Святая Инквизиция знает о том, что Лео - некромант. Ему нужно бежать из Тарга. А тем временем Король-Узурпатор снова выступает со своими войсками на север, марширует к столице. Вольные города занимают нейтральную позицию, стараясь не вмешиваться в войну за корону, но у Лео есть его личные цели и задачи. Поднять Алисию. Узнать что случилось с магистром Элеонорой. Помочь Беатриче. Наконец найти ответы на вопросы - кто построил эти Башни и что будет, если они - вернутся?
Лео стоял на палубе «Святой Агаты», облокотившись на борт, и смотрел, как солнце садится за горизонт, окрашивая воду в цвета расплавленного золота и старой крови. Торговый корабль шёл на запад, к берегам Тарга, и попутный ветер наполнял паруса с упрямством, которое капитан называл «благословением Триединого». Лео называл это сезонным бризом, но спорить не стал — какая разница, как называть то, что работает в твою пользу?
Две недели бешеной скачки остались позади. Три дня — по Стеклянной Пустоши и остальное время — вдоль берега, там, где уже была жизнь, росла трава и невысокие деревья, а потом — появились и первые поселения.
Две недели, когда они останавливались только чтобы сменить лошадей и урвать пару часов сна в придорожных тавернах. Две недели, когда он боялся оглянуться, ожидая увидеть за спиной чёрно-красные рясы Инквизиции. Боялся увидеть свой портрет на доске объявлений с надписью «Разыскивается».
Но погони не было. Преподобная Мать Агнесса сдержала слово — или просто была слишком измотана, чтобы организовать преследование. Так или иначе, они добрались до побережья, нашли корыто, которое следовало в Тарг с грузом зерна, засушенных фруктов и оливкового масла. Заплатили денег… Сестра Бенедикта на прощанье отдала ему кошелек отца Северина, это было неожиданно и даже вызывало вопросы и опасения, но он взял кошелек. В нем было всего сто пятьдесят золотых. И драгоценность — брошка с прозрачным, сине-голубым сапфиром. Отец Северин в свое время забрал у него все, кроме штанов. На Беатриче было белое платье и больше ничего, даже обуви не было. Ни ее одежды, ни перевязи с ее любимыми метательными ножами, ничего. Так что деньги были ему нужны. Очень нужны.
Потому он взял кошелек. С деньгами все было намного легче, он сумел купить какую-никакую одежду для себя и для Беатриче. Кольчугу, шлем и боевой молот пришлось выкинуть в придорожные кусты, продавать такое — только привлечь лишнее внимание и оставить явный след для тех, кто пойдет за ними. Так что и одежду и все остальное пришлось покупать. Пятерых лошадей (одна сломала ногу во время скачки через Пустоши) все же удалось продать в портовом городке, правда конечно же за сущие гроши.
Зато Лео купил ножи для Беатриче, нет, конечно же не ее знаменитые серебристые «рыбки», но четыре одинаковых ножа без гарды, с листовидным лезвием, обоюдоострые и легко ложащиеся в руку. Они были чуть тяжелее чем то, с чем она привыкла иметь дело, но все же. Он сообразил ей кожаную перевязь, похожую на ту, что она носила в свое время. Себе же купил два ножа — один с коротким лезвием, для бытовых мелочей и второй с длинным клинком и гардой. Этого было достаточно, хорошее оружие стоило дорого, а им еще до Тарга добираться.
Все это время Лео находился в состоянии постоянной спешки, быстрее, быстрее, быстрее… все нужно было делать быстрее. Чтобы выиграть время. Потому что, когда Преподобная Мать Агнесса доберется до Святого Престола в Альберрио и расскажет там о событиях в той пещере под Скальной Чашей — его объявят в розыск. Ему мало добраться до Тарга, ему нужно добраться до Тарга, собрать Таю, Нокса и Алисию и исчезнуть. Куда? Он пока без понятия. Но нужно было спешить.
И только когда «Святая Агата» отчалила от пирса — он позволил себе выдохнуть и чуть-чуть расслабиться. Первым делом он пошел в каюту и проспал почти восемь часов. Он бы спал и больше, но Беатриче проснулась раньше и разбудила его.
Сейчас она стояла на носу корабля, вцепившись в деревянный борт обеими руками, и смотрела на воду с выражением, которое Лео не мог прочитать. Удивление, любопытство, восторг? Или все это вместе?
Ветер трепал её светлые волосы, и она не убирала их с лица, хотя пряди то и дело лезли в глаза. Просто стояла и смотрела. Лео вздохнул и направился к ней.
— Замёрзнешь, — сказал он, останавливаясь рядом. — Ветер в море холодный.
Она повернула голову, посмотрела на него своими серыми глазами — и только тогда обхватила себя руками, словно вспомнив, что должна мёрзнуть.
— Да, — сказала она. — Холодно.
Лео снял с плеча теплый плащ и накинул ей на плечи. Она приняла это как должное, не поблагодарив — впрочем, прежняя Беатриче тоже не отличалась избытком вежливости. По крайней мере, в этом она не изменилась.
— Как себя чувствуешь? — спросил он.
— Хорошо, — она снова повернулась к морю. — Это всё вода? До самого горизонта?
— Да. Море. Мы говорили об этом.
— Я помню. Ты говорил — большое количество солёной воды. Но я не думала, что настолько большое.
Лео усмехнулся.
— Это ещё не самое большое море. Есть океан — он раз в десять больше. Наверное еще больше.
Она помолчала, обдумывая эту информацию.
— Зачем столько воды?
Вопрос застал его врасплох. Зачем столько воды? Он никогда не задумывался об этом. Вода просто была — море, реки, дождь. Часть мира, такая же естественная, как земля под ногами или воздух, которым дышишь.
— Не знаю, — признался он. — Просто есть. Так устроен мир.
— Понятно, — сказала она, хотя по её тону было ясно, что ей это совсем не понятно.
Они помолчали. Солнце коснулось горизонта, и небо начало темнеть, наливаясь глубокой синевой. На востоке проступили первые звёзды.
— Расскажи мне ещё, — попросила она.
— О чём?
— О мире. О том, как всё устроено. О людях.
Лео прислонился к борту рядом с ней. Это стало их ритуалом за последние дни — она спрашивала, он отвечал. Поначалу вопросы были простыми: что это за дерево, почему небо голубое, зачем люди носят одежду. Потом стали сложнее: почему люди лгут друг другу, что такое деньги, зачем существуют короли.
Целители в портовом городе, где они сели на корабль, сказали, что такое бывает. Сильное потрясение, травма, тёмная магия — разум защищается, стирая воспоминания. Иногда память возвращается, иногда нет. Иногда — частично, обрывками, снами.
Лео хотел верить, что у Беатриче память вернётся. Хотел — и одновременно не был уверен, что хочет. Та Беатриче, которую он помнил, раздражала его одним своим существованием. Высокомерная, язвительная, вечно смотрящая на него сверху вниз. «Ослепительная» Беатриче, как называл её Альвизе.
Альвизе. Они оставили его тело там, в Стеклянных Пустошах. Лео отогнал мысль. Не сейчас. Потом. Потом он позволит себе горевать, когда доберётся до Тарга, когда будет в безопасности. Сейчас нужно думать о живых.
— Люди, — начал он, подбирая слова. — Люди… сложные. У каждого свои желания, свои страхи, свои цели. Кто-то хочет денег, кто-то власти, кто-то просто хочет, чтобы его оставили в покое. Некоторые даже хотят умереть.
— А ты? — она повернулась к нему, и в её глазах отразился последний свет заходящего солнца. — Чего хочешь ты?
Хороший вопрос. Чего он хотел? Когда-то — вырваться из Вардосы, найти учителя, стать настоящим магом. Чтобы им гордилась семья, чтобы мама могла похвастаться перед соседями какой у нее вырос сын, стать уважаемым членом общества, вон как магистр Шварц или ректор Академии. Заработать денег, купить маме и отцу новый дом, а сестренке — кучу сладостей. Потом он хотел вступить в роту Курта «Черные Пики», стать наемником, заработать денег, купить дом для семьи… потом — просто выжить, не попасться Инквизиции. Потом — спасти магистра Шварц. И все это время — он хотел быть вместе с Алисией. Хотел поднять ее из мертвых, подарить ей новую жизнь. Сейчас он понимал, что эта мечта была детской причудой, что даже если он ее поднимет — она уже не будет прежней. Вот как Беатриче, которая позабыла все на свете. Первое время пришлось учить ее всему.
— Сейчас я хочу добраться до Тарга, — сказал он. — Найти безопасное место. Разобраться, что делать дальше.
— А потом?
— Потом посмотрим.
Она кивнула, принимая ответ. Не стала допытываться, не стала давить — просто приняла. Это тоже было непохоже на прежнюю Беатриче, которая обязательно вцепилась бы в него с расспросами, требуя ответов на свои вопросы и взвинчивая ситуацию до конфликта. Они бы обязательно сцепились.
— Я хочу есть, — сказала она вдруг.
— Ужин скоро. Кок сказал, будет рыба. Опять. — обычно на торговых кораблях каждый питался сам по себе, но капитан «Святой Агаты» считал свой корабль наполовину пассажирским и потому включал в цену поездки и кормежку, повышая цену на услугу.
— Рыба, — повторила она. — Это которая плавает в воде?
— Да.
— И мы её едим?
— Да. — ответил он, чувствуя себя родителем неугомонной пятилетней девочки-почемучки. Она помолчала.
— Странно. Есть то, что плавает в воде. Почему бы не оставить ее в покое?
Лео хмыкнул.
— Мы много чего едим. Коров, которые ходят по земле. Кур, которые бегают. Свиней. Овощи, которые растут. Хлеб, который делают из зерна.
— А зерно откуда?
— Растёт в поле.
— А поле откуда?
— Его… делают. Вспахивают землю, сажают семена.
— А семена откуда?
Лео рассмеялся. Впервые за долгое время — искренне, от души.
— Ты как ребёнок. Откуда, откуда… Семена из прошлогоднего урожая. Круговорот.
— Круговорот, — повторила она, словно пробуя слово на вкус. — Мне нравится это слово.
Она улыбнулась. Легко, открыто, без той снисходительности, которая всегда была в улыбках прежней Беатриче. И Лео вдруг поймал себя на мысли, что ему нравится эта новая версия. Нравится её любопытство, её простые вопросы, её способность радоваться новым словам.
Это было неправильно — радоваться тому, что человек потерял память. Но он ничего не мог с собой поделать.
— Круговорот вещей в природе. — пояснил он: — это ну как… как магия. — он протягивает руку и раскрывает ладонь, посылая энергию по каналам и зажигая огонек над ней: — Огонь — основа боевой магии на всем континенте. Но Вода гасит огонь. Земля — поглощает Воду, а Воздух развеивает Землю.
— Красиво. — говорит Беатриче, глядя на пляшущий огонек в его руке, потом протягивает свою руку и без усилий — вызывает такой же огонек над своей ладонью. Лео приподнимает бровь. Он всегда знал, что Беатриче — одаренная, как минимум она умеет усиливать свое тело, усиливать и ускорять, ее ножи всегда летят в цель, она видит в полной темноте… можно перечислять еще долго. Но то, что она умеет обращаться к магии Огня — он не знал. Она скрывала это, ну конечно же. Умная Беатриче, хитрая Беатриче, старая, добрая Беатриче… умеешь считать до десяти — остановись на семи.
Эта Беатриче — не такая. Она как ребенок, познающий мир… как такая выживет в Тарге, Городе-Перекрестке? Прежняя была жесткой и отчаянной, она знала, что мир вокруг только и ждет шанса чтобы обмануть, соврать и ударить в спину и она била первой. Прежняя не чуралась вырезать глаза у павших врагов и мочиться в пустые глазницы. Прежняя Беатриче не пропала бы даже в аду, а через пару месяцев, пожалуй, стала бы там королевой. Но нынешняя… Лео прогнал незнакомое чувство, которое появилось в груди.
Он довезет ее до Тарга и передаст ее брату Лоренцо с рук на руки. И все. Он ей не брат и не жених. Она сама сказала, что их ничего не связывает… да и потом — это он некромант и это его в розыск Святая Инквизиция объявит. Она же просто без сознания валялась… про нее точно не будут желтые розыскные листы печатать. Он не знает, как именно работает следственная машина Святой Инквизиции, но он не раз видел эти самые желтые листочки на досках объявлений в тавернах и площадях. Чтобы заслужить такой вот листок — нужно быть отчасти знаменитым, не про каждого колдуна Святой Престол в Альберрио желтый листок розыска выпускает. Кроме того, такой листок означает еще и награду за поимку или предоставление доказательства смерти… но в основном за поимку.
Так что он и сам не уверен, объявят его в розыск или нет, все еще может обойтись. Вот прямо других дел у Конклава Инквизиции нет, кроме как его в розыск объявлять. Местное отделение Инквизиции в столице — может отдельно его в розыск подать, но без желтых листков, просто с описанием внешности и имени.
— Очень красиво. — говорит девушка, играя с огоньком на своей ладони: — а откуда берется магия?
— Магистр Элеонора учила меня что магия рассеяна в воздухе повсюду и что источником для нее служат Башни. Те самые что всегда видны на горизонте в ясную погоду. — говорит Лео: — вот поэтому в море магия всегда слабее. А в океане говорят есть места, где она исчезает вовсе. Это называют морской слабостью магов.
— А кто построил Башни?
— Хотел бы я знать. — вздыхает Лео, вспоминая «преподобного отца», который считал, что Башни построили некие Древние, которые ушли в другие миры и теперь только ждут пока кто-то не пошлет им сигнал что этот мир снова безопасен и можно возвращаться. Однако постулаты Церкви гласили что Башни создал Архангел, который пришел на землю, чтобы защитить людей от демонов. Ученые же считали, что Башни — это природное явление, что-то вроде водопада или скалы. Магистр Элеонора полагала что Башни — это артефакты давно умершей цивилизации.
— Я тоже хотела бы знать. — с неподдельной детской наивностью сказала Беатриче.
— Многие знания — многие печали. — цитирует Лео одну из заумных мыслей что прочел в библиотеке Академии: — имей в виду.
— Хорошо. — кивает девушка: — буду иметь в виду. Буду печальная и умная. Но пока я веселая и ничего не понимающая.
— Я бы на твоем месте такой и оставался. — невольно улыбается Лео: — спать не хочешь? Сойдем на берег, времени поспать будет мало. У нас куча дел.
— Каких дел?
— Дай-ка подумать. Надо будет тебя к брату пристроить. Уверен Лоренцо себе места не находит… понятно, что это ты его пырнула, но за дело же!
— Это я его пырнула? А зачем?
— Эээ… ну ты не сильно-то распространялась. Сказала, что «так ему и надо» и «пускай не лезет», а больше я ничего не знаю. — признается Лео: — кроме того вы с ним вечно на ножах… хотя с кем ты не на ножах? Но он твой брат, так что все нормально.
— Видимо прежняя я не такая уж и приятная в общении… — говорит Беатриче: — получается я ударила ножом своего брата просто так?
— Уверен что не просто так. — Лео пытается защитить прежнюю Беа: — ты просто так никогда на людей не кидалась. Всегда повод был нужен… то есть не повод, а причина. Вон, была одна девушка из Змеев, Беллой зовут, так ты ее не тронула, хотя она тебя раздражала.
— А… чем она меня раздражала? — задает вопрос нынешняя Беатриче и Лео теряется. Чем ее Белла раздражала? Наверное тем, что она была вся в татуировках Змеев с ног до головы? Тем, что завела их в засаду Инквизиции? Или тем, что была молодая и красивая?
— Она нас обманула. — говорит Лео: — завела в засаду, и мы чуть не померли все там. Хотя… — он вспоминает как все было: — сперва ты хотела ее убить, а она — убежала в темноту и сама попалась… наверное она раздражала тебя потому что была неуклюжей.
— О. — нынешняя Беатриче моргает и смотрит вверх, на появляющиеся в небе звезды: — так я все-таки была довольно неприятной особой. И… почему же я тогдашняя не убила эту Беллу?
— Я тебя удержал за руку. — признается Лео.
— О. — повторяет нынешняя Беатриче: — вот как.
— И ты не была… неприятной особой. Возможно, для кого-то. Но Альвизе тебя обожал… да и мне ты тоже нравилась. — говорит Лео.
— Расскажи об этом больше. Какая я была. — просит его нынешняя Беатриче и он прислоняется к деревянному борту, навалившись на него грудью и смотрит вверх, туда, где на темнеющем небе начинают появляться первые звезды.
— Ты удивительная девушка. — говорит он наконец: — когда я в первый раз тебя встретил ты хотела вырезать у меня глаз… и если бы Альвизе тебя не удержал, то скорее всего меня сейчас звали бы Одноглазым Лео…
Глава 2
Тарг встретил их дождём. Мелким, противным, тем самым осенним дождём, который не льёт, а висит в воздухе серой взвесью, пропитывая одежду насквозь за считанные минуты. Лео стоял на пирсе, подставив лицо каплям, и улыбался как идиот.
Дом. Он наконец в том месте, которое стало ему родным. Тарг, Город-Перекресток, гниющая язва на теле побережья, переполненный жуликами, контрабандистами, разбойниками и шлюхами, аристократами, наемниками и моряками и прочей человеческой шелухой.
Запах порта — гниющие водоросли, смола, рыба, дым из таверн — казался ему сейчас лучшим ароматом в мире. После раскалённого воздуха Пустошей, после бесконечной синевы моря, после недели на качающейся палубе «Святой Агаты» — этот запах означал что он наконец дома. Знакомые улицы, знакомые правила, знакомые тени. И твердая земля под ногами вместо качающейся и скользкой палубы.
— Ты чего застыл? — голос Беатриче вырвал его из задумчивости. Она стояла рядом, накинув капюшон плаща, и смотрела на него, слегка приподняв верхнюю губу: — мокнуть нравится? Шевели копытами, Штилл.
Лео хмыкнул. За неделю плавания она изменилась. Видимо к ней стали возвращаться воспоминания, целители говорили, что такое возможно. Появились знакомые интонации, знакомые жесты. Манера чуть наклонять голову, когда она была чем-то недовольна. Привычка нехорошо прищуриваться, глядя на собеседника, будто примериваясь куда ему ножик всадить.
Он помогал ей, рассказывал ей о прежней Беатриче каждый вечер. О том, как она дралась, как разговаривала, как смеялась. О случае с работорговцами в Нижнем городе, когда она одна разобралась с четверкой телохранителей Толстого Свена, старый Змей Чинатра потом ее по всему городу искал и успокоился только когда ему объяснили, что Свен первым начал. О монастырском деле, о ее брате Лоренцо Костоломе и о том, что ее прозвали «Ослепительной» Беатриче за ее манеру глаза павшим вырезать. О том, что до сих пор не знает, что она с этими глазами делает. О её привычке смотреть людям прямо в глаза, не отводя взгляда, пока они не отворачивались первыми.
И она понемногу — вспоминала. Или… делала вид что вспоминала? Буквально на второй день плаванья она изменилась. Начала двигаться как прежде, легко, без шума, привыкла к новым ножам, снова стала видеть в кромешной темноте, одним словом — снова начала вести себя как та самая Беатриче Гримани, про которую в узких переулках Тарга ходили нехорошие истории.
Лео радовался, что она становится прежней, переживал что пришлось оставить тело Альвизе, однако отличить его тело от других не было абсолютно никакой возможности, некоторые и вовсе опознать никак нельзя. Он попробовал поискать, прошелся по Чаше, но куда там… объединение в тварей по кусочкам обезображивает людей, а после битвы, после огненных заклинаний Преподобной Матери и жаркого солнца — там порой не отличить, где одно тело заканчивается, а другое начинается. Да и сил у него почти не осталось, а уносить ноги нужно было как можно быстрей.
— Чего хмыкаешь? — ворчит девушка, вскидывая дорожный мешок на плечо: — отвратительное дельце вышло. Чертов Альвизе, уговорил меня с тобой связаться. Все, я пойду напьюсь и морду кому-нибудь набью.
— Тебя проводить? Или… ты вспомнила? — задает вопрос Лео. Вопрос не праздный, в начале пути ее пришлось буквально всему учить, но память кажется к ней возвращалась. По крайней мере ведет она себя так же, как и раньше.
— Отвали, Штилл. — отмахивается она: — уж в Тарге я не пропаду. И, кстати — гони денежки.
— Какие еще денежки?
— Какие, какие… такие что тебе Сестры дали. Что в бою добыто, то поровну делится. — она протягивает ладонь: — сколько там? Семьдесят пять золотых.
— Да… я на одежду и оружие потратился же! И… места на судне выкупил. И капитану отступные заплатил, за того морячка которого ты порезала!
— Твои проблемы, Штилл. — она встряхивает пышной гривой волос: — давай, не жмоться, думаешь если я память потеряла, то можно на деньги нагреть? Хрен с тобой, давай пятьдесят золотых, вычти затраты.
— Ну… ох. — он достает кожаный кошелек. С одной стороны, она конечно же права, все в бою добытое — делится поровну. Однако Сестра Бенедикта подарила деньги ему — на побег. Является ли это взятым с бою? Видимо да, она же не свой кошелек ему отдала, а Северина. Значит с бою взято. Но он так на эту сотню рассчитывал, ему еще корень мандрагоры нужно купить чтобы Алисию поднять, а потом нужно бежать из города… а для этого тоже деньги нужны. Потому он и соблазнился предложением Альвизе — чтобы денег заработать. Для Алисии.
Он отсчитывает монеты и передает кошелек Беатриче. Про себя думает, что она точно в себя начала приходить, раз про деньги вспомнила.
— Может я все-таки тебя провожу? Хотя бы до Лоренцо? — спрашивает он у нее. Она бросает на него короткий взгляд. Он тут же вспоминает как на третий день она располосовала лицо моряка, который решил было к ней подкатить, обманутый ее тихим и потерянным видом в первые два дня. Хорошо, что Лео успел на крик и оттащил ее от незадачливого ухажера прежде, чем она ему глаз вырезала. Но шрам у бедняги останется знатный — через все лицо, аж щека отвалилась…
— Свали в туман, Штилл. — она вскидывает мешок на плечо: — ладно, бывай. Увидимся еще… — она поворачивается и исчезает среди суеты портового люда
Он смотрит ей вслед со странным чувством незавершенности в груди. Потом вскидывает свой мешок и идет домой.
Вывеска «Королевской Жабы» скрипнула на ветру, когда Лео подтолкнул дверь плечом. Внутри было тепло и пахло так, как должно пахнуть дому: кислым пивом, жареным луком, говяжьим бульоном и чуть-чуть — мокрой шерстью. За стойкой, раскрасневшись и потея, метался Себастьян — широкий в кости, в заплетающемся переднике, с повязанной поверх макушки тряпкой.
— Мои глаза меня не обманывают⁈ — проревел он, увидев Лео. — Живой!— И уже через два шага сомкнул его в медвежьих объятиях, хрустнула спина. — Сынок, ты где пропадал, негодяй? Я тут без тебя околел! Кто у меня мясо режет? Кто рагу поставит? Кто морды бьёт? Я? Я уже не тот! И уроды всякие начали борзеть как тебя не стало! Я ж тебя как родного люблю, Леонардо! Ты мне как сын которого у меня нет, я бы за тебя даже дочку свою выдал, да только они у меня обе уже пристроены, сам знаешь… ну так что? За стойку выйдешь? А то у меня спина разболелась, страсть как!
— Хватит меня обнимать, старый хрен, — сказал Лео: — если я тебе как родной, то мог бы аренду срезать. Хотя бы на серебрушку.
— Как ты такое можешь говорить, сынок⁈ — искренне возмущается хозяин таверны: — да я и так комнату тебе себе в убыток сдаю! От души отрываю! У меня, между прочим, еще может дочка родиться, а я и так все на приданное отдал, двух дочек замуж выдать в этом проклятущем городе, кошмар! Я — старый, бедный и большой, Леонард, как тебе не стыдно! Вообще-то я подумывал как раз поднять аренду на два серебряных… для всех! Но для тебя — она останется прежней! Итого… я сделал тебе скидку на аренду, и ты все ещё должен мне один серебряный!
— Напоминаю, что я тебе в тот первый раз жизнь спас. — Лео оглядывается по сторонам: — а мои как тут? Тави, Нокс?
— Да что с ними сделается? — расплывается в улыбке толстяк: — я ж за ними смотрел! Берег! С кого другого денег бы взял, но ты мне как родной сыночек!
— Которого у тебя нет, угу. Он бы с таким отцом удавился в колыбели. Хотя нет, не удавился бы… ведь у него денег не было бы чтобы у тебя веревку купить. Нокс? А вот ты где! — услышав своё имя, на стойку запрыгнул здоровенный черный кот и вытянулся, выгнув спину. Глаза — два тёмных угля. Нокс смерил Лео взглядом, принюхался и ткнулся носом в его ладонь, урча негромко, как работающий мех в кузнице.
— Привет, старый ты паршивец, — сказал Лео и почесал его за ухом. — Я тоже рад.
Тави появилась из дверного проёма на кухню бесшумно, как тень. На ней был тот же передник, волосы заплетены в простую косу. Она остановилась в проходе, посмотрела на Лео — взглядом, в котором не было ни радости, ни удивления, — и кивнула. Потом вернулась к своей работе, будто ничего не случилось.
— Я ее порой побаиваюсь. — Себастьян понизил голос: — тебя не было, там два морячка повздорили и с ножами друг на друга накинулись, так она прямо между ними встала, молча. Ты ей скажи, чтобы так не делала, оно понятно, порядок в зале должен быть, но ведь так и зарезать могут не за понюшку табака. Странная она у тебя. Продал бы ты ее на Верхнем, может кому приглянется. А себе нормальную девку найди, хочешь я у своей старухи поспрашиваю? Она всех девиц на выданье в округе знает, а ты парень видный, мигом тебе пару найдем. Да с приданным. — он зажмуривается: — с хорошим приданным! Хочешь, шафером на свадьбе буду? Нет? И что насчет серебряного? Аренда на два повысилась, но с тебя один… скидка.
— Какого к черту серебряного⁈ Я тебе жизнь спас, старый ты хрен! — не выдерживает Лео: — в самый первый раз или память отшибло⁈
— Да разве ж то жизнь? — пожимает плечами трактирщик: — налоги опять подняли, мой любимый помощник уехал на три дня, а вернулся только через месяц, хорошего вина не найти нынче, да еще и вербовщики повадились наших таскать, ну и публика в зале — сплошная шелупонь! Закажут себе кувшин мозельского кислого и сидят с ним весь вечер! Разве ж то жизнь? Иди, мешок свой поставь и спускайся вниз, пропусти пару стаканчиков эля и на кухню становись… а то я нанял паренька с Нижнего, такого, патлатого, а ему уже дважды тут хотели морду бить за его готовку.
— Вот видишь, старый ты хрен. Я привлекаю людей в твой Триадой забытый угол своей стряпней. — говорит Лео: — слышишь? Никакого серебра. Я — отличный кухарь.
— Честно говоря, готовишь ты так себе. — говорит Себастьян: — но все знают, что с тобой лучше не связываться. Кто бы тебе попытался морду набить, дураков у нас нет. Так что ты нос не сильно задирай, отличный кухарь. Кстати, пока тебя не было тут заходил один тип, спрашивал. Весь в черной коже, прости господи, и со шрамом через морду, вот так… — хозяин показывает пальцем на своем лице.
— Кто такой? — напрягается Лео.
— Холера его знает. То ли Муссон, то ли Мессир…
— Мессер!
— Или так. В общем ты же знаешь, мы тут никого не выдаем. Так и ушел, несолоно хлебавши. С вербовщиками кружку с королевским талером выпил и ушел.
— С королевским талером? Мессер в армию завербовался? А… к кому? К герцогу нашему или…
— Не. В тот вечер от Арнульфа люди были. У них очередь. Вон, оставили листок свой… — Себастьян кивает на доску объявлений у двери. Лео оборачивается. Знакомые бумажки: «Сниму угол», «Куплю сало», «Разыскивается жеребец вороной масти» и конечно же «Требуются мужчины и маги любого пола для найма в армию Короля» Жёлтых листков с печатью Святой Инквизиции — нет. Пока.
К вечеру дождь усилился, зал загудел, как улей. Лео успел и у плиты, и за стойкой, и дважды вывел «сопливых» на улицу — вежливо, но понятно. Нокс глядел на это с самого верха стойки с бутылками, время от времени встряхивая хвостом. Несмотря ни на что Лео чувствовал себя увереннее и спокойней, когда черный кот был рядом.
Когда люд схлынул и остались те, кто ночует тут всегда, Лео поднялся наверх. Комнатка встретила привычной сыростью. Он проверил: доска под подоконником на месте, приметная щепка в щели между досок не тронута. Тайник цел.
Тави сидела на своей кровати, сложив руки на коленях. Повернула голову, когда он вошёл.
— Я вернулся, — сказал он. — На пару дней всё будет, как прежде. Ешь вовремя. Пей. Спи. Если кто спросит — меня нет. Поняла?
Она кивнула. Лео поставил на стол кувшин с водой, хлеб, нож, привычным жестом поправил занавеску. Нокс устроился на шкафу, свесив лапу и почти закрыв глаза. Немного подумав Лео снова повернулся к Тави.
— Может быть нас всех поймают Инквизиторы. — говорит он: — и сожгут на костре.
— Это… было бы замечательно. — тихо говорит Тави и ее глаза неожиданно блеснули живым светом. Лео усмехнулся и покачал головой.
— Надо было тебя с собой взять. — сказал он: — там было столько возможностей умереть.
— В следующий раз обязательно возьмите меня с собой мастер Штилл. — наклоняет голову Тави: — а то тут…
— Слышал, что тебе чуть не повезло во время пьяной драки между матросами… тебя чуть ножом не ударили?
— Если бы. Убрали ножи, как только я вмешалась. Трусы.
— Понятно. — вздохнул Лео: — ладно, давай спать ложиться. Завтра надо все долги собрать и закупиться на дорогу… мы покидаем Тарг.
— Да. — отвечает Тави. Просто «Да» и все. Ни вопросов, ни удивления. Конечно и покойный ныне Альвизе и Себастьян правы — она обуза. Однако и просто продать ее на Верхнем он не мог… и оставить саму по себе тоже. Он знал что будет если он ее оставит — она просто сядет вот так в уголочек, подопрет стенку и будет так сидеть, пока не помрет от истощения. Ее вера запрещает самоубийство, но и жить она тоже не хочет. Если есть еда рядом — то поест, отказываться от еды нельзя, это волевой акт. Однако если никто не предлагает и ни еды ни воды рядом нету… то Тави помрет. И… в общем-то какое ему дело, это раньше его такое коробило, но будучи в Тарге он повидал всякого. Раньше он считал, что нельзя давать человеку опустить руки и что рано или поздно она почувствует вкус жизни и много еще правильных вещей. Но сейчас он начал понимать, что у каждого человека есть по крайней мере одно право — самому принимать такие решения. В конце концов мир не изменится от того, что одна девушка-ашкенка умрет.
И да, в его положении служанка ему бы очень пригодилась, служанка или рабыня. У него не так много денег, все что он зарабатывает он тут же спускает на дорогие алхимические ингредиенты для Алисии, для ее воскрешения. В таком положении иметь помощницу в быту — очень полезно. Но это только в том случае, если помощница — нормальная. Тави же к такой категории не относилась и спокойно могла стать в самом опасном месте во время заварушки в таверне, втайне мечтая, чтобы ее ножом пырнули в живот.
Она со мной ненадолго, подумал Лео, год она еще как-то протянула, но больше… особенно если сейчас уехать придется. Рано или поздно она найдет свою смерть, дороги небезопасны. Достаточно вспомнить как она себя вела во время нападения «Тигров» — ничего не делала. С другой стороны, может это ее тогда и спасло, начала бы она кричать или пытаться отбиться — вполне вероятно, что не выжила бы. С другой стороны, с тех пор она поняла, что просто стоять во время опасных моментов недостаточно, теперь она идет навстречу опасности, встала между двумя пьяными матросами во время поножовщины. И несмотря ни на что — не получила ни царапинки. Поистине, Триада любит иронизировать над своими детьми. Хочешь смерти? А вот хрен тебе, Таврида, страдай…
В дверь тихо постучали. Два коротких, пауза, один — так стучали свои. Лео автоматически дотронулся до ножа и открыл.
На пороге стояла Беатриче. Плащ мокрый, капюшон откинут, волосы прилипли к вискам.
— Замёрзнешь, — сказал Лео, прежде чем успел спросить «что случилось». Снял с крючка сухой плащ, накинул ей на плечи. Она чуть дрогнула — словно вспомнила, что должна дрожать.
— Лоренцо, сука, странный стал, — сказала она, проходя внутрь, как у себя дома. — Смотрит так, будто видел меня первый раз. Избегает. Уходит в кухню, когда захожу в комнату. Спроси — говорит, устал. Я не люблю, когда от меня бегают.
Нокс, до этого дремавший, поднял голову. Его шерсть встала дыбом. Он не зашипел — звук был ниже, глухой, как скрежет камня о камень. Кот сложил уши и пристально уставился на Беатриче.
— Нокс, — сказал Лео. — Тихо. Свои. Ты что, Беатриче не узнаешь?
Кот не отвёл взгляд, он смотрел прямо на девушку.
— Он всегда на меня шипел. — говорит она: — впрочем я его тоже не очень-то люблю. Мне собаки нравятся. Так что, Штилл, приютишь одинокую и усталую девушку или выгонишь меня на улицу, чтобы я мерзла в подворотне?
— У тебя пятьдесят золотых в кармане. Снять комнату с кроватью и завтраком в хорошем месте две серебряных стоит. Если ты, конечно, не во дворце собралась остановиться. Ну так и у меня тут не дворец. — говорит Лео: — у нас тут тесно.
Беатриче прошла к столу, уселась на край, посмотрела на Тави. Та подняла взгляд, встретилась с ней глазами на секунду, опустила.
— Твоя нежить все такая же, — констатировала Беатриче: — теперь я поняла. Она же на самом деле нежить, да? Не просто девушка без своего мнения и характера, а нежить. Ты — разграбил могилу и поднял себе мертвечиху чтобы трахать ее. Вот почему у тебя все время занято и вот почему у тебя девушки нет.
— Ты дура. — говорит Лео: — Тави — живая. Она, конечно, постоянно хочет помереть, но пока живая. Когда она помрет я ее поднимать точно не буду, она и при жизни от жизни уставшая. Если я ее подниму она меня съест, пожалуй.
— Да? — она перевела взгляд на него: — а мне показалось что ты из таких, Штилл. Из тех, что могли бы мертвецов трахать. А чего? Послушные твоей воле, ничего не просят, не надо ухаживать, взял за волосы и вперед. — она достала свой нож и ловко провернув его между пальцами — начала чистить ногти на левой руке кончиком острия. Лео промолчал, хотя ему хотелось сказать. Много чего хотелось сказать.
— Да расслабься ты, я пошутила. — поднимает она глаза от своих ногтей: — просто для меня то, что ты оказывается некромант — как обухом по голове. Нет, это все как обухом по голове, я на несколько дней даже память потеряла, но это… — она покачала головой: — некромант… так вот как ты в тот раз в монастыре всех «Тигров» убил, а я-то гадала. Ты же не такой быстрый как я, думала я… если бы Альвизе знал…
— Я собираюсь и уезжаю из города. — говорит Лео: — не переживай, на тебе это не отразится. Инквизиция вряд ли тебя искать будет, ты ни о чем и не знала.
— Рыцарь-некромант. Как романтично. — кривая усмешка скользит по лицу Беатриче и нож мелькает в воздухе серебряной рыбкой. С глухим стуком вонзается в деревянную балку над головой у Лео и он слышит, как трепещет лезвие, все еще вибрируя от силы удара.
— Ты в самом деле думаешь, что мне нужна защита, идальго Штилл? — она подается вперед и оказывается совсем близко.
— … ты ведешь себя странно. — говорит он, вдыхая сладкий аромат ее волос. Она поворачивает голову к сидящей на своей кровати Тави.
— Эй, нежить, — окликает она ее и бросает в ее сторону небольшой предмет: — это ключ от номера напротив. Я выкупила его на недельку. Там есть кровать, теплое одеяло и все прочее. Исчезни, у меня разговор с твоим хозяином. Кажется я вспомнила что-то важное…
Он лежал и смотрел в потолок. На душе было гадко. Все это время он обманывал себя сам, никто в этом не виноват. Но от этого легче не стало. Никак.
Он сел в кровати, подтянул к себе ноги, повернулся. Беатриче спала. Он повернул голову, посмотрел на кожаную перевязь с метательными ножами, что она повесила на спинку стула. Ножи были такими же как прежде — она избавилась от тех, что купил он и достала такие же, как и носила прежде. И эта деталь, наверное, должна была его радовать, но… не радует.
Беатриче вела себя по-другому. Потеря памяти? Да, это многое объясняет. Но не все.
— Ты чего вскочил? — девушка в его кровати зевает и потягивается, переворачивается на другой бок и открывает один глаз, изучая его: — спи, рано еще.
— Знаешь, если бы ты так не старалась быть похожей — я бы ничего и не заподозрил. — сказал он: — кто ты такая?
— Чего? — она поднимает голову и сдувает с лица спутанные волосы: — ты о чем, Штилл?
— Кто ты такая? — повторяет он: — то что ты не Беатриче Гримани я уже понял. И я знаю где сейчас настоящая Беатриче. Наверняка осталась в Стеклянной Пустоши вместе с Альвизе. Получается, что выжил только я. — он качает головой: — сперва я хотел прирезать тебя во сне, но потом мне все же стало любопытно. Кто ты такая и чего тебе от меня нужно? Ты — из Древних? То, что призвал старик Северин и вселил в тело Гримани?
— О чем ты говоришь⁈ — девушка садится на кровати и трет лицо ладонями: — с ума сошел, придурок? Я — это я, а ты — идиот. Сам же знаешь, что у меня была потеря памяти, а теперь она понемногу возвращается и…
— К черту память. — тихо говорит Лео: — к черту память. Твое тело. Тебя продали на Верхнем рынке, у тебя была татуировка, синий цветок лилии, едва заметный, вот тут, под мышкой.
— Знаешь, я не собираюсь сидеть тут и оправдываться. — выпрямляет спину девушка: — ты понапридумывал себе черте-что… мало ли как магия на человека влияет! Этот цветок мог и выцвести под магией Северина. Или еще что. И… потом, когда ты меня разглядеть успел под мышками? Вчера вечером? Ну так вчера тут темно было, экономишь на свечах… давай сейчас посмотрим… — она задирает левую руку и пытается заглянуть себе под мышку: — не вижу. Посмотри ты.
— Погоди. — он чуть привстает и наклоняется вперед. На бледной коже, чуть ниже подмышечной впадины виднеется небольшой синий цветок. Татуировка лилии. Он смотрит на нее, смотрит долго.
— Ну так что там? Есть, нет? — наконец подает голос девушка: — я сама не вижу. Но такие вот мелкие значки, они же в сумерках не видны толком и…
— Есть. — отвечает он, выпрямляясь: — извини я в самом деле чего-то перенервничал, на тебя набросился с обвинениями. Ты же просто память потеряла… а татуировку я и правда не заметил вчера.
— Серьезно? Там есть татуировка? Я сама не вижу. Ну да ладно, есть и есть. — девушка опускает руку: — но что с тобой такое творится, Лео? Ты как будто сам не свой.
— Устал, наверное, — отмахивается он: — ты уж извини дурака. Давай собираться, что ли? День будет долгий.
Он откинул одеяло и сел на край кровати, спиной к ней. Потянулся за рубахой, что висела на спинке стула. Ткань была холодной, чуть влажной от ночной сырости. Он натянул её через голову, расправил на плечах.
За спиной зашуршало. Она тоже встала. Скрипнули доски пола под босыми ногами — два шага к окну, потом обратно к стулу, где лежала её одежда.
Лео взял штаны с пола. Встряхнул, проверяя карманы — привычка. Натянул, затянул шнурок на поясе. Нащупал ногой сапог, подтянул к себе.
Она одевалась молча. Он слышал шелест ткани — рубаха. Потом возню с завязками — штаны. Тихий щелчок пряжки — пояс. Всё правильно, всё в нужном порядке. Так одевалась настоящая Беатриче.
Лео натянул левый сапог. Притопнул. Потянулся за правым.
Краем глаза он видел, как она стоит у окна, спиной к нему. Утренний свет падал на её волосы — спутанные после ночи, золотистые на кончиках. Она подняла руки, собрала их в хвост, перехватила кожаным шнурком. Движение было плавным, отработанным. Так завязывают волосы люди, которые делали это тысячу раз.
Он натянул правый сапог. Притопнул. Встал. Потянулся к столу за ножом.
Она повернулась в тот же момент. Их взгляды встретились — на секунду, не дольше. Она чуть улыбнулась, уголком рта. Он кивнул.
Она подошла к стулу, взяла перевязь с метательными ножами. Накинула через плечо, привычным жестом поправила, чтобы рукояти легли правильно — под нужным углом, в нужном месте. Потом наклонилась, подобрала с пола свой пояс с коротким клинком. Застегнула.
Лео убрал нож в ножны на поясе. Проверил — легко ли выходит. Легко. Накинул куртку, застегнул три нижние пуговицы, верхние оставил.
Она надела свою куртку — ту самую, в которой пришла вчера. Кожа уже просохла за ночь, но ещё хранила слабый запах дождя. Или ему показалось.
— Готова? — спросил он.
— Почти. — она обернулась, оглядывая комнату. Её взгляд скользнул по кровати со смятыми простынями, по столу с пустым кувшином, по шкафу в углу, где сидел Нокс.
Кот смотрел на неё. Не шипел, не ворчал. Просто смотрел, не мигая, жёлтыми глазами.
Она отвернулась первой.
— Готова. — сказала она. — Идём.
Он открыл дверь, пропустил её вперёд. Она прошла мимо, задев его плечом — легко, случайно. Или не случайно.
Доски коридора скрипнули под её шагами. Под его — тоже, но чуть иначе, глуше. Она шла впереди, он — на полшага позади. К лестнице, вниз, к запаху овсянки и ворчанию Себастьяна.
— Давай пройдемся, я хочу кое-что тебе показать. — сказал он ей в спину.
— Давай, — откликается она. Внизу в зале с ними здоровается Себастьян, который хватает Лео за рукав и оттаскивает в сторону, вежливо кивнув Беатриче. Девушка кивает в ответ и говорит, что подождет снаружи. Хозяин «Королевской Жабы» смотрит ей вслед, потом поворачивается к Лео и на короткий миг сам становится похожим на вывеску собственного заведения — глаза выпучены, кожа бледная, едва не зеленая.
— Леонардо, мой мальчик. — говорит он, все еще держа его за рукав: — ты чего удумал⁈ Я понимаю все, ты одинокий, а эта твоя Тави как не живая ходит и в постели наверняка такая же, но связаться с этой Гримани⁈ У нее же по мужику в каждом кабаке!
— Значит и в этом теперь будет. — неуклюже шутит Лео.
— Леонардо, что ты такое говоришь! — всплескивает руками Себастьян: — а ты знаешь, что она с теми, кто ей надоел делает⁈
— А это точно слухи. — говорит Лео: — люди вечно все преувеличивают, и не надо про Маттео, Маттео сам напросился, и она с ним не спала. И вообще я занят сейчас, Себастьян, отцепись уже.
— Ой-ой, ничего ты не понимаешь, мальчик мой… — горестно качает головой Себастьян: — съест она тебя, съест, прожует, только косточки на зубах хрустнул и выплюнет. Клянусь Пресвятой Триадой, ты хороший мальчик, была бы у меня еще одна дочка на выданье, я бы за тебя сосватал, пусть про тебя и говорят на улицах что ты головорез, но я же вижу, что у тебя сердце доброе.
— Прямо уж доброе? — поднял бровь Лео.
— Еще какое, — расплывается в улыбке Себастьян: — я точно знаю. Слушай, я чего тебя остановил… ну помимо того, что о твоих делах сердечных беспокоюсь. Кстати! — он поднимает вверх толстый палец: — у семьи Молинари, что сразу за городом живет — дочка на выданье. Красавица, глаз не отвести, глупенькая что просто прелесть. Сам бы женился. Правда уже с сыном… но это потому, что глупенькая как раз. А что? Зачем тебе умная? От умных женщин одна головная боль, вот как от моей… послушай старика, мальчик и выбери себе глупенькую и красивую. Приданного там маловато, мельница и дом, но зато ты сразу член семьи Молинари! Знакомства и все такое…
— Мне идти пора. — говорит Лео, глядя на дверь, за которой скрылась Беатриче.
— Ладно, ладно. Хорошо. Не хочешь — не надо. — покладисто поднимает ладони вверх Себастьян: — не буду тебя упрашивать. Вот только если она и правда такая глупенькая, то кто-то обязательно это заметит, заметит и уведет ее первым! Давай смотрины организуем? А у них там за городом места такие что зятек, который за себя постоять может, да семью защитить — в самый раз будет.
Лео смотрит на Себастьяна. Прямо сейчас его волнует Беатриче, его волнует возможный розыск со стороны Святой Инквизиции, его волнует то, что ему Али Алхимик денег должен, а ему из города бежать нужно. И несмотря на это он все равно удивляется пронырливости Себастьяна. Вот если бы Тави такой была — цены ей не было бы! Но нет, она бледная немочь и жить не хочет. Себастьяну уже шестой десяток идет, а он живет и жизни радуется, еще и проворачивает схемы чтобы его женить на какой-то девушке из деревни у которой уже сын есть — чтобы семье позора не было, и чтобы у них на мельнице там сразу и батрак появился и охранник и все на свете. Бесплатно, потому что мельницу и дом он все равно продать не сможет, будет там работать пока отец с матерью не помрут… а там уже поздно будет.
— Иногда ты меня удивляешь. — говорит Лео: — ладно, я пошел. Вернусь к вечеру. И… скорее всего съеду скоро, имей в виду. Можешь пока меня рассчитать.
— Что? Но… погоди, Леонардо! Мой мальчик! Ты что обиделся? Да не буду я тебя сватать, чума им всем на головы! — всплескивает руками хозяин таверны, но Лео уже выходит за дверь.
На улице его ждет Беатриче, прислонившаяся к стене, увидев его она выпрямляется.
— Чего он хотел? — спрашивает она и прокручивает среди пальцев свой нож.
— Сватал меня. — честно отвечает Лео: — за какую-то девушку уже с ребёнком и мельницей. Всегда хотел быть мельником.
— Правда, что ли? — удивленно смотрит она на него.
— Угу. А чего? Я ж сын плотника, а не виконт как Альвизе, да будет ему земля пухом. — отвечает Лео: — мельник это тебе не плотник. Это постоянный кусок своего хлеба. Крепкий заработок, сытный стол, дети одеты-обуты, только налоги плати в казну и все.
— Леонард Штилл — мельник. — говорит Беатриче, шагая рядом: — с ума сойти. Самый настоящий мельник. В муке, белый весь, достает кошелечек, а в нем даже деньги белые от муки. И девушки что с тобой целоваться будут — поседеют от муки. Куда мы идем?
— На кладбище. — отвечает он.
Они шли через Нижний город, мимо знакомых переулков с их вечной грязью и запахом помоев. Утренний Тарг просыпался медленно, нехотя — торговки раскладывали товар на лотках, мальчишки-подмастерья тащили корзины с хлебом, где-то орал осёл, не желая тянуть телегу.
Лео вёл её короткой дорогой, через Соляной ряд, где воздух был густым от запаха рыбы и морской соли. Потом свернул на Медную улицу — здесь уже было почище, булыжники мостовой лежали ровнее, а дома стояли в два этажа, с настоящими стеклянными окнами, не затянутыми бычьим пузырём.
Беатриче шла рядом, молча. Иногда оглядывалась, словно узнавая места. Или, делая вид, что узнаёт.
За Медной улицей начинался подъём — дорога шла в гору, к Среднему городу. Здесь дома становились выше, а люди — чище. Лавочники в белых передниках, служанки с корзинами, стражники в начищенных нагрудниках. Никто не обращал на них внимания — двое в дорожной одежде, с оружием на поясах. Обычное дело для Тарга.
Они миновали площадь Трёх Фонтанов — один фонтан давно не работал, второй плевался ржавой водой, третий облюбовали голуби. Свернули на улицу Ткачей, потом на Кожевенную, потом через арку старых ворот — туда, где Средний город переходил в Верхний.
Здесь уже пахло по-другому. Не рыбой, не потом, не гнилью каналов. Здесь пахло деньгами — свежей выпечкой из дорогих пекарен, духами, цветами из садов за высокими стенами. Мостовая была выложена светлым камнем, а на углах стояли фонари с масляными лампами.
Кладбище начиналось за церковью Святого Эразма — массивной громадой серого камня с колокольней, уходящей в небо. Лео обошёл церковь слева, по узкой тропинке между стеной и живой изгородью.
Сначала — обычные могилы. Деревянные кресты, холмики земли, кое-где — каменные плиты с полустёршимися именами. Это для тех, кто мог позволить себе место на поверхности, а не в Катакомбах, где штабелями лежали кости бедняков.
Дальше — богаче. Кресты стали каменными, появились оградки из кованого железа, надгробия с резьбой и позолотой. Ангелы с отбитыми носами, плакальщицы со сложенными руками, черепа с крыльями — мода на украшения менялась, но мёртвым было всё равно.
А потом — усыпальницы.
Они стояли на холме, в самой старой части кладбища, под сенью древних дубов. Маленькие каменные домики с железными дверями, с гербами над входом, с витражными окнами, давно потускневшими от времени. Мраморные саркофаги виднелись сквозь решётки — белые, серые, розовые, с высеченными именами и датами. Здесь лежали те, чьи предки основали Тарг. Те, чьи потомки до сих пор сидели в городском совете и решали, сколько будет стоить соль и кого повесят на этой неделе.
Лео остановился у одной из усыпальниц — небольшой, скромной по местным меркам. Серый камень, железная дверь с простым замком, никаких ангелов и черепов. Только герб над входом — скрещенные мечи и рыцарский шлем на щите.
— Усыпальница рода де Маркетти. — сказал он: — я обещал Альвизе что если что-то пойдет не так, то я передам медальон его предкам. Пройдем внутрь. — и они прошли внутрь.
Внутри было холодно и пахло камнем, пылью и чем-то сладковатым — то ли старыми цветами, то ли тленом. Свет едва проникал сквозь узкие окна под потолком, затянутые паутиной и грязью. Глаза привыкали медленно.
Усыпальница была невелика — шагов десять в длину, пять в ширину. Стены из тёсаного камня, потемневшего от времени. В нишах по обе стороны — саркофаги, выдвинутые наполовину или задвинутые до упора. Некоторые были украшены резьбой: гербы, даты, имена. Другие — просто гладкие каменные ящики, безымянные и забытые.
В дальнем конце — ступени, ведущие вниз. Там, в глубине, лежали те, кто умер давно. Первые де Маркетти, основатели рода. Альвизе рассказывал об этом как-то ночью, после третьей бутылки вина. Говорил, что его прапрадед был пиратом, а прапрабабка — шлюхой из портового борделя. И что герб они нарисовали сами, потому что денег на геральдиста не было.
Лео прошёл вдоль стены, касаясь пальцами холодного камня. Остановился у одной из ниш — той, где саркофаг был задвинут не до конца.
— Помоги, — сказал он. — Нужно открыть.
Беатриче подошла, встала рядом. Вдвоём они ухватились за край саркофага и потянули. Камень заскрежетал по камню — звук, от которого сводило зубы. Саркофаг выехал из ниши на две ладони, потом на три.
— Крышка тяжёлая, — сказал Лео. — Давай вместе.
Они упёрлись ладонями в край крышки и сдвинули её в сторону. Внутри было темно. Беатриче наклонилась, заглядывая внутрь.
— Он же пустой? — сказала она, выпрямляясь.
Лео ударил.
Нож вошёл легко — между рёбер, чуть левее позвоночника. Туда, где сердце. Он знал, куда бить. Он проделывал это не в первый раз и знал, как лезвие скользит между костями, если угол правильный.
Она дёрнулась. Попыталась обернуться. Её рука метнулась к перевязи с ножами, но пальцы только скребнули по коже — сил уже не хватило.
Лео провернул нож.
Она осела на край саркофага. Изо рта вырвался хрип — не крик, не слово. Просто воздух, выходящий из лёгких. Её глаза были открыты, и в них не было ни страха, ни боли. Только удивление. Искреннее, почти детское удивление.
Она смотрела на него. Губы шевельнулись — может, хотела что-то сказать. Но кровь уже заливала горло, и вместо слов вышло только бульканье.
Потом её глаза остекленели.
Она была лёгкой. Легче, чем должна быть девушка её роста. Он поднял тело, перевалил через край саркофага. Уложил на дно — руки вдоль тела, ноги прямо. Крышка встала на место с глухим стуком. Саркофаг вошёл в нишу — камень по камню, скрежет, тишина.
Он постоял рядом с саркофагом. Вздохнул.
— Не было у нее никакой татуировки, — сказал Лео тихо: — она скорее сдохла бы, чем позволила на себе знак рабыни начертать. Я уже знал, что ты — не она. Все чего я хотел узнать — человек ли ты или что-то другое. Так вот… человек не может заставить татуировку появится там, где ее только что не было. Когда вчера ты метнула нож — я среагировал как всегда — выставлением воздушной сферы, у меня круг на подкладке рубахи начерчен. Но твой нож пробил защиту. Беатриче так не умела. Ты слишком старалась. Прежняя Беатриче не была такой хорошей, такой понимающей, владеющей любой магией и умеющей все на свете. Я не знаю кто ты такая, но это уже не важно. Прощай, ненастоящая Беа. Жаль что я потратил на тебя время…
Колокола Святого Престола звонили к полуденной молитве. Их голоса плыли над черепичными крышами, над куполами сорока храмов, над шпилями, что пронзали небо как каменные молитвы. Альберио — сердце веры, город-чудо, место, где Триада явила себя людям тысячи лет назад.
По крайней мере, так было написано в древних священных текстах, так утверждали ученые авторитеты, так учили в школах и академиях и такова была официальная позиция Святой Церкви.
Томмазо Верди, Квестор Примус Священной Инквизиции, знал этот город слишком хорошо, чтобы верить в чудеса. Он видел, как под мраморными плитами текут сточные воды. Видел, как в тени золотых алтарей заключаются сделки, от которых отшатнулся бы любой честный вор. Видел, как кардиналы улыбаются друг другу на литургии, а потом пишут доносы в личную канцелярию Патриарха, как они предаются похоти и разврату, как объедаются деликатесами и упиваются вином, как нарушают каждую из Двенадцати Заповедей.
Альберио был красив. Альберио был свят. И Альберио был гнилым насквозь. Была бы его воля он бы обязательно прошелся по этому городу каленым железом, выжигая гниль и гнусь из рядов Святой Церкви, вырывая сорняки и отделяя зерна от плевел… и именно поэтому никто и никогда не даст ему такой власти. На таком уровне упоминание Заповедей воспринимается всеми окружающими как несмешная шутка, потому что это город Святого Престола, столица всех верующих мира, город Патриарха. Здесь не говорят о Заповедях или о том, как быть духовно чистым и истинно верующим, здесь решаются судьбы мира. Это — политика. А в политике нет места таким как он. Таких как Томмазо Верди называют опасными фанатиками и стараются держать поближе — не как друзей, а как опасных псов, за которыми нужен глаз да глаз. Он усмехнулся своим мыслям. Сколько времени прошло с той поры как он самолично возглавлял центурию Братьев по Вере, преследуя ведьм и демонических приспешников по всему континенту?
Он шёл по галерее Святого Амвросия — своему любимому месту во всём городе. Мраморные колонны, тёплые от солнца, увитые плющом. Пол из полированного травертина, в котором отражалось небо. Фрески на сводчатом потолке — святой Амвросий изгоняет демонов, святой Амвросий исцеляет прокажённых, святой Амвросий возносится в золотом сиянии. Фрески писал Маэстро Лоренцетти двести лет назад, и краски до сих пор горели так, словно их нанесли вчера.
Между колоннами открывался вид на город. Внизу, за балюстрадой, лежал Альберио как на ладони: лабиринт улочек, площади с фонтанами, дворцы знати, приюты для паломников, бесконечные церкви, церкви, церкви. А над всем этим — громада Патриаршего дворца, белого как сахар, с куполом, покрытым золотом. Говорили, что в ясный день этот купол виден за сорок миль.
Томмазо остановился у балюстрады, положил ладонь на тёплый камень. Где-то внизу шла процессия — монахи в коричневых рясах несли статую Святой Агаты, покровительницы Альберио. За ними тянулась толпа паломников, пели хоралы. До галереи долетали только обрывки — «…славься, славься, во веки веков…»
— Квестор Примус!
Он обернулся. К нему приближался молодой священник в белой рясе с золотой вышивкой — личный секретарь кого-то из влиятельных. Томмазо поморщился, эта манера молодых делать из рясы, предмета изначально предельно функционального и подчёркивавшего равенство всех перед Богом — предмет роскоши… это его раздражало. Ряса из белого шелка с позолотой, дорогие благовония, выщипанные брови и умащенная маслами тонзура на голове — разве это надлежащий вид для священника? Мысленно он представил этого щеголя у себя в центурии и улыбнулся. Так добродушно как только мог.
— Квестор Примус Верди, — священник поклонился ровно настолько, насколько требовал этикет. Ни больше, ни меньше. — Его Преосвященство кардинал Морозини передаёт вам приглашение на вечернюю трапезу.
— Передайте Его Преосвященству мою благодарность, — ответил Томмазо. — К сожалению, сегодня я занят.
— Его Преосвященство будет огорчён.
— Его Преосвященство переживёт.
Секретарь чуть дёрнул щекой — единственный признак раздражения. Поклонился снова и ушёл, чеканя шаг по мрамору. Томмазо проводил его взглядом. Морозини не отступится. Год назад кардинал пытался перетянуть его в свою фракцию — обещал место в Совете Бдящих, влияние, близость к Патриарху. Томмазо отказался. С тех пор приглашения приходили каждую неделю, как напоминание: предложение всё ещё в силе. И как угроза: отказываться вечно не получится. Альберио, Святой Город, город политики и интриг.
Он пошёл дальше по галерее. Навстречу попался епископ Ровиго — тучный, краснолицый, в рясе из дорогой шерсти. Епископ кивнул, Томмазо кивнул в ответ. Они не любили друг друга: три года назад Томмазо вёл дело о растлении послушников в приходе Ровиго. Виновных нашли, осудили, но епископ затаил злобу — считал, что его опозорили публично.
За епископом шли двое монахов в серых рясах — из Ордена Книжников, хранителей библиотек. Эти смотрели на Томмазо иначе: с почтением, но и с опаской. Инквизицию не любил никто. Боялись — да. Уважали — иногда, хотя больше все же боялись. Но не любили.
Галерея вывела его к лестнице, ведущей вниз, во внутренний двор Коллегии. Здесь было людно: монахи в чёрном, священники в белом, инквизиторы в сером, секретари в коричневом, послушники в некрашеном холсте. Все куда-то шли, все что-то несли, все с кем-то шептались.
У фонтана в центре двора — мраморный ангел лил воду из кувшина в бассейн — сидела группа студентов. Молодые, лет по семнадцать-восемнадцать. Будущие инквизиторы, если доживут до выпуска. Один из них заметил Томмазо и толкнул соседа локтем. Зашептались.
Томмазо сделал вид, что не заметил. Он знал, что о нём говорят. Знал, что его дела изучают на лекциях. Культ Безымянных в Каррадо. Ковен в Северных болотах. Раскрытие дела герцога Моравского, когда представитель высшего света оказался приспешником демонов, да не просто еретик, что книжки запретные почитывает или травкой хворобу прогоняет, а настоящий приспешник, с контрактом и артефактами из Древней Эры, приносящий в жертву юношей и девушке в подвале своего замка, в обмен получивший невероятное везение в делах военных и запретную магию. Дело Красной Мессы, о котором все предпочли забыть, но, как назло, чем больше наверху пытались запретить — тем больше слухов ходило среди священников и послушников.
Про Северные болота до сих пор рассказывали страшные истории. Как он потерял там половину отряда и два пальца на левой руке. Как три дня выходил из топей, неся на спине раненого товарища. Как сжёг ковен вместе с болотом — просто поджёг торф и смотрел, как всё тонет в дыму и пламени.
Про Красную Мессу же напридумывали всякого несмотря на то, что дело было засекречено задним числом. Томмазо остался единственным выжившим, и шрам на его шее — от уха до ключицы — был единственным напоминанием о той ночи.
Он поднял руку к шее. Машинальный жест, привычка.
— Квестор Примус! Квестор Примус Верди!
Он обернулся. Трое студентов всё-таки набрались смелости подойти. Глаза горят, щёки раскраснелись.
— Квестор Примус, — выдохнул первый, самый смелый, — это честь… мы изучаем ваше дело о Каррадо… магистр Орландо говорит, что это образец следственной работы…
Он молча посмотрел на студентов. Юноши с горящими глазами, энтузиазм и вера, смелость и желание послужить человечеству, покарать зло и дать добру восторжествовать… когда-то он и сам был таким же наивным и ничего не понимающим.
Студенты смотрели на него с тем особым выражением, которое он научился распознавать давно. Благоговение, смешанное с голодом. Они хотели быть как он. Хотели шрамов, историй, уважения. Не понимали, что шрамы — это мёртвые друзья, которых не вернуть. И если он сейчас скажет им об этом — они его не поймут. Чтобы они начали понимать каждому из них нужно похоронить своих мертвецов, друзей, товарищей, членов семьи…
Он молча кивнул им и пошёл дальше, оставив за спиной в недоуменном молчании.
Через двор, мимо фонтана, к северной аркаде. Там обычно было тише — меньше проходной двор, больше тупик. Скамьи под старыми оливами, тень, прохлада.
Там он и увидел её. Мать Агнесса сидела на каменной скамье, одна. Без свиты, без охраны, без сопровождения. Это само по себе было странно — настоятельница боевого монастыря, командир Ордена Святой Агаты, героиня Зимней кампании. Такие люди не сидят в одиночестве на скамейках.
Томмазо подошёл ближе. Она подняла голову. И он увидел, что она постарела. Нет, не так. Она выглядела выжатой. Как тряпка, которую слишком сильно скрутили. Глаза запали, скулы обострились, в волосах под чепцом — седина, которой раньше не было.
— Томмазо, Квестор Примус в городе Святого Престола. Конечно же ты тут. — сказала она. Голос был тот же — низкий, спокойный.
— Агнесса. Преподобная Мать. — Он сел рядом, не спрашивая разрешения. Они знали друг друга слишком давно для церемоний. Сорок лет назад он — тогда молодой следователь — вытащил её из подвала культистов в Ферраро. Ей было девятнадцать, она была послушницей, её держали три дня в темноте. Она выжила из чистого упрямства.
С тех пор их пути пересекались много раз. Не друзья — слишком разные. Но что-то большее, чем коллеги.
— Ты выглядишь отвратительно, — сказал он: — как твое здоровье?
— Комплименты всегда были твоей слабой стороной.
— Потому что я не говорю комплименты. Ты выглядишь отвратительно. Что случилось? Гниль Святого Города захватила и твои мысли?
Она помолчала. Смотрела на фонтан — тот же ангел, та же вода, то же бессмысленное журчание.
— Последнее дело. — сказала она: — было тяжеловато. Никогда такого не видела. Не слышал?
— Нет. Меня тут старательно удерживают от новостей и поспешных решений. За каким-то демоном я нужен Патриарху или кому-то из его окружения в городе. Конклав же предпочитает меня не замечать, я для них как мертвая муха в пудинге — если сделать вид что ее нет, то вкус не изменится… просто надо ложкой мимо орудовать. Так как твое здоровье?
— Целители говорят, что все в норму придет, нужно только время. И нельзя напрягаться. — отвечает она: — так что беспокоиться не о чем. Я же в Альберио, а не на Северных болотах.
— Иногда тут опаснее чем там. — отвечает он: — где тебя так помотало?
— Дело Северина Тремальо. Ментальная магия, иллюзии. — Она повернулась к нему. — я вела его еще с Вальденхайма. Наткнулась на след в Тарге.
— Это же Латерана? — уточняет он.
— Да, — кивает она: — но он еще в столице наследил. Похищал молоденьких девушек и насиловал их, запудрив мозги Пеленой Майи. Они могли видеть что угодно и даже чувствовать что угодно — прекрасные балы, высший свет, любимого человека, а на самом деле был лишь грязный подвал и цепи. Так он начинал. В Вальденхайме я почти взяла его, но он исчез и какое-то время о нем не было слышно. Так что я даже подумала, что он все-таки помер от случайной стрелы во время погони, но потом кто-то вскрыл усыпальницу на юге Гельвеции. Похитили мощи Святой Бернарды, нетленную девочку-мученицу прежней эпохи.
— Слышал о такой. — кивает он: — выставлена в Кремене, в большом соборе.
— Уже не выставлена. — продолжает она: — оказывается он собрал группу людей, одурманил их своим заклинанием… там какая-то сложная схема была, обычно ментальная магия спадает, как только заклинание отменят или срок действия закончится, но тут… — она пожала плечами: — он как-то смог промыть им мозги на длительный срок. Когда я поняла с кем имею дело то предложила объединиться с Квестором Луцием Сцеволой, который был поставлен расследовать это дело. У него была манипула опытных бойцов и два мага Второго Круга. В тот момент я уже знала, что Северин и его люди направились на юг, в Тарг.
— Конечно. — вздыхает Томмазо: — куда еще еретику бежать как не в Город-Перекресток. Змеиное гнездо еретиков, схизматиков и безбожников. Слишком много вольницы у вольных городов, а все, потому что Гартман и Арнульф сцепились в междоусобной войне друг с другом. А в это время черное колдовство и ересь голову по всей стране поднимает. Страна должна быть единой, вон как в Галлии или Гельвеции. И… извини, Агнесса, этот город и меня испортил, клянусь никогда бы не подумал, что я буду о политике с тобой говорить.
— Ничего. Это даже забавно. — наклоняет голову Мать Агнесса: — сам великий Томмазо Верди ворчит на схватку двух королей как мелкий лавочник. Я слышала, что тебя наградили дополнительным «прима» к твоему титулу.
— Лучше бы они мне мою центурию вернули. Что толку от того, что я теперь не просто Квестор Примус, но Прима-Примус? Издевательство…
— Первый среди равных, — Агнесса растягивает губы в едва заметной улыбке: — кто другой порадовался бы. Никаких забот, пожизненное содержание от Святого Престола, живи в городе Патриарха и радуйся. Тут и фонтаны, и сады и юные девы в вызывающих нарядах, а у Квестора титул не предполагает ни целибата, ни усмирения тела. Говорят, что сам Патриарх весьма охотно театры посещает и весьма благосклонен к некоторым певичкам…
— И ты про дейну Александру слышала… — морщится он: — давай сменим тему, а то у меня аппетит пропадет. Так что ты там про дело рассказывала? Менталист Северин и его люди в Тарге?
— Там он взял на службу каких-то наемников. Видимо его магия действует не сразу, наверное, нужна настройка, иначе как объяснить, что он именно нанял, а не приказал? В любом случае брат Квестор Луций Сцевола был убит в Катакомбах Тарга. К сожалению, он отказался сотрудничать со мной… ты же знаешь у некоторых все еще сильны предрассудки насчет работы с Сестрами Дознания.
— Как не знать. Косные умы.
— Честно говоря, наверное, нужно было бы выразить сочувствие и соболезнование, но… — Агнесса качает головой: — этот дурак поперся против Магистра ментальной магии Школы Мораны без защиты своей головы от воздействия. Надеялся на волевой импульс. Я тебе всегда говорила, что чем выше уровень владения магией, тем сильнее маги себя переоценивают в этой части.
— Идиот. И как он до Квестора дослужился? В мое время таких еще послушниками выгоняли пинками из боевых отрядов Инквизиции…
— Такой пинок в свое время спас бы ему жизнь. В любом случае Северин и его люди ушли на корабле через море, к Стеклянной Пустоши. А мощи Святой Бернарды он называл Истинным Дитя, дескать ее кровь откроет портал для возвращения Древних. Ересь, конечно же. Мы высадились и продолжили преследование. По дороге подобрали одного из наемников, некоего Леонардо Штилла, уроженца Вардосы. Он оказался некромантом.
— Еще и некромант?
— Да. Но тогда мы этого не знали. Узнали только когда вызванные Северином демоны объединились в Легионы и напали на нас. Случилась кровавая резня совсем как при Кресси, из сотни бойцов мы потеряли половину за час… или два.
— Легионы? Демоны? Некромант… ты не даешь себе заскучать, Агнесса. — хмыкает Томмазо: — какая жалость что меня там не было.
— А как мне было жалко, что тебя там не было — ты не поверишь. Нам бы нормального боевого мага Школы Огня, демоны горели, туго, но горели. Поставить четырех магов Второго, а лучше Третьего Круга наверху, на оборудованной позиции, внизу встать в каре и сверху сжечь их в пепел… — она качает головой: — тебя там очень не хватало, Квестор Примус. Ты же уже Четвёртый Круг Школы Огня взял? Ты бы мог расправится с ними щелчком пальца. А нас чуть на части не разорвали, у меня была Целительница, была Менталистка, специалист по экзорцизму. Усиления на бойцах центурии. И я сама, но Огонь не моя специализация. Наш боевой маг, Сестра Литиция в Тарге осталась, отравилась чем-то и слегла. Вот так нас чуть демоны и не сожрали.
— Чуть?
— Некромант этот поднял мертвых и убил демонов. Знаешь же их тактику — выждать пока побольше трупов вокруг будет… вот тогда мы и узнали, что он — некромант. Этот бой меня вымотал, я каналы пережгла и до сих пор восстанавливаюсь.
— А что с мощами Святой Бернарды? Удалось вернуть? — интересуется он.
— Странно, но мы нигде не нашли тело Святой. Северин перед смертью уверял что это Истинное Дитя и что он исполнил ритуал. Впрочем, как и ожидалось — никакие Древние не явились на зов. Что еще за Истинное Дитя?
— Старые байки. — машет рукой он: — это еще во времена Конгрегации нашли трактат о Постулианской Ереси, там какой-то бред был написан. И про Древних и что они якобы вернутся, а Истинное Дитя должно жизнь прожить и дать сигнал что можно возвращаться и что это Дитя якобы силой чудесной обладает, может любой облик принять и смерти неподвластно, потому что у него не тело, а сгусток магии. И много еще чего.
— Я… не читала такой трактат. — хмурится Мать Агнесса.
— И немудрено. Он был признан еретическим и убран в архив… если не сожжен. А я читал, потому что в свое время библиотеку герцога Моравского перебирал после судебного процесса, в поисках дополнительных улик. Сама знаешь, приговор должен быть обоснован, даже если в действие уже приведен. Столько бумажной работы…
— Томмазо! Мне нужно прочитать этот трактат! Срочно!
— Откуда такая спешка?
— Если Истинное Дитя может принимать другие облики… а я-то думала почему на алтаре совсем другая девушка…
— Погоди. — прерывает ее Томмазо Верди, вставая: — ты хочешь сказать, что кто-то ушел с места обряда помимо вашего отряда? Кто?
— Этот некромант, Леонардо Штилл. И он унес с собой девушку с алтаря, некую Беатриче Гримани, я так поняла, что она его подруга.
— Нам нужна центурия Братьев Веры. Срочно. Этих двоих нужно найти. — говорит Томмазо: — куда они отправились?
— Скорее всего в Тарг, в свой родной город. Ты хочешь сказать, что веришь в сказки про Древних и Истинное Дитя?
— Скажем так… я уже встречался с чем-то подобным. Агнесса, ты мне нужна, ты и твои Сестры, что были с тобой в походе. А я пойду требовать у Конклава свою центурию…
— Думаешь они тебе позволят?
— Думаю что некоторые из них только обрадуются когда я Альберио покину.
Глава 5
Беатриче снилась ему каждую ночь. Не живая — мёртвая. Такой, какой он её оставил: бледное лицо, закрытые глаза, тёмные волосы разметались по каменному полу. Иногда она лежала неподвижно, и он просто стоял рядом, не в силах уйти. Иногда открывала глаза — и в них не было ничего, пустота, как в заброшенном доме. Иногда она говорила что-то, но он не мог разобрать слов, только шевеление губ, беззвучное и от этого — жутковатое.
Этой ночью она встала. Поднялась из родового саркофага усыпальницы рода Маркетти, медленно, как марионетка на верёвочках. Голова свесилась набок, руки болтались. Она шла к нему, и он не мог пошевелиться, ноги вросли в землю. Она подошла вплотную, подняла руку, коснулась его лица холодными пальцами и сказала: — Зачем?
Он проснулся. Потолок. Балки, потемневшие от времени. Тусклый свет из окна — раннее утро, солнце ещё не встало. Комната в «Королевской Жабе», узкая, как гроб. Кровать, стол, табурет, сундук с вещами. Всё его имущество.
Лео сел, спустил ноги на пол. Доски были холодные. Четыре дня. Четыре дня с тех пор, как он вернулся в Тарг. Четыре ночи кошмаров. Он потёр лицо ладонями. Руки пахли потом и чем-то кислым — вчера он пил. Не помогло. Ничего не помогало.
Тави спала на своей кровати у противоположной стены, свернувшись калачиком, спиной к нему. Они почти не разговаривали с тех пор, как он вернулся. Она не спрашивала, что случилось. Он не рассказывал. Почему-то у него было такое ощущение, что она все знает. Ее молчаливый взор как будто укорял его, как будто она говорила ему — вот, мастер Штилл, видите? Жизнь — страдание, убейте меня наконец и сами успокойтесь, зачем зазря мучаться?
Лео встал, оделся. Натянул сапоги, застегнул пояс с ножом. Старый, добрый, верный нож, короткий, если по местным меркам, но надежный. Вот кто тебя не подведет, не предаст…
Он посмотрел на Тави. Она не шевелилась, но он знал, что она не спит. Притворяется.
— Я ухожу по делам, — сказал он. — Вернусь к обеду.
Она не ответила. Тарг просыпался медленно, как старик с похмелья. Улицы были ещё пусты, только бродячие собаки рылись в отбросах, да ранние торговцы тащили тележки к рынку. Пахло рыбой, дымом и мочой — обычный запах портового города. Города-Перекрестка.
Лео шёл знакомыми переулками, стараясь не думать. Не думать о Беатриче. Не думать о том, что он сделал. Не думать о том, что будет дальше. Правда это у него получалось все хуже и хуже. Куда бежать? Он задавал себе этот вопрос сотню раз за последние дни. На север — война, армии Гартмана и Арнульфа режут друг друга за каждый клочок земли. На юг — Стеклянная Пустошь, он только что оттуда, и возвращаться не собирался. На восток — горы, а за ними Гельвеция, Штирия и прочие, но через перевалы сейчас не пройти, ещё не сезон. На запад — другие страны, та же Галлия… но там он никого не знает, и никто его не ждет.
И везде — дороги. А на дорогах — разбойники, дезертиры, мародёры. Одинокий путник с деньгами — лёгкая добыча. Это в городе нож и кольчуга под рубахой спасти может, а на дороге расстреляют из арбалетов или на пики поднимут и вся недолга. То, что он некромант — ничем ему не поможет, тел не будет чтобы поднять, а с собой везде мертвяка таскать — такая себе затея.
Можно было сменить имя, сменить внешность. Отрастить бороду, перекрасить волосы. Но это не спасёт от тех, кто умеет искать. А Инквизиция умеет искать.
И ещё Алисия. Она лежала в земле, за городской стеной, в роще у старой мельницы. Он не мог её бросить. Но и выкопать, и тащить с собой через полстраны по дорогам, разоренным войной Королей — как?
Лео свернул на улицу Медников. Здесь уже открывались лавки, звенели молотки, пахло горячим металлом. Он прошёл мимо кузницы, мимо скобяной лавки, остановился у неприметной двери с облупившейся краской.
Постучал.
— Кто? — голос изнутри, хриплый, недовольный.
— Это я. За деньгами.
Дверь открылась. На пороге стоял Грегор Вальц — торговец средней руки, владелец трёх лавок и одного склада. Толстый, лысый, с маленькими глазками хорька. Он нанимал Лео охранять караван до побережья два месяца назад. Половину заплатил вперёд, половину обещал по возвращении.
— А, это ты. — Грегор посторонился, впуская его внутрь. — Думал, ты сдох.
— Некоторые тоже так думали.
Внутри было темно и пыльно. Контора Грегора — стол, заваленный бумагами, два стула, сундук в углу. На стене — карта торговых путей, вся в пометках и пятнах.
— Деньги, — сказал Лео.
— Какие деньги?
— Те, что ты мне должен. Десять золотых марок.
Грегор поморщился, как от зубной боли и запустил руку в свою шевелюру, яростно почесался.
— Дела идут плохо. Война, сам понимаешь. Товар не продаётся, покупателей нет… — сказал он: — давай чуть позже, Штилл, а? Ну тебе какая разница, все равно в кабаке все спустишь…
— Грегор.
— Что?
— Деньги.
Торговец посмотрел на него. Лео не угрожал, не повышал голос. Просто стоял и смотрел. Этого обычно хватало. После того дела с монастырем по Таргу слухи ходили — про него, про близнецов Гримани и про Альвизе. Он сглотнул, вспомнив Беатриче. Надо ноги уносить, иначе придется с Лоренцо объясняться. Не дай бог видел кто как они к кладбищу шли вдвоем, а назад он один возвращался.
— Ладно, ладно. — Грегор полез в сундук, загремел монетами. — Вот, держи. Только золотом не могу, серебром отдам. Триста серебра.
Лео пересчитал. Всё верно. Убрал деньги в кошель на поясе.
— Приятно иметь дело с честным человеком, — сказал он и вышел.
Аптека Мастера Бруно находилась в другом конце города, в квартале, который местные называли Кислым — из-за запаха. Здесь жили красильщики, кожевники и прочий люд, чьё ремесло воняло. Аптека втиснулась между красильней и свечной лавкой, и пахло в ней чем-то средним между обоими соседями.
Мастер Бруно был старик с трясущимися руками и острым умом. Он продавал травы, мази, настойки — и кое-что ещё, о чём не говорил вслух. Лео покупал у него ингредиенты. Не часто, но регулярно. Сушёную омелу, собранную в полнолуние. Толчёный могильный мох. Пепел костей. Вещи, которые обычному человеку не нужны. Магистр Элеонора Шварц всегда говорила, что у хорошего мага должен быть запас. А Бруно никогда не спрашивал, зачем.
— А, молодой человек. — Старик поднял голову от ступки, в которой что-то растирал. — Пришёл долг вернуть?
— Пришёл.
— Секунду. — Бруно сдвинул очки на нос и извлек из-под прилавка большую канцелярскую книгу, открыл ее, облизал пальцы, перелистнул несколько страниц и уставился на записи.
— Ага. — он ткнул пальцем в запись: — вот. Третьего числа настойку ведьминого корня приобретал, две маленькие бутылки. Пятьдесят четыре серебром.
Лео отсчитал монеты, положил на прилавок. Бруно сгрёб их, пересчитал, кивнул.
— Ещё что-нибудь нужно?
Лео помедлил. Нужно было многое. Но денег оставалось немного, но…
— Корень мандрагоры есть? — спросил он у Бруно, наклонившись вперед и понизив голос. Бруно огляделся по сторонам, так, словно бы они на улице стояли, а не в его аптеке, где кроме них никого и не было.
— Мастер Штилл. — сказал он шепотом: — нельзя о таком вслух. Был… но закончился. Сейчас война идет, поставки затруднены, а этот ингредиент к нам с юга попадает, сами знаете, что в нашем климате не произрастает. Увы. Поищите у старого Вольта, но я сразу предупрежу что не меньше сотни золотом за корень.
— Чертова война. — говорит Лео: — чертовы короли с их разборками.
— И не говори. Может толченную черную жабу? Очень полезна для мужской силы и здоровье повышает. Кожа крепче становится, глаз острей.
— Не, спасибо.
— Как знаешь. — Бруно вернулся к своей ступке. — Заходи, если что.
Обратно в «Королевскую Жабу» Лео шёл медленно. Торопиться было некуда. Солнце уже поднялось, город ожил. На улицах стало людно — торговцы, ремесленники, служанки с корзинами, матросы с порта, солдаты в потрёпанных мундирах. Война шла где-то на севере, но её дыхание чувствовалось и здесь: цены росли, товаров становилось меньше, а людей, бегущих от нее — все больше. Да и солдаты герцога де Вальмера, как его прозвали в Тарге — все чаще мелькали в толпе в цветах рода и с черным вороном на табардах.
У входа в таверну стояла телега, гружённая бочками. Себастьян принимал товар, ругался с возницей из-за цены. Лео прошёл мимо, толкнул дверь.
Внутри было шумно.
Обычно в это время «Жаба» пустовала — слишком рано для выпивки, слишком поздно для завтрака. Но сегодня за столами сидели люди. Много людей. Война, чтоб ее.
В углу у окна расположилась компания, которую трудно было не заметить. Трое мужчин в потрёпанных мундирах с гербом — золотой лев на красном поле. Арнульф. Перед ними стояли кружки с элем, а на столе лежала горка серебряных монет.
Вербовщики.
Один из них — здоровенный детина с рыжей бородой и шрамом через всю щёку — поднялся и заорал на весь зал: — Эй, парни! Кто хочет жрать мясо каждый день? Кто хочет серебро в кармане? Кто хочет славы и женщин? Королю Арнульфу нужны храбрецы! Вернетесь домой через год и все девки ваши будут!
Никто не отозвался. Посетители старательно смотрели в свои кружки.
— Да ладно вам! — Рыжий расхохотался. — Что, никто не хочет стать героем? Война — это же весело! Грабёж, добыча, приключения!
— Сядь, Бертольд, — сказал второй вербовщик, постарше, с седыми висками и усталым лицом: — Не ори. Кому надо — сами подойдут.
— Да я просто…
— Сядь ты уже, не отсвечивай. Это Тарг. Народишко тут лихой, будешь глотку драть, так потом могут тебя в канаве найти с ножичком меж ребер. Посиди лучше. — второй вербовщик поднял свою кружку с элем и отхлебнул глоток.
Рыжий Бертольд сел, бурча что-то под нос.
Лео прошёл мимо них к стойке. Тави тоже была здесь — разносила еду, собирала пустые кружки. Она скользнула мимо него, не глядя в глаза.
— Принести что-нибудь? — спросила она, глядя куда-то в сторону.
— Сам возьму. — сказал он: — не отвлекайся.
Она кивнула и ушла. Лео повернулся, посмотрел на вербовщиков. Рыжий Бертольд продолжал трепаться, но уже тише. Седой молчал, потягивал эль. Третий — молодой, почти мальчишка, с пушком вместо бороды — крутил в пальцах серебряный талер.
Королевский талер. Монета вербовки. Некоторые так и попались — угощает их вербовщик, давай мол пропустим кружечку-другую, за жизнь поговорим… а как выпил до дна, глядь на а дне — серебро. Все, взял монету от короля — значит нанялся. Значит солдат. Впрочем, местные этот трюк уже поняли и ловятся на такое только откровенные идиоты. Во время войны пойти в солдаты — верный способ умереть. Сам Лео в жизнь не нанялся бы, в бою на открытой местности, когда тебя со всех сторон твои же товарищи подпирают так что не упасть, в таком бою сдохнуть можно не за понюшку табака. Копьем достанут, арбалетным болтом, стрелой из длинного лука на что так горазды лучники Альбиона… или заклинанием, бухнется огненный шар сверху и все. От тебя самого ничего не зависит, это чертова лотерея. И у простого пехотинца очень мало шансов выиграть в ней. Потому что армия короля — это тебе не наемная рота. Наемные роты, подписывая контракт уславливаются что на верную и бессмысленную смерть их посылать не будут. А вот у обычного пехотинца такого пункта в контракте нет. Да и контракта как такового нет. Есть серебряный талер на дне кружки и всего лишь.
Он повернулся назад к стойке. Нужно собрать еще денег, выкопать Алисию и пристроится с караваном на юг, не к Стеклянной Пустоши, а чуть восточнее, в Константию, туда, где сарацины с их кривыми саблями и белыми тюрбанами, туда где девушки смуглые и загадочные, а жемчуг продается на улицах как лесные ягоды, туда где пьют странный ароматный напиток и курят через специальные вазы с вином и длинные трубки. Говорят, что ещё дальше на восток есть еще страны, там и вовсе искать не будут. Правда доехать туда будет дороговато, но если в охрану караванов наниматься…
— Вот. — рядом появляется Тави, она ставит на стойку перед ним кружку с элем: — Себастьян сказал чтобы пробу снял, новая поставка из Гретчины.
— Понял. — он пододвигает кружку к себе. Тави уходит. Он смотрит ей вслед. Что-то было не так. Что-то в её голосе, в её словах. Но он не успел додумать — дверь таверны распахнулась.
Сначала вошли двое в серых плащах — Лео узнал их сразу. Инквизиторы. За ними — четверо в кольчугах, с мечами на поясах. Потом ещё двое, в робах с символами на груди — маги. И последними — городская стража, шестеро, в цветах герцога и с черной вороной на фоне голубого щита с белой полосой.
Зал замер. Даже Бертольд заткнулся.
Старший инквизитор — высокий, худой, с лицом, похожим на топор — оглядел помещение. Взгляд холодный, оценивающий. Взгляд человека, который ищет.
— Именем Святой Церкви и Священной Инквизиции, — произнёс он громко и чётко. — Мы ищем еретика и чернокнижника.
Лео не пошевелился. Во рту пересохло, сердце как будто застряло в глотке, слабость в коленях и странное чувство отстранения, как будто это все не с ним происходит… возьми себя в руки, сказал он себе, ты давно уже не прежний Лео Штилл, сын плотника, ты не раз смотрел в лицо смерти, возьми себя в руки. Прекрати трястись… их много, но тут тесно, они будут друг другу мешать, он все еще может проложить себе путь, не к выходу, между ним и выходом шестеро стражников и два мага, а к лестнице на второй этаж. Выпрыгнуть из окна на улицу… правда если они не дураки, то и снаружи стоит стража.
Инквизитор пошёл между столами. Медленно, разглядывая лица. Стража рассредоточилась по залу, перекрывая выходы. Маги остались у двери, руки касаются мантии в районе груди, наверняка там расчерчены магические круги для быстрого каста заклинания. «Огненная стрела» например или «путы».
Лео взял в руку кружку. Когда инквизитор подойдет к нему — бросить ему в лицо, потом — подрезать ему бедро, чтобы кровь хлынула рекой, чтобы занять тех, кто бросится в погоню, они не оставят старшего умирать. Придется перетягивать ногу жгутом… а это время. Он несколько раз сжал пальцы руки в кулак. Успокойся. Не суетись.
И тогда Тави вышла вперёд. Лео увидел это краем глаза. Она поставила поднос на ближайший стол. Выпрямилась. Сделала шаг к инквизитору.
Что ты делаешь, дура, подумал он, неужели…
— Я, — сказала Тави. Голос ровный, спокойный. — Я та, кого вы ищете.
Инквизитор остановился. Повернулся к ней.
— Ты? Кто ты такая?
— Я некромантка.
Тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Лео смотрел на неё. Она стояла прямо, руки опущены вдоль тела. Не смотрела на него. Не смотрела ни на кого. Просто стояла и ждала. Она же хочет умереть. Она всегда этого хотела. И вот — нашла способ. Дура.
Себастьян выскочил из-за стойки.
— Господа, это ошибка! Тави работает у меня вот уже год, она обычная девушка, она не… Один из стражников оттолкнул его. Себастьян упал, опрокинув стул.
— Взять ее. — коротко командует инквизитор и двое крутят девушке руки, надевая кандалы. Лео видит ее бледное лицо и прикушенную губу. Дурочка, думает он, тебе не дадут легкой смерти, это же инквизиция. Смерти не дадут, а все из тебя вытянут.
Инквизитор повернулся к Себастьяну, который поднимался с пола.
— Трактирщик. Ты сказал она здесь работает. У нее тут есть своя комната?
— Я… да, господин, но…
— Обыскать. — снова бросает инквизитор и с места срываются еще двое стражников, а он поворачивается к Себастьяну: — у нее есть сообщники? Кто-то еще живет с ней?
Себастьян бросил взгляд на Лео и тот мысленно застонал. Взгляд был быстрый, испуганный. Инквизитор проследил этот взгляд.
Их глаза встретились.
Лео встал.
Инквизитор открыл рот — отдать приказ, позвать стражу. Но Лео уже шёл. Не к двери. Не к окну. К вербовщикам. Рыжий Бертольд смотрел на него с открытым ртом. Седой прищурился, понимая. Молодой всё ещё крутил талер в пальцах. Лео выхватил монету из его руки. Схватил ближайшую кружку — чью-то, недопитую. Бросил талер внутрь. Поднял кружку.
— Стоять! — крикнул инквизитор.
Лео выпил. Одним глотком, до дна. Эль был тёплый и горький. Талер звякнул о зубы. Он поставил кружку на стол. Вытер рот тыльной стороной ладони.
— Как тебя звать, солдат? — спросил седой вербовщик. В его голосе не было удивления, за время службы он повидал всякого.
— Альвизе, — сказал Лео: — Альвизе Конте, урожденный де Маркетти.
— Добро пожаловать в армию короля Арнульфа, Альвизе Конте. Талер твой. Собирайся, мы уходим.
Инквизитор подошёл к столу. Лицо — каменное, только желваки ходят на скулах.
— Этот человек — подозреваемый в ереси. Я требую…
— Этот человек — солдат Его Величества, — перебил седой. Он встал, и оказалось, что он выше инквизитора на полголовы. — У герцога де Вальмера договор с королём. Рекруты не подчиняются законам города.
— Он не рекрут. Он преступник. И это не законы города, а уложения Святой Церкви.
— Он выпил эля. Он взял талер. Он рекрут. — Седой положил руку на меч: — и мне срать на ваши уложения. Тарг — вольный город.
Инквизитор смотрел на него. Потом на Лео. Потом снова на седого.
— Вы пожалеете об этом, — сказал он тихо.
— Не знаю, слышал ты или нет, но говорят, что новый король — не в ладах с инквизицией. — Седой посмотрел на инквизитора сверху вниз: — но ты можешь написать ему жалобу. Бертольд, забирай рекрута, пошли отсюда.
Рыжий вскочил, подхватил Лео под локоть.
— Пошли, парень. Нечего тут торчать.
Лео позволил себя увести. У двери он обернулся. Тави стояла там же, где и раньше. Двое стражников держали её за руки. Она смотрела в пол. Он хотел что-то сказать. Что-то сделать. Но что? Броситься на стражу? Убить инквизитора? Мертвецов поблизости не было… тем более свежих. Хотя… он все еще мог рвануться и положить хотя бы одного, а с одним мертвецом натворить тут дел, дать ей убежать. Он уже рекрут и ответит за все перед военным трибуналом, но она, она все еще может убежать и…
Она вдруг подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Медленно качнула головой. Не надо.
Он ничего не сделал, позволив вывести себя за дверь.
— Вещи есть? — спросил Бертольд, когда они отошли от таверны.
— В комнате.
— Потом родные принесут, если что надо.
— У меня нет родных. Здесь, в Тарге — нет.
— Знакомые. Если нет, то нет. Забудь. И добро пожаловать в пехоту, парень.
— Сука.
Корабль назывался «Чёрная Марта». Трёхмачтовая каракка, пузатая, просмолённая до черноты, с заплатами на парусах и бортами, покрытыми ракушками ниже ватерлинии. Она стояла у дальнего пирса, покачиваясь на мутной воде, и пахла всем сразу: дёгтем, мокрой пенькой, тухлой рыбой и чем-то еще, не менее отвратительным.
Рекрутов гнали к сходне строем по двое, нос в затылок. Конвоиры — солдаты в потёртых мундирах с львом Арнульфа на рукаве — покрикивали лениво, без злости, как пастухи на привычное стадо. Один, с рябым лицом и палкой в руке, время от времени тыкал ею в спины отстающих:
— Шевелись! Не на прогулке!
Лео шёл в середине колонны, стиснутый чужими плечами и локтями. Сто двадцать человек, может больше — он не считал. Вокруг были такие же, как он: серые лица, пыльная одежда. Кто-то шептал молитву, кто-то ругался сквозь зубы, кто-то просто молчал, глядя под ноги.
Он не оборачивался. Тарг остался позади — каменные стены, кривые улочки, «Королевская Жаба» с её запахом эля и жареного лука. Тави, которую уводили люди в серых плащах. Алисия, лежащая в сырой земле у старой мельницы. Нокс, о котором обещал позаботиться Себастьян.
Всё это было уже не его. На сходне пришлось ждать. Впереди что-то застопорилось — крики, ругань, звук удара. Лео стоял, глядя на чёрный борт «Марты», на облупившуюся краску, на верёвочные лестницы, свисающие с фальшборта. По вантам карабкался босоногий юнга, боцман орал на него снизу, и ветер относил слова в сторону.
Наконец колонна двинулась. Сходня прогибалась под ногами, пахло смолой и гнилыми водорослями. На палубе суета: матросы тянули канаты, катили бочки, кто-то возился со свёрнутым парусом. Рекрутов оттеснили к левому борту, как скот в загон.
— Стоять здесь! Не расходиться!
Лео огляделся. Палуба была заставлена всем подряд: бухты канатов, какие-то бочки и ящики, мешки с мукой, сложенные рядом с решётками люков, из которых тянуло сыростью и дегтем. На корме, под навесом из парусины, он заметил стол, за которым сидел офицер — сухой, с коротко стрижеными волосами и серыми глазами. Рядом стоял широкоплечий мужчина в накидке с цветами Короля-Узурпатора и с нашивкой с изображением короны и щита, похожий на каменную тумбу. Тут же сидел тощий писарь с пером за ухом. Второе перо он держал в руке, быстро записывая вслед за офицером.
Офицер листал бумаги в кожаной папке. На столе перед ним лежала связка медных жетонов на кожаных шнурках.
— По одному! — рявкнул широкоплечий с нашивкой на рукаве: — Имя, откуда, что умеешь! Не мямлить!
Очередь двигалась быстро. Офицер почти не смотрел на лица — смотрел на руки. Мозоли, шрамы, как человек держит себя. Иногда задавал вопрос, иногда просто кивал писарю. Жетон на шею — и в сторону, следующий.
— Имя.
— Курт Бауэр, господин. Из Граца. Умею… ну, копать умею. И носить.
— Копьё, третий ряд. Жетон. Следующий.
Лео наблюдал. Тех, кто выглядел покрепче, офицер отправлял к широкому мужчине с нашивкой — в первые ряды. Тех, кто послабее или помоложе — в третий ряд, на подхват. Больных и совсем уж доходяг — в сторону, в «маршевую роту», как буркнул писарь.
Перед Лео в очереди оказался тот здоровенный бугай по кличке Кабан. Он протиснулся вперёд, растолкав двоих, и встал перед столом, расправив плечи.
— Бруно Штоссер. Деревня Загребеньки. Умею драться. Могу и кишки при случае выпустить, не поморщусь. Да я бывалый, у кого хочешь спроси…
Офицер поднял глаза. Секунду смотрел на расплющенный нос, на бычью шею.
— Щитовая шеренга. К Шпанглеру. Жетон — двадцать три.
Кабан ухмыльнулся, сгрёб жетон и отошёл, бросив через плечо взгляд на Лео. Его взгляд Лео не понравился, нехороший такой взгляд, оценивающий.
— Следующий.
Лео шагнул к столу.
— Имя.
— Альвизе Конте. Урожденный де Маркетти. — при этих словах офицер поднял на него глаза и откинулся назад, изучая.
— Благородный?
— Да не то чтобы очень. Обедневший род. — пожал плечами Лео, ругая себя за то, что вставил это «урожденный де Маркетти». Покойный Ал вставлял это свое «урожденный» по поводу и без, дескать не просто бастард благородного роду, но «урожденный», то бишь родившийся в семье и только потом лишенный привилегий. Не то, чтобы это на что-то влияло, во всем остальном Альвизе был такой же головорез и голодранец как и все они, но он свой титул носил с особой гордостью, уверял что рано или поздно вернется в род и все кто его выгнал — обязательно пожалеют.
— В первый раз вижу, чтобы благородный дейн своим родом не хвастал. — хмыкнул офицер: — но ты записан у меня как рекрут, дейн Конте.
— Так и есть.
— Фехтовать обучен значит? — быстрый взгляд на руки: — и поработать тоже пришлось?
— Так и есть, дейн…
— Герр. Герр лейтенант Клеменс. Клеменс Дитрих. — представляется офицер: — значит и фехтовать умеешь и людьми командовать. Хорошо… а родом откуда?
— Из Тарга.
— Чертов гадюшник. Что-то еще умеешь?
Лео помедлил. Секунда — но он знал, что Дитрих заметил эту паузу.
— Держать строй, командовать, — сказал он. — Читать следы. Рисовать карты. Планировать. Устраивать засады. Снимать караульных в ночи. Стрелять из арбалета. Еще перечислять?
— От чего бежишь, благородный дейн Конте? Барон? Граф? — прищурился офицер.
— Виконт. — отвечает Лео, уже успевший пожалеть, что представился именем товарища. Первое что на ум пришло, вроде как почтить память, а в результате приходится выкручиваться… впрочем Альвизе не сильно-то благородно себя вел, пьяница, бабник и авантюрист… ах, да еще и картежник.
— Виконт. — офицер прожевал слово с явным неудовлетворением: — если и правда умеешь все что сказал — значит в егеря пойдешь. Но… — он качнул головой: — на общих основаниях. В строю у нас все равны, кроме командира. А пока… Щитовая шеренга. К Шпанглеру. Жетон не потеряй. — он бросил ему жетон и уже повернул голову.
— Следующий!
Повинуясь указаниям Лео спустился по скользкой лестнице, держась за осклизлые перила. Внизу было темно — только пара масляных фонарей качалась на крюках, бросая жёлтые пятна света на мокрые доски. Потолок нависал так низко, что приходилось пригибаться; высокие задевали балки головой, и ругань то и дело вспыхивала в разных углах.
Воняло. Трюмная вода — мутная жижа на дне, которую время от времени откачивали насосами. Просмолённые канаты. Крысиный помёт. Сто с лишним тел в тесном пространстве, и каждое потело от страха, от жары, от духоты.
Вдоль бортов тянулись деревянные шпангоуты, между которыми было втиснуто всё: бухты запасных канатов, свёрнутые паруса в парусиновых чехлах, бочки с водой и солониной, ящики с инструментом. У кормовой переборки громоздился ручной насос — деревянная колода с рычагом, от которой уходила труба за борт. Рядом стояли вёдра, швабры, черпаки — всё, чем рекруты будут вычерпывать воду, если трюм начнёт набирать.
Гамаки висели в два яруса, верёвочные, засаленные до черноты. Их подвешивали к балкам на крюках, и они раскачивались при каждом движении корабля как маятники в часах. Между гамаками — проходы, такие узкие, что двоим не разойтись. Кто-то уже лежал, кто-то сидел на тюках, кто-то стоял столбом, не понимая, куда деваться.
— Шевелись! Не стоять! — орал капрал Шпанглер, протискиваясь между телами. Он был невысокий, жилистый, с лицом, похожим на кулак — сплошные углы и шрамы. — Кто к Шпанглеру, в щитовики — сюда! Гамаки по левому борту, от мачты до переборки! Вещи под себя! Кто займёт чужое место — получит кулаком в зубы!
Лео двинулся в указанную сторону, протискиваясь между мокрыми спинами и локтями. У грот-мачты — толстенного столба, уходящего сквозь палубу вверх — было чуть свободнее. Здесь качало меньше, и здесь уже обосновались те, кто пришёл раньше.
Кабан был тут. Он развалился в нижнем гамаке, закинув руки за голову, и жевал щепку. Увидев Лео, ухмыльнулся:
— О, никак сам Виконт пожаловал. Урождённый. — Он сплюнул на пол. — Тут тебе не графские покои, благородный дейн. Тут все равны.
Лео не ответил. Нашёл свободный гамак — верхний, у самой переборки, где каждый крен валил в стену — и закинул туда свой мешок. Не лучшее место. Но и не худшее.
Рядом устраивался тот самый тощий парень с рыбьими глазами — Никко, как он потом представился. Он возился со своим гамаком, не понимая, как влезть, и узелок-оберег на его шее болтался, как маятник.
С другой стороны, через проход, неторопливо затягивал узлы Мартен — жилистый, со шрамом через подбородок. Он делал всё молча, точно, экономно. Так двигаются люди, которые привыкли беречь силы.
— Первый раз? — спросил он Никко, не поднимая глаз.
— Д-да. А вы?
— Нет. — Мартен затянул последний узел. — Не стой под балкой. Качнёт — головой приложишься.
Никко торопливо сдвинулся в сторону.
Чуть дальше, у соседнего гамака, уже вертелся Лудо — щуплый паренек, с лисьей улыбкой и бегающими глазами. Он успел раздобыть где-то лишнюю тряпку, которую подстелил под себя, и теперь озирался, прикидывая, кому бы её продать.
— Господа! — он поднял руку, как торговец на рынке. — Кому мягче лежать — имею подстилку. Почти новая. За три медяка или за услугу.
— Засунь её себе знаешь куда, — буркнул кто-то из темноты.
— Невежливо, — Лудо ничуть не обиделся. — Но я запомню.
Капрал Шпанглер прошёлся вдоль рядов, пересчитывая головы.
— Сорок два рыла. Все на месте. — Он остановился посреди прохода. — Слушать сюда, ублюдки. Правила простые. Жрать — по колоколу, вышли на палубу, получили порцию, спустились вниз. Срать — на носу, в гальюн, по ветру. Кто обделается в трюме — будет вылизывать языком. Воду не пить, будете потом животом маяться и дристать дальше, чем видите. Брагу и эль выдаем два раза в день во время кормежки. Кто полезет к бочкам без спросу — получит плетью. Кто полезет на палубу без приказа — получит плетью. Кто будет драться — получит плетью. Вопросы?
Вопросов не было.
— Тогда устраивайтесь. В лагерь приплывем через три дня, если попутный ветер будет, а то и через неделю. Ах, да! Вы теперь, собачий потрох — солдаты Его Величества! А это значит, что и закон для вас теперь один — воинский устав. И по нему за бунт или неподчинение только одно наказание — повесить за шею пока не помрете. Ясно⁈ То-то же…
Он ушёл, а трюм загудел, как улей. Люди обживались: искали место для вещей, ругались из-за гамаков, перешёптывались. Где-то в углу кого-то уже стошнило — корабль ещё не отошёл от пирса, а морская болезнь уже начала собирать свою дань.
Лео лежал в гамаке, глядя в низкий потолок. Балки, фонарь, качающиеся тени. И запах… он уже почти его не чувствовал, видимо привык.
Корабль качнулся сильнее — видимо, отдали швартовы. Где-то наверху заорал боцман, затопали босые ноги матросов, заскрипели канаты. «Чёрная Марта» отходила от пирса.
Морской быт наладился сразу же, было видно, что офицерам и ветеранам не впервой. В свое время Бринк Кожан как-то сказал, что главное в армии это чтобы солдат бездельем не маялся, потому что такой солдат больше для своих опасен становится чем для врага. И в армии Арнульфа этому правилу следовали неукоснительно.
По колоколу выгоняли на палубу. Солнце било в глаза после трюмной темноты, ветер хлестал по лицу, и «Чёрная Марта» переваливалась с волны на волну, как пьяная баба. Половина рекрутов сразу позеленела, кто-то не успел добежать до борта и облевал палубу — за что тут же получил шваброй по хребту и приказ драить до блеска.
Кормили из общего котла. Похлёбка — мутная жижа с разваренной крупой и волокнами солонины, жир плавал сверху радужной плёнкой. К ней — сухарь, твёрдый как камень, который приходилось размачивать в той же похлёбке, если хотел сохранить зубы. И кружка браги — тёплой, кисловатой, но хотя бы не воняющей тухлятиной.
— Жрите что дают, — Мартен сунул свой сухарь под мышку, разламывая: — пока дают.
Никко давился, но ел. Лудо как-то умудрился выменять у соседа вторую порцию сухарей — за что, осталось неизвестным. Кабан жрал, чавкая, как свинья у корыта, и поглядывал по сторонам маленькими злобными глазками.
После еды — работа. Шпанглер гонял их без жалости: качать насос, вычёрпывать воду из трюма, скоблить палубу, таскать бочки, сматывать канаты. Работа была тупая, тяжёлая, монотонная — и в этом был смысл. Уставшие люди не бузят. Уставшие люди падают в гамаки и спят.
Лео работал молча, ровно. Не быстрее других, не медленнее. Не высовывался, не отлынивал. Шпанглер скользнул по нему взглядом пару раз, но ничего не сказал — и это было хорошо. Незаметность — лучшая защита. Пока.
К вечеру качка усилилась. «Марта» скрипела всеми своими старыми костями, волны били в борт, как кулаки в дверь. В трюме стало совсем худо — воняло блевотиной, стонами и отчаянием. Фонари раскачивались, тени плясали по стенам, и кто-то в углу молился так громко, что Шпанглер рявкнул на него заткнуться.
Лео лежал в гамаке, глядя в потолок. Качка его не брала — он бывал на кораблях раньше, пусть и недолго. Но сон не шёл. Слишком много звуков: храп, стоны, скрип дерева, плеск воды за бортом. И мысли — те, от которых не сбежишь.
Тави. Алисия. Нокс. Себастьян. Всё, что он оставил. Беатриче, которая так и осталась в Стеклянных Пустошах. Правильно ли он сделал, что убил нечто, что заняло ее место? А что если оно не умерло? Потом он вспоминал что именно поэтому затолкнул нечто в саркофаг и задвинул в нишу, даже если оно не умерло — то все равно умрет. Выдвинуть саркофаг из ниши, находясь внутри никак невозможно…
Еще он думал о Тави, о том, что девушка-ашкенка все-таки нашла свою смерть, как и хотела. О том, что люди в красно-черных рясах забрали у него магистра Шварц, которая никому плохого не сделала, забрали и Тави. И… если так подумать что вся эта история с Северином из-за них произошла, так что и Альвизе с Беатриче из-за проклятых черно-красных погибли. Если он наберется сил, то покончит с ними.
Еще он думал о Ноксе. Он знал что кот без него не пропадет, Себастьян обожал его, да и крыс тот душил исправно, внося свой вклад в процветание «Королевской Жабы», но без него на душе было скверно.
И конечно Алисия… вернется ли он к ней вообще? Сможет ли сдержать свое слово?
С такими мыслями он и заснул.
На второй день Кабан начал наглеть. Началось с мелочей. Толкнул одного «случайно». Отобрал сухарь у другого — «ты всё равно жрать не хочешь, зелёный весь». Занял чужое место у борта, когда выводили на палубу. Проверял границы. Смотрел, кто прогнётся.
Худощавый Никко прогнулся первым.
Это случилось вечером, после ужина. Рекруты спускались в трюм, толкаясь в узком проходе между гамаками. Никко шёл впереди Лео, прижимая к груди свою миску — он не доел похлёбку, хотел оставить на потом.
Кабан вырос перед ним, как скала.
— О, рыбёшка, — он ухмыльнулся, глядя сверху вниз. — Чего это ты прячешь? А ну, покажь.
— Это… это моё, — Никко попятился, но сзади уже напирали другие.
— Твоё? — Кабан шагнул ближе. — А я думал, тут всё общее. Мы же товарищи, а? Братья по оружию. Делиться надо.
Он протянул руку — огромную, как лопата — и сгрёб миску вместе с рукой Никко. Тот пискнул, попытался вырваться, но куда там.
— Пусти… пусти, я…
— Чего? Не слышу. Громче говори.
Лео остановился в двух шагах. Смотрел.
Вокруг уже образовалось кольцо — люди всегда останавливаются поглазеть на чужую беду. Мартен стоял у своего гамака, скрестив руки на груди. Лудо куда-то испарился — у него было чутьё на неприятности. Шпанглера не было видно, он ушёл наверх с докладом.
— Я сказал — пусти! — Никко дёрнулся, и миска выскользнула из его рук. Похлёбка плеснула на палубу, на сапоги Кабана.
Тишина.
Кабан посмотрел вниз. Потом поднял глаза на Никко. В них не было злости — было предвкушение.
— Ты. — голос был тихий, почти ласковый. — Ты, рыбёшка, только что испортил мне сапоги. Хорошие сапоги. Дорогие.
— Я не хотел… я…
— Будешь вылизывать. — Кабан положил руку ему на плечо и надавил вниз. — На колени, рыбёшка. И вылизывай.
Никко затрясся. Ноги у него подгибались — то ли от страха, то ли от давления.
— Я… я не…
— На колени, я сказал.
Лео шагнул вперёд. Ему не было особенно жалко Никко, тот был слишком слаб для армии, слишком слаб для прямой конфронтации, слишком слаб для этого путешествия и вероятно слишком слаб для жизни. Такие как он умирают первыми. Однако Кабана нужно было ставить на место, нужно было обозначать с кем они тут дело имеют, а как это сделать? Драться? Глупости. Все взрослые мужики тут, подумаешь драка.
Кабан перевёл на него взгляд.
— О. Виконт. — Он не убрал руку с плеча Никко. — Чего надо, благородный дейн? Тоже хочешь полизать?
Лео молчал. Смотрел ему в глаза — прямо, спокойно, без выражения.
— Чего молчишь? Язык проглотил?
Молчание.
Кабан ухмыльнулся шире, но что-то в его глазах дрогнуло. Лео видел это — видел, как где-то глубоко, под слоем наглости и злобы, шевельнулась неуверенность. Он не понимал. Люди, которых он прижимал, всегда реагировали одинаково: либо огрызались, либо прогибались. И то, и другое было понятно. Но сейчас он не понимал, что делать. Лео знал, что он видит в его глазах. Он едва приподнял уголки рта, обозначая улыбку.
— Ну ты сам напросился! — рыкнул Кабан и с размаху ударил кулаком. Лео чуть наклонил голову вперед, принимая удар на лоб и Кабан шипит, трясет кистью в воздухе.
— Эй! Что там за шум⁈ — послышался голос капрала Шпанглера: — что за толпа? Плетей захотелось⁈
— Мы еще не закончили… — зашипел Кабан, отходя от Лео. Все поспешили разойтись по своим местам. Никко благодарно кивнул Лео.
Наступила ночь, но свежесть так и не пришла, в трюме было душно. Фонари погасили — экономили масло. Трюм утонул во тьме, и только из-под крышки люка сочился тусклый свет луны. Храп, стоны, бормотание во сне. Кто-то скулил в углу — тихо, по-собачьи, стараясь не разбудить соседей. Гамаки скрипели в такт качке, и «Чёрная Марта» стонала всеми своими старыми досками.
Лео лежал с закрытыми глазами. Не спал — ждал. Он слышал, как Кабан ворочается в своём гамаке. Слышал его дыхание — тяжёлое, злое. Прошёл час. Может, два — в темноте время тянулось иначе. Храп стал ровнее, глубже. Трюм спал.
Шорох.
Едва слышный — скрип верёвок, шелест ткани. Кто-то выбирался из гамака. Тяжёлый, грузный. Старался двигаться тихо, но половицы всё равно поскрипывали под весом.
Лео приоткрыл глаза, прислушался. Улыбнулся своим мыслям. Наконец-то можно не гадать, правильно ли он поступает, верно ли он сделал выбор и какого черта он тут вообще делает. Наконец он может заняться делом, зная, что это единственный возможный выбор.
Тень. Большая, сгорбленная. Двигалась между рядами гамаков, осторожно переступая через спящих. Лео нащупал рукоять короткого ножа. В трюме будет неудобно… но если этот идиот решит напасть на него ночью…
Тень прошла мимо — к лестнице. К люку.
Лео лежал неподвижно, считая удары сердца и не веря в свою удачу. Этот парень идиот.
Потом он бесшумно скользнул из гамака.
Его ноги коснулись мокрых досок. Он замер на мгновение, прислушиваясь. Никто не проснулся. Мартен лежал на боку, лицом к переборке — но дышал слишком ровно.
Лео двинулся к лестнице.
Люк был приоткрыт — Кабан не стал закрывать за собой. Лео поднялся по ступеням, прижимаясь к стене, стараясь не скрипеть. Высунул голову наружу.
Палуба была пуста. Вахтенный дремал на носу, привалившись к бухте каната — Лео видел его силуэт на фоне звёздного неба. Луна пряталась за облаками, и тени лежали густые, чёрные.
Кабан стоял у правого борта, спиной к люку. Справлял нужду за борт — журчание едва слышно за плеском волн. Он что-то бормотал себе под нос, и Лео разобрал: «…Виконт сраный… покажу ему… завтра…»
Лео двигался как тень. Как учил когда-то Бринк Кожан: «Не крадись — плыви. Земля тебя держит, не ты её». Босые ноги на мокрых досках, перенос веса с пятки на носок, ни звука, ни шороха. В книгах что читала Беатриче в такие моменты герои обожали монологи — чтобы жертва поняла за что и что именно с ними будет. Но это не книга.
Он возникает за спиной у Кабана, одним движением зажимает ему рот и тут же — вонзает нож в спину, туда, где расположена правая почка. Кабана выгибает, вытягивает в спазме. Лео знал, что сейчас можно уже отнять руку от рта — он все равно уже не крикнет.
Толчок.
Всплеск.
Негромкий, почти неслышный за шумом волн. Лео отступил от фальшборта, скользнул обратно к люку. Вахтенный на носу даже не шевельнулся — спал крепко, пьяная скотина.
Через минуту Лео уже лежал в своём гамаке, глядя в темноту. На душе было хорошо. Никаких вопросов. Он закрыл глаза и уснул крепким сном без сновидений.
Утро началось с крика.
— Построение! Все наверх! Живо, ублюдки!
Голос Шпанглера резал уши, как ржавый нож. Рекруты выбирались из гамаков, сонные, помятые, спотыкаясь друг о друга. Лео поднялся вместе со всеми — лицо спокойное, движения неторопливые.
На палубе было холодно. Ветер нёс солёные брызги, небо хмурилось серыми тучами. «Марта» шла под всеми парусами, и берег давно исчез за горизонтом.
Рекрутов выстроили вдоль левого борта. Шпанглер шёл вдоль строя, пересчитывая головы, и лицо его было мрачнее тучи.
— … тридцать девять, сорок, сорок один… — он остановился, нахмурился. Пересчитал снова. — Сорок один. Где сорок второй?
Молчание.
— Я спрашиваю — где сорок второй⁈ Штоссер! Бруно Штоссер! Где этот боров⁈
Люди переглядывались, пожимали плечами. Никто не знал. Никто не видел.
На корме появился лейтенант Дитрих — застёгнутый на все пуговицы, с лицом, вырезанным из камня. За ним шёл капитан корабля, седой и обветренный.
— Что случилось? — спросил Дитрих.
— Не хватает одного, герр лейтенант. Штоссер. Здоровый такой, из деревни…
— Я помню, кто такой Штоссер. — Дитрих оглядел строй. — Когда его видели в последний раз?
Молчание.
— Вечером, — подал голос кто-то. — На ужине был. Потом… не знаю. Спали все.
— Вахтенный! — рявкнул капитан. — Матрос Греве!
Вахтенный — тот самый, что дремал ночью на носу — выступил вперёд. Лицо бледное, глаза бегают.
— Я… господин капитан… я не…
— Кто-нибудь поднимался на палубу ночью?
— Н-нет, господин капитан. То есть… я не видел. Я… — он сглотнул. — Я, может, задремал на минуту…
— На минуту, — процедил капитан. Повернулся к Дитриху. — Человек за бортом, герр лейтенант. Другого объяснения нет.
Дитрих кивнул. Прошёлся вдоль строя, глядя в лица. Остановился напротив Лео.
— Дейн Конте.
— Герр лейтенант.
— Вы не можете пролить свет на внезапное исчезновение рекрута Штоссера?
— Никак нет, герр лейтенант.
Пауза. Дитрих смотрел на него — долго, пристально. Лео смотрел в ответ.
— Кто-нибудь что-нибудь видел? — спросил Дитрих, не отводя взгляда от Лео. — Слышал?
Молчание.
Мартен стоял через двух человек от Лео. Лицо непроницаемое. Руки сложены за спиной.
Никко — бледный, трясущийся — смотрел в палубу.
— Хорошо, — сказал Дитрих наконец. — Вахтенный Греве — десять плетей за сон на посту. Остальным — урок. На палубу без приказа не подниматься. Ночью — тем более. Море, — он обвёл взглядом рекрутов, — не прощает глупости. Разойтись!
Исполняя команду, Лео заметил несколько взглядов. На него смотрели, когда думали, что он не видит, а когда встречались с ним взглядом — поспешно отводили глаза.
Кессельхафен встретил их дождём. Мелким, холодным, въедливым — он сёк лицо, забирался под одежду, превращал всё вокруг в серую мокрую кашу. «Чёрная Марта» втянулась в гавань на рассвете, когда небо едва посветлело, и Лео, стоя у борта вместе с другими, смотрел на берег.
Порт был огромен. Десятки причалов тянулись вдоль берега, как пальцы гигантской руки. У каждого стояли корабли — такие же пузатые каракки, как «Марта», галеры с убранными вёслами, баржи с низкой осадкой. Разгружали, загружали, орали, тащили. Муравейник. Человеческий муравейник, работающий без остановки.
За портом поднимались стены — не городские, ниже и толще, с приземистыми башнями. А за стенами…
— Это что, всё — лагерь? — прошептал Никко рядом.
Лео не ответил. Смотрел.
За стенами, насколько хватало глаз, тянулись ряды палаток. Сотни. Тысячи. Серые, бурые, грязно-белые — они покрывали холмы, как язвы на теле земли. Между ними двигались люди — крошечные с такого расстояния, как муравьи. Дымы поднимались от костров и полевых кухонь, и ветер нёс запах — дым, навоз, человеческий пот, что-то кислое, что-то гнилое.
— Котёл, — сказал Мартен, встав рядом. — Так его называют. Сюда вливают, оттуда выливают. Кто сварится — того на корм воронам.
— Бывал здесь?
— Не здесь… — Мартен сплюнул за борт: — но… везде одинаково.
Выгрузка заняла два часа. Их гнали по сходне, строили на пирсе, пересчитывали, снова строили. Дождь не прекращался. Лео стоял в строю, чувствуя, как вода стекает по спине, и смотрел на офицеров, которые принимали пополнение.
Лейтенант Дитрих был здесь — передавал бумаги какому-то толстому интенданту, что-то объяснял, показывал на строй. Интендант кивал, делал пометки в своих списках, и его перо скрипело даже сквозь шум дождя.
— Сорок один, — услышал Лео через шум дождя. — Было сорок два.
— Один за бортом, — ответил Дитрих ровно. — Ночью. Несчастный случай.
— Бывает, — интендант пожал плечами и черкнул что-то в бумагах. — Сорок один, принято. Четвёртая рота, третий взвод. Капрал Вейс проводит.
Дитрих кивнул и пошёл прочь, но на секунду задержался, обернулся. Его взгляд скользнул по строю и остановился на Лео. Секунда — не больше. Потом он отвернулся и исчез в пелене дождя.
— Четвёртая рота! — заорал капрал Вейс, низкорослый, кривоногий, с голосом, который резал уши как ржавая пила. — За мной! Строем! Кто отстанет — пожалеет, что родился!
Они двинулись.
Марш до лагеря занял полчаса, но показался вечностью.
Дорога — если это можно было назвать дорогой — превратилась в месиво из грязи, навоза и чего-то ещё, о чём Лео предпочитал не думать. Ноги вязли по щиколотку, кто-то падал, его поднимали пинками, строй ломался и снова выравнивался под ругань капрала.
По сторонам тянулся лагерь. Вблизи он выглядел ещё хуже, чем с корабля. Палатки стояли неровными рядами, между ними — канавы для стока воды, кострища, кучи мусора. Люди сидели у входов, лежали на тюках, брели куда-то с вёдрами и мешками. Тысячи лиц — серых, усталых, одинаковых.
Лео смотрел и запоминал. Расположение. Ориентиры. Пути отхода.
Старая привычка. Бесполезная здесь — но он не мог иначе.
Справа, за рядами палаток, виднелось что-то вроде плаца — утоптанная площадка, на которой строились люди. Даже сквозь дождь Лео слышал команды, топот ног, ритмичный стук барабана.
— Муштра, — сказал Мартен. — Привыкай. Теперь это твоя жизнь.
Казарма четвёртой роты оказалась длинным деревянным бараком — одним из сотен таких же. Внутри — два ряда нар в три яруса, узкий проход посередине, земляной пол, застеленный прелой соломой. Воняло сыростью, потом и чем-то кислым.
— Располагайтесь! — рявкнул капрал Вейс. — Вещи под нары! Снаряжение получите завтра! Жратва через два часа, по сигналу! Кто выйдет из барака без приказа — десять плетей!
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью.
Лео нашёл свободное место на втором ярусе, у стены. Бросил мешок, сел на край нар. Доски скрипели, солома воняла, с потолка капало.
Рядом устроился Никко — он уже дрожал, то ли от холода, то ли от страха. Мартен занял место напротив, через проход. Лудо, как всегда, куда-то исчез — наверное, уже выяснял, что тут можно выменять и у кого.
— И что теперь? — спросил Никко тихо.
— Теперь ждём, — ответил Мартен. — Потом жрём. Потом спим. А завтра начнётся веселье.
— Какое веселье?
Мартен усмехнулся — без радости, одними губами.
— Из тебя будут делать солдата, парень. Это больно.
Веселье началось на рассвете.
— Подъём! Подъём, свиньи! Строиться!
Капрал Вейс ворвался в барак с двумя помощниками — здоровенными детинами с палками в руках. Они шли вдоль нар, стаскивая тех, кто не успел встать, раздавая тычки и подзатыльники.
Лео был на ногах раньше, чем крик затих. Старая привычка — просыпаться мгновенно, быть готовым. Он уже стоял у своих нар, когда палка просвистела мимо его головы.
— Шустрый, — буркнул один из помощников и пошёл дальше.
Их выгнали на улицу. Дождь прекратился, но небо было серым, низким, давящим. Холодный ветер забирался под одежду. Строй — если это можно было назвать строем — сбился в кучу у входа в барак.
— Это что за стадо⁈ — заорал Вейс. — Это строй⁈ Это позор! Равняйсь! Смирно!
Никто не знал, что делать. Люди толкались, переглядывались, кто-то пытался встать ровнее.
Палка Вейса врезалась в спину ближайшего рекрута.
— Равняйсь — значит смотришь направо! Смирно — значит не дышишь! Ещё раз!
Они учились.
Час. Два. Три.
Равняйсь. Смирно. Направо. Налево. Кругом. Шагом марш. Стой.
Команды сыпались одна за другой, и за каждую ошибку — удар палкой. По спине, по ногам, по рукам. Не сильно — но унизительно. И больно.
Лео выполнял команды молча, точно. Он знал это — Бринк Кожан учил его строю ещё в Тарге, давно, в другой жизни. Но здесь он не высовывался. Делал как все. Ошибался, когда ошибались другие. Получал свою долю ударов.
Незаметность. Это главное. Пока.
К полудню половина рекрутов едва держалась на ногах. Никко шатался, лицо серое, глаза пустые. Кто-то упал — его облили водой и поставили обратно в строй.
— Перерыв! — наконец рявкнул Вейс. — Жратва! Потом — снова строй!
Они потащились к полевой кухне. Похлёбка — такая же бурда, как на корабле. Хлеб — чёрствый, но хотя бы хлеб. Брага, даже не эль и не пиво, а брага. Почему брага? Лео знал почему. В таком скоплении людей неминуемы кишечные заболевания, которые пострашнее армии противника будут, дизентерия может за три дня всю армию превратить в небоеспособное стадо, половина умрет, а вторая половина будет завидовать первой. Потому — брага. Слабенькая, едва-едва ударяющая в голову, освященная благословением бледной девушки в одеяниях Целительницы, но все же не вода. Пить воду в армейском лагере — верная дорога на кладбище.
Лео ел молча, наблюдая за кухней и высокой бледной девицей из Целителей.
Рядом плюхнулся Мартен со своей миской.
— Ну как тебе армия Арнульфа?
— Пока нормально.
— Это только начало. — Мартен отодвинул миску. — Сегодня лучше не ешь, все равно выблюешь. Первые три дня нас ломать будут. Потом — строй. Вторая неделя — оружие. Третья — строй с оружием. Потом — марши. И только потом ты становишься салагой. То есть солдатом.
Лео посмотрел на него: — А ты бывалый лис, Мартен. От чего бежишь? Или — от кого?
Мартен помолчал, глядя в свою миску, хмыкнул, повернулся к нему.
— Ну так и я не спрашиваю какого черта ты в армию поперся, Виконт. Ежу понятно, что у тебя на гражданке все схвачено было, ты не этот… — он кивнул на Никко, который давился своей похлебкой рядышком: — это ему деваться некуда было. Но я не спрашиваю. Хотя по тебе вижу, что ты умеешь больше, чем показываешь…
Лео не ответил.
— Умный, — кивнул Мартен. — Здесь это редкость. Большинство либо пытаются выслужиться, либо бунтуют. И тех, и других ломают первыми. В армии не нужны умники или бунтари.
— А потом?
— А потом, если выживешь, — становишься солдатом. Настоящим. Таким, который слышит команду и выполняет, не думая. Таким, который держит строй, даже когда на него прёт конница. — Мартен допил похлёбку и встал. — Арнульф знает, что делает. Его пехота бьёт рыцарей. Не потому, что сильнее — потому что не бежит. Пока тяжелая пехота с пиками держит строй — она непобедима.
Дни слились в одну бесконечную серую ленту.
Подъём до рассвета. Строй. Команды. Палки. Похлёбка. Снова строй. Команды. Палки. Отбой.
И снова. И снова.
На второй день их погнали на плац — огромную утоптанную площадку, где одновременно муштровали сотни людей. Барабаны задавали ритм, и сотни ног били в землю одновременно, поднимая тучи пыли. Левой. Левой. Левой-правой-левой.
Никко споткнулся на третьем часу. Упал лицом в грязь, и капрал Вейс бил его палкой, пока тот не поднялся. Встал. Пошёл дальше. Лицо серое, глаза пустые — но шёл.
На третий день выдали снаряжение. Не оружие, они пока не заслужили оружия, потому что по словам капрала они все тут — черви, а у червей нет права носить оружие. Пока — стёганые поддоспешники, провонявшие потом предыдущих владельцев. Шлемы — простые железные каски, мятые, ржавые. Деревянные учебные щиты, тяжёлые, неудобные. И палки вместо копий — длинные, в полтора человеческих роста.
— Это ваше оружие! — орал Вейс. — Это ваша жизнь! Уроните — десять плетей! Сломаете — двадцать! Потеряете — повесим!
Они учились держать строй со щитами. Стена щитов — первый ряд, второй, третий. Палки-копья торчат поверх голов, как иглы ежа. Шаг вперёд — все вместе. Шаг назад — все вместе. Кто выбился — получил палкой.
Лео держал щит, чувствуя, как немеет рука. Сосед слева — какой-то парень из рыбаков, имени он не запомнил — дышал тяжело, хрипло. Сосед справа — Мартен, спокойный, как скала. Его щит не дрожал.
— Сомкнуть строй!
Щиты ударились друг о друга. Плечо к плечу. Так тесно, что не повернуться.
— Копья — к бою!
Палки опустились, нацелились вперёд. Лес деревянных остриёв.
— Раз-раз шаг! Коровы! Скорость — раз! Значит медленно, черви! Второй раз — сколько шагов сделать, идиоты! Ты, во второй шеренге, как там тебя⁈ Адамичек⁈ Будешь отныне дерьмо! Два-два шаг! Адамичек, твою мать! Пять плетей! Будешь Двойное Дерьмо! — гремел над плацом голос капрала.
Строй двинулся. Медленно, тяжело, как единое существо. Не сорок человек — одно тело с сорока ногами.
— Два-два шаг! — рычит капрал и два помощника с палками ходят вокруг строя, выискивая тех, кто медленно шагнул вперед, кто наоборот — поторопился, кто опустил щит и вознаграждают таких короткими тычками.
— Вперед, черви! Клич!
— Барра! — вразнобой отзываются новобранцы, наваливаясь на древки.
— Да моя девчонка кричит громче, вы страхолюдины! Ваши мамаши согрешили с гиббонами и орангутангами, иначе откуда у меня в роте столько ублюдков⁈ Еще раз!
— БАРРА!
— Громче, мать вашу!
— БАРРА!
— Назад! Три-три шаг! Три-три шаг! Эй там, выволоките эту обезьяну из строя и всыпьте десять плетей! — муштра продолжалась.
На четвёртый день трое не встали на подъём. Лихорадка. Их унесли в лазарет, и Лео вспомнил слова Мартена: «Оттуда выносят чаще, чем выводят».
Никко держался. Еле-еле, на одном упрямстве — но держался. Лео видел, как он стискивает зубы, как побелели костяшки на рукояти щита. Слабый. Но не сломался. Может еще будет толк. В таких вот ситуациях человек либо ломается, либо становится сильнее. Как он сам в свое время. А пока Никко было тяжело.
Лео же было… хорошо. Нет, он уставал вместе со всеми, он терпел побои и унижения, падал в пыль и стаптывал себе ноги, но все это отвлекало его от мыслей, от странной боли в груди. Боль была хорошей, правильной. Это была привычная боль. Не та тоска, которая возникала в груди, когда перед его внутренним взором всплывали картинки из прошлого. Яростное веселье Беатриче, когда та вступала в бой, яркая, светлая улыбка Алисии, когда та благодарила его за найденную в библиотеке книгу, полный энтузиазма взгляд магистра Элеоноры Шварц когда ту охватывал исследовательский пыл… полная превосходства ухмылочка Альвизе Конте, урожденного де Маркетти. Лица отца, матери и Мильды, непоседливой младшей сестренки.
Но чаще всего перед ним вставало лицо той, кто заменила Беатриче… ее лицо в тот момент, когда она поняла, что он — ударил ее в спину. Зачем — спросила она перед тем как умереть. И привычная, обычная боль была хороша — она позволяла не отвечать на этот вопрос самому себе.
На пятый день пришёл гауптман.
Они стояли в строю — уже почти ровном, почти правильном — когда на краю плаца появилась группа офицеров. Впереди шёл человек лет сорока пяти, невысокий, широкоплечий, с лицом, будто вырубленным из тёмного дерева. Седина на висках, шрам через левую бровь, глаза — как два куска серого железа.
Капрал Вейс вытянулся так, что казалось — позвоночник сейчас хрустнет.
— Рота, смирно! Равнение на середину!
Гауптман шёл вдоль строя медленно, разглядывая лица. Не как Дитрих — тот искал что-то конкретное. Этот просто смотрел. Оценивал. Взвешивал.
Он остановился напротив Никко. Тот дрожал, но стоял прямо, глядя перед собой.
— Имя.
— Н-никко Вальден, герр гауптман.
— Откуда.
— Из… из Бергена, герр гауптман. Рыбак.
Гауптман смотрел на него долго. Потом кивнул — едва заметно — и пошёл дальше.
Остановился напротив Лео.
— Имя.
— Альвизе Конте, герр гауптман.
— Тот самый виконт?
— Так точно, герр гауптман.
Пауза. Серые глаза буравили его, как два сверла.
— Дитрих говорит, ты много умеешь. Говорит, в егеря просился.
— Так точно.
— Сначала станешь солдатом. Как все.
— Так точно, герр гауптман.
Гауптман чуть наклонил голову. Что-то мелькнуло в его глазах — не одобрение, не интерес. Просто… отметка. Запомнил.
— Фон Розенберг, — сказал он негромко. — Экхард фон Розенберг. Запомни это имя, виконт. Я командую четвёртой ротой. Моя рота не бежит. Моя рота не сдаётся. Моя рота побеждает или умирает. — Он помолчал. — Ты понял?
— Так точно, герр гауптман.
Фон Розенберг кивнул и пошёл дальше.
Вечером, в бараке, Лудо вынырнул из темноты, как крыса из норы. Он где-то раздобыл кусок сыра — настоящего сыра, не той бурды, которой их кормили — и теперь жевал его с видом победителя.
— Фон Розенберг, — сказал он, усаживаясь рядом с Лео. — Знаешь, кто это?
— Гауптман. Командир роты.
— Это да. Но знаешь, откуда он взялся? — Лудо понизил голос. — Двадцать лет назад он был таким же, как мы. Рекрут. Никто. Крестьянский сын из какой-то дыры. А теперь — гауптман. «Фон» ему сам Арнульф пожаловал, за битву при Кровавом Броде.
— И что там было?
— А то, что его рота держала мост три часа против тысячи рыцарей. Три часа, понимаешь? Когда всё кончилось, из двухсот человек осталось сорок. Но мост они удержали. — Лудо откусил ещё сыра. — Арнульф сам приехал, пожал ему руку, дал дворянство. При всей армии.
Лео молчал, глядя в темноту. Крестьянский сын. Стал дворянином. В войске Арнульфа можно быстро сделать карьеру — это так. Но это только потому, что в этой войске быстро появляются новые вакансии. Потому что те, кто занимает посты — неожиданно быстро умирают. В действующем войске всегда есть потребность в людях.
— Он своих людей бережёт, — продолжал Лудо. — Не как другие. Зря не гоняет, зря не бьёт. Но если приказал — выполняй. Иначе… — он провёл пальцем по горлу.
— Откуда ты всё это знаешь?
Лудо ухмыльнулся своей лисьей улыбкой.
— Я, дейн Конте, знаю много чего. Это мой талант. — Он встал, пряча остатки сыра за пазуху. — Спи. Завтра опять будет весело.
Он исчез в темноте, а Лео лежал на нарах, глядя в потолок. Король-Узурпатор, Арнульф. Двоюродный брат Благочестивого Короля Гартмана. Кто бы мог подумать, что он вступит в его войско. Если бы два года назад, во время осады Вардосы кто-нибудь сказал ему такое — он бы нипочем не поверил. Но… у него есть шанс. Арнульф проводит реформы и не только в армии. Гартман — консерватор, он сохраняет обычаи предков, соблюдает уложения Святого Престола и истинной веры, а среди них есть и такие по которым некроманты приравнены к чернокнижникам, ведьмам и прочим приспешникам Врага Человечества. Но у Арнульфа в войске все по-другому, говорят, что он не чурается ни чернокнижников, ни ведьм… хотя это может быть только пропагандой, распространяемой его врагами, но он тут уже почти неделю и до сих пор ни одного священника не увидел. Благословениями занимаются Целительницы, а не священники, нет воскресных проповедей, в соседней роте он видел ашкенов, которым позволено молится своим богам… если все так, то он сможет сделать карьеру.
Нет, конечно, сперва надо все разузнать, нельзя сразу показывать, что он некромант. Ведь если не выгорит, то придется и отсюда бежать, сломя голову. А куда? В Гельвецию, Галлию или вообще к сарацинам?
Он покачал головой. Хватит бегать. Нужно проявить себя. Ему нужна сила, ему нужны союзники. Инквизиция отобрала у него все, значит ей и платить по счету.
Он закрывает глаза. Нужно спать, набираться сил, силы ему пригодятся, ведь кое в чем продувной малый Лудо прав — завтра будет новый день.
Ночью ему приснилась Беатриче.
Две недели спустя Лео перестал считать синяки. Не потому, что их стало меньше — просто тело привыкло. Привыкло вставать до рассвета, привыкло к весу щита на руке, привыкло к рёву капрала Вейса и свисту палок. Боль стала фоном, как шум дождя или запах лагерной грязи.
В день, когда им выдали настоящее снаряжение, даже Никко почти не дрожал.
— Щитовая шеренга! — орал сержант-кладовщик, швыряя на прилавок груды железа и кожи. — Подходи по одному! Получил — расписался — свободен! У каждого должен быть указанный в уложении набор! Можете за свой счет покупать, можете казенным пользоваться, но чтобы был! У щитовиков это щит, бригантина или кольчуга, шлем, наручи и поножи, короткий меч или топор и кинжал. Поверх доспеха — табард с гербом Его Величества Арнульфа! Все в надлежащем состоянии! Подходи по одному, получай, расписывайся! Кто неграмотный — ставьте крестики…
Лео подошёл к прилавку. Щит оказался именно таким, как он ожидал: огромный, ростовой, сколоченный из толстых дубовых досок, обитый по краю железной полосой. На лицевой стороне — облупившаяся краска, когда-то изображавшая льва Арнульфа. Теперь лев больше походил на облезлую кошку. Щит был тяжёлым — фунтов двадцать пять, не меньше, с таким не побегаешь.
— Бывал в употреблении как я погляжу? — спросил Лео, принимая щит.
— Новых не напасёшься, — равнодушно ответил кладовщик. — Следующий!
К щиту прилагался кацбальгер — короткий, широкий клинок с простой гардой в форме восьмёрки. «Кошкодёр», как его называли в войсках, а кто-то — «крысодёр». Оружие для тесной свалки, когда строй смыкается и длинным мечом не размахнуться. Клинок был зазубрен, рукоять захватана до черноты, но сталь ещё держала заточку.
Доспех… доспехом это можно было назвать с большой натяжкой. Бригантина — кожаная куртка с нашитыми изнутри железными пластинами. Старая, латаная, с пятнами, которые лучше не рассматривать. Шлем — простой железный шишак с наносником, мятый, но крепкий, с коричневыми пятнами ржавчины, которую придется оттирать. Поножи и наручи — только тем, кто в первом ряду. Лео достались наручи с треснувшей застёжкой и поножи, которые болтались на голени, как вёдра.
— Подгонишь сам, — буркнул кладовщик, когда Лео указал на застёжку. — Или к кузнецу, за свой счёт.
Мартен получил почти такой же комплект, только его бригантина была чуть новее — всего с парой заплат. Никко достался щит с трещиной через весь лицевой лист, и он смотрел на него так, будто ему вручили смертный приговор.
— Трещина — это плохо? — спросил он тихо.
— Это значит, что первый же хороший удар его расколет, — ответил Мартен. — Иди к плотникам, пусть стянут скобами. И молись, чтобы в бою рядом не оказалось рыцаря с булавой.
Никко побледнел ещё больше. Лудо, как всегда, устроился лучше всех. Его щит был почти новый, бригантина сидела как влитая, а кацбальгер — Лео мог поклясться — был не казённый, а откуда-то добытый, с хорошей кожаной оплёткой на рукояти.
В ответ на вопросительный взгляд Лудо ухмыльнулся своей лисьей улыбкой.
— Дейн Конте, в армии всё можно достать. Нужно только знать, кому и сколько. — Он подбросил на ладони пару медных монет. — Кладовщик — человек понимающий,
Это ж не его имущество, а королевское. За пинту браги он выдаст тебе то, что получше. За две — покажет, где лежит совсем хорошее. За три… — он развёл руками, — за три можно и офицерский комплект справить.
Лео проводил прощелыгу задумчивым взглядом. Хорошее снаряжение — это жизнь. Болтающиеся поножи собьют ноги до крови, треснувший щит оставит тебя без защиты в самый нужный момент, слишком тяжелая бригантина — ослабит еще до того, как ты вступишь в бой и так далее. Мелочей не бывает, в своем снаряжении ты пройдешь много миль, и каждая унция на твоем хребте будет весить в десять, в сто раз больше. Неподтянутый ремень, болтающийся шлем, сползающие наручи — все это отзовется и отплатит владельцу сторицей.
Так что вечером того же дня Лео нашёл Лудо за дальними палатками, где тот играл в кости с какими-то обозниками. Отозвал в сторону.
— Мне нужно снаряжение, — сказал он без предисловий. — Нормальное. Не слишком новое, чтобы не привлекать лишнего внимания. Но — крепкое, надежное и легкое.
Лудо окинул его оценивающим взглядом.
— Что именно нужно? — спросил он, не став разыгрывать из себя святую невинность.
— Кольчуга. Закрытый шлем. Поножи и наручи, но хорошие, а не то дерьмо что нам выдали. Бригантину тоже можно поменять, толку от нее никакого. В общем все нужно. Разве что «крысодер»… — он вспоминает в каком состоянии его короткий клинок и качает головой: — впрочем и его тоже поменяй. Нужно все.
— Дорого встанет, Виконт. — Лудо почесал подбородок. — Откуда у тебя деньги? Жалованье ещё не давали.
Вместо ответа Лео протянул руку и подбросил на ладони золотую монету, одну из тех самых, проклятых монет отца Северина,
— Золото у меня есть. — сказал он: — цену назови.
— Что? Ну, дай подумать… хороший доспех в мастерских гильдейских, ежели целиковый, с наручами-поножами, шлемом, кольчугой и поддоспешником примерно в двадцать золотых обойдется и…
— Послушай, Лудо, не надо мне тут мозги вправлять. — морщится Лео: — я же не покупаю доспехи в лавке. Это — армия, тут каждому в первой шеренге положено. На складе есть хорошие доспехи, и они выдаются. Чего ты мне тут кобенишься?
— Да один «крысодер» хороший пять золотых стоит!
— Ладно, значит не сговоримся. — Лео прячет золотой: — бывай, Лудо. Хорошо поиграть.
— Эй! Ладно! Погоди! — Лудо оглядывается по сторонам: — да стой ты! Чего горячишься-то! Посмотрим, чего смогу сделать… бригантину и щит с «крысодером» справим тебе в момент, поменяем на хорошие. А вот с поножами… — он морщится: — наручи есть, полно наручей, а поножи справные все ушли. Точно покупать придется. Остальное я тебе… за десять золотых сделаю, а поножи ты сам покупай.
— За пять.
— Какой ты Виконт⁈ — искренне удивляется Лудо: — ты торгуешься хуже ашкенского лавочника! Десять и ни грошом меньше! Знаешь сколько мне придется людям отдать⁈
— Знаю. Примерно половину. Черт с тобой пусть будет шесть для ровного счету. За такие деньги в деревне можно пяток коров купить.
— Ты ж не корову покупаешь, Виконт. Ладно, только потому что ты правильный парень, за этого доходягу Никко вступился и вообще вроде носа не задираешь, пусть будет девять. Скину тебе золотой.
— Я же могу и напрямую к интенданту подойти. — пожимает плечами Лео: — просто чтобы не возиться… исключительно для того, чтобы твои навыки мелкого мошенника поддержать — пусть будет семь. Хорошее число.
— Как будто интендант кого угодно примет и выслушает. Между прочим, дача взятки должностному лицу тут не поощряется. И даже наказывается. От десяти плетей и до смертной казни, а плетки тут раздают — мамма мия! Вот парню из пикинеров всыпали третьего дня — до костей спину разодрали! А он всего лишь…
— Всего лишь дезертир. — кивает Лео: — еще мягко обошлись. Ладно, черт с тобой, пусть будет восемь, но не больше.
— Ай, обдираешь меня как липку. — зажмуривается Лудо, но не может скрыть счастливый блеск своих прищуренных глаз: — ладно, по рукам. Но кроме поножей, я уже говорил что нормальных поножей на складе нет.
— Жаль. — говорит Лео: — поножи в бою первое дело после щита.
— И не говори. — вздыхает его собеседник: — а твой старый щит? Может с Никко поменяешься пока я все тебе не организовал? Он с твоим старым будет, тот хоть без трещин, а его щит мы все равно обменяем на складе на новый. А то жалко парня…
— Ты смотри… — удивляется Лео и делает шаг в сторону, оглядывает Лудо с головы до ног: — а тебе оказывается не все равно. Ты у нас просто благодетельная Целительница.
— Да ну тебя, — криво усмехается тот: — я ж все понимаю. Мы в первой шеренге плечом к плечу стоять будем. Кто такой гений что этого доходягу в щитовики записал? Вот только если он первый упадет — у нас в строю брешь будет. Как там капрал говорил? «Тяжелая пехота живет пока строй держит».
— Теперь все понятно. — усмехается Лео: — так ты не о нем, а о собственной шкуре печешься.
— Смейся, смейся, — прищуривается Лудо: — ты то из благородных, тебе не понять. Вот как встанем в поле плечом к плечу, а потом со стороны упавшего доходяги тебе копье в бок прилетит — вот тогда вместе посмеемся.
— Да понял я. Поменяюсь с ним щитами. Когда сделать все сможешь?
— Дня два-три. Деньги вперед и…
— Половину. Это тебе аванс.
— Вот как с тобой говорить? А еще Виконт… ладно, чего уж там. — Лудо подкидывает на ладони полученные золотые монеты: — айда к нам? Сыграешь?
— Не играю. — отвечает Лео: — как в Тарге один раз сел за кости, с той поры и не играю.
— Ха! — улыбается во весь рот Лудо: — оно и понятно. Ладно, тогда бывай, Виконт, свидимся.
Когда Лео вернулся в палатку, там уже горела масляная лампа. Десяток щитовиков — его десяток, как он уже привык думать — располагался кто где: Мартен чинил ремень на шлеме, расположившись ближе к свету, Никко сидел на своём тюфяке, уставившись на треснутый щит, двое парней из рыбаков — братья Грубер, Ханс и Фриц — резались в кости на щелбаны. Остальные уже спали, пехотинец, которого оставили в покое обычно долго не раздумывает чем заняться, он просто падает на свою койку и тут же засыпает, счастливый как червяк в яблоке. Гражданскому человеку этого не понять, у гражданского человека есть свободное время, а все что есть у солдата — это несколько минут перед сном, когда на него никто не орет.
Лео подошёл к своей лежанке, как и у всех это были просто деревянные доски с брошенным сверху матрацем. Прямо на матраце лежал его щит с изображением льва. Не самый лучший щит, но прочный и без трещин, намного лучше, чем у Никко. У обычных солдат, щиты и пики стояли снаружи их палаток и шатров, но для рекрутов, тех, кто еще не стал полноценным пехотинцем армии Арнульфа было введено особое правило и новенькие спали вместе со своими щитами, привыкая к ним. Как там заставлял их кричать по утрам капрал Вейс — «это мой щит! Есть много щитов на свете, но этот — мой! Этот щит — моя жизнь! Это все что стоит между мной и смертью!».
Он наклонился и поднял свой щит. Тяжеловат. Нет, прямо сейчас он не ощущался как тяжелый, но он знал, что с каждой минутой настоящего боя этот щит будет становиться тяжелее. Мысленно он усмехнулся. Больше всего на свете он не хотел стать щитовиком и… пожалуйста, стал им. Кстати, наемники из Гельвеции обходились без щитов, они могли устанавливать осадные павезы перед собой, вбивать колья, но в целом — отказались от переносных щитов. Потому что у них все были в хорошие доспехи одеты. Отказавшись от щитов, они сразу же приобрели к маневренности всей формацией и к увеличению убойной мощи, ведь щиты мешают не только врагам, но и союзникам. Потому наемники из Гельвеции считались самыми лучшими воинами на континенте. Конечно, были и тяжелые конные жандармы из Галлии и отличные боевые маги из Саксонии, но самая лучшая пехота всегда была из Гельвеции.
Он подержал щит, несколько раз поднял его, хмыкнул. Подошел к сидящему у выхода Никко.
— Меняемся. — сказал он, опуская щит рядом с ним. Никко поднял голову. Посмотрел на щит, потом на Лео. Не понял.
— Что?
— Меняемся. — повторил Лео и кивнул на его щит с трещиной. — Твой мне, мой тебе.
— Но… почему?
— Потому что я через пару дней получу новый. А ты — нет. Если, конечно, ты хочешь. Не хочешь, тогда забудь. — Лео сделал вид что поворачивается и уходит.
— Нет! То есть — да! Погоди! — Никко схватил щит обеими руками, как утопающий хватается за соломинку: — я согласен! Бери мой!
— Ну вот и хорошо. Значит у нас в шеренге будет еще один крепкий щит. — Лео забирает треснувший щит Никко и осматривает его. Качает головой, такое вот дерьмо от первого хорошего удара расколется, неужели интендантские не понимают, чего делают?
Мартен, не поднимая глаз от ремня, хмыкнул:
— Добрый ты, Виконт. Прямо как святой Эберхард, покровитель дураков и калек.
— Святой Эберхард плохо кончил, — отозвался Лео, положив треснувший щит рядом и усаживаясь на свой тюфяк. — Его язычники на кол посадили.
— Вот и я о том. — говорит Мартен.
— Ты не поверишь, но это меня попросил Лудо с ним щитами поменяться.
— Не поверю. — кивает Мартен: — чтобы этот пройдоха да ложку мимо рта протащил…
Ханс Грубер — старший из братьев, с рябым лицом и вечно красным носом — бросил кости и повернулся к ним.
— Слыхали новость? Говорят, Арнульф сам в лагерь едет. Со своими генералами. Точно говорю вам, скоро выступаем. А то эта муштра уже поперек глотки.
— Брехня, — отмахнулся его брат Фриц. — чего ты веришь всякому? Летняя кампания уже месяц как начаться должна была, а армия с места не тронулась.
— Не, в этот раз правда. Мне обозник один сказал, а ему — писарь из штаба. Большой смотр будет. А потом — выступаем.
— Куда? — спросил Никко.
— А хрен его знает. — Ханс пожал плечами. — Может на Крейгенхольд, может на Штернфельд. Говорят, Гартман там армию собирает. Большую.
— Гартман каждый год армию собирает, — буркнул Мартен. — И каждый год они друг на друга смотрят, а потом расходятся. Королям воевать невыгодно. Воюют — тратят деньги. Не воюют — собирают налоги на войну и кладут в карман.
— Это ты так думаешь, — возразил Фриц. — А я слышал, что в этом году всё по-другому будет. Арнульфу деньги нужны, казна пустая. А у Гартмана — церковь. Святой Престол ему войско обещал, если он «узурпатора» раздавит.
— Церковь, — Мартен сплюнул на земляной пол. — Церковь только обещать умеет. А как до дела дойдёт — сидят в своих храмах и молятся.
Лео слушал молча, мотая на ус. Святой Престол. Инквизиция. Если Гартман победит — они усилятся. Если победит Арнульф…
— Верный способ узнать, что армия в поход собирается — это за палатками магов следить. — негромко говорит Мартен, осматривая починенный ремень: — маги в полевых учениях не участвуют, потому как стоят дорого, деньгу дерут за каждый день в войске и неважно, воюют или в карты играют и девок лапают. Так что как только в лагере стало много магов — значит скоро выступаем.
— Хорошо быть магом. — жмурится старший брат из Груберов: — знай в карты играй да девок лапай, а золото само собой в карманы течет!
— Так… среди них как раз много девок. — моргает Никко: — как они по девкам ходить могут?
— Дурак ты. — беззлобно отзывается Фриц: — тут не девки важны, а сам принцип. Что ты можешь в потолок плевать, а денежки к тебе в карман текут. И потом, ну они девки и чего? Значит мужиков лапают… знавал я одну магичку у нас в городке на Швальбе, так такая шлюха была, что господи прости, ни одного мужика не пропустила. Говорят, что во время войны, когда галльская конница город заняла, то местные насолили чем-то коменданту, а она жизнь местным мужикам спасла.
— А, ты про фрау Либиц? — хохотнул его брат: — точно!
— Как — спасла? — спрашивает Никко: — победила всех врагов?
— Дурак ты, — повторяет Фриц: — как ты против конных тяжелых жандармов попрешь? Одним магом? Маг он на поле боя издалека да по площади — страшная вещь. А вблизи его на пику насадят прежде, чем он пикнуть успеет. Только глаза выпучит, обосрется и «мамочка» скажет.
— Магу подготовка нужна. — вмешивается в разговор Лео: — магические круги нужно начертить и энергию по каналам пустить. Потому им нужна предварительно подготовленная позиция, желательно на холме, чтобы далеко видеть. А когда скажем легкая кавалерия на тот холм взберется, то все… — он пожимает плечами: — порубят в капусту. Маги либо при осаде хороши, либо в поле, когда такие как мы идиоты в ровный квадрат по тысяче человек соберемся, как удобная мишень.
— Но… и как же тогда ваша фрау Либиц спасла мужчин города? — спрашивает прибодрившийся Никко, который держит на коленях свой новый щит и трогает его кончиками пальцев так, словно никак не может поверить, что это реальность.
— Да там поймали пятерых саботажников и велели повесить… но герр комендант смилостивился в ответ на просьбы женщин и сказал, что кого из преступников опознают по херу, а не по лицу, того отпустит. Плетей вломит десяток и отпустит. А как мужика по херу определить, коли лицо закрыто? Да еще комендант посреди этих мужиков своего стражника поставил — тоже с мешком на голове и с хером наружу. Ну девки, ясное дело застыдились, но заинтересовались. И все равно не опознали… потом бабы подошли, они троих узнали… а когда фрау Либиц подошла она сразу сказала — «а этот вообще не из нашего города!». — усмехается Фриц, собирая кости с доски: — такая шалава была эта магичка, что держись.
— Вчера в лагерь приехала одна такая. — говорит Никко вслух и спохватывается: — то есть я не хотел…
— Точно. — кивает Фриц: — сам видел. И не одна. Несколько сразу, но одна — точно такая. Высокая, волосы как черная смоль или вороново крыло, одета во все черное и белое. Я б такую…
— Значит точно скоро выступать… — говорит Мартен: — ну все, ремень я починил, спать давайте, завтра новый день.
Глава 9
Лудо сдержал слово. Через три дня он появился у палатки с мешком на плече и ухмылкой на лисьей морде.
— Принимай товар, Виконт. — он скинул мешок со спины. Кольчуга оказалась хороша — не новая, но добротная, с мелким плетением, которое держит и стрелу, и остриё меча. Звенья кое-где потемнели от старости, на спине виднелось бурое пятно, о происхождении которого Лео предпочёл не спрашивать. Мёртвым всё равно, а живым — полезно.
Шлем — закрытый бацинет с подвижным забралом. Старый, с царапинами, но подогнанный под его голову. Забрало опускалось плавно, без скрипа. Наручи — простые, но крепкие, по размеру. «Крысодёр» — хороший, с новой кожаной оплёткой на рукояти, лезвие ладно выправлено и заточено по всей длине.
И конечно же новый щит — все еще со свежей краской, не облупившейся по краям и даже лев Арнульфа выглядел пободрей, живей и не таким печальным как обычно.
— А поножи? — спросил Лео, осматривая снаряжение.
— Говорил же — нету на складе. — Лудо развёл руками. — Но я тут поспрашивал… есть один оружейник у маркитантов. Два золотых — и будут тебе поножи. Хорошие, не рухлядь.
Лео кивнул. Дороговато, но это же фактически покупка будет, а то что Лудо сделал — просто снабжение войска, а кому что получше, кому что похуже — тут у короля претензий нет.
— Где его найти?
— Третий ряд от главных ворот, палатка с молотом на вывеске. Скажешь, что от Лудо — скинет десятую часть.
— А тебе он сколько отстёгивает?
Лудо приложил руку к сердцу с видом оскорблённой невинности.
— Виконт, ты меня обижаешь. Я ж по дружбе… мы тут все одним миром мазаны, скоро на войну, нешто думаешь, что я на братьях по оружию наживаться буду?
— Еще как думаю, — сказал Лео: — Ты сволочь, дейн Лудо, но сволочь наша и на том спасибо. Вот, остаток за снаряжение.
Он отсчитал монеты — четыре золотых, как договаривались. Лудо пересчитал, попробовал одну на зуб, кивнул удовлетворённо.
— Приятно иметь дело с честным человеком, — сказал он: — ты обращайся если что, Виконт, чай не чужие люди, поможем чем сможем. — с этими словами он и исчез так же быстро, как появился.
Лео надел кольчугу поверх поддоспешника. Вес распределяется равномерно, не давит на плечи, сплетена ладно… хотя он в доспехах не очень разбирается, ему главное, чтобы движения не стесняло. Он покрутил руками, присел, сделал несколько резких движений.
Хорошо. Не стесняет. А бригантину он сверху наденет. Стальные пластины лучше распределяют энергию удара чем кольчуга, в кольчуге если тебя скажем копьем ударили в грудь, то синяк останется, а то и ребро сломать можно. В бригантине — ничего и не почувствуешь. Но в нормальной бригантине, в которой пластины внахлест идут, которую рыцарской называют, а не той, что тут выдают — кожаной куртке с пришитыми пластинами… там жало копья и между ними пройти может. Такую придется купить самому… но позже.
Дни потекли быстрее. Теперь они тренировались с настоящим оружием — не с палками, а с копьями и мечами, пусть и затупленными. Строй стал плотнее, движения — увереннее. Они больше не были толпой рекрутов, которых нужно пинками загонять в шеренгу. Они становились… чем-то.
Не солдатами ещё. Но уже и не скотом. Лео чувствовал признаки этого в том, как десяток двигался вместе. Как Мартен справа всегда держал дистанцию — ровно на полруки, чтобы щиты не сталкивались, но и брешь не оставалась. Как Никко слева — уже не дрожал, уже не сбивал шаг, уже дышал ровно. Как братья Грубер понимали друг друга с полуслова и скоро — все остальные тоже начинали понимать, принимать единый ритм десятки щитовиков.
Он помнил, как бойцы Инквизиции работали в Скальной Чаше — все вместе, наваливаясь на копья единым организмом, сравнивал их с тем, что видел и качал головой. Против тех, кто полег в Стеклянных Пустошах его товарищи не выстояли бы и минуты, были бы смяты и опрокинуты.
Капрал Вейс орал по-прежнему, но теперь орал по делу. Не «свиньи» и «черви» — а «второй ряд, подтянись» и «левый фланг, шире шаг». Он всё ещё раздавал затрещины, но реже. И однажды, после особенно чистого перестроения, буркнул что-то похожее на «сойдёт».
От Вейса «сойдёт» — это как от другого офицера орден на грудь. Фон Розенберг не появлялся. Но Лео видел его издали — на плацу, верхом, в окружении других офицеров. Гауптман смотрел на учения молча, неподвижно. Иногда кивал. Иногда качал головой. Люди рядом с ним записывали что-то в книжечки.
Он запоминает, понял Лео. Запоминает всех. Кто как стоит, кто как держит строй. Когда придёт время — он будет знать, кого куда поставить.
Лагерь гудел слухами. Каждый день привозили припасы — телеги с зерном, солониной, бочками с брагой. Интенданты носились как угорелые, считали, пересчитывали, орали на обозников. Кузницы работали день и ночь, и звон молотов не стихал даже после отбоя.
Маги приезжали по двое, по трое. Их было видно издали — они держались отдельно, у них были свои палатки, своя охрана, своя кухня. Обычные солдаты смотрели на них со смешанными чувствами, уж очень дорого те обходились армии, однако и в бою могли порой решающее слово сказать.
— Считал сегодня, — сказал Ханс Грубер однажды вечером у костра. — Уже восемнадцать приехало. Восемнадцать магов, представляете?
— И чего? — буркнул его брат.
— А того, что в прошлом году на всю кампанию было девять. Девять! А тут уже восемнадцать, и ещё едут.
— Значит, дело серьёзное, — сказал Мартен, не отрываясь от своего вечного занятия — он полировал шлем тряпкой, методично, круговыми движениями. — Генералы так просто деньги на магов не тратят.
— А куда пойдём? — спросил Никко. Он сидел рядом с Лео, грея руки у огня. Щит — тот самый, который отдал ему Лео — стоял рядом, прислонённый к бревну.
— А хрен его знает, — пожал плечами Ханс. — Слухи разные. Кто говорит — на Крейгенхольд, кто — на Штернфельд, кто — вообще на столицу Гартмана.
— На столицу — брехня, — отрезал Мартен. — До столицы маршировать и маршировать на пузе через всю страну. Нас перережут на полдороге.
— А если с магами?
— С магами или без — конница есть конница. Растянемся на марше — налетят, порубят, уйдут. Маги по своим бить не станут, да и не будет у них времени позицию занять и круг расчертить, а от переносных мало толку.
Вечером у костра разговор снова свернул к магам.
— Вчера видел ту, в чёрном да белом, — не унимался Фриц. — Высокая, как жердь. Но фигуристая, все везде как надо, сиськи и задница. Волосы — вороново крыло. Глаза — как лёд, иссиня-белые.
— Язык прикуси, — сказал Мартен негромко. — Это, говорят, Изольда фон Райн.
— Кто такая? — спросил Никко.
— Магистр, — отозвался Ханс, понизив голос. — Школа Воли и Льда. Пятый Круг. — Пятый — это как? — Никко придвинулся ближе к огню.
— Это значит, — вмешался какой-то ветеран из соседней десятки, — что она одна стоит столько, сколько целая батарея младших. Пятый — редкость. У нас на всю кампанию таких — пальцев на руке хватит.
— Брехня, — буркнул Фриц, но неуверенно. — Что она делать-то может?
— «Поцелуй Мораны», — сказал Лео, оторвавшись от полировки своего «крысодера». — Был я под Вардосой. Видел.
— Что за поцелуй? — Никко сглотнул.
— Заклинание школы Мораны. — ответил Лео. Все повернулись к нему от костра. Он посмотрел на них, отложил тряпочку с абразивным порошком и пожал плечами: — старая история. Погружает в сон всех в радиусе действия, деталей я не знаю, но весь город сном накрыло. Самое то для штурма.
— Дак Арнульф не занял Вардосу же… — хмурится Фриц: — зубы обломал. Говорят, с той стороны паладины были. Орден Южного Креста, те что на юге оборону против демонов держат.
— Мало ли что говорят. — отзывается Лео и снова берет в руку тряпочку, принимаясь полировать лезвие. Фриц подождал ещё немного, ожидая что тот что-то скажет, но потом понял, что разговор закончен и хмыкнул.
— Слышал я ещё, — сказал Ханс, — что она при самом короле ходит. При Арнульфе. Всегда рядом. То в штабе, то у карты, то на совете. Кто-то сказал — хочет быть с ним.
— Любовница, что ли? — прыснул Фриц. — Вот это я понимаю, Пятый Круг…
— Дурак, — отрезал Мартен. — С такими шутки плохи. За одно слово не то — язык на мороз повесит. И вовсе не потому, что под королём — а потому, что соратница. С ней Арнульф почитай третий год кампанию ведет. Кто такую близко держит — тому она нужна для дела.
— А я слышал другое, — упрямо сказал ветеран. — Что она королевой себя не мыслит. Ей бы стоять у круга, а не на троне сидеть. Но к королю тянется — это верно. Он ей кровь да победы обещает, она ему — силу и страх врагам.
— Страх — это верно, — хихикнул кто-то в темноте. — Видал я, как к её шатрам караул ставят — двойной, из наемников из Гельвеции с алебардами, в доспехах с ног до головы, глаз не видно. Лучше не соваться.
— Запомни, — сказал Мартен Никко, — если увидишь бело-чёрную — не пялься. В глаза не смотри. И под ноги не попадайся. Ей вокруг круга место нужно. Без круга она — человек, но пока круг рисует — подступись ближе — и тебя, дурака, свои же копьями проткнут.
— А мне кузен писал, — вспомнил Ханс, — он писарь при штабе, — так вот, писал: «Её слово — как приказ». Не на бумаге — в голове. Скажет «стой» — и стоишь. Скажет «забудь» — и забудешь.
— Пятого Круга повеление, — кивнул ветеран. — Это вам не лавочник из третьего, что искры пускает. Это — магистр.
— И всё равно, — пробормотал Фриц, — я б такую…
— Попробуешь — отвалится, — отрезал Мартен. — На льду. Или она тебя попробует. Видал я как парни на ледяных кольях корячатся… приятного мало.
Посмеялись, но быстро стихли.
— Ладно, — сказал Мартен, поднимаясь. — Хотите верьте, хотите нет, а одно знайте: если такие, как она, съезжаются — скоро кровь пойдёт. И не только чужая. На войне завсегда так…
Огонь треснул, искры взметнулись, и разговор перешёл на другое — на хлеб, на гулящих девок что в обозе за ними тащились, на то, куда кто деньги после войны потратит, если дело выгорит, а дело должно выгореть…
Лео слушал молча. Он не знал, куда пойдёт армия, — да и какая разница? Его дело — стоять в строю, держать щит, не сдохнуть. А куда маршировать — скажут те, кому положено.
Но одно он знал точно: скоро. Это висело в воздухе, как запах грозы перед бурей. Офицеры стали злее, капралы — придирчивее, интенданты — нервнее. Даже лошади в обозе — и те, казалось, чувствовали. Нетерпеливо ржали, переступали с ноги на ногу.
Приказ пришёл на рассвете. Капрал Вейс ворвался в палатку как демон из преисподней. Пинал, орал, сыпал проклятиями. Люди вскакивали, хватали снаряжение, путались в ремнях и застёжках. Лео был готов раньше других. Кольчуга, шлем, наручи, поножи — всё подогнано, всё на месте. Щит на руку, «крысодёр» на поясе. Он вышел из палатки первым и встал в строй.
Плац гудел. Не только четвёртая рота — вся бригада строилась одновременно. Тысячи людей, сотни щитов, лес пик над головами. Офицеры метались верхом, выкрикивая команды. Барабаны рокотали низко, тревожно.
Фон Розенберг появился верхом на гнедом жеребце. Рядом — знаменосец со штандартом роты: чёрный лев на жёлтом поле. Гауптман проехал вдоль строя, остановился посередине.
Тишина. Даже барабаны смолкли.
— Солдаты, — голос фон Розенберга был негромким, но слышно было каждое слово. — Приказ получен. Завтра на рассвете выступаем.
Он помолчал, обводя строй взглядом.
— Куда идём — узнаете на марше. Зачем идём — узнаете, когда придём. Ваше дело — идти, куда скажут. Стоять, где поставят. Держать строй, когда прикажут.
— Четвёртая рота не бежит. Четвёртая рота не сдаётся. Четвёртая рота побеждает — или умирает. — Он чуть повысил голос. — Это понятно?
— Так точно, герр гауптман! — рявкнули сотни глоток.
— Не слышу.
— ТАК ТОЧНО, ГЕРР ГАУПТМАН!
Фон Розенберг кивнул.
— Разойтись. Готовиться к маршу. Проверить снаряжение, пополнить фляги, получить сухой паёк на три дня. Кто не готов к рассвету — останется здесь. Навсегда.
Он развернул коня и уехал.
У остальных рот все было примерно так же — только третья продолжала стоять, тамошний ротный, гауптман Роше был редкой сволочью и докапывался до ребят по мелочам, не жалея взысканий, так что третья по всем прикидкам еще час другой будет стоять… а то и палок кому-то всыплют сразу на плацу.
У четвертой же строй распался, люди побрели к палаткам. Кто-то переговаривался, кто-то молчал. Лео шёл рядом с Мартеном.
— Ну вот и всё, — сказал тот негромко. — Началось. Ты как, Виконт?
— Нормально. — ответил Лео.
Ночь перед маршем Лео провёл без сна. Не спалось. Он лежал на тюфяке, глядя в темноту палатки. Вокруг храпели, ворочались, бормотали во сне. Никко скулил что-то, как щенок. Мартен спал бесшумно, как мёртвый. Братья Грубер храпели в унисон, будто сговорились.
Лео слушал эти звуки — звуки живых людей — и думал.
Завтра они выступят. Через неделю, может две — будут в бою. Кто-то из этих людей умрёт. Может, Никко со своим страхом. Может, Ханс с его красным носом. Может, он сам. А может — никто. Может, им повезёт. Может, они простоят всю кампанию в резерве и вернутся героями, не обнажив меча.
Он усмехнулся в темноте. Ага. Конечно. С его-то везением.
Он закрыл глаза и попытался уснуть.
Проснулся от барабанов — тупого, методичного боя, который вгонялся в кости, как гвозди. Ещё темно, но уже не совсем — серая предрассветная муть. Палатка гудела: ругань, скрип ремней, звон металла.
— Подъём, черви! — орал капрал Вейс снаружи. — Кто не будет через полчаса в строю — попробует палок!
Лео был одет за пять минут. Кольчуга, бригантина, шлем привязан к поясу — надевать рано, башка сварится. Щит на спину, «крысодёр» на пояс. Фляга полная — вчера наполнил брагой. Сухой паёк в сумке — хлеб, вяленое мясо, горсть ячменя.
Он вышел из палатки. Лагерь уже разбирали — костры гасили, палатки сворачивали, повозки грузили. Люди двигались быстро, но без лишней суеты. Привычная армейская рутина.
— Четвёртая рота! Строиться!
Лео встал в строй. Справа — Мартен, уже на месте, с лицом невозмутимым. Слева — Никко, бледноватый, но держится. За спиной — Грубер-старший, Грубер-младший, остальные из десятка. Все на месте.
— Равняйсь!
Строй выровнялся. Щиты на спине, копья к плечу.
Фон Розенберг объехал роту верхом. Взгляд скользнул по строю — быстро, цепко. Кивнул знаменосцу.
— Четвёртая рота. Вперёд марш.
Барабан ударил. Раз. Раз. Раз.
Строй двинулся. Первые два часа прошли спокойно. Дорога шла на север, широкая, накатанная. Темп — не быстрый, размеренный. Армия движется со скоростью самого медленного звена — обозов, тяжёлых повозок, артиллерийских платформ. Шагай и не торопись. Пехота идёт впереди, конница сбоку и сзади, обозы в середине.
Лео шёл легко. Это не тренировка, где капрал гонит до седьмого пота. Здесь идут, чтобы дойти, а не чтобы сломать. Снаряжение распределено правильно — кольчуга не давит, щит на спине привычен. Да, через несколько часов устанешь, но не загонишься.
Он обернулся раз — посмотреть.
Колонна тянулась за горизонт. Пехота, конница, обозы. Повозки, телеги, платформы с чем-то накрытым брезентом. Тысячи людей, сотни лошадей. Змея, ползущая по земле. И какого черта он, Лео Штилл делает в армии Арнульфа, идущей на север?
— Не оборачивайся, — буркнул Мартен справа. — Смотри вперёд. Собьёшься с шага — наступят.
Лео кивнул и прибавил шагу.
К полудню солнце поднялось высоко. Стало жарко. Кольчуга нагрелась, поддоспешник пропитался потом. Если бы не строгий приказ идти одоспешенным — он бы в одной рубахе шел, а доспехи в мешке нес или вовсе в обоз скинул. Но приказ есть приказ, а капрал следил чтобы все выполняли его как следует.
Поднялась пыль — неизбежная спутница любой колонны. Лезла в нос, в глаза, оседала на губах. Впереди идущие поднимали её ногами, и она висела в воздухе, как мука.
— Воду экономить! — прошёл вдоль строя капрал Вейс, который, казалось, вовсе не уставал. — Не пить, а смачивать рот и губы. Кто выхлебает флягу до стоянки — сам виноват!
Лео сделал один глоток — маленький, ровно столько, чтобы смочить горло. Пыль скрипела на зубах, но было терпимо. После того случая в Стеклянной Пустоши марш в составе армии — пустяк.
Никко слева начал покашливать. Сбился с шага раз, другой, но выровнялся. Лео покосился на него.
— Держишься?
— Нормально, — прохрипел Никко. — Просто пыль.
— Дыши носом. Рот закрой.
Никко кивнул, стиснул губы. Шёл дальше. Кто-то впереди споткнулся, но не упал — товарищ подхватил. Строй чуть сжался, пошёл дальше. Без драмы. Просто армия в движении.
Привал объявили в полдень.
— Отдых! Короткий привал. Посидели — встали и пошли! — проорал капрал: — следующая остановка на ночевку!
— Ты как, Виконт? — спросил у него Лудо: — жрать не хочешь? У меня есть чего… могу продать.
— Слышь, малой. — серьезно говорит ему Мартен: — в походе не торгуют. В лагере еще можно, но на марше начнешь провизией торговать — вздернут. А коли не вздернут, так мы сами тебе мозги вправим.
— Чего это? — обижается Лудо, сдавая назад: — ну просто у меня лишняя еда есть и…
— А коли лишняя — так раздай братьям по оружию, а не крысятничай. — добавляет Мартен и протягивает руку: — давай что есть, я сам на всех поделю.
— Старый прав. — кивает один из братьев Грубер: — все равно жрать только вечером дадут… давайте скинемся чем есть. У меня колбаса была… Виконт? А ты чего хмурый такой?
— А я думаю… и какого черта я тут делаю? — честно признается Лео, развязывая свой вещмешок.
— Тут половина так же думает… чего пожрать есть?
Глава 10
День за днём, миля за милей. Подъём до рассвета, сборы, строй, барабан. Шаг, шаг, шаг. Пыль в глазах, пот под кольчугой, вес щита на спине. Короткий привал в полдень — хлеб, глоток браги, пять минут на земле. Потом — снова в строй. Шаг за шагом, шаг за шагом. Ближе к вечеру — копать. Копать рвы, насыпая земляной вал вокруг лагеря, копать ямы для отхожих мест, вбивать колья, ставить шатры… потом ужин и быстрый сон без сновидений. Пехотинец, который после отбоя не вырубился сразу же — это прямой вызов капралу, потому что если капрал все сделал правильно, то у солдата не должно было остаться сил ни на что больше, кроме как повалиться в койку и забыться крепким сном.
Лео быстро вошёл в ритм. Армия даже понравилась ему, пришлась по вкусу. Раньше он всегда думал, тревожился и переживал. Во время осады Вардосы, а до того — когда Алисия умерла, потом — когда поднял ее. Он переживал за себя, за маму, за отца и маленькую Мильну, за магистра Элеонору и Мессера с его парнями, переживал за Тави и ее состояние, переживал что вынужден бежать, переживал что не сможет выжить в Тарге, потом — беспокоился что стал выживать слишком хорошо. Думал о Беатриче… о многом.
Но армия хороша одним — в ней можно не думать. Армия выбивает лишние мысли из головы, постоянно занимая руки работой, а ноги дорогой. Некоторые могут думать пока работают, размышлять о чем-то своем, но и на это у армии был ответ — дорожные песни маршевых рот. Первое время Лео привыкал к дороге, но как только он вошел в ритм — навязчивые мысли о том, что случилось в Скальной Чаше, — вернулись. Лицо «Беатриче» или кем бы ни была эта тварь… ее удивленное «зачем?».
Но армия знала толк в том, как выбивать лишние мысли из головы у солдата. На второй день капрал первым затянул дорожную песню про дочку мельника, с которой «солдат ночью отогрелся! Тумтария-тум!» и вся рота в три сотни глоток с удовольствием грянула «Тумтария-тум!».
Лео подхватил нехитрый мотив вместе со всеми и через некоторое время с удивлением понял, что прошагал почти полдня и даже не понял как. Тело налилось усталостью, но разум… разум был чист и свободен от посторонних мыслей. И он пел вместе со всеми, чувствуя как его голос вливается в общий хор его товарищей слева и справа. Никаких мыслей, никаких сомнений, делай что тебе говорят, руки заняты лопатой или щитом, ноги заняты дорогой, глотка горланит песню про Четвертый «Смертоносный» Легион или про Принца Савойского, или про дочку мельника, а в голове пусто и спокойно. Просто делай свое дело солдат и все будет хорошо.
Ему нравилась армия.
На третий день у Никко начались мозоли. Он хромал, морщился, но молчал — пока Мартен не заметил.
— Разуйся.
Никко разулся. Ступни — в крови, кожа содрана на пятках. Мартен присвистнул.
— Идиот. Почему молчал?
— Думал, пройдёт…
— Не пройдёт. — Мартен позвал Лео. — Виконт, у тебя ещё есть то сало?
Лео достал комок, обёрнутый тряпкой. Протянул Никко.
— Три. Толстым слоем. И тряпку под пятку подложи, чтобы не тёрло.
Никко кивнул, взял сало. Мартен смотрел, как он мажет ноги, потом сказал:
— Ноги — это первое, что нужно беречь. Без ног — не солдат. Запомни.
— Запомню, — прохрипел Никко.
На четвертый день кто-то из второй роты отстал. Его нашли вечером — лежал на обочине, синий, с пеной на губах. Сердце не выдержало. Закопали у дороги, воткнули древко вместо надгробия. Капеллан пробормотал молитву. Пошли дальше.
Пошел дождь. Не сильный, но нудный, холодный. Дорога превратилась в месиво. Ноги скользили, щиты тяжелели от сырости, поддоспешники напитывались влагой. К вечеру все промокли до нитки. Ушедшие вперед инженеры разбили лагерь на склоне, таскать бревна для частокола было трудней чем обычно, а ров внизу лагеря выкопать толком не удалось — набралось воды по колено, как копать?
Костры разжигали с трудом — дрова сырые. Сидели у огня, дымились, как кипящие котлы. Кто-то кашлял. Кто-то проклинал погоду, короля, войну и всё на свете.
Лео сушил поддоспешник, растянув его между рукоятями «Крысодеров», воткнутых в землю рядом с костром. Тут же Мартен чистил кольчугу тряпкой с песком — ржавчина, если её не убрать сразу, въедается намертво. Натереть, потом — намазать маслом, чтобы вода не попала. Именно маслом, в теории можно и салом, но сало прокиснет и будешь вонять на всю округу, а солдат и так не фиалками пахнет, куда уж больше.
— Сколько ещё? — спросил Никко. Голос севший, глаза покрасневшие.
— Ну ты спросил. — хмыкнул Мартен, которого на второй день назначили десятником, старшим над их десятком: — ты кто, малой? Извини я не вижу на тебе королевского стяга или маршальского жезла. Наше дело телячье, нам сказали, мы идем.
— Гребаная пехтура. — роняет Лео, поднимая глаза вверх: — хорошо хоть дождь утих.
— Вот Виконт понимает толк. — кивает Мартен: — это херня не дождь, у Сан-Марено дождь как-то три недели подряд шел, земля в кисель превратилась, отхожие места переполнило и дерьмо потоками по лагерю потекло, пришлось дренажные канавы копать по колено в дерьме. Но ребята даже запаха не почувствовали, какой к черту запах когда вода сверху как из ведра… но зато добыча с города была… — он закатил глаза и прищелкнул языком: — мое почтение! Город сам ворота открыл, градоначальник ключ на атласной подушке преподнес. Такие я вам скажу там девки сладкие… молодые да упругие, икрястые, задастые и сисястые и глазками так стреляют, что мама дорогая. Были с нами наемники с северо-востока, так эти унгарнские сволочи с ними так танцевали и не стесняясь их лапали… а девкам видно, что это нравилось. А был с нами… — он задумчиво чешет подбородок: — паренек по фамилии Зейн, кулаки что твоя гора, в плечах широкий что два щита нужно рядом ставить. Ну так он и говорит — мол еще раз эта сволочь унгарнская мою девчонку схватит, я говорит ему голову откручу.
— У него там девчонка была? — моргает Никко.
— Ага. У него в каждом городе девчонка. И в каждом селе. — кивает Мартен: — такой уж он был парень.
— Я думал… ну что если вы города захватываете, то… — Никко мнется: — ну… тогда все девушки ваши… то есть наши, нет?
— Дурень, — почти ласково говорит Мартен: — наслушался всякого… только у нас в роте триста мужиков. Во всей армии тысяч десять будет. Ты себе представляешь, что будет если все разом бросятся баб ссильничать и дома жечь? Это только варвары так воюют… и не потому, что мы такие добренькие, а потому что королю нужна не только земля, но и люди. Вон у Виконта спроси, он на осаде Вардосы был, повидал…
— Всякое бывает. — встревает в разговор Лудо: — бывает, что и город на разграбление дают, тогда все что ни нашел — все твое. Золото, девки, все!
— Еще один. — ворчит Мартен: — это только с наемниками бывает, кому денег заплатить нету. А ты — солдат армии Короля Льва, какой тебе грабеж. Все — короля, понимаешь? И золото и девки, и мужики и мельницы и замки и леса и поля. А твое — то, что насерешь, Кусок.
— Точно! — хмыкает Фриц Грубер: — иди, в отхожем месте поищи, Кусок!
Лудо вяло огрызается. Лео смотрит на него и качает головой. Еще одна деталь армейского быта — армейские клички. Никто уже не называет Лудо по имени, он теперь Кусок. А все, потому что в тот раз где-то раздобыл и спрятал кусок пирога, пытался втихую его схомячить, но был пойман и поднят на смех, а кусок поделили поровну, как и положено. Пирог давно переварен и отправлен в отхожее место, а кличка осталась. Кусок.
Лео думает, что ему еще повезло с кличкой, он выделился сразу же со своим «благородным родом де Маркетти» и теперь и во веки веков он — Виконт для своей десятки щитовиков. А вообще клички как правило давались исходя из какого-нибудь худшего и позорного момента в жизни солдата. Так Никко из-за своих стертых пяток и куска сала, которым он вынужден был смазывать ноги, теперь — Сало. И это иронично, учитывая, что в нем самом сала нет вовсе, он худой как палка и как его в щитовики определили?
Мартена сразу стали называть «Старым», потому что он и правда самый опытный из всех, повидал. Фрица, младшего из братьев Грубер — «Полторашкой», потому что он по наивности попросил у повара в лагере полуторную порцию, дескать кто в первом ряду стоит — полуторный паек получает. Старший Грубер — «Рыжий», понятно почему. Здоровяк Томас — «Болтун», а все потому что за все время пребывания в лагере он едва десяток слов сказал. Высокий Вернер — «Ворона», из-за его привычки ссутулится. И конечно же неуклюжий Дитер, которого с легкой руки капрала Вейса с первого же дня звали «Коровой».
— Старый, а чего там дальше было-то? — тем временем спрашивает Йохан, пожалуй, единственный из десятка кто все еще не заслужил свою кличку. Его окликали «деревенщина» (из-за его глубокого провинциального акцента с «оканьем») и «счастливчик» (потому что ему ни черта не везло в кости) но эти клички не прижились.
— Где? — не понимает Мартен. Он откладывает начищенную кольчугу в сторону и достает солдатскую флягу: — ну, что, десяток, промочим горло? Вечерняя порция от Его Величества к вашему столу, уважаемые дейны.
— О! — оживился Ханс, потирая руки. — Старый, это ты вовремя.
— Хороший эль всегда вовремя, — буркнул Мартен, откупоривая флягу. — Вчера какой-то умник воды из реки приказал во фляги набрать, без Благословения целительницы, так половина третьей роты животами маялась.
— Видел. — кивает Фриц: — они же без портков шли. Потом их в хвост колонны отправили.
Он сделал глоток, поморщился и передал брату. Тот отхлебнул и широко улыбнулся:
— Крепкая зараза! То, что нужно.
— Это дистиллят, от королевских алхимиков, видел бочки в обозе? На ходу перегоняют. — говорит Мартен: — вкус говно конечно, но зато в голову дает мгновенно.
Лудо взял флягу, попытался отхлебнуть побольше, в два глотка, но Ханс шлёпнул его по затылку:
— Эй, Кусок, там всем должно хватить! Один глоток, не жадничай!
Лудо вяло огрызнулся, передал дальше. Никко взял осторожно, глотнул совсем чуть-чуть и поморщился. Лео принял, пригубил — обжигающая дрянь, но он пил и похуже. Передал Йохану.
— В Сан-Марено, ты же рассказывал, — напомнил Йохан, делая глоток. — Ну, с девками…
— Пейте давайте, — ворчит Мартен: — хотя можете и не пить, мне больше достанется. Поговорим потом, когда фляга опустеет.
Фляга дошла до Вернера. Тот сидел чуть в стороне от костра, ссутулившись, и что-то бормотал себе под нос — молитву или проклятие, непонятно. Взял флягу, не поднимая глаз, отхлебнул молча и сразу вернул в круг.
— Что там шепчешь, Ворона? — спросил его Грубер-старший. — Опять беду накликаешь?
Вернер поднял голову, посмотрел в темноту за костром:
— Ночь без луны. Плохой знак.
— Чтобы ночь прошла, и наша Ворона не покаркала… — насмешливо протянул Лудо: — и как тебе не надоест…
Фляга перешла к Томасу. Он молча точил нож у края костра, но тут отвлекся. Взял флягу одной рукой, не прекращая точить, сделал глоток, промычал что-то вроде «мх» — и протянул дальше.
— Спасибо за содержательную беседу, Болтун, — усмехнулся Мартен. Томас даже глаз не поднял. Продолжал точить. Последним был Дитер. Корова сидел у самого костра, жуя хлеб — медленно, сосредоточенно, как будто это самое важное дело на свете. Взял флягу обеими руками, отпил, задумчиво прожевал очередной кусок и вернул Мартену.
— Хорошо, — медленно сказал он.
— Что хорошо, Корова? — спросил Ханс.
— Выпивка, — ответил Дитер. — Греет.
— Вот мудрость так мудрость, — фыркнул Фриц: — прямо-таки философия с полей.
Все негромко рассмеялись. Мартен забрал флягу, допил остатки и спрятал пустую: — так о чем я там говорил? До вечерней выпивки?
— В Сан-Марено, ты же рассказывал. — Йохан подается чуть вперед: — ну с девками…
— Кто о чем, а Йохан о девках. — хмыкает Мартен: — так чего было-то? Зейн подошел к одному унгарну и в сторону его подвинул и давай с девкой танцевать, а тот давай бурчать что-то по-своему, что-то вроде — «Nem kell! Ő a barátnőm!». Ну Зейн ему дал раза, тот и слетел с катушек, прямо в столик, за которым уланы сидели. Ну и драка была! — Мартен качает головой: — мое почтение! Я сразу ремень снял и вокруг кулака намотал, чтобы сподручнее было… эти унгарнские сволочи выпрыгивали в окна, так мы их за ноги ловили и назад втаскивали! Один улан, сволочь такая, мне два зуба с левой стороны выбил. Разогнали всех гвардейцы потом… но драка славная получилась… а Зейна та девка на сеновал утащила, он потом нас догнал и сказал, что он думал галлийские девчонки страстные, а та лежала как бревно и только что-то по-своему лопотала всю дорогу, а в конце у него три кроны потребовала. Ну он дал ей леща и к нам… а мы в тот вечер еще коня бургомистра в реке утопили… не мы, а парень из третьей роты, но он с нами был…
— Значит не страстная была? — говорит Йохан: — а страстная это как?
— Ты смотри-ка… — вмешивается в разговор Лудо, прищурившись в сторону Йохана: — а мне кажется, что наш деревенщина ни разу в жизни голой девки путем не видал!
— Да пошел ты к черту, Кусок! — вспыхивает Йохан: — видел я все! У нас в деревне летом девки в реке купаются! Все я видел!
— Иногда его даже жалко. — усмехается Лудо, обнажая кривые, желтые зубы: — он пытается защититься, но еще глубже себя закапывает. Так ты подглядывал за деревенскими тетушками и своей мамкой? Ай-яй-яй, как не стыдно… а еще хороший мальчик.
— Еще раз такое про мою маму скажешь… — Йохан набычивается, наклоняя голову вперед.
— Эй! Ладно, ладно! — Лудо поднимает ладони вверх: — чего ты кипятишься! Я не хотел обидеть твою мамочку!
Йохан подозрительно смотрит на него, не находит признаков обмана и садится обратно.
— Твоя мамочка должно быть очень красивая. — продолжает Лудо. Мартен вздыхает.
— Красивая. — кивает Йохан: — очень красивая.
— Красивая мамочка Йохана… — растягивает ухмылку Лудо: — она тебе нравится, не так ли?
— Конечно нравится, это ж моя мама. — не понимает куда все клонится Йохан.
— Думаю, что она и мне понравилась бы… — вкрадчиво говорит Лудо: — сладенькая мамаша нашего Йохана…
— Что ты сказал⁈ — вскидывается Йохан.
— Кусок, отстань от парня. — морщится Лео: — Старый, а ты чего молчишь?
— Разве ж я ему нянька? — разводит руками Мартен: — наказание за драку в лагере все помнят? Ну вот и хорошо. А ты, Йохан, прекрати на его подколки вестись, Кусок он как шавка, лает, но не кусается.
— Потому что беззубая собака. — кивает Фриц Грубер: — засасывает насмерть!
— Уж чья бы собака лаяла, Полторашка. — прищуривается Лудо: — если кто и специалист в сосании, так это твоя мамаша.
— Ты бы пасть захлопнул, Кусок. — вмешивается старший брат Фрица: — у нас она одна на двоих…
— …
— Но сосет она и правда хорошо… — добавляет младший брат. Некоторое время вокруг костра царит молчание. Потом раздается взрыв хохота. Парни хлопают друг друга по плечам, кто-то даже по земле катается, держась за живот. Лео ловит себя на том, что широко улыбается. Братья Груберы… хохмачи и оторвы. Лудо, продувной малый, мошенник и пройдоха, но свой пройдоха. Старый Мартен. Его десяток.
На пятый день марша дороги кончились. Армия шла напрямик — через поля, леса, вброд через ручьи. Колонна растянулась на несколько миль: впереди — разведчики на конях, за ними — пехотные роты, потом обозы с продовольствием и инженерным скарбом, сзади — арьергард. Пыль стояла столбом. К вечеру все были серыми — от сапог до шлемов.
Инженеры прокладывали путь. Рубили просеки в лесу, настилали гати через болота, вбивали вехи на развилках. Работали быстро, споро — у королевской армии всё было отлажено как часовой механизм. Лео смотрел, как они за полчаса построили мост через овраг — брёвна, верёвки, колья.
— Красиво работают. — сказал Дитер.
Лео кивнул. Красиво. Страшно красиво — как огромная машина, которая движется вперёд и ничто её не остановит.
На шестой день встретили первых беженцев.
Семья — мужик с женой, трое детей, телега с пожитками. Мужик снял шапку, низко кланялся, пока колонна проходила мимо. Дети прятались за мать, глаза огромные, испуганные. Один — совсем малой, года три — держался за подол юбки и всхлипывал.
— Куда идёте? — крикнул кто-то из первой роты.
— На юг, ваша милость, — мужик поклонился ещё ниже. — Говорят, на севере деревни жгут, людей дальше гонят.
— Кто жжёт?
— Свои, — мужик сплюнул в пыль. — Барон приказал. «Чтоб врагу ничего не досталось», сказал. Всё сжечь — амбары, мельницы, скот зарезать. А нам куда идти? На юг, в милосердие Его Величества.
Колонна прошла мимо. Никто не остановился.
Лео обернулся — семья стояла у обочины, маленькая, сиротливая. Телега скрипнула, двинулась на юг. К вечеру они растворились в пыли.
— Война, — сказал Мартен тихо, идя рядом. — Привыкнете.
Лео молчал. В горле пересохло и он отхлебнул из фляги, не чувствуя вкуса.
На седьмой день увидели дым.
Сначала — тонкая серая нить на горизонте. Потом — шире, темнее, столбом. Ветер принёс запах гари. К полудню колонна прошла мимо сожжённой деревни.
Дома — чёрные остовы, крыши провалились. На площади — колодец, а рядом — трупы. Трое. Мужики. Связаны, горло перерезано. Кровь уже засохла, мухи кружили.
Капрал Вейс отдал команду:
— Не смотреть по сторонам! Ровняйте шаг!
Но все смотрели. Как не смотреть? Лео шёл мимо, держа щит на спине, глядя прямо перед собой. Но боковым зрением видел: чёрные брёвна, пепел, трупы. Пахло горелым мясом. Тошнотворно и сладковато.
— Кто их так? — спросил Никко хрипло.
— Кто же теперь разберет, — буркнул Мартен. — то ли местный барон приказал земли зачистить, то ли мародеры объявились… когда армия вперед идет, то перед ней закон отступает. А может наши разведчики… легкая кавалерия. Чтобы не донесли раньше времени.
— Но это же… люди.
— Война все спишет, — сказал Мартен. — Привыкай, Сало. Это только начало. На Виконта вон посмотри…
— А что Виконт? — Никко покосился на Лео.
— Идет и не почешется. — отвечает Мартен: — или вон на братьев наших… кто в деревне вырос, тот от вида выпущенных потрохов не сблюет.
— И не такое видели. — отзывается Фриц: — свинья горелая так же пахнет. Вкусно.
Колонна прошла дальше. Дым остался позади. Но запах — остался. Въелся в одежду, в волосы, в память.
Первую крепость взяли без боя. Небольшой форт на холме — земляной вал, деревянный частокол, сторожевая башня с флагом. Гарнизон — человек восемьдесят, может, сто. Над всем этим безобразием — стяг Гартмана, белое полотнище с золотым солнцем в центре. Четыре золотых же лилии по краям, корона над изображением солнца.
Армия выстроилась внизу, пока только передовые отряды, чтобы вся огромная колонна втянулась в долину — потребовался бы день. Пока подтянулись бы обозы, выстроили бы лагерь… но никто не собирался задерживаться тут надолго. Сколько бы ни было человек в приграничном форте — они не смогли бы оказать достойное сопротивление целой армии.
Барабаны забили — долго, гулко, угрожающе. Герольд выехал вперёд на белом коне, развернул свиток:
— Именем Его Величества Арнульфа, Короля Латераны…
Наверху не дослушали. Ворота крепости распахнулись. Гарнизон вышел — без доспехов, без оружия, руки подняты вверх. Комендант шёл впереди, неся меч на вытянутых ладонях. Лицо каменное, но руки дрожали. Сдавался.
Десяток Мартена стоял в строю, смотрел, воткнув щиты нижней кромкой перед собой в землю, чтобы не утомится еще до боя.
— Вот и всё? — наконец выдохнул Никко, глядя как вперед выезжает сам Король и спешивается, чтобы взять меч. — Даже не дрались?
— А ты чего ждал? — хмыкнул Лудо. — Что они на нас с вилами кинутся? Посмотри на цифры, Сало. Десять тысяч против ста. Какой дурак будет сопротивляться? Меня вот больше удивляет что сам Арнульф вперед выехал. Я думал, что маршала пошлет. Или генерала. Да хотя бы тебя, Сало.
— Умный комендант, — кивнул Мартен. — Сберёг людей. А что до нашего Короля, так я тебе скажу, что он никогда стрелам не кланялся и всегда в бою наравне со всеми участвовал. Не то что Гартман, который из столицы носу не кажет, да очередную жену обрюхатить пытается…
Гарнизон выстроили в колонну, связали верёвками — но не туго, почти символически. Отправили в хвост армии, в лагерь для пленных.
Знамя крепости спустили. Подняли льва Короля Арнульфа — золото на азури. Барабаны забили победу.
— И за это нам жалование платят? — хмыкнул Лудо: — больше сюда шли.
Йохан облегчённо выдохнул:
— А я думал, будет страшно. Вот как Старый рассказывает. Даже немного жалко что не повоевали
Мартен молчал. Смотрел на крепость. Лео хлопнул Йохана по плечу.
— Навоюешься еще.
Вторую крепость взяли на следующий день. Тоже без всякого сопротивления. Комендант сбежал ночью — на коне, один, бросив гарнизон. Солдаты проснулись, поняли, что брошены, собрались на совет. К полудню прислали глашатая:
— Сдаёмся. Только жизни сохраните.
Король Арнульф принял капитуляцию лично. Въехал в крепость на коне, спешился, пожал руку старшему сержанту:
— Жизни сохраним. Разоружайтесь.
Гарнизон сложил оружие в кучу — мечи, копья, щиты. Знамя спустили сами. Никто не пытался сопротивляться, никто не протестовал. Просто сдались.
Вечером, в лагере, десяток сидел у костра. Дрова потрескивали, искры взлетали в темноту. Пахло дымом и тушёным мясом. Настроение было лёгкое, почти праздничное.
— Вот это война! — Лудо жевал хлеб, ухмыляясь. — Никаких драк, никаких смертей. Просто пришли — они сдались. Красота!
— Может, вся кампания так пройдёт, — мечтательно сказал Йохан. — Все крепости сдадутся, и мы даже меч не вытащим. Хотелось бы подвиги совершить и домой вернуться героем да с деньгами! Уж тогда-то Ханнушка на меня непременно посмотрела бы!
— Ханнушка? — поднимает голову Фриц: — та, про которую ты рассказывал? Дочка мельника?
— Она самая!
— Так она и сейчас на тебя смотрит. Как на корову. — усмехается Лудо.
— Навоюетесь еще, — сказал Лео, который иллюзий не испытывал. Война — это грязь, кровь и пот. И если тебе удалось пролить больше пота чем крови — можешь считать себя везунчиком. А уж кровь на войне льется потоками.
— Больно мрачный ты сегодня, Виконт. — говорит Лудо: — или наше общество недостаточно куртуазно для благородного дейна?
— Твое общество недостаточно куртуазно даже для жаб в болоте и крыс в отхожем месте. — отвечает Лео: — ты на себя посмотри, Кусок. Ты же кадавр.
— Ругаешься словами непонятными…
— Кадавр — значит падалина. — поясняет Лео: — студенты в академии строение тела по трупам изучают. Это и есть кадавр. Видишь, Кусок? Мне даже чтобы тебя оскорбить приходится значения слов объяснять, тупица.
— Не все в академиях учены. — пожимает плечами Лудо: — а мамаша твоя…
— Да если я тебе про твою мамашу расскажу ты и половины не поймешь, — оскаливается Лео: — завались, Кусок.
— Как не крути, а все-таки грубые вы люди. — вздыхает Лудо: — даже не поговорить с вами о высоком. Эй, Полторашка! Сыр у тебя еще остался?
На девятый день армия подошла к третьей крепости. Крепость стояла на скале, вздымаясь над долиной как каменный кулак. Не деревянный острожек, не земляной форт — настоящая твердыня. Стены из серого камня, толстые, высокие, с зубцами наверху. Три башни — по углам и над воротами. Ров глубокий, заполненный водой, мутной и зелёной. Ворота железные, окованные, с бойницами по бокам.
На стенах — люди. Много. Лучники, арбалетчики, копейщики. Двигались, готовились. На главной башне развевался флаг Гартмана — белый, с золотым солнцем, но больше, ярче, чем на предыдущих фортах. Армия остановилась в миле от крепости. Выстроилась. Барабаны били — долго, мерно. Герольд с двумя рыцарями выехал вперёд, развернул свиток.
— Именем Его Величества Арнульфа, Короля Латераны, Повелителя…
Не договорил.
ВЖИХ!
Стрела ударила в землю перед конём. Конь шарахнулся, встал на дыбы. Герольд едва удержался в седле, развернул коня, поскакал обратно, сопровождаемый насмешками со стен крепости.
Армия замерла, изготовилась к штурму. По-хорошему осада такой крепости должна была бы длится неделями, собрать осадные машины, дать магам подготовить и начертить свои круги на позициях, начать обстреливать стены и башни, чтобы проредить ряды защитников, а может быть даже — обрушить их. Маги школы Земли параллельно вели бы свою, невидимую войну под землей, прокладывая тоннели, подкопы и контподкопы, заваливая противников и стараясь обрушить оборону крепости.
Но Арнульф делал ставку на скорость, он прорывался к сердцу страны, к крупным городам и стоять неделю возле такой крепости означало бы дать Гарману собраться с силами и отправить армию навстречу гораздо раньше, чем он рассчитывал. А потому никто не собирался давать время ни защитникам ни атакующим. Была отдана команда на штурм.
Барабанная дробь оборвалась. Повисла тишина — тяжёлая, напряжённая. Потом — снова барабаны. Но другие. Короткие, резкие удары. Боевые.
Приказ передавали по рядам, от роты к роте, голоса офицеров накладывались друг на друга:
— Готовиться к штурму!
— Щитовики — вперёд!
— Инженеры — лестницы!
— Лучники — на позиции!
Десяток Мартена стоял во второй роте, в середине колонны. Рядом — ещё девять десятков. Триста человек. Первая волна — штрафники и добровольцы, те, кому обещали двойное жалование. Вторая — щитовики. Третья — резерв.
За спинами, на холме — суета, там вычерчивали магические круги, готовясь к обстрелу.
Лео обернулся, прищурившись. Там, в двухстах шагах от строя, на пологом склоне, работали маги.
Восемь человек. Четверо в красных рясах — школа Огня. Ещё трое в серых плащах — помощники, носильщики снаряжения. Суетились, таскали ящики с мелом, флаги для разметки, посохи.
И одна — в белом. Высокая, стройная, в длинной белой рясе с серебряной вышивкой по краям. Волосы пепельные, почти серебристые, собраны в тугой узел на затылке. Лицо строгое, красивое — точёные скулы, тонкий нос, холодные серые глаза. На шее — тонкая цепь с кристаллом льда — символ школы.
Лео узнал ее мгновенно, несмотря на расстояние. Изольда фон Рейн, та самая, что в свое время возглавляла магов Арнульфа во время осады Вардосы. Правда тогда он был на другой стороне, стоял на стенах вместе с Алисией и магистром Элеонорой, а сейчас… он покачал головой и усмехнулся, еще раз задавая себе вопрос — какого черта он тут делает? На стороне Короля-Узурпатора, не больше, не меньше…
Лео смотрел, как она шла между кругами — спокойно, уверенно, как полководец по полю боя. Указывала пальцем, отдавала команды. Маги в красном кивали, слушались. Никто не спорил. Даже старший маг Огня — седобородый, с золотой вышивкой — склонил голову, когда она подошла.
— Видишь её? — тихо спросил Рыжий рядом. — Ледяная Дева. Говорят, она одна стоит десяти магов Огня.
— Говорят, она Арнульфу не только в бою помогает, — хмыкнул Лудо. — Если понимаешь, о чём я.
— Заткнись, Кусок, — оборвал его Мартен. — Не твоего ума дело. Смотри лучше, как работают. Может, научишься чему, не таким дураком помрешь.
Маги расчищали площадки — выкорчевали кусты, сровняли землю граблями. Потом начертили круги. Три больших, шагов по десять в диаметре каждый. Белым мелом — чёткие линии, ровные, без единой дрожи. Внутри кругов — ещё круги, поменьше. Между ними — руны, знаки, символы, переплетающиеся в сложные узоры.
Изольда прошла вдоль первого круга, присела на корточки, провела пальцем по линии. Кивнула. Встала. Перешла ко второму. Поправила одну руну — стёрла рукавом, начертила заново. Снова кивнула.
Всё должно быть идеально. Одна ошибка — и магия вырвется, сожжёт заклинателя. Она подошла к третьему кругу — самому большому. Встала в центр. Подняла руки. Невнятные слова на незнакомом языке разнеслись над полем битвы.
Круг вспыхнул синим. Холодный, пронзительный свет. Температура упала — даже на расстоянии Лео почувствовал. Холод полз по земле волной, дошёл до строя. Дыхание вырвалось паром.
— Триада… откуда такой холод? — втянул голову в плечи Никко.
Изольда опустила руки. Круг погас, но линии ещё тлели синим. Заряжен. Она повернулась к магам Огня, подняла руку. Командовала. Первый маг Огня — седобородый — встал в центр своего круга. Поднял руки:
Круг под ногами вспыхнул. Сначала тускло — линии мела засветились изнутри, как угли, что только начинают разгораться. Потом ярче. Ещё ярче. Красное сияние поползло по кругу — от центра к краям, по рунам, по символам, по переплетениям. Весь круг горел, пылал, как гигантский костёр, нарисованный на земле.
Воздух над ним задрожал.
Замерцал. Заплавился от жара. Как над раскалённым камнем в кузнице, когда кузнец достаёт меч из горна. Волны тепла поднимались вверх, искажали всё — небо, облака, силуэт мага.
Маг опустил руки. Медленно. Ладони дрожали. Пот катился по лицу, блестел на лбу. Губы шевелились — шептал что-то, молитву или заклинание, непонятно.
Круг заряжен.
Второй маг — помоложе, худой, с острым лицом и впалыми щеками — шагнул вперёд.
Достал из-за пояса посох — длинный, железный, потёртый от времени. На конце — кристалл. Красный, как капля крови, размером с кулак. Внутри что-то мерцает, движется, как живое.
Маг воткнул посох в землю — резко, с силой. Острый конец вошёл в центр малого круга, внутри большого. Земля задрожала. Кристалл на конце вспыхнул — ярко, ослепительно, больно смотреть.
Маг схватился за посох обеими руками. Пальцы побелели от напряжения. Прижался лбом к древку, закрыл глаза. Губы шевелились быстро-быстро. Заклинание. Долгое.
Потом что-то выкрикнул, издалека не разобрать…
Над посохом возник шар.
Маленький. С кулак. Оранжевый, пульсирующий. Висел в воздухе — неподвижно, но дрожал, вибрировал. Внутри плясали языки пламени — живые, извивающиеся, как змеи, бьющиеся в клетке. Рвутся наружу, но не могут. Шар гудел — низко, угрожающе, как рой разъярённых шершней.
Маг провёл рукой вдоль посоха — медленно, снизу вверх, ладонь не касается, но близко, в дюйме от древка.
Шар вырос.
Рывками. Дёргался, расширялся, пульсировал. С голову ребёнка. С арбуз. С небольшой бочонок. Воздух вокруг него заплавился, замерцал, заискрился. Трава под ним почернела, задымилась, скукожилась. Языки пламени внутри плясали всё быстрее, всё яростнее. Гул стал громче — гудит, воет, рвётся.
Маг дёрнулся, отпустил посох. Отступил на шаг. Лицо мокрое от пота, красное, губы дрожат. Дышит тяжело, хрипло.
Изольда подняла руку.
Высоко. Медленно. Белый рукав соскользнул вниз, обнажил запястье — тонкое, бледное. Пальцы сжаты, указательный выпрямлен. Прицелилась. Смотрит на крепость — долго, неподвижно, как лучник перед выстрелом. Ветер трепал рясу, шевелил волосы, но она не двигалась.
Кристалл вспыхнул. Шар сорвался с места.
Не по прямой — по дуге, как брошенный камень из пращи. Но быстро. Очень быстро. Оставлял за собой дымный след — чёрный, густой, клубящийся. Воздух за ним шипел, кипел, свистел. Шар летел, летел, летел… Лео затаил дыхание, глядя на него… и вдруг тот — разорвался в воздухе! На полпути к крепости. Лопнул — как мыльный пузырь, как переполненный мешок. Огонь вспыхнул — яркая вспышка, на миг ослепила. Потом рассыпался на искры, на брызги, на ничто. Погас.
Тишина.
— Что… — начал Рыжий хрипло.
На стенах крепости что-то вспыхнуло. Тусклым, но заметным светом, иссиня-серебряным. На башне — там, где стояли фигуры защитников — возникло сияние. Слабое, мерцающее, как свет луны сквозь облака. Синий круг — не начерченный, а висящий в воздухе, вокруг магов. Барьер.
— У них тоже маги, — сказал Мартен хрипло, не отрывая глаз от крепости. — Контрмагия. Защитный барьер.
Лео прищурился, всмотрелся. Разглядел на башне — трое. В тёмных рясах, руки подняты, губы шевелятся. Вокруг них светится слабое синее сияние — полупрозрачное, дрожащее, но рабочее. Они держат его. Не дают огню пройти.
— Они сбили шар, — прошептал Йохан, глаза широкие. — ого, я такого никогда не видел. Да и магию тоже…
Колокола Города Святого Престола звонили к вечерней молитве. Их голоса плыли над городом — низкие, медные, накладывались друг на друга, как волны. Томмазо стоял на галерее, опираясь о балюстраду. Смотрел вниз — на улицы Альберио, на толпы паломников, на золотой купол Патриаршего дворца, что сверкал в лучах заходящего солнца.
Он провёл пальцем по шраму на шее — от уха до ключицы. Старая привычка. Думал.
За спиной раздались шаги. Он обернулся.
— Квестор Примус. — сказала Мать Агнесса. В сером плаще, капюшон откинут. Лицо бледное, усталое, но глаза твёрдые. За ней — десять Сестёр Дознания, ее личная гвардия.
— Получил? — спросила она.
Томмазо кивнул.
— Центурию все же нам выделили. Пришлось отказаться от парочки привилегий и проголосовать за этого напыщенного дурака епископа Тулона. Патриарх подписал указ час назад. Выдвигаемся завтра на рассвете.
— В Тарг?
— Да, сперва в Город-Перекресток. Возьмем след там. Если некромант ушёл с девушкой — они не могли далеко уйти. Найдём.
Агнесса кивнула. Помолчала. Потом:
— Ты веришь в Истинное Дитя? В это пророчество?
Томмазо посмотрел на закат. Солнце садилось за холмы, красное, огромное. Город купался в золотом свете — красиво, как на картине.
— Я старый циник, Агнесса. Я не верю ни во что, пока не увижу своими глазами. Но по своей должности я обязан быть параноиком. И если где-то запахло серой, я обязан предположить, что появился сам Сатана и вооружиться святой водой, молитвой и экзорцистами.
— И центурией Братьев Веры?
— Всем, чем необходимо. Собирайтесь, Сестры. Выдвигаемся на поиски. Идут слухи про то, что Арнульф не оставил своих амбиций и выдвинулся со всей своей армией на север. Война — питательная среда для некроманта… он обязательно проявит себя. Мне нужно найти Истинное Дитя. Или убедиться что оно не существует. Ты уверена, что хочешь пойти со мной? — он испытующе посмотрел на нее: — твое здоровье…
— Я в порядке. Кроме того, со мной идут и те из Сестер, что видели разыскиваемого. Знают его. Сестра Клара и сестра Бенедикта.
— Если настаиваешь — не буду возражать. Помощь Сестер Дознания очень пригодится в поисках. — говорит он: — выступаем на рассвете. Третий причал, увидите там мою центурию.
С холма тянуло морозом и жаром попеременно, как будто день спорил сам с собой, кем ему быть. На бастионе, напротив, над зубцами вспыхнуло иссиня‑серебряное сияние — дрожащий купол, в котором угадывались трое фигур в тёмных рясах. Руки подняты, губы шевелятся, плечи — как у людей, несущих невидимую тяжесть.
Изольда — белое пятно на склоне — не приближалась и не кричала лишнего. Рука поднималась, опускалась — коротко, экономно. Огневики работали под её жесты: круги краснели, воздух трепетал от жара, огненные сферы рождались над посохами — и гасли в небе, рыхло вспыхнув, словно кто разбивал невидимым молотом.
— Сбивают на полпути, — пробормотал Рыжий. — ушлые…
— Обычно такое бывает, — отозвался Мартен. — сперва маги дуэль между собой устраивают, а потом у кого-то сила иссякает, кого-то выбивают…
Лео промолчал. Третий снаряд разошёлся в искры. На башне купол вздрогнул, стал ярче. Один из тёмных качнулся, другой ухватил его за локоть. Держатся. Изольда повернулась к своему синему кругу, шагнула в центр. Дальний ветер донёс ломкий, режущий слух звук её заклинания — не слова, а ледяные осколки.
Над кругом собралось тонкое, длинное — не копьё, игла. Прозрачная, гранёная, с инейной бахромой на ребрах. Её не было — и вдруг она была, возникла из ниоткуда. Лео знал что для подобного — мало быть магистром, Элеонора Шварц тоже была магистром, но вот так она не умела. Невербальная магия, когда энергия слушается тебя без слов, подчиняется воле заклинателя.
Изольда едва заметно повела рукой. Игла вспыхнула синим цветом и растянулась в линию, почти без звука, только воздух разрезало короткое шипение. Вшшшух!
На стене сияние собралось, сгустилось — ответ. Игла ткнула в купол, звякнула, как по стеклу, разлетелась крошевом. Но купол после того звона миг погас — и снова вспыхнул, будто моргнул.
Вторая игла. Третья. Пятна белого льда на синеве щита то ли расползались трещинами, то ли казались такими. И тогда Изольда подняла обе руки и, не меняя позы, только повернула корпус — два огневика одновременно подняли посохи. Две сферы ушли в дугу с интервалом в три удара сердца. Первая — в центр щита. Вторая — в край. Лёд и пламя встретились на границе щита.
Треск сиреневым стеклом прошёл по небу. Купол исхудал, по краю побежали бледные паутинки. Один из магов на башне осел, второй поднял руки выше, третий — разжал пальцы, как будто отпускал верёвку. Изольда не дала им вздохнуть: из синего круга взметнулась сеть — не копьё, не игла, тонкая ледяная паутина, сплетённая из нитей холода. Она легла на купол, мгновенно обмерзла. Огненная сфера ударила следом.
Щит лопнул. Не громко. Как лопается тонкая ледяная корка на лужице — только это лужица была размером с башню.
— Готово, — сказал Мартен и почесал себе затылок, сдвинув шлем чуть вперед: — ну так оно и понятно. У нас тут лучшие маги королевства, а в крепости — дай бог Второй Круг… кто же хороших магов в захолустье держать будет? Готовьтесь, парни, сейчас начнется…
Огневики перевели дыхание и ударили плотной очередью — теперь шары долетали. Камень не плавился, но копоть росла, и каждый взрыв выметал с зубцов людей и храбрость. Там, где лежала чернеющая кромка парапета, больше никто не маячил с луком.
— Лучники! — откуда-то издалека прокатился по строю крик. — Две сотни шагов. Четыре ряда! Связку по знаку!
Сухой шелест. Удар тысяч натянутых жил о воздух, стрелы взлетели вверх стремительными птицами. Ответ со стены был редкий, торопливый. Люди там видели огонь и дым, слышали треск земли, и сами боялись высунуть голову.
Сзади, ближе к ложбине, где склон уходил к рву, двигался отряд саперов, прикрытых тяжелой пехотой с ростовыми щитами, в центре построения — коричневые рясы, коренастые фигуры. Землемаги. Они шли с собственными щитами, как пехота, — большие, на колёсах, подводили вплотную, ставили в линию, начинали чертить свои круги. Их магические круги не пылали и не светились — линии уходили в землю, мел отсыпался песком, руны похожи на следы лап больших птиц.
— Терра, — глухо донеслось до Лео, когда один поднял посох. — Фрактус. Лапсиллум.
Никакого света. Только гул, как будто где-то внизу огромная дверь медленно сдвигали с петель. Потом — второй удар. Третий. Гул становился шире, объёмней, землю под ногами отливало то в одну, то в другую сторону, как воздухом в кузнечном мехе. Краешек стены зашатался. Не так, чтобы упасть — как старый зуб, у которого уже разошлись корни. Камни начали скатываться вниз, осыпаясь.
Однако защитники не сдавались, вниз ударили арбалеты, половина болтов засела в щитах, какая-то часть была отражена магическим щитом, но было видно, что некоторые из них нашли свою цель.
— Хорошо быть магом Огня, — сказал Рыжий: — а Землемаги всегда на острие атаки, ну его в жопу.
— Зато сколько денег получают! — облизнулся Лудо, подавшись вперед: — и кстати, кто первый на стене будет, тому пятьдесят золотых обещали!
— Дурак ты, Кусок. — хмыкает Мартен: — слушать нужно, а не дурью маяться. Сказано — «кто первый на стене будет и в живых останется», понимаешь?
Лео стоял, слушал гул земли, чувствовал вибрацию в костях. Внизу, у воды, начинал складываться скат — глина и камень сыпались под ровным ритмом заклинаний. Ров не пустел — заполнялся смесью из грязи и кусков стены. Там, где плескалась зелёная жижа стоячей воды, теперь было бугристо и мельчало. С краёв сыпался щебень. Изредка сверху — новый камень, тяжёлый, глухой удар и фонтан брызг.
С башни попробовали снова: на миг — бледное синее, как дыхание умирающего, поднялось над зубцами. Изольда ожидала. Её ладонь описала короткую дугу, и ледяная игла срезала то сияние, как портной срезает лишнюю нить с манжета. Второе движение — огонь разогнал людей от парапета. Третье — огонь уже не по камню, а в боевой ход. Сверху посыпались камни.
— Будет проход, — сказал Мартен и, не повернув головы, добавил: — Идем строем до прохода, там — врассыпную. Щиты держать! Кусок, отстанешь — лично голову проломлю после боя.
— Посмотрим кто отстанет, — буркнул Лудо. — За Салом лучше смотри чтобы не обделался.
— Посмотрю, — отозвался Мартен. Запели трубы, барабаны начали свой бой и Лео поднял щит, шагнул вперед вместе со всеми. Быстрой рысью они преодолели расстояние до стены, пройдя по поднявшейся земле. Под самой стеной было уже суше — потому что половины её больше не было. Там, где ещё час назад стоял цельный серый камень, сейчас зиял косой провал — в трещинах, с торчащими камнями, как гнилые зубы. Внутрь — узкий проход. Человека два в ряд, не больше.
— В пролом! — крикнул кто-то за спиной. — вперед!
Сверху — сиплые крики. Кто-то, отчаянный, пытался бросить вниз камень — камень ударил по кромке пролома, рванул край — комья сыпанули на щиты, загрохотали по дереву, ударили по плечам. Тяжело, но терпимо.
Первая пара шагнула в пролом. Внутри сразу загрохотало иначе — не камнем, не стрелами, а железом о железо, криком в ухо, хрипом. Вторая пара провалилась следом, третья — и Мартен вписался в щель. Лео — справа от него, Дитер — за спиной. Работа для щитовиков, пикинеры со своими длинными копьями были тут бесполезны.
Справа — ниша, в ней шевеление. Лицо, белесое от пыли, глаза — больше лиц. Лео не видел замаха — на вытянутой руке, коротко, в бок. Дерево скользнуло по ободу щита, но жало всё же ткнуло в плечо, туда, где кольчуга на ремне завязана. Жгучая боль. Он перехватил щит, отбил удар, ударил кромкой — в деревянное древко, повёл в сторону, одновременно выдохнул и подал вперёд «крысодёр».
Человек в цветах Благословенного Короля Гартмана выдохнул и сел — прямо на камни. Щит из рук Лео чуть не вышибло — сзади толчок, чужой сапог, чужой мат. Мартен справа уже двинул кого‑то щитом в грудь, по щиту ударил чей‑то меч, отдалось в зубах.
— Напор держать! — голос Мартена. — Вперед! Не стоять! Не стоять! Двигаться!
Дитер, «Корова», дышал за спиной тяжело и отрывисто — как кузнечный мех. Не стоять. Стоять — значит умереть тут, в проломе, нужно двигаться вперед, освобождая пространство для тех, кто идет за тобой, чтобы защитники крепости не имели дело только с двумя бойцами в проломе…
Мартен шагнул вперёд. И толкнул. Лео — тоже. Под пяткой хлюпнула глина, камень прокатился под подошвой. Он ткнул щитом вперед, отражая атаку. Шаг. Сверху прилетел болт, ударил в щит, пробил его насквозь, так и остался торчать — на четыре пальца прямо перед глазами.
Дальше бой слился для Лео в одну сплошную свалку, на него кричали, он кричал сам, толкал щитом, тыкал «крысодером» вбок, рядом кто-то падал, но его место занимали другие, откуда-то сверху полился жидкий огонь, и кто-то заорал «сдвинуть щиты!». Кто-то катался по земле, охваченный пламенем и кричащий совершенно нечеловеческим криком, чей-то распяленный рот прямо перед глазами, удар «крысодером», темная, бордовая жидкость во все стороны… что-то мягкое под ногой. Шаг.
Он понял, что все закончилось только когда впереди не осталось никого, кого нужно было убивать. Пустота. Крепость взята, гарнизон сдался. По инерции он сделал шаг вперед, замахиваясь коротким мечом, но прямо перед ним никого не было, а чуть поодаль защитники крепости уже подняли руки, бросая оружие.
Тогда он остановился, чувствуя, как руки и ноги наливаются тяжестью, а содранная от крика глотка першит так, будто он песка наелся.
Он сел прямо там же — у стены, уперевшись спиной в серый камень и поставив свой щит рядом. Прислушался к внезапно наступившей тишине. Впрочем, тишина не была полной.
Она скрипела телегами, шептала ветром в обугленных досках, тихой руганью двух солдат неподалеку, толкающих пленных древками алебард. Пахло пылью, горячим камнем и кровью. Над крепостью уже висел лев Арнульфа, лениво полоскался в дымном ветре. Белое солнце Гартмана валялось под стеной, втоптанное солдатскими сапогами в грязь.
Во дворе таскали раненых. Цирюльник с чёрной сумой сидел на корточках у порога, прижигал раны железом, кого-то отпаивали из фляги. Мальчишка-трубач тихо шмыгал носом, держа трубу под мышкой и глядя в пространство пустыми глазами.
— Сюда, — сказал Мартен сиплым голосом: — эй, мой десяток! Сюда!
Лео подчинился, встал, поднял щит. Шагнул вперед — в который уже раз. Десяток сходился один за другим. Йохан — цел, только кожа под глазами чёрная от копоти. Никко — бледен, как мука, губы в крови — прикусил. Томас молчит, как всегда. Лудо со странным выражением на лице.
— Корова? — спросил Мартен: — кто видел Дитера?
— Болт в шею. — сказал Лео, он видел Корову, тот лежал под открытой галереей, у опорного столба, — как уснул, только голова вывернута неровно, а под правым ухом торчал короткий гвоздь арбалетного болта. Шлем снесло, волосы прилипли к коже. На лице — выражение удивления.
— Черт. — сказал Мартен: — а братья где? Полторашка и Рыжий?
— Там. — неопределенно махнул рукой Лудо: — Рыжему копье в пузо всадили… у него кольчуги под бригантиной не было же… жало между пластин прошло. Помер уже поди…
— Вот тебе и «первыми прошли в проход». — Мартен сплевывает в пыль под ногами: — ладно, пошли ребят искать.
Они нашли Дитера первым. Под галереей, у опорного столба, там, где деревянный настил провалился от огня. Лежал на боку, голова вывернута. Под правым ухом торчал арбалетный болт — короткий, по самое оперение. Шлем валялся рядом, помятый, в шлеме — вмятине от сильного удара.
Мартен присел на корточки, коснулся пальцами запястья. Подержал. Опустил руку.
— Начинает остывать, — сказал он.
Лео стоял рядом, смотрел на Дитера. На лицо — спокойное, удивлённое. Глаза открыты, смотрят в никуда. Муха села на нос,ползла к уголку рта. Лео смахнул её ладонью. Муха взлетела, закружила, села обратно — на лоб.
Он присел на корточки рядом, пальцами опустил веки — осторожно, как закрывают ставни на ночь. Веки поддались. Остались закрытыми.
— Челюсть, — сказал Мартен. — Подвяжи. Иначе отвиснет и закоченеет так…
Лео достал из-под кольчуги тряпицу — чистую, он всегда носил запасную, на перевязку. Разорвал ножом пополам, сложил полосой. Подвёл под подбородок, завязал на макушке — крепко, но не туго. Дитер теперь выглядел почти живым. Почти.
— Оружие надо бы снять, — сказал Мартен. — «Крысодёр», нож, что там ещё.
Лудо полез к трупу. Поднял короткий меч, лежащий рядом — потёртый, с зазубринами на лезвии. Споро обшарил тело. Нож — тоже. Маленький кошель с медяками. Кремень и огниво в кожаном мешочке.
— Это всё? — спросил Мартен.
Лудо пощупал карманы. Кивнул.
— Всё.
— Записать, — сказал Мартен Никко. — «Крысодёр» один, нож один, кошель с медью, огниво. Передать… — Он запнулся. — Кому передавать, кто знает?
Никто не знал. Дитер никогда не говорил. Была ли у него семья, деревня, кто-то, кто ждал? Может, и была. Может, и нет.
— В общий котёл, — сказал Мартен после паузы. — Запиши, Сало. Десятку — в долю.
— А кольчугу? — подал голос Лудо. Стоял чуть поодаль, руки в карманах, лицо невозмутимое. — Кольчуга-то хорошая. Почти целая. И бригантина. Я гляжу, пластины не пробиты. Только ремни порваны.
Мартен медленно повернул голову. Посмотрел на Лудо. Долго.
— Что ты сказал, Кусок?
Лудо пожал плечами.
— Я говорю — кольчуга хорошая. Зачем в землю закапывать? Мне бы подошла. У меня своя старая, дырявая. Корове она больше не нужна. Он не обидится.
Тишина. Такая, что слышно, как муха жужжит над головой Дитера.
Мартен встал. Шагнул к Лудо. Лудо не отступил, но плечи напряглись.
— Повтори, — сказал Мартен тихо. Голос ровный, но в нём что-то холодное, острое. — Что ты сказал про Корову?
Лудо облизнул губы. Глаза бегали — от Мартена к Лео, к Йохану, обратно.
— Я просто… ну, правда же. Мёртвому броня не нужна. А мне нужна. Я не хотел…
— Заткнись, — оборвал его Мартен. Не крикнул. Просто сказал. Лудо заткнулся. — Он ещё не остыл, Кусок. Ты понял? Он ещё тёплый. А ты уже шаришь по карманам.
— Я не шарил… да ты сам сказал!
— Заткнись.
Лудо замолчал. Смотрел в землю. Уши покраснели.
Мартен шагнул ближе. Нос к носу.
— Кольчуга идёт в общий котёл. Как и всё остальное. Продадим — десятку в долю. Если хочешь — купишь. По цене. Понял?
Лудо кивнул. Быстро. Несколько раз.
— Понял.
— Вот и прекрасно. — Мартен отступил. Посмотрел на остальных. — Кто ещё хочет поживиться с мёртвых — говорите сейчас. Потом будет поздно.
Никто не сказал.
— Хорошо. — Мартен кивнул. — Берите его. За руки, за ноги. Осторожно. Он вам не мешок с дерьмом.
Лео взял за плечи. Йохан — за ноги. Подняли. Тяжёлый. Мёртвое тело всегда тяжелее живого — будто вес удваивается, когда душа уходит. Голова Дитера свесилась назад, подвязка держала, но шея болталась. Лео поддержал голову ладонью.
— Куда несём? — спросил Йохан.
— К воротам, — сказал Мартен. — Там яму копают. Общую.
Они пошли. Медленно. Ноги путались в камнях, в обломках, в чьих-то брошенных щитах. Пахло гарью и кровью. Мухи вились облаком. Лео дышал ртом, чтобы не чувствовать запах.
У ворот уже копали. Четверо с лопатами, из тех что провинились — измазанные землёй, потные, молчаливые. Рядом — ещё трое тел. Накрытые плащами. Чьи — не разобрать.
— Наш, — сказал Мартен копающим. — Дитер, по прозвищу Корова. Десяток Мартена.
Один из копающих кивнул. Показал рукой — туда, к краю, где ещё оставалось место.
Они положили Дитера на землю. Аккуратно. Лео выпрямил ему руки вдоль тела. Йохан сложил ему руки на груди — одну на другую, как учили.
— Триада, Отец, Мать и Дитя, — пробормотал Никко, крестя его двумя пальцами. — Храни его душу.
Лео достал из кармана два медяка. Положил на веки. За переправу. Чтобы лодочник не спорил.
— А теперь за Рыжим, — сказал Мартен.
Ханса нашли быстро. Лудо помнил, где его видел в последний раз.
На повороте лестницы, там, где галерея вела наверх, к бойницам. Лежал на спине, руки раскинуты, как будто пытался что-то поймать и не успел. В животе зияла дыра — рваная, широкая, копьё прошло между пластинами бригантины и вышло сзади, разорвав кольчугу. Кровь натекла лужей, уже густой, почти чёрной. Мухи облепили.
Рядом, на коленях, сидел Фриц.
Он держал брата за руку. Не плакал, не говорил, не двигался. Смотрел в одну точку — на лицо Ханса. Лицо было спокойное. Глаза закрыты — кто-то уже закрыл. Может, Фриц.
— Полторашка, — позвал Мартен тихо.
Фриц не ответил. Даже не повернул головы.
— Фриц, — повторил Мартен, обращаясь уже по имени и подходя ближе. Присел рядом. — Нам нужно его унести. Похоронить. По-людски.
Фриц кивнул. Медленно. Как во сне.
— Я знаю.
— Отпусти его руку.
Фриц посмотрел на свою руку — будто впервые увидел, что держит что-то. Разжал пальцы. Медленно, по одному. Рука Ханса упала на землю — глухо, тяжело.
— Он всегда быстрее ходил, — сказал Фриц. Голос ровный, без эмоций. Пустой. — Я говорил ему — подожди, не торопись. А он смеялся. Говорил — ты медленный, Фриц, как корова. Я медленный. А он быстрый. И вот… быстрее меня помер.
Никто не ответил. Что тут ответишь?
Лео присел рядом. Посмотрел на Ханса. Волосы — рыжие, даже под слоем пыли видно. Лицо молодое. Лет двадцать, не больше. На щеке — царапина, свежая, ещё не засохшая.
— Челюсть подвязать надо, — сказал Лео.
Фриц кивнул.
— Я сам.
Он достал тряпку из кармана — грязную, но что есть. Подвёл под подбородок брата, завязал на макушке. Руки не дрожали.
— Вот, — сказал он, когда закончил. — Теперь хорошо.
Лео положил два медяка на веки — последние, что были. Переправа. Ханс будет не один.
— Оружие, — сказал Мартен.
Фриц полез в ножны. Вытащил «крысодёр», нож, кошель. Огниво. Маленький деревянный треугольник на верёвочке — символ Триады.
— Это ему мать дала, — сказал Фриц, глядя на медальон. — Когда мы уходили. Сказала — носи, не снимай. Он носил. — Он помолчал. — Не помогло.
— Оставь себе, — сказал Мартен. — Остальное — в общий котёл. Тебе — доля брата.
Фриц кивнул. Сунул медальон с изображением Триады в карман.
— Кольчугу снимать? — спросил Йохан.
— Снимай, — сказал Мартен.
Они сняли. Осторожно, стараясь не трогать рану. Кольчуга была тяжёлая, мокрая от крови. Бригантину тоже сняли — пластины целы, только ремни порваны. Лудо смотрел, но молчал. Рта не открывал.
— Берите, — сказал Мартен.
Лео взял за плечи. Фриц — за ноги. Подняли. Ханс был легче Дитера — худой, жилистый. Голова откинулась назад, Фриц подхватил её свободной рукой.
Они понесли.
Фриц шёл молча. Лицо пустое, как у деревянной куклы. Только губы шевелились — беззвучно. Молитва, может быть. Или просто повторял имя брата.
У ворот их ждали. Яма была глубже — почти по пояс. Копающие отёрли пот, отошли в сторону.
— Ещё один, — сказал Мартен. — Ханс. Рыжий. Брат Фрица. Десяток Мартена.
Они положили Ханса рядом с Дитером. Фриц встал на колени, поправил брату волосы — убрал прядь с лица, заправил за ухо. Сложил руки на груди.
— Спи, — сказал он тихо. — Спи, братишка.
Он осенил его знаком триады. Лоб, уста, грудь. Встал. Отошёл. Не оглядывался.
Мартен посмотрел на десяток.
— Записывать, — сказал он. — Двоих. Дитер по прозвищу Корова — доля десятку. Ханс Рыжий — доля брату Фрицу. — Он помолчал.
Копающие взялись за лопаты. Земля посыпалась в яму — глухо, тяжело. Лео стоял, смотрел, как исчезают лица. Сначала Дитер. Потом Ханс. Потом — только земля.
Он подумал о том, что крепость далась Арнульфу легко, с первого штурма и всего около десятка погибших, им просто не повезло оказаться в первом десятке.
Война только начиналась.
Темнота была первым, что она почувствовала. Не просто отсутствие света — настоящая, плотная темнота, которая давила на глаза, проникала под веки, заполняла всё пространство вокруг. Беатриче попыталась открыть глаза, потом поняла, что они уже открыты. Разницы не было никакой.
Воздух был спёртый, тяжёлый, пах камнем и чем-то сладковатым — пылью, тленом, запахом старых могил. Она попыталась вдохнуть глубже, но грудь сжалась от нехватки кислорода, и лёгкие с трудом втянули этот мёртвый воздух внутрь. Дышать было трудно, как будто она лежала на дне колодца, куда не доставал ветер.
Она попыталась пошевелиться и сразу поняла, что скована в своих движениях. Руки были прижаты к бокам, не связаны, просто некуда было их двигать. Слева — гладкая холодная стена, справа — такая же. Она попыталась согнуть локти, но они тут же упёрлись в камень с обеих сторон. Ноги тоже были вытянуты, ступни касались чего-то твёрдого впереди — ещё одной стены, или дна, она не могла понять.
Беатриче подняла ладонь — всего на несколько дюймов, больше пространства не было — и коснулась пальцами холодной поверхности над своим лицом. Гладкая, отполированная, близко. Слишком близко. Она провела ладонью вдоль этой поверхности, нащупывая края, но их не было — камень уходил в стороны, замыкая пространство вокруг неё в тесный, душный ящик.
Саркофаг. Слово пришло само, как удар тупым предметом по затылку. Она лежала в саркофаге.
Сердце рванулось, забилось часто и панически, кровь застучала в ушах. Она дёрнулась — не думая, чисто рефлекторно — попыталась сесть, и лоб с размаху ударился о камень над головой. Боль вспыхнула острой вспышкой, перед глазами заплясали красные звёздочки, хотя темнота вокруг не изменилась ни на йоту.
Она попыталась ещё раз, на этот раз не садясь, а просто толкая крышку ладонями. Упёрлась изо всех сил, напрягла руки, плечи, всё тело, пытаясь сдвинуть камень хотя бы на палец. Ничего не вышло. Крышка не шелохнулась, лежала на месте тяжёлая и равнодушная, как весь мир над ней.
Беатриче попыталась крикнуть. Голос вырвался хриплый, слабый, умер сразу, проглоченный камнем без всякого эха. Она крикнула ещё раз, громче, но звук снова растворился в темноте, как будто его и не было. Горло саднило, во рту стало сухо, язык прилип к нёбу.
— Лео! — имя сорвалось с губ само, она не думала о нём, просто выкрикнула первое, что пришло в голову, как тонущий кричит что угодно, лишь бы кто-то услышал.
Тишина. Только её собственное дыхание — частое, рваное, и стук сердца, громкий и настойчивый, как барабанная дробь перед казнью.
Она зажмурилась, потом открыла глаза. Разницы не было. Темнота оставалась абсолютной.
Нужно думать. Нужно вспомнить, что случилось. Кладбище. Усыпальница де Маркетти. Лео сказал: «Помоги открыть саркофаг». Она помогла, они сдвинули крышку, она наклонилась, заглядывая внутрь — и тогда пришла боль. Острая, режущая, между рёбер, знакомое ощущение холодной стали, входящей в тело. Нож. Он ударил её ножом.
Она попыталась вспомнить, что было дальше, но после боли была только пустота. Провал в памяти, как сон без сновидений, как падение в колодец без дна. А потом — пробуждение здесь, в темноте, в этом каменном ящике.
Значит, она не умерла? Но почему тогда она здесь? Штилл ударил её, положил в саркофаг, закрыл крышку и ушёл. Он думал, что она умерла. Или… знал, что не умерла? Нет, он не мог знать. Если Лео «Нож» Штилл кого-то убивал, то он делал это наверняка. Нож вошел под лопатку, сзади, между ребер. В сердце.
Воздух становился всё тяжелее с каждым вдохом. Беатриче попыталась дышать медленнее, размереннее, экономя кислород, но паника заставляла ее глотать воздух. Грудь вздымалась быстро, судорожно, лёгкие жадно хватали последние остатки воздуха, который ещё оставался в саркофаге. Сколько его тут было? На сколько ей хватит?
Она снова толкнула крышку, сильнее, изо всех сил, но камень даже не дрогнул. Ладони заскользили по гладкой поверхности, ногти скребнули по камню, оставляя белые царапины на коже пальцев. Беатриче попыталась повернуться на бок, найти хоть какое-то пространство для манёвра, но плечи упёрлись в стенки, бёдра зажало, и она только извивалась, как червяк в слишком узкой банке, не добившись ничего, кроме новых ушибов.
Это не ловушка — это могила. Её положили сюда, чтобы она умерла. Но она не умерла. Почему?
Беатриче попыталась вспомнить то ощущение — удар ножа, боль, острую и жгучую, как раскалённое железо. Но после боли не было ничего из того, что должно быть. Не было агонии, не было крови, заливающей горло, не было холода, ползущего по жилам. Только темнота, а потом — пробуждение.
Что со мной не так? Вопрос пришёл сам собой, тихий и страшный, как шёпот мертвеца. Паника куда-то ушла, она вдруг стала совершенно спокойной и даже тот факт что сейчас она была замурована в каменном саркофаге родовой усыпальницы де Маркетти — не трогал ее за живое. Она же уже мертва… по крайней мере была.
Она вспомнила последнюю ночь перед этим. Лео смотрел на неё иначе — как на чужую, как на что-то, что притворяется. Нокс шипел, прижимал уши и смотрел на неё жёлтыми глазами, полными недоверия. Лоренцо, её брат, избегал её, уходил в другую комнату, когда она входила. Татуировка под мышкой — Лео сказал, что видит её, но сама Беатриче, как ни пыталась разглядеть в тусклом свете, ничего не увидела. Была ли она там на самом деле, или он просто сказал это, проверяя её реакцию?
Кто я? Беатриче Гримани. Ослепительная Беа. Сестра Лоренцо Костолома. Девушка, которая вырезала глаза врагам и смеялась, когда те кричали от боли. Но так ли это на самом деле?
Она попыталась вспомнить что-то конкретное, что-то чёткое — до Тарга, до корабля, до всего этого. Первое воспоминание в ее жизни — она открывает глаза и видит его обеспокоенное лицо. Тогда он смотрел на нее со страхом и надеждой, совсем не так как в последний раз — холодно и отстраненно. Он сказал, что ее зовут Беатриче Гримани и что она — его товарищ и друг. Что они «откусили больше, чем смогли прожевать» и что этот придурок Альвизе снова втравил их в передрягу, хоть о покойных ничего кроме хорошего не говорят. И что Альвизе жалко, но нужно бежать. Бежать до самого Тарга, а там — прятаться.
Потом ему пришлось все объяснять, потому что она ничего не помнила. Он сказал, что у нее потеря памяти, что она пережила слишком много или это остаточный эффект от Пелены Майи, заклинания отца Северина, но она потом обязательно вспомнит.
Она так и не вспомнила. Она стала вести себя так, как Беатриче, говорить как Беатриче, носить ту же одежду и так же подвязывать волосы, но Беатриче она так и не стала…
Кто я такая?
Мысль пришла холодно и ясно, как лезвие, скользнувшее между рёбер. Беатриче Гримани умерла в Стеклянной Пустоши. Кто же тогда очнулся на руках у Лео?
Воздуха почти не осталось. Голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна — красные, зелёные, фиолетовые — хотя темнота вокруг не менялась. Беатриче попыталась крикнуть ещё раз, но голос вышел слабым, почти шёпотом.
— … пожалуйста…
Тишина поглотила её слова, как поглощала всё остальное в этом каменном гробу.
Она закрыла глаза — или открыла, уже не было разницы — и положила ладони на крышку над собой. Просто лежала, касаясь холодного камня, который был таким равнодушным к её существованию.
Прости, Лео. За что — она не знала точно. За то, что не умерла по-настоящему? За то, что притворялась быть собой, не понимая, что она уже не та? За то, что даже сама не знала правды?
Я правда думала, что я — это я. Но ты был прав.
Темнота сгущалась, становилась плотнее, заполняла не только пространство вокруг, но и внутри неё. Воздуха не осталось совсем. Лёгкие горели, сердце билось всё медленнее и медленнее, как часы, которые вот-вот остановятся.
Беатриче попыталась вспомнить что-то хорошее — лицо Лоренцо, улицы Тарга утром, запах моря и соли. Но воспоминания были размытыми, нечёткими, как старая фреска, с которой осыпалась краска.
Может быть, я никогда и не была настоящей.
Последняя мысль.
Потом — темнота, ещё темнее, чем прежде, если это вообще было возможно.
Так она умерла в первый раз.
Темнота. Темнота и тишина — вот что она почувствовала, даже не открывая глаз. В этот раз она сразу же поняла, где она и что с ней. Родовая усыпальница де Маркетти, третья ниша справа, гранитный саркофаг. Даже если бы она каким-то чудом пробила крышку или сдвинула ее в сторону — как бы она выдвинула саркофаг из ниши? Изнутри это невозможно. Никак. Она уперлась спиной, напрягаясь, толкая руками крышку, смогла сдвинуть ее в сторону, буквально на дюйм, но не больше — крышка уперлась в край ниши и больше не двигалась. Между крышкой и саркофагом появилась очень узкая щель, из которой бил свет! Настоящий свет, которого она так давно не видела! Она завыла в отчаянной тоске и забилась, расходуя драгоценный кислород и сбивая себе локти и колени в кровь об гладкие каменные стенки…
В этот раз она умерла быстрей.
Темнота. Снова. Который раз? Она уже не считала. Порой узкая полоска света тускнела — снаружи наступала ночь и в усыпальницу больше не проникал свет. На этот раз Беатриче даже не пыталась двигаться. Просто лежала, положив ладони на холодный камень над головой, и дышала медленно, размеренно, экономя воздух. Бесполезно, конечно — воздух всё равно кончится, как кончался каждый раз. Узкая полоска света стала ее проклятием — через нее поступал воздух… совсем немного. Достаточно для того, чтобы каждый раз как она возвращалась к жизни — ей хватало на чуть-чуть пожить. Сперва она пыталась сопротивляться смерти, Лео оставил ее в саркофаге как есть — в одежде, с перевязью с метательными ножами и она вставляла лезвия в узкую полоску света, заламывая их и…
Бесполезно. Она сломала четыре ножа из пяти. Один она оставила. В какой-то миг решила, что лучше закончить все разом и ударила сама себя снизу вверх, под подбородок, в горло. Истекла кровью.
Тоже бесполезно.
Она попыталась вспомнить, что знала о смерти. Настоящей смерти. Когда сердце останавливается, кровь перестаёт течь, тело холодеет и коченеет. Душа уходит — к Отцу, Матери и Дитяти, через тёмную реку, где лодочник забирает медяки с глаз. Так учила Триада.
Но её сердце билось. Медленно, слабо, но билось. Кровь текла. Тело было тёплым.
Я не умерла. Ни разу.
Она задыхалась, теряла сознание, проваливалась в темноту — но каждый раз возвращалась. Снова и снова. Как будто кто-то дёргал её назад за невидимую верёвку, не давая уйти до конца.
Почему?
Лео. Он ударил её ножом. В сердце. Она помнила боль — острую, режущую. Помнила, как тело обмякло, как руки перестали слушаться. Помнила его лицо — холодное, без эмоций. Он убивал не в первый раз. Он знал, что делал.
Но она не умерла.
Лео — некромант.
Мысль пришла тихо, как шёпот из темноты. Она вспомнила его слова, сказанные когда-то давно, на корабле, когда он рассказывал ей о себе. О том, что он поднимал мёртвых. О том, что Инквизиция его ищет. О том, что он проклят и прячется.
А ещё она вспомнила Тави. Девушку-рабыню, которая жила с ним. Тихую, бледную, всегда молчаливую. Лео называл её живой. Но другие шептались за его спиной: «Нежить. Он её поднял. Поэтому она такая.»
Беатриче тогда не поверила. Тави была тёплой, дышала, ела, пила. Как нежить может быть живой?
Но теперь она понимала.
Я — как Тави.
Она умерла в Стеклянной Пустоши. Лео поднял её. Не специально, может быть. Может, его магия сработала сама, когда он касался её тела. Или он сделал это осознанно, не желая терять товарища.
Не важно.
Я — нежить. Поэтому не умираю.
Воздух становился тяжелее. Голова кружилась. Но Беатриче больше не паниковала. Она просто лежала и думала.
Если она нежить — значит, Лео был прав. Она не Беатриче Гримани. Она — что-то другое. Копия. Призрак. Голем, слепленный из памяти.
А кто же я тогда?
Темнота сгустилась. Сердце замедлилось. Дыхание оборвалось. Она успела обрадоваться короткому небытию.
Смерть снова пришла за ней.
Кладбище встретило их туманом и тишиной. Густой, белёсый туман, который заползал под одежду и оседал на коже холодной росой. Гошка шёл впереди, сутулясь и ёжась, хотя ночь была не такой уж холодной. Просто кладбище. Всегда тут неуютно, даже днём.
— Мне это не нравится, — сказал он, обернувшись через плечо.
— Тебе никогда ничего не нравится, — отозвался Пенс, поправляя мешок за спиной. — Когда мы лезли в дом советника — не нравилось. Когда брали товар с пристани — не нравилось. Когда…
— Ладно, заткнись уже. — Гошка махнул рукой. — Просто скажи мне ещё раз: ты уверен, что там есть что брать?
— Уверен. — Пенс кивнул. — сам подумай, богачи такие же люди, как и все, своих мертвяков хоронят в одежде, а ты видел какая у нашенского герцога одежка? Да там один камушек в шейном платке как дом купить! В два этажа!
— Да я не про это! Понятно, что…
— Ты не понимаешь, Гош, у богатых все по-другому! Бедняков в землю закапывают, попробуй откопай! Полночи спину горбатить ради одной могилы, а назавтра тебя весь магистрат за разорение могил ищет! У богатеньких — усыпальницы, там все проще, выдвинул саркофаг, снял крышку, взял добро, задвинул на место и все! Никто и не узнает. Мы за эту ночь две-три усыпальницы вскроем, у меня дружок отмычки сделал… а ты сторожа сегодня днем споил. Так?
— Так-то оно так… но все равно боязно. — говорит его товарищ шепотом: — а ну как потом мертвяки за своим добром придут?
— Меньше нужно сказки Старого Ханса на ночь слушать. — насмешливо выдает Пенс: — мертвые не кусаются, Гош, если только рядом некроманта не завелось. О, а вот и она…
Усыпальница стояла на холме, под старыми дубами. Небольшая, приземистая, из серого камня. Железная дверь, покрытая ржавчиной и патиной. Над входом — герб: скрещенные мечи и рыцарский шлем. Пенс достал отмычки, присел на корточки перед замком.
— Держи фонарь ближе, — буркнул он.
Гошка поднёс фонарь, открыл дверцу, освещая. Огонь дрогнул на ветру, тени заплясали по стенам. Пенс повозился с замком — щёлкнуло, лязгнуло, дверь поддалась.
— Готово. — Он выпрямился, вытер руки о штаны. — Пошли.
Внутри пахло сыростью, камнем и чем-то сладковатым — старым тленом, пылью веков. Гошка поднял факел выше, осматриваясь. Узкий проход, стены из тёсаного камня, ниши по обе стороны. В нишах — саркофаги. Некоторые наполовину выдвинуты, другие задвинуты до упора. На крышках — имена, даты, гербы.
— Ну что, начинаем? — Пенс потёр ладони. — Давай с ближних. Если там ничего нет — пойдём дальше.
Они подошли к первому саркофагу. Гошка поставил факел в держатель на стене, они вдвоём взялись за край крышки.
— Раз, два, три!
Крышка сдвинулась со скрежетом, упала на пол — глухой удар, эхо покатилось по усыпальнице. Внутри — кости, истлевшая ткань, ничего ценного.
— Дерьмо, а я думал что богачи своих в золоте хоронят, — выдохнул Пенс. — Ладно, следующий.
Они прошли дальше. Второй саркофаг — то же самое. Третий — пустой.
— «Верное дело» — передразнил его голос Гошка: — «добра завались». Богачи тоже не дураки, с чего они будут богатства в могилах оставлять. Кабы оставляли бы, так давно все пограбили бы.
— Заткнись. Может, дальше что-то есть. Пошли.
Они углубились в усыпальницу. Здесь было темнее, факел едва пробивал мрак. Воздух стал тяжелее, как будто кто-то невидимый стоял рядом и дышал им в затылок.
Гошка остановился.
— Слышишь?
— Что?
— Звук какой-то.
Пенс прислушался. Тишина. Потом — тихий скрежет. Как будто кто-то царапал камень. Или скрёб ногтями по крышке саркофага.
— Крыса, — сказал Пенс, но голос прозвучал неуверенно.
— В гранитном ящике? — Гошка покачал головой. — Давай быстрее заканчивать и сваливать отсюда.
Они подошли к следующей нише. Саркофаг был задвинут не до конца — крышка сдвинута в сторону, между ней и краем ниши виднелась узкая щель. Сантиметра три, не больше.
— Смотри, — Пенс ткнул пальцем. — Крышка сдвинута. Видишь?
— Вижу. И что?
— Наверное недавно кого-то сюда положили. Значит — свежий. Если кто и грабит тут, то не успели, наверное, еще… давай вытащим его из ниши…
Гошка заколебался, но всё же подошёл. Они взялись за края саркофага, упёрлись ногами в пол.
— Раз, два, три! — выдвинули его из ниши. Потом — надавили на крышку. Крышка сдвинулась — тяжело, со скрежетом, миллиметр за миллиметром. Наконец они сдивнули ее достаточно, чтобы увидеть, что там внутри.
Они наклонились над саркофагом, вглядываясь в темноту внутри.
— Никого так не хоронят. — наконец говорит Гошка, глядя внутрь: — лицом вниз. Если мертвяк лицом вниз, то верное дело его заживо похоронили. И… кровищи, засохшей внутри смотри сколько, вон бурые пятна…
— Да, да… — говорит Пенс, в свою очередь наклоняясь над саркофагом: — главное есть что взять. Наверное. Правда одета она не так богато, но… может, что под одеждой? — Пенс протянул руку, собираясь коснуться тела.
— Погоди, — Гошка схватил его за запястье. — Смотри на волосы.
Пенс наклонился ближе, поднёс фонарь.
Волосы девушки были белыми. Не седыми, как у старух — а белыми, как первый снег. Пряди рассыпались по плечам, спутанные, грязные, но цвет был неестественно ярким даже в тусклом свете фонаря.
— Молодая же, — пробормотал Пенс. — Видишь? Руки гладкие, лицо… то, что видно… тоже. Откуда белые волосы?
Гошка не ответил сразу. Смотрел на тело, потом на перевязь с ножами, которая всё ещё висела на поясе девушки. Ножи были добротные, с кожаными рукоятями. Несколько было сломаны, но остальные…
— Ножи возьмём, — сказал он наконец. — Хорошие ножи. И перевязь добротная. Продадим. И пошли отсюда.
Он протянул руку, коснулся пальцами перевязи. Кожа была холодной под пальцами, но не ледяной. Странно. Мертвецы должны быть холодными, как камень.
Он потянул за ремень перевязи, пытаясь расстегнуть пряжку.
Тело дёрнулось.
Гошка отшатнулся, чуть не уронив фонарь. Пенс вскрикнул и попятился к стене.
— Она… она шевельнулась! — выдохнул Пенс.
— Не шевельнулась, — Гошка сглотнул. — Я дёрнул за ремень, тело просто… сдвинулось.
— Нет, я видел! Она…
Девушка вздохнула.
Звук был тихий, почти неслышный. Как будто кто-то выдохнул после долгого сна. Но в тишине усыпальницы он прозвучал громко, как гром.
Они замерли.
Девушка зашевелилась. Медленно, с усилием, как будто тело не слушалось. Пальцы дрогнули. Потом рука. Потом плечи.
Она перевернулась на спину.
Движение было резким, одним рывком, без перехода. Словно кто-то невидимый перевернул её, как куклу.
Лицо оказалось в свете фонаря.
Молодое. Бледное, как воск. Губы потрескавшиеся, запёкшаяся кровь в уголках рта. На лбу — ссадина, свежая, ещё не зажившая. Под глазами — тёмные круги, как синяки.
И волосы. Белые, рассыпанные по каменному дну саркофага, как снег на могильной плите.
Веки дрогнули.
— Триада храни нас, — прошептал Пенс и осенил себя знамением.
Глаза открылись.
Иссиня-голубые, они смотрели в потолок, не мигая, не двигаясь.
Потом медленно повернулись — на Гошку, на Пенса.
Девушка моргнула. Один раз. Два. Медленно, словно училась заново.
Губы шевельнулись.
— … воды…
Голос был хриплый, ломаный, как ржавое железо, скрежещущее о камень.
Пенс дёрнулся к выходу, но Гошка схватил его за рукав.
— Стой, — прошипел он. — Она… она живая. Просто заживо похоронили. Надо… надо помочь.
— Какая к чертям помощь⁈ — Пенс попытался вырваться. — Ты видел её глаза⁈ Это не человек! Это…
Девушка попыталась сесть. Руки задрожали, не выдержали, она рухнула обратно на дно саркофага. Но в следующий миг попыталась снова. И снова. И снова. Механически, упрямо, как заведённая игрушка, которая не может остановиться.
Наконец ей удалось. Она села, опираясь спиной о стенку саркофага. Голова качнулась, белые волосы упали на лицо. Она подняла руку, медленно, дрожащими пальцами, убрала пряди с глаз.
Потом подняла взгляд на Гошку и Пенса.
— Вы… — голос стал тверже, яснее, хотя всё ещё звучал странно, словно шёл откуда-то издалека. — Вы открыли крышку?
Гошка кивнул, не в силах вымолвить слово.
Девушка медленно кивнула в ответ.
— Спасибо, — сказала она и встала. Без усилия. Одним движением, как будто тело больше не имело веса. Ноги не дрожали. Спина была прямой.
Гошка отступил на шаг. Пенс прижался спиной к стене.
Девушка вышла из саркофага. Босые ноги бесшумно коснулись каменного пола. Она выпрямилась, огляделась — на стены, на другие саркофаги, на факел в руке Гошки.
Потом снова на них.
— Сколько… — начала она, потом замолчала, словно обдумывая слова. — Сколько прошло времени?
Гошка переглянулся с Пенсом.
— Не… не знаем, — пролепетал Пенс. — Мы просто… случайно… мы не хотели…
— Не важно, — перебила девушка. Голос был спокойный. Слишком спокойный. Пустой, как эхо в пустой комнате. — Вы открыли крышку. Вы освободили меня из… этого.
Она обернулась, посмотрела на саркофаг. На тёмное пятно засохшей крови на дне. На царапины на внутренней стороне крышки.
— Я должна вас отблагодарить, — сказала она, поворачиваясь обратно.
Гошка выдохнул с облегчением.
— Не надо, правда, — быстро заговорил он. — Мы рады помочь, мы просто…
— Ну… если настаиваешь… мы не откажемся от… — перебил его Пенс, его глаза скользнули по девушке: — скажем скромной суммы… или может ты знаешь где тут драгоценности спрятаны?
— Драгоценности? Я дам вам лучшее, что могу дать, — сказала она тихо. — То, что не смогла получить сама, сколько ни пыталась.
Она шагнула ближе. Ещё один шаг. Остановилась в шаге от Гошки.
Гошка замер, не в силах пошевелиться. Ее глаза смотрели прямо в его, и в них не было ничего — ни злобы, ни радости, ни страха. Только пустота.
— Покой, — прошептала она.
Рука метнулась.
Гошка даже не понял, что произошло. Просто почувствовал холод — острый, жгучий, такой сильный, что на мгновение показалось, будто его окунули в ледяную воду. Холод пронзил горло, растёкся по груди, заполнил лёгкие.
Он попытался вдохнуть, но вместо воздуха в рот хлынуло что-то тёплое и липкое.
Колени подогнулись. Он осел на пол, спиной к стене усыпальницы. Смотрел на девушку — на её лицо, спокойное и пустое, на белые волосы, на глаза, в которых не отражался даже свет фонаря.
Девушка наклонилась к нему.
— Не бойся, — сказала она мягко. — Больно только сначала. Я знаю. Я пыталась сама. Много раз. Это… хорошо. Ты больше не будешь страдать.
Она выпрямилась, повернулась к Пенсу.
Тот уже бежал — к двери, к выходу, к свету. Споткнулся о край саркофага, упал, вскочил, побежал снова. Волна боли застигла его у самых дверей усыпальницы, он схватился за грудь и упал на пол, захлебываясь в собственной крови.
— Тшш… — услышал он тихий голос: — все, уже все… теперь тебе уже никогда не будет больно. Извини, но… — его перевернули на спину и он увидел как это чудовище склоняется над ним с ножом в руке: — какой красивый карий глаз… ну лучше один глаз, чем совсем без глаза…
Он попытался закричать, но силы покинули его и наступила спасительная темнота…
Сначала — огонь. Узкая струя пламени вырвалась из ладони, прочертила круг в траве. Мелкая магия, почти рефлекс — как моргнуть, как вздохнуть. Трава вспыхнула, почернела, свернулась в пепел. Горький запах горелой травы — сухой, едкий, привычный. Все изменилось, а этот запах остался прежним. То, что напоминает ей о том, какой же она была раньше…
Потом — лопата. Обычная сапёрная лопата, которую таскал за ней солдат. Молодой, веснушчатый, с глазами как у телёнка на бойне. Он смотрел, как она берёт черенок голыми руками, как срезает дёрн, как выравнивает землю.
Маг. Магистр третьего круга. Копает как крестьянка. Элеонора видела это в его взгляде. Недоумение. Разочарование. Он, наверное, представлял себе магию иначе. Вспышки огня, повелевающий жест, враги, падающие ниц.
Она тоже когда-то так думала. На деле магия — это подготовка. Часы подготовки ради секунд силы. Пять шагов в диаметре, круг «Гранде Игнис». Земля должна быть ровной, утоптанной, без корней и камней. Она работала методично, не торопясь. Втыкала лопату. Поддевала дёрн. Откидывала в сторону. Втыкала снова.
Пот стекал по вискам. Солнце припекало затылок. Ошейник под высоким воротником — холодный, всегда холодный — давил на горло.
Площадка готова. Элеонора отложила лопату, вытерла руки о дорожное платье. Всё равно уже в грязи и копоти. Достала из сумки на поясе ритуальный нож. Костяная рукоять, лезвие из чернёного железа. Подарок матери на посвящение в первый круг. Единственное, что Инквизиция ей оставила.
«Моя дочь — маг. Моя дочь будет великой».
Мама, посмотри на меня теперь.
Она опустилась на колени у края площадки. Земля была тёплой от солнца, чуть влажной после утренней росы. Пахло полынью и чем-то сладковатым — клевер цвёл где-то рядом, за холмом.
Нож вошёл в землю легко.
Внешний контур. Идеальный круг, ни на волос отклонения. В академии она исчертила сотни площадок, пока рука не запомнила движение. Теперь оно шло само — плавно, уверенно, без единой запинки. Потом — внутренний контур. На ладонь ближе к центру. Между ними — руны.
Игнис. Остриё ножа прорезало землю, оставляя чёткую борозду. Угол — сорок пять градусов. Длина — два пальца. Завиток влево, потом вправо.
Калор. Сложнее. Три пересекающиеся линии, каждая под своим углом. Ошибёшься на волос — и заклинание пойдёт не так.
Флагрантия. Самая опасная. Руна чистого разрушения, руна пожара, руна смерти.
Восемь рун. Равномерно по окружности, как цифры на циферблате.
— Долго ещё?
Голос Вернера. Брат-экзекутор стоял в двадцати шагах — на безопасном расстоянии. Даже пустой круг внушал ему опасение. Она ощутила что-то вроде укола гордости, даже сейчас, даже когда у нее на горле сомкнулся серебряный обруч с кольцом впереди, даже сейчас — они ее побаивались. Однажды… однажды ваши ошейники и цепи не удержат меня, подумала она, заканчивая чертеж, однажды вы ответите за все…
— Час, — ответила Элеонора, не поднимая головы. — Может, полтора. Потом ещё столько же на насыщение.
— Два с половиной часа? — раздражение в голосе. — Мы могли бы просто штурмовать.
— Могли бы. — Она выпрямилась. Отряхнула колени. Посмотрела на деревню.
Веретники. Так их называли местные. Не еретики в полном смысле, не демонопоклонники, не некроманты. Скорее — раскольники. Схизматики. Их вера отличалась от канонов Триады какой-то мелочью — Элеонора даже не помнила, какой именно. То ли они считали, что Дитя было смертным до вознесения, то ли что-то о природе благодати, то ли ещё какая-то богословская тонкость.
Видимо достаточная, чтобы умереть за неё. Деревня была небольшая — два десятка домов, может, три. Но готовились они основательно. Частокол из свежих брёвен, заострённых сверху. Ворота — двойные, окованные железом. На стенах — защитники. Элеонора насчитала не меньше сорока голов над частоколом. У некоторых виднелись арбалеты… тяжелые арбалеты, такие могут и заклинание воздушного щита лопнуть и доспех рыцарский пробить…
— Я вам не советчик, Брат Вернер. — сказала она ровно. — это ваше право, ваш приказ. Прикажете остановиться — я остановлюсь, энергия в круг еще пока не влита… но… — она снова взглянула в сторону частокола. Деревушка-то плевая, три коровы и одна церквушка, подумала она, но если там будут сопротивляться, то обязательно кого-нибудь из Братьев на вилы подымут, а то и не одного. Она тут для атаки, а не для обороны, Школа Огня все-таки. Будут жертвы. Очень надеюсь, что будут жертвы, подумала она, что они все тут сдохнут… особенно этот…
Брат Вернер скривился. Толстый, потный, с красным лицом — он напоминал мясника больше, чем служителя Триады. Но не глупым он не был. Понимал, что без нее они обязательно тут нескольких оставят.
— Поэтому вы здесь, магистр Шварц. — сухо сказал он: — продолжайте.
Поэтому я здесь. Ха.
Элеонора снова опустилась на колени. Последняя руна. Игнис Магнус — руна большого огня. Самая сложная, самая опасная. Девять линий, семнадцать пересечений, каждое под своим углом.
Нож скользил по земле. Линия за линией. Пересечение за пересечением. Наконец — все готово. Она выпрямилась, окинула творение своих рук критическим взглядом, машинально — коснулась серебряного ошейника и поморщилась от холода.
Теперь — насыщение. Элеонора шагнула в центр круга. Закрыла глаза.
Вдох — четыре удара сердца. Выдох — четыре удара. Мир отступил. Звуки приглушились. Запахи исчезли. Остался только круг. Каналы. Восемь каналов, идущих от рун к центру. Сейчас они были пустыми — просто линиями в земле, ничего не значащими. Но когда она начнёт вливать силу…
Элеонора положила ладони на солнечное сплетение. Одну поверх другой, сосредоточилась на точке под руками — там, где, по учению академии, находился исток магического пламени.
Не в голове. Не в сердце. В животе, в самом центре тела.
Огонь рождается из голода, говорила её первая наставница. Старая ведьма из Кёльна, с руками в ожоговых шрамах и глазами цвета пепла. Из желания. Из пустоты, которая хочет быть заполненной. Элеонора потянулась к этой пустоте.
Внутренний жар откликнулся — слабый, едва ощутимый. Угли под слоем пепла. Она начала раздувать их. Медленно. Осторожно.
Это было похоже на дыхание, только наоборот. Не воздух входил в лёгкие — сила выходила из центра, растекалась по телу, наполняла руки, ноги, каждую жилку. Кожа потеплела. Потом стала горячей.
Потом — обжигающей.
Она открыла глаза.
Первая руна светилась. Тускло, едва заметно — красноватый отблеск в прорезанной борозде, как угли в прогоревшем костре. Игнис принял силу. Слабая улыбка тронула ее губы. Все что у нее осталось — голос Огня. Чувство с которым Пламя принимало ее волю.
Элеонора закрыла глаза и продолжила.
Время растянулось.
Минуты? Часы? Она не знала. В насыщении времени не существовало — только поток силы, только руны, только жар, текущий через неё как расплавленный металл.
Вторая руна. Калор. Вспыхнула багровым.
Третья. Флагрантия. Засветилась алым.
Четвёртая.
Пятая.
Рубашка под корсетом промокла насквозь. Волосы прилипли к вискам. Но она не двигалась, не вытирала лицо, не меняла позы. Любое движение — потеря концентрации. Любая потеря концентрации — откат. Откат — это начинать сначала.
Или хуже.
Шестая руна.
Седьмая.
Сила рвалась наружу — голодная, яростная, требующая выхода. Элеонора держала её, как держат бешеную собаку на тонком поводке. Мышцы дрожали от напряжения. Виски пульсировали. Во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу.
Восьмая.
Игнис Магнус вспыхнул белым. Круг был готов. Она открыла глаза. В эту краткую секунду она снова была свободна, она была сильна. Кончики пальцев покалывало от избытка энергии, от Пламени, которое было послушно ее воле, которое…
Серебряный холод ошейника отрезвил ее.
— Магистр Шварц.
Голос пробился сквозь гул в ушах. Далёкий. Приглушённый. Как из-под воды. Она не ответила. Не хотела отвечать, хотела еще немного побыть сильной и свободной, пусть даже это была всего лишь иллюзия…
Сила бурлила внутри, рвалась на свободу, билась о рёбра как птица в клетке, сила…
— Магистр Шварц!
Громче. Настойчивее. Она стиснула зубы.
— Элеонора!
Имя ударило как пощёчина. Вернер никогда не называл её по имени. Никто больше не называл ее по имени. «Магистр Шварц» — вежливо-издевательское напоминание о старом статусе. Среди солдат она — Цепная. Официально — «Искупающая Свою Вину Грешница». Но если коротко, то Цепная. И кольцо, что находится спереди на серебряном ошейнике — чтобы она не забывала свое место. На цепи.
Она открыла глаза.
Круг пылал. Все восемь рун горели ровным алым светом, каналы между ними мерцали, как раскалённые прутья. Воздух над кругом дрожал от жара. Трава за его пределами — пожелтела, скрутилась, обуглилась по краям.
— Что случилось, дейн Вернер?
Голос вышел хриплым. Чужим.
Вернер стоял далеко — шагах в тридцати, не меньше. Рядом с ним — десятник арбалетчиков. Оба смотрят на неё с легкой опаской, так смотрят на опасного зверя в клетке. Или… на цепи?
— Переговорщик, — сказал Вернер. — Они выслали переговорщика. Придержите свое пламя.
Элеонора посмотрела на деревню. У ворот частокола стоял человек. Старик в белой рубахе, с веткой бузины в поднятой руке. Знак переговоров. Безоружный. Один.
Что-то шевельнулось в груди. Не надежда — она разучилась надеяться. Что-то другое. Облегчение, может быть. Слабое, мимолётное.
— Возможно, готовы сдаться, — продолжал Вернер. Голос стал мягче, почти человечным. — Если сдадутся — можно обойтись без…
Он не договорил. Кивнул на пылающий круг. Она поняла без слов. Можно обойтись без меня. Хорошо… если сегодня удастся обойтись без нее, то она пожалуй вечером перед сном вознесет молитву Триаде, особенно — Матери, которая спасла своих чад от смерти в пламени пожара.
— Пожалуйста, подождите нас здесь, магистр. Ничего не делать без команды! — сказал Вернер и двинулся к воротам. Два солдата — за ним, на расстоянии.
Элеонора осталась стоять в круге. Сила бурлила внутри, рвалась наружу. Удерживать её тоже стоило сил — как держать крышку над кипящим котлом. Давление нарастало с каждой секундой. Но она справлялась. Она справится. Главное — пусть они сдадутся. Пусть просто сдадутся. Триада, если ты есть — пусть они сдадутся. Она ученый, она скептик, она привыкла верить только в то, что можно увидеть или измерить… но за этот год она научилась молится.
Переговоры длились долго. Элеонора смотрела, как Вернер говорит со стариком у ворот. Жестикулирует. Указывает на холм — на неё, на круг. Старик оборачивается.
На таком расстоянии она не могла разглядеть его лицо. Но представляла, что он видит. Фигура в центре пылающего круга. Волосы треплет горячий восходящий поток. Руны пульсируют алым.
Круг — пять шагов, «Игнис Гранде». Для осады крепостей, для того чтобы рушить каменные стены и башни… она специально выбрала большой круг — чтобы чертить его как можно дольше. Чтобы как можно дольше оттягивать момент, когда она высвободит свое Пламя. И сейчас ею, Элеонорой Шварц — пугают детей и стариков. Она бы усмехнулась, если бы это было хоть немного смешно.
Старик смотрел долго. Потом повернулся к Вернеру.
Покачал головой.
Нет. Это было понятно без слов. Элеонора сглотнула. Закрыла глаза. Ну и пусть, подумала она, идиоты, кому какое дело как вы молитесь, считаете ли вы Дитя смертным в его первой ипостаси или нет, осеняете себя двумя или тремя пальцами… идиоты. Это все — нереально, это всего лишь теология, а вот Пламя ее воли — весьма реально. Осадный круг «Игнис Гранде», да от вас и костей потом не останется, один пепел…
Вернер развёл руками. Сказал что-то ещё — она видела, как шевелятся его губы. Старик снова покачал головой. Медленно, с достоинством.
Потом повернулся и пошёл обратно к воротам.
Вернер постоял ещё мгновение. Потом двинулся назад, к холму.
Элеонора уже знала, что он скажет.
— Отказываются.
Вернер остановился на безопасном расстоянии. Вытер пот со лба рукавом рясы.
— Говорят, лучше умрут в своей вере, чем отрекутся. — он посмотрел на нее и развел руками: — такие дела. Кстати, вас прокляли, магистр. — у него по лицу скользнула улыбка: — хорошо что я знаю что вы не из суеверных.
— Они там не одни. — Она услышала свой голос как чужой. — Женщины. Дети.
— Магистр Шварц.
Голос Вернера изменился. Стал жёстче. Холоднее.
— Я не спрашивал вашего мнения.
Ошейник похолодел. Она чувствовала его даже сквозь жар круга — ледяная полоска серебра, врезающаяся в горло. Руны на внутренней стороне зашевелились, как черви под кожей. Когда Брат Вернер действительно хотел — он мог говорить без излишней издевательской вежливости. Серебряная пластина, амулет управления ошейником — у него в руках. Она — у него в руках.
— Я отдаю приказ. — короткие слова и она — вздрагивает. Наклоняет голову показывая покорность и готовность повиноваться. Потому что если она не подчинится, то после этих слов… она поспешно сглатывает и кланяется.
— Ваше слово, Брат Веры, — мои руки. — отвечает она, глядя вниз. Стискивает зубы. Что угодно, только не наказание за непослушание…
— Действуйте, Магистр Шварц.
Три слова. Простые, ясные. Элеонора стояла в круге. Сила билась внутри — голодная, жадная, готовая. Руны пульсировали в такт её сердцу. Жар поднимался от земли, обволакивал её, проникал под кожу.
Она посмотрела на деревню. Частокол из толстых брёвен. Крыши домов — соломенные, сухие после жаркого лета. Силуэты на стенах — тёмные на фоне неба. Сколько их? Сорок? Пятьдесят? Больше? Не солдат, не еретиков или черных магов, обычных крестьян и их детей, стариков, женщин…
— Магистр Шварц. — Голос Вернера. — Вам напомнить? — и его короткие, толстые пальцы касаются серебряной пластины на поясе…
— Нет! Простите! — она поспешно вскидывает руки, сила бурлит в ней.
Обжигающая. Яростная. Ослепительная. Круг вспыхнул — руны полыхнули белым, каналы раскалились добела, воздух загудел, завибрировал, наполнился треском и рёвом. Элеонора почувствовала, как резервуары опустошаются, отдавая всё, что она вливала в них последние два часа.
— ИНФЕРНО! — кричит она в пространство, выплескивая всю себя без остатка.
Колонна пламени взметнулась вверх, испепеляя все на своем пути! Деревня мгновенно исчезла в яростном пламени! Сквозь гул и треск пламени их было почти не слышно, но она — слышала их даже отсюда, на холме. Высокие, пронзительные, полные ужаса. Женские голоса. Детские.
Она опустила руки.
Круг под ногами погас. Выгоревший. Пустой. Истощённый. Земля в бороздах рун — спеклась, почернела, превратилась в стекловидную корку.
Ноги подогнулись.
Элеонора упала на колени. Прямо в центр мёртвого круга, на горячую, обугленную землю. Руки дрожали. Всё тело дрожало. То, что осталось от деревни — горело.
Потом — она не знала, сколько прошло времени — кто-то накинул ей на плечи плащ.
Она даже не вздрогнула. Просто сидела, глядя на то, что осталось от деревни. Дымящиеся руины. Чёрные скелеты стен. Обугленные балки, торчащие из пепла как сломанные рёбра. Кое-где ещё плясали языки пламени — маленькие, догорающие.
— Хорошая работа, магистр Шварц. Вот только… обязательно было все сжигать дотла? — он качает головой: — можно было бы просто сжечь им дома. Мне нужны были люди для допросов.
Именно этого я и пыталась избежать, думает она, глядя на остатки деревни, они все равно бы умерли. По крайней мере я сделала это быстро. Может быть не безболезненно, Огонь никогда не отличался этим качеством, но быстро. Быстрая и очень мучительная смерть — это я. Магистр Элеонора Шварц, когда-то — свободный маг, глава кафедры в Академии, а сейчас — Цепная Тварь Инквизиции.
— Впрочем я не жалуюсь. — продолжает Вернер: — Чисто, быстро, без потерь с нашей стороны. Я включу это в отчёт. Еще один день прошел, а?
Она не ответила.
Он, кажется, ждал чего-то. Благодарности? Гордости? Хоть какой-то реакции? Не дождался. Хмыкнул, отошёл — она слышала его шаги по выгоревшей траве, потом голоса, приказы, звон снаряжения. Элеонора осталась сидеть.
Ошейник давил на горло. Холодный. Всегда холодный. Она подняла руку, коснулась пальцами серебряной полоски под воротником. Тонкая, изящная, почти изящная. Кто-то мог бы принять её за украшение, если бы не кольцо спереди.
Где-то там, в пепле, лежал старик с веткой бузины. Он отказался сдаться. Выбрал смерть вместо отречения.
У него был выбор. Она опустила руку. Посмотрела на свои ладони. Чистые. Огонь не оставлял следов на том, кто им владел. Она — боевой маг. Она стояла на поле во время битвы при Кресси, видела, как на них накатывается тяжелая конница и если бы не старик Освальд, старый землемаг — они бы все там и остались, растоптанные, изломанные, порубленные тяжелыми мечами и проткнутые копьями галльских рыцарей. Но никогда прежде она не сжигала людей деревнями. Идиоты, подумала она, какого черта они сопротивлялись? Сила всегда права. Я и сама — сдалась. У меня был выбор — сгореть на костре, не выдав не слова или… сотрудничать. Я выбрала жизнь. И вы могли бы выбрать жизнь. Ну кому легче от того, что вы все — умерли?
В жизни нет героев, есть живые и мертвые. И еще есть один человек, который может сделать мертвых — живыми.
— Магистр Шварц! — Голос десятника. Она открыла глаза, медленно поднялась. Ноги держали плохо, колени подрагивали — откат после большого заклинания, обычное дело. Через час пройдёт.
— Выступаем. — Десятник смотрел мимо неё, на дымящиеся руины. — Приказ из столицы. Нас перебрасывают.
— Куда?
— На юго-запад. — Он пожал плечами. — К границе.
— Боюсь там нам придется расстаться, уважаемая магистр. — говорит Брат Вернер: — пришел приказ из Альберрио. Сам Томмазо Верди, Квестор Примус Священной Инквизиции займется вашим делом. Я признаться даже завидую вам немного… он настоящая легенда.
— Я как-то уже встречалась с легендой. — сухо роняет она: — с неким Гюнтером Шварцкройцем. Так себе воспоминания.
— Брат Шварцкройнц при всем моем к нему уважении — всего лишь дознаватель. А Томмазо Верди — настоящий Рыцарь Веры! — улыбается Вернер: — завидую! И вы, магистр с ним очень много общего имеете. В конце концов он тоже боевой маг Школы Огня. Четвертый Круг.
Дождь барабанил по черепице третий день. Герхард сидел в архиве, втиснувшись между стеллажами, и слушал, как вода просачивается сквозь щель в потолке. Кап. Кап. Кап. Ведро под протечкой было почти полным. Нужно бы встать, вынести, поставить новое. Но нога ныла — тупо, настойчиво, как напоминание о том, что ему пятьдесят три года и он слишком стар для этого дерьма.
Снизу, из кухни, тянуло гороховой похлёбкой. Брат Августин снова варил своё фирменное — горох, репа, немного солонины, если повезёт. Пятница, значит солонины не будет. Постный день. Горох и репа. Привычное варево брата Августина. Грешно желать человеку смерти, особенно брату по вере, но порой хотелось, чтобы с братом Августином что-нибудь случилось и его место занял бы кто-то другой, кто-то кому горох с репой поперек горла.
Свеча оплывала. Пахло воском, сыростью и мышами. И гороховой похлёбкой.
Он перечитал письмо в третий раз.
Печать Квестора Примуса. Настоящая — проверил ногтем, поднёс к свету, даже понюхал, нечасто к ним такие запросы поступают. Томмазо Верди. Сам Томмазо Верди, тот самый Верди, легенда Священной Инквизиции, правая рука Его Святейшества.
Пишет ему. Брату-дознавателю Герхарду Нойману, который двадцать два года просидел в этом Триадой забытом монастыре на границе с вольным Таргом, Городом-Перекрестком. Который мечтает сейчас только об одном — закончить этот бесконечный день, доковылять до своей кельи, сунуть распухшую ногу в корыто с тёплым отваром коры ивы, выпить кружку подогретого вина с мёдом и уснуть, перед сном успев помечтать о теплом климате Альберрио, о его виноградниках и рощах оливковых деревьев, о небольшом монастыре на берегу моря, где его коленка наконец перестанет его беспокоить…
Три года и он подаст в отставку. Три года — и маленький монастырь на берегу моря… желательно настоятелем. Сад. Куры. Виноград. Оливки. Никаких еретиков, схизматиков, демонических культов, ведьм и допросных протоколов.
«Все сведения о некоем Леонардо Штилле, подозреваемом в некромантии. Срочно. Лично. Т. В.»
Три строчки. Ни объяснений, ни подробностей. Срочно. Лично.
Герхард отложил письмо. Потёр переносицу. Зажмурился.
Некромант. Конечно. Не контрабандист, не поддельщик индульгенций, не еретик-полуночник с кучкой крестьян в сарае. Некромант.
И конечно — это его дело. Кому же ещё. Отвар остынет. Вино выдохнется. Сестра в Брюгге так и не дождётся письма, которое он собирался написать уже третью неделю.
Он тяжело поднялся, опираясь на стол. Нога протестовала — резко, зло, будто кто-то вогнал раскалённый гвоздь под коленную чашечку. Он проигнорировал её — как игнорировал последние пять лет. Дошёл до дальнего стеллажа, того, что у стены, где штукатурка осыпалась и пахло плесенью сильнее всего.
Картотека. Ящик на букву «Ш».
Пальцы — распухшие в суставах, плохо гнущиеся в сырую погоду — прошлись по корешкам папок. Шайбер. Шварц. Шильд. Штерн.
Штилл.
Тонкая папка. Почти пустая. Он вытащил её, вернулся к столу, сел. Нога благодарно заныла — теперь уже тише, привычнее. Положил ладони туда, где ныло больше всего, откинулся на спинку, стула, закрыл глаза и некоторое время посидел так, прислушиваясь. Тепло от ладоней немного утихомирило боль в коленке. Чертовы дожди, чертова сырость… из-за них колено опухало и ныло как колокола на рассвете.
Он открыл глаза, погладил коленку еще раз и наклонился над столом. Открыл папку. Леонардо Штилл. Возраст — около двадцати. Уроженец Вардосы. Первое упоминание — Тарг, восемь месяцев назад.
Его наставница, некая Элеонора Шварц… ого, маг Огня, Третий Круг, делом занимался сам Гюнтер Шварцкройц, глава отделения Святой Инквизиции в Вальденхайме, столице Королевства Латераны. Сейчас там правит Гартман Благочестивый… и климат там еще хуже, чем здесь.
Он перевернул страницу. Магистра Шварц низложили с поста члена Совета Академии Вардосы в связи с… ага, так у нее предки ашкены были. И… обвинили в чернокнижии, попытке практиковать как раз некромантию. Она во всем призналась, выдала некоего Леонарда Штилла, который как оказывается — природный некромант. На этом — все. Сама магистр раскаялась, деятельно сотрудничала со следствием, ничего не скрывала и потому была завербована на службу для дальнейшего искупления своих грехов перед Триадой.
Сам же Штилл всплыл в Тарге. Герхард хмыкнул. Тарг. Город-Перекресток. Конечно. Этот проклятый вольный город, который вечно притягивал всякую дрянь. Ни законов, ни порядка, ни юрисдикции Святой Инквизиции — только деньги. Много денег, текущих через перекрёсток торговых путей. И много грязи, которую приходилось разгребать ему, Герхарду, потому что Тарг был не его юрисдикцией, но рядом — а значит, всё равно его головной болью. Чертов герцог де Вальден, Серый Ворон — отказывается сотрудничать с Церковью как полагается, привечает в городе кого не попадя, такое ощущение что ему плевать во что люди верят, лишь бы деньги платили.
Он читал дальше, шевеля губами. Привычка — когда глаза устают, губы помогают. Косвенные упоминания. Слухи. Ничего конкретного. Молодой человек, работает в таверне, живёт тихо, ни с кем не связан… Колокол ударил к вечерне. Гулко, низко — старая бронза. Герхард поморщился. Служба. Стояние на холодном камне, пока братия бубнит псалмы. Потом — ужин. Гороховая похлёбка без солонины.
А потом — продолжение этого дела. Потому что «срочно». Потому что «лично». Потому что Томмазо Верди не из тех, кого можно заставить ждать.
Его корыто с отваром откладывается на неопределённый срок.
Он вздохнул и вернулся к папке.
«Показания свидетельницы Тавриды, ашкенки, рабыни. Призналась в некромантии. Утверждала, что является Магистром Некромантии. Была арестована в таверне „Королевская Жаба“, Нижний Тарг.»
Герхард остановился.
Перечитал.
Призналась. Сама. Добровольно. Он потянулся к стопке допросных протоколов, чуть не опрокинув кружку с холодным отваром — своим отваром, от желудка, который он забыл допить ещё утром. Нашёл нужный протокол — тонкий, всего три листа. Знакомый почерк брата Ульриха, который вёл дело. Мелкий, аккуратный, с завитушками на заглавных буквах — Ульрих гордился своим почерком.
'Первичный допрос. Допрашиваемая: Таврида, ашкенка, приблизительно 18–20 лет, рабыня, находится в собственности некоего Леонардо Штилля без документов о владении.
Была задержана в таверне «Королевская Жаба» во время рейда. Заявила о желании дать показания.
На вопрос о роде занятий ответила: «Я некромант».
Обучение отрицала, уверяла что умеет поднимать мертвых.
На вопрос о месте проживания указала: таверна «Королевская Жаба», Нижний Тарг.
Держалась спокойно. Признаков страха не проявляла.'
Герхард перевернул страницу.
«Допрос с пристрастием. В соответствии с 'Молотом Ведьм» была избрана третья степень воздействия.
Показания не изменились. Допрашиваемая проявляла нехарактерное спокойствие. Реакция на болевые стимулы — адекватная. Переносимость боли — низкая. Во время допроса трижды теряла сознание.
Примечание дознавателя: возможно психическое расстройство или религиозный фанатизм.'
Третья степень. Последняя степень перед калечащим воздействием. Что там входит в третью степень? Раскаленные щипцы, которыми отрывают куски плоти, небольшие с ноготок. Иголки под ногти — это вторая степень, равно как и плети или выворачивание суставов. Третья степень — это запах горелого мяса и шипение металла, остывающего в плоти… это капающий вниз расплавленный жир… человеческий жир.
Если человек не сознается на третьей степени воздействия, то скорее всего он ничего и не знает.
Он перевернул лист.
'Заключение мага-тестировщика брата Освальда.
Проведено стандартное тестирование на наличие магического дара.
Результат: отрицательный.
Следов некромантии: не обнаружено.
Следов магического воздействия: не обнаружено.
Заключение: ложное признание.
Рекомендация: передать магистрату для вынесения приговора по статье о ложном свидетельстве.'
Герхард закрыл папку и устало потер виски. Покачал головой. Откинулся на спинку стула. Дерево скрипнуло — старое, рассохшееся, как и всё в этом монастыре. Потолок над ним был в пятнах сырости — жёлтых, расползающихся, как старые синяки. В углу, за стеллажом, шуршала мышь.
Снова ударил колокол. Второй раз. Он опаздывал на службу.
Ну и ладно.
Девка пришла сама. Призналась в некромантии. Выдержала допрос с пристрастием — третью степень, это не шутки. Не отреклась. И при этом — никакого дара.
Зачем она призналась, оговорила сама себя? Он знал зачем. За двадцать два года научился читать между строк. Научился видеть то, чего нет в протоколах.
Чтобы кого-то прикрыть. Штилл. Пока они возились с девкой, пока допрашивали, тестировали, оформляли бумаги — настоящий некромант ушёл. Растворился в Тарге, как соль в воде. Или вообще уехал.
Герхард потёр подбородок. Щетина скребла пальцы — забыл побриться. Второй день уже. Брат-келарь делал ему замечание за завтраком, намекал на устав. Герхард послал его к Триаде — мысленно, конечно. Вслух нельзя.
И что с ней сделали потом?
Он полез в папку снова. Нашёл.
«Решение: клеймо за ложное свидетельство. Передана магистрату Тарга для отправки на королевские рудники.»
Рудники. Каторга Гартмана. Туда отправляли тех, кого не за что было жечь, но и отпускать нельзя. Соляные копи, медные шахты, каменоломни. Год-два — и готово. Кашель, кровь, безымянная могила.
Ашкенка. Двадцать лет. Оговорила себя и попала на каторгу. Он вздохнул. Достал чистый лист — последний из стопки, нужно бы затребовать ещё. Обмакнул перо. Чернила загустели от холода, пришлось подышать на чернильницу.
Два запроса. Первый — информатору в Тарге, старому Клаусу, который держал лавку скобяных товаров у Восточных ворот и знал всё обо всех за умеренную плату.
«Всё о таверне „Королевская Жаба“. Владелец, постояльцы. Особенно — Леонардо Штилл. Где сейчас, куда уехал, с кем связан.»
Второй — в магистрат.
«Запрос о местонахождении каторжанки Тавриды, ашкенки, клеймёной по статье о ложном свидетельстве. Этап, место назначения, текущий статус.»
Он запечатал письма воском. Печать монастыря — святой Бернар с посохом, наполовину стёршийся. Нужно бы новую заказать. Уже три года как нужно.
В дверь постучали. Послушник — тощий, с прыщавым лицом.
— Брат Герхард, служба…
— Знаю. — Он сунул письма мальчишке. — Отправь. Голубями. Срочно.
Послушник кивнул и исчез.
Герхард остался один.
За окном темнело. Дождь не прекращался — монотонный, бесконечный, как его служба. Из кухни всё ещё тянуло гороховой похлёбкой.
Он потёр ногу — машинально, бесполезно. Боль не уходила. Надо спускаться вниз, в трапезную…
Похлёбка была именно такой, как он ожидал. Горох. Репа. Вода. Немного соли — брат Августин в этом месяце расщедрился. Герхард сидел в трапезной, за длинным дубовым столом, отполированным локтями поколений монахов, и медленно жевал. Не потому, что разваренный горох или репа нуждались в пережевывании. Потому что так положено.
Вокруг — два десятка братьев. Жевали молча, как устав велит. Только стук ложек о миски, только шарканье сандалий по каменному полу, только дождь за окнами — всё тот же, бесконечный. Брат Августин сидел во главе стола, довольный как кот. Смотрел, как едят его варево. Герхард поймал его взгляд, кивнул. Повар расплылся в улыбке.
Триада, дай мне сил.
Он доел. Встал. Нога стрельнула болью — резко, коротко, как напоминание. Доковылял до выхода, чувствуя спиной взгляд брата-келаря. Да, он небрит. Да, он пропустил службу. Нет, ему не стыдно.
Три года. Всего три года.
Келья встретила его холодом и темнотой.
Маленькая, узкая — кровать, стол, стул, распятие на стене. Окно забрано промасленной бумагой, сквозь которую сочился серый свет умирающего дня. Пахло сыростью и чем-то кислым — то ли мышами, то ли старым деревом.
Герхард зажёг свечу. Достал из-под кровати корыто — медное, помятое, с вмятиной на боку. Наполнил его из кувшина, стоявшего у печки. Вода была тёплой — брат Мартин, послушник, приставленный к нему для мелких услуг, позаботился. Хороший мальчик. Не забывает.
Он добавил в воду горсть сушёной ивовой коры из мешочка на поясе. Размешал. Запах — горький, травяной — поплыл по комнате. Сел на край кровати, задрал рясу, опустил ногу в корыто. Герхард откинулся на тощую подушку. Закрыл глаза. Через некоторое время боль отпустит… обязательно отпустит, должна отпустить. И… вино. Он забыл вино.
Открыл глаза. Потянулся к столу — там стоял кувшинчик, заботливо прикрытый тряпицей. Ещё тёплый. Брат Мартин. Точно хороший мальчик. Надо бы ему что-нибудь… что-нибудь… потом. Завтра.
Он налил вино в глиняную кружку. Отпил. Мёд и пряности, тепло, растекающееся по груди. Хорошо. Почти хорошо.
За окном шумел дождь. Свеча потрескивала. Нога размякала в тёплой воде.
Герхард думал о девчонке-ашкенке, которая хотела сгореть на костре — и получила рудники. О некроманте, который растворился в Тарге как призрак. О Томмазо Верди, который зачем-то интересуется этим делом лично. И какого черта сам Верди интересуется их захолустьем? Жил бы себе в теплом климате Альберрио среди всех этих виноградников и оливковых деревьев, подставляя солнцу свою коленку чтобы не болела… он же не молод уже. Такой же как и он сам… так почему ему спокойно не живется?
Мысль была вялой, ленивой. Вино делало своё дело. Веки тяжелели. Он допил кружку. Вытащил ногу из корыта, вытер полотенцем. Опухоль не спала, но боль угомонилась — до утра хватит. Задул свечу.
Темнота. Дождь. Запах ивовой коры и мёда. Он уснул быстро — как засыпают старые псы после долгого дня. Сны не пришли. Или он их не запомнил.
Дождь прекратился на третий день, ближе к вечеру. Герхард стоял у окна архива и смотрел, как последние капли срываются с карниза. Небо на западе порозовело — впервые за неделю. Где-то внизу, во дворе, брат Августин гремел вёдрами, собираясь доить монастырских коз. Обычный звук, привычный, почти успокаивающий. Нога сегодня болела меньше. То ли отвар помог, то ли давление упало вместе с дождём. Герхард не знал и знать не хотел. Главное — меньше болит. Остальное — философия для тех, кому нечем заняться.
Он вернулся к столу, где громоздились папки с делами за последний месяц. Рутина. Отчёты о проверках придорожных часовен. Жалоба от приходского священника из Нижней Ольхи — якобы местная травница сглазила корову старосты. Запрос из канцелярии епископа о количестве обращённых еретиков за квартал. Бумаги, бумаги, бумаги. Чернильные реки, в которых можно утонуть.
Он взял перо, обмакнул в чернильницу, начал писать очередной отчёт. Рука двигалась сама — за двадцать два года выработался почерк, который не требовал участия головы. Можно было думать о чём угодно. О том, что на ужин снова будет горох. О том, что сестра в Брюгге, наверное, уже решила, что он умер, раз не пишет. О том, что до конца службы на Севере осталось три года, и каждый из них будет тянуться как смола на морозе.
О девчонке-ашкенке на рудниках.
О некроманте, который где-то гуляет на свободе.
Перо царапало бумагу. За окном надсадно блеяли козы. Пахло чернилами и пылью.
Ответы пришли на четвёртый день после отправки запросов. Герхард как раз заканчивал завтрак — овсяная каша, жидкая, с комками, дело рук того же брата Августина — когда в трапезную заглянул прыщавый послушник. Потоптался у двери, поймал взгляд Герхарда, помахал рукой. В другой руке он держал два свёртка. Герхард отодвинул миску, поднялся. Нога сегодня вела себя прилично — только тихо ныла где-то на фоне, как далёкий колокол. Он забрал свёртки у мальчишки, кивнул вместо благодарности и пошёл наверх, в архив.
Первый свёрток был толще. Печать магистрата Тарга — косо поставленная, неаккуратная, со следами торопливых пальцев. У них там, в городе, сейчас не до каллиграфии. Война на пороге, армия Арнульфа где-то в двух неделях марша, а Тарг вольный город, конечно, но после того, как Арнульф год назад осадил Вардосу — все поняли, что статус вольного города ни черта не значит для короля, которому нужны деньги. А денежки в Тарге водились. Удивительно, что вообще ответили.
Второй свёрток был тоньше и без печати. Просто бумага, сложенная вчетверо и перевязанная бечёвкой — коричневой, засаленной, той самой, которой Клаус перевязывал свои скобяные товары. Старый скупердяй никогда не тратился на воск.
Герхард сел за стол. Разложил свёртки перед собой. Посмотрел на них, как смотрят на двери, за которыми может оказаться что угодно.
Потом вздохнул и развернул первый.
Почерк секретаря магистрата был торопливым, буквы прыгали и налезали друг на друга. Кляксы в трёх местах — перо то ли тупое, то ли чернила слишком жидкие. Видно было, что человек писал одной рукой, а другой уже тянулся к следующему документу в стопке.
'Брату-дознавателю Герхарду Нойману, монастырь Святого Бернара.
По вашему запросу о каторжанке Тавриде, ашкенке, сообщаю следующее.
Этап отправлен 14-го дня месяца Сегетия по Восточному тракту в направлении Соляных копей. Конвой: четверо стражников городской стражи под командованием десятника Гюнтера Брауна. Каторжан в этапе: семеро, включая запрошенную.
Конвой не прибыл в место назначения в установленный срок.
Тела обнаружены 22-го дня месяца Сегетия на Восточном тракте, в двух днях пути от города, близ деревни Кривой Брод. Все четверо стражников мертвы, в наличии следы глумления над погибшими — у каждого тела отсутствуют глаза, вырезанные острым предметом post mortem. Тела каторжан не были обнаружены.
Дело передано бейлифу округа Восточный Брод для расследования. По имеющимся сведениям, бейлиф осмотр произвёл, но отчёт в магистрат пока не поступал — возможно, задержка связана с трудностями почтового сообщения в связи с военным положением.
Прилагаю копию путевого листа конвоя для вашего сведения.
С уважением,
Младший секретарь магистрата вольного города Тарг, Иоганн Миллер'
Герхард перечитал письмо дважды. Конвой не прибыл. Четверо стражников мертвы. Каторжане — все семеро — отсутствуют, не найдены. Понятное дело что побег, понятное дело что стражников перебили, но кто? Он отложил письмо на край стола, аккуратно, как откладывают нож, который ещё пригодится. Потёр переносицу. Подумал.
Разбойники? Возможно. На Восточном тракте и раньше пошаливали, особенно ближе к границе с землями Гартмана. Четверо стражников — не армия, налётчики справились бы. И каторжан могли увести, продать куда-нибудь на юг, там всегда нужны рабочие руки. Но… если этот Штилл некромант… и если он привязан к своей рабыне — то вполне мог напасть на конвой. Зачем глаза вырезать? Ритуал какой-нибудь?
Он развернул второй свёрток. Клаус писал мелко, экономя бумагу до последнего клочка. Строчки бежали ровно, без наклона — почерк человека, который привык считать каждый грош и каждую каплю чернил.
'Брату Г.
По твоему запросу выяснил следующее.
Таверна «Королевская Жаба», что в Нижнем Тарге, у Восточных ворот. Владелец — Себастьян по прозвищу Толстый, держит заведение двенадцать лет. Женат, две дочери, обе пристроены. Репутация средняя — платит кому надо, не лезет куда не просят, с властями не ссорится. Заведение приличное, моряки да торговый люд, драки случаются, но в меру.
Штилл Л. — жил там около года, может чуть меньше. Работал у Себастьяна на кухне, иногда выходил в зал — вышибалой. У него не самая лучшая репутация в городе, какое-то время назад он и родичи Гримани вместе с Альвизе де Конте — вырезали под ноль целую банду «Тигров Тарга», человек сто за раз. Потому у него кличка была — «Нож». Обычно он тихий, держится особняком, на задевать его никто не смеет. Девка при нём была, та самая ашкенка — не то служанка, не то рабыня, бумаг на неё никто не видел. Ещё кот чёрный, здоровый — сидел на стойке, глазами зыркал.
Примерно два месяца назад Штилл пропал. По слухам — завербовался в армию Арнульфа. Вербовщики как раз стояли в «Жабе» в то время, так что похоже на правду. Куда именно ушёл — не знаю, армия большая.
Себастьян знает больше, но говорить не хочет. Я к нему заходил, вроде как за гвоздями — он дёргается, глаза бегают. Либо ему заплатили, либо боится чего-то. Или и то, и другое. Давить не стал — не хочу светиться.
Есть ещё одно. Недавно видели в «Жабе» Беатриче «Ослепительную» Гримани, они со Штиллом близки были… так вот она про него у Себастьяна расспрашивала. Интересная деталь — у нее волосы совсем белые стали, то ли выкрасила, то ли действительно поседела.
Себастьян сказал, что не его дело «с кем мальчик решил спутаться» и что он знать ничего не знает.
Врёт — я по глазам вижу. Двадцать лет его знаю.
Это всё, что удалось узнать. За подробности — двойной тариф. Сам понимаешь, времена неспокойные.
К.'
Герхард положил письмо рядом с первым. Посмотрел на них обоих — два клочка бумаги, два кусочка мозаики. Ослепительная Беатриче? Гримани — знакомая фамилия… но откуда? И кличка… Она настолько красивая, что прозвище прилипло? Или настолько опасная?
Впрочем, неважно. Главное — не только Инквизиция этого Штилла ищет. Он пододвинул к себе лист чистой бумаги и задумался. Нужно написать ответ на запрос Томаззо Верди, он и так с ним задержался.
За окном блеяли козы. Нога начинала ныть — предвестник новой сырости. Три года до конца службы на чертовом Севере…
Глава 16
Земля была жёсткая, спёкшаяся на летнем солнце, но чуть глубже копать было уже легче, главное было — снять первый слой. Лео вогнал остриё под углом, надавил ногой на край совка — сапог соскользнул, пришлось навалиться всем весом — и наконец вывернул ком глины. Рыжей, сухой, пронизанной белыми нитями корней сухой травы. Бросил в сторону, на растущую кучу, которая уже доходила ему до пояса и медленно осыпалась по краям.
Солнце висело в зените, и от него некуда было деться — ни тени, ни облачка, только выжженное добела небо и холм, на котором был разбит лагерь армии Короля-Узурпатора, Арнульфа. Конечно же в его стане Арнульфа называли иначе. Освободителем. Реформатором. Отцом Народов. Всеблагим. Узурпатором его называли в Вардосе. В Вальденштейне. Там, где простиралась власть Короля Гартмана.
Впрочем, солдатам, которые копали глубокую яму на склоне холма было не до высоких материй, дипломатии и политики. Они копали.
Пот тёк по лицу, по шее, собирался между лопаток и стекал по спине, пропитывая рубаху. Лео вытер лоб тыльной стороной ладони, чувствуя, как соль щиплет глаза, и тут же выступила новая испарина.
Пахло сухой травой, нагретой землёй и летом. Если закрыть глаза, втянуть воздух полной грудью, то может показаться что никакой войны нет, никакой армии нет, а есть только деревня летом, топленное молоко, мычание коров, звонкий девичий смех по вечерам у околицы…
Рядом мерно, как механизм, работал Болтун Томас. Его широкая спина, обтянутая потемневшей от пота рубахой, двигалась ровно и неутомимо — вжик, лопата входит в землю; хрусть, ком отделяется; шлёп, летит на кучу. Он не разговаривал, не жаловался, не останавливался — просто копал, как копал бы и час назад, и час спустя, пока не скажут прекратить. За месяц совместной службы Лео слышал от него, может, три десятка слов, и половина из них были ругательства.
Чуть дальше, в начале канавы, которая должна была отводить стоки вниз по склону, возились Вилли и Ганс. Молодые — всего две недели в десятке, не обтёрлись еще, до сих пор кличек себе не заработали. Вилли копал старательно, но бестолково, вкладывая в каждое движение слишком много силы, разбрасывая землю куда попало, так что половину приходилось собирать заново. К вечеру он вымотается до дрожи в коленях, а завтра не сможет разогнуться — отметил про себя Лео.
Ганс больше болтал, чем работал — вначале, до тех пор, пока подзатыльник от Томаса не заработал. Теперь он старательно махал лопатой, но болтать не прекратил.
— Не понимаю, — сказал он, обращаясь то ли к Вилли, то ли ко всем сразу, то ли просто к небу над головой. — У нас же маги есть. Целая куча землемагов, сам видел вчера на учениях. Как они там землю двигают — любо-дорого смотреть. Ямы роют, стены поднимают, рвы копают. Вот так, — он взмахнул рукой, изображая что-то вроде магического пасса, и едва не выронил лопату. — Раз — и готово. Красота.
Лео не ответил. Воткнул лопату, поднажал, вывернул очередной ком, бросил на кучу.
— Почему бы им этим не заняться? — продолжал Ганс, которого молчание не смущало ни капли. — Им же — тьфу, раз плюнуть. Канавы там, ямы, дренаж этот весь. За час управились бы, за полчаса даже. А нас бы на что другое поставили, полезное. А мы тут паримся, как…
— Как солдаты, — сказал Лео, не поднимая головы.
— Ну да. Но смысл-то какой? Если есть способ быстрее и проще, почему…
Лео остановился. Воткнул лопату в землю, оставил торчать, чуть покачиваясь. Выпрямился, чувствуя, как ноет поясница, и посмотрел на Ганса.
Парень был потный, красный, как варёный рак, с прилипшей к лбу тёмной чёлкой. Рубаха потемнела на груди и под мышками, на вороте проступили белые соляные разводы. На ладонях, которые сжимали черенок лопаты — Лео видел, когда тот отпускал — набухли свежие мозоли, розовые и блестящие, ещё не лопнувшие. Недели через две загрубеют, станут жёсткими как подошва. Если доживёт. Все-таки городских парней сразу видно…
— Ты сейчас устал? — спросил Лео.
— Чего? — Ганс моргнул, сбитый с толку. — Ну… да. Устал, конечно. Жара такая, что мозги плавятся, земля как камень, и вообще… да, устал.
— Думать о чём-нибудь хочется?
— В смысле?
— О политике, например. О том, что Арнульф с Гартманом вообще-то двоюродные братья друг другу, кузены, если по высокому. И что если Арнульф Гартмана в плен захватит или наоборот — Гартман Арнульфа, то никто никого убивать не будет. И даже ниспровергать. Нееет, — он покрутил головой: — знаешь, что будет? Тот, кто другого поймал — сошлет второго в почетную отставку, практически обрекая на голодное и холодное существование… даст ему провинцию какую-нибудь, парочку замков и всего-навсего тысяч десять золотых на проживание. Ужасная судьба.
— Мне бы такую ужасную судьбу. — вытер пот со лба Ганс: — какое же это голодное и холодное существование? Провинция, пара замков, десять тысяч золотых…
— Ты не понимаешь… — говорит Лео с совершенно серьезным лицом: — скорее всего тому, кто проиграл войну придется отказаться от содержания войска и провести остаток жизни просто… пить вино и ходить по фрейлинам. Представь себе какая ужасная судьба — до конца жизни только охота, вино и бабы… — он качает головой: — такого и врагу не пожелаешь…
— Да ты издеваешься! — наконец понимает новичок: — Виконт!
— Не только… — отвечает Лео, выпрямившись и оперевшись на лопату: — я о том, что если кто из нас в плен попадет, то добро пожаловать на рудники… если выживем. А обычно таких как мы в плен и не берут сильно. Ничего не чешется от мысли что это всего лишь драка между братьями, при этом ни один из них жизнью не рискует?
— Теперь, когда ты про это сказал… — чешет в затылке Ганс.
— Вот тебе и ответ. На то, зачем мы все это копаем. Чтобы у тебя в башке лишних мыслей не заводилось, дурень ты такой. — говорит Лео, оглядываясь вокруг: — а ты копай. Будешь много думать — додумаешься до измены. Или еретичества. Задача всей армии — солдата задолбать. Солдат, у которого есть свободное время и силы — недоработка капрала и офицеров. И источник проблем.
— Но говорят Арнульф не такой. — через некоторое время говорит Вилли: — что он во время битвы в прошлой кампании спешился и в ряды тяжелой пехоты встал. Как простой пехотинец.
— Не верю. — отвечает Лео: — вот прямо король и на острие атаки? В рядах щитоносцев? Какой бред. Увидев, его вражеские командиры тут же должны были отдать приказ костьми лечь, но короля захватить. Ты чего, Вилли? Головой подумай! Захватить короля — значит выиграть войну одним махом. С точки зрения стратегической ничего глупее не придумаешь… ему нужно подальше от поля боя держаться…
— И все-таки это так. — звучит новый голос и Лео поднимает голову. Отставляет лопату и вытягивается, подбираясь. Сам капитан фон Розенберг вместе с капралом Вейссом и несколькими офицерами, видимо с инспекцией по периметру лагеря.
— Герр гауптманн! — вытягивается Лео: — четвертая рота, десяток Мартена! Копаем ямы по приказанию десятника! Старший — Альвизе Конте.
— Вижу, что копаете. — кивает головой Розенберг, заложив руки за спину: — слышу, что считаете себя самым умным в армии, солдат?
— Никак нет, герр гауптман! — выпаливает Лео, закатив глаза от усердия.
— Пять нарядов вне очереди этому умнику, капрал. — Розенберг поворачивается к стоящему тут же капралу: — и чтобы все эти ямы были готовы до вечера.
— Будет исполнено, герр гауптман!
— Вот и хорошо. — взгляд Розенберга скользнул по Лео: — и радуйся, что легко отделался, солдат. За такие речи можно и плетей получить.
— Так точно! — Лео вытянулся. Инспекция прошла мимо, вниз, туда где егеря выставили секреты. Капрал задержался и глянул на него.
— Семь нарядов. — сказал он негромко: — два от меня лично, скажешь Мартену.
— Так точно!
— И… я сам видел, как наш Арнульф в первых рядах тяжелой пехоты стоял. Наверное, не должен был. Может быть ты и прав, что не стоило ему так рисковать, но он — стоял. Потому мы за него воюем. Он — не такой как остальные, понял, салага?
— Так точно!
— Семь нарядов, солдат.
Капрал ушёл вслед за остальными, догоняя инспекцию. Лео постоял секунду, глядя им в спины, потом взялся за лопату. Семь нарядов. Бывало и хуже. Обидно что он не услышал как инспекция со спины подошла, еще обидней что разумничался тут, а эти новички не предупредили… салаги, что с них взять.
Он молча вогнал остриё в землю, вывернул ком глины, бросил на кучу. Вилли и Ганс помалкивали — видимо, тоже прикидывали, не прилетит ли им за компанию. Томас копал как копал, ничего не изменилось в его мерном ритме. Вжик. Хрусть. Шлёп.
Лео копал и думал о короле, который встал в ряды пехоты.
Глупо. Безрассудно. Самоубийственно, если разобраться. Любой толковый командир на той стороне должен был бросить все силы, чтобы добраться до него. Захватить. Убить. Закончить войну одним ударом.
И всё-таки — не выходило из головы.
Он стоял. Сам. В первых рядах.
Может, враньё. Солдатские байки, которые растут как снежный ком — сегодня король стоял в строю, завтра он лично зарубил сотню врагов, послезавтра — голыми руками разорвал вражеского генерала пополам. Он слышал такие истории. Не верил ни одной.
Но капрал сказал — сам видел.
«Потому мы за него воюем. Он — не такой как остальные.»
Лео хмыкнул про себя и вогнал лопату глубже.
— Глянь-ка, — сказал Вилли.
Лео поднял голову, щурясь от солнца.
Внизу, у главных ворот лагеря, что-то происходило. Движение, блеск металла, колыхание ткани на ветру. Он заслонился ладонью от слепящего света и вгляделся.
Кортеж.
Он вытягивался из ворот медленно, торжественно, как праздничная процессия. Впереди — знаменосцы, четверо в ряд. Знамёна Арнульфа трепетали на ветру — синее поле, золотой коронованный лев, оскаленная пасть и поднятая лапа с когтями. За ними — всадники в парадных плащах, начищенных до блеска кирасах, с перьями на шлемах. Гвардия. Отборные, те, что при короле неотлучно.
— Это он? — прошептал Ганс, забыв про лопату. — Сам король?
— Смотри и увидишь, — буркнул Томас, не прекращая работы.
Лео смотрел.
Арнульф ехал в центре кортежа, на вороном жеребце — огромном, холёном, из тех породистых коней, что стоят больше, чем иная деревня зарабатывает за год. Даже отсюда, с вершины холма, конь выделялся — чёрное пятно среди гнедых и серых. Сам король был в плаще, отороченном мехом — горностай, наверное, или соболь, что-то белое с чёрными хвостиками. Нелепость в такую жару, но некоторые вещи носят не для удобства. На голове — корона, простая, золотая, без лишних украшений. Она ловила солнце и вспыхивала, как маленькая звезда.
Рядом с королём, по правую руку — женщина.
Лео прищурился, вглядываясь. Издалека трудно было разобрать детали, но кое-что он видел. Тёмные волосы, собранные в косу или узел — не рассыпаны по плечам, как у придворных дам. Плащ — не парадный, дорожный, серо-синий, без украшений. И посадка в седле — не боком, как ездят благородные дамы, а по-мужски, уверенно.
— Это кто с ним? — спросил Вилли. — Жена?
— У Арнульфа нет жены, — сказал Лео. — все северные бароны спят и видят как свою дочку за него замуж выдать. Он как-то был помолвлен с принцессой Савойской, но этот брак признан мезальянсом, а кроме того, девочке сейчас лет десять-двенадцать. А это Изольда.
— Кто?
— Придворная магичка. Боевой маг. Говорят — одна из сильнейших в королевстве.
Он слышал о ней. Все слышали. Магичка из старого рода, который дал короне три поколения магов. Говорили, что она Четвёртого Круга — может, даже Пятого, хотя в такое верилось с трудом. Пятый Круг — это уровень архимагов, их во всём мире по пальцам пересчитать. Он видел ее тогда, во время штурма стен Вардосы, тогда он был среди защитников города… и эти воспоминания сейчас казались нереальными. Как будто все было в другой жизни.
За Арнульфом и Изольдой — генералы. Пятеро или шестеро, Лео не мог точно сосчитать с такого расстояния. Все в доспехах, при мечах, с плащами поверх кирас. Один — седой, грузный, в шлеме с белым плюмажем. Другой — молодой, черноволосый, что-то говорил королю, жестикулируя. Третий держался чуть позади, и даже издалека в его посадке чувствовалась привычка командовать.
— Куда они едут? — спросил Ганс.
— Странно, — сказал Лео. — Едут к крепости.
— А чего странного? Понятно, что едут на переговоры. — говорит Ганс: — пусть сдаются, а то мы их замок по камешку разнесем.
— Короли таким обычно не занимаются. — ответил Лео: — надеюсь они близко подъезжать не будут.
Кортеж спускался по дороге к крепости — медленно, торжественно, давая защитникам время разглядеть знамёна, пересчитать всадников, понять, кто к ним едет. Крепость торчала на соседнем холме — массивная, серая, с круглыми башнями и зубчатыми стенами. На стенах мелькали фигурки защитников, блестели наконечники копий. Они тоже смотрели на кортеж. Тоже считали, тоже оценивали.
— Красиво едут, — сказал Вилли с каким-то детским восхищением в голосе. — Как на параде.
— Это и есть парад, — сказал Лео. — Только с другой целью.
Он смотрел, как кортеж приближается к стенам, ближе, ближе, еще ближе. Арнульф выехал чуть вперёд, отделившись от свиты. Один. Без щита, без оружия в руках. Только корона на голове и меч на поясе. Лео поморщился — на таком расстоянии от крепости любой идиот с арбалетом мог бы закончить войну одним выстрелом…
Арнульф что-то говорил — отсюда не слышно, конечно. Голос не долетал, только отдельные звуки, обрывки фраз. Жестикулировал — широко, размашисто. Показывал на крепость, на своё войско, на небо.
Изольда держалась рядом, чуть позади. Неподвижная, как статуя. Лео подумал — если что-то пойдёт не так, если кто-то на стене решит рискнуть и выстрелить, она среагирует первой. Щит. Или контрудар. Или что там делают боевые маги, когда их королю угрожает опасность.
Томас рядом перестал копать — впервые за всё время. Стоял, опершись на лопату, и тоже смотрел на кортеж. На его обветренном лице ничего нельзя было прочесть.
— Не сдадутся, — сказал он наконец. Голос хриплый, как ржавая петля.
— Почему думаешь? — спросил Лео.
— Флаг не спустили. Ворота не открыли. Парламентёра не выслали. — Томас сплюнул в яму. — Будут держаться.
— До чего?
— До конца. Или пока жрать нечего станет. Одно из двух.
Он снова взялся за лопату. Вжик. Хрусть. Шлёп.
Лео смотрел на далёкую фигуру в короне, на знамёна, трепещущие на ветру, на женщину-мага, которая стоила, наверное, целого полка.
Если он победит, подумал Лео. Если Арнульф победит — свобода вероисповедания, ограничение власти Инквизиции… Король Реформатор… не побоялся выехать вперед, подставляясь. Понятно, что его маги прикрывают, та же Изольда, но к чему так рисковать на пустом месте? Если Арнульф победит… может, и некромантия перестанет быть запретным искусством и у него будет будущее не только в качестве жаркого на костре Инквизиции…
Кортеж начал разворачиваться. Переговоры закончились. Арнульф ехал обратно — неторопливо, спокойно, словно на прогулке.
— Отказали, — сказал Томас.
— Да, — сказал Лео. — Будет штурм.
Он снова взялся за лопату. Копать было легко. Намного легче чем думать о будущем. Или о прошлом. О костре, о магистре Шварц, о Мессере и его парнях, о Тави, которая сдалась Инквизиторам, о Альвизе и Беатриче. И той твари, что заняла место Беатриче. Кто это был? Неужели отец Северин прав и это было Истинное Дитя? Если это так, то он, Лео — спас весь мир от возвращения Древних. Теперь Истинное Дитя не сможет вернуться в Скальную Чащу и отослать Древним сигнал о том, что мир снова чист и готов к возвращению. Вот только вряд ли кто его за это вознаградит. Скорей всего его уже разыскивают, ведь Преподобная Мать Агнесса наверняка уже доложила о некроманте куда следует. У Леонардо Штилла нет будущего ни в Латеране, ни в Галлии, ни в Гельвеции — нигде, куда бы доставала рука Святого Престола. Можно было бы уехать в языческие страны… или сменить личность. Лео Штилл умер… а Альвизе Конте — жив. Прожить летнюю кампанию в качестве Альвизе Конте, если получится — сделать себе карьеру… может быть даже получить офицерский патент. В армии Арнульфа такое возможно, есть те, кто начинал карьеру в качестве солдата, а сейчас — капитаны и даже один генерал. Сам Массен Ожеро начинал простым барабанщиком.
Глава 17
Шатёр командующего стоял на вершине холма, откуда открывался вид на лагерь, раскинувшийся по склону, и на крепость, темневшую на соседней возвышенности.
Сине-золотые знамёна трепетали на вечернем ветру. Арнульф скользнул по ним взглядом — до сих пор непривычно. Чёрное с золотом нравилось больше, цвета дома Райхен, цвета отца. Но кардинал Альберт мягко намекнул, что чёрный цвет… смущает людей. Цвет ночи, цвет смерти, цвет некромантии. Крестьяне шептались, что под чёрными знамёнами идёт войско мертвецов. Глупость, конечно. Но глупость, которая стоила рекрутов.
К тому же — и это Арнульф не сказал бы вслух, но думал часто — чёрные красители стоили безумных денег. Каждое знамя, каждый плащ офицера, каждая лента на копье — золото, утекающее в карманы красильщиков. Синий был дешевле втрое. На сэкономленное можно было содержать полк лёгкой кавалерии, особенно сейчас, когда поставки тирского пурпура стали затруднительными из-за ситуации на дорогах Юга.
Так что теперь — синий и золотой. Цвета неба и солнца, как объяснял солдатам капеллан. Цвета надежды и справедливости. Цвета, которые не пугали набожных старух и не разоряли казну, ведь вайда и охра с луковой шелухой были дешевы и не переводились. Перекрасить все войско обошлось в сущие гроши.
Прагматизм. Арнульф усмехнулся. Вот из чего на самом деле делаются королевства.
Он вошёл в шатёр, откинув полог, и на мгновение задержался у входа, давая глазам привыкнуть к полумраку.
Шатёр был большим, но не роскошным — Арнульф терпеть не мог показную пышность, которой окружал себя Гартман. Стены из плотного серого полотна, без гобеленов и вышивок. Пол застлан потёртыми коврами — не для красоты, для тепла в холодные ночи. В углу — походная кровать, узкая, жёсткая, застеленная простым шерстяным одеялом. Рядом — кованый сундук с личными вещами, запертый на тяжёлый замок.
В центре — массивный дубовый стол, который таскали за армией на отдельной телеге. Столешница была завалена картами — подробными, с пометками, испещрёнными стрелками и кружками. Карта королевства, карта провинции, карта окрестностей Хоэнвальда. Свинцовые фигурки обозначали войска: синие — свои, красные — Гартмана, серые — неизвестно чьи. Рядом — стопки донесений, скреплённых сургучом, чернильница с торчащими перьями, песочница для промокания, огарки свечей в лужицах застывшего воска.
На стенах — оружие. Не для украшения, для дела. Меч в простых кожаных ножнах, тот самый, с клинком из вардосской стали. Кинжал с костяной рукоятью — подарок отца, единственное, что осталось от него. Арбалет — он не любил это оружие, но времена диктовали свои условия. И щит с новым гербом: золотой лев на синем поле, оскаленная пасть, поднятая лапа.
У дальней стены стоял буфет — походный, складной, но добротный. На нём — кувшин с водой, кувшин с разбавленным вином, несколько глиняных кружек. Блюдо с остатками ужина: краюха серого хлеба, ломоть сыра, половина копчёной колбасы, несколько яблок. Еда простая, солдатская. Арнульф ел то же, что его люди — ещё одна привычка, которая стоила немного, а давала много.
Свечи в тяжёлых походных подсвечниках отбрасывали неровные тени. Пахло воском, чернилами, дымом от жаровни в углу — там тлели угли, готовые подогреть еду или согреть замёрзшие руки. И ещё — едва уловимый, но постоянный запах армии: кожа, металл, пот, конский навоз. За год Арнульф привык к нему настолько, что перестал замечать.
Они уже ждали его — четверо, рассевшиеся вокруг стола на складных табуретах. Арнульф обвёл их взглядом, мысленно отмечая: все на месте, самый близкий круг. Не совещание с военачальниками, а буквально ужин с теми, кому он мог доверять, а таких было немного.
Маршал Эрвин фон Штайн сидел справа — грузный, седой, с лицом, изрезанным шрамами. Старая гвардия. Единственный, кого Арнульф оставил из прежнего командования. Не потому, что любил — потому что тот был полезен. Эрвин не понимал новой тактики, ворчал на «мальчишеские выдумки», но умел держать строй и не терял головы в бою. Этого хватало.
Напротив него — генерал Массен Ожеро. Тридцать два года, чёрные волосы с ранней проседью на висках, шрам через левую бровь. Начинал простым барабанщиком, дослужился до генерала за шесть лет. Арнульф сам поднял его — увидел, как тот командует во время хаоса под Серыми Холмами, когда левый фланг дрогнул и побежал. Ожеро остановил бегущих, развернул, ударил во фланг наступающим. Спас сражение. На следующий день получил офицерское звание, через шесть лет — генеральские эполеты.
Рядом с Ожеро — полковник Виктор Ренар. Молодой, двадцать шесть лет, худощавый, с острым лисьим лицом и внимательными карими глазами. Командир разведки. Тоже из новых — сын мелкого торговца, без титула, без связей. Зато умел добывать информацию там, где другие видели только пустоту.
И наконец — Изольда фон Райн. Пепельные волосы собраны в тугой узел, серебристое платье с высоким воротом, поверх — дорожный плащ цвета грозового неба. Лицо спокойное, холодное, красивое той красотой, что не греет, а обжигает. Глаза — голубой лёд. Маг Пятого Круга. После смерти Теодориха под Вардосой — главный маг армии.
Арнульф прошёл к своему месту во главе стола, но садиться не стал. Стоя думалось лучше.
— Добрый вечер, — сказал он: — ладно уж, огорчайте меня…
Ренар заговорил первым — коротко, по существу, как всегда:
— Ваше Величество. Крепость Хоэнвальд. Гарнизон — около восьмисот человек. Командует барон Фридрих фон Хоэн, шестьдесят два года, старый служака, верен Гартману до мозга костей. Стены крепкие, запасы — на два-три месяца осады. Колодец внутри, так что воду не перекрыть.
— Маги?
— Двое. Может трое. Не выше Третьего Круга. Ничего серьёзного.
Арнульф кивнул, глядя на карту. Хоэнвальд. Маленькая точка на пересечении двух дорог. Сама по себе — ничто. Но эти дороги вели на восток, к переправам через Варду, и на юг, к житницам Вестмарка. Кто контролирует Хоэнвальд — контролирует снабжение всего региона.
— Армия Гартмана? — спросил он.
— Три недели пути. Может, чуть больше. — Ренар положил на стол свежее донесение. — Третья ударная под командованием герцога Освальда фон Эйхенвальда. Пятнадцать тысяч, если верить донесениям. Может, чуть меньше — он оставил гарнизоны в занятых городах.
При имени Освальда в шатре повисла короткая тишина.
Арнульф медленно кивнул. Освальд. Не Вальдштейн, не какой-нибудь купленный дурак. Освальд.
— Старый знакомец, — сказал Эрвин, нарушив молчание. — Который под Вардосой…
— Да, — коротко ответил Арнульф. — Тот самый.
Он помнил. Вардоса. Год назад. Ворота уже пали, армия втягивалась в город колоннами, победа была в руках — и тут удар в спину. Тяжёлая кавалерия Освальда, его знаменитые «Крылатые», врезалась в растянутые порядки как молот в стекло. Идеальный момент. Идеальный удар. Любой другой командующий довёл бы дело до конца — разгром, бегство, резня.
Но Арнульф не был любым другим.
Шесть часов. Шесть часов он собирал людей, перестраивал, отступал шаг за шагом, огрызаясь контратаками. Переправился через реку. Разрушил мост. Сохранил армию.
Но потерял Теодориха. И Вардосу. И почти потерял всё.
— Освальд — не дурак, — сказал Арнульф, возвращаясь к карте. — Он лучший полководец Гартмана. Может быть — лучший в королевстве. После меня.
Ожеро фыркнул, но промолчал.
— Он быстр, — продолжил Арнульф. — Решителен. Умеет рисковать. Под Вардосой он бросил обозы, тяжёлую пехоту — всё ради скорости. И почти выиграл.
— Почти, — подчеркнул Эрвин.
— Почти, — согласился Арнульф. — Но «почти» в нашем деле не считается. Он проиграл. Я ушёл. А теперь — он идёт сюда. И у нас есть три недели.
Он постучал пальцем по карте, по маленькому квадратику Хоэнвальда.
— Три недели, чтобы взять крепость. Закрепиться. Подготовить позиции. И встретить его так, как он заслуживает.
— Штурм? — спросил Эрвин с надеждой в голосе.
— Нет. — Арнульф покачал головой. — Не сразу. Сначала — другое.
Он повернулся к Изольде:
— Круги готовы?
Магичка чуть наклонила голову, и свет свечей скользнул по её лицу, высветив скулы.
— Все двенадцать, — сказала она. — Можем развернуть завтра на рассвете. К полудню от ворот останутся щепки.
— А от стен?
— Груда камней. — Она пожала плечами. — Огненные шары, цепные молнии, ледяные копья. Три часа работы, может четыре. Потери среди наших — минимальные. Среди защитников… — пауза, — … значительные. Мы подведем землемагов под самые стены и обрушим их.
Арнульф подошёл к столу, упёрся ладонями в карту. Смотрел на маленький квадратик, обозначавший Хоэнвальд. Восемьсот человек внутри. Солдаты, слуги, может — семьи некоторых из них. Люди, которые через год будут его подданными. Если выживут.
— Вот что мы сделаем, — сказал он. — Завтра утром я снова поеду к стенам. Предложу барону сдаться. Лично, под белым флагом. Условия — щедрые. Сохранение жизни, титула, части земель. Его людям — свобода, кто захочет — может присоединиться к нам.
Эрвин нахмурился:
— Вы уже предлагали сегодня. Он отказал.
— Сегодня он не видел кругов.
Арнульф повернулся к Изольде:
— Ночью разверни все двенадцать. Пусть стоят на виду. Пусть барон смотрит на них со стен и подумает. Пусть его маги объяснят ему, что это такое и что будет, если мы их задействуем.
Изольда кивнула:
— Будет сделано.
— Если откажет снова — сносим ворота. Входим. Но даём шанс сдаться даже тогда. Мне не нужны трупы. Мне нужна крепость. Целая. С гарнизоном, который перейдёт на мою сторону.
Ожеро потёр подбородок:
— А если всё-таки будут сопротивляться?
— Мой кровожадный Ожеро, мой генерал… — покачал головой Арнульф: — столь приятная твоему глазу резня будет только если защитники будут стоять до последнего. Старый барон, конечно, идиот и фанатик, но не до такой же степени.
— Я понял, Ваше Величество.
Арнульф отошёл от стола, подошёл к пологу шатра, откинул его. Вечерний воздух хлынул внутрь — тёплый, пахнущий дымом костров и чем-то цветочным, летним. Внизу, на склоне холма, горели сотни огней. Его армия. Двенадцать тысяч человек.
— Освальд будет здесь через три недели, — сказал он, не оборачиваясь. — С пятнадцатью тысячами. Со своей тяжелой кавалерией, закованными в доспехи «Крылатыми». Со своим опытом и своей яростью. Он хочет реванша за Вардосу. Хочет доказать, что в прошлый раз ему просто не повезло.
Он обернулся, обвёл взглядом присутствующих.
— Но в прошлый раз ему повезло. Он застал меня врасплох — и всё равно не смог добить. Теперь я буду готов. Теперь у меня будет крепость за спиной, укреплённые позиции, свежие люди. И круги.
Он указал в сторону лагеря, туда, где под охраной стояли телеги с магическими кругами.
— Благодаря этому изобретению наши маги будут мобильными, никто не застанет нас врасплох. Мы сможем мгновенно ответить огнем на любую атаку, с любой стороны.
Он помолчал, почесал себе подбородок.
— Освальд — достойный противник. Может быть, единственный достойный противник, который есть у Гартмана. Но он служит не тому королю. И сражается не за то дело.
— Говорят, его семья в столице, — тихо сказал Ренар. — Жена. Дети. Фактически — заложники.
Арнульф кивнул.
— Знаю. Габриэлла не дура. Она понимает, что Освальд — единственное, что стоит между мной и столицей. И держит его на коротком поводке.
— Может, стоит… — начал Ренар.
— Нет. — Арнульф покачал головой. — Освальд не предаст. Не потому, что любит Гартмана — он его презирает, как и все, у кого есть глаза и толика разума. Но он дал присягу. И он не нарушит её, пока его семья в опасности. Это… — он помедлил, подбирая слово, — … достойно уважения. Даже если это уважение к врагу.
Повисла тишина. Сам Арнульф смотрел на карту. Крепость нужно взять и нужно взять быстро. И желательно — с минимальными разрушениями укреплений. Такая крепость в дальнейшем будет занозой в боку армии Гартмана, уже он сможет маневрировать, растягивать линию столкновения, вытягивая Освальда на себя… вынуждая подвергать опасности пути снабжения, пролегающие как раз вот здесь, в этой долине. Уйти из долины не взяв крепость Освальд не сможет, но и взять ее в полноценную осаду означало бы подставить свой тыл. Ему придется одновременно следить и за крепостью, и за вражеской армией… что было бы так же удобно как жонглировать восемью мечами, балансируя на проволоке над пропастью. А в таком состоянии люди часто совершают ошибки.
Освальд обязательно совершит ошибку, но для этого сперва нужно взять крепость Хоэнвальд, скальный зуб, господствующий над долиной. Справа и слева от нее возвышаются горные кряжи, а единственный путь перекрывает Хоэнвальд. И как бы он не хотел свести жертвы к минимуму — у него есть всего несколько дней. Захватить крепость, затем — подготовить ее к осаде. Встать лагерем под ее стенами, с тем чтобы была возможность отступить, давая Освальду растянуть свои боевые порядки. Отойти к перевалу, туда, где «Крылатые» станут бесполезными, туда, где не будет места для разгона и последующего таранного удара, не будет возможности зайти во фланг… и если Освальд все же решится сунуться туда за ним — накрыть его огнем сбоку и сверху. А если нет, то вымотать его постоянными вылазками из крепости и навесным огнем с вершин ближайших гор, благодаря новому изобретению он мог себе это позволить.
— Маневр и огонь. — сказал он, возвышаясь над столом с картами: — вот залог успеха. Раньше маги были стационарным фактором на поле боя, сколько времени они чертили свои круги? Сколько времени насыщали их? Теперь я могу быстро передвинуть их в любую точку и накрыть врага огнем.
— Эти новомодные изобретения крайне осложнят жизнь пехоты. — недовольно крякнул маршал фон Штайн: — шила в мешке не утаишь, на следующую кампанию все так делать станут, все своих магов в телеги посадят и круги портативные сделают. Что мы будем делать, когда уже нашу пехоту огнем встретят?
— Когда это будет, то мы придумаем что-то еще. — отвечает Арнульф: — я уже знаю как бороться с мобильной артиллерией противника, когда она появится. У тебя есть что сказать, по существу, старый ворчун?
— Ваше Величество еще когда были ребенком, уже тогда имели склонность меня не слушать. — машет рукой маршал: — что толку вам говорить. Но охрану этих ваших новомодных тележек надобно усилить. Сейчас они что? Десяток легких всадников и телега. Добавьте туда тяжелую пехоту, хотя бы по два-три десятка на телегу.
— Смысл? — пожал плечами Ожеро: — они все равно не выдержат серьезного натиска, да и телеги с магами не для того, чтобы в ближнем бою…
— Смысл в том, что не вы одни такие резкие. — не остался в долгу маршал фон Штайн: — а ну как у Освальда такой же сорвиголова появится? Пары десятков легкой конницы, которые к вашим телегам в бок выйдут будет достаточно чтобы у нас потом магов не осталось. А уж легкой конницы у Освальда хватает, в основном унгарнские наемники, но есть и местные.
— Весь смысл мобильной артиллерии в ее мобильности. — возразил Ожеро: — маневр и есть броня наших магов. Если мы каждой боевой платформе придадим еще и по роте тяжелой пехоты, то передвигаться все это будет исключительно шагом. Да пока они высоту для ведения огня займут враг уже от старости умрет. Смысл мобильности наших магов с передвижными кругами сразу же теряется.
— К первой телеге-платформе с готовым передвижным кругом и магом — добавим еще одну. — находится Арнульф: — возьмем необходимое из обоза. На эту телегу погрузим щитоносцев, которые если что — сдержат атаку легкой кавалерии. Немного — два десятка, а то и десяток на каждую платформу. Скорость передвижения таким образом мы не снизим.
— Пехоту на телегах возить — где это видано. — проворчал маршал: — совсем уже… да и что щитоносцы сами сделают? Нужны еще пикинеры, да не два десятка, а побольше.
— Маги могут за себя постоять, особенно с развернутыми боевыми кругами. — говорит Изольда: — если нас прикроют щитами и не подпустят врагов близко — мы сумеем отбиться. Небольшими, переносными кругами, что расчерчены на внутренней стороне мантий… или же развертыванием новых прямо на телегах. Даже если нас застанут сразу после мощного залпа — у многих останется достаточно энергии для парочки ледяных стрел или малых огненных шаров. Посылать с магами больше десятка щитоносцев — значит замедлить. Уже сейчас в телеги впрягаем не двойку, а четверку лошадей — для скорости и проходимости… Его Величество прав, вся соль его изобретения — в скорости и маневре, нельзя замедлять нас.
— Значит решено. — Арнульф кладет ладонь на стол: — придаем магам по десятку щитоносцев. Займитесь этим. И погоняйте их, чтобы мне магов не замедляли, чтобы и на телегу и с телеги быстро спрыгивали и забирались, ни секунды не задерживали. Завтра у нас еще один день демонстрации и переговоров, а послезавтра мы займем эту крепость. У нас нет времени возиться с чувствами старого барона Хоэна. Нам нужна эта крепость. На сегодня все.
Они поднялись, откланялись, вышли один за другим. Несмотря на его опасения — Изольда откланялась вместе со всеми.
Арнульф остался у стола. Смотрел на карту, на маленький квадратик Хоэнвальда.
Три недели. Освальд. Его тяжелая кавалерия, «Крылатые».
Он усмехнулся и покачал головой.
Пора показать старому знакомцу кое-что новое.
Глава 18
Телега подпрыгнула на ухабе, и Лео стиснул зубы, с размаху опустившись вниз, на деревянную скамью и придержав древко. Длинные, в три человеческих роста, пики стояли вертикально, упираясь в дно телеги, придерживаемые коленями и руками солдат, они торчали вверх, как голый зимний лес. Щиты, тяжёлые и окованные железом, стояли вдоль бортов, прислонённые друг к другу, и каждый раз, когда телегу трясло на неровностях, они громыхали в лад.
— Какого демона так трясёт? — выругался Лудо, одной рукой придерживая сползающий на глаза стальной шлем.
— Это телега, Кусок, а не карета герцогини, — прохрипел в ответ Фриц, которого очередной ухаб бросил на соседа.
Телега снова подпрыгнула, и Лео ударился коленом о чьё-то колено. Их было десять человек, десять человек в латах, и они сидели, притиснутые друг к другу, латы делали их больше и там где спокойно разместилась бы дюжина людей без лат, людям в латах было очень тесно. А еще по бортам стояли щиты…
Кого-то из новичков тошнило. Вилли, кажется. Он склонился за борт и давился там тихо, стараясь не привлекать внимания. Лео старался не смотреть в его сторону, делая вид, что не замечает. Лудо же не преминул поддеть новенького, сказав что-то обидное про его матушку. Впрочем, Вилли было все равно, он был занят.
Колонна растянулась по пыльной дороге, и если обернуться, можно было увидеть все двадцать четыре телеги — двенадцать с магами и двенадцать с охраной. Сто двадцать человек пехоты, двенадцать магов. Они возьмут эту крепость, сказал капитан. Мобильная артиллерия — новое слово в военном деле, и они обязательно попадут в историю, так сказал капитан на построении. Лео подозревал что в историю они уже попали, тут главное было — выбраться из нее живыми и относительно неповрежденными, желательно — одним куском.
Лео посмотрел вперёд, туда, где в десяти шагах тряслась другая телега. Там, на козлах рядом с возницей сидела рыжая магичка — молодая девушка с волосами, собранными в тугую косу, в сером дорожном плаще поверх синего платья. Она сидела неподвижно, вцепившись в борт побелевшими пальцами, и смотрела прямо перед собой. Ни разу не обернулась. Их десяток прикрепили именно к ней — защищать. Лео не знал даже как её зовут. Молодая… интересно какой Круг она успела взять?
Где-то позади раздался крик — резкий и короткий, как будто кто-то начал кричать, но его тут же оборвали. Колонна не остановилась и даже не замедлилась. Кто-то упал с телеги, понял Лео.
— Не отвлекаться! — рявкнул Мартен, их десятник. — Вилли, твою мать растак, не перегибайся через край, вылетишь из телеги — стопчут!
Рядом с Лео сидел Ганс — один из двух новичков, которых прислали в десяток после осады прошлой крепости. Взамен Рыжего и Коровы. И того и другого в десятке сразу же забыли, разве что Фриц своего брата помнил… остальные старались не вспоминать.
Новый Ганс был бледный, с лихорадочно блестящими глазами, и он вцепился в борт телеги так, что костяшки пальцев побелели.
— Н-нормально всё б-будет, — пробормотал он, то ли обращаясь к Лео, то ли пытаясь убедить самого себя.
— Будет, — сказал Лео. Не потому, что верил в это, а просто потому, что надо было что-то сказать. Новичку нужна была поддержка, даже если эта поддержка — пустые слова. Он чуть приподнялся, опираясь на древко пики повертел головой, оглядываясь.
Холм был невысокий, поросший редкой травой, выгоревшей на летнем солнце. С его вершины открывался хороший вид на крепость Хоэнвальд, которая темнела на соседней возвышенности — серые каменные стены, приземистые башни и знамёна на шпилях, лениво колышущиеся на слабом ветру.
Телеги остановились, и лошади захрапели, роняя пену с удил. Возницы натягивали поводья, перекрикивались друг с другом.
— Пошли, пошли, пошли! — заорал кто-то из офицеров, и его крик подхватили десятники по всей колонне.
Лео схватил свой щит, который тут же показался слишком тяжёлым, потом подхватил пику — длинную, неудобную, точащую вверх. Руки затекли от тряски, ноги подгибались, когда он спрыгнул с телеги на землю. Он едва не упал, но удержался и побежал к своему месту в строю.
Вокруг царил хаос — люди прыгали с телег, хватали оружие, строились. Телеги с магами съезжались в центр позиции, борта падали с глухим стуком, образуя ровные площадки и открывая холсты с начерченными на них магическими кругами. Лео мельком видел эти круги — сложные переплетения линий и рун, значение которых знал хорошо, помнил по году обучения в Академии. Осадный Игнис Гранде, огненный шар огромной мощи… такой может и стену снести. Не сразу, но если в одно место сразу два десятка прилетит…
Десяток Мартена занял своё место в общем строю. Строй — полукругом вокруг телег. Щиты пока — опущены вниз, придерживаются коленями, чтобы не уставать. Пики торчат вертикально вверх, когда будет дана команда — щиты поднимутся, а наконечники пик — опустятся на уровень глаз. Если последует кавалерийская атака — то концы древков упрутся в землю, передние ряды опустятся на колено, задние — притопчут древка стопами, чтобы не соскользнули при столкновении назад. Если пехота — то задние ряды будут удерживать пики двумя руками примерно на уровне плеч, с тем чтобы сделать длинный выпад вперед всем телом по команде, припадая на колено и выбрасывая пики вперед.
Лео занял свое место в строю, опустил щит нижней кромкой на еще влажную от утренней росы траву, придержал его коленом, воткнул рядом с правой ногой в землю древко пики. Огляделся по сторонам.
Справа стоял соседний десяток, слева — ещё один. Сто двадцать человек, растянувшихся полукругом. Тонкая линия между тяжёлой кавалерией врага и беззащитными магами за спиной.
Телега рыжей магички оказалась прямо за спиной Лео, в каких-то десяти шагах позади строя. Девушка уже стояла в центре своего круга, глаза её были закрыты, а руки подняты перед собой. Лео почувствовал, как мана течёт из неё в круг под ногами — воздух вокруг телеги стал гуще, теплее, словно перед грозой. Быстро, подумал он, как же все быстро.
Он привык к тому, что магам нужно подготовиться к заклинанию, нужно подготовить площадку, выровнять ее, нарисовать круги, вычертить руны, проложить каналы… но благодаря изобретениям Арнульфа все упростилось донельзя — телеги доставляли магов куда нужно, а там — опускались борта и внутри телеги уже был нарисован магический круг! Все что оставалось — накачать его энергией и ударить!
Такая простая идея, подумал он, но никто раньше не додумался… просто поместить мага на передвижной круг. Нет необходимости выравнивать площадку… а сперва ведь нужно было еще найти подходящую. Нет необходимости чертить круг — а ведь ошибки в таком деле недопустимы и его в Академии учили что основная добродетель мага — чертить круг несмотря ни на что, не поддаваясь эмоциям и не совершая ошибок… а у магов Арнульфа теперь нет нужны в том, чтобы внимательно чертить круги — они уже заготовлены. Казалось бы — вот уже столько лет маги носят портативные круги на подкладке мантий, но додуматься до телег… хотя и пехоту в телегах перевозить — тоже никто не додумался.
Он быстро прикинул, сколько времени заняло бы все то же самое у армии старого образца, у того же Освальда, лучшего военачальника Гартмана Благословенного. Покачал головой. За два дня, наверное, управились бы… а может и нет. А тут… двадцать минут тряски в телегах и вот уже маги накачивают энергией свои круги. Еще… минут двадцать, может полчаса — и по крепости будет нанесен сокрушительный удар.
— Здесь направление главного удара, — пробормотал Никко, стоявший рядом с Лео в строю. В голосе его звучала смесь страха и возбуждения. — Мы им покажем.
По другую сторону от Лео Вернер бормотал что-то себе под нос — то ли молитву, то ли проклятие, не разберёшь. Он всегда так делал перед чем-то важным, и парни давно к этому привыкли.
— Ворона, хорош каркать, — бросил Фриц, не поворачивая головы.
— Плохое место, — тихо ответил Вернер, и голос его звучал глухо, как будто доносился откуда-то издалека. — Плохой день. Я чувствую.
— Сделаем мы с ребятами тебе темную после отбоя, клянусь.
Лео промолчал. Он смотрел на крепость и ждал. Позади наливались энергией магические круги на телегах, воздух начинал гудеть от избытка магии.
Ворота крепости распахнулись. Тяжёлые створки, окованные железом, разошлись в стороны, и из них хлынул стальной поток. Тяжёлая рыцарская кавалерия.
Лео считал машинально, как учили — десять, пятнадцать, двадцать… Он сбился где-то на двадцати пяти, потому что всадники всё продолжали выезжать из ворот. Двадцать пять рыцарей, может быть, тридцать. Все в полных латных доспехах, с закрытыми шлемами, на огромных боевых конях, тоже закованных в железную броню. Копья длиной еще не опущены, торчат острыми наконечниками вверх, на них развеваются небольшие флажки.
Грохот копыт и лязг железа донесся до них издалека. Лео очень сильно пожалел, что холм, на котором заняла позицию их батарея оказался таким невысоким. Он бы предпочел, чтобы он был выше. Возможно даже, чтобы был скалой с отверстыми краями.
— Триада убереги нас, — выдохнул Никко, и голос его дрогнул.
— Держать строй, обезьяны! — заорал офицер где-то справа, и его крик подхватили другие. — Пики вверх! Держать! Пока вы вместе — вы живы! Слышали⁈ Готовность!
Лео сглотнул. Если бы бой был накоротке, в подворотне Тарга, в узких переулках Нижнего города… там он знал, что делать. Как остаться на ногах, как скрадывать расстояние, как нанести тычок ножом так, чтобы враг не понял угрозы, чтобы кровь хлынула на грязную землю… там он знал свои шансы. И там его выживание зависело только от него самого. Тут же… он оглянулся по сторонам. Стоит кому-то дрогнуть, стоит строю начать разваливаться — все. Их стопчут. Люди начнут бежать… а бежать от конницы — дурная идея. Те же кто останутся на месте — погибнут первыми, пехота живет только пока держит строй.
— Пики к бою! — крик офицера, Мартен орет, вторя ему, без необходимости повторяя приказ. Лео опускается на колено, упираясь плечом в поставленный перед ним щит, убирает древко пики назад, опуская наконечник. Позади него кто-то — придавливает торец древка ногой в мягкую землю, заодно выставляя через его плечо и свою пику. Маневр, неоднократно проделанный в обучении. Перед строем разом вырастает стальная щетина острых наконечников.
Так учили. Конь не пойдёт на пику, говорил капрал на учениях. Инстинкт самосохранения, животное не станет напарываться на острое железо.
Но глядя на железную стену, что неслась на них через поле, поднимая облако пыли, Лео в этом сильно сомневался, эти кони были закованы в стальные доспехи точно так же как и их всадники. Они приближались неторопливой рысью, постепенно ускоряясь, но не выказывая никаких признаков колебаний или сомнений.
Четыреста шагов.
Триста. Маги за спиной продолжали накачивать энергию в круги… Лео чувствовал это.
Железная стена приближалась, и земля дрожала всё сильнее. Раздалась громкая команда и копья тяжелой рыцарской конницы, до сих пор торчащие вверх — разом опустились вниз и нацелились вперед. Кони слажено перешли на галоп!
Грохот копыт заглушал все остальные звуки — крики офицеров, бормотание Вернера, чьё-то тяжёлое дыхание рядом. Блеск начищенной стали, яркие гербы, красно-белые перья на шлемах, пена на губах у лошадей,
Казалось, Лео видел прорези забрал, видел глаза за ними — холодные, сосредоточенные глаза. Рядом кто-то тихо заскулил. Вилли, один из новичков. А потом Лео почувствовал запах — резкий, кислый, безошибочно узнаваемый. Никто не сказал ни слова. Не до того было. Да и какая разница — через минуту они все могут быть мертвы.
Стена из копий, стали, гербов, перьев на шлемах, ярких накидок и лошадиной плоти — была уже совсем рядом!
Лео стиснул древко пики и уперся плечом в щит, ожидая удара, инстинктивно зажмурил глаза…
Грохот! Крики! Истошное лошадиное ржание! Лео не понял, что произошло — понял только, что совсем рядом, справа больше никого нет. Там, где строй был тоньше всего, там, где стояли два десятка из третьей роты, теперь было месиво из тел, обломков и конских туш. Люди взлетали в воздух, как тряпичные куклы, отброшенные страшной силой удара. Копья пробивали щиты насквозь, пробивали людей за щитами. Кони, даже падая, продолжали топтать упавших, а следом через них уже перескакивали другие рыцари.
Крики, хруст костей, ржание раненых лошадей — всё слилось в один непрерывный кошмар.
Рыцари врезались в строй — и строй прогнулся, но не сломался. Пики вонзались в коней, и кони падали, увлекая за собой всадников. Но другие рвались вперёд, переступая через тела своих же товарищей, и рубили, рубили, рубили сверху тяжёлыми мечами.
Лео держал пику, потому что больше ничего не оставалось. Перед ним вдруг оказался конь — огромный, закованный в железо, с налитыми кровью глазами. Всадник на нём уже замахивался мечом, собираясь рубить кого-то справа. Лео ткнул пикой, не целясь, просто вперёд, и наконечник скользнул по пластинам накладной брони. Конь заржал, дёрнулся, и всадник повернул голову к Лео, занес над головой длинный меч…
В этот момент Томас, молчаливый здоровяк, которого все звали Болтуном, шагнул вперёд, сжимая «крысодер», поднырнул под конское брюхо…
— Держать строй! — орал где-то Мартен. — Держать, суки, держать!
Справа закричал Вернер — громко, от боли. Какой-то из рыцарей достал его мечом. Вернер отшатнулся, схватился за плечо, и кровь потекла между его пальцев.
Лео держал строй, потому что это единственное, что он мог делать. Держать строй, пока вокруг умирают люди.
Справа строй разваливался. Рыцари пробили линию, раскидали два десятка третьей роты и теперь врубались глубже, расширяя брешь. Кони топтали упавших, мечи поднимались и опускались, кровь летела во все стороны. Ещё немного — и они дойдут до телег.
Рыцарь на вороном коне, в полном латном доспехе, с красно-белым плюмажем на шлеме пробился через первую линию и теперь оказался между строем и телегами — в десяти шагах от магов. Вокруг него смыкалась пехота, кто-то ткнул пикой, но рыцарь отбил удар щитом, даже не глядя. Он смотрел мимо строя. На телеги. На рыжую магичку.
Девушка стояла с закрытыми глазами, руки подняты, лицо бледное от напряжения. Она не видела опасности. Она была полностью сосредоточена на заклинании, накачивая круг под ногами, и весь мир для неё сейчас сузился до линий и рун.
Рыцарь перехватил топор поудобнее за конец древка. Приподнялся в стременах. Прищурился, примериваясь — Лео видел, как он оценивает расстояние, видел этот короткий, точный взгляд опытного воина, который знает, что делает.
Десять шагов. Для хорошего броска — пустяк.
Лео не думал. Думать было некогда.
Его рука дёрнулась к груди, туда, где под кольчугой, под поддоспешником, на внутренней стороне рубахи был начерчен маленький круг. Мана хлынула из него — немного, он не мог много, он был всего лишь одарённый, не достигший даже первого круга.
Рыцарь метнул боевой топор!
Тот закрутился в воздухе, слившись в сверкающий круг. Летел точно в голову рыжей магички, которая так и стояла с закрытыми глазами, не подозревая, что через мгновение умрёт.
Воздух перед ней дрогнул, сгустился.
Топор вильнул. Совсем чуть-чуть, на несколько дюймов. Этого хватило. Лезвие прошло мимо виска магички так близко, что рыжие волосы шевельнулись от ветра, и с глухим стуком воткнулось в деревянный борт телеги.
Магичка вздрогнула и открыла глаза — зелёные, яркие, расширенные от испуга. Посмотрела на топор, торчащий из борта. Потом — на рыцаря, который уже тянулся к мечу. Потом — вниз, на строй.
На Лео.
Их взгляды встретились. Лео отвернулся, вытаскивая свой «крысодер» из ножен, времени поднимать пику не было, да и время пик давно прошло… они уже накоротке с врагом.
Рыцаря наконец достали — кто-то поднырнул под конское брюхо с «крысодером», кто-то из соседнего десятка ткнул пикой в щель доспеха. Конь захрипел и начал заваливаться, увлекая всадника за собой.
— Готово! — крикнула старшая магичка откуда-то из центра построения, и голос её, усиленный магией, перекрыл шум боя. — Залп!
Двенадцать магов ударили одновременно…
Лео не видел этого — он стоял спиной к телегам. Но он почувствовал, как мана схлынула разом, как вода из прорванной плотины. Волна силы прокатилась над его головой, и волосы на затылке встали дыбом от остаточного напряжения. А потом — рёв пламени, жар, ослепительный свет, пробивающийся даже сквозь зажмуренные веки.
Огненные шары — двенадцать штук, каждый размером с тележное колесо, ревущие и пышущие жаром — полетели над головами дерущихся, над рыцарями и пехотинцами, над кровью и грязью. Полетели к крепости. Ударили в стену, в ворота, в надвратную башню.
Грохот, от которого заложило уши. Столб пламени, взметнувшийся выше башен. Камень брызнул в стороны, как вода под ударом молота, и часть стены просто осыпалась внутрь, увлекая за собой зубцы и людей, которые на них стояли.
И тяжелая конница, которая продолжала топтать и рубить защитников магов… строя уже не было, еще немного и…
А потом он услышал.
Топот копыт. Много копыт. Лео обернулся, насколько это было возможно, не разрывая строй.
Из-за соседнего холма, из-за рощи, вылетала кавалерия. Сине-золотые плащи развевались на ветру, сине-золотые вымпелы трепетали на копьях. Солнце играло на начищенных доспехах, и казалось, что по склону холма катится волна расплавленного золота.
Своя. Кавалерия Арнульфа. Несколько сотен тяжеловооруженных рыцарей в полном боевом. Они ударили в спину рыцарям Хоэнвальда, которые увязли в бою с пехотой, которые уже спешились или потеряли коней, которые рубились в толпе и не ожидали удара с тыла. Удар был страшен — копья вонзались в спины, кони сбивали с ног, и те, кто только что казался несокрушимой стальной стеной, вдруг оказались просто людьми, зажатыми между молотом и наковальней.
Ловушка, понял Лео. Захлопнулась.
Он посмотрел на пылающие ворота крепости. Вот почему маги ударили туда. Рыцарям некуда отступать. Даже если кто-то из них прорвётся через пехоту, через свою кавалерию — куда он поскачет? Ворота горят. Стена рядом с ними осыпалась. Путь домой отрезан.
Мы были приманкой, подумал он, и мысль эта была холодной и ясной, как зимнее утро. С самого начала. Двенадцать магов, сто двадцать пехотинцев — слишком мало для настоящего штурма, но достаточно, чтобы выглядеть угрозой. Нас выставили на этом холме как наживку, как червяка на крючке. Ждали, пока барон пошлёт своих лучших, пока рыцарская элита выедет из ворот.
И барон послал. И рыцари выехали.
И теперь они умирали, зажатые между пехотой и конницей, с пылающими воротами за спиной.
Рыцари Хоэнвальда — те из них, кто ещё оставался в живых — оказались в кольце. Спереди — пики, пусть поредевший, пусть с разорванным флангом, но всё ещё держащийся строй пехоты. Сзади — свежая кавалерия Арнульфа. Бежать некуда — ворота крепости пылали, и даже если бы кто-то прорвался, его бы не впустили.
Некоторые рыцари сражались до конца, и их убивали. Некоторые бросали оружие и поднимали забрала, показывая лицо, и их брали в плен — за рыцаря можно получить выкуп, мёртвый рыцарь не стоит ничего. Лео стоял в строю и смотрел на это, потому что больше ничего делать не мог. Ноги налились свинцовой тяжестью, руки дрожали, а «крысодер» казалось, весил больше, чем он сам.
Когда офицер крикнул «отбой», Лео просто сел на землю, прямо там, где стоял. Положил щит рядом, воткнул короткое и широкое лезвие «крысодера» в землю. Стащил шлем, и холодный воздух ударил в мокрое от пота лицо.
Лео закрыл глаза. Потом открыл. Легче не стало.
Там, где строй принял на себя первый удар, земля была покрыта телами — своими и чужими, людьми и лошадьми.
Рядом Фриц помогал Вернеру сесть. Ворона был бледный, как свежевыстиранная простыня, но в сознании и даже пытался шутить, хотя получалось плохо.
— Говорил же, — прохрипел он, скривившись от боли. — Плохой день. Плохое место. Говорил.
— Заткнись, Ворона, — беззлобно ответил Фриц, затягивая тряпку на плече Вернера. — Жив — и ладно. Будешь каркать — накаркаешь чего похуже.
— Куда уж хуже…
— Поверь, есть куда. У тебя хоть рука осталась… кольчуга выдержала, наверное перелом…
Чуть в стороне Вилли сидел на корточках, обхватив колени руками и уставившись в одну точку перед собой. Штаны у него были мокрые, но сейчас это уже никого не волновало — половина роты, наверное, обмочилась, когда эта железная стена неслась на них через поле. Просто не все признаются.
Ганс стоял чуть поодаль, глядя на тела, и губы его шевелились беззвучно. Потом он повернулся к своим и выдавил, с трудом проталкивая слова:
— М-м-мы… м-мы п-победили?
— Победили, Оратор, — хмыкнул Лудо. Голос у него был хриплый, как после трёхдневной попойки, а руки тряслись ничуть не меньше, чем у остальных. Но язык работал исправно, как всегда. — Видишь, знамёна вешают? Наши. Сине-золотые. Победа, мать её так.
— Ор-ратор? — не понял Ганс.
— Ну а как тебя ещё называть, языкастый ты наш? После такой-то речи на поле боя? «Д-д-д-держать!» — Лудо передразнил его заикание, но без злобы, скорее по привычке. — Оратор и есть. Гордись, не каждому даётся такое прозвище. А вообще, радуйся что целый, вон от третьего десятка никого почитай не осталось…
Ганс моргнул, явно не понимая, радоваться ему или обижаться. Потом махнул рукой. Не до того сейчас было.
Мартен обошёл свой десяток, пересчитал по головам, как хозяйка считает кур после визита лисы. Лицо у него было серое, осунувшееся, но голос звучал ровно:
— Все живы. Ворона — к лекарям, как санитары освободятся. Остальные — сидим, ждём приказа. Никуда не расходиться. — он взглянул на Лео и покачал головой: — повезло нам что вовремя подоспела кавалерия… супротив тяжелой рыцарской конницы разве только гельвецийская пехота выстоять может… а нас смяли. Чуть-чуть еще и побежали бы, а нас в спину… — он сплюнул.
— Нас подставили, Старый. — сказал Лео, привалившись к колесу телеги: — выставили как приманку, и ты это знаешь.
— Потому и говорю, что повезло. — откликается Мартен и прищуривается, глядя вдаль: — да еще никого из десятка не потеряли, в такой-то сваре. Отличный денек, зря Ворона каркал…
— Так он себе и накаркал. — усмехнулся Лудо: — меч в плечо.
— Плечо мне вылечат, а ты как был мудак, так и останешься. — огрызнулся бледный как полотно Вернер: — ну где эти целители…
— Плечо — это ерунда. — говорит Йохан, заканчивая перетягивать ему плечо: — целители мигом вылечат… но у нас в деревне был такой один — ему лесник барона плечо прострелил, так ничего. И рука работала и по бабам ходил. Его потом кузнец в колодце утопил за то, что он с его женой на сеновале баловался. А жена возьми да кузнецу в кашу мышьяку подмешай… а к ним, как назло, гости приехали. Пять человек потравилось, а бабу потом Инквизиция взяла за ворожбу и потраву. Сожгли ее как раз на святки…
— Надо было тебя Оратором прозвать. — откликается Лудо, выпрямляется и машет рукой: — Эй! Целителя сюда! У нас раненный!
Лео молчал. Он смотрел на крепость, над которой поднимался дым, на сине-золотые знамёна, которые уже развевались над тем, что осталось от надвратной башни. Победа. Они победили. Почти половину из сто двадцати пехотинцев стоптала тяжелая кавалерия, но… такова цена победы.
Вот как делаются королевства, подумал он.
Шаги за спиной заставили его обернуться.
Рыжая магичка спустилась со своей телеги и шла к нему через поле, осторожно переступая через тела и обломки оружия. Она была бледной, осунувшейся, с тёмными кругами под глазами — накачка боевого круга выпила из неё много сил. Но она шла, хоть и покачивалась слегка при каждом шаге.
Лео поднялся ей навстречу, хотя ноги протестовали против любого движения.
Магичка остановилась перед ним. Посмотрела снизу вверх — она была невысокой, едва доставала ему до плеча. Зелёные глаза смотрели внимательно, изучающе. На щеке у неё была царапина — должно быть, щепка от борта, когда топор воткнулся рядом.
— Ты маг? — спросила она без предисловий.
Лео покачал головой.
— Просто одарённый. Не достиг даже Первого Круга.
Она нахмурилась, явно не вполне поверив. Потом кивнула, принимая его слова — пока что.
— Как тебя зовут?
— Альвизе. Альвизе Конте. Урожденный де Маркетти.
— Кристина, — сказала она. — Кристина фон Ризен.
Они постояли молча несколько мгновений. Вокруг стонали раненые, кричали санитары, ржали лошади — но здесь, между ними, была странная тишина. Два человека, которые только что пережили бой и пытались осознать, что всё ещё живы.
— Спасибо, — сказала наконец Кристина. — За топор.
Лео кивнул. Кристина, похоже, и не ждала ответа. Она ещё раз посмотрела на него — запоминающе, цепко — и пошла обратно к телегам, где другие маги собирались вместе, поддерживая тех, кто совсем обессилел.
Лео смотрел ей вслед. Рыжая коса, серый плащ, неуверенная походка. Она была совсем молодой. И её тоже использовали как приманку — только она, похоже, знала об этом с самого начала. Или догадывалась.
Он снова сел на землю и закрыл глаза.
Глава 19
Солнце садилось за холмы, окрашивая небо в багровые и золотые тона, взятая крепость стояла темной громадиной, господствуя над долиной, у ее подножия армия раскинула лагерь.
Хоэнвальд сдался — сине-золотые знамёна Арнульфа уже развевались над тем, что осталось от надвратной башни, и в пробитую стену входили обозы с провизией и инженеры, которые будут восстанавливать стены и укрепления. Война катилась дальше, оставляя за собой развалины и могилы, но сегодня — сегодня можно было передохнуть.
Лагерь раскинулся ровными рядами палаток, и между ними горели сотни костров, над которыми поднимался дым и запах готовящейся еды. Где-то стучали топоры — инженерные роты рубили лес для частокола, хотя вряд ли кто-то всерьёз ожидал нападения этой ночью. Где-то ржали лошади, звенело железо, перекликались часовые. Обычные звуки армейского лагеря, ставшие за последние месяцы такими привычными, что Лео уже не замечал их — как не замечаешь биение собственного сердца.
Но сегодня их десяток был освобождён от рутины. Никаких караулов, никакого рытья отхожих мест, никакой заготовки дров. Маленькая милость от командования, признание их заслуг, того факта, что от сотни двадцати пехотинцев, которых выставили приманкой на том холме, осталось меньше половины. Тех, кто выжил, решили не трогать хотя бы до утра.
И конечно же, двойной паёк солдатского счастья.
Мартен вытащил внушительную флягу, полученную у ротного каптенармуса, и потряс ею над костром, чтобы все услышали плеск.
— От Его Величества Арнульфа, да продлятся его дни, — объявил он с кривой усмешкой. — Лично нам, за доблесть и мужество. Ну, и за то, что не сдохли, пока нас топтали, как мышей в амбаре. Не какая-нибудь кислятина и не дистиллят от армейских алхимиков, а самый настоящий бреннивен с северов. Прозрачный как слеза юной девочки на сеновале после первого раза. Крепкий как удар коленом. Тридцать оборотов.
— Пережжённое вино скандов? — поднимает голову Фриц: — ты смотри-ка, ценит нас король. Давненько я такого не пробовал…
— Давно пора, — отзывается Лудо, протягивая руку. — Гони сюда, Старый, я первый.
— Размечтался. — Мартен отвёл флягу в сторону. — Кто в бою первый, тот и пьет первым. Болтун! С тебя начнем. Давай сюда свою кружку, фляга тяжелая…
— Я тоже дрался! — возмутился Лудо.
— Почему-то в бою тебя никогда не видно и не слышно путем. Зато как глотку на привале драть, так ты первый. — проворчал Мартен, наливая крепкого бреннивена в подставленную кружку.
— Ну так ты слепой, Старый, вот и не видишь ни черта впереди себя. — говорит Лудо: — хотя конечно Болтун у нас отличился. Сам видел, как он под коня с «крысодером» нырнул… думал стопчут парня ни за грош, ан нет. Сидит вон и даже кружку тянет…
— Болтун молодец. Лихой боец. Лишнего не говорит, а двоих рыцарей спешил. — говорит Мартен, протягивая полную кружку молчаливому Томасу: — на вот, пей. Заслужил.
Молчун принял кружку двумя руками, так же молча — сел на место и отхлебнул глоток, глядя в пламя костра.
— Как всегда красноречив. — хмыкнул Лудо. Парни засмеялись — устало, хрипло, но засмеялись. Фриц покачал головой, Никко хмыкнул, даже сам Томас издал звук, который при большом воображении можно было принять за смешок.
Лео сидел чуть в стороне от остальных, привалившись спиной к колесу телеги. Тело болело. Руки, плечи, спина — всё ныло, как после тяжёлой работы, хотя бой длился от силы полчаса. Но это был другой вид усталости, не та, что приходит после марша или рытья траншей. Эта усталость сидела глубже, в костях, с ней нужно было переспать, чтобы перестало ломить кости.
Он смотрел, как Мартен наполняет кружку Йохану. Смотрел, как Йохан пьёт, что-то говорит про то, что «у нас в деревне и не такое пили». Потом — дальше по кругу, и Лео знал, что скоро дойдёт до него. Двойной паёк выпивки, то, что нужно сейчас.
Вокруг них, у соседних костров, сидели другие десятки — те, что уцелели. Некоторые костры горели тускло, почти без людей вокруг. Третья рота потеряла больше всех — приняла на себя главный удар кавалерии. От некоторых десятков осталось по три-четыре человека, и они сидели теперь, сбившись вместе, как бродячие псы, потерявшие стаю.
Тем временем Мартен наполнил следующую кружку и протянул Фрицу.
— Держи. Ты тоже не сплоховал.
Фриц молча принял, кивнул и отошёл к своему месту у костра. Лицо у него было каменное.
Кружка пошла дальше — Никко, потом Лео. Бреннивен обжёг горло и упал в желудок тёплым комком. Хорошая штука. Не армейское пойло, от которого слепнут и блюют, а настоящее скандское пережжённое вино, которое в Тарге стоит дороже чем крепленое вино или местный эль. Лео сделал ещё глоток, почувствовал, как тепло разливается по телу, откинулся назад.
— А у нас в деревне, — начал Йохан, отхлебнув глоток из кружки, — не хуже пойло было. Конечно, не бреннивен северный, но тоже под двадцать оборотов, а то и больше. Старый Кривой Ханс сливовицу гнал, он вообще-то обычно больше по можжевеловке, но и сливовицу тоже гнал. Его жена в город отправила чтобы он коров продал. Так он старый перегонный куб у одного алхимика на городском базаре купил и сказал, что надоело ему выпивку покупать, будет сам теперь делать и продавать. Винокурню сделает и разбогатеет сказочно, начнут у него все выпивку покупать. Но сначала нужно рецепт найти верный, потому как в сливовице что из-под Куроново какой-то секретный ингредиент есть, она вроде и сладенькая, и кислая одновременно и в голову бьет и ноги отнимаются. Ежели добренько так выпить, так и до ветру не сходишь потом, будешь в хате сидеть и не встанешь…
— Разбогател? — спросил у него Фриц.
— А?
— Кривой Ханс — разбогател?
— Какое там… — машет рукой Йохан: — он же пробовать начал. То так сварит сливовицу, то эдак. Потом стал ягод добавлять. Появились можжевеловка, смородиновка, красноягодовка, яблоновка и грушевка. Медовуху варил, варенье скупил по округе, совсем с ума сошел старик. Собрал таких же пьяниц как он сам, назвали они себя «дегустационным клубом» и заседали каждую пятницу, рецепты пробуя. Какие тут деньги, если все что он варил — тут же и выпивали. Баба его вой подняла, мол в доме ничего не делает, днями пропадает в своей комнате с перегонным кубом, деньги все на сырье и дрова тратит, постоянно пьяный… а тут еще дочку замуж выдавать надо, где приданое брать?
— Не разбогател значит. — хмыкает Фриц: — а жаль.
— Так потом к нему мытарь пришел. — говорит Йохан: — оказывается на перегонный куб налог есть… и бумаги нужно было справить, патент чтобы выпивку крепче десяти оборотов гнать. Ну ясно дело, слово за слово и Кривой Ханс мытаря можжевеловкой угостил. Попробовать. Потом — яблоновкой, грушевкой, красноягодовкой и смородиновкой. А как они до медовухи дошли так мытарь уже лыка не вязал, повязал себе на голову платок, портки скинул и в таком виде пошел к вдове Линдсберг, что через улицу живет, а той вдове почитай лет семьдесят точно есть. Старая как увидела мытаря в таком виде, так хвалу Триаде вознесла. С тех пор мытари к Хансу не ногой. От Инквизиции правда кто-то приходил, но закончилось все точно так же, начали с можжевеловки, а там покатилось… правда в конце братья Веры к старой вдове не пошли, а устроили теологический диспут на тему разногласий по поводу Святого Августина и передрались все. Кровищи было! Весь двор кровью залили, расквасили кому-то нос, а кому-то голову кружкой проломили…
— И что с ним случилось? — подается вперед Никко, отставив в сторону свою кружку.
— С кем? — не понимает Йохан.
— Ну с твоим другом, этим Кривым Хансом!
— Какой он мне друг! — отмахивается парень: — да я с ним рядом срать не сяду. И… чего с ним сделается… наверное и сейчас живет и можжевеловку свою гонит… старый пердун.
Йохан вздохнул, отхлебнул из кружки и замолчал. Ненадолго — Лео знал, что через пять минут он снова начнёт какую-нибудь историю про свою деревню. Но пока — тишина, треск костра, где-то неподалеку — негромкие голоса над костром, звяканье железа.
Мартен снова наполнил кружку и посмотрел на новичков, которые сидели чуть поодаль.
— Оратор, — позвал он. — Иди сюда, выпей.
Ганс вздрогнул, услышав новое имя, но поднялся и подошёл. Взял кружку обеими руками, сделал глоток. Закашлялся — бреннивен был крепкий. Парни усмехнулись, но беззлобно.
— Эй, Вонючка! — крикнул Лудо второму новичку. — Тебе тоже положено. Или ты ждёшь, пока мы всё выпьем?
Вилли дёрнулся, как от пощёчины. Но встал, подошёл, взял кружку, которую протянул ему Мартен. Выпил молча, одним глотком, не поморщившись. Вернул кружку и сел обратно на своё место.
Никто ничего не сказал. Клички прилипли — просто и буднично, как грязь к сапогам. Завтра уже никто не вспомнит, что одного звали Ганс, а другого — Вилли. Оратор и Вонючка. Так оно и будет.
Лео откинулся назад, прислонившись затылком к ободу колеса. Бреннивен делал своё дело — тепло разливалось по телу, притупляя боль в мышцах, размывая острые края воспоминаний. Но не до конца. Не совсем.
Он смотрел на огонь и видел другое пламя — двенадцать огненных шаров, летящих над головами, рёв и жар, столб огня над крепостной стеной. Видел железную стену, несущуюся на них через поле. Видел рыцаря, который замахивался топором, примериваясь к броску.
Видел рыжие волосы, шевельнувшиеся от порыва воздуха, когда топор прошёл мимо.
Он не думал тогда. Просто сделал. Рука сама потянулась к кругу на груди, мана потекла наружу, воздух дрогнул. Несколько дюймов. Разница между жизнью и смертью — несколько дюймов.
Магистр Элеонора научила его этому кругу. Давно, в другой жизни, когда он ещё верил, что станет магом. Воздушный щит, простейшее защитное заклинание, первое, чему учат в Академии. «У тебя не хватит силы на полноценный щит», сказала она тогда, «но отклонить стрелу или нож — сможешь. В исполнении этого заклинания важна не сила, не количество энергии, а скорость и точность.».
Он успел.
Странно, подумал Лео. Совсем недавно он резал глотки в подворотнях Тарга за серебро и «чтобы знали». Больше года назад — бежал из Вардосы с телегой, в которой спрятал тело Алисии. Еще два года назад он был сыном плотника, который по королевской квоте одаренным устроился в Академию на первый курс… безнадежно влюбленным в Алисию, такую светлую и добрую девушку, дочку Генриха Торговца, главы Малой Торговой Гильдии.
Он поднял голову и всмотрелся в темное небо, усыпанное светлячками звезд. Триада, в кого я превратился…
Видела бы меня сейчас Алисия — что она бы сказала? Наверное, испугалась бы. Грязный, вонючий, в броне и с мечом. Совсем не похожий на прежнего Лео, которого она знала по коридорам Академии. А вот Беатриче… та бы не испугалась. Ее вообще мало что пугало. Она бы поняла. Алисия была тепличным цветком… подумать только — покончила с собой из-за этого напыщенного идиота Теодора. Беатриче нипочем бы так не поступила. Она бы пошла и отрезала Теодору яйца. И вырезала глаза. А потом… потом бы помочилась в пустые глазницы и отправилась в ближайший кабак — нажраться от души и трахнуть кого-нибудь, подвернувшегося под руку и неважно, мужчину или женщину. Такой он ее помнил…
Не везет мне с женщинами, подумал он, видать судьба такая.
— Виконт, — голос Мартена вырвал его из раздумий. — Ты чего там, заснул?
— Лучше заснуть чем вашу болтовню слушать, — ответил Лео: — кто-нибудь заткните уже Йохана.
— О чем задумался?
— Да об девушке одной. — признается Лео: — знал ее. Она вроде как утопилась из-за того, что один урод ее обрюхатил и бросил.
— У нас в деревне… — начал было Йохан, но Мартен положил ему руку на плечо и покачал головой.
— Помолчи, Йохан. — сказал он: — дай Виконту сказать.
— Да там и рассказывать то нечего. — пожимает плечами Лео: — девчонку жалко. Просто… раньше я верил тому, что она утопилась… а потом повидал немного, умом пораскинул. Не могла она утопиться, не в ее характере. Эта сволочь Теодор ее утопил. Найти бы урода…
— Кому суждено встретиться — те обязательно встретятся. — говорит Мартен: — ты главное не забудь.
— Он, кстати, скорее всего в армии у Гартмана служит, все же дворянин. — говорит Лео: — Теодор фон Ренкорт… отпрыск графского рода фон Ренкорт. Обязан служить.
— Глядишь и свидишься. Рассчитаешься. — говорит Мартен: — а я-то гадал, чего ты в армию пошел… у тебя ж род благородный, но ни коня, ни доспеха, ни свиты. Пришлось в пехоту идти, да?
— У нас в деревне тоже один такой был. — кивает Йохан: — Зденек, батрак что на мельнице у Костовичей работал, повадился он за девками что на речке купаются подглядывать, так местные ребята его поймали и надавали таких тумаков, что у него один глаз слева направо косить стал. А Зденек зло затаил и с того вечера стал тех кто его поколотил поодиночке вылавливать и колотить. Все бы ничего, но старший Мольтке жеребца объезжал на отцовском выпасе у леса и тот понес, да прямо в лес, напоролся Мольтке на ветку, да слетел с коня. Да так неудачно, что шею сразу двух местах сломал, когда его в гроб клали — пришлось голову проволокой прикручивать, уж больно она болталась, совсем как яичный желток если всмятку сварить. А Зденек успокоиться никак не может, мести жаждет. Всех уже поколотил, только Мольтке остался, а Мольтке схоронили уже. Другой бы кто сдался да плюнул, а Зденек не такой был. Целеустремленный парень. Дождался он ночи, взял лопату, пошел и выкопал гроб, крышку открывает, а там не Мольтке, а девка с хутора что за два дня до того померла. Перепутал могилы, земля свежая… выкопал потом Мольтке и давай его бить, дескать получай за тот раз…
— Вот идиот. — хмыкнул Фриц: — у тебя в деревне все такие стукнутые?
— Хорошая у меня деревня. — говорит Йохан: — а ты по Зденеку всех не ровняй. Вот был у нас один такой умник…
Лео усмехнулся, слушая нескончаемые истории Йохана. Отпил из кружки, добивая свою порцию. По телу разлилось тепло.
Послышались шаги в темноте. Негромкие голоса — женские.
Парни насторожились. Лудо первым повернул голову, прищурился, вглядываясь в полумрак за пределами костра.
— О, — сказал он. — Гляди-ка. К нам гости.
Из темноты вышли две фигуры в синих плащах. Первая — высокая, широкоплечая женщина лет сорока, с короткими седеющими волосами и властным лицом. Лео узнал её — Хельга, старшая магесса, та самая, что командовала залпом. За ней, чуть позади, шла Кристина.
Маги держались в отдельной части лагеря, за частоколом и охраной — там были шатры, не палатки, и горячая вода для умывания, и много чего ещё, чего простым солдатам не полагалось. Другая каста. Другой мир. И женщины там — больше половины, говорили. Неудивительно, что две из них не рискнули идти через солдатский лагерь поодиночке, даже ночью, даже после победы. Особенно после победы — солдаты пьяны, возбуждены, празднуют. Всякое может случиться.
Мартен поднялся первым.
— Благородные дейны, — сказал он, и в голосе не было ни насмешки, ни подобострастия, просто уважение. — Чем обязаны?
Хельга окинула их костёр быстрым взглядом — бреннивен, кружки, усталые лица. Кивнула, словно одобряя.
— Десятник Мартен, — сказала она. — Ваш десяток был приставлен к защите мага Кристины фон Ризен. Она хотела поблагодарить вас лично.
Она чуть отступила в сторону, пропуская Кристину вперёд.
Рыжая магичка выглядела лучше, чем днём — бледность ушла, тёмные круги под глазами почти исчезли. Но царапина на щеке осталась, тонкая тёмная линия на светлой коже. Она стояла прямо, сложив руки перед собой, и смотрела на солдат у костра — спокойно, без высокомерия, но и без робости.
— Вы сегодня держали строй, — сказала она. Голос был негромкий, но чёткий. — Держали, пока мы накачивали круги. Без вас мы бы не успели дать залп. Спасибо.
Парни переглянулись. Лудо открыл было рот, но Фриц пихнул его локтем в бок, и тот промолчал.
— Работа такая, госпожа, — сказал Мартен. — Вы бьёте, мы прикрываем. Всё просто.
Кристина кивнула. Потом её взгляд скользнул по лицам — Фриц, Никко, Томас, Йохан, новички — и остановился на Лео.
— И отдельно, — сказала она, — спасибо тебе. За топор.
Все головы повернулись к Лео.
Он почувствовал на себе взгляды — удивлённые, любопытные. Лудо приподнял бровь. Мартен чуть прищурился.
— Не за что, — сказал Лео, вставая и отряхивая штаны. — Просто повезло оказаться рядом.
— Повезло, — повторила Кристина, и в голосе её было что-то странное. Не насмешка, не недоверие. Что-то другое. — Да. Наверное.
Она смотрела на него ещё мгновение — запоминающе, цепко. Потом отвернулась к Хельге.
— Пойдём. Уже поздно.
Старшая магичка кивнула, но перед тем как уйти — повернулась к Лео.
— Ты одаренный. — сказала она утвердительно: — почему не достиг Круга? Хотя бы первого?
— Обучался в Академии. Слишком бесталанный, благородная дейна. — ответил Лео, наклонив голову.
— Есть поручение от Короля — создать новый вид войск. Мобильная артиллерия. — говорит старшая магесса: — там нам пригодятся люди, которым хотя бы не придется объяснять, что и как работает. Ваш десяток перейдет под мое командование. И… я слышала, что ты из тех самых де Маркетти?
— Да, благородная дейна.
— Судьба плетет кружева… — старшая улыбнулась уголками рта: — что же… добро пожаловать в новый отряд. Нам еще надо придумать грозный девиз и яркий герб с символом, что-нибудь вызывающее как все мужчины любят… а пока — добро пожаловать… кузен.
Она окинула костёр последним взглядом, развернулась и двинулась обратно в темноту. Кристина пошла за ней, и синий плащ мелькнул в отблесках пламени, прежде чем обе фигуры растворились в ночи.
Несколько секунд у костра стояла тишина.
Потом Лудо сказал:
— Кузен⁈
Глава 20
Хельга терпеть не могла «полевые условия» и жизнь в шатрах. Она любила мраморные полы с подогревом, любила кровати из красного дерева с шёлковыми простынями и пуховыми перинами, любила, когда завтрак приносили в постель с утра на большом серебряном подносе — горячие булочки с маслом, мёд в хрустальной розетке, кофе со сливками в тонкостенной чашке. Обожала читать в тишине собственной библиотеки, где пахло старыми книгами и лавандой, где тяжёлые портьеры отсекали уличный шум, а огонь потрескивал в камине ровно с той громкостью, чтобы не мешать, но успокаивать. Она любила свою мраморную ванную с горячей водой… даже не ванную, а целый бассейн, подобный тому, что южные осирийцы строят для своих терм. Любила ходить по теплым коридорам своего замка в одной легкой рубашке и босиком, так как полы были теплые, гладкие и чрезвычайно чистые. Одним словом, она не была восторженной поклонницей романтики дальних путешествий.
А здесь приходилось спать на походной койке, узкой и жёсткой, набитой конским волосом, который сбивался в комки и впивался в бок посреди ночи. Грязь повсюду, везде, даже если изначально армия останавливается лагерем где-нибудь в чистом месте, с травой или чистым грунтом — буквально день-другой и вся трава вытоптана, везде проклятая серо-бурая жижа и слякоть под ногами. Запах, конечно же. Она уже привыкла к запаху конского навоза и сена, но пахли не только лошади…
Но больше всего ее раздражало то, что всем приходилось заниматься самостоятельно. Например, угли в жаровне, да она любила, когда в помещении было тепло, даже жарко, но если не наложить малый Игнис Перпетуум, то они выгорали за несколько часов и снова становилось холодно. Вода для гигиенических нужд — если она сама не вложит энергию в небольшой круг Подогрева, начерченные опять-таки ею самой прямо на поверхности деревянного постамента для медной ванной, которую она повсюду возила за собой, не желая пользоваться общими, следующими в обозе. Нет, спасибо, она видела кто там моется.
Хельга поморщилась и отдёрнула полог шатра, проходя внутрь. Под ногами глухо простучал деревянный настил шатра. Доски были неровными, плохо подогнанными, с занозами. Дома у неё наборный паркет из трёх сортов дерева, выложенный узором «ёлочка». Здесь — сосновые горбыли, сколоченные армейскими плотниками за полдня.
Но хотя бы не земля. Хотя бы не грязь под ногами. Хельга расстегнула плащ, тяжёлый от влаги — вечерний туман уже поднимался от реки, оседал на ткани мелкими каплями. Дома у неё были слуги, которые принимали плащ у дверей, вешали его сушиться, подавали тёплый халат. Здесь — деревянная рама у входа и надежда, что к утру ткань просохнет сама. Не просохнет. Никогда не просыхает. В поле всегда влажно. Значит придется чертить малый Игнис, но подавать энергию аккуратно, так чтобы жар от магического круга не сжег ни ее одежду, ни сам шатер. Она сама запрещала девчонкам пользоваться Игнис так неосмотрительно, если оставить круг с тлеющим заклинанием без присмотра, то можно не только одежду и палатку пожечь, но и самой с утра не проснуться… но и терпеть непросохшую ткань она не собиралась.
Она повесила плащ, посмотрела на серебряную вышивку — три языка пламени над скрещёнными мечами. Герб де Маркетти, фамильная гордость. Нитки потускнели от походной грязи. Дома вышивку чистили специальным составом, который заказывали у алхимиков. Здесь — некому и некогда.
Усмехнулась про себя, вспомнив как выпучились от удивления глаза у этого Альвизе, когда она сказала ему: «Добро пожаловать кузен» и повернулась спиной. Конечно же бастард узнал герб рода, не мог не узнать. С каким тщеславием паренек сказал «урожденный де Маркетти»… наверное это единственное что держит воедино его на плаву. Слава рода. К которому он фактически не относится.
Она уселась в походное, раскладное кресло, стоящее перед столом, заваленным бумагами и задумалась. По-хорошему ей бы прямо сейчас себе воду нагреть, круги Игнис начертить — один под жаровней с углями, другой — под вешалкой чтобы плащ высушить… остальную одежду снять и просушить… надо бы себе служанку завести вместо неуклюжей Клары, которая опять где-то пропадает вместо того, чтобы на месте быть…
Мысли снова скакнули на бастарда ее рода. Альвизе Конте, урожденный де Маркетти. Не принятый в род. Она усмехнулась. Конечно, не принятый, дядя Ринальдо падок до молоденьких девушек из обедневших семей, но никогда не признает их детей своими. Сколько их таких, «урожденных де Маркетти», — десяток? Может больше?
Про юную де Конте, дочку виконта, она слышала краем уха — кто-то из старших упоминал эту историю на семейном ужине, давно, ещё когда отец был в полной силе и не кашлял кровью через каждые два слова. Род де Конте к тому времени уже угасал — впали в немилость при старом герцоге, земли заложены, долги росли как сорняки. Виконт умер, не оставив сыновей, только дочь. Некому было спросить с Ринальдо за испорченную девицу. Некому было потребовать свадьбы или хотя бы отступных. Удобно.
Хельга поморщилась. Дядя всегда умел выбирать жертв.
И вот теперь этот мальчишка — плод той давней интрижки — торчит в пехоте у Арнульфа и представляется «урождённым де Маркетти» с такой гордостью, словно это что-то значит. Словно фамилия, которую ему не дали, делает его кем-то.
Впрочем, для него, наверное, делает.
Полог шатра колыхнулся, и внутрь скользнула невысокая женщина, ее ровесница — сухая, жилистая, с гладко зачёсанными волосами и лицом, на котором, казалось, никогда не появлялось выражение удивления. Клара. Её служанка, компаньонка и — если честно — единственный человек в этом проклятом походе, который знал, где лежат вещи Хельги.
— Где тебя носило? — Хельга не обернулась, продолжая смотреть на бумаги. — Я вернулась четверть часа назад. Угли прогорели, вода холодная, плащ мокрый…
— Мыло искала. Нормальное мыло. — коротко ответила Клара, закрывая за собой полог.
В руках у неё был небольшой свёрток, перевязанный бечёвкой.
— Мыло?
— Лавандовое. Настоящее, не та дрянь, которой тут интенданты снабжают. — Клара прошла мимо Хельги к сундуку у дальней стены, развернула свёрток, понюхала содержимое и удовлетворённо кивнула. — У маркитантки из обоза. Пришлось поторговаться. И что только эти девки о себе воображают? Два золотых за кусок мыла! Да она вся, вместе со своей телегой и палаткой меньше стоит…
— Поторговаться, — повторила Хельга. — Ты торговалась, пока я сидела здесь в мокрой одежде и мерзла как…
— Вы сидите в мокрой одежде, потому что не сняли её, госпожа Хель. — Клара убрала мыло в сундук и повернулась к вешалке. — смена сухого белья разложена на кровати. И теплый плед там же. Если бы у госпожи Хель были бы руки чтобы сперва снять с себя мокрую одежду, а потом — надеть сухую… но у госпожи нет рук. Придется мне одеть ее самой.
Хельга прищурилась и побарабанила пальцами правой руки по столу.
— Ты хочешь сказать, что у меня, командующей подразделением магической мобильной артиллерии всей армии — нет рук? — спросила она угрожающе: — или ты обвиняешь меня в том, что я тут тебе вру сижу⁈
— Кто я? — Клара бросила на нее быстрый взгляд. — Кто я такая чтобы спорить с самой командующей таким новым видом войск? Маги на тележках, с ума сойти, как умно!
— Мобильная артиллерия!
— Я и говорю — девчонки на тележках. — хмыкнула Клара: — а если командующая девчонками на тележках говорит мне что она сидит в мокрой одежде тут, потому что меня нет, то у этой командующей по всей видимости своих рук-то нету, чтобы переодеться в сухое и не мерзнуть. Госпожа Хельга, вы уж подождите чуток, я сейчас закончу и переодену вас в сухое.
— Сама справлюсь. — ворчит Хельга, развязывая завязки на одежде спереди. Она не увидела разложенную на кровати сухую смену одежды, но признаваться в этом сейчас не хотелось.
Клара тем временем уже снимала плащ с вешалки, осматривала ткань, качала головой.
— Игнис начерчу, — сказала Хельга. — Под вешалкой. Просохнет за ночь.
— Сожжёте шатёр. Опять.
— Не сожгу.
— В прошлый раз чуть не сожгли. Можно же как нормальные люди… — Клара вздыхает.
— В прошлый раз… нашла что вспоминать. — морщится Хельга, продолжая бороться с завязками на груди: — ты прекрасно помнишь, что это ты была виновата!
— Давайте не будем спорить кто был виноват, — Клара повесила плащ обратно, — тем более что это вы сами были виноваты. Но я как послушная служанка своей госпожи не буду об этом спорить. Зачем. Вы и так все знаете, госпожа. Лучше я разложу плащ у жаровни, когда угли разгорятся. Медленнее, но надёжнее. И остальную одежду тоже. Это низины, госпожа, пока лагерь в низине — по вечерам всегда влажно будет.
Хельга хотела возразить — она всё ещё была магом третьего круга, в конце концов, она контролировала боевые заклинания, способные сжечь роту пехоты, неужели она не справится с одним маленьким Игнисом? — но промолчала. Клара была права. Клара всегда была права в том, что касалось бытовых мелочей. В этом и заключалась её невыносимая, раздражающая, совершенно необходимая ценность.
— Ванну? — спросила Клара, уже направляясь к медному чудовищу в углу шатра.
— Да.
— Сейчас нагрею воду, у меня все готово.
— Ты не маг.
— Вскипячу на углях и долью в холодную. Как нормальные люди делают. — Клара бросила на неё короткий взгляд. — Вы пока разденьтесь. И не сидите в мокром.
Хельга вздохнула.
Клара уже гремела вёдрами у входа, выглядывая наружу, подзывая кого-то из лагерной прислуги, требуя горячей воды резким, не терпящим возражений голосом.
— Клара.
— Да, госпожа?
— Ты знала, что в армии есть бастард де Маркетти?
Пауза. Звяканье ведра. Потом:
— Ходили сплетни… Но я не удивлена. Темперамент вашего дяди Ринальдо… он же бастард Ринальдо, да? От этой де Конте?
— Ты знала и не сказала мне. — обвиняет ее Хельга: — поверить не могу.
— Не была уверена. Мало ли кто каким именем назовётся. — Клара вернулась в шатёр, неся ведро с дымящейся водой. — краем уха слышала. Сегодня я так за вас переживала. Эта стерва Изольда бросила вас и ваших девочек на убой, как приманку для тяжелой кавалерии Хоэна.
— Не дури. Это был отвлекающий маневр.
— Конечно. Эта стерва спит и видит, как бы вас рыцари стоптали своими конями. Просто не вышло у нее. Можно подумать нужен кому ее Арнульф, ревнивая стерва…
— Язык твой — враг твой, Клара. Вот возьмут тебя в оборот королевские «молчи-молчи», что делать будешь?
Клара фыркнула, выливая воду в медную ванну. Пар поднялся к потолку шатра, расплылся белёсым облаком.
— Скажу, что служу благородной госпоже де Маркетти, командующей девчонками на тележках и ничего не знаю. — Она выпрямилась, отставила пустое ведро. — А что, разве не так? Я простая женщина, госпожа. Откуда мне знать про всякие там интриги.
— Везде где ты появляешься, Клара — тут же появляются и интриги. Ты их и заводишь.
— Наговариваете на меня. — Клара скрылась за пологом и вернулась с новым ведром. Снова пар, снова плеск воды. — Я только и делаю, что мыло ищу да бельё стираю. Откуда мне что знать.
Хельга наконец справилась с завязками, стянула мокрый камзол и бросила его на спинку кресла. Холодный воздух шатра тут же впился в кожу сквозь влажную рубаху.
— Так что думаешь? — спросила она, растирая плечи руками. — Про бастарда.
Клара помолчала, наполняя ванну третьим ведром.
— Думаю, что благородный дейн Ринальдо будет очень недоволен, если узнает.
— Если узнает что?
— Что его племянница якшается с его же бастардом. — Клара бросила на неё многозначительный взгляд. — Которого он старательно не замечал столько лет.
Хельга усмехнулась. Стянула через голову рубаху, швырнула её в угол — Клара подберёт — и направилась к ванне. Вода была ещё недостаточно горячей, но ждать сил не было.
— Дядя Ринальдо, — она опустилась в воду, зашипела сквозь зубы — холодновато, — сидит в своём замке и отказывается воевать за Арнульфа. Под каким там предлогом? Подагра?
— Лихорадка. — Клара принесла ещё ведро, долила кипятка. Стало лучше. — Застарелая лихорадка, которая обостряется каждый раз, когда королю нужны войска и сам благородный граф Ринальдо де Маркетти во главе их.
— Очень удобная лихорадка.
— Исключительно удобная, госпожа. Ею болеет не только сам граф, но и его войска. Поразительно что эта проклятая болезнь воздействует и на лошадей…
— …
— И даже на телеги с припасами… проклятая лихорадка. Наверное, повышенная влажность и близость к морю а также моравским виноградникам так пагубно влияет на здоровье.
Хельга откинулась на край ванны, закрыла глаза. Горячая вода обнимала тело, вытягивала усталость из мышц. Почти как дома. Почти.
— Отец был бы рад, — сказала она негромко. — Если бы дядя Ринальдо… споткнулся.
Клара не ответила. Только звякнуло ведро, плеснула вода.
— Дед оставил завещание, — продолжала Хельга, не открывая глаз. — Принцип майората в действии, дорогая Клара. Все — старшему сыну, никакого дробления феода.
— Ваш отец не жаловался.
— Отец никогда не жалуется. Он кашляет кровью и говорит, что всё в порядке. — Хельга открыла глаза, посмотрела на Клару. — Но я-то знаю. Он двадцать лет смотрит, как Ринальдо просирает наследство деда. Пьёт, блудит, плодит бастардов. И ни черта не делает для рода.
Клара молча намылила губку, протянула ей.
— А теперь, — Хельга взяла губку, провела по плечу, — теперь один из этих бастардов торчит в армии Арнульфа. Воюет. Рискует жизнью. Пока его папаша лечит застарелую лихорадку.
— Ирония судьбы, моя госпожа.
— Ирония судьбы. — Хельга хмыкнула. — Знаешь, что будет, если я этого мальчишку возвышу? Если дам ему шанс отличиться, заработать имя, может быть даже… признание? Если он вернется с этой кампании… скажем в звании ротного капитана?
Клара подлила ещё горячей воды, промолчала. Но Хельга видела, как дёрнулся уголок её губ.
— Ринальдо взбесится, — ответила она сама себе. — Потому что это будет означать, что его отброс, его ошибка, его грязный маленький секрет — стоит больше, чем он сам. Бастард воюет. Бастард служит королю. А законный наследник де Маркетти сидит дома и болеет исключительно удобной подагрой.
— Лихорадкой, моя госпожа.
— Какая разница.
Хельга погрузилась в воду по подбородок. Тепло окутывало, расслабляло, и мысли текли легко, почти лениво.
— Отец будет доволен, — сказала она. — Если Ринальдо споткнётся, если его позиция ослабнет… Это шанс для нашей ветви. Не сейчас, может быть. Но когда дед… когда патриарх умрёт, и встанет вопрос о наследовании…
— Патриарх крепкий старик.
— Патриарху семьдесят четыре года. Он не вечен. Ринальдо пытается усидеть на двух стульях, но эта позиция хороша только до тех пор, пока один из королей не победит. Как только это произойдет, тот кто подчинит себе остальные земли — немедленно спросит с таких как он перевертышей. Тех, кто сидел вдали от схватки и дрожал за свою шкуру, выгадывая момент…
Клара забрала пустые вёдра, сложила у входа. Потом вернулась, села на низкий табурет рядом с ванной, сложила руки на коленях. Её обычная поза, когда она собиралась сказать что-то, что Хельге не понравится.
— Госпожа.
— М?
— Вы видели этого мальчика. Этого… бастарда?
— Видела.
— И что вы о нём думаете?
Хельга помолчала, вспоминая. Костёр, десяток пехотинцев, усталые лица в отсветах пламени. И он — молодой, настороженный, с глазами, которые смотрели слишком внимательно для простого солдата.
— Он… странный, — сказала она наконец. — Повидал. В глазах — сталь. Из молодых да ранних, такой глотку перережет не задумываясь. Видимо тяжело ему и его матушке пришлось на улицах Тарга. Кстати, он одаренный, обучался в Академии говорит… это он спас рыженькую фон Ризен от топора в голову. Поставил воздушный щит.
— Так быстро? Чтобы поставить щит в бою…
— У него мало запасов энергии, я проверила. — кивнула Хельга: — действительно с таким запасом его бы и к Первому Кругу не подпустили, но скорость плетения заклинания очень высокая. Или он заранее влил энергию в круг… опять-таки значит у него был круг. Нарисованный на подкладке доспеха, например. Ему бы запасов собственной энергии побольше и готовый боевой маг получился бы. В бою бесстрашен, товарищи его уважают… и потом — он мой родственник. Кого еще возвысить как не его? В конце концов могу я позволить себе немного непотизма?
— Его Величество не любит этого слова…
— Был бы это кто-то из трех законнорожденных отпрысков моего дяди, то… — Хельга закрыла глаза: — изнеженных и капризных сыночков Ринальдо, моих кузенов… но этот совсем другой. Знаешь, я иногда задумываюсь о том, что, желая своим детям лучшего, мы на самом деле превращаем их жизнь в ад. А намерено, делая им плохо — воспитываем достойных. Если посадить в одну клетку этого бастарда со всеми тремя сыночками Ринальдо, то он их съест. — она открыла глаза и взглянула на Клару, которая замерла у ванной с ведром горячей воды в руках.
— Пустим лиса в курятник. — сказала она: — я лично признаю его кузеном. Уже признала. Возвышу до ротного — как только он покажет себя достойно в бою. Сделаю героем этой войны. Приведу в высший свет. Похлопочу за новый титул… если он выживет в этой мясорубке. И когда война закончится… то моего дядю и кузенов будет ждать большой сюрприз… — она улыбается своим мыслям: — и что самое главное, я лично на это и гроша не потрачу. Все за счет армии, короля и конечно же энтузиазма самого бастарда. Чего встала как вкопанная? Доливай уже воды…
— Не горячо? — Клара доливает воду, и Хельга издает тихий стон наслаждения, в первый раз за этот день — расслабляясь в горячей воде.
— Все. — говорит она: — теперь в самый раз. Еще два ведра подогрей… потом добавишь.
— Как скажете, моя госпожа. — Клара поворачивается к выходу и останавливается на месте, — Вот только. Вы сказали «если он выживет»…
— Видела бы ты его глаза Клара… такой обязательно выживет. И потом… я приблизила его к себе. Если уж он не выживет…
— Значит всем магам на тележках худо пришлось. — вздыхает Клара, заканчивая ее мысль: — я поняла, моя госпожа. Не жалеете вы себя…
— Мобильная артиллерия, Клара! Мобильная магическая артиллерия! Слышишь⁈
Эпилог
«Медная Кружка» была из тех таверн, куда ходят люди при деньгах, но без претензий. Не для купцов с их бархатными камзолами и не для портовой швали с ножами за голенищем — для тех, кто посередине. Боцманы, шкиперы, приказчики, сержанты городской стражи. И вербовщики, конечно. Вербовщики любили «Кружку».
Ларс откинулся на спинку стула, вытянул ноги под столом. Хорошо наконец отдохнуть и расслабиться после напряженного дня. Печь гудела ровно, распространяя сухое, ленивое тепло. Пахло жареным луком, свежим хлебом и пивом — настоящим, тёмным, не той мочой, которой поили в дешёвых забегаловках у причалов. На стенах — медные сковороды, связки чеснока, пучки сушёных трав. Чисто выскобленные столы, лавки с подушками для задниц, свечи в железных держателях. Хозяйка — дородная вдова лет пятидесяти — следила за порядком строго: пьяных в хлам выставляли на улицу, блевать в углы не дозволялось, девок сюда не водили.
Бертольд рядом рассказывал в десятый раз про свою службу в рядах «Серебряных Копий», конечно же безбожно привирал, с каждым разом — все больше и больше.
— … и я ему, значит, как дам древком по рёбрам — он согнулся, а я ему коленом в морду — хрясь! — поднимаю голову — Святая Триада, а на нас тяжелая конница герцога во весь опор несется, аж земля трясется и…
— Бертольд, — сказал Ларс, не открывая глаз. — Заткнись.
— Да я только начал! Потом…
— Заткнись. Мы эту историю слышали. Все слышали. Даже глухой нищий у причала её уже слышал.
Бертольд обиженно засопел, но замолчал. Потянулся к кружке, отхлебнул. Пиво было хорошее — густое, с горчинкой, холодное. За окном темнело, фонарщик прошёл мимо окон таверны с шестом, зажигая масляные лампы на столбах. Вечер как вечер.
Ганс сидел напротив, ковырял ложкой рагу. Мальчишка совсем — девятнадцать, пушок на щеках, уши торчат. Месяц как взяли его писарем, и он всё ещё вздрагивал, когда кто-то повышал голос. Хороший почерк, считает быстро, но солдата из него не выйдет. Впрочем, солдаты Ларсу не нужны — ему нужен кто-то, кто будет записывать имена в тетрадку и не путать даты.
— Завтра, — сказал Ларс, — последняя партия с утренним приливом. «Святая Агнесса», капитан Дирк. Двадцать три человека, включая того доходягу, которого мы вчера подобрали у рынка.
— Который нам стол заблевал, скотина такая? — уточнил Бертольд.
— Он самый. К утру протрезвеет, а не протрезвеет — его проблемы. Талер он взял.
— Взял, — подтвердил Ганс, не поднимая глаз от рагу. — Я записал. Мартин, сын бочара, улица Трёх Якорей. Взял королевский талер.
— Молодец.
Дверь открылась — Ларс покосился по привычке. Вошла девушка. Молодая, в тёмном плаще с капюшоном. Остановилась у порога, огляделась. Потом направилась к их столу.
Бертольд заметил ее, подобрался, расплылся в улыбке. Рыжая борода топорщилась, шрам на щеке белел в свете свечей.
— О, — сказал он. — Смотри, какая птичка.
Девушка остановилась у их стола. Откинула капюшон.
Ларс моргнул.
Волосы у неё были белые. Не седые — белые, как снег, как молоко, как лунный свет. Лицо молодое, гладкое, красивое — из тех лиц, которые рисуют на иконах. Глаза светлые, почти прозрачные. Смотрит спокойно, без улыбки.
— Добрый вечер, — сказала она. Голос тихий, ровный. — Вы вербовщики короля Арнульфа?
Бертольд расплылся ещё шире.
— Для тебя, красавица — кто угодно. Садись, выпей с нами. Пиво тут хорошее, хозяйка не разбавляет.
— Я не пью.
— Тогда поешь. Рагу свежее, только из печи.
— Благодарю. Я ищу человека.
Ларс выпрямился. Что-то было не так с этой девушкой. Что-то в голосе, в глазах, в том, как она держала руки. Слишком расслаблено. Даже хорошие бойцы немного подбираются, заходя в незнакомое помещение, где много людей, они сперва оценивают окружающих, скользят взглядом, выверяя каждого… а эта — ни секунды не колебалась, такое ощущение как будто она у себя дома.
Он огляделся по сторонам. Увидел, как группка в углу, весь вечер выкрикивающая непристойности и гогочущая в голос — подобралась и старательно не смотрела в их сторону, видимо, чтобы не встретиться взглядом со странной девушкой. Его взгляд зацепился за татуировки змеиной чешуи на предплечьях.
— Какого человека, уважаемая дейна? — спросил он, вставая и наклонив голову. Если даже ублюдки из портовой банды голос понижают и переглядываются, когда эта девица в кабак входит… нужно вести себя уважительно. Он не знает кто она такая, но такое поведение мелкой портовой шпаны обо многом говорит знающему человеку. Нельзя с ней ссориться. Этот Бертольд, идиота кусок, ничего не понимает… нужно ему на ногу наступить, чтобы вел себя приличнее.
— Темноволосый, среднего роста, шрам на губе. Глаза серые. Его зовут Леонард Штилл. — сказала девушка.
— Не знаю такого, — сказал Ларс, пытаясь припомнить.
— Возможно, он назвался другим именем. В тот день рейд Инквизиции в «Королевской Жабе» был. Вы там работали в тот самый день. Там он и взял королевский талер. Тогда же и там же арестовали девушку-ашкенку, которая призналась, что практикует запретное искусство.
— Благородная дейна, — Ларс выпрямился, встретившись с незнакомкой взглядом. — Мы через наши руки пропускаем сотни людей. Имена, лица — всё сливается. Мы уже и не помним. В «Королевской Жабе» мы уже месяца два как не работаем.
Она посмотрела на него. Взгляд ровный, спокойный. Как будто смотрит сквозь него.
— Сколько будет стоить такая информация?
Бертольд хохотнул. Идиот, подумал Ларс, только не…
— О, деловой разговор! Люблю деловых женщин. Значит так, красавица, информация — товар дорогой. За просто так мы тут не…
— Мой коллега хочет сказать, что мы не помним. — прерывает его Ларс: — если вспомним, то обязательно расскажем вам. Это конечно же запрещено законом… раскрывать личные данные рекрутов, но… — он бросает быстрый взгляд в тот угол, где притихла портовая шпана. — Но вам эти сведения не будут стоить ровным счетом ничего….
— Разве что чуточку, — Бертольд подался вперёд, ухмыляясь, — договоримся по-другому? Ты девка симпатичная, мы мужики одинокие…
— Бертольд, — оборвал Ларс. — Заткнись.
Девушка смотрела на Бертольда. Лицо не изменилось, глаза не дрогнули. Просто смотрела — как смотрят на таракана на стене.
— Понятно, — сказала она. — Благодарю за уделённое время.
— Благородная дейна, мы не хотели вас обидеть и… — начал было Ларс, но девушка уже накинула капюшон и вышла вон. Он посмотрел ей вслед, испытывая острое желание дать Бертольду подзатыльник. Но скотина Бертольд такой здоровый, что и ответить может. Ларс вздохнул и уселся на свое место.
— Ты смотри, какая недотрога. — сказал Бертольд и повернулся к нему: — а ты чего с ней развел дипломатию, старый? Видно же, что девочка-конфетка, видал какая задница? Когда она выходила, плащ откинулся и…
— Идиота кусок. — пробормотал Ларс: — ты что, совсем ничего не видишь?
— Я-то как раз вижу… — прищуривается Бертольд: — все вижу. Например, вижу, что сиськи у нее торчком, старый ты пень, не отвисли до пупа как у старой шлюхи, которые себе в корсет вату пихают, а самые настоящие, крепкие и упругие девичьи сиськи. И задница крепкая. Такая и сверху хороша и снизу, да еще и сама пришла! Надо бы вспомнить кто в тот день был у нас… глядишь с ней сладится что… я бы за такую и сам доплатил.
— В «Королевской Жабе» в тот день… — Ганс перелистнул несколько страниц в своей книге: — вот… Некий Альвизе Конте. Еще Вильгельм Аустиц и Джованни Стуборн. Это если с фамилиями. А то еще трое — Лесли с Третьей улицы по прозвищу «Рыбий глаз» и двое которые из тюрьмы магистрата на войну пошли, братья Груберы. Фриц и Ханс.
— Значит кто-то из этих… — кивает Бертольд, — жаль, что красотка адреса не оставила, а то я бы ей визит нанес. Эй! — он повышает голос и стучит кружкой о стол: — кто-нибудь знает эту девку что только что тут была? Кто такая и где живет?
— Ты чего? — удивляются за соседним столиком: — это ж «Ослепительная Беатриче» была! Сестра Лоренцо!
— О! Народ ее знает! — радуется Бертольд и поворачивается к соседнему столику: — угощаю элем, если расскажете кто такая и где найти ее можно…
— Чего? — за соседним столиком переглядываются. Потом один из сидящих там, рыжий портовый грузчик с крепкими мозолями на широких как лопата ладонях — покачал головой.
— Не, — говорит он: — ступай-ка ты в задницу с такими предложениями. Если «Ослепительной Беатриче» ты понадобишься, то она сама тебя найдет. И…
— Эй! — к ним подходят двое, один худощавый и бледный до болезненности и второй — широкий и кряжистый. У обоих на предплечьях вытатуирована змеиная чешуя.
— Слышь, ты, вербовщик. — говорит худощавый: — тебе чего от Гримани надо?
— … — Бертольд оглядывается через плечо. Ларс качает головой. Ганс делает большие и испуганные глаза. За столиком, где сидела портовая шпана — напряженное молчание, они начали вставать, в руках появляются короткие кривые клинки, наверняка смазанные ядом — отвратительная особенность банды «Змеев».
— Да я… так. — говорит Бертольд, поднимая руки: — вы чего⁈ Я… у меня информация для нее есть!
— Если ей нужна твоя информация, то она сама тебя найдет. — говорит худощавый и сплевывает на пол, как раз на его ботинок. Смотрит ему прямо в глаза, улыбаясь самой отвратительной улыбкой: — понял, пряник приезжий? Ты тут никто и звать никак… а с «Ослепительной» будь добр, сука, вежливо разговаривать, тебе ясно? У нас в Тарге таких как ты не очень любят…
— Послушайте! — Ларс встает между ними: — мой друг ничего плохого не имел в виду! Это правда, мы вспомнили кое-что, о чем она нас спрашивала. Если она подойдет к нам снова — мы ей расскажем… а пока позвольте мне угостить ваш столик элем. Вот прямо по кувшину на брата!
— … ладно. — прищуривается худощавый: — старый Чинатра сказал, что у нас с Гримани все ровно теперь, так что, если увидимся с ней — я передам. Эля кувшин на каждого… эль — это хорошо, вербовщик, но вашего брата тут все равно не сильно-то жалуют.
— Да я уже понял…
Трупы в Тарге — дело обычное. Портовый город, война на севере, беженцы, дезертиры, бандиты всех мастей. Каждую неделю кого-то находили — с ножом в спине, с проломленным черепом, без кошелька. Рутина. Герцог де Вальмер, ленный владыка Тарга, Города-Перекрестка, которого все в городе звали Серым Вороном — предпочитал закрывать глаза на разборки между бандами. Признавая их как необходимое зло… уж если, ты завел амбар с зерном, то там обязательно заведутся мыши, а значит нужно терпеть кошек или останешься без зерна.
Де Вальмер терпел кошек в своем городе. А кошки порой лакомились не только мышами… в конце концов кошкам все равно кого убивать.
Капитан Маттео вздохнул, глубже закутался в теплый плащ, защищаясь от утренней прохлады и осмотрелся.
Переулок был узкий, кривой, зажатый между глухой стеной склада и задней стороной конюшни. Пахло мочой, гнилой соломой и чем-то медным — кровью. Много крови. Она натекла лужей у стены, впиталась в утоптанную землю, почернела на утреннем холоде.
Тела лежали в ряд. Аккуратно, почти заботливо — на спине, руки вдоль тела. Как будто кто-то уложил их спать.
Маттео присел на корточки у первого. Вместо глаз — чёрные провалы. Веки открыты, но под ними — ничего. Только запёкшаяся кровь, стёкшая к вискам бурыми дорожками.
— Madonna santa, — прошептал молодой Витторио за его спиной. Он на службе у герцога всего несколько месяцев, еще не успел насмотреться.
Маттео наклонился, изучая тело. Молодой, почти мальчишка. Лет девятнадцать, может, двадцать. Пушок на щеках, уши торчат. На шее — тонкий порез, от уха до уха. Чистый, ровный, без рваных краёв. Одним движением. Профессиональная работа. Но глаза… глаза вырезали до того, как перерезали горло. Он был в сознании, когда это происходило.
— Этого звали Ганс, — сказал Витторио, заглядывая в записную книжку. Голос у него дрожал. — Писарь при вербовщиках. Документы при нём, кошелёк тоже. Ничего не взяли.
Маттео кивнул, перешёл ко второму телу.
Здоровый детина. Рыжая борода, шрам через щёку, плечи как у грузчика. Глазницы — такие же пустые, такие же чёрные. Но этот… Маттео нахмурился, наклонился ближе. Пальцы на обеих руках были сломаны. Все десять. Вывернуты под неестественными углами, торчали в разные стороны, как ветки мёртвого куста. А на лице, помимо пустых глазниц — следы слёз. Засохшие дорожки от глаз к вискам, смешавшиеся с кровью.
Он плакал. Такой здоровенный детина — плакал. Когда ему ломали пальцы. Когда вырезали глаза. Он плакал и, наверное, кричал. Но это Нижний Город, это портовый район. Сколько не кричи тут ночью — никто не придет на помощь.
— Его пытали, — сказал Маттео вслух. Голос прозвучал глухо.
— Да, капитан. Бертольд, старший вербовщик. Служил в «Серебряных Копьях» когда-то, судя по татуировке на плече.
Наконец третье тело. Постарше, лет сорок пять. Седые виски, морщины у глаз. То есть — у того места, где раньше были глаза. Теперь там то же самое, что у остальных. Чёрные дыры. Кровавые потёки. Но лицо спокойное. Почти умиротворённое. Как будто он принял то, что с ним происходит. На горле — синяк, багровый, расплывшийся. Маттео осторожно повернул голову, прощупал шею. Хрящ гортани смят внутрь.
— Удар в горло, — сказал он. — Не ножом. Чем-то твердым… дубинкой так не попасть. Он не мог кричать. Лежал и смотрел, как… работают с остальными.
Витторио отвернулся. Молодой еще… скоро насмотрится.
Маттео выпрямился, огляделся. Следы. На земле — отпечатки сапог. Три пары, тяжёлые, армейские. И ещё одна — маленькая, узкая. Женская. Она появлялась из темноты переулка, подходила к телам, потом уходила обратно. Шаг ровный, без суеты.
Он восстановил картину в голове.
Они шли домой. Трое. Наверное, выпили в «Кружке», решили срезать через переулок. Она ждала. Здесь, в темноте, где фонари не достают.
Первым упал старший — Ларс. Удар в горло. Он не успел крикнуть, только захрипел и осел у стены. Двое других развернулись, но она уже была рядом. Два быстрых удара ножом под колено — порезы на ногах, глубокие, до кости — и они никуда не денутся. Лежат, истекают кровью, смотрят на неё.
Потом — допрос. Она спрашивала. Они отвечали. Или не отвечали — тогда она ломала пальцы. Один за другим. Мальчишку убила первым — наверное, чтобы показать, что не шутит. Или потому, что он не знал того, что ей нужно. Но сначала — глаза. Чтобы остальные видели. Чтобы понимали, что их ждёт.
Бертольд сломался. Рассказал всё. Но глаза ему всё равно вырезали. А он знает только одну сумасшедшую стерву, которая так делает… это почерк Гримани.
— Капитан, — Витторио вытер рот. — Свидетелей нет совсем. Никто ничего не видел, говорят сидели вербовщики весь вечер одни и ушли одни.
— Конечно. — саркастически отвечает ему Маттео, вставая с корточек и глядя на тела сверху: — а ты чего ожидал? Что у нас тут будет тьма свидетелей? Все знают кто это сделал, даже я знаю. На этот раз она перешла границу… на этот раз я ее в розыск объявлю. Ладно банды, но вербовщики Арнульфа — это люди на королевской службе! С нас Серый Ворон спросит потом… какого черта ты творишь, Гримани⁈
— Гримани? Кто это? — моргает Витторио.
— Беатриче Гримани. «Ослепительная Беатриче». Могла бы по крайней мере глаза не вырезать, идиотка… было бы три трупа в переулке. А сейчас… — он качает головой: — распорядись арестовать семейку Гримани… Лоренцо и Беатриче.
— Вы раскрыли дело⁈ — глаза Витторио распахнулись: — капитан! Вы гений! Как это у вас получилось⁈
— Святая Триада, да эта Беатриче совсем не скрывается. Она почитай, как расписалась на трупах! «Здесь была я и мне насрать на соглашение Серого Ворона с королями!» — не выдерживает капитан стражи: — чертова сумасшедшая стерва… теперь ей в городе не жить. И да, придется наведаться к старому Чинатре… терпеть не могу туда ходить.
— Чинатре?
— Вот, что Витторио, ты если хочешь в страже остаться — запоминай кто в Тарге и почем. А то словишь нож под ребра и грустно тебе станет. Ладно… — капитан кутается в свой теплый плащ и смотрит на тела: — пусть убирают тела в подвал. Наверняка от Арнульфа потом кто-то за ними приедет… будет орать на нас… как будто это я за всех психов этого города отвечаю. А мы с тобой сейчас пойдем в эту таверну.
— Опрашивать свидетелей? Действительно по протоколу расследования…
— Уже почти десять утра. Я жрать хочу. И выпить. — капитан Маттео в последний раз взглянул на изуродованные тела в переулке. Выпить и правда не помешает, подумал он.