На сцену истории Париж вывел Гай Юлий Цезарь. В «Записках о Галльской войне», хронике завоевания Галлии, он произнес главные слова о ранней истории города: Секвана (Сена), паризии (парижане), Лютеция (будущий Париж). История всякого города начинается задолго до его основания, до появления письменных свидетельств о нем, поскольку в момент вступления того или иного города в историю человечества, он уже должен представлять собой некое значимое поселение людей. Воссоздать эту раннюю, дописьменную историю непросто, но на помощь историку приходят палеонтологи, геологи, археологи.

О двух веках существования независимой галльской Лютеции до прихода римлян сохранилось совсем мало сведений, даже археологических. Историки едины во мнении о притягательности острова на Сене, где около III века до н. э. поселилось галльское (кельтское) племя паризиев, но честно признают, что почти ничего не знают о его истории до прихода сюда войск Цезаря. Поэтому особую ценность приобретают сведения, донесенные до нас античными авторами. На основании их свидетельств мы можем заключить, что некий предшественник города существовал задолго до прихода римлян. Парижский регион пережил несколько последовательных волн поселений. Но историческая память парижан начинает отсчет истории города только с обоснования в Парижском регионе кельтских племен. Таким образом, даже условной даты рождения у Парижа нет, и пышных торжеств в честь «столько-то-летия Парижа» здесь не было и не будет.

Основание города Парижа окутано легендами. Все они, существовавшие на протяжении веков, имели целью максимально удревнить и облагородить истоки города. Легендарное основание Парижа, ставшего столицей Франции, оказалось неразрывно связанным с троянским мифом. Ведь многие будущие государства Запада возводили свои истоки к покинувшим горящую Трою грекам. Так Эней «основал» Италию, Франсион — Францию, Брут — Британию.

О троянском происхождении Франции писал еще в IV веке Аммиан Марцеллин в «Римской истории»: «Некоторые говорят, что после разрушения Трои рассеявшиеся повсюду греки в небольшом числе заняли эти местности, бывшие тогда незаселенными». В Средние века миф о троянском происхождении сначала франков, а затем и галлов был самым распространенным и авторитетным. Он строился по античной модели об основании Рима Энеем. В VII веке (около 660 года) в «Хронике Фредегара» этот миф был закреплен и просуществовал почти до второй половины XVI века. Согласно хронике, Франсион, сын Фрига, брата Энея, и его соратники покинули горящую Трою и основали город Сикамбрию (между Рейном и Дунаем, в районе современной Венгрии). По просьбе императора Валентиниана I они должны были изгнать аланов, за что получили освобождение от уплаты налога на 10 лет. Отказавшись спустя 10 лет платить дань, они ушли в Германию, обосновавшись на Рейне, а затем вступили в Галлию во главе с вождем Маркомиром и смешались с местным населением.

Однако возникала сложность: в античных текстах нет персонажей с такими именами. Тогда у Вергилия нашли Антенора, который покинул Трою с 12 тысячами соратников. В сочинении, датируемом примерно 727 годом, «Деяния королей франков» (Gesta regum Francorum) главой переселенцев становится Антенор и юный Приам: теперь они основа ли Сикамбрию на Дунае, победили а ланов и 10 лет пользовались освобождением от налогов. С появлением в XII–XIII веках произведений, написанных в жанре зерцал, «всемирных хроник» и энциклопедий, обе версии причудливо соединяются в некую «среднюю», и она получает распространение. В «Больших Французских хрониках», ставших официальной национальной летописью Французского королевства, закрепили версию Фредегара, где Франсион возглавлял переселенцев. Но теперь он превращается в сына Гектора и внука Приама, мифического царя Трои. Такова была версия о троянском происхождении франков. В согласии с этими мифами само слово «франк» (franc) обозначало «смелый» и даже «свирепый» (раз франки победили аланов), либо же «свободный» (раз не платили дани). Спустя века эта легенда о франке как свободном человеке всплывет в важнейшем трактате выдающегося теолога и философа XIV века Никола Орема «О монете». Осуждая непомерные налоги и постоянную смену курса монеты, Орем напоминал государю, что франки — свободные люди и не должны превращаться в рабов.

Париж как особый, «королевский» город тоже вписал в свое происхождение троянский миф. Причем на подобные древние и благородные корни претендовали всего несколько, тоже весьма значимых для короны, городов во Франции, среди них Реймс и Тур. В отличие от остальных городов Франции, Париж обзаводился и персональным предком. Вначале им был Франсион. Согласно этой версии, внук Приама, царя Трои, сын Гектора по имени Франсион нагрузил на прекрасный корабль богатства, уцелевшие после пожара, и обосновался сначала в Сикамбрии, а спустя два века 20 тысяч его потомков, обогнув с юга всю Европу, поднялись по течению Сены. Они выбрали для своего лагеря остров, очарование которого пленяет нас до сих пор; именно здесь, на острове Сите, паризии, по легенде — потомки Франсиона, и осели навсегда. А еще через несколько веков к ним прибыл их далекий потомок Меровей, предводитель воинственных германских племен франков; он был встречен ликованием, как долгожданный соплеменник и священный царь.

Однако в труде Ригора «Деяния Филиппа Августа» (около 1206 года) в эту легенду вносится важное новшество: из Сикамбрии прибыл во главе троянцев князь Ибор и осел в Галлии, основав Лютецию в IX веке до Рождества Христова (около 895 года до н. э.). Хотя позднее римляне завоевали Лютецию, но к ним позднее прибыл Маркомир и был принят с почестями. Он признал в парижанах братьев по крови, а его сын Фарамонд стал королем франков. Согласно Ригору, именно Фарамонд дал городу наименование Парижа в честь Париса, сына Приама. Этой версии помогало созвучие слов: по-французски Парис пишется так же, как и Париж (Paris). Такой легендарный предок в какой-то степени определил особый, «парижский стиль» жизни великого города. Ведь, как известно, в споре трех богинь Парис отдал «яблоко раздора» Венере, а не Юноне или Минерве; значит, он предпочел красоту могуществу и учености. Отголоски этой легенды неожиданно зазвучали спустя века в событиях Французской революции: рассказывают, что в знаменитом кафе «Прокоп» некий гражданин Жюльен в революционном порыве надел на голову фригийский колпак, заявив, что таков был головной убор «пастуха Париса». Еще одна версия названия города возводила его к греческому слову parisia, означающему «смелость», что соединяло ее с каноническим мифом о франках-смельчаках.

В XIII веке версия о кровном родстве паризиев с троянцами придавало Парижу престиж древности, благородство происхождения и затушевывало момент завоевания германцами. В XV веке уже утверждалось, что галлы и есть троянцы, а приход Франсиона и Маркомира отодвигали вглубь веков. В это время основание Парижа датируется IX веком до Рождества Христова, иногда без упоминания имен, а иногда приписывается Франсиону. Подчас основание Парижа строят на трех волнах переселений — во главе с Франсионом, во главе с Ибором и во главе с Маркомиром. В этих версиях важно было подчеркнуть, что здесь жил один и тот же народ, в мире и согласии.

Но к концу XV века троянский миф стал разрушаться повсюду в Европе; эпоха Возрождения с ее открытием античной культуры и текстов уже не допускала такого рода мифологию. Во Франции Жан Лемер де Бельж около 1500 года кардинально пересмотрел каноническую версию Ригора. Он трансформировал миф о троянском происхождении франков в миф о троянском происхождении галлов. Согласно ему, галлы обосновались здесь с незапамятных времен; часть из них затем основала Трою, а Франсион после ее сожжения вернулся в землю предков.

Однако идеологов «христианнейшего королевства», каковым слыла Франция в это время, языческие предки смущали, особенно к XV веку, когда троянскому мифу к тому же был нанесен историками непоправимый ущерб. В середине XV века появляется библейская легенда о происхождении Франции и Парижа. Она строилась на филиации от Адама к Иисусу. Согласно ей, евреи поселились в Галлии, будучи потомками Иафета, третьего сына Ноя. Праотцом паризиев (парижан) становится Дис, сын Иафета, который первым заселил Галлию, а его потомок в 17-м колене, Лукус основал Лютецию якобы через девять веков после Потопа, за 498 лет до основания Рима и за 1417 лет до Рождества Христова.

Наряду с этими легендами, бытовала и еще одна, основанная на античной мифологии. Согласно ей, когда герой античных мифов Геракл вычистил Авгиевы конюшни, он получил новое задание: достать золотое яблоко из сада Гесперид (вблизи Гибралтара). Взяв свою дубину, Геракл отправился в поход вместе с неким народом — «паразианами», жившими в «стране Парразии» (ориентировочно в Малой Азии). Их отряд двигался вдоль Дуная, пересек Рейн, а посреди реки Сены обнаружил маленький цветущий остров, освещенный солнцем и столь привлекательный, что большинство спутников героя решили остаться здесь навсегда. Без особых лингвистических усилий эти «паразиане» превратились позднее в «паризиев» — парижан. Еще Аммиан Марцеллин в «Римской истории» IV века писал о Геракле (Геркулесе) как о первопредке галлов: «Местные жители более всего склоняются к другому преданию, и я сам читал его на надписях, высеченных на памятниках в Галлии. Сын Амфитриона Геркулес спешил на гибель свирепых титанов Гериона и Тавриска, из которых первый терзал Испанию, второй Галлию. Победив обоих, он вступил в сожитие с благородными женщинами и имел много детей, которые и прозвали страны, где они повелевали, своими именами». Эта легенда пережила века: когда король Франции Генрих II в 1549 году торжественно въезжал в Париж, в парадной процессии встречавших его горожан красовался и «Галльский Геракл», или «Французский Геркулес». Позднее король Людовик XIV в память о легендарном «основателе Парижа» пожелал быть изображенным в виде Геракла с дубиной в руке; такая скульптура и сейчас красуется на воротах Сен-Мартен.

Как можно заметить, помимо естественного желания удревнить и возвеличить свою генеалогию, все легенды объединяет еще одно: память о том, что паризии откуда-то вышли, пришли сюда и решили поселиться на острове посреди Сены, привлеченные его преимуществами. Похоже, что эти легенды содержат в себе ядро исторической истины: действительно, племя паризиев было частью индоевропейского народа кельтов, которые поселились на острове посреди Сены около III века до н. э. Римляне, пришедшие завоевывать их территорию, называли здешних кельтов галлами, а всю завоеванную ими провинцию они назовут по имени народа Галлией[4].

Древнее название Парижа — Лютеция (Lutetia). Гай Юлий Цезарь в своих «Записках о Галльской войне» употребляет это слово пять раз в разных формах написания (Лутеция, Лутетия, Лутоция, Лутекия). Страбон в конце I века до н. э. и Птолемей во II веке дают городу паризиев такие названия: Люкотокия, Люкотоция, Лейкотеция. В эпоху раннего Средневековья латинские тексты называли «Люкотоцией» только гору святой Женевьевы (mons Lucotocius) на Левом берегу. Здесь, по мнению некоторых историков, когда-то помещался храм богини Левкотеи (Левкеции), которая была почитаема у древних греков как повелительница вод и покровительница всех путешествующих по водам (навигаторов). Возможно, греки из Массалии (Марселя), ведущие торговлю по всей Галлии, дали имя своей богини какому-то местному святилищу. Позднее римляне могли идентифицировать Левкотею (Левкецию) со своей богиней Авророй.

До сих пор точной этимологии имени Лютеция (и его вариаций) не найдено, и в этом Париж схож с другими древнейшими городами на земле. Одни ученые соотносили его с латинским прилагательным «лютеус» (luteus — илистый, глинистый), другие — с греческим словом «лугейон» (lougeion — болото). Однако, при всей соблазнительности этих версий (отражающих особенности местных ландшафтов), они не опираются на веские лингвистические основания. Название «Лютеция» переводили и как «остров воронов», и как «остров крыс». Греческое «лейкос» («белый») склоняло некоторых историков к другому толкованию этого имени — «остров белянок» или «белый остров» — возможно, по цвету здешнего гипса. Великий Франсуа Рабле в XVI веке предложил уморительно-смешную, но изысканно-ученую версию: Париж — это город, который «прежде, как утверждает в книге IV Страбон, назывался Левкецией, что по-гречески означает «Белянка», по причине особой белизны бедер у местных дам».

Во времена поздней Римской Империи древнее название кельтского поселения полностью вышло из употребления, вытесненное другими именами — «город паризиев» (civitas Parisiorum), затем просто Паризии/Паризий и, наконец, Париж.

Цезарь называл Лютецию то «городом» (urbs), то «укрепленным поселением» (oppidum). По сути, такой тип поселения был предназначен для защиты людей от регулярных набегов, и потому он возникал только в местах, изначально наделенных природной защитой. Случай Парижа — из числа редких в этом ряду. Природная защита в виде острова посреди реки, которая была вдвое шире, чем сегодня! Благодаря этому остров мог обойтись даже без укреплений. Такое местоположение выгодно только потому, что река глубокая, но спокойная и легко преодолеваемая. Стратегическое преимущество острова подкреплялось и возможностью прокормить его жителей: вокруг него располагалась населенная людьми плодородная земля, и с ней легко было сообщаться. Внутри поселения должна была оставаться широкая незастроенная часть, чтобы дать приют жителям соседней округи и место для размещения воинов-защитников при возможной осаде. Поэтому город играл двойную роль: убежища при угрозе с севера, от воинственных белгов, а в мирное время Лютеция была местом встреч родственных племен по торговым, политическим и религиозным делам. Во всей Галлии был только еще один островной город, подобный Лютеции, — Мелён, но по своим стратегическим преимуществам Лютеция не имела равных, и это делало ее уникальной.

Это был главный город немногочисленного, но энергичного кельтского племени паризиев, части которого двинулись дальше на запад к океану и добрались до Британских островов, основав там город Петуария (ныне Броу). Происхождение наименования племени — Parisii — до сих пор не разгадано. Есть версия, что оно образовано от кельтского слова Quarisii, что обозначает кельтов, ставших оседлыми. Ту часть племени, что двинулась в Британию и основала город Петуарию, Птолемей называет Parisoi, а этот город в источниках именуется иногда Кетуария (Quetuaria). По другой версии, наименование паризии образовано от Par-Isis / Quar-Isis (при Исиде, рядом с Исидой), что подразумевало наличие у них культа богини Исиды. Так что перешедшее позднее от племени к самому городу наименование Паризии/Париж тоже может быть связано с культом этой богини.

Река, омывающая остров паризиев, называлась, согласно античным авторам, Секваной (Sequana, позднее — Сена), причем это название сохранялось на всем протяжении ее русла, от истока до устья, что бывает не часто. Этимологию слова «секвана» установить не удается, ввиду отсутствия аналогов в других языках того времени; вероятнее всего, оно кельтского происхождения. Знаменитый античный географ Страбон считал, что имя реки восходит к наименованию крупного галльского племени секванов, которые когда-то жили в верховьях Сены. Потом название «спустилось» по течению реки и было принято паризиями, пришедшими в ее долину. Они обожествляли истоки реки, а с приходом римлян даже возник культ воинственной галло-римской богини — Секваны.

Париж — дитя Сены, ее подарок. Великая река обеспечила поселившихся здесь всеми мыслимыми преимуществами, каких не давала в таком сочетании ни одна из рек Галлии. Полноводная и изобильная Сена именно в районе острова Сите предоставляла исключительно удобную переправу, поскольку здесь река менее извилиста и не столь быстротечна, как в других местах русла. Благодаря этой переправе соединялись две части Галлии, северная (Белгика) и южная (Кельтика), причем она была единственная такого рода от Монтеро до Ла-Манша. В случае опасности парижане могли, заблокировав переправу, перерезать эту связь. Вдобавок к этому, Париж — это еще и перекресток, скрещение большой реки (с юго-востока на северо-запад) и наземной дороги (с юго-запада на северо-восток), что давало возможность обмена товарами по всем четырем направлениям. Очевидно одной из причин, привлекших некогда паризиев к острову на Сене, мог быть путь олова, который целиком пролегал по этой реке, доставляя олово из Корнуолла в Марсель и Нарбонн за тридцать дней пути.

Удобно расположившись на большом острове на пересечении дорог и торговых путей, паризии извлекали большую выгоду от этого транзита, собирая пошлины с купцов. Судя по описанию Цезаря, лодки и челны беспрестанно сновали по реке, а деревянные мосты связывали остров с обоими берегами. Исключительная торговая значимость Сены стала первой опорой будущего расцвета Парижа.

Согласно Фернану Броделю, «римляне обнаружили в Галлии необычайно искусных ремесленников. Их мастерство в обработке железа, которое они умеют ковать и лудить, неоспоримо; они также работают по свинцу, серебру, золоту. Дабы удовлетворить страстную любовь галлов к украшениям, они изготавливают красивые драгоценности, замечательные эмали (это одна из их специальностей), великолепное оружие, дорогие конские удила с отделкой. О все возрастающем мастерстве ковки железа и его обогащении углеродом свидетельствуют также кельтские мечи. Галльские ремесленники ткали лен и шерсть, окрашивали ткани в яркие цвета, к которым не были равнодушны. Они умели отлично выделывать кожу и дерево с помощью неизвестных римлянам технических приемов (бочка, весьма удачно заменившая амфору, — это кельтские изобретение). Первыми в Европе они стали изготовлять мыло. Они были также хорошими сапожниками, искусными гончарами и горшечниками. Наконец, именно в эпоху независимости в Галлии возникают города».

^{Карта Галлии при Юлии Цезаре}

О процветании Парижа до прихода сюда римлян красноречивее всего говорит тот факт, что паризии чеканили собственную монету, отличающуюся неповторимым художественным стилем и редкой красотой. Парижские монеты ценились на порядок выше денежных знаков в остальной Галлии, так как они единственные чеканились из хорошего металла с примесью золота и отличались добротной фактурой. Их производство началось после победы паризиев над кимврами, вторгшимися в Галлию в 102 году до н. э., и закончилось через полвека, с приходом римских войск около 52 года до н. э. Таким образом, монета была знаком не только экономической активности, но и независимости паризиев.

Римляне не любили и даже боялись воинственных галлов, помня о том, как в 390 г. до н. э. они вторглись в Италию, захватили и сожгли большую часть Рима. Защитникам этого «города на семи холмах» удалось отстоять лишь один, Капитолийский холм: по легенде его спасли священные гуси храма богини Юноны (отсюда поговорка «гуси спасли Рим»). С тех пор укрощение галлов стало одной из постоянных задач Рима, хотя шло оно долго и трудно. А когда в 58 г. до н. э. наместником завоеванной южной части Галлии стал Гай Юлий Цезарь, он решил подчинить всю остальную часть страны. Даже после завоевания Галлии римский историк Аммиан Марцеллин писал: «Почти все галлы высоки ростом, белы телом, русоволосы; взор у них живой и угрожающий; они страшно сварливы и чрезвычайно заносчивы».

Цезарь не был бы великим полководцем, если бы полагался только на силу оружия и не удостаивал своим пристальным вниманием народы, с которыми ему предстояло воевать. Без точного и глубокого знания о том, чем живут эти люди, как устроены их отношения друг с другом, в обществе и в семье, каким богам они молятся, Цезарь не одержал бы стольких побед и, в частности, не присоединил бы к Риму самую большую провинцию — Галлию. Особая ценность «Записок о Галльской войне» состоит в том, что Цезарь нарисовал достаточно объемную и яркую картину жизни галлов. Хотя с приходом римлян этот патриархальный мир паризиев закончится.

По свидетельству Цезаря в Галлии было только две группы людей, обладавших властью и уважением: друиды и всадники. Простые люди там находились на положении рабов, поскольку ничего не решали и не допускались ни на какое собрание.

Друиды не участвовали в войнах и не платили налогов, зато играли главную роль в почитании богов, следили за правильностью жертвоприношений, толковали вопросы религии, обучали молодежь и были судьями. Согласно учению друидов, душа после смерти из одного тела переходит к другому, что должно было устранить страх смерти и возбуждать храбрость. Кроме того, друиды многое знали о небесных светилах и их движении, толковали о величии мира и земли, о могуществе и власти бессмертных богов. Друиды раздавали награды и назначали наказания, причем самым тяжелым у галлов считалось отлучение виновного от жертвоприношений. По словам Цезаря, такого человека «все сторонились точно заразного, избегали встреч и разговоров с ним, чтобы не нажить беды». Власть главного друида была пожизненной, ее наследовал самый достойный, что обычно определялось голосованием, а иногда спор о первенстве решался даже оружием.

Друиды, так досконально описанные Юлием Цезарем, вновь появятся в политическом пространстве Франции спустя четырнадцать веков! И очень пригодятся в спорах теологов и юристов за первое место у трона короля и стародавность получаемых привилегий (главным образом, освобождения от налогов). Ведь друиды, по Цезарю, были одновременно служителями культа и главными судьями. В политической полемике эпохи Средневековья обе социальные группы — священники и судейские — станут возводить свой статус к древним друидам.

Обязанность другой привилегированный группы — всадников — выступать в поход, когда в этом была нужда и когда наступала война. Чем знатнее и богаче был всадник, тем больше слуг и свиты должно было сопровождать его в походе.

По свидетельству Цезаря, галлы были набожны, а их вера весьма сурова и требовала жертвоприношений, даже человеческих. Люди, пораженные болезнями или пребывающие в опасности, например воины, приносили человеческие жертвы под надзором друидов, желая умилостивить богов. Такие жертвоприношения могли быть и массовыми: некоторые племена сплетали из прутьев огромные чучела и наполняли их живыми людьми; прутья поджигали снизу, и люди медленно сгорали в пламени. Правда, этот обычай смягчался тем, что галлы считали более угодным богам приносить в жертву воров, грабителей и других преступников.

В отличие от римлян, имевших солнечный календарь, галлы исчисляли дни (вернее, ночи), длину месяца и года по луне.

Согласно Страбону, галлы строили свои дома из дерева, из плетеного тростника или соломы, а пол в них был земляным; дом состоял из одной большой комнаты, чаще всего квадратной.

При заключении брака у галлов муж обязан был выделить из своего имущества ровно столько, сколько жена принесла в дом как приданое. Это соединенное из двух частей общее семейное имущество и доходы от него в момент смерти одного из супругов переходили во владение другого. Однако в быту мужья имели над женами и детьми полную власть, вплоть до права жизни и смерти. Галлы считали неприличным, чтобы сын, не достигнув возраста воина, появлялся в общественных местах рядом с отцом; они даже не разрешали своим детям подходить ко взрослым на людях.

Похороны у галлов отличались пышностью и великолепием, требуя больших расходов; все, чем дорожил покойник при жизни (вещи, животные), было принято бросать в огонь его погребального костра. Значит, галлы использовали кремацию как основной обряд, причем зоны захоронений погребальных урн располагались за границей поселений, чтобы между миром живых и мертвых не было никакого контакта.

Описание верований галлов сохранилось только в изложении римлян, которые отождествляли галльских богов со своими, вероятно, по принципу аналогии. Согласно их свидетельствам, галлы больше всего почитали бога, отождествляемого с римским Меркурием, его изображений сохранилось больше, чем всех прочих богов. Галлы считали его изобретателем всех искусств, а кроме того покровителем путешествующих и странников, помощником в наживе денег и в торговых делах. Святилище этого главного бога галлов располагалось, видимо, на самой высокой горе Правого берега, которая спустя века получит название Горы мучеников (Монмартр). После Меркурия галлы, по свидетельствам римлян, почитали Аполлона, Марса, Юпитера и Минерву, имея о них те же представления, что и другие народы того времени: Аполлон прогоняет болезни, Минерва учит начаткам ремесел и искусств, Юпитер имеет верховную власть над всеми богами, а Марс руководит войной. Перед решительным сражением они посвящали Марсу будущую военную добычу, а после победы приносили ему в жертву захваченных пленных, остальные же трофеи собирали в освященное место, складывая из них целые кучи, причем никто не пытался что-то скрыть или унести, ибо за это полагалась мучительная казнь.

Надо признать: до прихода римлян у паризиев, как и у галлов в целом, была своя культура и история. Но, как справедливо писал Ш. Сеньобос, «у нас нет ни одного письменного свидетельства, созданного ими самими. Все, что мы знаем о них, написано чужаками и относится к последней поре их жизни как независимого народа. По сути, мы знаем о галлах от генерала, который их разбил и завоевал».

По свидетельству Цезаря, паризии «еще на памяти наших отцов» (т. е. в начале I века до н. э.) объединились со своими соседями — сенонами, но не приняли участия в их заговоре против римлян. Цезарь сразу же оценил стратегические преимущества острова на Сене. Когда на очередное общегалльское собрание не явились сеноны, в 53 году до н. э., «он усмотрел в этом сигнал к войне и отпадению и, чтобы показать, что это для него самое неотложное дело, перенес собрание в город паризиев — Лютецию». Однако, когда в 52 году до н. э. вспыхнуло восстание союза племен галлов против власти Рима, жители Лютеции впервые сыграли решающую роль в защите независимости Галлии, и сыграли ее талантливо.

Вначале независимые галлы сражались отчаянно, но действовали разрозненно, каждый в отдельности и только за себя. Их планомерно и также по отдельности завоевывала армия, подчиненная единому плану, строгой дисциплине и располагающая всем арсеналом оружия и технических средств ведения войны. Завоевание казалось практически законченным, когда римская армия, находящаяся в Галлии, натолкнулась неожиданно на всеобщее восстание галльских племен. Во главе объединившихся и восставших галлов встал юный Верцингеториг[5], выходец из царской семьи «друзей Цезаря». Оборону своей столицы паризии поручили многоопытному, уже немолодому воину Камулогену. К тому времени война с римлянами длилась уже пять лет, и оборонявшиеся многому у них научились — использованию новых технических и транспортных средств, тактике боя.

Это был последний трагический этап покорения Галлии, и он высветил стратегическую ценность острова посреди Сены. Без овладения Лютецией невозможно было соединить две части Галлии. Зато тот, кто владел городом и переправой, мог контролировать территорию до моря и разрушить любой союз городов белгов с городами по течению Луары. Именно поэтому Цезарь, направляясь в Герговию на разгром основных сил восставших, отправил на завоевание Лютеции самого опытного и самого талантливого из своих помощников — Лабиена. Выбор Цезарем Лютеции в качестве центра операции предрешило потерю независимости всей Галлии.

Цезарь дал подробное описание всех последующих событий в своих «Записках о Галльской войне». Однако надо помнить: он не был участником и очевидцем событий, а опирался на доклад Лабиена. Предоставим ему слово.

«Лабиен двинулся с четырьмя легионами против Лутетии. Это город парисиев, лежащий на острове Секваны. При известии о его приближении здесь собрались большие неприятельские силы из соседних общин. Верховное командование было поручено аулерку Камулогену: хотя он и был уже дряхлым стариком, но был призван на эту должность за отличное знание военного дела. Последний, обратив внимание на сплошное болото, которое имело спуск в реку Секвану и делало всю местность почти недоступной, расположился здесь и стал мешать нашей переправе.

Лабиен сначала пытался подводить крытые подвижные галереи, заваливать болото фашинником и насыпью и таким образом прокладывать себе надежную дорогу. Но потом, когда он нашел эту работу слишком трудной, он без шума выступил из лагеря в третью стражу и тем же путем, каким пришел сюда, достиг Метиоседа [современный Мелён. — С. Ц.]. Это город сенонов, лежащий, подобно только что упомянутой Лутетии, так же на острове Секваны. Захватив здесь около пятидесяти лодок, он быстро их связал, посадил на них солдат и без сопротивления овладел городом, так как горожане, значительная часть которых была призвана на войну, были устрашены этой неожиданностью. Восстановив мост, который в предыдущие дни был сломан неприятелями, он перевел войско и пошел на Лутетию по течению реки. Узнав об этом от бежавших из Метиоседа, неприятели приказали сжечь Лутетию и сломать городские мосты, а сами покинули болото у берегов Секваны и расположились против Лутетии и лагеря Лабиена. <...>

Под вечер он [Лабиен. — С. Ц.] созвал военный совет, на котором потребовал от присутствующих точного и энергичного исполнения своих приказаний; затем распределил между римскими всадниками команду над судами, выведенными из Метиоседа, с приказом пройти без шума по окончании первой стражи четыре мили вниз по течению реки и там поджидать его. Пять когорт, которые он считал наименее боеспособными, он оставил для прикрытия лагеря; а пять остальных из того же легиона должны были выступить в полночь вверх по реке со всем багажом и с большим шумом. Он разыскал и лодки и направил их туда же с приказом как можно сильнее бить веслами. А сам немного спустя в полной тишине выступил с тремя легионами по направлению к тому пункту, где должны были причалить суда.

Когда он прибыл сюда, то при поддержке внезапно поднявшейся бури застиг врасплох неприятельских разведчиков, расставленных вдоль по всей реке. Под надзором римских всадников, на которых была возложена эта задача, римская пехота и конница были быстро переправлены на другой берег. Почти в то же самое время на рассвете враги получили известие, что в римском лагере происходит необычный шум, что вверх по реке движется большой отряд и в том же направлении слышны удары весел, а несколько ниже переправляют солдат на судах. При этом известии враги решили, что легионы переправляются в трех местах и что римское войско в полной панике от измены эдуев собирается бежать. Тогда они также разделили свои силы на три отряда. Против римского лагеря они оставили один отряд, другой, небольшой, отправили в направлении Метиоседа с приказом двигаться вперед по мере движения судов, а остальные силы повели против Лабиена.

На рассвете наши [римляне. — С. Ц.] были все переправлены, и в то же самое время были видны враги, стоявшие в боевом строю. Лабиен, ободряя солдат, просил их не забывать о своей прежней храбрости и счастливых сражениях и представлять себе, что перед ними сам Цезарь, под предводительством которого они часто побеждали врагов. Затем он дает сигнал к бою. При первой схватке на правом фланге, где стоял 7-й легион, враги были опрокинуты и обращены в бегство; на левом, который был занят 12-м легионом, первые ряды неприятелей пали под ударами копий, но остальные оказывали очень упорное сопротивление, и никто не давал повода заподозрить себя в желании бежать. Сам неприятельский предводитель Камулоген находился при своих бойцах и ободрял их. Победа все еще оставалась неопределенной; но, когда трибунам 7-го легиона дали знать о том, что делается на левом фланге, они со своим легионом появились в тылу неприятеля и ударили на него. Однако и теперь никто не подался, но все были обойдены и перебиты. Ту же участь разделил и Камулоген. Что же касается тех, которые были оставлены для наблюдения за находившимся против них лагерем Лабиена, то, когда они услыхали о начале сражения, они пошли на помощь своим и заняли холм. Однако они не могли выдержать натиска наших победоносных солдат и смешались с бегущими, причем все, кто не нашел убежища в лесах и городах, были перебиты конницей».

В этом несколько туманном, хотя красочном и безжалостном описании последней битвы и поражения паризиев Цезарь, возможно, несколько преувеличил силу противника, чтобы подчеркнуть храбрость и смекалку римлян. Но их победа действительно была слишком важной, и в этом Цезарь был прав.

Мы видим, что в рассказе Цезаря речь не идет ни о полной осаде города (для подготовки завершающего штурма), ни о его оккупации или о планомерной резне населения. Главной целью римлян было овладеть мостами через Сену, чтобы обеспечить себе беспрепятственную переправу и открыть дорогу на север Галлии (на территорию Белгики). Камулоген разместил войско на Правом берегу, защищенном болотами. Армия Лабиена сначала пыталась проложить путь через болота, но вынуждена была повернуть к Мелёну и подойти к Лютеции уже с Левого берега. Видя невозможность защитить поселение на острове, не имевшее укреплений, Камулоген решает полностью сжечь Лютецию и перерезать мосты, помешав переправе на остров. А сам во главе защитников переправляется на Левый берег. Два враждебных воинства встали по обоим берегам сожженного острова, и тут Лабиен придумал хитрый маневр. Взяв у Мелёна лодки, главное богатство галлов, римляне применили отвлекающий маневр, переправились на Левый берег и подошли к защитникам с неожиданной стороны. Теперь это уже был жест отчаяния: Лабиену необходимо было вернуться в Санс, к терпящим неудачи войскам Цезаря, а это было недостижимо без победы над паризиями. На открытом поле паризии дали последний бой римским завоевателям. Поражение паризиев было предрешено, но куплено дорогой ценой. Хотя они во главе с Камулогеном потерпели крах, но и для Рима эта партия была проиграна, ведь римская армия так и не сумела достичь Белгики.

Хотя историки спорят о топографии этого исторического события, но по наиболее распространенной версии, решающий и роковой для паризиев бой произошел на равнине Гренель — буквально на месте нынешнего Марсова поля. Название на редкость подходящее: ведь первое, что человечество узнало о будущем Париже, было именно это сражение, в котором проявился героизм и непобедимое свободолюбие парижан. В конце XX века появилась версия, что парижане так яростно защищали Правый берег и противились врагу потому, что на равнине Ланди к северу от Лютеции были расположены главные святилища кельтов — центр древнего культа друидов. Об этом свидетельствуют загадочные мегалиты, сохранившиеся в средневековом Париже и именовавшиеся Пет-о-Дьябль (близ церкви Сен-Жерве), Пьер-о-Ле или Petra lata (перед церковью Сен-Жак-де-ла-Бушри) и Пьер-о-Лар (за нынешним Центром Помпиду, рядом с церковью Сен-Мерри).

Благодаря этому сражению, вписавшему Лютецию в письменную историю человечества, мы узнали о городе больше, чем за двести предыдущих лет мирной жизни. Этот эпизод выявил стратегическую значимость города на Сене. Отныне ясно, что без союза с Лютецией ни враг, ни друг не могли бы перебраться с одного берега реки на другой, не могли ни объединить, ни разъединить обе части Галлии.

Несмотря на поражение, паризии не утратили боевой дух, и 8 тысяч их воинов приняли участие в последней битве галльских племен с римлянами у города Алезии. Падение осажденной Алезии в 51 г. до н. э. стало завершающим аккордом завоевания Галлии Римом. Эта самая большая римская провинция теперь простиралась от Пиренеев до Альп, от Рейна до Атлантики. Началось постепенное превращение Лютеции в галло-римский город Париж, жизнь в котором изменится до неузнаваемости.

Спустя века, в середине XIX столетия, в эпоху Второй Империи и Третьей Республики, французы внезапно вспомнили о своем героическом прошлом. Доримская Галлия заняла достойное место в коллективной памяти нации. В 1863 году в 14-м округе Парижа была построена самая длинная улица в городе того времени, а уже в 1868 году было решено назвать ее «Алезия» — в память о последней битве в героической борьбе галлов за независимость. Эта улица со временем была соединена с еще одной, новой, получившей в 1873 году именование «Герговия»: вблизи древнего города с таким названием галлы одержали победу над римлянами под командованием Цезаря в 52 году до н. э. Наконец, в 1877 году переход соединил улицу Герговии с проложенной в 1873 году улицей Верцингеторига. В результате возник своеобразный «треугольник памяти» о героическом прошлом Галлии. Интересна и такая деталь: после 1870 года в Париже новорожденным мальчикам стали давать имя Верцингеториг. В 1873 году одна из улиц в 15-м округе Парижа получила имя Камулогена, предводителя защитников Лютеции. В 1880 году название «Лютеция» было дано улице перед зданием Дворца Правосудия на острове Сите, построенной при Людовике XVI; в настоящее время это единственное «галльское» название улицы на острове.

Так «галльский патриотизм», зародившийся в эпоху Наполеона III, усилился после франко-прусской войны 1870–1871 годов, когда взоры парижан вновь обратились к своему славному историческому прошлому. А в XX веке в продолжение той же традиции в Париже появилась станция метро «Алезия».

Однако Париж, как всякий динамично развивающийся город, неумолимо пожирает свое прошлое для нужд сегодняшнего дня: новыми постройками подчас уничтожаются следы истории. При такой плотности застройки и цене на землю, как на острове Сите, нелепо даже мечтать о сколько-нибудь систематических археологических раскопках там. К тому же, находки археологов в других частях города могут иметь печальную судьбу: например, остатки римского форума, обнаруженные на улице Суффло, были использованы для строительства подземного гаража. Лишь паперть собора Нотр-Дам (Парижской Богоматери) сегодня дает возможность заглянуть вглубь веков благодаря раскопкам, осуществленным в 1960–1980 гг. Мишелем Флёри и Венцесласом Крута — выдающимися знатоками античной и средневековой истории. Крупнейшая в мире крипта, открытая для публики, показывает жизнь галлов под властью римлян.

И все же о доримской Лютеции у нас подозрительно мало сведений. Такая ситуация порождает естественные сомнения: действительно ли столица паризиев находилась на острове Сите, и именно о нем пишет Цезарь? Ведь и сегодня он совсем небольшой — 22 гектара, а во времена Цезаря площадь острова не превышала 9 гектаров. Правда, именно на острове, на глубине 7 м от поверхности, были обнаружены следы пожара и монеты паризиев, но других следов галльского города нет, хотя их поиски не прекращаются.

И вот неожиданно в Нантере (нынешнем пригороде Парижа) в 1993 году при строительстве автострады и во время продолжавшихся там до конца 2003 года археологических раскопок были найдены свидетельства большого ремесленного поселения, датируемого II веком до н. э. Оно раскинулось на 15 га и имело все признаки города: две четко очерченные параллельные улицы вокруг квадратной площади, деревянные дома с печами, дренажную систему для стока вод. Были найдены колодцы, привозные амфоры, кельтские монеты, бронзовые украшения (например, фибулы), следы обширного некрополя. Авторы сенсационной находки уверены: это и есть то место, которое описал Цезарь как столицу паризиев, а вовсе не остров Сите. Поселение было удачно расположено на узкой излучине реки Сены, что позволяло его жителям контролировать торговые потоки с явной выгодой для себя.

Однако большинство историков не спешат отказываться от канонической версии прежде всего потому, что найденный город все же лежит не на острове (в строгом смысле слова), а ведь Цезарь недвусмысленно писал именно об острове. И пока не будет где-либо найдена достоверная надпись «это есть Лютеция», ничто не поколеблет красивую и стройную версию ранней истории Парижа, начавшейся на острове Сите.

Пришедшие в Лютецию римляне принесли с собой новую культуру, которая изменила облик города. Возрождение главного поселения паризиев после разрушительной войны послужило не только утверждению римского владычества, но и выживанию народа. Благодаря привнесению лучших достижений римской цивилизации Париж полностью преобразился: изменился язык и образ жизни, занятия горожан и их развлечения, внешний вид людей и зданий. Римляне отстроили город с присущим им размахом, с использованием великолепной строительной техники и с любовью к комфорту. Они оценили уникальность положения Лютеции с охраняемым рекой островом в сердце города. В случае опасности остров, даже изолированный, не терял контроля над рекой, а в мирное время давал перспективу развития по обоим берегам Сены. Но заболоченные почвы Правого берега препятствовали мощным римским постройкам. Возможно, в основном на высотах Монмартра, где археологи обнаружили остатки римского храма, жили люди. Судя по найденным еще в XVIII веке предметам галло-римской эпохи, на холмах Сен-Жерве и Сен-Жак, по-видимому, раскинулись деревни; к тому же галло-римскому времени относятся находки археологов — в 1991 году на перекрестке улиц Риволи и Сен-Мартен, в 1993 году — на площади Бодуайе.

Под властью Рима возник двойной город Лютеция: на острове Сите и на Левом берегу Сены. Это был ансамбль двух взаимно обогащающих друг друга и одновременно независимых агломераций. Галло-римская Лютеция будет мирно жить и процветать два с половиной века, до начала нашествия варваров в III веке Римские постройки пережили века и частично сохранились в сегодняшнем Париже.

Едва ли не главным вкладом римлян в развитие провинций, покоренных ими, можно признать знаменитые дороги, сеть которых связывала воедино огромное государство, включая самые отдаленные его уголки. Что значила дорога для парижан? В те времена человек повсюду был окружен непреодолимыми препятствиями: густыми лесами, топкими болотами... Можно сказать, что именно дороги создали великую Римскую Империю.

Топографический гений римлян воплощался в фундаментальном принципе прокладки сети дорог в каждом городе: главная артерия (cardo maximus) всегда была направлена с севера на юг, а улица, перпендикулярная ей (decumanus maximus) — с востока на запад. Место их пересечения обычно становилось центром будущего города, где возводили форум, а все остальные улицы прокладывали параллельно главным артериям, образуя традиционное римское деление города на квадраты.

Есть версия, что ориентация главной оси города с севера на юг проистекала из религиозных традиций этрусков: путь на полюс, «ось мира».

Хотя большинство ученых согласны с теорией римского топографического градостроительства, в последние годы она подвергается аргументированной критике. К тому же, сомнительно, чтобы искусные и рациональные римляне следовали жестким схемам «из учебников» и не учитывали особенности рельефа, почвы и климата местности или не использовали дороги, существовавшие до их прихода.

Лучший пример такого рационального подхода — Лютеция. Именно пересекавшая остров Сите древняя дорога галлов стала классической римской cardo maximus: она шла не строго с севера на юг, а с северо-востока на юго-запад. Следы этой римской дороги (множество больших плит) были обнаружены во время археологических раскопок и по обоим берегам Сены. Главная ось античного города шла вдоль современной центральной улицы острова, именуемой ныне улицей Сите (а в Средние века она именовалась Еврейской улицей). На Правом берегу она проходила по улице Сен-Мартен. На Левом берегу продолжение этой улицы именовалось улицей Сен-Жак (улицей святого Иакова); это название возникло в Средние века, когда она была дорогой паломников к христианской святыне — мощам апостола Иакова в городе Сантьяго-де-Компостела в Испании. Улица Сен-Мартен вела из Парижа в Санлис, а улица Сен-Жак шла из Парижа в Орлеан. Римские мосты через Сену, соединявшие главную магистраль города через остров Сите, располагались почти там же, где и сейчас: Малый мост соединял остров с Левым берегом, мост Нотр-Дам вел с острова на Правый берег.

^{Дороги, сохранившиеся с античных времен}

Как было заведено у римлян, главная ось города север — юг дублировалась параллельной улицей, идущей чуть-чуть западнее: на Правом берегу она шла вдоль сохранившейся поныне улицы Сен-Дени; на Левом берегу — вдоль нынешнего бульвара Сен-Мишель и прежней улицы Арп (Арфы). С параллельной улицей на Левом берегу, подчиненной главной, связана весьма любопытная история. Так как ее статус — «подчиненная, находящаяся ниже по статусу» звучит на латыни как «виа инфериор» (via inferior), в Средние века улицу, возможно, из-за созвучия слов, стали именовать «дорогой Преисподней», «дорогой Ада» (по-французски «rue d'Enfer»). В XIX веке, в эпоху Второй Империи (1855–1859 годы) рядом был проложен бульвар, названный позднее в честь архангела Михаила — Сен-Мишель, и улица Анфер частично исчезла, но это наименование сохранили площадь, ворота и застава, а в XVI веке и проложенный здесь проспект. Мириться с соседством «царства Люцифера» и «крылами архангела» было затруднительно. Однако впоследствии муниципальные власти Парижа закрепили и довели этот фонетический каламбур до апогея, назвав в 1879 году этот проспект и площадь на нем Данфер-Рошро, в честь отличившегося во время франко-прусской войны полковника Аристида Данфера-Рошро.

На Правом берегу улица, дублировавщая главную магистраль (cardo), в Средние века получила название Сен-Дени, и оно сохранилось до наших дней. По всей видимости, эта улица продолжалась дорогой до Руана. Перпендикулярная ей римская дорога (decumanus), ведущая к Мо, обнаруживается под нынешними улицами Франсуа Мирона и Сент-Антуан.

Параллельные улицы (cardo) Левого берега (главная и подчиненные) сходились у Малого моста, ведущего к острову Сите. Остатки перпендикулярных им дорог (decumanus), в силу особенностей местности располагавшиеся не совсем под прямыми углами, прослеживаются вдоль нынешних улиц дез Эколь (Школ), Кюжаса и Мальбранша.

Как видим, в Лютеции, по сути, не было классических римских перпендикулярных дорог (decumanus); их роль играла Сена.

Аэрофотосъемка выявила в Латинском квартале парижского Левого берега четкие следы старых улиц, образующих подобие квадратов и замысловатые архитектурные ансамбли. Неровности восточного склона холма на Левом берегу не позволяли строить прямые улицы, поэтому здесь возникла сложная топография наклонных, изогнутых дорог. Они вели из центра верхнего города (на вершине холма) к амфитеатру, к реке Бьевре и к некрополям. Следы таких античных дорог обнаружены на современных улицах Галанда, Лагранжа, Муфтар, де л'Эстрапад (Дыбы) и Ломона, на площади Мобера. Они фиксируют направление к переправе античных времен через реку Бьевру (ныне спрятанную под землей) и к нынешнему проспекту Гобеленов, ставшему центром этого района Парижа.

^{Карта античного Парижа}

Именно здесь находился христианский некрополь эпохи Поздней Империи.

В соответствии с замыслом римских властей античный Париж своими дорогами начал «раскидывать руки» навстречу соседним и далеким городам, налаживая устойчивые контакты и торговые связи с ними. Римские дороги с широкими плитами связали Париж с Понтуазом и Руаном, с Санлисом и Суассоном, с Мелёном и Сансом, с Орлеаном, Шартром и Дрё. Они имели исключительно торговое предназначение, не играя существенной стратегической роли.

В заключение разговора о дорогах хотелось бы подчеркнуть главное их предназначение: галло-римский город — это, прежде всего, сеть циркуляций, движения людей, а не ансамбль зданий. Его улицы не всегда были мощеными, выложенными плитами, но зато они обязательно имели колоннады и портики, где можно было передохнуть и укрыться от солнца или дождя; это обеспечивало возможность встреч и общения, разнообразной культурной коммуникации горожан.

На острове Сите с его в то время 9 гектарами незатопляемой земли практически ничего не сохранилось от галло-римских времен. Но он, безусловно, продолжал играть важную политическую, стратегическую и экономическую роль. Не случайно после пожара 52 года до н. э. быстрее всего были восстановлены именно здешние мосты и порт. Прежний деревянный мост галлов, соединявший Сите с Правым берегом, который сжег Камулоген, римляне быстро восстановили, причем, по-видимому, из камня. Порт именовался позднее Сен-Ландри и располагался, скорее всего, у Левого берега Сите, вблизи Малого моста, где река слегка замедляет течение и имеет более узкий рукав. Именно здесь в 1980 году археологи нашли остатки каменной набережной, построенной, вероятно, при императоре Тиберии. К концу III века археологи относят строительство стены. Она была невысокой, разрезана через каждые шесть метров наклонными скатами (пандусами) из плоских камней шириной в пять метров. Эти пандусы открывали доступ к Сене по всей длине набережной, обеспечивая удобную связь между островом и кварталом на Левом берегу. Возможно, порт существовал и на Правом берегу, вероятнее всего на месте будущего Гревского порта (на месте нынешней площади Отель-де-Виль), но его античных следов пока не обнаружено.

На паперти собора Нотр-Дам, под камнями эпохи Меровингов, на нынешней улице Лютеции, а также на прежних улицах Вьей Драпери (Старой Суконной) и Шануанесс (Канонической) сравнительно недавно были обнаружены следы построек эпохи Ранней Империи: обогреваемые подземными печами залы, украшенные художественной росписью и мозаичным покрытием. Кроме того, историки предполагают, что на месте собора Нотр-Дам должен был находиться храм, скорее всего, в честь Меркурия. Вполне резонно предположить, что и римляне избрали местом культа галло-римских богов остров Сите, как это и было во времена независимых паризиев, с целью соблюсти преемственность.

Возможно, здесь римляне первоначально выстроили форум. Под нынешним Дворцом Правосудия были найдены хорошо обработанные стены, которые могли принадлежать зданию римской администрации; позже именно здесь вырастут королевские дворцы Меровингов, а затем и Капетингов. Но остров Сите оказался слишком мал для грандиозных планов римлян, и они переместились на Левый берег.

Римляне дали мощный импульс развитию Парижа и избрали для этого холм на Левом берегу Сены, который в Средневековье будет называться холмом святой Женевьевы, и поступили так по нескольким причинам. Холм выглядел тверже и стабильнее, чем заболоченный Правый берег, и вполне мог выдержать громоздкие, монументальные строения. Склон холма гарантировал удачное освещение большим постройкам и их хороший обзор. К тому же с этого холма открывался прелестный вид на широкую реку, на остров Сите и на правобережную долину. Положение холма позволяло поддержать ориентацию зданий на северо-восток или северо-запад, чтобы римляне могли спастись от непривычных для них здешних холодов и северных ветров. Высота холма допускала обустройство домов подземными очагами и незатопляемыми погребами, без которых римляне не представляли себе комфортной жизни. Наконец, как и сегодня, на холме можно было дышать самым чистым воздухом, освежаемым ветром с далекого океана, идущим от Ла-Манша.

Сегодня только на Левом берегу осталась память об античном периоде в жизни Парижа: именно здесь сохранилось множество следов галло-римского города. По ним можно заключить, что римляне начали строительство на Левом берегу с вершины холма, а не от реки, как историки предполагали раньше. Они возвели идеальный город по четкому римскому плану — с каменными зданиями, прямыми улицами и прямоугольной площадью, с форумом, храмом, базиликой, амфитеатром, акведуком и термами.

Часть верхнего города, где проходила периферическая стена большого форума (теперь это улица Суффло), являет собой типичную архитектуру эпохи Республиканского Рима, а значит, это были самые первые римские постройки в Париже. Скорее всего, здесь, особенно в районе нынешнего Люксембургского сада, располагались жилища аристократов и богатых горожан. Об этом говорят найденные археологами элементы самого изысканного и роскошного декора. Так, совсем недавно на нынешних улицах Аббата де Л'Эпе (Аббе-де-Л'Эпе) и Амио были обнаружены фрагменты настенной живописи частного дома. А вот на улице Кюжаса, наоборот, найдены фундаменты дюжины совсем простых домов — саманных, без черепицы на крышах, сложенных без известкового раствора; они датируются 30–20 годами до н. э. В районе верхнего города археологи обнаружили также монеты разных эпох, керамику (например, амфоры).

От вершины холма город растекался вниз по его склонам, и постепенно здания становились скромнее и меньше. У самого подножья холма, в заболоченной долине, жили ремесленники и торговый люд. Следы их построек находят напротив Малого моста и на оси улиц Сен-Жак и Бушри (Мясницкой), между бульваром Сен-Мишель и площадью Мобер. Строительство этого скромного поселения, возможно, было связано с близостью южной переправы на остров Сите и свидетельствует о возрождении товарообмена на путях римской Галлии.

Пройдут века, и холм Левого берега станет прибежищем учености — соцветием школ, коллежей и университетов, которые составят славу средневековой и современной Франции. Его назовут Латинским кварталом, и это имя сохранится до наших дней. На первый взгляд, его происхождение очевидно — ведь латинский язык был в Средние века языком учености и науки. И все же в названии квартала слышится еще и эхо признательности римскому (латинскому) гению, облюбовавшему этот холм.

В каждом городе римляне считали обязательным строить нечто вроде делового центра — форум[6], выполняющий религиозные, экономические, судебные и политические функции. Здесь располагалась городская администрация (чаще всего в здании гражданской базилики), главный храм и центральная площадь, где происходили важные встречи, размещались трибуны, произносились речи ораторов и вершилось правосудие. Площадь украшалась статуями и памятными досками, хранящими коллективную память города. Обычно по внешней стороне такой площади строились торговые ряды, дававшие возможность горожанам и сельским жителям обмениваться товарами на оживленном и открытом рынке.

Латинское слово «форум» подразумевало последовательно несколько значений: ограда дома, место для давильного пресса, крытый рынок на площади и сама эта площадь для частных и публичных, в том числе религиозных, дел.

Парижский форум начал строиться еще в I веке; он имел прямоугольную форму и занимал площадь в 180 на 100 метров. Форум располагался между современным бульваром Сен-Мишель и улицей Сен-Жак (на ее пересечении с улицей Суффло). По-видимому, его центр был там, где ныне высится здание Пантеона: об этом говорят находки 1971 года на улице Кюжаса. Скорее всего, здесь ранее находилось место древнего религиозного культа, что вместе с его доминирующим над городом положением подвигло галло-римлян возвести тут главный храм в честь Рима и императора-августа. Этот храм, построенный на западной стороне форума, имел классическую прямоугольную форму, подиум и фасад, обращенный к площади. Перед храмом был расположен жертвенник.

На восточной стороне форума находилась базилика, где помещались гражданские учреждения: судебные институты, торговая биржа и крытый рынок с лавками. Массивное здание этой базилики, которое поддерживалось колоннадами и завершалось нефом, также имело прямоугольную форму.

Форум был огорожен стенами, имевшими двое ворот — с севера и с юга; проходившие через них дороги делили форум на два пространства: священное (возле храма) и гражданское (базилика и площадь перед нею). Но дороги вели от ворот не к площади, а, прежде всего, к жертвеннику перед храмом.

Центральная площадь с трех сторон — с севера, запада и юга — была окружена портиками (высотой в 2 м), под которыми можно было укрыться от дождя и солнца. Под ними проходили подземные галереи (криптопортики), имевшие 12 м в ширину и 6 м в высоту. Галереи разделяли надвое расположенные посередине массивные столпы, на которых покоились плафоны из балок и брусьев. Немного света проникало вниз благодаря отдушинам (подвальным окнам), выходившим на поверхность. Приподнимая монументальные портики, подземные галереи обеспечивали устойчивость искусственной террасы, на которую опирались постройки форума. Море чернил перевели ученые, споря о функциях криптопортиков античной Лютеции. Одни считали их хранилищами зерна, другие — соединенными амбарами, третьи — галереей для прогулок в особую жару. Единого мнения нет до сих пор, но все признают их важную архитектурную функцию — подчеркнуть величие храма и портиков.

Форум со всеми его сооружениями был средоточием жизни горожан. В архитектурном плане форум представал как обособленный мир, а вход в него через ворота символизировал переход от обыденной жизни к жизни общественной и гражданской. В эпоху Поздней Империи форум преобразился в укрепленный замок, где парижане смогли укрываться от насилия германцев. В Средние века сохранялись руины римского храма, находившегося на форуме. По созвучию или по ошибке в написании проходившая здесь с XII века улица получила наименование Отфёй (Высокого Листа); остатки храма будут найдены здесь в 1358 году, когда строилась новая стена вокруг Парижа. Поразительно, но эта же улица, ставшая теперь намного короче, сохранилась до наших дней и даже под тем же названием.

Важной частью общей стратегии утверждения власти Рима и романизации местного галльского населения, способом приобщить людей к иной культуре было строительство амфитеатров. В Париже остатки античного амфитеатра традиционно называют Арены Лютеции. Во всех римских городах эти сооружения занимали большую площадь. И это понятно: амфитеатры позволяли властям периодически собирать множество людей, контролировать город, распространять нужную информацию. Здесь на средства знати и нотаблей давались представления, посвященные античным богам (Аполлону, Юпитеру). Представления обычно являлись дополнением к торжествам по случаю праздников и важных общественных событий. Эти развлечения укрепляли сообщество горожан и одновременно усиливали ощущение единства со всеми живущими в Римской Империи, ведь половина известного людям мира развлекалась точно так же. О любви парижан к представлениям говорит любопытная находка археологов: 56 каменных табличек с именами владельцев постоянных мест в амфитеатре.

Судя по размерам, он вмещал около 15 тысяч зрителей, то есть не только жителей города, но и приезжих из округи или издалека. Время строительства амфитеатра можно с уверенностью отнести ко второй половине I века. Он был возведен из местного камня и кирпича, поскольку в это время Галлия еще не получала мрамора из Италии. План всего сооружения не слишком отличался от греческих образцов, но его размеры говорят о мощном развитии города. Однако, «Косматая Галлия» (Gallia Comata) была родиной особых зрелищных гибридов — амфитеатра, служившего одновременно и театром. Блестящий пример подобного сооружения являет собой парижский амфитеатр, который имел встроенную театральную сцену. Найденные остатки карниза, скульптур и колонн сцены свидетельствуют о былой роскоши этой постройки. Она была ориентирована на восход солнца и выглядела одновременно величественной, оригинальной и весьма изящной.

Длина амфитеатра достигала 130 м, ширина — 100 м. Полукругом располагались 36 рядов скамеек для зрителей; покатость склона холма здесь была использована для удачного расположения арены — так называемой кавеа (cavea). Отделенная от зрителей подиумом с парапетом, она имела форму эллипса (52,5 м на 46,8 м). К одной из сторон амфитеатра, вместо продолжения ступенчатых скамеек, примыкала сцена (длиной 41,2 м и высотой 10 м), — и это была не пристройка, а органичная часть всего сооружения. Сцена имела девять ниш, полукруглых и прямоугольных попеременно, которые улучшали акустику.

К арене вели широкие коридоры — через два входа (с тремя дверными проемами в каждом), что говорит о тщательном соблюдении норм безопасности для зрителей. На арене имелись пять углублений, два из них были предназначены для клеток с животными, участвовавшими в представлении. В середине высокой стены, защищавшей первый ряд зрителей, открывалась небольшая ниша; возможно, она использовалась для религиозных обрядов, сопровождавших представления.

Какими же были эти представления, развлекавшие античных парижан? Конечно, они соответствовали традиционным забавам той эпохи: на арене амфитеатра происходили игры гладиаторов, сражения людей с животными и бои между животными — быками, кабанами, медведями, оленями, волками и даже зубрами. Кроме того, на арене происходили бега (конные и на колесницах), а иногда казни преступников. Но случались и другие развлечения: различные спектакли, пантомимы, выступления акробатов. Сцена обладала акустикой, необходимой для театральных постановок, но почему-то не имела обязательных трех выходов для актеров классических античных трагедий и комедий; значит, парижский амфитеатр для таких спектаклей не предназначался. В античные времена здесь выступали мимы, танцоры, фокусники, а в ХX веке проводили свои демонстрации хиппи. В наши дни арены иногда служат местом различных собраний горожан, но чаще — ристалищем для игроков в любимый парижанами петанк.

И все же жители галло-римской Лютеции больше всего любили бои гладиаторов: сохранилось множество их изображений, статуэток, но мы не знаем точно, кем были эти гладиаторы и каким оружием они сражались. Считается, что чаще всего ими становились рабы из Малой Азии, Греции, Испании, но ряды гладиаторов пополнялись и свободными гражданами, желавшими разбогатеть и прославиться. В Галлии существовали даже специальные школы гладиаторов — в Ниме, в Лионе. Умирали гладиаторы, как правило, молодыми (об этом можно судить по надгробиям, возведенным в их честь женами или возлюбленными).

Поскольку часто амфитеатр был местом смерти людей и животных, проигравших в жестоких и кровавых битвах или ставших жертвами казней и зрелищных охот, рядом с ним всегда громоздились горы трупов, загрязнявших воздух. Чтобы оградить парижан от ужасных запахов и угрозы заражения, амфитеатр был построен вдали от жилых кварталов, практически за чертой города (на гораздо большем расстоянии, чем в других городах Галлии). К нему вели два пути: нынешние улицы дез Эколь (Школ) и Монжа, а от форума — продолжение улицы Кюжаса.

Разумеется, этот дворец кровавых и возвышенных зрелищ, как и все роскошные постройки на Левом берегу, не пережил разорений III века. Амфитеатр, разрушенный нашествием варваров в 280 году, возможно, был частично восстановлен в эпоху Меровингов. В средневековых источниках XII века упоминаются остатки «большого циркового круга» рядом с аббатством Сен-Виктор. Однако уже в 1675 году ученые распознали в нем античный амфитеатр; его руины частично еще были видны в XVIII веке.

Новая жизнь этого памятника началась в 1860 году, когда был экспроприирован большой кусок земли монастыря августинцев (из Конгрегации Девы Марии) и в Париже началась прокладка улицы Монжа. В 1869 году благодаря археологическим раскопкам были обнаружены внушительные части амфитеатра, которые было решено сохранить. А когда часть арен все же уничтожили ради нескольких построек для нужд города, разразился скандал. В защиту памятника выступило ученое сообщество. 27 июля 1883 года председатель муниципального совета получил письмо от Виктора Гюго: «Господин президент! Невозможно, чтобы Париж, город будущего, отрекся от живого свидетельства, что он был и городом прошлого. Прошлое управляет будущим. Арены — древнее свидетельство великого города. Это уникальный памятник. Муниципальный совет, разрушив его, в каком-то смысле разрушит и себя самого. Сохраните Арены Лютеции. Сохраните их любой ценой. Вы совершите полезное дело и, что еще важнее, вы подадите великий пример».

Муниципалитет мгновенно отреагировал на это обращение, выкупив землю с остатками памятника, где был затем разбит и огороженный сквер. Раскопки здесь продолжились и привели к новым находкам, а в начале ХX века была проведена реставрация арены. Сегодня можно увидеть этот прославленный памятник античного Парижа, реконструированный с учетом топографии местности. Памятник хорошо освещается при восходе солнца, что позволяет зрителям любоваться прекрасным панорамным видом на долину Бьевры и дальние холмы Менильмонтан и Бельвиль.

В римской Галлии, по сравнению с другими провинциями, исключительного процветания достигли театры, специально предназначенные для постановок трагедий и комедий. И парижане, уже имея амфитеатр со сценой, пожелали иметь свой отдельный театр. Еще недавно ученые считали найденные фрагменты здания одеоном[7], но это оказалось ошибкой: римский одеон был построен только в Лионе (Лугдунуме), столице провинции Галлия. Многие спектакли парижского театра больше напоминали современный цирк или мюзик-холл: здесь выступали танцоры, жонглеры, акробаты, дрессировщики и фокусники, хотя ставились и настоящие пьесы, инсценировки мифов. Здание театра имело классическую форму полукруга (72 м длиной по линии север — юг, 47 м шириной), с двумя входами по бокам и средней по величине сценой, имеющей три проема для выхода актеров.

Античный театр был расположен ближе к сельским предместьям Парижа, чем амфитеатр, на пологом склоне холма святой Женевьевы (слева от главной оси города — север — юг). Следы театра были обнаружены в 1861 году на углу бульвара Сен-Мишель и улицы Расина, под зданием лицея Людовика Святого, когда в его погребах строились новые помещения для кухни. Дальнейшие строительные работы принесли новые находки: в 1900 году, при прокладке сточных труб под улицей Расина и на месте нынешней Медицинской школы, были найдены три столпа античного театра, разделявшие сцену проемы, а в 1908 году — две части стен театра. Возможно, театр в галло-римской Лютеции был построен позднее, чем амфитеатр со сценой; теперь он является одним из пяти частично сохранившихся до наших дней памятников античного Парижа.

Другим, причем бесспорно, наиболее впечатляющим памятником эпохи Античности в Париже является римский акведук. На первый поверхностный взгляд, его появление можно считать признаком нового, более высокого «уровня жизни» горожан, их стремления к удобствам и комфорту. Но это ошибочный взгляд: акведук был особым феноменом культуры и эстетического образа жизни. Ученые убедительно доказали, что человек, в принципе, вполне может жить вдали от воды и очень мало ее потреблять. Но античный Париж, вне прямой связи со своими нуждами, получил благодаря акведуку огромное количество воды, превышающее даже объем ее современного потребления на душу населения (учитывая отсутствие в то время промышленности). Водой снабжались три отдельные системы города: колодцы на улицах и площадях, общественные здания (главным образом, термы) и частные дома знати, магистратов и нотаблей. Только в одном нынешнем Люксембургском саду обнаружили около 80 древних колодцев.

Точные даты строительства и разрушения акведука неизвестны, но есть основания полагать, что он начал функционировать в начале II века, во время бурного роста города, особенно на Левом берегу, а вышел из употребления в эпоху нашествия германцев, около 250–275 годов. Следовательно, римский акведук функционировал примерно 100–150 лет, выдержав предельный срок службы такого рода сооружений. Поскольку посетивший Париж позднее император Юлиан Отступник о нем ничего не пишет, можно предположить, что в его время (в IV веке) акведук восстановлен не был.

Общая длина парижского акведука, включая конечный спуск, составляла около 16 км. Он был одним из самых коротких в Галлии (в Лионе, например, длина акведука — 75 км), перекачивал 2 тыс. куб. м воды в сутки и принадлежал к числу градостроительных шедевров.

Главная проблема любого акведука — быть постоянно обеспеченным водой, поступающей из земли, и заставить ее течь максимально далеко с минимальным наклоном. Для этого путь воды должен быть как можно более прямым, и римские строители сумели этого добиться. Парижский акведук начинался от резервуара, обнаруженного между южными пригородами Рёнжис и Вису, и шел к современному бульвару Араго, затем — к перекрестку улиц Сен-Жак и Гей-Люссака. Здесь находился еще один резервуар, откуда по трубам вода поступала в город, в том числе в римские термы: северные (Термы Клюни; ныне — Национальный музей Средневековья, Музей Клюни), восточные (на месте нынешнего Коллеж де Франс) и южные (на территории форума).

В сегодняшнем Париже на поверхности можно увидеть только фрагменты античного акведука — примерно на середине его пути: сохранились четыре опоры моста через Бьевру, но они частично перекрыты современными постройками в районе Аркёя (названного так именно в честь этих античных арок). Место для пересечения реки Бьевры акведуком было выбрано исключительно удачно, в самом узком месте долины. Этот мост обладал редкими качествами: он был не высок и не длинен, поддерживался опорами на контрфорсах, что делало его особенно устойчивым; при его строительстве использовался кирпич, который у римлян традиционно дополнял камень.

Впервые фрагмент старого римского акведука был обнаружен рядом с воротами Сен-Жак еще в 1544 году. С этого момента начались паломничества парижан к этому памятнику Античности. Прославленные поэты Плеяды, славы французского Ренессанса, стали назначать друг другу свидания перед столпами моста-акведука. Его руины воспевали в стихах Дюра, Баиф и великий Пьер Ронсар. В 1585–1586 годах фрагменты моста подробно описал и зарисовал ирландский студент Парижского университета. Правда, рисунок получился нечетким, но все же он позволяет различить части столпа с двумя аркадами (на месте нынешнего хосписа в парижском пригороде Кашане). Эта опора поддерживает остатки моста-акведука, построенного в 1624 году Марией Медичи. Арка была разрушена в 1880 году, а в 1868–1874 годах вблизи нее возвели новый мост. В 1996 году еще одни остатки акведука обнаружили около парка Монсури.

Едва ли не самое знаменитое и яркое проявление рафинированной культуры, принесенной римлянами в «дикую» Галлию, — римские термы. Не было ни одного города в этой провинции, даже самого маленького, где не построили бы эти общественные бани. Они не только служили гигиене и комфорту, но и были мощным средством трансформации быта и нравов местных жителей, их романизации. В термах не только мылись, плавали в бассейнах, укрепляли тело спортивными занятиями, но и приятно проводили время, завязывали и поддерживали дружеские контакты. В термах имелись места для отдыха и еды, даже библиотеки, причем вход в бани был либо бесплатным, либо за весьма умеренную плату. Около четырех часов пополудни горожане не упускали возможности побаловать себя перед ужином посещением терм. Мужчины и женщины приходили отдельно (в разные часы или дни недели), но для мужчин термы были открыты даже ночью.

Термы античной Лютеции вполне можно сравнить с современными парижскими кафе и клубами — этой квинтэссенцией образа жизни парижан. Конечно, форум тоже был местом встреч и деловых свиданий, но он был слишком торжественен и официален, а термы куда более уютны и приятны. Спешить в термах считалось неприличным: полную программу посещения следовало выполнить почти как священный ритуал. Перед входом в бани можно было купить все необходимое для предстоящих процедур. В большом дворе посетителя встречала окруженная колоннами «палестра» — площадка для игр и физических упражнений, разогревающих тело перед водными процедурами. Затем человек шел в раздевалку, где оставлял одежду и натирался душистым маслом. Только после этого он направлялся по разным коридорам в собственно термальные помещения. Сначала он попадал в тепидарий — обогреваемый зал с теплой водой, где с помощью специальных приспособлений нужно было долго и тщательно соскребать с кожи грязь и пот. Затем его ждал кальдарий — зал с горячей водой и отдельными помещениями с сухой парилкой; здесь же к его услугам был массаж. После небольшого отдыха посетитель снова возвращался в зал с теплой водой, и, наконец, попадал во фригидарий — помещение, оборудованное чашами с холодной водой и бассейнами, где можно было освежиться. И последний, обязательный пункт программы — отдых, прогулки, общение, чтение книг; проходили здесь и публичные выступления ораторов и поэтов.

Строительство терм в Париже ученые относят к началу II века, причем они успешно функционировали те же 150 лет, что и римский акведук. Грандиозные сооружения терм, сложные по конструкции и важные по значению в жизни города, были самым наглядным свидетельством процветания Парижа в галло-римскую эпоху. Благодаря искусной технике помещения отапливались подземными печами, а вода подавалась по трубам. Термы, с их садами и фонтанами, походили на дворцы: они были украшены яркой мозаикой, богатой росписью, мрамором и произведениями искусства.

В современном Париже найдены следы таких сооружений в трех местах — это северные, восточные и южные термы.

Самые известные из них — северные, единственные частично сохранившиеся до сих пор. Они были выстроены римлянами там, где в Средние века появилось подворье главы Клюнийской конгрегации — аббата Клюни, а сегодня располагается Национальный музей Средневековья. Их часто именуют «термами Клюни», соединяя в этом названии две разные эпохи в истории Парижа. В каком-то смысле они действительно представляют собой живую связь времен и, бесспорно, являются жемчужиной исторической городской культуры.

Северные термы занимали обширное пространство между бульварами Сен-Жермен и Сен-Мишель и улицей дез Эколь (Школ) общей площадью 100 на 65 м. Они были построены с большим размахом и роскошью. Стены зала с холодными водами были красного цвета, вероятно с росписью; стены зала отдыха были расписаны изображениями оружия, рыб и лодок, излюбленных парижанами с начала основания Лютеции. Зал с холодной водой и бассейнами отличался особой пышностью: он знаменит прекрасными пропорциями, декором и огромным сводом (высотой в 14,5 м!). Грани этого свода ниспадали на каменные консоли в форме носов лодок, нагруженных оружием. Это уникальная деталь отделки, которая не встречается ни в одном другом римском городе; возможно, ее появление объясняется особой ролью в жизни Лютеции богатых парижских лодочников. Не были ли северные термы также излюбленным местом их «корпоративных» собраний?

После нашествия германцев эти термы неумолимо приходят в упадок: здание теряет камни, осыпается декор стен. Века спустя здесь уже громоздятся импозантные руины, так восхищающие теперь туристов.

И все же это грандиозное сооружение пережило века, получая имя того или иного венценосца и меняя свое назначение. Парижане на протяжении веков называли северные термы то «отелем Юлия Цезаря», то «дворцом Юлиана Отступника», хотя вряд ли это здание действительно использовалось как дворец. Скорее всего, здесь жили местные правители или располагалась часть администрации города.

В конце XV века монахи парижского подворья аббатства Клюни, частично используя античные руины, построили на месте северных терм сохранившееся до сих пор прекрасное здание монастыря, развели внутри стен огород и посадили фруктовые деревья; позднее они сдали большой зал терм в аренду под мастерскую бочара. В середине XIX века этот памятник привлек внимание эрудитов и археологов. После раскопок, изысканий и жарких споров сооружение признали античными термами, но до сих пор оно хранит многие неразгаданные тайны — культурные и технические.

Восточные термы Лютеции находились недалеко от терм северных, выше по склону холма; их следы были обнаружены под зданием нынешнего Коллеж де Франс. Эти термы, полностью уничтоженные последующими постройками, возможно, были самыми крупными в городе: они занимали площадь около 2 га! Они имели усложненный план: большой двор с палестрой, обогреваемые помещения округлой формы; в одном из них находился бассейн с уступами, служившими скамейками, в другом, с мраморной нишей, по-видимому, были чаши с холодной водой. Дошедшие до нас фрагменты декора (остатки росписей, дорических колонн, облицованных мрамором) свидетельствуют об изяществе всего сооружения. Но представить себе точный облик восточных терм, существовавших с конца I до конца IV веков, сейчас практически невозможно.

Южные термы примыкали к форуму, поэтому, вероятно, они были отстроены с наибольшей роскошью, хотя имели небольшие размеры (примерно 60 на 40 м). В наши дни на улицах Парижа даже следов этих терм не увидишь, но благодаря археологам известно их местоположение — между нынешним бульваром Сен-Мишель и проходом на улице Ле-Гоффа, пересекая улицу Гей-Люссака. Есть основания предполагать, что южные термы были построены в начале II века и состояли из нескольких помещений. Они имели два больших зала с бассейнами (теплым и холодным), около 20 ванных комнат, обогреваемых особыми подземными печами, изобретенными в античные времена. Их стены были покрыты мраморными плитками на розовом цементе, посетители пользовались черной и розовой посудой (она в изобилии была найдена археологами) — под цвет облицовки стен. Судя по всему, эти термы особенно охотно посещали знатные люди, привыкшие к роскоши.

Парижские термы ярче всего говорят о бьющей через край жизненной энергии процветающего муниципия. Своим появлением они обязаны римлянам, которые принесли с собой тонкую, рафинированную культуру. Термы были бы невозможны без акведука — этого подлинного «ноу-хау» римлян. Расположенные вблизи главных римских дорог, термы манили парижан, посещавших амфитеатр или более элитарный театр. С приходом германцев термы были закрыты и забыты на долгие века. Только спустя почти тысячу лет в домах знати и состоятельных парижан появятся маленькие обогреваемые ванны, которые покажутся им новым великим изобретением.

В античном Париже больше всего нас удивил бы вид некрополей: на сотни метров вдоль главных дорог, ведущих в город, тянулись ряды могил. Надгробия демонстрировали успех и богатство умерших людей и были копиями городских строений, воспроизводя в миниатюре храмы, башни, дома и даже статуи парижского форума. В античных погребениях Лютеции не найдено оружия, редко встречаются монеты, почти нет следов одежды и еды, совсем мало украшений и не слишком много посуды из стекла и керамики, зато встречаются фигурки из обожженной глины, игрушки, скульптуры Венеры и Богини-Матери.

Обычай галло-римлян хоронить умерших за городом мог диктоваться как их заботой о гигиене, так и дефицитом места внутри города, но, вероятно, в этом нашли отражение и соображения духовного порядка. Захоронения вдоль пути следования людей в город исполняли символическую роль: они должны были поддерживать связь между мертвыми и живыми, обеспечивать их диалог. Человек попадал в город, лишь пройдя через эту «вселенную исчезнувших поколений» парижан. В эпитафиях на могилах античного Парижа не было места для скорби; надписи на стелах прославляли имя умершего и увековечивали его деяния. Тексты эпитафий прямо обращались к путнику, взывали его прочесть, запомнить, задуматься. Вот несколько примеров эпитафий, найденных на надгробиях античного Парижа:

«Сей камень поставлен, дабы имя прославлялось через вечное чтение».

«Похоронили Лоллия вблизи этой дороги, дабы прохожие ему говорили: привет, Лоллий».

Или, просто: «Привет тебе путник, будь здоров».

В наше время городские кладбища окружены высокими стенами, спрятаны от глаз деревьями — это отдельный мир мертвых, закрытый от мира живых. В римской Галлии эти два мира, хотя и находились на удалении друг от друга, поддерживали между собой постоянный контакт.

Очевидно, что в античной Лютеции некрополей было много, но обнаружить самые древние из них не просто, поскольку их камни часто использовались для новых захоронений, саркофаги переносились на другое место... Считается, что на острове Сите некрополя не было никогда. Несколько некрополей появились на Левом берегу. Один из них на пересечении нынешних улиц Вожирар и Ренна с бульваром Распая. Лучше всего изучен самый важный некрополь, располагавшийся к югу от верхнего города на холме Левого берега — вдоль продолжения главной оси (cardo maximus) галло-римской Лютеции: ныне это улицы Сен-Жак, Фобур-Сен-Жак и Томб-Иссуар (Могилы Изоре). В предместье Сен-Жак проходила восточная граница этого некрополя; а западная тянулась вдоль проспекта Данфер-Рошро до соединения с улицей Пьера Николя. Горизонтально некрополь пересекали улицы Валь-де-Грас на юге и Кассини на севере. Этот некрополь постепенно разрастался на юг, север и запад, до максимальных размеров в 4 га, но между ним и жилой частью города всегда оставалось незастроенное пространство. Еще одно кладбище простиралось вокруг бульвара Пор-Руаяль.

Так из островного поселения Лютеция превратилась в изящный город с улицами и площадями, с местами для развлечений и общения. Галло-римская Лютеция будет мирно жить и процветать два с половиной века, до нашествия германцев в III веке. Это спокойное развитие Парижу обеспечил «Римский мир» (Pax Romana).

Еще великий Цезарь прозорливо разглядел, какие преимущества дает местоположение Лютеции тем, кто владеет этим поселением паризиев на скрещении торговых путей Галлии — сухопутных дорог и широкой полноводной реки. А пришедшие вслед за войском Цезаря опытные римские строители и управленцы превратили Лютецию в изящный и процветающий город, где изменилось все: образ жизни, среда обитания, занятия, развлечения, одежда, еда, язык, верования и культура. До промышленной революции XIX века это был самый крупный культурный переворот в истории Парижа. Подчинив и разоружив Галлию, Рим не вмешивался во внутренние дела провинции, сохранив здесь местную власть и социальную организацию. Требования Империи сводились к уплате налогов и запрету междоусобных войн. Так в Галлии, как и на всем пространстве Империи, был установлен «Римский мир» (Pax Romana), который гарантировал безопасность и способствовал коммуникациям и торговле.

Приобретая постепенно все большее значение в жизни римской провинции Галлии, Лютеция оставалась одним из самых маленьких ее городов. О численности населения Лютеции можно получить лишь самое приблизительное представление — на основании косвенных данных. Общая площадь города в галло-римскую эпоху — это 9 гектаров на острове Сите и 44 гектара на Левом берегу. Построенный римлянами акведук обеспечивал водой примерно 4–5 тысяч горожан, в то время как амфитеатр вмещал 15 тысяч зрителей (правда, подобные римские постройки были рассчитаны не только на жителей города, но и на приток приезжих). Если же исходить из расчета плотности населения в среднем античном городе — примерно 150 человек на гектар, то в Париже того времени жили около 8 тысяч человек. В итоге, можно сказать, что 5 тысяч — это весьма заниженная цифра, а 20 тысяч — чрезмерная; в этих рамках и располагается реальная численность парижан.

В римскую эпоху считали, что в Галлии больше нет нужды строить укрепления, ведь Римская Империя — это мир, и оборонительные сооружения больше не понадобятся. Перенос центра города на холм Левого берега и отсутствие в Лютеции новых стен укреплений выдают стремление властей заставить паризиев забыть их прошлое, стереть из памяти героическую оборону острова и отнять средства возможного сопротивления в будущем. Зато теперь, в отличие от доримской Лютеции, не было ограничений для роста города по обоим берегам и расширения торговых связей. Римские власти пришли господствовать над Галлией и пожинать плоды победы, и этот фактор будет набирать силу, дав неоспоримый импульс развитию города.

Если посмотреть на положение Лютеции в масштабе Галлии, то можно сказать, что после римского завоевания город сохранил и даже приумножил свои выгоды. Ведь в результате победоносной войны Цезарь соединил Южную Галлию с так называемой «Галлией Косматой» (Gallia Comata), где, если верить античным источникам, ни мужчины, ни женщины не стригли волос. В 44 году до н. э. Косматая Галлия выделилась из прежней Трансальпинской провинции. Провинция Галлия, ставшая самым крупным владением Рима за пределами Италии, в 27 году была разделена для удобства управления на части: к северу от Сены лежала Белгика, в центре и на западе — Галлия Кельтская или Лугдунская (Лионская), куда входила и Лютеция; на юго-западе — Аквитания, на юго-востоке — Нарбоннская Галлия. В конце III века император Диоклетиан разделил Лугдунскую (Лионскую) Галлию надвое. Административные деления продолжились: если в период Ранней Империи в Галлии было четыре провинции, то к 400 году их стало 17. Париж попал в Четвертую Лионскую провинцию со столицей в Сансе. В результате, при этой новой системе управления провинцией, Лютеция вновь оказалась в центре интенсивных торговых путей, что изначально служило источником процветания города. После римского завоевания здесь царило редкое мирное спокойствие, город развивался и отстраивался, жители безропотно платили дань властям, процветала торговля с ближними и дальними областями благодаря связи Лютеции с сетью дорог от Атлантики до Альп.

Сменявшие в этот период друг друга римские императоры «не были замечены в связях» с Лютецией. О них напоминают лишь находки здесь монет, отчеканенных в их правление. Правда, некоторые из властителей Римской Империи интересовались иногда судьбой крупнейшей провинции Галлии. Так, император Клавдий, который был родом из Лиона, защищал в Римском Сенате интересы галлов, покровительствовал их торговле и строительству дорог, ведущих к Атлантике. Поэтому он воспринимался галлами как благодетель, несмотря на его запрет ритуалов друидов. В бунтах Галлии против императора Нерона, нарушавшего права римских провинций, Лютеция не участвовала, предпочитая тихую и мирную жизнь.

^{Разделение Галлии на 17 провинций к концу IV века}

«Золотой век» Галлии, длившийся с 69 по 192 год — от восшествия на престол императора Веспасиана до смерти императора Коммода, был последним длительным периодом мира и изобилия дряхлеющей Римской Империи. После этого началась череда смены и даже убийств императоров; произошло кровавое столкновение войск императора Септимия Севера со сторонниками Клодия Альбина — блестящего правителя Галлии. Оно закончилось разграблением и сожжением Лиона — столицы той части Галлии, к которой в то время относилась и Лютеция. Но жители города открыто в этой войне не участвовали и сильно от нее не пострадали.

Однако давно забытую угрозу ощутили и здесь: многочисленные находки в Париже монет того времени говорят о том, что жители, чувствуя себя в опасности, прятали деньги в земле и по каким-то причинам не смогли их забрать, возможно, они поспешно бежали или погибли... Такие клады археологи находят, главным образом, на Левом берегу, вблизи вершины холма святой Женевьевы, особенно вокруг форума, где в галло-римскую эпоху явно были сосредоточены основные богатства города. По-видимому, отдельные состоятельные жители этого большого роскошного квартала поддержали правителя Галлии, и новый император им этого не простил. Об этом же говорит найденный на территории Люксембургского сада клад, который датируется именно 195 годом, временем восстания в Лионе. Монеты разных эпох — от Цезаря до Септимия Севера — обнаружены на пересечении улицы Медичи с площадью Эдмона Ростана, а также на бульваре Сен-Мишель. Такой же временной охват у клада в 1200 золотых монет, найденного на улице Хлодвига, на месте лицея Генриха IV. Около терм форума (бульвар Сен-Мишель, дом 91) археологи откопали 142 серебряные монеты, отчеканенные в период от правления Домициана до Септимия Севера. Находки такого рода на острове Сите намного скромнее: до сих пор здесь был обнаружен только один клад, состоявший из 21 серебряной монеты, при раскопках на паперти собора Нотр-Дам (Парижской Богоматери) в 1968 году.

В это неспокойное время в Риме менялись не только императоры, но и сами принципы управления, ослаблялась зависимость провинций от центра. В 212 году император Каракалла даровал всему свободному населению Империи римское гражданство, отменив различия между частями государства и провозгласив равенство граждан. Значит, больше нет метрополии и провинций, нет победителей и побежденных! Но уравнение в правах означало и нивелировку всех областей Империи, отмену особой власти каждого племени.

Вероятно, именно желание сплотиться перед этой угрозой и не забывать о своем прошлом подвигло паризиев увековечить собственное имя и историческую память: в Париже был найден верстовой столб (из тех, что обычно стояли по обочинам римских дорог) с начертанным на нем новым названием — Паризии / Паризий (Civitas Parisiorum). Хотя столб был установлен около 305–307 года, ученые относят появление этого имени города к периоду, последовавшему за реформами императора Каракаллы. Отныне имя Лютеция уступает место Паризию. И когда позднее император Юлиан Отступник станет воспевать «милую Лютецию», это будет означать лишь его ностальгию по ушедшим временам, а не намерение вернуть городу древнее название; к тому же, скорее всего, он именовал Лютецией только остров на Сене. И позднее употребление имени Лютеция будет символизировать либо древность города, либо ностальгию по этой древности.

Так же, как парижане, поступили еще примерно сорок городов нынешней Франции: они сохранили в своих названиях имена основавших и населявших их племен. Так, город Бурж назван в честь племени битургов, Ренн — ренонов, Шартр — карнутов.

Но вполне возможно и другое объяснение массового перенесения названий галльских племен на их столицы в III веке: не было ли оно результатом целенаправленной политики Рима, проявлением «римского гения»? Ведь таким способом можно было привязать каждый народ к его территории, к его «малой родине», очертив узкие рамки жизни и ментальности. И хотя для самих римлян по-прежнему существовали галлы как общность, официально их больше не было: появились паризии, битурги, карнуты и т. д. Затем, с конца V века появится нынешнее название города — Париж.

Не стоит думать, что античная Галлия — это римская колония, которую римляне только использовали в своих интересах. Напротив, местное галльское население, подчинившись новой власти, извлекло из этого явную выгоду для себя. В составе Римской Империи Галлия получила такой мощный импульс к развитию, что по своему процветанию едва ли не превосходила саму метрополию. Постепенно управление провинцией переходило к самим галлам — за исключением религиозной власти, которую Рим отобрал у друидов; местные обычаи заменило римские право — твердыня романской государственности.

Земля Галлии была разделена на большие поместья. Мраморные портики поместий и разнообразные строения с красными черепичными крышами порой тянулись на несколько гектаров. В поместьях были сооружения, предназначенные для молотьбы зерна, конюшни, скотные дворы, пруды с рыбой и фонтаны. Дома галльской знати могли поспорить с римскими дворцами размерами, роскошью, мозаичными полами. Образованные галльские аристократы вели жизнь римских патрициев, окружали себя библиотеками и коллекциями произведений искусства, имели колесницы для бегов и для охоты.

В награду за верность Риму элита Галлии, богатая и могущественная, получила надежную защиту, а со временем — даже право войти в Римский Сенат. Именно местная аристократия управляла Галлией, выбирая своих магистратов (городскую администрацию) на ежегодных ассамблеях. Хотя верховными правителями Галлии были римляне, паризии сами распоряжались финансами города, сами вершили суд, владели правами собственности на землю. Париж был освобожден от римского военного гарнизона, что является самым ярким признаком лояльности города Риму. Конечно, у парижского плебса романизация была выражена гораздо слабее, чем у городской элиты; некоторые историки настаивают на том, что существовало и сопротивление народа римскому влиянию на все сферы его жизни. Судя по именам парижан, кельтской традиции имянаречения (одно имя, а не три, как у римлян) придерживалось от 25 % до 40 % жителей города.

Римляне стремились упрочить связь горожанина с городом, делая его трамплином для карьеры. Власти поощряли богатых парижан, желавших продвинуться по карьерной лестнице, проявить свои таланты и получить известность, потратив собственные средства на строительство общественных зданий, на благоустройство и украшение города. Такие люди могли войти в городской совет и получить статус декуриона, став муниципальной элитой.

Эта политика Рима принесла успех, не только изменив облик Парижа до неузнаваемости, но и зародив у его жителей незнакомое прежде чувство восхищения своим прекрасным городом. Теперь парижане уже не решились бы сжечь его, как они это сделали в ходе восстания под предводительством Камулогена.

Во время праздничных торжеств по центральным улицам города шествовала процессия его правителей — сенаторов и всадников, облаченных в пурпурные мантии, за которыми следовали магистраты. За ним шли ликторы (помощники и свита) в тогах римских граждан и декурионы, а позади процессии тянулась толпа клиентов и всевозможных просителей. Подобные церемонии происходили во время праздников, которых в античном Париже было гораздо больше, чем сейчас. Ученые пришли к выводу, что число праздничных дней в году доходило тогда, как минимум, до 130, а может быть и до 175!

Именно поведение элиты ярче всего характеризует своеобразие социума. Положение на вершине галло-римского общества сенаторов, всадников, ликторов и декурионов не только обеспечивалось их властью и богатством. А процессии по городу, дающие возможность народу обратиться к своим правителям с жалобой или просьбой, были далеко не главной формой демонстрации их статуса. Едва ли не самым впечатляющим и излюбленным способом доказать и упрочить свое положение в обществе являлась для них оплата массовых публичных зрелищ для сотен зрителей — боев гладиаторов, цирковых и театральных представлений. При этом благотворители, оплатившие развлечения для горожан, восседали на самых почетных местах, а специальные аккламации возвеличивали их имена по ходу представлений. Поэтому парижане галло-римской эпохи постоянно видели свою элиту и могли непосредственно вступать с ней в контакт.

Дальше всего от городской элиты, в самом низу социальной иерархии античного Парижа, находились рабы. Сколько именно их было, сказать трудно, но можно осторожно предположить, что от 5 % до 15 % от числа горожан. Чем же они занимались? Первое, что приходит на ум — зрелища: в те времена именно рабы пополняли ряды гладиаторов и актеров. Большое число рабов находились в обслуге знати, прислуживая в хозяйстве и в быту. Но были среди рабов и грамотные люди, которые помогали своим хозяевам в управлении поместьями, в торговле. Образованные рабы нередко служили секретарями, личными врачами и даже педагогами аристократов. Однако все перечисленные занятия входили в общее понятие «обслуживание». Правда, в некоторых случаях профессиональные успехи могли принести рабу — врачу, педагогу, гладиатору — славу, и тогда он в качестве награды получал свободу.

Между представителями элиты и рабами, этими двумя полюсами социальной иерархии, располагалось основное население античного Парижа: ремесленники и торговцы. Надо честно признать, что о них мы знаем меньше всего, и самый достоверный источник сведений об этих социальных группах — надгробные памятники и стелы, на которых весьма неравномерно представлена информация о людях разных профессий.

Чем занимались эти парижане? Торговля и перевозка товаров по реке и суше были первым и главным промыслом парижан. Городскую элиту составляли речники, торговцы по Сене. Сегодня, глядя на «батомуш», снующие по Сене для развлечения толп туристов со всего света и приносящие немалые доходы, вспомним, что именно их далекие предки заложили прочную основу процветания Парижа.

Еще Цезарь и Лабиен знали, что лодки — главное богатство галлов, а при римлянах лодочники стали играть преобладающую роль в торговых отношениях в Галлии. Никакая другая провинция Римской Империи не знала такой тотальной речной навигации, как Галлия. Галло-римские лодочники использовали даже самые скромные реки, а Страбон писал, что Галлия — это сеть рек. В те времена водная торговля была намного дешевле сухопутной. К концу III века перевозка товаров по воде стоила, в зависимости от характера груза, в пять-десять раз дешевле, чем по суше. Конечно, приморские города были намного богаче речных, а главные торговые пути вели на Юг, к Риму, и на Север, к Рейну. Когда в Лютецию пришли римляне, самые оживленные дороги Галлии проходили довольно далеко отсюда. Сена представлялась слишком медленной для сплава и весьма извилистой. Римляне превратили Париж в оживленный порт, создав дорожную сеть, поддерживаемую Сеной.

Эта главная сфера деятельности способствовала развитию смежных профессий, обслуживавших наземные и водные перевозки. На одной из стел можно увидеть людей, занимающихся загрузкой большого сундука из ивовых прутьев, помещенного на повозку, в то время как два купца, похоже, торговались о цене; ведь именно торговцы выделялись своим богатством в Париже.

Самая выгодная и престижная торговля процветала в лавках, окружавших форум на левобережном холме, и вдоль главных артерий города, где круглые сутки сновало множество прохожих. Например, вблизи северных терм (терм Клюни) располагалось не менее пятнадцати лавок, предлагавших покупателями мази и благовония, потребные для банных наслаждений.

Большим богатством Парижа оставались дерево и камень. Не случайно мы встречаем на стелах изображения кузнецов, каменщиков, бочаров и гончаров, ибо большая часть необходимых городу изделий производилась на месте; хотя красивая и дорогая посуда для знати доставлялась из Италии.

В Париже было развито суконное производство, причем существовали особые профессии сукновалов и красильщиков, но их мастерские, будучи источниками неприятных запахов, располагались на окраинах города.

Благодаря археологическим находкам можно заключить, что многие простые парижане были грамотными людьми. Так, гончар выводил на своем изделии собственное имя (предтечу торговых марок), да и эпитафии (надписи) на могильных плитах предназначались для чтения. Значит, в античном Париже имелись учителя латинского языка и школы грамматики. О том, что в городе были также профессиональные врачи, свидетельствует уникальная находка археологов, сделанная в 1880 году: в захоронении, которое датируется примерно III веком, было обнаружено около тридцати медицинских инструментов. Относительно легкие и изящные, украшенные богатым единообразным орнаментом, они представляют собой цельный комплект. В нем можно опознать приспособления для перевязки ран и остановки кровотечения, различные зажимы, шпатели, скальпели и зонды, а также банки из бронзы (в них опускали зажженные полоски ткани и затем ставили на кожу).

В античном Париже появились брадобреи и портные, а также разносчики товаров. При некотором усилии воображения можно представить себе городские улицы, заполненные нарядной толпой; вокруг лавки с товарами, отовсюду слышатся крики зазывал, расхваливавших свой товар...

Ремесленники и торговцы Парижа создавали нечто вроде профессиональных объединений — коллегий (прообраз не только средневековых корпораций, но и современных профсоюзов). Такие организации порождали у парижан чувства солидарности, подкрепляемые общими ритуалами и зрелищами.

Главные продукты питания производились на месте, поскольку завозить их издалека было бы неоправданно дорого. Самой обычной и ежедневной едой парижан в античную эпоху были каши из злаков. Археологи обнаруживают при раскопках в Париже следы пшеницы и ячменя, а также специальные помещения для хранения этих злаков. Основой ежедневного питания, разумеется, был хлеб, причем вскоре здесь его научились выпекать даже лучше, чем в Риме. В рацион питания горожан входило в большом количестве также мясо оленя, кабана, косули, реже — журавлей, бобров, кроликов, на которых они охотились в окрестных лесах. Кроме того, в те времена парижане ели и лошадей, и собак. Существовало и специальное разведение скота и домашней птицы, так что говядина, свинина и ягнятина, утки и гуси поставлялись местными бойнями. Чтобы обеспечить бесперебойные поставки свежего мяса, скот держали рядом с центром города и поблизости от жилых домов. На парижских живодернях животных забивали и разделывали, причем применение находило все, включая кости, кожу, сухожилия. Никаких рецептов до нас не дошло, но, видимо, мясо варили или жарили на углях, а также вялили, засаливали и коптили.

К этому меню нужно добавить самую любимую до сих пор еду парижан — сыр, а также хорошо известное в Галлии оливковое масло, яйца, разнообразные овощи и фрукты. Лодочники постоянно доставляли по Сене рыбу и морепродукты, которые никогда не переводились на столе горожан. Вот и почти современный стол парижан. Римляне привили им вкус к изысканно сервированному застолью: на скатерти расставлялись яства и лакомства, корзины с фруктами, бокалы с напитками, тарелки, миски, чашки. Для приготовления еды на кухне имелись кастрюли, сковородки, дуршлаги, котелки.

Традиционным напитком в доримской Галлии было пиво, причем производилось множество его сортов; пили галлы и медовуху, и вино, доставляемое из Греции. Римляне упрочили популярность вина как благородного напитка и знака нового образа жизни. Его успех превзошел все ожидания: любовь галлов к вину приняла угрожающие размеры. Диодор Сицилийский осуждал «прирожденную жадность большинства италийских купцов, наживающихся на пристрастии галлов к вину». И действительно, купцы на кораблях и телегах завозили сюда вино, получая неслыханные барыши: за одну амфору они могли купить раба. К концу III века галлы приступили к производству собственного вина, продвигая виноградники все дальше на север страны. Их вина становились все более изысканными и разнообразными, делали галлы и ликеры из изюма, и вина с медом, с фруктами, с цветками роз и даже с перцем. Аммиан Марцеллин в IV веке отмечал, что галлы «до вина большие охотники и умеют приготовлять различные похожие на вино напитки». В итоге вино из Галлии начало завоевывать итальянский рынок! А вскоре, уже в последний век Империи, и в Париже появится свое собственное виноделие, которое останется с ним навсегда как часть богатого античного наследия.

Многого о бытовой стороне жизни античного Парижа мы не знаем. Например, было ли в городе ночное освещение и вообще ночная жизнь, столь притягательная и разнообразная в наши дни? Большая проблема: куда и как в те времена вывозились нечистоты? Ответов на эти вопросы пока нет.

И все же античный Париж стал полноценным городом с новым стилем жизни, включая разнообразный досуг и коллективные формы общения. Новая культура ощущалась во всех сферах жизни парижан. Римское право существенно улучшило положение женщины, дав ей независимость благодаря новым законам о разводе. К женщинам перестали относиться как к рабыням, хотя для них по-прежнему были закрыты такие сферы, как управление, судопроизводство, финансы, а в ремеслах и торговле они принимали весьма ограниченное участие. Только несколько надписей на стелах повествует о цирюльницах, врачевательницах и парикмахершах.

Но женщины галло-римского Парижа имели высокий статус хранительницы домашнего очага и верной спутницы мужа, они неизменно участвовали в религиозных обрядах и ритуалах. Множество надгробных стел изображают парижанку рядом с мужем, окруженную детьми. В руках у нее стакан и салфетка (атрибуты поминок), шкатулка, полная украшений или монет, иногда — зеркало, веер или гребень. Подчас ее изображают с прялкой, веретеном или даже с весами — рядом с мужем-торговцем. Немало надгробий оплакивают не только законную жену, но и возлюбленную. Разводы были частым явлением, и женщина могла уйти от мужа к любовнику, живя с ним на правах наложницы. В надписях на стелах о женщинах говорится как об «очень дорогих», «прекрасных», «нежных, незлобивых, не сварливых» и т. п.

В системе семейных ценностей античных парижан большую роль играли дети, всегда изображавшиеся на стелах рядом с родителями. Ребенок рос в окружении братьев и сестер, рядом с рабами-сверстниками, которых ему подбирали для совместных игр. Судя по дошедшим до нас изображениям, дети играли в серсо (обруч и палочка), в жаке (игра, похожая на нарды), в кости и бабки, а также в настольную игру, похожую на шахматы. У девочек были куклы из слоновой кости или терракоты, из дерева или лоскутков, у мальчиков — мячи. Дети играли со щенками, гуляли с ними, держа на поводке, кормили объедками со стола. Сохранилось множество изображений маленьких парижан, которые отражают этапы их взросления: вот младенец в чепчике, туго завернутый в пеленки, переплетенные ленточками; у его ног спит собака, свернувшаяся калачиком; рядом — тот же ребенок уже подрос и сидит в кроватке голеньким на подушке, играя с цветком или куклой. На другом изображении — у постели заболевшего ребенка сгрудились родители, врачи, кормилица.

Обычно ребенок до семи лет жил в доме родителей и воспитывался кормилицей-рабыней, затем он поступал в школу, достигая совершеннолетия к 17 годам. После этого римские законы разрешали отпустить на свободу кормилицу; нередко ее даже затем хоронили в семейных усыпальницах хозяев.

Подростков одевали уже как взрослых: мальчика — в тунику и плащ с капюшоном; на ногах обувь, на шее шарф. Девочку — в двойную тунику, обувь, браслеты на руках; волосы были либо уложены локонами, либо стянуты в узел на затылке, иногда с челкой на лбу.

Внешний облик парижан изменился под влиянием римской культуры. К традиционному мужскому одеянию галлов — штанам (не очень широким, но и не облегающим) добавилась туника (рубашка) с длинными или короткими рукавами, которая надевалась через голову. Изнутри она имела подкладку из ткани, шерсти или меха. Для работы, прогулок и военных походов у парижан был особый набор плащей (мантий) — длинных и коротких, иногда с капюшоном; чаще всего они были сделаны из оленьей кожи или из большого куска шерсти, скрепленного на плечах фибулой (большой застежкой).

Но особенно любили парижане облачаться по торжественным случаям в тогу, которая стала в Галлии модным и престижным одеянием, а для магистратов превратилась не просто в профессиональную униформу, но и в признак их власти и почета. Возникло целое искусство драпировки тоги, и каждый хотел в этом отличиться.

Женщины, как и мужчины, обычно тоже носили туники — свободные или стянутые на талии поясом, с длинными или короткими рукавами. Вырез на груди открывал взору блузу, кофту или нижнее белье. Поверх туники женщины всегда надевали длинные шали и, конечно же, любили разнообразные украшения: колье из жемчуга, металла и стекла; браслеты с застежками — трубчатые или витые, кольца и перстни.

В Париже, как и во всей Галлии, царило увлечение яркими, разноцветными тканями. Римляне ввели моду и на косметику: использовались благовония и духи с Востока, кремы и маски для лица и тела, краска для губ, ресниц, щек. Парижане стремились придать белизну не только лицу (с помощью отбеливающих кремов), но и волосам: даже мужчины мыли голову молоком, чтобы волосы стали белее. Не пренебрегали они ни бородой, ни усами. Диодор Сицилийский писал, что самой распространенной прической у мужчин Галлии были стянутые на затылке волосы в виде конского хвоста.

Римское завоевание Галлии не уничтожило полностью древние местные верования. Римляне умели уживаться с ними, осторожно, постепенно и искусно «переводя галльских богов на латинский язык». Благодаря политеизму галлов римляне сумели их убедить, что боги у обоих народов единые, только имена у них разные. Так произошло добавление римских богов к галльскому пантеону и наоборот. И возникла сложная галло-римская религия со своеобразной веротерпимостью, глубоко укоренившейся в сознании парижан. Она еще напомнит о себе спустя долгие века.

Жители Лютеции продолжали хранить верность галльским богам и кельтскому языку, придерживались и множества суеверий. Найденные археологами амулеты были предназначены для того, чтобы уберечь их хозяев от сглаза; в рот покойного клали монету, чтобы он мог заплатить перевозчику в царство мертвых (так же, как в греческой мифологии — Харону). Но римское господство решительно отменило практику человеческих жертвоприношений, нанеся этим сокрушительный удар по положению друидов. Римляне прозорливо видели в друидах зачинщиков бунтов и решительно отодвинули их от всяческого влияния на жизнь галлов. Римлянам нужен был здесь мир и порядок, и верования галлов в своих богов «на римский лад» (и наоборот) не посягали на status quo. Это было бесспорной победой Рима.

Главными и самыми почитаемыми из галльских богов в античном Париже были Смертриос, победитель змей и монстров, и Цернунн (Кернунн) — бог земли и распорядитель ее богатств. Смертриоса изображали в виде богатыря с бородой и с палицей в руке; Кернунна — в виде сидящего человека со звериными ушами и оленьими рогами, украшенными браслетами, часто с колье на шее. Образ Смертиорса со временем слился с героем греческой мифологии Гераклом. Вероятно, благодаря исторической памяти о Смертриосе в Галлии так почитали Геракла.

Разумеется, у парижан были и богини-матери, и покровительницы плодородия, источников и вод, врачующих болезни. Не менее почитаемой у парижан была кельтская богиня Эпона — небесная покровительница лошадей и всадников. Она изображалась в виде юной наездницы-амазонки, с жеребенком возле ее кобылы. Так и тянет провести параллель между этой богиней и будущей самой знаменитой национальной героиней Франции — Жанной д'Арк. Не был ли образ Эпоны так глубоко запечатлен в народной душе, что через века он смог воплотиться в облике юной спасительницы Франции?

Римляне привили парижанам новую религиозную практику — частные культы, почитание богов-покровителей семьи, группы лиц, города. Так, на южном склоне горы святой Женевьевы было обнаружено семейное святилище галльских и римских богов — Меркурия, Майи и Розмерты. Иногда римские и галльские боги создавали даже «брачные союзы»: в одном святилище Меркурий представлен супругом Розмерты. В античном Париже появились официальные культы, центрами которых стали городские храмы. К сожалению, именно эти здания больше всего пострадали в средневековую эпоху от ревностных христиан. И все же мы знаем правила, по которым римляне «расселили» богов внутри города. На вершине левобережного холма, вокруг форума, располагались храмы покровителей города, а также триады главных римских богов — Юпитера, Юноны и Минервы. Рядом с рынком должен был находиться храм самого почитаемого бога — Меркурия, покровителя торговли и путешественников. Возможно, храм Меркурия располагался и на Правом берегу, на холме Монмартр. Рядом с театром помещались боги лирики и драмы — Аполлон и Вакх, перед амфитеатром или цирком — могучий Геракл.

За чертой города его покой охранял Марс, изгонявший бунты и защищавший от нападений извне. Вблизи городских ворот обитала Венера, оберегающая парижан от распутства, и Вулкан, который следил, чтобы не было пожаров. Ближе к сельской округе Парижа царила Церера, покровительница полей и земледелия.

Как мы видим, в античном Париже боги жили рядом с людьми; их можно было увидеть не только в храмах, но и на площадях, перекрестках улиц, в театре, в домах. Их бронзовые статуэтки украшали интерьеры, их изображали на цоколях зданий, на вазах, мебели, в настенной росписи. Они окружали и защищали человека повсюду.

Нет лучшего памятника процветанию Лютеции, лояльности парижан Риму и успеху политики веротерпимости, чем знаменитый столб парижских лодочников, посвященный Юпитеру.

16 марта 1711 года во время земляных работ под хорами собора Нотр-Дам был найден уникальный памятник: остатки столба высотой в 6 м, установленного парижскими лодочниками там, где он и был обнаружен археологами, — на острове Сите. Каменщики извлекли на свет девять огромных камней с латинскими надписями и барельефами; их, видимо, позднее, в XII веке, использовали как строительный материал при возведении собора.

Эта находка, одновременно самая древняя в Париже и самая информационно насыщенная, дает представление о религии, политике, экономике и культуре галло-римской Лютеции. Находка сразу же привлекла внимание всей образованной Европы (в частности, Г. В. Лейбница). Это не алтарь, как считали раньше, а молитвенная (вотивная) колонна. Заказана она была местными речниками (торговцами на Сене) в честь бога Юпитера и одновременно во славу римского императора Тиберия (14–37 годы), о чем свидетельствует надпись: «Тиберию Цезарю Августу и Юпитеру, наидобрейшему и величайшему, лодочники земли Паризиев на средства из их общей кассы воздвигли сей монумент».

Поразительно, но факт: все остальные лодочники в Галлии назывались по имени своей реки — лодочники Роны, лодочники Соммы и т. д. И только здесь, в этом маленьком городе на Сене, они называли себя «лодочниками Паризия», представляя не реку, а город.

Ныне памятник находится в Национальном музее Средневековья (Музее Клюни). Сделанная ныне реконструкция столба из найденных блоков остается спорной; не все изображения на ней идентифицированы. Сохранившиеся блоки составляют четыре уровня, верх отсутствует, вероятно, там располагалось изображение бога Юпитера.

Эта колонна красноречиво свидетельствует о процветании Парижа под властью Рима, о религиозном синкретизме и мирном соединении галлов и римлян, о главенстве речных торговцев среди парижан. Вся композиция монумента строится по бинарному принципу, соединяя галльскую и римскую культуру: в надписи встречаются латинские и кельтские слова (не все из них расшифрованы), из шести речных купцов, изображенных величественными вооруженными мужчинами, — трое с бородами и трое безбородых; римские и галльские боги мирно соседствуют. Римский пантеон богов на молитвенном столбе представляют Марс, Меркурий, Фортуна (Минерва?), Кастор и Поллукс. Среди сохранившихся галльских богов прочитываются или угадываются Розмерта, Эзус (дровосек, стоящий рядом с дубом), Тарвос Тригаран (бык, несущий на спине трех журавлей), Смертриос и Цернунн.

Можно заключить, что мирный союз галлов и римлян принес щедрые плоды. Особенно знаменательно, что достоверное свидетельство о занятиях парижан выдвигает на первое место реку Сену и тех, кто торгует на ней. Ясно, что местные лодочники составляли городскую элиту, имели монополию на торговлю по реке. Новшество же, привнесенное римлянами в эту важнейшую область деятельности парижан, заключалось в появлении некой коллегии, профессионального объединения речных торговцев (прообраза средневековых корпораций и современных профсоюзов), о чем красноречиво свидетельствует упоминание об общей кассе, из средств которой было оплачено возведение колонны.

Сотни лет спустя, уже в эпоху Средневековья, когда будет создаваться подобие муниципалитета Парижа, его основу составит «корпорация купцов на водах», самая древняя и самая авторитетная здесь профессия. А гербом Парижа на долгие века станет изображение корабля на воде с гордым девизом «Качается, но не тонет».

Весь этот мир, осененный Pax Romana, вскоре рухнет под напором варваров, пришедших сюда в III веке от Рождества Христова.

Первыми предвестниками падения Римской Империи стали адепты и проповедники новой религии — христианства. Медленно и неуклонно эта вера завоевывала сердца людей, вытесняя прежних богов. Жесточайшие гонения властей производили обратный эффект: христиан становилось все больше. В провинции Галлии вскоре появились христианские миссионеры, а в ее столице Лионе возникла первая община христиан, которая выросла и усилилась, когда ее епископом стал Ириней (будущий святой Ириней Лионский).

Новая вера распространялась все дальше на север Галлии, затем туда из Рима стали отправляться христианские миссионеры в разные города страны. Одним из этих городов был Париж, а его первым епископом и христианским мучеником суждено было стать образованному греку по имени Дионисий.

В нашем повествовании мы вступаем в зыбкое пространство недостоверной агиографии, разноголосицы хроник и явной идеологической манипуляции данных. Святой Дионисий, миссионер, прибывший в Паризии проповедовать христианство и казненный здесь, считался первым епископом Парижским, а со временем он стал небесным покровителем Французского королевства и всего французского народа. Вся мифология о мученичестве Дионисия призвана была возвеличить французскую церковь, якобы основанную учеником апостола Павла.

Образ святого Дионисия создавался интеллектуалами начиная с раннего Средневековья. Первые сведения о его миссии в Париж сообщают Евсевий Кесарийский и Григорий Турский в V–VI веках. Григорий Турский писал об этом так:

«При императоре Деции гонения на христиан усилились и погибло такое множество верующих, что число их определить невозможно. В это же время семь мужей, избранные епископами, были посланы для проповеди в Галлию: в Тур — епископ Катиан, в Арль — епископ Трофим, в Нарбонн — епископ Павел, в Тулузу — епископ Сатурнин, в Париж — епископ Дионисий, в Клермон — епископ Стремоний, в Лимож — епископ Марциал. Из них блаженный Дионисий, епископ Парижский, претерпев множество пыток во имя Христово, кончил земную жизнь от меча».

Таким образом, миссия святого Дионисия была отнесена к середине III века. Первые жития святого Дионисия были созданы в конце V века. Веками, по мере создания все новых версий, менялись имена пап Римских, отправивших Дионисия с миссией крестить жителей Парижа, и императоров, при ком он был казнен. Но позднее, в IX веке Хильдуин, аббат Сен-Дени, монастыря святого Дионисия, отождествил первого епископа Парижского с первым епископом Афин, крещеным апостолом Павлом, и автором трактата «О небесной иерархии». С этой целью дата казни Дионисия была передвинута к I веку. Так французская церковь становилась «апостольской», а аббатство святого Дионисия самым важным. Отныне всякое покушение на эту версию расценивалось во Франции как святотатство.

Не вдаваясь в точную хронологию и избегая сомнительных версий, можно так описать эту важнейшую для истории Парижа легенду.

Примерно в середине III века (между 251 и 258 годами) в Париж прибыл с миссионерской целью некто Дионисий; согласно поздним версиям, возможно, в силу ошибок в переводе, его сопровождали пресвитер Элевтерий и диакон Рустик. Когда Дионисий с помощниками прибыли в Париж, они увидели, что центр города занимают храмы языческих богов, а на высоком холме Правого берега Сены царит храм Меркурия (по другой версии — Марса). Миссионеры решили остановиться в скромном пригороде на Левом берегу Сены (в районе нынешнего проспекта Данфер-Рошро), тем более что здешняя крипта стала местом встреч первых христиан — рабов, колонов, ремесленников и крестьян парижских окраин. Над этой криптой, глубоко почитаемой в последующие века парижанами, была построена первая христианская церковь Нотр-Дам-де-Шан (Богоматери-в-Полях). Много позже рядом будет возведен монастырь кармелиток, где умерла оставленная королем Людовиком XIV несчастная возлюбленная Луиза де Лавальер, чью печальную историю увековечил Александр Дюма-отец в романе «Двадцать лет спустя».

По одной из версий, представитель римской администрации в городе был возмущен миссионерской деятельностью Дионисия и его соратников. После многих донесений в Рим он добился от властей разрешения арестовать возмутителей спокойствия. Их заключили в тюрьму, где произошло первое чудо: сам Господь в окружении ангелов со светившимися крыльями явился Дионисию и принес ему святое причастие. Эта тюрьма находилась в Сите на месте нынешней Набережной цветов, где впоследствии возведут церковь Сен-Дени-де-ла-Шартр (святого Дионисия-в-Темнице).

И вот настал день казни трех первых крестителей парижских христиан. Согласно легендам, холодным октябрьским утром (день поминовения Дионисий — 9 октября) под усиленной охраной и в окружении толпы сочувствующих и зевак они отправились в свой последний путь. Процессия пересекла Большой мост и вступила на мощеную римскую дорогу (нынешнюю улицу Сен-Мартен), которая вела на север сквозь заросли тростника. Затем она повернула налево — на старую галльскую дорогу, утопавшую в грязи (сегодня это улица Монмартр). Наконец всем пришлось с трудом карабкаться по крутому откосу лесистого холма (по нынешней улице Мартир — улице Мучеников). Наверху, на площадке у фронтона храма Меркурия (или Марса), процессия остановилась; у приговоренных к казни в последний раз потребовали отречься от их веры. Все трое отвергли это искушение и приготовились принять мученическую смерть. Казнь произошла на Правом берегу, и этот высокий холм в Средние века назовут «Горой мучеников» (Mons Martyrum, позднее — сокращенно «Монмартр»).

Дионисий до последнего мгновения поддерживал твердость духа своих соратников, которых казнили первыми, на его глазах. Легенды гласят, что когда сверкающий меч палача взлетел в третий раз и опустился на шею Дионисия, почтенный старец поднялся с плахи, взял в руки свою собственную отрубленную голову с длинной белой бородой... В ореоле божественного света он пошел величественным шагом, и застывшие от ужаса римские солдаты даже не шелохнулись, чтобы задержать его.

Дионисий преклонил колена перед фонтаном с прозрачной водой, омочив в ней свою отрубленную голову; в то же мгновение вода окрасилась кровью и стала чудодейственной. (Ныне это место — между улицей Абревуар (Водопоя) и улицей Жирардона.) Затем Дионисий пошел по равнине, расстилавшейся перед ним. Сделав ровно шесть тысяч шагов, он встретил старую женщину по имени Катулла; в ее смиренно протянутые, трепетные руки он передал свою голову и упал, чтобы больше не встать. Катулла сама похоронила святого на месте этой чудесной встречи, где с этого времени земля стала давать самые обильные урожаи.

Эту невероятную историю — про долгий путь с отрубленной головой в руках — потребовалось придумать, дабы объяснить причину захоронения святого, а затем и появления здесь монастыря в его честь вдали от места его казни. Версия полностью была создана в аббатстве Сен-Дени, где настаивали на обладание его мощами, включая голову святого Дионисия.

Благодаря легенде о мученичестве Дионисия и совершенных им чудесах, христианство быстро и блистательно завоевывало сердца парижан, хотя до появления первых миссионеров они не слишком были знакомы с новой религией.

Вскоре Дионисий становится главным парижским святым, а его имя — Сен-Дени (святой Дионисий) начинает почитаться по всей Галлии. В VI веке на холме Монмартр, на месте предполагаемой казни мучеников, парижане построили небольшую церковь — Сен-Пьер-де-Монмартр. В Средние века завоеватели-норманны разрушили ее, но она вновь и вновь восстанавливалась и перестраивалась, а в конце XIX века на Монмартре была возведена еще одна церковь — базилика Сакр-Кёр (Святого Сердца Иисуса).

Пройдут века, и место захоронения святого Дионисия, якобы обнаруженное другой парижской святой — Женевьевой (она тоже станет небесной покровительницей Парижа), будет окружено особым почитанием. Король Дагоберт из династии Меровингов пожелает быть погребенным в монастыре, воздвигнутом на этом месте, а новая династия Капетингов сделает базилику Сен-Дени усыпальницей всех будущих королей Франции.

Цвет крови мучеников за веру — красный — станет цветом штандарта Сен-Дени (орифламмы — буквально «золотое пламя»). В минуты смертельной опасности для страны короли будут принимать этот штандарт из рук настоятеля аббатства. В базилике, воздвигнутой в честь святого Дионисия, первого епископа Парижа, будет совершаться особый ритуал освящения этого знамени Франции.

Вскоре и Париж окрасит в красный цвет свой герб, к которому в XIV столетии, при короле Карле V Мудром, будет добавлена королевская лазурь, усыпанная золотыми лилиями. Красный и синий надолго станут цветами Парижа, и только при Людовике XVI к ним добавится белый цвет. Так родится французский триколор.

С середины III века над Римской Империей нависла страшная угроза: на границах государства концентрировались неисчислимые толпы варваров, жаждущих завоевать новое жизненное пространство. Раздираемая противоречиями и бесконечной борьбой за власть, метрополия уже была не в состоянии защищать свои границы и прийти на помощь отдаленным провинциям. Известно, что после 251 года Галлия подверглась нашествию варваров из-за Рейна, аламанны дошли до Оверни, франки — даже до Пиренеев. Император Галлиен, «реставратор Галлий» (как его прозвали за успехи в борьбе с сепаратизмом провинций), и его соперник Постум, основатель Галльской империи (259–274 годы), были вынуждены постоянно защищать рейнскую и дунайскую границу империи, но угроза нашествий варваров становилась неотвратимой.

Еще одной напастью этого кровавого времени стали зверства так называемых багаудов — восставших в 283 году крестьян и рабов. Не атакуя города, они грабили соседние с ними деревни, что лишало горожан продовольствия. Слабеющая центральная власть и в этом вопросе оказалась бессильна, хотя упорно и долго преследовала багаудов.

В этой ситуации в 270-х годах был разработан стратегический план укрепления важнейших городов Империи, начиная с Рима. Чтобы возродить и укрепить города, подвергшиеся нападениям, было решено использовать остатки разрушенных зданий. Тридцать лет, последовавшие за первыми ударами варваров, оказались самыми хаотичными и кровавыми, но и поворотными в истории античного Парижа.

Первое нашествие варваров на Париж датируется 257 годом; город, едва зализавший раны, вновь был атакован в 276 году. С этого момента он надолго уходит в тень истории: античные источники молчат о Париже этого времени, а строить догадки по аналогии с другими пострадавшими городами было бы не корректно. Судя по всему, галло-римская Лютеция, теперь уже не осененная Pax Romana — миром, дарующим удобства и роскошь, сокращается до размеров древнего поселения паризиев и возвращается к своей изначальной жизни на острове Сите, рассчитывая лишь на выгоды от контроля над рекой.

Несмотря на упорное сопротивление варварам, парижанам становилось все труднее сохранять город в прежних границах. Тогда на первый план вновь выступили оборонительные преимущества острова на реке. Самым надежным для того времени способом защиты города было возведение крепостных стен; их строительство в Париже началось в конце III века и полностью завершилось к 360 году. Тогда вкруг острова по линии античной набережной появилась массивная невысокая стена (высотой 2,5 м), имевшая несколько ворот для связи с поселениями на обоих берегах Сены. Главные, южные ворота находились на оси моста, ведущего к Левому берегу; северные — на той же оси, но где именно, неизвестно. Линия укреплений была округлой, без остроконечных углов на западе и востоке острова; стена строилась с учетом качества земли, при этом часть построек внутри пришлось снести. В сторожевых башнях укреплений постоянно дежурили дозорные, готовые подать сигнал при угрозе нападения. Сегодня считается, что стены укреплений окружали территорию в 12 га. Сам город Паризий того времени Аммиан Марцеллин в IV веке называл укрепленной крепостью, цитаделью (castellum). Отныне укрепленный остров был готов выдержать самые страшные атаки варваров и долгую осаду: жизнь людей обеспечивали его богатые природные ресурсы — вода, рыба в реке, земля для огородов.

Укрепленное островное положение позволило Парижу пережить последний век Империи, хотя и сократившись почти до масштабов древнейшей Лютеции, площадью в 8–10 га. Такой маленький город не мог принять большое число защитников, его ремесла и торговля понесли серьезный ущерб; ни о какой корпорации речников, составлявшей прежде славу галло-римского Парижа, теперь не могло быть и речи. Зато в наступившие опасные времена за город, можно сказать, сражалась сама природа!

В 1829 году на острове Сите, под зданием церкви Сен-Ландри, впервые были обнаружены остатки крепостной стены эпохи Поздней Империи. В последующие годы к этим находкам добавились новые открытия фрагментов этой стены: на паперти Нотр-Дам (1847 год), под зданием Отель-Дьё (Богадельни) (1866–1867 год), на набережной Цветов (1867 год), на улице Коломб (Голубки) (1898 год). И только западное крыло острова не поддается археологическому исследованию — из-за возвышающегося здесь здания Дворца Правосудия; поэтому очертания островных укреплений в этом месте неизвестны. С этого времени в связи с появлением укреплений за островом закрепилось название Сите (Cité от латинского civitas — община, город). А к середине X века слово «Сите» будет обозначать квартал на острове.

^{План стены укреплений на острове Сите (эпоха Поздней Империи)}

Самая тяжелая потеря для Парижа этой эпохи — это, бесспорно, почти полное разрушение наиболее процветающей аристократической части галло-римского муниципия на холме Левого берега. Однако сегодня историки осторожно признают, что его разгром мог быть не столь тотальным, как долгое время считалось. Конечно, можно считать доказанным, что стена укреплений на острове Сите была в значительной степени построена из каменных блоков зданий Левого берега: на камнях этой стены археологи находят латинские надписи прежней эпохи, скульптурные украшения от терм и форума, нередко — надгробные плиты с эпитафиями.

Однако это не означает, что все античные сооружения на холме были уничтожены, ведь «арены Лютеции» и северные термы сохранились до наших дней! Есть основания полагать, что парижане, строя защитную стену на острове, превратили в крепость и галло-римский форум на холме; без этого остров Сите был бы не защищен с юга. В XX веке в Люксембургском саду археологи нашли фрагменты гипокоста — подземной печи для обогрева зданий, датируемой IV веком. Значит, и на Левом берегу в это время продолжалась жизнь. Да и Аммиан Марцеллин свидетельствует, что в середине IV века, когда он посетил Паризии, город имел предместья по обоим берегам реки. Кроме того, в XIX веке на Левом берегу были найдены остатки саркофагов и следы некрополей, датируемых IV веком (у церквей Сен-Марсель, Сен-Мартен и Сент-Ипполит).

Можно сделать вывод, что в последовавшие десятилетия относительного затишья (283–358 годы), несмотря на понесенные потери, Париж сумел оправиться и восстановить, пусть и простую, но нормальную жизнь.

В этот период римские императоры, часто сменяющие друг друга, никогда не бывали в Галлии, отдав ее во власть своих приближенных. Так поступил и Диоклетиан, отправивший в эту провинцию своего наместника Максимиана. А тот видел спасение разваливающейся империи в усилении ее морской защиты, благодаря ему в районе современной Булони появился флот, способный защитить даже Британию. И все же Римская Империя вскоре была разделена на четыре части, а Галлия получила собственных правителей.

Одним из них был цезарь Констанций Хлор, который правил 12 лет (с 293 года) и, по словам римского историка Евтропия, снискал любовь галлов. При нем Галлия в административном отношении была поделена надвое: Париж остался в большей ее части со столицей в Лионе, вновь попав в подчинение городу Сансу. Так для Парижа в каком-то смысле вернулись времена до прихода войск Цезаря, когда паризии входили в союз с племенем сенонов.

Семьдесят лет правления новой династии Констанциев принесли Галлии почти полный покой и мир, но для этого времени не сохранилось никаких сведений о Париже. Очевидно, вдали от политических бурь город тихо и мирно здравствовал.

Император Панноний Проб (годы правления 276–282), названный «спасителем Галлии», нанес варварам ряд сокрушительных ударов и обеспечил мир Парижу и его округе. Но у Паннония есть и еще одна заслуга: именно он принес сюда то, что станет символом Парижа, его богатством и повседневной радостью — вино!

В правление Паннония Проба начался быстрый расцвет виноградарства в окрестностях города. Позже его инициативу развил император Домициан, заботившийся о повышении качества парижского винограда, который до этого не давал нужной тонкости вкуса. Более того, этот император запретил новое строительство на тех участках земли внутри города, где могли быть высажены виноградники. Это была целенаправленная политика пересадки виноградников с равнинных земель на менее плодородные почвы, где вино будет, пусть в меньших количествах, чем на юге, но лучшего качества.

Позднее, в середине IV века, император Юлиан Отступник в своих записках подтвердит, что в Париже есть свое вино, а на холме Левого берега растут фиговые деревья. С этого времени успех виноградарства станет неоспоримым на все последующие века.

На исходе этих семидесяти лет почти полной безвестности Парижа он вновь возникает в письменных свидетельствах: здесь появляется Юлиан, который расскажет нам о городе как очевидец. Римский император Юлиан Отступник в истории древнего Парижа сравним по значению только с Юлием Цезарем, который первым вписал город в историю. Юлиан жил здесь недолго, зимой 358–359 года и в 360 году. Но он был первым венценосцем, кто по-настоящему полюбил этот город и навсегда сохранил в своем сердце образ «дорогой милой Лютеции». Любопытно и несколько загадочно, что Юлиан называет город исключительно Лютецией, хотя к последнему веку Империи такое именование уже давно «обветшало», вытесненное названием Паризий.

В любви Юлиана к Лютеции много неразгаданного, как и в самой трагической судьбе этого удивительного человека, которого христианская Церковь постаралась очернить всеми возможными способами. Юлиан остался в истории с прозвищем Отступник, так как до него все императоры — преемники Константина Великого — были христианами (хотя в это время в Римской Империи христианство сосуществовало с традиционными языческими культами). Но Юлиан никогда не «отступал» от христианства, а хотел помешать его утверждению в качестве официальной религии. Он был и оставался до конца верен богу Солнца, Гелиосу, культу Митры, как и своей утопической мечте — реставрировать в Империи язычество.

Его появление в Париже было следствием невероятного переворота в личной судьбе: жестокий и коварный император Констанций II в 355 году сделал своего 25-летнего двоюродного брата Юлиана, прежде гонимого соперника, цезарем и отправил в Галлию во главе большой армии для защиты границ Империи от нападений германцев. Неожиданно для всех новоиспеченный цезарь решил избрать своей штаб-квартирой Париж, уже «съежившийся» на острове посередине Сены.

Талантливый военачальник и бесстрашный воин, Юлиан оценил редкие достоинства этого острова как важного стратегического пункта на скрещении дорог, первым разглядев его двойное назначение. Безопасный остров посреди широкой реки позволял быстро соединить или перегородить главные пути по суше и воде, дающие к тому же неограниченные возможности снабжения и коммуникации. Скорее всего, говоря о Париже как о маленьком городе, Юлиан подчеркивал контраст между его небольшими размерами и громадными преимуществами. Вероятно, Юлиан поселился в Сите, в здании, которое после многих преобразований станет нынешним Дворцом Правосудия, хотя «Дворцом Юлиана» парижане долго называли северные термы (термы Клюни) на холме Левого берега. Приведенная цезарем большая армия расположилась по обоим берегам реки (на острове ей негде было бы развернуться), что красноречиво свидетельствует о том, что здешние поселения не были полностью разрушены атаками германцев.

Похоже, Юлиан быстро воспылал любовью и нежностью к этому маленькому городу — уникальный случай в истории Империи. А может быть, эту любовь потом усилили воспоминания о пережитом здесь триумфе: ведь именно в Лютеции в 360 году римские легионеры провозгласили Юлиана императором!

Правда, не стоит упускать из виду, что Юлиан описывал город не по свежим впечатлениям, а вспоминая о нем во время похода против персидского царя Шапура II, и его личные свидетельства о Париже окрашены в ностальгические тона. Но этих воспоминаний у него накопилось немало, ведь в Париже Юлиан прожил дольше, чем в каких-либо других местах Галлии, и, по-видимому, он чувствовал себя здесь лучше всего. Свидетельства о Париже двух его друзей и соратников — историографа Аммиана Марцеллина и Орибазия, личного врача и библиотекаря императора, уже не столь личностно окрашены, как записи Юлиана.

Итак, в начале зимы 358 года после военного похода Юлиан обосновался в Париже, впервые сделав его резиденцией правителя Галлии. В созданном им образе Парижа отражается яркий портрет самого автора — блестяще образованного, привыкшего жить в мире книг и философских размышлений, увлеченного изучением природы. Юлиану, любившему просторные горизонты и открытую местность, не могло не понравиться в столице паризиев. Остров со своими укреплениями и мостами напоминал ему корабль, пришвартованный к двум берегам Сены.

Юлиан пишет, что он всегда любил Константинополь «как мать», что к Афинам он относился с благочестивым почтением, а к Лютеции — с тем же нежным чувством, что и к своему имению в Астакии. Он первым отметил особый микроклимат парижского региона, приписываемый географами морскому влиянию. Юлиан оценил в Париже и прозрачность света, и чистоту воды, и умеренность климата, «благотворные для развития ума и трудов духа». Все эти замечания делают честь его наблюдательности и доказывают его неподдельную любовь к Парижу. Вот как подробно и обстоятельно он описал полюбившийся ему город в «Мисопогоне»:

«Случилось так, что в ту зиму я остался на зимних квартирах в моей дорогой Лютеции. Именно так кельты называют крепость паризиев. Это небольшого размера остров, расположенный посреди реки. Его окружают со всех сторон высокие валы. Туда можно проехать по деревянным мостам, перекинутым на оба берега...Редко случается, чтобы река эта обмелела или слишком разлилась; обычно ее уровень одинаков и зимой и летом, что делает воду очень приятной и чистой на вид и на вкус, если захочешь ее выпить. Зима там также повсеместно умеренная, то ли из-за тепла, идущего от океана, то ли по какой-либо другой причине, которую я не знаю. Жители этой области имеют возможность наслаждаться более солнечной зимой, чем остальные жители страны. Они возделывают отличные виноградники, а некоторые уже научились успешно выращивать в этом климате смоковницы, укрывая их зимой, если можно так сказать, рубашкой из снопов».

Юлиан отмечал неустойчивость климата парижского региона, возможность здесь весьма суровых зим — таких, какая выдалась как раз в 358–359 году. Он жаловался, что тепла подземной печи ему не хватало, и его комнату по ночам дополнительно согревала жаровня. Юлиан писал:

«Эта зима была суровее обычных, река гнала словно бы мраморные плиты, замерзшие блоки этой белой массы, громадные, налезающие друг на друга, мостящие почти сплошной проход по течению».

Еще одно любопытное свидетельство об обычаях галлов и климате страны мы находим у Аммиана Марцеллина, посетившего Галлию до приезда сюда Юлиана:

«У галлов принято перебираться в деревню лишь после середины июля, а до тех пор надо сдерживать свое нетерпение. Военные операции не могли начаться, пока таяние снегов и льда не позволяло прибыть галлам из Аквитании».

Общеизвестно, что сегодня парижане традиционно не уезжают в отпуск из Парижа до национального праздника 14 июля; отдыхают, в основном, в августе. Но за этим, казалось бы, вполне прагматическим обычаем стоит, оказывается, традиция длиною в 17 веков! Не в этом ли причина, что только этот праздник привился из всего множества гражданских торжеств в честь Французской революции, которые на протяжении ста лет пытались установить власти во Франции?

Из того, что Юлиан рассказал нам о Лютеции, мы можем сделать вывод, что он наслаждался жизнью в этом городе, деля свое время между государственными делами и служением музам. Сну он отдавал только треть ночи, а потом выбирался из постели (она представляла собой обычную рогожу, покрытую звериными шкурами) и садился за работу при свете масляной лампы. Именно об этой лампе его друг Аммиан Марцеллин писал: «Она могла бы многое рассказать нам о нем, если бы умела говорить». Что может быть трогательнее этого топоса: молодой цезарь, размышляющий возле убогого светильника, в то время как весь город вокруг спит мирным сном?

Чему же посвящал Юлиан эти тихие часы? Изучению философии и римской истории, вопросам управления империей, чье плачевное состояние его удручало; он писал сочинение о видах силлогизмов, а еще письма друзьям... Кроме того, именно в ночные часы он читал донесения префектов, готовил приказы на завтра, работал над трактатом об осадных машинах. Как только всходило солнце, Юлиан призывал секретарей и диктовал приказы префектам, инструкции военным командирам, рекомендации казначеям, поучения магистратам, директивы смотрителям мостов и дорог. Он диктовал без конца, почти не оставляя себе времени на еду; он лично контролировал все и вникал в мельчайшие детали. Один из его адресатов написал ему:

«Ты сражаешься так, как если бы тебе было нечего больше делать, и живешь среди книг, как если бы ты находился в тысяче лиг от полей сражений».

Этот разносторонне образованный правитель Галлии в своих записках неизменно представлял галлов как грубых неотесанных вояк, как полу-варваров — «суровых, нечувствительных к любви, упорных и несгибаемых в своих решениях, отмеченных ужасающей грубостью». Похоже, однако, что Юлиану импонировала их простота. Именно в Лютеции он отпустил бороду, сделавшую его похожим на варвара и придавшую величавость его простоватому лицу; позднее он упорно носил бороду, не обращая внимания на насмешки. Военные успехи привлекали к нему молодых образованных людей, полных энтузиазма; среди них были и философы, поэты, ученые, образовавшие вокруг Юлиана подобие двора. «Они приезжали погреться в лучах его нарождающейся славы», — писал современник. Так Париж благодаря Юлиану впервые становится обителью муз и учености!

Поразительно, что Юлиан с его пытливым умом, писавший ночи напролет, умолчал о контактах с образованными парижанами, язычниками или христианами, и ни разу не упомянул о христианских общинах. А ведь в это время, согласно полу-мифологической генеалогии, во главе церковных структур в Париже стоял уже шестой по счету епископ по имени Викторин. В ряде новейших исследований Викторин фигурирует как первый епископ Парижский, занявший кафедру примерно в 346 году. В 360 году здесь соберется собор галльских епископов, который осудит арианство как ересь и примет «Символ веры» Никейского собора. Приверженцем этой формы христианства — арианства — был властвующий соперник Юлиана, император Констанций II. Тогда Юлиан еще не афишировал своей враждебности к христианству и не решился запретить проведение этого собора в Лютеции, ставшей местом важной победы церкви. Но уже 6 января 361 года Юлиан провозгласит эдикт о религиозной терпимости, который уравнивал в правах язычество и христианство, чем наживет в лице христианской церкви непримиримого врага.

Расчет императора Констанция II, что неопытный военачальник потерпит позорные неудачи, не оправдался: Юлиан одержал блестящие победы над франками и алеманнами. Римский историк Аммиан Марцеллин, друг и соратник цезаря, писал:

«Юлиан явился на поле брани из тенистых аллей Академии, и, поправ течение холодного Рейна, пролил кровь и заковал в кандалы руки царей, дышащих убийством».

Мы приближаемся к самому драматичному эпизоду последнего века Римской Империи, для которого Париж послужил достойной сценой.

В январе 360 года в Галлию прибыл посланец Констанция II с приказом сниматься с зимних квартир и отправляться на войну с персами; при этом согласия Юлиана никто не спрашивал. Весть о приказе распространилась по Галлии с быстротой молнии и привела солдат в уныние. Согласно заключенным контрактам, они должны были принимать участие в коротких военных операциях, но зимой имели право оставаться дома. В их глазах отправка на Восток на неизвестный срок и без их согласия была равносильна депортации. Повсюду солдаты совещались между собой, что не предвещало ничего хорошего. К тому же, как писал очевидец Аммиан Марцеллин, «матери, родившие детей от солдат, показывали им новорожденных и умоляли своих супругов не покидать их». Большинство солдат этой армии были местными жителями, которые вовсе не хотели расставаться ни с Галлией, ни с Юлианом, сумевшим завоевать их уважение и доверие.

Юлиан оказался перед ужасной дилеммой: невыполнение приказа императора было бы посягательством на августейшую власть, но попытка заставить солдат выполнить приказ неизбежно вызвала бы мятеж в армии. Тогда восставших солдат переместят в другие провинции, чем воспользуются варвары: Галлия будет разграблена и опустошена, может быть, даже потеряна для Империи.

Стремясь предотвратить бунт, Юлиан уговаривал императора в письмах отменить приказ или хотя бы не назначать сбор войск в Паризиях. Но все его доводы были отвергнуты, причем император угрожал Юлиану опалой в случае неповиновения. Такова была его месть слишком возвысившемуся сопернику, которого Констанций II решил унизить и лишить авторитета.

На всех дорогах, где шли солдаты, собирались толпы стенающих людей: повсюду стоял крик и плач, галлы умоляли своих защитников не покидать их. Когда войска собрались в предместьях Паризиев, их ожесточение достигло предела. В этой взрывоопасной ситуации Юлиан попытался успокоить солдат, уговорить их подчиниться приказу. Напомнив своим бывшим соратникам о победах, одержанных вместе, он обещал им, что Констанций II вознаградит их лучше, чем это мог бы сделать он, одарит их невиданными щедротами. Затем Юлиан решил смягчить удар, позволив им взять с собой жен и детей, причем их проезд готов был оплатить за казенный счет, предоставив, к тому же, все повозки и всех мулов императорской почты.

В этот же вечер Юлиан пригласил командиров на прощальный ужин к себе во дворец, выслушал их жалобы и обещал передать их императору. Когда командиры когорт рассказали своим людям о сочувствии Юлиана, их горечь только усилилась. «Все проклинали жестокую судьбу, которая отрывает их от столь доброго командира, а также от родной земли». И вот ночью ко дворцу Юлиана направилась огромная толпа солдат, которые хотели увидеть напоследок и поблагодарить цезаря, надеясь, что он найдет выход. Но Юлиан решил, что настал его последний час, и солдаты пришли расправиться с ним. Цезарь даже спрашивал своих советников, следует ли ему защищаться или сразу дать себя убить. Юлиан оставил нам драматическое описание этой ночи, которую другой современник назвал «ночью священной». Цезарь уединился в дальней комнате и предался медитации, а затем его охватил глубокий сон. Во сне ему явился гений-хранитель Империи и римского народа[8] и с упреком сказал:

«Юлиан, уже давно я тайно нахожусь в прихожей твоего дома, куда пришел, дабы возвысить тебя. Много раз я чувствовал, что ты отвергаешь меня, и уходил. Если сегодня я опять не буду принят, вопреки желанию большого числа людей, я уйду, охваченный печалью. Но запомни крепко в глубине твоего сердца: в этом случае я больше не останусь с тобой».

После этого громкие крики солдат разбудили цезаря, который бросился к одному из окон, выходившему на площадь перед дворцом, и, открыв его, услышал: «Да здравствует Юлиан Август!»

Только теперь Юлиан понял, что его осаждают не враги, а сторонники, и увидел в зимнем небе Юпитер, излучающий особый свет... Он напишет о пережитом в этот час: «Я испросил у Бога знак его воли. Он сразу же дал мне его. Он приказал мне не противиться воле солдат». К 9 часам утра, убедившись, что все усилия успокоить народ тщетны, Юлиан приказал открыть двери дворца. Ворвавшаяся толпа в бешенстве бросалась на него при всякой попытке успокоить и отговорить от опрометчивого шага. Лишь под угрозой смерти Юлиан наконец дал им согласие.

Под громкие приветственные крики воины поставили Юлиана на щит, высоко подняли его и торжественно провозгласили «Августом». Именно таким способом избирали своих королей варвары, и этот ритуал был явным знаком конца господства Рима и наступления новой эпохи.

Римские порядки требовали, чтобы император был коронован металлическим венцом, отличным от обычной диадемы, которую он носил как цезарь. И здесь Юлиан вновь предпринял отчаянную попытку, теперь уже последнюю, уйти от судьбы. Когда легионеры спросили, есть ли у него подходящий венец, он ответил отрицательно. Тогда ему предложили использовать какое-нибудь украшение жены, но Юлиан возразил, что это было бы «неподходящей приметой для первого момента власти». Кто-то протянул ему «фалеру» — металлическую цепь, которой украшали головы коней, но он снова нашел возражение: «это было бы недостаточно благородно». Наконец, «некто по имени Мавр, в ту пору гастат петуланов, сорвал с себя цепь, которую носил как знаменосец», и, незаметно подойдя сзади к Юлиану, возложил ее на голову нового властителя. В согласии с обычаем, Юлиан объявил, что жалует каждому солдату по пять золотых монет и фунту серебра, чтобы отпраздновать это событие, и только после этого легионеры согласились разойтись.

Коронованный таким необычным способом цезарь вернулся в свой дворец, а солдаты окончательно успокоились только после того, как увидели его в парадном зале Совета во всем блеске императорского одеяния. «Тогда, — писал впоследствии Юлиан, — их радость превратилась в исступление: они бросились обнимать своего императора, подняли его на руки и, казалось, полностью завладели им».

На следующий день Юлиан появился перед войсками и взволнованно сказал:

«Солдаты! Я принимаю высшую честь, которую вы мне оказали. Я уверен в том, что правильно понимаю вашу волю, и клянусь вам, что вы не пойдете воевать за пределы Галлии, если не дадите на то своего согласия. Я также объявляю вам, что начиная с этого дня любое продвижение по гражданской и военной службе будет основываться исключительно на личных достоинствах человека. А теперь, друзья мои, да будет Бог к нам благосклонен!»

Эта яркая и драматичная сцена, разыгравшаяся в «парижских декорациях», высветила ненадолго город, как при вспышке молнии. Внезапно свет гаснет, а над городом опускается «занавес» — почти полное исчезновение из письменных источников на долгие сто лет.

Вернемся к Юлиану. Бог и фортуна были благосклонны к нему, так как Констанций II предпочел не вступать в конфликт с избранником армии. Как свидетельствуют очевидцы, «задыхаясь от злобы», он все же назначил Юлиана своим преемником и вскоре (в 361 году) умер; теперь Юлиан стал вполне законным императором. Неожиданно для римлян он отпустил бороду как знак своего возмужания и на «варварский манер». На монетах, выпущенных в годы его правления, Юлиан неизменно изображается с бородой, и это выделяет его из череды последних императоров дряхлеющего Рима.

Ночью 26 июня 363 года, накануне решительного сражения римлян с войском персидского царя Шапура, Юлиан сидел в своем шатре и предавался размышлениям при свете маленькой лампы из Лютеции, которая всегда сопровождала его, напоминая о самом главном месте его краткой и яркой жизни. А на следующий день император, полный сил и грандиозных планов, был смертельно ранен в бою, вдали от любимого города.

От эпохи Юлиана в нынешнем Париже не сохранилось ничего, хотя во многом благодаря ему город отныне был окружен ореолом славы. Выглядит несправедливым, что в современном Париже именем Юлиана не названо ни одной улицы, ни одной площади. Лишь прекрасная мраморная статуя в Национальном музее Средневековья (Музее Клюни), ошибочно считавшаяся долгое время изображением Юлиана Отступника, свидетельствует о том, что и он просто «бывал в Париже».

Воцарившийся после гибели Юлиана император Валентиниан I (годы правления 364–374) во всем старался походить на своего предшественника. Он тоже вел упорную борьбу с варварами (на этот раз — с аламаннами) и тоже избрал местом своего пребывания Париж в 365 году, где были приняты важные решения и провозглашен ряд эдиктов. Валентиниан I придал городу статус одной из императорских резиденций.

В последние десятилетия римского господства в Галлии все увереннее проступали черты нового уклада жизни населения, связанного с утверждением христианства. Ярчайшее свидетельство тому — знаменитое чудо, совершенное в Париже святым Мартином, епископом Турским, одним из самых любимых и почитаемых во Франции святых. Согласно преданию, в молодости Мартин прослужил пять лет в римской армии, при императорах Констанции II и Юлиане, а приняв крещение, покинул воинскую стезю, в 360 или в 371 году занял епископскую кафедру в Туре. Автор Жития святого, Сульпиций Север, был лично знаком с епископом Турским.

В Житии святого Мартина, написанном в конце IV века и ставшем со временем эталоном агиографического жанра, Сульпиций Север поведал о подобном апостольскому даре Мартина творить чудеса, создав образ идеального пастыря и аскета. Во время одной из пастырских поездок в Париж зимой 385–386 года епископ увидел в толпе встречавших его горожан несчастного прокаженного, лицо которого было страшно изуродовано болезнью. Мартин подошел и, к ужасу окружающих, поцеловал больного, осенив его крестным знамением. И тут же произошло чудо: лицо прокаженного очистилось, и он возблагодарил Бога за чудесное исцеление. Впоследствии, когда епископ Турский стал почитаться как святой и его мощи были объектом поклонения по всей Франции, считалось, что даже бахрома с его мантии, куски одежды или самая малая частица власяницы своим прикосновением к больному способны были исцелить его.

После чуда святого Мартина ни о каких значительных событиях в истории Парижа последнего века Империи неизвестно: город исчезает из-под взора историков. Правда, у него сохраняется репутация важного стратегического пункта, что вполне оценят франки, которые вскоре сюда придут.

Вестниками наступающей новой эпохи стали вторжения на территорию Римской Империи различных племен Евразии, получившие в истории наименование «Великого переселения народов». Племена варваров неостановимо и неуклонно захватывали пространства разваливающейся и теряющей власть Империи.

Последним римским императором, который останавливался в Париже, был Грациан (годы правления 375–384). Отныне Галлия оставлена на произвол судьбы: не прибегая к помощи Рима, она должна самостоятельно защищаться от варваров, волны нашествий которых вновь и вновь накатывались из-за Рейна. Варвары постоянно угрожали Парижу, стремясь перейти Сену в черте города. Уже в 406 г. вандалы, направлявшиеся в сторону Тулузы вдоль долины Роны, опасно затронули Париж, грабя и беспощадно убивая его жителей. Постепенно Галлия превращалась в истощенную и опустошенную страну. Вокруг развалин многих ее городов стояли лагерем дружины варваров. Число городских жителей быстро сокращалось. Сельское население было вынуждено постоянно прятаться от набегов варваров в тесных «бургах» — укрепленных местах со сторожевыми башнями, так что деревни периодически пустели, а поля обрабатывались урывками. Прекрасные римские дороги покрывались ухабами или уходили в болотную трясину.

В 451 г. в Галлию вторглись внушающие ужас полчища гуннов, кочевников из степей Центральной Азии, под предводительством Аттилы, прозванного «Бич Божий». Гунны двинулись к Мецу, намереваясь пересечь Сену в районе Парижа.

В этот трагический и судьбоносный момент в истории Парижа появляется Женевьева (Геновефа) — будущая святая покровительница города. Она явила собой зарождавшийся новый тип святости: не мученическая смерть за веру, а чудесные дела и свершения по откровению и во славу Бога. Другой знаковой чертой такого рода «новых святых» была принадлежность к состоятельной аристократии, ведь для благих дел и помощи людям нужно было обладать средствами. О жизни и подвигах Женевьевы мы знаем из многочисленных источников и богатой агиографической традиции.

Первое Житие святой Женевьевы не сохранило имя автора, но он явно был образованным клириком, а Житие было создано спустя примерно 18 лет после ее кончины, в начале VI века. Даты жизни Женевьевы весьма приблизительны, более-менее точно датируются лишь два эпизода — встреча с епископом Германом Осерским и нашествие на Париж гуннов.

Не абсолютизируя датировок, историки предполагают, что Женевьева родилась в 420 г. в городе Нантере, нынешнем пригороде Парижа. Ее родители (отец Север, мать Геронтия) были богатыми землевладельцами; об их возможных германских корнях свидетельствует имя, данное дочери — по исходной транскрипции Геновефа (или Генивейфа). Не этим ли объясняется отсутствие у Женевьевы страха перед пришедшими позднее германцами-франками и умение с ними договариваться? Жития рассказывают, что с ранних лет Женевьева отличалась благочестием, стяжала благодать Божью и с великой верою служила Христу. В возрасте 9 лет она удостоилась благословения епископа Осерского Германа. В 429 году епископ Герман направился в Британию на борьбу с пелагианской ересью и по пути остановился на отдых в Нантере. Когда ему навстречу двинулась огромная толпа прихожан, епископ обратил внимание на маленькую Женевьеву; «духовным оком» он прозрел ее добродетели и обратился к ее родителям со словами: «счастливы вы, родившие столь достойное почитания дитя!». На другой день епископ Герман беседовал с Женевьевой в церкви, дивясь тому, что она, «будучи мала летами, изъяснялась словами совсем не детскими». Внезапно увидев на полу золотую монету со знаком креста, Герман отдал ее Женевьеве и велел всегда носить на шее, отказавшись от всех других украшений, дабы не пренебрегала она прелестью истинного блеска и сияния благодати небесной. Кроме того, он дал ей головное покрывало (vellamen) как знак того, что она дева, посвященная Богу.

В 15 лет, после смерти родителей, Женевьева переселилась в Париж, где постепенно приобрела огромное влияние, активно участвуя в делах города. Унаследовав большое состояние, она имела возможность совершать для парижан многие благодеяния, обеспечивая подвоз продовольствия и помогая беднякам.

Высокое положение Женевьевы в городе возбуждало у некоторых парижан ненависть и зависть, но все изменилось в 451 г., когда войско гуннов приблизилось к Парижу, грабя и опустошая его окрестности. Тогда и проявился подлинный масштаб личности Женевьевы, свершившей свой главный подвиг — спасение Парижа.

Испугавшись силы и ярости врагов, парижане принялись спешно собирать свое добро, чтобы вместе с женами и детьми покинуть город и укрыться в безопасных башнях соседней округи. Тогда Женевьева решила помешать этому безрассудному бегству. Она призывала женщин Парижа вселять в мужей отвагу и веру в помощь Господа и не оставлять Париж на растерзание захватчикам, напоминая о долге. Стремясь укрепить в парижанах надежду, она предсказала, что Бог чудесным образом спасет город, и жителям даже не придется прибегать к силе оружия.

Но горожане, охваченные паникой, не склонны были внимать сказкам. Они не поверили Женевьеве и даже начали обсуждать способ убийства безумной девы, которая мешает их спасению из обреченного города. Спорили, забить ли ее камнями или утопить; при этом обе казни считались и позорными. По счастью эти речи услышал архидиакон из города Осера и смог остановить их, сказав: «Не затевайте такого злодеяния даже в помыслах своих, о горожане! Я часто слышал сам, как святой Герман хвалил ее с уважением в голосе и проповедовал о ее доброй жизни». Такими речами он тронул сердца парижан, приведя их в чувство.

И чудо, предсказанное Женевьевой, свершилось! Она отмолила Париж у Бога, и гунны обошли его стороной, так и не решившись атаковать город. А вскоре на Каталаунских полях (около современного города Шалон-ан-Шампань) армия Аттилы была разбита объединенными силами войск трех союзников: римского полководца Аэция, предводителя франков Меровея и вождя вестготов Теодориха. Так продвижение Аттилы было остановлено, Галлия спасена, причем при участии франков, что важно для будущего страны. Благодаря Женевьеве, сделавшейся гордостью парижан, город отныне был окружен ореолом славы еще более яркой, чем при Юлиане, и почти столь же драматичной.

В эти смутные времена христианская церковь постепенно приобрела в Париже особый авторитет. Духовенство не только заботилось о душах горожан, но и приняло на себя многие функции управления городом. Городским управлением ведал местный совет, а его глава, должность которого имела характерное название «дефенсор» (защитник), избирался при участии епископа Парижа, клира и курии города. Лишь спустя шесть веков был составлен список первых епископов (15 имен), который возглавлял святой Дионисий. Но о них мы мало что знаем. Самым известным из первых глав парижской церкви был девятый по этому списку епископ — святой Марцелл (Марсель), парижанин по рождению (годы жизни примерно 360–436). О его благочестии, совершенных чудесах и посмертной славе нам поведал римский поэт Венанций Фортунат, а в Париже именем епископа будет позднее назван целый квартал, разросшийся затем на Левом берегу в предместье Сен-Марсель.

Благодаря редким отрывочным сведениям удается установить, что в городе активно строились христианские храмы и баптистерии. Первая парижская церковь, храм Сент-Этьен (святого Стефана), найдена на острове Сите, под папертью Нотр-Дам (собора Парижской Богоматери), рядом — еще один храм с баптистерием. Все они сгорели при пожаре 585 года. На Левом берегу, в долине реки Бьевры, ныне скрытой от глаз, вблизи нынешней церкви Сен-Медар, на скрещении улиц Монжа и Муфтар, обнаружены остатки кладбища первых парижских христиан: на надгробьях видны кресты, монограммы Христа, могилы ориентированы по оси восток — запад (в ожидании Последнего Небесного суда). Возникший при кладбище в IV веке храм будут называть «старая церковь».

В V веке появится еще одна кладбищенская базилика, возведенная по инициативе Женевьевы над могилой святого Дионисия. Эта церковь будет в то время единственным местом паломничества во всем парижском регионе. И, наконец, погребение самой Женевьевы на кладбище, расположенном на вершине холма Левого берега, который получит позднее название горы святой Женевьевы, будет увенчано базиликой, отстроенной королем франков Хлодвигом не позднее 507 года: это собор святых апостолов Петра и Павла.

Вот те четыре церкви, что появились в Париже с III по VI века, и они обеспечивали религиозную жизнь горожан.

В этот момент на исторической сцене появляется германское племя франков, пришедшее из-за Рейна и создавшее со временем новое государство Францию и новую нацию — французов. Франки — собирательное имя нескольких германских племен, производное от слова «вранг» — «бродяга», но и «свободный». В последний век Империи франки поступали на службу в римскую армию, а затем обзаводились семьей и усваивали латинский язык и романскую культуру. Постепенно почти все военные должности в Галлии переходили в руки франков, их влияние росло, и реальная власть укреплялась. В 437 году один из франкских племенных вождей — Хлодион — подчинил себе часть Северной Галлии между Рейном и Соммой. Для франков Париж оказался узловым пунктом на пути их продвижения к Ла-Маншу и к Средиземноморью. Прежде чем двинуться на юг завоевывать остальную часть Галлии, франки возьмут Париж, укрепятся в нем, а потом впервые сделают столицей нового государства.

Когда Хильдерик, сын легендарного первого короля франков Меровея, около 463/464 году впервые осадил Париж, Женевьева организовала весьма умелую защиту города. Осада длилась пять лет, из-за долгих войн и разграбления округи парижане страдали от голода и болезней, родители даже бросали детей на произвол судьбы. Франки тоже голодали, поскольку еще до них сельские окрестности Парижа были разграблены гуннами. Тогда Женевьева сумела выбраться из города (осада не была полной блокадой) и на свои средства снарядила 11 кораблей, которые отправились вверх по Сене за продовольствием. Моряки нашли сохранившуюся гавань, но корабли долго не могли туда войти, так как путь им преграждали прикрытые водой деревья, угрожавшие потоплением. И снова Женевьева взмолилась о помощи Божьей и получила ее: деревья чудесным образом были выдернуты, и корабли удалось нагрузить продуктами (из области Бри и Шампань), которых оказалось достаточно, чтобы накормить изможденных парижан.

Через 12 лет, в 476–477 годах, Париж снова оказался в осаде, и Женевьева повторила свой подвиг, на этот раз добравшись за продуктами для горожан до Суассона.

Вскоре мудрая благодетельница Парижа разглядела усиливавшееся могущество франков. Благодаря ее позиции предводитель франков Хильдерик первым вошел в Париж, причем не как завоеватель, а как союзник галлов. Хотя Хильдерик не был христианином, он относился к Женевьеве с таким величайшим почтением, что даже не смог отказать ей в просьбе о помиловании нескольких человек, осужденных на казнь новой властью.

Но блестящее будущее Парижа от союза с франками по-настоящему откроется только благодаря мирной встрече Женевьевы и юного короля франков Хлодвига, сына Хильдерика и внука Меровея. Хлодвиг родился около 465/466 года, был избран королем в 15 лет, за 25 лет своего правления (481–511 годы) разгромил германские племена аламаннов (при Толбиаке) и вестготов (при Вуйе), завоевав, в итоге, почти всю Галлию. А первой его победой стала битва у Суассона: в 486 году во главе войск франков он разбил последнего римского наместника Галлии Сиагрия. С этой знаменательной даты не только окончательно утверждается власть салических франков в Галлии, но начинается неуклонный и блистательный подъем авторитета Парижа и его заступницы Женевьевы. В 508 году римский император Анастасий (уже из Константинополя) передал Хлодвигу знаки власти и титул консула, и тот в базилике святого Мартина был облачен в пурпурную тунику и мантию, на голову возложили венец, а встречавшее его после этого население Парижа приветствовало титулом Август.

Хлодвиг выбрал Париж в качестве центра своих владений в Галлии и излюбленной резиденции, провозгласив его в том же 508 году, по свидетельству Григория Турского, столицей королевства (cathedra regni). Как некогда Юлиан Отступник, он поселился на острове посреди Сены, в каменном римском дворце (на месте нынешнего Дворца Правосудия). Возможно, не только выгодное стратегическое расположение города, но и репутация его покровительницы Женевьевы привлекли внимание Хлодвига к Парижу.

Когда Женевьева с ним познакомилась, ей было уже за 60 лет. Она приняла юного короля без враждебности и сумела найти с ним общий язык. Вплоть до своей смерти (в возрасте 80 лет!) она использовала союз с королем франков для возвеличивания Парижа и для возведения здесь новых церквей. Среди множества ревностных почитателей Женевьевы оказалась и жена Хлодвига — королева Клотильда (Хлотильда или Хродехильда), которая была набожной христианкой.

Величайшей заслугой Женевьевы считается принятие крещения королем Хлодвигом из рук епископа Ремигия в Реймсе (примерно, в 496 году). Возможно, именно благодаря авторитету Женевьевы Хлодвиг принял христианство в его ортодоксальной (католической) форме — в отличие от большинства варварских королей, исповедовавших арианство[9]. Так Хлодвиг стал единственным на тот момент варваром, кто принял «истинную веру», что обеспечило ему гигантскую поддержку церкви. Не в этом ли одна из причин того невероятного факта, что созданное им королевство не погибло, как все остальные государства варваров? Веками в ученой традиции и массовых представлениях Хлодвиг будет приобретать черты святого и славного основателя Французского королевства.

Легендарный первый епископ Парижский и христианский мученик Дионисий, согласно ряду легенд, был похоронен без особых почестей на кладбище в Катуллиаке, на дороге, ведущей из Парижа на север — в Санлис и Руан. Спустя два века, около 475 года, Женевьева сумела найти средства, чтобы возвести на могиле святого, в месте, именуемом ныне Сен-Дени (буквально — «святой Дионисий»), скромную базилику Сен-Пьер (святого Петра), заложив основы культа первого небесного заступника Парижа.

Жития святой Женевьевы рассказывают о чудесных подробностях этой истории. Благодаря своему организаторскому таланту и авторитету у благочестивых христиан, Женевьева сумела собрать средства, необходимые для этого строительства, но не хватало печи для обжига извести. Помолившись Богу о помощи, пресвитеры, по ее совету, разбрелись по городу и стали прислушиваться к разговорам горожан. И вдруг кто-то услышал, как один пастух рассказывал, что искал свою корову и в пустынном месте увидел какие-то огромные печи, наполненные готовой известью. Благодаря этому дару небес началось строительство базилики, но тут же возникло новое препятствие: кончилась вода для питья и для приготовления раствора. И вновь Женевьева явила чудо: она уговорила мастеров продолжить работу, и после ее крестного знамения пустая бочка внезапно наполнилась до краев, и вода не иссякала до конца строительных работ. С помощью всех этих чудес и была построена церковь во славу «первого Парижского епископа» — святого Дионисия.

Вместе с Женевьевой король Хлодвиг участвовал в 496–500 годах в постройке королевской базилики на холме Левого берега в честь святых апостолов Петра и Павла. В 502 году, когда умерла сама Женевьева, она была похоронена в этой базилике (тогда еще недостроенной) — в пристройке, позже получившей ее имя. Здесь же был погребен Хлодвиг в 511 году. Захоронение основателя Франкского королевства в Париже укрепило статус города как столицы. После смерти мужа королева Клотильда (Хродехильда) завершила постройку храма, возведя портики, украсив вход и главный зал. Она так же, как ее дети и внуки, упокоилась в этом храме. Так базилика святых апостолов Петра и Павла стала первым королевским некрополем в Париже.

В VIII веке рядом с базиликой родилось аббатство, в Средние века оно удостоится важной привилегии — подчиняться напрямую папскому престолу. Позднее имя небесной покровительницы Парижа вытеснило прежние названия, поскольку народ считал, что церковь воздвигнута в ее честь, а на ее могиле совершались чудеса. Здесь в драгоценной раке хранились мощи святой, к помощи которой парижане всегда прибегали в минуты опасности. Почитание святой Женевьевы, по-видимому, усиливали аналогии с древней повелительницей вод богиней Левкотеей (Левкецией): не раз воды подчинялись Женевьеве, расступались перед ее кораблями или чудесным образом появлялись по мановению ее руки. Показательно, что 27 мая 1694 года торжественная процессия с ракой Женевьевы прекратила в Париже засуху.

Святую покровительницу Парижа воспевали Эразм Роттердамский и Шарль Пеги. Спустя века, в 1758–1589 годах, королю Людовику XV придет в голову злосчастная идея воздвигнуть чуть западнее новый храм, и он поручит архитектору Ж.-Ж. Суффло построить гигантский купол, чтобы он царил над долиной Бьевры. Так был создан Пантеон. Французская революция 1789 года попыталась зачеркнуть почти тринадцать веков истории Франции: тогда драгоценная рака с мощами святой Женевьевы была раздроблена и сожжена толпой на Гревской площади. Сохранился лишь один из камней с могилы Женевьевы, который вместе с частицами ее мощей, ранее подаренными различным приходам, был помещен в псевдоготический реликварий; сегодня он находится в приходской церкви Сент-Этьен-дю-Мон (святого Стефана-на-Холме). Остатки церкви святой Женевьевы были разрушены в 1801–1807 годах, а улица, где она находилась, носит сегодня имя Хлодвига (улица Кловис).

Париж, избежавший смертельной угрозы со стороны гуннов, долго не ведал серьезных опасностей и целенаправленно шел к новому миру под защитой франкских королей — Pax Barbara. Из каждого испытания город выходил с честью и с пользой для себя. На пороге Средневековья Париж становится столицей королевства, охраняемый небесными покровителями с обоих берегов: с Правого — святым Дионисием, с Левого — святой Женевьевой.

Мы вступаем в долгий период истории, именуемый Средневековьем. С приходом в Галлию франков зарождается собственно Франция, сохранившая в новом названии страны память об этом германском племени. Хлодвиг и его потомки стали первой династией французских королей — Меровингов (по имени их легендарного предка Меровея).

Меровинги вошли в историю под названием «длинноволосые короли». Их длинные волосы имели символическое значение, поскольку они были отличительным признаком верховного бога германцев — Одина (Вотана). В то время как воины-франки стригли волосы коротко, наследники королевского дома Меровингов с самого детства носили длинные волосы, спускавшиеся до плеч белокурыми прядями. Это подкрепляло веру народа в божественное происхождение королей и самой их власти. И потому акт отстранения от власти последнего короля из рода Меровингов (в 751 году) будет сопровождаться отрезанием его длинных волос.

Это была эпоха диких нравов и кровавых братоубийственных войн. Нередко французы называют ее худшим периодом национальной истории. Постоянные войны не способствовали долгому пребыванию королей в городе; поэтому, по сути, Париж не был резиденцией короля и его администрации, которая сопровождала вечно кочующий двор монарха. И все же, когда король изредка пребывал в Париже, он жил в старом дворце на острове Сите, где прежде помещалась резиденция представителя римской власти. Значит, этот остров оставался средоточием жизни города.

Достоверных сведений о Париже и жизни парижан этой эпохи совсем мало, и даже наша неизменная помощница — классическая археология — становится бессильной: в столице сегодня не сохранилось ни одного памятника, который мог бы послужить точкой отсчета для нашего рассказа; исчезли мощеные мостовые, каменные стены домов встречаются крайне редко, нет привычных для предыдущих эпох остатков колонн и почти нет обломков черепицы. Как и во многих городах Северной Франции и Англии, в Париже на берегах Сены между античными слоями и застройкой эпохи «классического Средневековья» (после тысячного года) часто лежит пласт так называемой «черной земли», не поддававшийся выделению (стратификации) археологических слоев, перенасыщенный органическими остатками с обильными вкраплениями угля и золы. Это трактовалось как свидетельство полного запустения, доказательство того, что городская жизнь теплилась только на острове. Поэтому «черная земля», вскрываемая при строительных работах и раскопках, безжалостно выкидывалась археологами. И лишь в конце прошлого века появилось мнение, что эти слои свидетельствуют не о полном прекращении городской жизни, но о радикальном изменении ее характера. Дома теперь строились из дерева и глины и крылись соломой. Жилища, более походившие на хижины, перемежались огородами, виноградниками, пашнями и выгонами для скота, Органические остатки не вывозились, но оставались на земле. Когда крышу перекрывали заново, то старую солому, подгнившую и закопченную, скидывали прямо на землю, где она и оставалась лежать вместо мостовой. В Париже такие слои обнаружены в районе бульвара Сен-Мишель, во время раскопок 1994–1997 годов. Сегодня по поводу самого термина «черные земли» и по поводу трактовок этого понятия ведутся споры. Некоторые археологи утверждают, что эта субстанция подлежит стратификации при помощи новейших научных технологий.

Остается подождать результатов.

Пока же в распоряжении историка имеются только жития святых, полулегендарные рассказы о христианских реликвиях, ставших объектами поклонения многочисленных паломников, и всего одна хроника VI века. Это «История франков» Григория Турского, современника описываемых им событий, который заслужил за этот труд лавры «Геродота франков».

Григорий происходил из знатной галло-римской семьи сенаторского сословия; в роду были и епископы. Многое из истории он мог почерпнуть из рассказов отца, деда и родни; к тому же, сам он был блестяще образован. Самые ценные сведения Григорий Турский черпал из устных рассказов старших современников, из свидетельств «людей надежных», из фольклора и легенд. Литературный талант в сочетании с обширными знаниями, а также с природной любознательностью придают его «Истории франков» исключительную ценность. С 573 года и вплоть до кончины в 594 году Григорий ревностно исполнял службу, занимая епископскую кафедру Тура, этой своеобразной церковной столицы страны благодаря «апостолу Галлии» — святому Мартину Турскому. При этом Григорий не был простым сторонним наблюдателем, напротив, он был очевидцем и непосредственными участником многих описанных им событий. Григорий Турский имел личные контакты с властями предержащими, и те его уважали, а подчас и боялись, как влиятельного церковного иерарха. В итоге, наши представления об этой смутной, временами жестокой и кровавой эпохе правления Меровингов сформированы его «Историей...», наполненной яркими запоминающимися картинами, фразами, деталями. Именно эти, ставшие со временем хрестоматийными, рассказы и будут далее канвой истории Парижа при Меровингах. От эпохи Меровингов, кроме того, сохранилось всего 195 грамот-дипломов[10], из которых 98, скорее всего, подделки; из них 9 грамот составлены в Париже, но подлинность установлена лишь для одной из них.

При Меровингах Париж впервые становится подобием столицы нового королевства, и потому отныне судьбу города будет определять политический фактор. Но путь восхождения Парижа к статусу главного города королевства был долгим и тернистым.

Согласно обычаям франков, возможно, подкрепленным нормами частного римского права, наследство отца должно делиться поровну между всеми его сыновьями-наследниками. Поэтому после смерти Хлодвига в 511 году королевство поделили между собой четыре его сына, и у каждой из четырех частей появилась своя столица. Париж стал центром владений третьего сына Хлодвига, Хильдеберта I, в роли других столиц выступали Реймс, Орлеан и Суассон, но общей столицы всего королевства не было.

Своеобразие этого и последующих разделов заключалось в том, что королевство считалось одновременно неделимым и разделяемым. Это трудно понять с нашей сегодняшней точки зрения, но каждый из сыновей Хлодвига именовался королем франков, владел и распоряжался своей частью земель королевства, и при этом сама идея единого королевства сохранялась. Возможно, именно эта двойственность спровоцировала бесконечные войны между «длинноволосыми королями», каждый из которых стремился снова объединить под своей властью все части разделенного королевства.

В ходе этой борьбы Париж нередко становился сценой, на которой разыгрывались настоящие трагедии. Их первым кровавым эпизодом стало убийство внуков Хлодвига в 524 году. Вот как об этом поведал Григорий Турский. Когда Хлодомер, второй сын короля Хлодвига, погиб на войне с бургундами, три его малолетних сына должны были разделить между собой отцовскую долю; на страже их интересов стояла бабушка — королева Клотильда (Хродехильда), предпочитавшая жить в Париже. Однако на наследство Хлодомера стали претендовать также два его брата — Хлотарь I (или Лотарь) и Хильдеберт I, которые сговорились между собой и составили коварный план.

Поскольку осиротевшие дети жили в Париже под опекой любящей королевы Клотильды, заговорщики послали к ней гонцов со словами: «Пришли к нам детей для того, чтобы возвести их на королевский трон». Королева обрадовалась и отправила внуков к своим сыновьям, не подозревая об их коварстве. Как только дети оказались во власти заговорщиков, их немедленно схватили, отделили от слуг и воспитателей и заключили под стражу. А к королеве был послан гонец с двумя решающими аргументами — ножницами и обнаженным мечом. Показав ей то и другое, гонец сказал: «О, славнейшая королева, твои сыновья ожидают твоего решения по поводу участи этих детей. Хочешь ли ты, чтобы им отрезали волосы, и они остались в живых, или чтобы их зарезали мечом?» Так как для Меровинга отрезать волосы — значит навсегда потерять право на королевский трон, королева Клотильда, полная горестного отчаяния, сказала: «Если они не будут коронованы, то для меня лучше видеть их мертвыми, чем остриженными».

Так участь детей была решена. Гонец передал ответ королевы, и тут же дяди набросились на своих племянников, убив сначала старшего, десятилетнего Теодобальда. Второй мальчик, семилетний Гунтар, пытался мольбами о пощаде смягчить убийц и даже поколебал решимость Хильдеберта, но все же и он был заколот мечом. В этой неразберихе третьему ребенку, Хлодовальду, удалось спастись: добрые и преданные слуги спрятали его сначала в покоях дворца, а затем в укромной лачуге — у отшельника Северина (будущего парижского святого).

Это был мудрец, живший в уединенном месте на Левом берегу Сены. Он сумел привить любовь к отшельнической жизни и Хлодовальду, который позднее собственноручно остриг себе волосы и принял монашеский сан. Его имя вписано в историю Парижа благодаря тому, что он основал в Ножане монастырь, который со временем будет посвящен ему как святому Хлодовальду (святому Клу).

Убийцы племянников покинули Париж, а королева положила тела детей на погребальные носилки и в сопровождении священников и толпы парижан проследовала до базилики святых апостолов Петра и Павла на Левом берегу, где похоронила их рядом с королем Хлодвигом. Случилось это в 532 году.

Братья-убийцы разделили между собой «освободившийся» кусок наследства, но через несколько лет в живых остался только один из них — Хлотарь I, который еще несколько лет единолично правил всем королевством, а затем в 561 году разделил его между своими четырьмя сыновьями. Теперь Париж достался во владение самому энергичному из них — Хариберту I, но тот вскоре умер, и потребовался новый передел. И вот это был очень странный раздел, который отчетливо обозначил возросшее значение Парижа.

Прежде королевство всегда делилось поровну между наследниками, и Париж был обычной частью дележа. Так было и в 511, и в 561 году. И вдруг в 567 году три брата Хариберта I, оставшиеся в живых сыновья Хлотаря I, разделили поровну наследство между собой, однако о судьбе Парижа они так и не смогли договориться.

В результате город был выведен из круга общего делимого наследства и получил особый статус: Париж стал неделимым, им как бы совместно владели все три короля, причем так, что ни один из них не имел права войти в город без согласия двух других. Так Париж превратился в главный козырь в борьбе за власть и даже в главный ее трофей. Отныне тот, кто владел Парижем, владел всем королевством. Но это обернулось неисчислимыми бедствиями для города, поскольку отныне Париж всегда оказывался жертвой нескончаемых междоусобных войн.

^{Карта раздела 561 г. после смерти Хлотаря I}

После раздела 561 года на карте Франкского королевства появились новые названия, воспроизводящие имена трех древних варварских королевств: на востоке Австразия (владение рейнских франков), включающая Шампань; Аквитания на юго-западе; Бургундия в центре страны; на северо-западе Нейстрия (королевство салических франков), в состав которой входил нынешний Иль-де-Франс с Парижем.

Постоянные переделы Франкского королевства провоцировали жестокую и кровавую борьбу между наследниками. Разразившаяся после смерти Хариберта в 567 году междоусобица получила в истории название «войны двух королев» Брунгильды и Фредегонды; она была красочно описана хронистами, а позднее и поэтами. Брунгильда, супруга короля Австразии Сигиберта, была дочерью вестготского короля Испании; по словам Григория Турского, она была «тонкого воспитания, красивой, хорошего нрава, благородной, умной и приятной в разговоре». Жестокая Фредегонда, третья жена Хильперика, короля Нейстрии, являла собой полную противоположность Брунгильде: она была простолюдинкой, бывшей служанкой и любовницей Хильперика; чтобы жениться на ней, король якобы приказал задушить свою вторую жену Галсвинту, старшую сестру Брунгильды. Брунгильда и Сигиберт потребовали уплаты вергельда (компенсации) за смерть Галсвинты. Конечно же, причиной войн братьев были не только жены, но их вмешательство сделало борьбу еще более ожесточенной.

Соперничество и амбиции франкских королей обернулись для их подданных нескончаемыми бедствиями: города во владениях соперников беспощадно грабились, церкви сжигались, словно бы вернулись времена римских гонений на христиан. Париж не был исключением: если сам город был неприступен, то округа предавалась огню и мечу так, что потом годами предместья не могли оправиться. В 574 г. войсками Сигиберта было разграблено большинство деревень вокруг Парижа, а их жители даже уведены в плен. На следующий год Сигиберт, без согласия двух братьев, торжественно вступил в Париж в сопровождении жены Брунгильды, дочерей и юного сына — будущего короля Хильдеберта II. Но когда Сигиберт был поставлен на щит и провозглашен королем, к нему незаметно подошли двое подосланных Фредегондой слуг с ножами, смазанными ядом, и убили его.

После этого брат убитого, Хильперик, посчитал Париж своей законной добычей и решил обосноваться в нем. Однако он опасался нарушить взаимный уговор — не вступать в город без согласия других наследников. Чтобы избежать наказания небесных покровителей Парижа за вероломство, он решил прибегнуть к помощи других святых: во время торжественного въезда Хильперика в Париж (в 583 году) перед королевским кортежем несли множество христианских реликвий.

На радость своей жене Фредегонде он сумел захватить в плен Брунгильду вместе с королевской казной, но упустил ее сына. Вдове короля Сигиберта удалось спасти сына, пойдя на отчаянный шаг: она «спрятала его в суму» и через окно на веревке спустила по высокой стене замка вниз, там его подхватили верные слуги королевы и поспешно увезли из Парижа в Мец. Через некоторое время Хильперик отпустил Брунгильду.

Воцарившись в Париже, Хильперик стремился подражать римским императорам: именно при нем старый античный цирк — «арены Лютеции» — был восстановлен, и здесь давались театральные представления и другие зрелища для горожан.

Но парижане имели возможность вполне оценить и жестокость короля Хильперика. В войне с племянником Хильдебертом II (сыном Сигиберта), в том же 583 году, он не пощадил вожделенный Париж: его войска нанесли огромный ущерб городу, круша и сжигая все на своем пути. Когда умерли два малолетних сына Хильперика, король приписал их смерть колдовству, разрешив своей жене схватить в Париже нескольких женщин, заподозренных в этом злодеянии. Фредегонда лично пытала их, под плетью вынудив признаться в том, что они колдуньи и виновны в смерти многих людей. Тогда после новых ужасных пыток по приказу королевы одних закололи, других сожгли, третьих колесовали, переломав кости.

Однако Хильперик и Фредегонда недолго наслаждались своей жестокой властью. Однажды, пребывая на вилле в Шель, в пригороде Парижа, король поздно вернулся с охоты. И тут поджидавший его убийца бросился к нему и нанес удар ножом под мышку и в живот. Тотчас у Хильперика обильно полилась кровь, и он испустил дух. Случилось это в 584 году.

Кто подослал убийцу, так и осталось невыясненным. Фредегонда привычно обвиняла Брунгильду, но, по слухам, это сделала она сама, отомстив мужу за его бесконечные измены; парижане считали, что это вполне в ее духе. Как бы то ни было, овдовевшая Фредегонда сначала укрылась вместе с сыном и припрятанными сокровищами в кафедральной церкви в Сите, а затем обратилась с просьбой о покровительстве к последнему оставшемуся в живых брату мужа — королю Бургундии Гунтрамну. «Пусть придет мой господин и примет королевство брата своего», — передали послы ее слова королю.

Так в Париже воцарился Гунтрамн, хотя он чувствовал себя здесь весьма неуверенно. Он так боялся мести племянника, Хильдеберта II, да и простых горожан, что «для своей безопасности носил панцирь и никогда не ходил... без надежной охраны». В конце концов, он обратился в кафедральном соборе к парижанам с такой горячей мольбой, в передаче Григория Турского:

«О заклинаю вас, мужи и жены, соблаговолите соблюдать мне нерушимую верность и не убивайте меня, как вы это недавно сделали с моими братьями, чтобы я мог воспитать, хотя бы в течение трех лет, моих племянников, которых я усыновил. Иначе может случиться так, — да не допустит сего праведный Бог, — что в случае моей смерти вы тоже погибнете вместе с сими чадами, поскольку из нашего рода не останется ни одного, кто защитил бы вас».

Эта униженная речь была, по сути, публичным признанием вины и боязни справедливого возмездия. Ведь оба брата Гунтрамна нарушили договор о статусе Парижа и вошли в город без согласия остальных наследников. Они понесли наказание, а судьи и отмстители их — «святые и заступники» Парижа

После смерти Гунтрамна в 592 году борьба за власть разгорелась с новой силой. В 613 году племяннику Гунтрамна — Хлотарю II, сыну Хильперика I и Фредегонды, удалось стать во главе Франкского королевства, объединив под своей властью все владения Меровингов. Его воцарение в Париже началось с расправы над Брунгильдой, которая после смерти своего сына намеревалась править самостоятельно от имени двоих внуков. Хлотарь II предъявил этой ненавистнице своей матери обширный список обид, а затем привыкшие к жестоким зрелищам парижане увидели нечто из ряда вон выходящее. Пожилую королеву Брунгильду (ей к тому моменту было около 79 лет!) три дня пытали, затем посадили на верблюда и в насмешку провезли по Парижу. После этого ее привязали к хвосту необъезженного коня за волосы, за одну руку и за одну ногу; лошадь поскакала, волоча ее по земле; люди наблюдали, как тело королевы разбивалось о камни и разрывалось на части; наконец, ее останки бросили на съедение собакам и лисам. Сцена казни Брунгильды — один из самых известных эпизодов ранней истории Парижа, вошедший во все французские учебники по истории.

10–18 октября 614 года Хлотарь II созвал в Париже церковный собор. В базилике святых апостолов Петра и Павла (будущем аббатстве святой Женевьевы) собрались 79 епископов со всей страны, а также представители знати. Принятые на соборе решения оказали огромное влияние на последующую историю франкской монархии. Собор осудил вмешательство светских властей в церковные дела и заложил основы церковного иммунитета: отныне епископов будут не назначать короли, а избирать сами капитулы местных церквей; имущество церкви объявлялось неприкосновенным, и с него нельзя было взимать никаких пошлин. Церковь добилась исключительной юрисдикции над клиром: светские судьи не могли арестовать клирика без согласия епископа. Узаконены были уступки и в пользу знати, усилив ее влияние на власть: представителей короны на данной территории (графов) короли отныне обязуются назначать только из числа региональной элиты. Но были приняты решения и против бунтов: эдикт короля гласил, что его целью является «обеспечение с Христовой помощью на все времена мира и порядка в нашем королевстве, а также пресечение мятежа и наглых вылазок злоумышленников». Тот факт, что эти важные для судеб церкви и короны Франции решения были приняты в Париже, повышало авторитет города.

После смерти Хлотаря II в 629 году власть в королевстве перешла к его сыну, вошедшему в историю Франции как «добрый король Дагоберт». В это время ему было 26 лет, и правил он не так долго, всего лишь десять лет, но это было во многих отношениях значимое и славное правление. Король сумел удержать восстановленное отцом единство Франкского королевства, держа под своей властью все четыре части — Австразию, Нейстрию, Аквитанию и Бургундию. И столицей этого объединенного королевства был избран, конечно же, Париж.

Король Дагоберт любил Париж, и в старом дворце на острове Сите он создал пышный и блестящий двор, хотя куда уютнее он чувствовал себя в богатых виллах в пригородах Парижа — в Ножане, Клиши, Эпинее, Жантийи. В правление Дагоберта словно вернулись «золотые годы» процветания Парижа, и королевский двор немало этому способствовал. Двор, как и прежде, был средоточием королевской свиты, знати, прелатов церкви, послов других королевств и образованных людей. При Дагоберте двор стал также центром притяжения и мастеров всех видов искусства. Король особенно увлекся ювелирным искусством, которое при нем получило небывалый расцвет в Париже. Благодаря статусу столицы ювелиры постоянно трудились не только для церкви, но и для живущих здесь грандов.

Ближайшим советником Дагоберта был самый знаменитый ювелир эпохи («золотых дел мастер») по имени Элуа (Элигий) (предположительные годы жизни 588–665), ставший в конце жизни епископом Нуайона, а затем причисленный к лику святых за благодеяния в пользу церкви. Элуа был выходцем из города Лиможа — центра ювелирного искусства королевства. Вывеска над его мастерской гласила: «Элуа, мастер из мастеров, мастер над всеми». Согласно легенде, святой Георгий разбил эту хвастливую вывеску, чтобы усмирить гордыню Элуа.

В Париже ювелир появился еще при отце Дагоберта: Хлотарь II пригласил Элуа ко двору и поручил изготовить королевский трон из золота и драгоценных камней. Ювелира поселили прямо во дворце в Сите и доверили ему слиток золота, из которого он сумел сделать целых два трона. По другой версии, ему поручили изготовить драгоценную раку для мощей святого, — как и в первой версии, Элуа представил королю две искусно и тонко сделанные раки. В обоих вариантах исторической легенды его оставили при дворе и назначили главой королевского монетного двора, так как Элуа не только продемонстрировал высокое мастерство, но и доказал свою честность — в отличие от обычая ювелиров всех эпох присваивать часть драгоценного сырья.

Вскоре ювелир и юный наследник трона стали неразлучны. Элуа был при короле Дагоберте одновременно советником, казначеем, ювелиром и другом. Благодаря этому искусному мастеру впервые в истории на монетах французских королей появляется надпись «Париж»; они чеканились во дворце на острове Сите и потому имели еще одну надпись — «дворцовая монета» (moneta Palati / in Palacio fit). Кроме монет Элуа изготавливал чаши и реликварии[11], короны и роскошные раки (из золота, серебра и драгоценных камней) — прежде всего, для мощей главных парижских святых: Дионисия, Женевьевы, Германа и Мартина.

Несмотря на высокое положение и дружбу с королем Элуа уже не был таким гордецом, как в молодости. Все свое немалое богатство он тратил на добрые дела, а в 632 году основал женский монастырь при аббатстве Сен-Марсиаль (во имя святого Марциала) на острове Сите, напротив нынешнего Дворца Правосудия. В сокровищнице этого аббатства хранились митра, наковальня, жезл и молот, принадлежавшие Элуа, который со временем стал и небесным покровителем кузнецов и ювелиров во Франции. Изображение неразлучных друзей — короля и его ювелира — украшает школьные учебники и книги для детей по французской истории.

О повседневной жизни Парижа эпохи Меровингов мы можем судить только по отрывочным сведениям из «Истории франков» Григория Турского, где упоминаются стихийные бедствия и природные катаклизмы в городе, получившие, естественно, религиозную трактовку. Григорий Турский поведал нам, что в 582 году парижане стали свидетелями небывалого явления: в январе зарядили дожди, сверкала молния и страшно гремел гром, а на деревьях даже появились листья, как будто наступила весна. Ночью в западной части неба показалась звезда, вокруг которой была «великая чернота»; звезда рассыпала по небу искры наподобие волос, и от нее исходил мощный луч, издали казавшийся огромным столбом дыма. Эту звезду посчитали кометой, и она не предвещала ничего хорошего. Из облака на город в трех местах пролилась словно бы настоящая кровь, запачкавшая одежду множества парижан, которые в ужасе сбрасывали ее. И дурное предзнаменование сбылось, так как в городе вскоре начала свирепствовать чума, оспа с волдырями и нарывами и другие болезни, унесшие в могилу множество людей.

В 583 году Париж пострадал от гигантского наводнения — первого из упоминаемых в письменной истории города. Сена тогда разлилась по всей своей долине, причем значительная часть острова Сите оказалась затопленной. От главного собора на острове до горы святой Женевьевы и холмов Правого берега люди добирались на лодках; вода так бурлила, что лодки нередко опрокидывались.

А в 585 году гигантский пожар в Париже практически уничтожил многие здания на острове Сите. Вот что сообщает об этом Григорий Турский в «Истории франков»:

«В те дни в Париже появилась женщина, говорившая жителям: "Бегите из этого города и знайте, что он должен сгореть от пожара". Так как многие над ней смеялись, думая, что она это говорит или как гадалка, или под влиянием какого-то пустого сна, или под воздействием беса полуденного, она им ответила: "...Я видела во сне, как из святой базилики Винценция выходил муж, от которого исходило сияние, и, держа в руке свечу, поджигал подряд дома торговцев". И вот спустя три ночи после того, как женщина произнесла эти слова, с наступлением утра кто-то из горожан., зажегши свечу, вошел в кладовую и, взяв оттуда масло и прочие необходимые ему вещи, оставил возле бочки с маслом свечу. Занявшись от той свечи, дом начал гореть, от него стали заниматься и другие дома. Тогда огонь обрушился на заключенных в темнице Глосен. Но им явился блаженный Герман и, разбив столб и цепи, которыми они были обвязаны, открыл дверь темницы и дал заключенным выйти невредимыми... И вот когда пламя от сильного ветра распространилось по всему городу, пожар, свирепствуя со всей силой, начал приближаться к другим воротам, где находилась часовня блаженного Мартина. А человек, который ее построил на высоких столбах., сам укрылся и вещи свои укрыл за стенами часовни. Народ же кричал тому человеку и его жене: "Бегите, несчастные, может быть, спасетесь. Вот уже вся сила огня обрушивается на вас. Вот уже вас настигает густой ливень из [горячей. — С. Ц.] золы и раскаленных углей. Выходите из часовни, чтобы не сгореть вам в этом пожаре". Но они молились и в ответ на эти крики не двигались с места. И такова была сила блаженного святителя, что спасла не только эту часовню с домом своего почитателя, но и не допустила того, чтобы свирепствующее пламя повредило другие дома, находившиеся окрест. Там и кончился пожар, который начал утихать на одной стороне моста.

Но на другой стороне он так сильно все сжег, что только река положила ему предел. Однако же церкви и епископские дома не сгорели».

Поскольку пожар уничтожил в Сите почти все лавки торговцев, в городе возник острый дефицит продовольствия и других товаров, необходимых для жизни.

Конечно, парижане каждый раз после пожаров, наводнений, нашествий и войн восстанавливали свой город. Для строительных работ они использовали, в основном, дерево как более дешевый и удобный материл. Камень предназначался только для церквей и домов знати, но эти сооружения потом неоднократно перестраивались, а дерево быстро истлевает и слишком хорошо горит! Вот почему от раннесредневекового Парижа не сохранилось почти ничего. И все же мы знаем, что на ограниченном пространстве острова Сите дома росли ввысь: над каменным основанием возводились деревянные стены (в несколько этажей), а крыши покрывались черепицей.

С этого времени и уже навсегда из двойного галло-римского города Париж становится тройным: два берега и в самой сердцевине его — остров Сите, тоже как бы поделенный на три части. На востоке его был расположен собор Сент-Этьен и резиденция епископа; на западе — дворец меровингских королей, в котором помещалась и королевская администрация, и казна, и монетный двор. Два пространства — светской и духовной власти — были символически разделены торговой площадью, вокруг которой тянулись деревянные лавки и грубые столпы портика. А еще на острове находились тюрьма, богадельня и женский монастырь, и, конечно же, порт.

Приметы повседневной жизни раннесредневекового Парижа, точнее, его центральной части — острова Сите — всплывают в приведенном под 583 годом красочном описании расправы над приближенным короля. Бывший раб галл Левдаст в детстве был взят на службу в королевскую кухню. В итоге этот ловкий и предприимчивый человек сделал блестящую карьеру, став приближенным короля и графом города Тура. «Война двух королев» предоставила ему возможность применить все свои сомнительные таланты, но он зашел слишком далеко: за осквернение святынь и непочтение к духовным лицам его отлучили от церкви. Левдаст даже посмел обвинить королеву Фредегонду в прелюбодеянии, затеяв сложную интригу против Григория Турского. Но с Фредегондой такие шутки были плохи. Впав в немилость, Левдаст стал искать способ добиться ее прощения. Он предстал перед королевской четой во время воскресной мессы в соборе Сент-Этьен (на месте нынешней паперти собора Нотр-Дам). Протиснувшись сквозь толпу верующих, Левдаст упал к ногам королевы, но она в ярости оттолкнула его и со слезами воззвала: «Горе мне, господи Иисусе! Вот и не осталось у меня ни одного из сыновей, и некому оградить меня от бесчестия; Тебе одному вручаю я рассудить мое дело». Затем Фредегонда пала в ноги королю и добавила: «Горе мне, видящей перед собой врага своего и бессильной перед ним». Разумеется, после этого король приказал вышвырнуть наглого интригана, и месса была продолжена. Но Левдаст и тут не сдался. Рассчитывая умилостивить королеву, он обошел все лавки торговцев на площади, разглядывая украшения и приговаривая: «Вот это и это я куплю. У меня еще много есть золота и серебра». Похоже, он собирался сделать богатые подношения королеве, чтобы выкупить у нее прощение. Но та, выйдя из церкви, приказала своим слугам схватить и арестовать Левдаста, который отчаянно защищался с помощью меча, но получив сильный удар по голове и истекая кровью, был вынужден спасаться бегством. Он уже достиг моста через Сену, как внезапно его нога застряла между деревянными балками настила. Сломавшего ногу Левдаста схватили и, связав, заключили под стражу. Король распорядился его сначала вылечить, а затем подвергнуть долгой и мучительной казни.

Кроме событий политической жизни, разворачивающихся на улицах Парижа, мы почти ничего не знаем об этом глухом периоде его истории. Нет сомнений, что античные здания прекрасного галло-римского муниципия оставались полуразрушенными, термы и форум были заброшены, статуи языческих богов сброшены с пьедесталов и раздроблены. По сути, в городе теперь строились только церкви, во всяком случае, только о них упоминают летописи, и только их фрагменты сохранились до наших дней.

На основании отрывочных сведений хроник можно заключить, что остров Сите в это время по-прежнему был защищен крепостной стеной, частично разрушенной в ходе нашествий и междоусобных войн. Однако эти стены все чаще использовались как источник камня для строительства церквей. У парижан возникла иллюзия, что крепостная стена им больше не нужна, так как они находятся под защитой святых, чьи мощи их надежно оберегают.

Легитимность династии «длинноволосых королей», завоевавших Галлию силой оружия, нуждалась в духовной опоре на собственных небесных покровителей; ими стали святые Мартин, Женевьева и Дионисий. Приняв христианство в его ортодоксальной (католической) форме, короли из рода Меровингов пожелали и после смерти находиться вблизи их мощей, в силу которых они уверовали.

Святой Дионисий сделался небесным патроном династии Меровингов уже при короле Дагоберте благодаря умелой пропаганде монахов Сен-Дени. Со временем аббатство, посвященное этому святому — Сен-Дени, превратится в королевский некрополь, усыпальницу французских королей и отпрысков правящей фамилии. С воцарением третьей французской династии, Капетингов, этот святой и аббатство в его честь уже не будут иметь серьезных конкурентов во французском пантеоне. Святой Дионисий станет небесным покровителем французских королей, всего королевства и народа Франции.

Со времени мученической смерти «первого епископа Парижа» Дионисия и двух его соратников прошло немало веков, и обстоятельства события начали обрастать легендами. Легенды, порой, противоречили друг другу, но жители Парижа не придавали этому большого значения.

Примерно в IX веке утверждается этимологическая версия, переиначившая языческое название Mons Martis (Холм Марса) или Mons Mercurii (Холм Меркурия) в Mons Martyrum (Холм Мучеников). В X веке место языческих капищ стало освящаться памятью о равноапостольном мученике. Создававшиеся с конца V века жития и легенды уверяли, что святой Дионисий, казненный на Монмартре, со своей отрубленной головой в руках прошел почти три километра до места упокоения. Эта версия, помимо прочего, призвана была как-то объяснить причину его захоронения на столь отдаленном расстоянии от места казни. В Средние века, начиная с эпохи Каролингов, каждые семь лет торжественная процессия парижан двигалась от церкви святого Петра на Горе мучеников (Сен-Пьер-де-Монмартр) к аббатству Сен-Дени, прославляя святого покровителя королевства.

Легенда гласила, что простая жительница Катулла из поселения, позднее названного ее именем Катуллиак, похоронила святого, а более чем два века спустя первую капеллу на месте погребения возвела другая женщина — Женевьева, воспылавшая любовью именно к этому святому, не окруженному в ее времена особенным почитанием. Но где была первая могила и первая капелла? Древнейшая версия Жития святой Женевьевы позволяет говорить о том, что местом казни был не Монмартр, а равнина Ланди, и похоронен Дионисий и его спутники были поблизости от этого места, близ дороги, шедшей из Парижа на север. Там и была возведена капелла Сен-Дени-де-л'Эстре. Но параллельно уже в меровингские времена росло убеждение в том, что святые похоронены в Катуллиаке, в церкви святого Петра, и что именно эту церковь возводила святая Женевьева, свершая здесь свои чудеса.

Как бы то ни было, но заинтересовав парижан, убедив священников, организовав постройку церкви в 475 году, эта будущая небесная покровительница Парижа сумела внести большой вклад в складывание культа святого Дионисия. С тех пор многие парижане изъявляли желание быть погребенными рядом с этим святым, и число могил вокруг церкви разрасталось. Женевьева регулярно приходила на могилу святого, где лечила больных и утешала страждущих. В сложную эпоху крушения Римской Империи и зарождения Франкского королевства святой Дионисий, по-видимому, дарил людям чувство духовного единства.

Расширению владений будущего аббатства святого Дионисия способствовало его местоположение вблизи главных королевских вилл в предместьях Парижа. Первый большой домен короля площадью в два гектара непосредственно примыкал к пригороду Сен-Дени; он начинался у местечка Круль и тянулся вдоль Сены вплоть до Булонского леса. В здешнем замке короли и их свита останавливались на отдых во время охоты. Тогда здесь не было обработанных земель, холмы были покрыты лесами, полными дичи; название королевской виллы сохранилось до сих пор: это Клиши, пригород современного Парижа.

^{План некрополя и церкви Сен-Дени 1 — первоначальное здание; 2 — первое расширение при Меровингах; 3 — второе расширение при Меровингах; 4 — церковь при Каролингах; 5 — западный фасад; 6, 7 — боковой предел}

Другой королевский домен, Эпиней (нынешний департамент Сена — Сен-Дени), находился на расстоянии 4 км севернее аббатства. Вдоль старой римской дороги из Парижа в Санлис были расположены еще две виллы — Экуэн (в 9 км от аббатства) и Люзарж (в 20 км). Все эти лесистые королевские владения образовывали нечто вроде «земельного ореола» вокруг монастыря и вскоре перешли под его власть. Согласно позднейшим грамотам, король Дагоберт подарил аббатству виллы Эпиней и Экуэн, а в VIII веке Каролинги отдали ему Клиши и Люзарж. Так зарождается большое предместье Сен-Дени, очертившее первую символическую границу Парижа; современники неизменно включали его в состав города, хотя в этот период аббатство было весьма удалено от его центра.

Постепенно здание базилики святого Дионисия расширялось и перестраивалось. Начало было положено еще в 550 г. Хильдебертом I, который решил сделать Сен-Дени религиозным центром королевства. При нем базилика имела размеры 4 на 8 м, у нее появился обширный западный притвор — для новых захоронений рядом со святым Дионисием. Благодаря раскопкам археологов мы точно знаем, что со второй половины VI века здесь начали хоронить представителей королевской фамилии. В их саркофагах были найдены многочисленные предметы роскоши: фибула из золота, серебряная булавка, железный пояс с серебряными инкрустациями, золотые кольца, серебряные подвески и золотое шитье. А в 1959 году произошло грандиозное открытие: во время археологических раскопок в Сен-Дени Мишель Флёри обнаружил захоронение королевы Арегунды (жены Хлотаря I и матери Хильперика). В саркофаге лежало тело женщины ростом 1,51 м, одетой в блузу из очень тонкой шерсти, шелковую фиолетовую мантию с золотой вышивкой на рукавах, на голове — покрывало, скрепленное длинной позолоченной булавкой, на ногах — подвязки и подвески, кожаные туфли. Дорогие и изысканные предметы, найденные рядом, а также кольцо с личной монограммой позволили идентифицировать ее имя и принадлежность к королевскому дому.

Хотя между 550 и 600 годами Сен-Дени становится усыпальницей членов царствующего дома, оно было лишь одним из нескольких столь же привилегированных мест. Так, ни один из сыновей Хлотаря I не был похоронен здесь. Однако богатства здешней церкви продолжают приумножаться, становясь нередко жертвой алчности воюющих за трон потомков Хлодвига.

Так случилось и во время опустошительного рейда на Париж войск короля Сигиберта в 574 году. Как повествует Григорий Турский, один из воинов короля Австразии схватил шелковое покрывало с гробницы святого Дионисия, украшенное золотом и драгоценными камнями. Наказание за это святотатство настигло его: сначала грабитель потерял единственного сына, а через год умер и сам. Другой солдат короля хотел сбить копьем золотого голубя, который украшал надгробие святого, но внезапно вояка поскользнулся, пронзил себе бок собственным оружием и тут же умер.

Благодаря подобным деяниям, о которых охотно рассказывали парижане, престиж святого Дионисия неуклонно возрастал. Он даже становился арбитром в спорах о делах чести.

Об одном из таких эпизодов, случившемся в 579 году, нам поведал Григорий Турский. В Париже женщину обвинили в том, что она, по утверждению многих, оставив мужа, будто бы находилась в любовной связи с другим. Вот почему родственники мужа пришли к ее отцу и сказали: «Или докажи нам, что твоя дочь достойная женщина, или пусть она умрет, дабы это бесчестие не запятнало наш род». Отец поклялся, что его дочь совершенно невиновна, а то, что говорят злые люди, неправда. Тогда обвинители потребовали, чтобы отец подтвердил свою клятву на могиле блаженного мученика Дионисия, и процессия отправилась к базилике святого. Здесь, возложив руки на алтарь, отец обвиняемой женщины торжественно поклялся в том, что его дочь невинна. Но сторонники мужа объявили тотчас, что он клятвопреступник. И вот они заспорили и, обнажив мечи, бросились друг на друга, и перед самым алтарем стали убивать друг друга. Святая базилика обагрилась человеческой кровью, ее двери были пробиты дротиками и мечами, и смертоносное оружие достигло даже самой могилы. Это место оставалось закрытым для служб до тех пор, пока все это не стало известно королю, и он не защитил своей властью и не очистил святую базилику.

Превращение аббатства Сен-Дени в главный королевский некрополь произошло, согласно позднейшим легендам, благодаря «доброму королю Дагоберту», что обеспечило ему на века память потомков, умело созданную здешними монахами. Эта легенда, созданная при Каролингах, следует некоему канону о греховности правителя и его христианском раскаянии благодаря вмешательству святого, апостолов или даже самого Христа. Тем более что нравственный облик «доброго короля» был далеко не безупречен. Как его предшественники и потомки, он грабил церкви, расправлялся с соперниками, содержал целый гарем наложниц. Но поскольку Дагоберт избрал святого Дионисия своим небесным покровителем, осыпал щедротами аббатство Сен-Дени и первым из французских королей избрал его местом своего погребения, благодарные монахи постарались обеспечить его молитвами, примерными жизнеописаниями и красивой легендой о его «прозрении». Эта легенда о «благочестивом короле Дагоберте» как основателе аббатства Сен-Дени навсегда соединила судьбы монастыря и французской монархии. Создана она была в самом аббатстве в середине IX века, в том числе под пером аббата Сен-Дени Хильдуина.

В этой легенде рассказывается о том, что юный Дагоберт, который с юности был заядлым охотником, однажды погнался за оленем в окрестностях Парижа. В поисках спасения олень добежал до деревни, побродил там, а потом вошел в маленькую капеллу на могиле святого Дионисия и двух других мучеников. Целая свора охотничьих собак, преследующих оленя, достигла капеллы, но внезапно остановилась на пороге и начала пятиться назад. Как ни науськивал Дагоберт собак, они так и не решились больше проникнуть в капеллу и разбежались в разные стороны. Будущий король очень удивился, но не стал больше упорствовать и удалился. После глубоких раздумий, он стал особо почитать это место.

Так Дагоберт впервые присутствовал при чуде, явленном святым Дионисием. Оно будет ему явлено и во второй раз. Когда он сам спасался бегством от гнева отца, а воины гнались за ним, он поступил точно так же, как когда-то олень: припал к могиле святого заступника, и преследователи тоже внезапно остановились перед входом в капеллу, не решившись войти в нее. Снова король посылал воинов на поимку сына, и они возвращались ни с чем. Он даже сам предпринял попытку, и также безуспешно. А тем временем Дагоберт уснул и увидел чудесный сон, в котором ему явились все три мученика; они пообещали ему помощь и покровительство, если он будет их почитать и украсит в их честь раку. Эта легенда, где проступают поля и леса для охоты, легче совмещается с версией о захоронении святых на равнине Ланди, чем в поселении Катуллиак, в окружении усыпальниц коронованных особ. Но на это мало кто обращал внимание. Легенда о чудесной встрече короля с оленем, который в католической традиции символизировал Христа, прочно связала аббатство Сен-Дени с королевской властью. Так впервые обозначился союз короны и церкви Франции, просуществовавший в течение всего долгого периода Средневековья.

Дагоберт распорядился перенести тела святых мучеников в другое место в том же Катуллиаке и украсил их раки чистым золотом и драгоценными камнями. По одной из версий, он возвел здесь новую базилику в честь святого Дионисия. Дагоберт осыпал аббатство Сен-Дени дождем даров и привилегий, заложив основы его процветания: подарил монастырю несколько богатых вилл, сельскохозяйственные угодья, земли в разных частях королевства и доходы с них. Расправляясь с мятежными грандам, король отдавал под власть монастыря и во славу своего небесного заступника конфискованные у них владения. К этому растущему богатству прибавлялось большое число полученных от короля различных иммунитетов — освобождений от налогов и широких прав самостоятельной деятельности. Король дал монастырю право забирать из ежегодного налога в казну от доходов с таможни Марселя сумму в 100 су; кроме того, он освободил монастырь от налога с каждой десятой повозки товаров, доставляемых сюда ежегодно.

Со временем базилику Сен-Дени окружили маленькие культовые сооружения наподобие капелл. Одна из них, построенная в конце VII века (размерами в 11,5 на 6,7 м), была похожа на храм галло-римского некрополя. Капелла состояла из полукруглой апсиды и портика с колоннами по фасаду и с боков. Как и римские базилики, эта капелла имела перед своим фасадом ансамбль из трех галерей с колоннами, которые были украшены сценами из райской жизни (поэтому современники иногда именовали сам ансамбль «раем»). Эти возникшие капеллы отмечали границы священного пространства, служившего убежищем для всех, кто в него вошел, даже для беглецов и преступников. Хроники сообщают, что в 636 году в это убежище пришли вожди басков, восставших против франков; это восстание потерпело сокрушительное поражение, но вожди надеялись заключить мир с королем Дагобертом. Они боялись мести франков, однако церковная защита сделала их неприкасаемыми. На могиле святого Дионисия баски принесли клятву верности королю, его детям и всему королевству франков. Так небесный покровитель франкских монархов сделался еще и гарантом их политического могущества.

Благодаря щедрости короля Дагоберта базилику святого Дионисия украсили дорогие покрывала, вытканные золотом и вышитые драгоценными камнями, а останки трех мучеников — Дионисия, Рустика и Элевтерия — были помещены в серебряные раки с орнаментом в виде серебряных и позолоченных листьев; они были созданы талантом мастера Элуа. В правом углу алтарной части церкви был поставлен серебряный ларец искусной работы, куда каждый год 1 сентября он клал гигантскую сумму — 100 золотых солидов из доходов королевской казны, завещав своим потомкам поступать так же. После службы священник брал отсюда деньги для раздачи милостыни беднякам. За алтарем был установлен массивный квадратный крест из чистого золота в 2 м высотой, украшенный античной камеей с профилем императора Константина Великого. Сеть золотых перегородок на поверхности креста удерживала цветные стекла; крест был украшен тремя горизонтальными и тремя вертикальными рядами драгоценных камней — изумрудов и сапфиров. Когда на это чудо искусства того же ювелира Элуа особым образом падали солнечные лучи, крест освещал всю церковь, являясь символом Воскресения. Мало того, мастер обеспечил своему творению еще и достойный фон — из тканей, расшитых золотом и драгоценными камнями. До наших дней сохранился лишь маленький фрагмент этого креста: остальная его часть была переплавлена во время Французской революции.

Король Дагоберт учредил отдельную статью расходов из доходов королевской казны на содержание дюжины бедняков, находившихся на попечении аббатства Сен-Дени. Здесь им давали пропитание и предоставляли постель, давая убежище в огороженном пространстве перед капеллой. Хотя эти бедняки исполняли несложные работы, их главным предназначением было молиться Богу и всем святым за спасение души их благотворителей. Так материальные дары короля получали духовное воздаяние. Постепенно король преобразил аббатство в королевский монастырь, чьей главной задачей было обеспечить молитвами королю вечную жизнь в раю, а его королевству — стабильное процветание.

Когда король заболел дизентерией и понял, что умирает, он попросил перевезти его в аббатство Сен-Дени, где под звуки непрерывных молитв он скончался 19 января 639 года в возрасте 36 лет. Последней волей Дагоберта было желание обрести вечное упокоение в стенах монастыря, в его главном храме. Поскольку он был первым монархом, выразившим такое пожелание, традиций королевских захоронений здесь до этого еще не существовало. Для гробницы короля было выбрано весьма достойное место: как сказано в документах, «направо от алтаря под аркой»; его саркофаг сохранился до сих пор.

Традиция королевской усыпальницы в Сен-Дени, заложенная Дагобертом, постепенно укоренится. Вслед за ним здесь были похоронены его жена (в 642 году) и внук — король Хлотарь III (в 657 году), а также множество знатных персон. Щедроты в пользу семейного святилища росли в обмен на молитвы за спасение души и процветание династии: подтверждались иммунитеты, продолжались выплаты денег из королевской казны. Так рождалось неслыханное богатство аббатства Сен-Дени.

Духовный авторитет аббатства Сен-Дени подкреплялся превращением его в важный экономический центр всего королевства. Под его стенами и, как настаивали монахи, в правление Дагоберта, в VII веке была основана первая в окрестностях Парижа ярмарка, которая открывалась каждый год после 9 октября (дня поминовения святого Дионисия и его соратников) и продолжалась четыре недели. Она располагалась прямо у границ Парижа, на пересечении холмов Менильмонтан со старой римской дорогой Сен-Мартен, на равнине Ланди. Согласно позднейшей хронике, Дагоберт уступил «этому священному месту и его братии» все права на ярмарку, а также на все сборы и все доходы от нее, которые прежде причитались королевскому фиску.

Функционирование у стен аббатства ярмарки Ланди, приписываемой щедротам короля Дагоберта в пользу монахов, способствовало получению монастырем стабильного дохода от продаваемых здесь товаров, например, от сбора налога (тонльё) с каждой прибывающей бочки. Эту привилегию, якобы дарованную аббатству королем Хлодвигом II, сыном Дагоберта, позднее подтверждали последующие короли Франции. А согласно позднейшим грамотам, король Тьерри III в 681 году освободил от каких-либо таможенных пошлин все повозки с товарами самого монастыря, доставляемыми на ярмарку. В казну аббатства на время ярмарки поступал и другой налог — «пеаж», который собирался в Париже за право проезда по мосту или под ним. Наконец, указом короля на время проведения ярмарки парижским купцам запрещалось продавать свои товары в любом другом месте, кроме Сен-Дени.

Появление ярмарки предполагает приток товаров, равно как и наличие денег. И действительно, найденные монеты с названием монастыря доказывают, что они чеканились именно здесь. Сразу же с момента основания ярмарка стала центром притяжения купцов из разных уголков Европы. Первыми пришли сюда евреи, фризы и англосаксы, бывшие в то время на Западе главными двигателями экономического подъема. Поскольку ярмарка длилась целый месяц, множество купцов из Ломбардии, Прованса, Испании и даже из-за моря успевали добраться до Сен-Дени — с выгодой для себя и для монастыря.

Большая часть товаров, шедших с верховьев Сены, доставлялась по реке к Парижу, где они перегружались на повозки, которые по мостам и дорогам двигались в сторону Сен-Дени. Налоги за право навигации по Сене, за разгрузку товаров и их хранение, за использование дорог, повозок и мулов, за проезд через Париж поступали во время ярмарки в доход аббатства (хотя в обычное время шли в королевскую казну).

Ярмарка была преимущественно аграрной, что естественно для той эпохи. Главным товаром здесь, разумеется, было вино (октябрь — время сбора винограда и производства вина из нового урожая). Кроме того, на ярмарку везли мед и красители (марену) с севера, железо и свинец — из-за Рейна; с юга поставлялись растительное масло и животный жир. Восточные купцы из Леванта привозили в Париж, ко двору короля и для знати, предметы роскоши; не случайно со временем в Париже даже возникла крупная сирийская община. Среди множества товаров был и тот, что вызывал осуждение парижан: считается, что евреи привозили на ярмарку рабов, причем не только взрослых людей, но даже детей, и торговля ими ничем не отличалась от продажи скота. Существует романтическая легенда, что запрет на работорговлю в Париже ввела королева Батильда — бывшая рабыня, плененная пиратами где-то у берегов Англии и проданная королю Хлодвигу II, который потом влюбился в нее и сделал своей женой.

Не стоит забывать, что аббатство Сен-Дени было крупным центром паломничества со всех концов Европы, и это усиливало притягательность ярмарки: у стен монастыря сливались пути негоциантов и пилигримов. Возможно, наоборот, именно эти паломничества к могиле святого Дионисия и были истоком ярмарки Сен-Дени. Однако со временем произойдет разделение надвое: ярмарка в Сен-Дени в октябре станет, пусть и крупным, но региональным рынком; а ярмарка Ланди переместится на равнину между Сен-Дени, Ла-Шапель, Сент-Уэн и Обервилье, будет проходить в течение трех недель, в июне, накануне праздника Рождества Иоанна Предтечи. Именно эта ярмарка Ланди затмит размахом все прочие во Франции, кроме Шампанских ярмарок. Отданная под власть аббатства Сен-Дени, ярмарка Ланди прочно обеспечит его экономическое процветание. Возникновение ярмарки на севере города доказывает сохранение издревле существовавшей главной артерии север-юг. Более того, ориентация Парижа на север, как мы увидим позднее, будет веками определять политические настроения торгово-ремесленных кругов столицы королевства Франции.

Духовную и мирскую повседневную жизнь парижан в наибольшей степени определяла, регулировала и направляла церковь. Короли редко здесь бывали, кочуя со своим двором по разным поместьям и деля время между охотой и кровавыми раздорами. Этот вакуум власти в городе безраздельно заполнили церковные институты, взявшие на себя заботу о физическом и моральном бытии горожан. Надо принять во внимание, что именно здания церквей, а, вернее, их сохранившиеся названия являются нашими единственными точными данными о топографии раннесредневекового города. А ведь каждая церковь — это и прихожане, так что возникающие церковные здания становятся эмбрионами будущих кварталов Парижа. По числу церквей в том или ином месте мы можем предположительно судить о степени населенности данного района города. Немаловажно помнить, что здесь мы попадаем полностью в пространство житийной литературы и народных легенд.

Вообразим себя ненадолго путниками и прогуляемся по раннесредневековому Парижу с севера на юг. Предвосхищая удивление читателя столь густой сетью христианских храмов на нашем пути, заметим, что в то время это были весьма скромные постройки, в большинстве своем деревянные или слепленные из кусков зданий галло-римских времен. Они легко разрушались, горели, превращались в руины под ударами завоевателей, но снова и снова восставали из пепла и праха. Итак, в дорогу!

^{Париж в эпоху Меровингов}

На пути из Сен-Дени в Париж первое, что мы увидим, — возвышавшуюся на вершине горы Монмартр капеллу святых мучеников, которая была построена в память о смерти святого Дионисия, первого епископа Парижа. В наши дни примерно на этом месте находится храм Сен-Пьер-де-Монмартр. Дальше вниз вдоль дороги Сен-Дени расположился древнейший храм, известный с V века, — базилика Сен-Лоран (святого Лаврентия). В наши дни недалеко от нее стоит здание Восточного вокзала, а в Средние века рядом с базиликой было большое кладбище, доходившее до Сен-Лазар. Дальше по дороге мы видим церковь Сен-Мартен-де-Шан (святого Мартина-в-Полях): это маленькая молельня, построенная примерно на том самом месте, где когда-то святой Мартин, въезжая в Париж, исцелил прокаженного.

По пути к острову Сите, в районе Шампо, расположилась церковь, позднее получившая название Сент-Инносан (святых Невинноубиенных младенцев). Рядом с церковью появилось обширное кладбище, где хоронили умерших на острове Сите, в том числе насельников богадельни (Отель-Дьё), а также заключенных, утопленников и даже, возможно, язычников. Находки археологов в 1973 году, во время реконструкции крытого рынка Ле-Аль, доказывают, что кладбище существовало уже в эпоху Меровингов. Со временем оно ста ло весьма престижным, и многие знатные парижане желали обрести вечный покой именно здесь: ведь в эту кладбищенскую церковь из аббатства Сени-Дени перенесли мощи одного из младенцев, убитых, согласно евангельскому преданию, по приказу царя Ирода. Восхищенный апологет Парижа XV века Жильбер де Мец свидетельствовал, что здесь покоится «тело невинноубиенного Иродом младенца, целиком оправленное в золото и серебро». А в середине XVIII века утверждалось, что в сокровищнице этой церкви хранится «нога одного и целиком тело еще одного из невинноубиенных». Долгие века церковь и кладбище были центром паломничества парижан, особенно в день поминовения Невинноубиенных младенцев — 28 декабря.

Дальше вдоль улицы Сен-Дени стояла капелла Нотр-Дам-де-Буа (Богоматери-в-Лесах). Во времена нашествия норманнов она получила новое посвящение — церковь Сент-Оппортюн (святой Оппортуны), поскольку в 878 году сюда перенесли мощи этой святой, бывшей аббатисы монастыря в Монтрёйе. В Житии святой Оппортуны сообщалось о множестве совершенных ею чудес, и вскоре церковь, освященная во имя святой, стала привлекать толпы верующих. Святая Оппортуна весьма почиталась парижанами, тем более что день ее поминовения, 22 апреля, совпадал с престольным праздником Парижского епископства — днем обретения мощей святого Дионисия.

Ближе к берегу Сены, вдоль параллельной улицы Сен-Мартен, мы обнаружим скромную молельню, построенную на могиле святого Медерика (Мерри) (вход со Стекольной улицы, улицы Веррери). Ранее на этом месте была капелла Сен-Пьер-дю-Буа (святого Петра-в-Лесах), построенная на кладбище, скорее всего, для бедных. И действительно, при раскопках в 1899 году здесь были найдены остатки саркофагов меровингской эпохи — без украшений, без дорогих погребальных даров. Позднее кладбищенская капелла получила мощи святого Медерика и была освящена в его честь. Согласно Житию святого Медерика, он был аббатом монастыря в Отёне, но решил покинуть его и отправился в Париж, по дороге совершая множество чудес: излечивал больных, освобождал из тюрем заключенных. Три года Медерик прожил отшельником при капелле святого Петра, вблизи которой и был похоронен в 700 году, а позднее перезахоронен в церкви. Произошло это так. Накануне очередного нашествия норманнов, в 884 году, когда парижане в ужасе стекались в церкви и молились о спасении, настоятель церкви Сен-Пьер-дю-Буа решил прибегнуть к заступничеству святого Медерика. Получив благословение епископа Парижа Гозлена, он торжественно перезахоронил останки святого в специально приготовленном приделе внутри капеллы. Как утверждают современники, на этой церемонии присутствовало все духовенство и все население Парижа. Согласно легенде, извлеченные из прежней могилы кости святого Медерика сверкали как драгоценные камни. Потрясенный их видом приближенный короля Эд (Одо) Ле Фоконье продал все свое имущество, чтобы возвести новое здание церкви, достойное такого святого человека. В XVI веке, когда здание церкви перестраивалось и расширялось, под криптой Сен-Мерри обнаружили склеп с останками жертвователя (Эда), причем сохранились его великолепные кожаные сапоги с позолотой! Во время Французской революции на месте этой церкви будет учрежден Храм Торговли.

На западе Правого берега, напротив оконечности острова Сите, вдоль оси восток — запад возвышалась церковь Сен-Жермен-л'Осеруа, посвященная святому Герману, епископу Осерскому. Как мы помним, именно Герман Осерский первым заметил и благословил юную Женевьеву — будущую небесную заступницу Парижа. Сначала эта церковь называлась Сен-Жермен-ле-Нёф (святого Германа Новая), чтобы отличать ее от ранее построенных в Сите и на Левом берегу церквей в честь этого святого и святого Германа, епископа Парижского. Позже за ней закрепилось название Сен-Жермен-ле-Рон (святого Германа Круглая) в соответствии с ее формой. Церковь была заложена епископом Парижа Ландри около 656 года, постепенно вокруг нее появилось кладбище, где позднее был похоронен и сам епископ Ландри, признанный святым; его мощи считались чудодейственными и привлекали множество паломников. Эта церковь, не раз перестроенная и сохранившаяся до наших дней, сыграет важную роль в истории Парижа: именно ее колокол возвестит о начале резни гугенотов в Варфоломеевскую ночь, 24 августа 1572 года.

Обширный некрополь, возникший к северу от церкви еще в галло-римские времена, быстро разрастался, поскольку теперь все больше людей хотели быть погребенными рядом со святым. К тому же такой некрополь возле реки был очень удобен: сюда можно было доставлять покойников из разных частей Парижа по воде. Позднее границы прихода Сен-Жермен-л'Осеруа существенно превзойдут очертания самого предместья: он станет вторым по размеру на Правом берегу (после прихода церкви Сен-Жерве) и займет всю его западную часть. Даже в XVIII веке его будут именовать «великим приходом».

На самой западной оконечности городской части Правого берега обитал отшельником Хлодовальд — будущий святой Клу, спасенный от расправы в ходе борьбы за власть «длинноволосых королей». Он обосновался вблизи громадного леса Рувра, который за прошедшие с тех пор века сильно сократился и превратился в нынешний Булонский лес. Расчищенный отшельником участок земли получил название «мустье (буквально — монастырь) Сен-Клу». В капелле, построенной святым и его сподвижниками, веками хранился его светящийся плащ, который, по легенде, чудесным образом изгонял воров. Толпы паломников со всей Европы веками привлекала также гробница святого из синего мрамора и статуя из позолоченного дерева. Во время Французской революции некая женщина в «революционном порыве» схватила эту статую и бросила ее в огонь; молва гласит, что в то же мгновение женщина упала и испустила дух.

На другом, восточном крае Правого берега, прямо у берега Сены была возведена церковь Сен-Жерве (вернее, Сер-Жерве-э-Сен-Проте — святого Гервасия и святого Протасия) с кладбищем вокруг нее. Она была освящена в честь братьев, которые приняли мученическую смерть за веру в Милане при императоре Нероне. Их мощи перенесли в Париж около 386 года, они пользовались особым почитанием королей из династии Меровингов. Примерно в 560 году на средства правителей из этой династии была возведена эта первая базилика вне острова Сите. Выбор места для ее постройки был совсем не случайным: здесь, по-видимому, ранее располагалось место древнего кельтского культа, и церковь преследовала цель изгнать остатки язычества с помощью христианских мучеников, тем более что день поминовения святых Гервасия и Протасия — 19 июня — совпадал с кельтским праздником солнцестояния, собиравшим в этом месте горожан. По легенде, рядом с церковью Сен-Жерве-э-Сен-Проте рос огромный вяз, который служил местом свершения правосудия и народных сходок. В средневековом Париже вокруг церкви Сен-Жерве-э-Сен-Проте и выросшего рядом кладбища со временем появится крупнейший на Правом берегу церковный приход.

Сеть храмов этой части Правого берега украшают еще две церкви — Сен-Жан-ан-Грев (святого Иоанна Крестителя близ Гревской площади) и Сен-Жак-де-ла-Бушри (святого апостола Иакова Мясницкая). Эта последняя, весьма влиятельная в жизни Парижа, находилась чуть западнее Гревского порта. Здесь при раскопках середины XIX века были найдены остатки маленькой церкви дороманской архитектуры, ориентированной по оси восток — запад. Некоторые обнаруженные археологами находки позволяют предполагать, что это место тоже когда-то служило древнему кельтскому культу.

А теперь с Правого берега по деревянному мосту перейдем на остров Сите, где сеть храмов стала особенно густой. На месте нынешнего собора Нотр-Дам (Парижской Богоматери), в сердце Парижа, с VI века находилась главная церковь города. Древняя грамота сообщает, что по совету епископа Парижского Германа король Хильдеберт I существенно перестроил базилику, именовавшуюся в то время Нотр-Дам-Сент-Мари (Богоматерь святая Мария). Позже, правда, выяснилось, что грамота поддельная. Долгое время на звание главной церкви успешно претендовала старая базилика Сент-Этьен (святого Стефана), в VII веке этот первый христианский мученик разделял с Богоматерью честь быть главным защитником города: в документе 775 года его имя было названо сразу после Девы Марии и перед святым Германом. Постепенно храм пришел в запустение, и после норманнского нашествия его так толком и не восстановили, к началу XII века от него остались лишь руины. Есть версия, что базилики Сент-Этьен и Нотр-Дам были единым зданием, и со временем почитание Девы Марии просто вытеснило культ святого Стефана.

^{Расположение церквей в парижских предместьях Пунктирными линиями обозначены главные римские дороги — Сен-Жак на Левом берегу, Сен-Мартен и Сен-Дени на Правом}

В ту же группу входили и примыкавшие к собору Нотр-Дам церкви Сен-Дени-дю-Па (стопы святого Дионисия), где первого епископа Парижа пытали, и Сен-Жан-ле-Рон (святого Иоанна Круглая), служившая в те времена баптистерием.

Позднее, в 1036 году, рядом с этой группой церквей, была возведена церковь Сент-Марин (святой Марины). С этой святой связана весьма необычная истории, описанная в ее Житии. В юности Марина решила уйти в монастырь и для этого переоделась мальчиком. Ничего не заподозрив, ее приняли в послушники, и Марина постоянно ездила в город за продуктами для монастыря на повозке, запряженной двумя быками. Поскольку путь был неблизкий, ей приходилось постоянно останавливаться на ночь в доме некоего сеньора Пандоша; когда дочь хозяина забеременела, она объявила отцом своего ребенка монаха, регулярно ночующего в доме. В результате Марину изгнали из монастыря и вручили ей на воспитание чужого ребенка; она приняла наказание с таким смирением, что через несколько лет «монаху» было разрешено вернуться в ту же обитель. Обман был обнаружен только после смерти Марины, которую за благочестие и верность Богу причислили к лику святых.

На северной стороне острова Сите располагалась церковь Сен-Дени-де-ла-Шартр (святого Дионисия-в-Темнице), построенная на месте той римской тюрьмы, в которой, по преданию, провел последние дни перед казнью святой Дионисий. Рядом находились церкви Сен-Пьер-о-Бёф (святого Петра-с-Быками) и Сен-Кристоф (святого Христофора). На противоположной стороне нынешней улицы Лютеции расположилась церковь Сен-Марсиаль (святого Марциала). Позднее она будет посвящена святому Элуа, знаменитому ювелиру короля Дагоберта. Ближе ко дворцу в Сите помещались церкви Сен-Сенфорьян (святого Симфориана), мученика, принявшего смерть за веру в Отене в 178 году, Сен-Бартелеми (святого Варфоломея), служившая своего рода королевской капеллой дворца, церковь Сент-Круа и капелла Сен-Пьер-дез-Арси (святого апостола Петра-с-Арками). Последняя станет приходской церковью, которая будет перестроена в середине XV века. А во время Французской революции ее объявят национальным достоянием и превратят в хранилище колоколов, которые предназначались для переплавки на монеты; в конце концов, церковь будет разрушена. По густой сети храмов в Сите можно заключить, что это был самый населенный район Парижа.

Теперь с острова Сите по Малому мосту мы перейдем на Левый берег. Перед нашим взором высится на холме церковь святой Женевьевы, изначально она была посвящена апостолам Петру и Павлу. Храм был построен в романском стиле, вестибюль имел три портика, украшенных фресками на сюжеты житий святых — патриархов, пророков и мучеников.

У Малого моста, слева от главной римской дороги (нынешней улицы Сен-Жак), мы увидим церковь Сен-Жюлиан-ле-Повр (святого Юлиана Бедняка). На другой стороне улицы стоит церковь Сен-Северен (святого Северина), получившая свое имя в честь отшельника, некогда приютившего и наставившего на путь служения Богу юного Хлодовальда из королевской династии Меровингов. Мощи Северина долго хранились в этой церкви, но затем были перенесены в собор Нотр-Дам. Вдоль дороги Сен-Жак, на месте нынешней Школы права, располагалась церковь Сент-Этьен-де-Гре, а дальше, в предместье, находилась церковь Нотр-Дам-де-Шан (Богоматери-в-Полях). На значительном расстоянии от нее, к юго-востоку, мы видим церковь Сен-Медар, которая окормляла крестьян, работавших на землях аббатства Сент-Женевьев. Эта сеть храмов Левого берега, вытянувшаяся вдоль дороги на Орлеан, обеспечивала религиозную связь Парижа с югом страны.

Росли церкви и в других предместьях, примыкавших к Парижу. До нашествия норманнов на Левом берегу, вдоль реки Бьевры, в месте, прежде именуемом Шан-Буа (буквально — «Поле-Лес»), появились церковь и бург Сен-Марсель, который был огорожен рвом и укреплением с воротами. Церковь Сен-Марсель, расположенная вблизи нынешней улицы Муфтар, была построена в IX веке, при Людовике Благочестивом, на месте древней капеллы, возведенной на могиле весьма почитаемого парижанами святого Марцелла (Марселя), епископа Парижского. Как только стали распространяться слухи, что на могиле святого происходят чудеса, горожане начали активно переселяться в бург, строя дома поближе к чудотворцу. Хартия 918 года сообщает о том, что при капелле возникла община каноников, а вокруг разрослось целое процветающее предместье, удобно расположенное на оживленном пути из Парижа в церковную митрополию — город Санс.

Возникли предместья и на Правом берегу. К эпохе Меровингов относится закладка церкви Сент-Уэн, рядом с нынешним районом Клиши. Будущий святой по имени Дадо был другом ювелира Элуа и состоял в свите короля Дагоберта, сопровождая его в постоянных разъездах. Затем, как и его друг Элуа, он принял священнический сан с именем Уэн (Аутодуэн). В 684 году, едва назначенный епископом Руана, он умер в небольшом селении, которому было присвоено его имя, а тело отправлено в Руан. Церковь Сент-Уэн, возведенную в память о нем, часто посещали паломники, поскольку считалось, что хранившийся в церкви реликварий с пальцем святого Уэна мгновенно излечивает от глухоты, если провести им возле уха больного.

Над всем этим огромным созвездием капелл, часовен и храмов безраздельно господствовал епископ Парижский.

В эпоху раннего Средневековья в Париже зарождается и крепнет новая сильная и авторитетная власть — церковная, успешно соперничавшая с властью светской. Их противостояние в Париже проявлялось наглядно: остров Сите оказался буквально поделен пополам: в западной его части царил король, в восточной — епископ Парижский.

Главенство церкви в жизни любого парижанина, независимо от его социального статуса и личных свойств, опиралось на мировоззрение. Средневековый человек верил, что только церковь способна обеспечить спасение его души и вечную жизнь после смерти. Однако эта вера в те времена еще нуждалась в подкреплении чудесами: христиане больше верили в чудодейственные свойства мощей святых, чем во Христа. Подобные верования были остатком язычества, сохранявшего влияние на народное сознание в течение долгих веков. Можно сказать, что христианская вера большинства людей граничила с идолопоклонством.

Согласно легенде, сложившейся в те времена, на склоне Монмартра обитали змеи, столь ужасные, что, если человек бросит на них один только взгляд, он тут же умрет. Кроме того, парижане верили, что над городом летают драконы, способные своим семенем загрязнить воду в колодцах и в Сене, провоцируя эпидемии. Ритуал очищения воды в Сене и в колодцах совершался накануне праздника святого Иоанна Крестителя и должен был отпугнуть этих драконов. Для этого парижане сжигали кости животных, либо кремировали их заживо, так чтобы крики животных и смрадный запах защитили чистоту воды. Скорее всего, костер жгли на Гревской площади, рядом с церковью Сен-Жан-ан-Грев. О древних ритуалах кельтов в праздник летнего солнцестояния, проходивших издавна в этот день и в этом месте и трансформированных церковью, напоминает обычай парижан поддерживать костер с вечера вплоть до восхода солнца. На другой день, когда наступал праздник Иоанна Крестителя, парижане завершали обряд очищения воды, зажигая вдоль берега Сены костры из соломы и ветвей цветущих деревьев.

Вера людей в чудеса, творимые святыми, придавала особую ценность их мощам, к которым стекались паломники со всех уголков страны. Это повышало авторитет тех храмов, которые удостоились чести получить во владение фрагмент тела святого, кусок его одеяния или принадлежащий ему предмет. Следом за паломниками всегда приходили купцы, рядом с церковью возникал рынок, иногда — ярмарка. Так святые и после своей смерти продолжали творить благодеяния городу.

Но одновременно это провоцировало появление всевозможных лжепророков и шарлатанов, об одном из которых нам поведал Григорий Турский. Согласно его свидетельству, в 580 году странно одетый человек ходил по улицам Парижа, держа в руке крест, на котором выступали какие-то пузырьки; он утверждал, что это — священный елей. Лжепророк впервые появился в Туре и уверял, что прибыл из Испании и владеет мощами святого Викентия (Винсента). Он осмелился самовольно отслужить службу в часовне святого Мартина, однако его выдала деревенская речь: согласно Григорию Турскому, его произношение было «протяжным и безобразным», к тому же «ни одного разумного слова он не произнес». В преддверии праздника Вознесения, когда епископ Парижский Рагнемод вместе со своей паствой торжественно обходил святые места, этот человек, только что прибыв в Париж, тоже появился со своим крестом; за ним следовала толпа женщин, распевающих хором молитвы. Епископ послал к пришлому архидиакона, передав такое предложение: «Если у тебя есть мощи святых, положи их в базилику и празднуй святые дни вместе со всеми, а после праздника иди своим путем». В ответ лжепророк принялся сквернословить и оскорблять священников. Тогда по приказу епископа он был заперт в келье, а в его большом мешке нашлись «колдовские зелья»: корни различных трав, зубы крота, кости мышей, когти медведя и медвежий жир. Все это по приказу епископа было выброшено в Сену, у шарлатана отобрали его крест, и епископ Рагнемод повелел прогнать его из Парижа. Но тот не подчинился: сделав себе новый крест, он принялся за старое; тогда он был схвачен и в оковах посажен в темницу. Однако на следующую ночь арестованному удалось сбежать из тюрьмы, и он прямо в цепях явился в базилику Сен-Жюлиан-ле-Повр на Левом берегу. Там он уснул и в полночь был обнаружен Григорием Турским, который вместе с другими священниками пришел совершить богослужение в этой церкви. По словам хрониста, от спящего исходил смрад, который «превосходил зловоние всех клоак и отхожих мест». Зажав нос, четверо клириков подняли его и бросили в угол базилики, а оскверненное место очистили водой и душистыми травами. На другой день один из епископов, съехавшихся на праздник в Париж, опознал в мошеннике своего беглого слугу; так он был разоблачен и навсегда изгнан из Парижа.

В глазах парижан епископ был священной особой, пребывающей чуть ли не в ореоле славы апостолов Христа. Не случайно почти все первые епископы Парижа — Дионисий, Марцелл, Герман — почитались как святые. Рассказы о чудесах, совершенных епископами Парижа, составляют едва ли не главный сюжет парижской жизни раннего Средневековья.

Один из таких рассказов посвящен подвигу епископа Парижа предположительно V века — святого Марцелла, чья скульптурная статуя помещена на портале собора Нотр-Дам, возведенного в XII веке. Этого епископа почитали за множество чудес и, главное, прославляли за победу над драконом-змеем, наводившим ужас на горожан, живших в заболоченной долине реки Бьевры на Левом берегу. О святом Марцелле и его подвигах мы узнаем из Жития, написанного Венанцием Фортунатом в VI веке по заказу епископа Германа Парижского. Житие выстроено по канону древних мифов о герое-спасителе и состоит из стандартного набора чудес. Согласно Венанцию Фортунату, Марцелл был парижанином по рождению и, в разительном контрасте с агиографическим топосом Житий ранних святых епископов, не принадлежал к знатному роду. Житие подробно описывает, как Марцелл обращал воду в вино, мог, не обжигаясь, брать в руку раскаленное железо и — вершина его деяний — избавил парижан от ужасного существа, терзавшего тело погребенной женщины, совершившей при жизни прелюбодеяние. Сначала епископ нанес три удара посохом по его голове, затем обернул его шею своей епитрахилью и, наконец, в сопровождении толпы препроводил чудище к Сене, приказав ему «схорониться в воде». Дракон выполнил приказание епископа, исчезнув навсегда!

Это деяние, по свидетельству Венанция Фортуната, сохранилось в коллективной памяти парижан; даже Григорий Турский сообщает о нем. Согласно позднейшим свидетельствам, в память об этом чуде на протяжении многих веков накануне праздника Вознесения в Париже совершался ритуал: процессия парижан несла сделанное из ивовых прутьев чучело дракона-змея, в раскрытую пасть которого люди бросали фрукты и пироги. Почтительно остановившись у дома святого епископа, процессия затем двигалась к Сене, чтобы дракон-змей из прутьев мог уплыть в море, ежегодно избавляя Париж от страха. Более того, в церкви Сен-Марсель хранилось чучело какого-то крупного существа — змеи, крокодила или ящера, служившего «наглядным пособием» для прославления подвига епископа Парижского.

В трактовке Венанция Фортуната змей-дракон — символ зла, дьявола и язычества, которых изгоняет епископ. Он выступает как защитник городской общины и народа, как победитель «общественного врага». Но за этой легендой проступает и другой аспект — мифологическое очищение героем места для поселения и освоения земли, и болотистые земли долины Бьевры служили для этого сюжета убедительной сценой. Таким образом, святой епископ Парижский выступает в роли цивилизатора местности, а сама легенда, изложенная Венанцием Фортунатом, возможно, хранит память о первых шагах освоения земли и дренажа в долине Бьевры под эгидой какого-нибудь епископа. А вот процессионный дракон на праздник Вознесения может восходить к обычаям кельтской древности, сохранившимся в народных верованиях, и иметь не столь негативную символику, ведь драконы воспринимались как «защитники города», «хранители сокровищ». Потому люди хотели задобрить его фруктами и пирогами, посмеяться над его поражением, но не желали ему смерти.

Место, где святой Марцелл совершил это чудо, — древнее кладбище, превратилось в легендах в место его погребения, где будет построена церковь его имени, которая считалась «первой церковью» Парижа. А рядом с ней со временем оформится предместье Сен-Марсель. Мощи святого Марцелла перевезут позднее в собор Нотр-Дам, и они уравняются с мощами святой Женевьевы в почитании у парижан.

В таких подвигах-легендах епископ Парижский предстает в роли заступника за свою паству. Больше того, подобные легенды символизируют цивилизаторские функции церкви, которая своими ритуалами помогала отвоеванию для горожан новых пространств, бывших до этого чуждыми и враждебными человеку. Епископ обязан был заботиться о людях, такова была суть его служения, ведь само слово «епископ» означало «надзиравшего/пастуха/пастыря». К тому же, в отличие от монарших особ, лишь изредка посещавших столицу, епископ Парижский жил в городе постоянно, так что все мольбы, все взоры парижан того времени были обращены исключительно к нему. Поэтому до начала XI века епископ Парижский управлял не только клириками, но и мирянами.

Для щедрот и милосердия у епископа имелись и такие средства, какими мало кто еще обладал. От его щедрости зависела жизнь множества бедняков и калек, обосновавшихся на папертях церквей. Так, в 650 году епископ Парижский святой Ландри основал богадельню (Отель-Дьё — Божий Дом) возле церкви Сен-Кристоф на острове Сите; здесь, как до того в резиденции епископа, находили приют больные, увечные, старики, которых святой Ландри кормил и содержал за свой счет. До 1748 года перед воротами богадельни возвышалась свинцовая статуя, которую парижане называли «святой постящийся»; возможно, она изображала именно епископа Ландри.

Богадельня святого Христофора со временем стала приютом для бедняков и паломников при монастыре. В 1007 году епископ Парижский Жан Рейно II передал богадельню целиком в юрисдикцию каноников капитула Нотр-Дам, а в 1097 году при содействии епископа Парижа Гийома де Монфора (и парижского менялы Одара де Мокре) рядом была построена капелла святого Ландри.

Деяния епископов подавали пример благотворительности и другим людям. Легенда гласит, что епископ Ландри еще в 638 году продал несколько священных сосудов евреям, чтобы спасти парижан от голода. Тогда король Хлодвиг II, подражая епископу, распорядился снять с надгробия святого Дионисия серебро, покрывавшее раку, и целиком обратить его в милостыню для горожан. По примеру Парижских епископов каждая церковь и монастырь вскоре обзавелись своими приютами для бедных и больных; их содержание обеспечивалось пожертвованиями богатых прихожан.

Влияние епископов Парижских распространялось и на королей, которых они поучали, наставляли — не только в вере, но и в управлении страной. Образцовым епископом был Герман Парижский, ставший третьим (после святых Женевьевы и Марцелла) покровителем города. Житие святого Германа Парижского было написано Венанцием Фортунатом почти сразу же после его кончины, но в нем описывались скорее чудеса, а не реальное епископское служение. Святой Герман был по рождению парижанином, прожил почти 80 лет и совершил множество благих дел для страны и ее столицы. Епископ выкупал рабов, щедро тратил средства на благотворительность, даже от короля получал деньги для раздачи милостыни. Он вмешивался в политические дела и распри, выступал посредником в разрешении споров, например, в 559 году вернул Хлотарю I жену Ранегунду, которая ушла в монастырь вопреки воле мужа. Епископы вмешивались в междоусобицы правителей, грозя им страшным наказанием — отлучением от церкви. Так, Герман отлучил от церкви короля Хариберта I за женитьбу на монахине. Он же пытался помирить Сигиберта и Хильперика: в 575 году увещевал короля Сигиберта не воевать с братом и предсказал его скорую смерть: «Если ты не станешь убивать брата своего, то вернешься домой с победой и невредимым, но, если ты замыслишь другое, ты умрешь. Ибо говорит Господь устами Соломона, "в яму, которую роешь брату своему, сам в нее упадешь"». Король пренебрег предостережением епископа, и, как мы помним, был убит наемниками Фредегонды в момент своего триумфа.

По мере роста авторитета церкви росло и ее богатство: в благодарность за чудесное исцеление, за отпущение грехов, в надежде на спасение души люди из всех социальных слоев щедро одаривали церковные институты. Короли возводили новые здания храмов за счет своих доходов, дарили монастырям деньги, права собственности и налоговые льготы; знатные люди жертвовали свои земли, золото, драгоценности; бедняки тоже несли в храмы свой последний грош. Так церковь постепенно становилась крупнейшим землевладельцем в Париже, пугая небесными карами любого, кто осмелится посягнуть на ее богатства. В результате епископ Парижский сделался сеньором бургов Сен-Жермен-л'Осеруа и Шампо, ворот Сен-Мерри и большей части острова Сите; в церковных документах той поры Сите именовался зачастую просто «землей святой Девы Марии».

К началу XI века все парижские рынки и ярмарки полностью находились в руках епископа Парижского. Под его власть были отданы Большой мост и все стоявшие под ним мельницы. К тому же духовенство Парижа нередко прибегало к практике создания поддельных королевских грамот, якобы отдававших под епископскую власть то или иное место, право или привилегию. Именно этим способом в 867 году епископ Парижа «восстановил» свою власть над островом, который позднее стал именоваться Нотр-Дам (ныне это западная оконечность острова Сен-Луи).

Благостная картина, возникающая при чтении житийной литературы, не должна нас обмануть: нравственный облик духовенства того времени был далек от церковного идеала и соответствовал общим нравам эпохи, диким и кровавым. Напомним, что католическое духовенство тогда еще не принимало обет безбрачия, и к грехам священников прибавлялись прегрешения их жен. Церковные должности нередко становились синекурой: они продавались, короли щедро раздавали их своим приближенным в вознаграждение за оказанные услуги. Вряд ли без помощи денег сирийский купец Евсевий мог бы стать в 591 году епископом Парижским и построить дом с лавкой в торговом квартале Сите.

Однако со временем французский король стал воспринимать епископа Парижского как своего вассала, обязанного нести политическую и военную службу трону. Поэтому епископ нередко получал от короля еще и власть графа — наместника государя в каком-либо городе или области Франции. И хотя до середины XI века епископ Парижский был подчинен королю, его власть над Парижем от этого нисколько не уменьшалась. Формально епископ Парижский не вытеснял светскую власть, действуя на основе переданных ему полномочий, но это были главные полномочия в городе. Епископ отвечал за общественные работы по укреплению защитных стен, за постройку и поддержание в надлежащем виде церквей и публичных зданий, за снабжение населения водой и продовольствием, за охрану ворот города во время эпидемий. Епископ имел право голоса при введении новых налогов, был главным судьей в городе, в его ведении находилась защита бедных, увечных, вдов и сирот, а также заключенных и рабов. Епископ Парижа был для всех этих людей последним прибежищем в поиске защиты и справедливости.

Такие широкие властные полномочия «городского главы» и духовного пастыря превращали епископа Парижского в подлинного хозяина города. Усиление политического веса этой должности способствовало тому, что короли стремились давать ее выходцам из самых влиятельных семей королевства, нередко — своим приближенным. В итоге к концу X века епископ Парижский становится членом королевского двора и персоной первого плана в королевстве.

С точки зрения церковной организации Париж был викарным епископством провинции Санса, то есть епископ Парижский подчинялся архиепископу Сансскому. Однако Парижское епископство было весьма обширным, его сложная структура естественно вытекала из особого статуса этого столь важного для королевства города. Сам город и его предместья были двумя независимыми архисвященствами: первое — остров Сите с кафедральным собором и северо-западные пригороды; второе — семь сельских округов (Монморанси, Шель, Шатонёф, Монлери, Корбей, Ланьи и Шампо). Кроме того, диоцез делился на три архидиаконства: Парижское, Жозас и Бри (возможно, такое деление восходит к разделу между тремя наследниками трона в 567 году). В результате в подчинении епископа Парижа находилась целая армия священников, диаконов, старшин и каноников, и он приобрел внушительный авторитет в политической, экономической и духовной жизни города.

В эпоху раннего Средневековья облик Парижа определяла не только густая сеть церквей, разбросанных по городу и предместьям. Новое лицо города еще с VI века определяли появившиеся на обоих берегах Сены и на острове Сите первые городские обители, которые станут центрами общественной и духовной жизни. Монастыри и общины каноников привнесли в повседневную жизнь новый смысл, их братия ежедневно и ежечасно служила ради спасения души каждого христианина. Но постепенно обители монахов и каноников стали играть ведущую роль и в освоении городского пространства, и в устроении бытовой жизни парижан, и в сфере ремесла и торговли; наконец, они сделались центрами возрождения культуры, повышения грамотности и религиозного образования. Парижские монастыри и коллегиальные церкви стали мощной опорой церковной власти епископа в городе, воплощая в жизнь проповедуемые церковью христианские идеалы.

Религиозные общины возникали сначала при капеллах, хранивших мощи святых. Затем поселение клириков огораживали стенами, которые выполняли важную символическую функцию: охраняли тишину обители и духовное подвижничество от мирской суеты. Стены очерчивали границы пространства, обладающего иммунитетом от вмешательства светских властей. Братия обладала, к тому же, воинскими навыками, что в сочетании с прочными стенами превращало обители, расположенные в предместьях города, в оборонительную черту Парижа.

Нашествие норманнов в IX веке нанесло серьезный удар по монастырям и церквам страны, многие из них были разрушены, разграблены, осквернены. Но это бедствие обернулось существенным ростом влияния парижских общин монахов и каноников: пока враги еще не добрались до города, клирики со всей страны стекались в столицу, ища защиты от норманнов и для себя, и для спасенных церковных реликвий, прежде всего, мощей святых. Всем им нашлось достойное место в Париже, причем временное пристанище святынь нередко превращалось в постоянное. Кроме того, приток новых рабочих рук — прибывших сюда клириков, причем рук весьма умелых, помог парижским братьям активно осушать болота, создавать новые пастбища, сады и огороды. А с конца X века началось подлинное возрождение парижских церквей и монастырей, которые восстали из руин, словно птица Феникс из пепла.

О растущем значении парижских обителей можно судить по сложившейся практике «светских аббатов», когда во главе общины монахов или каноников стояли не духовные лица, а миряне, чаще всего из знатных аристократических родов. Такая практика была отступлением от канона и впоследствии отменена. Но еще в 903 году аббатом Сен-Дени стал граф Парижский и будущий король Франции Роберт I; скорее всего, эта должность была для него «утешительным призом» за то, что он не сразу унаследовал трон Франции. Затем аббатство Сен-Дени перешло к сыну Роберта Гуго Великому, а потом и к его внуку Гуго Капету, основателю третьей династии французской королей — Капетингов.

О могуществе аббатств свидетельствует и другая, вполне каноническая практика: настоятели самых важных парижских монастырей становились епископами Парижа; например, епископ Гозлен, которому предстояло прославиться во время осады города норманнами, прежде был аббатом монастыря Сен-Жермен-де-Пре.

На Правом берегу царило аббатство Сен-Дени, но оно не было здесь единственным. Эта часть города была менее населена из-за чрезвычайной заболоченности почвы, однако благодаря возникавшим обителям, вокруг которых образовывались поселения парижан, стали расти настоящие бурги.

Важнейшим бургом на Правом берегу стало поселение вокруг церкви Сен-Жермен-л'Осеруа. Основанная в VIII веке, она стала центром жизни большого прихода. Долгое время считалось, что сначала базилика предназначалась для мощей святого Викентия, а затем была посвящена святому Герману, епископу Осерскому. Сейчас исследователи полагают, что церковь изначально имела посвящение святому Герману Осерскому. Во власти Сен-Жермен-л'Осеруа находился центр деловой активности Парижа — старый порт. Другие крупные поселения выросли вокруг обителей Сен-Мартен-де-Шан, Сен-Лоран, Сен-Мерри и Сен-Жерве.

На небольшом густонаселенном острове Сите нашлось место для трех крупных аббатств. Первое из них — монастырь Сен-Марсиаль (святого Марциала). Считается, что королевский ювелир Элуа содействовал его реконструкции и перенесению сюда мощей святого Марциала, первого епископа города Лиможа. После смерти Элуа стал почитаться как святой, и монастырь был посвящен ему (с 871 года). Второй монастырь был основан святым Элуа в 632 году для лиц обоего пола; ювелир приобрел для аббатства значительную часть острова Сите, и новая обитель дала приют 300 монахиням. Для них было создано отдельное кладбище с базиликой, освященной во имя апостола Павла. В 666 году, когда в Париже свирепствовала эпидемия, здесь умерли 100 монахинь, в том числе первая аббатиса монастыря святая Аврора; в ее честь позже к названию аббатства было добавлено и ее имя — монастырь Сент-Элуа-э-Сент-Ор. Третьим крупным монастырем на острове Сите было аббатство Сен-Маглуар. Оно выросло из старинной церкви святого Варфоломея (Сен-Бартелеми), располагавшейся при королевском дворце, резиденции светской власти со времен галло-римлян. В период норманнских нашествий на Францию бежавшие из Бретани монахи передали мощи бретонского святого Маглуара в аббатство Сен-Бартелеми, вследствие чего в конце X века оно стало посвящено святому из Бретани. Вскоре аббатство пришло в упадок, а мощи святого Маглуара были перенесены на Правый берег, в капеллу святого Георгия (Сен-Жорж).

Однако главные парижские обители, составившие славу раннесредневековой Франции, располагались на Левом берегу, где они долгое время царили безраздельно. Это Сент-Женевьев, Сен-Жермен-де-Пре, Нотр-Дам-де-Шан и Сен-Марсель.

Аббатство святой Женевьевы, выросшее вокруг базилики святых апостолов Петра и Павла, после нашествия норманнов получило имя небесной заступницы Парижа. Норманнское нашествие на время прервало развитие Сент-Женевьев: аббатство было полностью разрушено в 856–857 годах и смогло восстановиться только спустя два века.

Вдоль римской дороги из Парижа в Санс, на берегу реки Бьевры, возникла обитель святого Марцелла, ставшая центром притяжения для селившихся здесь парижан. Постепенно произошло объединение двух соседних поселений — Сен-Марсель и Сен-Медар; выросший на их месте укрепленный бург Сен-Марсель смог успешно выдержать осаду норманнов. Вдоль дорог в Лион и Орлеан церкви Сен-Виктор и Нотр-Дам-де-Шан стали центрами предместий.

Одним из самым крупных, богатых и знаменитых в истории Франции было аббатство Сен-Жермен-де-Пре (святого Германа-на-Лугах), основанное королем Хильдебертом I, сыном Хлодвига. Главная церковь этого аббатства первоначально предназначалась для достойного обрамления реликвий святого Викентия, которые король заполучил во время войны с вестготами в 542 году, при осаде города Сарагоса. Увидев, что осажденные ходят вдоль городских стен, поднимая к небу какие-то предметы, Хильдеберт I приказал схватить одного из жителей окрестных деревень и узнать, что происходит. Оказалось, что горожане обходят укрепления с мощами и другими реликвиями святого Викентия, призывая его на помощь. Тогда франкский король страстно захотел обрести эти реликвии, хотя такого христианского рвения трудно было ожидать от жестокого убийцы своих малолетних племянников. В обмен на часть реликвий король предложил снять осаду с города, и эта сделка состоялась. В результате Хильдеберт I привез во Францию тунику (далматик (stola)) святого Викентия, а из церквей в Толедо забрал золотой крест с драгоценными камнями, 30 священных чаш, 15 сосудов и 20 шкатулок для Евангелий.

Король хотел распределить эти богатства по разным парижским храмам, но епископ Герман Парижский убедил его выстроить для реликвий святого Викентия новую, достойную церковь и все привезенные сокровища отдать именно ей. Для церкви было выбрано место на окраине лужайки, которая позднее будет называться Пре-о-Клер (Луг клириков). Эта церковь станет центром аббатства Сен-Жермен-де-Пре.

В 558 году, когда церковь святого Креста и святого Викентия (Сент-Круа — Сен-Винсент) была еще не достроена, здесь похоронили короля Хильдеберта I. Воспользовавшись присутствием на похоронах большого числа церковных иерархов, епископ Герман Парижский в тот же день, 23 декабря 558 года, освятил строящийся храм. Так в Париже возник второй королевский некрополь — после усыпальницы в церкви святых апостолов Петра и Павла на горе святой Женевьевы и до некрополя в Сен-Дени. Епископ Герман поставил во главе монашеской обители аббата Дроктовея из числа своих учеников и добился от нового короля Хлотаря I особой привилегии — независимости аббатства от власти епископов Парижа. При Германе монастырь становится владельцем значительной части королевских земель — «фьефа Исси» и всего, что к нему относилось: отрезка русла Сены, лесов, полей и виноградников на обоих берегах, мельниц на реке и права собирать налог с рыбаков на пространстве от Малого моста до впадения речушки Савара в Сену. Аббатство, по сути, владело целиком нынешним кварталом Сент-Андре-дез-Ар, а также частной дорогой, шедшей от Малого моста до Сен-Жермен-де-Пре.

В 576 году епископ Герман умер, и в капелле Сен-Сенфорьян, рядом с церковью святого Креста и святого Викентия, должно было состояться его торжественное погребение. Житие святого повествует о совершенном Германом чуде: когда погребальная процессия двигалась по городу мимо тюрьмы Глоцин (Глосен), все услышали обращенные к покойному епископу мольбы заключенных о помощи и заступничестве. В то же мгновение тело святого так отяжелело, что его не смогли больше сдвинуть с места, пока всех заключенных не выпустили на свободу. Они присоединились к процессии и дошли до капеллы, где присутствовали при захоронении епископа.

Согласно Григорию Турскому, на могиле святого Германа продолжали твориться чудеса, причем каждый праведный проситель быстро получал желаемое, поэтому целыми днями здесь толпился народ. В итоге, 24 июля 756 года мощи святого были перенесены под своды центрального храма аббатства, в исповедальню за главным алтарем; в этот момент аббатство и получило имя святого.

Главный храм аббатства — церковь Сент-Круа — Сен-Винсент, здесь хранился драгоценный крест, вывезенный королем из Толедо. Вероятно, выбор именно этого места для возведения храма был неслучаен. Возможно, епископ Парижский Герман рассчитывал таким образом изгнать отсюда остатки языческого культа. По преданию, на месте этой церкви с древности находился храм Исиды — древнеегипетской богини материнства. Как мы помним, по одной из версий еще IX века, само имя «Паризии / Париж» происходит от слов «Par Isis», то есть «рядом с Исидой». Действительно, парижане долгое время поклонялись некой черной статуе (возможно, Исиды), считая ее скульптурным образом Богоматери. Благодаря этой путанице статуя «черной Богоматери» пережила века, причем сохранились ее позднейшие описания: она выглядела как худая, высокая, почерневшая от старости обнаженная женщина, прикрытая лоскутками ткани. В 1514 году французский гуманист и религиозный реформатор Гийом Брисонне, который был аббатом монастыря Сен-Жермен-де-Пре, разрушил эту статую, чтобы окончательно покончить со следами языческого культа. А в 1675 году священник Беррье копал в саду вокруг главной церкви аббатства Сен-Жермен-де-Пре и обнаружил остатки языческого храма и бронзовую статую, вероятно, Исиды, с башней в виде головного убора.

Церковь Сент-Круа — Сен-Винсент по богатству и блеску могла соперничать с базиликами Рима и Равенны. В ее архитектуре ярко проявилось римское влияние. Церковь была построена в форме креста, крыша выложена пластинками из позолоченной бронзы, нижняя часть стен была из мрамора, пол покрывала мозаика, на потолке и стенах нефа блистало золото, алтарь был полностью изготовлен из этого драгоценного металла. Арки каждого окна поддерживались мраморными колоннами; «картины» также были оттенены золотом. Рака с мощами святого Германа была великолепной работы, покрыта золотом и драгоценными камнями. Из-за этого изобилия золота базилику называли Сен-Жермен-Доре (святого Германа Золоченая). По уверениям современников, это был огромный мавзолей святого епископа, хотя мы не можем теперь восстановить ни точные размеры церкви, ни ее убранство.

Когда в Париж пришли норманны, они в 861 году сначала сожгли многие постройки аббатства, а впоследствии полностью разграбили его. Однако мощи святого Германа были заблаговременно укрыты на острове Сите, в церкви святого Иоанна Крестителя. От сокровищ «золотой базилики» не осталось почти ничего: она была разграблена и сожжена. Чудом уцелевшие фрагменты ее декора находятся сегодня в Лувре и в Музее истории Парижа (Карнавале).

Эта церковь стала вторым, после храма святой Женевьевы, королевским некрополем: здесь были погребены, среди других, король Хильперик I (в 584 году) и его жена Фредегонда (в 597 году), Хлотарь II (в 629 году) и его сын Хариберт (в 632 году). Спустя века останки меровингских королей будут эксгумированы. Согласно сохранившемуся описанию свидетелей, тела царственных особ помещались в каменных гробницах без каких-либо внешних украшений, были облачены в шелковые саваны и другие дорогие ткани. Некоторые тела покоились на ложе из душистых трав, другие были окружены склянками с ароматическими жидкостями. Сохранились фрагменты вышитых золотом тканей, перевязей, обуви. При более поздних вскрытиях этих гробниц, например в XVIII веке, свидетели утверждали, что они видели на голове короля Хильперика I широкий золотой позумент в форме короны, кусок позолоченного полотна, закрывавшего лицо короля, шпоры и пояс толщиной в большой палец, украшенный серебряным орнаментом и застежками. В могиле короля Хариберта были найдены жезл из орехового дерева, трость, сломанный заржавленный меч, квадратные пластинки из серебра с выгравированными двуглавыми змеями. Останки жестокой королевы Фредегонды выглядели загадочно: лицо отсутствовало (возможно, при погребении оно было нарисовано на ткани, которая истлела, или его заменяла маска); рук тоже не было.

Крепнущий культ святого Германа выразился в разрастании кладбища вблизи небесного покровителя Парижа. В 1876 году при прокладке бульвара Сен-Жермен, названного в честь святого епископа, археологи обнаружили при аббатстве гигантский некрополь, сотни могил которого содержали предметы роскоши. Самые богатые захоронения находились ближе всех к бывшей могиле святого: так парижские богачи надеялись получить его особое заступничество на Страшном Суде. Почитание святого Германа способствовало быстрому росту не только кладбища, но и всего аббатства: около 800 года в монастыре жили 212 монахов, после опустошительного набега норманнов их оставалось, тем не менее, 120 человек, а к XI веку было уже 829!

Аббатство Сен-Жермен-де-Пре располагалось посреди обширных обрабатываемых полей и лугов. Вскоре вокруг аббатства вырос густонаселенный бург. В отличие от других подобных поселений, бург не был закрыт монастырской стеной и свободно развивался на холмах Левого берега. Практически весь тогдашний Левый берег Парижа находился под властью этого аббатства. Его владения простирались от нынешней улицы Севр на западе до Малого моста на востоке, занимая нынешний квартал Сент-Андре-дез-Ар. Дорога, которая вела от Малого моста к аббатству, была частным владением монахов, извлекавших из этого немалую выгоду.

На примере аббатства Сен-Жермен-де-Пре отчетливо проступает градообразующая роль монастырей. Ведь каждый крупный монастырь Парижа имел собственное огромное хозяйство, свои печи, мельницы и кузницы. Монахи не только производили все необходимое для жизни обители, но и поставляли на городской рынок множество товаров: зерно, мясо, овощи, фрукты и знаменитые монастырские вина. В свою очередь, сам монастырь был выгодным покупателем других товаров, способствуя расширению местного рынка.

О богатстве монастыря Сен-Жермен-де-Пре сохранились неопровержимые свидетельства. Не исключено, что последующей славой это аббатство обязано аббату Ирминону, который в 806–829 годах составил опись владений обители (полиптик). По сути, это был настоящий кадастр владений аббатства — официальный документ, составленный для учета налогов, выплачиваемых в казну. Он является не только важным, но и неопровержимым историческим источником, поскольку он сохранился в оригинале и почти целиком (отсутствует только четвертая или пятая часть). Благодаря точности и тщательности описи аббата Ирминона мы знаем, какими несметными богатствами обладало аббатство, владея землями на территории 11 нынешних департаментов Франции! Монастырю принадлежало 25 вилл (доменов), 2000 наделов (мансов), целых 36 613 гектаров земли. Эту землю обрабатывали 1646 крестьянских хозяйств, в которых работало 10 282 человека; каждый год они трудились в пользу монастыря в общей сложности 150 000 дней. Самую большую долю монастырских земель занимали леса — основной пейзаж Франции тех времен и источник разнообразного добра (строительного материала, дров, дичи, ягод и грибов). Знаменитые виноградники аббатства были в его хозяйстве, скорее, маргинальным промыслом. Тем не менее, согласно описи, вино производилось на 1,1–1,4 % крестьянских наделов и на 2,5–3,7 % земель во владениях аббатства. В итоге, в урожайные годы монахи аббатства получали по 5330 гектолитров вина со своих виноградников и по 8000 гектолитров — с крестьянских хозяйств, кроме еще 1000 — в виде натуральных налогов. Передавая землю в держания крестьянам, монастырь брал с них налог не только деньгами, но и продуктами, и разнообразными вещами. В описи Ирминона мы найдем замечательный их перечень (с точным указанием количества): скот, птица, зерно, вино, хмель, мед, подсолнечное масло, горчица; воск, мыло, лен, шерсть; лопаты, телеги, дрова, свечи и многое другое. Судя по этому списку, на фоне некоторой стагнации экономики раннего Средневековья парижские аббатства имели все возможности обеспечивать себя и рынки города всем необходимым.

Экономическая экспансия аббатства Сен-Жермен-де-Пре распространялась на все Французское королевство: принадлежащие ему торговые суда ходили по Сене, Марне, Йонне и Уазе.

Аббатство Сен-Жермен-де-Пре было самым богатым в Париже, но и другие монастыри не бедствовали. Этому способствовало покровительство королей, даровавших им множество привилегий. Так, аббатство Сен-Дени, как и Сен-Жермен-де-Пре, было освобождено от уплаты тяжелого налога — тонльё, который брался в пользу королевской казны с каждой прибывавшей в город бочки с товаром. Не забудем, что король Дагоберт передал в пользу аббатства Сен-Дени право собирать налог с Парижа на время проведения крупнейшей ежегодной международной ярмарки Ланди в июне и октябрьской ярмарки у стен монастыря.

Приписываемые монахами инициативе короля Дагоберта ярмарки рядом с аббатством Сен-Дени воплощали одну из главных экономических функций монастырей в городе: они превратились в двигатели товарообмена, продавая и покупая в большом количестве и в большом ассортименте разнообразные товары. Парижские аббатства даже имели собственных купцов, закупавших для них и привозивших сюда товары из дальних стран.

Внутри Парижа аббатствам принадлежали важные хозяйственные объекты — мельницы: практически все мельницы, располагавшиеся под мостами по Сене и поставляющие муку для города, находились в подчинении аббатств Сен-Дени и Сен-Жермен-де-Пре. Последнему короли передали также во владение все места ловли рыбы в черте города.

Но парижские монастыри в эпоху раннего Средневековья определяли не только хозяйственный, но и культурный ландшафт Парижа.

В эпоху раннего Средневековья священники и монахи были, по сути, единственными грамотными людьми. Их социальный статус во многом определялся уровнем их образованности, объемом знаний, — особенно в период начавшегося культурного подъема, именуемого «Каролингским Возрождением». И хотя ни один из парижских монастырей нельзя считать центром этого движения, волны культурного взлета докатились и до Парижа.

Главные парижские аббатства, прежде всего Сен-Дени и Сен-Жермен-де-Пре, стали хранителями исторической памяти города и народа о событиях и людях своего времени. Огромное культурное значение для сохранения памяти о событиях имели хроники (летописи), которые вели монахи в своих обителях.

Церковные школы, существовавшие с VI века, и новые монастырские школы готовили образованных клириков. В школах учили читать и писать (грамматика), петь литургии (музыка), вести счет, знать элементы астрономии, чтобы вычислять даты подвижных церковных праздников.

Для всех этих школ нужны были книги с богослужебными и евангельскими текстами. Манускрипты (рукописи), хранившиеся в монастырях, требовали постоянной проверки, дополнении (особенно если какие-то части были утрачены), исправления на основе наиболее авторитетных источников. Для этого монастыри обзаводились собственными библиотеками, где хранились различные списки нужных произведений. После создания исправленного, канонического текста монастыри распространяли его, переписывая во многих экземплярах; это было едва ли не главным «ручным трудом» монахов. Так возникают скриптории — мастерские, где создавались копии манускриптов, необходимых для многочисленных церквей и школ. Парижские аббатства Сен-Дени и Сен-Жермен-де-Пре раньше других организовали свои скриптории и способствовали интеллектуальному возрождению, начавшемуся с X века.

При Каролингах не стратегическое положение Парижа и не экономические успехи горожан, а как раз монастыри и их интеллектуальный потенциал будут востребованы властью.

Не только духовная, но и повседневная жизнь парижан за века, прошедшие со времени падения Римской Империи и прихода франков, неузнаваемо изменилась. Париж галло-римской эпохи был маленьким, но динамичным, четко структурированным и элегантным муниципием. Теперь Париж, по сути, представлял собой большую деревню, вернее, сеть деревень по обоим берегам Сены и на острове Сите. Такой сельский, аграрный этап истории переживали все старинные города Западной Европы.

Об аграрном облике Парижа свидетельствуют названия возникающих храмов и монастырей: аббатство Сен-Жермен-де-Пре (святого Германа-на-Лугах), аббатство Сен-Мартен-де-Шан (святого Мартина-в-Полях), капелла Нотр-Дам-де-Буа (Богоматери-в-Лесах), капелла Сен-Пьер-де-Буа (святого Петра-в-Лесах). А место, где появился лепрозорий Сен-Лазар (святого Лазаря), называлось Ла-Вилет, буквально «деревушка».

Судя по числу капелл, церквей и монастырей, в Париже раннего Средневековья уже была достаточно высокая плотность населения. Он мог даже считаться крупным городом: здесь предположительно жили 10–15 тысяч человек (примерно столько же было в античную эпоху). Вокруг христианских святилищ располагались засеянные поля и виноградники, а значит, и дома тех, кто их обрабатывал.

Париж со всех сторон был окружен густыми лесами, особенно обширными на западе и юго-западе, между областями Гатине и Ле. Только с XII века начнется распашка новых земель вокруг города, корчевка леса и осушение болот. Лес широко использовался для строительных нужд города, для обогрева и пропитания горожан. А для монархов и знати лес был пространством охоты, а значит, местом отдыха и престижных развлечений: этот аристократический «вид спорта» позволял не терять навыков верховой езды и боя в условиях краткого мира. Именно охоте отдавали львиную долю своего времени короли или их свита, когда ненадолго заезжали в Париж. Для специального обучения охотничьих собак и соколов была даже отведена скромная деревушка Шарон на правом берегу реки Сены; тем более что излюбленным местом королевской охоты были соседние леса Бонди, от которых до наших дней сохранилась южная часть — знаменитый Венсенский лес.

Лишь кое-где сохранившиеся остатки старых построек напоминали об ином прошлом города и не давали ему окончательно слиться с окружающими его лесами, лугами и полями — чередой земельных владений епископа Парижа, аббатств и светских властителей. Как и жители деревень, парижане обрабатывали землю, занимались ремеслами, изготавливая орудия труда, сбруи и подковы для лошадей, обувь и ткани для повседневного обихода. Но в Париже было еще и множество тех ремесленников, которые обслуживали потребности Церкви, а также живущих в городе светских сеньоров и их свиты. Земля-кормилица становится на долгие века главным источником богатства и власти.

Даже остров Сите в этот период приобрел почти сельский вид, утопая в садах и огородах. Но он оставался сердцем Парижа: здесь была самая густая сеть храмов, здесь располагались резиденция епископа и королевский дворец, главная торговая площадь и первый в истории города еврейский квартал. Остров был самодостаточным поселением, защищенным небольшой стеной укреплений. Река Сена, оставаясь главной артерией в системе коммуникаций и торговли Парижа, по-прежнему была источником воды (питьевой и для домашних нужд). И потому парижане особенно заботились о чистоте воды, продолжая исполнять древние ритуалы.

В эту аграрную эпоху Париж представлял собой город-сад и был полон разнообразными деревьями: в здешнем климате преобладали вязы, липы, клены и смоковницы, в изобилии плодоносили фруктовые деревья — вишневые (их было больше всего), сливовые, ореховые, миндальные и фиговые. Известно, что супруга короля Хильдеберта I завела в Париже собственный сад с газонами, цветниками, розарием, виноградниками и фруктовыми деревьями.

По обоим берегам располагались обширные поля, пастбища и сады. На Правом берегу Сены широкие болотистые луга тянулись до подножия холмов Вилье, Шайо, Монмартра, Бельвиля и Менильмонтана. Старое русло реки, практически став здесь болотом, пересекалось дорогами и малыми мостами. В противоположность античному периоду теперь именно Правый берег стал более подходящим для хозяйствования. Земля здесь легче поддавалась обработке, воды было в изобилии. После осушения заболоченных земель Правого берега расположенные этажами террасы были поделены на квадраты полей и виноградников. Появились виноградники и на Левом берегу — там, где в античную эпоху располагались густонаселенные городские кварталы.

К сожалению, мы знаем мало деталей о хозяйстве Парижа до конца IX века. Известно только, что в предместьях города появляются самостоятельные бурги, нередко огороженные стеной и рвом, — Сен-Жермен-де-Пре (на Левом берегу), Сен-Жермен-л'Осеруа и Сен-Жерве (на Правом берегу). Жители этих бургов, как и жители центра города, работали в полях, причем многие из них держали скот — значит, для его выпаса было достаточно места. Среди парижских профессий пастухи занимали далеко не последнее место. По городу свободно бродили стада быков, овец и свиней, и главным средством быстрого передвижения в то время были лошади. Однако короли обычно разъезжали в двухколесной повозке, запряженной четырьмя быками; их сопровождала свита верхом на лошадях, а знатные женщины передвигались на носилках, закрепленных на спинах мулов.

О стойкости аграрного стиля парижской жизни ярко свидетельствует событие, стимулировавшее грандиозный урбанистический проект. В 1131 году старший сын короля Людовика VI Филипп проезжал верхом по узкой улочке Парижа, но столкнулся со стадом свиней. Лошадь встала на дыбы, скинула седока, и... от удара головой об угол дома наследник престола умер. С тех пор свободе передвижения свиней по улицам Парижа был положен конец, хотя свиньи, принадлежавшие монастырю Сент-Антуан (святого Антония), сохранили особую привилегию: они могли бродить, где угодно, но при условии, что на их шеях будут подвешены колокольчики.

В иерархии профессий горожан над пастухами возвышались садовники и виноградари — поставщики важнейших продуктов на рынки Парижа; ведь теперь многое выращивалось прямо в черте города. Но город по-прежнему был тесно связан с округой: немалую часть продовольствия на рынки растущего Парижа все же доставляли деревни, раскинувшиеся вокруг; они же были постоянным источником пополнения населения города.

С тех пор как римляне принесли в Париж культуру виноделия и на склонах горы святой Женевьевы появились виноградники, этот промысел не знал упадка, даже когда античные здания Левого берега приходили в негодность, и эта часть города стала именоваться «полями». Показательно, что в грамоте короля Генриха I от 1045 года пространство за Малым мостом, на Левом берегу, названо местом уединения. Славилось своим виноделием и предместье Сен-Марсель, где появились дома виноградарей и огородников, которые работали на землях, принадлежавших церкви святого Марцелла. Знаменитое монастырское вино производилось и на Правом берегу Сены, где извилистые дороги петляли между скромными поселениями, лугами и разрастающимися виноградниками — в районе Бельвиля, в деревушке Шайо, рядом с Булонским лесом, на Монмартре. О виноградниках на Монмартре даже упоминается в «Истории» монаха Рихера Реймсского. Под 944 годом он пишет: «В то время, как рассказывают, на Париж внезапно обрушился смерч такой силы, что прочные стены, сложенные из камней на Горе мучеников, были разрушены до основания; также видели, как демоны в обличье коней разрушили базилику, располагавшуюся неподалеку, и метали бревна в эти стены с такой силой, что развалили их. Также они повырывали виноградники с этой горы и вытоптали все посевы».

Судя по обилию и расположению виноградников, в это время вино было уже не только напитком элиты: его употребляли все парижане. Так вино стало едва ли не единственным всеобщим наследием галло-римской эпохи, которое пережило падение Империи.

Париж жил, как и деревни, по сельскому ритму, подчиняясь аграрному календарю, где зима — это мертвый сезон, время отдыха, весна — время обновления и новых посадок, лето — сезон сбора урожая в полях и садах, осень — время собирать виноград, засаливать и коптить мясо и рыбу, заготавливать пищу на весь год. Адревальд, монах аббатства во Флёри-сюр-Луар, в конце IX века написал хвалебную оду Парижу, живописуя для потомков этот новый облик города. Он восхвалял целебный воздух Парижа (вспомним аналогичные впечатления императора Юлиана!), реку Сену, полную рыбы, плодородные земли, широкие леса, обширные виноградники, множество миролюбивых и усердных жителей, изобилие и разнообразие продуктов на рынках и в лавках. Монах называл Париж «сокровищем королей и ярмаркой народов».

Античное наследие частично сохраняется и в эту аграрную эпоху, прежде всего, порт и римские дороги. Наряду со старыми римскими артериями в городе прокладывались новые дороги, строились новые порты и мосты. От Малого моста через Сену, вдоль руин античных зданий, через поля и виноградники Левого берега шла дорога на Орлеан. От нее ответвлялась дорога на Мелён, которая огибала пустырь с остатками древних «арен Лютеции» и вдоль реки Бьевры вела к братьям-монахам аббатства Сен-Марсель. К западу от нее со временем появилась дорога, связывающая остров Сите с аббатством Сен-Жермен-де-Пре; она проходила вдоль нынешних улиц Юшет (Ларчика), Сент-Андре-дез-Ар (святого Андрея Искусств) и Бюси.

На Правом берегу дорога шла вдоль реки от старого порта, близ церкви Сен-Жермен-л'Осеруа, к улице Сен-Дени и Большому мосту. Со временем возле этого порта, именовавшегося Школой Сен-Жермен (видимо, фонетическая трансформация от scala — лестница, то есть спуск к причалу без набережной), возник динамично развивающийся торговый квартал, который постоянно привлекал новых жителей. Поэтому ценность земли здесь резко возросла, и по воле епископа Парижа болота у подножья холмов Правого берега стали активно осушать. Затем плодородную землю разделили на маленькие участки, которые сдавались в аренду и увеличивали церковные доходы.

Как мы помним, остров Сите еще с античных времен был соединен с обоими берегами двумя деревянными мостами, которые приходилось постоянно ремонтировать. В условиях надвигающейся угрозы со стороны норманнов возникла потребность города не в мостах-переходах, а в мостах-преградах на пути вражеских флотилий. Старая стена укреплений на острове Сите, построенная еще в эпоху поздней Римской Империи, была реставрирована, но она была лишь элементом защиты города и не соединялась ни одними своими воротами с возникшим совершенно новым функциональным мостом.

Этот мост из дерева и камня, который стал именоваться Большим мостом, был возведен на широком рукаве Сены, соединив Сите с Правым берегом. Он располагался приблизительно на месте нынешнего моста Менял. На Левый берег вел другой мост, названный Малым. Оба моста были защищены на двух берегах особыми сооружениями в виде башен (Шатле); их основания были каменными, верхние этажи — из дерева. Парижский Большой мост современники называли «чудом» защитной архитектуры. Его башня на Правом берегу (Гран Шатле) охраняла укрепленный Гревский порт — «главные ворота Парижа», а также сеть дорог, ведущих в Мо, Санлис и Руан. Никто не мог попасть в город с севера, минуя Гревский порт, Большой мост и охранявшую его башню Шатле.

Новый Гревский порт на Правом берегу возник в наиболее экономически активном квартале, расположившимся между церквами Сен-Жан-ан-Грев, Сен-Мерри, Сен-Жерве и Сен-Жак-де-ла-Бушри. Слово «грев», по мнению ученых, имеет кельтское происхождение и означает «песчаный берег» (моря или реки). Действительно, порт возник на отлогом спуске берега Сены, где образовалась естественная песчаная бухта; здесь легко можно было втащить лодки на берег и разгрузить их. Вскоре имя «Грев» распространилось на всю прилегающую территорию — городской квартал с его знаменитой площадью и рынком. Гревский порт стал самым главным в городе, и его даже в обиходе именовали «взнос в Париж», поскольку он приносил городу большой доход и обеспечивал снабжение его продовольствием и тяжелыми, объемными товарами: деревом, камнем, углем, вином, соломой и сеном. Один из монахов аббатства Сен-Жермен-де-Пре восхвалял этот порт как «лучший из всех существующих».

От Гревского порта начинался пешеходный понтонный переход к мельницам, построенным под опорами Большого моста на сваях в середине русла Сены. Переход называли Мибрай («полрукава»), поскольку мельницы находились на равном расстоянии от обоих берегов. Со временем на месте деревянных пешеходных мостков, ведущих к мельницам, будет построен мост Мельников.

Так уже к X веку определился тот облик этого района Парижа, каким он останется и в XXI веке: сначала Ле-Аль (Крытый рынок), затем некогда знаменитое Чрево Парижа, а рядом с ним позднее вырастут Биржа, большие магазины...

Эпоха раннего Средневековья выглядит как время упадка ремесел, да и всей античной городской культуры. Но это впечатление не совсем справедливо. Несмотря на преобладание аграрного типа хозяйства, в средневековом Париже, как и в античные времена, мельники мололи муку на водяных мельницах вдоль Сены, булочники пекли хлеб для горожан, кузнецы подковывали лошадей и изготавливали сбруи, сапожники шили и чинили обувь. Вскоре вблизи Сены обосновались мясники — рядом с рынком скота, где они закупали животных, а река служила стоком для отходов их ремесла. Рядом с Сеной, но и в предместьях селились кожевники и мастера по изготовлению кожаных поясов, перчаток, седел.

Профессиональных корпораций в это время еще не существовало, а античные объединения (схожие с сообществом речных торговцев по Сене) ушли в прошлое. Так что парижские ремесла ничем не отличались от своих деревенских аналогов. Подлинным новшеством эпохи раннего Средневековья стало бурное развитие в Париже производства предметов роскоши и, прежде всего, ювелирного искусства — при явном содействии королей Франции. Со времени дружбы «доброго короля Дагоберта» и его славного ювелира Элуа это ремесло уже не знало упадка, удовлетворяя вкусы королевского двора, знати и богатых парижан.

А что сталось в новых условиях с теми, кого мы знали в прежние времена как главных парижских предпринимателей, — с торговцами по Сене, которые некогда соорудили стелу в честь бога Юпитера и во славу императора Тиберия? Судя по всему, их положение не сильно пошатнулось, и они сохранили некое подобие объединения — купеческую гильдию, ведь так же, как в античном городе, по Сене постоянно сновали лодки, которые перевозили товары и переправляли людей на остров Сите и на оба берега. Перемещение людей и товаров по воде было удобнее и дешевле, чем использовать ненадежные деревянные мосты и дороги, которые находились в плачевном состоянии; кроме того, на суше путников подстерегало множество опасностей. Сена — река не только удобная для навигации, она еще и река рыбная, и этот промысел парижских лодочников сохранил в полной мере свое значение для пропитания города.

Благодаря речной навигации город процветает, ведь прибывающие в Париж товары облагаются налогом — за каждую лодку, за право причалить к порту, пересечь мост, разгрузить товары. Те, кто владел прибрежными землями, извлекали из этого немалую выгоду. Парижские речники оставались весьма уважаемыми и состоятельными горожанами; скорее всего, именно из их среды избирались и первые городские власти средневекового Парижа — городские эшевены.

С первых веков Средневековья в Париже процветает торговля. Ежедневные потребности большого и неуклонно растущего города удовлетворяли многочисленные торговцы — разносчики товаров, которые целыми днями ходили по улицам Парижа, громко расхваливая свой товар. Сапожник ходил с жердью, на которой висела сшитая им обувь, булочник разносил лотки с хлебом, водоносы тащили на спине сосуды с водой; так же вразнос торговали фруктами, овощами, вином. Улицы города целыми днями были заполнены всеми этими «коробейниками», их выкрики сливались в оглушительную какофонию...

Однако главные торговые операции обеспечивали «более цивилизованные» рынки. Не случайно именно гильдии купцов сохранились и в эту эпоху. Хотя точные документальные свидетельства отсутствуют, можно не сомневаться, что в таких динамично развивавшихся городских кварталах, как Сен-Жермен-л'Осеруа, Сен-Жерве и Сен-Мартен-де-Шан на Правом берегу, Сен-Жермен-де-Пре и Сен-Марсель на Левом, не могло не быть своих торговых площадей и рынков. Косвенным доказательством служит тот факт, что многие бурги выросли рядом с монастырями и важными церквами, а все торговые площади подчинялись духовным властям Парижа и облагались налогами, составлявшими существенную часть доходов епископа и крупных обителей.

Центром оживленной торговли в Париже, как и средоточием всей городской жизни, оставался остров Сите. Именно здесь между королевским дворцом на западе и епископской резиденцией на востоке расположилась обширная торговая площадь с многочисленными лавками. Повсюду в то время лавки выглядели примерно одинаково: простая темная комната с открытой на улицу дверью, в которой все товары лежали вперемежку: оружие, принадлежности для письма, пряжки, предметы туалета, ювелирные украшения. Торговая площадь на острове даже именовалась на античный манер «форумом», но она была лишь пародией на своего славного предка. Эта площадь выполняла функцию своего рода биржи товаров, поскольку каждый день здесь сходились парижские лодочники. Рынок на площади сначала получил название Болото, видимо, из-за постоянной влажности, а затем — Новый рынок. Память об этом средневековом торжище хранит нынешнее название — набережная Нового рынка в Сите, обращенная к Левому берегу.

Но один этот рынок, как бы он ни был оживлен и разнообразен, не мог удовлетворить потребностей неуклонно растущего города. Поэтому рыночные площади стали возникать в наиболее оживленных и развивающихся кварталах — таких, например, как квартал на Правом берегу, рядом с портом и Гревской площадью. Все торговцы, прибывающие в Париж, начинали раскладывать свои товары вокруг башни Гран Шатле, охранявшей вход на Большой мост. Вскоре именно этот рынок стал называться Старым форумом.

Еще один рынок появился со временем на севере квартала Сен-Жермен-л'Осеруа (тоже на Правом берегу). Как и весь район, он именовался Шампо («Полюшко»), напоминая о сельском пейзаже первоначального поселения. До начала городской застройки эти просторные «полянки» были любимым местом встреч, упражнений и состязаний знати; известно, что в X веке король Лотарь III проводил здесь военный смотр конных отрядов своих вассалов. Но аграрный облик этого предместья Парижа быстро трансформировался. Рынок Шампо располагался по соседству с оживленной улицей Сен-Дени, раскинувшись от нынешней площади Виктуар (Побед) на севере почти до Сены на юге и до Лувра на западе, примыкая к кладбищу Невинноубиенных. И такое соседство не было исключением из правил: некрополи традиционно имели ярмарочный торг. Рынок Шампо тоже унаследовал старинную кладбищенскую ярмарку, что способствовало его быстрому развитию. Много позже, в XII веке, король Людовик VI договорился с епископом Парижа и придал этой ярмарке легальный статус городского рынка.

Разумеется, парижские рынки были заполнены большей частью сельскохозяйственными товарами для каждодневных нужд горожан. Были в средневековом Париже и специализированные ярмарки: например, с 957 года в предместье Сент-Антуан, где находился монастырь святого Антония, была основана ярмарка свиней, которая именовалась «ярмаркой трона».

С VII века на севере Парижа рынки появились вокруг церквей Сен-Лазар и Сен-Лоран. Однако в Париже так и не было своей крупной ярмарки. Что сыграло в этом решающую роль: разнообразие кварталов на острове и по обоим берегам Сены или наличие рядом, к северу от города, крупных ярмарок Сен-Дени и Ланди? Трудно сказать. Но к концу X века было окончательно решено, что в Париже останется одна ежегодная ярмарка и будут проходить еженедельные ярмарки в разные дни и в разных местах. Поразительно, но такой тип ярмарок сохранился в Париже до наших дней: в разных районах города и в строго определенные дни недели производители привозят свои товары на ярмарку.

Знаменательно, что именно здесь, на севере города, в сегодняшнем Париже располагаются главные вокзалы, связывающие город с Бельгией, Германией, Нидерландами. В дальней торговле были заинтересованы, прежде всего, королевский двор и знать, стремившиеся заполучить заморские товары, экзотические предметы роскоши, престижа и изысканной жизни. Поэтому на ярмарках со временем появились различные «дары Востока»: дорогие шелковые ткани, пряности, папирус, ведь бумаги здесь еще не знали, а пергамен был дорог. Среди торговых партнеров парижских купцов первое место занимал Левант. Во главе купеческих гильдий самого Парижа нередко стояли иноземцы — евреи и выходцы из Византии. Одним из епископов Парижа «темных веков» стал выходец из Сирии — богатый торговец Евсевий, который на службу в епископской канцелярии набрал исключительно своих земляков, а пастырское служение успешно совмещал с торговлей.

Не забудем, что Париж, как и в древние времена, — это перевалочный пункт, скрещение путей (морских, речных и сухопутных), связывающих Центральную Европу с Испанией; дороги купцов теперь идут через Реймс, Мо, Париж, Орлеан и Пуатье. Набеги норманнов, хотя и увеличивали торговые риски, способствовали появлению на рынках этой части Европы новых товаров из числа их военной добычи.

Международная торговля нуждалась в обмене денег, поступавших из разных концов света. Парижские менялы вскоре окончательно обосновались на Правом берегу, прямо у Большого моста, позднее переименованного в мост Менял, где и сегодня лучший курс обмена валют. Наплыву иноземцев способствовали и запреты христианам на занятие той или иной деятельностью. Так, в этот период Церковь запрещала христианам заниматься кредитными и ссудными операциями. Это считалось грехом, поскольку кредитор наживался за счет времени, прошедшего со дня ссуды; он как бы продавал время, которое принадлежало не ему, а Богу. В результате эту важную сферу городской экономики берут в свои руки евреи.

Еврейская община обосновалась в средневековом Париже с VI века на острове Сите, у южных ворот городской стены. Здесь позднее появится самая старая улица Парижа — Еврейская (Жюиври), приблизительно вдоль нынешней улицы Сите. Вскоре на пути к Малому мосту, ведущему на Левый берег Сены, вырастет целый еврейский квартал и рынок, снабжавший знать заморскими товарами, предметами роскоши и драгоценностями. Обширный еврейский квартал занимал значительную часть пространства между королевским дворцом и владением епископа Парижского. Он вовсе не представлял собой еврейское гетто: здесь мирно, бок о бок, жили иудеи и христиане.

Об отношениях между ними мы знаем благодаря рассказанной Григорием Турским истории одного из жителей квартала — некого Приска, богатого иудейского купца. Это был весьма умелый, предприимчивый и набожный человек, который даже стал приближенным короля Хильперика. Монарх охотно использовал таланты Приска как финансиста и дипломата, но любил беседовать с ним и на религиозные темы. В итоге Приск превратился в своего рода «министра финансов» и королевского советника, однако милость монархов, как известно, — штука весьма непрочная.

Веротерпимость короля Хильперика в начале его правления соответствовала традиции, сложившейся при прежних франкских правителях, относительно недавно обращенных в католическую веру. Хильперик не видел опасности для своей власти, которая могла бы исходить от евреев, тем более что их в Париже было не так много. При этом свою веру иудеи не афишировали, молясь почти тайно в скромной синагоге, которая находилась вдали от центра, где-то в районе нынешнего Люксембургского сада. К тому же евреи приносили городу громадную выгоду, способствуя развитию торговли и многих ремесел, неизвестных или запрещенных парижанам.

Неожиданно доброе отношение короля Хильперика к евреям резко изменилось, возможно, под влиянием епископа Парижа. По-видимому, король был вынужден замаливать очередные свои грехи, и ему настоятельно понадобилось расположение Церкви. Как бы то ни было, король принял решение: заставить всех иудеев креститься, принять христианство. И они, не осмелившись противиться воле короля, вынуждены были сделать это (возможно, лишь для видимости). И только один Приск не подчинился королевскому приказу, надеясь на покровительство за свои заслуги перед короной. Но король Хильперик не мог стерпеть, чтобы какой-то простой торговец бросил вызов его власти. Взбешенный неожиданным сопротивлением, король бросил Приска в тюрьму, угрожая ослепить его. Но даже после этого Приск не сдался.

Зная жадность короля, Приск послал ему роскошные подарки — привезенные евреями с Востока дорогие ткани, в которых так любили красоваться монархи и их приближенные. Гнев короля сразу стих, и он дал Приску отсрочку, разрешив не креститься до женитьбы своего старшего сына. Выйдя из тюрьмы, Приск начал громко упрекать иудеев Парижа в вероотступничестве. Один из богатых купцов по имени Фатир, глубоко обиженный, решил ему отомстить. И когда Приск демонстративно отправился вместе с семьей в синагогу праздновать субботу (шабат), нанятая Фатиром банда напала на них из засады и всех перерезала. На крики жертв сбежалась огромная толпа парижан; возмущенные таким злодеянием люди стали громогласно требовать наказания виновных! Фатир и его сообщники укрылись в близлежащей церкви, воззвав к праву убежища, которым обладали все христианские храмы. Но толпа не посчиталась с этим священным правом и ворвалась в церковь. Убийцы Приска поняли, что им не избежать расправы, и предпочли покончить жизнь самоубийством.

Гонения на иудеев короля Хильперика продолжились и при его преемниках. С 30-х годов VII века все евреи, отказавшиеся креститься, были обязаны покинуть Париж. Церковные соборы — в Париже в 614 году, в Клиши в 626 году и вновь в Париже в 846 году — специальными постановлениями запрещали иудеям отправление публичных функций.

Однако кое-кто из французских королей (Людовик Благочестивый, его сын Карл Лысый) на некоторое время брали евреев под свое особое покровительство; видимо тогда в еврейском квартале острова Сите даже появилась первая синагога. Однако большинство евреев предпочло покинуть Париж. Постепенно их оставалось в городе все меньше и меньше. Вновь они появятся здесь в XII веке.

С тех пор как в Париже обосновались франки, стиль жизни горожан, сложившийся в галло-римскую эпоху, существенно изменился. Изменились и сами франки: из грубых варваров они превратились в любителей роскоши и изысканного быта. Нагляднее всего преображение парижан выразилось в одежде, правда, мы имеем ясное представление только относительно облика двора и знатных людей. На рубеже VII и VIII веков их одежда состояла из рубашки с широкой горловиной и узкими рукавами; она облегала грудь и расширялась от бедер до лодыжек, стянутая ниже талии поясом с длинными свисающими концами; эту одежду дополняли мантия или плащ. В славную эпоху правления Карла Великого, апологета нового имперского стиля, во Франции усилилась мода на роскошь. Стараясь соответствовать в одежде императору, знать и богатые парижане облачались в одежды из шелка, изысканных мехов и перьев. Эта мода приняла столь угрожающие размеры, что Карл Великий был принужден издавать законы против роскоши: одной из эффективных мер явилась зафиксированная указом верхняя граница цены одежды независимо от ее качества и наличия украшений.

Согласно описанию более позднего периода, около 870 года, богатый парижанин выглядел так: на нем был камзол из шерсти с богатой вышивкой и кожаным поясом на талии; нередко на особой перевязи он носил меч; его ноги были обернуты тканью, скрепленной лентами ярких цветов; позолоченная обувь стягивалась ремешком. Поверх камзола он надевал широкую мантию прямоугольной формы, открытую с боков и свисающую до пят спереди и сзади.

Женщины обычно облачались в две туники, длинную и короткую, — разного цвета или с различной вышивкой. Чтобы подчеркнуть фигуру, туники иногда стягивались поясом; женская обувь представляла собой подобие ботинок. Мы уже не увидим у парижанок этой эпохи длинных кос: теперь волосы принято было полностью прятать под чепец или покрывать тканью из хлопка; головной убор мог быть украшен золотой оторочкой и драгоценными камнями.

Длина волос у мужчин, видимо, зависела от их статуса: чем знатнее был человек, тем пышнее могла быть его шевелюра; рабы всегда были обриты наголо. Примерно с рубежа VI и VII веков свободные парижане начали отпускать бороды.

Большинство домов горожан теперь строились из дерева, в них были окна прямоугольной формы и навес над входом, под которым прохожие могли укрыться от дождя. Возле самого входа принято было устанавливать печи для обогрева, так что с их помощью бедные и нищие также получали возможность спасаться от холода. Нижний этаж домов часто отводился под торговые лавки.

Повседневный быт парижан значительно упростился по сравнению с традициями галло-римской эпохи. Характерный пример: теперь даже в богатых домах не использовали тарелок: их заменили лепешки, на которых раскладывалась еда; в конце трапезы этот хлеб, пропитанный ароматами всех отведанных яств, съедался в качестве десерта.

А впереди парижан ждут великие испытания.

В королевстве франков наступают новые времена: последние короли из рода Меровингов постепенно теряют реальную власть над страной. Они не блистали государственным умом, а бесконечные междоусобицы подрывали их авторитет, и в 751 году Меровинги были смещены с престола. И сместили их те, кто ближе всех стоял к трону, — их же собственные управляющие королевскими дворцами, так называемые майордомы (мажордомы). Как это всегда бывает, победитель получает все, в том числе и право создать свою версию событий. Так в истории закрепился миф о «ленивых королях» — последних Меровингах — и их умелых майордомах, которые встали во главе Франции и основали новую династию. Вначале ее называли Пипинидами, ведь имя Пипин было в ходу у представителей этого рода австразийской знати: Пипин Старший (или Пипин Ланденский), Пипин Геристальский, Пипин Короткий. Но поскольку самым знаменитым королем из этой династии в истории Франции, да и всего западного Средневековья, стал Карл Великий, за династией позднее закрепилось имя Каролингов.

Последний король из династии Меровингов, Хильдерик III, был насильственно пострижен в монахи (лишившись при этой процедуре своего символического знака власти — длинных волос), а майордом Австразии, Нейстрии и Бургундии Пипин Короткий, которому уже давно принадлежала реальная власть в стране, при поддержке папы Римского получил главный знак власти — королевскую корону.

Церковь сыграла важную, если не решающую роль в воцарении новой династии и в объединении Запада перед внешними угрозами. Внедрение Церковью при Каролингах процедуры помазания на царство радикально трансформировало саму природу королевской власти, придав ей сакральный характер и новую миссию служения.

Становясь королем «Божьей милостью» (gratia Dei rex), монарх приобретал харизму и делался священной особой, правя Градом Земным с помощью правосудия. Именно при Каролингах совершаемая церковью новая процедура помазания на царство и коронации[12] отныне легитимирует власть монарха. При Каролингах Церковь превратится в опору строящейся королевской теократии. Структуры государства и Церкви будут тесно переплетены, а клир приобретет широкие хозяйственные, административные, политические и идеологические функции.

Уже в период двоевластия и упадка Меровингов Париж перестает играть прежнюю роль; короли не живут и редко появляются здесь, тем более что кочующий двор монарха не задерживался надолго в одном месте, пользуясь правом постоя и кормления как способом содержать короля и его обширную свиту. Раздробление Франкского королевства на три составные части — Австразию, Нейстрию и Бургундию — усиливало региональный партикуляризм, хотя властители каждой области периодически пытались захватить все.

Интересы новой династии традиционно были сосредоточены на землях, лежащих к востоку от Парижа, между Мёзом и Рейном. При Каролингах восток Франкского королевства завоевывает запад: Австразия «аннексирует» Нейстрию. Впоследствии в результате успешных многолетних «священных» войн границы государства Каролингов существенно расширились на восток и юг. Поэтому воцарение новой династии оказалось судьбоносным для статуса Парижа: он перестает быть не только столицей королевства, но и стратегически значимым городом.

Парижане уже давно не видели своих венценосных правителей, а теперь оказались в небрежении с их стороны. Пипин Короткий, став королем, всего один раз появился в Париже — в 756 году, когда он вместе с сыновьями участвовал в переносе праха святого Германа под своды базилики Сен-Венсен. После смерти Пипина в 768 году два его сына вновь разделили королевство, и Париж при этом даже не упоминался. Но через три года в живых остался только один из братьев — будущий Карл Великий, который победоносно объединил под своей властью королевство франков и существенно расширил его границы. 25 декабря 800 года Карл Великий был увенчан в Риме императорской короной.

Однако его сын, Людовик Благочестивый, подобно шекспировскому королю Лиру, при жизни разделил свои громадные владения на части между своим сыновьям. По смерти Людовика, после серии договоров (прежде всего, Верденскому договору 843 года и Мерсенскому разделу 870 года), Франкская империя была расчленена, и на ее месте спустя века выросли три европейские страны — Германия, Италия и Франция. Но в образовавшемся после раздела Западно-Франкском королевстве Париж — уже больше не столица: его первый король Карл Лысый перенес столицу в город Компьень, а в Париже за все время своего правления он побывал едва ли не трижды, точно в 841, 855 и 863 годах.

Город Париж почти исчезает из документов; ни одного литературного памятника о городе, за исключением поэмы Аббона об осаде норманнов, ни одного архитектурного здания в нем от эпохи Каролингов до нас не дошло. Но Париж в этом отношении не был исключением: во всем королевстве постепенно снижалось значение городов, знать и управленческие элиты покидали их, предпочитая жить в загородных поместьях. Каролинги старались соединить античную традицию муниципального управления с германской традицией загородного двора. Многие короли из династии Каролингов оставляли города как главные свои резиденции и проживали в своих многочисленных виллах (поместьях), разбросанных по всей стране. Города перестали играть значимую роль в политике монархов: в городе они только получали корону и знаки власти, а затем обретали и место своего упокоения. Даже славная эпоха Карла Великого прошла для Парижа почти незаметно. Некоторые реставрационные работы, проведенные в городе по его распоряжению, не меняют общей картины.

Правда, одно существенное новшество, появившееся при Каролингах, косвенно сказалось и на жизни Парижа: в период их правления церкви и монастыри именно в предместьях и в пригородах города получили новую важную хозяйственную, административную и идеологическую роль. Церкви становятся подлинными центрами социальной жизни — экономической, управленческой, интеллектуальной. Если раньше, при Меровингах, церкви, в духе античной традиции, концентрировались в городах, то при Каролингах они стали строиться в деревнях и сельских поселениях, где проживала основная масса людей. На нужды служения и управления паствой короли выделяли клиру земли и даровали различные привилегии, в том числе в сфере торговли. Благодаря этому возросла роль пригородных аббатств Парижа, особенно Сен-Дени и Сен-Жермен-де-Пре, где синтез городской и сельской жизни был возможен в наибольшей мере.

Но и политический упадок Парижа в этот период не был тотальным.

Некоторые приметы его былого престижа и властных функций сохранялись и при Каролингах: для укрепления легитимности новой династии Пипин Короткий, который был избран на престол в 751 году в Суассоне, повторил церемонию коронации в аббатстве Сен-Дени. Благодаря этому 28 июля 754 года Париж впервые посетил папа Римский Стефан II. Он совершил коронационную церемонию, которая имела важную идейную цель: двойное помазания Каролинга отсылало к образу царя Давида. И именно церемония 754 года, когда помимо короля были коронованы его жена Берта и два сына, Карломан и Карл, становится подлинным освящением новой династии Каролингов. Кроме того, Париж не потерял и функций репрезентации власти: он был местом хранения казны, здесь находились канцелярии и королевские архивы, а значит Париж исполнял важнейшую роль хранителя исторической «памяти государства».

В результате Париж при Каролингах не только не обезлюдел или уменьшился в размерах, но, наоборот, процесс разрастания города и приумножения его населения успешно продолжался. По данным историков, общая численность парижан в эту эпоху достигала 20 тысяч человек, а поскольку на острове Сите могло поместиться не более 2 тысяч человек, это означает, что большинство населения города жило не здесь. Париж постепенно выходил за пределы своих прежних границ в сторону округи, меняя степень концентрации населения за счет увеличения размеров городского пространства. Внутри этого сельского пейзажа город вел тихую и размеренную жизнь.

Этот процесс кардинальным образом повлиял не только на облик города, но и на его дальнейшую драматичную судьбу. Каролинги посчитали, что надежный мир в их королевстве уже установлен, и городские стены теперь больше не нужны. Очень скоро их подданным придется заплатить дорогую цену за эту самонадеянность. Перед лицом огромной армии норманнов Париж окажется практически беззащитным.

Как и при Меровингах, государство Каролингов состояло из маленьких административных единиц — пагов (pagus), число которых росло по мере раздробления публичных функций и появления все более мелких центров власти. Постепенно именно сеньоры в своих владениях отправляли все главные публичные функции; эти структуры получили в историографии наименование «баналитетных сеньорий» (seigneurie banale). Группы пагов объединялись в области. Каролинги, следуя сложившейся традиции, назначали главами областей, давно превратившихся в графства, должностных лиц, представлявших их власть на местах, — графов. При этом выбор короля не был ограничен ничем: по своей воле он мог сделать графом любого свободного человека. В руках графов постепенно сосредоточивается вся административная, военная, финансовая и судебная власть в его графстве. Как представитель короля, граф был верховным судьей и защитником народа, собирал налоги, созывал и возглавлял местные войска. В ряде случаев епископ и граф делили властные полномочия и в час испытаний совместно организовывали защиту города, как это случится при обороне Парижа от норманнов.

Графство Парижское состояло из самого города и его округи. Сохранение значения этого графства выражалось в том, что его обычно отдавали в руки представителей высшей знати, иногда даже членам королевской семьи. Предпочтение, как и повсюду, отдавалось тем, кто имел большие земельные владения в регионе, поскольку короли надеялись за счет личных средств наместников покрыть возможные убытки казны из-за их нерадения. Вместо жалованья граф обычно получал некоторую часть доходов от королевских вилл, расположенных в его графстве, а также одну треть от взимаемых судебных штрафов. Граф должен был жить и содержать свою свиту за счет жителей своего округа. В королевских указах оговаривались не только размеры поборов, но и перечислялись продукты, которые жители обязаны были поставлять на стол своего графа.

Статус графа Парижского выделялся по всем этим статьям уже в тот период, когда страной фактически правили майордомы Австразии. При Пипине Коротком и его потомках на должности графа Парижского окончательно закрепились отпрыски королевской фамилии или выходцы из близких к ней семей. Именно Каролинги, по существу, превратили графство Парижское в своего рода апанаж — владение младших или незаконнорожденных детей правящей династии. Постепенно должность графа Парижского стала передаваться по наследству, и эти графы становились все более независимыми. Даже королевские посланники (missi dominici), исполнявшие при Каролингах функцию регулярного контроля за местной администрацией, не появлялись здесь, поскольку были не в силах соперничать с авторитетом графа. Именно так раньше других возникает династия графов Парижских, первая среди великих сеньоров Франции.

Власть графов Парижских подкреплялась и тем, что многие из них стояли во главе авторитетнейших аббатств — Сен-Дени и Сен-Жермен-де-Пре. Немаловажным фактором оказалось и то, что парижане отличались верностью и преданностью своим графам, которые всегда могли рассчитывать на них. В итоге Париж стал решающим козырем в разыгравшейся партии за власть между Каролингами и Капетингами. Она закончилась утверждением на престоле Франции в 987 году новой династии, которая будет править Францией в течение восьми веков, до конца монархического режима.

Функцию политического и символического представительства при Каролингах продолжал исполнять дворец на острове Сите — с античных времен символ высшей светской власти. Но теперь, когда короли в нем больше не жили, он превратился в резиденцию графа Парижского. Дворец был также местом постоянного лагеря воинов из свиты графа, охранявших город. Расположенный в западной, наиболее уязвимой части острова, где земля была особенно топкой и примыкала к множеству болотистых островков, дворец стал еще и защитным сооружением, своего рода крепостью, призванной восполнить этот природный недостаток.

Здание этого дворца было значительно меньше нынешнего Дворца Правосудия. Оно находилось между современной площадью Дофина, набережной Часов и улицей Арле. Но по тем временам дворец представлял собой весьма внушительное сооружение, призванное напоминать, кто в городе законный хозяин. Граф, который жил здесь и осуществлял отсюда свои властные полномочия, часть своих средств обязан был тратить на поддержание в надлежащем состоянии и обустройство дворца. А прославившийся во время осады норманнов граф Парижский Эд провел существенную реставрацию дворца и основал здесь капеллу святого Варфоломея. Из-за надвигавшейся угрозы норманнов Карл Лысый обратил взор на Париж: спешно началось строительство Большого моста, ведущего из Сите на Правый берег, как своего рода преграды на пути кораблей по Сене.

При Каролингах аббатство Сен-Дени резко усилилось, прежде всего в качестве одного из центров создания новой идеологии монархической власти. Аббаты и монахи Сен-Дени превратились в прочную опору власти династии Каролингов, использовав этот союз с троном для повышения статуса и престижа собственного аббатства. Пипин Короткий, пожелавший повторно короноваться в этом аббатстве, судя по всему, хорошо понимал, какую мощную поддержку своей не слишком легитимной власти он может получить от небесного заступничества святого Дионисия. Благодаря церемонии, совершенной в базилике аббатства Сен-Дени при посредничестве папы Римского, Каролинги словно бы получали власть от самого апостола Петра, чьим учеником усилиями аббата Хильдуина будет объявлен святой Дионисий.

Переориентация аббатства Сен-Дени на новую власть далась ему непросто. Вначале его братия разрывалась между верностью прежней династии, Меровингам, и необходимостью учитывать реальность — жесткую длань всесильных майордомов. К тому же один из майордомов, Карл Мартелл, узурпировав власть в 714 году, решил вознаградить за верность своих сторонников, раздав им лучшие земли аббатства Сен-Дени. Но он сделал сильный ход, купив тем самым благосклонность монахов: он передал им на воспитание своего сына, будущего короля Пипина Короткого. Такое доверие к ним имело последствием помощь, которую аббатство оказывало Каролингам, дабы возвести их на трон: в знаменитом посольстве к папе Захарию, решившем судьбу новой династии, активно участвовал и аббат Сен-Дени Фульрад. Позднее Фульрад играл важную роль в окружении Пипина Короткого. Так при Каролингах аббатство Сен-Дени впервые начинает играть политическую роль в королевстве. Оно уже не уступит этой роли никому до самого конца монархического правления.

В благодарность за содействие Каролинги с первых же лет правления старались продемонстрировать, что аббатство Сен-Дени им так же дорого, как и Меровингам, отстраненным ими от власти. Чтобы гарантировать лояльность Сен-Дени, Каролинги тоже изливают на него «золотой поток» привилегий и даров. Грамоты об этих дарах прежде считались историками частично вымышленными — с помощью фабрикации в монастыре поддельных грамот, но в большинстве своем они оказались реальными. Так, Карл Великий предоставил монастырю право собирать в свою пользу специальный налог с каждой бочки товаров, привозимых на ярмарку Ланди. Людовик Благочестивый, сын Карла Великого, особенно благоволил к аббатству Сен-Дени: он часто посещал его, молился здесь и одаривал многими подношениями. В 833 году он учредил для монахов ежегодный праздничный обед по случаю годовщин рождения своего и супруги, Юдифи, оплачиваемый за счет королевской казны. Традицию продолжил Карл Лысый, добавив в 862 году оплачиваемые короной торжественные пиры в аббатстве в годовщины семейных (династических) и политических событий.

Постепенно аббатство Сен-Дени превратилось в настоящий монастырский город — один из самых крупных в королевстве. Здесь было множество капелл, кельи монахов, трапезные, скрипторий, библиотека, постоялый двор для паломников и знатных гостей, больница. А еще склады с продуктами, винные погреба и хлебные закрома, которые помогали прокормить многочисленную братию монастыря, а также постоянно живущих здесь больных и калек. В документе 838 года упоминаются имена 126 монахов Сен-Дени; кроме них, каждый день здесь кормилось еще не менее 50 гостей; и до 100 мирян прислуживало в монастыре. Население монастырского города Сен-Дени к этому времени перевалило за 1000 человек.

Благодарность Каролингов аббатству, поддержавшему их, нашла и зримое воплощение: при них произошла кардинальная перестройка многих зданий монастыря и главное — собора. Новое строительство было начато в 768 году аббатом Фульрадом; на эти цели он получил крупную финансовую помощь от короля Пипина Короткого. Строительные работы были закончены при его сыне, Карле Великом, в рекордные сроки, заняв всего семь лет.

Новая главная церковь аббатства Сен-Дени была торжественно освящена 24 февраля 775 года в присутствии самого Карла Великого. В честь этой даты ярмарка у стен аббатства стала называться Сен-Матиас (по имени святого, чье поминовение приходится на это число). По сравнению с прежним объемом строения здание церкви выросло вдвое и стало достойным легендарного первого епископа Парижа — святого Дионисия. Согласно недавно найденному документу, написанному современником, новое здание церкви имело в длину 245 футов (около 80 м) и 103 футов в ширину (около 34 м), а в высоту до свода 75 футов (около 25 м). Башня была высотой в 33 фута (около 11 м). Общая высота храма, включая кровлю, достигала 140 футов (чуть больше 46 метров)! В плане здание представляло собой латинский крест с боковыми нефами и трансептом[13]. Согласно свидетельству современника, здание освещалось 101 окном и имело внутри 50 больших и 35 других колонн, а также 5 колонн из особого камня. Снаружи храм окружали портики с колоннами (59 больших, 37 маленьких и еще 7 из особого камня). Под абсидой была построена кольцеобразная крипта — на римский манер и одна их всего двух такого типа, на территории к северу от Альп. Сегодня былое расположение крипты можно проследить по красному известковому раствору, соединяющему камни. В центре храма находился саркофаг с мощами святого Дионисия, окруженный гробницами с мощами Рустика и Элевтерия, а в западной апсиде — гробница короля Пипина Короткого. Якобы, когда по большим праздникам нужно было осветить церковь, в ее 1250 ламп наливали 416 литров масла, причем трижды в день, для каждой службы! А поскольку в аббатстве отмечалось по меньшей мере 25 праздничных дней в год, для освещения церкви требовался гигантский объем масла — 31 200 литров! Хотя эти цифры явно преувеличены, они дают нам представление о впечатлении современников от грандиозности постройки.

Главный храм аббатства Сен-Дени соответствовал амбициозной программе создания Каролингами христианской Империи Запада. Каждый король династии Каролингов стремился украсить храм роскошными дарами. Пипин Короткий поместил на большой храмовый крест (созданный некогда ювелиром Элуа) драгоценные кольца, снятые с пальцев побежденного герцога Аквитании. Карл Великий подарил аббатству Сен-Дени четыре реликвария — золотой, серебряный и два из слоновой кости с серебром — для торжественного вынесения мощей святых.

Самое главное деяние Каролингов, определившее дальнейшую историю аббатства, состояло в том, что они избрали Сен-Дени в качестве одного из своих династических некрополей. Тем самым они решили не порывать с традицией прежних монархов, ведь здесь уже были похоронены представители рода Меровингов, в том числе покоились тело «благочестивейшего короля Дагоберта». Тем самым Каролинги явно стремились укрепить легитимность своей власти с помощью демонстрации преемственности с прежней династией. Еще даже не получив корону, майордом Карл Мартелл решил, что будет похоронен именно здесь. В тот момент это был форменный скандал: мало того, что он наложил руку на богатства монастыря, он еще осмелился претендовать на место в королевской усыпальнице, рядом с коронованными особами! Когда 22 октября 741 года Карл Мартелл умер, его везли в аббатство Сен-Дени за 90 километров и похоронили слева от алтаря, прямо напротив короля Дагоберта.

Когда сын Карла Мартелла, первый король династии Каролингов Пипин Короткий, заболел, он сразу приказал перевезти его в аббатство Сен-Дени, где и умер 24 сентября 768 года. Воспитание у монахов аббатства не прошло для него бесследно: «дабы искупить грехи отца», он распорядился похоронить себя лицом к земле прямо у порога церкви, «чтобы люди попирали ногами его прах». В 783 году рядом с ним похоронили жену, королеву Берту, причем везли ее в Сен-Дени тоже издалека, за 60 километров. Позднее рядом упокоились Карл Лысый, его жена Эрментруда, внуки Людовик III и Карломан. Вот как сильна была притягательность этого места для коронованных особ новой династии! Сам Карл Великий первоначально предполагал, что тоже будет похоронен здесь, рядом со своей матерью, но затем все же предпочел погребение в Аахене — основанной им самим столице новой Империи.

Отныне аббатство превращается в небесного заступника французской монархии, гарантируя своими молитвами процветание царствующего дома. В 769 году Карл Великий учреждает особую монастырскую службу: указом императора были назначены монахи аббатства Сен-Дени (10–15 человек), которые должны были, сменяя друг друга каждые 8 часов, служить молебны, мессы и петь псалмы за успехи правящей династии. Отныне и до конца монархического строя во Франции судьба королей будет в некотором смысле зависеть от монахов этого парижского аббатства. При Каролингах все аббаты Сен-Дени будут одновременно королевскими капелланами, все канцлеры королевства, многие влиятельные советники и придворные императора и королей будут так или иначе выходцами из стен этого аббатства. А в 867 году король Карл Лысый сам станет светским аббатом Сен-Дени.

Эпоха Каролингов ознаменовалась еще и небывалым взлетом культуры, который историки именуют «Каролингским Возрождением». По инициативе власти и в рамках четкой идеологической программы построения христианской империи культура приобретала политическое значение. Власть нуждалась в грамотных и образованных священниках, дабы правильно вести паству к спасению. Властям требовались грамотные люди для ведения административной документации, составления указов и их распространения. Наконец, власть следовала римским имперским канонам и возрождала античные образцы литературы, искусства и придворной жизни.

Вследствие этого при Каролингах была задумана и осуществлена масштабная программа распространения грамотности и овладения латынью — языком античной культуры, патристики (святоотеческой литературы), права и законов. С 789 года в Западной Франкии появляются первые школы при церквах, в которых обучают грамоте и наукам. Поместный собор, состоявшийся в Париже в 829 году, возложил на епископов Западно-Франкского королевства обязанность организовать школы, готовящие образованных служителей церкви. Тогда в Париже были заложены первые основы будущей блестящей интеллектуальной культуры Франции.

Культурный подвиг основания в Париже школ историческая память причислила к деяниям Карла Великого. Позднее считалось, что именно он, по совету выдающегося богослова Алкуина, осуществил, по аналогии с «переносом империи» (translatio imperii) «перенос науки» (translatio studii), превратив Париж в наследника Афин и Рима, в новый центр учености Западной Европы.

Особое значение в процессе культурного возрождения получило аббатство Сен-Дени. Именно при Каролингах в аббатстве был основан крупный скрипторий, где копировались рукописи; создается школа каллиграфии, одна из семи в стране. Здесь обучали греческому языку и читали античные рукописи, которые библиотека аббатства получала прямо из Рима. Более того, Карл Лысый в 877 году завещал аббатству часть королевской библиотеки, в том числе самую знаменитую рукопись из коллекции аббатства — Библию, написанную золотыми буквами и украшенную золотом и драгоценными камнями. Ее поместили на решетчатый полог над алтарем и обрамили 700 жемчужинами, 135 изумрудами и 209 сапфирами. Эта так называемая Вторая Библия Карла Лысого позднее была передана в библиотеку аббатства, во время Религиозных войн пострадавшую от гугенотов и лигёров. В 1595 году ее торжественно подарили Генриху IV, королю новой, последней династии — Бурбонов. В итоге она оказалась в Королевской библиотеке, ныне Национальной библиотеке Франции.

Будущая главная функция аббатства Сен-Дени — создавать и хранить коллективную память французов — зарождалась уже при Каролингах. В основу идеологии новой династии была поставлена история с упором на историописании. Придавая важность «записанному слову», деятели Каролингского Возрождения способствовали созданию хроник о деяниях монархов (например, написанные в аббатстве Сен-Дени около 830-х годов «Деяния короля франков Дагоберта»), житий епископов и парижских святых. В аббатстве составлялись грамоты о дарованных аббатству привилегиях, иногда фабриковались и подложные. В Сен-Дени также вырабатывается новая идеология богоизбранности франков, возвеличивается их славное прошлое и уготованная им великая христианская миссия.

Именно при Каролингах был создан канонический образ святого Дионисия, и он окажет влияние на всю последующую историю французской церкви, как и на политическую теологию монархии во Франции. Благодаря расширению империи Карла Великого и его программе повышения образованности клира в аббатство Сен-Дени щедрым потоком поступали драгоценные манускрипты с Востока. Так в 827 году, при аббате Хильдуине, в библиотеке монастыря появилась греческая рукопись под названием «О небесной иерархии»; этот труд церковь приписывала Дионисию Ареопагиту — первому епископу Афин, ученику апостола Павла. Рукопись была получена Людовиком Благочестивым от византийского императора Михаила II Травла. Людовик передал ее в умелые руки аббата Хильдуина, который «идентифицировал» с Дионисием Ареопагитом первого епископа Парижа святого Дионисия. Так появилась теория об апостольском происхождении христианской церкви во Франции, которая ляжет в основу будущих идей галликанизма. А святой Дионисий при Каролингах стал небесным патроном не только правящей династии, но всех франков и самой Империи.

Чудесами, совершенными святым Дионисием, будут полны хроники по всей Франции. Об одном весьма красочном эпизоде, повествующем о вмешательстве этого небесного патрона французских королей в ход исторических событий, поведал потомкам хронист Нитхард в связи с описанием раздела наследия императора Людовика Благочестивого.

Случилось это осенью, сразу после знаменитой битвы при Фонтенуа 25 июля 841 года, где не согласный с условиями отцовского раздела Лотарь проиграл, а два его брата — Карл Лысый и Людовик Баварский — победили. Но это не остановило Лотаря, и он, преследуя Карла, укрывшегося в Париже, двинулся к городу во главе большого войска, состоящего из саксов, австразийцев и алеманнов, и достиг Сен-Дени. Здесь он захватил двадцать кораблей, кроме того, еще и Сена, как обычно в сентябре, была неглубока, так что переправа казалась ему легким делом. Карл уже готовился к стычке и приказал занять позиции всюду, где, как он знал, были броды или переправы. Сам же разбил лагерь напротив Сен-Дени, чтобы в случае необходимости помешать Лотарю переправиться или подоспеть на помощь своим войскам в случае угрозы нападения с какой-либо стороны. И вдруг случилось чудо: вопреки ожиданиям вода в Сене при ясном небе внезапно поднялась, причем, насколько было известно, вот уже два месяца нигде не шел дождь. В итоге, повсюду в этой местности переправа оказалась невозможной. И когда Лотарь увидел, что при сложившихся обстоятельствах он во всех местах отрезан от переправы, он отправил к Карлу гонцов и велел сказать, что готов заключить с ним мир. Так святой Дионисий пришел на помощь королю Западно-Франкского королевства.

К концу IX века на месте небольшой деревушки Катуллиак вырос укрепленный город вокруг аббатства, чья 46-метровая крыша была видна далеко в округе. Одно из самых крупных святилищ тогдашней Европы, аббатство Сен-Дени превратилось в усыпальницу императоров и королей, поверивших в то, что здесь находится сердце королевства Франции.

А нашествие норманнов блистательно подтвердит авторитет Парижа.

Политические интересы правящей династии Каролингов концентрировались на востоке и юге Западно-Франкского королевства, что оставило берега Атлантики открытыми и незащищенными. Именно оттуда пришла смертельная угроза для Парижа, страны и авторитета монархов — викинги, которых латинские тексты именуют норманнами («людьми с Севера»).

Норманны были выходцами из Скандинавии — далекими предками современных шведов, норвежцев, датчан. Этимология слова «викинг» остается предметом дискуссий ученых, но именно так именовали тех, кто отправлялся в военные походы. Отважные воины и выдающиеся мореплаватели Средневековья, викинги добирались на своих кораблях (драккарах) до Исландии, Гренландии и даже берегов Америки. Противостоять им было почти невозможно: их флот неожиданно появлялся в виду богатых городов и поселений, воины грабили все, что могли унести. Будучи язычниками, они вселяли особый ужас тем, что не останавливались перед святотатством — грабежом храмов и религиозных святынь. Казалось, сам Господь бессилен перед их жестокостью. Внушаемый викингами мистический страх из-за безнаказанных посягательств на христианские святыни — ради их драгоценного убранства, был едва ли не главным их оружием. Ведь небольшие отряды норманнов побеждали превосходящее их по численности население городов. Единственное, что могло спасти город от полного разорения, это уплата гигантского выкупа; именно к нему предпочитали прибегать те правители, кто хотели хоть что-нибудь сберечь. Викинги завоевали часть Британских островов, грабили Атлантическое побережье Европы и совершали набеги даже на Юг Франции, на Аквитанию.

Первые набеги викингов во Францию фиксируются еще при Людовике Благочестивом, но соперничество его сыновей за отцовское наследство помешало им серьезно заняться обороной. В результате норманны превратились в смертельную угрозу для страны.

Главной целью набегов норманнов было не столько завоевание новых земель, сколько грабежи и сбор дани. Повсюду они силой забирали золото и серебро, захватывали пленных, чтобы получить за них выкуп или продать в рабство на невольничьих рынках. Поэтому мишенью норманнов становились именно города, особенно крупные, епископские города и аббатства, в которых были сосредоточены люди и богатства.

При угрозе нападения норманнов жители бежали от морских побережий и рек вглубь страны, спасая жизнь и унося имущество, в первую очередь святые реликвии и мощи небесных заступников.

В период нашествий норманнов на Франкскую империю (840–911 годы) опустившаяся было на Париж тьма от почти полного молчания источников отступает: как будто яркая вспышка молнии осветила город и его жителей. Париж вдруг словно проснулся от трагических стенаний горожан: на каждой мессе во всех храмах звучала одна и та же отчаянная мольба: «Боже, спаси нас от ярости норманнов!»

Впервые викинги появились под стенами Парижа 29 марта 840 года, в самый день Пасхи. Разграбив Левый берег города, они ушли, получив от парижан большой выкуп. Но они возвращались снова и снова — весной 845 года, в 856 и 857 году, потом в 861, 866 и в 876 годах, собирая каждый раз огромную дань. Во всех этих случаях парижане даже не пытались оказать им сопротивления. В 845 году норманны заполонили оба берега Сены и разграбили аббатство Сен-Жермен-де-Пре: были сняты и увезены даже медные позолоченные пластинки, которые покрывали крышу храма: 120 тяжелогруженых лодок с парижским добром уплыли в Руан. Аббатство Сен-Дени сохранилось только благодаря тому, что подоспевший король Карл Лысый «купил» уход викингов огромной ценой — в 7 тысяч ливров. Как с горечью написано в «Ксантенских анналах», «Карл, по причине своей военной праздности, отдал им многие тысячи фунтов золота и серебра, чтобы они ушли из Галлии; что они и сделали. Несмотря на это, были разрушены очень многие святые монастыри, и они увели в плен многих христиан». Возможно, король считал этот выкуп нежной заботой о Париже, но на деле он оказал городу «медвежью услугу»: увидев готовность короля платить, норманны еще не раз возвращались, угрожая Парижу.

^{Маршруты набегов норманнов}

Так, в 856 году они целый месяц опустошали окрестности города и даже взяли в плен аббатов двух его крупнейших монастырей — Сен-Дени и Сен-Жермен-де-Пре; оба настоятеля получили свободу только ценой нового гигантского выкупа. Не ограничившись этим, викинги захватили еще и крестьян, работавших на землях аббатств, чтобы продать их в рабство, а напоследок предали огню все хозяйственные постройки обоих монастырей.

В 861 году горели уже и церкви аббатства Сен-Жермен-де-Пре, а флотилия норманнов, протаранив Большой мост, двинулась дальше на север и юго-восток — грабить города Мо и Мелён. В 865866 годах норманны захватили аббатство Сен-Дени, опустошили его сокровищницу и в течение 20 дней систематически грабили округу.

На следующий год умер аббат Сен-Дени, и управление богатейшим монастырем принял на себя сам король Карл Лысый, чтобы использовать доходы аббатства на защиту города. В 868–869 годах в Сен-Дени была построена укрепленная каменная стена вокруг монастыря, и с тех пор он стал неприступен для норманнов.

Примечательно, что за несколько лет до осады парижане уже решились на сопротивление. В 880 году против викингов, опустошавших земли на севере от Парижа, выступил вооруженный отряд Гозлена — на тот момент аббата Сен-Жермен-де-Пре. Предварительно он отправил посольство к тем, кто обитал севернее, вдоль Шельды, чтобы организовать общие военные действия против норманнов. Но предприятие закончилось катастрофой: собравшиеся войска не выдержали натиска норманнов и обратились в позорное бегство; многие из них были убиты или взяты в плен. Вселив страх и трепет, гордые победой норманны, по свидетельству хронистов», «не отдыхали ни днем, ни ночью, сжигая церкви и убивая христиан». В бегство обратились люди всех возрастов и состояний, жившие между Сеной и Шельдой, а также все монахи и каноники, спасая мощи святых. Норманны не щадили никого — ни старых, ни малых, опустошая все огнем и мечом. Признав свое бессилие, аббат Гозлен распустил войско по домам.

И все же его смелость и готовность противостоять норманнам снискали ему большой авторитет, и в 884 году Гозлен стал епископом Парижским. Место на тот момент было незавидным: Гозлен понимал, что новых набегов норманнов не избежать и нужно готовиться к обороне Парижа. Поскольку при Каролингах вокруг города не построили защитных стен, Париж стал открытым городом, поэтому он уже не мог выполнять свою важную функцию — служить укрытием для жителей округи. Теперь, в обстановке постоянной военной угрозы, начались спешные работы по возведению различных оборонительных сооружений. Парижане предполагали, что норманны предпочтут экономить силы и в поисках легкой добычи не идти на приступ надежно защищенных мест.

Сначала было решено построить укрепления, препятствующие движению кораблей норманнов. На подступах к Парижу, на реке Уазе (в районе города Понтуаз) была сооружена крепость и поставлен гарнизон для ее защиты. Но в ноябре 885 года корабли викингов вошли в Уазу, и началась осада этой крепости. Норманны лишили ее защитников возможности брать воду из реки (других источников не было), и осажденные, не выдержав жажды, начали просить у врагов мира, умоляя сохранить им жизнь. Взяв заложников, норманны позволили защитникам покинуть крепость, оставив на месте все свое имущество, кроме оружия и лошадей. В итоге викингам досталась богатая добыча, а крепость была сожжена.

В это время епископ Парижский Гозлен при финансовой поддержке короля возглавил широкомасштабные работы по укреплению сердца города — острова Сите. Как мы уже знаем, в III веке остров был окружен крепостной стеной, имевшей башни перед двумя мостами, которые вели к Сите с обоих берегов. Но в эпоху Каролингов эти позднеантичные стены использовались как карьеры, что и сделало Сите беззащитным перед норманнами. В 877 году Карл Лысый приказал повсюду восстанавливать старые и строить новые стены и укрепления. При этом важную роль в защите Парижа отводилась построенным оперативно мостам. В отличие от прежних, эти новые парижские мосты должны были перегородить Сену и стать заслоном, преградой на пути кораблей норманнов. Они были, по сути, защитными сооружениями, творением военной архитектуры нового типа. Частью укреплений в Сите являлся также королевский дворец на западной оконечности острова, встроенный в стену укреплений. В итоге, вплоть до середины XII века ни одни ворота в стене Сите не вели прямо на Большой мост (к Правому берегу), призванный быть главной защитой города. Он располагался чуть западнее нынешнего моста Менял.

В 885 году впервые возводятся укрепления и на Правом берегу. Благодаря раскопкам 1996–2009 годов между нынешними улицами Тампля и Риволи мы знаем, как выглядела эта вторая в истории Парижа стена укреплений, возведенная на Правом берегу. Укрепление имело форму перевернутой буквы V с широкими «ножницами». Здесь была сооружена мощная стена из дерева и глины, которая начиналась от реки чуть западнее нынешней улицы Сен-Мартен и заканчивалась южнее базилики Сен-Жерве, верхняя северная точка располагалась у церкви Сен-Мерри. Перед стеной был вырыт сухой ров глубиной в 2,5–3,2 м. В стене было всего двое ворот, укрепленных изгородью с частичным использованием камней. Восточные ворота (Бодуайе) открывали дорогу на Санс, северные (Сен-Мерри) вели в Санлис. Таким образом, эта стена укрыла под своей надежной защитой жителей предместий, разраставшихся вокруг Гревского порта. Сами жители активно участвовали в ее строительстве: выстроили палисад (частокол), скрепленный железными оковами — между «холмиками» Сен-Жак и Сен-Жерве. Память об этом палисаде сохраняется в названии современной улицы Барр (Заграды). Важно иметь в виду, что огороженные территории (площадью примерно в 20 га) призваны были включать в себя не только жилые дома и другие постройки, но и обширные поля и луга для выпаса лошадей, домашнего скота, — чтобы осажденные имели снабжение собственным продовольствием. На Левом берегу не было стен, лишь вокруг аббатств Сент-Женевьев и Сен-Жермен-де-Пре вырыли рвы и возвели палисады.

Стена укреплений была закончена буквально накануне осады Парижа норманнами — первой за 700 лет истории города. И парижане сумели защитить и отстоять свой город даже без помощи королевских войск. Возглавили оборону Парижа его истинные правители и хозяева — епископ Парижский Гозлен и граф Парижский Эд (Одо).

Единственными нашим источником сведений об осаде Парижа служит стихотворная поэма на латыни «О Парижских войнах» или «Битва за Париж» (De Bellis Parisiacae urbis), написанная Аббоном, монахом Сен-Жермен-де-Пре. Он не был по рождению парижанином, происходил откуда-то из Нейстрии, между Сеной и Луарой. Ко времени, когда Аббон оказался в аббатстве святого Германа под Парижем, он уже освоил латинскую грамматику и просодию, был знаком не только с духовной литературой, но и с античной поэзией и мифологией. Некоторые фразы из поэмы являются калькой с греческого, так что, возможно, он знал и этот язык. Поэма об осаде Парижа была им закончена через 10 лет после описываемых событий.

Бесспорным достоинством поэмы Аббона служит то, что она написана современником и очевидцем осады Парижа. К тому же, «конкурентов» у него нет, это наш главный источник сведений. Разумеется, целью автора поэмы было прославление героев-защитников города и, прежде всего, епископа Гозлена, которому он сделал посвящение как «дорогому брату» во Христе. Аббон сообщает массу ценных деталей и воссоздает канву событий. Но рассказ его сбивчив, хронология хромает, стиль страдает сильными преувеличениями и наполнен литературным клише.

Аббон начинает поэму с обращения к городу: называет его «Лютецией, раскинувшейся среди вод Сены, в центре богатого королевства франков... как царица, сияющая среди прочих городов»; возводя наименование Парижа к богине Исиде, «с которой ты схожа».

Итак, за неимением иных сведений, расскажем об осаде Парижа так, как ее нам описал монах Аббон.

24 ноября 885 года 40 тысяч норманнов на 700 кораблях приблизились к Парижу: это была самая большая армия викингов за весь IX век. Корабли покрывали Сену на 2,5 льё, так что за ними практически не стало видно воды. Но город встретил викингов во всеоружии: остров Сите ощетинился восстановленной стеной укреплений, порты и мосты были защищены башнями, западная оконечность острова — укрепленным дворцом. На стенах и башнях стояли воины во главе с графом Парижским Эдом и его братом Робертом; здесь были епископ Парижский Гозлен и его племянник Эбль, аббат Сен-Жермен-де-Пре.

Население Парижа частью бежало, а частью перебралось за стены укреплений на острове Сите и на Правом берегу, забрав с собой все самое ценное — особенно мощи небесных заступников Парижа, святых Женевьевы, Германа, Марцелла, Хлодовальда и Северина.

Норманны, окрыленные захватом крепости на Уазе, надеялись на легкую победу и на Сене. Хотя они не появлялись у стен Парижа уже целых 10 лет, память о прежних быстрых успехах и о богатом выкупе у них сохранилась. Поэтому неожиданное сопротивление парижан изумило викингов, тем более что на этот раз они не собирались грабить город: их целью была богатая Бургундия, но путь по реке им преграждал Большой мост. На следующий день, 25 ноября, предводитель норманнов, датский король Зигфрид предложил защитникам города вступить в переговоры; он был принят в большой зале епископского дворца и обратился к Гозлену с предложением: «Дай нам только пройти через город, и мы не тронем его, но сохраним все по чести для тебя и графа Эда».

Но епископ Парижа не забыл своего былого унижения: ведь когда он был аббатом Сен-Жермен-де-Пре, викинги взяли его в плен и заставили заплатить большой выкуп за свою свободу. Гозлен не верил клятвам викингов, зная, что они не держат слова. И тогда он произнес знаменательную речь:

«Этот город был доверен нам императором Карлом, кто после Бога единственный господин этой земли и подчинил своим законам почти весь мир. Он нам доверил его защищать, чтобы с помощью этого города не потерять, а спасти свое королевство».

Так епископ Парижский сформулировал миссию, принятую на себя Парижем, — стать во главе королевства и защитить его. Город отказался спасать себя ценой горя и разорения остальной страны. Не веря своим ушам, взбешенный Зигфрид предрек парижанам смерть, а городу разрушение, и с тем вернулся к своему воинству.

Наутро под звуки больших боевых рогов норманны высадились на Правом берегу Сены и, надеясь на свое численное превосходство, атаковали у Большого моста башню Гран Шатле, еще не достроенную полностью. Но защитники города мужественно оборонялись. Ожесточенное сражение продлилось до позднего вечера. Сам епископ Парижский Гозлен с оружием в руках отбивал атаки викингов и был легко ранен стрелой. Башня получила серьезные повреждения, доски ее настила трещали под ногами сражавшихся. Наконец, ночь прервала битву, и норманны возвратились на свои корабли. Потери были огромны с обеих сторон, и дело защитников казалось проигранным: на следующий день норманнам могло хватить небольшого усилия для победы.

Но епископ Гозлен и граф Эд вместе с парижанами работали всю ночь, и успели заделать бреши, укрепить башню и подготовить ее к обороне. На другой день норманны вновь пошли на штурм, и вновь началась тяжелая битва, продлившаяся до самого заката солнца. Викинги яростно сражались, стремясь покончить с помехой на своем пути и стереть память о вчерашней неудаче. Отовсюду летели стрелы, ручьями лилась кровь; камни, выпущенные из пращей, сталкивались в воздухе с копьями. Все новые защитники города выходили по Большому мосту к башне на смену убитым, и флаг города все время развевался над ней. Сгибаясь под градом стрел, парижане видели, что граф и епископ всякий раз оказывались в самых опасных местах обороны, не теряя присутствия духа и подбадривая своих воинов. Норманны попытались вырыть подкоп, но на них полились расплавленная смола, кипящее масло, горячий воск. Кто не погибал, бросался в Сену. Аббат Сен-Жерменского монастыря Эбль (брат епископа Гозлена) был изумительным стрелком: он одной стрелой пронзал семерых норманнов, насаживая их как дичь на вертел и насмешливо предлагая отнести их на кухню (одно из самых ярких литературных клише в поэме). Норманнам удалось пробить брешь в башне, и они устремились на мост, но защитники пустили под уклон колесо от телеги. Тогда норманны разожгли огромный костер у ворот башни, и черным дымом мгновенно заволокло все вокруг. Однако неожиданный порыв ветра отнес этот дым на них самих, и норманны были вынуждены отступить и вернуться на корабли, потеряв многих убитыми.

Взять Париж штурмом не удалось. Тогда норманны соорудили напротив острова Сите походную крепость и приступили к планомерной осаде города. Используя свой богатый военный опыт, норманны два месяца строили передвижные башни для штурма укреплений Парижа, пытались развести под их стенами костры. Они высадились с кораблей на оба берега Сены и разбили военные лагеря вокруг церкви Сен-Жермен-л'Осеруа и монастыря Сен-Жермен-де-Пре, беспощадно грабя их окрестности. Так началась осада Парижа, которая продлится ровно год, до ноября 886 года.

Штурмовые башни викингов представляли собой высокие трехэтажные помосты из бревен, сложенных крест-накрест; их передвигали с помощью шестнадцати огромных дубовых колес. В каждой башне помещалось особое стенобитное орудие, которым управляли 60 специально обученных воинов. Но эти башни не могли приблизиться к стенам, так как парижане осыпали градом стрел тех, кто должен был вращать колеса. Тогда викинги прибегли к новой тактике: они укрылись щитами, покрытыми кожей, и засели во рву, защищавшем Гран Шатле с севера. Под дождем из камней и стрел, летевших со стен парижской крепости, они попытались заполнить ров стволами деревьев, трупами лошадей и быков, телами убитых пленников. Но и этот замысел норманнам осуществить не удалось. Тогда они попытались изолировать башню Гран Шатле, направив три подожженные лодки к опорам Большого моста. Но лодки быстро сели на мель, и парижане их тут же разбили.

С этого момента рассказ об осаде Парижа у Аббона приобретает эпический характер. Мы узнаем, что защитники города постоянно молились своим небесным заступникам и выносили их мощи на укрепленные стены Сите; они видели в небесах сражения между тучами воронов, которых насылали валькирии, и святыми Женевьевой и Германом, парившими над городом и отгонявшими от него темные силы.

Осада Парижа продолжалась всю зиму, временные затишья перемежались с яростными атаками. Норманны не привыкли к долгим осадам, устали от бездействия, и часть их войска ушла грабить соседние области — Шампань и Бри. А оставшиеся викинги 20 января снова попробовали взять город штурмом: на Гран Шатле внезапно обрушился дождь из металлических снарядов от пращей и баллист (fundae balistique), а мост, который вел к этой башне, подвергся атаке с двух сторон, поскольку норманны сумели перетащить по суше часть легких лодок. Однако и на этот раз атака норманнов окончилась ничем.

И вдруг 6 февраля 886 года удача, казалось, отвернулась от защитников города: вода в Сене резко поднялась и разрушила Малый мост, ведший на Левый берег; его башня (Пти Шатле) оказалась отрезана от острова. Епископ Гозлен, услышав крики ужаса засевших в башне защитников, послал самых храбрых воинов своего отряда на подмогу, надеясь с наступлением утра восстановить мост. Но норманны не упустили счастливый случай: как только рассвело, их толпы окружили башню со всех сторон, чтобы никакая помощь из города не могла прийти к ее защитникам. А их оставалось всего 12 человек, но они оказали отчаянное сопротивление штурмовавшим норманнам. По словам Аббона, боевые крики защитников Пти Шатле, казалось, достигали неба, а в это время епископ и все горожане, стоя на городской стене в Сите, громко стенали и плакали от бессилия чем-либо помочь им, возлагая последние надежды на вмешательство Бога. Норманны стремительным броском прорвались к воротам башни, обложили их вязанками дров и подожгли. Тогда 12 отважных воинов — израненные, отравленные дымом и опаленные огнем, спасаясь на обломке моста между сильным течением реки и горевшей башней, были вынуждены сдаться в плен врагам. Норманны обещали даровать им жизнь, но тут же на глазах парижан всех их, кроме одного, убили и бросили в Сену. Оставленного в живых воина они приняли за начальника отряда и надеялись получить за него щедрый выкуп, но он сам закололся мечом, разделив участь своих соратников. Имена всех 12 героев Аббон сохранил для истории: Эрменфред, Эрве, Эриланд, Одоакр, Эрвик, Арнольд, Солий, Госберт, Видон, Ардрад, Эмар, Госвен.

Убитый горем епископ еще надеялся получить помощь сильных мира сего, отправив к ним гонцов и умоляя прийти на подмогу осажденным парижанам. Откликнулся только граф Генрих из Саксонии, носивший титул герцога Австразии и назначенный Карлом Толстым во главе армии, которая сражалась с норманнами в Саксонии. Генрих собрал войско и подошел с ним к Парижу. Он оказал небольшую помощь защитникам города и, кроме того, обеспечил для них подвоз продуктов.

Епископу Гозлену ничего не оставалось, как идти на переговоры с предводителем норманнов Зигфридом. Но во время этих сложных и драматичных переговоров об условиях снятия осады сердце гордого епископа Парижского не выдержало: он внезапно заболел и умер 16 апреля 886 года.

Это была невосполнимая потеря для несчастных парижан, возлагавших на Гозлена последние надежды на спасение. Лишившись своего защитника, истомленные осадой, они погрузились в состояние глубокой подавленности. Еды оставалось в городе все меньше, трупы людей и животных устилали землю, и первые теплые дни принесли отравленный их разложением воздух. В Париже начались эпидемии, унесшие жизнь каждого десятого из горожан, остававшихся в его стенах.

Казалось, битва за город проиграна, и все жертвы были напрасны. Норманны изо дня в день совершали нападения, в городе стремительно нарастал голод. С обеих сторон было множество убитых, еще больше раненых. Граф Парижский Эд, оставшийся единственным главой защитников города, пытался воодушевить людей, вселить в них надежду. В мае он решился на отчаянный шаг: покинул осажденный город, чтобы искать помощи у самых могущественных и знатных особ королевства. Граф Эд уведомил императора Карла Толстого, что Париж скоро будет потерян, если к нему не подоспеет помощь.

Горожане испугались, что граф Парижский оставил их на произвол судьбы, а потом еще больше удивились, что их сеньор сумел прорваться назад в осажденный город, хотя норманны устроили засаду перед воротами башни. Хронист описал, как Эд пришпорил коня и, разя врагов направо и налево, пробил себе дорогу, а также сообщил о том, какой бурей радости граф Парижский был встречен осажденными. В июле на горизонте показался военный отряд, посланный Карлом Толстым на помощь Парижу, но он был легко разгромлен норманнами, а его предводители убиты на глазах осажденных. Снова и снова несчастные парижане обращались за помощью к святым заступникам города, вынося мощи святых Германа и Женевьевы на самые уязвимые участки укреплений.

И вот в самом конце августа у стен Парижа, на высотах Монмартра, наконец, появился император Карл Толстый во главе могучего войска. Он выслал на разведку ранее уже помогавшего парижанам графа Генриха, который с небольшой свитой, верхом на коне, отправился к лагерю норманнов, высматривая его уязвимые места. Но конь Генриха внезапно провалился в замаскированный ров, окружавший лагерь, и сбросил всадника на землю. Тотчас же из засады выскочили несколько викингов и убили графа. Но когда они начали забирать оружие Генриха, один из его воинов сумел вырвать у врагов тело своего господина, оставшись при этом целым и невредимым. Король был глубоко опечален гибелью своего приближенного; в ярости он принял решение напасть всем войском на лагерь норманнов и прорваться к защитникам города на остров.

Армия Карла Толстого обладала значительным численным превосходством над поредевшими рядами уставших норманнов. Воины его армии со свежими силами рвались в бой, горя желанием расправиться с наглыми грабителями. Норманны, охваченные паникой, поспешно переправились на Левый берег, чтобы избежать лобовой атаки императорской армии и одновременного удара в спину с острова Сите. Осажденные во главе с графом Эдом уже готовились к бою. А Карл все медлил с сигналом к атаке...

Приближалась зима, когда боевые действия было вести гораздо труднее, и неожиданно для норманнов император послал к ним парламентеров, предлагая заключить мир. Викинги были крайне удивлены, так как понимали, что имеют мало шансов выиграть битву с императорской армией; они даже приняли это предложение за ловушку и укрепили охрану лагеря патрулями.

Зигфрид открыто объявил Карлу Толстому (как и с самого начала парижанам), что он не собирался захватывать и грабить Париж; ему нужен был только проход в богатую Бургундию. А у императора давно были серьезные обиды на бургундов, и намерения викингов были даже ему на руку. И Карл не только приказал пропустить их, но и пообещал заплатить выкуп! И хотя в прошлом не раз поступали именно так, откупаясь от викингов данью, после долгой героической обороны города это решение императора выглядело предательством и пощечиной Парижу. Ведь Карл Толстый вел спешные переговоры как проигравший, и в итоге пропустил норманнов вглубь страны, сняв препятствия к разграблению Бургундии!

Граф Парижский Эд и горожане отказались подчиниться позорному решению императора и не разрешили врагам проплыть по Сене через Большой мост, а значит, так и не выполнили первоначального требования врагов. Норманны были вынуждены вытаскивать свои корабли из воды и передвигать их по суше на катках.

С богатой добычей, захваченной в ограбленных и разоренных предместьях Парижа, норманны двинулись дальше вверх по Сене, сея смерть и разорение, превращая страну в пустыню. Через год, в мае 887 года, они снова явились к стенам Парижа за обещанной данью, на этот раз разбив лагерь вокруг руин аббатства Сен-Жермен-де-Пре и получив от короля обещанные 700 ливров серебром. История повторилась и в 888 году, и в 889 году, когда, несмотря на прекрасно организованную новым епископом защиту Парижа, все закончилось уплатой дани норманнам.

В последний раз поход норманнов (во главе с Роллоном) был нацелен на Париж в 910 году. Именно тогда был положен конец этой напасти ценой передачи в их владение целой области на северо-западе страны, получившей с тех пор наименование Нормандии. А в 925 году уже сами парижане снарядили против нормандцев экспедицию с целью наказать и отомстить за причиненные страдания и бедствия.

После истории с осадой Парижа норманнами авторитет императора Карла Толстого был окончательно подорван, он уже не выглядел защитником страны. А в Западно-Франкском королевстве теперь не было человека, который мог бы конкурировать в политическом весе с графом Парижским, овеянным ореолом героической обороны города.

Париж после осады оказался победителем, ведь норманны так и не вошли в него, но одновременно существенно пострадал. Зато к победному ореолу остров Сите добавил ценные духовные «приобретения». Привезенные и укрытые в храмах Сите из Нормандии и Бретани мощи святых частью так и не были возвращены. В капеллу Сен-Бартелеми (святого Варфоломея) поместили мощи 18 бретонских святых, а когда угроза от норманнов миновала, не позволили забрать все привезенные в Париж духовные сокровища. Часть мощей так и осталась в Париже, сделавшись истоком новых храмов: среди них чудотворные мощи святого Маглуара, навсегда оставшиеся в этой капелле, а также мощи святой Оппортуны. Перенесение в Сите мощей небесных заступников Парижа из церквей на обоих берегах тоже имело последствием появление на острове новых храмов. В память о времени пребывания здесь этих священных реликвий появились церкви Сен-Жермен-ле-Вьё (святого Германа Прежняя) и Сент-Женевьев-ла-Петит (святой Женевьевы Малая). А когда мощи святой Женевьевы были возвращены в монастырь святых Апостолов, где они изначально покоились, обитель была окончательно переименована в аббатство святой Женевьевы.

Но все это лишь в моральном плане компенсировало последствия осады для жителей Парижа. На острове Сите многие укрепления были повреждены снарядами норманнов, и при этом он остался едва ли не единственным обитаемым кварталом города. Малый мост оказался частично разрушен, и остров Сите больше не имел связи с Левым берегом. Для кварталов города на обоих берегах Сены, как и для бургов предместий последствия 11-месячной оккупации норманнами были самыми плачевными: практически все дома и храмы были разрушены и разграблены. Гора святой Женевьевы — самая густонаселенная часть Парижа с галло-римских времен — теперь почти обезлюдела. Частично сохранились предместья Сен-Жермен-де-Пре и Сен-Марсель, хотя разрушения и здесь были катастрофичными. На Правом берегу жизнь еще теплилась вокруг церквей Сен-Мерри и Сен-Жерве. Но от церкви Сен-Мартен до горы Монмартр тянулись сплошные руины. Старинный храм на Монмартре также был разрушен.

Однако осада и героизм защитников перевернули судьбу Парижа, поставив его на недосягаемую высоту; ведь город единственным осмелился противостоять норманнам и выстоял в одиночку! Хотя престиж и слава остались, как казалось, единственным богатством парижан, это был немалый капитал: так начался рост могущества местных правителей — тех, кто оказался способен дать отпор врагам. Кроме того, героическая оборона Парижа нанесла сокрушительный удар по репутации норманнов как непобедимых воинов.

Остров Сите окружил ореол славы, как самое неприступное для врагов место в стране. Современники слагали гимны в честь Парижа, открыв новую страницу в истории города. Отныне его стратегическая роль станет главной; именно она будет определять интерес к Парижу со стороны государей, сделавших его столицей Французского королевства. Париж — штаб-квартира императора Юлиана, крепость Хлодвига, цветущий град Меровингов и сельский рай Каролингов — снискал себе славу моральной столицы королевства.

Это преображение Парижа вскоре станет окончательным: граф Парижский Гуго Капет через сто лет после осады норманнов в 987 году будет избран на престол Франции, и главный город его домена Париж будет «обречен» стать столицей Французского королевства. Стоит лишь удивляться, почему именно 987 год станет точкой отсчета начала правления новой династии Капетингов. Ведь еще в 888 году (как легко запоминается эта дата!) защитник Парижа граф Эд из рода Капетингов на волне народного энтузиазма заслуженно получил корону Франции. Но на смертном одре король Эд заставит своих подданных присягнуть на верность королю из прежней династии Каролингов — Карлу Простоватому. В результате Париж еще сто лет будет пребывать в небрежении властей, но он никогда не забудет ни своих врагов, ни своих истинных правителей.

История Парижа после осады норманнов представляет собой процесс постепенного превращения разграбленного и сожженного города в столицу королевства Франции. Стены и башни Парижа, которые помогли отстоять и спасти город, сразу после этого превратились в предмет гордости и любви парижан, хотя спустя столетия они же станут вызывать у них раздражение — как символы подавления и насилия со стороны верховной власти.

Герой осады, граф Парижский Эд взошел на престол Франции в 888 году после того, как король и император Карл Толстый был отстранен от власти на сейме (887 год) и вскоре умер. Законным наследником считался его несовершеннолетний сын, будущий Карл Простоватый. Но епископы, графы и сеньоры Франции стремительно собрались в Компьене и избрали на трон Эда (коронован в Реймсе). Граф Эд был старшим сыном Роберта Сильного, который в свое время тоже мужественно сражался с норманнами. По имени этого славного предка вся династия именовалась первоначально Робертинами. Робертины были выходцами с берегов Луары и прочно осели в треугольнике Париж — Орлеан — Тур. Прежде чем стать графом Парижским, Эд был графом Тура, Блуа и Анжера, а также аббатом престижнейших монастырей Сен-Мартен и Мармутье в Туре, а также в Кормери. Но у Каролингов нашлись сторонники, и в 893 году Карл Простоватый был тоже коронован в Реймсе. Война двух лагерей продлилась 4 года. В 897 году Эд в предчувствии смерти (умер в 898 году) призвал своих вассалов передать престол отпрыску Каролингов.

Затем трон снова вернулся к Робертинам: младший брат Эда, Роберт I, граф Парижский и хозяин практически всей Нейстрии, к тому же получивший от Карла Простоватого в управление Бургундию, в 922 году был избран грандами и епископами своих владений королем Франции (коронован в Реймсе), но через год, в 923 году, погиб в битве у Суассона. Ему наследовал зять, Рауль Бургундский (коронован в Суассоне, годы правления 923–936). По сути, это правление осуществлялось параллельно с Карлом Простоватым, пока этот представитель династии Каролингов не был заключен в тюрьму в Перонне, где и умер в 929 году. Однако после смерти Рауля Бургундского сын Роберта I, граф Парижский Гуго Великий содействовал передаче престола Каролингу — сыну Карла Простоватого Людовику IV Заморскому. Два года Гуго Великий оставался при этом короле регентом, демонстрируя лояльность Каролингам; за это король даровал ему титул герцога Франции, сделав вторым человеком в государстве, хотя потом Людовик Заморский пытался вести с ним войну, втянув короля Германии Оттона I и короля Прованса Конрада.

Под управлением Гуго Великого Париж доказал свою неприступность. Этот эпизод связан с войной Людовика Заморского и его многолетнего соперника, короля Германии Оттона I. Оттон I умело играл на противоречиях последнего Каролинга и династии Робертинов, претендуя на роль арбитра в конфликте в Западно-Франкском королевстве. Исторические хроники рассказывают, что в 946 году германский король во главе большого войска подошел к Парижу и разбил лагерь вблизи аббатства Сен-Дени.

Вот как об этих событиях поведал Рихер Реймсский, монах аббатства святого Ремигия, в своей «Истории» — едва ли не единственном источнике о событиях второй половины X века. Возглавлявший оборону Парижа герцог Гуго Великий приказал отогнать все лодки от правого берега Сены на протяжении 20 миль, чтобы враги не смогли переправиться на остров Сите. Но десять храбрых юных воинов пустились на военную хитрость: в одежде паломников, опираясь на посохи, они пересекли мост через Сену, остров Сите и вышли к Левому берегу, у которого находились лодки. Мнимые паломники обратились к парижскому мельнику, уверив его, что мечтают увидеть святые места. Мельник, увидев красивых юношей, пусть и в потрепанной одежде, охотно предоставил им убежище и принял их радушно. Выполняя свой коварный замысел, они дали ему денег и, купив вина, напоили гостеприимного хозяина. Так они провели весь день, весело пируя. Расположив к себе хозяина с помощью вина, юноши спросили, чем он занимается. Он ответил, что начальствует над герцогскими рыбаками и получает некоторый доход, надзирая за лодками. Тогда они ему говорят: «Мы обещаем дать тебе десять солидов, если ты выполнишь нашу просьбу — перевезешь нас через реку, поскольку долгая дорога нас утомила». Воспылав жаждой денег, он принял предложенную плату и поклялся исполнить их просьбу.

Из дальнейшего рассказа Рихера Реймсского мы узнаем, что в ночной тьме мельник привел юношей в уединенное место, где они, пригрозив ему смертью, связали мельника и отвязали 72 лодки. Они сумели переправить их к Правому берегу, и в тот же день на утренней заре войско Оттона I подошло к реке. Обнаружив приготовленные лодки с веслами, большой военный отряд переправился через реку и, захватив у разных причалов другие лодки, тоже отогнал их к месту расположения войск. Никто им не препятствовал, поскольку в это время герцога Гуго Великого в Париже не было, а все окрестные жители в страхе разбежались. Лодки были связаны и прочно закреплены так, что получилось некое подобие моста, по которому армия перешла через Сену. После этого вся округа до самой Луары была разграблена и сожжена, но Париж так и не был взят.

Король Людовик IV Заморский, упав с лошади во время охоты, умер 10 сентября 954 года, и на престол был избран его сын Лотарь III. В день Пасхи, 15 апреля 955 года, он приехал с пышной свитой в Париж, где его торжественно принял герцог Гуго Великий. Через год, 16 июня 956 года, Гуго Великий умер, а два его сына принесли клятву верности королю Лотарю III. В благодарность за это старший сын герцога, граф Парижский Гуго Капет, получил герцогство Франции, а младший Эд — герцогство Бургундии. Свое могущество и храбрость Гуго Капет сумел доказать, защитив Париж от войск императора Оттона II.

В 978 году император Оттон II вступил в войну с королем Лотарем III, который перед этим опустошил Лотарингию, немецкие земли и даже посягнул на императорский дворец в Аахене. В итоге этой войны Лотарь III был полностью разбит, не сумев отстоять даже столицу своих владений — город Лан. Униженный тяжелым поражением, он был вынужден искать убежища и защиты у герцога Франции Гуго Капета в Париже или, как писал Рихер Реймсский, «принужден идти плакаться к герцогу». Дальнейший ход событий нам также описал в своей «Истории» Рихер Реймсский. Итак, 60-тысячная армия императора Оттона II, состоявшая из саксов, лотарингцев и фламандцев, следовала за Лотарем III по пятам и, опустошив многие земли на своем пути, наконец, появилась на холме Монмартр. Чтобы остановить продвижение армии, во главе парижан встал сам Гуго Капет — граф Парижский и герцог Франции, одновременно аббат Сен-Жермен-де-Пре и Сен-Дени, потомок славного защитника Парижа от норманнов графа Эда.

Войско императора подошло к правому берегу Сены и, разбив палатки в виду города, в течение трех дней грабило его окрестности. Герцог Гуго Капет на другом, левом берегу реки спешно собирал своих воинов, готовясь к сражению. Император Оттон II объявил, что он собирается отомстить Лотарю III за страшную обиду: ведь французский король выгнал императора из его же собственного дворца в Аахене, не дав даже закончить обед, который якобы доел сам Лотарь со своей свитой. Теперь император был намерен захватить город, где спрятался Лотарь, и спеть в честь своей победы «Аллилуйя!». На этот раз Париж вынужден был платить по чужим счетам.

Согласно рассказу хрониста, сражение началось, когда племянник императора спустился с вершины холма к Сене и кинул копье в сторону укреплений Сите, вонзив его в северные ворота. В то же мгновенье он был убит защитниками Парижа. Пока оба войска пребывали в замешательстве, один германец, уверенный в своей силе и отваге, подошел к башне Гран Шатле и предложил сразиться один на один с любым противником. Многократно вызывая на поединок, он бесчестил галлов как трусов, но еще долго никто ему не отвечал. Наконец, герцогу Гуго Капету доложили об этом позоре, и по его призыву многие воины, пылая отвагой, пожелали сразиться с дерзким германцем. Из них был избран храбрый муж Ивон, который и отправился на поединок. Засовы ворот крепости были сняты, воин сел в лодку и переправился на правый берег Сены. Враги двинулись навстречу друг другу и вступили в яростную схватку, прикрываясь щитами, но каждый из них получил множество ран. Германец метнул свое копье и мощным ударом пробил щит Ивона, но тот продолжал сражаться — до победного конца. Защитники Парижа со стен крепости все время подбадривали своего героя. Убив германца, Ивон отнес его оружие герцогу Гуго Капету и получил от него заслуженную награду.

^{Франция при первых Капетингах}

Поразительным образом память об этом поединке сохранилась в топографии современного Парижа благодаря позднейшему циклу героических поэм о славном рыцаре Гийоме Оранжском. В знаменитой легенде X века о поединке с Изоре (Изором), богатырем четырехметрового роста и невероятной силы, который оскорблял парижан и был повержен рыцарем Гийомом, видны аналогии с этим эпизодом исторической хроники. Место гибели и погребения обидчика парижан Изоре дало название улице Томб-Иссуар (Могилы Иссуара — искаженное имя Изоре).

Победа защитника Парижа охладила пыл императора Оттона II. Его армия простояла весь ноябрь в бездействии и в ожидании уступок от Гуго Капета, который так и не позволил ей спуститься к Сене и пройти через Париж. В конце ноября Оттон II принял решение отступить. И тут парижане с изумлением слышали, как триста священников, прибывших в обозе императора, затянули «Аллилуйя!». Этот возглас подхватила 60-тысячная армия императора, так что, казалось, дрожала земля! Что это значило и чему так радовался император, ученые не могут разгадать до сих пор.

Армия императора поспешно свернула свой лагерь и двинулась в обратный путь, поджигая и грабя предместья, но ее постоянно атаковали войска французского короля. Бесславный уход императора Оттона II и победа парижан вселяли уверенность, что Бог хранит этот город.

Последний отпрыск некогда славной династии Каролингов Людовик V погиб на охоте 22 мая 987 года, и престол Франции оказался вакантным. На него мог претендовать дядя покойного короля, Карл Лотарингский, но в конце мая 987 года в городе Санлисе собрались представители высшего духовенства и светской знати, которые избрали королем Западно-Франкского королевства Гуго Капета. Решающую роль в этом выборе, несомненно, сыграла победа французов над войском императора у стен Парижа: она продемонстрировала всем реальную власть герцога Франции.

К моменту избрания на трон Гуго Капет был уже фактическим правителем страны и не имел достойных соперников. Помимо власти политической, военной и даже экономической (одни доходы от Парижа чего стоили!) Гуго Капет обладал еще и высочайшим духовным авторитетом. Его прозвище «Капет» вовсе не является уничижительным, как думали историки долгое время. В литературе часто связывали это прозвище с «капюшоном» — якобы излюбленным головным убором короля. Однако, вероятнее всего, оно восходит к слову «каппа» (cappa), что означало в то время длинную мантию. Ученые чаще всего склоняются к версии, что это прозвище происходит от мантии, принадлежавшей святому Мартину, которую он разделил надвое и укрыл Христа, представшего ему в образе нищего. Эту версию подкрепляет тот факт, что ко времени избрания на французский трон Гуго Капет был аббатом монастыря святого Мартина в городе Туре, где хранилась эта мантия как священная реликвия. Заметим, что потомки короля, уже не являвшиеся аббатами этого монастыря, не носили такого прозвища.

И все же избрание Гуго Капета на трон Франции было смелым решением для средневекового общества, где древность и знатность рода играли первостепенную роль. Ведь герцог Гуго был выходцем из семьи, которая не могла назвать предков ранее прапрадеда — Роберта Сильного. Не случайно позднее противники династии Капетингов приписывали ей происхождение от парижского мясника. Именно такую родословную этой династии представил Данте в «Божественной комедии», вложив в уста Гуго Капета, помещенного им в 5-й круг Чистилища, скорбные признания:

Этой же версии придерживался выдающийся флорентийский хронист XIII века Джованни Виллани: якобы отец Гуго Капета, как «утверждает большинство», «был влиятельным и богатым парижским бюргером, выходцем из семейства мясников или торговцев скотом».

А в XV веке поэт и парижанин Франсуа Вийон насмешливо скажет о себе:

Но парижане любили и почитали своего герцога Гуго Капета, как и его предков, защищавших город и заботившихся о нем. Авторитет Парижа и его правителей не имел равных, так что накануне собрания в Санлисе уже никто не сомневался в том, кто будет избран на престол. Эти чаяния знати и народа подкрепил идейной аргументацией архиепископ Реймсский Адальберон, выступив на собрании в Санлисе с такой речью (в передаче монаха Рихера Реймсского):

«Благословенной памяти король Людовик покинул мир, не оставив детей, поэтому следует тщательно изыскать, кто достоин унаследовать ему на престоле, чтобы заброшенное государство без правителя не пришло в упадок... Мы знаем, что у Карла [другого претендента из рода Каролингов. — С. Ц.] есть свои доброжелатели, которые утверждают, что он должен получить королевский титул, как и его предки. Но если обдумать это, то он не получит королевства по закону о наследстве, и на трон будет возведен только тот, кто блещет не только знатностью рождения, но и мудростью, кто стойко сохраняет верность и подкрепляет ее величием души. Чего вы больше желаете государству — блага или бедствия? Если хотите его погибели, изберите Карла; хотите, чтобы оно процветало, коронуйте славного герцога Хугона, славного деяниями, знатностью, военной мощью, в котором вы найдете защитника не только государства, но и ваших частных интересов. Его благосклонность такова, что вы обретете в нем отца».

Красноречие Адальберона решило дело: на трон Франции взошел Гуго Капет, коронованный 3 июля 987 года.

О повседневной жизни Парижа при первых Капетингах мы знаем, увы, крайне мало. Отрывочные сведения позволяют воссоздать лишь самую общую картину. После потрясений, пережитых парижанами, для возрождения города и его разоренных предместий потребовались годы и немалые затраты денег и сил. Но постепенно жизнь оживает на обоих берегах Сены. Растет благосостояние аббатства Сен-Жермен-де-Пре, возрождается оживленный квартал вокруг церкви Сен-Жермен-л'Осеруа, восстанавливаются церкви Сен-Пьер и Сен-Мерри.

С середины X века по всей Франции начинается процесс возрождения городов и городской жизни. Капетинги проявляли особую заботу о Париже — одной из столиц своих владений. Они выделяли средства из королевской казны на обустройство города, щедро одаривали землями и доходами от них парижские аббатства и храмы.

Еще король Эд, первый правитель будущей династии Робертинов/Капетингов, занятый утверждением своей власти, во время перемещений по обширным владениям всего трижды приезжал в Париж. Зато он даже успел слегка подновить старый королевский дворец на острове Сите. И не забывал одаривать церкви и аббатства города. Есть свидетельства того, что он передал некие земли собору Сент-Этьен — Нотр-Дам, а аббатству Сен-Дени в 894 году подарил кусок земли в королевском домене и две мельницы. К тому же аббатство было избрано местом фамильного некрополя Капетингов, обозначивших тем самым преемственность на троне Франции. И граф Эд, и герцог Гуго Великий, а затем и король Гуго Капет — все они были захоронены в аббатстве Сен-Дени.

Избранный на трон в 987 году Гуго Капет за время своего недолгого правления тоже мало бывал в Париже, занятый войнами с соперниками и утверждением своего влияния над перешедшими под его власть землями королевского домена. Неизвестно даже, сохранил ли он за собой дворец в Сите, зато он отстоял право назначать предстоятелей в главные парижские обители — Сен-Дени, Сен-Мартен, Сен-Жермен-л'Осеруа, Сен-Жермен-де-Пре, Сен-Маглуар, Сент-Женевьев, Сен-Марсель. В 986 году, в правление Гуго Капета, в Париже была построена капелла святой Анны, которая со временем превратится в одну из главных церквей Парижа — Сен-Жак-де-ла-Бушри (святого Иакова Мясницкую).

Подлинное обновление и возрождение Парижа началось, по существу, только при сыне Гуго Капета, короле Роберте II Благочестивом. Как явствует из его прозвища, это был глубоко верующий человек, строитель храмов, реформатор церковной жизни. При нем многие прежние деревянные церкви Парижа были заменены каменными. Король предпринял масштабную перестройку дворца на острове Сите. Его новый ансамбль стал мощным укрепленным четырехугольником, защищенным башнями; он занимал площадь приблизительно 110 на 135 метров. Поскольку прежняя капелла при дворце — Сен-Бартелеми — была передана бретонским монахам, перенесшим сюда в связи с угрозой норманнов мощи святых, королевская резиденция нуждалась в новой капелле. Она была построена и посвящена святому Николаю. Капелла святого Николая была двухэтажной, причем ее верхний этаж напрямую соединялся с королевскими покоями во дворце.

При Капетингах северный отрезок главной дороги (cardo maximus) Парижа был немного смещен на запад, чтобы теснее связать дворец на острове с аббатством Сен-Дени. Так появилась современная улица Сен-Дени, отобравшая функцию этой связи у галло-римской дороги (нынешней улицы Сен-Мартен). Чтобы соединить дворец с Большим мостом, потребовалось проложить и новую дорогу, которая прошла вдоль восточных укреплений острова. Прямо на нее выходили ворота в стене дворца, чтобы король мог через Большой мост переехать на Правый берег и направиться в аббатство Сен-Дени.

Наследник Роберта Благочестивого, король Генрих I, проявлял повышенный (по сравнению с предшественниками) интерес к городу, прежде всего к монастырям и храмам Парижа. Сегодня историки склонны приписать именно Генриху I выбор Парижа в качестве столицы своих владений. Правда, о его правлении и об этом периоде парижской истории мы знаем крайне мало, располагая исключительно церковными источниками. Судя по ним, король защищал интересы церкви в имущественных спорах, финансировал строительные работы из королевской казны, дарил аббатствам новые земли и привилегии. Ту же политику проводил и его сын Филипп I, рожденный от брака французского короля с Анной Ярославной, дочерью русского князя Ярослава Мудрого. При Филиппе I с 1060 года начинается восстановление монастыря Сен-Мартен у ворот Парижа, некогда полностью разрушенного норманнами. Именно с правления Филиппа I, как свидетельствуют источники, французские короли начинают все чаще и дольше проводить время в Париже. Наконец, сын Филиппа I, король Людовик VI Толстый, предпримет грандиозные преобразования в городе: болота Правого берега будут осушены и станут плодородными землями, а затем и возделанными полями.

Однако в самом Париже (в отличие от его предместий) права короля были крайне ограничены: по существу, он мог распоряжаться только своим дворцом в Сите, некоторыми землями и виноградниками на Левом берегу, имел право чеканки монеты, а также назначал епископа Парижского и аббатов главных монастырей.

Париж имел ряд существенных преимуществ по сравнению с другими сеньориальными городами. Например, сеньор любого города (его светский или церковный владыка) мог устанавливать в нем особые налоги в свою пользу. Особенно прибыльным был так называемый банвен — запрет кому бы то ни было продавать вино нового урожая до тех пор, пока сам сеньор полностью не распродаст собственное вино. Часто все мельницы и печи в городе принадлежали сеньору, который взимал плату за помол муки и выпечку хлеба с горожан. Однако в Париже ни король, ни епископ не прибегали к такой монополии; некоторые (хотя далеко не все) печи, как и мельницы на Сене, были собственностью аббатств. На продажу вина в Париже тоже не было никаких ограничений со стороны короля и епископа Парижского.

В повседневной жизни горожан на рубеже 1000 года стали проявляться некоторые новшества. В городе стало больше лошадей и, значит, ремесленников, связанных с их обслуживанием, — изготовителей сбруи, седел и подков: то были важные изобретения, изменившие экипировку и боевые возможности рыцарей-всадников. С увеличением числа повозок существенно улучшился и транспорт в городе. В результате в 1080 году был даже установлен особый налог, взимавшийся городскими властями с каждой прибывающей в Париж повозки, — руаж.

При Капетингах создается совершенно особая структура управления городами. Муниципальные традиции, установленные еще римлянами, оставались и при «длинноволосых» Меровингах. Так, указ короля Дагоберта от 630 года свидетельствует о том, что при нем сохранялся римский принцип выборности городских властей. Этих же традиций придерживались и Каролинги: Карл Великий в капитулярии 809 года узаконил правила выборов судей, эшевенов (судебных заседателей) и их помощников в Париже; эти выборы должны были производиться «графом Парижским и народом». В 829 году этот указ был подтвержден сыном Карла Великого — Людовиком Благочестивым.

Однако статус управителей Парижа при Каролингах изменился: поскольку город и его окрестности были графством, а главой города — граф (по-французски comte), появился его заместитель, исполнявший обязанности графа во время его отсутствия. Ведь графы, как правило, владели несколькими графствами и постоянно передвигались по своим владениям. Этот заместитель графа именовался вице-графом — виконтом (по-французски vicomte). Должность виконтов была важным административным нововведением Каролингов, которые нуждались в более энергичных проводниках своих обширных планов, чем знатные и могущественные графы, передававшие к тому же свой титул по наследству. Кстати, такую же эволюцию претерпела и власть Парижского епископа. Как и граф, епископ на время своего долгого отсутствия в городе передавал исполнение юридических и хозяйственных функций своему помощнику — видаму (vidame от лат. vicedominus), который осуществлял функции епископа как светского правителя на территории диоцеза.

Когда граф Парижский был повышен в статусе и стал герцогом Франции, город и его окрестности превратились в виконтство — особую административную единицу, которой отныне постоянно управляли виконты. Источники сохранили три имени виконтов Парижа, правивших городом в X веке, — Гримо, Тион и Алом; все они были родственниками и выходцами из аристократии. Главной обязанностью виконтов было обеспечивать безопасность во вверенных им владениях и отправлять в них правосудие. Виконты отвечали за надлежащее состояние дворца в Сите, охраняли его, как позднее будут делать консьержи.

Воцарение на троне Франции новой династии Капетингов привело к ликвидации должности парижского графа, поскольку Париж стал столицей личных домениальных владений короля, и он сам считался правителем города. Но Гуго Капет некоторое время не отменял титул графа Парижского, наградив им за верную службу своего вассала Бушара Достопочтенного из Вандома. Этот титул унаследовал в 1007 году и сын Бушара, Рено, и только после его смерти в 1016 году король Роберт Благочестивый, наконец, прерывает традицию: титул графа Парижского исчезает на многие века.

С этого времени функции короля как сеньора в Париже будет отправлять виконт, но тоже ненадолго. Вскоре представлять короля в городе станет особый чиновник — прево. Эта должность была важнейшим административным нововведением Капетингов. Светская власть позаимствовала эту службу у Церкви, где прево являлись управляющими церковным имуществом. Капетинги назначали прево для управления городами, сделав чисто городским чиновником, чья власть распространялась и на округу.

В административной структуре средневековой Франции позднее появится чиновник более высокого ранга, стоящий над прево. Это бальи — правитель целой области, бальяжа, части королевского домена. По масштабу территории и объему полномочий королевский представитель в Париже был равен бальи, но город никогда не станет столицей бальяжа. Он был городом-исключением и до конца Средневековья имел особое административное управление. После смерти последнего графа Парижского в 1016 году городом стал править как бы сам король; его представителем сначала был виконт, затем — королевский прево, чиновник рангом ниже бальи, но с тем же объемом власти.

Становление особых институтов управления Парижем будет долгим. Сначала король назначал четырех правителей Парижа — двух бальи и двух прево для управления городскими кварталами на каждом берегу Сены и его мостами; башни Гран Шатле и Пти Шатле стали их резиденциями. К XII веку из этих четырех чиновников останутся только два, по одному на каждом берегу; они получат наименование «прево-бальи», причем нигде больше такого соединения в названии должностей не было. Власть над островом Сите долго делили между собой король Франции и епископ Парижский, но вскоре и здесь появился первый королевский служитель — консьерж дворца в Сите, чьи полномочия, весьма скромные поначалу, ограничивались стенами резиденции короля. Ближайшая к Парижу округа превратилась в виконтство, хотя, как таковой, виконт больше не назначался.

Наконец, к XIII веку из двух управителей Парижа останется всего один — королевский прево со статусом и прерогативами, равными бальи. Сам город с административной точки зрения будет называться «превотство и виконтство Парижа», хотя, по сути, оно будет аналогично бальяжу. В этом ярче всего проявился особый статус столицы. Королевский прево Парижа был главным королевским представителем в городе: он отвечал за исполнение приказов короля, был судьей, заведовал финансами города и сбором налогов; кроме того, он был главным смотрителем ярмарок и рынков, следил за состоянием городских улиц. Прево имел 12 помощников, заседавших в его совете и в суде.

Важное новшество в статусе этого чиновника заключалось в том, что прево Парижа не был знатным аристократом: он назначался королем из числа средних и мелких феодалов, из слуг короля, из богатых горожан. К тому же, должность прево не была наследственной (в отличие от графов, создававших собственные династии), что ставило его в прямую зависимость от короля и превращало в простого исполнителя королевской воли.

Впервые королевский прево появился в Париже в правление короля Генриха I. Согласно сохранившимся скудным сведениям, ее получил некий Этьен — «человек дурного совета», что на языке того времени означало человека злонамеренного. А как иначе могли отзываться о нем церковные хронисты, если он сумел уговорить юного короля ограбить аббатство Сен-Жермен-де-Пре? Вернее, он вознамерился забрать из церкви аббатства тот самый крест, усыпанный драгоценными камнями, который король Хильдеберт I вывез из Испании и подарил монастырю. Легенда гласит, что когда этот Этьен протянул руку, чтобы забрать крест, он в то же мгновение ослеп. Напуганный король немедленно ретировался из церкви.

Выбор в пользу Капетингов на памятном собрании в Санлисе мог быть сделан и под влиянием психологических причин: люди были охвачены страхом в связи с приближением 1000 года и ожиданием Конца Света. Этот страх, пусть и в меньших масштабах, хорошо знаком и нам: вспомним психоз вокруг 2000 года и предсказания сбоя компьютеров, падения самолетов и чуть ли не ядерной катастрофы. А теперь представим себе средневекового человека с его суевериями, зависимостью от природных стихий, неурожаев, эпидемий и других неконтролируемых бед.

И, действительно, как нарочно вокруг 1000 года люди страдали от всякого рода напастей, нагнетавших страхи. В конце X века в Париже наступила полоса 40-летних непрерывных бедствий: пожары, наводнения, эпидемия «Антонова огня». Хронисты оставили страшные описания этой болезни: скрытый жар охватывал отдельные части тела, и за одну ночь они чернели и отсыхали, отваливаясь кусками; если человек не умирал, то навсегда оставался инвалидом. С 850 года целых пятнадцать лет были неурожайными; затем голод свирепствовал в Париже в 896 и 899 годах и особенно страшный — в 944 году. А про голод 1027–1029 годов хроники рассказывают, что парижане ели собак, мышей, корни деревьев, началось даже людоедство... Парижане выглядели ужасающе: они побирались на улицах с бледными, исхудавшими лицами. В 1034 году чудовищный пожар разрушил часть Парижа. В 1035 году снова наступил голод, затем пришла чума, и парижане умирали как мухи. Все ждали чуда, а его все не было!

Последние надежды простых людей, знати и даже королей были обращены к Церкви. На нее уповали все. И Церковь не упустила свой шанс: в храмах произносились бесконечные проповеди о приближении Судного дня, о необходимости покаяния, о спасении через веру. Люди были подавлены страхом и умоляли священников о заступничестве; их пожертвования текли в храмы бесконечным потоком. Именно с этого периода ожидания Конца Света берет начало богатство и могущество парижского духовенства. Не случайно тогда же король Гуго Капет покончил с порочной практикой назначения светских аббатов и даже сам отказался от титула аббата Сен-Жермен-де-Пре и Сен-Дени.

Одновременно Париж превратился в гигантскую стройку: разрушенные храмы поднялись из руин, началось строительство новых церквей. Теперь это уже были не жалкие лачуги, слепленные из остатков зданий античной эпохи, из плохо пригнанных камней, вперемежку с землей и соломой. Как написал хронист Рауль Глабер, «около 1000 года вся Франция оделась в белую мантию новых церквей». Именно обновленный лик церквей ярче всего свидетельствовал о том, что наступил важный перелом: после 1000 года во всех сферах жизни города постепенно началось возрождение, и вскоре мы увидим новый облик средневекового Парижа.

Хронист Рауль Глабер ярко описал томительное ожидание Конца Света, и все же историки сегодня сомневаются в том, что средневековые люди все без исключения ожидали Второго Пришествия в 1000 или 1033 году. Но начавшийся рост строительства церквей, который мог свидетельствовать о «пробуждении Запада», действительно, пришелся на первую половину XI века. Эти процессы затронули и Париж, который сначала медленно, а затем все быстрее начал разрастаться. И вот уже остров Сите вновь стал слишком тесен для парижского населения, и оно постепенно выплеснулось на оба берега Сены. Восстанавливались старые и строились новые церкви, вокруг них росли приходы, множилось число монастырей. Новые очаги расселения обносились частоколами, а то и каменными стенами, становясь бургами. Наконец, на рубеже XII и XIII веков эти бурги слились в единый город, обнесенный пятикилометровой стеной — шедевром каменного зодчества Средневековья. Париж стал «сердцем Франции», крупнейшим городом Христианского мира, его интеллектуальным центром.

Можно ли было в 1000 году предсказать великое будущее этого древнего городка, ютившегося на острове посреди Сены, в окружении сельских пейзажей — лугов и виноградников Левого берега, болот и огородов Правого берега, руин старинных церквей и аббатств?

На западной оконечности острова Сите, тогда был расположен Дворец графов Парижских, «герцогов Франции» Робертинов/Капетингов, к которым в 987 году перешла корона Западно-Франкского королевства. Но это само по себе еще не гарантировало Парижу блестящего будущего. Во-первых, чередование династий стало для Франции делом привычным: до этого Робертины уже однажды завладели королевской короной, но она вновь вернулась к Каролингам. Столичные функции в X веке с успехом выполнял город Лан — величественный город на холме, крупный церковный, политический и культурный центр. Рядом находилась коронационная столица — древний Реймс, место, где некогда крестился «длинноволосый король» Хлодвиг, и Реймсские архиепископы сумели закрепить за своим городом статус единственного места миропомазания королей. Свои особые столицы имели все могущественные вассалы французского короля — герцоги Нормандские (ставшие в конце концов английскими королями), графы Фландрские, графы Блуасские (долго не оставлявшие попыток низложить Капетингов), воинственные Фульки-Нера — графы Анжуйские и многие другие. Да, мы уже много рассказывали о славном галло-римском прошлом города, его значении в эпоху первых франкских королей и героических заслугах в более позднюю эпоху, но, во-первых, славное прошлое само по себе еще не являлось залогом блестящего будущего, а, во-вторых, не менее прекрасные легенды складывались вокруг многих средневековых городов Франции, правда, мало кому удавалось преобразовать их в аргумент достаточно весомый, чтобы претендовать на столичный статус.

Мы знаем и об особо выгодном и стратегическом расположении Парижа на важной водной артерии и пересечении торговых дорог, хотя знаменитый французский историк Фернан Бродель иронизировал по поводу «географического детерминизма»: в порядке эксперимента он убедительно обосновал исключительную выгоду географического положения иных потенциальных столиц Франции — Реймса, Тура, Руана, Орлеана. В случае Орлеана важным было еще и то, что он входил в королевский домен, и первые Капетинги в этом городе на Луаре бывали гораздо чаще, чем в Париже. Именно в Орлеане в 1108 году прошла коронация Людовика VI Толстого, а тело его отца, Филиппа I, было захоронено в близлежащем монастыре Сен-Бенуа-сюр-Луар. Впрочем, Генрих I и особенно его жена Анна Ярославна предпочитали другой королевский город — древний Санлис. Париж оставался лишь одним из многочисленных пунктов кратковременной остановки кочующего королевского двора, хотя король Роберт II Благочестивый и перестроил старый Дворец в Сите.

Итак, даже через сто лет после восшествия на престол династии Капетингов Париж, казалось, не располагал решающими предпосылками своего грядущего величия. Весьма неопределенным выглядело и будущее самих Капетингов, тем более что для них итоги XI столетия можно расценить как весьма посредственные на фоне успехов их могущественных вассалов.

Но было ли возвышение Парижа и его властителей исторической случайностью?

Конечно, здесь действовал фактор «биологического везения»: на протяжении семи поколений у каждого из Капетингов оставался сын, которого удавалось короновать еще при жизни отца, чтобы ни у кого не было возможности оспорить права династии в период междуцарствия. Но главный успех этих королей был обеспечен их политикой тесного взаимодействия с церковью и даже частичного контроля над ней. Гуго Капет владел без малого пятью десятками монастырей на правах «светского аббата», или «защитника». Он и его наследники активно использовали право регалии — право получения доходов от вакантных церковных должностей; также они стремились провести на епископские кафедры и в крупнейшие аббатства угодных себе людей. Щедро одаривая церкви и монастыри, Капетинги рассматривали их как своего рода «сберегательные кассы»: при необходимости они использовали церковные богатства для своих неотложных расходов, вознаграждения верных людей. Постепенно, с началом движения за обновление церкви, епископы, аббаты и кюре становились более свободными от власти королей, а порой даже вступали с ними в конфликт. Но в целом церковь во Франции поддерживала взаимовыгодный союз с королями, в отличие от периода, начавшегося в конце XI века, — времени соперничества между властью папы и властью светского правителя.

В XI веке Капетинги не очень часто посещали Париж: король Роберт Благочестивый за 35 лет своего правления (996–1031) составил в Париже лишь восемь своих актов из восьмидесяти пяти, Генрих I (1031–1060) — шесть из ста восьми, шесть актов были приняты в Париже и Филиппом I (1060–1108), правившим почти полвека и составившим 172 акта. Тем не менее, французские монархи пристально следили за делами парижских церквей и аббатств. Только в Сите на рубеже XI и XII веков насчитывалось двадцать церквей и других культовых центров. На Левом берегу были расположены четыре аббатства, на Правом берегу — три, не считая приходских церквей и часовен. Напомним, что каждый монастырь и многие церкви владели весьма внушительными комплексами земель, разбросанными не только в окрестностях Парижа, но иногда и в весьма удаленных краях.

Появление новых церковных приходов иногда связывают с ростом городского населения, но это справедливо в основном для XII века. До этого времени остров Сите вряд ли был настолько многолюдным, чтобы объяснить подобную концентрацию храмовых построек. Конечно, Париж был центром диоцеза, но до 1622 года местный епископ был подчинен архиепископу Сансскому.

Лет семьсот-восемьсот назад парижанин объяснил бы успех своего города помощью прославленных святых, взявших его под свою защиту. И действительно, в Париже и его округе хранились мощи многих знаменитых святых, которых непрестанно молили о заступничестве и парижские клирики с мирянами, и многочисленные паломники. Но так мог ответить житель любого средневекового города и по-своему был бы прав. Почему же именно Париж стал одним из важнейших религиозных центров средневекового Запада?

Для этого стоит вспомнить то, что мы уже знаем о древней истории города и его округи. При этом трудно обойтись без повторов, но наша задача — суммировать символические «козыри», которыми располагал Париж. В древние времена именно вблизи этих мест находился важнейший центр языческой Галлии — равнина Ланди (Lendit — от латинского слова indiсеre, означающего «объявлять сбор, созывать, провозглашать что-то»). Эта равнина раскинулась между северной окраиной Парижа (тогдашней Лютеции) и соседним поселением, позже названным Катуллиак; некоторые историки полагают, что именно здесь проходил знаменитый «оловянный путь». Равнина Ланди была местом встречи галльских племен, где, по свидетельству Цезаря, друиды поклонялись своим главным божествам и обсуждали важнейшие дела. Здесь располагались многочисленные капища кельтских богов, а в центре равнины находился курган, который считали могилой мифического предка галлов. Рядом с курганом лежал большой плоский камень: на нем приносили нерушимые клятвы и возглашали судебные решения; средневековые источники называют этот камень Перроном (Perron).

В римскую эпоху торговые пути сместились, а друидов истребили. Но это не лишило место его сакрального значения. Римляне приносили здесь жертвы своим богам, которых они с легкостью отождествили с туземными культами. Здесь почитали Меркурия, Юпитера, Аврору, солнечного Феба, а также Гения римского народа (Genius publicus). Несмотря на то, что официальной столицей Римской Галлии был Лион (именно там было возведено центральное святилище «Трех Галлий»), императоры иногда являлись и на берега Сены. Согласно версии французского автора XIV века, Рауля де Преля, собиравшего сведения античных авторов о древностях языческой Галлии, император Константин в 310 году посетил в Лютеции «самый прекрасный в мире храм лучезарного Аполлона»; его оракул вместе с богиней Победы посулили Константину Великому большие успехи. После этого у императора появился магический боевой штандарт — лабарум, против которого не в силах был устоять ни один противник. Позднейшие христианские авторы были уверены, что знак, начертанный на штандарте, был монограммой Иисуса Христа, а некоторые даже отождествляли лабарум с «копьем Лонгина, обагренным кровью Спасителя».

Как мы помним, «на возвышении, к северу от Лютеции» римскому наместнику Юлиану явился Гений римского народа, и солдаты провозгласили этого наместника Галлии императором. Здесь же Юлиан обратился к священным оракулам, обещавшим ему победу. Впрочем, боги галлов предостерегали его против войн с персами, но Юлиан, увы, не внял их советам.

Средневековые документы свидетельствуют о том, что на равнине Ланди было много руин каких-то древних строений. В королевских и прочих актах в качестве ориентиров и межевых знаков указывались древние стены, остатки колонн, «римские дома», заросшие густым боярышником. Языческие традиции в окрестностях Лютеции были особенно сильны, что затрудняло распространение христианства в этих местах, но тем самым делало подвиг миссионеров еще более славным. О необходимости борьбы с суевериями и дьявольскими обычаями неоднократно говорилось в решениях церковных Соборов, которые собирались в Париже еще в IX веке.

Вспомним и первого мученика Парижа, святого Дионисия. Составители некоторых его Житий подчеркивали почти добровольный характер жертвы: святой стремился принять мученическую смерть именно там, где язычники творили жертвоприношения, чтобы своей кровью освятить место, запятнанное служением демонам. Святого и его спутников, Элеферия и Рустика, похоронила добродетельная женщина Катулла, а святая Женевьева, согласно ее Житию, через триста лет отыскала забытую могилу Дионисия и его спутников и решила построить церковь на этом месте. Но вот о том, где именно это произошло, существуют разные мнения. Согласно одной версии, Катулла захоронила мучеников в поселении Катуллиак на месте современной базилики Сен-Дени. Археологи, действительно, обнаружили там древний некрополь, в центре которого выделяются три погребения, но он был основан не ранее IV века. Согласно другой версии, которой придерживалась, например, французская исследовательница А. Ломбар-Журдан, святая Женевьева возвела капеллу за пределами Парижа, на дороге Эстре (l'Estrée от Strata — «мощеная дорога», «улица»), в лощине между холмами Монмартр и Бельвиль — именно там, где начиналась равнина Ланди. От этой капеллы в дальнейшем получат название парижские ворота, ведущие на северо-восток (porte de La Chapelle — ворота Капеллы [святого Дионисия. — П. У.]). Это вполне согласуется с легендой о том, что святая Женевьева, увидев, что возведению базилики мешало отсутствие воды, необходимой для работы каменщиков, исторгла источник из пустого кувшина, ведь нынешнее аббатство Сен-Дени от Сены отделяет несколько сотен метров, в то время как от капеллы святого Дионисия до реки не менее четырех километров. Согласно преданию о «сне Дагоберта», олень, за которым охотился король, забежал в заброшенную капеллу, где были похоронены святые мученики. Долго гнать оленя по хоть и небольшому, но вполне процветавшему городку Катуллиаку королевские собаки вряд ли смогли. Запустевшая местность на юго-восточной оконечности равнины Ланди подходила для этого лучше. Обнаружив здесь заброшенное захоронение, Дагобер перенес останки святых в Катуллиак, где уже была базилика святого Петра (Сен-Пьер).

Как бы то ни было, с возведением базилики был сделан еще один шаг в превращении места языческих капищ в хранилище христианских святынь. Но для завоевателей Галлии — франков, которые в большинстве своем оставались язычниками, владение Парижем и расположенной к северу от него равниной имело стратегическое значение. Захороненного под курганом мифического героя они почитали как общего предка галлов и франков, что было одной из форм оправдания владычества франков над всей Галлией. Напомним, что для потомков Хлодвига Париж оставался священным и неделимым городом, символизировавшим единство разобщенных франкских королевств.

Во французском эпосе — «Песнях о деяниях», или «Жестах» (от слов «chanson de geste») — много говорится о значении Парижа и могилы святого Дионисия: так, в «Песни о Роланде» король сарацин хвастливо заявлял, что непременно захватит Сен-Дени, а позже отвоеванные у сарацин священные реликвии складывались «на камне Перрон, что в Ланди». В этих же песнях упомянут и боевой клич воинства франков — «Монжуа и Сен-Дени!». «Жесты» были записаны на рубеже XI–XII веков, но у специалистов не вызывает сомнений их более древнее бытование в качестве устных преданий. Значит, по меньшей мере к XI веку святой Дионисий стал одним из небесных покровителей воинства Западно-Франкского королевства. Что же касается клича «Монжуа!», то давние споры о его происхождении не прекращаются до сих пор.

Этимология, производящая Монжуа от «Mons Jovis» — «гора Юпитера», вполне правдоподобна, как, например, и название горы Монжуик в Барселоне, согласно одной из версий. Но непонятно, почему имя языческого бога должно было вдохновлять воинов-христиан. Церковное толкование слова «Монжуа» как латинское «Mons Gaudii» (французский вариант — Mons Joiе) — «гора радости», в честь наивысшей радости христианского подвига святого Дионисия, совершенного им на горе, придает термину должное благолепие. Но подходило ли оно для свирепых воинов, упоенных яростью сражений? Есть и более экзотическая гипотеза о происхождении клича «Монжуа!» от древнегерманского «mund-gawi» («храни страну!») — сочетания глагола «mund», «munden» («охранять», «беречь») и существительного «gawi», «gau» («край», «страна», «область»). Согласно этой версии, «Хранитель страны» — это и есть общий предок, с незапамятных времен лежащий под курганом на священной равнине и оберегающий землю Франции. В средневековых генеалогиях короля Хлодвига упоминался его предок по имени Фарамонд или Фарамунд (в дословном переводе — «Хранитель рода»).

Возможное слияние образов мифического предка-хранителя и святого Дионисия облегчалось тем, что первый епископ Парижа был именно обезглавлен, а у кельтов отрубленная голова считалась обладавшей особой магической силой. Так божественный герой эпоса бриттов Бендигейт Вран, которого ассоциируют и с крестителем Британии, повелел, чтобы его отделенная от тела голова была захоронена лицом к континенту на Белом холме в Лондоне, как раз на том месте, где сейчас находится Тауэр. «И до тех пор, пока она оставалась там, где ее положили, саксонская напасть не приходила на этот остров», — повествует поэма, объединяя фольклорный образ героя-первопредка с образом крестителя Британии. Здесь обнаруживается немало совпадений со святым Дионисием, с тем образом, который предстает в его Житиях, также связывавших христианскую идею с функцией защиты страны.

Как бы то ни было, холм Монжуа (как и другие холмы вдоль старой дороги, пересекавшей равнину Ланди) был увенчан крестом, а позднее — столбом с изображениями святых. И теперь, если верить «песням о деяниях», в пылу сражения, призывая на помощь защитника страны своим боевым кличем, воины обращались уже не столько к языческому предку, сколько к святому Дионисию. Впрочем, монахи Сен-Дени и сами приложили руку к фиксации устного предания в «Песни о Роланде» и, судя по всему, в песни «Коронования Людовика».

Вернемся ко временам короля Дагоберта. Где бы ни была первоначальная могила Дионисия и его последователей, она находилась на удалении от острова Сите, что затрудняло поклонение святому в неспокойные времена (которые повторялись все чаще). Поэтому для молений святому Дионисию на хорошо укрепленном острове Сите были возведены две церкви.

Вне зависимости от того, извлек ли король останки святых из заброшенной капеллы Сен-Дени-де-л'Эстре или же из некрополя в Катуллиаке, в 630-х годах для них была перестроена и богато украшена старая базилика святого Петра. В этом храме был похоронен и король Дагоберт. Вскоре один из монахов увидел во сне, как святой Дионисий отгоняет дьявола, пытавшегося схватить душу новопреставленного короля. Так Дионисий начал превращаться в особого покровителя королей, а его монастырь — в их усыпальницу.

Базилика Сен-Пьер в Катуллиаке, где хранились мощи святого Дионисия, стала главной церковью аббатства Сен-Дени, тогда как старая церковь Сен-Дени-де-л'Эстре стала называться просто капеллой (Сен-Дени-де-ла-Шапель), а ближайшие к ней ворота разросшегося Парижа — воротами Капеллы. Капелле явно не везло: она подвергалась разрушениям во время Столетней войны, Религиозных войн, Революции. Однако каждый раз капелла возрождалась на прежнем месте, где стоит и до сих пор — между станциями метро Маркс Дормуа и Порт де Ла Шапель, на улице Капеллы (Ла-Шапель).

Со временем святого Дионисия стали почитать и за пределами Французского королевства. В X веке рыцарь Герард, выходец из Фландрии, посетивший аббатство Сен-Дени, был настолько впечатлен величием этого святого, что принял монашеский сан и стал одним из самых влиятельных духовных лидеров Северной Франции и Фландрии. А король Англии Эдуард Исповедник в 1059 году даровал «господину святому Дионисию» земли в Оксфордшире, скорее всего, под влиянием своего придворного медика Бодуэна, бывшего монаха аббатства Сен-Дени.

Популярность святого в дальних краях не всегда была приятна для аббатства Сен-Дени. В 1053 году пришла весть, что в стене церкви Санкт-Эммерамского аббатства в Регенсбурге обнаружены мощи святого Дионисия, о чем свидетельствовала надпись, выбитая на каменной плите. Баварские монахи рассказывали, что в начале X столетия император Арнульф, путешествуя по Франции, выкрал мощи святого Дионисия у беспечных монахов Сен-Дени. Аббат, обнаружив пропажу, умолял Арнульфа вернуть реликвию; император отказал ему, но пообещал сохранить это событие в тайне. Вернувшись в Регенсбург, Арнульф заболел и пожелал быть захороненным в Санкт-Эммерамском монастыре, которому завещал мощи святого Дионисия, а также свою корону и королевские украшения.

Очевидно, что аббатство святого Эммерама, в котором был захоронен последний представитель восточно-франкской (германской) ветви Каролингов — император Арнульф, претендовало на то, чтобы стать усыпальницей императоров. И потому монахи этой обители хотели продемонстрировать, что именно Регенсбург, помимо святого Эммерама, крестителя Баварии, обладает еще и реликвиями святого Дионисия, столь почитаемого в Западно-Франкском королевстве. Это был серьезный вызов, брошенный и аббатству Сен-Дени, и престижу французских королей, которые в результате могли лишиться защиты своего небесного патрона.

Мнение о том, что реликвии подверглись «благочестивой краже» (произведенной, разумеется, с согласия святого), было крайне трудно потом опровергнуть. Так, например, монахи из Флёри, что на Луаре, уверяли, что мощи блаженного Бенедикта Нурсийского (основателя средневекового монашества) были еще в середине VII века вывезены из древнейшего монастыря Монте-Кассино и теперь хранятся у них. Несмотря на протесты монтекассинских монахов, эта версия получила распространение, и король Филипп I в 1108 году короновал своего сына, а затем завещал похоронить себя именно в аббатстве Сен-Бенуа-сюр-Луар (а не в Сен-Дени).

На вызов баварских монахов надо было отвечать быстро. 9 июня 1053 года французский король Генрих I, его жена Анна Ярославна, послы германского императора, представители знати и духовенства присутствовали при вскрытии раки святого Дионисия в аббатстве Сен-Дени. По свидетельству одного монаха, тело и голова святого были найдены нетронутыми. Регенсбуржцы, впрочем, не оставили своих претензий и даже заручились поддержкой Римского папы Льва IX. Однако культ святого Дионисия уже был настолько укоренен на берегах Сены, что подорвать доверие к аббатству Сен-Дени не удалось.

Монахи Сен-Дени, жившие во второй половине XI — начале XII века, оказались достойны своего знаменитого аббата Хильдуина, который еще в середине IX века отождествил епископа Дионисия и с афинским учеником апостола Павла, и с автором трактата «О небесной иерархии». Недаром и после 1000 года этот монастырь считался одним из важных интеллектуальных центров региона. Здесь была своя школа (вспомним ученого монаха-медика при английском короле), своя мастерская письма, где изготавливались прекрасные манускрипты. В аббатстве появилось и немало подделок — фальшивых документов, благочестиво и старательно составлявшихся монахами, чтобы пополнить утраченные или «забытые» грамоты: например, грамота Карла Великого, обязывавшего всех потомков короноваться только в Сен-Дени, или дарование королем Дагобертом городу Сен-Дени, разросшемуся вокруг аббатства, всех светских прав и прав на ярмарочные сборы. Эта грамота была сделана с умом: использовался не пергамен, а папирус, как было принято у меровингских королей в первой половине VII века. Монахи умели быть признательны своим благодетелям, пусть даже их грамоты и были фальшивками. В 1108 г. аббат Адам учредил новый торжественный ритуал 19 января — день поминовения короля Дагобрета: «надо, чтобы те, кто много добра сделали Церкви, много добра получали бы от нее», гласила грамота аббата (на сей раз подлинная). Тем самым монахи побуждали сильных мира сего к дарениям, а короли к тому, чтобы следовать примеру «доброго короля» Дагоберта. Праздник возник неслучайно: в том же году король Филипп I был похоронен в монастыре Сен-Бенуа-сюр-Луар, и статус аббатства Сен-Дени как усыпальницы королей оказался под угрозой. Поэтому особо важно было прославить короля первой династии, «открывшего» реликвии мучеников, отстроившего базилику и, что не менее важно, выбравшего именно ее своей гробницей. Преемник Адама, аббат Сугерий, заказал скульптуру Дагоберта и установил ее у прохода между клуатром и базиликой. Раскрашенная, словно живая, фигура короля ежедневно напоминала монахам об основателе их обители.

Как мы говорили выше, монахи Сен-Дени, по-видимому, приложили руку к записи эпических песен, в которых ненавязчиво подчеркивалась роль святого Дионисия: например, согласно «Песни о Роланде», в рукояти меча рыцаря Роланда хранилась частичка мощей Дионисия. В конце XI века появилось анонимное сочинение, посвященное описанию важнейших реликвий Страстей Христовых — тернового венца и гвоздя от Креста, которые якобы были получены из Константинополя Карлом Великим, а затем помещены в аббатство Сен-Дени императором Карлом Лысым (по преданию, он на камне Перрон поделил реликвии между главными аббатствами). В этом же тексте говорилось, что император через семь лет после смерти явился во сне монахам Сен-Дени и потребовал перенести свои останки в облагодетельствованное им аббатство. Любопытно, что это латинское сочинение было переведено на старофранцузский язык в первой половине XII века. Скорее всего при Сугерии в аббатстве был введен еще один праздник — день поминовения императора Карла Лысого 6 октября.

Аббаты начала XII века, Адам и Сугерий, выступили создателями новой инсигнии — символа королевской власти. Рауль IV, граф французского Вексена, был «защитником» (avoué) аббатства Сени-Дени — так именовали вассалов какого либо церковного сеньора, обязанных защищать его владения от любых посягательств. Когда граф с этой целью брался за оружие, он поднимал особый боевой стяг. После смерти Рауля IV и ухода его единственного сына в монастырь король Филипп I в 1077 году аннексировал графство Вексен как выморочное имущество. И хотя короли Франции никому не приносили вассальную присягу, от роли защитника святого Дионисия они не стали отказываться и использовали этот штандарт во время походов.

Король Людовик VI Толстый в неудачном для него сражении с нормандцами при Бремюле в 1119 году потерял это знамя. Но через пять лет, по заказу Сугерия, аббата Сен-Дени, было изготовлено новое знамя: расшитое золотом красное полотнище на золотом древке. Позже его назовут орифламмой («золото» и «пламень»). Сразу же было объявлено о «незапамятном обычае» королей брать орифламму в случае священной войны. И в 1124 году король Людовик VI по совету аббата Сугерия взял это знамя с алтаря базилики Сен-Дени. В тот год полчища германского императора Генриха V готовились вторгнуться во Францию. Над императором довлело папское отлучение от церкви, поэтому у французов задача защиты родины совпала со святой задачей защиты церкви. На призыв короля явилось неожиданно большое число вассалов со своими войсками, и император, не рассчитывавший встретить такой отпор, повернул обратно. Многие историки видят в этом событии первое пробуждение национального чувства французов. Мы же отметим, что святой Дионисий теперь уже окончательно взял на себя роль того самого мифического хранителя Галлии, на чьей могиле, согласно одной из версий его Жития, он был обезглавлен.

В день памяти святого Дионисия, 9 октября, реликвии Страстей Христовых (гвоздь и фрагмент Креста) выкладывали на алтаре, рядом с мощами святого Дионисия. Монахи «вспомнили», что именно на том месте, где позже возник монастырь Сен-Дени, византийский император Константин Великий обрел магическое знамя labarum, а с эпохи Каролингов появилась вера в то, что в его древко впаян священный гвоздь из Распятия. Не являлась ли «священная хоругвь» святого Дионисия, позже названная орифламмой, символическим парафразом и римского знамени, и священного копья, которым владели германские императоры?

К началу XII века монастырь Сен-Дени, окруженный одноименным городом, становится главной усыпальницей французских королей, хранилищем орифламмы и инсигний — священных атрибутов королевской власти. Аббатам не удалось сделать Сен-Дени местом миропомазания (им оставался древний Реймс), но прежде, чем отправиться на эту церемонию, новый король торжественно принимал от святого Дионисия, то есть от аббата Сен-Дени, знаки власти, а затем возвращал их, совершая нечто похожее на повторный ритуал коронации. При этом жены монархов короновались только в Сен-Дени. В аббатстве хранились личные короны умерших королей; аббат Сугерий даже добился того, чтобы корона Филиппа I была доставлена в Сен-Дени с берегов Луары (где этот король был похоронен). Аббатство окончательно становится вместилищем памяти Франции: именно монахи Сен-Дени прилежно вели летописи деяний французских королей.

Итак, возможно, именно святой Дионисий, связавший древний языческий культ с христианской традицией, определил триумф Парижа в качестве будущей столицы королевства.

Равнина Ланди с языческих времен была не только местом встреч племен, почитавших здесь своих богов, но и центром торговли. В христианскую эпоху паломники, желавшие поклониться святым мощам, тоже сочетали свои путешествия с обменом товаров. Уже в VIII веке здесь можно было встретить купцов из Фрисландии, Испании, Италии, Прованса. Доходы от этой торговли были немалыми, и Пипин Короткий в 753 году попытался оспорить у монастыря Сен-Дени права контроля над ярмаркой, но потерпел неудачу.

Примерно в последней четверти XI века в скриптории Сен-Дени было создано любопытное анонимное сочинение. Оно повествовало о том, что Карл Великий в знак почитания главных реликвий Христианского мира основал ярмарку Ланди близ Аахена, а в 877 году Карл Лысый перенес эту ярмарку в Сен-Дени, где она собирается до сих пор. Сочинение должно было доказать, что права на ярмарочные сборы принадлежат только этому аббатству.

Во второй половине XI века торговля на равнине Ланди оживилась, и доходы от ярмарки росли. Сохранилось косвенное свидетельство об этом: в 1074 году люди короля Филиппа I ограбили в окрестностях Парижа караван итальянских купцов. Историки приводят этот факт как иллюстрацию падения авторитета королевской власти, но можно посмотреть на данное событие с другой стороны. Размер ущерба был по тем временам настолько велик, что это вызвало вмешательство Римского папы Григория VII, пригрозившего Филиппу I строгими санкциями. Правда, этот энергичный папа-реформатор приводил аргумент с ограблением как еще одно доказательство тиранического характера власти Филиппа I, не пожелавшего уступить Риму права на поставление епископов. Но в данном случае для нас важно, что столь богатый караван двигался скорее всего на ярмарку Ланди, во всяком случае, об иных ярмарках в этих местах ничего не известно.

После того как орифламма, полученная Людовиком VI в Сен-Дени, принесла ему победу в противостоянии с императором, король передал монастырю все права на ярмарку Ланди. Аббатство обязалось возводить временные деревянные постройки для купцов и их товаров на период ярмарки, следить за порядком и законностью сделок. Ярмарка длилась теперь с ближайшей среды после 11 июня (дня святого Варнавы) до 23 июня (до кануна Иванова дня). Эти сроки приводились в грамоте как «издавна принятые», но, возможно, они напоминают о древних солярных культах и солнечном боге Аполлоне, чей храм когда-то стоял на равнине Ланди. До самого конца Средневековья ярмарка Ланди считалась важнейшим рынком для всего королевства. Этот рынок стимулировал развитие в Париже многих ремесел: городские купцы могли накапливать изделия ремесленников, будучи уверенными, что все товары будут распроданы на ярмарке.

В лучах славы, окружавшей образ святого Дионисия, купался и епископ Парижский — непосредственный его преемник. От центра Парижа реликвии этого святого отделяло не менее девяти километров по прямой линии, любая пешая дорога удлиняла этот путь.

Почему парижская церковь допустила, чтобы мощи ее первого епископа находились не в кафедральном соборе в Сите? Ведь в Галлии основатели первых епископских кафедр, даже если и были упокоены вне городской черты, порой оказывались перезахороненными ближе к главному собору. Нельзя сказать, что парижские епископы и каноники ничего не предпринимали для того, чтобы изменить это обстоятельство. Время от времени утверждалось, что часть мощей святого Дионисия хранится в соборе Нотр-Дам, но монахи Сен-Дени опровергали подобные заявления, ревниво относясь ко всем попыткам обнаруживать мощи их святого патрона где бы то ни было. Однако парижские каноники иногда демонстрировали верхнюю часть черепа святого Дионисия. В начале XV века этим вопросом даже занимался Парламент (высший королевский суд), разрешивший спор в пользу монахов.

В этой исключительности Парижа — одна из загадок его истории, и нам остается лишь строить гипотезы по этому поводу. Возможно, сакральная мощь равнины Ланди была столь велика, что требовала постоянного присутствия святого покровителя. Возможно, святая Женевьева обнаружила могилу Дионисия «слишком рано» — в V веке, когда к переносу мест захоронения еще относились неодобрительно. А возможно и то, что епископы просто не в силах были противостоять воле энергичного короля Дагоберта, намертво привязавшего мощи епископа и его учеников к Катуллиаку, где возникнет аббатство и город Сен-Дени.

Но присутствие святого постоянно ощущалось в Париже: имя Сен-Дени носила крупнейшая артерия Правого берега — дорога на север, впоследствии ставшая важной улицей города. Позже каждый из новых французских королей совершал по ней свой первый, торжественный въезд в Париж, по ней же он направлялся к святому патрону, чтобы поднять орифламму и уйти на священную войну, по ней тело монарха проносили в последний путь, чтобы в базилике Сен-Дени оно заняло место рядом с могилами предков.

В честь святого Дионисия в Париже ежегодно устраивались особые процессии, которые проходили в течение недели со дня смерти святого — с 9 по 16 октября. По традиции, зафиксированной в XII веке, процессия обходила сначала церкви Левого берега, отмеченные пребыванием и проповедями святого Дионисия: крипту Сен-Дени-су-Тер, подземную церковь под храмом Нотр-Дам-де-Шан, церкви Сент-Этьен-де-Гре и Сен-Бенуа-ле-Бетурне. После этого процессия посещала храмы Сите — молельню Сен-Дени-дю-Па на южной оконечности острова Сите (где Дионисий был подвергнут пыткам) и церковь Сен-Дени-де-ла-Шартр у северных ворот укреплений острова (где святой был заключен в темницу). Затем все поднимались на гору Монмартр (как тогда считалось, именно там святой Дионисий и его два спутника были казнены) и, наконец, направлялись в аббатство Сен-Дени к святым мощам первого Парижского епископа.

Несмотря на то, что епископу Парижскому не удалось подчинить себе ярмарку Ланди, она не могла начаться без его благословения. Каждый июнь во главе многолюдной процессии парижан, которые несли раку Девы Марии, епископ являлся на равнину Ланди и занимал кафедру, временно возводимую на возвышении (по-видимому, на древнем камне Перрон). Отсюда он произносил проповедь перед толпой и благословлял ярмарку.

И когда Франция начнет свой долгий путь к централизации страны, сакральный комплекс Сен-Дени — Ланди — Париж вполне заслуженно вернет себе исторически обоснованное место «сердца» Галлии.

При всем почитании святого Дионисия парижане не считали его главным защитником своего города. Все-таки его реликвии находились далековато от них. Вспомним, что в поэме об осаде Парижа Дионисий даже не был упомянут среди святых, явившихся защищать город от норманнов.

Со временем становится все более очевидным, что главную роль среди небесных покровителей Парижа играет святая Женевьева. Ее усыпальница на древнем холме Лютеции должна была освятить это место, вытеснив культ древней богини Левкотеи (Левкеции) — повелительницы вод и тех, кто ведет корабли по реке. Вспомним, что даже в ранних легендах о святой Женевьеве подчеркивается ее власть над водами: когда у строителей усыпальницы святого Дионисия кончилась вода, святая Женевьева, исторгнула поток из пустого кувшина, который оставался полон, пока велись работы. Она же провела против течения корабли с продовольствием для осажденного Парижа. Уже в VI–VII веках в честь святой Женевьевы слагались духовные гимны, день ее поминовения 3 января рано попал в церковные календари.

Чудеса святой Женевьевы тщательно записывали в особом сборнике, а о популярности новых редакций ее Жития свидетельствует немалое число сохранившихся рукописных копий. Хелигальд из Флёри, биограф короля Роберта II Благочестивого, называл Женевьеву в числе наиболее почитаемых святых своего времени.

Напомним, что золотой реликварий тончайшей работы, изготовленный святым Элуа (Элигием) для хранения мощей Женевьевы, во время первых набегов норманнов укрывали в деревнях, принадлежавших тому аббатству Левого берега, за которым на излете каролингской эпохи закрепилось название Сент-Женевьев. В 845 и 862 годах драгоценный реликварий перевозили с места на место, и там совершались разные чудеса, память о которых сохранилась во многих городках Иль-де-Франс. В честь этих «путешествий» в аббатстве был установлен особый праздник — день перенесения мощей святой Женевьевы (29 октября). Но во время большой осады Парижа норманнами в 885 году реликварий находился в Сите, что, согласно поэме Аббона, вселяло в души парижан смелость и энергию, свойственные Женевьеве. Эти события стали важным шагом на пути ее превращения в главную защитницу Парижа.

Разоренное норманнами аббатство Сент-Женевьев долгое время оставалось в запустении, и только на рубеже X и XI веков в этой обители появился, наконец, постоянный аббат. Каноники аббатства жили вместе подобно монахам, но не налагали на себя обет аскезы. Они не отказывались от права собственности и могли получать плату за свои церковные службы. Король Роберт Благочестивый велел построить в церкви аббатства новый алтарь, реликварий с мощами святой Женевьевы был поднят из крипты и выставлен рядом с новым алтарем на обозрение верующих. Базилику меровингских времен обновили в романском стиле: колонны, поддерживающие свод, были украшены капителями с причудливым звериным и растительным орнаментом, с аллегорическими изображениями знаков зодиака. Фрагменты этих колонн хранятся в настоящее время в музее Клюни.

На землях аббатства Сент-Женевьев быстро росло компактное поселение — бург святой Женевьевы. Вскоре вплотную со стенами монастыря возвели часовню, а потом и полноправную приходскую церковь Сен-Жан, позже посвященную апостолу Стефану (Сент-Этьен-дю-Мон). Стоит она и сейчас, но в полностью перестроенном виде.

К середине XII века рост доходов позволил перестроить и главную церковь аббатства Сент-Женевьев: была возведена величественная квадратная башня колокольни — только она и сохранилась до наших дней. Сейчас ее называют «башней Хлодвига», она возвышается над стенами престижного лицея Генриха IV. Верхние этажи башни со временем перестроили в стиле поздней готики, но три ее первых этажа (с полукруглыми циркульными арками окон) сохраняют черты романского стиля. К сожалению, во двор лицея, откуда только и можно увидеть башню полностью, сегодня посетителей пускают неохотно.

К концу XII века помимо «пригородных» приходов Сен-Жан и Сен-Медар (у подножья горы святой Женевьевы) аббатству принадлежали права на 500 других приходов, разбросанных в селах и городах Иль-де-Франс. Энергичный аббат этого времени, Этьен де Турне, добился богатых пожертвований монастырю от датской аристократии — в возмещение ущерба, причиненного святой Женевьеве их предками-язычниками (норманнами). Он же выхлопотал у папы Римского для аббатов Сент-Женевьев право ношения митры и паллия — знаков епископского сана.

Новая династия Капетингов, происходившая из рода графов Парижских, стремилась подчеркнуть свою особую связь с парижской святой и ее аббатством. Аббат Одон (Эд) де Сюлли крестил в базилике святой Женевьевы королевского сына, будущего Филиппа II Августа, а затем здесь же был крещен первенец этого короля — Людовик VIII. В течение долгих веков Капетинги подтверждали старые привилегии аббатства и приносили ему новые дары. Популярность святой Женевьевы в конце концов вышла за пределы Парижского региона.

В 1107 году Римский папа Пасхалий II передал аббатству Сент-Женевьев всю полноту духовной юрисдикции на своей территории. Это высвобождало аббатов этого монастыря из-под всякой власти епископа Парижского, что имело неожиданные последствия для интеллектуальной истории Парижа и всего Запада. Для открытия частной школы требовалось особое разрешение, которое от имени Парижского епископа выдавал канцлер собора Нотр-Дам. Поэтому в руках местных церковных властей находился надежный механизм контроля над процессом образования в Париже. Но после 1107 года у преподавателей, не поладивших с епископом (или с его канцлером), появилась возможность открывать свои школы на Левом берегу, заручившись согласием аббата Сент-Женевьев.

Уже в первой половине XII века преподаватели и студенты хлынули на Левый берег, под сень горы святой Женевьевы. Доходы от сдачи помещений (для занятий и жилья студентов) щедро питали казну аббатства, и без того далеко небедного. Позже именно здесь возникнет университет, который станет «градообразующим предприятием» для всего Левого берега и принесет Парижу славу духовной столицы Запада. Возможно, этого бы не произошло, если бы аббатство Сент-Женевьев не обладало независимостью от власти местного епископа. Так святая Женевьева вновь оказалась вершительницей судеб Парижа.

Зимой 1129–1130 года на город обрушилась эпидемия «Антонова огня» (или «пылающей болезни» — эрготизма). Считается, что ее страшные симптомы (жжение в конечностях, часто заканчивающиеся гангреной) вызывает отравление спорыньей — грибком, поражающим рожь. Епископ Парижский устраивал молебны об исцелении больных, которых приносили прямо в собор; из крипты были подняты все чудодейственные реликвии, но ничто не помогало. Тогда епископ решил прибегнуть к экстренным мерам: во главе торжественной процессии он отправился на Левый берег и почтительно просил аббата выдать ему реликварий с мощами святой Женевьевы для исцеления недужных парижан. Он клятвенно обещал вернуть драгоценные реликвии с подобающим уважением и в благодарность признать все права аббата, до того им оспариваемые[14]. Аббат и каноники согласились и, возглавив пышный кортеж, доставили мощи святой в собор Нотр-Дам. Больные, собранные там, исцелялись от одного лишь прикосновения к реликварию. Причем, как говорили, сила святой оказалась столь велика, что исцелялись даже те, кто не верил в ее целительную мощь. Эпидемия была побеждена, в честь этого 26 ноября стали отмечать еще один праздник святой Женевьевы со специальной литургией.

Позднее это чудо интерпретировалось по-разному. По версии аббатства, святая явила свою целительную силу, которой она располагала с незапамятных времен, а коллективное молитвенное обращение к ней во время эпидемий являлось давней и почтенной традицией. Епископская версия была иной: только после того как мощи святой Женевьевы были доставлены в собор Нотр-Дам, святая, соединившись с силой реликвий Девы Марии, оказалась способной исцелять больных.

Соперничество между епископом и аббатством Сент-Женевьев продолжалось долго. В конце XII столетия епископ Парижский Одон де Сюлли (сам в прошлом аббат Сент-Женевьев) даже подвергнет земли аббатства церковному интердикту — запрету на проведение богослужений и обрядов. Потребовалось вмешательство папы Иннокентия III, чтобы стороны пришли к компромиссу.

Вскоре епископу пришлось вновь обратиться к аббату за помощью. В декабре 1206 года проливные дожди вызвали небывалое наводнение. Народ в Париже вновь потребовал обратиться к святой Женевьеве. Епископ упросил аббата Сент-Женевьев организовать крестный ход и вынести мощи святой в Сите. После того как в соборе отслужили торжественную мессу, выглянуло солнце и ливень прекратился. Не случайно составитель «Чудес святой Женевьевы», вспоминая наводнение 834 года, сравнивал благочестивую деву Женевьеву с Моисеем, по молитве которого расступились воды Красного моря!

Согласно сообщениям современников, епископ просил оставить реликвии в соборе, где они были бы в полной безопасности, и ссылался на то, что Сена, ставшая бурной, расшатала опоры моста, ведущего на Левый берег. Каноники не захотели расставаться с мощами своей святой, опасаясь, что епископ оставит их в соборе навсегда, и в сопровождении процессии, двинулись домой. Мост выдержал благочестивую толпу, но как только реликварий с мощами святой был водружен на алтарь церкви аббатства Сент-Женевьев, со страшным треском рухнул. Эти два чуда, сотворенные в один день, довершили многовековой процесс: отныне святая Женевьева неоспоримо заняла место самого главного защитника города, сохранив при этом свою «специализацию» — помощь во время эпидемий и наводнений.

На тимпане церкви Сен-Дени-де-ла-Шапель, воздвигнутой в XIII веке на месте капеллы, которую, по легенде, построила Женевьева, были изображены деяния этой святой. В XVIII веке вместо готического фасада был возведен классический портик, но сохранились прорисовки старого тимпана. В правом его углу изображена святая Женевьева, исторгающая воду из пустого кувшина, в другом углу она же заливала пылающий огонь. По мнению А. Ломбар-Журден, святая гасит жертвенный огонь на языческом алтаре, что символизирует ее роль в борьбе с язычеством. Но почему не предположить, что это изображение представляет собой аллегорию победы над «пылающей болезнью» — «Антоновым огнем»? В любом случае, святая Женевьева (хозяйка Парижа), как и ее предшественница, богиня Левкеция (хозяйка Лютеции), выступала в роли повелительницы вод.

Святой Дионисий прибыл в Париж издалека, да и святая Женевьева родилась в Нантере, но у города был и небесный предстоятель «из местных» — парижский уроженец святой Марцелл (Марсель). Он был епископом Парижа в первой половине V века и скончался, предположительно, в 436 году, то есть за год до появления в городе святой Женевьевы. В середине V века Венанций Фортунат получил задание от епископа Германа: составить Житие святого Марцелла — предшественника Германа на епископской кафедре. Добросовестный писатель был в отчаянии, поскольку не обнаружил никаких письменных свидетельств о святом Марцелле. Но это не помешало ему написать Житие святого, опираясь только на устные предания, причем его творение на протяжении веков пользовалось большой популярностью у парижан.

В Житии описывалось множество чудес святого. Однажды, например, некий кузнец спросил его, сколько может весить кусок железа, раскаленного докрасна. Марцелл тут же взял в руки железо и назвал точную величину его веса. А когда епископ Пруденций попросил Марцелла зачерпнуть из Сены воду для омовения рук, вместо воды в ковше оказалось вино, причем его было столько, что епископ смог причастить всех горожан. Под впечатлением от этого чуда Пруденций произвел Марцелла в диаконы. В следующий раз вода, принесенная им для литургии, неожиданно начала благоухать как святой елей, после чего чудотворец был посвящен уже в сан священника. Вероятно, епископ начал испытывать некую зависть к своему клирику и стал выказывать Марцеллу свое неодобрение. Однако у епископа тут же отнялся язык, на какое-то время он стал немым, но был излечен целительным даром Марцелла.

В отличие от большинства епископов Галлии того времени Марцелл происходил не из аристократического рода, а из простой семьи парижан. В молодости он прославился аскетическим образом жизни и презрением к плоти. Праведная жизнь и необычайная стойкость позволили ему стать субдиаконом Парижской церкви. А когда епископ Пруденций преставился, Марцелла сочли достойным занять его место. Став епископом, он исцелял бесноватых и освобождал узников из цепей, но венцом его подвигов стало укрощение змея.

На первый взгляд, этот сюжет, переданный Венанцием Фортунатом, легко может быть прочитан как аллегория: дракон, змей — это традиционные символы дьявола и персонификация либо человеческих пороков, либо язычества. Если вспомнить, насколько сильным было почитание старых богов в окрестностях Лютеции, то чудо святого Марцелла свершилось в этих местах очень вовремя. Во всяком случае, такая интерпретация вполне устраивала представителей духовенства последующих эпох. И все же для дьявола дракон выглядел в этом рассказе как-то необычно: он слушался святого, который почему-то не уничтожил врага, а приказал ему уплыть по Сене. Возможно, рассказ Венанция Фортуната напоминал о реальном освоении парижанами под руководством епископа диких, заболоченных мест, о превращении их в окультуренную зону. В те времена река Бьевра образовывала топкие болота, частично не осушенные и до сих пор; в пойме этой реки, давно взятой в трубы, теперь располагается Ботанический сад (строить многоэтажные дома здесь сложно).

Как бы то ни было, на том месте, где был совершен подвиг святого Марцелла, согласно его Житию, он и был похоронен — на окраине старого некрополя, примыкавшего к Парижу с юго-востока; здесь была построена одна из самых древних христианских церквей. Во второй половине XX века здесь, близ станции метро Сен-Марсель, возвели современный храм из стекла и бетона, посвященный святому Марцеллу.

Племянник Карла Великого, граф Роллон, основал неподалеку обитель каноников в честь святого мученика папы Климента I, но почитание Парижского епископа Марцелла оказалось сильнее, чем память о далеком святом, и за обителью закрепилось название Сен-Марсель. Она не стало крупным интеллектуальным центром, да и особенно богатой не была. В современном Париже от нее не осталось ни архитектурных, ни даже топонимических следов; обитель Сен-Марсель располагалась где-то в районе пересечения современного проспекта Гобеленов (авеню де Гоблен) и улицы Рень Бланш.

К XII веку вблизи обители каноников возник укрепленный поселок — бург Сен-Марсель, населенный огородниками, виноградарями и красильщиками, располагавшими свои мастерские вдоль берегов Бьевры. В недалеком будущем Сен-Марсель (или Сен-Марсо) станет большим «рабочим предместьем» Парижа.

После норманнского разорения Сен-Марсель был быстро отстроен королем из династии Каролингов Карлом Простоватым (раньше, чем было восстановлено аббатство Сент-Женевьев). Возможно, это сослужило святому Марцеллу дурную службу, так как новая династия Капетингов не проявляла к нему тех чувств, которые связывали ее королей со святой Женевьевой или святым Дионисием. Зато святой Марцелл мог считаться патроном епископов Парижских. К началу XII века мощи святого уже были перенесены в собор Нотр-Дам, и епископы получили, наконец, реликвии собственного святого чудотворца. Теперь они всегда выносили мощи святого Марцелла во время эпидемий и наводнений. Но и тогда его реликварий всегда несли рядом с мощами святой Женевьевы, обращения к которой требовали от епископа парижане.

По-видимому, прославлению святого Марцелла немало способствовал Этьен Гарланд — влиятельный парижский архидиакон, метивший в епископы. В середине XII века он завещал средства на то, чтобы скульптура святого Марцелла украсила собор Нотр-Дам. Епископ Морис де Сюлли, которому принадлежал грандиозный замысел строительства этого храма, отвел в нем святому Марцеллу одно из самых почетных мест. Мы и сейчас можем его увидеть, если, встав лицом к фасаду, обратим внимание на самый древний портал собора — портал святой Анны. Его центральная колонна (trumeau), которая поддерживает тимпан, украшена статуей святого Марцелла, попирающего дракона.

Судя по всему, скульптор знал текст Венанция Фортуната, но в его изображении отношения святого Марцелла с драконом лишены неоднозначности: здесь дракон — символ дьявола и греха, побеждаемого парижскими святыми. Народная традиция относилась к дракону немного иначе. Напомним, что во время процессий моления об урожае, которые парижане устраивали сразу после праздника Вознесения, они несли гигантское чучело из ивовых прутьев, которое тоже называлось «драконом Сен-Марсель». Но это было древнее хтоническое чудовище, символизирующее силы дикой природы и стерегущее ее богатства (как и в германской мифологии). Этот образ неплохо прижился в народной культуре средневекового города и просуществовал в этой среде почти до самой Французской революции.

Мы уже говорили о святом Германе (Жермене) — епископе Парижском, умершем в 576 году. Знаем мы также о богатстве монастыря Сен-Жермен-де-Пре, о разграблении его норманнами и о спасении мощей святого на острове Сите. Несмотря на то, что сказочное богатство монастыря осталось в прошлом, он по-прежнему представлялся чрезвычайно влиятельным. Неслучайно Карл Простоватый, придя к власти, даровал бывшему королю Эду аббатство Сен-Жермен-де-Пре за его отказ от дальнейших притязаний на корону. Напомним, что короли Роберт Великий и Гуго Капет были одновременно светскими аббатами этого монастыря и распоряжались его богатейшими земельными владениями. Когда эта традиция ушла в прошлое, короли из династии Капетингов прилагали немалые усилия, чтобы это аббатство на Левом берегу оставалось в руках надежного и преданного им человека. И даже много веков спустя аббат Сен-Жермен-де-Пре — это, как правило, вельможа и важнейшее лицо в церковной иерархии. Но аббату приходилось раздавать монастырские земли в феодальные «держания» комендантам крепостей (шатленам) и их рыцарям, которые могли защитить аббатство от грабителей.

Несмотря на все потрясения, аббатство Сен-Жермен-де-Пре уже к X веку вернуло себе статус центра интеллектуальной жизни. Напомним, что здесь трудился монах Аббон, описавший в стихах осаду Парижа норманнами. Но он известен не только этим: в начале X века по заказу епископа Парижского Аббон составил сборник проповедей, продемонстрировав свою высокую эрудицию; богатство монастырской библиотеки позволило ему украсить книгу пространными цитатами из отцов церкви и древних хроник. Это может служить косвенным свидетельством наличия на берегах Сены хотя бы небольшой группы образованных людей, способных воспринять эти непростые тексты.

В аббатстве продолжала действовать мастерская письма — скрипторий, а также монастырская школа. Неутомимый преобразователь обители аббат Морард, живший в начале XI века, заботился о качестве преподавания в этой школе, которая привлекала многих выдающихся людей, в том числе из далеких монастырей. Так, например, монах из аббатства Лобб, прошедший обучение в школе Сен-Жермен-де-Пре, со временем стал главой аббатства в Жамблу и возглавил движение за реформу церкви в Лотарингии.

Близость к «центру Галлии», прецедент захоронения в монастыре короля Хильдеберта, особая милость Капетингов придавали Сен-Жерменскому монастырю значение, далеко выходящее за рамки парижского региона. Чувство ответственности за судьбы королевства привело к тому, что его монахи взялись за важное дело — продолжение прерванной хроники Аймоина из Флёри, повествующей о событиях во всей стране. Но заботились монахи и о прославлении своего аббатства. Так, в первой половине XI века его канцлер Гислемар составил Житие святого Дроктовея, посвященное ученику и последователю святого Германа, чьи мощи тоже хранились в аббатстве Сен-Жермен-де-Пре.

Манускрипты, изготавливавшиеся в скриптории аббатства в XI веке, достигли вершины совершенства. Расцвет этой мастерской был связан с деятельностью монаха Ангеларда — большого художника, создавшего свой неповторимый стиль и основавшего целую школу книжной миниатюры. Жития, рукописи Псалтири, сборники гимнов и другие манускрипты, выполненные «школой Ангеларда», являются украшением лучших музеев и библиотек мира. Они представлены, например, в собрании рукописей Российской национальной библиотеки в Санкт-Петербурге. Сохранились эти манускрипты и в отделе рукописей Национальной библиотеки Франции в Париже — в ее старом здании на улице Ришельё, где время от времени они экспонируются на выставках.

Манера, свойственная мастерам аббатства Сен-Жермен-де-Пре, оказала влияние на формирование «парижского стиля» манускриптов, характерного для региона Иль-де-Франс. «Парижский стиль» своей строгостью и соответствием содержанию текста отличался от ярких тонов и изобильного орнамента рукописей Лиможской школы, а также от стиля аббатства Клюни, ориентированного на византийскую традицию (где декор рукописей изобиловал золотом).

Стиль книжного оформления школы Ангеларда легко распознать: тонко прорисованные фигуры персонажей располагаются на пурпурном фоне, холодные цвета их одеяний служат гармоничным переходом от строгости рисунка к пышности фона. Мастер сначала чертил рисунок, а затем, некоторое время спустя усиливал его несколькими цветовыми мазками. В Житии святого Теофила инициалы (заглавные буквы разделов) даны черной прорисовкой. Благодаря отсутствию рамки, отделяющей инициал от текста (как это было принято в более традиционных школах), сплетение листьев вокруг заглавной буквы создает ясную композицию, никогда не кажущуюся переполненной. Некоторые рукописи Ангелард полностью оформлял сам, но во многих случаях он только набрасывал основу рисунка, оставляя его проработку ученикам.

Уже упоминавшийся Морард, аббат монастыря Сен-Жермен-де-Пре, в начале XI века затеял масштабную реконструкцию архитектурного комплекса главной церкви аббатства. Обветшалое здание базилики меровингской эпохи было разобрано, началось возведение колокольни, служившей также надвратной башней. Долгие века колокольня господствовала над западной частью Левого берега; она хорошо сохранилась до наших дней, не затронутая архитектурными бурями линейной перепланировки города в середине XIX века. Сегодня колокольня расположена на пересечении бульвара Сен-Жермен и улицы Ренна, перекликаясь с господствующей вертикалью Левого берега — башней Монпарнас.

По времени строительства колокольню можно отнести к тому «кружеву церквей, покрывшему Галлию после тысячного года», о котором писал Рауль Глабер. Возведение колокольни-портала было смелым решением, причем оно стало крупнейшей стройкой той эпохи. Стены более ранних построек средневекового Парижа (которые время от времени обнаруживают археологи) были сложены из обломков камней, расколотых ударами молотобойца. Но каменные блоки здания аббатства Сен-Жермен-де-Пре были добыты в местных каменоломнях Левого берега, тщательно обработаны профессиональными каменотесами, на них даже сегодня можно увидеть отметки подрядчиков. Однако в то время еще не умели хорошо подгонять эти блоки друг к другу, и между ними оставались большие щели, забитые мелкими камнями и цементом.

Колокольню-портал возводили в виде притвора, прорезанного с трех сторон круглыми арками окон. Большие врата вели в центральный неф церкви. Винтовая лестница, расположенная в северо-восточном углу башни, позволяла подняться на второй этаж, откуда широкий проем выводил на хоры, облицованные тесаным камнем косой шлифовки. Другая винтовая лестница, в юго-восточном углу хоров, вела на верхние этажи башни. На следующем этаже открывался проем круглой арки, которая сейчас выходит в зал, а в то время она размещалась уже над крышей нефа. Все оконные проемы колокольни до четвертого этажа относятся к первому этапу ее строительства; они лишены наличников. Пятый этаж был переделан в XII столетии. Надвратная башня аббатства Сен-Жермен-де-Пре является древнейшей колокольней на территории Франции и самым ранним памятником романской архитектуры современного Парижа.

Неф базилики возводился примерно через пятьдесят лет после начала строительства колокольни, во второй половине XI века. За это время мастерство парижских каменотесов значительно выросло, что заметно уже по более тонкой обработке камня и более аккуратным швам между блоками. Но и общий план постройки демонстрирует значительный прогресс, достигнутый архитектурой романского стиля. Широкие аркады возвышались по бокам нефа, поддерживая верхнюю галерею. Колонны, увенчанные причудливыми капителями (часть из них хранится ныне в музее Клюни), поддерживали потолок из дубовых досок — шедевр плотницкого мастерства той эпохи. Такие потолки (вместо современных сводов) можно и сегодня обнаружить в некоторых сельских церквях Нормандии. Поверх аркад, над галереей, шел ряд полукруглых окон, характерных для романского стиля. На рубеже XI и XII веков над трансептом были построены башни, разобранные в XIX веке.

Давние архитектурные традиции во многом предопределили некоторый архаизм ансамбля зданий аббатства Сен-Жермен-де-Пре. В XII столетии, когда в Сен-Дени, а затем и в Сите возводились первые готические соборы, на Левом берегу еще долго сохранялась приверженность романскому стилю.

Стройка, растянувшаяся на многие десятилетия, дала толчок экономическому развитию региона: здесь создавались каменные карьеры, складывались артели из потомственных каменотесов, плотников, скульпторов, художников, постепенно оттачивавших свое мастерство. Они знали, что в окрестностях Парижа и в самом городе всегда смогут найти для себя работу.

Отстроенное аббатство Сен-Жермен-де-Пре, поражавшее современников своими размерами, служило свидетельством величия святого Германа. Все больше людей, начиная с короля и его приближенных, адресовали ему свои дары и молитвы. Обилие паломников позволило в XII веке возродить Сен-Жерменскую ярмарку, которая, в свою очередь, способствовала ускоренному развитию городской жизни.

Все же земли на Левом берегу долго еще сохраняли вполне сельский вид: в XII веке на обширной территории (от современной улицы Севр до Дома Инвалидов) располагался заказник, где парижане охотились на кроликов. Да и в непосредственной близости к аббатству Сен-Жермен-де-Пре по-прежнему существовали луга. Когда в 1163 году папа Александр III посетил аббатство, дабы освятить отстроенный, наконец, хор церкви святого Германа, он прочитал перед великим скоплением народа проповедь прямо под открытым небом, по-видимому, на том самом Лугу клириков (Пре-о-Клер), о котором еще не раз будут упоминать исторические хроники.

На пустовавшие земли монахи приглашали переселенцев — госпитов, предлагая им достаточно выгодные условия аренды. Вокруг аббатства рос самостоятельный укрепленный «город святого Германа» (бург Сен-Жермен), который будет поглощен Парижем только в XVIII веке. В этом бурге до самого конца Средневековья жили многочисленные огородники, садоводы и виноградари, однако купцов и ремесленников там тоже становилось все больше и больше.

В 1174 г. аббат Гуго выдал жителям бурга Сен-Жермен хартию, согласно которой они освобождались от разнообразных оброков и повинностей при условии уплаты трех солидов с каждого очага. Важным новшеством было то, что эти деньги теперь собирались не монахами и не чиновниками, а выборными людьми из числа самих горожан. Так на Левом берегу возник эмбрион муниципального самоуправления.

Итак, на протяжении столетия, последовавшего за Тысячным годом, святые парижане Дионисий, Женевьева, Марцелл и Герман постоянно присутствовали в жизни города. Мы уже поняли, что епископ и каноники собора Нотр-Дам настаивали на приоритете Девы Марии в деле защиты Парижа. Посвященное ей новое здание не просто будет доминировать над городом, но и определит его судьбу (о чем будет рассказано ниже). Но «парижская церковь», как называли в ту пору кафедральный собор, стремилась собрать под своими сводами силу всех святых воедино. Как мы видели, это удалось по отношению к святому Марцеллу, не вполне удалось по отношению к святой Женевьеве и святому Герману, однако каноники продолжали сбор реликвий.

В конце XIV — начале XV века появились новые изображения казни святого Дионисия, на них римский палач заносил над головой мученика не меч, а топор или булаву. По версии каноников череп святого был не отсечен, но раздроблен. Это должно было подкрепить утверждение о том, что в крипте собора Нотр-Дам хранилась крышка черепа святого, вопреки общеизвестному рассказу о том, что святой после казни нес свою голову в руках. Сопротивление аббатства Сен-Дени, как мы помним, оказалось слишком сильным, чтобы изменить агиографическую версию. Однако каноники продолжали числить у себя мощи святого Дионисия.

Средневековый житель Парижа, как и любой другой горожанин этой эпохи, привык жить в окружении святых. Составляя какой-нибудь дарственный акт в пользу монастыря, поднося аббату фунт белого воска или каравай хлеба на день святого Мартина-зимнего, парижанин адресовался непосредственно к «моему господину, святому Герману», «моей госпоже, святой Женевьеве». Даже в обычном разговоре о каком-нибудь месте или происшествии средневековый горожанин мог упомянуть о «сарае, примыкающем к моему господину, святому Маглорию (Маглуару)» или о драке, случившейся как раз позади «моей дамы, святой Екатерины». Рядом с его домом непременно была церковь, где в богатом реликварии хранились частицы мощей какого-нибудь почитаемого предстоятеля или предстоятельницы; неподалеку располагался монастырь, посвященный другому святому, где находилась его могила.

Если парижанин непочтительно отзывался о святом, пусть даже и неосознанно (ради красного словца парижане любили в сердцах помянуть святые имена), тот мог наслать на обидчика тяжелый недуг или неудачу, а то и попросту отвесить святотатцу хорошего тумака — незримой, но твердой рукой. Зато и молитва конкретному святому, свечка, зажженная перед его образом, а еще лучше — дар посвященной ему церкви или аббатству, могли излечить от болезни, даровать удачу в делах, помочь на Страшном суде, где вовремя ублаженный святой обязательно замолвит словечко за благочестивого парижанина перед грозным Судией.

Святые, о которых шла речь в этой главе, защищали не только каждого парижанина в отдельности, но и весь город в целом, тем самым помогая его жителям осознать свое единство. Аббатства, посвященные этим святым, окружали город, обеспечивали его процветание. Они преумножали славу Парижа как священной столицы Галлии, они привлекали в город толпы паломников. Богатевшие аббатства способствовали оживлению экономики, поддерживали высокий градус интеллектуальной жизни столицы. Мы говорили о соперничестве между аббатствами и епископами. Но при этом их отношения были взаимодополняющими: история Парижа была бы немыслима без истории окружавших его аббатств, но и почитание святых, покоившихся в аббатствах, не достигло бы такого размаха, если бы эти аббатства не соседствовали с Парижем.

Королевское присутствие в X и XI веках и даже в начале XII века ощущалось в Париже не очень сильно. А вот епископ был подлинным хозяином города, как и повелось издавна во всех городах галло-римского происхождения. Так продолжалось все то время, пока границы города совпадали с границами острова Сите. Хотя, конечно, епископу принадлежала далеко не вся его территория.

Прежде всего, рядом с епископом находился капитул собора Нотр-Дам — своеобразный совет при епископе. Половина доходов со всего диоцеза шла епископу, половина — капитулу, состоявшему из каноников. Общая доля имущества капитула (менса) делилась на части, называемые пребендами, и каждый каноник мог пожизненно пользоваться доходами со своей пребенды. После его смерти капитулу возвращалась его доля, в которую входили и церковные доходы, и различного рода недвижимость, в том числе дом, расположенный вблизи собора. Новый каноник, вступавший во владение этой долей, выплачивал капитулу вступительный взнос в размере суммы годового дохода со всех этих владений. Та или иная семья — аристократы, рыцари или разбогатевшие горожане, добившись места каноника для одного из своих родственников, как правило, уже не желала выпускать эту церковную должность из своих рук, стремясь передать ее своей родне. Второй группой, за счет которой пополнялся состав парижских каноников, были духовные особы, приближенные к королю. Эта тенденция была все более очевидной по мере того, как короли Франции становились парижанами. Канонику Парижа полагался дом в Сите, в пяти минутах ходьбы от королевского дворца, а это было большим удобством для клириков, служивших королю. Многие каноники совмещали церковную должность с рядом других: они могли быть канониками других церквей, архидиаконами или даже епископами в отдаленных диоцезах. Бывали, однако, случаи, и к концу XII века их становилось все больше, когда канониками становились выходцы из весьма скромных семей, пробившихся в священники за счет своих талантов, образованности и рвения на церковной службе.

В XIII веке число каноников собора Нотр-Дам достигнет 52, сколько их было в XI–XII веках — не вполне понятно, но известно, что в северной части соборной площади комплекс домов, предназначенных для каноников (клуатр), был рассчитан на 37 персон. У каждого каноника был свой штат клерков, слуг и служек, и если учесть, что каноники были не только при соборе Нотр-Дам, но и в некоторых других церквях, в том числе и в тех, что были расположены в Сите, то, очевидно, что эта группа во многом задавала тон в городе.

Кроме каноников в состав капитула входили еще и должностные лица, назначавшиеся епископом (как правило, из числа каноников) по согласованию с папой и королем. Этими членами капитула были декан (глава капитула), старший и младший канторы, ответственные за хор и церковную службу, пенитенциарий, исповедовавший самих каноников, и три архидиакона, управлявших церковным имуществом. Диоцез Парижа делился на три архидиаконства — Парижское, Жозас и Бри (некоторые историки связывают это деление с тем периодом, когда наследники Хлодвига разделили Париж и его округу на три части, чтобы столица королевства не доставалась кому-нибудь одному). Из числа каноников и епископ, и капитул, и каждый из архидиаконов назначали официалов, в чьем ведении находился церковный суд.

Помимо управления делами диоцеза каноники прислуживали епископу во время торжественной литургии, а четыре раза в год — на праздники Иоанна Крестителя, святого Варфоломея, святого Симона и святого Мартина-зимнего[15] — собирались на общие сессии. В тех церквях, при которых были каноники, до сих пор сохранились места для членов капитула, украшенные богатой резьбой по дубу и снабженные маленькими консолями-подставками, именуемыми «мизерикордами» («милосердиями»), поскольку они помогали каноникам выстаивать длительные службы. На заседаниях капитула каноникам выдавались жетоны, свидетельствовавшие об их присутствии; только собрав необходимое количество жетонов, каноник мог претендовать на получение доходов с пребенды. Но это в теории, а на практике все было сложнее: каноник мог отсутствовать по болезни (действительной или мнимой) или по другой причине, сочтенной уважительной. В XII веке об одном канонике рассказывали, как однажды заметили, что он пел во время торжественной мессы еле слышным голосом. Когда же его спросили, не заболел ли он, тот ответил, что поет вполголоса, поскольку получает доходы только с половины пребенды[16].

В ведении капитула находилась школа, каноники сами вели в ней преподавание или приглашали достойных профессоров. Они же управляли больницей и приютом для бедных. Каноники были обязаны жить общинной жизнью, что выражалось не только в совместном обладании собственностью (при раздельном ее использовании), но и в совместной заботе об организации церковного служения, о почитании реликвий, об управлении церковным имуществом, включая и функции светского управления над своими землями. Поэтому некоторые каноники могли назначаться на должность прево — на тех землях, которые принадлежали капитулу собора Нотр-Дам. Обычно это были более или менее удаленные от города селения, но назначался прево капитула и на территорию Большого моста (он соединял Сите с Правым берегом), принадлежавшего каноникам. Там прево капитула взимал пошлины за проезд и проход по мосту, решал споры между обитателями домов, расположенных на мосту, и арендаторами размещенных под опорами моста водяных мельниц.

Требование совместного проживания не предполагало обязательного обитания в одном здании, по монастырскому образцу. Однако, когда до Парижа в начале XII века докатилась волна движения за обновление церкви, некоторые из объединений каноников парижских церквей были реформированы и стали жить по монашескому образцу, но преобразовать в этом духе капитул собора Нотр-Дам не получилось.

Кроме капитула власть с епископом делили сначала представители короля — графы и виконты, затем сам король (после того как графы Парижские стали королями). На западной оконечности острова — самом важном месте обороны, который первым встречал атаку вражеских кораблей, шедших по реке вглубь страны, был возведен замок. Он принадлежал королю или (до 987 года) его должностным лицам — графам. Король Роберт Благочестивый в начале XI века обновил обветшавшее здание и отстроил новую дворцовую капеллу. Здание, естественно, уступало в размерах современному Дворцу Правосудия, однако занимало до 20 % от территории острова, который, как мы уже знаем, был намного меньше современного Сите, чья площадь составляет сегодня 22 гектара[17]. Так, западная оконечность острова доходила до воды за несколько метров или даже десятков метров от современной улицы Арле. В качестве сеньора части земель король имел право контроля над некоторыми церквями, находившимися поблизости от дворца.

Отдельные участки земли в Сите принадлежали церквям и аббатствам, расположенным не на острове (например, церкви Сен-Жермен-л'Осеруа, аббатствам Сен-Мартен и Сен-Жермен-де-Пре). Были здесь и владения светских сеньоров, например, знатных парижан Ле Ришей и Гарландов.

Таким образом, при общем политическом и экономическом доминировании епископа, он не был полновластным хозяином даже в Сите.

Попробуем вновь совершить мысленную экскурсию по острову, представить его таким, каким он был в первой половине XII века, до начала строительств громады Нотр-Дам, навсегда подчинившей себе архитектурный облик Сите. Нас бы удивило отсутствие устремленных ввысь шпилей, венчавших колокольни: церквей было много, но выстроены они еще в старом стиле, без высоких колоколен и башен. Впрочем, с учетом того, что дома в Сите — каменные, глинобитные или деревянные — редко бывали выше второго этажа, то и эти церкви господствовали над ландшафтом.

Если бы мы входили в Париж с юга, по деревянному Малому мосту (с которого мы, наверное, не увидели бы воды, поскольку по бокам его стояли дома на сваях), мы подошли бы к стенам города. Первые стены были возведены еще римлянами, затем их разобрали на хозяйственные нужды в период долгого внутреннего мира, сопровождавшего и меровингскую, и каролингскую эпохи. Потому-то город и стал легкой добычей скандинавских пиратов во время их первых нашествий. Затем быстро была построена новая стена, также не сохранившаяся до наших дней. Обе линии укреплений прекрасно известны археологам, поскольку остров за века постепенно разрастался за счет илистых отложений, и стены остались на твердой почве. За два с половиной века, что прошли со времени норманнских набегов, под стенами намыло уже приличный пляж из песка и глины, там вели торговлю мясом, рыбой и иными припасами, ставили временные лотки. Но как только Сена разливалась во время дождей или половодья, вода вновь вплотную подступала к городским стенам.

Едва мы ступили бы за линию береговых укреплений, нашему взору должны были предстать корпуса древнего Божьего дома (Отель-Дьё) — больницы для бедных. Современная больница Отель-Дьё, чьи мрачноватые корпуса были отстроены в 1888 году, находится довольно далеко от своего первоначального места расположения, которое сегодня украшает скверик с памятником Карлу Великому. Узкий проход отделял Отель-Дьё от церкви Сент-Женевьев-ла-Петит (святой Женевьевы Малой), где во время норманнской осады были укрыты мощи этой святой. Позже, как мы помним, мощи вернули аббатству Сент-Женевьев. В 1163 году, когда епископ Морис де Сюлли затеял грандиозное строительство собора Нотр-Дам, церковь Сент-Женевьев-ла-Петит снесли, чтобы обеспечить беспрепятственную поставку строительных материалов, подвозимых либо по реке, либо сухим путем по Малому мосту. Проложенная широкая (по меркам Сите, разумеется) дорога получит название Новой улицы Нотр-Дам. В начале этой улицы будет воздвигнута часовня дез-Ардан (часовня «пылающих»), по-видимому, в память об исцелении святой Женевьевой больных, страдавших от «Антонова огня». Но через несколько веков к ней вновь вернулось имя святой Женевьевы.

Обогнув церковь святой Женевьевы, мы попали бы на Соборную площадь — Parvis. Первое, что бросилось бы нам в глаза — развалины меровингской церкви Сент-Этьен (святого великомученика Стефана). Построенная Хильдебертом I еще в 583 году, она пришла в полное запустенье где-то на рубеже X и XI веков, и сто лет спустя ее руины представляли собой живописный оазис зелени среди плотной застройки Сите. Возможно даже, что прямо среди стен древней церкви выращивали виноград.

Продолжением церкви Сент-Этьен была соборная церковь Нотр-Дам, посвященная Деве Марии. Они образовывали единое целое и некоторое время именовались церковью Сент-Этьен — Нотр-Дам. Но даже эта «двойная» церковь занимала лишь малую часть громады того собора, который открывается нашему взору сегодня.

Если бы мы встали лицом к собору, то за нашей спиной (с западной стороны площади) оказалась бы древняя церковь Сен-Кристоф (святого Христофора), одна из старейших на острове, еще во времена короля Дагоберта это был женский монастырь. Позже, в 817 году, епископ Парижский предназначил эту общину для ухода за больными. Половина прав на этот монастырь принадлежала каноникам, половина — епископу. По-видимому, к этому периоду церковь Сен-Кристоф уже была больничной церковью при Отель-Дьё.

К югу от собора, между ним и рекой, располагался епископский дворец, возведенный на основе древнейшего римского укрепления, который стал ядром всей застройки острова. В 1127 году ко дворцу было пристроено здание школы. Если бы мы сумели пройти между дворцом и собором, обогнув его с южной стороны, мы подошли бы к восточной оконечности острова, где за хорами собора, ближе к оборонительным стенам, примостилась молельня Сен-Дени-дю-Па, которую посещал крестный ход во время недели чествования святого Дионисия. На стрелке острова за городской стеной имелся небольшой лужок с отдельно стоявшими деревьями. Судя по позднейшим изображениям, парижанки стирали здесь белье, а летом купались.

Продолжая наше путешествие по Парижу начала XII века, обойдем старый собор Нотр-Дам и руины базилики Сент-Этьен с севера. Первое, что попалось бы нам на пути, — малая церковь, точнее, круглый баптистерий Сен-Жан-ле-Рон.

К серверу и востоку от собора располагались стены клуатра — своеобразного закрытого «городка каноников». После работ по его расширению, предпринятых в 1120 году, он выходил на северную сторону Соборной площади, о чем свидетельствует сохранившееся название улицы Клуатра. По-видимому, клуатр был обнесен стеной и отделен пустым пространством от прочих городских домов. Во всяком случае, король разрешил декану капитула Бернье отлучать от церкви каждого, кто будет возводить дома у внешних стен клуатра. Фасады домов каноников были прижаты друг к другу, оставляя все служебные помещения во дворах. Современная Каноническая улица (улица Шануанес) повторяет контур главной улицы клуатра. Это, пожалуй, единственная из сохранившихся древних улиц Сите. И по сей день во дворах домов №№ 24 и 22 по этой улице можно различить каменные стены, оставшиеся от домов клуатра. Внутри клуатра каноникам дозволялось сдавать помещения далеко не всем парижанам (например, в последующие эпохи множились запреты на сдачу ими домов под трактиры, лавки и мастерские), но они охотно пускали к себе жильцов из числа учеников соборной школы, а по мере того, как Париж становился крупнейшим центром образования, и других школ. На территории клуатра не дозволялось проживать женщинам, если они не являлись близкими родственницами каноников. Хотя именно в этом районе города каноник Фульберт в десятых годах XII века пустил к себе на пансион блестящего магистра Петра Абеляра при условии, что тот будет обучать наукам племянницу каноника, юную Элоизу. Что из этого произошло, узнаем из следующих глав. Но совершая прогулку (уже не вымышленную, но вполне реальную) по современному острову Сите, на стене дома № 9 по набережной Цветов (кэ о Флёр) и сейчас можно увидеть барельеф с изображением этой романтической пары. Конечно, набережной Цветов в XII веке не существовало: только много веков спустя река намыла достаточно песка, чтобы на нем можно было поставить ряд домов, выходящих на Сену. Однако помещался ли дом каноника Фульберта внутри клуатра или в непосредственной близости, но за его стенами, например, на современной улице Юрсен, неясно.

За стенами клуатра с западной стороны можно было увидеть церковь Сент-Марин (святой Марины), упомянутую впервые в 1045 году и снесенную во время реконструкции Сите в 1867 году. Мы уже знакомы с историей этой целомудренной святой. Если верить городскому преданию в этом храме венчались девушки, не сумевшие сохранить невинность до брака; чело таких невест украшалось соломенным венком. Немного к югу от нее размещалась церковь Сен-Пьер-о-Бёф, выходившая на северную сторону Соборной площади. А севернее, на углу современных улиц Юрсен и Коломб, находилась маленькая часовня Сент-Аньян (святого Аниана). Часовня была основана в начале XII века могущественным парижским семейством Гарландов. Это единственная из церквей на острове (разумеется, кроме Нотр-Дам и Сент-Шапель), чьи стены сохранились до нашего времени. Капелла Сент-Аньян была всего 10 метров в длину и 5 метров в ширину. Именно здесь тайком служили мессу священники времен Французской революции, отказавшиеся присягнуть новой власти, а позже здание служило конюшней.

В XI–XII веках, когда остров Сите был значительно меньше современных размеров, современная улица Юрсен служила набережной. В ту пору мы увидели бы здесь причал, именуемый в грамотах «портом Сен-Ландри», он служил главными речными воротами города. Название порту дала расположенная на берегу церковь Сен-Ландри, которая подчинялась не епископу и не каноникам, располагавшимся совсем близко, но правобережной церкви Сен-Жермен-л'Осеруа. Когда по приказанию Роберта Благочестивого в самом начале XI веке эту старую церковь начали отстраивать заново, в ней обнаружили гробницу святого Ландерика (Ландри) Парижского и перенесли его мощи в Сите. Но настоятель Сен-Жермен-л'Осеруа считался главным священником церкви Сен-Ландри и назначал в нее викариев, которые вели службу вместо него.

Идя по берегу Сены дальше на запад, мы смогли бы увидеть уже знакомую нам церковь Сен-Дени-де-ла-Шартр (святого Дионисия-в-Темнице; ecclesia Sancti Dionysii de Parisiaco carcere) и расположенную прямо перед ней миниатюрную капеллу Сен-Сенфориан (святого Симфориана). Эта капелла была возведена якобы на том самом месте, где святой Дионисий принял последнее причастие из рук самого Христа. Оба святилища располагались на месте римского здания, служившего, вероятно, предмостным укреплением, где вполне могла располагаться тюрьма. Хотя более вероятно, что последнюю ночь святой Дионисий провел не у северных ворот острова, а у северной административной границы города римского времени, то есть ближе к месту казни на равнине Ланди. Таким образом, и Сен-Дени-де-ла-Шартр, и молельня Сен-Дени-дю-Па являлись расположенными под рукой у епископа «дубликатами» более отдаленных мест, связанных с почитанием святого Дионисия: в первом случае тюрьмы у ворот Парижа — темницы Глоцин (Глосен; Carcer Glaucini), а во втором — Сен-Дени-де-л'Эстре (или Сен-Дени-де-ла-Шапель) у современных ворот Ла-Шапель. В 1130-х годах церковь Сен-Дени-де-ла-Шартр была подарена правобережному приорату Сен-Мартен в обмен на монмартрский женский монастырь святых мучеников, расположенный, как тогда считали, на месте казни святого Дионисия и его спутников.

Церковь Сен-Дени-де-ла-Шартр была центром прихода и управлялась общиной каноников. Она располагалась на земле, находившейся под юрисдикцией короля, и одно время эту общину возглавлял младший сын короля Людовика VI Толстого. Рядом располагалась богатая усадьба Ансо Ле Риш, одного из влиятельных сеньоров, чья семья жила к тому времени в Париже уже несколько веков.

Если бы мы свернули теперь на большую улицу (ныне улица Сите), пересекавшую остров от Малого моста до Большого рукава Сены[18], то оказались бы в центре старого еврейского квартала, благодаря которому в ту пору эта улица и называлась Еврейской (Жюиври). На восточной стороне этой улицы с давних времен располагалась синагога. С 1182 года, после выселения евреев, она была преобразована в церковь Сент-Мадлен-ан-ла-Сите (святой Магдалины в Сите). Если мы сделали бы еще несколько шагов по этой улице в сторону Малого моста, то на противоположной (западной) стороне увидели бы церковь, которая стояла здесь еще с меровингских времен и раньше называлась церковью святого Иоанна Крестителя. После того как во время осады Парижа норманнами сюда перенесли мощи святого Германа, она, как мы помним, стала называться церковью Сен-Жермен-ле-Вьё (святого Германа Прежней). Собственно говоря, она располагалась почти напротив церкви Сент-Женевьев-ла-Петит, их разделяла нынешняя улица Сите. Таким образом, обе церкви, приютившие мощи святых, образовывали пару, разделенную между собой старой римской дорогой и расположенную симметрично «своим» аббатствам на противоположном берегу Сены.

Обойдя церковь Сен-Жермен-ле-Вьё с западной стороны, мы попали бы на Бобовую улицу (Фев), шедшую параллельно Еврейской улице. В этом густозаселенном торговым людом квартале в XII веке упоминались две церкви — Сент-Круа (святого Креста) и Сен-Марсиаль (святого Марциала).

На дороге, которая вела мимо королевского дворца к мосту, перекинутому через Большой рукав Сены (отсюда начиналась дорога в аббатство Сен-Дени), располагалась церковь Сен-Пьер-дез-Арсис (святого Петра-с-Арками), а рядом с ней старая капелла Сен-Бартелеми (святого Варфоломея), до середины X века служившая дворцовой капеллой графам Парижским. Когда норманнские герцоги начали опустошительные войны в Бретани, бретонские монахи из Сен-Мало, Леона, Доля и других городов, приехали в Париж, чтобы укрыть в этом безопасном месте мощи своих святых. Эту делегацию возглавлял епископ города Алета Сальватор, которому в 956 году удалось договориться с Гуго Капетом (в ту пору еще не королем, а герцогом) о предоставлении бретонским святыням достойного убежища. Гуго Капет пожертвовал для столь благих целей свою придворную капеллу, построенную в конце IX века. После того как войны в Бретани затихли, реликвии вернули. Но в качестве платы за гостеприимство бретонцам пришлось оставить в Париже мощи популярного в Бретани святого Маглуара (Маглория), епископа города Доль. Для почитания святого построили обитель, которая так и называлась — Сен-Бертелеми — Сен-Маглуар. Расположенный на землях королевского фиска монастырь пользовался особым покровительством Капетингов и получал от них щедрые дары. Аббатству принадлежали земли в Париже как на Левом, так и на Правом берегу.

Одной из главных проблем Сите было отсутствие кладбища на острове. Чтобы хоронить монахов, аббаты монастыря Сен-Маглуар еще в конце X века разбили в достаточно удаленном (по тем временам) месте на Правом берегу кладбище, а при нем построили часовню Сен-Жорж, посвященную великомученику Георгию. Но с течением времени правобережные земли аббатства оказались вблизи оживленно и бурно развивавшегося городского центра, где складывался рынок (впоследствии знаменитое Чрево Парижа). В 1139 году монахи покинули Сите и перевезли мощи святого Маглуара на Правый берег, где было и просторнее, и оживленнее, туда, где начал складываться новый экономический центр Парижа. В Сите осталось лишь двое монахов. Впрочем, монастырю по-прежнему принадлежало немало домов в районе современного Дворцового бульвара (бульвара дю Пале) и нынешних корпусов коммерческого трибунала.

Что касается дворца, то придворная капелла была, по-видимому, возведена там, где сейчас высится Сент-Шапель, построенная в XIII веке.

Наконец, если бы от Сен-Бартелеми — Сен-Маглуар мы вновь повернули на юг, то между королевским дворцом и Бобовой улицей обнаружили бы монастырь Сент-Элуа. На этих землях, также принадлежавших королевскому фиску, еще в меровингскую эпоху был основан женский монастырь в честь святого Марциала. Парижанин, святой Элуа, живший во времена короля Дагоберта (VII век), превосходный ювелир, выхлопотал у короля разрешение на перестройку обители. В 632 году в новый монастырь заселились три сотни монахинь; похоже, что в эту эпоху монастырь должен был стать главным святилищем Парижа. Хоронили насельниц монастыря на кладбище, расположенном на Правом берегу, к востоку от дороги на Санлис. Там была упокоена первая аббатиса монастыря святая Аврора (Ора). Святой Элуа воздвиг на этом кладбище капеллу святого Павла (недалеко от современной церкви Сен-Поль). Но сам Элуа пожелал быть похороненным в монастыре Сен-Марсиаль и, как мы уже не раз наблюдали, местный святой стал более популярным, чем изначальный патрон монастыря. Во времена Карла Лысого, в 871 году, монастырь был передан в юрисдикцию Парижского епископа. В последующие столетия обитель клонилась к упадку, монахини не соблюдали устав, доходы монастыря падали. В 1107 году, в эпоху церковных реформ, Парижский епископ Галон получил право распустить монастырь или коренным образом его реформировать. По решению короля, на чьих землях располагалось аббатство, монахини были расселены по разным обителям, а на их место прибыли монахи из монастыря Сен-Мор-де-Фоссе, которые основали в Сите свой приорат. Не обошлось без коллизий — аббатство в Фоссе не подчинялось местному епископу, а, согласно грамоте 871 года, монастырь Сент-Элуа контролировал епископ Парижский. В итоге, в 1136 году приорат остался в ведении аббатства в Фоссе, но территория, некогда принадлежавшая аббатству, была урезана во много раз. На землях, ранее находившихся под духовной властью аббатства Сент-Элуа, оформились новые приходы вокруг церквей Сент-Элуа, Сен-Пьер-дез-Арсиз, Сент-Круа, Сен-Пьер-о-Бёф.

Таким образом, небольшой остров оказался буквально «нашпигован» церквями и монастырями. В XIII веке здесь насчитывалось 12 приходов, тогда как в левобережной части города, превышавшей по площади Сите во много раз, их было лишь восемь. Наша вымышленная прогулка по святилищам Сите заняла бы не один час. Церковные своды могли приютить многочисленных каноников, священников, диаконов, пономарей, церковных служек и представителей обслуживавшего их персонала. Трудно сказать, сколько их было — от нескольких сотен до нескольких тысяч человек. Они находились в самых разнообразных отношениях с епископом. Само их наличие превращало Сите в город клириков, а епископа — в предводителя этого многочисленного населения.

Если о церквях, расположенных в Сите, и об истории парижского духовенства в этот период у нас есть сведения, то жизнь других парижан совсем не отражена в имеющихся источниках. Остается домысливать, опираясь в основном на данные топонимики или перенося в прошлое то, что нам известно для последующих веков.

Во время нашей воображаемой прогулки по Сите основное внимание мы обращали на его многочисленные святыни. Но остров жил своей, все более оживленной городской жизнью. Впрочем, временами, невзирая на скученность населения, Сите производил впечатление большой деревни. Улицы не были мощеными и в дождливую погоду утопали в грязи, а в сухую погоду любая телега поднимала тучи пыли. Временами попадались огороды и виноградники (если верить редким сохранившимся грамотам). По улицам иногда бродил скот — многие держали животных на своих подворьях. Мы уже знаем, как это сказалось на политической судьбе всего королевства. Напомним, что старший сын Людовика Толстого, Филипп, унаследовавший от отца неукротимую энергию, наверняка приумножил бы завоевания отца, но вскоре после коронации он трагически погиб в Париже. Лошадь, на которой он ехал по Сите, испугалась, столкнувшись со свиньей, встала на дыбы и сбросила седока на ограду. В итоге корона досталась Людовику VII Молодому, человеку экзальтированному, глубоко религиозному и скромному. Новые решающие шаги в процессе королевской централизации Франции были отложены на полвека.

Великим неудобством было то, что Малый мост, соединявший Сите с Левым берегом, и Большой мост, ведущий на Правый берег, не находились на одной линии. Когда-то с Малого моста по Еврейской улице можно было попасть на мост римского времени, который на Правом берегу продолжался улицей Сен-Мерри. Но этот мост становился все более ветхим, и где-то в начале X века им уже нельзя было пользоваться. Большой мост был построен Карлом Лысым накануне вторжений норманнов как оборонительное сооружение, с блеском, как мы помним, выполнившее роль укрепленной плотины, которая перегородила Сену на пути норманнских драккаров. Но когда Большой мост остался единственным надежным путем сообщения, товаропоток на Правый берег двинулся по нему. Это было мощное каменное сооружение, простоявшее до конца XIII века, пока очередное бурное половодье не разрушило его.

Для того чтобы телега могла проехать с одного берега на другой, ей приходилось поворачивать с большой улицы, через улицу Каландр или через Вьей Пелетри (Старую Скорняжную) на ту улицу, что вела мимо дворца к Большому мосту. К началу XII века эту транспортную артерию составляли улицы Барийери (Бочарная) и улица Сен-Бартелеми, названная так по находившейся там часовне святого Варфоломея. Неудивительно, что королям в те дни, когда они останавливались во дворце, приходилось созерцать из своего окна тучи пыли и слушать стук колес и крики погонщиков. В конце концов, именно эта картина и стала поводом для принятого Филиппом II Августом важного решения о мощении камнем парижских улиц.

На мостах с обеих сторон стояли дома, нависавшие прямо над водой. Впрочем, об этом мы судим по более позднему иллюстративному материалу. Возможно, что ряды домов вдоль мостов не были сплошными. В одной из поэм XII века воспевались парижские ученые, гулявшие по Малому мосту и любовавшиеся с него водами Сены, ту же картину мы видим на миниатюрах к Житию святого Дионисия начала XIV века. Но надо иметь в виду, что в обоих случаях авторы руководствовались художественными задачами, по-видимому, не стремясь к достоверному воспроизведению действительности.

Судя по всему, проход и тем более проезд по мосту был платный — прево моста, назначавшийся капитулом, собирал пошлины и следил за порядком. Под некоторыми арками мостов строились мельницы, их аренда приносила сеньорам устойчивый доход, места под другими могли сдаваться для рыбной ловли сетью или на удочку. Даже в более позднее время парижские мосты неоднократно сносились половодьем и, по всей видимости, люди, жившие на этих мостах, особо почитали святую Женевьеву, повелительницу вод. Нам известно, что с Правого берега, со стороны будущей Гревской площади в сторону острова уходили деревянные пешеходные мостки, называемые «доски Мибрай». Вдоль них на сваях располагались мельницы, мыльни и «рыбные ловли», но остается неясным, доходил ли эти мостки до Сите. Если ответить на этот вопрос положительно, то тогда речь шла о какой-то понтонной переправе, которую раздвигали, чтобы пропускать проходящие суда.

Можно быть уверенным, чтобы попасть с левого берега Сены на правый, парижане тогда, как и в более поздние времена, предпочитали нанимать лодки — так было дешевле и быстрее. Большие барки в ту пору не могли причаливать к острову по Малому рукаву Сены, у берега было мелководье. В хорошую погоду парижане там купались, без страха пострадать от речного транспорта. Все три пристани находились на северном берегу острова Сите.

Первый порт, так называемый порт Каноников, располагался на стрелке восточной стороны острова, откуда грузы доставлялись либо в клуатр, либо по улочке, которая вела вдоль стен, транспортировались в епископский дворец. Вторым, самым главным портом, дожившим до XVI века, как свидетельствуют сохранившиеся карты города, был порт Сен-Ландри, именовавшийся так по названию ближайшей церкви. Это была достаточно крупная пристань, куда корабли, направлявшиеся вверх или вниз по Сене, обязаны были заходить, до того как начал официально функционировать Гревский порт (1147 год). И, наконец, действовал так называемый Яичный порт (Порт-о-Зёф) в районе нынешнего моста Менял (Понт-о-Шанж).

Учитывая скученность населения, в Сите достаточно сложно было разместить большой рынок. Но все же на Еврейской улице существовал крытый Хлебный рынок, как его называли, Босский хлебный рынок, поскольку основной житницей Парижа многие века был именно район Бос, плоская безлесая[19] равнина, лежащая между Парижем и Шартром, и отличавшаяся удивительным плодородием. Рыночные пошлины приносили немалый доход — право их сбора король передавал в награду за службу вельможам. Судя по всему, с незапамятных времен по определенным дням торговля велась на Соборной площади. И как мы уже говорили, торговля мясом, дичью и рыбой разворачивалась на узкой полоске берега под стенами Сите к востоку от Малого моста. Здесь же помещалась бойня Малого моста. Вторая бойня размещалась на противоположном конце острова, о чем долгое время напоминало название — улица Массакр муайен (Средней бойни).

Долгое время в парижской торговле большую роль играла еврейская община, существовавшая здесь с меровингских времен. Возможно, еврейские поселения располагались еще и на берегах Сены: на Правом берегу в районе Шампо, будущего крытого рынка Ле-Аль, на Левом берегу в районе улицы Арп (Арфы), во всяком случае, там некогда помещалось еврейское кладбище, где среди прочих была надгробная плита личного врача короля Людовика VI — иудея, выписанного им из Авиньона. Великий город Париж «лежит на реке Сене; там живут такие ученые евреи, что подобных им не найти ныне по всей земле; они день и ночь занимаются изучением закона... очень гостеприимны к приезжим друзья и братья всем евреям», — писал знаменитый еврейский путешественник Вениамин из Туделы во второй половине XII века.

Неизвестно, как именно размещалось в ту пору это ученое население по брегам Сены, равно как и неизвестно, бывал ли сам Вениамин из Туделы в стране Царфат, как евреи называли север Франции. Но центром местной еврейской общины пока оставался остров Сите, где помещалась синагога.

С общиной было связано название главной улицы Сите, пересекавшей остров на уровне Малого моста, — Еврейской улицы (Жюиври). Параллельно ей шла улица, которая в грамотах именовалась улицей Еврейских булочников (judearia pannificorum). Но речь здесь не шла о гетто, ведь христианское и иудейское население проживало здесь вперемешку. Община процветала до 1182 года, когда Филипп II Август впервые изгнал евреев за пределы королевства. Вскоре, впрочем, он разрешил им вернуться, но евреи поселились теперь на Правом берегу, у границ современного района Маре. Синагогу в Сите преобразовали в церковь Сент-Мадлен (святой Магдалины), а квартал, в котором жили евреи, был отдан суконщикам и скорнякам, о чем свидетельствуют названия улиц — Вьей Драпери (Старая Суконная) и Вьей Пеллетри (Старая Скорняжная).

Название набережной Ювелиров, знаменитой кэ дез Орфевр, воспетой в детективах Жоржа Сименона, появляется позже, но, очевидно, что ювелиры в Париже жили со времен святого Элуа — обилие церквей, часовен и монастырей предполагало наличие драгоценной церковной утвари, что гарантировало устойчивый спрос на труд мастеров золотых дел и огранщиков самоцветов. Можно предположить, что могли здесь найти работу те, кто изготовлял и ремонтировал церковные облачения.

Умозрительно можно заключить, что скопление большого числа клириков должно было определять инфраструктуру города. Неизвестно, были ли в Сите в это время различного рода злачные места. Во всяком случае, в более позднее времена каноникам категорически запрещалось сдавать свои дома, примыкавшие к клуатру, под винные лавки и таверны. Часто бывает, что строгие запреты указывают как раз на распространенность осуждаемой практики.

Обильное население, состоявшее из холостяков, главным образом молодежи (студенты соборной школы, писари-клерки, служки, молодые клирики, прислуживавшие прелатам и др.), позволяет предположить, что в Париже было немало проституток. Для второй половины XII века этому есть немало свидетельств, относившихся к кварталам Левого берега, но и улица Глатиньи в Сите, которая проходила к северо-западу от клуатра, в XIII веке пользовалась дурной репутацией. Вероятно, так было и веком раньше.

Население Сите росло, и в 1136 году, при епископе Этьене де Санлисе, были созданы три новых прихода. Однако ни в восточной оконечности острова, занятой епископом и канониками, ни в западной его части, занятой королевским дворцом, возможностей для строительства новых домов не было. В условиях относительно мирной жизни (последнее нашествие неприятеля на Париж относилось ко времени германского императора Оттона II, к 978 году) горожане все охотнее селились на берегах Сены. В XII веке на Левый берег из Сите перебрались студенты и магистры. Торгово-ремесленный люд предпочитал Правый берег, ведь Большой рукав Сены был главной судоходной артерией. За торговцами и ремесленниками последовали и другие обитатели Сите. В 1139 году в район рынка было перенесено аббатство Сен-Маглуар. Постепенно туда переместились и обитатели еврейского квартала (этот процесс начался еще до первого их изгнания в 1182 году). На район рынка, учрежденного в Шампо, были устремлены и взоры Парижского епископа Этьена де Санлиса. Это свидетельствовало, что сердцем складывавшегося нового города становился Правый берег. Но это дело будущего, а до середины XII века роль Сите как политического, духовного, да и экономического центра нарождавшейся агломерации оставалась неоспоримой.

О тех, кто занимал епископскую кафедру Парижа с начала X века до второй половины ХI века, мы мало что знаем, разве что их имена. Очевидно, что они принадлежали к знатным семьям, как, например, епископ Гозлен, тот самый, который организовал в 886 году оборону Парижа; он числил среди своих предков Карла Великого. В дальнейшем Парижская кафедра попала в руки представителей локальной элиты — графов Вандомских, Корбейских и Мелёнских, семей Монморанси или парижского рода Ле Ришей. Парижскими епископами чаще всего становились аббаты крупных монастырей, находившихся под покровительством королей: Сен-Мартен в Туре, Сен-Мор-де-Фоссе, Сен-Жермен-де-Пре. В правление Гуго Капета и Роберта Благочестивого, на рубеже X и XI веков, епископом Парижа был Рено, сын Бушара Досточтимого, графа Корбея и Мелёна. Став королем, Гуго Капет в благодарность за верную службу передал Бушару свой прежний титул графа Парижского. Впрочем, Бушар был последним, кто именовался графом Парижским. Но титул графа Корбейского и Мелёнского унаследовал его сын Рено, несмотря на статус клирика. Некоторое время он совмещал должность королевского канцлера с обязанностями епископа Парижского. В этом можно усмотреть свидетельство особой роли Парижа в королевской политике, еще задолго до обретения им статуса официальной столицы.

Очевидно, что епископами Парижскими становились люди, на которых короли могли всецело положиться. Впрочем, по мере усиления движения за обновление церкви, климат начал меняться. Короли уже не решались объявлять себя светскими аббатами монастырей, да и назначать угодных людей на епископскую кафедру, не считаясь с мнением духовенства, становилось все труднее. Все чаще королей и прелатов обвиняли в грехе симонии («святокупстве»)[20] — торговле церковными должностями. Когда в начале XI века епископом Парижа стал Азелен, внебрачный сын графа Фландрского, то многие стали критиковать этого епископа за недостойное поведение и, главное, за продажу церковных должностей во вверенном ему диоцезе. Против него выступили строгий моралист Фульберт Шартрский и архиепископ Сансский, под чьим омофором находился Парижский диоцез. В итоге, Азелен сложил с себя сан епископа и ушел в монастырь. Его сменил бывший королевский канцлер Франкон. Но даже если он и был королевским ставленником, то все же он был избран в соответствии с канонической процедурой и утвержден на епископской кафедре папой. В 1020 году умершего Франкона сменил Гезелен, происходивший из знатного бургундского рода. Именно он присутствовал при обследовании мощей в аббатстве святого Дионисия в 1054 году, когда стали распространяться слухи об их похищении. Следующий епископ, Жофруа Булонский, происходивший из семьи виконтов Шатодёна, оказал значительное влияние на политику, особенно в период малолетства Филиппа I. C 1075 по 1092 год он был королевским канцлером. При этом епископ оставался могущественным сеньором, имевшим своих рыцарей. Сохранились документы судебного процесса, который вел один из епископских рыцарей против аббатства Сен-Маглуар. В состав суда под председательством епископа Жофруа входили члены капитула — архидиакон, декан, оба кантора, канцлер и епископские вассалы из числа мирян.

В последней трети XI века отношения епископов и короля осложнились. На Западе движение за обновление церкви вылилось в самую настоящую «папскую революцию» — Римские папы, особенно папа Григорий VII, под знаменем борьбы с симонией отвергали вообще всякое вмешательство светской власти в дела церкви. Церковь на глазах меняла свой характер, превращаясь в единый и по меркам своего времени достаточно отлаженный механизм, подчинявшийся Риму. В это время оформилось представление о превосходстве папы над светскими правителями. Оказавшись втянутыми в длительную борьбу с могущественными германскими императорами (так называемый спор об инвеституре)[21], папы одержали несколько убедительных побед. Ярким свидетельством роста папского авторитета стали Крестовые походы, к которым во время своего визита во Францию призвал папа Урбан II. Папство мало считалось с французским монархом — в отличие от германского императора, французский король Филипп I не хотел, да и не мог сопротивляться стремительному усилению власти понтификов над духовенством. Папа Григорий VII не скрывал своего презрения по отношению к этому королю; среди прочего в 1074 году папа обвинил его в ограблении каравана итальянских купцов в окрестностях Парижа. Папский легат Гуго де Ди, направленный в том же году во Францию, рьяно принялся за дело, стремясь сместить недостойных пастырей, провести реформы монастырей, добиться беспрекословного подчинения авторитету папы. Он жаловался в Рим, писал яростные инвективы, отлучал от церкви и накладывал церковные наказания на ослушников. Несмотря на то, что он не встретил сопротивления со стороны короля, далеко не все прелаты и монахи во Франции были готовы поддержать реформаторский пыл легата. Будучи связаны с местными элитами, они вовсе не собирались отказываться от использования церковных должностей в своих семейных интересах и в случае угрозы своим позициям могли действовать вполне сплоченно. Французские прелаты ставили легату в вину злоупотребление отлучениями и интердиктами, а также стремление «умалить королевское достоинство». В результате все же был достигнут определенный компромисс: король отказывался от своих прерогатив назначать епископов, их должны были избирать каноники, а папа утверждал этот выбор. Но согласие короля с новой кандидатурой тоже признавалось обязательным.

Филипп I все же оказался втянут в конфликт с папством, но не из высоких политических соображений. В 1092 году он увел Бертраду, жену Фулька IV, графа Анжуйского, от супруга, вступил с ней в брак и провозгласил королевой Франции. Этот поступок вызвал бурное негодование папства и сторонников церковной реформы, чьим рупором был в то время Иво, епископ Шартрский. Над королем неоднократно нависала угроза церковного отлучения. Филипп I торжественно клялся удалить Бертраду и вернуться в лоно церкви, но каждый раз все оставалось по-прежнему. Так продолжалось двенадцать лет, причем находились епископы, которые поддерживали короля и даже обвенчали его с Бертрадой, санкционировав ее развод с графом Фульком Анжуйским.

Понятно, что король Филипп, Бертрада и поддерживавшие их представители духовенства, стали объектами острой критики со стороны церковных реформаторов, обвинявших короля в разврате и симонии. Иво Шартрский в одном из дошедших до нас посланий, повествовал, как некий аббат добился от Бертрады обещания получить вакантное епископство Орлеанское; когда же он прибыл ко двору, выяснилось, что Бертрада уже отдала это епископство другому кандидату, который надбавил цену. Король, успокаивая обманутого аббата, якобы ответил: «подождите, пока я использую этого человека, а потом потребуйте, чтобы его низложили, и тогда я исполню ваше желание».

В этих сложных условиях в 1092 году епископом Парижским становится Гийом из рода Монфоров, родной брат Бертрады. Казалось, что король, находившийся в конфликте с папством и церковными реформаторами, проводит на пост епископа Парижского своего верного человека, почти родственника, невзирая на его слишком молодой для епископского сана возраст. Вот и папа Урбан II (тот самый, что вскоре призовет христианское рыцарство к Крестовому походу) сразу же назначил особую комиссию по проверке законности избрания Гийома. Однако все оказалось не так просто.

Гийом не был похож на тех младших сыновей знатных родов, которые принимали сан священника, рассматривая церковные должности как надежную кормушку. Он был хорошо образован (и в этом тоже было веяние времени — епископами Парижскими отныне будут блестяще образованные люди), причем его учителем был все тот же Иво Шартрский, богослов, знаток церковного права и страстный борец против короля и, в особенности, Бертрады. Именно Иво Шартрскому папа Урбан II и поручил расследование обстоятельств избрания нового епископа Парижского. И грозный Иво так и не нашел, к чему придраться: «каноники и капитул поклялись, что действовали не под влиянием страха перед королем или перед так называемой королевой», писал он папе. Капитул, среди членов которого были и рьяные реформаторы, и не менее рьяные их противники, поддержал кандидатуру Гийома как вполне компромиссную: с одной стороны, он был почти родственником короля, с другой стороны, сторонником церковных реформ.

Более того, Иво Шартрский в письмах сам одобрял бывшего ученика. Гийом же считал себя недостойным епископского сана. Он ссылался на отсутствие должного опыта, опасался, что все подумают, будто он получил этот сан не по заслугам, а исключительно вследствие интриг сестры. Иво Шартрский сам отправился в Монпелье, где в то время находился папа Урбан II, и выхлопотал для своего ученика папское соизволение занять епископскую должность, не достигнув канонически необходимого возраста.

Гийом, похоже, был человеком, вполне искренне разделявшим идеалы борьбы за чистоту и величие церкви. Он был готов поступиться своими епископскими прерогативами. Так, он отказался от своей доли, причитавшихся ему от поступлений от парижской церкви Сен-Кристоф, что была расположена близ Отель-Дьё. Полностью передав контроль над ней капитулу, он надеялся, что каноники смогут лучше и с большей выгодой ею управлять. Епископ щедро одаривал правобережную обитель Сен-Мартен-де-Шан (это был парижский приорат аббатства Клюни — колыбели движения за обновление католической церкви).

Можно предположить в нем натуру, переживавшую личную драму. Служа церкви, он осознавал, что его сестра, которой он и был обязан своим саном, была виновницей конфликта короля с церковью. Служа королю, он не мог не видеть, насколько низок авторитет Филиппа I в глазах всего Христианского мира. В годы, когда многие вассалы короля отправились в Крестовый поход и стяжали себе великую славу и благословение Господне, французский король не принял участия в этом движении. Как бы то ни было, в 1102 году Гийом передал ведение всех дел Фульку де Санлису, декану капитула, и сам отправился на Святую землю, примкнув к отряду, спешившему на помощь крестоносцам Иерусалимского королевства. Вскоре пришло известие о смерти молодого епископа в этом походе...

Декану Фульку, по-видимому, доверял не только епископ Гийом и многие члены кафедрального капитула, но и Филипп I, и «так называемая королева» Бертрада. Но именно поэтому его кандидатура не устраивала реформаторов во главе с Иво Шартрским. Фульк был избран на епископскую кафедру капитулом и поддержан королем, но не утвержден папой Пасхалием II. Вскоре Фульк умер, так и не получив папского благословения.

Последующие события показали, что парижский капитул вовсе не был единодушен в поддержке короля в его затяжном конфликте с церковью. Еще в 1102 году на освободившуюся епископскую кафедру Бове был избран Галон, известный как сторонник церковной реформы. Но король поддерживал другого претендента — своего канцлера Этьена Гарланда, парижского архидиакона, представителя знатного рода, владельца ряда церковных и светских должностей. Без королевской инвеституры епископ не мог занять кафедру, и она оставалась вакантной. Такая ситуация была весьма выгодна королю: ведь пока не было епископа, доходы с диоцеза поступали в распоряжение короля по праву регалии[22].

Когда в разгар противостояния Фульк внезапно умер, то Иво Шартрский совершил смелый маневр — предложил парижскому капитулу кандидатуру Галона. По-видимому, сторонников реформы среди каноников было уже немало, к тому же можно предположить, что парижский архидиакон Этьен де Гарланд, могущественный соперник Галона, имел в Париже не только друзей, но и многочисленных врагов. И перспектива видеть его епископом Парижским заставляла голосовать за Галона даже тех, кто весьма прохладно относился к делу церковной реформы.

Капитул избрал епископом Галона, и через некоторое время папа Пасхалий II утвердил этот выбор особой буллой. В ней он призвал каноников помочь новому епископу восстановить имущество Парижской церкви, разоренной при прежних епископах, не смевших или не желавших оградить ее от посягательств светских лиц, прежде всего короля. (Увы, в этом можно усмотреть косвенное свидетельство того, что управление Парижской кафедрой романтически настроенным Гийомом де Монфором оказалось не слишком успешным с точки зрения процветания диоцеза.)

Но почему же король, не желавший утверждать Галона на кафедре Бове, согласился видеть его теперь епископом Парижским? По-видимому, у Филиппа I к тому времени «были выкручены руки». Авторитет папства, выросший в результате Крестовых походов, еще большая изоляция короля, постоянно нарушавшего собственные клятвы, еще большая активность страстного Иво Шартрского, все это возымело, наконец, свое действие. В луарском городе Божанси 20 июля 1104 года собрался поместный собор, где с точки зрения канонического права была доказана незаконность отношений Филиппа I и Бертрады. Теперь, когда перспектива отлучения от церкви стала неотвратимой, король дал обещание прекратить греховный союз (это было сделать тем легче, что королю, отличавшемуся болезненной тучностью, уже шел шестой десяток лет, по средневековым меркам он был весьма пожилым человеком). Новоизбранный епископ Галон принял активное участие в соборе в Божанси, а 2 декабря 1104 года собрал в Париже синод, где королю было даровано отпущение грехов после того, как тот поклялся, что прекратил отношения с Бертрадой.

Галону довелось еще не раз бороться против безнравственного поведения в своем епископстве. Именно он, заручившись поддержкой папы, расформировал монастырь Сент-Элуа в Сите из-за скандального поведения монахинь. Он жестко отстаивал епископские права, вступив, например, в конфликт с аббатством Сен-Мор-де-Фоссе по поводу все того же монастыря Сент-Элуа. Во многих своих начинаниях этот епископ ощущал поддержку Рима, но все более настойчивое вмешательство папы в дела французской церкви имело для епископа и оборотную сторону. В 1107 году папа Пасхалий II полностью высвободил из-под власти епископа аббатства Левого берега — Сент-Женевьев и Сен-Жермен-де-Пре. Вряд ли это решение пришлось епископу по душе.

Галон, друг и ученик Иво Шартрского, был еще одним высокообразованным епископом Парижским. Он уделял большое внимание преподаванию в соборной школе, начал возводить для нее новое здание на территории епископского дворца. В первые десятилетия XII века Париж выходит в число важнейших интеллектуальных центров Европы. Во главе соборной школы в то время стоял Гийом из Шампо, слава о котором гремела повсюду, и Галон, как и многие из лагеря сторонников церковной реформы, находился под обаянием личности этого преподавателя. Когда же в 1108 году Гийом оставил Сите и перебрался на Левый берег, где создал общину каноников — обитель Сен-Виктор, то Галон принял в этом начинании самое деятельное участие, щедро одарив викторинцев. Не случайно, что именно там он и был похоронен. Помимо того, что обитель Сен-Виктор демонстрировала новую модель соединения монашеских идеалов с ученой деятельностью, эту общину населяли уставные каноники, жившие в соответствии со строгими монашескими общежитийными правилами. По-видимому, епископ считал эту модель канониката идеальной и мечтал распространить ее на каноников Сите. Во всяком случае, реконструкция клуатра, обнесенного стеной на монастырский лад, была завершена на острове при Галоне. Очевидно, что в своей реформаторской деятельности Галон опирался на верных людей в капитуле — декана Бернье и архидиаконов. После смерти Галона (в 1116 году) один из архидиаконов, Жирбер, занял Парижскую кафедру и продолжил осыпать дарами обитель Сен-Виктор. Его преемник — Этьен де Санлис, ставший епископом в 1122 году, тоже прошел через опыт архидиаконата. Таким образом, если некогда стать епископом Парижским больше всего шансов имелось у канцлера короля или у знатного его ставленника, теперь наступало время церковных администраторов и интеллектуалов.

Судьба Этьена де Санлиса в какой-то мере иллюстрирует одну из парадоксальных черт парижской жизни, которую можно назвать «эффектом музея». Здесь сконцентрировано так много ценностей, что какой-нибудь интересный памятник, будь он расположен в ином регионе, привлекал бы толпы восхищенных туристов, в Париже просто бледнеет на фоне всемирно известных шедевров. То же самое происходит со многими яркими историческими личностями, обделенными вниманием историков лишь оттого, что жили в окружении звезд первой величины. Вот и личность Этьена де Санлиса, человека неординарного и талантливого, теряется в тени современных ему великих мыслителей и политиков — Петра Абеляра, Бернарда Клервоского, аббата Сугерия и других. Но если говорить о роли в истории Парижа, то епископ Этьен де Санлис заслуживает самого пристального внимания.

Он происходил из знатного рода де Латур-Санлисов, боковой ветви уже не раз упоминавшихся Ле Ришей, укорененных в Париже и давно служивших как королю, так и епископам. Образованный человек, Этьен, как и епископ Галон, был сторонником преобразования церковной жизни, освобождения ее от «постыдного угнетения со стороны мирян», очищения нравственных устоев парижского клира. Вместе с тем отправление должности архидиакона вооружило его необходимым административным опытом. В первые же годы своего пребывания на кафедре ему пришлось столкнуться с грозным противником — уже известным нам Этьеном де Гарландом, также представлявшим богатый парижский род.

Король Людовик VI Толстый (1108–1137), несмотря на унаследованную от отца тучность, которой он был обязан своим прозвищем, проявлял удивлявшую современников активность. Всю жизнь он вел непрерывные войны, как с мятежными баронами внутри своего домена, так и с окружавшими его земли могущественными вассалами. В этой борьбе он опирался на верных рыцарей, среди которых клан Гарландов занимал особое место. Братья Гарланды — Гийом, Ансо, Бартелеми, Жильбер и Этьен — еще при прежнем короле Филиппе I проявляли рвение на королевской службе. Выражалась эта активность также и в округлении собственных владений, и в стяжании как можно большего числа должностей. Среди семейств, оттесненных от власти напористыми Гарландами, была и семья Этьена де Санлиса, долго владевшая важной придворной должностью кравчих (бутелье), но в 1112 году Ги де Санлис был заменен на Жильбера де Гарланда. Клирик Эьен де Гарланд, набравший немало церковных должностей — архидиакона Парижского, декана капитула собора в Орлеане, декана капитула святой Женевьевы и многих других, попытался в 1102 году занять кафедру епископа Бове. Став королевским канцлером, он не скрывал своих намерений получить посох епископа Парижского, который в прошлом часто доставался именно королевскому канцлеру. Когда в 1114 году умер Жофруа, епископ Бове, Этьен потребовал, чтобы епископа Парижского Галона перевели на освободившееся место (на которое тот и был изначально избран), а его, Гарланда, королевского канцлера, поставили бы на место Галона.

План не удался. Папа Пасхалий II решительно выступил против этой комбинации. Неизвестно, поддержал бы Гарланда капитул... Но Гарланд был неплохо укоренен в Париже. Именно он в 1115 году отстраивает в Сите капеллу Сент-Аньян, ту самую, что частично сохранилась и до наших дней. Политика Гарланда вполне понятна, ведь среди прочего он числился деканом капитула при коллегиальной церкви святого Аниана в Орлеане. Прославляя древнего орлеанского святого, современника святой Женевьевы, возглавившего оборону Орлеана от гуннов, строительством парижской часовни на собственные средства, Гарланд одновременно и укреплял свои позиции среди орлеанских каноников, и показывал каноником парижским, сколь заботливым он может быть, возглавив Парижский диоцез. И действительно, он очень много делал для каноников святой Женевьевы, чьим деканом он тоже был.

В 1120 году Гийом де Гарланд погиб в одном из сражений, и Эьен де Гарланд, который как канцлер распоряжался королевской печатью и домовой церковью короля, добился беспрецедентной для клирика почести — он сам стал сенешалом, главой королевского воинства. Таким образом, клан Гарландов завладел тремя из пяти высших придворных должностей (канцлера, кравчего и сенешала). У Этьена де Гарланда всегда было немало врагов. Иво Шартрский в своих письмах рисовал его закоренелым прелюбодеем, азартным игроком в кости, любителем войны и охоты, словом, его облик никак не соответствовал представлениям реформаторов о достоинстве духовного сана. После смерти Иво Шартрского (1116 год) обличителем Гарланда становится Бернард Клервоский, лидер нового монашеского ордена цистерцианцев и вдохновитель сторонников церковных реформ, в будущем причисленный к лику святых.

«Я спрашиваю, что за чудовищное желание казаться сразу и клириком, и воином, и не быть ни тем, ни другим? Кто может видеть без изумления, а вернее без отвращения, как один и тот же человек, то идет вооруженный во главе вооруженного воинства, то, облекшись в белоснежные ризы, провозглашает евангелие в церкви? Он не испытывает стыда, хотя и является клириком, предпочитая королевский двор церкви, а королевскую трапезу — алтарю. Он предпочитает называться сенешалом, нежели архидиаконом, и служить королю земному, а не небесному,» — возмущался Бернард Клервоский, хотя спустя некоторое время он будет прославлять членов духовнорыцарских орденов именно за то, что они удачно совмещают священство с воинскими подвигами[23].

Этьен де Санлис, заняв епископский дворец, сразу же столкнулся с Гарландом. Как минимум три причины предопределяли противостояние епископа с канцлером-сенешалом: застарелая вражда между их семействами, притязания на одну и ту же епископскую кафедру, принципиальное расхождение во взглядах на церковь и ее отношения со светской властью. Все, кто становились противниками епископской власти или шире — сторонников реформы, все, кто тяготился строгостью новых монастырских уставов, брались под покровительство канцлером. Так, он несколько раз помогал Абеляру, а в конфликте епископа со схоластиком (руководителем соборной школы), поддерживал последнего.

События не заставили себя ждать. Нотье, один их архидиаконов, ставленник Гарланда, вступил в конфликт с клириками своего архидиаконства, требуя с них какие-то платежи. На церкви, чьи священники отказывались платить, Нотье наложил интердикт, не заручившись согласием епископа. И хотя подобная практика была обычным делом, Этьен де Санлис объявил действия архидиакона самоуправством и выступил против него, опираясь на поддержку большинства капитула. На стороне Нотье был канцлер Гарланд и верные ему люди. Дело было передано в Рим, где комиссия из трех кардиналов решила дело в пользу епископа.

Своим напористым характером и алчностью Гарланд умножал себе врагов, к числу которых примкнула и Аделаида Савойская, новая жена короля, с которой Гарланд не поладил с самого дня ее свадьбы в 1115 году и не собирался считаться и впредь, полагаясь на свое безраздельное влияние на Людовика Толстого. Но роль королевы год от года возрастала, и ссориться с ней было тем менее разумно, что с 1119 года ее родной дядя, архиепископ Вьеннский, стал папой Римским под именем Каликст II. В 1127 году, надеясь удержать важнейшую должность сенешала в руках своих людей, Гарланд передал ее своему племяннику, точнее мужу своей племянницы — Амори де Монфору (из рода Бертрады де Монфор). При этом он либо не спросил разрешения короля, либо Людовику Толстому это дело было представлено именно таким образом. Король, наконец, обрушил свой гнев на клан Гарландов. У Этьена де Гарланда была отобрана канцлерская печать, должность сенешала осталась незанятой, а должность кравчего вернули семейству де Санлисов, родственникам епископа. В ответ Гарланды и их союзники взялись за оружие. Гарландов объявили мятежниками, и все их дома в Париже и его округе были разрушены. Эьен де Гарланд и Амори де Монфор, заручившись поддержкой английского короля, ожесточенно оборонялись в своих замках. Конфликт перерос в гражданскую войну, длившуюся больше трех лет. Во время осады одной из крепостей мятежников сам король был ранен настолько тяжело, что спешно пришлось короновать его старшего сына Филиппа, дабы обеспечить преемственность власти на тот случай, если король не оправится от раны.

Реформаторы могли торжествовать — их главный противник был отстранен от власти. Для епископа 1127 год начался весьма успешно. Завершено строительство здания школы, примыкавшего к епископскому дворцу, теперь контроль над школьным делом стал более строгим. Надо сказать, что Этьен де Санлис с большой тревогой смотрел на то, как все более оживленная школьная жизнь Парижа выходила из-под контроля церковных властей. Его беспокоили как содержание преподававшихся доктрин (и он был активным участником церковных соборов, осуждавших учения того или иного магистра), так и нравственное состояние студентов. И позже он пригласил в Париж своего друга Бернарда Клервоского специально для того, чтобы вразумить школяров его красноречивыми проповедями. Вместе с тем, этот образованный епископ отнюдь не был обскурантом — он мечтал найти гармоничное сочетание разума и веры, образованности и истинно христианской жизни. Как и его предшественники, епископы Галон и Жильбер, Этьен де Санлис считал обитель Сен-Виктор образцом искомой гармонии. Он всю жизнь помогал общине сен-викторских каноников, часто бывал в ней и завещал ей свою богатейшую библиотеку. Викторинцы чтили Этьена де Санлиса как одного из основателей аббатства.

Главным начинанием 1127 года стало объявленное епископом преобразование парижского капитула. Взяв за основу устройство общины Сен-Виктор, Этьен де Санлис ввел для парижских каноников общежитийный устав, превратив их в каноников уставных («регулярных»), пусть и живших в городе, но руководствовавшихся строгой монашеской дисциплиной в духе движения за обновление церкви.

Однако парижские каноники не были рады перспективе отказаться от пребенд, вольготного жилья, своих социальных позиций в парижском обществе. Инициаторами сопротивления стали каноники, близкие Гарланду, но и сам Людовик VI возмутился тем, что реформа проводилась без его согласия. Король понимал, что реформа парижского капитула и неминуемое преобразование всех прочих капитулов на территории домена, лишит королевскую власть последнего способа хоть как-то влиять на избрание епископов[24]. Всем еще памятен был эпизод противостояния короля и капитула в 1104 году, когда епископом стал Галон. На сей раз король запретил Парижскому епископу проводить какие-либо реформы без разрешения, но тот не уступил и, ободряемый советами Бернарда Клервоского, пожаловался в Рим. В ответ король использовал право регалии и лишил епископа доходов, поступавших с «мирского имущества» — всех сеньориальных и судебных доходов, которые король передавал ему во время инвеституры. Этьен де Санлис бежал в цистерцианский монастырь во владениях Тибо IV, графа Шампанского, злейшего врага короля, и оттуда наложил интердикт на все Парижское епископство. Церковные службы, похороны, крестины и свадьбы прекращались до того момента, пока король не прекратит свои беззаконные, с точки зрения Этьена де Санлиса, действия. Епископ и Бернард Клервоский рассчитывали на вмешательство папы и на то, что в условиях начавшейся гражданской войны с Гарландами король будет вынужден уступить, как уступил некогда Филипп I перед угрозой церковного отлучения.

Однако Людовик VI, при всей своей горячности и непоследовательности, никогда не допускал ущемления королевских прерогатив. К тому же французские прелаты не выступили против короля сплоченным строем: чрезмерная активность реформаторов раздражала многих в церковных кругах. И, наконец, Римский папа Гонорий II не собирался обострять конфликт с королем. Все яснее вырисовывался стратегический союз крепнущей власти короля Франции и папства. Вспомним, как незадолго перед этим, в 1124 году, Людовик VI поднял с алтаря базилики Сен-Дени орифламму, знамя священной войны, и выступил против императора именно потому, что Генрих V воспринимался как враг папства. Римский понтифик справедливо полагал, что меч королей Франции еще не раз будет приходить на помощь папской тиаре.

Папа приказал Этьену де Санлису помириться с французским королем, чем вызвал недовольство Бернарда Клервоского. В послании папе он писал, что снятие интердикта дало возможность возрасти гордыне французского короля. Но Этьен де Санлис был вынужден уступить — интердикт был снят, король вернул епископу его доходы, однако от реформирования парижского капитула по образцу общины Сен-Виктор пришлось отказаться.

Противостояние епископа с Гарландом продолжалось. Вскоре опальному канцлеру удалось договориться с королем, получить прощение и даже вернуть канцлерскую печать. И хотя впредь он уже не оказывал заметного влияния на судьбы королевства (уступив эту роль аббату Сугерию), Этьен де Гарланд оставался важной фигурой в церковной жизни. Он по-прежнему был деканом аббатства Сент-Женевьев, и жившие там каноники так же, как и каноники собора Нотр-Дам, отвергли попытки реформирования по образцу общины Сен-Виктор и отказались признавать над собой власть епископа в чем бы то ни было, в частности, в деле выдачи разрешений на преподавание. В 1132 году между епископом и аббатом Сент-Женевьев вспыхнет новый конфликт, и на аббатство и прилегавший к нему бург вновь будет наложен интердикт. И опять потребовалось папское вмешательство, чтобы снять интердикт.

Но Этьена де Санлиса ждал еще больший удар — противники реформаторов в 1133 году чуть ли не у него на глазах зарезали Тома де Марля, приора обители Сен-Виктор, друга и советника епископа Парижского. Почти одновременно был убит Аршамбо, помощник декана орлеанского капитула святого Креста, также сторонник реформаторов. В обоих случаях это было делом рук приверженцев Этьена де Гарланда. Несмотря на требования епископа, виновные не понесли должного наказания, король опасался новой гражданской войны. Чувствуя некоторую вину перед осиротевшей общиной Сен-Виктор, Людовик VI буквально осыпал ее щедрыми дарами.

Судя по всему, король оказался прав, несмотря на негодование реформаторов. Новой гражданской войны удалось избежать. Примирившись с королем, Эьен де Гарланд не представлял больше угрозы для мира в королевском домене. Остаток свой жизни Гарланд провел, занимаясь делами церкви, он оставил богатые вклады на обновление собора Нотр-Дам в Париже. Портал святой Анны возводился на средства, выделенные по завещанию Гарланда. Возможно, он даже был автором своеобразной «мемориальной программы» этого портала, о чем мы расскажем ниже. Историки чаще обращают внимание на времена конфликтов, а не на периоды примирения. Несмотря на эпизоды открытого противостояния и с общиной Сен-Виктор, и с Этьеном де Санлисом, Этьен де Гарланд оставался щедрым благодетелем викторинцев, признательно поминавших его в своих молитвах. Как и подобает архидиакону, совместно с епископом, с которым он теперь поддерживал дружеские отношения, он инициировал долгожданную реконструкцию старой церкви Нотр-Дам, чтобы привести ее красоту в соответствие с величием королевства. Он же подарил парижскому капитулу фамильные виноградники своей семьи, расположенные у подножья горы святой Женевьевы. «Виноградник Гарланда», Кло Гарланд, станет сердцем будущего университетского квартала Парижа, и имя этого воинственного клирика навсегда будет запечатлено в топонимике Парижа.

Как раз в разгар описываемых событий, когда епископ только что снял интердикт с Парижа, зимой 1129–1130 года, на город, как мы помним, обрушилась эпидемия эрготизма — «Антонова огня». В предыдущей главе мы говорили о чуде святой Женевьевы, победившей болезнь. Но у этого чуда был вполне земной организатор — епископ Парижский Этьен де Санлис. Именно он услышал чаяния парижской толпы, обезумевшей от страха. Составители сочинения «Чудеса святой Женевьевы» глухо упоминают о том, что епископ пытался побороть эпидемию иными средствами: из крипты выносились все драгоценные реликвии (мы можем быть уверены, что среди них были и мощи святого Марцелла), но они не возымели действия. Теперь, зная накал политических страстей в Париже, мы можем по достоинству оценить беспрецедентный поступок епископа. Этьен де Санлис отправился на гору святой Женевьевы, к своему сопернику-аббату, зная насколько сильны здесь позиции Гарланда, декана местного капитула, в ту пору кровного врага епископа. Епископ явился во главе пышной процессии и нашел в себе достаточно красноречия убедить аббата Гийома де Вольпиано в необходимости вынести мощи святой, дав гарантии, что они будут возращены и что это не создаст прецедента, ущемлявшего бы независимость аббатства (сомнения аббата были небезосновательны, вспомним, что всего через год аббатство подвергнется интердикту, наложенному тем же епископом). Как мы уже знаем, мощи святой были доставлены в собор Нотр-Дам, где произошло массовое исцеление, закончившееся давкой, что станет важным аргументом в пользу срочной перестройки старого здания. Но после чудесного исцеления каноники Сент-Женевьев поспешили вернуть раку святой на место. Даже если епископ и хотел завладеть мощами покровительницы Парижа, у него это не получилось, но ему удалось другое — он победил (или, во всяком случае, не проиграл) в борьбе истолкований.

Аббат и каноники Сент-Женевьев настаивали на «незапамятной давности» этого ритуала и на самодостаточности целительной силы их святой. Епископ и каноники Нотр-Дам утверждали, что чудо произошло лишь тогда, когда мощи святой были принесены под своды храма, посвященного Деве Марии. Только Богоматерь сумела придать святой Женевьеве достаточно силы, чтобы исцелить страшную «пылающую болезнь». На этом настаивал епископ, учреждая праздник 26 ноября, который отмечался не только в аббатстве, но и во всех парижских церквях. Отныне коллективные моления святой Женевьеве будут происходить именно по сценарию, придуманному Этьеном де Санлисом: святая во время процессии с ее мощами символически посещала Сите, как правило, в сопровождении других реликвий. Епископы давно стремились собрать у себя как можно больше святых мощей, но, пожалуй, впервые мы можем наблюдать столь осознанное стремление подчинить всех местных святых культу Девы Марии[25].

Первая треть XII века была, как мы видели, временем беспрецедентного взлета аббатства Сен-Дени. Аббаты Адам и, особенно, Сугерий проявили виртуозное мастерство, добившись новых успехов в почитании своего патрона, и каждый символический успех сопровождался вполне материальным приращением богатства и юридических прав аббатства. Расцвет жест («песен о деяниях»), легенды о важнейших реликвиях Христианского мира, собранных в аббатстве со времен Карла Лысого, почитание короля Дагоберта, наделившего аббатства исключительными правами, обретение в 1124 году древней орифламмы, дарующей победу в священной войне, сопровождались признанием всей полноты прав аббатства на бург Сен-Дени, отказом короля от своих прав на поле Ланди, запретом всякого строительства на этом поле и, наконец, передачей монастырю в том же 1124 году всех прав на проведение ярмарки и ярмарочную юстицию.

В этих условиях, как мы помним, Этьен де Санлис и его предшественники не смогли противопоставить монахам «своего» святого Дионисия, им не удалось доказать, что они владеют мощами первого епископа, и отобрать мощи у аббатства тоже не получилось. К аббату Сугерию сторонники реформ относились с некоторым недоверием, но вступать с ним в открытое противостояние было невозможно, слишком сильны были его позиции. Однако Парижскому епископу удалось договориться с аббатством по поводу ярмарки. Этьен де Санлис обладал, судя по всему, вкусом и способностями к организации церемоний, при этом он смог отвоевать хотя бы позиции для своих преемников. Монахи признали определенные права епископа на эту ярмарку, что выражалось в ежегодной уплате епископу десяти ливров серебром. Но главное заключалось в том, что ярмарка Ланди не могла начаться без благословения епископа. Каждый год в июне здесь собиралась многолюдная процессия парижан, впереди которой шли капитул и весь парижский клир. Участники процессии двигались по Правому берегу и выходили на равнину Ланди, где их встречали представители аббатства. Достигнув возвышенности в центре — камня Перрон близ кургана Монжуа, — епископ поднимался на заранее возведенную кафедру, откуда произносил слова проповеди и благословлял ярмарку.

Мы не знаем, как конкретно шли переговоры между епископом и монахами, кто составлял сценарий «незапамятного ритуала». Но очевидно, что обычай этот установился непосредственно после 1124 года, в период пребывания на кафедре Этьена де Санлиса, которому удалось зафиксировать ключевую роль епископа Парижского. Тем самым был оформлен многовековой процесс складывания жесткой связки: Сен-Дени — Ланди — Париж.

Вполне очевидно, что переговоры по поводу ярмарки Ланди способствовали осознанию епископом всей важности борьбы за рыночные доходы. Этьен де Санлис не просто пришел к выводу, что центр экономический жизни неуклонно смещается на Правый берег, по-видимому, он даже раньше короля оценил, насколько перспективным является рынок, формировавшийся к северу от обжитых районов на пустыре Шампо. И епископ решил первым зафиксировать свои права. В 1137 году он подписал договор с королем о совместном получении всех доходов с этих мест — пошлин с торговли, полицейских штрафов. Назначавшийся для управления этими местами королевский прево приносил клятву епископу, а епископский прево — королю, и они не могли действовать поодиночке. Трезво оценивая свои возможности, епископ отказался от борьбы с королем, но выделив себе твердо определенную часть, эти доходы епископ собирал неукоснительно. И он не просчитался — именно здесь формировался грандиозный рынок — будущее Чрево Парижа, Ле-Аль.

Договор Этьена де Санлиса и Людовика VI о размежевании территории и о разграничении полномочий в какой-то мере был продолжением компромиссного решения, найденного за год до описываемого соглашения. В 1136 году Этьену де Санлису удалось завершить давний спор, унаследованный им еще от епископа Галона. Королевское аббатство Сен-Мор-де-Фоссе, неподвластное епископу, все же получило права на бывший женский монастырь Сент-Элуа в Сите, но большая часть принадлежавших ему земель на острове перешла под власть епископа, что и привело к созданию трех новых приходов. Это соглашение 1137 года можно считать предшественником знаменитой грамоты размежевания 1222 года, мирового соглашения между королем Филиппом II Августом, с одной стороны, и епископом и капитулом, с другой стороны; в результате был подведен итог вековому спору за земли и доходы.

ХII век ставил все новые проблемы перед старыми хозяевами Парижа. Они, как могли, адаптировались к новым условиям, чтобы, если не выиграть, то хотя бы не проиграть полностью. У Этьена де Санлиса это получалось неплохо. И, что показательно, он прекрасно понимал, как важно укрепиться на Правом берегу, в «деловой зоне» новой агломерации.

В XII веке, а может быть и раньше, население выплескивалось из Сите на Правый берег. Но мы уже знакомы с тем, как он обживался ранее. Характер заселения Правого берега во многом определялся естественными условиями. Вдоль берега Сены шла гряда небольших холмов аллювиального происхождения, а за ней равнина, переходящая в топкие берега старого русла Сены — легендарной Туделы, которую когда-то не смогли сходу преодолеть римские легионы, штурмовавшие город паризиев. Еще дальше начиналась череда уже настоящих холмов (или как их тогда называли «гор»): Менильмонтан, Бельвиль, Монмартр, Пасси.

Хотя прибрежные «холмики» (монтикулум, как они называются в латинских источниках), были заселены очень давно, осушение болотистой Туделы растянулось почти на тысячу лет, причем ее освоение шло с запада на восток. Под старым руслом Сены несся подземный поток, и в период сильных дождей вода вырывалась на поверхность и сливалась с ручьями, текущими с холмов и превращавшимися во время ненастья в грозные реки. Если еще и Сена выходила из берегов своего главного русла, то жители Правого берега могли спастись только на вершинах своих холмиков.

Григорий Турский рассказывал, что во время одного из таких разливов вода старицы поднялась настолько, что до базилики Сен-Лоран (святого Лаврентия), расположенной в районе нынешнего Восточного вокзала в конце Севастопольского бульвара, добирались лишь на лодках, причем одна из них потерпела самое настоящее кораблекрушение. Но и через семь веков, во время наводнения 1281 года, местное болото пересекали на лодках.

Осушение этих земель началось рано. Поначалу на отвоеванной у воды тверди устраивали общественные пастбища, затем огороды. Но долго еще делянки огородников обводили дренажными канавками для стока воды, несшейся с холмов. Позже, когда до этих мест дошла линия городских укреплений, окружавшие их рвы возьмут на себя роль коллекторов.

Мы уже знаем, что южнее острова Сите кромка Правого берега была слишком топкой, а севернее — слишком высокой, чтобы служить естественной пристанью. Единственным удобным местом для этого была бухта с песчаным берегом, расположенная напротив восточной части острова. Это место называлось «Грев» от grava — слова, по-видимому, кельтского происхождения, обозначавшее песчаную площадку, песчаный берег. Пологий спуск к воде был удобен для того, чтобы вытаскивать лодки на берег для разгрузки. Берег этот стали именовать Гревским портом. Очевидно, что достоинства Гревского порта, к которому примыкали незатопляемые холмы, были оценены задолго до прихода в эти места римлян. О давности обитания здесь людей свидетельствуют данные топонимики, а также существование в этих местах священных камней — мегалитов, почитавшихся с незапамятных времен. Сейчас эти камни не сохранились, но сведения о них дошли в самых разнообразных источниках.

Один из таких больших камней — менгиров — простоял в этих местах, вблизи церкви Сен-Жерве до середины XV века, пока толпа неугомонных студентов однажды ночью не выкопала его из земли и не отнесла на Правый берег, где устраивала вокруг него неприличные пляски. Мы знаем об этой истории из судебных отчетов, а также потому, что среди студентов был знаменитый парижский поэт Франсуа Вийон. Парижане, всегда острые на язык, окрестили этот камень Пет-о-Дьябль (Pet-o-Diable, наименее похабный перевод этого названия на русский язык — «Чертова тумба»). Были еще знаменитые камни Пьер-о-Ле перед церковью Сен-Жак-де-ла-Бушри и Пьер-о-Лар к северу от церкви Сен-Мерри. Народная этимология, исходя из того, что торговля рыбой близ Гревской площади велась около так называемого «Рыбьего камня» — Пьер-о-Пуассон — по аналогии объясняла и эти названия тем, что на камнях продавали соответственно молоко (lait) и сало (lard). Но латинское написание названия первого камня, Petra lata, к молоку не имеет никакого отношения — этим термином в средневековых текстах обычно обозначались дольмены. Название «Пьер-о-Лар», возможно, указывало на стелу, с изображением римских богов — ларов («камень с ларами»). Как мы помним, в раннехристианскую эпоху базилики возводились в непосредственной близости от языческих капищ с целью христианизировать места почитания старых богов. Пьер-о-Ле, располагавшийся перед церковью Сен-Жак-де-ла-Бушри, с конца XV века стал служить основанием для большого каменного креста. Но позднее, поскольку он затруднял движение, его передвинули вплотную к храму.

Пет-о-Дьябль был выкорчеван студентами, Пьер-о-Ле был уничтожен вместе с церковью Сен-Жак в начале XIX века, а о камне Пьер-о-Лар напоминает сегодня лишь название улочки, некогда длинной, а теперь сильно урезанной. По улице Пьер-о-Лар можно свернуть с улицы Сен-Мерри, и, совершив поворот, она через несколько десятков метров выведет на улицу Бобур, как раз напротив тыльной стороны Центра Помпиду.

Весьма вероятно, что в этих местах чтили какое-то солярное божество. Вспомним, какой костер разводили на Гревской площади на Иванов день, 24 июня. Несмотря на присутствие официальных властей (иногда и самого короля) в нем ясно видны языческие корни — сожжение жертвенных животных. Расположенные рядом с Гревской площадью церкви Сен-Жан-ан-Грев (святого Иоанна Крестителя) и Сен-Жерве-э-Сен-Проте (святых Гервасия и Протасия) отмечали свои престольные праздники в неделю летнего солнцестояния, 24 и 19 июня соответственно, то есть в дни, когда у многих народов чередой идут языческие обряды, посвященные обожествленному солнцу. В борьбе с язычеством церковь не только ставила свои базилики на местах старых капищ, но и придавала христианский смысл традиционным календарным праздникам.

С северной стороны холма располагалось старинное кладбище. На римской дороге, которая вела на север (ныне улица Сен-Мартен), находилась древняя капелла святого Петра. Около 700 года в ней упокоился святой Мерри (Медерик), аббат монастыря святого Мартина в Отёне, а позже на его могиле происходили чудеса. Сегодня величественное здание церкви Сен-Мерри, перестроенное в духе пламенеющей готики, удобнее всего рассматривать со стороны фонтана Стравинского перед Центром Помпиду.

В конце каролингской эпохи поселение, расположенное на холме Сен-Жерве, было обнесено укреплениями. Маловероятно, что эти укрепления могли защитить жителей от норманнов во время осады 885–886 годов, но о существовании тогда рва, частокола и укрепленных ворот нам говорит многое, в том числе топонимика.

Этот укрепленный городок — бург Сен-Жерве — имел трое ворот. У восточных ворот Бодуайе в XII веке располагался продуктовый рынок. Учитывая, что рынки часто возникали при кладбищах, можно предположить, что рынок Бодуайе перекочевал сюда с ближайшего кладбища при церкви Сен-Жан (остатков того древнего некрополя, где в меровингскую эпоху молились святые Мерри и Элуа). В 1157 году Людовик VII передал право на сбор торговых пошлин за городскими воротами больнице Отель-Дьё, представителям которой затем не раз приходилось отстаивать эту привилегию в спорах с королевскими чиновниками. На рынок доставляли свежие овощи с соседних полей, расположенных в Маре, свежую рыбу, гусей, которых жарили прямо на месте.

Северные ворота, ворота Сен-Мерри, выходили на старую дорогу Сен-Мартен, проложенную еще в римские времена. Известно, что эти ворота были сделаны в форме арки.

Южные, или Парижские ворота, выходили немного севернее Гревского порта, перед укреплениями Большого моста. Здесь традиционно располагался главный мясной рынок, где производили забой скота, пригоняемого в Париж.

В XI–XII веках территория бурга Сен-Жерве не подчинялась напрямую королю, сеньором этих мест был граф Мелёна. Во второй половине XI века граф Галеран II принимал участие в восстановлении церкви Сен-Жерве, поместив в ней монахов мелёнского аббатства святого Никасия. Лишь к концу XII века эти земли отошли под власть короля.

Когда проводилась реконструкция, баптистерий Сен-Жан-ле-Рон расширили, немного переместив в сторону Гревской площади. С этого момента баптистерий стал церковью Сен-Жан-ан-Грев, а несколько позже центром богатого прихода. Таким образом, к началу XII века мы можем с уверенностью говорить о существовании вокруг бурга Сен-Жерве пяти церквей — Сен-Мерри, Сен-Бон и Сен-Жерве, Сен-Жан-ан-Грев и Сен-Жак-де-ла-Бушри.

Об истории последней церкви нам известно немного. Сейчас от нее осталась лишь башня святого Иакова (тур Сен-Жак), пятидесятиметровая колокольня в стиле «пламенеющей готики», построенная в начале XVI века при Франциске I и ставшая одним из символов Парижа[26]. Сама церковь была снесена в XIX веке при прокладке улицы Риволи. Во время работ близ церкви был обнаружен фундамент древней базилики. Известно, что где-то на Правом берегу неподалеку от Сены в VIII–IX веках располагалось аббатство святого Мартина Турского. После норманнского разорения на развалинах старого аббатства или в непосредственной близости от них была построена часовня Сен-Жак (святого Иакова). Часовня находилась под духовной властью церкви Сен-Жермен-л'Осеруа, но где-то в 1110-х годах была передана приорату Сен-Мартен-де-Шан. Братия Сен-Мартен-де-Шан всегда предъявляла претензии на территорию, сегодня расположенную между мостом Менял (Понт-о-Шанж) и мостом Нотр-Дам и между улицами Сен-Дени и Сен-Мартен до пересечения с современной улицей Риволи. Вспомним, что в XII веке приорату принадлежал приход Сен-Дени-де-ла-Шартр на другом берегу Сены. Некоторые символические обязанности по отношению к приорату несли прихожане церкви Сен-Жак.

Часовня была посвящена апостолу Иакову, чья могила в далекой Астурии, в Сантьяго-де-Компостела, стала вторым по святости местом паломничества после Иерусалима. Многие дороги в Испанию для жителей Северной Европы вели через Париж. Подойдя к Сене с севера, паломники посещали часовню, где, по-видимому, был и странноприимный дом, а затем, переправившись на Левый берег, двигались дальше на юг по «дороге святого Иакова», давшей в XIII веке имя улице Сен-Жак. И поэтому монахов-доминиканцев, разместившихся на этой центральной улице Левого берега в 1259 году, парижане сразу же окрестили якобинцами. Тогда-то, чтобы отличаться от церкви доминиканского монастыря, церковь-часовня Сен-Жак получила прозвище «Мясницкая» — «Бушри». Это было вполне заслуженное прозвище, ведь рядом с церковью селились мясники расположенных неподалеку Больших боен.

Сен-Жерве, древняя церковь святых мучеников Гервасия и Протасия, оставалась центром бурга, да и сейчас она продолжает доминировать над этой частью Правого берега. Правда, то, что мы видим сегодня — это заново отстроенная церковь рубежа XV и XVI веков. В следующем столетии архитекторы, отрицательно относившиеся к стилю «пламенеющей готики», сочли его недостойным ни святых Гервасия и Протасия, ни столицы христианнейшего короля Франции. К счастью, они не смогли разрушить до основания могучее старое здание и выстроить на этом месте новую церковь (как это произошло с церковью Сен-Сюльпис на Левом берегу), но они снабдили здание фасадом в стиле маньеризма, и некоторое время считали церковь Сен-Жерве самой красивой церковью Парижа. Но сейчас туристы куда охотнее фотографируют тыльную — готическую — сторону церкви, чем фасад XVII столетия.

Церковь Сен-Жерве представляет немалый исторический интерес и со стороны портала. Сегодня перед ним можно увидеть довольно молодое дерево. Еще в конце 1990-х годов здесь рос старый вяз, посаженный незадолго до Первой мировой войны. Но и на планах Парижа XVI века вяз был изображен на том же месте. По документам ясно, что вязы сменяли здесь друг друга и в XIII–XV веках. Росли они здесь и раньше, предположительно, с X века. Во французских небольших городках или крупных селах в центре города издавна росло дерево, чаще всего это был вяз, реже — ясень. Под деревом вершили суд, заключали договоры, решали важнейшие совместные дела, зачитывали распоряжения властей. Вяз — в какой-то мере был душой общины, символом ее автономии[27].

Сегодня подобное дерево мы можем увидеть лишь здесь, в бурге Сен-Жерве, во всех остальных парижских агломерациях центром являлось не место проведения собрания общины, а резиденция сеньора или сеньоров. В Сите — королевский дворец, дворец епископа и клуатр. В пригородных бургах Левого и Правого берегов[28] — аббатство или крупная церковь. Если говорить о монастырских бургах, то вокруг центральной базилики возникали сначала часовни, а затем и приходские церкви для зависимого населения.

В бурге Сен-Жерве помимо старого вяза таким местом сбора жителей (точнее — самых уважаемых из них) был крест, стоявший посреди Гревской площади, которую латинские грамоты именовали Старым форумом Парижа. Одно из значений слова «форум» означает именно рыночную площадь, но коннотация с местом общественных собраний оставалась. Здесь обсуждали важнейшие дела, в частности те из них, которые относились к организации речной торговли. В дождливую погоду горожане укрывались под портиками домов, окружавших площадь. Так продолжалось до тех пор, пока в середине XIV века не был выстроен «Дом с колоннами», здание городской ратуши, прообраз современной громады Отель-де-Виль.

Бург Сен-Жерве с его традициями самоуправления, с его ремесленным и торговым людом, с его вечной сутолокой рынка, и стал ядром, определившим лицо парижского Правого берега.

К западу от Большого моста и Шатле высился второй холм Правого берега. Берег в этом месте был более крутой, к воде вела лестница. Своей северной стороной холм переходил в высокое ровное плато, тянувшееся до болотистых лугов старого русла Сены. Здесь были неплохие условия для земледелия и скотоводства, и расположившееся на этом холме поселение сохраняло свой вид дольше, чем бург Сен-Жерве.

Церковь святого Германа Осерского (того самого, который в свое время благословил святую Женевьеву) стояла здесь с меровингских времен. Во время осады Парижа норманны разбили здесь свой лагерь. Будучи хорошими воинами и поняв, что под Парижем они встали надолго, скандинавы возвели вокруг церкви земляной вал, укрепив его камнем и деревом. Скорее всего, остатки лагеря и определили границы бурга, сложившегося после того, как дотла разоренная церковь медленно возрождалась из пепла. На рубеже Х и ХI веков церковь была перестроена королем Робертом Благочестивым, причем во время строительных работ была обнаружена гробница святого Ландри (Ландёрика). Понятно, что от тех построек в облике церкви, которую сегодня мы видим напротив Лувра, ничего не сохранилось.

Король вернул церкви некоторые из утраченных земель, учредил в ней общину секулярных каноников (напомним, что в отличии от каноников уставных или «регулярных» они не приносили монашеских обетов). Церковь Сен-Жермен-л'Осеруа была окружена бургом, что зафиксировано в 1110 году в грамоте Людовика VI Толстого. Впрочем, так и не ясно, где заканчивалась восточная граница этого бурга, и подходила ли она вплотную к дороге на Сен-Дени (подобно тому, как стены бурга Сен-Жерве включали в себя начальный участок параллельной дороги на Сен-Мартен). Главной артерией этого бурга была улица Сен-Жермен-л'Осеруа — дорога, шедшая над берегом Сены от Большого моста в сторону деревни Шайо. К югу от той дороги на уровне церкви можно было спуститься к реке, где была небольшая бухточка, служившая якорной стоянкой. Этот порт принадлежал церкви Сен-Жермен-л'Осеруа и назывался Эколь (не от латинского слова schola — школа, а от scala — лестница). После так будут именоваться вся набережная и расположенные неподалеку дровяные склады, а затем и площадь около церкви Сен-Жермен (площадь называется так и сейчас). Никакой школы здесь не было, но каламбуров по поводу «портовых школ» было позже сочинено немало, тем более что иногда термин «эколь» станут распространять и на другие порты.

Верховным сеньором бурга Сен-Жермен-л'Осеруа считался епископ Парижский. В 1118 году, когда король объявил о сборе феодального ополчения, епископ потребовал от бурга выставить одного боевого коня и два мюида овса (парижский мюид был равен 275 литрам). Впрочем, епископу не удалось тогда доказать обоснованность своих притязаний. В свою очередь община каноников Сен-Жермен-л'Осеруа претендовала на духовную власть над церквями, расположенными вне пределов этого бурга. Мы уже упоминали о правах на часовню Сен-Жак, уступленных в 1110-х годах приорату Сен-Мартен. Но претензии капитула сен-жерменских каноников распространялись и на церковь Сен-Лефруа, которая находилась у Большого моста, близ Шатле. В середине 1150-х годов она была приходской церковью, почитавшейся многочисленными купцами, которые торговали на этом бойком месте. В одном из домов, примыкавших к церкви, собиралось нечто вроде коммерческого суда — Парлуар-о-Буржуа (Parloir aux Bourgeois), а в самой церкви хранились каменные эталоны веса.

Распространялась власть капитула Сен-Жермен-л'Осеруа и на коллегиальную церковь Сент-Оппортюн (святой Оппортуны). Первое упоминание о ней датируется 1030 годом, хотя церковь существовала на месте старой кладбищенской часовни меровингского времени. Сюда были перенесены останки святой Оппортуны, жившей в VIII веке, и размещено несколько каноников, на которых был возложен уход за больными в основанном рядом госпитале (будущем госпитале святой Екатерины). В XIII веке церковь Сент-Оппортюн стала храмом маленького прихода. Назначать священников для храма мог капитул Сен-Жермен-л'Осеруа, причем даже не обязательно ставя в известность епископа. В середине XII века по совету Тибо, епископа Парижского, каноники церкви Сент-Оппортюн взялись за осушение болот в западной части старого русла Сены. Вместо заливных лугов здесь возникли делянки, на которые были приглашены переселенцы-госпиты, обязанные платить каноникам ценз и отдавать им часть урожая.

Почвы были очень плодородными, а растущий день ото дня город создавал исключительно емкий рынок для выгодной продажи свежих овощей. За десять лет доходность осушенных земель возросла вдвое и позволила также вдвое увеличить число церковных пребенд, за которые между канониками Сент-Оппортюн и Сен-Жермен-л'Осеруа возникла ожесточенная борьба. В 1167 году потребовалось специальное вмешательство папы Александра III, определившего порядок создания и распределения новых пребенд.

Епископ тоже принял участие в «земледельческом буме», развернувшемся на некогда заболоченных землях. Район болот к северу от дороги на Клиши был разделен на участки епископом и получил название «епископский огород» («культюр эвек»), а поселение огородников долго еще будет именоваться «епископским городом» («виль д'эвек»).

Все это было показателем роста города, складывавшегося на Правом берегу и двинувшегося уже вдоль северной дороги, которая вела в сторону Клиши. Здесь начиналось то самое поле, которое, как мы помним, именовалось «полюшком» — Шампо. С востока оно было ограничено дорогой на Сен-Дени и примыкавшим к ней кладбищем Невинноубиенных (дез Инносан), с севера и запада доходило до болот, превращенных в епископские огороды, а его северную границу следовало бы искать в районе современной площади Побед.

Кладбище Невинноубиенных, о котором теперь напоминает лишь одноименный фонтан, имело репутацию самого древнего и самого «густонаселенного» в Париже. Когда в 1785 году по санитарным соображениям кладбище было закрыто, а кости перенесены в каменоломни Левого берега, здесь насчитали свыше 1.200.000 скелетов, это с учетом того, что наиболее древние погребения не сохранились. Долгое время не могли найти древних захоронений, пока при строительстве пересадочного узла и торгового центра Шатле-Ле-Аль не была найдена дюжина саркофагов раннего меровингского времени.

Помимо церкви Сент-Инносан (святых невинноубиенных младенцев), ставшей центром нового прихода, под управлением каноников Сен-Жермен-л'Осеруа, по-видимому, находилась и возвышавшаяся с XII века на кладбище восьмиугольная башня с шатровым верхом. Об этой кладбищенской башне Нотр-Дам-дю-Буа ходило много легенд. В XVI века считалось, что она была возведена здесь еще в те времена, когда Париж окружали густые леса с обитавшими там разбойниками. В этой башне якобы располагался маяк, указывавший дорогу путникам, в ночное время подходящим к Парижу, а также размещались дозорные, оберегавшие дорогу от врагов.

Жильбер де Мец в XIV веке рассказывал другую легенду: в Париже некогда жил богатый и гордый человек, который поклялся, что после его смерти ни одна собака не станет мочиться на его могилу. И он велел возвести высокую башню, которая и стала его усыпальницей. Как ни странно, вторая версия была ближе к истине — речь шла об одной из погребальных башен, возводимых в XII веке в Иль-де-Франс, в частности, во владениях графа Мелёна. Это были башни-оссуарии, хранившие останки, которые собирали из старых погребений. Ни башня, ни церковь, ни само кладбище не сохранились до наших дней.

Когда-то это было достаточно уединенное безлюдное место. Как мы помним, в начале XI века монахи монастыря Сен-Маглуар основали на северной оконечности кладбища свою часовню Сен-Жорж, чтобы хоронить вокруг своих монахов. Но постепенно район заселялся, и в XII веке монастырь переместился сюда полностью. С разрешения короля были даже выделены специальные пребенды для содержания священников, которые заботились бы о душах паствы — жителей самого настоящего городка, выросшего вокруг монастыря. Король пожаловал монахам право суда над жителями и «voyrie» — право административного контроля за застройкой и соблюдением правил городской жизни.

Что касается южной оконечности кладбища, то там, как это часто бывало, образовался стихийный рынок. Он становился все многолюднее, и во второй половине XII века живые и мертвые стали мешать друг другу. Многочисленные продавцы и посетители рынка устроили на «ничейном» кладбище свалку. По свидетельству современника здесь скрывались воры и справляли свое ремесло проститутки. Собаки и свиньи, сбежавшие со скотного рынка, разрывали могилы. Это было сделать тем легче, что для бедняков на кладбище выкапывались рвы, в которые опускали покойников без гробов и присыпали сверху землей с известью, а через несколько недель хоронили новых умерших. Так продолжалось до тех пор, пока король Филипп II Август, руководствуясь как благочестивыми, так и санитарными соображениями, не велел в 1187 году обнести кладбище высокой стеной.

Поле Шампо еще долго оставалось достаточно свободным от застройки, чтобы, например, устраивать там рыцарские турниры. Во время одного из них, 19 августа 1186 г., Джефри (или Жофруа), сын короля Англии Генриха II Плантагенета, был смертельно ранен[29]. В начале XIII века здесь при большом стечении народа были сожжены первые парижские еретики — ученики магистра Амори.

Мы знаем, что в 1137 году епископ Этьен де Санлис подписал с королем Людовиком VII договор о разделе и взаимном уважении прав на обнесенный канавой участок поля Шампо — к северу от «епископского рва». Речь шла о пространстве площадью всего 200 на 250 метров чистого поля. Почему этому акту придавалась такая важность, сравнимая с «межгосударственным» договором?

Ответ прост — рынок здесь существовал уже довольно давно, и совершенно ясно, что тот, кто был здесь хозяином, получал и новый и почти неисчерпаемый источник доходов, который нельзя даже сравнивать с традиционной поземельной рентой или судебными сборами. Отдав ярмарку Ланди в руки аббата Сен-Дени, не располагая настоящим рынком в Сите и не имея прав на рынок на Гревской площади, который принадлежал общине бурга Сен-Жерве, на равнине Шампо король решил наверстать упущенное. Епископ, несмотря на то, что его предшественники заручились немалым количеством грамот (по большей части фальшивых, хотя и мастерски сделанных), подтверждавших их незапамятные права на всю западную часть Правого берега, понимал, что лучше отдать королю многое, чем потерять все. Этьен де Санлис помнил, как несколько лет назад во время конфликта Людовик Толстый решительно присвоил себе вообще все епископские доходы. Более того, только окрепшая королевская власть могла гарантировать купцам, прибывавшим издалека, эффективную защиту в пути. А то, что купцы прибывали издалека, и что рынок Шампо известен уже давно, свидетельствовала грамота уже следующего короля, Людовика VII, от 1138 года, в которой упоминалось, что на этом рынке торгуют «mercatores» (купцы) и менялы. Термин «mercator» подразумевал торговца дальним, как мы бы сказали, «импортным» товаром. Появление лавок менял (аналогичных нашим пунктам обмена валюты) безошибочно указывало именно на дальнюю торговлю, что вызывало необходимость в счетных операциях обмена монеты разных сеньоров. Если местный рынок у ворот Бодуайе король с легким сердцем мог отдать Отель-Дьё, ведь речь там шла о торговле овощами и птицей, то торговлю на равнине Шампо он ни за что не выпускал из рук. Она давала баснословные прибыли. Высокие королевские и епископские поборы не мешали процветанию рынка, что, в свою очередь, обогащало местных жителей и стимулировало застройку. Уже в 1139 году в грамотах упоминается некая богатая женщина Аделин Гент, построившая прямо на рынке дом, где она устроила гостиницу для приезжих торговцев.

К югу от «епископского рва» располагалась площадка, куда пригоняли скот на продажу, именно отсюда свиньи убегали на пока еще не огороженное кладбище. Возводя стены вокруг кладбища, Филипп II Август построил к северу от «епископского рва» первые каменные крытые ряды для купцов, торговавших сукном. Таким образом, продажа скота, текстильных изделий, наличие менял — все это указывает не на обычный продовольственный рынок, но на своеобразную постоянную ярмарку.

Так, постепенно на протяжении первой половины XII века рос город, подойдя вплотную к линии болот, превращенных в возделываемые сады и огороды. Проселочные дороги обрастали домами, становясь улицами, затем между улицами постепенно начинали заполняться пустыри. Но развитие города затронуло и более отдаленные участки, расположенные уже за первым поясом болот.

Дороги, шедшие из Парижа на север, северо-восток и северо-запад, дойдя до пояса болот, превращались в настилы, где сколоченные доски перемежались с набросанными камнями. На островках среди болот, начинались владения монастырей.

Пожалуй, самым известным из них был монастырь Сен-Мартен (святого Мартина). Как уже говорилось, когда-то святого Мартина Турского, исцелившего в Париже прокаженного, почитали в аббатстве на Правом берегу. После норманнского погрома от аббатства ничего не осталось. В 1060 году король Генрих I заново основал монастырь в честь святого Мартина Турского, но уже вдали от городской суеты, в тихом месте, окруженном полями, о чем свидетельствовало и название — Сен-Мартен-де-Шан, аббатство святого Мартина-в-Полях (хотя это были не столько поля, сколько болотистые равнины). В этом уединенном месте, отстоящем от берега Сены на целый километр, развернулось большое строительство, которое ускорилось после 1071 года, когда аббатство было присоединено к могущественной бенедиктинской Клюнийской конгрегации.

Это было время начавшейся «папской революции» (именно в эти годы папский легат Гуго де Ди прибыл во Францию, чтобы бороться с симонией, в которой погрязли французские прелаты). Расположенное в Бургундии аббатство Клюни, в котором когда-то зародилось движение за обновление церкви, создало разветвленную конгрегацию, насаждая повсюду в Европе дочерние монастыри. Во главе этих монастырей клюнийский аббат ставил приоров, выполнявших роль наместников. Таким образом, приорат Сен-Мартен-де-Шан сразу же получил материальную поддержку и, что более важно, заручился громадным авторитетом Клюнийской конгрегации, находившейся во главе движения за церковные реформы. Неудивительно, что на Сен-Мартен-де-Шан посыпались обильные дары со стороны короля, графа Мелёна, чьи земли окружали монастырь, сеньоров Монморанси, Ле Ришей и других. В начале XII века приорат владел землями на берегу Сены и полученной в дар церковью на Монмартре.

Вокруг обители Сен-Мартен-де-Шан стремительно рос бург. Уже к 1071 году была основана часовня для прихожан, живших вокруг монастыря. Приор назначал одного из монахов вести в часовне службу. В начале XII века существовала уже приходская капелла Сен-Никола-де-Шан (святого Николая-в-Полях), которая примыкала к стенам аббатства с юга. В 1184 году капелла была преобразована в полноценную приходскую церковь, где служил уже не монах, а священник. Рядом выросло кладбище для населения бурга. Сразу же, фактически с момента основания, при монастыре действовал странноприимный дом для бедных паломников, направлявшихся в Париж. На содержание этого приюта король Филипп I даровал доходы от мельницы, расположенной под Большим мостом. По просьбе монахов дорога, которая шла мимо бурга Сен-Мартен, была объявлена королевской дорогой, а второй путь, проходивший по землям аббатства, можно было распахать для пользы бедных. Уже в первой половине XII века вдоль дороги на Сен-Мартен на всем ее километровом протяжении стояли дома, за которыми по-прежнему тянулись пустыри.

В 1130 году приор Гуго начал масштабную реконструкцию церкви Сен-Мартен-де-Шан, придав ей тот вид, который доступен нам и сейчас, если мы подойдем к церкви с тыла. И здесь мы опять сталкиваемся с «эффектом музея»: церковь приората Сен-Мартен-де-Шан является достойным памятником романского искусства, особенно ценного для Парижского региона, где романское зодчество представлено беднее, чем на юге Франции. Но то, что почти одновременно началось строительство базилики Сен-Дени, а чуть позже — собора Нотр-Дам, сказалось на архитектурной репутации Сен-Мартен-де-Шан самым роковым образом. Историки архитектуры привыкли отмечать не столько ее достоинства, сколько недостатки, особо заметные на фоне прославленных соседних шедевров готики.

Хор церкви имеет двойную галерею — деамбулаторий («двойной обход»), во внешнее полукольцо которого вливались пять радиально расходившихся капелл, которые были объединены с галереями нервюрными сводами. Хор церкви Сен-Мартен-де-Шан содержал общие черты с бургундским типом паломнического храма, в частности, с собором аббатства Клюни. Но размеры капелл сильно отличались друг от друга — похоже, что их строили «на глазок», «притирая» одну к другой. Правда, перед строителями, работавшими по заказу приора Гуго, стояла непростая задача: они возводили здания не на пустом месте, но «приставляя» капеллы к колокольне, очевидно, более древнего происхождения. Но в результате не создается впечатления единства — некоторые капеллы, особенно средняя, по сути, являются совершенно самостоятельными архитектурным произведением. Недостатки архитектурного расчета привели к тому, что пролеты свода обходных галерей получились в форме не трапеций, а параллелограммов. Поэтому опоры свода оказались расположены на тех же осях, что и контрфорсы, преграждая путь свету, отчего галереи тонут в полумраке. Впечатление плотно загруженного пространства усугубляется тем, что окна капелл невелики, столбы и нервюры массивны, а интервалы между столбами малы.

Сейчас в здании церкви Сен-Мартен-де-Шан находится Консерватория искусств и ремесел — нечто вроде нашего Политехнического музея, и каждый посетитель сам может убедиться в недостатках или, наоборот, достоинствах интерьера. Царящий в музейном зале полумрак придает интерьеру таинственность[30]. Чтобы оценить разницу между романским и готическим интерьерами, не надо ехать в Сен-Дени или идти в собор Нотр-Дам, достаточно зайти в соседнее здание Библиотеки искусств и ремесел. Библиотека расположена в помещении рефектория (монастырской трапезной), возведенном в XIII веке. Устремленный ввысь свод поддерживают тонкие, как спицы, колонны, что создает удивительный эффект простора и радостной торжественности.

В четырехстах метрах к юго-востоку от приората Сен-Мартен-де-Шан по-прежнему на острове среди болот располагался легендарный замок тамплиеров — Тампль. Орден тамплиеров был основан в 1119 году для защиты паломников, направлявшихся на Святую землю. Орден быстро пополнял свои ряды и повсюду, как на Ближнем Востоке, так и в Европе, создавал свои замки, где обитали монахи-рыцари. Трудно сказать, когда именно тамплиеры появились в окрестностях Парижа, вероятно, в период, когда епископскую кафедру занимал хорошо уже знакомый нам Этьен де Санлис. В 1129 году он присутствовал на соборе в Труа, где среди прочего был принят устав нового ордена, причем друг епископа Парижского, святой Бернард Клервоский, был горячим сторонником новых «воинов Христовых».

Парижский замок рыцарей-храмовников считался одним из самых древних среди всех остальных владений ордена, поэтому Париж стал сначала центром орденской провинции, а в XIII веке центральной резиденцией великого магистра — гроссмейстера ордена тамплиеров. Магистр парижского Тампля всегда был одной из самых важных фигур в орденской иерархии.

До нас дошла грамота 1170 года, подписанная братом Жофруа Фуше, «магистром Тампля по эту сторону моря» (то есть за ним признавалось старшинство над всеми тамплиерами в Европе). Кстати, эта грамота весьма примечательна: в ней речь шла об уже знакомой нам по рынку Шампо богатой даме Аделин Гент, которая, руководствуясь благочестивыми соображениями, еще на рубеже 1130–1140-х годов подарила Тамплю мельницу, расположенную под одним из пролетов Большого моста. А позже по завещанию тамплиерам отошел и ее дом на том же мосту.

«Звездный час» тамплиеров во Франции наступил тогда, когда король Людовик VII, вняв призывам Бернарда Клервоского, собрался во Второй Крестовый поход. Тамплиеры оказались здесь первыми помощниками короля-крестоносца, прежде всего как знатоки Востока. В 1147 году в парижском Тампле собралась торжественная ассамблея из 130 рыцарей, на которой присутствовал и король. И пусть поход не увенчался успехом, но тот факт, что Людовика VII на обратном пути сопровождал магистр тамплиеров Эврар де Бар, способствовал дальнейшему процветанию ордена в Париже.

Планы Тампля, сделанные незадолго до его сноса в 1795 году, позволяют восстановить облик этого замка. Он располагался на месте современного сквера Тампля и нескольких прилегающих к нему улиц. В центре огороженного пространства стояла церковь. Как и прочие храмы тамплиеров, церковь была построена в форме ротонды, чтобы напоминать о храме Гроба Господня в Иерусалиме. В Париже диаметр ротонды составлял 20 метров. Вокруг церкви размещались помещения, встречавшиеся и в традиционных монастырях, — клуатр (в данном случае — дворик для прогулок братьев), дормитории (общие спальни членов ордена), погреба, амбары, кухня, дом приора и много других зданий, позволявших принять сразу много гостей. Так, в середине следующего XIII века на этой территории легко смог разместиться весь двор английского короля Генриха III во время его визита в Париж.

Над всеми постройками возвышался донжон — башня, строительство которой было завершено к концу XII века. Это было солидное сооружение, построенное из известняка, добытого в карьерах Левого берега. К массивной квадратной башне донжона примыкали по углам четыре круглых башенки, равной с ним высоты. Во всех пяти башнях было по пять этажей, а окружал цитадель ров, наполненный водой, которая поступала из соседнего ручья, стекавшего с холма Менильмонтан. Через ров надо было проходить по подъемному мосту[31]. Внутри донжона можно было выдерживать длительную осаду, там было все необходимое для «автономного жизнеобеспечения»: вместительный погреб, печь, мельница, чьи лопасти приводились в движение проточной водой из рва, капелла.

Внутреннее пространство донжона было немалым: 14 на 20 метров, а боковые башенки в диметре составляли пять метров, в одной из них располагалась винтовая лестница. Пятидесятиметровая высота донжона, установленного к тому же на некотором возвышении, превращала его в архитектурную доминанту Правого берега, «Эйфелеву башню XII века». Основной донжон имел свинцовую крышу, окруженную карнизом с перилами, по которому неустанно патрулировали дозорные. Так жили тамплиеры во враждебном окружении Палестины — неусыпно сохранять бдительность требовал их устав, которому они продолжали следовать и в относительно мирной Европе. Тампль был самым надежным местом в окрестностях Парижа, в случае мятежей или войн короли всегда могли там отсидеться. В конце концов, это и сгубило тамплиеров: когда во время волнений в Париже там укрылся король Филипп IV Красивый, он, как рассказывают, позавидовал сказочному богатству тамплиеров и задумал погубить этот орден. Но это будет еще не скоро, в начале XIV века.

А пока французский король Филипп II Август доверил тамплиерам хранение своей казны. Судя по всему, специально для этих целей рядом с донжоном была построена так называемая «башня Цезаря». Она была немногим меньше центрального донжона, но также окружена водой.

Уже во второй половине XII века вокруг Тампля вырос бург, в число жителей которого входила обслуга орденской обители, строители, а также окрестные огородники, чувствовавшие себя в безопасности вблизи замка тамплиеров. Ордену была дарована немалая территория: на западе она ограничивалась современной улицей Вьей дю Тампль (Старой улицей Тампля), на юге — улицами Сен-Мерри и Руа де Сисиль (улицей Сицилийского короля), а на востоке вплоть до современной площади Бастилии, располагались огороды. За этими местами гораздо дольше, чем за болотами западной части старицы, сохранялось название Маре — болото. Так называется этот квартал Парижа и по сей день. Освоение здешней территории растянулось на несколько веков — ручей, стекавший с холма Менильмонтан, и несколько других ручейков затрудняли дренаж. Поэтому и тамплиеры, и их преемники еще долго будут заманивать льготными условиями на эти земли поселенцев-госпитов, неутомимых парижских огородников. А когда в XVI–XVII веках район Маре, наконец, будут застраивать солидными домами, то перед тем, как начать строительные работы, отведенную под дом площадь будут тщательно укреплять сваями.

С внешней стороны болот пейзаж был в основном сельский, но и здесь чувствовалось дыхание нарождавшегося большого города.

За болотами, прямо напротив бурга Сен-Мартен-де-Шан, примостился бург Сен-Лоран (святого Лаврентия), названный так по коллегиальной церкви, которая стояла на месте базилики меровингского времени. Мы почти ничего не знаем об этом населенном пункте в XII веке. В более поздние века, чуть ли не до самого XVII века, здесь жил скромный люд, в основном огородники. Многие держали рогатый скот и свиней, договариваясь с пекарями, владельцами таверн и гостиниц, разрешавшими собирать пищевые отходы для своих питомцев. Нет оснований полагать, что в более ранние века жизнь в этом предместье проистекала как-то иначе.

Сюда, за внешнюю линию болот, город старался извергнуть из центральных районов то, от чего желал избавиться[32]. На возвышении за бургом Сен-Лоран уже в XII веке располагалась королевская виселица, точнее комплекс виселиц, который впоследствии получит название Монфокон (Соколиная гора). Соколов там сменили вороны, постоянно кружившие над Монфоконом, поскольку тела не снимались с виселицы по нескольку месяцев, устрашая злоумышленников и показывая суровость королевского правосудия.

Если двинуться от бурга Сен-Лоран вдоль кромки ворот в сторону реки, то, пройдя немногим более километра в юго-восточном направлении, мы увидели бы мост Перрен, по которому можно было перебраться через топь в районе современной площади Бастилии, чтобы двигаться далее по дороге на Шарантон. Метров через сто, там, где от нее отходила другая дорога — в сторону города Мо, располагался женский монастырь Сент-Антуан-де-Шан (святого Антония-в-Полях), давший затем имя важнейшей улице Правого берега, да и самой крепости XIV в. — Бастилии, которая изначально называлась Бастид Сент-Антуан («укрепление святого Антония»). В конце XII века на монахинь Сент-Антуан-де-Шан была возложена ответственная миссия — они должны были содержать приют «раскаявшихся дев», госпиталь для проституток, которые добровольно, по состоянию здоровья или по приказаниям властей покидали город, отказываясь от своего ремесла.

Если же мы свернули бы от бурга Сен-Лоран на запад, то очень быстро подошли бы к странному поселку, не огороженному стенами, да и не нуждавшемуся в них. Бродяги и лихие люди обходили этот поселок стороной. Это была «маладри» Сен-Лазар (буквально — «болельня» святого Лазаря). «Болельня» — совсем не то, что госпиталь (напомним, что в средневековых госпиталях принимали несчастных и бездомных, давали им еду и кров, там можно было исповедаться, но некий медицинский уход предоставлялся там в последнюю очередь). Здесь же, в Сен-Лазаре, селились люди, заболевшие навсегда и оказавшиеся навсегда отрезанными от остального мира. Речь идет о поселении прокаженных.

Современная медицина считает проказу хроническим инфекционным заболеванием, поражающим кожу, слизистую оболочку, лимфоузлы, периферическую нервную систему. Эта болезнь известна человечеству с древнейших времен, упоминания о ней встречаются в Библии, она была распространена в галло-римский период (вспомним поцелуй, который даровал прокаженному в Лютеции святой Мартин Турский). В Средние века до начала эпидемий чумы и других болезней, обрушившихся на Европу в XIV веке, проказа, или лепра, считалась самой опасной болезнью — заразной и неизлечимой. В соответствии с предписаниями Моисея и с королевскими законами, заболевших лишали всех прав и имущества, изгоняли из дома и заставляли селиться в строго определенных местах — лепрозориях или деревнях для прокаженных.

С конца XI века прокаженные все чаще упоминаются в средневековых источниках. Возможно их, действительно, стало больше в связи с участившимися контактами с Ближним Востоком или с бурным ростом городов, который привел к скученности населения, что в условиях антисанитарии вызывало рост заболеваний. Но другой причиной могло быть повышение внимания к прокаженным в связи с движением за обновление церкви и некоторым изменением характера религиозного чувства.

Отношение к прокаженным было двойственным. Проказа внушала ужас и порождала реакцию отторжения. Ссылаясь на авторитет Библии, церковь объясняла проказу божественным наказанием за развратный образ жизни или, хуже того, за ересь: так Бог делал видимой греховность человека.

Поселения больных проказой были своеобразными «поселками мертвецов», поскольку диагноз лепры означал для человека исключение из сообщества живых, символическую смерть. В XII веке возник специальный ритуал удаления прокаженного. Больным проказой под страхом смерти запрещалось появляться в местах скопления людей (на базарах, в церкви, на мельницах и т. п.), покидать свое жилище без специального одеяния, мыться и стирать свои вещи там, где это делают здоровые люди, прикасаться к выставленным на продажу предметам. Разговаривать с людьми прокаженному полагалось только с подветренной стороны, есть и пить только из своей посуды, сожительствовать со здоровыми женщинами строго запрещалось, но его законной жене дозволялось последовать за ним в изгнание (как уже зараженной). Таким образом, прокаженных, как покойников, удаляли от живых и держали под неусыпным надзором, как еретиков, угрожавших погубить души ближних.

Но вместе со страхом прокаженные внушали к себе и другие чувства, ведь они были самым «подходящим» объектом христианской любви к ближнему. До конца дней своих обреченные на неимоверные страдания, они были в глазах общества ближе всего к Господу, и служить им, а в их лице Христу, считалось особым благочестивым подвигом. И самим прокаженным церковь навязывала мысль, что в их состоянии у них не осталось иной цели, как служить Господу. С конца XI века прокаженные обычно объединялись в союзы, подобные братствам. С ними вместе по этому завету служения Спасителю жили и здоровые люди, посвятившие себя уходу за больными. Это были миряне, мужчины и женщины, но жившие почти по-монашески. Многие из таких объединений вошли в орден святого Лазаря, который был создан в Иерусалиме в начале XII века для ухода за прокаженными.

Поселение прокаженных за парижскими болотами существовало с самого начала XII века, если не раньше, а в 1120-х годах приорат Сен-Лазар уже получил дарения. В 1147 году прокаженных, живших у приората Сен-Лазар, почтил своим присутствием король Людовик VII, направлявшийся в аббатство Сен-Дени, где должен был с алтаря святого Дионисия взять орифламму, знамя священной войны. Собираясь воевать с врагами веры Христовой, король посетил прокаженных и тем самым показал, что идет на войну с самыми чистыми помыслами, по-христиански смирив гордыню и исполнившись милосердием. Еще ранее его отец, король Людовик VI, в 1131 году разрешил приорату лазаристов устраивать ярмарку прямо около церкви на следующий день после дня Всех святых, 2 ноября. В этот праздник, день поминовения мертвых, согласно народным поверьям, мертвые выходят из могил общаться с живыми (отсюда современный Хеллоуин). Возможно, не случайно, ярмарка, доходы от которой должны идти в пользу «живых мертвецов» — прокаженных, начиналась именно в этот день. Людовик VII подтвердил эту привилегию, определив длительность ярмарки в восемь дней и обязав всех своих подданных и, в особенности, должностных лиц по первому требованию приходить на помощь организаторам ярмарки.

Филипп II Август, стремясь сконцентрировать ярмарочные доходы в своих руках, в 1183 году перенес эту ярмарку в Шампо, где к тому времени были построены каменные ряды крытого рынка. Но прокаженные не остались внакладе, получив в компенсацию 300 ливров ежегодной ренты (очень крупная по тем временам сумма). Видимо, доходы от ярмарки были весьма высоки.

Почему же Сен-Лазар, «юдоль скорби и страха», притягивал столь значительное число людей? Вспомним, что изначально ярмарки устраивались в местах паломничества в Ланди — Сен-Дени, в Сен-Жермен-де-Пре. Значит ли это, что лепрозорий почитался столь же святым местом, что и места почитания святых мощей? Или же более существенным были финансовые льготы, предоставляемые прокаженным? А может быть верны оба объяснения? Во всяком случае, после того как осеннюю ярмарку перенесли в Шампо, позади церкви святого Лазаря продолжала собираться ярмарка Сен-Лоран, названная так не столько по имени соседнего бурга, сколько потому, что она открывалась в день святого Лаврентия — 10 августа.

Парижане буквально соперничали друг с другом в дарениях прокаженным. Знакомый уже нам сенешал Гийом де Гарланд еще в самом начале XII века даровал им ренту в два мюида вина со своих виноградников, расположенных на Левом берегу (в районе современной улицы Гарланда), а также мюид зерна с его мельницы, установленной на мосту Мибрай. Дарения следовали и дальше. Постепенно лепрозорий святого Лазаря стал своего рода привилегированным поселком среди поселений прокаженных: аналогичные «болельни» возникали и на других периферийных участках Парижа — в районе Сен-Жермен-де-Пре на Левом берегу и аббатства Сен-Мор-де-Фоссе, расположенного в Венсенском лесу.

Сюда, к лазаристам, поступил, несмотря на сопротивление родных, рыцарь Анри де Фонтене в 1144 году, даровавший лепрозорию свое имущество. Через двенадцать лет, в 1156 году король Людовик VII подтвердил аналогичное дарение благородных дам — Эманжарты и Фреции, заболевших проказой сестер Анри де Фонтене.

Многочисленные дарения подтверждались епископами, королями и даже папой Александром III, который посетил Париж в 1163 году и подтвердил дарения, сделанные бароном Монморанси и неким Гримо-булочником[33].

Булочники-пекари и в дальнейшем часто будут фигурировать среди тех, кто помогал лепрозорию, чему было определенное медицинское объяснение. За проказу часто принимали другие кожные заболевания — псориаз, нейродермит, осложнения после кори или ветрянки. Кожные заболевания чаще отмечались у тех, кто постоянно работал у открытого огня — пекарей, кузнецов, монетчиков. Забота о прокаженных являлась у них, таким образом, еще и данью «профессиональной солидарности».

Немного южнее приората Сен-Лазар, у деревни Ле-Руль, там, где дорога на Клиши (нынешняя улица Сент-Оноре) пересекала болото, в самом конце XII века был основан еще один небольшой лепрозорий. Его создали парижские монетчики для своих собратьев, заболевших проказой. Он содержался в образцовом порядке и первоначально предназначался только «для своих», но по настоянию приората Сен-Мартен-де-Шан туда стали принимать и тех прокаженных, которые были выявлены в монастырском госпитале.

Чтобы завершить обзор окрестностей Правого берега, надо подняться на самую высокую точку, холм Монмартр, и посетить разместившуюся там деревеньку. Когда-то, еще в конце IX века, между Монмартром и болотами Туделы стоял густой лес, но два века спустя лес был сведен и уступил место огородам, пастбищам и виноградникам. В поселении на Монмартре жили в основном виноградари — некоторые сорта винограда, размещенные на южном склоне холма, который был обращен к Парижу, давали неплохое вино. Кстати, один такой виноградник сохранился на Монмартре и по сей день.

Как мы помним, в 886 году здесь на высотах Монмартра стояло войско императора Карла Толстого, пока он вел переговоры с норманнами. С давних времен здесь находилась церковь святого апостола Петра, но она была разрушена ураганом в конце X века. Во второй половине XI века началось строительство новой церкви. Но в конце века сеньор монмартрской деревни рыцарь Готье Пайен и его супруга даровали церковь с алтарем и место для возведения церковных зданий приорату Сен-Мартен-де-Шан. Этот документ сохранился, и из него следует, что при подписании акта присутствовал рыцарь, местные крестьяне и их мэр. Акт был подтвержден верховным сеньором этой местности Бушаром Монморанси и Гийомом, епископом Парижским (тем самым, что позже сгинет, отправившись на Святую землю). Однако, несмотря на все богатство приората Сен-Мартен-де-Шан, обитель на Монмартре так и не была отстроена, по-видимому, приоры в ту пору были слишком заняты возведением собственной церкви.

К тому времени холм на равнине Ланди был основательно забыт и место мученичества первого епископа Парижского и его учеников уже прочно ассоциировалось с Монмартром. Мы знаем, какой расцвет переживало почитание святого Дионисия в первой трети XII века, и какое значение ему придавала крепнувшая королевская пропаганда, направляемая рукой аббата Сугерия. Можно ли было допустить, чтобы место, где, как считалось, святой Дионисий и его спутники приняли мученическую смерть, находилось в запустении? И король начал сложную операцию размена земель с приоратом Сен-Мартен-де-Шан. Монахам была передана церковь Сен-Дени-де-Шартр, расположенная в Сите, дарован ряд выгодных прав, в обмен в 1133 году монахи подарили принадлежавшую им территорию на Монмартре королевской семье. Король получил, наконец, возможность реализовать свои планы и развернул на Монмартре ускоренное строительство монастыря святых мучеников, населив его монахинями-бенедиктинками. Уже при Людовике VII местная община насчитывала 60 монахинь во главе с энергичной аббатисой Аделью, которая неукоснительно отстаивала права своего монастыря.

И монмартрский монастырь, и Сен-Лазар, и Сен-Мартен-де-Шан, и многие другие аббатства и госпитали получали немало дарений от королей — Людовика VI, Людовика VII, Филиппа II Августа, от епископа, от знатных и богатых парижан. В этом не было ничего нового, за одним важным исключением. Если в предшествующий период монастырям дарили в основном земли, то теперь самым ценным даром становятся права, связанные с жизнью города, — на выплаты за аренду мясных или рыбных лавок, на речной порт, на сбор пошлин за проход по мосту, за использование городских речных мельниц, ярмарочные и рыночные сборы и так далее. Это было еще одним показателем роста города. Парижан становилось год от года все больше, но они находили себе работу, с которой кормились и они сами, и члены их семей, и все многочисленные клирики, королевские и епископские сержанты, нищие, больные, прокаженные, воры, проститутки и другие группы населения, содержать которых был в состоянии только большой город. И главные богатства создавались именно здесь, на Правом берегу. Чем же было занято это многочисленное население?

Париж — дитя Сены, хотя река и оставалась источником постоянной опасности. В Средние века Сена была на 40 метров шире современной, забранной высокими каменными набережными в жесткое ложе. Но и сейчас река порой выходит из повиновения, а о том, насколько постоянным фактором были разливы средневековой Сены, которая сносила мосты прямо со стоявшими на них домами, мы уже писали. Глядя на реку сегодня, видишь спокойную стихию, по которой проплывают туристические катера и редкие баржи, по набережным несется поток машин. И даже если они застревают в пробках, понимаешь, что современный город живет в одном ритме, а река в другом, неспешном. В Средние века все было наоборот. Именно на реке было бурление жизни — бешено вращались мельничные колеса, с одного берега на другой сновали лодки перевозчиков, сверху и снизу подходили под парусом, на веслах, на бурлацкой тяге барки, нагруженные всевозможными припасами, необходимыми для ритмичной работы сердца этого нового, большого города, который пока только начинал складываться из нескольких поселений.

С берега за рекой внимательно следили глаза сотен парижан, кормящихся рекой — рыбаков, мельников, бурлаков, грузчиков, лоцманов, матросов, корабелов, мытарей и, конечно, купцов.

Река не только кормила, но и поила парижан, живших в прибрежных районах. Увы, воду из Сены пили даже и в просвещенном XVIII веке, что преждевременно свело в могилу множество парижан. И жертв было бы еще больше, если бы не приверженность местных жителей к вину, которое, пусть даже и низкосортное или разбавленное, было не столь вредно для здоровья, как сырая вода.

Река служила главной канализацией, унося следы жизнедеятельности горожан, в нее спускали отбросы и отходы вредных производств. Река кормила многочисленных прачек, без нее не могли обойтись парижские кожевники, скорняки, красильщики.

Река была источником энергии. Все это растущее население, численность которого в середине XII века перевалила за десять тысяч человек, каждый день в том или ином виде ело хлеб — пироги, сухари, лепешки. Понятно, что готовый хлеб не могли привезти в Париж издалека, но не могли издалека доставить и муку, она неминуемо испортилась бы при транспортировке. В Париж подвозили только зерно — пшеницу, ячмень, овес, полбу, изредка рожь. И это зерно надо было быстро смолоть, чтобы накормить большой город. Для этого Сена вращала колеса десятков водяных мельниц, установленных, где только можно, — в пролетах мостов, на сваях, вбитых посреди реки, на опорах старых разрушенных мостов.

Колеса водяных мельниц были известны давно, но лишь в XI–XII веках, когда сеньоры добились возможности обязывать крестьян молоть зерно только на господских мельницах, началось массовое их применение и усовершенствование. Парижане вовсю пользовались плодами технического прогресса, плотно застроив мельницами Сену. Мельницы принадлежали как светским сеньорам — Гарландам, Ле Ришам, де Гентам, так и многочисленным духовным сеньорам — тамплиерам, аббатствам, капитулам коллегиальных церквей, госпиталям. Разумеется, они не сами организовывали помол, но сдавали мельницы в аренду мельникам. Мельник во Франции особый тип — балагур, весельчак и при этом плут, за которым нужен глаз да глаз. В деревнях мельницы, у которых скапливалась очередь крестьян, ждущих помола, становились своеобразными «мужскими клубами». Мы знаем об этом от Бернарда Клервоского, описавшего мельницы как гнезда разврата: здесь сквернословили, играли в кости, сюда приходили продажные женщины... Святой не любил полумер и призывал монахов вообще запретить все мельницы. Но вряд ли это в полном объеме относилось и к мельницам Парижа: у местных жителей было много других «клубов», и парижане давали достаточно поводов для обличений. Парижские мельники работали либо на рынок, либо сразу на производителей, парижские пекари со своими тележками дожидались своей порции муки на берегу, куда им ее доставляли на лодках.

Чем шире в XII веке было движение за обновление церкви и очищение нравов, тем строже соблюдались постные дни и тем больше требовалось рыбы. Рыбу давала все та же Сена. По воде купцы из Руана доставляли соленую и копченую сельдь, а позже и треску с северных морей. Но до того, как моряки усовершенствовали систему парусов, и до того, как отыскали тресковые банки в Северном море, морская рыба оставалась в Париже деликатесом, уделом элиты. К тому же ее подвоз прекращался с угрозой войны, а конфликтов между французским королем и герцогом Нормандским (он же — король Англии) в XII веке будет немало.

Поэтому речная рыба, выловленная прямо в Сене, пока еще часто встречалась на столах парижан. Позже в Париже сложилась корпорация продавцов «рыбы из спокойных вод» — так называли тогда речную рыбу в отличии от «рыбы из бурных вод», рыбы морской. Была также в Париже корпорация удильщиков и корпорация «ловцов неводом». Судя по данным ихтиологов и некоторым письменным источникам, в Сене в те времена попадалась благородная рыба — осетр и семга, но поймать ее здесь было большой рыбацкой удачей, тогда как на Луаре такая рыба встречалась чаще. В Сене ловили угря, карпа, налима, щуку, леща. Это была промысловая рыба, шедшая на рынок, а те, кто ловил для себя, чаще довольствовались мелочью — уклейкой, плотвой, гольяном, язем.

На книжных миниатюрах иногда изображались удильщики, ловившие рыбу с лодки. Иначе на удочку в Париже ловить было трудно: ведь набережных с удобными парапетами не было, мосты были застроены домами, у берегов же было мелководье, а спиннингов с длинными лесками еще не изобрели. Между пролетами мостов и у мельниц ставили неводы и верши.

Все берега и мосты были поделены на участки лова — «рыбные ловли», принадлежавшие религиозным общинам. Аббатство Сен-Жермен-де-Пре обладало правами на речной берег от Большого моста до современной улицы Севр, причем монахи, отстаивая свои права, ссылались на грамоту, выданную им еще королем Хильдебертом I в VI веке. Когда Гуго Капет основал аббатство Сен-Маглуар в Сите, он передал монахам право рыбной ловли у северного берега островов Нотр-Дам (ныне остров Сен-Луи) и Сите до Большого моста, но даже когда аббатство окончательно переместилось на Правый берег, то Людовик VI сохранил за монахами их старинные права. Рыбные ловли и мельницы, расположенные на Малом рукаве Сены — от восточной оконечности Сите до Малого моста, находились в совместном владении епископа и каноников Сен-Виктор. Но ставной невод епископ имел право размещать и на северном берегу Большого рукава Сены — от мостков Мибрай до Большого моста. Разумеется, рыбачили не сами клирики, если только дело не шло о развлечении (кстати, на миниатюре начала XIV века из Жития святого Дионисия, похоже, что с удочкой изображен именно монах-бенедиктинец), но давали места на откуп рыбакам-профессионалам. Пойманную речную рыбу продавали на рынке — либо у ворот Бодуайе, либо в районе Гревского порта, либо у Малого моста в Сите.

Миниатюры Жития святого Дионисия и другие изображения дают представление о рыбачьих лодках, грузовых барках и паромах, сновавших по Сене. Эти миниатюры относятся к XIV веку, но нет оснований полагать, что двумя веками ранее дело обстояло как-то иначе. Да и «Нарбоннская песнь» — жеста («песнь о деяниях») XII столетия — повествует, как герой Эрно и его рыцари, прибывшие из Орлеана в Париж, переправлялись через Сену вброд и увидели, что река изобиловала мельницами и лодками, в большом количестве доставлявшими зерно, вино и соль.

Нас не должно удивлять, что в летнюю погоду всадник мог переправиться через реку вброд: Сена того времени была шире, а потому мельче современной. И вброд по ней можно было идти не только поперек реки, но и вдоль нее. Так, жарким летом 1590 года в Париж по обмелевшему руслу Сены пробрались войска Генриха IV, осаждавшего в ту пору мятежную столицу. Правда, закрепиться им в городе тогда не удалось.

Глубокий брод находился в том районе, где позднее возвели Нельскую башню, а сейчас находится Институт Франции. Это место называлось водопой Попен. Малый рукав Сены вброд можно было перейти выше Малого моста.

Переправляться через реку глубиной метра полтора — не самое приятное занятие даже для всадника. Но этими бродами все же приходилось пользоваться, если не было возможности позвать паромщика, либо арендовать лодку. Дело в том, что долгое время мост через Сену был один, к тому же он был платный, да и проехать по нему было непросто. В 1175 году поэт Ги Базош описывал Большой мост в Париже как место, где всегда толпился народ. Но что еще хуже, парижские мосты постоянно нуждались в ремонте или вообще сносились паводками. Вспомним, что одно из чудес святой Женевьевы в том и состояло, что Малый мост чудом держался, пока по нему несли раку с мощами святой, но с треском обвалился, как только процессия перешла на Левый берег. Мосты часто ломались, и тогда наступал звездный час паромщиков и лодочников. Это не нравилось жителям Правого берега, поскольку плато Бос, житница Парижа, располагалось на юге, и переправлять зерно и скот на Правый берег становилось накладно. Оставалось уповать на речной подвоз.

В XII веке стало очевидно, что растущему городу не хватало портов. На Левом берегу функционировал лишь один порт — в устье Бьевры. Пользоваться им было неудобно, летом он мелел, зимой его полностью затапливало. Три знакомых нам порта Сите, из которых более-менее вместительным был лишь порт Сен-Ландри, могли обеспечить лишь жителей острова. На Правом берегу Сен-Жермен-л'Осеруа принадлежал небольшой порт Эколь. Его неудобство состояло в том, что грузы приходилось поднимать по ступеням наверх, чтобы затем перекладывать на фуры. Но все же этот порт будет иметь определенное значение в XIII веке, в дальнейшим он станет главным дровяным портом Парижа. Полоска берега выше бурга Сен-Жерве была занята пристанями, принадлежавшими тамплиерам и другим религиозным общинам. И только Гревский порт, самый древний порт на Сене, издавна принадлежал горожанам. Он был удобен для небольших и средних лодок, которые для разгрузки вытаскивали на пологий берег. Когда для потребностей города стало необходимым снабжение за счет более крупных судов, их ставили на якорь и перекидывали на берег мостки, по которым устремлялись грузчики. Поскольку порт становился все более загруженным, то нередко между берегом и прибывшим судном находилось еще несколько барок, и доски перебрасывались с корабля на корабль. От грузчиков требовалась немалая сноровка: при помощи крюков они закидывали тяжелые мешки или даже бочонки себе на плечи, а затем с акробатический ловкостью прыгали по шатким мосткам.

Парижские грузчики, или крючники, были особым народом. Их репутация была сродни репутации одесских биндюжников. Драчуны, грубияны и пьяницы, они знали себе цену и, договорившись между собой, могли заставить платить купцов более высокую плату за разгрузку. Об этом нам известно из более поздних источников. В XIII веке поэт Жан де Мен уподобил их жизнь жизни философов: они не заботились о наживе и барыше, не имели собственности, таскали мешки на Гревской набережной, а затем с веселым сердцем пропивали нажитое в кабаке. Но это, скорее, авторская игра парадоксами. Во времена Религиозных войн, например, когда хотели очернить политического противника, говорили, что за ним стоят парижские крючники. По-видимому, парижские бурлаки (bateliers), доставлявшие вверх по течению суда, груженные солью и сельдью из Нормандии, тянувшие их корабли дальше в случае транзита или отправлявшие на юг корабли с товарами, которые были куплены в Париже, представляли собой смежную с крючниками профессию. Во всяком случае, репутация их была схожей.

Атмосфера порта и рынка была далекой от нравственных идеалов. Писатель-сатирик XVI века Ноэль дю Фай, обыгрывая уже известный нам каламбур «Эколь» — «школа» и «Эколь» — порт, вкладывал в уста одного из персонажей своих «Сказок из Эвтрапеля» такие слова: «Я часто посещал достойные места... школу Гревской площади, Пьер-о-Ле[34] и тамошних докторов созерцательных наук, следовал за всеми бурлаками города, участвовал в ассамблеях отпетых парней и продувных бестий».

«Ассамблеи крючников» на Гревской площади могли сговориться о прекращении работы, чтобы заставить хозяев надбавить им плату. Такие сговоры иногда назывались «трик» (см. английское слово Strike), но во французском языке для обозначения забастовки укоренилось слово «la grève» по названию площади и порта.

Специфическими обитателями парижских портов были лоцманы. В XIII столетии их называли passeurs, проводники. Прибывавший в Париж грузовой корабль не имел права прохода по реке без помощи такого лоцмана. Барка на привязи следовала за лодочкой мэтра-«проводника», знатока здешних вод, мелей и бродов и, что самое главное, способного провести корабль между многочисленным мельничными колесами, скрытыми под водой сваями, старыми опорами мостов и расставленными рыбацкими сетями и, наконец, доставить к строго определенному причалу. Для этого требовалось немалое искусство.

Главным действующим лицом в речной торговле, разумеется, были купцы. Они закупали вино в Верхней Бургундии, Луарском бассейне, Иль-де-Франс, поставляли вино как на парижский рынок, так и в северные области (ведь севернее Парижа виноград уже не выращивали). Из Нормандии они ввозили соль и сельдь. По мере того, как в окрестностях Парижа сводились рощи, все более важным делом становилась доставка дров и строевого леса. Возили по реке и другие товары, особенно зерно, но речной путь в этом отношении не был единственным, как уже отмечалось, роль сухопутных путей тоже была велика. Однако потребность в этих товарах была постоянной, они занимали большие объемы, а стоимость их была относительно небольшая, поэтому выгодной формой доставки подобных товаров был водный путь, обходившийся дешевле сухопутного. Правда, дешевизна была относительная. Сеньоры, чьи владения лежали по берегам Сены, требовали платы за провоз. Плата была невелика, но сеньоров — много. На каждом таможенном посту корабли останавливались для досмотра сеньориальными чиновниками. Кроме того, сеньоры, охваченные «мельничной лихорадкой», ставили все новые водяные колеса, вынося их как можно дальше от берега, что затрудняло судоходство, не говоря уже о цепях, канатах и плавучих барьерах, коими они перегораживали реку во избежание беспошлинного проезда. Уже одно это, даже если не считать разбоя, бывшего постоянной угрозой навигации в периоды войн или усобиц, делало речную торговлю делом небезопасным и накладным.

В одиночку справиться с этими трудностями было нелегко. Только сообща купцы могли организовывать речную торговлю, строить новые пристани и, главное, договариваться с сеньорами. Парижским купцам, создавшим свою ассоциацию, удалось вести переговоры с королем и добиться главного — установления монополии на речную торговлю.

Первое упоминание компании купцов, торговавших по Сене, относится к 1121 году, когда король Людовик VI по их просьбе (очевидно, получив солидную компенсацию) отказался от сбора «шестидесятого су», который собирался им с каждого корабля с вином, прибывавшего в Париж во время сбора винограда.

В 1170 году Людовик VII подтвердил торговые обычаи (кутюмы) речных купцов в том виде, в «каком они существуют издревле», и которыми купцы пользовались при жизни его отца. Речь шла о торговой монополии, и вот как говорилось об этом в документе:

«Никому не дозволено прибывать в Париж или покидать его по воде, с каким бы то ни было товаром, от моста Манта до мостов Парижа, если он не парижский купец или если не создал торговую компанию с парижским купцом. В противном случае у ослушников будет конфискован их товар, и половина достанется королю в возмещение преступления, а половина парижским торговцам на водах».

Таким образом, любой иногородний купец был обязан либо сбывать весь свой товар парижским коллегам, либо брать кого-либо из них в долю.

Но парижане, к их сожалению, должны были мириться с тем, что они не являются единственными монополистами в речной торговле. В их «зону» дозволялось заходить кораблям не менее мощной конкурирующей компании купцов из Руана. Они имели права доводить порожние барки до ручья Пек (это близ современного города Сен-Жермен-ан-Лэ в департаменте Ивелин), расположенного на расстоянии 18 км от Сите по прямой и без малого в 50 км водного пути. Там на их суда перегружали товары, главным образом бочки с вином. Как далеко на «руанскую» территорию Сены могли заходить парижские купцы, непонятно, выше Манта королевский домен заканчивался, начинались владения герцогов Нормандских, но надо полагать, что, делая послабления своим конкурентам, парижские купцы добивались от них ответных уступок. В любом случае, если кто-либо из нормандцев пытался заплыть южнее обозначенной границы, с ним могли поступить по всей строгости закона.

Еще сложнее, чем переговоры с королем и руанскими купцами, шли переговоры с сеньорами. Сохранился договор парижских купцов с Гатоном де Пуасси, сеньором местечка Мезон (ныне Мезон-Лафит) на берегу Сены, в 8 километрах ниже по течению от ручья Пек. Из договора от 1187 года мы узнаем, что чиновник сеньора досматривал каждый корабль с вином, шедший вниз по Сене. Он произвольно выбирал любые три бочки и сверлил в них дырки, и из той, чье вино он сочтет лучшим, цедил два сетье для своего сеньора (это примерно 15 литров). Со всех оставшихся бочек он собирал по 12 денье. Каждый селедочный груз оплачивался по полденье за тысячу рыб. Владелец соляной баржи должен был отсыпать по 1 сетье соли с каждого ящика и заплатить 4 денье с корабля. Но в случае возникновения спора о правильности меры, надо было обращаться к эталонам, выставленным в церкви Сен-Лефруа. Все остальные товары по этому договору должны были проходить беспошлинно.

Понятно, что купцам было выгоднее выкупать у сеньоров права или платить ежегодную ренту за то, чтобы их корабли проходили без пошлины. В случае споров обращались за поддержкой к королю, который весьма благоволил к «своим парижским торговцам по Сене». Более того, король передал им часть своей юрисдикции, даровав право собирать штрафы и проводить разбирательство имущественных споров, нарушений права торговли. По всей видимости, именно для этих целей и служило здание Парлуар-о-Буржуа, возведенное близ церкви Сен-Лефруа.

В Гревском порту становилось все более тесно, расширяться выше по течению не было возможности, там весь берег далее был роздан различным церковным учреждениям, ведь иметь «свой» участок берега, свой порт — мечта каждого аббатства, причем не обязательно расположенного в Париже. За Гревским портом располагался порт тамплиеров (сразу же за церковью Сен-Жерве), затем шли порт Сен-Поль и порт целестинцев.

Парижские купцы жаловались королям на недостаточность Гревского порта для нужд торговли. В 1170 году король подтвердил приобретение, сделанное компанией купцов у приората Нотр-Дам-де-От-Брюйер (он находился по дороге к Шартру, сейчас это французский департамент Ивелин): речь шла об узкой полоске берега, расположенной на Правом берегу сразу за Большим мостом. Купцы построили торговое помещение, частично расположенное на сваях и выступавшее в реку настолько далеко, что вокруг него можно было установить причал, на котором в основном разгружали соль и рыбу, доставленную из Руана. Рядом, у восточной стены крепости Шатле, располагался соляной амбар, где соль взвешивали и продавали в присутствии королевских чиновников, собиравших с нее соляную подать — габель. Но и это строительство недостаточно разгрузило Гревский порт.

И только во времена Филиппа II Августа к проблеме подошли с размахом. В начале XIII века король даровал право купцам собирать речные сборы с кораблей, доставлявших в Париж вино, соль, сельдь, дубовые клепки для бочек, дрова, сено и зерно. Полученные средства шли в кассу купеческой компании для строительства в Париже вместительного порта. И тогда на Гревской площади застучали топоры плотников, возводивших массивные эстакады и причалы, способные принимать сразу много кораблей. С 1220 года тот же король напрямую пожалует «нашим купцам, торгующим в Париже по воде» (mercatoribus nostris hansatis aquаe Parisius), контроль над мерами и весами, над торговлей, наделит правом ловить нечестных на руку продавцов и разбирать конфликты.

В XIII столетии именно эта корпорация, находившаяся под постоянным королевским покровительством и имевшая богатый опыт управления совместным имуществом, отстаивания коллективных прав и обустройства города, постепенно сосредоточит в своих руках право говорить с королем от имени всех горожан. Так в Париже, никогда не имевшем коммунальной хартии, зародится очаг муниципального самоуправления. Печать корпорации с изображением корабля на водах в скором времени станет эмблемой всего города.

Мы уже цитировали Данте, вложившего в уста Гуго Капета, пребывающего в чистилище, такие слова:

У великого итальянского поэта были поводы не любить французскую монархию — своего современника, короля Филиппа IV Красивого, он вообще помещает в ад. Понятно, что, стремясь очернить французских королей, Данте указывает на их низкое происхождение. Но почему Капетинги, с его точки зрения, происходят именно от парижских мясников? Прямых свидетельств того, что Данте находился в Париже, нет[35], однако он был прекрасно осведомлен о некоторых парижских делах (в частности, о жизни Парижского университета), поэтому не исключено, что легенду, унизительную для королей, но почетную для мясников, поэт услышал на месте.

Любой чужестранец удивлялся странному обстоятельству: в любом городе бойни обычно были вынесены за городскую черту, чтобы не загрязнять воздух и почву. Но в Париже Большие бойни находились в самом центре города, сразу перед Большим мостом и Шатле. И даже французским королям и другим знатным лица, торжественно въезжавшим в город по улице Сен-Дени, при приближении к Большому мосту, чтобы проехать на остров в собор Нотр-Дам, приходилось вдыхать нестерпимую вонь отходов мясного производства и созерцать кровь, ручьями стекавшую прямо в Сену. До середины XV века никто не осмеливался покуситься на привилегии могущественной корпорации парижских мясников, не без основания гордившихся тем, что они являлись древнейшей парижской корпорацией из всех существующих. При этом они ссылались на привилегии, выданные им еще Людовиком Толстым и Людовиком VII, согласно которым мясникам предписывалось заниматься своим полезным делом именно на этом месте.

Местоположение Больших боен объяснялось особенностями исторической топографии Парижа, его стремительным ростом в XII веке. Когда-то бойни, как мы помним, размещались в Сите (об этом свидетельствует название улицы — Массакр Муайен (улица Средней бойни). По-видимому, на рубеже XI и XII веков мясникам выделили место за городом, у Большого моста, за каролингской стеной бурга Сен-Жерве и вне пределов бурга Сен-Жермен-л'Осеруа. Главным условием была близость воды, необходимой для функционирования боен и смежных ремесел. Помещения для забоя скота и разделки туш соединялись с Сеной сточными канавками, сначала открытыми, а позже забранными под своды. Следы этой сточной системы сохранились вплоть до начала XIX века. Тогда, во время реконструкции и строительства улицы Риволи, с карты Парижа исчезли названия мелких переулков, свидетельствовавших о былом господстве мясников к западу от улицы Сен-Дени. Здесь располагалась Воловья площадь (плас о Во), Бычий двор (кур о Бёф), улицы Забойная (Тюэри), Живодерная (Экоршери), Требушиная (Трипери). Ныне от этого «мясного богатства» не осталось ничего.

Здесь не только забивали и разделывали скот, здесь (и на первых порах только здесь) мясо продавали. Первым зданием, где располагались лавки мясников, был так называемый дом Герри-Менялы. Как мы помним, эти земли принадлежали аббатству Сен-Мартен, затем в ходе сложных обменов Людовик Толстый завладел частью их прав, чтобы передать их своему любимому детищу — женскому монастырю святых мучеников на Монмартре.

С 1134 года дом Герри-Менялы принадлежал этой обители. Из королевского акта, подтверждавшего дарение монахиням, мы узнаем, что в нем располагались 23 прилавка мясников, с которых велась бойкая торговля. Это здание, превращенное в крытый мясной рынок, приносило монахиням 30 ливров ренты ежегодно. Место было настолько бойким, что в 1179–1180 годах монахини дозволили некоему Николя де Нейи прилепить еще одно здание к старому дому Герри-Менялы, поместив новую конструкцию на консолях таким образом, чтобы под ней оставался проход. Это было верным признаком наличия уже очень плотной застройки и дефицита места. Дела шли так хорошо, что в начале следующего XIII века аббатиса потребовала увеличить ренту до 50 ливров, и мясники на это согласились.

Скот доставляли сюда со всех сторон. На миниатюре 1317 года наглядно видно, как гонят по парижскому мосту с юга. Но в основном скот поступал, скорее всего, с севера. Мясники закупали его на рынке в Шампо, или же его пригоняли непосредственно в район Больших боен. Скот забивали не всегда сразу, его выпускали на пастбища, принадлежавших парижским мясникам, нагулять жир или подождать более выгодной рыночной конъюнктуры. Пастбища располагались в районе бурга Шель на Марне[36] в 12 километрах от Парижа.

Трудно сказать, с какого времени оформилась корпорация мясников. Необходимость организовывать выпас и прогон скота, поддерживать хоть какие-нибудь правила гигиены, бороться против чужаков-конкурентов, требовали от них сплоченности не меньшей чем у купцов, торговавших по Сене. Мы знаем, что в 1146 году у них был глава — magister carnificium, которому Людовик VII доверил сбор пошлин с мясников и поддержание порядка и согласия между ними. Тот же король в 1154 году дозволил продажу мяса в других местах, где будет в этом необходимость.

И, наконец, в связи с жалобами мясников на нарушение их давних прав, король в 1162 году даровал им права беспошлинной покупки битого и живого мяса в парижских предместьях, а также права вести еще и рыбную торговлю. Но главное было в следующем: «никто не может быть парижским мясником без согласия прочих парижских мясников». Это означало, что речь шла именно о саморекрутировавшейся корпорации. Новый претендент испрашивал разрешение стать мясником (вероятно, уплачивая какую-то сумму в фонд корпорации и устраивая пирушку для мастеров). Регламентировались и платежи мясников. Каждый из них на Рождество должен был платить 12 денье королю, а на Пасху и на день святого Дионисия еще по 13 денье тому, кому король пожалует это право в качестве феода.

Каждому мяснику в знак своих обязательств перед королем надлежало предоставлять ему по одной мере вина в сезон сбора урожая (как истинные парижане, мясники не мыслили жизни без одного или нескольких виноградников в окрестностях города). Если же они резали коров и свиней и продавали их в воскресенье, то они дополнительно уплачивали королевскому представителю — прево — по половине денье с прилавка.

Эти привилегии были подтверждены в 1183 году Филиппом II Августом, а затем подтверждались и другими королями. Многие века мясники продолжали гордиться принадлежностью к древней и привилегированной корпорации.

Впрочем, обладание привилегиями гарантировало им особое, но отнюдь не престижное положение в иерархии профессий в Париже. Поэтому в будущем мясники станут участниками многих городских движений, выступая от имени всей городской общины, но при этом добиваясь перераспределения власти в свою пользу. И у них будут для этого изрядные основания — экономическая мощь, сплоченность и наличие в распоряжении целой армии решительных и физически очень сильных подручных — рубщиков мяса, забойщиков, живодеров. Но это уже факт более поздней истории города.

Топонимика парижских улиц фиксировала наличие вокруг Больших боен представителей смежных профессий, которым мясники поставляли сырье. Например, жир, необходимый для производства мыла, — неподалеку пролегала улица Мыловарная (Савонри). Названия других близлежащих улиц указывали на ремесла, связанные с обработкой кожи, также поставляемой бойнями, — улица Пергаменщиков (Паршеминри), улица Дубильщиков (Межиссери), улица Седельщиков (Селлери). А на противоположном берегу Сены располагалась Старая Скорняжная улица (Вьей Пеллетри).

Вблизи Большого моста располагались и торговцы рыбой. Как мы поняли, мясники тоже могли заниматься этим ремеслом, но у рыбников, возможно, была и своя организация. Во всяком случае, Адель, аббатиса монастыря святых мучеников на Монмартре, в 1154 году договорилась с ними об уплате ценза за предоставлявшееся место для торговли; гарантами выступали шестеро рыбников, связанных круговой порукой. Около Шатле помещался Пьеро-пуассон, «Рыбный камень», где также шла оживленная рыбная торговля, а отходы от нее сбрасывали в реку.

Если мясники, скорняки, кожевники, загрязнявшие Сену отходами своего труда, группировались ниже Большого моста, то выше по течению вдоль берега располагались те ремесленники, которые нуждались в чистой воде. Вода и песок были необходимы для стеклодувного производства. Раскопки показали, что в районе современной Стекольной улицы (Веррери), стеклодувная мастерская располагалась еще в галло-римский период. Далее шла улица Гончарная (Потри), улица мастеров по производству извести — Известняковая (Платрери). Вообще, к северу от церкви Сен-Жан-де-ла-Бушри, судя по названиям улиц, шли кварталы ремесленников: улицы Ножевая (Кутеллери), Корзинная (Ваннери), Ткацкая (Тиксерандери). Для XIII века у нас уже будут данные о проживании в этих районах валяльщиков и красильщиков, также нуждавшихся в воде для своего производства.

К западу от улицы Сен-Дени тянулись улицы Прачечная (Лавандери), Медников (Ферронри), Бондарная (Тоннелери), Пеньковая (Шанврери), Каретная (Шарронри), Сапожная (Кордонри), ставшая позже Старой Сапожной улицей (Вьей Кордонри).

Париж становился крупным торговым экономическим центром, причем центром не только потребления, но и производства, ориентированного на экспорт. В 1145 году парижане упоминались уже на знаменитых Шампанских ярмарках, где встречались товары со всей Европы; вскоре парижские купцы обзавелись там своими постоянными каменными торговыми рядами. В 1154 году парижские сукна продавались даже на рынках фландрского Гента, который славился собственным сукноделием!

Рост торговли и производства делал Париж центром богатства. Только в богатом городе возможно такое обилие различного рода жуликов, чтобы их именем назвали целую улицу. Но такая улица появилась близ рынка в Шампо — улица Мошенников (Трюандери). Рядом с современной улицей Пти-Шан располагалась улица Жонглеров. Богатство парижан было достаточным, чтобы жонглеры стали, наконец, оседлыми, а не бродили от замка к замку. Здесь, в Париже, они могли быть уверенными, что их обязательно пригласят на какой-нибудь праздник, коих в Париже справлялось великое множество.

Надежным показателем наличия крупного торгового центра являлось, как мы помним, обилие менял. Одной из многочисленных реформ Людовика VII была попытка поселить всех парижских менял на Большом мосту, который после так и будет называться — мост Менял. В 1142 году им были предоставлены лавки на мосту, за которые надо было платить королю. Но буквально через год у парижских менял появились новые хозяева — тамплиеры, уже освоившие к тому времени хитрости средиземноморского банковского дела. Людовик VII дал им право собирать ежегодно 27 ливров с парижских менял. Монахи-рыцари и сами открыли свои расчетно-ссудные кассы в Париже. Еще в середине XIV века продолжала действовать старая «касса тамплиеров», приютившаяся на задворках церкви Сен-Жерве. К тому времени тамплиеров в Париже уже не было, и у орденского имущества нашлись другие хозяева, однако касса продолжала работать по-прежнему. В окошко кассы можно было различить служителей, считавших на абаке (прообраз наших счетов с костяшками) и вписывавших в приходные книги поступления со своего небольшого порта.

Выше мы уже говорили о менялах, расположившихся в Шампо. Обилие менял свидетельствовало о том, что в Париж из все более удаленных регионов прибывали люди, нуждавшиеся в обмене своих монет. Второй функцией менял, да и тамплиеров, были кредитные операции. Эту задачу по традиции выполняли в Париже и евреи. В изгнании евреев из Парижа в 1182 году историки видят обычно происки их конкурентов — парижских купцов и менял. Но вскоре изгнанные евреи вернулись в город. Их новый квартал находился в районе церкви Сен-Бон, и к началу XIII века там располагалась синагога и школа — хедер.

С XIII века в Париж устремлялись новые мастера кредитного дела Средневековья — ломбардцы — выходцы из Северной Италии и, в большей степени, из тосканских городов.

Отражением процветания города была благотворительность. И к концу XII века Правый берег в этом отношении намного превзошел Сите с его Отель-Дьё. Здесь имелось много госпиталей, дававших приют не только стекавшимся в город нищим, но и поденщикам, жившим только трудом своих рук и остро нуждавшихся в крове и питании в те периоды, когда работы не было.

Старейший госпиталь святой Оппортуны (позже он стал госпиталем святой великомученицы Екатерины), где монахи и монахини ухаживали за нуждавшимися в помощи. На улице Сен-Дени уже в XII веке существовал госпиталь Креста Королевы и госпиталь святой Троицы, позже ставший приютом для сирот. В XII веке некий Герен-Каменщик (Герен ле Масон) и его сын даровали свой дом, расположенный близ церкви Сен-Жермен-л'Осеруа, для того, чтобы разместить в нем госпиталь. Большой госпиталь находился при приорате Сен-Мартен. Существовали, как мы помним, и специализированные заведения — приют «раскаявшихся дев» при монастыре Сент-Антуан-де-Шан и лепрозории.

Но Париж привлекал не только нищих переселенцев. Чем больше разрастался город, чем чаще в нем бывал король, тем большее число сеньоров стремились обзавестись здесь резиденциями. Они должны были вести подобающий их статусу образ жизни, и Париж становился местом производства предметов роскоши, ювелирных украшений (парижские украшения поставлялись на Шампанские ярмарки), дорогого оружия, галантерейных товаров, дорогих тканей, одежды и обуви.

Знатные люди не занашивали одежду, а, как это делал Филипп II Август, щедро отдавали ее со своего плеча нищим, жонглерам, слугам. Те, как правило, не носили ее, а продавали многолюдному парижскому племени торговцев подержанными вещами (fripiers). В их лавках некогда роскошную, но поношенную одежду покупали средние слои горожан. И только пройдя через несколько рук, одежда с королевского или графского плеча доходила, наконец, до нищих в виде лохмотьев. Так, в Париже, который вскоре станет столицей моды, выстраивалась цепочка циркуляции тканей, которая продержится многие века, и Париж навсегда станет раем для старьевщиков.

Мы перечислили немало улиц Правого берега, зафиксированных в XIII веке и уже существовавших к концу XII века, когда стена Филиппа II Августа навсегда объединила эти районы в единое целое. Средневековая городская среда была необычайно консервативна — названия улиц и их планировка не менялись веками. Достаточно взглянуть на старые карты Парижа, и станет видно, как кривые улочки прибрежных бургов дальше на севере уступают место прямым, как по линейке проведенным улицам. Такое могло быть только в двух случаях: когда застройка велась в соответствии с генеральным планом или когда улица застраивалась стихийно, но единовременно. Первое для Парижа XII века было маловероятно, а второе вполне очевидно. Пустыри, остававшиеся между главных дорог, застраивались быстро, и сами горожане следили за тем, чтобы дома стояли на одной прямой.

Начавшись как скопление разных городских ядер — бургов, Правый берег обретал черты единого города. Причем, в отличие от Сите и Левого берега, это был город торгово-ремесленный, обладавший выраженными начатками самоуправления хотя бы на уровне отдельных корпораций.

Когда средневековый парижанин говорил слово «город», то он имел в виду именно Правый берег. Здесь, начиная с XII века, будет пульсировать экономическая жизнь складывавшегося мегаполиса. Именно здесь будут заседать органы городского самоуправления. Хозяевами правобережного города станут богатые купцы и некоторые привилегированные ремесленные цехи. Они были достаточно богаты, чтобы украсить старые церкви и построить новые, они будут тратить много средств на благотворительность, они будут поддерживать и образованность, причем делать это изобретательнее, чем монахи и клирики, и первые коллегии — общежития для неимущих школяров — возникнут именно на Правом берегу, а вовсе не в университетских кварталах. И если бы Правый берег был предоставлен своей собственной судьбе, из него развился бы центр торговли и экспортного ремесла сродни блестящим городам Фландрии — Брюгге, Генту, Ипру, или городам Рейнской Германии.

Но в том-то и дело, что Правый берег, даже монополизировав название «город», был лишь частью сложного симбиоза, составлявшего Париж. Поэтому судьба города сложилась совсем иначе. Рядом был остров Сите, центр власти церкви и короля. И рядом находился Левый берег, «Университет», как опять же не без основания будут называть эту часть Парижа сто лет спустя. Именно сочетание экономической мощи, сакральной силы, политической власти и интеллектуального блеска придаст Парижу его уникальность. Синтез этот был бы неполон без Левого берега, царства интеллектуалов.

К началу XII века жизнь на левом берегу Сены текла совсем в ином ритме, чем на правом. От былого города римского времени здесь остались лишь заросшие руины, пейзаж был почти сельским. Вправо и влево от уходившей на юг дороги святого Иакова были разбиты виноградники, обнесенные каменными оградами. Такие огороженные сады или виноградники назывались «кло» (dos) и позже, когда здешние земли будут застроены, сельская топонимика будет долго напоминать о себе в названиях — Кло Брюно и Кло Гарланд (виноградники, принадлежащие семьям Брюно и Гарландов). Семья Гарландов нам уже хорошо известна в силу большого политического веса ее представителей в Париже и в королевском окружении. Напомню, что сенешал Гийом де Гарланд подарил часть этих земель лепрозорию Сен-Лазар, а другую часть Этьен де Гарланд подарил парижскому капитулу.

На западе Левого берега возвышалась уже отстроенная громада колокольни Сен-Жермен-де-Пре, вокруг которой кучно располагались домики поселения, выросшего близ этого аббатства. Лишь некоторые из жителей бурга были торговцами или ремесленниками, обслуживавшими монастырь. Большинство же долго еще будут составлять виноградари, огородники, рыбаки и лодочники, подрабатывавшие перевозом пассажиров на Правый берег. Прекрасный заливной луг (позже его назовут Пре-о-Клер — Луг клириков) отделял бург Сен-Жермен-де-Пре от Сены. Позже, к концу века, здесь будет собираться ярмарка, но она станет лишь слабым отзвуком торжищ Правого берега — Ланди, Шампо, Сен-Лазар, Сен-Лоран.

Другим полюсом жизни Левого берега был бург Сен-Женевьев, который в ту пору в еще большей степени, чем поселение Сен-Жермен, сохранял сельский вид. Судя по некоторым данным, его население было рассредоточено по отдельным утопавшим в садах усадьбам, разбросанным по склонам холма святой Женевьевы. Еще дальше, за холмом, между южными его склонами и Бьеврой, примостился поселок Сен-Марсель, тоже населенный крестьянами и ремесленниками, в основном дубильщиками кож и красильщиками, нуждавшимися в проточной воде этой речки.

Между холмом Сент-Женевьев и бургом Сен-Жермен-де-Пре среди виноградников и огородов раскинулось несколько заброшенных кладбищ, окружавших полуразрушенные церкви — Сен-Северен, Сен-Бенуа-ле-Бетурне, Сен-Жюлиан-ле-Повр (церковь святого Юлиана Бедняка, о которой упоминал еще Григорий Турский).

Некоторое оживление в этот сонный пейзаж вносила дорога Сен-Жак, вдоль которой строились харчевни, кузнечные мастерские, гостиницы. Так же, как и вдоль крупных дорог Правого берега, которые вели к городу, здесь располагался странноприимный дом монастыря Сен-Матюрен.

Итак, в отличие от Правого берега здесь не было приличных портов, не было центров развитого ремесла, не было крупных рынков. В отличие от Сите не было здесь зданий, олицетворявших власть, таких как королевский или епископский дворец, клуатр каноников. Складывавшиеся городские ядра, бурги Сен-Жермен и Сен-Марсель, не проявляли заметной тенденции к слиянию с Парижем в единое пространство. Если пригороды Правого берега будут активно поглощаться растущим городом, шагнувшим за стену Филиппа II Августа менее чем через два века после ее возведения, то каменная стена, отстроенная в самом начале XIII века, на пятьсот лет оставит пригороды Левого берега вне городской черты. Районы же, которые оказались здесь внутри городских стен, за сто лет до их возведения не выказывали намеков на свое городское будущее. Так что же стало локальным «градообразующим фактором», обеспечившим столь странный ритм застройки этой местности?

Таким фактором стало нашествие интеллектуалов на Левый берег. Здесь возникло множество учебных центров, которые позже слились в крупнейший университет Христианского мира. Наличие сотен, а затем и тысяч студентов и магистров создало постоянный спрос на жилье и вызвало «строительную лихорадку». Сюда пришли представители обслуживающих профессий — трактирщики, владельцы гостиниц, портные, прачки, люди, занятые в производстве книг (пергаменщики, переписчики, переплетчики, книготорговцы) и многие другие. Интеллектуалы стали доминирующим фактором в жизни Левого берега, пребывая в этом качестве здесь и по сей день.

Всякий город является гигантской мембраной, которая чутко реагирует и усиливает любые колебания и возмущения, порожденные общественной жизнью. В высшей степени это справедливо для Парижа. Мы уже видели, как на Париже отразились два таких важных явления в жизни Христианского мира, как движение за обновление церкви, увенчавшееся «папской революцией», и экономический рост. Но в обоих случаях Париж лишь воспринимал происходившие изменения, реагировал на них, а затем более или менее удачно подстраивался к сложившейся системе отношений.

Так, движение за высвобождении церкви из-под власти мирян началось в монастырях Бургундии, Лотарингии, Аквитании на рубеже X и XI веков, «папская революция» развернулась в середине XI века, вскоре началась вселенская борьба против симонии, затем противостояние пап и императоров, еще позже получит развитие крестоносное движение. До Парижа все эти импульсы доходили с опозданием, и хотя сроки этого опоздания имели тенденцию сокращаться, все равно, Париж воспринимал эти новации[37], а не генерировал их.

То же можно сказать и о возрождении городов и торговли. К XI веку на подъеме были прежде всего города Италии, Рейнской Германии, Фландрии. В Северной Франции коммунальное движение началось отнюдь не в Париже, где лишь в середине XII столетия возникли отдельные прообразы будущих корпораций, а коммуна так и не сложилась. Париж принимал участие в оживлении торговли, и парижские купцы заявляли о себе на Шампанских ярмарках, однако не как главные действующие лица.

Но был процесс, для которого Париж изначально стал главным местом действия. Речь идет о радикальном изменении характера культуры, появлении нового, невиданного ранее типа образования и нового типа интеллектуальной деятельности. Формальным завершением этого процесса стало возникновение университета, и Парижу уготовано будет выступить при этом в роли матрицы.

Но прежде, чем рассказывать об интеллектуальных баталиях, развернувшихся на Левом берегу Сены в XII веке, необходимо сделать небольшой экскурс в прошлое.

К XI веку в Европе существовало три типа школ. В монастырских школах при многих аббатствах в первую очередь учили детей, предназначенных для монашеской жизни. Будущему монаху надо было знать латинскую грамматику, основы стихосложения и музыки для пения церковных гимнов, математику и астрономию для расчета пасхалий. При монастырях имелись мастерские письма — скриптории, где переписывались и украшались и литургические книги, и сочинения древних авторов. Иногда монастырь становился центром летописания. В некоторых наиболее славных обителях изучали «Святые страницы» (Sacra Pagina) — Священное писание. Успехи какого-нибудь известного преподавателя могли привлекать к нему учеников издалека. В таком случае за монастырскими стенами открывалась «внешняя» школа, где ученый монах мог делиться сокровищами знания со всеми желающими, взимая, по-видимому, с них за это плату в пользу аббатства.

Наиболее известной в то время была школа монастыря Бек в Нормандии, где богословие преподавали величайшие умы своего времени — Ланфранк, а позднее и Ансельм Кентерберийский[38]. Были такие школы и в окрестностях Парижа, где наибольшей славой пользовалось аббатство Сен-Жермен-де-Пре. Уже в каролингскую эпоху монастырь был крупным культурным центром, и сочинение местного монаха Аббона об осаде Парижа изобиловало цитатами из античных авторов. Слава древней образованности была возрождена при неутомимом аббате Морарде, который наряду со строительством новой надвратной колокольни и опекой над монастырским скрипторием много сделал для поддержания авторитета своей монастырской школы. В XI веке сюда приезжали учиться люди из отдаленных регионов (Лотарингия, Фландрия). Неплохие школы были при аббатствах Сент-Женевьев и Сен-Дени.

Но у монастырских школ было немало и уязвимых мест: их главная задача заключалась в подготовке монахов для своего монастыря, предлагавшееся в них образование оставалось достаточно узким. Пока монастырь процветал под управлением дальновидного аббата, заботившегося о подборе преподавателей, все было хорошо. Но достаточно было вмешательства одной из многочисленных случайностей — набега врагов, пожара, склок между монахами, назначение главой школы недостойного лица, и традиция образования в монастыре могла пресечься.

Но главным было то, что хоть монахи и могли создавать великолепные рукописи в своих скрипториях, сочинять ученые комментарии или учить юнцов грамматике, для них эти занятия были лишь видами монашеского подвига. Наравне с физическим трудом или ношением вериг интеллектуальная деятельность оставалась своего рода «побочным продуктом» их главной работы — спасения души.

Другой тип образования предлагали епископские школы. Их организовывали при кафедральных соборах в крупных городах, и в отличие от монастырских епископские школы готовили учеников не только для своего клуатра, а для церковной карьеры в других местах, и чем дальше продвигалась церковная реформа, тем больше перспектив открывалось перед людьми, получавшими образование в таких школах. Учились там люди более зрелые, чем в монастырских школах, как правило, небедные, поскольку образование было платным. Здесь учили семи «свободным искусствам» — тривиуму (грамматике, риторике, диалектике или логики) и квадривиуму (арифметике, геометрии, музыке и астрономии). Обучение грамматике предполагало достаточно широкое знакомство с классической литературой — с Вергилием, Овидием, Цицероном.

В XI — начале XII века знаменитой стала школа в городе Шартре. В первой половине XI века там преподавал Фульберт Шартрский, оставивший после себя плеяду славных учеников. Одни их них, Беренгарий, преподавал в соборной школе города Тура и стал известен как тонкий знаток диалектики. Новый подъем Шартрской школы был связан с деятельностью епископа Иво Шартрского. Он получил образование в монастыре Бек и помимо кипучей деятельности поборника церковной реформы был известен как один из самых авторитетных толкователей церковного права. Он понимал всю важность обучения «свободным искусствам» и поставил во главе епископской школы Бернарда Шартрского. В результате выработался особый стиль Шартрской школы, для него был характерен углубленный философский подход, который опирался на богатую эрудицию в сочетании с заботой о красоте языка, о подражании классическим авторам.

В конце XI — начале XII века богословие лучше всего преподавали в епископской школе города Лана, здесь гремела слава Ансельма Ланского, ученика и духовного наследника Ансельма Кентерберийского. Неплохая, хотя и не столь блестящая репутация была и у парижской соборной школы, расположенной в Сите близ епископского дворца. Еще в конце X века эту школу посетил Одон, аббат Клюни, один из основоположников клюнийского движения; в соборной школе он изучал труды блаженного Августина по диалектике и «свободные искусства». С середины XI века без малого сорок лет школой руководил архидиакон Дре де Пари. В конце XI в. ее возглавил ученик Ансельма Ланского, философ Гийом из Шампо, блестящий знаток логики. Он был не только видным преподавателем, но и архидиаконом и оказывал влияние на политику Парижских епископов и на позицию капитула.

Епископские школы, расположенные в крупных городах, были более устойчивыми учреждениями, чем школы монастырские. Они находились под контролем каноников и епископа и приносили им не только славу, но и немалый доход.

Рост популярности наук породил еще одну форму преподавания — частные школы. Мы знаем, что их немало существовало в городах Северной и Средней Италии — Падуе, Равенне, Пьяченце, Болонье, где усиленно изучалась риторика (понимаемая как наука судебного красноречия) и основы права. Именно в этой среде будут созданы основы европейского правоведения.

Появились частные школы и в других регионах, там, где число людей, желавших учиться, было велико. От имени епископа и каноников канцлер соборной церкви выдавал разрешение на преподавание — luentia docendi. Мы не знаем, на каком основании оно выдавалось до начала XII века, да и выдавалось ли оно вообще, но во второй половине этого века установилось правило, что разрешение может быть выдано лишь после экзамена, удостоверяющего подготовку того кандидата, кто желал открыть школу.

Подобные школы существовали в XI веке и в Париже. Еще в середине века некий Ламберт, ученик Фульберта Шартрского, зарабатывал деньги уроками в Париже. Блистал здесь грамматик Герберт. Позже «свободные искусства» преподавал в Париже Манегольд Лаутенбахский, мирянин, имевший жену и двоих детей. Позже Манегольд ушел в монастырь и, вполне возможно, что этот магистр и монах Манегольд, автор страстных писем в защиту церковных реформ, являются одним и тем же лицом.

Таким образом, Париж уже в XI веке был местом, где существовали разные типы школ и где можно было найти людей высокообразованных. Святой Ансельм, будучи еще аббатом монастыря Бек, упоминал в одном из своих писем некоего монаха, который без благословения аббата пребывал в Париже, «привлеченный местными школами», и поселился при этом в аббатстве Сен-Маглуар в Сите. В 1082 году монах Роберт д'Арбисель, будущий основатель аббатства Фонтенвро, покинул родную Бретань, побывал в нескольких городах, но только в Париже нашел искомый высокий уровень преподавания.

В конце XI века в Северной Франции развернулся «образовательный бум». У нас есть свидетельство современника, монаха Гвиберта Ножанского, писавшего в 1115 году: «Во времена незадолго до моего детства и в мои детские годы школьных учителей было так мало, что в маленьких городках почти невозможно было их встретить, да и в больших городах они были редкостью. А если и удавалось случайно найти учителя, его знания были столь скудны, что их нельзя сравнивать даже с образованностью нынешних бродячих клириков». Это свидетельство особенно ценно, если учесть естественный пессимизм, который был присущ средневековому моралисту, постоянно сетовавшему на упадок нравов и образованности.

Если в Италии развивалось толкование права, то на севере Франции наибольший интерес вызывала логика, наука о том, как правильно мыслить. Споры вызывала не логика сама по себе, а возможности ее приложения к тем или иным предметам рассуждения, особенно к богословию и правоведению. Все были согласны в том, что надо опираться на авторитеты, но что делать, если мнения авторитетов явно противоречили друг другу? Здесь становились необходимыми определенные правила мышления. Для средневековых логиков камнем преткновения был вопрос об общих понятиях — универсалиях. Что важнее — целое как категория или единичное, составляющее это целое? Одни шли за Платоном и говорили, что общие понятия — универсалии — существуют реально, что только они и составляют единственную высшую реальность. Другие, рассуждая в духе Аристотеля, называли их лишь дуновением воздуха, с условным именем (nomina), а реальными признавали лишь единичные предметы. Первых называли «реалистами», а вторых «номиналистами». Ставка в этих спорах была достаточно велика, ведь логика могла применяться для толкования догматов веры. Если, например, спорить о святой Троице, то крайний номинализм мог привести к еретическому провозглашению существования трех богов, а крайний реализм — к отрицанию троичности. Поэтому в итоге спор велся о соотношении веры и разума, о том, где проходит та грань, перед которой умствовавшие философы должны были смиренно останавливаться, склоняясь перед непостижимой тайной?

Характерен пример Беренгария Турского, которого несколько раз осуждали на церковных соборах за его взгляды и заставляли отрекаться. Критикуя его за толкование догмата о пресуществлении (евхаристии), Ланфранк писал: «Оставив святые авторитеты, ты ищешь прибежища в диалектике, я же предпочел бы выслушивать и отвечать на святые авторитеты, а не на диалектические тонкости». Беренгарий же отвечал, что «довод от большинства голосов — не довод, и что, апеллируя к разуму, он апеллирует к Богу, ибо разум делает человека образом и подобием Бога».

Споры становились все острее. В 1092 году ученик Беренгария, Росцелин Компьенский, был осужден Суассонским собором за приверженность к номинализму в рассуждениях о Троице. Но мастерство Росцелина — логика, или как тогда говорили «диалектика» — при этом никем не отрицалось, с ним мало кто мог сравниться. Достойным противником был его бывший ученик Гийом из Шампо, учившийся теологии у Ансельма Ланского. Победа над Росцелином на Суассонском соборе приумножила славу Гийома, стоявшего на позициях крайнего реализма. Именно ему довелось возглавить парижскую соборную школу.

Мы почти ничего не знали бы о парижской интеллектуальной жизни рубежа XI — начала XII веков, если бы знаменитый магистр Петр Абеляр не написал бы свою автобиографию, названную очень выразительно — «История моих бедствий». В каких только аспектах не изучали историки и Абеляра, и его книгу! Но мы остановимся лишь на тех аспектах его бурной биографии, которые связаны с Парижем.

Сын бретонского рыцаря, он, по его словам, «предпочел военным трофеям победы, приобретаемые в диспутах», поэтому, едва лишь он узнавал «о процветании где-либо искусства диалектики и о людях, усердствующих в нем», как отправлялся в эти края. Тяга к ученым ристалищам влекла его сперва на Луару, где в коллегиальной церкви города Лоша преподавал Росцелин Компьенский, осужденный как теолог, но не сложивший оружия как логик. Затем Абеляр устремился в Париж, привлеченный славой Гийома из Шампо. Тридцатилетний руководитель соборной школы с радостью принял нового ученика. Но преподавание в соборной школе, где в отличие от монастырских школ школяры приглашались высказывать свое мнение и защищать его, вскоре привело к конфликту ученика и учителя. Абеляр попытался опровергнуть некоторые из положений Гийома и стал все чаще побеждать его в спорах.

«Наиболее же выдающиеся из моих товарищей по школе весьма сильно вознегодовали на меня за это и тем сильнее, чем я был моложе их по возрасту и по курсу обучения».

По-видимому, в школах складывалась внутренняя иерархия: те, кто давно учился у магистра, пользовались преимущественными правами перед новичками и считали себя обязанными отстаивать честь своего учителя. Абеляр, нарушавший правила, постоянно наживал себе врагов в лице не только обиженных учителей, но и их верных учеников. Потому-то чем больше он достигал успехов, тем больше у него было врагов и завистников. Анализируя свой жизненный путь, Абеляр весьма критичен не только к окружающим, но и к себе:

«Я, будучи юношей, уже стремился стать во главе школы, и даже наметил себе место, где я бы мог начать такую деятельность, а именно, в Мелёне, бывшем в то время значительным укрепленным пунктом и королевской резиденцией».

Гийом из Шампо попытался ему в этом воспрепятствовать, и у него были к тому немалые средства — как архидиакон он мог помешать Абеляру получить разрешение на преподавание, выдававшееся канцлером собора Нотр-Дам. Но Абеляра поддержала та часть парижского духовенства, которой не по душе был напор сторонников церковных реформ. Описанные события происходили в 1102 году. Как мы помним, после того как Парижский епископ Гийом де Монфор погиб, отправившись на Святую землю, а кандидатура оставленного им местоблюстителя Фулька де Санлиса не была утверждена папой, вакантная кафедра стала объектом борьбы королевского канцлера, архидиакона Этьена де Гарланда, и епископа Галона, сторонника церковных преобразований. К тому же лагерю принадлежал и Гийом из Шампо. Тем самым его враги попадали под покровительство клана Гарландов. Вот и Абеляр пишет, что на его стороне были «некоторые из сильных мира сего» (potentes terrae). Но Абеляр подчеркивал, что опирался на силу общего мнения: зависть Гийома к более талантливому ученику возбудила у многих сочувствие к Абеляру. Для Абеляра эта сила, пожалуй, всегда будет главной опорой, мнением о себе, своей славой он будет дорожить больше всего на свете.

Итак, слава его росла, тогда как слава самого Гийома и его учеников начинала меркнуть, по крайней мере так считал Абеляр. Но, побывав раз в Париже, он прекрасно понимал, что реализовать себя он может только там. Мелён, хотя и был местом частого пребывания короля, но все же почти на пятьдесят километров отстоял от Парижа. И Абеляр вскоре перенес свою школу из Мелёна в Корбей, несколько сократив расстояние до Парижа, «чтобы получить возможность именно отсюда чаще нападать на своих противников на диспутах». Таким образом, Абеляр продемонстрировал на своем примере новый тип ученого, который нуждался не столько в уединении, сколько в оппонентах для диспутов и в публике, выступавшей судьями и зрителями.

Болезнь, вызванная переутомлением, заставила его прервать удачно начатую карьеру и вернуться на родину. Оправившись от болезни, он вернулся в Париж, как считают, после 1108 года, поскольку именно в этом году Гийом из Шампо принес обеты уставного (регулярного) каноника и удалился в обитель Сен-Виктор. Впрочем, текст Абеляра по этому поводу содержит весьма расплывчатые сведения; по его словам, монашеское одеяние «не удалило его из Парижа и не отвлекло от привычных занятий философией: в том же самом монастыре, в который он удалился, дабы посвятить себя делу веры, он тотчас же, по своему обычаю, стал заниматься публичным преподаванием». Размолвки прошлого, вероятно, показались забытыми, и Абеляр снова поступил в школу своего учителя, чтобы прослушать курс красноречия — риторики. Но он опять ввязался в споры с Гийомом и, по словам Абеляра, «весьма убедительно опровергнув его доводы», вынудил его самого изменить и даже отвергнуть его прежнее учение об универсалиях.

И здесь мы опять сталкиваемся с закономерностями и правилами складывавшейся новой социальной среды. С точки зрения поиска истины, если ученый корректирует свои высказанные ранее положения — это совсем неплохо, но молодая «школьная культура», заимствуя правила рыцарского поединка, объявляла проигравшим и, следовательно, обесчещенным того, кто отступил от своей изначальной позиции. «После того, как Гийом изменил и даже был вынужден отвергнуть свое прежнее учение, к его лекциям начали относиться так пренебрежительно, что едва даже стали допускать его к преподаванию других разделов диалектики... Поэтому, — продолжает Абеляр, — мое учение приобрело такую славу и авторитет, что лица, особенно сильно нападавшие на мое учение, теперь перешли в мою школу». Более того, новый руководитель соборной школы предложил Абеляру прочитать там свой курс, чтобы самому записаться к нему в ученики.

Но триумф Абеляра был недолог. Гийом из Шампо «начал столь сильно мучиться от зависти и огорчения, что даже трудно выразить». Не имея возможности действовать против Абеляра открыто, он выдвинул против своего преемника несколько обвинений и добился его смещения (благо новый Парижский епископ Галон явно благоволил обители Сен-Виктор и Гийому). Руководитель школы был сменен, и Абеляру вновь пришлось отправиться уже проторенным путем в Мелён.

Гийом из Шампо, «поняв, что почти все его ученики весьма сомневаются в его благочестивости и без конца перешептываются по поводу его обращения, потому что он ни в какой степени не отказался от городской жизни, переехал сам и перевез немногочисленную свою братию, в некоторый удаленный от города поселок (ad villam quondam, ab urbe remotam)». Эту фразу Абеляра можно толковать двояко. Либо Гийом, основавший обитель Сен-Виктор, покидает ее и переселяется со своей школой в какое-то более отдаленное место, либо речь идет о его переселении именно в Сен-Виктор в 1108 году. В ту пору, действительно, это был вполне уединенный поселок на Левом берегу, окруженный садами, виноградниками и болотами, неподалеку от которых святой Марцелл, по преданию, победил дракона. Но тогда получается, что Гийом, став уставным каноником, не сразу покинул Сите, а некоторое время еще жил в некой общине на острове, где продолжал держать школу. Это представляется вполне возможным, если учесть, что многие богатые члены капитула основывали подобные благочестивые общины в своих домах. Такую общину, например, основал Этьен де Санлис в бытность свою архидиаконом. Тогда становится понятно, почему сомневались в искренности его обращения: «почти-монашеский» обет уставного каноника в глазах современников еще плохо увязывался с активной преподавательской деятельностью в центре города. Ученым же из обители Сен-Виктор никто уже не предъявлял подобных обвинений. Напротив, они скорее служили примером для сторонников церковных реформ.

Как бы то ни было, Абеляр недолго оставался в отдаленном Мелёне, и вскоре перебрался по примеру Гийома на Левый берег. Поскольку в соборной школе с легкой руки Гийома теперь преподавал противник Абеляра, то автор «Истории моих бедствий» «раскинул свой школьный стан вне пределов города, на горе святой Женевьевы, как бы намереваясь держать моего преемника в осаде». Абеляр нарочито использует излюбленную им военную лексику: в оригинале «стан» обозначен словом castrum, так называли именно военный лагерь — наподобие того, который в свое время был разбит норманнами во время осады Парижа.

Не совсем понятно, обосновался ли Абеляр непосредственно в школе, издавна существовавшей при аббатстве Сент-Женевьев, или же открыл свою частную школу, заручившись разрешением аббата и его канцлера. Отметим, что сделать и то, и другое Абеляр мог лишь после того, как аббатство в 1107 году добилось полной независимости от Парижского епископа. Как мы помним, Этьен де Гарланд, покровитель Абеляра, обладал большим весом в капитуле Сент-Женевьев.

Очевидно, что многие ученики устремились теперь к Абеляру на Левый берег, оставив руководителя соборной школы. Услышав об этом, Гийом поспешил ему на помощь, «дабы освободить от моей осады того воина, которого он раньше покинул». Но вместо того, чтобы помочь своему ставленнику, Гийом сильно навредил ему: «В самом деле, раньше у моего преемника было хоть несколько учеников, интересовавшихся его лекциями о Присциане[39], в изучении которого он считался особенно сильным. А после прибытия учителя мой преемник совершенно лишился своих учеников и был, таким образом, вынужден отказаться от руководства школой. Вскоре после того, вконец отчаявшись приобрести мирскую славу, он и сам постригся в монахи». Здесь Абеляр непроизвольно затрагивает еще одну важную и болезненную для преподавателей тему. «Рынок» слушателей был емким, но не безграничным. На две школы — соборную и Абелярову — учеников еще хватало, но возобновление преподавательской деятельности Гийома лишило соборную школу публики.

Впрочем, об этом периоде у нас сохранились и другие сведения. Более поздний источник повествует как Госвин, или Госуин, будучи еще совсем молодым, столкнулся с прославленным магистром Абеляром, в ту пору преподававшим на холме святой Женевьевы. Согласно Житию Госвина, он посещал школу магистра Госцелина — человека, придерживавшегося осторожных взглядов в диалектике, сторонника компромисса между номиналистами и реалистами. Дерзновенная позиция Абеляра вызывала в Париже «недовольство тех, кто мыслил более здраво». Когда же в Париже «начались разговоры о том, что среди множества мудрецов не находится ни одного, способного выступить против Абеляра, досточтимый юноша Госвин решил обуздать этого лаятеля при помощи жезла истины». Узнав о намерении Госвина, его учитель Госцелин «попробовал отклонить его от задуманного, говоря, что магистр Петр является не человеком, приводящим доказательства, но софистом, и скорее острословом, чем ученым...». Но Госвин не внял предостережениям учителя. Как Давид, ждущий битвы с Голиафом, поднялся он на холм святой Женевьевы и, застав Абеляра читавшим лекцию, начал смело перебивать его. Он вступил с Абеляром в диспут, и, по словам Жития, Абеляр был повергнут поборником истины. По другой версии, Госвин сам учился у Абеляра на холме святой Женевьевы, а Госцелин был его старшим и более осторожным товарищем. В любом случае повторялась история Абеляра — юный школяр бросил вызов прославленному магистру и победил его в споре.

Надо понимать, что пристрастное свидетельство апологетов Госвина, составленное через несколько десятилетий после описываемых событий, не подкреплено ни данными Абеляра (что естественно, поскольку он утверждал, что перевес в спорах всегда оставался за ним), ни другими источниками. Непонятно, кем был Госцелин, известно лишь, что он назван в числе противников Абеляра на Суассонском соборе 1121 года. Единственное, что не вызывает сомнения в этом тексте, — свидетельство высокого накала интеллектуальных страстей в Париже уже в 1110-х годах.

И вновь Абеляру пришлось оставить школу и спешить на родину, где его родители удалились в монастырь, и надо было уладить семейные дела.

За время его отсутствия Гийом в 1113 году был избран епископом города Шалона. Вернувшись из Бретани, Абеляр, по-видимому, намеревался заместить его и в преподавании богословия и решил изучать эту науку у самого признанного в ту пору авторитета — Ансельма Ланского.

В Лане повторилась та же история, что и в Париже — Абеляр пишет о местном ученом весьма нелицеприятно: «Он изумительно владел речью, но она была крайне бедна содержанием и лишена мысли...Он был похож на древо с листвой, которое издали представлялось величественным, но вблизи и при внимательном рассмотрении оказывалось бесплодным». Абеляр начал пропускать лекции, чем вызвал недовольство постоянных учеников Ансельма. Они захотели спровоцировать заносчивого новичка. После лекции возник разговор об изучении Священного Писания, и Абеляр заявил, что люди, достаточно образованные в «свободных искусствах», вполне могут применить свой багаж образованности к толкованию святых страниц, не нуждаясь ни в чьем руководстве. Абеляру тут же на спор предложили провести самостоятельный урок, будучи уверенными, что он, не имея опыта в богословии, неминуемо провалится. Ему предложили комментировать Пророчества Иезекииля, одну из самых темных частей Ветхого Завета. Абеляр отказался брать много времени на подготовку, он «привык разрешать вопросы не кропотливым трудом, но силой разума». Лекция прошла с блеском, за ней потребовали продолжения и публика начала ходить на лекции Абеляра.

Это не понравилось престарелому Ансельму Ланскому, который и без того был настроен своими учениками против Абеляра. В конце концов, он запретил Абеляру читать лекций под тем предлогом, что если Абеляр позволит себе высказать какую-нибудь ересь, то отвечать придется Ансельму как главе школы, хотя Абеляр с ним свои лекции и не согласовывал. Абеляр покинул школу, овеянный славой толкователя Библии, пострадавшего от завистников.

Надо признать, что аргументы Ансельма имели некоторые основания, хотя с легкой руки Абеляра за ним закрепилась репутация мракобеса. Однако на протяжении всей первой половины XII века Ансельм Ланский оставался непревзойденным теологом. Он не был догматиком и не отрицал возможности человеческого разума. Другое дело, что он призывал соблюдать осторожность, лишь постепенно допуская человеческое познание к толкованию Откровения. Ансельм Ланский много сделал для превращения богословия из заучивания мнений авторитетов в рациональную теологию. На его труды охотно ссылались те, кого в науке принято считать последователями Абеляра. Абеляр был явно несправедлив к старому богослову. К тому же конфликт с учениками Ансельма, Альбериком Реймсским и Лотульфом Ломбардцем, потом очень дорого обошелся самому Абеляру.

Сочтя, что он уже достаточно преуспел в богословии, Абеляр вернулся в Париж, где уже не было Гийома из Шампо, и ничто теперь не мешало ему занять место главы соборной школы. Теперь он преподавал там уже не только философию, но и богословие, продолжив чтение своего курса по толкованию Пророчеств Иезекииля. Начинался новый и многообещающий период его жизни.

Абеляр не был зачинателем парижской образованности, хотя, безусловно, именно он придал парижской интеллектуальной жизни столь высокий накал. Неоспоримо же первенство Абеляра в создании репутации Парижа как «города любви». Любовные истории в Париже случались и раньше, но Абеляр первым описал свой роман, выставив на публику историю отношений с возлюбленной. Потом это станет традицией, и если слава парижан как непревзойденных любовников может быть оспорена ввиду тонкости данной материи, то среди охотников поговорить о любви парижанам не будет равных.

Итак, после 1113 года Абеляр — прославленный преподаватель Парижа, непревзойденный философ, а теперь еще и многообещающий богослов. У него важный пост (глава соборной школы приравнивался к канонику), к тому же он достаточно богат, ведь учеников много, а обучение, напомним, платное. В ту пору ему едва минуло тридцать пять лет.

До сих пор Абеляр, по его словам, не имел опыта в любовных делах: «Я гнушался всегда нечистотой блудниц, от сближения с благородными дамами меня удерживали ученые занятия, и я имел мало знакомых среди мирянок» — так приступает он к рассказу о своей любви, потрясшей Париж. «Жила в самом городе Париже некая девица по имени Элоиза, племянница одного каноника, по имени Фульберт. Каноник любил свою племянницу и заботился об ее успехах в усвоении всяких наук. Она была не хуже других лицом, но обширностью своих научных познаний превосходила всех». Это не пустые слова — дошедшие до нас письма Элоизы свидетельствуют о глубокой образованности, владении стилем и незаурядном уме.

«С этой-то девицей, обладавшей всеми качествами для людей влюбчивых, я задумал сблизиться». Абеляр убежден в своей неотразимости: красив и статен, еще не стар, главное, окружен славой лучшего философа. «Я был убежден, что эта девица тем легче даст мне согласие, что мне известны были ее познания в науках и любовь к ним. Таким образом, мы, даже находясь в разлуке, могли бы переписываться, а ведь о многом писать можно гораздо смелее, чем говорить». Такого еще не было в Христианском мире: на Юге Франции трубадуры лишь начинали слагать стихи в честь Прекрасной дамы или вполне натуралистично смаковали прелести свидания с пастушками, молодые клирики, подражая Овидию, сочиняли эротические вирши, но воспеть сочетание чувственной любви с прелестями интеллектуального общения — это было открытие, достойное Парижа.

Дом каноника Фульберта находился неподалеку от школы, если не в клуатре, то примыкал к его стенам с северной стороны, в районе порта Сен-Ландри. Абеляр предложил взять его на пансион за плату. Такое предложение для каноников было делом привычным: чем больше в Сите прибывало школяров и прочих клириков, тем выгоднее было предоставлять им жилье и стол, а раз каноникам принадлежала значительная часть парижской недвижимости, то и доходы от роста цен на жилье в первую очередь обогащали именно их. Фульберт согласился поселить у себя известного и богатого преподавателя, это сулило немалые деньги и престиж, но главное, он мог рассчитывать, что первый философ Галлии займется обучением его драгоценной племянницы, слава которой тогда будет звучать еще громче. Абеляр, по его признанию, надеялся именно на алчность и тщеславие каноника, который распахнет перед ним двери.

«Он сам поручил племянницу моим учительским заботам и попросил меня во всякое время, когда только я буду свободен от школьных лекций — ночью ли, днем ли — заниматься с ней науками, а если я замечу ее нерадивость, строго ее наказывать». Особо строго наказывать не пришлось: «Уроки наши благоприятствовали уединению, которое надобно любви. Ни одно из удовольствий любви не было нами упущено, а то, что любовь может придумать необычного, было прибавлено. Чем меньше опытности было у нас в подобных наслаждениях, тем пламеннее мы им предавались, и тем менее они нас утомляли».

Первыми пострадавшими от этой пламенной страсти были ученики — времени для подготовки занятий решительно не оставалось, «я лишь повторял прежние лекции, а если мне и удавалось придумать что-нибудь новое, то это были любовные стихи, а не философские глубины. Многие из этих стихов...получили немалую известность и поются по сей день во многих странах, преимущественно людьми, которых жизнь обольщала такими же соблазнами, что и меня».

Таким образом, Абеляр, оказывается, был еще и поэтом, автором любовных стихов, слагаемых как по латыни, так и по-французски «для неученых людей». Любовь Абеляра к Элоизе была в буквальном смысле у всех на слуху. А Париж, город интеллектуалов, становясь городом влюбленных, с этого момента начал превращаться еще и в город поэтов, и все — благодаря Абеляру.

Последним, как водится, обо всем узнал дядя. Разразился скандал, и влюбленным пришлось расстаться. «Но разлука телесная только еще больше усугубила нашу близость духовную. Однако вскоре девушка почувствовала, что станет матерью, и с величайшей радостью написала мне об этом, спрашивая, как ей поступить». Абеляр похищает ее из дядиного дома и перевозит к своей сестре в Бретань, где она родила мальчика.

Фульберт чуть не сошел с ума от стыда и отчаяния, он даже не мог отомстить Абеляру, поскольку Элоиза находилась у его родственников как бы в заложницах.

Абеляр испытывал муки совести, возможно, несвойственные другим людям той эпохи. Ведь он работал в это время над этическим учением о грехе, согласно которому отвечать приходилось не за поступок, а за намерение. Сам же он понимал, что вполне осознанно нанес канонику Фульберту большой вред и не хотел бы оказаться на его месте. Он явился к канонику и объявил, что во искупление свершившегося готов на большую жертву — готов жениться на Элоизе, но при условии, что их брак не предадут огласке. Для Фульберта это был прекрасный выход, и он с радостью согласился. Абеляр привозит Элоизу в Париж, но та, по его словам, начала отговаривать философа от женитьбы, приводя всевозможные ученые аргументы, доказывавшие несовместимость ученых занятий и семейных уз.

Не сочинил ли все эти доводы Абеляр задним числом? Действительно ли молодая Элоиза при помощи эрудиции разрушала собственную судьбу? В ту эпоху невеста иногда отказывалась от брака ради жизни в монастыре, в век религиозного энтузиазма такое случалось. Но Элоиза в своих позднейших письмах Абеляру признавалась, что в ту пору совершенно не готова была к монашескому обету. Отказаться от брака, быть готовой покрыть себя позором, лишь бы не мешать ученым занятиям любимого, — о таком подвиге любви ранее не слыхали.

Вот что пишет Элоиза, вспоминая те дни: «Мне всегда было приятнее называться твоей подругой, или, если ты не оскорбишься, — твоею сожительницей или любовницей. Я думала, что чем более я унижусь ради тебя, тем больше будет твоя любовь ко мне и тем меньше я могу повредить твоей выдающейся славе... Призываю Бога в свидетели, что если бы император Август, владевший всем миром, удостоил бы меня чести брачного предложения и навсегда утвердил бы за мной владычество над всем светом, то мне было бы милей и почетней называться твоей возлюбленной, нежели его императрицею». А вот что добавляет Абеляр, рассказывая о ее аргументах: «насколько для нее было бы приятнее, а для меня почетнее, если бы она оставалась для меня подругой, а не женой: я был бы тогда к ней привязан только любовью, а не какой-то силой брачных тенет».

Для складывавшейся прямо на глазах новой социальной группы средневековых городских интеллектуалов Абеляр и Элоиза навсегда вошли в пантеон самых авторитетных образцов для подражания. Особенно Элоиза. Для тысяч молодых студентов университета, клириков, отказывавшихся от брака навсегда, этика «свободной любви», союза, который основан не на долге, но на чувствах, был негласным идеалом их жизни. Об этом в XIII веке говорили церковные запреты опасных «мнений», распространенных в университете, об этом же писали университетские поэты, для которых Элоиза оставалась идеалом, — от ученого автора Жана де Мена, автора «Романа о Розе»[40], до насмешника Франсуа Вийона, вспоминавшего об Элоизе в «Балладе о дамах былых времен».

Но почему все обстояло так трагично? Разве не мог Абеляр вступить в брак и жить счастливой семейной жизнью? Еще за полвека до описываемых событий такой вариант был возможен: преподавал ведь когда-то в Париже женатый магистр Манегольд Лаутербахский. Женатых интеллектуалов можно было встретить в Италии среди докторов права и особенно, медицины. И в Париже на рубеже XIV и XV веков будет блистать писательница Кристина де Пизан, дочь ученого медика из Болонского университета, натурализовавшаяся во Франции и, помимо прочего, страстно выступавшая за достоинство женщин. Но такая судьба для Абеляра была невозможной. Ведь он преподавал «божественную науку» — богословие, он был приравнен к каноникам собора Нотр-Дам. После «папской революции» (или григорианских реформ) обет безбрачия (целибат) утвердился в качестве строгой нормы для всех клириков. Женитьба означала выход из духовного сословия. В то же время содержание любовниц (конкубин) клириками, хотя и осуждалось, но допускалось как неизбежное зло — главным было, чтобы дети, рожденные от таких союзов, не претендовали на наследование церковного имущества.

Поэтому брак Абеляра и Элоизы решили держать втайне, чтобы не повредить карьере Абеляра. Но можно ли было что-то скрыть в Сите, на площади менее 20 гектаров? Тем более что канонику Фульберту этот брак нужен был именно для того, чтобы не выглядеть одураченным в глазах окружающих. Он хвалился этим браком и ругал Элоизу, когда она пыталась опровергнуть то, что стала официальной супругой философа. Тогда Абеляр вывез свою тайную супругу в монастырь в городе Аржантёй, где в свое время Элоиза получала начатки своего образования. Но этот город, отстоящий от Парижа на девять километров, вряд ли был надежным укрытием. «Я велел ей сшить монашеское платье, подобающее монашеской жизни, и облачил ее им, не надев лишь покрывала». Абеляр не хотел, чтобы она приняла постриг, но Фульберт и его родня решили, что он таким образом отделался от Элоизы. И теперь они считали себя обязанными отомстить за поруганную семейную честь.

Они послали своих людей, которые, по словам Абеляра, «когда я спокойно спал в отдаленной комнате моего жилища, подкупив моего слугу, совершили надо мной жесточайшую и позорнейшую месть, весть о которой потрясла всех: они удалили как раз те части моего тела, которыми я совершал то, что их оскорбляло. Мои палачи бежали, но двоих поймали, ослепили и оскопили...Наутро ко мне сбежался весь город. Трудно, и более того невозможно было описать, как были все ошеломлены, как жалели меня, как удручали своими восклицаниями и причитаниями. Всего же больше мучили меня клирики, то есть мои ученики, так что я гораздо больше страдал от их сожаления, чем от своей раны, сильнее чувствовал стыд, чем физическую боль».

Вспомним, сколь важным моментом для Абеляра была именно слава — главная пружина его неутомимой деятельности, теперь же слава обернулась своей неприглядной стороной. Вынести позор было невозможно — и речи не шло о продолжении преподавательской деятельности в соборной школе.

Абеляр удалился в монастырь. Он признавался, что сделал это не из благочестия, но из-за смятения и стыда; предварительно он велел стать монахиней и Элоизе. Родственники и друзья отговаривали ее от этого шага. Ведь формально уход в монастырь одного из супругов делал второго свободным, и тогда Элоиза могла бы выйти замуж более удачно. Возможно, что таковы были намеренья ее родни, но не ее самой, и любые сомнения были ей обидны.

В 1119 году Абеляр поступил в самый главный монастырь для парижан и короля — монастырь святого Дионисия. Как мы помним, аббатство было в ту пору на подъеме, аббат старательно собирал все новые священные реликвии, все новые свидетельства величия святого Дионисия, все новые земли и сокровища. Вступление в аббатство прославленного философа пришлось как нельзя кстати для закрепления славы первого монастыря Франции.

Но Сен-Дени был слишком близок к Парижу, чтобы об Абеляре забыло уже довольно многочисленное племя парижских школяров. «Едва только я оправился от раны, ко мне нахлынули клирики[41] и стали докучать мне и моему аббату непрестанными просьбами

О том, чтобы я вновь начал преподавание — теперь уже ради любви к Богу, тогда как до тех пор я делал это из желания приобрести деньги и славу».

Абеляр оказался верен себе и здесь: он сразу же вступил в конфликт с приютившим его монастырем. Он указывал на несовместимость с монашеским подвигом той вольготной жизни, которую вели монахи и, прежде всего, их аббат — Адам. Поэтому Абеляру охотно разрешили преподавательскую деятельность, выделив ему келью в отдаленном приорате монастыря — близ города Мезонсель в Шампани. Абеляр начал там читать лекции по богословию, что более соответствовало его монашескому званию, однако не отказался он и от преподавания «свободных искусств», в чем был особенно искушен. «Я сделал из этих наук приманку, так сказать, крючок, чтобы сладостью философии я мог бы привлекать людей, получивших вкус к философским занятиям, к изучению истинной философии», понимая под ней христианское богословие.

Это период напряженной работы Абеляра-теолога. Именно к этому период относится его «Введение в теологию», где он допустил, что языческие философы не менее авторитетны, чем отцы христианской церкви, а богословие как философия становится подвластной человеческому разуму, если он вооружен знанием законов логики. В богословии, таким образом, ничего не следовало принимать на веру, все надлежало проверить разумом, ведь и святые отцы могли ошибаться, и даже текст Священного писания мог быть искажен переписчиками. Так рождалась «рациональная теология», которую окрестят потом «школьной наукой» — схоластикой. Схоластику можно считать порождением духовного подъема XI–XII веков, среди ее основателей были и монахи, и епископы, и каноники, но Абеляр, воплощавший традицию городских школ, был, пожалуй, самым ярким представителем ранней схоластики.

Вновь ученики стекались к Абеляру в его удаленную школу, что рождало бытовые проблемы: «не хватало места их разместить, и земля не давала достаточно продуктов для их пропитания». Старая форма «внешней» монастырской школы явно уже не соответствовала новому типу образования, для которого нужны были десятки, а то и сотни интеллектуалов, оттачивавших свое мастерство во время диспутов. А это даже чисто технически было возможно лишь в относительно крупных городах, где сосредотачивались необходимые ресурсы. Вырос бы вокруг школы в Мезонселе «протоуниверситетский город»? Эксперимент остался незавершенным — вновь начались нападки на Абеляра, которые, по его мнению, как всегда были вызваны завистью. Одни критиковали его за то, что он, будучи монахом, преподает светские «свободные искусства» (вспомним, что лет за пятнадцать до этого многие, да и сам Абеляр, по той же причине шептались за спиной Гийома из Шампо). Другие ставили ему в вину тот факт, что он берется преподавать богословие, не получив должной подготовки, ведь в школе Ансельма Ланского он так и не доучился, а осмеливается применять свой метод к учению о Троице — сердцевине христианской догматики.

Многие из слушателей восторгались искусством Абеляра делать понятными сложнейшие вопросы, но нашлись и противники. Среди прочих в ненависти к самозваному богослову отличились Альберик Реймсский и Лотульф Ломбардец — те самые ученики Ансельма Ланского, которые в свое время были свидетелями и участниками конфликта Абеляра с их престарелым наставником. Были среди врагов и бывшие ученики Гийома из Шампо. Но Абеляр почему-то в своей книге не упоминает, что первым против него выступил Росцелин Компьенский, некогда обучавший его основам логики. Как мы помним, он стоял на позициях крайнего номинализма, школа Гийома из Шампо, напротив, тяготела к реализму. Поскольку теперь все ополчились на Абеляра, очевидно, что нападкам подвергалось не столько его учение, сколько его метод.

В 1121 году Абеляра вызвали на собор в город Суассон, где ему даже не дали высказаться в свою защиту, понимая, что в открытом диспуте ему не будет равных. Его выступление было сорвано, путем интриг его поставили в такую ситуацию, когда ему пришлось сжечь свою книгу и в знак раскаяния прочитать «Символ веры». Несмотря на то, что на соборе раздавались и голоса в его защиту, Абеляр был отправлен на исправление в монастырь Сен-Медар под Суассоном. Эта обитель славилась строгостью устава. Более того, приором здесь был старый парижский знакомый Абеляра, тот самый Госвин, который, если верить его Житию, когда-то напал на прославленного софиста на холме святой Женевьевы, как Давид на Голиафа. Житие повествует, что в первый же день, когда Абеляра доставили в обитель, где он должен был содержаться «наподобие дикого носорога и при помощи дисциплины подвергнуться укрощению», между ним и приором состоялась примечательная беседа. Ради успокоения Абеляра Госвин «напомнил ему об его прежних успехах, о его удивительном красноречии и о многочисленных победах, одержанных им в диспутах, но затем показал, что намного выше всего этого является покорность Богу, монашеская святость и презрение к миру». «Необходимо, — продолжал приор, — чтобы Абеляр обратил свое сердце и приучил свои уста к тому, что достойно». Абеляр отвечал дерзко. Но, как пишут авторы Жития, в конце разговора он был как «объятый ужасом носорог» и «прожил последующие дни, воздерживаясь от враждебных действий, опасаясь плетей и терпеливее подчиняясь дисциплине».

Любопытно, что сам Абеляр, напротив, вспоминает о приорате Сен-Медар довольно тепло: «Аббат и монахи, предполагая, что я останусь у них и далее, приняли меня с величайшей радостью и, обращаясь со мною, весьма любезно, безуспешно старались меня утешить...». Вероятно, что через много лет Абеляру больше запомнилось начало беседы с Госвином, чем ее окончание. По сравнению с дальнейшими приключениями Абеляра пребывание в Сен-Медаре казалось ему мирной передышкой.

Явная несправедливость приговора, осуждавшегося, если верить Абеляру, всеобщим мнением, заставила папского легата изменить первоначальное решение, и через некоторое время опальный магистр из Сен-Медара был направлен в родной монастырь Сен-Дени. Но здесь Абеляру трудно было рассчитывать на тихую гавань, поскольку он успел нажить себе немало врагов, критикуя монахов за их неправедную жизнь. Очередной скандал не замедлил себя ждать.

Роясь в богатой монастырской библиотеке, Абеляр обнаружил книгу Беды Достопочтенного, в которой утверждалось, что святой Дионисий занимал епископскую кафедру не Афин, а Коринфа и, следовательно, не мог быть тем афинянином, о котором упоминал апостол Павел. Как бы в шутку Абеляр «показал эту фразу нескольким находившимся поблизости монахам. Они пришли в величайшее негодование, обозвали Беду самым лживым писателем и признали более надежным свидетелем своего аббата Хильдуина, который долго путешествовал по Греции с целью исследования этого вопроса».

Налицо было столкновение мнений авторитетов и, Абеляр, руководствуясь своим методом, сопоставил их между собой и пришел к заключению, что авторитет Беды Достопочтенного более значим, поскольку тот почитается во всем христианском мире как Учитель церкви, а Хильдуин знаменит лишь в стенах своего аббатства[42].

Но если вспомнить, как долго монахи шли к созданию образа святого Дионисия — главного патрона королевства, ученика апостолов, крестителя Парижа, мученика и величайшего теолога, если вспомнить, что через пару лет священная орифламма, взятая королем с алтаря аббатства Сен-Дени, принесет ему победу над императором, то трудно не признать, что выводы Абеляра оказались, мягко говоря, несвоевременными. Аббат Адам, имея давние счеты с Абеляром, заявил, что тот покушался на королевский авторитет и пытался лишить «королевство венца славы»: «нанеся ущерб престижу главного святого, он вредит королю и должен предстать перед ним как враг государства».

С помощью нескольких сочувствовавших монахов и верных учеников Абеляр ночью бежал из монастыря во владения Тибо IV, графа Шампанского, злейшего врага французского короля. Там его неплохо приняли. Некоторое время он находился при коллегиальной церкви Сент-Айуль в Провене. В этом городе, включенном в систему Шампанских ярмарок, в ту пору насчитывалось три синагоги — доля иудеев среди населения была достаточно велика. Здесь Абеляр познакомился с элементами Танаха (так называемой Еврейской Библии), в последующих трудах он использовал эти знания. Но все его попытки добиться официального разрешения жить вне аббатства Сен-Дени встречали противодействие монахов. В свое время они гордились тем, что Абеляр выбрал именно их монастырь, и если бы он его покинул, был бы подорван престиж обители, престиж святого Дионисия и, как следствие, престиж короля. Аббат Адам грозил отлучением Абеляру и тем, кто его покрывал. Но в разгар этой борьбы Адам скончался, а его преемник, рассудительный аббат Сугерий, хотя и попытался вернуть Абеляра в свой монастырь, вскоре уступил, так как у мятежного философа вновь нашлись высокие покровители. Все тот же Этьен де Гарланд, занимавший в ту пору должность не только королевского канцлера, но и сенешала, добился выгодного для Абеляра компромиссного решения. Монахи снимали с себя ответственность за его действия, а тот обещал не подчиняться никакому другому аббатству, чтобы не наносить ущерб престижу святого Дионисия.

Абеляр остался в Шампани и близ Труа с согласия епископа и графа, подарившего ему участок пустовавшей земли, выстроил себе из дерева и тростника хижину и молельню. Вскоре ученики вновь начали стекаться к нему. «Так как копать землю я не имел сил, а просить милостыню стыдился, я был должен вместо того, чтобы жить трудами рук своих, вновь заняться знакомым мне делом и обратиться к услугам своего языка. Школяры же стали снабжать меня всем необходимым — пищей и одеждой, заботились об обработке полей и приняли на себя расходы по постройкам, чтобы никакие домашние заботы не отвлекали меня от учебных занятий». И вновь вокруг Абеляра на глазах рос студенческий городок из землянок и хижин. Молельню Абеляра расширили, из камня и дерева построили храм, названный им Параклетом — утешителем. Но снова дала себя знать зависть его врагов. Они придрались к тому, что свою церковь Абеляр назвал одним из имен Троицы — утешителем называли Дух Святой, следовательно, Абеляр вновь «расчленял» нераздельную Троицу. С ужасом он ждал созыва нового собора, где его вновь могли подвергнуть осуждению. Поэтому, когда к нему в 1125 году обратились монахи далекого монастыря Сен-Жильдас-де-Рюи в Бретани, пожелавшие, чтобы знаменитый соотечественник стал их аббатом, Абеляр принял это предложение. Но и в Бретани он быстро вступил в конфликт с монахами, не пожелавшими подчиняться правилам, которые пытался установить новый аббат. Против Абеляра начали плести заговоры и, по его словам, даже готовили покушение.

Покинутый Параклет недолго оставался пустым. В 1129 году аббат Сугерий добился присоединения женского монастыря в Аржантёе к владениям своего аббатства, и монахини, среди которых была Элоиза, были выселены из обители. С разрешения папы принадлежавшие монастырю земли вокруг Параклета и саму импровизированную церковь Абеляр передал Элоизе, где она разместила монахинь из Аржантёя, став их настоятельницей. Первое время монахини бедствовали, но бедственное положение женщин вызывало больше сочувствия, чем бедность мужчин, и в новую обитель начали поступать богатые дары, потянулись паломники. Славе нового монастыря способствовало и то, что Элоиза была своего рода знаменитостью, к тому же Абеляр из своего бретонского монастыря руководил организацией жизни новых монахинь. Параклет быстро стал известен как центр духовной музыки. Бывшие супруги составили устав женской обители, и Абеляр приезжал сюда отдохнуть душой, здесь ему было куда спокойнее, чем среди коварных бретонских монахов, хотя многие осуждали его за то, что он слишком часто общался с бывшей супругой и ее подопечными. Доведя повествование примерно до 1132 года, Абеляр завершает «Историю моих бедствий», однако сохранилась переписка Абеляра и Элоизы, настолько проникновенная, что вызывала у многих сомнения в подлинности — слишком уж современными, непохожими на обыденные представления о мрачных Средних веках, казались выраженные в этих письмах чувства.

Из других источников известно, что в середине 1130-х годов Абеляр вновь преподавал в Париже на холме святой Женевьевы. Примирившийся с королем Этьен де Гарланд предоставил Абеляру возможность вновь открыть школу на землях аббатства Сент-Женевьев, где сам Гарланд был деканом. Англичанин Иоанн Солсберийский рассказывал, как около 1136 года он прибыл в Париж и отправился к Абеляру, «всеми обожаемому и прославленному ученому, который тогда царил тогда на холме святой Женевьевы. Там, у его ног, я узнал первоосновы этой науки, поглощая с жадностью, в полную меру своих ограниченных способностей, каждое слово, исходящее из его уст».

Деятельность Абеляра вновь навлекла на него гнев могущественных врагов, прежде всего неутомимого Бернарда Клервоского, засыпавшего письмами прелатов и кардиналов: «есть у нас во Франции монах без устава, без попечения прелат, без послушания аббат, Петр Абеляр. Умствующий с мальчиками, рассуждающий с женщинами... с великим толпищем и со учениками своими... по улицам и переулкам умствуют о вере католической, о рождестве от Девы, о святыне алтаря, о непостижимом таинстве святой Троицы».

Абеляр был еще раз осужден на Сансском соборе в 1140 году. Правда, у него было достаточно много защитников. Сохранилась, например, «Апология Абеляра», написанная его учеником, клириком Беренгарием. Абеляр, уже больной, отправился в Рим, чтобы оправдаться, поскольку в папской курии он мог рассчитывать на помощь своих бывших учеников и единомышленников. В дороге его застала весть о том, что папа подтвердил решение собора. Обессиленный Абеляр нашел приют в монастыре Клюни — аббат этого древнего и славного монастыря Петр Достопочтенный недолюбливал не в меру ретивого Бернарда Клервоского, как и основанный им орден цистерцианцев. Петр Достопочтенный предоставил Абеляру условия для работы и обеспечил ему уход и лечение в приорате, принадлежавшем Клюнийской конгрегации, а когда в 1142 году Абеляр скончался, с почестями похоронил его там. Элоиза позже добилась, чтобы прах ученого был перенесен в Параклет, и в 1160 году ее похоронили рядом с супругом. После долгих мытарств, связанных с войнами и революциями, в 1817 году их прах был перезахоронен в Париже на кладбище Пер-Лашез. Поклониться Абеляру и Элоизе приходят толпы туристов. Париж по праву обладает могилами своих знаменитых влюбленных, без них история города была бы куда беднее.

Наплыв учащихся в Париж стал ощущаться уже в первой трети XII века. Если в десятые годы XII века на Левом берегу существовало две школы, то через двадцать лет Иоанн Солсберийский застает здесь целое созвездие учебных центров.

Этот любознательный англичанин впоследствии составил несколько ученых трактатов. В одном из них — «Металогике», посвященном вопросам науки и образования, Иоанн Солсберийский делится своим личным опытом. Он прибыл в Париж в 1136 году и в первую очередь отправился в школу Абеляра («перипатетика из Палле»[43]), «который тогда царил на холме святой Женевьевы». После отъезда Абеляра Иоанн стал «учеником магистра Альберика, который выделялся своей блестящей репутацией среди других диалектиков», самого сильного «в стане номиналистов». Здесь за два года, проведенных на холме святой Женевьевы, кроме Альберика у него был наставником Роберт Мелёнский, «который носил прозвище, полученное им по имени школы, где он учился, хотя был англичанином по рождению». Поскольку оба магистра были учениками и продолжателями Абеляра, можно предположить, что Роберт начинал свое обучение еще в ту пору, когда его наставник преподавал в Мелёне. В таком случае прозвище могло указывать на то, что он был ветераном школы Абеляра.

Как вспоминает Иоанн Солсберийский, магистр Альберик был неутомим и дотошен в вопросах, а Роберт Мелёнский проницателен, краток и гибок в ответах. Если бы их качества соединялись в одном человеке, ему не было бы равных. «Их проницательный ум и настойчивость в изысканиях обеспечили бы им блестящее будущее, если бы опирались на более широкое научное основание».

Альберик уехал преподавать в Болонью, там, где в ту пору расцвело изучение права, и достижения парижской школы диалектики были чрезвычайно востребованы юристами, занятыми проблемами согласования противоречивых мнений авторитетов. Впрочем, когда Альберик вернулся в Париж, по словам Иоанна Солсберийского, он «скорее отучал, чем учил». Что же касается Роберта Мелёнского, то он впоследствии стал известным богословом.

Посещение школы учеников Абеляра вселило в Иоанна уверенность в собственных силах, однако вскоре он убедился, как много ему предстоит узнать нового. Два года он обучался у Гийома Коншского, знаменитого представителя Шартрской школы, требовавшего от своих учеников широкой эрудиции, знания классической литературы. В отличие от Абеляра и его окружения, Гийом Коншский был в большей степени последователем Платона, чем Аристотеля. Впрочем, историки не пришли к единому мнению о том, где располагалась его школа — в Шартре или в Париже.

Но следующий магистр, у которого учился Иоанн, вне всякого сомнения преподавал в Париже, — это был Ришар «по прозванию Епископ»[44]. По сравнению с речистыми учениками Абеляра он был довольно косноязычен, но отличался глубокомыслием и широтой научного кругозора. Он был один из немногих, кто в ту пору мог преподавать в Париже не только тривиум, но и основы квадривиума. Вероятно, в школе Гийома Коншского Иоанн Солсберийский осознал необходимость усвоения более широкого круга знаний. Знания, которые давал магистр Ришар, были рассчитаны на тех, кто уже обладал базовыми сведениями в этой области. Иоанну помогло, что прежде он подступал к основам квадривиума в школе некоего Хардевина Германца. Затем Иоанн обучался риторике у Тьерри Шартрского, но остался недоволен общим уровнем преподавания, поэтому ему понадобилось изучать это искусство еще раз, более углубленно, с парижским магистром Петром Гелием.

Иоанн пока не имел церковных должностей, не был сыном богатых родителей и поэтому не мог рассчитывать на постоянную помощь из дома. В его позднейших письмах он красноречиво описывал свое бедственное положение в те дни, попадая таким образом в русло формировавшегося тогда же жанра студенческих «слезных писем» и «попрошайных» стихов — жанра, которому в Париже будет суждено большое будущее. И Иоанн находит выход из положения, тоже ставший классическим для малоимущих интеллектуалов: «тем временем я принял к себе учеников из детей знати, которые в уплату за уроки обеспечивали мое пропитание, ибо я был лишен помощи родных и друзей, и Бог при моей бедности доставлял мне это утешение».

Но Иоанн отличался большой ответственностью и поэтому не мог успокоиться, если ученики задавали ему вопросы, на которые он не мог дать однозначные ответы. Ему удалось завязать дружбу с нелюдимым магистром Адамом Парвипонтанусом — Адамом с Малого Моста, прозванного так по месту расположения своей школы. Адам неохотно делился знаниями с теми, кто не входил в число его учеников. Однако, несмотря на свою репутацию чудака, он обладал глубокой образованностью и, по некоторым данным, уже был знаком с произведениями Аристотеля, которые как раз в это время начали переводиться с арабского и греческого языков на латынь. «Новая логика», отличавшаяся от логики «Старой», известной Западу по переводам Боэция, станет чрезвычайно популярной в Париже в самом конце XII века. Адам мог познакомиться с ней раньше других, но не стал афишировать свои знания. Потом Иоанн занимался логикой в школе Гийома Суассонского и порекомендовал своему учителю обратиться за новыми знаниями к нелюдимому мудрецу с Малого Моста, а позже о Гийоме заговорили, как об ученом, совершившем переворот в логике.

Стесненность в средствах вновь побудили Иоанна взяться за преподавание — на сей раз где-то вне Парижа. Лишь к концу третьего года он смог вернуться в Париж, в школу знаменитого Гильберта Порретанского. Хотя в диалектике Гильберт отстаивал позиции, близкие к реализму, во многом он походил на Абеляра — и масштабом личности, и уровнем мастерства логика, и тем, что смело соединял диалектику и богословие. Обучение у Гильберта было недолгим — недоброжелатели готовили над ним процесс в Реймсе. Иоанн поступил к Роберту Пуллу, славному своим добродетельным образом жизни (похоже, что он был в этом отношении своеобразной «белой вороной» среди парижских магистров). Затем в школу Симона из Пуасси, который оказался «хорошим лектором, но плохим полемистом».

«Так, в занятиях различными науками промелькнули у меня почти двенадцать лет, — писал Иоанн и задавался вопросом, что же произошло за это время с его товарищами с холма святой Женевьевы, — я нашел их точно такими же и на том же самом месте, где они и были, когда я их оставил. Оказалось, что они ни на пядь не продвинулись вперед и не добавили ни одного даже самого малого довода к разъяснению прежних вопросов. Они... преуспели лишь в одном: разучились соблюдать меру и забыли о сдержанности. Таким образом я на опыте убедился в том, что и без того можно было предполагать: если диалектика облегчает изучение других наук, то, оставшись наедине с собой, она становится бессильной и бесплодной».

Иоанн писал свой трактат, будучи обеспокоен некоторыми тенденциями, которые наметились в образовании. Но для нас он бесценный свидетель нарождавшегося мира парижских интеллектуалов с их сложными взаимоотношениями. Иоанн выстраивал свою собственную образовательную стратегию, руководствуясь, вероятно, неписаными правилами — сначала освоить искусства тривиума, затем квадривиума, чтобы затем перейти к изучению высших наук, в частности, теологии. Но никакой программы или устава пока не существовало, он был волен выбирать себе учителей и возвращаться, чтобы повторить пройденное. Никакого свидетельства об окончании курса не выдавалось, неизвестно, требовалось ли специальное разрешение на открытие школы, во всяком случае, Иоанн об этом ничего не говорит. Грань между магистром и учеником тоже была зыбкой: вчерашний школяр мог начать преподавание, а затем вновь сесть на школьную скамью. В этом новом мире большое значение имела репутация, слава. От магистра требовалось не только обладать ученостью и быть хорошим лектором, но еще и виртуозно владеть умением побеждать на диспутах. Виртуозность достигалась, главным образом, за счет все более узкой специализации. По-настоящему энциклопедически образованные люди довольно редки. Специализация давала преимущества, но и вела к явным потерям. Идеалом для Иоанна был не Париж, а Шартрская школа, преподаватели которой соединяли широту кругозора с углубленным занятием науками. Но этот идеал был в прошлом, Шартрская школа клонилась к упадку.

На деле недостатки специализации компенсировались тем, что магистров в Париже много, и каждый должен был чем-то отличаться от остальных. Между ними существовала конкуренция, которая порой принимала уродливые формы, но все же приводила к тому, что в итоге в Париже можно было получить образование на любой вкус, в том числе весьма редкие знания. Иоанн перечислил в своем трактате дюжину школ, но не о всех мы точно знаем, что они находились в Париже. Однако у нас есть еще два источника, подтверждающие данные «Металогика».

В сороковые годы XII века в среде парижских школяров появилась анонимная аллегорическая поэма «Метаморфозы Голии» (или «Апокалипсис Голии»)[45]. Жанр аллегорической сатиры постепенно становился излюбленным творчеством парижских школяров и магистров: персонифицированные науки и искусства, научные школы отныне часто фигурировали в сатирических поэмах, повествовавших о баталиях магистров и их школ. Вот в этих поэмах и говорилось о борьбе «сект» меленцев с порретанами — последователей Роберта Мелёнского и Гильберта Порретанского. Но главным посылом поэмы был ответ на нападки монахов на мир магистров и студентов. Филология-любомудрие горько жалуется, что ее покинул ее паладин (имелся в виду Абеляр, родом из Палле). Вообще же смысл этих поэм в значительной степени от нас скрыт. Появление внутрикорпоративной сатиры, понятной посвященным, но закрытой, к сожалению, для позднейших исследователей, — показатель достаточно развитого самосознания социальной группы.

В поэме среди прочего назывались и имена тех, кто в то время держал школы. Таких магистров было тринадцать человек, среди которых встречались и парижане, упомянутые Иоанном Солсберийским: Гильберт Порретанский, Тьерри Шартрский, Роберт Мелёнский, Роберт Пулл, Петр Гелий, Адам Парвипонтанус. Упомянуты еще два магистра, известные нам из других источников, — знаток риторики Манериус и богослов Петр Ломбардский.

Есть и другое свидетельство о парижских школах. Гийом Тирский, прибывший в Париж из далекой Палестины, позже вспоминал о годах своего обучения — с 1145 по 1165 год. Он перечисляет школы десяти магистров, как уже знакомых нам по предыдущим источникам: Петра Гелия, Роберта Мелёнского, Роберта Пулла, Адама Парвипонтануса, Альберика с холма святой Женевьевы, Манериуса, Петра Ломбардского, так и трех новых преподавателей — выходцев из школы Петра Гелия: Ива Шартрского (не путать со знаменитым епископом, жившим в конце XI века), Бернарда Бретонца, а также Мориса де Сюлли, будущего епископа Парижского.

Еще до того, как Париж стал официальной столицей Французского королевства, он уже начал играть не вполне благовидную роль, свойственную крупным метрополиям — роль своеобразной воронки, в которую отовсюду стекались товары, деньги, людские ресурсы и таланты, обогащая столичный город, но обедняя провинцию. В интеллектуальной жизни эта тенденция проявилась уже весьма отчетливо. Опустели некогда славные епископские школы — в Лане, Реймсе, Шартре. Эрвард из Ипра рассказывал, как в 1141 году он сменил в Шартре в должности руководителя школы магистра Гильберта Порретанского, который отбыл в Париж. Когда новоиспеченный схоластик вошел в класс, он увидел лишь трех учеников, тогда как триста других уехали в Париж вслед за прежним магистром. Это, конечно, характерное для средневековой риторики преувеличение, но в целом оно передавало суть.

Париж — место, где можно было создать себе репутацию, найти друзей и покровителей, необходимых для будущей карьеры. В других городах были ученые, не уступавшие парижским магистрам, но они не могли предоставить главного — социальной среды, необходимой для эффективной интеллектуальной деятельности нового типа. Поэтому самые прозорливые бросали свои насиженные места и перебирались в Париж. Именно в эти годы укрепилась практика, позволявшая прелатам не оставаться в своих епархиях, но предаваться ученым диспутам в Париже и вместе с тем претендовать на то, чтобы церковные доходы продолжали поступать в их пользу. Когда-то сам факт того, что Абеляр покинул монастырь Сен-Жильдас-де-Рюи ради преподавания в Париже, казался Бернарду Клервоскому скандальным. Но прошло совсем немного лет, и тот же Бернард пишет епископу страстное письмо в защиту другого парижского преподавателя — Роберта Пула, который был архидиаконом Рочестерским. Поскольку он годами не появлялся в своем диоцезе, епископ Рочестерский пригрозил ему лишением доходов. Бернард Клервоский убедил епископа в том, что Роберт Пулл, изучая в Париже Священное Писание, приносит церкви величайшую пользу и поэтому имеет право на свою пребенду. Правда, перемена позиции у Бернарда Клервоского легко объяснялась тем, что за Робертом Пуллом, как мы помним, закрепилась репутация «прославленного и своим добродетельным образом жизни и своими знаниями». Однако и Гильберта Порретанского, епископа Пуатье, у которого имелось немало врагов, в их числе и сам Бернард Клервоский, никто не упрекал за то, что он был занят неподобающим прелату делом и большую часть времени проводил не в своей епархии, а в парижских школах.

Сколько же магистров и студентов находилось в середине XII века в Париже? Если руководствоваться данными уже известных нам источников, то очевидно, что здесь единовременно функционировало не менее дюжины школ, к которым надо добавить школу обители Сен-Виктор и расширенную соборную школу. Но с высокой долей вероятности можно полагать, что число школ было еще большим. Определить количество школяров в каждой из них невозможно. Рассказ о трех сотнях учеников, прибывших из Шартра вслед за Гильбертом Порретанским в Париж, выглядит сильным преувеличением. Но есть и другое свидетельство. Когда Бернард Клервоский приехал с проповедями в Париж и призвал студентов последовать в цистерцианские монастыри, на его призыв отозвалось двадцать парижских студентов. По оценке Жития святого Бернарда, то есть источника, никак не склонного преуменьшать его проповеднические успехи, «святой, посеявший в парижских школах слово жизни, не собрал никаких плодов». Если урожай в двадцать обращенных душ представлялся ничтожно малой величиной по сравнению с общей численностью парижских студентов, то последних, по-видимому, насчитывалось как минимум в десять раз больше, то есть не меньше двух сотен человек. Примерно такое же число можно взять в качестве минимальной величины, если мы будем исходить, что в каждой из известных нам школ обучалось в среднем не меньше пятнадцати человек. Как бы то ни было, не будет преувеличением сказать, что в середине XII века в Париже (главным образом на Левом берегу) единовременно пребывало несколько сотен студентов.

Несмотря на слезные жалобы школяров, среди которых был и Иоанн Солсберийский, деньги для своего пребывания в Париже они находили. Поэтому те, кто занимался обслуживанием школьного люда, в накладе не оставались: студенты платили домовладельцам, сдававшим им комнаты для жилья и для занятий, платили хозяевам таверн, прачкам, сапожникам, портным, гулящим девицам. Интеллектуалы покупали масло для светильников, воск для дощечек, перья, пергамен, чернила и, конечно же, книги. Книжная «индустрия», которой так славен Париж, формировалась здесь, на Левом берегу. Согласно более поздним данным налоговых описей, здесь группировались парижские пергаменщики. Вот как на рубеже XII и XIII веков едкий, но хорошо информированный критик парижских магистров, рисовал картину из жизни Левого берега: «Новый том торжественно читается в школах и предлагается за деньги на площади под шумное одобрение орды нотариев (переписчиков)». Постоянный спрос на новые рукописи, подогреваемый интеллектуалами Левого берега, способствовал превращению Парижа в крупнейший центр книжной торговли и книжного производства.

Итак, к нескольким сотням студентов и магистров следует добавить как минимум еще несколько сотен парижан, занятых их обслуживанием. Даже если взять минимальный семейный коэффициент — 3,5, мы получаем свыше тысячи жителей Левого берега, связанных с интеллектуальным трудом и его обслуживанием уже в середине XII века. В дальнейшем население здесь неуклонно росло и к концу века, несмотря на то, что на Левом берегу еще оставались незастроенные участки, число его обитателей могло быть сопоставимо с численностью среднего французского города.

Во второй половине XII века древние церкви в Париже были перестроены практически заново. С явным подражанием растущей громаде собора Нотр-Дам перестроена древняя церковь Сен-Жюли-ан-ле-Повр (святого Юлиана Бедняка). Когда возникла университетская корпорация и вплоть до самого конца XVI века, в этом здании происходили выборы ректора. Новый фасад появился у церкви Сен-Северен (святого Северина). На противоположной стороне улицы Сен-Жак заново была отстроена церковь Сен-Бенуа-ле-Бетурне (святого Бенедикта). Монастырь Сен-Матюрен, обитель ордена тринитариев, начал строительство такого большого здания, что в следующих веках оно могло вмещать многолюдную всеобщую ассамблею Парижского университета.

Все это служило косвенным, но безошибочным показателем начавшегося демографического и экономического подъема, затронувшего Левый берег. На Правом берегу он начался раньше и был куда более впечатлявшим, но там речь шла о формировании структур «нормального» средневекового города — крупного торгового и ремесленного центра, тогда как на противоположном берегу Сены ситуация была иной. Складывавшаяся здесь система обладала уникальными чертами: еще до образования Парижского университета интеллектуалы выступали здесь в роли главного градообразующего фактора. Собственно говоря, они и сегодня продолжают играть ту же роль для этой части Парижа.

Вот что писал Филипп Арвенгский, друг Иоанна Солсберийского из ордена премонстрантов: «Движимый любовью к знанию, ты достигаешь Парижа, и ты находишь столь вожделенный тобой Иерусалим — жилище Давида... и мудрого Соломона. Здесь собралось такое множество клириков, что они вскоре превзойдут числом многочисленное мирское население. Счастливый город, где священные книги читаются и их трудные таинства распутываются благодаря дарам святого Духа, где столько именитых профессоров, где имеется такая теологическая наука, что Париж можно назвать градом знания».

Начиная со второй половины XII века все чаще поэты и писатели обыгрывали игру слов «Parisius» — «Paradisius» (Рай). Париж представлялся подлинным раем для образованных клириков. Но если одни уподобляли Париж Иерусалиму, то другие находили в нем больше сходства с Вавилоном. Впрочем, иногда оба эти сравнения можно было найти в сочинениях одного и того же автора, просто использовались они в разных контекстах.

Бурление школьной жизни в Париже отнюдь не у всех вызывало энтузиазм. Постижение мудрости явно не сопровождалось здесь подвигами аскетизма и стремлением к моральному совершенству. Сами мотивы, которыми руководствовались обитатели парижских школ, казались сомнительными. Магистрами двигало мелочное соперничество, гордыня, жажда денег, суетное любопытство. Самый добродетельный человек, поддавшись обману вольной парижской жизни, мог впасть в порок или, еще хуже, в ересь. Кстати, даже вполне доброжелательный наблюдатель, Иоанн Солсберийский, поставил весьма серьезный диагноз нарождавшейся схоластике: когда она замкнута на себя, а не на постижение высшей мудрости, она обречена на бесплодие.

Епископы Парижские не могли не испытывать озабоченности тем, что происходит в самом центре их епархии. Этьен де Санлис для увещевания школяров пригласил своего друга и соратника Бернарда Клервоского посетить Париж на Пасху 1139 года и выступить перед студентами с проповедями. Будущий святой и ранее с неодобрением относился к умствованиям магистров, сейчас же увиденная картина его весьма опечалила: школьная жизнь неминуемо ведет к гибели — соблазны и разврат, суетное любопытство, амбиции ученых. «Бегите из этого Вавилона, бегите и спасайте ваши души! Летите в град спасения, где вы можете покаяться за ваше прошлое и жить в благодати в настоящем, ожидая с надеждой будущего. Ты найдешь куда больше в лесах, чем в книгах. Деревья и камни научат тебя лучше любого магистра». Как мы знаем, большинство парижских школяров не вняли призывам Бернарда.

Последовавшая затем атака Бернарда на Абеляра была в какой-то мере атакой на новый, утверждавшийся в Париже тип интеллектуала, который стремился опереться на свой разум в вопросах богословия. Бернарду Клервоскому удалось тогда, в Сансе, победить, склонив на свою сторону участников собора, вынесших решение еще до выступления Абеляра. Опустевшее место Абеляра в Париже занял епископ Гильберт Порретанский, логик, сочетавший владение этим искусством с изучением теологии. Следующий удар Бернард решил нанести именно по нему. Это, кстати, предвидел Абеляр. Покидая Сансский собор, он бросил Гильберту стих из Вергилия: «Меня дело касается, когда горит стена у соседа» (Меа res agitur, paries cum proximus ardet).

Бернард Клервоский, находившийся в ту пору в апогее своей славы, обрушил на Гильберта шквал критики. Хотя у Гильберта было немало оппонентов из числа парижских магистров, как логиков, так и богословов, в 1148 году на Реймсском соборе осуждение Гильберта не состоялось — коллегия кардиналов была возмущена тем, что Бернард Клервоский и его сторонники пытаются подменить собой римскую курию. Да и впечатление от предшествовавшего Сансского собора, на котором был осужден Абеляр, осталось неприятным. Во всяком случае, хронист Оттон Фрайзингский писал о позиции Бернарда Клервоского с некоторым неодобрением: «А был вышеназванный аббат настолько сильно охвачен пылом христианской религии и настолько, неким образом, легковерен в силу всегдашней снисходительности, что, с одной стороны, испытывал отвращение к тем магистрам, которые, полагаясь всецело на мирские знания, были слишком привержены к доводам человеческого разума, а с другой — охотно прислушивался к тому, когда относительно этих магистров ему передавали что-либо несогласное с христианскою верою».

Бернарду Клервоскому не удалось повторить сансский сценарий. Гильберт Порретанский был епископом, лишить его, как Абеляра, права выступления было нельзя. Спорить же с профессиональным логиком, уснащавшим свою речь специальными терминами, Бернарду оказалось не под силу. Дебаты с Гильбертом закончились компромиссным решением. В какой-то мере это была первая серьезная победа новой модели интеллектуализма над монашескими идеалами.

И хотя не все монахи вели себя столь воинственно как Бернард Клервоский, Париж все же оставался в их глазах весьма опасным местом. Друг Иоанна Солсберийского, монах-бенедиктинец Петр Целанский, в письме предупреждал его: «О, Париж, как ты умеешь обманывать и разочаровывать души! Здесь сети порока, ловушки несчастий, стрелы преисподней губят невинные сердца... Счастлива школа иная, где Христос учит наши сердца словом мудрости, где без труда и лекций мы постигаем, как обрести жизнь вечную! Там не покупают книг, там не платят учителям, нет кипения диспутов, нет бряцанья софизмов, решение всех проблем просто, там постигают причину всех вещей».

Но никто, даже Бернард Клервоский, не отрицал необходимости образования. Вспомним, как защищал он добронравного магистра Роберта Пулла! Речь шла лишь о том, как совместить образованность и благочестие, как сделать так, чтобы ученый, овладев оружием знания, направлял бы его не во вред, но во благо христианской веры? Попытку найти практический ответ на этот вопрос предприняли основатели обители Сен-Виктор.

Гийом из Шампо, вероятно, под воздействием своего самоуверенного ученика Абеляра, а, может, движимый какими-то иными внутренними мотивами, как мы помним, около 1108 года сложил с себя должность руководителя соборной школы и архидиакона и принял обет уставного каноника. Затем он перебрался в уединенное место Левого берега, близ молельни, посвященной святому Виктору. Молельня располагалась на восточных склонах холма святой Женевьевы, а от бурга Сен-Марсель, расположенного к югу, ее отделяла река Бьевра. Гийом собирался вести там тихую набожную жизнь, однако к нему, как впоследствии к Абеляру, стали стекаться некоторые из его учеников. Уступив просьбам своего друга, поэта Хильдеберта из Лавардена, он возобновил преподавание. Ученики Гийома приняли решение жить по уставу святого Августина и образовали общину, преобразованную в 1113 году в монастырь. Таким образом, не школа возникла при монастыре, а монастырь при школе. Августинский устав каноников был не таким строгим, как монашеский; он не мешал преподаванию, но позволял избежать духа вольницы, присущего городским школам.

Король Людовик VI благоприятно отнесся к новому начинанию. Он щедро одарил Гийома из Шампо, когда тот стал епископом Шалонским, а Гийом, в свою очередь, передал этот дар общине Сен-Виктор. Большую помощь викторинцам оказал епископ Парижский Галон, верный друг сен-викторского аббата Гилдуина. Аббат помогал епископу Галону в его стремлении упорядочить жизнь вверенного ему диоцеза, а епископ Галон оказывал всемерную помощь в строительстве обители каноников. Он видел в размеренной жизни викторинцев идеальную модель для подражания, много бывал в монастыре, завещал ему личное имущество и велел похоронить себя в его стенах. Другой епископ, Этьен де Санлис, тоже опирался на викторинцев и даже, как мы помним, попытался реформировать парижский капитул по образцу этой левобережной общины. И Галлон, и Этьен де Санлис завещали викторицам личные библиотеки. Надо сказать, что устав обители Сен-Виктор отводил большую роль канонику, ведавшему библиотекой: он не только хранил богатейшее по тем временам книжное собрание, но и руководил мастерской письма, управлял хором, ведал всеми религиозными церемониями.

Особое внимание обители Сен-Виктор уделял Бернард Клервоский, он переписывался с викторинцами и пригласил некоторых из них посетить его монастырь в Клерво. Величественный аскетизм цистерцианцев и яркие проповеди Бернарда настолько впечатлили гостей, что они пожелали объединить свою общину с орденом белых монахов — цистерцианцев. Надо сказать, что рачительный аббат Гилдуин встретил эту идею прохладно и немедленно отозвал загостившихся викторинцев обратно, пригрозив ослушникам церковным отлучением. Впрочем, этот эпизод не омрачил дружественных отношений между Бернардом Клервоским и викторинцами.

Сен-Виктор оказался на острие атаки, которую предпринял Этьен де Санлис и его единомышленники против традиционных привилегий и образа жизни духовенства, не желавшего принять церковную реформу. Борьба шла в обостренной форме. Напомним, что в 1133 году люди Этьена де Гарланда убили приора аббатства Сен-Виктор Тома де Марля практически на глазах епископа Парижского. Король не стал наказывать виновных, опасаясь вызвать новую гражданскую войну. Правда, испытывая, вероятно, некое чувство вины, Людовик VI буквально осыпал пострадавшее аббатство своими благодеяниями, от короля не отставал и Этьен де Гарланд.

Под управлением Гилдуина аббатство расширилось, были построены большая церковь в романском стиле, клуатр для каноников, дома для послушников-новициев, рефекторий, библиотека, амбары и винные погреба. Большая часть зданий находилась как раз под современным зданием университета Париж-VI на улице Жюсьё, частично же на территории современного Ботанического сада.

Школа Сен-Виктор дала в XII веке плеяду интереснейших мыслителей. Самым известным их них был немец Гуго Сен-Викторский, сменивший своего учителя Гийома из Шампо на посту руководителя викторинской школы. Помимо его проповедей, многочисленных писем и небольших научно-педагогических трактатов, до нас дошло его произведение «Дидаскаликон» — не столько энциклопедия, сколько развернутый трактат о систематизации наук и «искусств». Вопреки уже заявившей о себе специализации, ставшей характерной чертой парижских школ, Гуго Сен-Викторский попытался охватить всю полноту знания. Он сгруппировал все «искусства» в четыре блока: теоретические (теология, физика и искусства квадривиума), практические (этика, экономика, политика), механические (ремесла, военное искусство, торговля, агрикультура, охота, медицина) и, наконец, логические (грамматика, диалектика, риторика и софистика). С точки зрения Гуго, теоретические и практические искусства являлись философскими, искусства механические должны были исполняться согласно философскому учению, а искусства логические служили философии.

Трактат «Дидаскаликон» сохранился в большом количестве рукописей, что свидетельствует о том, что с ним многие были знакомы. И все-таки не нашлось никого, кто бы следовал этой системе. Слишком уж расходилась она с интеллектуальной реальностью городских школ, где в первую очередь изучали право и теологию, а также диалектику, как средство освоения этих дисциплин. Но, быть может, для того Гуго и составлял свой трактат, чтобы противостоять господствовавшим тенденциям?

В самой сен-викторской школе не очень придерживались системы «Дидаскаликона». Из него взяли, пожалуй, лишь стремление к систематизации знаний при изучении главного — Священного Писания. Ученики Гуго Сен-Викторского, шотландец (или ирландец) Ричард и англичанин Эндрю (Андрей), способствовали углубленному толкованию Библии, призывая выделять в ней разные смыслы. Но если вера вступала в конфликт с разумом, то последнему надлежало уступить. Иллюстрацией этого могут служить стихи француза Адама Сен-Викторского о святой Троице.

Возвышенность стиля, подкупающая искренность в попытках разобраться в тайнах веры, сочетавшаяся со смирением, как это было непохоже на гордых магистров с холма Сент-Женевьев с их задиристостью и стремлением говорить на все более непонятном для непосвященных техническом языке схоластики!

Однако теология викторинцев на первых порах не препятствовала использованию достижений парижских логиков в трактовке божественных вопросов. Сменивший Гуго на посту руководителя школы Жофруа Сен-Викторский составил поэму «Родник Философии», где демонстрировал прекрасное знание тонкостей полемики номиналистов с реалистами в парижских школах. Отстаивая превосходство викторинского метода, он не замыкался при этом в стенах родного клуатра.

Наибольшая слава пришлась на долю другого ученика Гуго Сен-Викторского — Петра Ломбардского, в молодости учившегося и у Абеляра. Его главный труд — четыре увесистых «Книги сентенций», где он с помощью метода Абеляра в соединении с викторианской осторожностью и систематичностью сводит воедино и комментирует мнения авторитетов по всем сложным вопросам толкования текста Библии. В 1145 году Петр Ломбардский стал схоластиком парижской соборной школы, а в 1159 году в знак признания заслуг был избран епископом Парижским. Его «Сентенции» свыше трех столетий считались главной книгой, по которой обучали богословию.

Но звезда сен-викторской школы начала закатываться. В монастыре частыми стали раздоры, школа пустела. Жофруа Сен-Викторский покинул монастырь из-за разногласий с приором. Приор Готье Сен-Викторский, последний из известных викторинских теологов, не скрывал своего раздражения успехами рациональной теологии, утвердившейся и в соборной школе и в школах Левого берега. Он написал памфлет «Против четырех лабиринтов Франции», где критиковал логиков, пытавшихся рассуждать о божественном и впадавших при этом в ересь, — Абеляра, Гильберта Порретанского, Петра из Пуатье и Петра Ломбардского. Готье Сен-Викторский полностью отрицал возможность использования «свободных искусств» в теологии...

Викторинцы долго еще привлекали своей набожностью, долго были исповедниками студентов, у них сохранилась прекрасная библиотека, которая в XVI веке вызывала зависть у Франсуа Рабле. Однако крупных мыслителей из стен обители Сен-Виктор больше не появилось. Попытка гармоничного соединения благочестия и образования не вполне удалась. Победило благочестие.

Сторонниками церковной реформы обитель Сен-Виктор ценилась не только как образовательная модель, позволявшая соединить благочестие с образованностью, но и как образец идеального общежития уставных (регулярных) каноников. Не отказываясь от деятельной жизни в городе, они жили на монашеский лад, подчиненные строгой дисциплине и установившие реальную общность имущества.

Как мы помним, епископ Этьен де Санлис пытался распространить викторинскую модель на всех парижских каноников. Эти попытки совпали по времени с его стремлением установить контроль и над школьной жизнью. Но перенос здания соборной школы на территорию епископского дворца мало что решал, поскольку основные школы уже перебрались на Левый берег, под защиту аббата Сент-Женевьев. В начале тридцатых годов XII века Этьен де Санлис решил оспорить права аббата Сент-Женевьев, настаивававшего на своей полной независимости. Ставкой в этой борьбе был контроль над левобережными школами. Встретив упорное сопротивление аббата, Этьен де Санлис наложил интердикт на весь Левый берег. Под давлением короля ему пришлось смягчить свою позицию, однако от планов реорганизации аббатства Сент-Женевьев по викторинскому образцу он не отказался — помимо прочего это давало бы контроль над всеми парижскими школами.

При жизни Этьена де Санлиса этого сделать не удалось, зато в 1147 году очередная атака на аббатство Сент-Женевьев оказалась более успешной. Помог случай. В том же году папа Евгений III (он был, кстати, в прошлом монахом цистерцианского ордена и учеником Бернарда Клервоского) посетил Париж и пожелал отслужить торжественную мессу в базилике святой Женевьевы в знак почтения к святой. На мессе присутствовал высший клир, могущественный аббат Сугерий и король Людовик VII. Во время службы папа преклонял колени, тогда ему подстилали специальную шелковую ткань. По окончании мессы слуги сент-женевьевских каноников попытались забрать себе эту ткань, ссылаясь на обычаи аббатства, однако папские люди вовсе не собирались делать им такой подарок. Прямо в церкви вспыхнула ссора, она быстро перешла в массовую драку, в ходе которой досталось и королю. Возмущенные Евгений III и Людовик VII твердо решили реформировать аббатство, невзирая на любые протесты.

После долгих переговоров, которые вел аббат Сугерий от имени короля, отбывшего в Крестовый поход, в 1148 году было решено распространить на аббатство Сент-Женевьев викторинский устав. Для проведения реформы Сугерий и Бернард Клервоский настояли, чтобы аббат Гилдуин отправил на холм святой Женевьевы своего приора Эда и двенадцать каноников-викторинцев, которые составили бы ядро реформируемой общины. Как мы помним, аббат монастыря Сен-Виктор с неодобрением относился к подобным перемещениям, но под давлением Бернарда Клервоского и аббата Сугерия он вынужден был уступить.

Между новыми и старыми канониками долго еще сохранялись напряженные отношения: последние вовсе не торопились отдавать свои пребенды в общую собственность аббатства. Но все же викторинцы победили. Отголоском этой скрытой борьбы мог быть слух, который кто-то распустил в 1161 году, будто бы из раки святой Женевьевы похищена голова святой — так обиженные старые каноники могли мстить новому руководству. Пришлось созывать специальную комиссию и в присутствии короля вскрывать реликварий, чтобы удостовериться в полной сохранности мощей.

Викторинское влияние на жизнь аббатства Сент-Женевьев сказалось на преподавании в школе, когда аббаты попытались более строго подходить к выдаче разрешений на преподавание. С 1176 по 1192 год аббатом здесь был один из самых образованных людей своего времени — Этьен, позже занявший епископскую кафедру Турне. Он обладал кипучей энергией и заботился о соблюдении прав аббатства. Мы уже рассказывали, что ему удалось добиться от короля Дании компенсации за вред, причиненный некогда норманнами, которые разрушили аббатство святой Женевьевы еще в IX веке. Он и сам был хорошим преподавателем и стремился реформировать парижские школы.

Но на этом поприще его постигла неудача: парижские школы давно уже образовали самобытную систему, а с системой, как известно, бороться чрезвычайно сложно. Уже покинув аббатство и заняв епископскую кафедру Турне, Этьен писал папе Иннокентию III, убеждая его предпринять радикальную реформу парижского образования. Со знанием дела он нащупал «болевые точки» парижской интеллектуальной модели: «...изучение Священного Писания пришло в постыдный беспорядок. В то время как ученики приветствуют только различные новшества, учителя больше думают о славе, чем об учении. Они повсюду создают новые маленькие суммы и комментарии, которыми приманивают, удерживают и обманывают своих слушателей. Неделимая Троица рассекается на части и служит предметом спора, так что у нас теперь столько ошибок, сколько докторов, столько скандальных диспутов, сколько классных комнат, и каждая площадь становится местом богохульства. Искусства, называемые свободными, потеряв свою исконную свободу, попали в такую неволю, что мальчишки с длинными космами бесстыдно узурпировали все профессорские должности. Безбородая юность сидит на месте своих старых наставников, а те, кто еще не уразумел, как быть учениками, прилагают усилия, чтобы называться учителями, пренебрегая правилами изучения искусств и отбрасывая подлинные книги мастеров, они затягивают мух пустословия в паутину своих софизмов.»

Епископ Турне знал, о чем писал, и обращался по верному адресу — через несколько лет последовали реформы, итогом которых стало появление Парижского университета. Но это будет уже другая история.

Итоги XII века, несмотря на ламентации Этьена, епископа Турне, были для парижских школ безусловно положительными. Париж стал тем, чем является по сей день — городом, привлекающим людей со всего мира. Среди преподавателей здесь было немало итальянцев (Петр Ломбардский, Дандольфо из Милана), немцев (Оттон Фрайзингский), скандинавов (аббат Абсолон, епископ Роскилле, ставший позднее архиепископом Лундским в Швеции). Много было англичан — от Иоанна Солсберийского и его друзей (среди которых был и будущий папа Адриан IV) до Стефана Лангтона, известного теолога и автора любовных и сатирических стихов, ставшего впоследствии архиепископом Кентерберийским. Во многом именно ему англичане обязаны Великой хартией вольностей: настойчивость Лангтона позволила сначала сформулировать ее статьи, а затем заставить английского короля подписать их.

Начиная с поэтического описания Парижа Ги Базоша, стало общим местом сравнивать Париж с Афинами из-за неслыханного скопления ученых мужей и мудрости. Это выглядит преувеличением, ведь Афинам западная цивилизация обязана расцветом философии. Но если это и преувеличение, то не очень сильное. В XII веке западная цивилизация получила колоссальный творческий импульс, эпицентрами которого были Болонья и Париж.

Болонье Западная Европа обязана рецепцией римского права, хотя на самом деле речь шла не о его возрождении, но о создании заново правовой системы. Разрозненные мнения римских юристов и императорские законы сводились воедино, сопоставлялись между собой, подвергались логическому анализу; так родилось европейское правоведение. Парижу Западная Европа обязана возникновением теологии как науки. Разрозненные мнения отцов церкви и библейские тексты сводились воедино, сопоставлялись между собой, подвергались логическому анализу; так родилась европейская схоластика — рациональная теология. И правоведение и теология были бы немыслимы без тех изменений, которые претерпела наука о правильном мышлении — логика. А она была, в свою очередь, немыслима без парижских школ.

Преподаватель парижской соборной школы Петр Коместор (таково было его школьное прозвище — Едок, Пожиратель книг) написал «Схоластическую историю» — всеобъемлющее систематическое толкование буквального, «исторического», смысла Библии. Петр Кантор и его ученик Стефан Лангтон превратили Библию в рабочий инструмент интеллектуала, они придали ей тот вид, который она имеет сегодня — с характерной разбивкой на книги, главы и строфы. Они придумали универсальную систему библейских отсылок, сокращений, перекрестных ссылок и алфавитных указателей. Парижские теологи, продолжившие труды викторинцев, завершили учение о правилах толкования Библии в четырех смыслах: буквальном («историческом»), аллегорическом (символическом, «сокрытом»), тропологическом (моральном) и анагогическом (позволяющем восхождение человеческого разума к высшему, к нематериальному, к тому, что наступает по ту сторону Конца Света).

Петр Кантор, глава парижской соборной школы, в конце XII века дал знаменитое определение работы теолога. Она состоит из «лекции» (чтения текстов), «диспутации» (выделения спорных вопросов, сравнения имеющихся высказываний авторитетов, вынесения суждения) и «предикации» (использования полученных знаний в проповеди). Чтение составляет фундамент здания теологии, диспутация — стены, а проповедь — венец.

Но если бы мы спросили парижских теологов, кто из них самый известный, то они назвали бы уже знакомое нам имя Петра Ломбардского. Сын простолюдина из Северной Италии, он приехал учиться в Париж. Взяв от Абеляра логические методы, а от Гуго Сен-Викторского систематичность мышления, он написал несколько научных трактатов, после чего стал главой соборной школы. Там он работал над «Книгой сентенций» — систематическим трактатом по теологии, собравшим наиболее сложные библейские тексты, мнения отцов церкви и ведущих теологов по спорным вопросам веры. Этой книге было уготовано большое будущее. Несмотря на критику со стороны Готье Сен-Викторского, она станет базовым учебником по теологии вплоть до конца Средневековья.

Успех к Петру Ломбардскому пришел почти сразу, в 1159 году его избрали епископом Парижским. Правда, сначала избрали архидиакона Филиппа, младшего брата короля Людовика VII, но тот отказался в пользу Петра Ломбардского. Впервые епископом стал глава соборной школы и человек столь скромного происхождения. Рассказывали, что он пригласил в Париж свою престарелую матушку, крестьянку из окрестностей города Новара. Одетый в пышные епископские ризы, он вышел к ней навстречу и смиренно склонил перед ней голову.

Триумф Петра Ломбардского был вполне справедлив, ведь именно он олицетворял собой синтез двух соперничавших парижских традиций — традиций Абеляра и левобережных школ с традициями викторинского богословия. Но это был еще и триумф новой парижской модели интеллектуализма, триумф Парижа, чья удивительная аура способствовала одному из величайших прорывов в истории — формированию особой социальной группы лиц, профессионально занятых умственным трудом, сумевших выработать свои правила игры.

Париж еще не стал официальной столицей, но фактически уже был весьма солидным экономическим центром Северной Франции, центральным культовым местом всего королевства и одной из интеллектуальных столиц Христианского мира. Эти успехи стали результатом глубинных процессов разной степени длительности, однако у них были вполне конкретные творцы. Нельзя сказать, что мы до сих пор ничего не говорили о них — перед нами прошла чреда епископов, людей короля, магистров. Для всех них Париж был лишь местом, где разворачивались события их бурной жизни. Ни Абеляр, ни Элоиза, ни Этьен де Гарланд, ни Людовик VI Толстый, ни даже Этьен де Санлис не прилагали целенаправленных усилий для возвышения Парижа. Однако были люди, вполне осознанно ставившие перед собой такую цель, выступавшие в роли строителей и реформаторов, создавшие все условия для того, чтобы Парижу не было равных.

Маленького роста и хрупкого здоровья, Сугерий (1081–1151) был человеком незнатного происхождения, обязанным своим успехом только себе. Он обладал живым умом, образной речью, необычайной памятью, которая позволила ему накопить массу исторических анекдотов, фактов и подробностей, относившихся к делам его аббатства. У него была и удивительная способность меткого наблюдателя, запоминавшего любую деталь, чтобы воспользоваться ею в нужный момент. Современников поражала легкость его слова, за красноречие его уподобляли Цицерону. Он любил поговорить и иногда за беседой задерживал собеседников допоздна. Писал он столь же охотно, сколь и говорил, что проявилось в его историческом сочинении «Жизнь Людовика Толстого». Считается, что с королем Людовиком VI они были знакомы с детства, поскольку будущий монарх учился в аббатстве Сен-Дени примерно в те же годы, когда там постигал науку и будущий аббат. Но если в первые годы правления Людовика VI Сугерий и появлялся при дворе, то лишь как ходатай по делам аббатства. Однако с 1118 года ему стали поручать дипломатические миссии, связанные главным образом с переговорами с папским престолом.

В те годы главной заботой Сугерия, как и его аббата Адама, было поднять почитание святого Дионисия на подобающую высоту. И мы знаем, как много было сделано в этом отношении в конце XI — начале ХII века. В эти годы закрепился и широко распространился культ Дионисия, апостола всей Галлии и особого патрона королевства. Аббат Адам учредил праздник в честь короля Дагоберта, основателя аббатства, а Сугерий позаботился о том, чтобы был восстановлен древний трон, который, как считали, принадлежал этому королю. Монахи способствовали распространению почитания франкских королей и императоров Карла Великого и Карла Лысого как благодетелей аббатства Сен-Дени.

Все больше времени у Сугерия занимали дипломатические поручения, он обеспечивал союз короля с папой Римским, направленный против германского императора. По его возвращению из Рима в Париж стало известно, что аббат Адам скончался, и братия единогласно выбрала новым аббатом Сугерия. Но следом пришли тревожные новости: король пришел в ярость, узнав, что выборы прошли без его ведома, и даже бросил в темницу монахов, принесших ему эту весть. Все же дипломатические таланты Сугерия и отходчивость короля сделали свое дело, конфликт был улажен. Начиналась долгая эра аббата Сугерия, прилагавшего все силы для упрочения монархии и одновременно трудившегося во славу аббатства Сен-Дени. Сам аббат рассматривал обе задачи в неразрывном единстве. В полной мере это проявилось в 1124 году, когда король поднял с алтаря базилики Сен-Дени орифламму святого Дионисия и победил в сражении.

В дальнейшем французская монархия оказалась надолго связана с персоной энергичного и вместе с тем рассудительного аббата. Ему удавалось улаживать конфликты, которые казались неразрешимыми. Он стал незаменимым советником следующего короля, Людовика VII. Когда же тот, вопреки советам аббата, все же отправился в Крестовый поход, королевство было оставлено на попечение Сугерия, человека скромного происхождения. И ни у кого этот факт не вызвал возмущения.

Но нас Сугерий интересует в контексте парижской истории. А поскольку, как мы поняли, история Парижа была немыслима без истории святого Дионисия и его аббатства, то Сугерий, именно как аббат знаменитого монастыря, с полным основанием может быть отнесен к числу созидателей столичной судьбы Парижа.

Бернард Клервоский критиковал аббатство Сен-Дени, называл его «кузницей Вулкана», а самого Сугерия сравнивал с «Мартой, отринувшей созерцательность ради мирских дел». По мнению Бернарда, монахи Сен-Дени жили в недопустимом богатстве и соблазнительной роскоши, что требовало реформирования. В этом вопросе наблюдалось редкое единодушие извечных оппонентов — Абеляр тоже критиковал приютившее его аббатство именно за неподобающую роскошь.

Уступая критике, Сугерий в 1127 году реформировал аббатство, установив в нем более строгую дисциплину, впрочем, без особого аскетизма. Но он по-прежнему изо всех сил заботится о хозяйственном процветании и о росте престижа монастыря, что, по его мнению, было залогом благополучия Французского королевства.

Но чтобы святой Дионисий обеспечил надежную защиту королю, его надо было прославлять надлежащим образом. Старая церковь, построенная, как считал Сугерий, еще Дагобертом, но на самом деле возведенная в VIII веке, уже не могла соответствовать этим грандиозным целям. Все больше паломников стремились по праздникам приложиться к собранным в аббатстве священным реликвиям Страстей Христовых — гвоздю, фрагментам венца и креста, не говоря уже о мощах святого Дионисия и его спутников. Функционирование многолюдной ярмарки на поле Ланди, посетители которой были также и паломниками к святым мощам, донельзя обостряло проблему.

Уникальной особенностью Сугерия, ставшей сущим кладом для историков искусства, было то, что он тщательно записывал свои размышления о делах монастыря и о строительстве новой церкви в «Книгу об управлении аббатством». Впоследствии он соединил свои записи в «Другую книжечку об освящении церкви Сен-Дени», где описание торжественной церемонии освящения храма 11 июня 1144 года соединено с отчетом о строительстве, данным в более сжатой и живой форме. Из текстов видно, что Сугерий рассматривал перестройку церкви как свое личное дело, прекрасно понимая значение своего труда. И новизна достигнутого результата отнюдь не была для него неожиданной, но полностью отвечала его целям.

В начале своих записок Сугерий излагает причины, определившие необходимость перестройки церкви. Старая церковь имела только один вход, поэтому «часто в праздничные дни, когда церковь уже была заполнена до отказа, в ее дверях скапливались толпы людей, движущихся в противоположных направлениях, и нажим тех, которые пришли первыми и желали выйти, не только мешал людям, пытавшимся войти, но и выталкивал вошедших. Иногда можно было видеть, что толпа оказывала такое сопротивление тем, кто пытались попасть внутрь, чтобы поклониться и облобызать святые реликвии, гвоздь и терновый венец, что ни один человек среди бесчисленных тысяч людей не мог пошевелить ногой и вынужден был стоять, подобно мраморной статуе, онемев или, в крайнем случае, крича. Состояние женщин было так плачевно и настолько невыносимо, что нельзя было без ужаса смотреть, как они, сжатые толпой сильных мужчин, подобно винограду в давильне, покрывались смертельной бледностью; как они испускали ужасные крики будто роженицы; как некоторые из них, сбитые с ног, а затем поднятые благочестивыми мужчинами над толпой, шли по головам, как по мощеному полу... Более того, клирики, которые показывали молящимся орудия Страстей Господа Нашего, не имея возможности повернуться, много раз спасались с реликвиями через окна».

Эта ситуация весьма напоминает ту давку, которая произошла в старой церкви Нотр-Дам во время чудесного исцеления больных мощами святой Женевьевы. Тогда в храме началась такая толчея, что каноники аббатства спасали реликвии своей святой через окно.

В старой церкви аббатства могли показывать только реликвии Страстей, переданных аббатству, как считалось в монастырской традиции, императором Карлом Лысым; святыни выносились для этого в неф. Сугерий не упоминал о мощах святого Дионисия и его учеников, которые хранились в тесной и низкой крипте, не вмещавшей паломников. Эти реликвии выставлялись на алтаре только в самых важных случаях, как, например, это было в 1124 году. Строительство новой церкви осознавалось необходимым даже с житейской точки зрения, не говоря уже о символическом значении этого великого дела.

В своих записках Сугерий выступал прежде всего как практик. Он рассказывал, как нанимал разных мастеров: строителей, скульпторов, витражистов, ювелиров, приехавших отовсюду. Если говорить современным языком, Сугерий был великолепным менеджером. Как собрать средства для такой гигантской стройки? В дело шли доходы с многочисленных земель, и аббат заботился о взыскании всех причитавшихся платежей, выслушивал небезосновательные обвинения в скаредности. Доходы от ярмарки в Ланди оказались настолько кстати, что невольно задаешься вопросом, а не явилась ли столь яростно отстаиваемая Сугерием легализация этой ярмарки необходимым экономическим шагом к созданию храма?

Много средств приносили благочестивые паломники. Изобретательность Сугерия не знала границ. Так, желая украсить драгоценными камнями антепендиум (переднюю стенку) алтаря, воздвигнутого над тем местом, где некогда был погребен святой Дионисий, Сугерий при большом стечении прелатов, сеньоров и коронованных особ первым положил на алтарь свой перстень. После чего все последовали его примеру:

«Можно было видеть, как король, принцы и другие выдающиеся люди снимали кольца с рук и приказывали, из любви к святым мученикам, чтобы золото, камни и драгоценные жемчужины были вставлены в антепендиум. Подобным же образом архиепископы и епископы клали туда даже кольца, символы своей епископской власти...».

Однажды Сугерий провел бессонную ночь, размышляя, где достать толстые бревна для кровли западной части церкви. И наутро с группой лесорубов он отправился в окрестные леса, хотя надежды найти старые деревья не было, как казалось, никакой, поскольку раньше их вырубили для строительства палисада вокруг замка. И все же за девять часов поисков в лесной чаще Сугерию удалось найти двенадцать стволов нужной толщины.

Сугерий принялся за перестройку храма Сен-Дени в 1137 году. Казалось бы, необходимость расширения была столь очевидной, что не требовала обстоятельной аргументации. Однако аббат вновь и вновь приводил доводы, оправдывавшие это предприятие. Он объяснял, что Дагоберт сделал церковь недостаточно большой вовсе не по недостатку благочестия, а потому, что в те давние времена храмов большого размера не строили (в этом аббат проявлял редкую способность осознать динамику исторических изменений). Дело в том, что, согласно монастырскому преданию, старую церковь освятил сам Христос, поэтому сломать старое здание значило стать святотатцем. Пиетет к древней церкви долго мешал аббату приступить к перестройке базилики, сначала он пытался лишь укреплять обветшавшие стены нефов, вставляя выпавшие из них камни, стараясь все сохранить, «как если бы это были реликвии». Но, в конце концов, «воодушевленный советами мудрых мужей и молитвами многих монахов» он с Божьей помощью и при содействии святых патронов начал ломать западную часть храма.

По всей вероятности, порицания в его адрес исходили от монастырской братии, которую пугали и расходы, и сама новизна затеи. Сугерий не раз в своих текстах упоминал о людях, неодобрительно относившихся к тому или иному этапу его строительства. Еще большие основания для тревоги вызывал у аббата воинствующий аскетизм Бернарда Клервоского. «Что делать золоту в храме?» — часто восклицал Бернард. Главные его оппоненты, монахи Клюнийской конгрегации, могли игнорировать эти нападки, за их плечами лежал опыт вековой традиции и величайший авторитет в христианском мире, но аббат Сугерий выступал как новатор, к тому же он менее всего хотел обострения отношений с реформаторами и папством, слишком опасным такой конфликт мог оказаться и для аббатства, и для королевской власти.

Но то, что церковь главного королевского аббатства должна быть обставлена с максимальной пышностью, в этом аббат был уверен. И он находит основания для ответа на критику. Здесь пригодился авторитет короля Дагоберта, заставившего древнюю церковь сиять несравненным блеском. «Каждая дорогая и драгоценная вещь должна служить в первую очередь и прежде всего для свершения святой Евхаристии... должно с неустанным рвением и глубоким благоговением предоставлять золотые сосуды, драгоценные камни и все, что только есть самого ценного среди всех сотворенных вещей, для принятия крови Христа. Подлинно, ни мы, ни наши средства недостаточны для этого служения. Клеветники возражают, что благочестие, чистое сердце и ревностная вера достаточны для этого священнодействия; мы тоже положительно и настойчиво утверждаем, что это главное. Но мы утверждаем, что должны выказывать свое благочестие также и украшением священных сосудов.».

У Сугерия был авторитет, ссылка на который удесятеряла силу его доводов. Ведь сам святой Дионисий, епископ Парижский, патрон монастыря и королевства, был, как тогда полагали, автором бесценной рукописи — трактата о небесной иерархии. На латинский язык его перевел в IX веке Иоанн Скот Эриугена, а император Людовик Благочестивый передал сей манускрипт в Сен-Дени. В этом трактате Бог был описан как абсолютный, истинный, всепроникающий свет, «незримое солнце». Эманации божественного света пронизывают весь мир от высших сущностей до низших ступеней материи, одухотворяя его. По мере удаления от Бога, сила света убывает, но ни на одной ступени не затухает окончательно. Даже в камне присутствует частица света. Человек способен воспринимать Божественный свет только тогда, когда тот заключен в материальных предметах, и постигает его как красоту и гармонию. Но это постижение освещает человеческий разум и ведет его ввысь, от материального к нематериальному, к трансцендентной причине красоты и гармонии, к Богу. Поэтому человеку для познания Всевышнего следует доверяться свидетельствам своего чувственного опыта.

Сугерий с энтузиазмом воспринял эту сторону рассуждений автора, чьи мощи, как он полагал, хранились в крипте родного аббатства. Говоря о чувствах, которые вызывало у него созерцание драгоценных камней, он черпал вдохновение из прославленного трактата: «Когда я восторгаюсь красотой дома Божия, и прелесть драгоценных камней уводит меня от внешних забот, и благочестивая медитация побуждает меня размышлять, переходя от того, что материально, к тому, что нематериально, к разнообразию священных предметов, тогда мне кажется, что я пребываю в какой-то странной области универсума, и не в тине земли, и не в чистоте небес, и что по милости Божией я могу быть восхищен из этого низшего мира в тот высший мир анагогическим образом». Вспомним, что парижские богословы именно в эти годы определяли анагогический смысл Священного Писания как обеспечивающий восхождение человеческого разума от дольнего к горнему.

Конечно, подбирая оправдания для великолепия убранства, Сугерий реализовывал еще и очевидную личную потребность в художественных переживаниях, свойственную ему редкую эстетическую одаренность. Вот как он описывал литургическую чашу из сардоникса, «в которой камень сард красных с переливами оттенков так решительно спорит с чернотой оникса, что кажется, один цвет посягает на другой, вторгаясь в него». Здесь мы в полной мере видим новую эстетику света, блеска, сияния, в которой Сугерий, а за ним и все мастера готического искусства усматривали зримое проявление незримой Божественности.

Пришел ли Сугерий к этим выводам самостоятельно, изучая почитаемую, но доселе малопонятную рукопись Ареопагита? Когда он находил время проникать в религиозно-философские тайны, управляя правой рукой королевством, а левой — аббатством? Очень похоже, что у него имелись в этом помощники. Ведь рядом — стоило перейти по «королевской дороге» равнину Ланди, спуститься вниз и переправиться через реку — уже трудились интеллектуалы Левого берега. В 1130-х годах Гуго Сен-Викторский написал комментарии к трактату о небесной иерархии, где, хотя и другими словами, но выразил те же идеи, что и Сугерий, придав мистическое содержание эстетике света. Возможно, что у викторинцев был свой текст этого редчайшего по тем временам трактата. Однако правдоподобным выглядит и предположение, что Гуго знакомился с рукописью, хранившейся в библиотеке аббатства Сен-Дени. Тогда, чтобы узнать о взглядах ученого на трактат о небесной иерархии, Сугерию даже не надо было утруждать себя трехчасовой прогулкой на Левый берег. Достаточно было личной беседы где-нибудь в келье самого аббата, ведь без его разрешения столь ценную книгу никому бы не выдали. Сугерий должен был удостовериться в благонамеренности ученого (еще свежа была обида на Абеляра, попытавшегося оспорить статус святого Дионисия). Возможно, отношения аббата с Гуго Сен-Викторским складывались иначе, но не знать друг о друге они не могли. В любом случае, концентрация интеллектуальной жизни в одном месте уже начала приносить зримые плоды в Париже и его округе.

Но гипотеза о влиянии викторинского богослова ни в коей мере не должна умалять гениальности Сугерия: он писал сам, и ему не обязательно нужны были образцы для подражания, чтобы выражать свои богатые идеи.

Итак, свет и светоносность стали главной задачей, которая была решена и реализована в архитектуре базилики Сен-Дени, главным образом в конструкции его хора. Сугерий хотел добиться того же для трансепта и нефов, но в его время никто еще не мог справиться с этой строительной задумкой.

Фасад и нартекс (притвор) церкви Сен-Дени были освящены 9 июня 1140 года. Сугерий сразу же с жаром принялся за сооружение восточной части здания — хора. От того хора до настоящего времени сохранилась только часть — деамбулаторий, двойной обход с венцом из семи округлых капелл и двух прямоугольных капелл по краям, уникальное по смелости и ясности конструктивной мысли сооружение. Двойной обход был построен так, что внутреннее полукольцо сливалось с внешним, так как колонки, разделявшие их, были тонки и расставлены с большими интервалами. Все своды взаимозависимы, а благодаря одинаковости линий стрельчатых нервюр и поперечных арок свод выглядел как бы вздымаемым воздушным потоком, тонкость опор усиливала это впечатление.

Созданию единого легкого воздушного пространства в огромной степени способствовал свет, сыгравший здесь новую, гораздо большую роль, чем в романском здании. Окна в капеллах большие, они начинаются низко от земли и достигают сводов. Непроницаемая плоскость стены занимает ничтожно малое место в сравнении с прозрачными стеклянными поверхностями. По существу, стена служит лишь их обрамлением. Свет обильно и беспрепятственно заливает хор. Это происходит не только из-за масштабов оконных проемов, но еще и потому, что все опоры хора — контрфорсы, разделяющие капеллы, и колонны обоих обходов — поставлены по одним и тем же осям, сходящимся в центре средней части хора. Таким образом, на пути световых потоков оказываются устранены все преграды, что и обеспечивало «непрерывность света» — lux continua, о которой восторженно писал Сугерий.

Если говорить о конструктивных и структурных новшествах хора церкви Сен-Дени и сравнить ее с романской архитектурой, можно констатировать, что в базилике уже присутствовали все признаки готики. Был стрельчатый нервюрный свод с облегченной кладкой распалубок, пространство церкви едино, неделимо и решительно преобладало над массой. Победа над каменной материей была осуществлена за счет легкой конструкции сводов, тонкости опор и больших расстояний между ними, радикального вытеснения плоскости стен из внешней оболочки хора и замены ее стеклянными плоскостями. С этим связано и еще одно свойство хора: все его архитектурные формы — колонны и своды — рисуются на световом фоне.

Архитектуре хора, может быть, и не хватало величественности последующих построек, но в этой своей части базилика кажется соразмерной людям и приветливой. Человек попадал в особую поэтическую, лирическую атмосферу, когда он видел, как изваянные из золотистого камня невесомые стволы и капители колонок купались в голубом свете витражей.

Сугерий был восторженным ценителем витражей. Он часто говорил о «сапфирной материи» — при изготовлении стекол в сплав по его указанию добавлялись измельченные сапфиры, которые, как он думал, делали стекла небесно-голубыми. С гордостью аббат писал, что истратил 700 ливров на витражи, собрав мастеров разных наций. Не он выдумал витражи, они встречались и в романских церквях. Новым было соотношение стеклянных плоскостей и каменной материи, благодаря чему витраж стал равноправной с архитектурой компонентой в ансамбле храмового интерьера.

Окна романских церквей, далеко отстоящие друг от друга, не могли дать эффекта наполненности светом. Здесь же четырнадцать окон (каждое размером 4,59 м в высоту на 1,92 м в ширину), по два в семи капеллах, поставленные близко друг к другу, обеспечивали ту непрерывность и нескончаемость света, о которой неоднократно упоминал в своих записках Сугерий. Важным новшеством стало и появление фигурной железной арматуры, в нескольких окнах сохранилась система кованых кругов.

Тематическую программу витражных изображений и иконографию многих сцен разрабатывал сам Сугерий. Осевая капелла посвящена Богоматери. В капелле до настоящего времени находится витраж с деревом Иессеевым, где изображены израильские цари, предки Христа, Богоматерь, сам Христос и пророки, предсказавшие Его приход в мир. Второе окно капеллы украшал витраж со сценами детства Христа.

Строительство хора было завершено в октябре 1143 года. 14 июня 1144 года в присутствии короля Людовика VII и его жены Алиеноры, многочисленной знати, французских и английских архиепископов и епископов состоялось торжественное освящение храма. Церемония сопровождалась перенесением реликвий Страстей Христа, а также мощей святого Дионисия и других святых из крипты на алтари, которые были специально воздвигнуты в капеллах и посреди пространства хора. Быстрота, с которой был построен хор, составлял предмет особой гордости Сугерия. В своем отчете о строительстве он писал: «Насколько десница Господня, действующая в таких случаях, осенила это творение, неоспоримо доказывается тем фактом, что все великолепное сооружение было закончено за три года и три месяца, от крипты внизу до вершин сводов наверху, выполнено с таким разнообразным множеством арок и колонн, и включая завершение кровли».

Здание базилики было величественно, оно вызывало благоговение, но главное — оно было прекрасно, и именно красота нового храма производила на всех неизгладимое впечатление. Сугерий, при всех своих достоинствах обладавший еще и врожденным эстетическим вкусом, сделал для Парижа много — он первым начал превращать его в подлинную столицу Красоты.

Париж уже к середине XII века демонстрировал примеры стремительного взлета талантливых простолюдинов. Сугерий, Петр Ломбардский, Морис де Сюлли — эта троица крестьянских детей, достигших головокружительных высот славы, заложила надежный фундамент мифа о том, что ум, талант и упорство посредством образованности любому могут открыть возможность блестящей карьеры. И для Средневековья, и для наших дней это не более чем миф, что доказано социологами[46]. Но таков Париж — здесь сбывается то, что в других местах кажется лишь сказкой. И Золушки, Растиньяки, и Ломоносовы вот уже который век прибывают в Париж за счастьем.

Морис де Сюлли был сыном бедных крестьян из Сюлли-сюр-Луар. Согласно легенде, его мать зарабатывала на жизнь тем, что собирала хворост в лесах Солони. Морис стал клириком и с успехом учился в школах Парижа, хотя трудно установить, кто именно был его главным наставником. Теологию, вероятно, он изучал у Роберта Мелёнского. Морис де Сюлли получил известность своими проповедями, хотя у него были и трактаты о каноне мессы. Ему удалось стать парижским каноником, затем архидиаконом. Как теолог он имел много разногласий с Петром Ломбардским, обвиняя того в отходе от католической ортодоксии, но, когда последний стал в 1159 году епископом, Морис де Сюлли в качестве архидиакона проявлял к нему полную лояльность. Он продолжал пользоваться авторитетом в парижских школах, даже полностью погрузившись в административную деятельность. Так, в 1164 году папа Александр III поручил ему выступить арбитром в ожесточенном споре парижских теологов.

«Мэтр Сентенций», Петр Ломбардский, умер через полтора года после своего избрания епископом, и Морис де Сюлли стал его преемником. Король всячески поддерживал его кандидатуру. Новый епископ был посвящен в сан в конце 1160 года.

Король и новый епископ понимали, что растущему городу, первенство которого в королевстве уже мало у кого вызвало сомнения, был нужен новый собор взамен церкви каролингской эпохи, пусть даже и перестроенной совсем недавно. Тем более что совсем рядом — в аббатстве Сен-Дени — возвышалась новая базилика, поражавшая парижан своей красотой. Под влиянием нового архитектурного стиля, продемонстрированного в Сен-Дени, готические соборы уже возводились и в других городах Северной Франции — Сансе, Лане, Шартре, Ле-Мане.

Строительству нового собора Нотр-Дам Морис де Сюлли посвятил все свои силы и доходы. А доходы были немалыми: епископская доля, или «менса», как ее тогда называли, состояла из имущества, которым непосредственно распоряжался епископ, и епископских фьефов, розданных в держания на определенных условиях. Епископу принадлежала коллегиальная церковь Сен-Жермен-д'Осеруа, от которой, в свою очередь, зависели другие коллегиальные церкви: Сент-Оппортюн, Сен-Марсель, принадлежали епископу и аббатства Сен-Маглуар, Сен-Виктор, святых мучеников на Монмартре, это только те, о которых мы уже упоминали в нашем рассказе о Париже. Много подчиненных епископу монастырей и церквей располагались на значительном удалении от митрополии. Епископ также получал доходы со своих земель, на которых были выстроены дома. Ему принадлежали земли с южной стороны Нотр-Дам и острова к востоку от Сите, те, из которых впоследствии будет создан остров Сен-Луи. На правом берегу Сены к его владениям относились «епископский огород» (кюльтюр д'эвек) и «епископский городок» (виль д'эвек) — там, где сейчас находится церковь Мадлен (святой Марии Магдалины). Епископ обладал немалыми правами на инспекцию улиц, на некоторые виноградники на склонах холма святой Женевьевы, на взимание ярмарочных и рыночных пошлин, на доходы от мельниц и рыбных ловель, не говоря уже о многочисленных деревнях, для которых он был сеньором. Парижский епископ был крупным феодалом, его вассалы владели фьефами, разбросанными по всему Иль-де-Франс, и в ряде случаев обязаны были помогать епископу-сеньору. Таким образом, ex officio он был очень богатым человеком. И все это богатство Морис де Сюлли использовал для строительства собора.

К сожалению, этот епископ хотя и был, судя по всему, неплохим теологом и красноречивым проповедником, не оставил потомкам никакого письменного свидетельства о том, как он работал над проектом храма, как воплощал проект в жизнь. Очевидно, что он уже не ощущал себя первопроходцем, подобно аббату Сугерию. К тому времени готическая архитектура успешно развивалась уже более двух десятков лет. Размах строительных работ, кипевших во многих французских городах, свидетельствовал о том, что уже сформировались артели профессионалов — архитекторов, бравших на себя основные расчеты, скульпторов, предлагавших готовые эскизы, каменотесов, мастеров витражей... И все же основные решения принимал заказчик, и порой мы вполне можем прочесть его замысел по каменной книге собора Нотр-Дам, точнее, по первым ее страницам, которые были написаны в XII веке.

Прямо на Соборной площади Парижа виднелись еще остатки меровингского храма Сент-Этьен (святого Стефана). Когда-то это было грандиозное пятинефное здание и, возможно, это и подтолкнуло епископа к тому, чтобы и новую церковь строить сразу пятинефной, вопреки прежним романским и уже новым, готическим, традициям.

Морис де Сюлли решал сложную задачу. Ведь совсем недавно была почти заново перестроена старая церковь Нотр-Дам, на что и архидиакон Этьен де Гарланд, епископ Этьен де Санлис и сменивший его епископ Тибо, не жалели средств. Работы были завершены, по-видимому, лишь в середине 1150-х годов. Но Морис де Сюлли решает снести только что отреставрированную церковь, которая, судя по всему, была однонефной. Правда, наиболее значимые скульптурные фрагменты и витражи были заботливо сохранены, чтобы занять подобающее место в новом храме.

Понимая, что для столь масштабных работ теснота застройки Сите может стать неодолимым препятствием, Морис де Сюлли решил сначала расчистить подходы к месту строительства. Он снес остатки стен старой базилики Сент-Этьен и дома, стоявшие на противоположной стороне Соборной площади. Так образовалась Новая улица Нотр-Дам (Нёв Нотр-Дам), соединившая площадь с улицей Каландр, выходившей прямо на Малый мост. Для свободы проезда здесь пришлось снести еще и старую церковь святой Женевьевы (у барона Османа, прорубавшего при Наполеоне III широкие проспекты сквозь средневековую застройку Парижа, был, таким образом, древний предшественник). Зато теперь камни из карьеров, расположенных на холмах Монруж и Вожирар, могли доставлять беспрепятственно.

Первый камень в фундамент нового здания был заложен, по всей видимости, в 1163 году. Есть все основания полагать, что начало строительных работ освятил папа Александр III, находившийся в то время в Париже, где скрывался от преследований со стороны германского императора Фридриха Барбароссы. Доподлинно известно, что в том же году папа освятил новый хор церкви Сен-Жермен-де-Пре, и трудно представить, что не менее важная церемония в Сите прошла бы без присутствия понтифика. К 1177 году хор собора Нотр-Дам был возведен, 19 мая 1182 года папский легат Анри де Шато-Марсей освятил главный алтарь. Громадное здание было построено менее чем за двадцать лет. Впрочем, оно выглядело в ту пору иначе, чем сейчас: аркбутаны абсиды, придающие собору сходство с несущимся по волнам кораблем, были пристроены лишь век спустя, трансепт и основной неф еще только возводились, а фасада пока не было вовсе.

Но все равно строившийся храм уже вызывал всеобщее восхищение. Собор Нотр-Дам походил на другие соборы нового стиля тем, что пытался преодолеть партикуляризм, свойственный романской архитектуре (вспомним «непослушные» капеллы хора церкви аббатства Сен-Мартен-де-Шан на Правом берегу), и подчинить архитектурное разнообразие приемов единой системе, подобной систематизирующим трактатам Гуго Сен-Викторского, Петра Ломбардского или других схоластов. Неизвестный нам парижский архитектор, работавший по заказу епископа Мориса де Сюлли, превзошел все имевшиеся к тому времени образцы. Никто прежде не строил таких масштабных зданий. Протяженность собора — 128 метров — и его высота (только хор поднимался на высоту 35 метров) представляли собой сложную строительную задачу. Архитектор оказался новатором под стать Сугерию: он впервые вынес из внутреннего пространства храма опорную систему с аркбутанами, высоко поднятыми над боковыми нефами. Строительное решение этого громадного здания поражало своей простотой. В наиболее древней части, интерьере хора, были выделены четыре уровня, которые повторялись и в интерьере нефов: большие аркады, галереи, круглые оконца (oculus) и высокие оконные проемы.

Хор и нефы венчались шестичастными сводами, чьи нервюры опирались на причудливые капители. Даже сейчас можно видеть, как изменялась строительная техника, ведь собор строился с востока на запад, от хора к нефам, а затем — к фасаду. В интерьере хора столбы образовывали составную конструкцию с массивными нижними колоннами, в нефе — монолитные столбы были поставлены на тонкие основания, что обеспечивало легкость конструкции в сочетании с прочностью. В хоре опоры соединены между собой большими простыми арками, в нефе от опор ввысь устремлены стрельчатые аркады, представляющие собой двойной валик.

Изначально интерьер церкви был более темным по сравнению с сегодняшним ее видом. Поверх широких галерей находились не те большие витражные окна, какие мы видим сегодня, но окна более скромных размеров, поменьше, а под ними круглые оконца — розы, забранные резными каменными решетками. В XIII веке система окон была переделана в немалой степени для того, чтобы облегчить вес стен, оказавшихся слишком тяжелыми для аллювиальной островной почвы. И только стены по сторонам трансептов могут сегодня дать представление о системе окон, существовавшей во времена Мориса де Сюлли.

Но витражи были и на этих окнах. Как мы помним, Сугерий передал часть витражей еще для старой церкви Нотр-Дам. Впоследствии они были заботливо перенесены в новое здание. К сожалению, в XVIII веке их уничтожили, причем в роли вандалов выступили отнюдь не революционеры-санкюлоты, а вполне благочинные каноники собора Нотр-Дам, которым было стыдно, что их старый собор никак не укладывался в каноны господствовавшего классицизма. В 1731 году они распорядились выкинуть старье и поставить новые, яркие витражи. В остальном же архитектурное наследие времен Мориса де Сюлли и его ближайших преемников до нас дошло, и иначе как чудом это назвать нельзя. Столько раз над храмом нависал опасность уничтожения или полной перестройки! В XIX веке средневековый Нотр-Дам, снос которого, казалось, был предрешен, спас выход в свет романа Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери», резко изменивший отношение парижан к этой громаде. Пожар 15 апреля 2019 года[47] уничтожил почти все конструкции, пристроенные к собору в XIX веке, затронул деревянные части средневековой крыши, но первоначальные элементы устояли. Это вселяет надежду...

Из скульптуры XII века в соборе сохранился лишь так называемый портал святой Анны. Он был начат еще по заказу (точнее, по завещанию) архидиакона Этьена де Гарланда где-то в 1150-х годах, но завершен уже при Морисе де Сюлли между 1165 и 1170 годами. Однако на своем нынешнем месте он оказался лишь в XIII веке (около 1220-х годов), когда был завершен западный фасад. За истекшие десятилетия вкусы изменились, и два других портала — портал Страшного суда и портал Девы Марии — выполнены уже в другом стиле, но заготовленные скульптурные группы для правого южного входа в собор, были использованы зодчими. Видно, что тимпан изготавливался в XII веке, когда стрельчатые арки только начинали вдохновлять зодчих, а вставлять его пришлось в арку XIII столетия, имевшую уже гораздо более острые очертания. Поэтому образовавшийся промежуток пришлось заполнить некоторыми рельефными фигурами, кроме того, снизу была пристроена вторая дверная балка с рельефами, передающими историю родителей Богородицы — святых Иоакима и Анны, поэтому вся композиция получила название портала святой Анны. В центре тимпана изображена Дева Мария с младенцем, сидящая на троне под балдахином, отдаленно напоминающим собор святой Софии в Константинополе. По сторонам стоят ангелы с кадилами, в правом углу почтительно преклонил колени король со свитком в руках, слева — фигура епископа, стоящего с другим свитком. В левом углу примостилась фигура писца или чтеца, сидящего на скамейке с книгой на коленях. Но кем были эти люди рядом с ангелами? Самое простое прочтение предполагает трактовать барельеф как сцену дарения: король Людовик VII передает вклад, посвященный Деве Марии, а епископ Морис де Сюлли принимает этот дар. Он представляет собой церковь и саму Деву Марию, потому в отличие от мирянина-короля колени не преклоняет. Возможно, так и воспринималась эта сцена в XIII веке, когда, наконец, фасад был завершен, и тимпан ворот святой Анны водружен на то место, где находится и поныне. Но представить себе, что фигуры короля-донатора и епископа появились еще при их жизни, трудно — люди в XII веке были скромнее, чем в последующие столетия. К тому же романский стиль тимпана указывает на то, что он датируется временем, предшествовавшим великой стройке Мориса де Сюлли.

Ряд искусствоведов полагает, что земными персонажами являются герои меровингской эпохи — король Хильдеберт, первый строитель собора, и его современник — святой Герман, епископ Парижский. Это возможно, если учесть, что на трюмо под ними изображена фигура святого Марцелла, предшественника Германа. Но тогда у епископа на тимпане непременно был бы нимб, как у Марцелла, поражающего дракона, к тому же исторический Хильдеберт одаривал церковь, посвященную не Богоматери, а святому Стефану.

Поскольку тимпан предназначался для предыдущего здания церкви и выполнен был в соответствии с завещанием Этьена де Гарланда, то уместнее видеть в короле-дарителе Людовика Толстого (кстати, если коленопреклоненную фигуру поднять в полный рост, то она будет массивнее стоящего напротив нее епископа), а в епископе — Этьена де Санлиса, организатора реставрации старого собора. К моменту составления завещания Гарландом обоих уже давно не было в живых. С обоими он порой враждовал, но успел примириться. Но можно ли видеть в сидящей фигуре самого архидиакона Гарланда, которому по должности и было положено ведать хозяйством Парижской церкви? Если присмотреться, то видно, что это изображение выполнено на отдельном каменном блоке, который был приставлен к общей композиции позже, хотя, несомненно, еще до того, как романский тимпан получил готическое обрамление. Возможно, она появилась после смерти Этьена де Гарланда в 1152 году. Ни у Мориса де Сюлли, ни у Людовика VII, ни у их преемников не могло возникнуть возражений против композиции тимпана, украсившего новый фасад старой церкви, а затем заботливо сохраненного до будущих времен.

А то, что начиная с XIII века в коленопреклоненной фигуре тимпана могли видеть и Хильдеберта, и Людовика VII Молодого, и даже Филиппа II Августа, было не так уж и важно — главное было правильно показать связь церкви с ее коронованными донаторами, а также отношение светской власти с властью духовной.

Параллельно с гигантским строительством епископ размахнулся и на переделку своего дворца с примыкавшими к нему комплексами зданий, вплоть до госпиталя Отель-Дьё. На долгие годы вся южная часть острова превратилась в одну большую огороженную строительную площадку.

Архитектурные решения собора Нотр-Дам сразу же были подхвачены подражателями. Уже в 1170 году на противоположном берегу Малого рукава Сены, наискосок от Нотр-Дам, закипела работа по перестройке церкви Сен-Жюлиан-ле-Повр. В интерьере этой старинной церкви можно найти те же шестичастные своды и параллельные ряды колонн, правда, в отличие от собора, здесь более выраженным было чередование сильных и слабых опор. Сходное решение обнаруживается и в другой церкви на Левом берегу — Сен-Северен, заново отстроенной в те же годы.

К концу правления Людовика VII (он умер в 1180 году) работа по строительству собора была еще далека от завершения, не закончится она ни к моменту смерти Мориса де Сюлли в 1192 году, ни даже в XIII веке. Но уже в 1177 году монах из знаменитого монастыря Мон-Сен-Мишель, Роберт де Ториньи, посетивший Париж, сделал важное замечание. Он видел только хор собора, причем еще без сводов, но это не помешало ему сказать: «Когда это произведение будет завершено, никакое другое здание по эту сторону Альп не сможет с ним сравниться».

Неизвестно, слышал ли Морис де Сюлли эту лестную оценку, но он понимал, что главная затея его жизни удалась. Париж обрел, наконец, мистический центр, достойный окружавшего его ореола святых покровителей — Дионисия, Женевьевы, Германа, Марцелла и других предстоятелей, чьи церкви окружали город, центр, который стал точкой притяжения огромного города, родившегося на берегах Сены на глазах у епископа за долгие годы его пребывания на парижской кафедре.

Королю Людовику VII не повезло в историографии: его правление рассматривается как затянувшаяся пауза между энергичной политикой его отца, Людовика VI Толстого, начавшего процесс собирания земель, и Филиппа II Августа, которому удалось завершить начатое дедом и стать самым сильным монархом самого населенного королевства Христианского мира. Когда умер отец, Людовику VII исполнилось семнадцать лет, что уже считалось порой совершеннолетия, и дожить ему суждено было до шестидесятилетнего возраста, но в хрониках за ним закрепилось прозвание Молодой (или Младший), навечно отводившее ему место в тени славного родителя. Если считать главным критерием успеха правителя приращение территории, то короля, при котором расширения домена не произошло, который растратил громадные ресурсы в неуспешном Крестовом походе и допустил, чтобы после развода жена забрала назад свои земли, трудно назвать иначе, как неудачником. Современники же были о нем иного мнения. И если отталкиваться лишь от истории Парижа, то Людовик VII, чьи воинские заслуги, действительно, были не очень велики, предстает в ином свете.

Наследником престола должен был стать его старший брат Филипп, а Людовика готовили к церковной карьере, он получил образование под сенью собора Нотр-Дам, к которому на всю жизнь сохранил самые нежные чувства. Но после смерти Филиппа в результате трагического инцидента в Сите, Людовик становится соправителем при своем одряхлевшем отце.

Королевским дипломатам в лице аббата Сугерия удалось договориться о блестящей партии: герцог Гийом Аквитанский перед смертью передал под опеку французского короля двух своих дочерей, Алиенору и Аликс, и согласился выдать старшую замуж за королевского сына. Хотя в брачном договоре оговаривалось, что будущему королю Франции достанется лишь титул герцога Аквитанского, а герцогство не будет присоединено к королевскому домену, король Людовик Толстый и аббат Сугерий имели все основания надеяться на дальнейшее более прочное объединение земель. Бракосочетание состоялось в Бордо в 1137 году, и по пути в Париж новобрачные узнали о смерти короля.

Прислушиваясь к советам многоопытного Сугерия, восемнадцатилетний король с успехом продолжил начинания Людовика VI, избегая пристрастных решений и приступов гнева, характерных для кипучей натуры отца. Он избавился, наконец, от буйного Этьена де Гарланда, сделав королевским канцлером клирика Кагура. Он улучшил отношения со сторонниками церковных реформ и, в первую очередь, с епископом Этьеном де Санлисом. В 1137 году король подписал с ним договор о разграничении прав на поле Шампо и о совместной организации здесь рыночной торговли. В том же году он занялся обустройством монастыря святых мучеников на Монмартре. Еще в 1133 году в результате сложных взаимных дарений эти земли отошли королевской семье, и для Людовика Молодого отстроить здесь монастырь значило подчеркнуть преемственность, продолжить дело, объявленное, но незавершенное отцом. Трудно не обратить внимание, что в том же году начались грандиозные работы по реконструкции базилики Сен-Дени. Таким образом, одновременно с разных сторон равнины Ланди, ставшей теперь официальным полем для ярмарки в честь святого Дионисия, воздвигались новый храм на могиле мучеников и новое аббатство на месте предполагаемой казни первого епископа Парижского и его спутников на Монмартре. Почитание святого Дионисия при новом короле выходит на новый уровень. Работы у святого патрона Французского королевства прибавлялось, теперь под его покровительством находилась куда более обширная территория, чем прежде. Людовик VII начал возводить на территории герцогства Аквитанского крепости и размещать в них свои гарнизоны.

Несмотря на осмотрительность и скромность молодого монарха, он все же оказался втянут в конфликт со сторонниками церковной реформы и ревнителями папских прерогатив, главным из которых был Бернард Клервоский. Началом конфликта стала борьба за вакантную кафедру архиепископа Буржского. На это место претендовал королевский канцлер Кагур, однако местный капитул выбрал другого кандидата, угодного папе. Король отказался признать результаты выбора и не разрешил новому архиепископу вступить в город. Конфликт подогревался тем, что молодая и жизнерадостная королева Алиенора Аквитанская, привыкшая к южному веселью прежнего двора, ненавидела суровых реформаторов, постоянно призывавших к аскетизму и покаянию. К тому же королевский сенешал Рауль де Вермандуа женился на сестре королевы, юной Аликс, причем для этого брака ему пришлось развестись со своей первой супругой, Гербертой Шампанской, племянницей графа Тибо IV Шампанского. Архиепископ Реймсский счел родство в пятом колене неуважительной причиной для расторжения брака, однако верные трону епископы утвердили развод на соборе. Граф Шампанский и без того был давним соперником французских королей и большим другом Бернарда Клервоского. Теперь же развод главного королевского вельможи с его племянницей, свершившейся при явном попустительстве короля, он расценил как глубочайшее оскорбление. Граф выступил в защиту одновременно чести своей племянницы и прав канонически избранного архиепископа Буржского. Он и Бернард Клервоский добились того, что папа наложил интердикт на Париж и на весь королевский домен. Людовик VII, возмущенный интригами графа, объявил ему войну. Он вдруг стал похож на своего отца и с такой же яростью громил крепости и города, принадлежавшие неприятелю. Но в январе 1143 года, когда королевские войска штурмовали город Витри, расположенный на реке Марне, местные жители искали убежище в соборе, однако вспыхнувший пожар привел к гибели большей части горожан: если верить хронике, они сгорели заживо, не успев выбраться из-под рухнувшей кровли.

Возможно, на менее чувствительную натуру это событие не произвело бы особого впечатления[48], но Людовик VII испытал такое потрясение, что угрызения совести буквально переродили его. Страшная смерть стольких невинных людей, осквернение святыни, страстные инвективы святого Бернарда привели к тому, что, пойдя на уступки, король думал теперь о покаянии. С тех пор влияние королевы стало ослабевать, тем более что вместо желанного наследника она родила девочку.

После того, как папа призвал к Крестовому походу и возложил на Бернарда Клервоского заботы по его организации, король одним из первых в 1145 году нашил крест на свою одежду и объявил о вооруженном паломничестве за море. Помимо личных причин — искренней религиозности, помноженной на желание искупить свои грехи — им двигало еще и стремление к величию королевства. Ведь его дед, Филипп I, проигнорировал Первый Крестовый поход, в результате вся слава досталась не королю Франции, а его соперникам.

Людовик VII первым из Капетингов задумался о природе и сущности королевской власти, доверив свои размышления пергамену. Он составил письменное распоряжение о том, как должно управляться королевство в его отсутствие. Посовещавшись с вельможами, архиепископами и епископами, он вручил управление страной аббату Сугерию.

Мы помним, сколь долго Сугерий отговаривал монарха от этого похода. Но единственное, что ему удалось, это лишь немного отсрочить отправку и объяснить королю, что предварительно надо собрать необходимые деньги на столь масштабное предприятие, как Крестовый поход. Король и аббат проявили немалую настойчивость в сборе средств, попытавшись ввести налог на тех, кто не отправляется за море. Другое дело, что королю не всегда хватало твердости взыскивать требуемые суммы и не принимать во внимание уверения в том, что церкви, монастыри и феоды полностью разорены, а помочь королю его подданные могут разве что молитвами.

Но именно в Париже король окончательно укрепился в своем решении, здесь сыграло роль общение с папой Евгением III, прибывшим сюда весной 1147 года. Вместе они посетили новую базилику Сен-Дени, вместе отправились на торжественную мессу в аббатство Сент-Женевьев. Мы помним, как они стали свидетелями вспыхнувшей там драки, после чего приняли совместное решение о реорганизации аббатства. Король и папа вместе присутствовали и на торжественном собрании рыцарей-тамплиеров в их парижском замке. Там, судя по всему, обсуждались уже конкретные планы военного похода. Вскоре после этого король во главе многолюдной процессии выехал из Парижа по дороге на Сен-Дени, но, достигнув пояса болот, повернул налево, в лепрозорий Сен-Лазар. Здесь, демонстрируя евангельскую чистоту своих помыслов и подражая Спасителю, за чей Гроб он поклялся воевать, король преклонил колени перед прокаженными, осыпав их щедрыми дарами. Затем, вернувшись на прежнюю дорогу, он устремился в Сен-Дени, где в уже отстроенной новой церкви на алтаре рядом с мощами святого Дионисия его дожидалась священная орифламма — знамя войны за святую веру. С собой на Святую землю Людовик VII взял Алиенору Аквитанскую.

Крестовый поход не увенчался успехом. Помимо людских потерь и денежных затрат (король сильно задолжал тамплиерам) самым горьким его итогом стал разрыв Людовика и Алиеноры. Хроники Крестовых походов единодушно осуждали королеву за ее любовь к роскоши и увеселениям, совсем неуместным на фоне лишений, которые терпело войско в походе. Некоторые приписывали ей и супружескую неверность, что, по их мнению, и послужило причиной разрыва с королем. Людовик VII вспомнил, что еще святой Бернард Клервоский указывал на их с королевой отдаленное родство, и окончательно уверился в греховности их брака. Не это ли, по мнению короля, и явилось причиной неудачи святого предприятия, Крестового похода? Бернард, адресуя папе и всему Христианскому миру, письма, в которых оправдывался за неудачу организованного им похода, перекладывал ответственность на крестоносцев, грехи которых помешали разбить врагов веры. Король относил слова Бернарда к себе и к своей супруге. Алиенора, в свою очередь, возмущалась тем, что, оказывается, она вышла замуж за монаха, а не за мужчину.

Аббат Сугерий в своих письмах уговаривал короля отложить разбирательство отношений с женой до возвращения во Францию. На обратном пути супруги встретились с папой Римским, и тому удалось на некоторое время примирить их. Но через год рождение очередной девочки, а затем и смерть Сугерия, стремившегося любой ценой сохранить брак, привели к окончательному разрыву. Собор в Божанси расторг королевский брак, французские гарнизоны покидали Аквитанию, разрушая только что отстроенные крепости. Каково же было негодование короля, когда он узнал, что почти сразу после развода Алиенора вышла замуж за молодого и энергичного Генриха Анжуйского! Еще через год Генрих станет королем Англии Генрихом II Плантагенетом, герцогом Нормандским и Аквитанским, графом Анжуйским. В его руках оказалась так называемая Анжуйская империя, отрезавшая домен французского короля от побережья Атлантики и Ла-Манша. Генрих II Плантагенет оказался не только хорошим воином, но и одаренным администратором и решительным политиком. Алиенора родила ему нескольких сыновей, а затем была отправлена в монастырь.

Людовик VII оказался один на один с соперником, многократно превосходившим его силы, хотя за свои континентальные владения Генрих II обязан был приносить вассальную присягу французскому королю. Не заладились отношения и с восточным соседом, могущественным императором Фридрихом Барбароссой. Людовик VII остался без опытных советников. Умер Сугерий, затем покинул страну Тьерри де Галеран, тамплиер, с которым король сдружился во время Крестового похода.

Людовик VII c этого времени не вел крупных войн и не пытался присоединить к домену новых владений, но в сложившихся обстоятельствах это было, пожалуй, к лучшему — слишком неравными оказывались силы.

Король все же не совсем зря отправлялся в Крестовый поход. Он два года командовал всеми французскими крестоносцами, что обеспечило ему немалый авторитет. Король усвоил уроки Сугерия о своей роли наместника Христа на земле и Его рыцаря, главная задача которого состояла в том, чтобы оберегать слабых и хранить мир в королевстве. Вся политика короля отныне была направлена на поддержание мира. В 1155 году король собрал ассамблею в Суассоне и, выступив перед епископами, князьями и баронами, провозгласил десятилетний мир в королевстве. Все конфликты должны были решаться в судебном порядке. Присутствовавшие подписали соглашение и признали власть короля в этой сфере.

Ради сохранения мира Людовик VII проводил куда более последовательную политику поддержки городов, чем его отец. Многим небольшим городам или даже сельским общинам, пытавшимся освободиться от власти сеньоров, он выдавал хартию по образцу города Лорриса, предусматривавшую значительную степень автономии и ограничивавшую произвол сеньора. Он поощрял освобождение на волю крестьян несвободного состояния — сервов. Ему принадлежало примечательное высказывание: «Именно королевскому величеству подобает поднять сервов на положение свободных». Он же начинал основывать «вильнёвы» — новые поселения с действовавшим там королевским правом, где предоставлялось убежище для беглых крестьян.

Людовик VII неизменно поддерживал церковь и папу, которому помощь французского короля была как нельзя кстати. Во Франции нашел убежище Томас Бекет, архиепископ Кентерберийский, конфликтовавший с Генрихом II. Во Франции укрылся папа Александр III после разгрома его сторонников, учиненного Фридрихом Барбароссой. При этом король не требовал взамен от церкви никаких дополнительных уступок и расширения королевских прерогатив. Во второй половине своего правления король проявлял себя человеком, имевшим твердые принципы и старавшимся их придерживаться. Часто приходится слышать, что для политика это скорее недостаток, чем достоинство. Но это качество имело и положительные стороны. У Людовика VII появилось то, что, возможно, было не менее важно, чем большое войско, — моральный авторитет. К нему обращались с просьбой о третейском судействе и Генрих II Плантагенет, и его дети, и даже Алиенора Аквитанская.

В королевской курии все чаще желали судиться могущественные сеньоры, чьи земли лежали за пределами королевского домена. Они были уверены в справедливости королевского суда и в эффективности приговоров. Король не вел войн ради приращения домена, но иногда организовывал военные экспедиции с целью заставить уважать судебное решение. Людовик VII начинал все больше ценить людей, которые могли помочь ему выносить справедливые судебные приговоры. У него, первого из французских королей, была постоянная судебная курия — «судьи наши», часто ссылавшиеся на свои обычаи (mos regiae curiae). Кроме вельмож и прелатов все чаще в этой курии появлялись профессиональные юристы, такие как некий «юрисконсульт Майериус». Они заседали по большей части в Париже, на территории королевского дворца. Им, конечно, приходилось разъезжать по стране вслед за королем или по призыву тяжущихся сторон, но юристы спешили вернуться в Сите, где хранились их архивы.

Да и сам король все больше становится парижанином. Если общее число подписанных Людовиком VII актов вдвое больше, чем за годы правления его отца, то актов, подписанных в Париже, у этого короля было почти в четыре раза больше, чем у Людовика VI. В большинстве случаев о том, что Людовик Толстый даровал парижанам те или иные привилегии, мы узнаем из грамот его сына.

Вспомним, как часто мы опирались на грамоты Людовика VII, когда речь шла о парижских купцах и ремесленниках. Король даровал привилегии торговцам по Сене и утвердил их обычаи. Точно так же он поступил с корпорацией парижских мясников, предоставив им право торговли по всему городу при условии соблюдения определенных санитарных правил. Король организовал и парижских менял, поселив их на Малом мосту и на Правом берегу. Особенно тщательно он заботился о ярмарочной торговле, постепенно, шаг за шагом, добиваясь ее концентрации в районе Шампо, будущем Чреве Парижа. В правление этого короля Париж заявил о себе как о крупном центре экспортного ремесла и межрегиональной торговли.

Король раз и навсегда запретил строительство на Старом форуме — Гревской площади — зарезервировав ее для проведения собраний горожан. Так, по указу Людовика VII появился отдаленный предок городской ратуши — Отель-де-Виль. Еще более благодарными этому королю надлежало быть интеллектуалам Левого берега. Петр из Блуа, подвизавшийся при блестящем дворе Анжуйской империи, после посещения Парижа ставил Генриху II в пример политику короля Франции по отношению к ученым клирикам, которые находят здесь все необходимое для жизни: уважение населения, защиту и покровительство со стороны короля. По некоторым данным, уже около 1170 года король издал распоряжение, согласно которому королевские сержанты и судьи передавали право суда над школярами, как над клириками, в церковный суд. По устоявшейся традиции, отсчет истории Парижского университета принято вести с 1200 года, когда король Филипп II Август подтвердил эти права парижских школяров и магистров. Но весьма вероятно, что этот акт лишь повторяет то, что было издано еще Людовиком VII.

Стоит ли удивляться тому, что король ценил образованных людей? Ведь и сам он в молодости был связан со школой собора Нотр-Дам. Он поддерживал Петра Ломбардского — с его согласия младший брат короля отказался от епископской кафедры в пользу этого ученого. А через год под прямым королевским давлением епископом становится другой парижский ученый — Морис де Сюлли. Вряд ли без королевской поддержки крестьянский сын смог бы занять столь почетное место. Король был полностью согласен со своим епископом в том, что Париж, его город, должен быть украшен самым величественным собором, сродни храму Соломона. Строительство собора велось при деятельном участии короля, пусть даже на портале святой Анны в виде короля-донатора был запечатлен не Людовик Молодой, а его отец.

Король тяготился отсутствием наследника. Но и Алиенора, и вторая жена, Констанция Кастильская, рожали только девочек. Овдовев во втором браке, король в 1160 году женился на Адели Шампанской, прекратив таким образом давнюю вражду с графом Шампанским. Но вновь родилась девочка. А ведь королю шел уже пятый десяток лет, что в те времена считалось преддверием старости. Санкционированное и поддержанное королем грандиозное строительство собора Нотр-Дам, начатое в 1163 году, можно рассматривать как своеобразное моление короля, стареющего в отсутствии наследника.

Вскоре он увидел странный сон. Ему приснился его сын, сидящий за большим столом в окружении своих баронов и угощавший их собственной кровью из золотого кубка, — это означало, что будущий король станет подлинно христианским правителем, жертвовавшим собой ради жизни своих подданных. Через несколько месяцев Адель родила ему сына, которого назвали Филиппом.

Филиппу он оставил умиротворенное королевство, не имевшее затяжных конфликтов с соседями, и укрепившийся авторитет королевской власти. Двор Людовика VII не отличался пышностью: «у нас, французов, не то, что у англичан, — хлеб да вино, и мы этим довольны», — любил говаривать король. Но зато его город рос и богател на глазах. В центре Парижа высился храм невиданной доселе красоты. По реке сновали барки с товарами, на мостах было вечное движение людей и повозок, на Правом берегу раздавались крики торговцев, шум мельничных колес, стук молотов. На Левом шли яростные диспуты ученых.

В 1164 году Иоанн Солсберийский вновь посетил Париж. Вот что он писал Томасу Бекету:

«когда я увидел изобилие припасов, веселье жителей, уважение, коими пользуются клирики, величие и славу всей церкви, многообразные занятия философов, мне показалось, что я вижу ведущую в небеса лестницу Иакова, по которой вверх и вниз снуют ангелы. Воодушевленный этим счастливым паломничеством, я должен признать: Бог пребывает здесь, а я этого и не знал».

И этот богатый растущий город с его солидными материальными и интеллектуальными ресурсами король Людовик VII передавал своему долгожданному наследнику. Он отдавал его в хорошие руки. Филипп II Август навеки закрепит положение Парижа как блестящей столицы богатейшего королевства Европы.