Известный богослов Цезарий Гейстербахский (1180–1240) сообщает, что дьявол может принимать любые обличья: «…коня, кота, пса, вола, жабы, обезьяны, медведя; впрочем, порой он предпочитает обличье “добропорядочно” одетого мужчины, статного солдата, здоровенного крестьянина или миловидной девушки. Далее, он может принять вид дракона, негра или рыбы. Дьявол — “обезьяна Бога”, он копирует все формы, которые Господь предоставил в распоряжение рода человеческого»[7]. А еще дьявол или более мелкий бес мог превратиться в муху и, влетев в таком облике в рот человеку, вселиться в него, сделав несчастного бесноватым — одержимым бесом.

Стараясь как можно ярче описать отвратительный облик дьявола, католические теологи не ограничивались научными трудами и богословскими трактатами, написанными на латыни, а значит, недоступными простым людям. Чтобы мерзость Сатаны была ближе и понятнее народу, составлялись особые сборники примеров (Exempla), которые были рекомендованы священнослужителям для иллюстрации проповедей. В подобные сборники включались рассказы, якобы взятые из жизни, они должны были доказывать истинность тех или иных утверждений священников.

Среди примеров было немало таких, в которых описывались встречи с дьяволом и демонами и результаты этих встреч. Не всегда, кстати, они заканчивались трагически. Вот один из подобных примеров:

Дурной запах, вонь считались верным признаком находившегося поблизости дьявола. Как пишет тот же Этьен де Бурбон в «Книге примеров», «однажды недалеко от Клермона сжигали упорствующего еретика, так вонь была такая, что смрад распространился по всему городу»[9]. И это, по словам проповедника, доказывало, что под видом еретика на костер попал дьявол. Естественно, князю ада огонь не повредил, но вонял при этом Сатана сильно.

^Дьявол

^{1575–1618. The Rijksmuseum}

Казалось бы, такое привлечение внимания прихожан к нечистому духу выглядит странным, тем более если учитывать, что до XII века дьявол не особо интересовал и саму церковь. В чем же причина подобного ажиотажа вокруг персоны нечистого? На этот вопрос пытались ответить многие исследователи истории католической церкви, и существует несколько версий. По одной из них, причиной интереса к дьяволу стали разнообразные документы, в том числе и книги античной эпохи, которые начали попадать в Европу вместе с возвращавшимися крестоносцами и странствующими рыцарями. Это привело к возрождению интереса к древним языческим культам. Церковь, стараясь отвлечь людей от опасной информации, обратилась к образу врага христианского Бога, но не рассчитала масштаб пропаганды и, по сути, породила новый культ, еще более яркий, чем языческие. В различных церковных хрониках и поучениях дьявол проявляет необычайную активность и изобретательность в деле совращения людей. Церковные источники подробно описывали и его слуг, и их деяния. Причем, как отмечает историк-медиевист О. Л. Вайнштейн, «в ряде хроник ссылки на дьявола встречаются даже чаще, чем упоминание о вмешательстве Бога»[10]. Вряд ли, конечно, увлечение демонами и демонологией можно назвать полноценным культом, но, несомненно, были люди, в том числе и ведьмы, сделавшие из дьявола предмет поклонения.

По другой версии, католическая церковь, завершая борьбу с еретиками, которой было посвящено почти все Высокое Средневековье (XII–XIV века), испытывала потребность в каком-то внешнем враге, ненависть к которому отвлекла бы людей от создания новых сект. Правда, в пропаганде ненависти к врагу рода человеческого церковь немного перестаралась. Тем более в проповедях была масса примеров, когда дьявол склонялся перед авторитетом церкви и святых и даже начинал творить добро. Цель католических священников понятна, однако люди сделали из этих примеров тоже вполне очевидный вывод: с дьяволом можно договориться.

Более того, сами священнослужители рассказывали о своем общении и даже в некотором роде «дружбе» с дьяволом и бесами и не видели в этом ничего греховного. Среди сборников поучительных историй широкую известность приобрела книга «Беседы о чудесах» Цезария Гейстербахского — приора монастыря близ Кёльна. Это произведение было очень популярно, даже до нашего времени сохранилось порядка ста его рукописных копий. В «Беседах», написанных в форме диалога приора с послушником монастыря, досточтимый монах рассказывает о встречах с дьяволом, причем происходили эти встречи главным образом у монахов или клириков. Одного из клириков по имени Филипп, «который был прославлен владением искусством черной магии», дьявол даже называл своим другом[11]. Этот священнослужитель и одновременно, что удивительно, черный маг показывал бесов если не всем желающим, то весьма многим, учитывая количество историй с его участием в книге Цезария.

^{Искушение святого Антония бесами}

^{Германия. 1532. The Metropolitan Museum of Art}

Судя по разнообразным рассказам, дьявол выступал не только в роли клоуна на шоу, его часто использовали при строительстве крепостей или мостов. Правда, для этого требовалось заключить с Сатаной договор, и о таких сделках тоже много рассказывали. Причем далеко не всегда дьявол требовал от заказчика расплатиться душой, иногда нечистому духу нужна была жертва. И хитрый человек, по убеждению католиков, вполне мог обмануть наивного дьявола — например, подсунуть ему в качестве такой жертвы старую кошку[12].

Судя по легендам, именно таким образом было построено большинство мостов в Европе. Их строителем называли дьявола, который требовал от заказчика душу того, кто первым перейдет через мост. Так, согласно поверьям, дьявол соорудил известный парижский мост Сен-Клу, за что получил черную, облезлую от старости кошку.

По легенде, знаменитый мост над ущельем Шёлленен в Швейцарии — также дело рук нечистого. Легенда гласит, что некий пастух пообещал отдать дьяволу первое живое существо, которое пересечет мост, столь необходимый на этом перевале, соединяющем юг и север Европы. Когда дело было сделано, пастух загнал на мост серну — и дьяволу пришлось принять ее в уплату[13].

«Мосты дьявола», или «чертовы мосты», есть во Франции, Испании, Швейцарии, Великобритании, а в Италии их насчитывается целых пятнадцать штук. Все это в глазах людей выглядело доказательством, что с дьяволом можно заключить договор и выйти сухим из воды. И кстати, никого из реальных строителей этих мостов не осудили и не сожгли за сотрудничество с нечистым.

^{Мост через каскад}

^{Хьюберт Роберт. XVIII век. The Metropolitan Museum of Art}

Создается впечатление, что договор с дьяволом не считался таким уж грехом, особенно если человеку удавалось обмануть Сатану и уклониться от уплаты долга. Такой хитрец мог даже героем прослыть. «А почему же ведьм тогда пытали и жгли на кострах?» — спросите вы. Забегая вперед, поясню: потому что ведьмы, согласно воззрениям католических и протестантских богословов, не нанимали демонов, а сами шли в услужение к дьяволу и становились орудиями в его нечистых лапах. Тем самым они предавали Бога и собственную душу.

Женщинам вообще категорически не рекомендовалось иметь дело с Сатаной, так как тот слыл умелым обольстителем и любовником и мог соблазнить любую представительницу слабого пола, даже монахиню, даром что дьявол был страшен, уродлив и отвратительно вонял. Вообще, монахини считались излюбленным «блюдом» этого врага рода человеческого.

Не все дамы готовы были принять ухаживания дьявольского любовника, некоторые оказывались для этого слишком благочестивы или верны своим мужьям. Однако встреча с нечистым никогда не заканчивалась добром. Так, Цезарий рассказывает историю, случившуюся с почтенной матроной, руку которой сжал дьявол в образе веселого привлекательного мужчины. Женщина не впала в соблазн, прогнала ухажера, но почувствовала себя плохо и умерла на третий день. Похожий случай произошел и с другой женщиной, жившей неподалеку от замка Альтенаре. Как-то, ожидая мужа из таверны, она сидела на крыльце дома. К ней подошли двое незнакомых мужчин, и один из них обнял женщину. Та испуганно закричала, незнакомцы исчезли как дым, а несчастная сошла с ума и через несколько дней скончалась[14]. Видимо, к такому исходу привел отказ от общения с дьяволом и тот факт, что женщины не поддались обольщению, иначе они стали бы ведьмами.

Судя по историям, которые во множестве распространялись в средневековом обществе, дьявол прекрасно маскировал свою мерзкую внешность и успешно притворялся не только красивым мужчиной, но и соблазнительной развратной женщиной, в образе которой совращал монахов и даже святых старцев, не говоря уже о студентах. Так, в книге «Беседы о чудесах» есть рассказ о том, как дьявол, приняв образ монашки-бенедиктинки, проник в общую спальню некоего монастыря. Один из братьев не спал и видел эту необычную монахиню. Она подошла к одному конверсу[15], «наклонилась над ним и, обняв руками его шею, погладила его, как делают блудницы, а затем поцеловала в уста». Далее автор продолжает: «Увидел сие другой брат, весьма благочестивый, он вскрикнул, и монашка исчезла. Был же брат столь поражен тем, кто это сотворил, что было сделано и где, что поднялся и подошел к постели конверса, которого обнаружил хоть и спящим, но постель его была весьма небрежна, а сам он был бесстыдно наг. Когда же все проснулись по знаку к девятому часу, он, чувствуя себя обессиленным, не смог подняться. Вечером отвели его в лазарет, и там не прошло трех дней, как он окончил дни свои»[16].

Слуги дьявола: иерархия демонов

Судя по количеству историй, которые рассказывали о дьяволе в разных уголках средневековой Европы, может показаться, что этот нечистый дух способен находиться одновременно в сотне мест. На самом деле и этой особенности Сатаны богословы нашли объяснение. Сам дьявол, убеждали клирики, является только к избранным, к тем, кто ему интересен, но в его распоряжении имеется многочисленная свита из демонов разных чинов и званий и огромное количество мелких бесов, которые способны появиться где угодно. Так, еще греческий философ II века Максим Тирский насчитал 30 тысяч демонов.

А уже в XVI веке голландский врач и оккультист Иоганн Вейер (1515–1588) утверждал, что существует 44635569 чертей. Этот теолог составил подробную классификацию демонов и бесов. Всех слуг дьявола он рассортировал по местам обитания, роду занятий и по статусу в демонской иерархии. Поражают знания Вейера о привычках и занятиях высших демонов. Источники этих знаний совершенно непонятны, словно он консультировался с самим дьяволом. Но, так или иначе, иерархия сил ада в его книге «Псевдомонархия демонов» впечатляет. Среди демонов есть князья, маркизы, герцоги, прелаты, рыцари и прочая мелочь[17].

О многочисленных видах демонов пишет и другой богослов, Иоанн Тритемий (1462–1516), в «Трактате о дурных людях и о колдунах», где он составил классификацию бесов в зависимости от места их обитания. Богослов делит демонов на огненных, воздушных, земных, водяных, подземных и светобоязненных. Каждый вид Иоанн Тритемий подробно описывает, не скупясь на эпитеты и сравнения, чтобы подчеркнуть отвратительный вид и характер слуг дьявола[18].

По легенде, первую классификацию демонов составил ветхозаветный мудрец и маг — царь Соломон. В гримуаре «Лемегетон», автором которого считался сам царь-маг, насчитывается 72 высших демона. Среди них Азазель, Вельзевул, Велиал, Агарес, Вассаго, Марбас и другие. Во главе их стоит Сатана, хотя иногда всех этих князей ада называют просто воплощениями дьявола.

^{Видения демонов}

^{Нидерланды. 1500–1510. The Metropolitan Museum of Art}

В «Лемегетоне» не только перечисляются эти демоны, но и подробно описывается их внешний вид, особенности характера, а также та польза, которую чародей может извлечь из договора с каждым из них. Также в сочинении Соломона даются подробные инструкции по вызову этих инфернальных сущностей, хотя и подчеркивается, что высшие демоны необычайно сильны, с ними сложно тягаться неопытному магу.

Такие изыскания богословов, весьма дотошно и тщательно изучивших демонов, создавали впечатление, что мир наполнен нечистой силой. Срабатывал психологический закон установки, и люди экзальтированные и внушаемые (а таких было немало в эпоху Средневековья) начинали везде видеть бесов, тем самым подтверждая проповеди священников. Среди подобных визионеров было немало монахов, видения которых подтверждали, что бесам не страшны ни церковные песнопения, ни молитвы, ни стены святого храма.

Так, Цезарий Гейстербахский рассказывает историю клирика Германа из монастыря в Гиммероде. Там жил один конверс по имени Генрих, который заведовал хозяйством. «Этот муж в числе прочих даров, которые получил он от Господа, часто в ночные часы, особенно на хоре, видел, как в различных обличьях бегают бесы». Очень странный дар, на наш взгляд, но тем не менее конверсу многие завидовали. Когда он рассказал об этом на исповеди клирику Герману, тот, «разожженный желанием по примеру Генриха видеть бесов, усерднейше молил Бога удостоить его такой милости; и немедленно был он услышан».

Герман стал видеть демонов, бегающих по хорам и выскакивающих из стены:

Аббат на хоре запел первый псалом утрени, то есть: «Господи, как умножились враги мои». Немедленно умножились бесы на хоре, стали бегать туда и сюда, и братья сразу стали путать слова в псалме. Попытался противоположный хор исправить их, но перелетели бесы на другую сторону и, смешавшись с ними, запутали их так, что вовсе забыли они, что за псалом поют[19].

В другой истории этого же автора рассказывается, как бесы, превратившись в красивых девушек, соблазнили и утащили в ад студента Толедского университета. Еще более необычен рассказ о бесе, который в образе телячьего хвоста изрядно достал молодого монаха.

^Бесы

^{1604–1616. The Rijksmuseum}

Сборников подобных историй было много, а еще больше баек о дьяволе и бесах рассказывали священники в проповедях и беседах с прихожанами. Издавались и вполне светские, можно сказать, художественные книги о приключениях дьявола и его подчиненных. Например, в 1508 году преподобный отец Элуа из Амерваля опубликовал в Париже небольшое сочинение под названием «Книга о проделках дьявола». Очень реалистичные, хоть и неприятные демоны у автора бранились и ругались, как люди, они грозили начистить друг другу рыло, оторвать уши или гениталии, подпалить зад или выцарапать глаза. Люцифер же, когда сильно волновался, принимался «писать в штаны»[20]. Подобные сцены вызывали смех, который, однако, только усиливал извращенный интерес ко всему демоническому.

Были и серьезные исследования демонов различных видов и сортов. Например, в упомянутой книге Иоганна Вейера подробно описано 69 высших демонов с указанием их внешнего вида, функций и характера.

Аgаrеѕ, первый Герцог под властью Оrіеnѕ’а, коий является благосклонно в облике старца, восседающего на крокодиле, с хищной птицей (ястребом, соколом, ассіріtеr) на своей руке. Он прекраснейше обучает всем видам языков, убегающих поворачивает вспять, а непоколебимых заставляет бежать, лишает званий и прелатств. <…>

Маrbаѕ, иначе Ваrbаѕ, великий Губернатор, коий являет себя в виде могучего льва, по просьбе же экзорциста приемлет образ человеческий, готов ответить в полной мере на вопросы о тайном, насылает болезни и исцеляет их, углубляет мудрость и познание механических ремесел (наук), придает людям иной облик. Он управляет тридцатью шестью легионами. <…>

Рursan, иначе Сurѕоn, великий Король, приходит он как человек, но с ликом льва, несущий злейшую гадюку, и восседает на медведе, ему всегда предшествует звук труб. Он ведает о нынешнем, прошедшем и грядущем. Раскрывает тайны и обнаруживает сокровища. Облечься может телом человеческим, так и воздушным. Правдиво отвечает о вещах земных и тайных, о Небесах и мира сотворении. Друзей дарует лучших. Ему подчиняются двадцать два легиона, часть коих принадлежит чину Сил, иная часть — чину Престолов. <…>

Lorау, или Оrау, великий Маркиз, являющий себя в образе прекрасного лучника, несущего колчан и лук, он есть устроитель всех битв и заставляет исходить гноем раны, что нанесены лучниками. Он господствует над тридцатью легионами[21].

И так далее о всех 69 высших демонах ада. И описание каждого демонолог сопроводил рекомендациями для желающих их вызвать.

Круто замешанная на ужасе популярность нечистой силы росла, тем более что начиная с XV века в церквях и монастырях появилось множество реалистичных изображений Страшного суда, дьявола и его свиты. И это тоже производило очень сильное впечатление, недаром произведения искусства, украшавшие церкви, называли Библией для неграмотных.

^{Демоны утаскивают грешника в ад}

^{После 1554. The Metropolitan Museum of Art}

Французский историк-медиевист Жан Делюмо описывает многочисленные фрески, украшения капителей и скульптуры соборов XIV–XV веков, на которых демоны были изображены с какой-то извращенной фантазией. Они пожирали людей, отрывали им головы, варили в котлах и сжигали на кострах. Автор книги «Ужасы на Западе» упоминает фрески в Сен-Маклу в Руане, росписи в Нантском соборе, в церквях Нормандии, Бургундии и Пуату. После эпидемии черной чумы в Италии на стенах Кампо-Санто в Пизе и часовни Строцци Санта-Мария-Новелла во Флоренции появляются изображения мук ада, словно скопированные с городских улиц, заваленных трупами и умирающими от чумы людьми[22].

Наиболее яркий пример кошмаров ада можно найти в творчестве Иеронима Босха (1450–1516). На картинах Страшного суда в Вене и в Брюгге, в триптихе в Прадо, где боковые створки изображают райские кущи и ад, сатанинское зло показано в духе садистского сюрреализма. Буйство извращенной фантазии художника поражает. В Вене, в фрагменте ада, черт с птичьей головой и длинным клювом несет в корзине за спиной осужденного на муки грешника. У другого черта на плече палка, к которой ногами и руками пригвожден нечестивец. Еще один грешник осужден навеки крутить ручку огромной шарманки, другой распят на гигантских размеров арфе. У Сатаны на голове тюрбан, горящий взор, пасть дикого зверя, крысиный хвост и лапы, а вместо живота — пылающая печь. Он ждет грешников в окружении жаб.

И чем реалистичнее становилось искусство с наступлением эпохи Возрождения, тем более ужасающими выглядели картины беснующихся демонов. «Сон разума рождает чудовищ» — так спустя 200 лет назовет серию своих офортов испанский художник Франсиско Гойя, и это название прекрасно отражает эмоциональную обстановку заката Средневековья. Церковь, постоянно пугая людей вездесущими бесами и кровожадным дьяволом, добилась обратного: народ начал получать от всего этого кровавого ужаса какое-то извращенное и полубезумное удовольствие. Это стало одной из причин массовых казней, которые люди воспринимали как яркое и изысканное развлечение. Посмотреть на пытки и сожжения сначала еретиков, а потом и ведьм на площадях городов собирались тысячи зевак, которых не смущали ни крики жертв, ни кровавые издевательства палачей, ни вонь сгорающих на кострах тел. Стоит ли удивляться тому, что в охоте на ведьм участвовали не только инквизиторы?

А с другой стороны, подобная кровавая атмосфера нисколько не умаляла интерес к дьяволу. В черной магии многие искали защиту от ужасов реальности. И к тому времени, как католическая церковь поняла, что обличение Сатаны уже граничит с его пропагандой, и начала массовую чистку тех, кто искал контакта с дьяволом, увлечение сатанизмом и черной магией распространилось на все слои общества. К тому же оживились древние, еще языческие темные культы.

Так или иначе, самое раннее упоминание об этом трактате встречается в связи с той частью «Лемегетона», что называется «Алмадель». Ее можно найти в перечне книг, сделанном известным демонологом Иоанном Тритемием в 1500 году. Опубликован же список, названный «Стеганография», в 1608 году[25].

«Малый ключ Соломона» состоит из пяти книг.

Первая, как уже было сказано, называется «Арс Гоэтия». Она представляет собой каталог из 72 демонов с их описанием. К каждому описанию прилагаются сигилы — печати демонов, которые необходимы для заключения договора с ними, и сам ритуал вызова и установления контроля над каждым из демонов. Собственно, в этом была суть прикладной демонологии. И первая часть гримуара очень напоминает «Псевдомонархию демонов» Иоанна Вейера, о которой уже говорилось выше. Возможно, автор «Арс Гоэтии» пользовался тем же источником, что и Вейер, но нельзя исключить и банальный плагиат, хотя отличия и в перечне, и в характеристиках демонов все же есть. В других книгах гримуара Соломона можно найти общие моменты и с «Оккультной философией» Корнелия Агриппы (1486–1535).

Вторая книга называется «Теургия Гоэтия». Теургия — это второе направление высшей магии Средневековья, божественная магия, имеющая дело со светлыми сущностями, с ангелами. В «Лемегетоне» их называют духами воздуха, и они могут быть как добрыми, так и злыми, то есть от ангелов духи, описанные в гримуаре, отличаются. Это позволяет предположить, что какие-то древние, античные или арабские источники при создании трактата все же использовались. Больше всего духи «Теургии» похожи на элементалей — стихийных духов, описанных Парацельсом в XVI веке[26].

Третья книга, «Арс Паулина», описывает ангелов и духов, управляющих знаками зодиака, и содержит советы по составлению печатей, необходимых для вызова этих ангелов. Название книги так и не смогли перевести, хотя есть подозрения, что ее автором мог быть арабский астролог, имя которого так звучит в европейской транскрипции.

То же самое можно сказать и о названии четвертой книги — «Арс Алмадель», хотя в самом гримуаре алмаделем называется квадратная пластинка из воска с нанесенными на нее магическими формулами и именами Бога. Собственно, в этом и есть основная ценность книги с точки зрения оккультистов: поскольку истинных имен Бога насчитывалось не менее сотни, это пособие считалось весьма полезным.

Не менее важна для вызова демонов последняя часть — «Арс Нотория», которая содержит заклинания и воззвания к Богу с просьбой подтвердить волю заклинающего. Молитвы и обращения к Богу тут довольно странные и явно не имеющие отношения к ортодоксальным католическим. Это самая старая часть гримуара, предположительно она была написана в XIII веке. Название книги можно перевести как «нотное искусство», что, видимо, связано с особой техникой произнесения призывов и заклинаний, напоминающих сложные распевы. Считалось, что в заклинаниях важны не только слова, но и особый ритм и мелодичность[27].

В отношении этого гримуара возникает вполне закономерный вопрос: если это малый ключ, то где же большой? Вопрос интересный, к тому же связанный с легендой. На самом деле слово «ключ» следовало бы заменить на слово «печать». Вспомним библейскую историю, рассказывающую, как царь Соломон запечатал 70 демонов в медный сосуд. Закрыл он их большой печатью, которая впоследствии была потеряна, но жрецы восстановили 70 малых — для каждого демона свою. А большую печать Соломона искали веками, но она «неожиданно» нашлась в XIX веке, когда оживилось увлечение оккультизмом. Поэтому книга «Большой ключ Соломона» существует, но она не имеет отношения не только к царю-магу, но и к эпохе Средневековья.

Отметим еще несколько магических книг, пользовавшихся популярностью среди демонологов Возрождения. Почти все эти своеобразные учебники магии были составлены по одному принципу: сначала дается описание духов стихий и демонов ада, потом советы по их призыву и подчинению и рекомендации по защите, которые иногда включали рецепты колдовских зелий и способы изготовления амулетов.

С гримуарами, как правило, связано много легенд, нередко странных или жутких. Все эти истории появились уже в XVII–XVIII веках, сочинили их люди, увлеченные оккультизмом, для поддержания авторитета своего увлечения. Примером подобной мистификации можно считать «Гримуар папы Гонория», или «Заклятую книгу Гонория». В этом трактате, опубликованном в XVII веке, написано, что его автором является папа Гонорий III (1150–1227), хотя этот человек умер за 400 лет до появления гримуара, названного его именем. А некоторые адепты черной магии XIX–XX веков вообще приписывали авторство гримуара Гонорию Фиванскому — сыну Евклида, жившему в Александрии в IV веке до н. э[28].

Еще один знаменитый магический трактат, который известен как «Великий гримуар» или «Красный дракон», предположительно был написан в первой половине XVI века, а его популяризированная и упрощенная версия издана в 1750 году. Несмотря на столь громкое название, ничем особенным этот гримуар от других не отличается. Большая его часть посвящена описанию подготовки к ритуалу и самого действа по вызову демона Люцифуга Рофокаля, который нужен, чтобы заключить с ним сделку (ее детали тоже описываются).

^{Натюрморт с книгами}

^{Ян Ливенс. XVII в. The Rijksmuseum}

Среди многочисленных, но довольно однообразных гримуаров можно выделить магическую книгу арабского происхождения, известную под названием «Пикатрикс». Некоторые современные исследователи предполагают, что оригиналом этого текста был арабский трактат «Гайят аль-Хаким» («Цель мудреца»), написанный арабским ученым в середине XII века. Хотя, с точки зрения И. В. Харуна, переводчика «Пикатрикса» на русский язык, более правильный перевод — «Вершина мудрости»[29]. Латинское же название «Пикатрикс» до сих пор не имеет внятного объяснения.

Именно эту книгу можно считать самым старым из дошедших до нас гримуаров. В 1256 году трактат был переведен с арабского на испанский по приказу кастильского короля Альфонса Мудрого, о чем сообщается в прологе к книге. А уже позднее трактат перевели с испанского на латынь. Такой двойной перевод привел к многочисленным искажениям и ошибкам, однако в Средние века книгу считали лучшим трудом по магии.

Несмотря на то что никаких рекомендаций по вызову демонов в «Пикатриксе» нет, он интересен именно теорией магии, герметизмом и астрологическими принципами изготовления амулетов. Вообще, астрологии в этой книге намного больше, чем демонологии и ритуальной магии. Автор «Пикатрикса» утверждает, что использовал в своей работе 224 источника, что вполне вероятно, если учесть весьма заметные в этом трактате отголоски древнегреческой и иудейской философии.

Так или иначе, гримуар содержит массу практических рекомендаций по изготовлению амулетов и талисманов, а также рецептов магических зелий. Правда, едва ли стоит использовать их на практике: из-за многократного перевода (с арабского на кастильский, с кастильского на латынь, с латыни на русский) неизбежно возникает эффект испорченного телефона, усиленный тем, что переводчики половину ингредиентов попросту не знали, поэтому заменяли их на более им известные[30]. Получилось, как в известном анекдоте о рецепте салата, в котором авокадо заменили на картошку, ананас на огурец, а креветки на кильку, но все равно получилось вкусно.

Среди разнообразных, в том числе зловещих, названий средневековых гримуаров выделяется книга «Черная курочка», названная так по основной тайне, которая раскрывается в этом трактате. В нем сообщается о методе изготовления особого артефакта — черной курицы, несущей золотые яйца. Интересно, не та ли эта Курочка Ряба, которая в русском фольклоре превратилась из таинственной демонической птицы в деревенскую несушку?

Не углубляясь больше в описание средневековых магических книг, отметим, что их популярность связана не столько с широким распространением, сколько с будоражащими воображение слухами об этих книгах. В реальности же старинные гримуары стали доступны только в конце XVII века, когда распространение книгопечатания позволило их тиражировать, а надзор церкви был уже менее строгим.

Однако увлечение демонологией, в том числе практической, было характерно на протяжении всей эпохи Возрождения. Несмотря на зверства инквизиции и тотальную слежку за инакомыслящими, магия, в том числе эвокации и инвокации (призывы демонов и духов), была популярна в Европе этого времени.

Как уже отмечалось, провоцировали увлечение дьявольскими ритуалами сами богословы, которые на проповедях без устали живописали козни демонов, в то же время наделяя их весьма привлекательными для людей способностями. Считалось, что дьявол и его слуги могут создавать иллюзии, перемещать человека и любые предметы на большие расстояния, они знают все клады, могут показать будущее и пробудить в женщине страсть к человеку, который смог призвать демона. Последнее часто казалось самым привлекательным.

Более того, лучшими хранилищами магических книг считались монастырские библиотеки. Например, в первой половине XIV века аббатству Святого Августина в Кентербери были пожертвованы более 30 книг по магии. А в XV веке монах Джон Эргхоум принес в дар монастырю в Йорке личную коллекцию книг по магии и астрологии, насчитывающую почти 300 томов[31].

Практика инвокации

Итак, магия и демонология процветали даже в условиях инквизиции, а возможно, именно благодаря охоте на ведьм магические практики стали столь популярны. Книги — это теория, но практика, то есть ритуальная магия, тоже была широко распространена. Увлеченный человек, прочитав описание ритуала вызова демонов, не мог не попробовать его провести. И еще больше было тех, кто надеялся с помощью демонов получить власть и богатство.

Однако, судя по рекомендациям в гримуарах, вызвать, а тем более подчинить демона было очень непросто. Описывались сложные процедуры, требовавшие не только хорошего знания латыни, древнегреческого и иврита, но и представлений о начертании магических знаков: кругов, треугольников, сигнатур (магических знаков), пентаклей, гексаграмм и других звезд и сигилов — печатей демонов и духов. При подготовке обряда использовались специальные предметы, такие как ритуальные кинжалы, жезлы из дерева определенной породы, амулеты, сделанные из кожи часто экзотического животного, а иногда и человека. Для нанесения магических знаков и изображения печати демона использовались особые чернила или кровь строго определенного животного. Так, в «Заклятой книге Гонория» указывается, что необходимая для вызова демона печать Бога, представляющая собой магическую фигуру из комбинации кругов, треугольников и звезд, «изображается кровью либо крота, либо горлицы, либо удода, либо летучей мыши, либо всех их, и на девственном телячьем, или конском, или оленьем пергаменте»[32]. Готовое изображение надлежало затем окурить амброй, мускусом, алоэ, белым и красным ладаном, елеем, жемчугом, фимиамом. Понятно, что занятие это не для деревенских ведьм и требует оно не только знаний, но и покупки экзотических ингредиентов.

Подготовка к вызову демона иногда занимала несколько дней, в течение которых вызывающему надлежало поститься и молиться, чтобы заручиться поддержкой Бога. Вот как описывает подготовку к ритуалу призыва Иоганн Вейер в «Псевдомонархии демонов»:

Когда пожелаешь [призвать] коего-либо из сих духов, надлежит тебе узнать сперва его имя и обязанности, с другой стороны, весьма важно в течение по меньшей мере трех или четырех дней пред первым вызовом (іn prima citatione) хранить себя чистым от всякой скверны, тогда и духи впоследствии будут послушны. Составь круг и с великим тщанием призови духа, далее, держа в руке кольцо, прочти от своего имени и твоего соучастника, ежели таковой рядом, молитвенное благословение, и ты достигнешь цели своего начинания, не восприняв вреда от духов, ни, тем более, погибели души[33].

^{Иоганн Вейер (1515–1575)}

^{Немецкий мистик и оккультист, автор трактата «Псевдомонархия демонов». Wellcome Collection}

Далее Вейер приводит молитву, которую должен прочитать призывающий. Текст ее представляет собой смесь воззваний к христианскому Богу, Деве Марии и святым, а также языческих заклинаний. Просьбы, обращенные к святому кресту о даровании демонологу власти над злобными духами, чередуются с призывами демонов и требованиями подчиниться.

Но если у Иоганна Вейера все же вполне благочестивая молитва, в которой нечистый заклинается святыми силами, то в другой магической книге — гримуаре «Красный дракон» — призыв обращен непосредственно к самому владыке ада Люциферу, которого маг просит о помощи в подчинении его демона Люцифуга[34]. Встречаются заклинания на иврите, на древнеперсидском языке, а то и вовсе непонятные.

Важной защитой от демона считался магический круг, который чертили с соблюдением строгих рекомендаций. Изображенная в круге пентаграмма или гексаграмма дополнялась истинными именами Бога, которые и удерживали демона от нападения на человека. Иногда требовалось написать все имена Бога, а их насчитывалось более ста, и, согласно гримуару Гонория, одно из истинных имен Господа состояло из 72 букв, которые нужно было расположить в сложной графической фигуре. Искажение хотя бы одной линии или луча звезды могло привести к тому, что демон вырвется на волю, и тогда магу не поздоровится: вместо того чтобы заиметь себе адского слугу, небрежный колдун сам окажется во власти дьявола. Именно такую ситуацию описал Гёте в своей трагедии «Фауст». Историю этого то ли мага-алхимика, то ли шарлатана писатель не выдумал: разные легенды и слухи о Фаусте ходили в Европе начиная с XVI века, и отделить правду от выдумки здесь очень сложно. Гёте лишь создал литературную версию одной из легенд[35].

^Фауст

^{Рембрандт ван Рейн. Ок. 1652. The Cleveland Museum of Art}

Ни одно колдовское действие в эпоху Средневековья не обходилось без множества рисунков, в том числе и геометрических фигур, обладающих магической силой. Так, в гримуаре «Красный дракон» приводятся сигилы всех 72 духов ада. Например, символом владыки ада Люцифера считалась голова с четырьмя рогами. Его приближенный князь Вельзевул подписывал договоры, изображая свой уродливый профиль. Знак великого герцога Астарота — страшный лик с высунутым языком. Главнокомандующий демоническим войском Сатанахия подписывался знаком, напоминающим насекомое. Сигнатура Флойрети, подполковника инфернальной армии, — конское копыто. И так тщательным образом описаны сигнатуры всех демонов, князей и герцогов ада.

Таким образом, вызывая конкретного демона, нужно было знать не только его имя, но и его символы, которые требуются, чтобы подчинить выходца из преисподней. Однако и этого недостаточно. Для успешного ритуала требовалось выбрать правильное время и место. Известный философ и мистик эпохи Средневековья Роджер Бэкон (1214–1292) подчеркивал, что даже самые сильные заклинания и молитвы, «если они не были произнесены в определенное время, то они, как известно, не имеют никакой действенности»[36].

Понятно, что лучшее время суток для вызова нечистой силы — ночь, когда демоны выходят из ада, но имели значение и дни лунного месяца. Тут практикумы по магии расходятся в рекомендациях: одни советуют проводить ритуалы в самые темные, безлунные ночи, то есть в новолуние, а в других книгах демонологи настаивают на полнолунии, что вполне соответствует языческим традициям, в которых луна считалась покровительницей магии. Встречаются и более конкретные рекомендации. Например, в гримуаре «Красный дракон» лучшим временем для вызова мертвеца или демона называется ночь после рождественской службы[37]. Многие демонологи занимались еще и астрологией (в эпоху Возрождения этим увлекались все интеллектуалы), поэтому рассчитывали время вызова демона в соответствии с положением звезд.

Место тоже имело значение. Больше всего подходили особые места, связанные с темными силами: кладбища, в том числе старинные склепы, места казней, — например, под виселицей, особенно если на ней еще висит казненный. Можно было проводить ритуал в подземельях, в том числе старинных монастырей и храмов. Кстати, освященная земля демонов совсем не смущала, как и изображения святых и ангелов. Подземелье храма было предпочтительно еще и потому, что просьбы о помощи, обращенные к Богу и святым, и защитные молитвы, оберегающие от агрессии демонов, на святой земле работали эффективнее.

В наши дни существует традиция всю магию делить на черную и белую, причем черная магия ассоциируется именно с демоническими силами и их использованием в магической практике. Но такое деление возникло сравнительно недавно, и не совсем верно отождествлять гоэцию, искусство заклинания демонов, с черной магией, тем более что в ритуалах гоэции демонологи всегда апеллируют к Богу, Деве Марии, архангелам и так далее.

Известный британский мистик и оккультист Артур Уэйт (1857–1942) пишет: «На первый взгляд, конечно, покажется причудливой аномалией, что черная магия должна включать в себя и религиозные обряды, а также должна требовать соблюдения подобных принципов в духовной и мирской жизни от тех, кто сделает ее смыслом своего существования»[38].

^{Интерьер готической церкви ночью}

^{Питер Неффс. 1660. The Metropolitan Museum of Art}

Гоэция ничего этого и не включала, ибо черной магией не являлась. Отождествлять это направление магического искусства с самым темным и низменным колдовством стали не ранее XVIII века, когда начали смешивать призывы демонов и зло, творимое черными колдунами и ведьмами в угоду собственным амбициям или в силу своей извращенной натуры. Гоэция действительно была частью церемониальной магии, но не предполагала использования темных духов именно во зло.

Наряду с гоэцией частью этого вида магии считалась и теургия, но она в Средние века и эпоху Возрождения была значительно менее популярна по двум причинам. Во-первых, чтобы надеяться на помощь ангела, тем более на его появление по требованию смертного, тот, кто призывает высшую силу, должен быть действительно святым. В то время подобное заявление о себе было кощунственно и гораздо ближе к ереси, нежели желание подчинить себе демона. Рискнувший заявить о том, что ему служат ангелы, очень быстро оказался бы в застенках инквизиции. Примером может служить трагическая история Жанны д’Арк, о которой мы поговорим дальше. Вторая причина непопулярности теургии связана с особенностью светлых сил, которые были бескорыстны, а потому менее отзывчивы, чем приближенные дьявола, рассчитывающие на соответствующую оплату своих услуг. Да и попросить высшие силы можно далеко не обо всем.

Слово «макабр» (macabre или macabrér) имеет неясную этимологию, Й. Хёйзинга предполагает, что изначально, возможно, так звали какого-то художника — основоположника жанра плясок смерти, но с течением времени его имя превратилось в название направления не только в изобразительном искусстве, но и в литературе, в театральных постановках и в мировоззрении в целом[52].

Тема смерти, которая властвует над жизнью, звучит даже в знаменитом студенческом гимне «Гаудеамус», который был сочинен в XIII или XIV веке студентами Гейдельбергского или Парижского университета. Многие студенты и в наше время с гордостью поют этот гимн, чеканная латынь которого кажется такой бодрой и жизнеутверждающей. Но на самом деле это совершенно не так. Студенческий гимн посвящен все тем же темам Ubi sunt? и Vita nostra brevis — «Наша жизнь коротка». Если не считать нескольких последних строк, в которых провозглашается здравица академии и профессорам, в торжественных строках старинного гимна слышна все та же неизбежность и близость смерти.

Нельзя сказать, что тема смерти и даже любование ею были присущи только искусству и мировоззрению интеллектуальной элиты эпохи позднего Средневековья. Условия Средних веков вообще и позднего Средневековья в частности были таковы, что любой человек, а простолюдин особенно, постоянно чувствовал присутствие смерти. Она была рядом, бродила по улицам городов в маске чумного доктора, кружила стаями воронья над полями сражений, хватала костлявой рукой за лохмотья нищего, плясала в облике скелета на многочисленных кладбищах. Они располагались в центре поселений вокруг храмов, поэтому не только смерть, но и мертвецы постоянно находились рядом с живыми.

Люди даже испытывали какую-то тягу к кладбищам, которые на исходе Средневековья превратились в настоящие культурные центры, где люди прогуливались, общались, смотрели выступления комедиантов, выбирали товары в лавках торговцев. Например, самое известное в Париже Кладбище невинных еще в XVII веке представляло собой открытую торговую галерею, где расположились книготорговцы, галантерейщики и белошвейки. Люди прогуливались, покупали, продавали, пили, зазывали посетителей — прямо за кладбищенской оградой, без удивления взирая не только на погребения, но и на эксгумации и перезахоронения останков, происходившие там ежедневно. Запахи, казалось, не доставляли посетителям никаких неудобств.

Согласно свидетельствам историков, на этом некрополе за время его существования (XII–XVIII века) было захоронено около двух миллионов человек, а слои захоронений уходили на глубину 10 метров. Время от времени кости ранее похороненных сносили в катакомбы рядом с кладбищем и просто складывали в кучи. Во время эпидемий умерших хоронили в общих, наспех вырытых могилах. И никого это не смущало. Со временем кладбище стало рассадником инфекции, оно испускало запах, из-за которого, как говорили, скисало молоко и вино[53].

Сейчас от этого кладбища остались только воспоминания современников. В XVIII веке своды одной из подземных галерей рухнули, останки умерших посыпались в подвалы близлежащих домов. И древний некрополь было решено закрыть, кости перенесли в карьер за городом, а на месте кладбища устроили рынок.

Кладбище невинных самое большое, но не единственное, приводящее в ужас наших современников. Нечто подобное, хоть и менее масштабное, можно найти во многих старых городах Западной Европы. Так, в Чехии в местечке Седлице до сих пор находится часовня, интерьер которой состоит из костей тех, кто был похоронен на кладбище рядом с монастырем. Это место пользовалось особой популярностью для захоронений, так как в 1278 году один из аббатов монастыря, вернувшийся из Святой земли, рассыпал вокруг часовни горсть земли, привезенной с Голгофы. Подобные украшения из костей и черепов, нередко встречающиеся в церквях и часовнях, назывались костницами или по-латыни ossuarium — оссуариями.

Ощущение постоянного соседства с покойниками и мифологизация смерти были благоприятными условиями для распространения некромантии именно в виде магических ритуалов общения с умершими, причем не только с духами, но и с восставшими мертвецами, которых некроманты якобы могли поднимать из могил и использовать в своих целях.

Интересно, что подобной некромантией занимались и священнослужители, которые, по общему убеждению, отвечали за души и покой усопших, а также могли с ними общаться. Мистические, часто ужасающие истории встреч и общения с мертвыми были частью культуры того времени, их с удовольствием пересказывали, записывали, дополняли поучительными подробностями и печатали в сборниках примеров — Exemplum.

Так, в одной из историй в сборнике Цезария Гейстербахского рассказывается о мертвом купце, который не мог упокоиться и каждую ночь, выбравшись из могилы, бродил вокруг своего дома и заглядывал в окна. Вызвавшийся помочь священник узнал, что покойный еще при жизни подозревал свою жену в измене и теперь опасается, как бы его супруга с любовником не прокутили все, что он накопил. Помогли упокоить ревнивого мужа покаянная молитва жены и ее щедрое пожертвование местной церкви[54].

^{Иллюстрация к трагедии В. Шекспира «Гамлет»}

^{XIX век. The Metropolitan Museum of Art}

Примеров встреч с мертвыми было такое количество, что создается впечатление, будто усопшие не торопились отправиться в мир иной, а бродили по улицам средневековых городов, требовали к себе внимания живых и пытались решить оставшиеся в земной жизни проблемы. Стоит ли удивляться, что, наслушавшись подобных рассказов из уст священников, любознательные люди и сами пытались организовать себе встречу с покойником, чтобы узнать, например, где он припрятал деньги.

Известный немецкий философ, автор трактатов по оккультизму Генрих Корнелий Агриппа Неттесгеймский (1486–1535) различал два вида некромантии: «Один именуется некиомантией, и это оживление трупов, совершить каковое без крови невозможно; другой же скиомантия[55], и в ней довольствуются вызыванием тени»[56]. Но и в этом, относительно «чистом» виде некромантии использовались трупы убитых — их кости и части тел, потому что они связаны с духом умершего магической связью. Такая магия называется контагиозной, и она практикуется не только в некромантии, но и в самых разных магических искусствах, в том числе вредоносных. Например, верили, что ведьмы могли навредить человеку, накладывая проклятие или порчу на волосы, ногти человека и даже на клочок ткани от его одежды. Считалось, что, имея часть тела умершего, некромант скорее установит контакт с его душой.

Бытовало также мнение, что некроманты могут подпитываться темной силой душ преступников и связанных с ними демонов и в результате становятся сильными колдунами или ведьмами, способными на многое: они «могут разжигать противозаконную похоть, насылать сновидения, болезни, ненависть и тому подобные страсти, влагая в них также и силу тех душ, кои, объятые духом сырым и беспокойным, блуждают вокруг своих покинутых тел и способны творить все то же самое, что и злые духи»[57].

Однако при всем разнообразии жутких историй о поднятых из могил мертвецах бытовало стойкое убеждение, что прочно связать душу с мертвым телом неспособен даже самый сильный некромант. Это доступно только Богу и ветхозаветным пророкам. Поэтому ни о каком оживлении покойника речь не шла. Более того, любые подобные истории объясняли либо балаганными фокусами, либо вселившимися в мертвое тело демонами, что уже было однозначно в ведении инквизиции.

^{Ванитас. Натюрморт}

^{Эльберт Янц ван дер Шур. Ок. 1660–1665. The Rijksmuseum}

Среди многочисленных преданий, связанных с использованием искусства некромантии, бытовали рассказы о том, что некромант может на время придать живому человеку вид мертвеца, и даже опытный врач не отличит это тело от трупа. В «Мюнхенской рукописи» первой половины XV века описывается ритуал по изготовлению и использованию в подобных целях золотого магического перстня. Ритуал этот довольно сложный и долгий. Он требовал от мага не только знания заклинаний и магических фигур, но и немалого мужества: обряд проводится на кладбище, а в облике духов мертвых к некроманту являются шесть демонов, магические имена которых вызывающий вырезает на перстне. Им нужно отдать перстень, а когда демоны исчезнут, выйти из круга и вернуться в него через пять дней. Снова прочитав те же заклинания, призвать демонов, приказать им явиться без промедления и вернуть перстень, уже наделенный колдовской силой, способной сделать живого человека подобным мертвому.

Это, конечно, некромантией в чистом виде назвать нельзя, но в средневековых гримуарах можно найти множество советов по установлению контакта с настоящими мертвецами. Известный оккультист Артур Уэйт, детально изучивший средневековые материалы по магии, описывает подобный ритуал на основании нескольких источников, в том числе приложений к «Великому гримуару», или «Красному дракону».

Если нужно вызвать не знакомых духов или духов преисподней, а призрак мертвеца, то маг, взяв с собой помощника, должен точно в полночь прибыть — поскольку церемония может быть совершена только между двенадцатью и одним часом ночи — на то кладбище и к тому склепу, где захоронено тело выбранного покойника. Прежде всего следует открыть или приоткрыть могилу так, чтобы иметь непосредственный доступ к телу. Маг, пока его компаньон или помощник держит освященный факел, должен очертить круг и, держа в правой руке магический прут, повернуться поочередно ко всем четырем ветрам, затем, трижды коснувшись прутом мертвого тела, повторить следующие слова: Силой Святого Воскрешения и муками проклятых я заклинаю и вызываю тебя, Дух умершего N., ответить на мои, твоего господина, вопросы и подчиниться при помощи этих священных церемоний, под страхом вечных мук и страданий… BERALD, BEROALD, BALBIN, GAB, GABOR, AGABA. Восстань, восстань, я повелеваю и приказываю тебе.

После этих действий призрак станет видимым и ответит на любые вопросы заклинателя. Но если предполагается задавать вопросы духу человека, который повесился, утонул или лишил себя жизни каким-то иным способом, то ритуал надо совершить в том месте, где тело было найдено после самоубийства[58].

Некромантией занимались представители разных слоев населения, в том числе и сельские колдуны и ведьмы. К этой сфере черной магии, в силу ее специфики, они прибегали только по необходимости. Но среди образованных представителей средневекового общества было немало увлекавшихся оккультными науками людей, которые из любопытства изучали темные ритуалы и поддерживали слухи о некромантах. Центром искусства некромантии считался Толедский университет, а за самим Толедо закрепилась репутация города чернокнижников. Такую славу ему принесли не только возмущенные демономанией священники, но и популярные французские рыцарские романы, где фигурировали толедские маги, управлявшие могущественными сверхъестественными силами. По рассказам современников, в XIII веке в университете действительно преподавал некромант, обучавший желающих своему искусству[59].

Несмотря на осуждение церкви и опасность суда инквизиции, владение черной магией и некромантией приписывалось многим известным ученым и философам Средних веков и эпохи Возрождения, которые слыли настоящими магами. Так, по слухам, над проблемой оживления мертвых тел работал знаменитый врач, алхимик и астролог Филипп Теофраст Ауреол Бомбаст фон Гогенгейм, больше известный нам под псевдонимом Парацельс (1493–1541). Считалось, что некромантию практиковал и Корнелий Агриппа Неттесгеймский, хотя достоверно известно только то, что об этом написано в его трактатах, да и то многие исследователи считают его авторство сомнительным.

По убеждению многих современников, в том числе папы Климента и Филиппа IV Красивого[60], занимались демонологией и некромантией члены ордена тамплиеров. Основанием для такого утверждения были не только слухи о ритуалах черной магии, проводимых представителями этого ордена во главе с великим магистром Жаком де Моле, но и некоторые исторические факты, указывавшие на то, что тамплиеры действительно могли привезти какие-то древние магические тексты из Палестины. Полное название ордена — «Рыцари храма Соломона» — появилось во время Крестовых походов, где тамплиеры (или храмовники) получили во владение территорию, на которой ранее располагался древний храм Соломона. По мнению многих современников, из Святой земли члены этого ордена привезли магические книги, содержащие тайные знания, различные артефакты и даже якобы кольцо Соломона с той самой печатью, которой царь-маг запечатал в кувшине 70 демонов.

Слухи эти и стали формальным основанием для начала судебного процесса над рыцарями храма, после которого практически весь орден был уничтожен. Нашли ли какие-то магические артефакты папские судьи, неизвестно.

Но некоторые энтузиасты до сих пор ищут сокровища тамплиеров. И кстати, возможно, слухи не врут, не зря же один из самых известных гримуаров, носивший титул великого, приписывается авторству папы Гонория. На соборе в Труа в 1128 году этот папа подтвердил орденский статус тамплиеров и потом до конца жизни поддерживал орден храма. Возможно, были какие-то древние манускрипты, вывезенные рыцарями из Святой земли.

Среди наиболее известных некромантов, которые действительно пытались заклинать мертвых и практиковали ритуалы на кладбище, можно назвать Эдварда Келли (1555–1597) — ученика и соратника Джона Ди (1527–1609), слывшего не только астрономом и математиком, но и магом. Алхимик Эдвард Келли, объявив себя медиумом, проводил сеансы на кладбищах и, видимо, пытался узнать у мертвых секрет философского камня. Келли рассказывал всем желающим, что ему это удалось, но на самом деле алхимик-некромант был просто авантюристом и шарлатаном. Богаче он не стал, зато приобрел немало врагов и проблемы с инквизицией, что заставляло его переезжать из города в город. Эдвард Келли увлек идеями общения с духами и своего учителя Джона Ди, они даже совместно разработали специальный енохианский язык для общения с потусторонними сущностями. Но некромантам пришлось расстаться из-за чрезмерной болтливости Келли, который вынужден был скрываться от преследований церкви. О совместной работе неудавшихся некромантов мы можем узнать из дневников Джона Ди, которые были переведены на русский язык[61].

^{Некроманты на кладбище}

^{Агостино деи Муси. Ок. 1514–1536. The Metropolitan Museum of Art}

К XV веку некромантия в представлении людей настолько сблизилась с черной магией, что даже обрела второе название — нигромантия (от латинского niger — «черный»). В такой форме название этой разновидности магии использует в своем трактате еще Роджер Бэкон, живший в XIII веке.

И хотя многие образованные люди считали эксперименты с мертвецами и их оживлением мистификацией и обманом, но веривших в силу некромантов было значительно больше, особенно среди простолюдинов. И эта вера тоже была одной из причин того, что простой народ в массе своей поддерживал суды над ведьмами, которые, помимо прочего, обвинялись в некромантии в самой отвратительной ее форме. Например, в том, что для своих зелий, угодных дьяволу, они варили трупы младенцев. Но у ведьм, как уже упоминалось, были совсем иные отношения с дьяволом и демонами: они не использовали темные силы, а были у них в услужении.

То есть в позднем Средневековье люди довольно четко проводили границу между магами, пусть и черными, связанными с демонологией, — и колдунами и ведьмами, сила которых когда-то считалась природной, а к XV веку была признана дьявольским даром, полученным в обмен на бессмертную душу.

Языческий культ воды и связанные с ним обряды удивительным образом трансформировались под влиянием христианства. Так, Дж. Фрэзер пишет, что во Франции был распространен обычай погружать в реку или озеро статую святого, если требовался дождь. «Около древнего монастыря в Комманьи (Франция) имеется источник святого Жервеза. Местные жители устраивают к нему массовые паломничества, чтобы — в зависимости от того, в чем нуждаются посевы, — выпросить дождь или солнечную погоду. Во время большой засухи они бросают в него старинное каменное изображение святого, обычно стоящее в нише, из которой бьет источник»[67].

Вплоть до позднего Средневековья сохранялись и особые места, связанные с древними языческими культами, — неметоны (неметы). Этимология этого слова неясна, а обозначало оно некую возвышенность, часто искусственный алтарь, находившийся в священной роще. Там в языческие времена поклонялись священным деревьям, жрецы проводили ритуалы, приносили жертвы, вопрошали у богов совета. По поверьям, в неметах обитали духи-хранители священного места, которые по описаниям походили на древнеримского козлоногого бога Пана или же на христианского черта. Наряду со жрецами в обрядах участвовали женщины, танцевавшие обнаженными среди вековых деревьев, часто впадавшие в транс и пророчествовавшие. Некоторые современные историки считают, что эти обряды легли в основу историй о ведьмовских шабашах.

За века распространения христианства большинство священных рощ друидов были вырублены. И кстати, пример этому подали еще римляне, которые уничтожали священные деревья по приказу Цезаря. Именно там, по сообщениям римских историков, друиды приносили человеческие жертвы и призывали на помощь богов, во что верили и римляне-язычники.

^{Заповедный лес}

^{Джули Харт Бирс. XIX век. The Metropolitan Museum of Art}

Но даже после уничтожения рощ возвышенные места с каменными неметонами продолжали почитаться в народе: на многих таких бывших святилищах возвели христианские церкви, а другие, например гору Броккен в Германии, стали использовать ведьмы для своих «слетов». Истории о ведьмовских шабашах были не просто выдумкой суеверных крестьян и инквизиторов — подобные легенды имели вполне реальную основу. Из исторических документов мы можем узнать о существовании поверий о ведьмах и людях, противостоявших им.

В качестве примера можно привести историю североитальянского общества борьбы с ведьмами. Представители этого общества, существовавшего вплоть до XVII века, называли себя бенанданти — «идущие на благое дело». Люди, входившие в сообщество, вовсе не были членами инквизиции или ее добровольными помощниками; напротив, они в конечном счете стали жертвами святого трибунала, потому что в борьбе с ведьмами использовали колдовство.

31 марта 1575 года vicario generale (генеральный викарий), инквизитор Аквилеи и Конкордии, получил донос о существовании кое-где в деревнях колдунов, именуемых бенанданти, которые считали себя «добрыми» колдунами, поскольку боролись с ведьмами (stregoni)[68].

Судя по доносу, борцы с ведьмами тайно собирались в определенные дни недели, вооружались пучками укропа и, сев верхом на зайцев, лис, свиней и т. д., отправлялись на сражение с ведьмами, которые портили посевы и досаждали крестьянам колдовством. По другим рассказам, души бенанданти могли отделяться от тел и вселяться в животных и уже в этом облике вступали в схватку с ведьмами.

Собрания этих «добрых» колдунов нисколько не походили на сатанинские шабаши, так как бенанданти не практиковали ни обычного для шабашей пародирования церковных обрядов, ни кощунственного обращения с крестом, ни поклонения Сатане. Это категорически утверждали те борцы с ведьмами, которых после доноса вызвали на допрос к инквизиторам. От обвинения в союзе с дьяволом борцы с ведьмами категорически отказывались и уверяли, что путешествовали in spirito («в духе»), во время сна. Перед тем как пуститься в путь, они впадали в забытье, напоминавшее каталепсию, в продолжение которого душа существовала отдельно от тела. Чтобы отправиться в путешествие, которое представлялось им происходящим наяву, бенанданти не требовалось никаких колдовских мазей.

Стоит обратить внимание на один интересный момент. Разбирательство с этой ведьмоборческой сектой длилось более ста лет, по итогам восьмисот пятидесяти судебных процессов связь с дьяволом так и не была выявлена, хотя время от времени лидеры бенанданти подвергались наказанию в виде лишения свободы на определенный срок. Смертных казней и сожжений представителей этой секты не зафиксировано.

Однако, видимо, усилиями святой инквизиции, молодых членов секты удалось убедить в связи их деятельности с дьяволом. В 30-х годах XVII века один из обвиняемых поведал, что, намазав тело колдовским снадобьем, он отправился на шабаш, где многочисленные ведьмы совершали свои обряды, плясали и предавались блуду. Но при этом мужчина утверждал, что бенанданти не принимают участия в оргиях. Спустя несколько лет другой бенанданти уже признался в сделке с дьяволом и заявил, что отрекся от Христа и христианской веры и убил трех детей. На последующих судебных процессах бенанданти, описывая ставшую классической картину сатанинского шабаша, признавали свое постоянное участие в оргиях, на которых воздавали почести дьяволу и целовали его в зад и т. д. Самым шокирующим было подробное признание о процедуре продажи души дьяволу. Однако суд не успел вынести приговор обвиняемому — тот повесился в камере[69]. Это был один из последних процессов. Общество бенанданти если и сохранилось, то ушло в глубокое подполье, оставив о себе только легенды.

Организованные сообщества адептов народной магии — большая редкость, но встретиться с колдуном-одиночкой или с ведьмой было обычным делом как в городах, так и в сельской местности. Их влияние на средневековое общество детально описано на основе исторических источников, а существование и колдовские ритуалы ни у кого не вызывали сомнения.

Продолжая древние традиции друидов, языческих жрецов, ведуний и скандинавских вёльв, специалисты в области народной магии заговаривали болезни и предсказывали будущее, вызывали дождь и прогоняли градовые тучи, делали привороты, снимали порчу, занимались организацией праздника урожая и начала посевной, иногда даже роды принимали. То есть выполняли все виды магической поддержки, в которой нуждались простые люди. Врачевание тоже не отделялось от магии, а зелья из лечебных трав, по всеобщему убеждению, не работали без колдовских заклинаний.

Но, как верили люди того времени, колдуны и ведьмы не были святыми и могли не только снять проклятие, но и превратить человека в оборотня. Обыватели не сомневались, что ведьмы могут насылать засуху, напускать на посевы жуков и червей, отбирать молоко у коров, отравлять воду в колодцах и творить другой разнообразный вред. Причем и помощь, и порча были делом рук одних и тех же ведьм и колдунов: как и все люди, народные маги часто бывали мстительны, обидчивы, любили богатство и не прочь были поглумиться над своими врагами.

^{Пейзаж со сценой колдовства}

^{Агостино Тасси. XVII в. The Walters Art Museum}

По поверьям, народные маги умели договариваться с разной нечистью, в том числе обитавшей в лесах и реках еще с языческих времен. Эти поверья активно поддерживали и сами ведьмы, что придавало им больший вес, повышало статус и вызывало страх, заставлявший селян уважать колдуний. Подобное отношение льстило женщинам, которых в эпоху Средневековья считали существами низшего сорта.

Описано множество разных видов народного колдовства. Так, Ж. Делюмо, ссылаясь на «Трактат о суевериях, касающихся освящения» кюре Ж.-Б. Тьера из Шартрской епархии, называет три основных типа колдовства: сон, любовь и вражда. Два из них выделены особо: «(Первое) производится посредством зелья, трав, снадобий, чар и других способов, ведомых колдунам для усыпления человека и животных, чтобы потом сподручнее было совершить кражу, отравление, убийство, похищение детей или еще какую-нибудь гнусность и чародейство. К чарам вражды относится все, что наносит или может нанести духовный, телесный или имущественный ущерб, причем делается это с ведома Сатаны». С помощью колдовства и ведовства можно

…наслать волков в овчарню или в овечье стадо; крыс, мышей, долгоносиков, червей на чердак; гусениц, кузнечиков и других насекомых в поле, чтобы погубить урожай; кротов и лесных мышей в сад, чтобы испортить деревья, фрукты и овощи. Можно лишить человека аппетита, подложив ему под тарелку иглу, которой шили саван. Можно сделать так, что человек или животное будут чахнуть, слабеть и никакое лекарство им не поможет. Посредством специальных порошка, воды или другого снадобья можно погубить человека, животное и плоды, произрастающие на земле. Можно уменьшить надой молока у коровы, высушив над очагом травы. Дождь можно вызвать, опустив метлу в ведро с водой; этим можно также нанести ущерб ближнему. Яйцо, сваренное в мешочек, нужно разбить и съесть, чтобы так же были разбиты все враги. Можно умертвить человека с помощью заклинаний и кости, взятой из умершего тела[70].

Особое место среди колдовских приемов занимает узелковая магия, истоки которой тоже можно обнаружить в языческих ритуалах. Так, еще в средневековых источниках есть сведения о способности финских колдунов завязывать ветер в узлы, а потом продавать морякам необходимый им попутный ветер. Узлы завязывали на веревке, и, как только купивший такую веревку мореплаватель развязывал нужный узел, сразу поднимался ветер — слабый, сильный или даже ураган. Способность заговаривать таким образом ветер приписывали также колдуньям Шетлендских островов, островов Льюис и Мэн. Как говорили, они неплохо зарабатывали продажей ветров, завязанных в узлы платков[71]. Добавим, что магия колдовских узлов — наузов — была характерна и для славянских колдунов и ведьм. В такой науз завязывали нужное заклинание, которое начинало работать, если узел развязать. Если же наговаривались проклятие или порча, то они сохраняли свою магическую силу, пока держался узел. Чтобы избавиться от проклятия, требовалось узел найти и развязать. Если славянский колдун завязывал пояс на человеке, которого хотел превратить в волка, то тот так и бегал волком, пока не изотрется и не свалится с него опояска или пока кто-то не рискнет развязать колдовской науз[72].

О популярности узелковой магии свидетельствует тот факт, что в период 1500–1790-х годов не было ни одного французского требника[73], в котором не подвергалось бы осуждению это колдовство и заклятие, его сопровождающее. Французский философ и политик Жан Боден (1530–1596) писал, что ему рассказывали о пятидесяти способах завязывания кожаного жгута. С помощью такого колдовства можно было лишить человека разума, вызвать у женщины бесплодие, отнять у девушки красоту, а мужчину лишить потенции[74].

^{Амулет от сглаза}

^{Британия. Художественный музей Уолтерса. V–VI вв. The Walters Art Museum}

Шабаш и другие колдовские ритуалы

О ведьмах ходило множество слухов, но, пожалуй, одни из самых распространенных — истории о шабашах. До XV века шабаш представляли просто как сборище ведьм, так сказать по обмену опытом. На этом сборище присутствовала разнообразная нечисть, как правило, языческого происхождения. Чтобы прибыть на собрание, ведьма натирала себя специальной мазью, которая делала ее легкой, как пушинка, и летела к месту сбора на метле, ухвате или кочерге. На шабаше ведьмы колдовали, вызывая разные беды, например чуму, веселились, танцевали и предавались блуду с бесами.

Но немало источников описывает эти собрания как вполне цивилизованные и даже торжественные, хоть и включающие колдовские обряды, в том числе инициации вновь прибывших колдуний[75]. Считалось, что ведьмы одной местности объединяются в ковены, напоминающие привычные для средневековых городов ремесленные цехи.

Большие собрания ведьм, по утверждениям авторов XVII века, проходили накануне Майского дня в Англии. Как раз 1 мая отмечался в древности праздник друидов, когда они приносили жертвы на священных горах и зажигали майские огни. Ведьмовские шабаши в Германии собирались в Вальпургиеву ночь, которая по церковному календарю приходилась на 25 февраля — День кончины святой Вальбурги (VIII век). Также особо почитали ведьмы ночь накануне Дня святого Иоанна Крестителя, 23 июня. Другие дни проведения великих шабашей, особенно в Бельгии и Германии, приходились на праздник святого Фомы (21 декабря) и переходящую дату вскоре после Рождества. В Британии, судя по данным процессов, ведьмы собирались также на праздник свечей (Candlemas) 2 февраля, в канун Дня всех святых — 31 октября и на праздник урожая (Lammas) 1 августа. Упоминается также День святого Варфоломея (24 августа).

^{Ведьмы готовятся к шабашу}

^{Андрис Сток. Ок. 1610. The Metropolitan Museum of Art}

Начиная с XV века истории о шабашах становятся все более жуткими и красочными и обрастают самыми невероятными подробностями. Во главе всего этого сборища оказывается сам дьявол, преданность которому ведьмы демонстрируют, целуя его под хвост. По убеждению инквизиторов, на шабаше проводилась черная месса, которая была пародией на церковное богослужение. Присутствующие изрыгают хулу на Бога, топчут крест и священные дары и всячески оскорбляют христианскую веру. Признания ведьм, видимо, полученные под пытками, создают уж совсем бредовую картину. «Трудно представить себе нечто более безумное, — пишет французский историк XIX века Жюль Мишле. — На шабаше, оказывается, едят рубленое мясо детей, а вторым блюдом подаются вырытые из могилы трупы колдунов. Жабы пляшут, говорят, жалуются на своих любовниц, просят дьявола побранить их. Последний галантно провожает ведьм, освещая им дорогу зажженной рукой умершего некрещеного ребенка и т. д.»[76].

Хотя для признания под пыткой эти фантазии слишком извращенные, но подобные рассказы о ведьмовских сборищах были довольно распространенными. Имелись и другие, не такие ужасающие, но также соответствовавшие духу времени, тому самому стилю макабр, о котором говорилось выше. То ли действительно эти идеи были столь популярны, что распространились во всех слоях населения, то ли невнятные бормотания допрашиваемых судьи расцвечивали жуткими подробностями по собственной инициативе. К этой теме мы еще вернемся, а пока отметим, что ведьмы, которых вообще никогда не любили, в эпоху позднего Средневековья и вовсе вызывали ужас. И нельзя не отметить, что многие, кто считал себя ведьмами, этим гордились.

Понятно, что в подобной ситуации колдунов и колдуний не только боялись, но и искали защиты от них. Однако при этом чаще прибегали к тем же колдовским методам, нежели к святой молитве. Известный датский исследователь суеверий Альфред Леманн (1858–1921) приводит примеры распространенных ритуалов защиты от ведьм.

В воскресенье перед солнечным восходом срезать во имя дьявола ореховую палку; затем вымести пыль из всех четырех углов дома или стойла, собрать ее в мешок, завязать его и, положивши на пороге двери, бить по нему палкой во имя дьявола. Каждый удар по мешку чувствуется сердцем ведьмы и таким образом вынуждает ее снять колдовство. Если от колдовства захворал человек, то делалось его изображение из воска и заказывали священнику прочитать над ним в одну пятницу три мессы. Затем прокалывали изображение в том месте, где больной чувствовал боль; тогда ведьма была вынуждена изгнать напущенную болезнь. Если коровы мало дают молока, то, само собою, в этом виновата ведьма; поэтому собирают то небольшое количество молока, которое могли получить, кипятят его и во время кипения колют его ножом; это так мучительно отзывается на ведьме, что она бывает вынуждена возвратить молоко. И т. д.[77]

Приемами народной магии пользовались и священнослужители, изгонявшие бесов, освящавшие поля и колодцы, именем Божьим заговаривавшие мышей, тараканов и блох, излечивавшие болезни приложением тряпочки, смоченной святой водой, и т. п. Церковь осуждала заклинания погоды, распространенные у языческих народов Европы, и считала ересью верования, согласно которым гром, молнию, бурю или засуху вызывает своей силой дьявол. Однако же сельские священники не только не слишком препятствовали совершению этих обрядов, но и сами проводили молебны о ниспослании дождя. А крестьяне прикрепляли на ветки деревьев бумажки с написанными на них молитвами — естественно, писал их тоже священник, ведь они были на латыни. Cлова на непонятном языке воспринимались простолюдинами как заклинания. Иногда такие бумажки с молитвами прикрепляли к наконечникам стрел и пускали их по дождевым или градовым тучам.

^{Поклонение волхвов}

^{Квинтен Массис. 1526. The Metropolitan Museum of Art}

Примеров различных явно магических обрядов, проводимых служителями католической церкви, очень много. И это неудивительно, ведь магию использовали даже библейские пророки и святые. И новорожденному Иисусу первыми пришли поклониться тоже три волхва, в католической традиции — мага.

Магические обряды и ритуалы были неотъемлемой частью жизни средневековых людей. Однако объектом массовой охоты стали почему-то именно женщины, которых считали ведьмами. И к XVI веку в европейском обществе различали не только магию и колдовство, но и колдовство — maleficia и ведовство — witchcraft (англ.). Одной из причин охоты на ведьм является особое отношение к женской магии и ее природе.

Понятно, что древние греки и римляне представляли ведьм под стать их покровительницам. Языческие ведьмы и их деяния хорошо описаны в «Метаморфозах» древнеримского поэта и философа II века Апулея. Он так рассказывает о возможностях могущественной ведьмы: «Колдунья власть имеет небо спустить, землю подвесить, ручьи твердыми сделать, горы расплавить, покойников вывести, богов низвести, звезды загасить, самый Тартар осветить»[85].

Все, кто когда-нибудь читал древнегреческие мифы или смотрел фильмы, снятые по их мотивам, помнят знаменитую Цирцею, которая превращала мужчин в свиней, и колдунью Медею, убившую не только собственного брата, но и своих детей, рожденных от Ясона.

Впрочем, ведьмы не только творили зло, но и занимались разными видами полезной магии, в том числе лечебной. Античные колдуньи, например, как и их коллеги в будущем, специализировались на любовной магии, но любовные заклятия были столь же жестоки, как и проклятия. Для наведения любовных чар делалась фигурка из воска и называлась именем той или того, кого надо очаровать, а затем в изображение вонзались тринадцать медных игл с обязательным уточнением, какую часть тела и почему пронзают. Одна из рекомендаций любовного приворота, найденная на свинцовой табличке IV века, гласит:

Потом на закате нужно положить фигурку на могилу вместе со свинцовой табличкой, на которой следовало написать призыв к демонам и Повелителю усопших, что должно помочь воздействовать на жертву ритуала.

Это заклинание и сама процедура любовного приворота мало изменились за множество веков. Примерно такие же любовные «присушки» мы можем найти в книге Л. Н. Майкова «Великорусские заклинания», опубликованной в середине XIX века. То есть традиции женской магии сохранялись даже не веками, а тысячелетиями. Любовными приворотами, как и наведением порчи, занимались все ведьмы.

На севере Европы тоже рассказывали немало мифов и легенд о темной магии ведьм, и они ничуть не противоречили образу злой колдуньи, связанной с демонами, который сложился на Древнем Востоке и в античном мире. В кельтской мифологии важное место занимает образ колдуньи Морриган, обладающей способностями к предсказанию будущего и оборотничеству. Как и у античных ведьм и их богинь-покровительниц, магия Морриган связана с сексуальным началом. Эта могущественная колдунья, которую некоторые считают языческой богиней, повелевает плотской любовью и страстью, может наслать на мужчину любовное безумие. В то же время Морриган жестока и воинственна, культ этой богини-ведьмы сопровождался кровавыми обрядами, что роднит ее с античными Гекатой и Кибелой. Впрочем, полюбившихся ей героев Морриган защищает и сопровождает в бою в образе ворона, недаром один из ее титулов звучит как Великая госпожа воронов. К таким любимчикам могущественной ведьмы относился Кухулин — полубог, герой ирландских мифов[87].

На примере Морриган мы можем заметить общность представлений о колдуньях у разных народов. В первую очередь заметна их связь с кровью, необузданным вожделением (сексом) и яростью в любом ее проявлении. Высокий уровень эмоциональности и экзальтированность отличали все ведьмовские обряды, вне зависимости от народа, эпохи или религии.

Богата примерами ведовства мифология скандинавских народов и кельтских племен Ирландии, дошедшая до нашего времени в виде многочисленных саг и песен скальдов и бардов. Германские племена Северной Европы очень четко различали мужскую и женскую магию. Как считалось, мужчины-маги владеют силой рун и рунических заклинаний, а колдуньям-вёльвам дана способность видеть будущее. Впрочем, и магией заклинаний они тоже владеют, но иной: магическая сила колдуний — темная, недоступная для мужчин и этим более страшная. Мужской магией рун повелевал сам верховный бог Один, а покровительницей женского колдовства и прорицания была жена Одина Фригг.

Мужчины слагали стихотворные заклинания (гальдры) или практиковали медитацию утесета — «сидение на природе», в месте силы. А женское колдовство больше напоминало шаманство и основывалось на экстатических практиках, причем часто требовавших пробуждения сексуального начала. Одним из самых известных и в то же время самых таинственных обрядов женской магии скандинавских и ирландских народов был сейд, возможно, ставший одним из прообразов средневековых ведьмовских шабашей. Ведьмы собирались на сейд, чтобы призвать духов и узнать у них будущее или вместе с демонами отправиться путешествовать в иные миры и земли. Судя по одним описаниям, в такое путешествие отправлялась только душа ведьмы, а тело оставалось неподвижным в месте проведения сейда. Согласно другим источникам, душа ведьмы могла вселяться в животных и уже в этом облике посещать иные миры, открытые духами.

Чтобы привлечь духов и демонов, нужно было пробудить сексуальную энергию, для чего ведьмы танцевали под звуки барабанов и бубнов особые танцы с явно эротической окраской. Их движения были максимально откровенными. Иногда в ритуале сейда использовался особый жезл фаллической формы, с помощью которого ведьмы доводили себя до сексуального экстаза, что, по их убеждению, приводило к выбросу магической силы. В сейде также использовался особый колдовской напиток Одрерир. И действительно, сочетание нескольких возбуждающих средств способствовало тому, что женщин охватывало безумие, переходящее в обморок. Во время него участницы сейда ощущали, как их души отправляются в полет в неведомые страны и другие миры, чтобы, возвратившись, произнести слова пророчества, открыть тайные знания[88].

Характер сейда объясняет, почему участие мужчин в ритуалах женской магии считалось предосудительным или даже позорным. Правда, это не остановило Одина, желавшего постичь тайны и женской магии. Так, в «Старшей Эдде» есть песня «Перебранка Локи», в которой бог лжи высмеивает Одина за его участие в сейде.

В языческие времена германских колдуний хоть и боялись, но уважали — по крайней мере, старались не задевать, признавая их право мстить с использованием магии. Это изменилось с распространением христианства, служители которого справедливо считали традиции скандинавских вёльв проявлением язычества, поэтому жестоко искореняли эти обряды. И так получилось, что руническая магия (мужская) выжила, сохранилась в записях не только скальдов, но и католических монахов, таких, например, как священник Сэмунд Мудрый Сигфуссон (1056–1133) и исландский скальд Снорри Стурлусон (1178–1241). А вот женское колдовство с его странными и темными обрядами так и осталось лишь в виде намеков в обрывках таинственных легенд.

Католицизм в его отношении к ведьмам нисколько не противоречил языческим верованиям, что во многом связано с негативным отношением к женщине, о котором писали все исследователи, занимавшиеся темой ведовства и охоты на ведьм в эпоху Возрождения.

Первые христианские общины возникли в иудейской культурной среде, а значит, впитали традиционную для всех восточных культур мизогинию[90]. И именно в наследство от Вавилона и иудейских пророков католической церкви досталось презрительное отношение к женщине как к существу второго сорта. Еврейские женщины не были предметом проповедей раввинов, их не допускали к храмовым обрядам, им даже говорить в храме запрещалось. Точно так же запрещено служить в церкви и женщинам в христианстве. Точнее, женщина может играть роль служки, но не священнослужителя, ей даже в алтарное помещение заходить не разрешено. Показательна цитата из Послания апостола Павла к коринфянам:

Как бы ни старались мы отмечать роль женщин в истории и их вклад в развитие цивилизации, как бы верующие христиане ни почитали Деву Марию и святых-женщин, нельзя не признать, что мир от древности до, в лучшем случае, XX века был мужским миром. Особенно это заметно в Средние века и в эпоху Возрождения с доминированием христианских догматов. В этом мужском мире женщине часто было отведено место прислуги и рабыни, которая должна безоговорочно подчиняться мужчине.

В католической церкви на подобное отношение накладывал отпечаток еще и целибат — обет безбрачия, дисциплинарная норма, закрепленная в каноническом праве с середины XII века. Испытывая проблемы с нереализованной сексуальностью, священники обвиняли в этом женщину как предмет своего вожделения и, стараясь хоть как-то примирить себя с собственной природой, рисовали дщерь Евы как существо, полное мерзости, лживое и нечистое. Один христианский монах, точнее, настоятель аббатства Одон Клюнийский, нашел решение своей проблемы в восприятии женской красоты как чисто внешней оболочки и предложил сосредоточить все мысли на внутренностях женского тела:

Помогло ли это ему избавиться от вожделения, пробуждаемого женским телом, неизвестно. Но подобные высказывания создавали соответствующую установку на восприятие женщины.

И этот монах, которого цитирует Йохан Хёйзинга, не оригинален. По сути, он лишь повторяет слова знаменитого проповедника Иоанна Златоуста (ок. 347–407) из сочинения «О женщинах и красоте»[92].

Этот страх перед сексуальностью женщины, стремление избавиться от ее власти во многом подкреплял древние представления о темной магии ведьм, о колдовской силе, полученной ими от самого дьявола. Иначе как объяснить власть слабой, казалось бы, женщины над мужской природой?

С первобытных времен женщина воспринималась как ограничение свободы мужчины, как оковы, не дающие ему реализовать себя.

Таким образом, вера в злобную магию ведьм в значительной степени является продуктом воображения мужчин, пытающихся хоть как-то объяснить власть сексуального начала над разумом. Но эти фантазии подкреплялись и религиозными установками, сформированными в рамках иудейской, христианской и мусульманской религий. В Ветхом Завете есть истории, в значительной степени объясняющие отношение авраамических религий[94] к женщине. И это не только история грехопадения Евы, которая сама поддалась соблазну дьявола-змия и ввела в соблазн Адама. В Книге Бытия есть фраза, до сих пор вызывающая споры и требующая дополнительных толкований священнослужителей: «…Сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали [их] себе в жены, какую кто избрал». Кто такие сыны Божии? Если это просто люди, то почему так странно описывается банальная ситуация выбора жен и почему дочери человеческие как бы противопоставлены сынам Божьим? Объяснение есть в апокрифической Книге Еноха, весьма популярной в первые века христианства. Там прямо указывается, что сыны Божии — это «ангелы-стражи» или «отряды Азазела», они «оставили вышнее Небо, святые вечные места и развратились с женами, погрузившись на земле в великое развращение». Прельщенные блудницами, «они покорились сатане и прельстили всех живущих на земле» (Енох. 8:64). Значит, речь идет совсем не о человеческих мужчинах, а о падших ангелах, то есть о демонах.

^{Иллюстрация к поэме Джона Мильтона «Потерянный рай»}

^{The Metropolitan Museum of Art}

А дальше еще интереснее.

И они начали входить к ним (земным женщинам) и смешиваться с ними, и научили их волшебству и заклятиям, и открыли им тайны срезывания корней и деревьев (Енох. 2:8).

Таким образом, дочери человеческие обрели тайные знания в обмен на сексуальную связь с падшими ангелами и стали первыми колдуньями, подав пример всем будущим представительницам слабого пола. И подобное утверждение, сделанное в священной книге, пусть и ставшей уже к XV веку апокрифической, было для церкви достаточным основанием, чтобы подозревать любую необычно ведущую себя женщину в сексуальной связи с дьяволом.

Однако эта установка работает не только для мужчин, но и для женщин, которые часто были готовы увериться в своей исключительности и избранности самим Сатаной. Такая уверенность возвышала их и в собственных глазах, поэтому нередко женщины не только не опровергали обвинения в контактах с демонами, но и сами подливали масла в огонь, с гордостью рассказывая о посещающих их нечистых духах. И нельзя эти самооговоры объяснить только пытками, под которыми обвиняемые в ведовстве признавались в чем угодно. Нередко распускаемые самими женщинами слухи о сожительстве с демонами и вселившихся в них бесах предваряли арест и становились основанием для интереса инквизиции, а не его следствием. Это сложно объяснить, не затрагивая проблемы особой эмоционально-психологической атмосферы позднего Средневековья.

^{Бенедиктинский монастырь Сен-Мишель-де-Кукаса, расположенный у подножия горы Канигу}

^{Каталония. XII век. The Metropolitan Museum of Art}

Так монастырь становился замкнутым миром, по сути тюрьмой, часто для совсем еще молодых женщин, которые все дни, а то и ночи должны были проводить в работе, молитвах и чтении богословских книг, если, конечно, знали латынь. Но грамотных, кстати, среди монахинь было немало, а в монастырских библиотеках имелись не только Библия и сочинения религиозных философов, но и поучительные истории о кознях дьявола и о тех опасностях, которые таятся в сатанинских видениях. И естественно, видения эти пересказывались, как и подробности соблазнения дьяволом женщин. Где бы еще почитать об этом молодым монахиням?..

Фантазии авторов этих «книжиц откровений», тоже чаще всего монахов, пробуждали воображение женщин, лишенных не только общества мужчин, но и вообще какого бы то ни было развлечения. В дополнение к поучительным историям существовала и несколько иного рода литература, воспевающая любовь к Богу, в том числе в его земном воплощении. И литература эта тоже часто была буквально наполнена довольно откровенными сценами. Об эротических видениях с участием Иисуса Христа подробно рассказывает в своих «Откровениях» монахиня Адельхайд Лангманн из Фрауенберга[105].

Все это создавало эмоциональную обстановку, в которой не вызывают удивления ночные видения и эротические фантазии молодых женщин. Некоторые монахини пылали любовью ко Христу, а другие попадали под влияние распространенной демономании и видели в ночных грезах дьявольских любовников, которые их соблазняли и входили в них во всех смыслах. От подобных видений до убеждений в собственной одержимости дьяволом совсем недалеко.

Эпидемия начиналась с самой эмоциональной и экзальтированной монахини, которая после ночных видений, конвульсивных припадков и экстатического исступления рассказывала другим насельницам о том, что она пережила и почувствовала. Яркие переживания захватывали ее сестер, и довольно быстро у первой одержимой появлялись последовательницы.

Поль Реньяр рассказывает несколько историй, связанных с эпидемиями бесоодержимости в женских монастырях. Большинство таких эпидемий приходится на XVI–XVII века, то есть на время охоты за ведьмами. Первый случай был описан еще в 80-е годы XV века. Тогда дьявол вселился в монахинь Камбрейского монастыря. Женщины катались по земле, извивались в корчах, лазили по деревьям, лаяли и мяукали. Ни экзорцизм, ни молитва самого папы не помогли. В итоге большинство одержимых были осуждены и приговорены к смерти.

Между 1504 и 1523 годам бесы захватили монахинь в нескольких монастырях Ломбардии. «В Уверте, Бригитте и Кинторне насельницы прыгают, кривляются, мяукают и рычат»[106]. В это время бесоодержимых, как и подозреваемых в колдовстве, тоже начинают сжигать, хотя каждое дело еще расследуют и определяют степень виновности самой одержимой, то есть наличие договора с дьяволом.

Впрочем, когда эпидемии бесоодержимости случались в именитых монастырях, где жили монахини знатного сословия, там с бесноватыми обходились мягче. А возможно, тем монахиням просто повезло со здравомыслящими инквизиторами.

Самыми массовыми и самыми известными были эпидемии XVII века в Мадридском и Луденском монастырях. В Мадридском монастыре бесы вселились даже в настоятельницу — 26-летнюю донну Терезу. Началось все, как обычно, с одной монахини, у которой случился припадок, по описанию напоминающий эпилептический. Придя в себя, монахиня заявила, что в нее вселился демон Перегрино, который заставляет ее делать ужасные, отвратительные вещи.

Пример оказался заразительным, и вскоре во власти демонов оказались и другие обитательницы монастыря во главе с игуменьей. Не помогли ни наложенные епитимьи, ни бичевание, ни сеансы экзорцизма. К счастью, до костра дело не дошло: одержимых просто разослали в разные отдаленные монастыри, и «бесы оставили несчастных»[107].

^{Монахини за работой}

^{Алессандро Магнаско. Нач. XVIII в. The Metropolitan Museum of Art}

В. М. Бехтерев, тоже изучавший массовые психозы Средневековья, описывает другую, еще более масштабную эпидемию в Луденском монастыре урсулинок. Эпидемия началась в 1631 году тоже с припадка монахини. Придя в себя, она рассказала, что уже какое-то время к ней приходит демон Астарот, соблазняет ее и заставляет делать ужасные вещи, а вот теперь вселился в ее тело. Рассказы одержимой произвели на других монахинь сильное впечатление, и демонов стало много. У мадам де Бельсьель их было семь; у мадам де Сазильи — восемь; особенно же часто встречались Асмодей, Астарот, Левиафан, Исаакарум, Уриель, Бегемот, Дагон, Магон и другие. Вероятно, знания об этих демонах монахини почерпнули из популярного трактата Иоганна Вейера «Псевдомонархия демонов».

Вскоре, издавая вопли, в конвульсиях бился весь монастырь.

Одни из них (одержимых) ложились на живот и перегибали голову, так что она соединялась с пятками, другие катались по земле в то время, как священники со Св. Дарами в руках гнались за ними; изо рта у них высовывался язык, совсем черный и распухший. Когда галлюцинации присоединялись к судорогам, то одержимые видели смущавшего их демона[108].

Расследование этой истории, которая получила широкую огласку, выяснило: в своем состоянии монахини винят священника и духовника Гарнье, который отличался элегантностью, привлекательностью и слишком вольным для священнослужителя поведением. Его обвинили в сговоре с дьяволом и арестовали. Несмотря на жестокие пытки, Гарнье свою вину не признал, но его все равно сожгли на костре.

Однако это только ухудшило ситуацию. Прекрасных демонов, вселявшихся в монахинь, стало больше, к тому же видения и припадки начались и у девушек-мирянок, живших неподалеку от монастыря. А одна из луденских монахинь даже написала книгу о своих видениях и общении с демоном. Потребовалось несколько лет, чтобы эпидемия наконец затихла.

Подобных случаев было немало в разных регионах католических стран. Поль Реньяр приводит много примеров одержимых демоном монахинь, которые с готовностью рассказывали о явлении им среди ночи привлекательных и жутких любовников, иногда даже безголовых. Так, одна из несчастных, одержимых галлюцинациями, постоянно видела рядом с собой «демона Бельфегора, а около него распятого Христа, который следовал за ней повсюду и спускался с креста, чтобы поцеловать ее всякий раз, как ей удавалось устоять против искушений дьявола»[109]. Эта благочестивая монахиня, видимо, отличалась особенно богатым воображением, позволившим ей представить себя объектом вожделения двух таких влиятельных особ.

В своей одержимости монахини чаще всего винили приходящих в монастырь священников, бывших, по сути, единственными мужчинами, которых могли видеть благочестивые девы. Так, одна из одержимых пишет, с чего у нее начались припадки: «Священник Матюрен Пикар, проходя мимо меня, коснулся моей груди. После этого меня стали мучить тревожные мысли»[110].

Этот священник послужил причиной того, что демоны овладели обителью святой Елизаветы в Лувье. И неважно, что падре Пикар был мрачным, вечно хмурым и неряшливым аскетом. Главное, он был мужчиной, то есть источником вожделения одержимых бесами монахинь. Даже после внезапной смерти отец Пикар продолжал являться к монахиням в облике привидения и совершать с несчастными одержимыми акты плотской любви, что, естественно, вызывало у них отвращение и еще большее помешательство, которое сопровождалось корчами и конвульсиями.

Поль Реньяр проводит аналогии между случаями психических эпидемий в монастырях XVI–XVII веков и поведением больных в психиатрических клиниках XIX века. «Истерические[111] припадки могут проявляться в виде эпидемии, когда несколько истеричных находятся в одной палате и у одной из них вдруг начинается припадок, он действует подобно взрыву пороха»[112].

^{Монахиня и призрак, играющий на гитаре}

^{Франсиско Гойя. 1812. The Metropolitan Museum of Art}

Однако примеры бесоодержимости, массовых припадков и психозов, поражающие своей абсурдностью и многочисленностью, сложно объяснить только тяжелой обстановкой эпохи позднего Средневековья и общей демономанией. Напрашивается предположение о действии каких-то галлюциногенов, без которых танцевальная чума, публичные конвульсии и бесоодержимость не могли принять столь массовый характер. Пытаясь дать подобным явлениям хоть какое-то рациональное объяснение, некоторые современные исследователи вспоминают об одном интересном факторе, который мог провоцировать массовые психические эпидемии.

Галлюциноген действительно был, и он, вероятно, попадал в пищу, а именно в хлеб, который был основой питания людей того времени. Постоянные войны и неурожаи, как уже упоминалось, провоцировали голод, побуждающий людей употреблять некачественную пищу, в том числе хлеб из зерна, зараженного спорыньей. Спорынья — это особый грибок, паразитирующий на зерновых культурах. Он обладает галлюциногенными свойствами, содержащиеся в нем алкалоиды могут вызвать отравление, сопровождающееся судорогами и помутнением рассудка. Заболевание, которое вызывается спорыньей, имеет и медицинское название — эрготизм, симптомы его напоминают описание бесоодержимости[113]. Разумеется, чтобы заболеть, придется съесть большое количество испорченного хлеба. Но из-за резко похолодавшего климата и неурожаев зараженное зерно не выбрасывали, да и не видели в то время в спорынье никакой опасности. Этот грибок чаще всего поражает рожь, поэтому описания массовой бесоодержимости реже встречаются в Италии, где выращивали пшеницу. И когда в XVIII веке в Европе пшеницу стали сеять повсеместно, эпидемии массовых психозов тоже практически сошли на нет.

Экзорцизм

Хотя в источниках описано множество случаев одержимости, их редко связывали с колдовством и ведовством. Более того, поскольку жертвами бесов часто становились монахини и священнослужители, апологеты церкви старались подчеркнуть, что демон может вселиться в человека не из-за собственных преступлений одержимых, но из-за их больших заслуг или вследствие чужих преступлений или чужих позорных поступков[114].

Жертвам одержимости скорее сочувствовали и пытались их избавить от вселившихся демонов. Для этого существовал особый обряд экзорцизма, то есть изгнания бесов. Проводили его специально обученные священнослужители, допущенные к этому ритуалу, так как считалось, что нечистый дух может подчиниться только праведному и сильному в вере человеку, тому, кто способен заклинать именем Божьим. Например, один старинный бенедикционал[115] гласит:

Кто изгоняет бесов, должен иметь очень чистое сердце и исполнять все это в высшей степени осторожно и умно. Если позволяют обстоятельства, то до этого он должен причаститься Святых Тайн[116].

Несмотря на такие жесткие требования, экзорцистов было не меньше, чем инквизиторов. В условиях распространения разнообразных психических заболеваний изгнание бесов становилось обыденной процедурой. Однако иногда экзорцисты проявляли такую необузданную фантазию, что рассказанные ими случаи приводили в недоумение и ужас даже их современников. Так, в конце XVI века венский епископ Гаспар Нейбек в Церкви святой Варвары «изгнал» из шестнадцатилетней девушки 12 652 бесов. Протокол этой операции сохранился в венских архивах[117].

Сам обряд нельзя назвать гуманным, зачастую он даже предполагал истязания несчастного одержимого, так как считалось, что демон тоже испытывает боль при бичевании тела человека, в которого он вселился, не зря же бес заставляет человека совершать разные непристойные движения, выть, лаять и изрыгать хулу на христианские святыни. Вот как рассказывает об изгнании бесов из девушки епископ из Люксембурга Иоанн Ляурент:

^{Святой Бенедикт изгоняет демона}

^{1637. The Metropolitan Museum of Art}

Взял я в руки дьявольские заклинания и хлестал ее (девушку) освященной плетью тем сильнее, чем больше он (демон) корчился и извивался… Сняв мощи со святого креста, я сказал ему по-латыни, что стану бить его крестом, тогда он притих, но вскоре снова стал выть и безобразничать… Трудился я так с чрезвычайными усилиями два часа. Пять священников возле меня молились… На следующий день девочка начала икать и плевать, причем я ясно видел, как целая туча этих проклятых из нее вылетела[118].

«Шоковая терапия» экзорцистов нередко имела успех: доведенный до истощения человек либо забывал о своей мании, либо обретал уверенность, что вселившийся в него бес изгнан, поэтому неадекватное поведение одержимого, основанное на самогипнозе и имевшее чисто психологические причины, приходило в норму. Требовалось только убедить бесноватого, что все бесы из него вышли.

Договор с дьяволом

В отличие от бесноватых, ведьмы считались преступницами, нарушающими и светские, и религиозные законы. Даже если у колдуньи случались приступы бесоодержимости, окружающие полагали, что это происходит с ее разрешения и, как правило, в результате соития с дьяволом.

Союз с нечистым духом ведьма заключала двумя способами.

Во-первых, просто подписывала кровью договор о взаимовыгодном сотрудничестве. Хотя, как утверждали католические священники, выгоду тут получал только Сатана, а ведьма оставалась обманутой. Так или иначе, заключался вполне официальный договор, в котором указывалось, что женщина, желающая овладеть всеми хитростями колдовства, должна отказаться от почитания Христа и Девы Марии, растоптать крест и Святые Дары и вверить свою душу дьяволу. Дьявол, со своей стороны, указывал те блага, что должна была получить ведьма или колдун. Это могли быть как материальные ценности (например, золото), так и тайные знания. «Первый зловреднейший род сих людей, — писал Иоанн Тритемий, — состоит из ведьм, которые вступают с демонами в соглашение, торжественно объявляя о том, что они добровольно отдаются им в собственность и поступают на постоянную службу»[119].

Как утверждал профессор права Жан Боден, «Сатана, чтобы быть уверенным в этих людях, заставляет их заверять свои обязательства в письменном виде и подписывать их… еще до того, как те осознают, что от них требуется»[120]. То есть авторитетный специалист в области права подчеркивал хитрость нечистого, который мог заговорить, обмануть человека и составить договор так, что согласившийся на его условия всегда оставался в проигрыше. А порой тот, кто заключил сделку с дьяволом, жертвовал жизнью других людей — например, соглашался на излечение от болезни, но с условием, что вместо него умрет кто-то другой. Часто, заключая договор с дьяволом, женщина жертвовала ему еще не родившегося ребенка.

Подписав соглашение с демоном, ведьма получала от него особую печать — метку. Иногда такой меткой считали родинку или какое-то пятно на коже, но в большинстве трактатов и судебных протоколов указывалось, что печать может быть невидима и находиться в укромном месте женского тела. Обнаружить метку можно по тому, что это место совершенно нечувствительно к боли. Поэтому подозреваемым в ведовстве завязывали глаза и кололи их иголками в разных местах до тех пор, пока место печати не будет найдено, о чем судили по отсутствию реакции на укол.

Второй способ предания себя дьяволу сводился к установлению любовной связи между нечистым духом и ведьмой. Во время соития женщина получала ведьмовскую силу, а после бурной ночи дьявольский любовник одаривал ведьму золотом, колдовскими снадобьями и знаниями заклинаний. Для поддержания ведьмовской силы необходимы были постоянные сексуальные контакты с демонами. Чаще всего они происходили во время шабашей. Дьявольскую печать подчинения такие ведьмы тоже получали.

Колдунов-мужчин, среди которых встречались даже священники, соблазняли демоны в женском обличье, однако в Западной Европе эпохи позднего Средневековья такие колдуны встречались очень редко.

Жан Боден рассказывает историю некой Жанны Арвийе, уроженки Вербери, что близ Компьени. Жанна рассказала, что в двенадцать лет ее отдала дьяволу собственная мать. Дьявола Арвийе описала как высокого черного мужчину в сапогах со шпорами, с мечом на боку и черным конем, которого он оставил за дверью. После того как Жанна отвергла Бога и религию, нечистый «возлегал с ней точно так же и точно тем же образом, как мужчина с женщиной», причем даже когда она лежала в одной постели с мужем, ничего не замечавшим[121]. А Якоб Шпренгер, один из авторов «Молота ведьм», сообщил Бодену, что ведьмы, чьи дела он вел, «все без исключения признавались, что дьявол имел с ними плотские сношения, заставляя их отвергнуть Господа и религию»[122].

В истории западноевропейского ведовства эпохи Возрождения есть один момент, который редко упоминают современные исследователи. Ученые вполне обоснованно испытывают ужас от описания процессов над ведьмами и жалость по отношению к их жертвам, но не учитывают, что женщины, которых обличали в ведовстве, были частью общества своего времени. А тогда идея возможного союза с дьяволом была привлекательна не только для ученых магов, но и для простых селянок и горожанок, потому что такой союз делал их особенными, возвышал над другими людьми, в том числе над мужчинами. Все только и говорили, что о дьяволе и ведьмах, поэтому можно даже отметить своеобразную, явно с изрядной сумасшедшинкой моду на ведовство.

Эпоха Возрождения не зря считается временем не только развития науки и искусства, но и пробуждения самосознания общества. Это коснулось и женщин. Их многовековое унижение привело к своеобразному протесту, который выразился в возрождении древних и придумывании новых форм ведовства. Трудно не признать тот очевидный факт, что в ту эпоху женщина, только став ведьмой, могла освободиться от власти мужчины и почувствовать себя хоть ненадолго свободной, а то и отомщенной.

Можно было уйти от мирских страстей в монастырь и даже заниматься там наукой, как Хильдегарда Бингенская (1098–1179). Можно было писать стихи, обличавшие мужскую гордыню, как испанская поэтесса Хуана Инес де ла Крус (1651–1695), которая тоже, кстати, в возрасте восемнадцати лет ушла в монастырь и скончалась там во время эпидемии чумы, помогая больным сестрам. Но все это были единичные случаи. А главное, подобный путь был недоступен для женщин из простонародья.

^Ведьма

^{Ян ван де Вельде II, 1626. The Rijksmuseum}

Распространяемая церковью «реклама» дьявола и демонов, совращающих людей, и стремление женщин как-то противостоять жестокому мужскому миру и привели в конечном счете к распространению увлечения ведовством. Не зря ведьма испокон веков считалась самостоятельной и самодостаточной личностью: она могла не только противостоять мужчинам, но и заставить их бояться себя.

В трактатах авторов XV–XVIII веков часто встречаются описания случаев самооговоров женщин, которые с гордостью рассказывали соседям, как они летают на шабаш и принимают у себя по ночам самого дьявола, а значит, все окружающие должны их бояться. Хотя чаще ведьмами считали старух, но подобные истории рассказывали и молодые девушки, и даже дети, которые хвалились, что их мать настоящая ведьма.

Монтегю Саммерс (1880–1948), католический писатель и оккультист, известный своей верой в ведовство, писал:

Клодина Бобан, юная и очень тщеславная девушка, страдающая мономанией[123], которая заставляла ее изо всех сил стремиться к тому, чтобы занимать ведущее место на сцене и быть в центре внимания, призналась в том, что присутствовала на шабаше, как оно и было в действительности; но поскольку ей казалось, что прибыть туда пешком или верхом на лошади было бы не слишком оригинально, а ей хотелось, чтобы ее признание имело мелодраматический эффект, она сообщила, что «и она, и ее мать привыкли ездить верхом на метле и, покидая таким образом свой дом через трубу, они летали на шабаш»[124].

Естественно, простолюдины, особенно жители сельской местности, привыкшие верить во всякую дьявольщину, замечали разные странности у своих соседей. Так, Саммерс рассказывает и другой случай: Джулиан Кокс в 1664 году поведала в суде, что как-то вечером, находясь примерно в миле от своего дома, «она увидела, как к ней верхом на метлах направляются три особы, летевшие приблизительно в полутора ярдах над землей»[125].

Нельзя отрицать, что собрания экзальтированных колдунов и ведьм ночью на кладбищах и древних святилищах тоже были. И древние культы, адаптированные под христианский сатанизм, существовали, особенно в сельской местности. Местные жители видели огни костров, слышали звуки музыкальных инструментов и песен. А потом селяне, испуганные «разгулом нечисти», многое сами домысливали.

По убеждению добропорядочных католиков, к тому же панически боявшихся колдовства, все заподозренные в союзе с дьяволом должны быть наказаны. Поэтому за ведьмами не приходилось охотиться: на них доносили соседи, а то и родственники. С жалобами на все подозрительные случаи шли к судьям, которые сами эти жалобы и писали — по причине неграмотности жалобщика. И естественно, нередко дополняли собственными фантазиями. Тем более, больше всего дел о ведьмах заводили именно в сельской местности. Как отмечает Делюмо, «в период 1565–1640 годов подавляющее большинство апелляций в парламент Парижа по приговорам за колдовство пришло из сельской местности»[126].

Историй, связанных с кознями ведьм, ходило множество, их рассказывали не только священники на проповедях, но и люди в трактирах, на рынках, просто передавали сплетни и слухи. Среди этих историй были и совсем удивительные небылицы, но в них верили и их очень боялись, поэтому при любом подозрительном случае бежали доносить.

Чаще всего ведьм обвиняли в разных погодных катаклизмах. Жан Боден пишет: «В 1488 году в Констанцском епископстве случилась страшная буря с градом, грозой и ливнем, уничтожившая плодовые посадки на четыре лье вокруг. Все крестьяне как один обвинили в этом колдуний». Были схвачены две женщины, Анна из Минделена и Агнес, которые признались в злодеянии и даже описали обряд. Естественно, об этом узнали не только судьи, но и местные жители, что подтвердило их подозрения[127].

^Ведьма

^{Альбрехт Дюрер. 1500. The Metropolitan Museum of Art}

Еще больше жалоб носили бытовой характер. В чем только не обвиняли колдунов и колдуний! Так, одна женщина, проходя мимо открытого окна соседа, погладила сидевшую на подоконнике кошку. В тот же день у трактирщика, хозяина кошки, прокисло все пиво. Он, недолго думая, решил, что это колдовство, и подал в суд жалобу на соседку.

Российский исследователь XIX века Н. В. Сперанский (1861–1921), занимавшийся вопросами ведовства, приводит целый ряд примеров, как западноевропейские крестьяне жаловались на козни ведьм. Примеры эти, с его точки зрения, лишены правдоподобия, но зафиксированы в серьезных судебных документах и стали основанием для возбуждения дел против колдунов и колдуний. «Дурно ославленная старуха, поссорившись с соседом, посулила ему, что так ему это не пройдет, и у соседа вскоре пала скотина» — эту жалобу суд принял к рассмотрению. «Две дурно ославленные старухи после сильного градобития между собой толковали: “Да это, может, еще не последний град; может, будет еще и хуже”» — это тоже стало основанием для возбуждения дела о колдовстве. «Оговоренная женщина дала одному мужику поесть пирога, и у того с ее пирога заболел живот. Другой мужик ее мешком вздумал было подбить[128] себе штаны и вскоре повредил коленку». Ну явное же колдовство! Стечение подобных обстоятельств было весомым основанием для привлечения женщины к суду[129].

Сперанский не указывает, чем закончились подобные судебные разбирательства. Вполне вероятно, женщин отпустили, признав невиновными, — все зависело от здравомыслия тех, кто расследовал эти дела. Но главное, эти случаи были основанием для подачи жалоб на вредительство ведьм и для рассмотрения дела в суде. И не всегда обходилось без казней.

Особенно показателен один случай, описанный Н. В. Сперанским. В конце XVI века в баварском округе Шонгау у крепостного мужика Штейнгаденского монастыря случилось одновременно два несчастья: умер ребенок и подохла свинья. Потерпевший решил, что это неспроста, посоветовался со знающими людьми и подал в суд жалобу на некую Гейгер, утверждая, что это она извела его ребенка и скотину. Женщина была арестована, но после непродолжительного разбирательства ее отпустили. Через несколько лет после этого случая на Гейгер снова поступила жалоба: местный живодер утверждал, что она извела у него двух лошадей. Судья велел взять женщину под стражу и написал в Мюнхен своему начальству. Оттуда пришел приказ: ведьму пытать, но не сильно. Вину свою Гейгер не признала и снова оказалась на свободе. Но дело получило широкую огласку, переполошило местных крестьян, и слухи об ужасных колдуньях стали распространяться. Причем именно о колдуньях (а не колдунах), коих в округе нашлось великое множество. Жалобы хлынули потоком. В следующие три года у суда Шонгау не было даже возможности заниматься чем-то другим. Вмешался сам герцог Фердинанд, в чьих владениях было Шонгау, а потом подключилась и церковь. За это время на костер отправили более 60 женщин[130].

Повсеместные доносы на ведьм, порожденные паническим ужасом перед дьявольским колдовством, напоминали снежную лавину, точнее, лесной пожар, распространявшийся с огромной скоростью и охвативший почти всю Европу. К народному негодованию присоединилась инквизиция, представители которой долго смотрели на колдовство сквозь пальцы. Их целью были еретики, но в XV веке к охоте на ведьм удалось подвести юридическое основание.

Формально организация, названная святой инквизицией, была образована в XIII веке на основании документов, изданных двумя папами. Иннокентий III в 1215 году учредил церковный суд специально для дел, имевших характер религиозных, а значит, неподвластных суду гражданскому. А в 1229 году папа Григорий IX возвел суд в ранг трибунала, задачей которого было не только разбирать дела отступников веры, но и заниматься выявлением и поисками еретиков. Организацию святого трибунала поручили ордену доминиканцев, который как нельзя больше подходил для преследования еретиков: он был образован специально для защиты папского престола и католической церкви. И хотя название ордена происходит от имени основателя, святого Доминика, однако его часто переводили с латыни как «псы Господа» — domine canes.

В 1254 году папа Иннокентий IV буллой Licet ex omnibus подключил к расследованию преступлений против веры еще орден францисканцев. Эти ордена отличались не только твердостью в вере, но и популярностью у простого народа благодаря принципам бедности, бескорыстия и аскезы. К тому же твердость в вере была неотделима от жестокости и бескомпромиссности по отношению к отступникам.

В 1542 году была учреждена Конгрегация священной канцелярии, которая уже занималась не только еретиками, но и ведьмами, и разными опасными для церкви научными теориями и книгами.

Так или иначе, основанием для учреждения инквизиции была проблема распространившихся еретических движений, подрывавших авторитет католицизма. Хотя еретиков преследовали и раньше, но решение о создании особого церковного суда было принято на фоне распространения в Западной Европе религиозных учений, противоречащих ортодоксальным. А становление института инквизиции проходило во время Альбигойских войн и охоты за катарами, которые после поражения ушли в подполье.

Катары, апостольские братья, вечно кающиеся флагелланты в Германии и другие еретические движения были не единственными силами, противостоявшими католической церкви. Даже орден тамплиеров, вина которого была в основном в растущем богатстве и влиятельности, что не нравилось Римской курии, и тот не оценивался как главный враг. Страшнее всего были те интеллектуалы Средневековья, труды которых вроде бы и нельзя назвать ересью, но они подрывали самые основы христианской веры и власти католической церкви. О Джордано Бруно и Галилео Галилее знают все, но они не единственные жертвы охоты на интеллектуалов.

Так, выдающегося французского философа Петра (Пьера) Абеляра (1079–1142), который одним из первых попытался подвергнуть рациональной критике церковные доктрины, схватили по доносу оппонента — другого католического философа, аббата Бернара Клервоского. После суда все труды Абеляра были сожжены, а его самого приговорили к вечному молчанию и пожизненному заточению в монастыре. Его ученика Арнольда Брешианского (1100–1155), еще менее осмотрительного в высказываниях, по настоянию папы повесили, тело сожгли, а пепел выбросили в Тибр.

Как вы понимаете, это произошло до официального образования святого отдела, который с момента своего возникновения развернул полномасштабную охоту за инакомыслящими всех видов и сортов.

Инквизиторы, назначавшиеся самим папой римским, обладали широкими полномочиями. Местным церковным властям они не подчинялись. Напротив, с момента прибытия инквизиторов в какой-то город или другую административную единицу местный епископат поступал к ним в подчинение. Церковные и светские власти на местах обязаны были сотрудничать с инквизиторами, а отказ им в поддержке жестко карался — вплоть до отлучения от церкви. В ряде случаев человека даже высокого статуса могли обвинить в пособничестве еретикам и подвергнуть такому же наказанию, как и других жертв инквизиции, поэтому желающих сопротивляться произволу чиновников святого отдела встречалось мало.

Инквизиторы отчитывались только перед самим папой, даже монастырское начальство над ними было не властно, хотя формально они считались простыми монахами, приписанными к определенному монастырю. Звание инквизитора и особые полномочия давались пожизненно; сами представители этой карающей организации тоже не могли отказаться от выполнения своих обязанностей. Им были подсудны все, включая высшее дворянство, монархов, епископов и папских нунциев. Правда, просто так отправить на костер правителя или епископа инквизитор не мог, на это нужно было разрешение римского папы.

^{Аутодафе во дворе}

^{Себастьян де Эррера-Барнуэво. 1619–1671. The Metropolitan Museum of Art}

Контроль за деятельностью многочисленной армии инквизиторов вскоре стал не по силам главе католической церкви, и фактически управлять работой святого отдела стали сначала особые генералы-инквизиторы, а с XVI века — различные учреждения Римской курии. А затем святой отдел, переименованный в Священную конгрегацию римской и вселенской инквизиции, стал, можно сказать, самоуправляемым[132].

Инквизиционный трибунал состоял из одного-двух монахов-пресвитеров[133], достигших сорока лет. Приветствовалось богословское или юридическое образование. Возглавлявшие святой трибунал инквизиторы имели в подчинении двенадцать монахов званием пониже, но тоже утвержденных римским папой. К тому же в подчинении у глав трибунала были комиссары, которые инспектировали отдаленные районы, нотарии (документоведы) и писцы. Все показания свидетелей, информация с мест, признания подозреваемых скрупулезно записывались.

До сих пор эти записи хранятся в архивах Ватикана, и в настоящее время можно ознакомиться с большим количеством средневековых церковных документов, в том числе касающихся ведьм. Большинство из них на латыни, переводы на русский — большая редкость. Но есть немало исследований инквизиционных процессов как среди зарубежных авторов, так и среди отечественных, особенно конца XIX — начала XX века. В этих исследованиях — богатый ассортимент примеров со ссылками на первоисточники.

Наряду с официальной командой инквизиторов в расследовании участвовали представители местных властей, которые не могли отказаться от столь «почетной» обязанности. После сбора сведений, ареста всех подозреваемых и приведения к присяге свидетелей начиналась собственно работа трибунала, то есть допросы. Причем судопроизводство в инквизиции тоже имело свои особенности. Для возбуждения дела достаточно было показаний двух свидетелей, а к самому процессу их можно было привлечь неограниченное количество. Допросы строились таким образом, что хоть пара показаний против подозреваемого у судей всегда была. Во-первых, отказ от показаний был основанием для обвинения в соучастии, а значит, свидетель превращался в обвиняемого. Во-вторых, в ряде случаев можно было подвергать пыткам даже свидетелей.

Попавшим в сферу интересов инквизиторов было довольно сложно оправдаться, поскольку действовала специфическая презумпция виновности. На допрос к представителям святого трибунала попадали обычно по доносу или в результате сбора слухов и сплетен, и не инквизитор должен был доказать вину подозреваемого, а подозреваемый должен найти возможность опровергнуть слухи и доказать ложность доноса. Это было возможно только в том случае, если удавалось обосновать наличие смертельной вражды доносчика к подозреваемому. Но чаще всего обвиняемый даже не знал, кто на него донес, поэтому ничего доказать не мог.

Основным доказательством вины подозреваемого являлось его признание, поэтому пытки не просто считались обычным делом — они были узаконены буллой Ad extirpanda, принятой в 1252 году папой Иннокентием IV. Правда, обвиняемый мог воспользоваться услугами адвоката, но защищать тех, кого обвиняли в ереси или, позднее, в договоре с дьяволом, было опасно: в глазах инквизиторов легко превратиться из защитника в соучастника, тем более судьи имели право допросить и адвоката. Все, кто как-то пытался оправдать обвиняемого или помочь ему, сами попадали в круг лиц, подозреваемых в ереси и сотрудничестве с дьяволом, а следовательно, оказывались в застенках и подвергались жестоким пыткам. В результате подобных расследований инквизиторы получали данные о новых и новых еретиках, которых оговаривали те, кто не выдерживал пыток.

^{Бичевание}

^{Германия. 1480. The Metropolitan Museum of Art}

Под следствием оказывались также родственники и близкие обвиняемых. «Задача инквизиции, — писал Бернар Ги, французский инквизитор XIV века, — истребление ереси; ересь не может быть уничтожена, если не будут уничтожены еретики; еретики не могут быть уничтожены, если не будут истреблены вместе с ними их укрыватели, сочувствующие и защитники»[134].

Наиболее жестокой считается испанская инквизиция. Ее основателем был Томас де Торквемада, прославившийся своими карательными методами: за восемнадцать лет «работы» (1480–1498) он осудил свыше ста тысяч человек. Правда, не все осужденные были сожжены живьем, некоторых жертв Торквемады сожгли уже после казни через повешение или сожгли символически, то есть подвергли аутодафе, кто-то получил пожизненный срок, был выставлен у позорного столба и обречен на ношение одежды кающегося грешника — санбенито. Особенность испанской инквизиции состояла еще и в том, что она была королевской, то есть инквизиторов в Испании назначал король и подчинялись они королю, а не папе римскому. Испанская инквизиция называлась Супрема — от первого слова латинского названия трибунала (Высший совет инквизиции)[135].

На службе инквизиции состояли разнообразные доносчики, ищейки, тайные соглядатаи, среди которых часто были служители церкви, чиновники и просто уважаемые горожане — как бы их сейчас назвали, волонтеры. И количество этих добровольных помощников исчислялось сотнями. К тому же доносительство было общепринятым делом, и к нему чаще всего прибегали те, кто сам боялся быть заподозренным в каких-то подсудных делах. Подобный подход сохранялся и в отношении подозреваемых в колдовстве: оговорить соседа или соседку казалось лучшим способом защититься от произвола священного трибунала.

Как отмечает И. Р. Григулевич,

печальная слава, сопутствовавшая инквизиции, создавала среди населения атмосферу страха, террора и неуверенности, порождавшую волну доносов, подавляющее большинство которых было основано на вымыслах или нелепых и смехотворных подозрениях. Люди спешили «исповедаться» перед инквизитором в надежде в первую очередь оградить самих себя от обвинений в ереси. Многие использовали эту оказию для мести, сведения счетов со своими противниками, конкурентами, соперниками[136].

Активное, часто добровольное сотрудничество с инквизицией объяснялось не только страхом перед ней, но и вполне меркантильными соображениями. Дело в том, что обвиненные в ереси, а потом и в колдовстве в обязательном порядке приговаривались к конфискации имущества, большая часть которого поступала в пользование светских властей данной местности, часть отходила в пользу церкви, а определенный процент получал доносчик. Так что охота на еретиков и ведьм была еще и прибыльным делом, выгодным многим.

После поступления доноса или показаний другого арестованного нового подозреваемого помещали под стражу в специальную тюрьму инквизиции. На основании собранных материалов делался вывод о правомерности обвинений. Если таких оснований не выявляли, то арестованного отпускали, но подобное случалось редко. После ареста (а не до него) начиналось собственно следствие, которое в основном сводилось к допросам обвиняемого и свидетелей.

Установка была на виновность подозреваемого. Эту виновность арестованный должен был признать и покаяться, а в идеале указать своих сообщников или других «преступников против веры». Любые свидетели всегда были связаны с обвинением, свидетели защиты появлялись крайне редко, потому что инквизиция их могла обвинить в сочувствии еретикам. Таких «сочувствующих» приговаривали в лучшем случае к длительным срокам заключения, причем свое содержание в тюрьме защитники еретиков и ведьм должны были оплачивать сами[137].

Допросы проводились тоже инквизиторскими методами. Подозреваемого пытались загнать в ловушку, вынудить признать вину угрозами и шантажом, откровенной ложью, подтасовкой фактов. Но если признания вины и раскаяния не удавалось добиться на обычных допросах, то приступали к следующему этапу — пыткам.

Несомненно, и в гражданском средневековом судопроизводстве пытки были обычным делом. Однако они применялись не для того, чтобы подозреваемый признал свою вину, а для получения каких-то дополнительных сведений. Церкви же нужно было в первую очередь именно признание вины и раскаяние. Также обязательно требовалось назвать пособников, что вовлекало в процесс большой круг людей, к делу не причастных. Под пыткой жертвы инквизиции часто оговаривали множество соседей и знакомых, поэтому расследование никогда не ограничивалось одним подозреваемым. Это и объясняет большое количество осужденных и казненных в рамках одного процесса.

Интересен еще один факт: показания, данные под пыткой, все же считались недействительными. Поэтому после признания обвиняемого пытку прекращали, а через день допрос повторяли. Если человек отказывался от показаний, то пытку повторяли снова, переходя к более жестоким мерам воздействия. И так до тех пор, пока измученный полуживой человек не соглашался со всем, в чем его обвиняли инквизиторы. Тогда они с чистой совестью уничтожали записи, свидетельствовавшие о пытках, а признание считалось сделанным без принуждения[138].

Если, несмотря на многодневные пытки, «добровольного» признания добиться не удавалось, то обвиняемого объявляли упорствующим и нераскаявшимся, и его ждало отлучение от церкви и костер. Смягчить приговор жертва инквизиции могла только искренним и быстрым признанием своей вины и раскаянием. А если судьям удавалось добиться подлинных или выдуманных сведений о соучастниках, то у обвиняемого появлялась надежда избежать сожжения заживо. Если признание и раскаяние наступало уже после пыток, то инквизиция даровала еретику легкую смерть (повешение) и только потом сожжение.

Казалось бы, в таких условиях любой (или почти любой) человек должен был признаваться сразу, не доводя дело до пыток. Однако по католическим догматам самооговор считался серьезным грехом, открывавшим человеку путь в ад, тем более что признаться нужно было в предательстве Бога, в отречении от почитаемых святынь, что для верующего само по себе немыслимо. Да и оговоры невинных людей и передача их в руки палачей представлялись ужасным деянием, поэтому встречались и упорствующие — по-настоящему мужественные и честные люди. Или окончательно сошедшие с ума от страха и пыток…

А вот в отношении ведьм в законодательство была внесена поправка: их чистосердечное признание не отменяло наказание, так как они уже предались дьяволу. Признание ведьмы просто избавляло ее от пыток, но в любом случае приводило на костер. Хотя судья мог пообещать ведьме сохранить жизнь, но нарушение этого обещания не считалось грехом.

Инквизиция вообще никогда не оправдывала своих жертв. В лучшем случае в приговоре была формулировка «обвинение не доказано», но это не означало, что оно не могло быть доказано в будущем. Бегство обвиняемого или его самоубийство считались однозначным доказательством вины.

Один из крупнейших исследователей инквизиции, американский историк Генри-Чарльз Ли (1825–1909) писал:

Прав был францисканский монах Бернар Делисье, публично заявивший в начале XIV века в присутствии французского короля Филиппа Красивого, что инквизиция при существующей системе могла обвинить в ереси самих святых Петра и Павла и они были бы не в состоянии защитить себя. Им не представили бы никаких конкретных обвинений, не ознакомили бы с именами свидетелей и их показаниями. «Каким же образом, — вопрошал Бернар Делисье, — могли бы святые апостолы защищать себя, особенно при том условии, что всякого, явившегося к ним на помощь, сейчас же обвинили бы в сочувствии ереси?»[139]

Однако в первом столетии существования инквизиции о ведьмах речь еще не шла. Известен даже официальный запрос папе римскому, сделанный инквизицией в 1258 году: чиновники священного отдела интересовались, «следует ли принимать во внимание чары и колдовство». Но разрешение на преследование ведьм и колдунов тогда получено не было, потому что ересью чародейство не признали, а дел у инквизиции хватало и с настоящими еретиками. Но уже к XV веку о ведьмах и колдовстве стали говорить чаще.

Пожалуй, самая известная и описанная в многочисленных источниках казнь этого периода состоялась 30 мая 1431 года, то есть еще до начала охоты на ведьм. Справедливости ради надо отметить, что к охоте казнь и не имела прямого отношения, но обойти вниманием эту историю невозможно.

Речь пойдет о Жанне д’Арк, Орлеанской деве, национальной героине Франции, сыгравшей важную роль в Столетней войне между Францией и Англией. Точнее, эта роль в основном сводилась к возведению на престол нерешительного дофина Шарля — будущего короля Карла VII (1403–1461). Несмотря на традиционное прославление военных успехов Орлеанской девы, они были не столь уж велики, хотя ее роль в повышении боевого духа французов несомненна. Но нас интересует другое.

Удивителен даже сам факт того, что семнадцатилетняя девушка родом из крестьянской (пусть и зажиточной) семьи смогла встретиться с наследным принцем и убедить его в необходимости дальнейшей борьбы. Более того, Жанна возглавила войско и смогла убедить воинов следовать за ней. В ту эпоху это казалось какой-то совсем нереальной фантастикой. Скорее всего, без колдовства тут не обошлось, говорили в народе, называя Жанну д’Арк ведьмой. Однако казнили ее не за колдовство, а за ересь. Главная причина, конечно, была политической: уж слишком популярной и неудобной фигурой стала Орлеанская дева.

^{Пленение Жанны д’Арк в Руане}

^{Пьер Анри Вевиль. 1819. The Metropolitan Museum of Art}

Но и мотив для привлечения Жанны к суду у инквизиторов тоже был. Экзальтированная девушка всем рассказывала о своих видениях, о святой Маргарите, святой Екатерине и архангеле Михаиле, которые призвали ее помочь королю спасти Францию. То, что обычная крестьянская девушка заявила о своей богоизбранности, о поддержке не только святых, но и самого архангела Михаила, уже было святотатством. К тому же она занялась совсем не подходящим для женщины делом, да еще и нарядилась в мужское платье. Это ниспровергало многие устои католицизма и не могло не считаться ересью.

Но вот ведьмой в документах судебного процесса Жанну назвали только один раз, а затем это было вовсе вычеркнуто. Официальным обвинением стало впадение в ересь. Впрочем, в те времена и масштабные процессы над ведьмами еще не начались.

Политическая же подоплека судебного процесса была проста. После нескольких военных неудач авторитет Орлеанской девы при дворе короля серьезно снизился, и, когда 23 мая 1430 года Жанну захватили в плен бургиньоны[140], союзники англичан, Карл VII просто не стал платить за нее выкуп. После неудачной попытки побега бургиньоны передали Жанну англичанам, а те привлекли к судебному разбирательству католических священников, которые нашли основания для смертной казни бывшей чуть ли не святой.

Много лет спустя обвинения в ереси сняли, а почти через пятьсот лет, в 1920 году, католическая церковь канонизировала Жанну д’Арк и объявила ее святой покровительницей Франции.

История эта показательна, во многом символична и хорошо демонстрирует и нравы, и экзальтированную эмоциональную атмосферу того времени. Однако к охоте на ведьм эта история отношения не имеет, хотя во многих современных источниках указывается, что Орлеанскую деву сожгли как ведьму. Но это не так[141].

Ордалии

Нельзя не признать, что колдунов и ведьм казнили, в том числе сжигали на кострах, задолго до появления инквизиции. Однако судили их не за колдовство как таковое и не за сговор с дьяволом, а за использованием магии во вред людям. Одним из первых описанных случаев стала казнь ведьмы в 1128 году во Фландрии. Некая женщина плеснула водой на одного вельможу, а тот вскоре слег от болей в сердце и почках и через некоторое время умер. Родственники вельможи подали в суд, ведьму арестовали и казнили.

В 1285 году в Тулузе сожгли первую женщину, обвиненную в сексуальных связях с дьяволом, и суд установил, что ребенок, родившийся от этого греховного соития, был помесью волка, змеи и человека[142]. Возможно, в связи с распространением слухов о злонамеренном колдовстве 13 декабря того же 1285 года папа Александр IV выпустил буллу, направленную против черной магии и тех, кто ею занимался. Эта первая официальная булла против колдовства была адресована инквизиторам-францисканцам.

Однако чаще с теми, кого подозревали в колдовстве, местные жители расправлялись самостоятельно — иногда под руководством священников или правителей (графов, баронов, городских бургомистров), иногда по собственной инициативе, не прибегая к судебным проволочкам.

Самосуд в отношении ведьм был обычным делом, тому существовало множество примеров как до появления инквизиции, так и после. В сельской местности, да и в городах тоже, не всегда ждали приезда представителей святого отдела и результатов их расследования, тем более приглашенным инквизиторам нужно было платить. Поэтому следствие и дознание часто заменялось древним обычаем ордалий — Божьего суда.

Ордалии применялись двух видов: испытание огнем и испытание водой. Голландский богослов Бальтазар Беккер (1634–1698) так описывает испытание огнем в своем знаменитом сочинении Die bezauberte Welt («Заколдованный мир»):

Священник в полном облачении кладет на находящиеся на алтаре пылающие уголья железный болт, несколько раз перед тем окропленный святой водой, затем поет песнь, которую пели три отрока в огненной печи, дает обвиняемому в рот просфору, заклинает его и молится, чтобы Бог открыл или его вину, если раскаленное железо, вложенное в его руку, сожжет его, или же его невинность, если он останется невредим. Обвиняемый должен сделать девять шагов с железным болтом в руке, затем священник завязывает опаленную руку и запечатывает узел. Три дня спустя осматривали руку, которая должна была быть здорова и без всяких повреждений. В противном случае обвиняемый считался уличенным в своей вине[143].

Пожалуй, еще более жестоким было испытание водой, которое чаще всего применялось именно к ведьмам. Этот вид Божьего суда очень древний, упоминание о нем есть даже в вавилонском кодексе Хаммурапи III тысячелетия до н. э. В англосаксонских законах X века и в законах короля Эдуарда Исповедника описано испытание водой, связанное именно с колдовством. Хотя позднее, в XIII веке, этот жестокий обряд был официально запрещен, но использовался в самосудах также повсеместно.

Подозреваемой женщине крест-накрест связывали руки и ноги и бросали в воду. Если она не тонула, а оставалась на поверхности или выплывала, освободившись от пут, то считалось, что ей помог дьявол или из-за сговора с Сатаной ее не принимает вода. В таком случае ведьму, благополучно перенесшую испытание водой, отправляли на костер. Если же женщина тонула, то ее вытаскивали и считали невиновной. Правда, захлебнувшиеся испытуемые редко выживали.

В Англии самосуд с испытанием водой встречался даже в XVIII и XIX веках. Так, в 1751 году толпа убила двух старых нищих в Тринге. В 1829 году в Монмуте испытанию водой были подвергнуты несколько человек, подозреваемых в колдовстве. Женщины, обвиненные в ведовстве и оказавшиеся перед лицом разъяренной толпы, нередко сами просили о таком испытании, которое им оставляло хоть какой-то шанс выжить. Так, в 1785 году в Нортгемптоне «Сара Бредшоу, пользовавшаяся всеобщей известностью как ведьма, умоляла, чтобы ее пустили плавать, как утку, и, к счастью для нее, она быстро утонула»[144].

В XIII веке официальные процессы, связанные с колдовством, все еще были редкостью, массовый характер охота на ведьм приняла только в XIV веке. В 1320 году папа Иоанн XXII уполномочил инквизицию в Каркасоне разобраться с теми, кто поклоняется демонам, заключает с ними договор и использует священные предметы для целей магии. Разбирательство было успешным, и к 1350 году инквизиция в Каркасоне и Тулузе сожгла 600 еретиков, «занимавшихся новым чародейством»[145]. Охоту на ведьм можно было считать открытой.

Неожиданное на первый взгляд изменение отношения католической церкви к колдовству и ведьмам связано с несколькими причинами.

Во-первых, борьба инквизиции с еретиками оказалась на редкость успешной, и… они закончились. Не совсем, конечно, закончились, но такие массовые движения, как катары (альбигойцы) и вальденсы, к XIV веку были уничтожены, а единичные еретики старались не демонстрировать своих убеждений. Даже испанская Супрема изрядно проредила ряды марранов (крещеных евреев) и морисков (принявших христианство арабов). Представителям святого трибунала грозила безработица. Конечно, не всем: вольнодумцы, которых можно было привлечь к ответу, всегда находились. Но количество их было незначительным по сравнению, например, с армиями альбигойцев, и с этими еретиками вполне справлялись местные церковные власти.

А более чем за сто лет своего существования инквизиция превратилась в многочисленную и могущественную организацию, с которой вынуждены были считаться и церковные иерархи, и короли. Понятно, что представители святого трибунала не хотели терять власть и доступ к конфискованному у еретиков имуществу.

Во-вторых, внутренний враг, с которым нужно сражаться не покладая рук, необходим был и самой католической церкви для поддержания собственного авторитета и статуса защитницы добропорядочных христиан от вселенского зла.

В-третьих, культивируемый католической церковью интерес к демонам привел к распространению разных колдовских практик, связанных с обращением к дьяволу. Сатанизм в обществе стал слишком заметен, чтобы не обращать на него внимания. Нет, едва ли стоит говорить о настоящем культе дьявола и церкви Сатаны, как это утверждают некоторые современные фанаты средневековых ведьм вслед за католическими теологами XV–XVII веков. Увлечение колдовством сложно назвать полноценной альтернативой религии, но для католической церкви ведьмы, вступившие в отношения с дьяволом, стали тем самым внутренним врагом, с которым и бороться не стыдно, и победить не сложно — ввиду отсутствия у этого контингента какой бы то ни было организации и силы.

Следует отметить, что среди образованных людей были и те, кто скептически относился к рассказам о злодеяниях ведьм. Не отрицая в целом возможности колдовства, что в ту эпоху было естественным, некоторые богословы брали на себя смелость опровергать наиболее одиозные утверждения инквизиторов. Например, можно отметить приора монастыря Сен-Жермен Вильгельма Эделина. В 1453 году его привлек к суду епископ Эвре за то, что Эделин в своих проповедях отрицал возможность ведьм летать по воздуху. На суде его обвиняли в сговоре с дьяволом, который заключил союз с клириком ради пропаганды еретических взглядов о невозможности колдовства. В итоге Эделин на суде признался, что действовал по наущению дьявола, чем еще больше подкрепил веру в происки нечистого духа и в возможность союза с ним. Признание и истинное раскаяние приора позволили суду заменить костер на пожизненное заключение[153]. История Вильгельма Эделина весьма показательна и объясняет, почему так мало находилось скептиков, выступавших в защиту ведьм.

Однако даже в то сложное и опасное время встречались такие честные и самоотверженные люди. Против охоты на ведьм выступал Иоганн Вейер — врач и демонолог, автор трактата «Псевдомонархия демонов». Он написал несколько серьезных медицинских трудов и книгу De praestigiis daemonum («Уловки демонов»), в которой доказывал неправомерность преследования тех, кого католическая церковь называла ведьмами. Он считал, что большинство ведьм — просто больные с медицинской точки зрения женщины. Вместе с тем он верил в дьявола и его легионы, предводителей которых описал в «Псевдомонархии демонов», хотя и отрицал то, что дьявол наделяет ведьм силой причинять людям вред. Вейер считал, что вера в ведовство — плод работы Сатаны, и церковь, поддерживая эту веру, играет ему на руку. Все зло, приписываемое ведьмам, на самом деле совершает Сатана[154].

Здравомыслящие и честные люди были и среди католических священников. Наиболее значимую попытку остановить охоту на ведьм предпринял немецкий священник, иезуит Фридрих Шпее (1591–1635). Он написал работу «Предостережение обвинителям», а собранные им материалы представляют собой отчет о самых кошмарных пытках и способах дознания, свидетелями которых ему довелось быть. Будучи образованным теологом, Шпее не только обвинял инквизицию в жестокости, но и доказал полную несостоятельность теории колдовской ереси.

Выпускник иезуитского колледжа, Шпее сам участвовал в расследовании дел, связанных с ведьмами, и исповедовал приговоренных к сожжению. Несмотря на довольно смелую критику жестоких и несправедливых судилищ, фон Шпее удалось избежать преследования инквизиции. Чтобы искупить свой грех участия в осуждении невинных, Фридрих до конца жизни служил священником в больнице для прокаженных и умер, заразившись чумой, когда исповедовал смертельно больных. Но так и не смог никому ничего доказать[155].

И хотя работа фон Шпее считается памятником разуму и гуманизму, большинство исследователей ведьмовских процессов в Европе признают, что «Предостережение» не имело серьезного влияния ни в светских, ни в церковных кругах: слишком сильна была вера в дьявола и его прислужниц в охваченной ведьмофобией Европе. Нескольким здравомыслящим людям было явно не под силу справиться с массовым психозом.

Подробнее остановимся на самом известном труде в этой области — трактате «Молот ведьм» авторства доминиканских монахов Якоба Шпренгера и Генриха Крамера (Инститориса). Этот труд не только теоретический: значительную его часть составляет практическое пособие по выявлению, допросам и наказанию ведьм. Он хорошо иллюстрирует отношение общества позднего Средневековья и к ведьмам, и к женщинам вообще.

Оригинальный текст «Молота ведьм» предваряла булла папы Иннокентия VIII Summis desiderantes («Желательные оповещения»). В некоторых изданиях XX века этот документ отсутствует, а зря: он многое объясняет. В нем наместник Бога скорбит о том, что «очень многие лица обоего пола пренебрегли собственным спасением и, отвратившись от католической веры, впали в плотский грех с демонами… и своим колдовством, чарованием, заклинаниями и другими ужасными суеверными, порочными и преступными деяниями причиняют женщинам преждевременные роды, насылают порчу на приплод животных, хлебные злаки, виноград…» Далее, перечислив разнообразный вред, который причиняется колдовством, папа сообщает, что своим «апостольским посланием» он назначил разобраться со всей этой мерзостью двух «своих возлюбленных сынов»: Генриха Инститориса и Якоба Шпренгера[156]. Инститорис — это латинский псевдоним Генриха Крамера, который он взял после получения звания доктора богословия. Так было принято в то время: например, Мишель де Нотрдам получил латинское имя Нострадамус. Поэтому в изданиях, выходивших до конца XX века, авторами «Молота ведьм» значатся Г. Инститорис и Я. Шпренгер.

Главным инициатором создания этого одиозного труда, по-видимому, был доминиканский монах, инквизитор Генрих Инститорис (1430–1505), которого за фанатичную жестокость выдворили из нескольких германских городов, несмотря на поддержку папы Иннокентия VIII. Так, под руководством Крамера-Инститориса в течение одного только 1484 года в Вормсе было сожжено 85 человек. В Тироле, чтобы доказать правомерность преследования ведьм, он уговорил проститутку спрятаться в печи и вещать оттуда, изображая дьявола. По требованию инквизитора распутница обвиняла разных людей в колдовстве, а Инститорис потом арестовывал их и пытал. Это сильно разозлило местных жителей. Епископу Бриксенскому с трудом удалось изгнать чрезмерно увлекшегося инквизитора. В 1485 году, отказавшись от уже подготовленной массовой казни, Инститорис спешно бежал из Инсбрука[157].

После того как даже папская булла не смогла вразумить местных жителей, несогласных с действиями инквизиции, доминиканец, видимо, и решил написать книгу, в которой раскрывалась бы вся мерзость ведьм и обосновывалась необходимость охоты на них. Будучи более практиком, нежели теоретиком, этот инквизитор привлек к работе над первой, идеологической частью книги профессора теологии, декана Кёльнского университета, тоже доминиканца Якоба Шпренгера (1436–1495).

Своеобразным эпиграфом к «Молоту ведьм» можно было бы взять фразу, которая отражает суть этой всемирно известной книги:

Каждая строка «Молота» доказывает два крайне важных для инквизиции положения. Во-первых, опасность представляют именно ведьмы, а не колдуны, так как женщины по натуре своей греховнее, лживее и злопамятнее мужчин. Во-вторых, ведьмы, хоть и являются орудиями в руках дьявола, становятся таковыми по доброй воле, поэтому должны быть уничтожены. Чтобы доказать эти два положения, авторы приводят массу аргументов из личного опыта и ссылки не только на христианских авторитетов, таких как Августин Блаженный и Фома Аквинский, но и на философов Античности. В тексте «Молота», особенно в первой его части, постоянно мелькают имена Аристотеля, Сократа, Птолемея, Гиппократа и других. Это должно было повысить авторитет трактата среди ученых католиков и богословов. Но главное в книге, конечно, обоснование правомерности и необходимости уничтожения ведьм, даже если их придется сжигать сотнями.

«Молот ведьм», первое издание которого вышло в 1487 году, состоит из трех частей.

Первая часть посвящена доказательству реальности ведьм и дьявола и опровержению аргументов скептиков, считавших все это плодом больной фантазии. С точки зрения авторов, является ересью и заслуживает осуждения даже само сомнение в существовании ведовства и колдовства, договоров с дьяволом, соития с ним и других мерзостей шабаша. Причем акцент сделан на том, что женщины отличаются низкой и злостной натурой и склонны к колдовству. Вообще, указывают создатели «Молота ведьм», «женщины имеют недостатки как в душе, так и в теле, поэтому нет ничего удивительного в том, что они совершают больше позорных деяний, чем мужчины»[159].

Рассуждениям о мерзости женщин и о разных сексуальных извращениях уделено настолько много внимания, что невольно возникает сомнение в психической нормальности автора первой части, каковым, вероятно, является профессор Шпренгер. Впрочем, эти же отклонения есть и у Инститориса, что, возможно, связано с внутренним конфликтом католических богословов, сексуальные потребности которых подавлялись законом целибата, а любая мысль о женщине вызывала столь греховные чувства, что клирики поневоле начинали думать о колдовстве.

Очень показательно заявление одного из авторов «Молота ведьм»: «Ведь из всех видов борьбы борьба со своей похотью тяжелее всех». Ибо «центр силы демонов в чреслах людей». Однако указывая на то, что дьявол постоянно совращает людей, авторы «Молота ведьм» в очередной раз подчеркивают, что делает нечистый это с «Божьего попущения»[160].

Доказывая склонность женщины к союзу с дьяволом, Шпренгер и Инститорис даже ссылаются на этимологию латинского слова femina (женщина), которое, с их точки зрения, происходит от fidus («вера») и minus («меньше»). Значит, женщина — это та, кто имеет меньше веры. «Итак, женщина скверна по своей природе, так как она скорее сомневается и скорее отрицает веру, а это образует основу для занятия чародейством». «Да будет прославлен всевышний, — пафосно восклицает автор, — по сие время охранивший мужской род от такой скверны. Ведь в мужском роде он хотел для нас родиться и страдать. Поэтому он и отдал нам такое предпочтение»[161].

^{Иллюстрация к роману «Путешествие в полуденные области Франции» Морица Августа фон Тюммеля}

^{Томас Роулендсон. 1822. The Metropolitan Museum of Art}

Кроме описаний сексуальных извращений ведьм и других мерзостей типа пожирания детей, важное место в первой части занимает рассуждение о Божьем попущении и попытки как-то объяснить очевидную странность: если столь ужасные вещи ведьмы творят с Божьего попущения и предаются дьяволу тоже только с Божьего попущения, то зачем это Богу? Оказывается, все очень просто: попущение нужно «для искушения добрых и наказания злых».

Вторая часть «Молота ведьм» посвящена раскрытию сути колдовства и его разновидностей, причем акцент делается на вредоносных проявлениях чародейства. Ведьмы не только насылают град на поля и порчу на людей, они умерщвляют младенцев и используют их тела для изготовления волшебной мази. По уверениям авторов трактата, колдуньи варят и едят собственных детей, не говоря уже о чужих. Так, некий «судья в Болтинге рассказывает, что в Бернском округе тринадцать детей были съедены ведьмами». И под пытками женщины признались в злодеянии и рассказали, как они подстерегают некрещеных детей[162].

В этой части тоже много внимания уделяется различным сексуальным извращениям, начиная от соблазнения дьяволом священников и монахов, заканчивая таким специфическим колдовством, как воровство ведьмой мужских членов. Рассказывается несколько случаев, связанных с этим противоестественным чародейством. Такому колдовству обычно подвергаются молодые люди, чем-то не угодившие ведьмам: однажды утром они обнаруживают у себя вместо мужского достоинства гладкую кожу. Вернуть им столь важную часть организма могут только сами ведьмы, а их еще надо на это уговорить или заставить. Но есть ведьмы, которым одного такого злодеяния бывает недостаточно, они буквально коллекционируют члены. «Наконец, — пишут авторы этого «ученого» трактата, — что нужно думать о тех ведьмах, которые такие члены в большом количестве, до двадцати или тридцати членов зараз, скрывают в птичьем гнезде или в ящике, где они движутся, как живые, и принимают пищу, что многие видели и что повсеместно известно?»[163] А что нужно думать об авторах эпохи Возрождения, сочиняющих подобные страшилки для богобоязненных мужчин?

Видимо, Шпренгер и Инститорис посчитали, что в первой части напугали читателей недостаточно, и во второй собрали всевозможные эротические фантазии. Вообще, сексуальная тема была явно любима католическими богословами, без нее не обходится ни один трактат, посвященный ведьмам. Авторы не отрицают, что договор с дьяволом может заключить и мужчина, но мужскому колдовству отведено в трактате очень скромное место: лишь одна глава из шестнадцати во второй части.

Третья часть «Молота ведьм» еще более мрачная и тяжелая для восприятия, так как в ней подробно рассматриваются все способы расследования ведьмовских дел и методы дознания. Авторы скрупулезно перечисляют все вопросы, которые нужно задавать подозреваемой в колдовстве, чтобы вынудить ее признаться в своих злодеяниях. Потому что признать полностью виновной ведьму можно было, только если она сама сознается в этом. А вот для того, чтобы сделать ее подозреваемой в колдовстве и на этом основании арестовать, достаточно, как уже отмечалось, показаний двух свидетелей или даже слухов. Поэтому авторы трактата уделяют серьезное внимание процессу поиска и допроса свидетелей.

Арестованную ведьму предварительно осматривали, чтобы найти у нее не только защитные амулеты, но и метки дьявола, причем часто делали это публично при свидетелях, судьях, инквизиторах. Женщину раздевали догола и сбривали все волосы на теле, так как метка дьявола могла скрываться под ними. Осматривали тщательно, во всех интимных местах, что для женщины уже было пыткой.

Необходимость пыток не только не скрывается, но и подчеркивается. «По закону никто не может быть присужден к смертной казни, если он сам не сознался в преступлении, хотя бы улики и свидетели и доказывали его еретическую извращенность. О таких обвиняемых и идет здесь речь. Чтобы добиться признания, такая ведьма подвергается пыткам»[164]. То есть для смертного приговора необходимо было личное признание ведьмы, и этот юридический казус во многом объяснял упорный отказ женщин признавать свою вину даже под пыткой.

Умению вести допрос и правильному выбору экзекуций придавалось большое значение, поэтому главное место в третьей части «Молота ведьм» занимает описание процедуры дознания, последовательности пыток и различных способов духовного очищения, например с помощью раскаленного железа. Наряду с пытками, на которые инквизиторы были весьма изобретательны, рекомендуется прибегать к шантажу и обману, чтобы вынудить ведьму прекратить сопротивление и признаться в своих злодеяниях. Предлагается, например, арестовывать несовершеннолетних дочерей ведьмы и заставлять их давать показания против матери. В итоге «этот религиозный процесс достойным образом заканчивается заключительным приговором»[165].

После знакомства с «Молотом ведьм» становится понятно, почему оправдательных приговоров во время судебных процессов было очень мало. Если за дело брались инквизиторы, то они добивались от подозреваемых признания в любых преступлениях. И хотя после ареста ведьм передавали в светские суды, но руководили процессом все равно члены святого трибунала.

Немецкий историк и общественный деятель XIX века Иоганн Шерр с сарказмом написал о «Молоте ведьм»:

Эта романтическая книга, ставшая священной для всех инквизиторов и написанная <…> желчью монаха, обезумевшего от фанатизма, корыстолюбия, сладострастия и зверской жестокости[166].

И нужно отметить, что именно «Молот ведьм» стал своеобразным спусковым крючком, вызвавшим настоящий массовый психоз ведьмофобии как в католической, так и позднее в протестантской Европе.

Однако для причисления ведьм к еретикам необходимо было доказать еще и наличие у них организации, что оказалось сделать сложнее, чем доказать их союз с дьяволом. В этом случае использовали разнообразные, часто древние, слухи о сборищах ведьм в особые дни — точнее, в лунные ночи. Эти сборища католические богословы первоначально называли «синагогами Сатаны», что, видимо, было как-то связано с преследованием морисков в Испании. Но более известным названием ведьмовских собраний стало слово «шабаш».

Шабаш и черная месса

Считается, что впервые термин «шабаш» был использован в судебных процессах над тулузскими ведьмами в середине XIV века. Массовый характер казней (600 ведьм и колдунов), казалось бы, доказывал наличие сильной, многочисленной организации. Но в действительности такое количество жертв доказывает только жестокие пытки, оговоры и массовые доносы. «Имея опыт борьбы с катарским дуализмом, инквизиторы Лангедока под пыткой вынудили обвиняемых к признанию и противопоставили истинной церкви ночную антицерковь, которая поклоняется Сатане, принимающему козлиное обличье, отрицает Христа, оскверняет облатку (гостию), нарушает спокойствие кладбищ и предается оргиям»[167].

По другой версии, еще раньше шабашами называли свои собрания представители мистической пантеистической секты тюрлюпенов[168], образованной в XII веке во Франции, в районе Дуэ и Арраса. Обвиненные в поклонении дьяволу и разных сексуальных мерзостях члены секты были частично казнены, частично осуждены на пожизненное заключение в первой трети XV века. Правда, тогда еще мифологическая картина шабаша не оформилась в сознании общества, он только упоминался.

Происхождение слова «шабаш» достоверно не установлено. Чаще всего название ведьмовских сборищ связывают с еврейским еженедельным праздником саббат (суббота). Это вполне вероятно, так как в некоторых местах шабаш называли еще и синагогой, что тоже связано с иудеями. Не исключено, что в европейском церковном лексиконе слово шабаш появилось в связи с преследованием марранов — крещеных евреев Испании. Приняв христианство формально, многие марраны продолжали соблюдать иудейские ритуалы, в частности собирались на еженедельные молитвы в саббат — субботу.

^{Шабаш ведьм с дьяволом во главе}

^{Луи Буланже. 1835. The Metropolitan Museum of Art}

Однако с такой трактовкой этимологии слова «шабаш» согласны не все исследователи. Так, М. Саммерс приводит несколько других версий, в том числе забытых в настоящее время. Например, французский историк Альфред Мори (1817–1892) считал, что «шабаш» происходит от искаженного слова «вакханалия». Другой вариант этой же версии сводится к тому, что название ведьмовским сборищам дало не слово «вакханалия», а сама ее суть. В связи с этим приводится имя фригийского божества Сабазия, который считался аналогом Вакха и покровительствовал распущенности и пьянству. Но слово «вакханалия» даже отдаленно не похоже на «шабаш», а о фригийском божестве Сабазии средневековые обыватели, вероятно, даже и не слышали.

Концепция шабаша была разработана в XV–XVI веках связанными с инквизицией теологами специально для доказательства не только мерзости ведовства, но и его организованности, что позволило приравнять ведовство к ереси.

В описании шабашей слились воедино древние мифы, легенды о чародействе, картины богохульств, оргий и поклонения дьяволу. Причем более современные сторонники гонений на ведьм, такие как Монтегю Саммерс, признавали, что составить общую картину шабаша невозможно, так как рассказы ведьм противоречивы и часто содержат взаимоисключающие и совершенно абсурдные детали. И это не удивительно, так как в ужасе от пыток люди выдумывали эти детали на ходу. Как отмечалось в описаниях признаний ведьм, «клоунада и шутки сочетались с обстоятельствами, внушающими ужас, ребячество и смех — с неописуемыми мерзостями»[169].

Но если не вдаваться в детали, то из описаний в отчетах инквизиторов складывается общая картина шабаша. Он предстает перед нами как тайная ночная сходка, точнее слет, на котором ведьмы, колдуны и другие сверхъестественные существа проводят ритуалы общения с духами и поклонения темным силам, в первую очередь дьяволу. Эта сходка напоминает собрания средневековых цеховых гильдий, которые включали торжественную часть, присягу неофитов совету гильдии и главному мастеру, отчет о делах, чествования знатных мастеров и в заключение — пиршество, часто довольно шумное и с неумеренными возлияниями.

Такое сходство вполне объяснимо: воображение инквизиторов и свидетелей рисовало привычную картину, которую многие наблюдали в жизни.

Так же как и на собрании гильдии, на шабаше присутствуют представители одной «профессии», а посторонних туда не допускают. Там собираются ведьмы, колдуны, демоны, а иногда и сам дьявол, который может предстать в образе козла, черного кота или черного человека.

^{Шабаш ведьм}

^{Корнелис Сафтлевен. Ок. 1650. The Art Institute of Chicago}

Шабаши обычно происходили в удаленных и загадочных местах: на возвышенностях и холмах, на месте бывших языческих святилищ (например, на горе Брокен в Германии), в глухих лесах, на перекрестках дорог или на берегах озер. Описывают также шабаши на кладбищах или в развалинах древних строений.

До места сбора ведьмы отправлялись верхом на палке или метле, на козле, свинье или же на прислуживающем им бесе. Для того чтобы подняться в воздух, колдуньи, раздевшись догола, мазались волшебной мазью, сваренной по дьявольскому рецепту из жаб и трупов некрещеных младенцев. Оседлав свое транспортное средство, ведьма тихо произносила следующие слова: «Взвейся вверх и никуда» (нем. Oben auss und nirgends an)[170]. По другим источникам, заклинание полета может быть иным. В трагедии «Макбет», например, Шекспир (в русском переводе Бориса Пастернака) вложил в уста ведьм более философские слова: «Зло есть добро, добро есть зло. Летим, вскочив на помело!»

«Среди урагана и бури в самом сердце темного шторма струился поток ведьм, восседающих на своих метлах, быстро двигаясь к месту предполагаемого шабаша, их крики и злобный смех заглушали рокот стихий и смешивались во внушающем страх диссонансе с безумным воем воздушных потоков»[171] — так поэтично описал полет ведьм на шабаш Монтегю Саммерс. Это напоминает Дикую охоту из языческих мифов германских народов, и, возможно, картина полета на шабаш действительно родилась из предания о призрачных воинах, летящих в грозовых тучах.

Однако на суде многие ведьмы и колдуны отмечали, что собрания их ковена проходили не очень далеко, поэтому они шли туда пешком, а некоторые «направлялись на встречу с дьяволом в карете, запряженной шестеркой коней»[172].

Центральным моментом шабаша считалось поклонение дьяволу. Вновь прибывшие ведьмы кланялись ему, встав на колени, а если он являлся в образе козла, то целовали его под хвост. Наиболее злобным ведьмам дьявол выказывал свое благоволение, наделял колдовской силой и совокуплялся с избранными. Участницы шабаша приносили дьяволу клятву верности, торжественно отрекались от Бога, Богородицы и святых, посвящали себя Сатане и издевались над христианскими святынями — например, топтали крест и гостии, плевали на них. Дьяволу приносили жертву, как правило, животное или младенца.

На шабаше дьявол часто подписывал договор с теми из новых ведьм, кто прибыл по рекомендации более опытных «коллег». Здесь же ведьмы получали печать дьявола.

Затем начиналось традиционное пиршество.

Самая старая колдунья, царица шабаша, садилась рядом с Сатаной, и все собирались вокруг трапезы. Особенно много тут поедалось жаб, трупов, печенок и сердец детей, умерших некрещеными. После пира возобновлялись танцы, причем сам Сатана не прочь был принять в них участие или же исполнять роль оркестра. Мария Девин, бедная девушка, сожженная в Валансьене, рассказывала, что она слышала, как Сатана однажды пел комическую песню[173].

После следует оргия, во время которой ведьмы и черти предаются чудовищному блуду.

^{Шабаш ведьм}

^{Клод Жилло. Ок. 1700–1720. The Metropolitan Museum of Art}

Важную роль в шабаше играли танцы, которые оценивались как акт поклонения дьяволу. В далеком прошлом вообще все танцы были ритуальными, а в случае с ведьмовскими собраниями их описывали в особо извращенном виде. Рассказывали, что ведьмы танцевали спинами друг к другу либо совершали непотребные телодвижения. И это напоминает танцы скандинавских ведьм во время сейда.

Историй, связанных с собраниями ведьм, в источниках той эпохи довольно много. Вот характерный пример рождения одной легенды о шабаше.

В 1669 году эпидемия нервных болезней охватила местечки Кутанс, Каретан и Ла-Эйе-де-Пюи в Нижней Нормандии. Местные врачи, бессильные против напасти, поставили традиционный в то время диагноз — порча. А раз это порча, то рядом должны быть и ведьмы. Местные священники начали расспрашивать обо всех странных случаях и неблагонадежных людях. В скором времени накопилось достаточно рассказов о странных событиях, в том числе о ведьмах, летевших по воздуху. Оказалось, что их видели многие местные жители. Например, Жак ле Буланже целых полчаса наблюдал, как по воздуху летели обнаженные люди. Мишель Марэ поведал, что видел, как двести с лишним человек нагишом танцевали возле Ла-Эйе-де-Пюи. Исаак Марэ, заснув в лесной хижине, проснулся от шума и увидел целую толпу обнаженных людей, которые обступили козла, держа в руках черные свечи.

Некоторые крестьяне утверждали даже, что видели среди них и священников, которые служили мессы, стоя на голове. Общую картину по итогам опросов описал в своем письме местный священник:

Этот шабаш был в точности такой, как те, о которых пишут в книгах, всегда и повсюду. Ведьмы натерлись мазью, и высокий человек с рогами унес их через дымоход. Развлекались они тоже согласно обычаю: сначала танцы, потом то, что они называют «удовольствием», потом резали младенцев на части, варили их на огне вперемешку со змеями, принимали от дьявола порошки для порчи, подписывали договор с хозяином, огромным козлом, собственной кровью и тому подобное, вплоть до черных свечей. Единственное, чем был примечателен этот шабаш в Ла-Эйе-де-Пюи, так это тем, что дьявол, ради пущей надежности, часто метил своих слуг печатью. Чрезвычайно необычно также и то, что более ста священников опознали как участников этих сборищ. Я, со своей стороны, убежден, что все, о чем говорили на процессе, чистая правда, и верю в то, что дьявол, приняв облик крысы, на самом деле разговаривал с одним обвиняемым, мальчиком десяти лет[174].

Тема шабашей была необычайно популярна. О них вещали священники на проповедях и рассказывали ученые в трактатах, посвященных охоте на ведьм. Картины шабашей, одна фантастичнее другой, появляются и в художественных произведениях. Одним из первых красочно описал шабаш в своей поэме Мартен Ле Фран — личный секретарь антипапы Феликса V, низложенного и отказавшегося от своего папского титула в 1449 году. Поэма, написанная в 1440–1442 годах, называется «Защитник дам», хотя ни о какой защите речь в ней не идет. В поэме впервые на французском языке (а не на латыни) рассказывается о деяниях колдунов, о полете на шабаш и о поклонении дьяволу. Вот так описывает Ле Фран огромное количество ведьм, летевших на свое сборище на метлах или палках:

Чтобы принять участье в мерзкой синагоге, Десяток тысяч старушенций вместе. Прежде чем заняться колдовством и принять участие В сатанинской оргии, женщины эти встречали демона: В обличии кота или козла Узрели они тут же дьявола, Которого поцеловали в зад В знак добровольного ему повиновенья.

Изображения шабаша можно найти в произведениях Шекспира, в «Фаусте» Гёте, на живописных полотнах Ганса Роттенхаммера, Корнелиса Сафтлевена, Франсиско Гойи и других художников.

Обобщенную картину дьявольского сборища подозреваемые в ведовстве женщины на допросах дополняли множеством самых невероятных деталей, большую часть которых выдумали сами инквизиторы, а сломленным ужасом и пытками жертвам оставалось только повторить, что от них требуется. Бывало, фантазии рождались и в воспаленном мозгу психически нездоровых женщин, которые и до застенков инквизиции были не в себе. Так или иначе, истории о шабаше вызывают ужас, отвращение и недоумение, как подобное могло прийти людям в голову.

Французский врач Поль Реньяр, занимавшийся изучением документов допросов ведьм, отмечает:

…они производят весьма тяжелое впечатление. В них бессмысленное примешивается к ужасному, вульгарное встречается наряду с возвышенным, мужество обвиняемых поражает, а тупость судей коробит душу: чувствуешь, что вращаешься среди безумцев, но затрудняешься сказать, кто же из них сильнее помрачен — несчастные ли, обвиняющие себя, или судьи, их приговаривающие. Чтение таких процессов одновременно и грустно, и смешно[175].

В литературе, посвященной колдовству и охоте на ведьм, нередко встречается понятие «черная месса», которой, по убеждению авторов, заканчиваются шабаши. Описывают ее и ортодоксальные католические авторы, такие как М. Саммерс, и историки, находившиеся в оппозиции к церкви, — например, Жюль Мишле, считавший черную мессу формой крестьянского протеста против католической церкви.

^{Ведьмы и демоны}

^{Агостино Венециано. Ок. 1515–1525. The Metropolitan Museum of Art}

И у тех и у других черная месса выглядит крайне отвратительно, но наряду с общими для шабаша признаками оргий, кровавых пиров и других безумств в ее описании доминирует идея надругательства над ритуалами настоящей церковной службы. Это некая пародия на мессу: молитвы читают наоборот, дьяволу кланяются, повернувшись к нему спиной, топчут крест и гостию и т. д. Роль священника, проводящего мессу, выполняет сам Сатана. Известный демонолог Пьер де Ланкр (1553–1631) в одном из своих трактатов описал дьявола, возглавлявшего шабаш. Сатана предстает перед своими поклонниками в облике козла, облаченного в одеяние священника и читающего молитвенник в переплете из волчьей шкуры[176].

То есть ведьмы и колдуны вместо Бога славили Сатану, и вся обрядность черной мессы и шабаша являлась своеобразным зеркальным отражением, пародией на церковную службу. Однако именно это и заставляет усомниться в реальности подобного действа, которое так хорошо вписывалось в выработанную богословами картину ереси ведовства. И сомнения, которые нередко высказывают историки, не лишены оснований.

Дело не только в том, что не стоит доверять признаниям, полученным под пытками. Не менее важно, что католические богословы, подчеркивая преступный характер колдовства, делали акцент на извращении ведьмами самого важного богослужения и дополняли нелепые фантазии, рожденные в больном мозгу жертв инквизиции, собственными выдумками. Так, инквизитор Жакье в 1458 году рассказывал, как предавшийся дьяволу священник не ограничивался распространенным осквернением гостии, а совокуплялся в церкви, собирал свое семя, смешивал его с елеем и творил другие мерзости. Это должно было подчеркнуть крайнюю степень богохульства обвиняемого священника[177].

К тому же термин «черная месса» получил распространение только в самом конце XIX века, когда стало модным увлечение разными мистическими идеями и сатанизмом. Как отмечает Р. Х. Роббинс, впервые этот термин использовали в Англии в 1896 году[178]. Большинство рассказов о черной мессе изобилует извращениями, порнографическими деталями и откровенным садизмом. Следовательно, сатанинская месса была, по сути, мифом извращенцев, не имеющим ничего общего с реальностью.

Так или иначе, описание сатанинского шабаша (с черной мессой или без нее) должно было доказать организованность ведьмовских собраний, приравнять их к секте. Миф о черной мессе выполнял задачу, поставленную священнослужителями: обосновывал правомерность преследования ведьм как еретиков.

Но при всей фантасмагоричности и бредовости описаний шабаша историки не отрицают сам факт тайных собраний ведьм в эпоху позднего Средневековья. Причем некоторые особенно устойчивые фантазии, такие как полет на метле и встреча с дьяволом и бесами, можно объяснить воздействием галлюциногенных веществ. Их ведьмы использовали для своих зелий и легендарной «летучей мази», в состав которой, по описаниям, входили такие травы, как белладонна (сонная дурь, как называют ее в народе), шалфей, корень мандрагоры и разнообразные грибы. А видения полетов ведьм и их рогатого предводителя для той эпохи не более необычны, чем видения Девы Марии, святых и ангелов. О том, насколько эмоционально неустойчива и психопатична была эпоха Возрождения в целом, мы уже говорили в предыдущих главах.

^{Черная месса}

^{XVII век. The Metropolitan Museum of Art}

Таким образом, к началу XVI века сформировалась вполне стройная концепция «нового» колдовства как разновидности ереси, концепция, основанная не только на теоретических философских выкладках, но и на конкретном практическом опыте. Согласно официальным документам католической церкви, принадлежность к тайной секте дьяволопоклонников определялась по наличию хотя бы одного из трех факторов: заключения договора с Сатаной, участия в шабаше, совершения колдовских действий с помощью демонов.

В ряде мест важную роль играли свои «национальные» приметы ведьм, сформировавшиеся на основе народных поверий и представлений, сохранившихся еще с языческих времен. Так, в Голландии и отчасти в Германии (Нюрнберг, Страсбург) при установлении принадлежности женщины к ведьмовскому племени большое значение имел ее вес. Считалось, что метла, на которой любили летать ведьмы, имела ограниченную грузоподъемность, поэтому у крупных женщин было больше шансов избежать застенков инквизиции. Оптимальным для колдуньи считался вес в пятьдесят килограммов. В музее голландского города Аудерватер до сих пор сохранились весы-вага для взвешивания ведьм. Впрочем, возможно, это только реконструкция, да и сама процедура не была общераспространенной. Более того, есть факты, когда в сожительстве с дьяволом обвиняли самую толстую женщину в деревне: иначе как она могла так отъесться в не слишком сытое время? Вероятнее всего, на дьявольском угощении и мясе погубленных детей. Так, в Вюцберге при епископе Эренберге (1623–1631) были казнены самая толстая женщина и самый толстый мужчина, а также девушка, которая знала несколько иностранных языков и играла на музыкальных инструментах. Всего же в Вюцберге, по данным епископского биографа, было сожжено 209 человек, в том числе 25 детей в возрасте от четырех до четырнадцати лет, которых посчитали рожденными от сожительства ведьм с дьяволом[186].

Наряду с официальными признаками ведьм существовало множество народных примет и способов обнаружить колдунью. Их собрал и подробно описал Альфред Леманн, упомянем наиболее интересные из них:

Разнообразие и фантастичность народных способов выявления ведьм подтверждает массовый характер охоты, которая стала поистине всенародным увлечением, так же как и доносительство. Западноевропейские обыватели, и сельские, и городские, быстро поддавались панике, а в эпоху, когда болезни и смерть подстерегали повсюду, ведьм считали главной причиной любой напасти. Масла в огонь подливали церковные проповеди со ссылками на ученые труды уважаемых людей и на документы высших церковных иерархов.

Страх перед ведьмами и был настоящей причиной массовой охоты, жертвы которой исчислялись тысячами. Панический ужас перед колдовством гнал людей доносить на своих соседей при первом же подозрении, а те, кто предполагал, что их подозревают, спешили донести первыми. Масштабы эпидемии доносительства хорошо иллюстрирует случай, рассказанный Жаном Боденом. Некто Труа-Эшель, обвиненный в колдовстве в 1576 году, чтобы избежать приговора, пообещал выдать триста тысяч ведьм. Ему дали возможность подвергнуть игольному уколу поголовно все население нескольких местностей, чтобы он обнаружил печать дьявола. Но, как он ни старался, больше трех тысяч ведьм ему найти не удалось. Однако судебные власти, признав Труа-Эшеля ненормальным, от преследований указанных им ведьм отказались. И что интересно, это возмутило обывателей: они сочли, что власти не хотят защитить их от ведьм. Более того, в пособничестве колдовству молва обвинила королеву Франции Екатерину Медичи, и даже стали распространяться слухи о сговоре королевы с дьяволом[188].

Но не все судьи обладали достаточным здравомыслием, особенно если в дело вмешивалась инквизиция. А представители святого трибунала всячески поощряли доносительство, обещая отпущение грехов тем, кто сообщит о подозрительных личностях, напоминающих еретиков, занимающихся чем-то похожим на колдовство или просто странно себя ведущих. Правда, не каждый был готов открыто донести на ведьму или колдуна — их «боялись больше, чем Господа», сетовал Жан Боден и советовал использовать «весьма похвальный шотландский обычай… называемый индикт, а именно: в церкви есть ящик, куда будет очень просто вложить клочок бумаги с именем колдуна, совершенным им деянием, местом, временем и свидетелями»[189]. Профессор права был уверен, что этот ящик, который будут проверять каждые пятнадцать дней, наполнится тайно написанными доносами, что позволит инквизиции уничтожить еще больше ведьм.

Процедура допросов, пыток и наказаний была отработана еще на еретиках, и, заботясь о своих коллегах, инквизиторы-профессионалы старательно записывали все детали и делились хитростями, советовали, как добиться от ведьм признания и рассказа о сообщниках. Опытные инквизиторы советовали начинать допрос с, казалось бы, малозначимых вопросов, но подводя обвиняемую к осознанию собственной вины в сговоре с дьяволом. Так, российский историк Н. В. Сперанский приводит примеры вопросов, задаваемых ведьмам, из официального списка «Наставлений к допросу ведьм», входящего в состав Баденского земского уложения 1588 года.

Потом судья должен детально расспросить, как ведет себя дьявол во время соития, сколько раз обвиняемая совокуплялась с дьяволом, в каких позах, что после этого чувствовала и т. д. Была ли у обвиняемой свадьба с дьяволом? Как она проходила? Кто из гостей присутствовал? Какие кушанья были на столах?

После детального и подробного расспроса об отношении ведьмы со своим любовником-дьяволом следовали вопросы о разных злодеяниях, которые совершала обвиняемая, получив от дьявола ведьмовскую силу.

И еще более сотни подобных вопросов, рожденных изощренной фантазией инквизиторов.

Добровольно «сознаться» и ответить на все вопросы так, как того хотели инквизиторы, могла только психически больная женщина, действительно воображавшая себя ведьмой и готовая под диктовку судьи дать любые показания. Однако встречались обвиняемые, которые не только из страха перед пытками, но и из желания угодить любезному судье рассказывали о себе всякие небылицы, приукрашивая их совсем уж фантастическими деталями — например, описывая галантное ухаживание самого дьявола или поедание всякой мерзости на шабаше. Об этом сообщает уже упоминавшийся демонолог Пьер де Ланкр, в трактатах которого описано множество случаев из его собственного инквизиторского опыта. Этот автор даже хвастливо сообщает, что, допрашивая многих ведьм, он иногда не имел необходимости прибегать к пыткам: благодаря его любезности женщины рассказывали все сами. Правда, любезность не мешала инквизитору отправлять разговорчивых грешниц на костер.

Де Ланкр утверждал в своем труде 1612 года Tableau de l’inconstance des mauvais anges («Описание непостоянства злых духов»), что не должно и не может быть никаких послаблений для ведьм и колдунов, — пытки, повешения и сожжение на костре он полагал не только допустимым, но и необходимым. Впрочем, Ланкр предлагал делать послабление для детей — по его мнению, маленьких ведьм вместо сожжения на костре можно было просто «нежно повесить»[192].

С явным удовольствием де Ланкр рассказывает также о состоявшейся в Испании массовой казни, описывая это аутодафе во всех подробностях. Внушительная помпезность испанской инквизиции произвела на него большое впечатление, и он всеми силами постарался усовершенствовать процедуры суда и казни в Лабуре[193].

Однако не у всех инквизиторов был талант де Ланкра, порой обвиняемые попадались упрямые, не желали признаваться в сговоре с дьяволом и брать грех на душу, обличая своих выдуманных подельников. Тогда допрос становился жестче, от любезных вопросов переходили к запугиванию в самых разных видах — от демонстрации пыточных камер и криков пытаемых до заключения в наиболее страшные казематы. Правда, ведущим следствие инквизиторам и судьям рекомендовалось использовать методы не только кнута, но и пряника — например, пообещать жизнь за признание и сдачу сообщников. Это нередко заставляло обвиняемых утратить свою решимость. А вот то, что, сохранив жизнь, остаток ее они проведут в одиночной камере на хлебе и воде, им не сообщали.

Авторы «Молота ведьм» даже допускали, что после признания и выполнения всех требований инквизиторов ведьму все равно можно отправить на костер. «Некоторые считают возможным, чтобы судья обещал такой ведьме жизнь, но смертный приговор обязан вынести уже другой судья, а не тот, который уверил ее в сохранении жизни»[194].

Но если уж женщина отказывалась признать себя виновной во всех этих странных и мерзких вещах, то дознаватели переходили к пыткам, начиная с так называемых человечных — без пролития крови и сильных травм. Например, обвиняемую морили голодом, не давали спать по нескольку дней, заливали ей в рот через воронку святую воду и так далее.

Тюремные камеры тоже были устроены так, чтобы доставить заключенному максимум страданий.

Инквизиторы могли поместить свою жертву, как это делали в Венеции, в камеру с подвижными стенами, которые ежедневно сдвигались на вершок, угрожая неминуемо раздавить узника, или в камеру, которую постепенно заливала вода. Женщин держали в сырых, темных и зловонных подземельях, где крысы и насекомые превращали их жизнь в настоящий ад. Как писал Г. Ч. Ли, «положение узника на цепи, полумертвого от голода, в яме без воздуха считалось прекрасным средством добиться сознания»[196].

Многие жертвы инквизиции после нескольких дней допросов и содержания в подобных условиях могли признаться в чем угодно. А если обвиненные в колдовстве не были готовы оговорить себя и других, то дознаватели переходили к более жестоким пыткам, которые даже официально назывались бесчеловечными. Фантазия инквизиторов не ограничивалась дыбой, выдиранием ногтей и дроблением ног в «испанском сапоге». Так, в протоколах ведовских процессов города Оффенбург упоминается металлический пыточный стул с утыканным шипами сиденьем, под которым разводили огонь. Это устройство позволяло добиться признания жертвы буквально за пятнадцать минут. В оффенбургских протоколах упомянуты лишь два человека, которые не сознались даже после такого «сидения»: Якоб Линдер, которого трижды сажали на это кресло в январе 1629 года, а затем в том же 1629-м на стуле трижды побывала женщина по имени Коттер Несс. Когда ее посадили в третий раз, она была уже так слаба, что палачи ожидали ее смерти с минуты на минуту[197].

Впрочем, вряд ли стоит продолжать подробный рассказ обо всех бесчеловечных изобретениях садистов-инквизиторов.

Считается, что настоящую охоту на ведьм запустили булла папы Иннокентия VIII и «Молот ведьм», но еще в ходе создания этого трактата усилиями Инститориса в одном только городе Равенсбурге за пять лет были преданы огню не менее сорока восьми ведьм[198]. В «Молоте ведьм» упоминается градобитие, произошедшее недалеко от Равенсбурга, вследствие чего были арестованы две женщины, которых обвинили в том, что это именно они с помощью дьявола вызвали град. «На третий день обе были сожжены»[199].

Пламя костров, на которых сжигали всех подозреваемых в колдовстве и в связях с дьяволом, полыхало по всей Европе. Накал и азарт охоты нарастал пропорционально росту ужаса перед колдовством и паники, которая большей частью порождалась усилиями церкви. Степень массовости казней во многом зависела от человеческого фактора. Стоило в какой-то провинции появиться слишком рьяному противнику ведьм (неважно, был ли это официально назначенный инквизитор, фанатичный епископ или же одержимый азартом охоты граф), как начавшийся процесс быстро распространялся, втягивая все новые жертвы. Панический страх перед колдовством подпитывался пламенем костров: видя количество сжигаемых слуг дьявола, люди убеждались в реальности ведьм и в ужасе кидались доносить на всех подозрительных. А те, схваченные инквизиторами, под пытками оговаривали все новых и новых ведьм.

Судя по статистике, приведенной в работах историков, количество жертв охоты во всех европейских странах росло лавинообразно начиная с XV века и достигло апогея в первой половине XVII века. Наибольший размах охоты на ведьм историки отмечают на родине авторов «Молота» — в Германии. Недаром же вышедшая в 1484 году булла Иннокентия VIII «Желательные оповещения» посвящена проискам ведьм именно в этом регионе. Распространение «нового» колдовства заставило папу больше думать об усилении гонений на ведьм, чем о религии. Текст буллы, которая помещена в предисловие «Молота ведьм», по сути, отражал наваждения немецких инквизиторов, которым всюду мерещились порча, отречение от Бога, мужские и женские демоны. Поддержка Святого престола и активность местных властей сделала земли Германии настоящим полигоном для отработки пыток и массовых казней.

За подтверждением этого обратимся к фактам, собранным Иоганном Шерром, признавшим: «Немецкому историку предстоит грустная обязанность сознаться, что нигде преследование колдунов не достигло такой ужасающей силы, как в Германии»[200].

Так, в Трирской области воспитанник иезуитов Бинсфельд в 1587–1593 годах приговорил к сожжению 380 человек в двадцати поселениях. Имущество казненных было конфисковано. Две трети доставалось князю или бургомистру, а одна треть делилась между церковью, судьями, палачами и доносчиками, поэтому к охоте на ведьм быстро подключились и церковники, и светские власти. Иезуит Эльцбург в 1607 году уведомлял своего начальника, что в том же Трире приговорил к казни по меньшей мере 200 ведьм.

В баварском графстве Верденфельзе в 1582 году один процесс привел на костер 48 ведьм. В небольшом городке Нердлингене в 1590–1594 годах было казнено 32 человека. В маленьком графстве Геннеберге только в 1612 году были сожжены 22 ведьмы, а всего за «сезон охоты» с 1597-го по 1676 год — 197 человек.

^Ведьма

^{Ян Рамбауэр. XIX век. The Slovak National Gallery}

Фульдский судья Бальтазар Фосс хвастал, что один сжег 700 человек обоего пола, и надеялся довести количество своих жертв до тысячи. Не исключено, что слишком азартный охотник за ведьмами преувеличивает свои «заслуги», но все равно общее количество погубленных безвинных жизней ужасает, в том числе своей очевидной абсурдностью.

Любой только начавшийся процесс распространялся, как эпидемия, охватывая все большее число жертв, ведь каждая ведьма, чтобы получить избавление от пыток, должна была назвать несколько новых имен. Попав в застенки инквизиции, выйти из них было практически невозможно. А те редкие подозреваемые, которых не приговаривали к смерти, кончали свои жизни в мрачных казематах или умирали от пыток.

«По дошедшим до нас документам, — пишет Шерр, — в епископстве Бамберге при населении 100 000 человек было сожжено в 1627–1630 годах 285 ведьм и колдунов».

Эти факты не опровергают гонения на ведьм и в других странах. Где больше, где меньше, но охота на ведьм шла по всей Западной Европе и перекинулась даже за океан.

Подробную статистику массовых казней собрал Жан Делюмо — известный французский специалист по истории католической церкви. Он откровенно отмечает, что сбор статистики по этому вопросу серьезно осложняется в силу ее недостоверности. Нередко инквизиторы в своих отчетах завышали количество жертв, а в тех регионах, где ведьмами и колдунами занимались местные власти, вообще никаких официальных отчетов не было. Можно полагаться только на какие-то записи или воспоминания очевидцев, если, конечно, эти очевидцы были достаточно образованными, чтобы делать записи. Особые сомнения возникают, если количество жертв исчисляется сотнями и тысячами. Десятком меньше, десятком больше — для таких свидетелей это было не принципиально.

Судя по исследованиям Ж. Делюмо, наивысшего размаха гонения на ведьм действительно достигли в Германии. Например, на юго-востоке (Баден-Вюртемберг) за 1560–1670-е годы были казнены 3229 человек.

Хотя в разных местностях цифры разные. Показательна статистика, приведенная по Швейцарии. Например, в кантонах Цюриха, Люцерны, Золотурна в течение 1533–1720 годов было сожжено 387 человек, в кантоне Ваатланд с 1537-го по 1630 год были отправлены на костер «всего» 90 ведьм, а в кантоне Невшатель и епископате Баль за сто лет с 1570 года сожгли 500 жертв[201].

Кроме человеческого фактора, то есть фанатизма того или иного борца с ведьмами, на интенсивность охоты оказывали влияние и внешние факторы, которые оценивались как происки ведьм. Например, какой-то курьез погоды (неожиданный снег в теплое время года, затяжные дожди или, наоборот, засуха) приписывался козням дьявола и его подручных. И разгорались костры. В 1586 году в Рейнских провинциях запоздало лето и холода держались до июня. В этой беде обвинили ведьм, и трирский епископ сжег 118 женщин и двоих мужчин, у которых под пытками вырвали признание, что несвоевременные холода были следствием их заклинаний[202]. Кстати, этот пример наглядно доказывает, каким было соотношение ведьм и колдунов. Да, мужчин тоже отправляли на костер, но женщин среди жертв было несоизмеримо больше.

Сравнительно низкую активность инквизиция проявляла в Италии, хотя и там, в непосредственной близости от папского престола, ведьм пытали и жгли. Меньше статистической информации по Франции, но, начавшись именно в этой стране в XIV веке, охота на ведьм безумствовала и там. Вольтер (1694–1778) писал:

По всей Франции стоял стон от мучений, которым судьи подвергали во время пыток несчастных идиоток, внушая им, что они ходили на бесовский шабаш, и безжалостно умерщвляя их ужасными казнями. Католики и протестанты были одинаково заражены этим нелепым и отвратительным суеверием под предлогом, что в одном из христианских Евангелий сказано, что ученики Иисуса Христа были посланы, чтобы изгонять бесов… И вся Франция была одной обширной ареной узаконенных убийств[203].

Процессы и казни обвиненных в колдовстве, как и в Германии, были массовыми, хотя точное количество жертв установить сложно из-за разночтений в источниках и желания судей прославиться в роли непримиримых борцов с ведьмами. Например, массовые обвинения ведьм, имевшие место в Артуа в 1459–1460 годах, были столь явно сфабрикованы инквизицией с помощью пыток и запугивания жертв, что в 1491 году парижский парламент отменил обвинительные приговоры. Правда, случилось это спустя тридцать лет после сожжения обвиняемых.

В странах, где доминировали протестантские конфессии, инквизиции вообще не было, но уровень жестокости в преследовании ведьм был ничуть не ниже. С 1580-го по 1620 год в протестантских землях было принято пятнадцать синодальных решений, которые предавали ведьм проклятию и отлучению от причастия. Как отмечает историк ведовства Чарльз Уильямс, в этом вопросе не было расхождений между католической и протестантской церквями. «Если наши отцы, — пишет Уильямс, — ошибались в этом вопросе, то они ошибались в одинаковой степени. Католики и протестанты спорили о небе; что касается ада, то у них было почти единое мнение»[204].

Особенности английской охоты

О гонениях на ведьм в Англии стоит рассказать особо.

Во-первых, они никогда не достигали такого накала, как на континенте, где он был сопоставим с психической эпидемией. Достаточно сказать, что разные исследователи ведьмовских процессов в Англии называют сравнительно небольшие цифры казненных в связи с обвинением в колдовстве — от 500 до 1000 человек[205]. Но это не касается Шотландии и Ирландии, где отношение к ведьмам было особым и где их уничтожали с одинаковым рвением как законными, так и народными средствами. Недаром Ж. Делюмо в своей статистике ведьмовских процессов приводит такую цифру: 4000 казненных ведьм и колдунов в Шотландии. Впрочем, в таблице Делюмо рядом с этими данными стоит знак вопроса, демонстрирующий сомнения исследователя в их достоверности[206].

Во-вторых, преследования ведьм в Англии имели существенные отличия от тех, что были организованы инквизицией на континенте. Ведовство на британской земле не считалось ересью, тем более связанной с дьяволом, и церковь, находящаяся с 1534 года в полном подчинении у королевской власти, почти не занималась колдовством. Хотя священнослужители, безусловно, осуждали это богопротивное занятие и время от времени накладывали на ведьм епитимью.

Ведовством занимались светские суды, и только в том случае, если ведьма или колдун с помощью чар или злых духов наносили вред здоровью или имуществу граждан. Фактически колдовство если и считалось преступлением, то не против веры, а против людей и общества. И то часто считалось формально, так как до XVI века власти не особо интересовались делами ведьм, если, например, не было доказательств убийства с помощью колдовского зелья.

Вот за убийство, неважно каким способом, полагалась смертная казнь через повешение. И ведьм в Англии не сжигали даже тогда, когда против них были приняты специальные законы. Точнее, иногда ведьмы все же оказывались на костре, но только в результате крестьянского самосуда.

Ситуация несколько изменилась в XVI веке — видимо, под влиянием настроений в континентальных странах, — королевская власть обратила внимание и на собственных ведьм. Первый в Англии антиведовской закон, принятый Генрихом VIII в 1542 году, носит название «Билль против заклинаний, ведовства, колдовства и волшебства». В первой части этого документа перечисляются виды колдовской деятельности, которые могут быть вынесены на судебное разбирательство в связи с их вредоносностью. Названо четыре вида преступного использования колдовства.

• Поиск кладов посредством вызывания духов и получения от них знания о месторасположении сокровищ.

• Причинение вреда или смерти людям и ущерба их скоту и имуществу с помощью колдовства. В билле используется латинский термин maleficium в значении «вредоносное колдовство».

• Изготовление магических фигурок людей, животных и прочих в целях причинения вреда или любовного приворота.

• Изготовление магических предметов и выкапывание крестов с кладбищ в целях нахождения потерянных или украденных предметов[207].

То есть Англия включилась в охоту на ведьм на сто лет позднее, чем Германия, Франция, Испания и другие европейские государства. Однако если вредоносное ведовство считалось уголовным преступлением, то такие его виды, как гадание, лечение, какие-то заговоры, не карались вообще никак. К тому же на первых порах охота шла вяло, поскольку местные власти и суды не хотели обременять себя еще и этой проблемой. По материалам духовных судов в лондонском диоцезе[208], опубликованных в 1847 году, в период с 1475 по 1640 год было рассмотрено двадцать четыре преступления, так или иначе соотнесенных с колдовством или ведовством, но никто из осужденных не был приговорен к смертной казни[209].

Закон, принятый при Генрихе VIII, действовал недолго: его отменил следующий английский король, Эдуард VI. Страсти вокруг ведовства и ведьм снова стали разгораться в эпоху правления Елизаветы I (1533–1603). Именно на время ее правления приходится наиболее сильная вспышка колдовства в Англии Нового времени.

Невысокая эффективность закона, принятого Генрихом VIII, а в дальнейшем и полное попустительство к тем, кто использует колдовство, привели к увеличению жалоб на магические действия со стороны не только простолюдинов, но и дворянства. Возможно, здесь сыграла роль та самая мода на колдовство, которую на континенте не удалось уничтожить даже с помощью инквизиции.

Так или иначе, в период правления Елизаветы I государство опять обратило внимание на ведовство. В 1563 году был издан «Акт против заклинаний, волшебства и ведовства», который уточнял и конкретизировал наказания, полагавшиеся за вредоносное колдовство. Если действия ведьмы повлекли только имущественный ущерб или телесные повреждения без смертельного исхода, то ей назначалось стояние у позорного столба и год тюрьмы, а при повторном свершении аналогичного преступления — смертная казнь.

Как и следовало ожидать, принятый королевский акт и очевидный интерес местных властей к колдовству сыграли роль рекламы. Ведьмы стали популярны, они вызывали одновременно интерес и ужас, а многие молодые девушки проводили вечера в мечтах обрести ведовскую силу.

Наиболее интересна в плане борьбы с ведьмами была деятельность Якова I, бывшего сначала королем Шотландии, а потом и Англии. Дело в том, что у этого короля были личные счеты к ведьмам.

Король Яков I Стюарт (1566–1625) прославился своим трактатом «Демонология в форме диалога», опубликованным в 1597 году в Эдинбурге. Это был единственный европейский монарх, который столь глубоко изучил истоки ведовства и даже издал книгу. Будучи еще королем Шотландии, он в пору своей юности весьма серьезно относился к колдовству и ведьмам. Это неудивительно, если учесть, насколько сильна была вера в ведовство в этой горной стране. И дело тут не только в вере. Традиции колдовских обрядов имели древние языческие корни в религии кельтов, поэтому действительно встречалось немало людей, считавших себя потомственными ведьмами и колдунами.

^{Ведьма из Абредина плавает в сите}

^{Джон Джеймс Холс. 1807. The Metropolitan Museum of Art}

В 1591 году до короля дошли слухи, что несколько ведьм из Норт-Бервика пытались с помощью колдовства потопить его корабль, на котором он плыл в Норвегию за своей невестой. Король был в гневе и, вернувшись в Шотландию, инициировал процесс над несколькими женщинами, которых считали ведьмами. Уверенность короля в виновности жертв неожиданно укрепило признание одной из них — Агнесс Симпсон. Она якобы дословно повторила те слова, что король сказал своей супруге в первую брачную ночь.

Разъяренный Яков лично наблюдал за пытками обвиняемых и за тем, чтобы судьи вынесли максимально жесткий приговор. В итоге женщины сознались во всем, в чем их обвиняли, — например, в том, что они, плавая по морю в ситах, пытались вызвать бурю и потопить корабль короля. К тому же обвиняемые назвали множество сообщников.

В итоге процесса в Норт-Бервике виновными в колдовстве признали семьдесят человек, включая графа Босуэлла, которого к тому же обвинили в государственной измене[210].

Если в ходе дела нортбервикских ведьм король Яков старался во всем следовать примеру инквизиторов с материка, то впоследствии он серьезно занялся изучением демонологии и ведовства. Итогом изучения и стал трактат, в котором монарх излагает собственные взгляды на этот предмет, уже более взвешенные и отличающиеся от традиционных убеждений католических демонологов.

Трактат «Демонология в форме диалогов» состоит из трех книг.

Первая из них посвящена магии и некромантии — прорицанию при помощи мертвых. Маги заключают договор, подписывая его кровью, и при жизни пользуются услугами дьявола. А после смерти они, согласно тому же договору, сами оказываются во власти духа зла. Король Яков не ограничивается рассуждением об искусстве магии в чистом виде, а отмечает вред и беззаконность всех видов мантики, особенно некромантии.

Вторая книга Якова посвящена ведьмам. В отличие от магов, колдуньи не повелевают дьяволом, так как они его слуги и рабыни, поэтому дьявол и помечает их. Король не поддерживал утверждение некоторых здравомыслящих людей, что ведьмы — это просто больные женщины.

Он был уверен, что это действительно колдуньи, владеющие чарами, в том числе способные летать не только в воображении, но и наяву. Ведьмами становятся преимущественно женщины, так как они легче поддаются соблазнам змия (дьявола), о чем свидетельствует история Евы. На одного мужчину-колдуна приходится двадцать ведьм, подсчитал король-демонолог.

В последней, третьей книге «Демонологии» Яков дает классификацию различных духов и бесов: призраков, суккубов, инкубов, фей, лемуров и т. д., а также описывает способы, по которым можно узнать ведьму. Впрочем, здесь король ничего нового не придумал. По его утверждению, кроме колдовских меток, которые обнаруживаются прокалыванием, и повышенной плавучести даже в связанном виде, ведьму отличает неспособность проливать слезы.

В теории ведовства, сформулированной Яковом I, есть несколько отличий от традиционных убеждений католических богословов. В частности, в его трактате вообще не уделяется внимание сексуальным контактам ведьм и дьявола, в том числе и преступлениям, связанным с этой сферой. Король мало внимания уделяет и коллективным сборищам ведьм и вообще не связывает ведовство с ересью.

Еще, на наш взгляд, важной особенностью являются причины, по которым люди заключают договор с дьяволом и начинают заниматься колдовством. В отличие от католических демонологов, делающих упор на противоестественные извращения и оскорбление веры, Яков Стюарт рассуждал более здраво и назвал три главные причины, порождающие интерес к колдовству: любопытство, жажда мести и алчность[211].

После опубликования в 1597 году «Демонологии» короля Якова I в Англии существенно возрос интерес к ведьмам и началось их преследование, хотя, конечно, по уровню массовости оно не могло сравниться ни с Францией, ни с Германией. В качестве примера можно привести события в графстве Абердиншир, где в том же 1597 году в результате выявления фактов злокозненного колдовства были осуждены и казнены 24 человека. Это, конечно, несопоставимо с процессами над ведьмами на континенте.

Осужденным в Абердине предъявили полный набор обвинений: от использования приворотных зелий до сквашивания молока, от плясок с дьяволом до лишения мужчин их достоинства. Одной из первых заключили под стражу старуху Джанет Уишерт, которая давно уже слыла ведьмой. Ее обвинили в том, что она навела порчу на Александра Томпсона, из-за чего тот заболел лихорадкой, а околдованный ведьмой Эндрю Вебстер вообще умер. Среди предъявленных этой женщине обвинений были и вызов бури с помощью разбрасывания горячих углей, и натравливание на людей черных котов, которые вызывали кошмары, и расчленение трупа повешенного.

Прежде чем Джанет казнили, она сообщила имена еще нескольких ведьм. Одна из них, чтобы сохранить жизнь, пообещала судьям назвать еще две тысячи колдуний, которые были вместе с ней на шабаше. Но, видимо, английские судьи были относительно здравомыслящими и отправили на казнь всего два с половиной десятка женщин.

Однако вспышки ведьмофобии продолжались, что побудило короля Якова I принять очередной антиведовской закон: «Акт против ворожбы, колдовства и сношений со злыми и грешными духами»[212]. Отличий от предыдущего акта королевы Елизаветы в нем почти не было, но наказания за колдовство стали более суровыми. Новый документ немного взбодрил местные власти и судей и привлек их внимание к жалобам жителей на проявление злокозненного чародейства.

Конечно, и в Англии были свои «народные герои», которым не давала покоя слава инквизиторов с материка, хотя, возможно, они просто были слишком азартными охотниками. Кроме короля, увлеченного демонологией, среди наиболее известных карателей стоит назвать Мэтью Хопкинса, который с гордостью называл себя главным охотником на ведьм. Благодаря его усилиям за четырнадцать месяцев в 1645–1646 годах были отправлены на казнь шестьдесят восемь человек. Причем Хопкинса нельзя назвать идейным борцом с колдовством: хотя его и считали фанатиком, он выполнял свою работу за плату и получал за каждую обнаруженную ведьму один фунт — деньги по тем временам немалые.

Работал Хопкинс со своим помощником Джоном Стерном в Эссексе и на территории Саффолка и, переходя от деревни к деревне, выявлял одну ведьму за другой. Для этого он использовал нанятых женщин, которые осматривали подозреваемых на наличие ведьминых меток и, как правило, находили их. Далее Хопкинс с напарником просто следили за подозрительными женщинами и всегда обнаруживали признаки колдовства. А судьям было достаточно сведений, собранных этим охотником. Независимых свидетелей к допросу чаще всего даже не привлекали.

За три месяца напарники отправили двести подозреваемых в тюрьму городка Бери-Сент-Эдмундс ожидать решения суда. Судьба отловленных жертв Хопкинса не интересовала, он продолжил свою охоту в Норфолке и Хантингдоншире, в Кембридже, а также в городе Или и в Бакингемшире[213].

Своей активностью Хопкинс приобрел громкую славу «гнуснейшего из гнусных паразитов, грязного собрата Иуды и Каина»[214]. Именно так его назвал католический исследователь оккультизма Монтегю Саммерс, которого никак нельзя заподозрить в симпатии к ведьмам. В итоге Хопкинс стал жертвой собственного азарта: власти нескольких районов, где он ловил ведьм, усомнились в его честности, а узнав, что он смог на своих доносах заработать почти тысячу фунтов, отправили его в отставку летом 1646 года. Через год охотник скоропостижно умер от какой-то болезни, на тот момент ему было меньше тридцати лет.

Охота на ведьм в Англии шла с XV по XVIII век, и девяносто процентов казненных были женщинами. В целом можно отметить, что к ведьмам в Англии относились с большим здравомыслием, что во многом объясняется отсутствием инквизиции с ее предвзятостью.

Уверенные в его колдовстве люди взломали дверь, вытащили хозяина из дома и приволокли на площадь, где начали судить. Большая часть толпы, среди которой были и крестьяне, и мелкопоместные дворяне, и даже священнослужители, настаивала на немедленном сожжении колдуна. Более здравомыслящие возражали, указывая на противозаконность самосуда и казни дворянина без разрешения городского совета. Спор разрешил дворянин Скупьский: он вызвался при необходимости заплатить из своего кармана штраф в сто золотых и потребовал побыстрее сжечь подозреваемого. Священник, пришедший исповедовать «колдуна», тоже не подумал за него вступиться и заявил: «Мое дело заботиться о душе, а о теле — ваше. Жгите скорее!» В итоге избитого Матковского втащили на гору дров и соломы и сожгли[247].

В этом примере показательно все: и народная стихия, нашедшая «виноватого», и позиция священнослужителя, и единичность случая (казнив предполагаемого колдуна, люди успокоились и не начали поиски его сообщников).

Испытание водой в России тоже практиковалось, причем в двух видах. Во-первых, было традиционное испытание ведьм, когда подозреваемую в колдовстве женщину бросали связанной в воду, иногда ей еще и камень привязывали. Второй способ описывает Канторович:

Решения о подобных испытаниях, как и о сожжениях, принимались на общинных сходах (собраниях) — без привлечения к этому светской и церковной власти. Впрочем, общинный сход и был в то время реальной властью. Иногда наказание предполагаемых ведьм инициировали помещики, но такое было уже в XVIII веке, когда самосуды стали считаться преступлением. А от народной вольницы страдали не только простолюдины, но и мелкопоместные дворяне. Однако все равно это были единичные случаи, ни о какой организованной охоте на ведьм речи не шло.

Второй этап борьбы с колдовством начинается с XVI века, когда делами, связанными с порчей, ворожбой и прочей магией, стали заниматься основанные в то время государственные органы — приказы. Специальные служилые люди, приказные дьяки, занимались разбором жалоб на ведьм и колдунов, они же проводили расследования этих дел, принимали решения о заключении под стражу и пытках.

В XVI–XVII веках появляется серия государственных документов, определяющих статус колдовства как противозаконного действия и назначающих наказание за него. Правда, четкости и однозначности в документах не было: колдовство то приравнивалось к воровству, то объявлялось богохульством и ересью.

Первым юридическим актом, в котором государство объявляло чародейство религиозным преступлением, были материалы Стоглавого собора 1551 года. Стоглав связал колдовство с ересью, объявив, что колдуны, гадатели, астрологи и все другие, кто обращается к злокозненным духам, будут отлучены от церкви и попадут «в опалу» от царя. Однако конкретно виды наказания перечислены не были.

В 40–60-е годы XVII века последовала серия указов, нацеленных на укрепление благочестия, в частности указ 1648 года царя Алексея Михайловича о запрещении «бесовских игрищ» и колдовских ритуалов. Уложение 1649 года предписывало сожжение «богохульников», но в других актах эта мера наказания не упоминалась, речь шла только о телесных наказаниях[249].

В 1653 году вышел указ царя Алексея Михайловича о запрещении колдовства и хранения отреченных книг и заговоров. Он гласил:

Важно отметить, что в указе говорилось об ущербе, нанесенном колдовством, но возможность колдовства не связывалась с дьяволом. Впервые Сатана упоминается в государственных актах по колдовству только во времена Петра I, видимо вследствие пришедшей с Запада моды. В артикулах воинского устава Петра Великого 1716 года сказано: «Ежели кто из воинских людей найдется идолопоклонник, чернокнижец, ружья заговоритель, суеверный и богохульный чародей: оный по состоянию дела в “жестоком” заключении, в железах, гонянием шпицрутен наказан или весьма сожжен имеет быть»[251].

Царские указы, отчасти регулировавшие отношение к колдунам и ведьмам, не решили проблему самосудов: часто люди, не слишком доверяя судейским и не желая тратить время на расследования, наказывали ведьм и колдунов сами. И наказание это было жестоким: сожжение в срубе бани или на костре, зарывание по горло в землю или иные бесчеловечные казни. Веря, что колдовство было причиной эпидемий, неурочных холодов и неурожаев, народ жестоко расправлялся с теми, кого считал виновниками этих бед.

Борьба государства в союзе с церковью с колдовством, ведовством, волхованием приобрела серьезный размах при Иване Грозном, который и сам интересовался колдовством, верил в его силу. Специально для Грозного неизвестный автор написал «Повесть о волховании». В ней доказывается необходимость строгих наказаний для чародеев и в пример приводится некий царь, который повелел проклясть всех чародеев и огнем сжечь[252]. Подобная категорическая точка зрения, вероятно, также появилась под влиянием западноевропейских веяний, где как раз во времена Ивана Грозного охота на ведьм вступала в свою самую активную фазу.

С именем Ивана Грозного связана одна интересная легенда, которая, возможно, имеет реальную основу.

Активизация антиведовских процессов в XVI–XVII веках заметна еще и в силу того, что документы, связанные с этими делами, неплохо сохранились. Они всегда привлекали большой интерес и хорошо описаны исследователями XIX века. Понятно, что изучать дела ведьм и колдунов интереснее, нежели воровские.

Большинство серьезных ведовских процессов XVI–XVII веков касаются государственных преступлений против членов царской семьи. Это разные виды порчи, заговоров и наговоров. Основанием для возбуждения подобных дел были доносы, которые нередко писали с целью отделаться от соперников или оговорить врагов. И если жалобы простолюдинов на колдовство часто даже не расследовали, то любой умысел по отношению к царской семье наказывался строго.

Случай с приворотным корнем уже был описан, но это не единственная подобная история. В ноябре 1638 года Мария Сновидова, одна из мастериц царицы Евдокии Лукьяновны[255], сделала «извет» (донос) на другую золотошвейку Дарью Романову: дескать, та сыпала какой-то песок на след государыни, а еще знается с подозрительной «жонкой», что слывет ворожеей.

По этому делу был учинен розыск, порученный окольничему Стрешневу и дьяку Тараканову. Они провели строгий допрос с пыткой, спрашивая Романову, как и для чего та сыпала песок на царицын след, какая баба и ради чего к ней приходила и не умыслила ли Дарья с той бабой государыню извести. Под пыткой Романова созналась, что действительно ходила к бабе-ворожее Настьке за Москву-реку. Познакомила ее с ворожей другая мастерица. Но ходила Дарья за приворотной солью для себя, чтобы ее муж любил и был к ней добр. А на государыню обвиняемая ничего не умысливала и песку не сыпала.

^{Полет ведьм на Лысую гору}

^{Журнал «Всемирная иллюстрация», 1874–1 / Wikimedia Commons}

К делу была привлечена и ворожея, но она все отрицала, в том числе знакомство с царицыными мастерицами. Но колдунья Настька подробно и обстоятельно рассказала о своем ремесле, клиентах и других ворожеях, которых тоже привлекли к дознанию, хотя они к делу причастны явно не были. Если почитать материалы этого дела, можно много интересного узнать о разных приемах ведовства на Руси того времени.

Под пыткой ведьма Настька все же созналась (или придумала), что давала Дарье заговоренный пепел от сожженной ее сорочки, чтобы посыпать в том месте, где царица ходит. Тогда государыня и государь, переступив пепел, будут к Дарье милостивы и помогут решить ее дело. Но ни о какой порче и мысли не было.

На беду обвиняемых, во время процесса после непродолжительной болезни умер пятилетний царевич Иван Михайлович, а некоторое время спустя скончался и новорожденный царевич Василий. Эти смерти связали с колдовством, и привлеченных к суду ворожей снова пытали, на сей раз жестоко, и огнем жгли. Вскоре после этих пыток две самые старые колдуньи умерли, а остальных подсудимых приговорили к ссылке в Сибирь и в Вятку. Однако, несмотря на пытки и трагические события в царской семье, смертный приговор по делу о колдовстве вынесен не был[256].

При царе Алексее Михайловиче у боярина Семена Стрешнева по обвинению в волшебстве отняли боярство и сослали в Вологду. Чтобы помешать браку Алексея Михайловича с Натальей Нарышкиной, обвинили в колдовстве боярина Матвеева, чьей воспитанницей была Наталья Кирилловна. Но и эти дела тоже обошлись без смертной казни.

Но были, конечно, и казни, особенно когда речь шла о преступлениях государственной важности. Например, в 1689 году Андрея Безобразова обвинили в том, что среди своих крестьян он искал ворожей и колдунов, чтобы околдовать царя Петра и его мать. По итогам судебного процесса вина Безобразова была признана и ему отрубили голову, а двух колдунов, с которыми общался заговорщик, сожгли вместе с мешками их трав и зелий. Жену же Безобразова приговорили к пострижению в монахини за то, что не донесла на мужа.

Наказание за колдовство всегда было довольно жестоким. Например, в 1648 году белеевский помещик написал донос на своего крестьянина, у которого обнаружилась «колдовская бумага», видимо с заклинанием. И хоть крестьянин утверждал, что ни разу этим заклинанием не пользовался, его все равно признали виновным в колдовстве. По приговору ту самую бумагу надлежало сжечь у виновного на спине, а затем высечь его кнутом. В подобном деле 1694 года осужденного приговорили к такой же каре.

В 1730 году специальный указ Сената определил сожжение наказанием за волшебство, но на деле государственные суды такой приговор выносили редко. По крайней мере, все исследователи колдовства в России, как отечественные, так и западные, подчеркивают отсутствие системности в преследовании чародеев и ворожей.

Самым массовым процессом русской охоты на ведьм стало дело лухских колдунов. В 1656–1660 годах в селе Лух под Москвой к делу о колдовстве было привлечено двадцать пять человек. Большинство из них были мужчины, которых обвиняли в том, что они наслали порчу на сорок пять человек, вызвав эпидемию припадков у тридцати трех женщин и двух мужчин, а также импотенцию у десяти мужчин. После расследования суд приговорил к казни за колдовство пятерых: четверо мужчин были сожжены, одной женщине отрубили голову[257]. Отметим, что самый крупный ведовской процесс в России по массовости не идет ни в какое сравнение с западноевропейскими судилищами.

Преследования ведьм и колдунов на Русской земле отличались не только намного меньшим масштабом. Яков Канторович, изучавший отношение общества к колдунам и ведьмам как на Западе, так и в России, считал:

Производившиеся у нас процессы по обвинению в колдовстве не имели ничего общего с процессами западными. Эти были большей частью обыкновенные гражданские иски, возбуждавшиеся против тех или других лиц (преимущественно женщин), обвиняемых в причинении вреда посредством колдовства[258].

Такого же мнения придерживается и российский ученый польского происхождения В. Б. Антонович (1834–1908), исследовавший историю колдовства на Руси и в Российской империи. Он отмечает, что судебные разбирательства, связанные с колдовством, в России никогда не достигали того уровня жестокости, который был характерен для светской власти Германии и инквизиторских кодексов. Наказание за колдовство ограничивалось штрафом и церковной епитимьей. Исключения составляли процессы, связанные с попыткой нанести вред царской семье[259].

Вот несколько наиболее характерных примеров «бытового колдовства» из судебных дел, собранных В. Б. Антоновичем.

В начале XVIII века в Каменецком магистрате[260] разбиралась жалоба Петра Дерочевского на нескольких соседок, распространявших слухи о том, что его жена наслала на мастера Костю черта, от чего тот заболел. Но, как показало расследование, сплетницы, распространявшие слухи, и сами в них не верили, просто болтали скуки ради.

В этот же магистрат в 1709 году мещанка Агнесса Шгиновая подала жалобу на свою соседку Клецкую, которая распространяет слухи, что к ней (Агнессе) летает бес Летавец. Вызванная в суд Клецкая от всего отказалась, заявив, что никаких слухов не распускала.

В 1716 году в Каменецком магистрате разбиралось дело мещанки Солтовской, которую обвинила соседка в том, что она пыталась навести порчу, собирая во дворе обвинительницы щепки и мусор.

В 1733 году в Овручском городском суде слушалось дело дворян Ярмолинских, которые публично похвалялись с помощью колдовства умертвить дворян Верповских. Суд приговорил Ярмолинских к штрафу.

В общем, все колдовские дела проходили примерно в том же духе. В большинстве своем они заканчивались ничем, в редких случаях обвиняемые отделывались штрафами и покаянием в церкви[261].

В. Б. Антонович считал, что причина более гуманного отношения к колдунам и ведьмам в России — в неразвитости демонологии, ведь именно связь колдовства с дьяволом и демонами делала отношение к ведьмам в Западной Европе особенно жестоким. В России же такой связи не было, как и пропаганды происков дьявола. «Из ста почти документов, относящихся к процессам о колдовстве, — пишет В. Б. Антонович, — только в пяти упомянуто имя “чорта”, и только в одном случае, где действующими лицами являются дворяне, влиянию злого духа приписывается довольно серьезное значение»[262].

^{Русские крестьянские сцены и типы. Деревенская вечерница в Малороссии}

^{Журнал «Всемирная иллюстрация», № 49, 1883 / Wikimedia Commons}

Интересна также гендерная особенность русских антиколдовских процессов, на которую обращает внимание профессор Мичиганского университета Валери Кивельсон, изучающая русскую историю XVI–XVII веков. Кивельсон собрала подробную статистику на основании судебных архивов, и оказалось, что три четверти тех, кто, согласно материалам процессов XVII века, занимался колдовством, были мужчинами. В европейских странах доля мужчин, привлеченных к суду за колдовство, не превышает двадцати процентов. В. Кивельсон пишет:

Мне удалось установить пол обвиняемых для 223 процессов, на которых предстали как минимум 495 человек. В 34 случаях из 223 обвинения предъявлялись только женщинам-колдуньям. Еще в 40 — мужчинам и женщинам, якобы действовавшим сообща. В остальных 149, то есть в 67% всех дел, для которых можно установить пол обвиняемого, перед судом представали только мужчины. Из 495 обвиняемых 367 (74%) были мужчинами и 128 (26%) — женщинами[263].

И пожалуй, самое главное отличие состоит в том, что колдовство в России не расценивалось как часть разветвленного заговора, имевшего целью свергнуть царскую и божественную власть; колдунов не подозревали в создании тайной организации под началом дьявола. И хотя услугами чародеев и чародеек в политических целях тоже пользовались, что видно из дел, связанных с царской семьей, но это не была политика колдунов, оказавшихся лишь инструментами заговорщиков.

Нельзя забывать и про отсутствие в России специальной организации, целью которой было истребление всех ведьм. В Европе же к этому стремилась не только святая инквизиция, но и католическая (и протестантская) церковь в целом.