты расстроен. Что тебе показалось, что я тебе изменяю…

Он чуть улыбнулся, и в его взгляде мелькнуло ироничное тепло.

— Милая, не показалось. Весь свет уже судачит, как безутешная генеральша утешилась, — усмехнулся он, — Или ты думаешь, что я не получаю писем? Или что переписываюсь только с тобой? Или что я не умею читать между строк?

Его голос стал чуть мягче, но в нем звучала безжалостная правда.

— Слушай, давай начнем все сначала… Просто начнем… — шептала Элеонора, заглядывая ему в глаза.

И тут, словно в ответ на ее мольбу, в воздухе повисла тишина — и в этой тишине я понимала, что именно сейчас настанет тот самый поворотный момент.

— Хорошо, — кивнул генерал, глядя на жену. — Давай начнем…

В этот момент он приблизил ее лицо к себе и их губы сомкнулись. Я увидела, как рука Элеоноры, которой она опиралась на спинку стула напряженно застыла в воздухе, словно упираясь в невидимую стену.

Я стояла неподвижно, словно застывшая в воздухе статуя, и смотрела, как он нежно целует свою жену. В этот момент внутри меня всё зашевелилось — смешение чувств, которых я не могу полностью выразить словами.

Мне было трудно дышать. В груди будто что-то сжалось — одновременно тепло и боль. Я чувствовала, как внутри разгорается свет и одновременно холодеет сердце. Мне ужасно хотелось отвернуться.

Ведь, глубине души, я знала: мое сердце уже связано с ним. И даже сейчас, наблюдая со стороны, я чувствовала, как любовь внутри меня пульсирует ярче, сильнее, чем когда-либо. И я молилась про себя, чтобы однажды мне тоже было дано испытать хоть мгновение такой нежности, такой искренней любви, пусть даже не с ним.

Каждая его нежность, каждое движение казались мне особенно дорогими — как драгоценный подарок. Мне хотелось быть той, с кем он делится этим моментом, той, кому он дарит свою нежность. А сейчас я стояла здесь, наблюдая со стороны, и сердце мое сжималось от желания и страха — желания быть с ним, и страха потерять эту возможность навсегда.

Мой взгляд наполнялся слезами, но я сдерживалась — не потому, что не могла, а потому что понимала, что сейчас я не должна показывать никаких чувств. Только собранное спокойствие.

Я знала моменты, когда прощения, казалось, невозможно, но люди друг друга прощали. И от этой мысли внутри разливалась горечь.

В тот момент, когда генерал оторвался от Элеоноры, я заметила невольное движение Элеоноры. Словно желание отстраниться, которое она поймала у себя в душе, но вовремя спохватилась.

— Видишь, — произнес он, усмехнувшись. — Не получается у нас «сначала». Я не стал красивей с того момента, как меня выписали из госпиталя. И все так же вызываю у тебя отвращение!

— Ты все не так понял, — прошептала Элеонора. — Я не хотела отстраняться… Просто мне было немного неловко… И…

— Хорошо, давай еще раз начнем с самого начала, — произнес Аврелиан. — Представь себе, бал, ты стоишь в нежно голубом платье, в твоих руках бокал, в ушах бриллианты. Ты выглядишь чарующей феей из сказки.

Он помолчал, а потом усмехнулся. Я пыталась понять, откуда эта фраза! Она вдруг показалась мне такой знакомой!

— А я просто прохожу мимо, — произнес он. — Даже не обратив на тебя никакого внимания. Конец нашей истории. Нет, все-таки есть польза от женских любовных романов!

— Я готова за тобой ухаживать! Я готова быть твоей сиделкой! — произнесла Элеонора.

— Хорошо. Неделя. Нет, две… Две… Две недели ты сидишь рядом со мной, осыпаешь меня своей… любовью. А потом такая: «Ой, мне надо съездить в столицу! Я ненадолго! Дня на два!». И все по кругу. Элеонора. Скажи мне честно? Зачем оно тебе? Зачем тебе ломать привычный уклад жизни, ради того, чтобы сидеть здесь, со мной? Незачем.

— Ты просто злишься. Я тебя понимаю. Поэтому, давай поговорим об этом в другой раз. Ты остынешь, я остыну, — заметила Элеонора. — У нас ведь не самый худший брак на свете… А пока я хочу поговорить с твоей сиделкой и узнать побольше о твоих успехах.

Она взглядом заставила меня следовать за ней. Сейчас я была уверена, что она даст мне в руки яд и потребует влить его в кружку генерала. Но я знала, что никогда не сделаю это. Даже если мне придется умереть!

Я вошла в сад, ощущая легкую дрожь в ногах, но старательно скрывала свои чувства. Элеонора ждала меня у старого дуба, её лицо было напряжено, глаза впивались в меня, как острые иглы.

— Подойди, — тихо сказала она, указывая на скамейку.

Спокойствие ее голоса казалось обманчивым. Особенно после такого взрыва эмоций, который я только что видела. Я села, чувствуя, как внутри все сжимается.

— Присядь. С каких пор ты решила, что можешь меня подвинуть?

— Подвинуть? — удивленно прошептала я.

Она сделала шаг вперёд, словно собираясь бросить мне вызов, и вдруг её голос обрел резкость. Она вспомнила, что может не таиться. Что я все равно никому ничего не расскажу из-за магической клятвы.

Клятва проступила на руке, как бы намекая, что это — не предназначено для чужих ушей.

— Ты лезешь в постель к моему мужу, — произнесла Элеонора, словно это уже было решено. — Ты пытаешься его соблазнить, использовать свою ложь и хитрость, чтобы завоевать его.

Я замерла, сердце забилось сильнее. Внутри меня разгорелся гнев и одновременно — тихое сожаление. Я знала, что это неправда. Но как объяснить это женщине, которая полна ревности и подозрений?

— Не делай вид, — продолжила Элеонора, с придыханием. — Я вижу, что ты на него посматриваешь, что стараешься его соблазнить. Ты — хитрая и расчетливая. И я знаю, что ты не остановишься, пока не добьёшься своего.

Она развернулась, и слёзы, казалось, вот-вот прольются, но в них было больше ярости, чем страдания.

— Ты думаешь, я не знаю, что ты пользуешься его слабостью? — выкрикнула она. — Что ты играешь на его чувствах, чтобы добиться своего? Ты надеешься, что бросит меня ради тебя?

Я смотрела на неё, словно сквозь туман. Мне было больно, что её ревность — лишь маска, за которой скрывается жадность. Сейчас Элеонора боялась не за мужа, не за его чувства, а за свои деньги.

— Между нами ничего нет, — тихо произнесла я.

Элеонора сделала шаг вперёд, смотрела на меня с такой злобой и одновременно — с безумной надеждой, что она разгадала меня, прочитала мои мысли.

— Не лги мне! — выкрикнула она. — Я разгадала твои планы. Ты — собираешься его соблазнить, влюбить в себя, чтобы стать его женой ради денег и титула. Ты думаешь, что я этого не замечу? О, не быть тебе герцогиней Моравиа! Я — герцогиня Моравиа!

Я почувствовала, как внутри всё разрывается. Вся моя сдержанность исчезла, и я почти не могла сдержать слёзы.

— Вы ошибаетесь, — сказала я тихо, — Мне не нужны его деньги или его состояние. Я просто хочу жить честно, без лжи и предательства.

Но она только засмеялась. Ее смех был злым, холодным, безумным.

— Ты думаешь, я глупа? — спросила она. — Я знаю о твоих намерениях. Ты забываешь, что я — его жена, и между нами с тобой есть магическая клятва. И я никогда не позволю тебе разрушить нашу семью. Никогда!

Она сделала шаг назад, подняла руку, словно произносила заклинание, и вдруг ее глаза засияли особым, зловещим светом.

— Прощай. Спасибо за услуги. Но больше наша семья в них не нуждается! — ядовито прошептала она. И тут же ее голос снова стал резким. — Вон отсюда! Убирайся из моего поместья и забери свои ложные мечты с собой!

Я встала, не в силах сдержать дрожь. Внутри осталась лишь пустота и горечь.

— Забирай свои вещи и проваливай! — в гневе произнесла Элеонора.

Я повернулась и медленно пошла прочь, чувствуя, что мой мир рухнул. И только тень её слов — о магической клятве — звучала у меня в ушах, как напоминание, что я должна держать язык за зубами.

— Нет, я проконтролирую, чтобы ты просто собрала вещи и ушла! — произнесла она, когда мы вошли в холл.

Я подошла к своей комнате, видя на столике портрет поместья моей мечты. Я сложила его в чемодан, пока в дверях дежурила надсмотрщица.

Вещей у меня было немного, поэтому сборы были недолгими.

Я стиснула зубы, чтобы не выдать никаких чувств.

Когда мой саквояж был собран, я вышла из комнаты, и в сопровождении Элеоноры направилась на выход. Уже на улице, она бросила мне мешочек золота.

— Вы даже не дадите попрощаться? — произнесла я.

— А зачем? — спросила она. — Вот твои деньги за фактически отработанное время.

— Я точно уволена? — спросила я, помня, как разрываются магические договора.

— Да! Ты уволена! — произнесла Элеонора. В воздухе появился магический договор и разорвался пополам. — Но от клятвы не освобождена. Нечего всем подряд выбалтывать секреты семьи Моравиа.

Меня запихнули в карету, а я увидела красивого, молодого мужчину, сидящего напротив. Вид у него был холодный и надменный. А при виде меня вообще превратился в вид человека, об которое мажут грязь.

— Отвези ее в ближайшую деревню, а потом возвращайся, — выдохнула Элеонора. — А я пойду к мужу и скажу, что сиделка только что умоляла меня рассчитать ее.

Элеонора направилась в поместье.

А я оказалась напротив ее любовника.

— В ближайшую деревню! — крикнул любовник, а карета тронулась.

Я поднял взгляд на стену и окинул взглядом наш путь к успеху — длинную, тернистую дорогу, усыпанную испытаниями и надеждой. Внутри меня зажглась искра гордости и усталости, словно я почти прошел сквозь шторм, и теперь я почти стоял на вершине своей мечты.

Но тут, словно случайный штрих в этом ярком полотне, мой взгляд упал на мою грудь — там, где маленький Нахрен сосал мою пуговицу. Я чувствовал себя мамой-кошкой, у которой котенок ищет сосок.

— Эй, — позвал я его, тронув огромное ухо. — Может прекратишь? Ты меня слышишь?

Он смотрел на меня своими огромными, полными доверия глазами, а его трепетливый носик тихо дергался — словно он понимал, что я говорю, но не мог выразить словами ответ.

— Ты мне так пуговицу отгрызешь, — усмехнулся я, немного смягчившись.

Нахрен посмотрел на меня, а потом осмотрелся, мол, у тебя же есть еще! Чего мне волноваться! Он устроился поудобнее, а его острые коготки наминали мою одежду.

«Слышь, мышь», — прошептал я, наблюдая, как он зевает, открывая крошечные зубки, — «ты что, совсем забыл, кто тут главный?»

И вдруг, как вспышка, он тяпнул меня за палец — острыми зубками пробив кожу. Нет, главное, висит на моем пальце, зубы пробили кожу, а в глазах такая вселенская любовь.

— Понятно, — усмехнулся я. — Ладно, мышь. Живи.

Послышались шаги. Я перевел взгляд на дверь.

Голос жены — тихий, спокойный, но в нем слышалась доза тревоги и усталости. «Я здесь», — произнесла Элеонора, входя в комнату.

В тот момент, когда мои глаза встретились с ее взглядом, я не почувствовал ничего. Словно в комнату вошла чужая женщина.

— Ну что ж, — сказала жена, и в ее голосе прозвучала усталая грусть. — У меня для тебя очень неприятная новость. Наша дорогая сиделка, Элана, только что умоляла меня дать ей расчет. Она вцепилась в меня, умоляя найти кого-то на ее место, и я никак не могла отказать. Она кричала, что не может больше оставаться в этом доме!

Я не мог не почувствовать, как меня охватывает внезапное ощущение пустоты — словно ледяной удар, пробежавший по спине.

— И ты дала ей расчет? — спросил я, сдерживая гнев и разочарование.

— Ну, я не могла не дать! — воскликнула Элеонора, чуть повышая голос. — Ты же знаешь, какая она напуганная. Она умоляла меня, и я не могла отказать!

Я вспомнил слова Эланы о том, что однажды она уйдет, — и в тот миг мне показалось, что это — правда. Как будто тень этого ухода уже тогда нависла надо мной.

— Тогда почему она не зашла попрощаться? — спросил я, голос мой стал чуть грубее.

— О, поверь! Как только я сказала, что наш с ней договор разорван, она бежала отсюда, словно убегая от демона, — усмехнулась Элеонора, и в ее глазах читалась горечь. — Как только деньги взяла, так сразу… Наверное, ты ее напугал.

Я смотрел на нее, и в моем сердце клокотала буря чувств. Я знал Элеонору много лет, видел, как она менялась, я знал ее жесты, движения, голос. За время болезни я научился ловить тонкие оттенки ее лжи, и сейчас я чувствовал, как моя ярость нарастает.

— Полагаю, ты ее уволила, — сказал я тихо, но голос мой был полон неприязни. — Вышвырнула из дома, потому что приревновала.

Элеонора остановилась, и в ее взгляде мелькнула тень сомнения.

— Ну, допустим, да, — она чуть опустила глаза, словно признаваясь в чем-то запретном. — Да, я уволила ее. Но давай будем честными: я нанимала сиделку не для того, чтобы она соблазняла тебя за моей спиной. Я вижу, как у тебя резко поменялось отношение ко мне, как только появилась она. Ты думаешь, я не замечаю? Ты думаешь, я не чувствую, как между нами что-то меняется? Так кто тут, по-твоему, изменяет? Кто предает?

Мои руки сжались в кулаки. Глубоко внутри я чувствовал, как комок ярости поднимается к горлу, как будто я держу в себе вулкан.

— Ты ее выгнала, — произнес я твердо, — Из-за страха потерять свое влияние на меня. Только и всего. Ты забегала, потому что почувствовала, что кто-то протянул мне руку помощи. И это была не ты.

Она остановилась, и в ее глазах заиграла злая улыбка.

— Зря ты на меня злишься, — сказала она, усмехнувшись. — Знай, дорогой, что у тебя никого, кроме меня. А твоя Элана наверняка уже на половине пути в столицу, подсчитывает деньги, которые ей удалось выжать из этого разорванного договора. И плачет, что хотела стать герцогиней Моравиа, а у нее ничего не вышло. Вот и мчит отсюда на всех парах, чтобы начать новую жизнь, пока ты тут, бродишь в своем мире иллюзий, относительно ее любви.

Я смотрел на нее, чувствуя, как внутри все сжимается — и сердце, и разум. Я не мог понять, почему Элана так поступила. Быть может, она испугалась моих чувств? Но я ведь полностью отдаю себе отчет. Она для меня не просто сиделка. Она для меня значит, куда больше… И что я действительно хотел бы развестись с Элеонорой, опустить ее с миром на все четыре стороны, чтобы жениться на Элане.

Я хочу каждый день зарываться в ее волосы, целовать ее мягкие теплые губы, сжимать ее, сладкую, в своих объятиях.

— Ну что ж. Теперь, любовь моя, мы можем начать сначала! — послышался голос Элеоноры. — Как видишь, кроме меня ты больше никому не нужен. Наверное, стоит это признать…

Карета остановилась. Вдруг раздался недовольный голос, холодный и резкий, словно удар по тишине.

«Вылезай», — прозвучало, словно команда, без капли сочувствия.

Мой спутник, который даже не удосужился представиться, открыл дверь кареты и, словно швырнул меня на землю, буквально выкинул меня и мой саквояж на влажную траву. Его лицо оставалось невозмутимым, а в голосе — ледяная решимость, будто я — лишний груз, мешающий его планам. Он смотрел на меня с такой брезгливостью, словно обладатель белого пальто на грязную лужу.

— И не смей больше приближаться к генералу, — процедил он сквозь зубы, и в его взгляде таилась угроза. — Поняла? Я не шучу. Я предупреждаю. Знаю я вас, тварей хитрых. Пользуетесь беспомощностью человека, чтобы расположить его к себе.

Он захлопнул дверь, и карета тронулась, оставляя меня в пыли и грязи, разлетающейся из-под колес. Грязь брызнула мне на лицо, запачкав платье и руки.

Я смотрела на дорогу, которая таилась передо мной — как будто вся жизнь, вся моя судьба, зависела от этого выбора.

— Тьфу! — вырвалось у меня, и я сплюнула, осматриваясь. Грязь, грязь, грязь — и впереди деревня.

Та самая деревня, в которую я ходила за копытами и лапами… Взгляд мой скользнул по полю, по лесу, тихо шепчущему свои тайны, и по домикам, разбросанным по холмам. Внутри меня вспыхнуло ощущение растерянности — словно я девочка, заблудившаяся в огромном, безжалостном мире, где каждое движение требует силы и решимости.

Я вздохнула, пытаясь взять себя в руки. Ну что ж… Всякое бывает. Даже такое. Правда, раньше я никогда не сталкивалась с подобным. Не с таким ужасом, не с такой бессильной болью, когда кажется, что всё потеряно.

Но я постояла, крепко зажмурившись, а потом открыла глаза и посмотрела на дорогу, ведущую к Столице, где ждала меня моя мечта, мой будущий дом. Там, где я должна была искать работу, чтобы заработать на свою будущую жизнь.

Оставшись без работы и без крова, я ощущала себя крохотной, беззащитной — словно улитка, потерявшая свой панцирь. Вспоминала о доме, о том уюте, который я так мечтала построить, о тихих вечерах и теплом очаге. Но понимала: скоро цены взлетят, и чтобы успеть, мне нужно было действовать быстро. Не было времени на сомнения.

Дом — мой будущий дом, который пока что жил только в моих мечтах, — словно отдалялся от меня, отдалялся, будто живущий в другом мире. Иногда эта мысль вызывала мучительные переживания, слезы бессилия и отчаяния. Но я твердо знала: если поспешу, то все получится. Уже подсчитано, осталось только внести нужную сумму и подождать. Если попадется хороший дом, то я заработаю недостающую сумму!

Я должна вернуться в столицу, дать объявление, искать новое место. А сердце, словно маленький пульсирующий огонек, горело надеждой, что успею собрать всю сумму до конца лета.

— Черт! — взорвалась я, пиная придорожный куст, будто бы он во всем виноват.

И тут же опомнилась. «Прости, кустик, прости, миленький!», — прошептала я, устыдившись своего порыва.

Горькое чувство любви и нежности к генералу, к тому, кто только недавно начал мне доверять, вдруг начали вновь охватывать мою душу. Я посмотрела на поле, на дорогу, которая вела к его поместью, и ощутила, как сердце сжимается от боли. Мучительный ком в горле, мысли о том, что я оставляю его на произвол судьбы, исчезаю из его жизни так же внезапно, как и появилась, — всё это рождает во мне безжалостное чувство вины.

— Его нельзя бросать сейчас, — прошептала я себе, — Нельзя… Он только — только научился верить. Только-только выполз из своей тьмы, сделал первые шаги к свету…

Я вспомнила нашу стену побед — те редкие, драгоценные моменты, когда он доверял мне, когда в его глазах зажигался огонек надежды. Но я знала: сколько еще шагов впереди, сколько битв он должен выиграть. Моя работа еще не окончена. И я должна вернуться, чтобы закончить ее…

— Что же выбрать? — прошептала я, глядя то в сторону Столицы, то в сторону леса.

Наконец, я выдохнула, расправила плечи и пошла.

— Прости меня, — прошептала я. — Прости…

Я утерла слезы рукой, размазывая грязь по лицу.

— Прости меня, мой домик. Видимо, тебя снова придется отложить, — прошептала я, проглатывая обиду на судьбу.

Я стояла, как будто замерзшая, с глазами, устремленными вдаль, туда, где за горизонтом маячила его судьба.

Внутри меня — смесь отчаяния и решимости, потому что я понимала: я должна вернуться и закончить свою работу. Потому что любовь — это не только страсть и нежность, это еще и верность, и борьба за то, что дорого сердцу. А для меня нет ничего дороже, чем увидеть его здоровым.

И пусть все разложится по своим местам, пусть судьба бросит мне новые испытания — я не отступлюсь. Потому что знаю: впереди — еще много битв, много побед и, возможно, — одна единственная, самая ценная, — первый шаг без трости.

Расправив плечи я пошла по знакомой дороге. Я не спешила, зная, что Элеонора и ее любовник все еще там. Надо будет переждать момент, выждать, когда они уедут и вернуться.

Я шла и думала о том, что только что пожертвовала своей мечтой ради другого. Своей сокровенной мечтой.

— Да брось! — утешала я себя. — Ты построишь этот дом в следующем году! Вот увидишь! Просто так сложились обстоятельства. Да что тот дом! Дом — это всего лишь стены и крыша. Чего он стоит по сравнению с жизнью и судьбой человека? Ничего!

Я шла по знакомой тропинке, как вдруг небо потемнело. На меня упала первая капля дождя. Дождик зашуршал по листьям. Сначала тихо-тихо, а потом сильнее и сильнее… Теперь он уже лил вовсю, а мне пришлось ускорить шаг.

Волосы намокли и липли к лицу, одежда стала липнуть к телу, а ноги разъезжались в грязи.

Но я все равно спешила, зная, что нужна.

— Даже если он меня не любит, я должна с ним поговорить. Я должна закончить начатое. Дать рекомендации, написать план занятий, — шептала я себе, стараясь не упасть в лужу.

Ветер скрипел деревьями, а я уже видела просвет.

Кареты генеральши не было. Зато я увидела, огромную трещину на фасаде поместья, словно невидимая сила пытаясь разорвать его на части.

— Мама дорогая! — прошептала я, открывая старые скрипучие ворота, которые кто-то закрыл перед отъездом.

Я спешала по дорожке, чувствуя, как мокрая юбка хлещет по ногам.

Дойдя до двери, я толкнула ее, входя в холл.

— Мама мия! — прошептала я, замирая.

Когда я уходила, тут все было иначе! Но сейчас…

Я даже слова подобрать не могла.

Такое чувство, словно по холлу пробежала орда варваров. На полу валялась люстра, рассыпанная на сотни осколков. Все обои были сожжены, а я учуяла отчетливый запах гари.

Стоило мне сделать шаг, как пол подо мной затрясся. Я чуть не потеряла равновесие, ухватившись за перила. Потолок захрустел, а я невольно вжала голову в плечи, боясь, что он сейчас обрушится на меня. Я бросилась в коридор, видя, что все мои кресла, расставленные и приклеенные валяются грудой возле разбитого окна.

Стоило мне только шагнуть в коридор, как одно из кресел поднялось в воздух. Я едва успела прижаться к стене и распластаться по ней, чувствуя ветер сантиметре от лица и свист, который закончился треском в противоположном конце коридора.

— Сегодня не твой день, дружочек! — прошептала я, бросая свои вещи в коридоре и понимая, что надо бежать в комнату.

Ручка двери — и сердце замерло. Я увидела генерала стоящего посреди комнаты спиной к двери. По стене расползлась трещина, словно кровоточащая рана. Все в комнате зависло в воздухе. Мебель, которую я приклеивала с любовью и терпением, — оторвалась и висела в невесомости, словно в плену невидимой силы.

— Аврелиан! — прошептала я, бросаясь к нему. — Я здесь. Я здесь…

Последние слова я прошептала ему в спину, обвивая его руками.

Он обернулся, словно не веря. Трость выскользнула из его рук. Он сделал шаг и ноги его подкосились. Я попыталась удержать его, но силы оставили меня, и я опустилась рядом, ощущая его руку на своем плече, как знак надежды.

Генерал поморщился от боли, а попыталась смягчить ее, принимая вес его тела на себя. Но он был прав. И я не выдержала и села рядом.

— Элана, — слышала я. — Ты вернулась…

— Меня выгнали, выбросили в соседней деревне, куда я ходила за… А, впрочем, неважно… Все неважно…

Мы сидели на полу, в этом разрушенном мире, где всё казалось потерянным. Словно двое детей, среди руин. Я целовала его в висок и прижималась к его голове губами.

— Я здесь… — шептала я. — Здесь… Я никуда не ушла…

Аврелиан мягко положил руку мне на голову, притянув к себе. Его пальцы перебирали мои волосы, словно искали ответы, а я чувствовала, как по щеке течет слеза — слеза страха за его жизнь и любви, которую я уже не могла скрывать. генерал обнял меня так, словно какая-то сила пытается вырвать меня у него. Я чувствовала, как напряглись его мускулы, как горячее дыхание опаляет мою щеку.

— Все будет хорошо, — прошептала я, кивая собственным словам. — Все будет хорошо…

— Зачем ты вернулась? — услышала я.

Сердце мое сжалось от чувств, переплетающихся в этот момент — страх, надежда, безмерная любовь и отчаяние. В этом разрушенном мире, среди руин прошлого и тени будущего, мы оставались одни, связаны невидимой нитью, которая никак не хотела порваться.

— Я вернулась потому что… потому что мы не закончили, — прошептала я, вытирая слезы. — Я… я просто не могла тебя бросить… Теперь я — не сиделка… Договор разорван. Я вернулась, чтобы помочь тебе… Я не могла бросить тебя…

Я слышала его тяжелое дыхание, будто бы с каждым вздохом оно вырывалось из глубин его души, смешиваясь с шелестом дождя.

— Все хорошо… Все хорошо… Я здесь. Ты здесь. Все хорошо, — шептала я, поднимая его роскошную трость и подавая ему.

— Ну, давай, потихонечку будем вставать, — прошептала я, шмыгая носом. — Опирайся на меня. Не бойся…

Внутри меня вспыхнуло что-то невероятное — сила, которая заставила меня забыть о страхе и слабости. Стиснув зубы, я помогла Аврелиану подняться, ощущая, как его тело сопротивляется, как слабость пытается взять верх. А внутри — я чувствовала свою решимость.

Мы стояли, глядя на окно, которое заливало дождем.

— Я люблю дождь, — прошептала я. — Дождь и мороженое. Сидеть в тепле, смотреть на дождь и есть мороженое…

— Так все-таки, почему ты вернулась? — услышала я вздох.

— Я вернулась, — заметила я с улыбкой, сквозь слезы. — Чтобы не дать тебе уйти… Снова уйти в черноту своей бездны.

В этот момент его рука сжала мою до боли, словно пытаясь удержать меня, не отпустить. Вторая рука опиралась на трость, как на символ надежды и стойкости.

И вдруг, прозвучал тихий голос — полный боли и надежды. Он заблудился шепотом в моих волосах и теплым ветерком дыхания касался моего уха.

— Я мечтаю о дне, когда я смогу обнять тебя обеими руками, стоя, без опоры и трости. Когда я смогу взять тебя на руки, закружить и забыться в этом танце…

Я слышала голос генерала, его мягкий теплый шепот. Мои губы задрожали, и чувства нахлынули на меня, едва ли не заставив заплакать.

— Я мечтаю о том дне, когда смогу снова твердо стоять на земле, — прошептал он, — я не знаю, заживут ли когда-нибудь шрамы. Их ни одна магия не берет…

Я улыбнулась, глядя на его лицо, украшенное шрамом, который для меня уже стал частью его, частью его истории, боли и силы, и нежно коснулась пальцами этого знака.

— Брось, — тихо прошептала я, — он прекрасен… Он часть тебя. Неотъемлемая. И он так же дорог мне, как и ты…

Мои пальцы мягко скользнули по его лицу, стараясь вложить в это прикосновение всю нежность и тепло, что хранилась во мне.

— Да, но… — произнес он, Аврелиан, его голос чуть дрожал.

Я тихо вздохнула, рассматривая шрам, и шептала:

— Я просто уже не могу представить тебя без него. И он меня ничуть не пугает… Скорее, наоборот… Мне он нравится…

Невероятно, но я чувствовала, как в сердце пробуждается странное, глубокое чувство — любовь к каждой детали, к каждой черточке, ко всему, что относится нему.

— Нравится⁈ — удивление прозвучало в голосе генерала.

— Да, — честно призналась я. — Мне кажется, я готова целовать его вечность. Наверное, со мной что-то не так… Что-то внутри меня изменилось, и я даже не знаю, как это объяснить.

Я смутилась, кусая губы, и вдруг вспомнила, что совсем забыла о малыше.

— Так где малыш? — с тревогой спросила я. — Где он?

Генерал вздохнул, аккуратно расстегивая мундир. В этом движении было столько чувственности, что я сама смутилась, заметив, как в его взгляде таится не только забота, но и что-то большее.

— Вот, — произнес он с мрачностью в голосе, — Мышь тут.

Во внутреннем кармане спокойно спит Нахрен, свернувшись калачиком, будто ему было тепло и уютно.

— Ха, — нервно усмехнулась я. — Я смотрю, вы подружились.

— Я? С ним? — удивился Аврелиан. — Нет! Просто он замерз и испугался, и я решил его спрятать. А еще он кусается, зараза ушастая.

— Ну что ж, нам бы тоже не мешало что-то покусать, — сказала я, — Ужинать и спать. Завтра новый день, новые приключения! И новые маленькие победы!

Я отправилась за Бэтти, которая сидела на кухне, пережидая бурю.

— Всё в порядке, можете выходить, — выдохнула я. — Буря прошла.

— Дождь кончился? — спросила Бэтти. — Жуть была такая! Я так больше не могу! При первой же возможности слиняю! Если надо — сбегу! Хотя, если я сбегу, то не получу от хозяйки рекомендаций. Или получу такие, что придется идти в посудомойки! Ах, даже не знаю, что хуже!

— Нет, дождь еще идет, — улыбнулась я, — но буря ушла. Пора подавать ужин.

Я взглянула на огромную кастрюлю холодца, который сварили без меня, и осталась очень довольна.

— Теперь нужно вернуться в комнату, переодеться и постирать вещи. Такое ощущение, будто по мне проехала карета.

Я переоделась, замочила одежду в ванной, брызнула на нее зелье и развесила сушиться. На все про все у меня ушло чуть больше получаса.

Поправив фартук, я вышла в коридор, направляясь в комнату генерала. Он, наверное, уже поужинал без меня.

— Ты почему не ел? — спросила я.

— Я ждал тебя, — прозвучал его голос, — А пока ждал, нас тут немного объели.

Я заметила, что порции немного разворошены, а на столе — пузатый, похожий на ягоду, Нахрен пытался взлететь, но это выглядело очень забавно и немножко жалко.

— Думаешь, ему плохо? — с тревогой спросила я.

— Сначала ему было хорошо, — заметил генерал, — Сдавать он стал примерно на холодце!

Я встревожилась состоянием малыша. Надо будет посмотреть в библиотеке, что это за зверек. Быть может, ему нельзя такое есть? И вообще, мы как-то безответственно подошли к вопросу!

Я взяла в библиотеке стопку книг, принесла в комнату, и мы сели листать. К вечеру у нас уже было три варианта — Люмминг, Лунолеска или Лессир.

— Я сдаюсь! — заметил Аврелиан. — Что-то из этого. Слышь, мышь, ты кто? Признавайся!

— Хня… — послышался жуткий бас. И в нем было столько страдания.

— Это мы уже знаем, — улыбнулся генерал. — Что за мифическое существо?

— Единственное мифическое существо, которое я знаю, — это дворецкий в этом доме, — сказала я с улыбкой. — Но я его до сих пор ни разу не видела!

— А что? Тут еще и дворецкий есть? — удивился генерал. — Я думал, только горничная и кухарка.

Мы переглянулись, я прыснула первой, а потом увидела, как шрам на лице генерала искривился в улыбке.

— Ладно, мышь, мы еще раздумываем, — закрыл книгу Аврелиан.

— Кстати, — прошептала я, гладя мягкую обложку, — что там с… с…

— С женой? — спросил генерал, его голос стал вдруг холодным, словно лед.

— Она пришла и сообщила мне, что ты уволилась. Что ты бежала отсюда, сверкая пятками. Потом я надавил чуть сильнее — и она призналась, что выгнала тебя. Решила, что теперь будет ухаживать за мной лично. Но когда по стенам побежали трещины, вся ее забота улетучилась, и она передумала. Вся история. Точка, — с иронией произнес генерал.

Я вздохнула, опустив взгляд.

— Понятно, — сказала я.

— Я отправил ей документы на развод. Осталось только определить сумму отступных и дать делу ход. В ближайшее время я поеду в столицу. Но точно не могу сказать когда. Я не уверен, смогу ли удержать магию. Не хотелось бы разрушений. Ни в столице, ни по пути, — мрачно заметил генерал.

Ужин закончился, и я отнесла тарелки на кухню, потом поднялась помочь генералу добраться до кровати.

Стулья сломаны, придется искать новые и расставлять их заново. Об этом я пообещала себе заняться завтра.

— Передохнем, — сказала я, осторожно останавливаясь у двери спальни. — Передохнули — и снова вперед.

Я села в кресло, задумавшись. Что я тут делаю? Почему я вернулась? Но сердце знало ответ — оно подсказывало мне, что на самом деле для меня важно. И именно эта истина делала сердце спокойным и теплым, словно уютное одеяло, которым хочется укутаться.

— Уже намного лучше. Нога не так болит… — произнес генерал, улыбаясь. — Раньше даже пошевелить было больно, а сейчас… чувствую, как она приобретает твердость. Я даже немного могу на нее опираться.

— Вот это прогресс! — кивнула я, понимая, что он уже делает шаг к выздоровлению.

— Почему ты сидишь в кресле? — спросил он.

— Ну как сказать? — смутилась я, пряча глаза. — Мне неловко…

— Неловко ей, — с легкой иронией произнес Аврелиан, — а мне, думаешь, ловко, смотреть на женщину, которую я так долго ждал, и которую так и не поцеловал с тех пор, как она вернулась.

Я понимала, что теперь — я свободна. Никаких цепей, никаких договоров. Только клятва, что связала меня пожизненно. Но клятва — это пустяк. И в этот момент я решила — я хочу снова, без остатка, и полностью, почувствовать его губы, его тепло.

— Ты — не сиделка. Ты гостья в этом доме. Моя гостья, — произнес он.

Я встала, наклонилась к нему и тихо поцеловала. В этот миг сильная рука внезапно захватила меня, и я потерялась среди мягких подушек. Его длинные волосы скользили по моей шее, а я ощущала, как в сердце разгорается сладкая слабость, словно волшебный шторм, охвативший меня целиком…

Мягкое тепло от близости его тела пронизывало меня до глубины души. В этот момент я почувствовала, как вся моя защита, вся моя усталость, исчезают, уступая место искренней и сильной любви. Его руки, крепкие и нежные одновременно, обвили меня, словно заклинание, которое связывает нас навеки.

Он приподнял меня немного, и я почувствовала, как наши глаза встретились. В их взгляде — вся глубина его чувств, вся его любовь и страсть.

— Я так долго ждал этого момента, — прошептал он, его голос был полон мягкости и боли. — И теперь я знаю — ты здесь навсегда.

В этот момент он внезапно дернулся, словно от боли.

— Тише, — прошептала я. — Все в порядке… Нога?

— Нет, — прошептал Аврелиан, тяжело дыша. — Не нога.

Он замер, сминая рубаху на груди и немного покачиваясь.

— Ну что? Что такое? — прошептала я, со всей нежностью гладя его по голове и покрывая его щеку поцелуями.

— Это что-то другое, — прошептал генерал.

Он схватил мою руку и прижал к своей груди, в этом движении смешались тепло и тревога. Внутри меня зазвучала тихая паника — о боже, надеюсь, его не отравили! Я должна успеть сбегать за противоядием, оно у меня в комнате, на кровати…

— Здесь, — тихо произнёс генерал, его голос дрожал. — Я почувствовал, как внутри что-то шевельнулось…

— Шевельнулось? — спросила я с тревогой, чувствуя, как сердце забилось учащённо, словно пытаясь ускорить бег времени.

— Да, — выдохнул он, и его зрачки расширились, словно в них зажглась яркая искра.

— Это уже было? — прошептала я, чувствуя, как бешено стучит его сердце, словно в унисон с моим.

— Да, — тихо ответил он. — Однажды. Когда ты меня поцеловала. В первый раз. А потом всё прошло… Я даже думал, что мне показалось.

— Что это может значить? — спросила я, гладя его щёку, ощущая его тепло и тревогу.

— Не знаю, — признался он, — Точнее, я боюсь, что могу ошибиться…

— Ты думаешь, — мой голос опустился до шепота, — это дракон?

— Очень похоже… — вздохнул генерал, отпуская мою руку. — Только почему он молчит? — добавил он, его лицо было озадаченным, словно сам не мог понять происходящего. — Он раньше не молчал… никогда…

— Может, я сейчас скажу какую-нибудь глупость, но… — я на мгновение запнулась, — вдруг он просто… уснул? Может, дракон не умер? Может, он просто… спит? И в какие-то моменты пытается проснуться?

Мои слова повисли в воздухе, наполненные надеждой и страхом одновременно. В этот момент всё казалось зыбким, как тонкая нить между реальностью и чем-то гораздо большим, таинственным и непредсказуемым.

— Все хорошо, — прошептала я, крепко обнимая его, чувствуя, как его тепло наполняет мое сердце.

— Просто больно, — тихо выдохнул он, и я аккуратно уложила его на подушки, мягко поднимая голову, чтобы не причинить лишней боли. — Очень больно…

— Понимаю, — прошептала я, ощущая его тревогу и слабость. — Но если это то, что мы думаем, это же… чудесно? — внутри меня зашевелились надежда и трепет. Я осторожно коснулась его губ поцелуем, нежным и трепетным. — Будем потихоньку пытаться его разбудить…

Я легла ему на грудь, впервые разрешая себе полностью почувствовать и принять любовь. В этот момент я не хотела думать ни о чем — лишь наслаждаться этим даром, этим мгновением счастья. Просто лежать в обнимку, под одним одеялом, чувствуя его тепло и бьющееся сердце. В этом спокойствии, в этой тишине, было всё, что мне нужно для счастья.

Утром мы вместе позавтракали, точнее, доедали то, что с тарелок не успел стащить шустрый Нафиг. Его лицо сияло от счастья, а глаза искрились жадностью и довольством.

— Мышь, тебе не станет плохо? — с усмешкой спросил Аврелиан, вручая малышу кусочек мяса, который тот тут же схватил и проглотил с жадностью.

Мы договорились, что больше не будем кормить его с тарелок, поэтому на обед для Нахрена сделали отдельную порцию. Но взгляд его всё равно был полон жадности, а лапки — в шоколаде.

— А ты что делаешь? — спросила я, заметив, как генерал что-то опустил под стол. Я только что тайно вынула руку из-под стола, растирая укушенный в порыве обжорства палец.

К концу обеда стало всё ясно. На столе лежала маленькая, сытая, надутая ягодка — Нафиг — и икала зверским басом, зарываясь в сладкую дремоту переваривания добычи.

— Мы же договорились его не перекармливать, — с укором смотрели мы друг на друга.

— Кто виноват, что у него глаза такие голодные и жалобные? — заметил генерал.

— А у нас ещё не сформировался стойкий моральный иммунитет! — согласилась я, глядя на сытую ягодку с жалостью и пониманием.

После еды. я решила, что пора действовать! Поэтому засучила рукава и вытащила из дома всю сломанную мебель, собрала уцелевшие стулья и кресла со второго этажа и приклеила их в коридоре.

— Не надо спешить! — строго произнесла я, слыша, как постукивает по полу трость. — Мы отдыхаем пока на каждом стуле. Не надо перепрыгивать… Реабилитация — это постепенный процесс. Стоит поспешить — и мы вернёмся в самое начало!

Я с радостью наблюдала за нашими успехами. Раньше пройти по коридору для нас было настоящим подвигом, а теперь — ежедневная привычка, словно дыхание.

Так прошло еще три дня. Мы засыпали в обнимку, но пока не торопились, осторожно расширяя границы дозволенного. И каждый раз во мне загоралась надежда, что однажды пустота в душе уйдет, и дракон вернется на свое законное место.

— Сегодня я буду работать в саду! — сообщила я с воодушевлением. — Мне нужно продумать маршрут и расставить стулья по саду. Мы расширяем горизонты. Следующий этап — лестница!

Планы переполняли меня, и я шагами мерила сад. Было время обеда, обед уже подали, а я решила закончить все с садом, чтобы со спокойной душой вернуться в дом и пообедать.

Только я отметила место для будущего стула палочкой, как вдруг услышала стук кареты. Она остановилась прямо у самых ворот.

— Опять, — процедила я, понимая, что Элеонора уже увидела меня и теперь спешит ко мне.

— Так-так-так, — произнесла она с насмешкой. — И кого я здесь вижу?

— Так-так-так, — произнесла она с насмешкой, появляясь, словно из-ниоткуда… — И кого я здесь вижу?

Я громко вздохнула, глядя, как Элеонора скользнула, словно тень, и остановилась прямо передо мной.

— Дамочку, которая греет постельку моего мужа, — заметила она, пристально всматриваясь в меня. — Ту, которую я сама привела в дом, чтобы она отплатила мне черной неблагодарностью. Вот так просыпаешься, а тебе приносят документы на развод! Не самое лучшее начало дня!

Я сжала кулаки, чувствуя, как внутри всё кипит. Гнев и обида боролись с холодной решимостью.

— Есть разговор. Итак, сколько денег тебе нужно, чтобы ты отказалась от него? — спросила Элеонора, её голос звучал холодно. — Назови сумму. Любую.

— Да вы смеётесь! — выдохнула я, чувствуя, как закипает кровь. — Мне не нужны деньги. Я пытаюсь помочь.

— Ну-да-да, — усмехнулась она с издевкой. — Небось уже титул примерила.

— Мне плевать на титул! — не выдержала я, сердце бешено колотилось. — Я делаю всё это ради него самого. Если вы хотите видеть его мертвым, то я хочу видеть его живым и здоровым.

— Сумма! — продолжала Элеонора, словно не услышала.

— Если вы думаете, что всё продаётся и покупается, то я вас разочарую. Не всё! — я посмотрела ей прямо в глаза, чувствуя, как внутри всё закипает от этой несправедливости.

— Нет, всё продаётся и покупается, — спокойно ответила Элеонора. — Главное, сойтись в цене. И поэтому я хочу, чтобы ты назвала сумму. Сумму, которую я тебе заплачу, и после которой я тебя больше никогда не увижу рядом с ним.

— Нет такой суммы, — ответила я. — Ее в природе не существует.

— Хорошо. Пойдем с другой стороны. Я отдам тебе своего мужа, — произнесла Элеонора.

— Но при одном ма-а-аленьком условии, — заметила она. — Ты засвидетельствуешь факт измены с его стороны. Не бойся, тебе в этом помогут еще и слуги. Они все подтвердят.

Я напрягла свои знания законодательства, чувствуя, что где-то здесь кроется большой подвох.

— Это чтобы вы ободрали его как липку? — спросила я. — Чтобы покрыть его имя позором? Итак, измены не было. Мы с ним не спали. Представляешь?

— Да мне плевать! Спали вы или не спали! — произнесла Элеонора. — Я готова заплатить тебе любую сумму, если ты скажешь, что измена была!

Я посмотрела на Элеонору, вздохнула и усмехнулась.

— Лечитесь, мадам, — произнесла я. — Я не собираюсь ради денег пачкать грязью его имя. Он этого не заслужил.

— Ну, по-хорошему ты не захотела! — заметила Элеонора. — Значит, будет по-плохому! Увы.

В этот момент я почувствовала, как меня сзади кто-то схватил. Лезвие ножа опасно сверкнуло у моего горла. Сердце забилось так испуганно и быстро, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. В глазах потемнело — я ощущала только холодное, жёсткое давление и угрозу смерти.

— Помогите! — пронзительно закричала я, но потом вспомнила, что помощи ждать неоткуда.

Грубые мужские руки удержали меня на месте, а я, скосив глаза на на лезвие, решила не дергаться. Я не видела, кто меня удерживает, но догадывалась кто это!

Внезапно раздался глухой, зловещий скрежет зубов и тихий шепот на ухо, наполненный холодом и угрозой:

— Жду не дождусь, когда прикончу тебя.

Таинственный любовник генеральши говорил так, словно у него со мной личные счеты. Хотя, я прекрасно знала, что таинственный любовник генеральши мстит мне за своего отца и за упущенное наследство. За каждым словом пряталась моя смерть.

Я скосила глаза на лезвие — оно зловеще сверкало, словно было готово в любой момент пронзить мою кожу. Мои мысли мелькали в панике, сердце билось всё сильнее, дыхание сбилось. Не дёргаться — единственное, что осталось в моей власти. А внутри бушевала волна страха и ярости.

— Погоди, не надо пока кровопролития, — улыбнулась Элеонора, глядя не на меня, а мне за спину. — Пусть помучается от осознания того, что прямо сейчас мой дорогой муж принимает еще одну порцию яда…

Элеонора перевела взгляд на меня, и улыбнулась еще шире. Эти слова ударили по нервам, и в них звучала вся мерзость, вся ненависть, накопленная за годы.

— Что ты так удивлённо смотришь? — спросила она, словно наслаждаясь моим испугом. — Разве я тебе не говорила? Я заказала самый необычный яд. И если всё сделать правильно, следов не останется. Всё будет выглядеть как обычная остановка сердца.

Я почувствовала, как её взгляд медленно скользит по мне, а улыбка на её губах становится всё шире, всё зловещее. Её глаза горели холодным огнём, в них была безжалостная хитрость.

— Первую порцию яда я уже дала. Да-да. именно в том флаконе, который якобы от ректора. А сейчас будет вторая порция. Вместе с обедом. И как только он примет вторую порцию, яд тут же начнет действовать. И через пару дней, когда я буду безутешной вдовой, ни капли яда никто не обнаружит. Все будет чисто! Недаром он столько денег стоил. — она сделала паузу, словно наслаждаясь каждой секундой.

И как тут не дернешься. «Стоять!», — грубо вернули меня на место, а лезвие опасно скользнуло по моему горлу.

— Я уже передала яд горничной, чтобы она добавила его в обед, — сказала Элеонора, улыбаясь с холодным удовлетворением. — Ей так хочется вернуться обратно в столицу, подальше от этого кошмара. Чем быстрее генерал умрёт, тем быстрее все слуги будут прощены и сбегут отсюда. Я даже обещала ей написать хорошие рекомендации.

— Ну ты и дрянь! — произнесла я, глядя на нее так, словно хотела плюнуть ей в лицо. Но во рту пересохло.

Внутри мне царствовали ужас и холодное оцепенение. Мои руки дрожали, ноги не слушались, и я чувствовала, как страх пронзает каждую клетку моего тела. Словно репетируя удар, лезвие прошлось по моей коже, заставив меня обмереть от страха.

— Дорогой, ты бы видел, как она побледнела! — с восхищением произнесла Элеонора, её голос скользнул по нервам, словно острый нож, и в нем звучала дикая смесь удовольствия и жестокости.

Глаза её расширились, словно у хищницы, которая только что поймала свою жертву, и вдруг на её лице появилась зловещая улыбка, которая могла бы напугать даже самого смелого.

— Что ротик открыла? Неужели ты собираешься кричать? — продолжила Элеонора, насмешливо, медленно и с ядом в голосе. — Ай-я-я-яй! В округе ни одной живой души, кроме моего мужа — калеки и нас. — Она делала паузу, словно наслаждаясь каждой секундой своей власти. — Сомневаюсь, что мой муж прибежит тебя спасать. Слово «бежать» для него — недостижимая мечта.

Элеонора вздохнула.

— Не смей называть его калекой! — процедила я.

Но в её взгляде я увидела только холод и безжалостную решимость. Она улыбнулась ещё шире, и в этот момент мне казалось, что я — всего лишь марионетка в её злой игре, и каждый её шаг — смертельная ловушка.

— Ладно-ладно! Дракон без дракона! Так будет лучше? — пожала плечами Элеонора. — Тело сиделки отвезем в лес. Пусть все думают, что пошла в деревню, а на неё напали разбойники.

— Здесь нет разбойников, — прошептала я.

В этот момент воздух наполнился зловещим напряжением. Мгновенно стало ясно, что Элеонора наслаждается этим спектаклем, словно играла с жертвой, продумывая в мыслях каждый свой шаг. Её глаза блестели, когда она скользила взглядом по моему телу, и я почувствовала, как сердце сбилось с ритма, словно пытается вырваться из груди.

Мои зубы застучали, когда лезвие вдавило мою кожу.

— Может, убийство генерала повесить на нее? — заметила Элеонора, склонив красивую голову на бок. — Убийца генерала Моравиа предстанет перед судом. Я брошусь на нее с упреками, мол, как ты могла! Как мне теперь жить без любимого мужа!

— Это что еще за новости?

Голос генерала, наполненный яростью и решимостью, прорезал тишину, словно удар молнии.

— А вот и мой муж, — заметила Элеонора, её смех звучал холодно и зловеще. — Ты смотри-ка! А он быстро прихромал сюда! Дорогой! Добрый день! Я вижу, тебе огромного труда стоило проделать весь этот длинный путь! Ах, бедненький… Ты не устал? Может, тебе стульчик подать? Посидишь, отдохнешь?

Я услышала его тяжелое дыхание, голос — глухой и сильный. Он опирался на трость, чтобы держаться на ногах.

— Я сказал, — прозвучало с решимостью, — отпусти её. Я заплачу тебе сколько скажешь, хотя ты и ломаного золотого не стоишь.

— Ну да, конечно, — заметила она. — А потом мы сделаем вид, что забудем все это, как страшный сон! Ну разумеется! Я так тебе и поверила. Ты же меня со свету сживешь, милый. А мне еще хочется пожить. Так что, увы, не пойдет!

Элеонора расправила платье и скользнула насмешливым взглядом по его трости, словно проверяя слабое место, и её улыбка стала еще шире. Казалось, она наслаждалась мучениями мужа.

Он шел в нашу сторону, а у меня сердце вздрагивало от каждого его шага. Я видела, как боль искривляет его лицо, когда он пытался идти быстро.

— Ой, ой, — заметила Элеонора словно говорила с малышом, — это кто к нам спешит? Мой беспомощный муж. Я смотрю, делаешь успехи! Дошел аж до крыльца! И так быстро… Я думала, ты сутки ползти будешь… Впрочем, зачем мне выбирать часть, если у меня есть все? Зачем мне довольствоваться суммой, если я могу оставаться твоей женой до конца? И принимать соболезнования на твоих похоронах, как жена настоящего героя. Может, еще король что-то заплатит безутешной вдове. Тоже приятно.

Последние слова она произнесла с издевкой, словно шутка, которая должна была ранить сильнее всего. Но я чувствовала, как внутри у меня все сжалось от гнева и боли.

— Ты права. Зачем мне ломать тебе жизнь, если я своими руками сверну тебе шею, — тихо, но с угрозой, произнес Аврелиан, его голос звучал как грохот приближающейся бури.

И тут, словно в каком-то страшном сне, я услышала:

— А это все ты виноват! Я сегодня получила уведомление о разводе, — прошептала

Элеонора, и её глаза, полные злобы и холодной решимости, засияли. — Ты ведь несерьезно? Не так ли? Потому что я хочу сохранить семью. Нашу семью…

Эти слова будто ударили меня по лицу, и кровь закипела.

— Она лжет! — крикнула я, голова моя словно наполнилась раскаленным металлом, — Обед отравл…

Но слова мои прервала рука в перчатке, которая зажала мне рот. Я почувствовала холод металла, на моем горле, и попыталась вырваться, но было бесполезно.

— Поверни ее! Пусть смотрят друг другу в глаза! — в ярости прошипела Элеонора, и её голос звучал как порождение ада.

Меня резко повернули лицом к Аврелиану, его глаза были полны дикого огня, а лицо — искажено болью и яростью. Я не сводила с него глаз, пытаясь передать взглядом всё: опасность, любовь, страх.

— Пусть видит, что он наделал! — заметила Элеонора.

Я увидела, как генерал тяжело опирается на трость, лицо искажено мучительным страданием. Но ноги не выдержали такого темпа, и генерал упал на колени, стараясь сдержать мучительный приступ боли.

— Ой, ой, кажется, мой муж упал! — притворно прижала руки к лицу Элеонора. — Срочно! Куда смотрит сиделка! Почему она не следит за моим мужем! Я что? Зря ее нанимала? Так вот, милый. Знай. Жить тебе осталось всего ничего. Эта милая девушка, Элана, сегодня подмешала яд в обед. По моему приказу. Так что можешь благодарить свою возлюбленную!

— Что? — прошептала Элеонора. — Уже? Так быстро? Яд подействовал так быстро?

Лицо генерала исказилось от боли, глаза расширялись, как у зверя, запертого в клетке, и я слышала, как он хрипит, будто кто-то рвёт его изнутри, как будто его душа разрывается на части.

Аврелиан судорожно задыхался, его руки бессильно сжимали грудь, словно пытаясь остановить кровотечение, хотя никакой раны не было видно. Его лицо побелело, синие вены на висках выступали, а глаза поблескивали от слёз. Он судорожно сглотнул. Мне показалось, что его в глазах промелькнула последняя искра жизни.

Мучения длились всего несколько секунд, хотя, эти несколько секунд показались мне целой вечностью.

Генерал закричал. И в какой-то момент его крик перерос в звериный рев. Сила, словно вырывалась из него, освобождаясь после долгого заточения. По его лицу пробежал узор чешуи. Сильные руки, впивающиеся в траву покрылись чешуей.

Он снова закричал, но это был рев чудовища, от которого зазвенели уцелевшие стекла в поместье.

Нет. Это — не яд. Я чувствовала, как внутри меня загорается искра надежды, словно долгожданный рассвет, который разгонит тьму навсегда.

Но тут, внезапно, генерал поднялся на ноги. Словно дымка окутала его тело буквально на мгновенье, и я увидела, как из этой дымки вырастает огромный черный дракон, размером с поместье.

Его глаза — свирепые, блестящие, полные ярости — устремились на Элеонору и её любовника.

— Режь! — закричала Элеонора, пятясь назад, её лицо выражало ужас. Она, словно опомнилась. — Быстрее! Режь!!!

Ее голос сорвался на истеричный писк женщины, увидевшей пробежавшую по полу мышь.

В этот момент рука с ножом у моего горла дернулась, а я услышала крик возмущения. На ней болтался острозубый Нахрен, впиваясь своими иголками в кожу. Пока сообщник Элеоноры пытался его стряхнуть, я оттолкнула его ударом локтя и бросилась вперед.

Что было дальше я не успела понять. Меня резко схватили за волосы, и так же резко уронили на траву.

— Сдохни, — послышался задыхающийся голос, а перед глазами сверкнуло острие ножа.

Я успела только зажмуриться, съежиться и простонать от страха и ужаса.

Как вдруг послышался мужской крик боли, который закончился неприятным хрустом сломанных костей.

Осмотревшись, я не увидела любовника генеральши. Нож его лежал на траве рядом с моей рукой а дракон устремился к своей жене, которая попыталась бежать, поднимая юбку.

Она упала на дорожку, запутавшись в юбке, а огромная лапа наступила на нее, вызывая крик боли аж до хрипоты.

— Ты просто чудовище! — выплюнула она, икая и задыхаясь от боли. — Позор своей фамилии! Надо же! Генерал Моравиа убивает женщину! Безоружную женщину! И кого! Свою жену!

Я тебя не убью. Я не воюю с женщинами. Так что теперь сиделка нужна будет тебе. И я позабочусь об этом, — зловещим голосом произнес дракон, склонившись к лежащей на дорожке, словно сломанная кукла, Элеоноре. — Сомневаюсь, что после такого тебя соберут. И в твоих же интересах хранить тайну до конца. А знаешь почему? Потому что стоит тебе открыть твой ротик, как ты будешь сидеть не в поместье с сиделкой, а гнить в тюрьме. Я еще для верности поводок на тебя надену в виде клятвы. Так что готовься. У тебя еще все впереди. Отчаяние, надежда, ужас, боль, осознание и мечты о смерти. Тебе только предстоит пройти этот путь. Мой путь.

Элеонора попыталась встать, но смогла только приподняться на дрожащих руках. Она поползла как русалка по суше, а потом рухнула на дорогу. —

Осознав, что случилось, она закричала так страшно. А потом зарыдала.

Ее накрыла паника, а я смотрела на роскошное платье, на сверкающие бриллиантами серьги и на бледное лицо.

— Мои ноги… — задыхалась Элеонора. — Мои ноги… Я не могу встать! Мои ножки… Я их не чувствую… Как я теперь буду… О, боги… О, боги!

— Ну что? Я тебя добиваю. Или ты выберешь мою жизнь? — спросил дракон, нависая над ней. Из его пасти вырывался черный дым.

— Жизнь, — простонала она. — Жизнь… Я дам тебе клятву, любую клятву, только не бросай меня… Умоляю… Жар его дыхания ощущался даже на расстоянии. Я на секунду представила, какового это ей!

— Клятва, так клятва, — заметил дракон, а я увидела, как Элеонора дергает рукой. Я поежилась, потирая место своей клятвы.

Огромный дракон развернулся и направился ко мне. Я сумела поднять на ноги, глядя на то, как сделав шаг, дракон уменьшается в размерах. Передо мной стоял генерал.

— Трость! — опомнилась я. — Трость!

— Уже не нужна, — послышался голос, а он сделал несколько уверенных шагов в мою сторону, обнимая меня обеими руками. — Все хорошо. Трость уже не нужна…

— А шрам? — прошептала я, глядя на его лицо. — Он остался…

— Пусть будет. Он ведь тебе нравится? — послышался голос.

— Очень, — прошептала я. — Но если тебе не нравится, то можешь его убрать…

— Нет, пусть остается. На память об этом дне, — прошептал голос.

— Я никогда бы не дала бы тебе яд! Мне проще было бы умереть самой! — прошептала я.

— Я знаю, — прошептал генерал.

— Нам нужно как можно скорее вернуться в дом. Там противоядия. Я вызову скорую! — прошептала я обеспокоенным голосом.

— Не надо, — произнес он. — Я не стал обедать без тебя. Нетронутый обед так и стоит на столе. У нас ведь традиция получилась. И я не стал ее нарушать!

Я прижалась к нему, чувствуя, как слезы окутали мой взгляд. Слезы искреннего счастья размывали поместье, трость, лежащую в траве и маленького Нахрена, который сидел и что-то жрал. Я присмотрелась, что он ест, и тут же дернулась.

— Эм… — прошептала я. — Там… Мне кажется, или… Нахрен жрет чью-то…. Ну, я догадываюсь, конечно, чью… ру-ру-руку?

Я сглотнула, глядя на крошечного зверька, который с упоением хрустел на ветке.

— Нет, — произнес генерал. — Тебе не кажется.

Я смотрела на милые глазенки, которые рассматривали добычу.

— То есть, он мог сожрать человека, если хотел? — спросила я, видя довольную, перепачканную кровью мордочку.

— Видимо, да, — заметил дракон.

— То есть, когда я лежала без сознания в лесу, он вполне мог меня сожрать? — спросила я, глядя на эту картину.

— Вполне. Но, видимо, ты ему понравилась, — заметил генерал. — Слышь, мышь, заканчивай хрустеть. Доедай уже и пошли в дом.

— Мне нужна помощь! — простонала Элеонора. — Не бросайте меня! Вы же видите, что я не могу встать!

— Сейчас я скажу кому-нибудь из слуг, чтобы тебя отправили в столицу. Но перед этим, подпиши документы на развод. Я оставляю тебя в отдаленном поместье. И нанимаю тебе сиделку. Дальнейшая судьба твоя меня не интересует.

Я почувствовала, как меня увлекают за собой. Первым делом я направилась к Бэтти. Она сидела и болтала с кухаркой.

— Бэтти. Можно тебя на пару слов? — спросила я, глядя на горничную. — Я вижу ты… кх… добавила в обед много специй, не так ли?

Клятва легонько ужалила меня, напоминая о неразглашении.

— Да никаких специй я не добавляла! Я что? Дура? Так, пообещала. Я же не хочу потом в тюрьме гнить! А специи — вот! — усмехнулась горничная, доставая точно такой же флакон, только жидкость в нем была зеленая.

Она дала мне флакон, а мой взгляд смягчился. Она потерла руку с магической клятвой, которая проступила на ее коже.

— Собирайся. Вы теперь сможете вернуться, — улыбнулась я. — Хозяин выздоровел.

— Не может быть! — едва не заплакала Бэтти. — О, столица! Столица! Как я о тебе мечтала!

— И скажи всем, — ответила я, сжимая яд в руке. — Пусть дворецкий отнесет Элеонору в карету. Скажи ему. Сейчас карета отвезет Элеонору в госпиталь. И вернется. Так что со дня на день вы свободны.

Я вышла с кухни, возвращаясь в комнату генерала.

— Ну что ж, — заметила я, глядя на него. — Я рада, что ты поправился. Конечно, не рада, что случилось именно так. Но… главное результат?

Я до сих пор не могла поверить, что он снова ходит. Сам! Без трости!

— Ты что? Куда-то собралась? — спросил Аврелиан, оборачиваясь на меня. — Ты же знаешь, что я тебя не отпущу никуда?

— Знаю, — вздохнула я, глядя на треснувшие стены. Меня обняли, а я обняла в ответ, прижавшись головой к его груди.

— Ты это видишь? — послышался голос генерала. Я посмотрела в окно, видя мужика, который выходит из дома.

— Тс. Не спугни, — прошептала я. — Неужели это — наш дворецкий?

— Да, мифическое существо. У меня такое чувство, словно я единорога увидел, — усмехнулся генерал.

— Не, единорога можно встретить чаще, чем нашего дворецкого! — ответила я, высматривая его с любопытством.

Дворецкий взял Элеонору на руки и, нетвердой походкой, понес в карету.

— Как он хоть выглядит? — встала на цыпочки я.

— Плохо он выглядит, — послышался ироничный голос Аврелиана, когда дворецкий возвращался обратно.

Руки генерала обвились вокруг моей талии

— Ну что? Мы едем в столицу или остаемся здесь? — спросил генерал. — Ремонт сделаем. Если надо достроим?

— Как скажешь, — вздохнула я.

— Мне тоже все равно, главное, что ты рядом, — послышался голос, а он склонился и поцеловал меня в висок. Его руки обняли меня и прижали к себе. — Не отпущу. Больше никогда…

Я сжала руки в замок на его талии, прижавшись к его груди.

— Давай останемся здесь, — прошептала я.

— Значит, завтра из столицы сюда приедут делать ремонт. Возвращать поместью первозданный вид, — заметил генерал.

— А это разве не первозданный? — спросила я.

— Нет, — ответил генерал. — Где-то на втором этаже, мне говорили, лежали картины с изображением поместье. Тем, как оно выглядело раньше. Пойдем посмотрим.

Я не верила своим глазам, следя за каждым его шагом. Мне казалось, что это — сон.

— Как ты там говорила? — спросил Аврелиан. — Подняться по лестнице?

— Ну да, — вздохнула я, глядя на пласты штукатурки, которые лежали на мраморных ступенях.

Меня с легкостью закинули на руки и понесли по лестнице вверх.

— Тебе не тяжело? — спросила я, глядя вниз.

— Ни капельки, — услышала я голос. — Я так давно мечтал это сделать.

Мы вошли в комнату — кладовку, где хранились ненужные вещи.

— Кажется, здесь! — произнес генерал, а я смотрела на софу, накрытую белой пыльной тканью. Несколько стульев, стоящих вдоль стеночки.

Я стала перебирать картины, видя портреты прежних владельцев, как вдруг замерла. В золотой раме посреди ясного солнечного дня я видела то самое поместье, которое хотела больше всего на свете. Нежно голубой фасад, немного другие окна, но силуэт был узнаваем. Я узнала дерево, ворота, крышу…

— Что такое? — спросил генерал.

— Это тот самый дом, — прошептала я. — Который я хотела себе…

От волнения у меня даже в горле пересохло. Получается, моя мечта сбылась? И это то самое место из старого журнала об особняках? Да! Оно! Даже слуховое окно осталось!

Получается, я все это время жила в доме своей мечты? Просто не узнала его, из-за времени и переделок?

— Я нашла его в журнале… — прошептала я, глядя на картины поместья с разных ракурсов. — В очень старом! Я могу доказать! У меня есть картинка из журнала! Я сейчас за ней сбегаю…

— Я тебе верю, — послышался тихий, чарующий голос, а я почувствовала на губах многообещающий поцелуй. Краем глаза я увидела софу. — Я хочу, чтобы ты согласилась стать моей женой женой…

Я почувствовала, как рука генерала скользит по моей щеке.

— Починим поместье, я познакомлю тебя со своей семьей. А потом будет свадьба… Хотя, чувствую, что сначала лучше свадьбу, а потом все остальное. Потому что я сейчас не сдержусь и сделаю с тобой то, что хотел сделать все это время…

Через два часа я мы покинули комнату, а я чувствовала легкий румянец на щеках. Если у нас будет ребенок, то я, думаю, мы умолчим, когда и на чем он появился в проекте. Пусть это будет маленькая тайна его родителей. На моей руке сверкало фамильное кольцо. Оно было мне велико, поэтому приходилось его придерживать пальцем.

— Карета вернулась! — послышался голос Элеоноры. Она стояла со старым чемоданом в руках. Рядом пыхтела кухарка, таща свой баул.

— Я выпишу слуг из столицы. Они прибудут сегодня, так что без ужина не останемся, — утешил меня генерал, пока я вспоминая его жаркие губы, скользящие по моему телу. — Заодно и приберут все. Мебель ты выберешь.

Бэтти и кухарка спешили к карете. Их догонял пошатывающейся походкой наш мифический дворецкий. Я мысленно прощалась с ними, как вдруг Бэтти махнула рукой, глядя на поместье. Она взяла свой чемодан и потащила его обратно. Кухарка заметалась, а потом вздохнула и тоже вытащила свои вещи из кареты. Дворецкий сомневался дольше всех. Он вылез из кареты со своими вещами и бросился догонять охающую Бэтти.

— Вы что? Решили остаться? — спросила я, выходя в коридор.

— Нет, а что? Мы уже привыкли! Только вещи зря собирали! — заметила кухарка.

— Я вспомнила Столицу. То туда гоняют, то сюда. Шум, гам, кареты, — выдохнула Бэтти. — И подумала. Может, да ну его? Я уже не так молода, чтобы строить глазки чужим лакеям! А ленточку вы мне сами подарите! Я же вижу, что вы — добрая…

— Подарю, конечно. И кружево, — улыбнулась я.

— Ну вот и все решили! — улыбнулась Бэтти. — Только чур я старшая горничная! И ключи вернете. А то мне надо будет этим вертихвосткам показывать, где у нас что!

Я протянула ей связку ключей.

Через два месяца я явственно почувствовала первые признаки приближающегося материнства. Оставалось гадать, когда именно это случилось. Но гадать было сложно. Потому как вариантов было очень много! И все-таки я грешила на ту старую софу. Вот ведь как чувствовала. Поделившись радостью с мужем, мы стали ждать. А пока занимались воспитанием Нахрена. Не то, чтобы мы делали большие успехи. Но прогресс был явно на лицо. Правда, покусывать пальцы он не перестал. Но мы знали, что он это делает любя.

Элеонора так и не встала на ноги. Ни через месяц, ни через полгода. Теперь она сидит в отдаленном поместье, устраивает истерики и стремительно набирает вес. В грузной злобной женщине сложно узнать первую красавицу, которая когда-то была любимой женой генерала.

Но мне ее не жаль. Ни капельки. Можете, считать меня жестокой, но я считаю, что она получила по заслугам. Может, если судьба будет к ней милостива, то и для нее найдется сиделка, способная поставить ее на ноги. Все на волю судьбы.

В красивом ухоженном саду часто бывают гости. Наш холл украшает фамильный портрет, где мой самый красивый на свете муж с росчерком шрама и я в роскошном платье. Скоро придется нанимать художника, чтобы он добавил туда еще одного члена семьи. Подозреваю, что мальчика. Поскольку, как только речь заходит об оружии, он начинает толкать маму.

Но я рада. Рада тому, что однажды по этим самым коридорам, по этим самым дорожкам в саду, будет делать свои первые шаги наш малыш. Точно так же, где делал свои первые шаги его отец.