«Вы собираетесь совершить длительное путешествие в страну под бледно-голубым небом. Вы будете богаты, очень богаты. Я вижу миллионы и миллионы, и даже миллиарды, лежащие вокруг. Вы выйдете замуж…»

Осенний вечер понедельника. На московских улицах моросит дождик, барабаня по крышам домов. У природы нет плохой погоды, и её пасмурные оттенки никак не сказываются на настроении гостей в студии Георгия Якулова. На вечере присутствуют писатели, поэты, чиновники и многие другие известные личности того времени. Вспоминает Елизавета Стырская:

«Каждый принёс сюда, что мог. На длинном, похожем на верстак столе кучей лежали фисташковые орехи, дыни, колбаса, конфеты карамель, яблоки и хлеб. Белый хлеб добыл почётный гость. Было и вино. Кто принёс – я не знаю. Законом было запрещено его продавать. Вместительная студия художника выглядела празднично. Кирпичная печка в центре комнаты была хорошо натоплена. Уже одно это свидетельствовало о празднике. Печка была обёрнута ковром, такой же ковёр на полу. Часть ателье представляла собой салон. Там стояло несколько кресел и кушетка».

На вечер приходит и Сергей Есенин в сопровождении своего лучшего друга, Анатолия Мариенгофа. В 1921 году Есенин – один из ведущих поэтов в советской России. «Топовая звезда», – как сказали бы сейчас. На его выступлениях аншлаги, а после каждого его слова звучат аплодисменты. Безумно талантлив, обаятелен, эпатажен и очень тщеславен. В начале 1920-х годов он почти не знает творческих поражений, поэтому живёт ощущением, что его настоящее величие ещё впереди. Он грезит славой и богатством, о которых будет немало говорить окружающим. Вокруг него друзья, он чувствует их поддержку и уверен в прочности своего будущего.

Но в этот вечер он особенно возбуждён.

И всё от того, что ему обещали знакомство с самой Айседорой Дункан, одно имя которой будоражит сознание всех вокруг. Кому, как не Есенину, познакомиться с такой роскошной женщиной. Подобно ребёнку, который ждёт новогодний подарок, Есенин мечтает о встрече со знаменитой танцовщицей. Все гости перешёптываются, называют имена её мужчин, говорят о её богатстве и славе. Кто с завистью, кто с восхищением. Наконец, в самый разгар веселья студия сотрясается от громкого крика: «Дункан, Дункан приехала». Из воспоминаний Елизаветы Стырской:

Советское правительство выделило Айседоре под танцевальную школу небольшой особняк в глубине Пречистенки. Здание сохранилось до наших дней и известно как «особняк Балашовой». Раньше здесь жила балерина Александра Балашова, которая после революции уехала в Париж. По легенде, в Париже она поселилась в доме, ранее принадлежавшем Айседоре, а сама Дункан переехала в дом балерины в Москве. Ещё до Балашовой в особняке жил герой Отечественной войны 1812 года Алексей Ермолов. В общем, дом с явно богатой историей.

Вспоминает Анатолий Мариенгоф:

О жизни Айседоры Дункан до встречи с Есениным известно очень много, поэтому мы легко можем составить психологический портрет этой женщины. В книгах о Есенине она предстаёт лишь как выдающаяся танцовщица и спутница Сергея Александровича. Однако тот нелёгкий путь, по которому она пришла к танцу, сложнейшая дорога достижения цели, сформировавшая в ней определённые личностные качества, до сих пор никем не раскрыты. Исследователи почти не изучали её личность.

Важнейшие детали своей жизни Айседора Дункан раскрывает в автобиографии, которую она начала писать при жизни, но трагическая смерть не позволила ей закончить мемуары. Главное, что она успела поведать читателю о тяжёлом детстве, когда она была вынуждена выживать и полагаться только на саму себя. Откровенно, словно на исповеди, Айседора рассказывала о своём восхождении в мир танца, о собственной жизненной философии, о неразделённой любви и полных горечи расставаниях. Она гордо писала о себе то, что большинство людей обычно скрывают. Ей не страшно было показаться перед читателями непреклонной, волевой женщиной, которая считает своё слово превыше других. Она не старалась оправдаться перед будущими поколениями. Читая мемуары Айседоры Дункан, я проникся к этой женщине большим уважением за её смелость и отсутствие лицемерия в описании себя и своих поступков, потому как многие мемуаристы обычно стараются раскрасить свою биографию в яркие тона, подавая себя исключительно с положительной стороны. Но Айседора Дункан не стала бы той, кем стала, если бы не волевой характер, о формировании которого мы и поговорим в этой главе.

Смерть настигла Айседору в тот момент, когда последней строчкой в её автобиографии были слова: «Прощай, Старый Мир! Привет тебе, Мир Новый!». Эти слова отсылали к путешествию в Россию, но ей не хватило нескольких месяцев, а может и недель, чтобы об этом написать. Сегодня нам неизвестно, что Айседора Дункан хотела рассказать о своей любви к Есенину, но, зная её натуру, это были бы очень откровенные и смелые строки. Эта часть жизни навсегда останется её личной тайной, покоящейся вместе с ней на парижском кладбище Пер-Лашез.

Сформированный под вынужденными обстоятельствами властный характер сыграл роковую роль в жизни Айседоры Дункан. Она была богиней в достижении наивысшего карьерного успеха и лучше любого мужчины понимала толк в заработках. Но одновременно с этим была абсолютно беспомощна в домашнем хозяйстве, а семейный очаг был для неё чем-то из другой вселенной. Именно это и стало одной из главных причин любовной драмы её жизни. Если в искусстве она достигла высот, добилась желаемого и была победительницей, то в любви великая танцовщица потерпела полный крах.

История её трагической любви началась с гастролей в Будапеште, когда Айседоре было 23 года. Она познакомилась с молодым актёром Королевского национального театра, Оскаром Бережи. Бережи играл в театре роль Ромео. Нет… он не играл, он жил этой ролью. Юный Ромео, как называла его Айседора, стал первым серьёзным увлечением молодой танцовщицы. Он был высок, красив и умел очаровывать своей белоснежной улыбкой. Между ними вспыхнула молниеносная страсть, захватившая обоих. Для Айседоры это стало сказочным путешествием в мир любви и отношений. Позже она вспоминала:

У Айседоры было двое детей: сын Патрик и дочь Дейдре. Они были главным счастьем её искалеченной жизни. Мужчины приходили и уходили, а дети всегда были рядом. Они стали смыслом её жизни, её будущим. У Патрика были длинные кудрявые волосы золотистого цвета. Но и счастье с детьми продлилось недолго.

В 1913 году дети Айседоры погибли в автомобильной катастрофе. Была дождливая погода. Водитель не справился с управлением, снёс ограждение моста, и машина упала в реку. Вместе с Патриком и Дейдре погибли гувернантка и водитель. Их смерть стала для Айседоры страшным потрясением:

В начале октября 1921 года Есенин официально разводится с Зинаидой Райх, а в ноябре уже переезжает жить на Пречистенку к Айседоре Дункан. Обоим кажется, что любовь наконец обрела вид цветущего сада, в ветвях которого влюблённые могут дарить друг другу себя. Танцы… она дарила их только ему. Даже если в доме находились гости, Айседора всё равно танцевала только для своего Езенина. Других для неё попросту не существовало. С самых первых минут их встречи Айседора отдаёт себя полностью их отношениям. Она вся растворяется в Есенине, в его желаниях и потребностях. Каждую пустующую часть его сердца отныне заполняет несравненная и великая Айседора Дункан. Потерять своего любимого Сергея – самый главный страх в её жизни. Она не просто любит его. Она болезненно воспринимает каждую минуту порознь. Ей кажется, что без неё новоиспечённый Патрик попадёт в беду. Она эмоционально зависима от него.

Особняк на Пречистенке гудит детскими голосами. У Айседоры большие планы на свою школу танцев. Ей хочется показать своих учеников всему миру. В перерывах между занятиями в особняк часто приходят друзья Есенина и любители дармовой выпивки. Их влечёт богатство и мраморные лестницы особняка, роскошные залы и иллюзия богатой жизни. Ведь в особняк Айседоры свозят много еды и алкоголя прямиком из кремлёвских запасов. Из воспоминаний Стырской:

Помимо многих друзей, Есенин перестаёт общаться и со своей близкой подругой Галиной Бениславской. Об этой девушке и её взаимоотношениях с Есениным написано немало книг и статей. И почти все авторы называют её ласково «верная Галя». И это правда. Галя сыграла одну из самых важных ролей в жизни Есенина. Не кого другого, а именно её в будущем похоронят рядом с поэтом. Чем же она это заслужила? Об этом читатель узнает в последующих главах.

Бениславская и Есенин познакомились в 1920 году. Тогда Гале было двадцать три года. Она на два года младше Есенина. В тот вечер в Москве проходил литературный диспут «Суд над имажинистами». Галя там была со своей подругой и впервые увидела, как Есенин читает стихи. В этот момент её жизнь разделилась на до и после:

«Он весь стихия, озорная, непокорная, безудержная стихия, не только в стихах, а в каждом движении, отражающем движение стиха. Гибкий, буйный, как ветер, о котором он говорит, да нет, что ветер, ветру бы у Есенина призанять удали. Где он, где его стихи и где его буйная удаль – разве можно отделить. Всё это слилось в безудержную стремительность, и захватывают, пожалуй, не так стихи, как эта стихийность».

В разговорах о Есенине Айседора часто восклицает:

22 апреля 1922 года в США умирает мать Айседоры. Возможно, эта трагическая весть усиливает её желание поехать на родину. Не забывает она и о гастролях и готовится к выступлениям в Европе и Америке. Она ведёт переписку со своим антрепренёром, Солом Юроком. Обсуждаются даты выступлений и гонорары. Есенин тоже не сидит на месте. Это шанс его мировой славы, о которой он мечтает. Узнав, что первой остановкой будет Берлин, он пишет туда Александру Кусикову:

Вечером 10 мая шестиместный самолёт приземляется в Кёнигсберге, откуда молодожёны поездом отправляются в Берлин. Есенин впервые оказывается не просто в другой стране. Для него, крестьянского сына из русской деревни, это совершенно новый мир со своими правилами, образом жизни и законами.

Висбаден – город в Германии, один из старейших курортов Европы. В переводе снемецкого Висбаден дословно означает «луговые ванны», так как город славится своими термальными источниками. Здесь оборудованы зоны отдыха, санатории – всё, что может успокоить и утешить израненную душу. Именно за этим сюда и приезжает Дункан. Она желает отдохнуть, заодно и нервы подлечить после берлинских событий. Другой проблемой является отсутствие переводчика. Шнейдер остался в Москве, а нового Айседора так и не нашла. Поэтому в Висбадене Айседора первым делом ищет переводчика, иначе они с Есениным окончательно разрушат друг друга. Знакомые Айседоры находят в Берлине молодую переводчицу Лолу Кинел, которая приезжает в Висбаден:

Настало время поговорить о самом важном – об этапах возрастного развития личности. Любой человек растёт и проходит определённые ступени. И в рамках этих ступеней происходит формирование его психики. Важно понимать, что психика формируется системно из новообразований[9]. Каждое последующее новообразование опирается на предыдущее. И если нет изначально крепкого фундамента сформированности, то всё остальное развитие будет искажённым, дефицитарным – появляется огромное количество проблем.

Татьяне Фёдоровне Титовой[11] было шестнадцать лет, когда её сосватали за парня из соседнего села. Юная Таня готовилась войти в семейную жизнь, стать женой и жить в долгом счастье с любимым. В скором времени должна была состояться свадьба и ничто не предвещало беды. Но эти мечты оборвались в тот день, когда отец Татьяны, Фёдор Андреевич, встретился с отцом жениха. За выпивкой мужчины повздорили, и Фёдор Андреевич категорически отказался отдавать дочь в ту семью. Вспоминает внучка Татьяны, Наталья Есенина:

«В это время из Москвы домой приехал мой дедушка – Александр Никитич Есенин. Он был немного старше бабушки и в отпуск приехал домой (как раньше говорили, да и теперь говорят многие константиновские) жениться. Таня Титова ему давно нравилась, и он послал сватов».

Но юный красавец Александр Есенин не понравился Татьяне, и замуж за него она не собиралась. Как любая женщина, она желала не только быть любимой, но и любить своего мужчину и иметь от него детей. Она просила отказать сватам, но строгий отец не желал ничего слышать. Екатерина Разгуляева вспоминала:

«Татьяна Фёдоровна рассказывала мне: отец её и кнутом, а она не шла за Есенина. “Я, – говорит, – сроду его не любила”. А отец её плетью: "Пойдёшь и всё". – "Я, – говорит, – реву: «Не пойду!»" А он: "Нет, пойдёшь!"».

Фёдор Андреевич Титов славился на всё Константиново своим вспыльчивым характером. Весел в пиру и страшен в гневе, он был чересчур суровым и категоричным отцом. Авторитарный мужчина, подавляющий своим мнением всех окружающих. Воспоминания родственников о Фёдоре Титове весьма скудны, но даже по отдельным эпизодам можно выстроить его портрет. По его поведению можно предположить, что его мало заботило счастье дочери и её будущее. В свадьбе с Александром Есениным он бессознательно искал спокойствия для себя, нежели искренне пытался осчастливить дочь. Довольно распространённое явление в родительской среде. Против желания Татьяны отец всё-таки дал согласие на свадьбу дочери с Есениным. Сама же Татьяна продолжала упрашивать отца этого не делать.

«После этого разговора, – продолжает Наталья Есенина, – бабушку из дома не выпускали, а перед самой свадьбой посадили в подпол и оттуда повели венчаться. Как она это пережила, я даже не представляю».

Вскоре состоялась свадьба. Не по любви, а по эгоистичной воле своего отца Татьяна вышла замуж и стала Есениной.

Родители поэта, Александр и Татьяна Есенины

После свадьбы Александр Никитич был вынужден вернуться в Москву, где работал приказчиком в мясной лавке. Татьяна же перебралась жить в дом Есениных в селе Константиново. Хозяйством в доме заправляла мать Александра Никитича – Аграфена Панкратьевна. Но здесь юную Татьяну ждали новые испытания. В дом к Есениным она пришла нежеланной невесткой и сразу стала нелюбимой для свекрови. Александра Есенина, сестра будущего поэта, вспоминала отношения матери со свекровью:

«С первых же дней они невзлюбили друг друга, и сразу же начались неприятности. Полной хозяйкой была бабушка. В доме её по-прежнему жили постояльцы, их было много, и для них нужно было готовить, стирать, носить воду, за всеми убирать. Много работы легло на плечи матери, а в награду она получала ворчание и косые взгляды свекрови. По-прежнему наш отец высылал своё жалованье бабушке».

Между свекровью и Татьяной вспыхнул вполне типичный бытовой конфликт. Две хозяйки в доме не могли договориться. В те моменты, когда Александр Никитич приезжал домой, Татьяна просила его о раздельной жизни с родителями. Ей хотелось своего семейного угла, в котором она будет полноправной хозяйкой. Но Александр Никитич слишком почитал мать и зависел от её мнения, поэтому отвергал любые просьбы жены. Всё своё жалованье он отдавал матери, обделяя жену, и наивно верил, что конфликт между женщинами сам по себе закончится. Проще говоря, отказывался брать на себя мужскую ответственность за свою женщину.

В моменты тяжёлых семейных конфликтов со свекровью Татьяна была беременна первым ребёнком, который впоследствии умер, не прожив и года. Страшно представить, что тогда пережила Татьяна. Она часто по вечерам запиралась одна в комнате и плакала. Возможно, её мучили грёзы о жизни с парнем из соседнего села, которой так и не случилось. Как бы всё сложилось, если бы не эгоистичность отца? Теперь она вынуждена каждый день слушать в свой адрес замечания и попрёки, от которых никуда не деться. И если свекровь присваивает себе все деньги и подарки её мужа, то сама судьба распорядилась так, что Татьяну ждал самый божественный подарок судьбы – она снова забеременела.

Но даже в период второй беременности Татьяна и Аграфена Панкратьевна постоянно конфликтовали, что не могло не сказаться на эмоциональном состоянии самой Татьяны и ребёнка. Он ещё не успел появиться на свет, а чувство тревоги и опасности, которые поджидали его во внешнем мире, уже формировались через острые материнские переживания.

Находясь в утробе, плод живёт той же жизнью, что и его мать. Он способен слушать, запоминать и по-своему чувствовать. Он буквально дублирует все материнские настроения и действия: засыпает с матерью и просыпается так же вместе с ней. Если мать напряжена, то плод это чувствует и старается защититься (он может бить ножками, выражая гнев, или пытаться перевернуться, чтобы спрятаться). Связь плода с матерью настолько сильна, что даже случайная мысль матери способна вызвать у него частое сердцебиение. В утробе плод умеет различать голоса и интонации, а голос матери способен отличить от всех остальных. Он реагирует на материнский пульс, поэтому, когда мать нервничает или ругается, сердце малыша начинает сильно биться, и он снова и снова испытывает стресс. Если же мать спокойна и довольна жизнью, то и плод будет формироваться по всем законам мироздания. Однако, как позитивные, так и неблагоприятные факторы влияют на то, каким родится малыш. Частый стресс плода может привести к тому, что ребёнок родится уже потенциальным невротиком, прячущимся от мира, который ещё в утробе показался ему враждебным. В случае, если стресс в период беременности становится перманентным, а защиты нет никакой, то вынашиваемый плод может стать для женщины тяжким бременем. А после рождения она подсознательно не сможет дать ребёнку должной любви, так как попросту не будет её ощущать. Татьяна Фёдоровна не просто испытывала стресс в период беременности, но и в принципе носила ребёнка от нелюбимого мужчины. Все эти факторы неизбежно повлияют на личность будущего поэта и его отношения с матерью.

21 сентября[12] 1895 года у Татьяны родился второй сын, которого назвали Сергеем. Но Аграфена Панкратьевна критиковала сноху по каждому поводу: то малыш слишком громко плакал, то люлька висела неправильно. Мужской защиты в жизни Татьяны по-прежнему не было. Александр Никитич навещал её несколько раз в год, и в этот короткий срок она вряд ли могла почувствовать себя женщиной. Защищать от свекрови он её тоже не спешил, в хозяйстве почти не помогал. Также по воспоминаниям её будущих дочерей нам известно, что в отсутствие мужа Татьяна вынуждена была продавать вещи из своего приданого, чтобы прокормиться, так как свекровь обделяла её с сыном не только деньгами, но ещё едой и молоком.

Положение осложнилось, когда женился второй сын Аграфены Панкратьевны, Иван, и в доме Есениных стало две снохи. Его жена, Софья, нашла общий язык со свекровью и стала её любимицей. Татьяна же продолжала играть роль отщепенки. Она вставала засветло, кормила скотину, готовила обеды для постояльцев и убирала в доме. Исходя из тех поступков, которые она совершит в будущем, можно предположить, какой сильный стресс она пережила и какое чувство безнадёжности испытала. Разумеется, маленький Сергей тоже вынужден был разделять горе матери и жил в стрессе. А разве могла Татьяна создать ему чувство безопасности и любви, если сама его не ощущала. И долго так продолжаться не могло. Татьяна Фёдоровна много рассказывала о жизни со свекровью своим дочерям, которые всё это перенесли в воспоминания:

Оставаться в родительском доме Татьяна тоже не хотела. Вероятно, в ней крепла обида на отца, что обрёк её на такие страдания. Она решила начать новую жизнь и приняла, пожалуй, самое радикальное решение – оставить ребёнка своим родителям и уехать из Константиново. Правда, отец настоял, чтобы дочь регулярно присылала им деньги за своего сына.

Пока Сергей жил у Титовых, Татьяна Фёдоровна работала то в Москве, то в Рязани. Раз в месяц она пересылала определённую сумму на Сергея, но по-прежнему отказывалась его навещать. В Рязани Татьяна познакомилась с мужчиной, который одарил её вниманием и пробудил искренние женские чувства. После нескольких лет унижений и упрёков она наконец-то почувствовала себя женщиной. Никто не держал её в подполе, чтобы она вступила в эти отношения. Это был её личный выбор.

Перед путешествием Есенин, подобно ребёнку, был полон энтузиазма о выступлениях за рубежом. Он представлял себе грандиозную славу, которой он окружит себя. Но, оказавшись в Европе, он сталкивается с тем, что ни он, ни его поэзия никому, кроме эмигрантской публики, не нужны. Да и те воспринимают его, как чужого. Ведь он приехал из большевистской России. Своё негодование он выражает в письмах на родину.

1 июля 1922 года Есенин пишет Сахарову:

В начале августа 1922 года супруги прибывают в настоящий рай на земле – в Венецию. Несколько островов, разделённые каналами, представляют собой целый город, навеки врезанный в водную гладь. Увидеть эту красоту и не влюбиться невозможно. Город словно застыл в том образе, в котором он жил три сотни лет назад. Венецию воспевали величайшие художники-живописцы, слагали стихи поэты, писатели помещали в её лабиринты своих героев. Невообразимое чувство наполняет душу, когда водные каналы огибают город со всех сторон, словно забирая любого приезжего в свой плен. Вечерами Венеция ещё более прекрасна, чем днём. Гондолы, подсвеченные огоньками, медленно скользят по городским каналам, тревожа сонную гладь воды. На ночном полотне небосвода сияет множество звёзд, отражающихся в воде.

В один из таких вечеров Есенин, Дункан и Лола Кинел плывут в гондоле. Поэт рассказывает о крестьянском прошлом. Для него, выросшего в далёкой русской деревне, Венеция является чем-то устрашающим, невозможным, но одновременно с этим прекрасным творением человечества. Романтическая до дрожи обстановка располагает к приятной беседе:

«Есенин сидел на носу. – Вспоминает Лола Кинел. – Он рассказывал мне о своей жизни, рассказывал совершенно просто и беспристрастно, как будто говорил о другом человеке…

…Он рассказал о раннем детстве, когда был бедным, босоногим крестьянским мальчиком; рассказал о дне, когда в возрасте девяти лет написал своё первое стихотворение; рассказал о множестве написанных втайне от всех стихов и о том, как в семнадцать лет он выбрал из них несколько, а остальные сжёг; рассказал о том, как родные хотели сделать из него попа, потому что он был умным и развитым, о том, как его пороли за побеги из школы, о своём дяде, человеке жестоком, который часто наказывал его; он рассказывал о красивых лицах, об одном необыкновенно красивом, простодушном и чистом лице молодой монахини из русского монастыря; рассказывал о росте своей популярности, о жизни в Петрограде, дезертирстве из армии, о женщинах, монастырях, о словах живых и словах умерших, о языке простого народа – крестьян, бродяг, воров – языке вечно живом. Рассказывал он и о многих других вещах».

Мисс Кинел вспоминала, что Айседора весь вечер провела в абсолютном молчании, потерявшись в своих фантазиях из прошлого. Примечательно, но Есенина нисколько не трогает ни сама Венеция, ни её каналы. Он не решается посвятить этой красоте ни одного стихотворения, а по приезде не будет восторженно рассказывать о великом городе на воде знакомым.

В самой Венеции супруги пробудут недолго, потому как держат курс на Лидо – цепочку островов, отделяющую венецианскую лагуну от Адриатики. Лидо знаменит своим мелким золотистым песком, отелями и курортной зоной. Лазурный берег, прозрачная голубая вода и утренний шум прибоя привлекает в Лидо богатых путешественников со всего мира, способных опустошить свои карманы в обмен на незабываемые впечатления. Здесь супруги проведут несколько дней, загорая под палящим солнцем и вдыхая адриатический бриз.

Сергей Есенин в Лидо с тетрадкой в руках

«Мы подошли к пляжному домику. Есенин сидел в шезлонге». Из воспоминаний Лолы Кинел.

Но Есенина ничего не радует. Оказавшись в Лидо, он окончательно погружается в депрессивное состояние. Его подавленное настроение можно увидеть даже на фотографиях того периода. Он сильно мучается от того, что реальность нарушила его грандиозные планы. Мировая слава и богатство проходят мимо. Нет выступлений и нет больших гонораров. Что же остаётся? Остаётся только пить и страдать.

«Когда на следующее утро я пришла в маленький пляжный домик перед отелем, – пишет Лола Кинел, – где обычно проводили время Есенин с Айседорой, и Айседора, выбежав мне навстречу, сказала шёпотом, что Есенин пьян, я не особенно удивилась…

– Нам нужно забрать его отсюда, – зашептала Айседора, – он становится совершенно невыносимым. Поговорите с ним по-русски… Скажите ему что-нибудь, чтобы заставить пойти в номер.

Мы подошли к пляжному домику. Есенин сидел в шезлонге. На столе перед ним стояла бутылка шампанского, почти пустая. Я сказала:

– Здравствуйте, Сергей Александрович!

Он медленно поднял отяжелевшие веки и помахал рукой. Лицо у него было серое, одутловатое, и у меня появилось странное чувство, что он в любой момент может расшуметься. Айседора стояла рядом со мной и сжимала мне руку, настаивая, чтобы я говорила. Но неожиданное чутьё, которое иногда пробуждается у людей в критическом положении, подсказало мне, что следует как ни в чём не бывало сесть в другой шезлонг и ждать подходящего момента. Айседора осталась стоять невдалеке от меня, не спуская глаз с Есенина.

– Эти итальянские подонки, – сказал он хриплым голосом и выразительно махнул рукой, – всех их надо в океан! Выбросить в океан! Эти герцоги, и графы, и маркизы… подонки… Хотите выпить? Сытые буржуи! Чего их! В воду!

Глаза, всегда голубые, стали серыми. Обрамлённые покрасневшими веками, они медленно двигались по сторонам. Он наклонился вперёд, словно бык на арене перед схваткой, шея у него будто вовсе исчезла…

На меня неожиданно нашло:

– Вы правы. Но ведь совсем не обязательно смотреть на них. Давайте пойдём наверх, в вашу комнату. Там мы можем спокойно выпить.

Он размышлял над этим предложением, тяжело уставившись на меня. Затем его синие губы скривились в усмешке. Идея ему понравилась. Он нетвёрдо встал, и Айседора, следившая за движениями наших губ, тотчас очутилась рядом с ним».

Мисс Кинел очень старается понять причину есенинского раздражения. С тех пор как супруги покинули Россию, поэта будто подменили. Есенин стал озлобленным, капризным, как ребёнок, и неразговорчивым. Улыбка сменилась грустью, а хулиганский задор – непроходящей тоской. Ни Айседора, никто другой не может понять истинной причины грусти Есенина. Он одевается в самых дорогих магазинах, живёт в фешенебельных отелях и пьёт дорогой алкоголь, передвигается из города в город исключительно на заднем сидении автомобиля. Он мечтал о богатстве, и вот оно у его ног. Но вместо радости – печаль. Видимо, его тревожит, что эта богатая жизнь заработана не им и его творчеством, а Айседорой. Её талант приносит деньги, а его поэзия никому не нужна. Айседора понимает, что с психикой Есенина что-то происходит, что его изнутри пожирает какое-то чудовище. Но какое именно, ей неведомо. По её мнению, на этот вопрос могут ответить только врачи. Мисс Кинел продолжает свои воспоминания:

«Поддерживая его с двух сторон, мы увели Есенина с пляжа, миновали парусиновые коттеджи, миновали клумбы с цветами и роскошные теннисные корты, где забавлялись космополиты-бездельники, и потащили его вверх по гравийной дорожке в большой вестибюль Эксельсиора…

…Мы успешно доставили его наверх, и Айседора немедленно заказала ещё две бутылки шампанского. Затем, позвав меня в туалетную комнату, сказала:

– Бегите скорее к врачу отеля и доставьте дозу сильного снотворного. Сергей разойдётся, если мы не уложим его спать. Врач поймёт. И заставьте официанта положить снотворное в одну из бутылок перед тем, как принести сюда. И пускай отметит бутылку. Остальное мы сделаем сами.

Я помчалась что было сил. Через пятнадцать минут официант принёс две бутылки и потихоньку показал мне, в какой из них лекарство. Есенин в удручённом состоянии сидел на кровати, только неустанно блуждали его глаза.

Я взяла помеченную бутылку, наполнила два стакана и, весело подняв свой, сказала:

– А ну, Сергей Александрович, давайте выпьем! Немного отглотнула. Чувствовалась явная горечь.

Есенин сделал один большой глоток, с гримасой отвращения швырнул стакан на пол и, прищурив глаза, сказал:

– Так вот в чём ваша хитрость, а? Вы думали, я не почувствую вкуса лекарства! Спать уложить? Отравить меня?

Он тяжело поднялся, лицо исказилось злобой, шатаясь, он направился в мою сторону. Я стояла, парализованная страхом, а он лениво прошёл мимо, нетвёрдо зашагал в зал. Айседора и Жанна оцепенели. Какое-то время никто из нас не мог сдвинуться с места. Затем я помчалась за Есениным. Он шёл мелкими пьяными шагами, но очень быстро, по направлению к лестнице. Когда я его уже почти догнала, он вдруг исчез за поворотом. Остановился лифт, и кто-то вышел на нашем этаже. Я рванулась в лифт, надеясь догнать Есенина на первом этаже. Однако, когда я вышла, его нигде не было видно. Я побежала на лестницу, думая, что встречу его здесь. Но и тут его не было. Я побежала назад в номер к Айседоре.

– Есенин ушёл! Я не смогла его удержать!

– Не могу ни на кого положиться! – закричала Айседора. – Его нельзя оставлять в таком состоянии. Он может покончить с собой или убьёт кого-нибудь. Она совсем пала духом».

Айседора подобна матери, которая потеряла своего ребёнка. Без неё маленький «Патрик» обязательно попадёт в беду. Но она волновалась напрасно. В тот день Есенин просто заснул в саду сном младенца.

Воспоминания Лолы Кинел очень точно передают модель взаимоотношений Есенина и Дункан: мама и сын. То же самое описывал и Анатолий Мариенгоф, когда сравнивал Есенина с куском материи в руках Айседоры, – она повелевает. В ней превалирует эго-состояние родителя, причём контролирующего и непреклонного родителя. С этой позиции она и пытается разговаривать с Есениным, как с маленьким, что закономерно приводит к конфликту. Ведь в реальности он ей не сын, а муж. Есенин также смотрит на Айседору с позиции ребёнка, а не мужчины. Он не берёт за неё ответственность, как за женщину, ни морально, ни финансово. Он невнимателен к её желаниям и потребностям. Наоборот, она старается ему угодить. Это нарушение ролей во взаимоотношениях и вызывает сначала у каждого из них внутренний конфликт, который переносится уже в их отношения. Лола Кинел продолжает:

«Есенин объявил, что он пойдёт погулять. Айседора попросила подождать, пока она переоденется,

– Но я иду один, – сказал Есенин.

Айседора странно на него посмотрела, и я была удивлена, услышав, как она довольно твёрдо сказала:

– Нет. Возьми с собой Жанну или мисс Кинел.

У Есенина взгляд сделался сердитым.

– Я иду один. Мне хочется побыть одному. Мне просто хочется побродить в одиночестве.

Всё, конечно, по-русски. Я переводила. Есенин в это время сидел на кровати и начал надевать ботинки. Его желание пойти на прогулку казалось таким непосредственным, а задетая гордость из-за того, что ему предписывали, как непослушному ребёнку, была настолько очевидна, что я, забыв роль секретаря, повернулась, к Айседоре и, переведя его слова, добавила:

– О, Айседора, пожалуйста, отпустите его. Должно быть, так ужасно постоянно находиться в одной клетке с нами, тремя женщинами. Всем хочется иногда побыть в одиночестве.

Айседора повернула ко мне лицо, полное волнения:

– Я не пущу его одного. Вы не понимаете. Вы не знаете его. Он может сбежать. Он сбегал в Москве. И потом женщины…

– Ах, Айседора! Ему надоели женщины. Ему просто хочется побыть одному, просто побродить. И как он может убежать? У него нет денег, он в пижаме, он не знает итальянского.

Вместо ответа, Айседора подошла к двери и встала у неё с видом человека, заявляющего: "Только через мой труп!"

Есенин наблюдал за нашим разглагольствованием по-английски сердитыми, налитыми кровью глазами, губы его были плотно сжаты. Ему не нужен был перевод. После такого продолжительного напряжённого состояния он неожиданно сел на стул и очень спокойно сказал:

– Скажите ей, что я не иду.

Айседора отошла от двери и вышла на балкон. Она плакала, плакала как ребёнок, слёзы текли по её щекам. Я обняла её – беспомощную, удручённую, упрашивала не плакать, хотя чувствовала, что она не права. Она громко всхлипывала, перед каждым вздохом бормоча что-то о своей любви. Есенин встал со стула и бросился лицом вниз на кровать. Он ещё не надел носков и ботинок, и голые розовые пятки, торчащие из белых пижамных брюк, были очень круглыми и какими-то детскими. Айседора оттолкнула меня, встала на колени возле кровати и стала целовать эти круглые розовые пятки. Я посчитала это за сигнал выйти и покинула комнату».

Когда Дункан брала на работу мисс Кинел, она очень надеялась, что переводчик решит проблему их взаимоотношений. Но воспоминания Лолы Кинел демонстрируют, что беда супругов заключалась совсем не в переводчике. Разговаривай они на одном языке, исход был бы таким же. Сами по себе взаимоотношения были созависимыми.

Отношения с Дункан уже в тягость Есенину. Его раздражает её контроль. Невзирая на то, что он играет роль ребёнка и живёт по заветам «матери», его мужская часть сопротивляется и хочет отвоевать своё право. Фактически, это внутренний конфликт двух его эго-состояний: ребёнка и взрослого. Этот конфликт влечёт за собой кризис идентичности, который будет разрушать Есенина и впоследствии станет одной из причин его гибели. Но сейчас Есенину лишь изредка удаётся проявлять волю, которая почти сразу же подавляется. Подобно сыну, он подчиняется воле более взрослой женщины. Причём взрослой не только по годам, но и по жизненному опыту. Высказаться он может только в письмах, и в одном из них пишет Илье Шнейдеру:

«Я следую с молчаливой покорностью, потому что при каждом моём несогласии – истерика».

В августе 1922 года Галина Бениславская устраивается работать в газету «Беднота» на Тверской улице. Несколько дней назад она выписалась из санатория, где лечилась от неврастении.

С тех пор как Есенин отправился в заграничное турне, не было ни дня, чтобы Галя не вспоминала его. Он ни на минуту не выходит из её головы и все мысли только о нём. В июне она делает запись в дневнике:

Пока Покровский провожает Галю домой по Тверской, Есенин в Италии борется за свои мужские права. Только сейчас до него стало доходить то, что Мариенгоф заметил в самом начале. Он всего лишь партнёр, аксессуар, с которым не считаются, а словно вещь таскают с собой и при выходе из дома запирают в гостинице. Его внутренний ребёнок бунтует и капризничает. Он устал от постоянного контроля со стороны Дункан и намерен положить этому конец. Подобно подростку, он со скандалом просит мать отпустить его погулять. Это приводит к очередной ссоре, свидетелем которой становится Лола Кинел:

Нью-Йорк в начале 20 века

Нью-йоркская гавань открылась глазам Сергея Есенина 1 октября 1922 года. Вот она, Америка – мир, который желали покорить многие и покоряют до сих пор. Мир, в котором всё кажется осуществимым и лёгким. Известная во всём мире, как страна возможностей, Америка всегда влекла амбициозных людей, мечтавших о величии и деньгах. Возможно, и русскому поэту Есенину она тоже покорится. В Европе он не сумел закрепиться, но, возможно, он догонит свою славу в США. Итак, супруги прибывают в Нью-Йорк.

C корабля супруги первым делом едут в отель Waldorf-Astoria. Там с ними снова беседуют корреспонденты. Но в этот раз интервью берёт эмигрантская газета «Новое русское слово», которая напишет о Есенине, как о поэте и русском даровании. Однако многомиллионные американские издания вовсю пишут только о Дункан, и эмигрантская малотиражка попросту теряется в этом сонме публикаций. В газетах появляются афиши с турне Дункан по городам Америки. Есенин ездит с ней повсюду и присутствует на каждом выступлении. Переводчик Ярмолинский вспоминал:

«Иногда она его выводила на сцену и произносила экспромтом коротенькую речь, в которой он упоминался как "второй Пушкин". Если верить газетной заметке, на её первом выступлении (7 октября в Карнеги-Холл в Нью-Йорке) Есенин был в высоких сапогах, русской рубашке, и шея его была обмотана длиннейшим шарфом. Но вряд ли роль "мужа своей жены" была по душе Есенину. К тому же во время поездки по Америке ему почти не с кем было обменяться словом. Как известно, с женой у него буквально не было общего языка».

Но до дома ещё далеко. Дункан пока не собирается возвращаться обратно, так как у неё запланированы ещё два представления. Эти концерты должны стать завершающими в её двухмесячном гастрольном туре. Есенин же в перерывах между её концертами и светскими раутами работает над новой поэмой, «Страной негодяев».

По мере взросления у ребёнка меняется динамика авторитетов.

В дошкольном возрасте это родители, ведь он от них зависит.

В младшем школьном возрасте появляется новая система – школа, в которой ребёнок стремится соответствовать неким стандартам.

В подростковом возрасте возникает ещё одна социальная система – сверстники.

В результате появляется треугольник социальных отношений подростка: школа, семья, улица (сверстники). С точки зрения социальной психологии нормальным поведением подростка будет выступать гармоничное взаимодействие во всех трёх системах. Ребёнок может проявлять себя в школе, среди сверстников и дома. Но если возникает нарушение взаимоотношений в той или иной подсистеме, то происходят девиации или отклоняющиеся модели поведения. Если у ребёнка, к примеру, проблемы в одной их трёх сфер, он уходит в оставшиеся две. Если перекрыты все три сферы, то возникает социальная изоляция, а ведь это возраст, когда ведущим видом деятельности подростка является коммуникация. И тогда исход может быть непредсказуемым. Если мы переложим эту схему на жизнь Есенина, то увидим весьма закономерную картину.

Попытка выброситься в окно в Бронксе не зря привлекла моё внимание. Подобные намерения и тем более действия не появляются в одночасье. Как и у всех явлений в нашем мире, у суицидального поведения тоже есть своя эволюция. Оно зарождается постепенно и очень чётко делится на внутреннее и внешнее. Психиатр Дмитрий Ковпак в книге «Депрессия» пишет:

Осознав, что натворил на вечеринке в Бронксе, Есенин пишет письмо Мани Лейбу, в котором просит прощения за содеянное и снова оправдывается несуществующей болезнью.

«Милый, милый Монилейб!

Вчера днём Вы заходили ко мне в отель, мы говорили о чём-то, но о чём, я забыл, потому что к вечеру со мной повторился припадок. Сегодня лежу разбитый морально и физически. Целую ночь около меня дежурила сестра милосердия. Был врач и вспрыснул морфий.

Дорогой мой Монилейб! Ради Бога, простите меня и не думайте обо мне, что я хотел что-нибудь сделать плохое или оскорбить кого-нибудь.

Поговорите с Ветлугиным, он Вам больше расскажет. Это у меня та самая болезнь, которая была у Эдгара По, у Мюссе. Эдгар По в припадках разбивал целые дома.

Что я могу сделать, мой милый Монилейб, дорогой мой Монилейб! Душа моя в этом невинна, а пробудившийся сегодня разум повергает меня в горькие слёзы, хороший мой Монилейб! Уговорите свою жену, чтоб она не злилась на меня. Пусть постарается понять и простить. Я прошу у Вас хоть немного ко мне жалости.

Любящий вас всех

Ваш С. Есенин».

Практически все письма, написанные Есениным из-за рубежа, полны злости и разочарования. В каждом слове, в каждой букве сквозит обида. Если воспринять все есенинские письма буквально, то сложится впечатление, что на Западе нет ни литературы, ни искусства, ни культуры вовсе, а все люди сплошь мерзкие мещане. Разумеется, в реальности было, если не всё, то во многом иначе. В тот период в США развивался кинематограф, куда приходили таланты, творившие великое кино. В Европе читали Томаса Манна и Пруста, процветали театр, опера и балет, в Париже продавались картины Пикассо и собирались целые писательские вечеринки. Искусство било ключом. Своё, пусть локальное, место там нашли и русские эмигранты из художественной среды. Многие из них занимались переводами и публицистикой. Но русскому поэту Есенину не было места в этом мире и по большей части всему виной стал он сам. Многие исследователи старались ответить на этот вопрос и понять причину провала есенинской кампании по завоеванию мировой славы. Их догадки в большинстве своём поверхностны и не раскрывают общей картины. Есть одна великая фраза: «Нет недостижимых целей. Есть неправильно выбранные средства». Если мы изучим поведение Есенина перед поездкой, а также проанализируем ход его мыслей и поступков в Европе и США, то можно со всей уверенностью сказать, что именно помешало ему достигнуть цели.

Отправляясь в турне, Сергей Есенин был полностью уверен в том, что слава сама должна залить его ослепительными лучами. Подобное поведение очень характерно для невротика. Невротикам очень сложно карабкаться в гору, трудиться и ждать долгого результата. Они хотят успеха здесь и сейчас. И Есенин нисколько не задумывался, что отправляется в тот мир, где работают иные языки. Он даже не планировал их учить, чтобы иметь возможность вступать в переговоры с западными редакторами. Тогда бы он мог общаться с писателями и представителями богемы. Он мог бы нарастить литературный вес в художественных кругах. Изучая язык, он мог присоединиться к творческим сообществам и закрепить своё имя в европейской и американской литературе. Но вместо этого он категорично заявлял, что, если иностранцы желают с ним разговаривать – пусть учат русский. Уж очень ему не хотелось скрупулёзно трудиться над созданием своего бренда на Западе.

Данная позиция Есенина показывает его невротические требования к внешнему миру. Казалось бы, если человек стремится завоевать популярность в чужой стране, то он просто обязан подстроиться под её культуру и терпеливо следовать к цели. Но в мировоззрении невротика всегда свои подводные камни. Не он должен измениться и подстроиться под чужую сферу жизни, а весь мир обязан жить по тем правилам, которые он выстроил в своём воображении. А в воображении у Есенина был чёткий образ идеального себя, великого поэта, который приехал на Запад и каждый обязан преклоняться перед ним, уважать его только за то, что он русский поэт. Есенин боготворил русских классиков, но нисколько не желал следовать их путём. Ему было неважно, что Пушкин и Толстой знали несколько языков, переписывались с западными коллегами, благодаря чему расширили своё влияние и известность. Важно одно, он – Есенин, и его талант превыше всего, его гений обязаны уважать.

«Если хочешь спасти мне жизнь и не дать сойти с ума, встречай меня в Париже, прибываю на пароходе "Джордж Вашингтон". С любовью, Айседора».

На семейном совете решено, что Дункан, Есенин и Дести поедут в Россию. Но сначала необходимо заехать в Париж. Там Айседора планирует продать свой дом, распорядиться с мебелью и забрать вещи с собой в Москву, куда она решила уехать насовсем. Там она будет вести школу и преподавать детям танцы. А Есенин будет писать великолепные стихи. Такие у неё были планы, но после заграничного турне это, скорее, уже мечты.

В Париже супруги проведут несколько месяцев, после чего оба вернутся в Россию.

Первые месяцы на родине будут сложными для Есенина. За полтора года он растерял многие связи, которые теперь предстоит восстановить. Да и новые знакомства тоже не помешают, ведь ему всё-таки нужно штурмовать литературный Олимп. Раз уж он не стал первым поэтом мира, то хоть в России прочно завоюет лидерские позиции.

Проведя почти месяц в родной России, Есенин успевает повидаться со всеми своими московскими друзьями и знакомыми. Теперь приходит пора вновь выступать, читать стихи и быть первым поэтом. В газете «Известия ЦИК СССР и ВЦИК» сообщается:

Однажды, во время разговора, Яков Блюмкин делает Мариенгофу и Есенину предложение. Мариенгоф вспоминал:

В сентябре 1923 года остро встаёт вопрос о жилье. Полтора года отсутствия напоминают о себе в первую очередь отсутствием жилья. Своего личного угла у Есенина не было и до отъезда. Напомню, что перед знакомством с Дункан он жил под одной крышей с Мариенгофом. По возвращении разладились или потерялись отношения со многими, у кого он мог бы переночевать. Зная обаяние Сергея Есенина, за первые недели в Москве он налаживает все свои прежние связи, знакомства и даже заводит новые. Поэт знакомится с редактором Александром Воронским, с которым его в дальнейшем будут связывать хорошие отношения. Но вопрос жилья по-прежнему остаётся открытым. Где жить?

В советской коммуналке № 27 по Брюсовскому переулку (Так же адрес именовался и Большой Никитской), на седьмом этаже располагается квартира из четырёх комнат. Галина Бениславская занимает одну из них. С ней живёт уже знакомая читателю Анна Назарова, близкая Галина подруга. В соседней комнате – журналистка Софья Виноградская, которая близко знает Есенина. Она позже оставит откровенные и чувственные воспоминания о нём. На всех жильцов коммунального очага всего одна кухня. В комнате Гали Бениславской скромное, но уютное хозяйство. В центре гордо стоит обеденный стол. Вся остальная мебель располагается вдоль белых стен.

План комнаты Бениславской, выполненный Александрой Есениной

В описываемый нами сентябрьский вечер жильцы коммунального аквариума празднуют день рождения Ани Назаровой. Есенин обещал прийти к 22:00, но прошло около часа, а его всё нет. Наконец, в квартире раздаются три звонка. Радостные девушки бегут к двери, в надежде встретить Сергея Александровича. Открыв, они видят Ивана Приблудного, держащего в руках шляпу Есенина.

– А где Сергей Александрович? – спрашивают в один голос Назарова с Бениславской.

– Вот шляпа, а его нет. – Отвечает хмельной Приблудный.

– Как нет? Где он?

– В милиции. Подрался в «Стойле». Его забрали и увели в отделение.

Как в милиции? Они звонят в отделение: «Да, есть такой, – слышится в трубке голос дежурного, – не освободим, пока не проспится».

«Идём туда, – вспоминает Аня Назарова, – передаём подушку и папиросы. Узнаём, что спит. Сбивчиво и несвязно Приблудный рассказывает, в чём дело: "С. А. сидел в «ложе». Собирался идти к вам. Всё посылал Александра (швейцара) за цветами на Страстной. Их был уже целый воз. Была там Катя. Пришла за деньгами. С. А. ждал, когда ему дадут деньги, чтобы отдать их сестре и идти на Никитскую. Пошёл к кассе. По дороге его ли толкнули, толкнул ли он – но кто-то кого-то обругал. Есенин замахнулся бутылкой и облил пивом… Есенин опрокинул бутылку на чьём-то столике. (Приписка на полях Г. Бениславской.). Сцепились. Вызвали милицию. Его забрали".

Ночь шла медленно, до ужаса. Идти домой мы не могли. Сидели в "Стойле", потом в Леонтьевском около милиции. Решили досидеть до утра, чтоб быть тут, как С. Е. проснётся. Боялись, будет снова скандалить, так как накануне – когда привели его в милицию – он ещё скандалил и там. Входим. Стоит он – чуть-чуть смущённый, улыбающийся и мирно беседует с милиционером, которому накануне собирался проломить голову. Начался допрос, чтоб составить протокол. Есенин почти ничего не помнит. Милиционеры с удивлением смотрят на него – тихого, спокойного, с ласковой улыбкой. "Вот если б вы вчера таким были», – говорит дежурный начальник милиции. "А разве вчера я хуже был?" – спрашивает С. Е. Милиционеры и хохочут, и рассказывают, как они с ним "умучились" накануне. К нашему уходу – вся милиция буквально очарована С. Е. Озлобления, с каким говорили о нём накануне, – нет и в помине, на его ласковую улыбку – он такую получает в ответ, и с пожеланиями всего "хорошего" мы уходим домой. С. А. ложится. Нервное напряжение кончилось. Усталость даёт себя знать. Два дня лежанья в кровати – а там снова кутёж, снова пьянство всю ночь, и снова, больной и измученный, он лежит в постели, пока кто-нибудь из "друзей" не утащит его в "Стойло", чтоб выпить на счёт Есенина».

Более подробная информация об этом инциденте имеется в материалах уголовного дела, копии которого хранятся в РГАЛИ[16]. Известно, что Есенин был доставлен в 46-е отделение милиции в 23:16, после чего в отделении разыгрывается эмоциональная драма. Участковый надзиратель Припутнев записывает в протоколе:

«Сего числа милиционер поста 228 Чудородов доставил неизвестного гражданина в нетрезвом виде и заявил следующее: стоя на вышеуказанном посту, услышал – раздалось два свистка. Я побежал к тому месту, откуда были поданы свистки, и увидел следующее. Свисток давал дежурный дворник, находившийся у кафе "Стойло Пегаса"; когда я посмотрел в окно кафе, то увидел, что столы и стулья были повалены; я зашёл в кафе, и неизвестный гражданин бросился на меня, махая кулаками пред моим лицом и ругал "сволочью", "взяточником", "хулиганом" и "мерзавцем", угрожал именами Народных Комиссаров, хотел этим запугать, но, несмотря на всё это, я просил его следовать в отделение милиции. Неизвестный гражданин продолжал меня ругать, тогда я уже взял его за руку и привёл в отделение. Прошу привлечь к законной ответственности по ст. ст. 176, 86, 88 Уг. Кодекса».

Дежурный по отд. милиции участковый надзиратель добавляет к вышеописанному следующее:

«15 сентября с. г. в отделение милиции был доставлен неизвестный гражданин, по выяснении означенный гражд(анин) является поэтом Ясениным[17], по приводе в отделение вёл себя ужасно возмутительно, а именно кричал на меня: "хам, сволочь, взяточник, жандарм", пытался наброситься на меня с кулаками, но, благодаря присутствующим, был задержан и не допущен к моему столу. На мои неоднократные предложения вести гр. Ясенину (себя) в надлежащем порядке он не обращал внимания и продолжал меня ругать в том же духе. Считая такое явление недопустимым, прошу привлечь гр. Ясенина к законной ответственности по ст. ст. 176, 86, 88 Уг. Код. Кроме сего, могу добавить следующее: минут через десять после задержания [привода] мне было позвонено по телефону, и когда я доложил, что – от дежурного по отделению, с кем имею честь говорить, мне было отвечено, что говорит из Моссовета тов. Павлов, секретарь М.Г.С.П.С., и спрашивает меня – есть ли у вас задержанный Ясенин. Мною было отвечено: да, такой есть. Тогда лицо, говорившее от имени Павлова, приказывал мне освободить тов. Ясенина, на что я ответил, что освободить его не могу, тогда он заявил, что я сам приеду и вы тогда его освободите. Звонивший мне гражданин положил трубку. Я тут же позвонил ответственному дежурному по Моссовету т. Ильину и доложил о происшедшем, мне тов. Ильин ответил, что он наведёт справку и мне позвонит. В этот момент в отделение милиции явилась гр. Грандова Н. Д., Коненко Е. В.[18] и гр. Мариенгоф А. Б. и стали требовать настойчиво освободить гр. Ясенина, на что я ответил в категорической форме, что Ясенина не освобожу. Тогда гр. Коненко просила разрешить позвонить по телефону, я разрешил, и она позвонила т. Калинину. После переговоров т. Калинин просил передать трубку дежурному по отделению, что вышеназванная гр-ка и сделала, доложив, что у телефона дежурный по отделению; т. Калинин спросил: в чём дело? Объяснив ему вкратце, в чём дело, он также подтвердил мои законные действия. После этого мне звонит ответственный дежурный по Моссовету т. Ильин и говорит, что т. Павлова в Моссовете нет и что он не мог звонить.

Есенин был направлен в приемный покой при МУРе, где доктор Перфильев дал такое заключение: "Гр-н Есенин по освидетельствовании оказался в полной степени опьянения, с возбуждением"».

Трагедия поэта медленно начинает раскручиваться. Скандалы в Париже перекочёвывают в Москву. Эмоциональное состояние Есенина тоже постепенно ухудшается, в нём накапливается психологическая усталость. А Есенин, извечно уходящий от любой ответственности, будет пренебрегать всевозможными советами друзей, родных и будет убегать от всех проблем, делая вид, что их нет. Но обо всём этом позже.

16 сентября 1923 года Есенин даёт подписку о невыезде из Москвы.

К концу сентября 1923 года Есенин частично решает проблему с жильём. Он остаётся жить у Галины Бениславской. Но спокойную жизнь нарушает много нерешённых проблем. И разрыв с Дункан на первом месте. Пока Айседора на гастролях, он обдумывает план расставания. Его попытки завоевания мировой славы обернулась прахом и Дункан больше не нужна. Сама Айседора заваливает Есенина телеграммами, прося приехать к ней, сообщает, что скучает и очень любит. Но Есенина эти телеграммы только нервируют и главный вопрос, который он себе задаёт: «Как её бросить». Прямо развестись он не может – опять по причине нежелания брать на себя ответственность.

Читатель наверняка помнит, что между супругами устоялась определённая система взаимоотношений: она решает, он следует за ней. Первые месяцы после обручения Есенин следовал этой модели поведения, он её принял и жил у Айседоры как за пазухой, не имея собственного мнения. Но в Италии эта модель начала давать трещину. Как вы помните, его борьба за права мужчины потерпела крах и вылилась в частые запои и нервные срывы. Дункан психологически оказалась сильнее, мудрее и опытнее, и он подсознательно был вынужден даже в Москве продолжать жить этим принципом. Гастроли Айседоры стали спасением для поэта и дали ему много времени на передышку и возможность спокойно взвесить все за и против. С Пречистенки Есенин съезжает только в отсутствие жены. Расстояние между ними добавляет ему смелости. Тем не менее, оборвать в одну секунду полтора года сформировавшейся системы крайне сложно, и самостоятельно сделать такой шаг Есенин не может. Шах и мат в два хода у него не получится, и он понимает это. Тогда он пытается порвать с Айседорой руками Бениславской. И снова прибегает к решению через жалость к себе.

Он признаётся Гале, что психически болен и у него нет сил, чтобы порвать с Айседорой напрямую. В эти дни раздумий он просит Галю и Аню Назарову не бросать его, не оставлять по жизни одного, иначе ему совсем будет конец. Он просит Галю помочь ему порвать с прошлым. Галя только и ждёт такого момента, когда она что-то может сделать для любимого. Начинает она с откровенного разговора по душам, хотя для неё это, как ножом по горлу. Она испытывает сильные чувства к Есенину, но вынуждена участвовать в его расставании с женой.

Из воспоминаний Бениславской:

«Он много рассказывал о ней, рассказывал, как она начинала свою карьеру, как ей пришлось пробивать дорогу. Говорил также о своём отношении <к ней>:

– Была страсть, и большая страсть, – рассказывал Есенин, – целый год это продолжалось, а потом всё прошло – и ничего не осталось, ничего нет. Когда страсть была, ничего не видел, а теперь… боже мой, какой же я был слепой. Где были мои глаза? Это, верно, всегда так слепнут.

Рассказывал, какие отношения были. Потом говорил про скандалы, как он обозлился, хотел избавиться от неё и как однажды он разбил зеркало, а она позвала полицию.

– Это с тех пор пьяным мне кажется, что меня преследуют. Это она так напугала.

Рассказывал, как он убегал от неё. Не мог без дрожи вспоминать, как она поместила его в "сумасшедший дом", где к нему никого не пускали, а она приходила на ночь. Этого "сумасшедшего дома" он не мог ей забыть.

– Я там в самом деле чуть с ума не сошел. Вы, Галя, не знаете, это ведь ужас, когда кругом сумасшедшие. Один больной всё время кричал, а другой всё время повторял одни и те же фразы. Я думал, что я сам сойду с ума.

Я пробовала объяснить, что она, очевидно, растерялась и сам он довёл её до такого поступка.

– Да, она меня очень любила, и я знаю – любит. А какая она нежная была со мной, как мать. Она говорила, что я похож на её погибшего сына. В ней вообще очень много нежности.

Ночь. В комнате горит свет. Бениславская пишет прощальное письмо Сергею Покровскому. Больше нет сил скрывать от него той правды, которой живёт её сердце. Оно подчинено Есенину и больше никому. Покровский должен понять это и принять как должное.

За Покровского она схватилась как за спасательный круг в момент отчаяния и одиночества. Как она сама в будущем напишет, это был самообман. Но с тех отчаянных дней прошло полтора года. Страсть, искрившаяся в её душе, – испарилась, и Бениславская больше не желает быть обязанной человеку, с которым у неё никогда ничего не получится. Её не волнует гора забот и проблем, которые ждут её с Есениным. Ей безразлична тёмная сторона его личности. Главное, что теперь он рядом, а Покровского нужно отпустить, как бумажный кораблик по течению. Влюблённое сердце порой заставляет преданно следовать за одним человеком, отпуская другого. Разум понимает, что тот, за кем следуешь, может быть ошибкой, а тот, кого отпускаешь, близок твоему мировоззрению, душе, с ним спокойно и уютно. Но сердцу не прикажешь! И пусть с тем, за кем следуешь, тебя ждёт адова мука, а с тем, кого отпускаешь, ждала бы счастливая семейная жизнь. Миллионы людей на протяжении тысячелетий наступают на одни те же грабли психологической зависимости, а впоследствии льют слёзы, что отпустили когда-то нужного человека, последовав за слепым счастьем. Но, чёрт возьми, сердцу не прикажешь!

В эту ночь Галя заканчивает прощальное письмо.

18 октября 1923 года, меньше чем через неделю Есенин возвращается в Москву в сопровождении большого русского крестьянского поэта, Николая Клюева.

Галина Бениславская вспоминала:

«Вошел "смиренный Миколай", тихий, ласковый, в нашу комнату и в жизнь Е. С первой минуты стал закладывать фундамент хороших отношений».

Запои и Есенин. Есенин и запои. Для многих наших современников – это оскорбительная связка слов. По их мнению, она оскорбляет честь Есенина. Но в этом и отличие исследователя от простого обывателя. Исследователь копается в теме, роет в глубину, невзирая на моральную сторону вопроса. Представьте, что вы вызвали сантехника, а он, увидев вонючий засор, либо отказывается работать, либо избегает самых грязных мест. Согласитесь, вряд ли у него получится что-то починить. Плохой из него тогда сантехник. Так и исследователю нельзя избегать неудобных тем. Напротив, он должен погружаться в них особенно глубоко, забывая мораль и нравственные границы. Он обязан за них выйти, если это поможет изучению вопроса. Именно поэтому я чётко разделяю исследователей и просто авторов, которые пишут поверхностные книги и статьи. Исследователь именно изучает тему, связывает всё в цепочку причинно-следственных связей и имеет ответ. А автор роется только в удобных ему углах и подстраивает факты под уже сложившуюся в голове теорию. И впоследствии определённую группу людей я буду называть авторами, так как они априори не заслуживают называться исследователями.

В желании подробно изучать личность Есенина я посвящу его запоям много времени. Они сильно повлияли на его психоэмоциональное состояние и стали частью его трагедии, поэтому пройти мимо я просто не имею права. Заранее прошу прощения у тех читателей, кому будет тяжело это читать. У вас есть возможность отложить книгу. Но если вы хотите разобраться в трагической судьбе Сергея Есенина, я бы вам рекомендовал дочитать до конца.

«Нищенствующая братия» – так Галина Бениславская называет собутыльников и друзей Есенина, с которыми он проводит большую часть времени. Злые и голодные волки, скрывающиеся под обликом невинных овечек. Все они поначалу являлись к Есенину в самом лучшем виде и с добрыми намерениями, но со временем проявлялся их реальный облик. Окружение Есенина во многом состоит из людей, которых не волнует ни здоровье поэта, ни его финансовое положение, ни его занятость, ни его настроение, ни он сам. Они – эгоисты и реализуют свои идеи с помощью есенинских связей и кошелька.

После того как Есенин вернулся из Европы, по Москве пошли слухи, будто бы он привёз с собой огромную сумму денег и купается в роскоши. И хоть в реальности с деньгами у поэта было худо, сам он старается поддерживать эти слухи. Ведь им движет именно самоидеализация, а значит, он должен хотя бы казаться богатым. Его истероидный тип требует внимания, ему важно выделиться из толпы, пустить пыль в глаза. Он каждый день надевает дорогие костюмы, привезённые из Европы, чтобы подчеркнуть свою состоятельность. Издатель Воронский пишет про внешний вид поэта:

Но схватка Бениславской с собутыльниками поэта только начинается. Борьба за трезвую голову и здравый ум Есенина переходит в настоящую войну не на жизнь, а на смерть. Каждый день в квартире на Брюсовском появляются незнакомые лица. Все они как пиявки присасываются к Есенину, живут его кровью и деньгами, жертвуя его здоровьем ради собственных мелких амбиций. Аксельрод и компания до дрожи ненавидят Бениславскую, они чувствуют в ней угрозу их посиделкам. Они дико ревнуют Есенина к такой подруге. Она забирает деньги поэта, а значит, лишает их возможности пить и есть на халяву. И тогда нищенствующая братия предпринимает попытки избавиться от Бениславской радикальными способами. Культурные предупреждения на неё не действуют. Галя продолжает забирать деньги из «Стойла» и всячески старается увести Есенина из этой компании. Сам Сергей тоже вроде бы желает вырваться из омута, о чём регулярно говорит Гале, но оправдывается нерешительностью. Хотя мне его желания бросить пить кажутся лукавством. Человек делает именно то, что хочет. И не делает то, чего не хочет. Это простая азбука мотивации поступков. Третьего не дано. Поэтому в этой ситуации жалко Галю вдвойне, ведь она борется за жизнь человека, который сам-то не очень хочет спасаться. Да и зачем? Собутыльники хвалят его, называют великим поэтом и подкармливают его внутреннюю самоидеализацию. Он бессознательно нуждается в восхвалении. Есенин не просто покупает выпивку на всех. Он покупает эмоции – чувство внутренней уверенности, которое дарят приятели, расхваливая его направо и налево.

В конце концов братия решает навсегда разлучить Бениславскую с Есениным, дабы она не лезла в их дела. И здесь мы с вами, уважаемые читатели, возвращаемся к тому, как именно родилась легенда о преследовании Есенина чекистами и конкретно Галиной Бениславской. Лучше рассказать сначала, как всё было на самом деле.

Нищенствующая братия постоянно уговаривает Есенина ездить к Дункан. Там их ждёт роскошь, алкоголь и вкусная еда. В один из таких вечеров Есенин отдыхает в «Стойле Пегаса». Тут же Галя и Аня Назарова. Братия вновь уговаривает его поехать к Айседоре, и Есенин упрашивает Назарову поехать с ним. Но если Айседора поймёт, что Аня – подруга Гали, то неизбежен скандал. На счастье, в этот момент в «Стойло» входит сестра Катя. Из воспоминаний Бениславской:

Белая армия отступает

В 1923 году открытая Гражданская война в России уже закончилась. Красная армия одержала верх, а остатки белого движения и миллионы несогласных с большевизмом были вынуждены эмигрировать за рубеж, приняв поражение. Военные столкновения по всей России закончились, и советский народ начинал жить заново. Большевистские лидеры с облегчением вздохнули в своих кабинетах и смогли спокойно управлять страной, не опасаясь военных угроз. Корнилов погиб, бескомпромиссный Колчак расстрелян, Деникин и Врангель вместе с армией спаслись в эмиграции. Россия полностью перешла под контроль большевиков, и с 1923 года власть их только укреплялась. Вожди пролетариата во главе с Лениным призывали людей вместе следовать за идеей коммунизма, обещали гражданам новую жизнь, в которой у крестьян будет земля, кров и свобода, а рабочим предоставят фабрики, социальные гарантии и перспективы. Люди, вдохновлённые этими словами, ведомые пафосной пропагандой, принимали и поддерживали новую власть.

В течение нескольких лет, начиная с 1917 года, в России гремели социальные взрывы, разгорались недовольства во всех слоях населения, грохотали фронты, а города и губернии переходили из рук в руки. Успех приходил то к белым, то к красным. Большевики, в целях удержания власти и наведения общего порядка, устраивали против мирного населения массовый террор, белые делали то же самое. В стране сколачивались банды, грабящие и убивавшие без разбора. Фактически, с 1918 года в стране начался беспорядочный хаос. Убийство человека стало нормой. Россия медленно захлёбывалась в собственной крови.

20 ноября 1923 года. Вечер вторника. Всероссийский союз поэтов празднует своё пятилетие и в преддверии праздника четверо поэтов: Есенин, Ганин, Орешин и Клычков собираются в пивной на углу Мясницкой улицы и Чистопрудного бульвара. Заказывают пиво. В помещении играет оркестр, обстановка располагает к беседе. Настроение у всех четверых приподнятое. Ведутся в основном литературные разговоры об издании книг, о дальнейших планах в искусстве. В ходе беседы заходит речь об отношении власти к крестьянским поэтам. Когда поэты начали обсуждать политическую тему и называть фамилии Троцкого и Каменева, к их беседе стал прислушиваться молодой человек, сидевший за соседним столиком. Ему кажется, что поэты обсуждают вождей революции и оскорбляют их национальность. Увидев, что с соседнего столика подслушивают, Есенин реагирует…

Протокол допроса Сергея Есенина:

«Сидел в пивной с приятелями, говорили о русской литературе. Я увидел типа, который прислушивался к нашему разговору. Я сказал приятелю, чтобы он ему плеснул в ухо пивом, после этого тип встал и пошёл, позвал милицию. Это вызвало в нас недоразумение и иронию. Я сказал: "Вот таких мы понимаем", – и начали спорить, во время разговоров про литературу упоминали частично т. т. Троцкого и Каменева и говорили относительно их только с хорошей стороны, то, что они-то нас и поддерживают. О евреях в разговоре поминали только, что они в русской литературе не хозяева и понимают в таковой в тысячу раз хуже, чем в чёрной бирже, где большой процент евреев обитает как специалистов. Когда милиционер по предложению неизвестного гражданина предложил нам идти, и мы, расплатившись, последовали за милиционером в отделение милиции. Идя в отделение милиции, неизвестный гр-н назвал нас "мужичье", "русские хамы". И вот, когда была нарушена интернациональная черта национальности словами этого гражданина, мы, некоторые из товарищей, назвали его жидовской мордой. Больше ничего показать не имею. Протокол записан с моих слов правильно и мне прочитан, в чём подписуюсь».

О причинах размолвки в пивной также дал показания и Пётр Орешин:

«Мы говорили о евреях в русском творчестве, в литературе, что они выразить русскую душу не могут так, как это может русский писатель. О тов. Троцком и Каменеве говорили, что под их покровительством только может расцветать русская литература. Это была основная точка зрения в нашем разговоре. В это время сидел в отдалённости неизвестный гражданин, который всё время следил за разговором, но вероятно, что у него слух был обманчив, что он вместо хорошей стороны о Троцком и Каменеве понял в другую сторону, чего мы вовсе не имели права дерзнуть; во-первых, что они настолько заслуживают уважения, что критике не подлежат».

Подслушивавшим разговор и заявившим в милицию оказался служащий Марк Родкин, фанатично преданный советской идее. В своих показаниях Родкин убедительно заявляет, что слышал, как поэты высказывали свою ненависть к «жидам» и, будучи евреем, за себя нисколько не оскорбился:

«Но, – из протокола Родкина, – когда они с неслыханной наглостью и цинизмом позволили себе оскорблять вождей русской революции, я понял, что это такие интеллигенты и "литераторы", которые сознательно стараются при удобном случае дискредитировать и подорвать авторитет советской власти и ее вождей, и я решил об этом сообщить в отд. милиции для привлечения их к ответственности».

Справедливости ради стоит отметить и тот факт, что за время всего инцидента у поэтов не было ни времени, ни возможности сговориться по поводу дачи показаний, поэтому все их показания, скорее всего, являются верными. Помимо этого, давая показания, Марк Родкин признаётся, что в громкой игре оркестра расслышал лишь отдельные слова, из которых им и были сделаны выводы.

Всю следующую ночь поэты проводят в отделении, где поют песни, искажая букву «р» на еврейский манер. Есенин весел и уверен в своей невиновности, как и трое остальных. В эту ночь поэт и представить себе не может, что мелкая стычка станет одним из серьёзных скандалов, связанных с его именем. Все четверо шутят в полном убеждении, что ответственность не наступит и конфликт в ближайшее время будет исчерпан.

В конце ноября 1923 года на дороге судьбы Сергея Есенина появляется новая личность, которая не оставит его в покое даже после смерти. Этот человек лично возьмёт на себя прокурорские обязанности в осуждении поэзии и личности Есенина. Имя его Лев Сосновский.

Лев Сосновский

В двадцатые годы Лев Семёнович Сосновский, будучи профессиональным журналистом, решает переквалифицироваться и попробовать себя в роли литературного критика. Он признавался в одной из своих статей, что данная деятельность для него совершенно незнакома. Любимым поэтом Сосновского был Демьян Бедный и именно ему журналист посвящал хвалебные статьи, нарекая Бедного последователем Пушкина и Некрасова. Сосновский восторгался Бедным и приводил в заметках всевозможные истории, как раненые красноармейцы в Гражданскую войну просили у медсестёр вместо лекарств и бинтов прочесть стихи Демьяна Бедного. Разумеется, всё это красивое словцо, но именно такую славу создавала пролетарским поэтам большевистская пропаганда. Газеты и журналы пестрили этими заголовками, в которых богоподобным существом представал перед гражданами Демьян Бедный и остальные творцы, спаянные с революцией общим духом.

К Сергею Есенину Сосновский относился крайне предвзято, хотя лично с ним знаком не был. С большим пристрастием он высмеивал их супружескую пару с Дункан, саркастично комментируя их фотографии в газетах. Сосновский практически никогда не обсуждал поэзию Есенина, так как ничего в этом не понимал, а копался в фактах биографии, погружая каждый эпизод жизни поэта в негативный контекст. Отрицательно сей журналист характеризовал личности и других нереволюционных творцов, а пролетарским поэтам пел дифирамбы. Столь выборочное отношение к поэтам во многом раскрывает профессионализм Сосновского, точнее его полное отсутствие.

Узнав об инциденте в пивной, Сосновский не остался в стороне. 22 ноября в «Рабочей газете» он публикует свою знаменитую статью «Испорченный праздник». Автор резко обвиняет поэтов в антиобщественном поступке и первый на всю страну придаёт мелкому скандалу политический характер. Сосновский сознательно старается обвинить поэтов в антисимитизме, хотя, кроме городских сплетен и субъективных показаний Родкина, в его распоряжении ничего нет. Приведём полностью его статью.

ИСПОРЧЕННЫЙ ПРАЗДНИК

20 ноября Всероссийский союз поэтов праздновал свое пятилетие. Получил приглашение на праздник и я. Мне отпраздновать по разным причинам не удалось. Так как я не поэт, а просто газетчик, то перенёс его лишение сравнительно легко.

А вот каково было четырём настоящим поэтам, вместо юбилейного праздника, попасть в милицейскую каталажку! Дело было так. Вечером, 20 ноября, около 10 часов звонят по телефону к Демьяну Бедному. Говорит известный поэт Есенин. Думали, зовёт на праздник. Оказывается, совсем напротив. Есенин звонит из 47 отделения советской милиции говорит подчёркнуто развязно и фамильярно.

– Послушай… скажи тут, чтобы нас освободили…

– Кого вас?

– Меня, Орешина, Клычкова и Ганина.

– Почему вы в милицию попали?

– Да, понимаешь, сидели в пивной… Ну, заговорили о жидах, понимаешь… Везде жиды… И в литературе жиды… Ну, тут привязался к нам какой-то жидок… Арестовали…

– М-да…Очень не-хо-ро-шо…

– Понятно, нехорошо: один жид четырёх русских в милицию привёл.

Демьян Бедный попросил к телефону дежурного по милиции т. Ардарова, а затем того гражданина, что пригласил поэтов в милицию, и сказал им:

– Я этим прохвостам не заступник. Поступайте по закону!

Оказалось, что в какой-то пивной, подготовляясь к юбилейному заседанию советских поэтов, Есенин, Орешин, Клычков и Ганин вели мирный разговор о жидовской власти, о засилии жидов, называя достаточно известные имена. Сидевший за соседним столом гражданин возмутился и потребовал составления протокола. Одному милиционеру не удалось свести поэтический квартет в милицию. Потребовался второй милиционер…

В милиции поэты вели себя так, как в незабвенные времена держались деятели из Союза истинно русских людей или палаты Михаила Архангела. По освидетельствованию, поэты оказались в состоянии лишь лёгкого опьянения.

Оно и понятно, ведь впереди предстояло юбилейное заседание всероссийского союза поэтов, где Есенин, Орешин и компания должны были играть первую скрипку.

Этим самым разрешаются и вопросы о вменяемости и о сознательном произнесении черносотенных речей. Разумеется, знаменитых поэтов попросили провести юбилейную ночь в полицейском участке, а наутро дело пошло своим чередом.

Протрезвившийся Есенин продолжал разглагольствовать по Пуришкевичу.

О дальнейших последствиях этой истории читающая публика узнает в своё время.

Лично меня саморазоблачение наших поэтических «попутчиков» очень мало поразило. Я думаю, что если поскрести ещё кое-кого из "попутчиков", то под советской шкурой обнаружится далеко не советское естество.

Очень интересно узнать, какие же литературные двери откроются перед этими советскими альфонсами после их выхода из милиции, и как велико долготерпение тех, кто с "попутчиками" этого сорта безуспешно возится в стремлении их переделать.

Могу сказать наверняка, что через несколько дней мы прочтём в белогвардейских заграничных газетах сочувственные слова по адресу "уличенных жидами мальчиков".

Недаром Есенин в последней книжке "Красной Нови" писал в своём стихотворении /привожу на память/:

"Почему зовусь я шарлатоном,

Почему зовусь я скандалистом…"

Теперь всем ясно почему. И почему не только шарлатанами и скандалистами, но ещё и крепче зовут Есениных и Кo.

Этот пасквиль знаменует собой начало массовой общественной травли Сергея Есенина. Прочитав статью, пролетарская общественность будет желать заслуженного наказания для четырёх хулиганов, порочащих честь революции, а журналисты, подобные Сосновскому, продолжат подбрасывать свежие дровишки. Те, кто сочувствуют крестьянским поэтам, стараются поддержать Есенина. В своём дневнике Рюрик Ивнев вкратце описывал это противостояние:

«Когда наши ребята (узнали из газет) прочли в "Рабочей газете" статью Сосновского (о бойкоте), они пошли в магазин и накупили книг Есенина. Узнал бы об этом этот жирный дурак – вот взбесился бы».

После публикации «Испорченного праздника», стороны начинают обмениваться взаимными упрёками. 24 ноября выходит очередной выпуск пролетарского журнала «На посту» со статьями Б. Волина, Г. Лелевича, в которых осуждают Есенина и других поэтов. Конфликт постепенно разгорается.

Не молчит и Есенин. Вместе с Орешиным, Клычковым и Ганиным они обращаются в «Правду» с открытым письмом. Помимо этого, Есенин пишет отдельное письмо Льву Троцкому, в котором выражает крайнее недовольство тем, что из разговора о литературе раздули скандал общественно-политического характера. В письме Есенин вновь повторяет историю, записанную в показаниях:

«Никаких антисемитских речей я и мои товарищи не вели. Всё было иначе. Во время ссоры Орешина с Ганиным я заметил нахально подсевшего к нам типа, выставившего своё ухо, и бросил [громко] фразу: "Дай ему в ухо пивом". Тип обиделся и назвал меня мужицким хамом, а я обозвал его жидовской мордой».

Письмо до адресата не дошло – Есенин его не отправил.

Также Есенин пишет статью «Россияне», в которой громит пролетарское искусство и его последователей. Данная статья – часть сложных литературных противостояний, описанных выше, когда поэты высказывались о положении литературы. Есенин же, будучи «попутчиком» из плеяды дооктябрьских поэтов, не видит в пролетарском искусстве особых достоинств. Его взгляды на литературу расходятся с теми, кто выбрал для себя искусство во славу революции. Статья нигде не была опубликована, но даже незавершённая, она насквозь пронизана гневом и написана с ярым эмоциональным накалом. Есенин со всей злостью высказывается о Сосновском, указывая зарвавшемуся журналисту его место. Перейдя на личности, Есенин уже не ведёт конструктивного диалога с противниками, он провоцирует на ответные действия. Есенин ясно видит, что не вписывается в коммунистическое время, а время, которым живёт его сердце, – умирает.

РОССИЯНЕ

Не было омерзительнее и паскуднее времени в литературной жизни, чем время, в которое мы живём.

Тяжёлое за эти годы состояние государства в международной схватке за свою независимость случайными обстоятельствами выдвинуло на арену литературы революционных фельдфебелей, которые имеют заслуги перед пролетариатом, но ничуть не перед искусством.

Выработав себе точку зрения общего фронта, где всякий туман может казаться для близоруких глаз за опасное войско, эти типы развили и укрепили в литературе пришибеевские нравы.

– Рр-а-сходись, – мол, – так твою так-то! Где это написано, чтоб собирались по вечерам и песни пели?!

Некоторые типы, находясь в такой блаженной одури и упоённые тем, что на скотном дворе и хавронья сходит за царицу, дошли до того, что и впрямь стали отстаивать точку зрения скотного двора.

Сие относится к тому типу, который часто подписывается фамилией Сосновский.[21]

Маленький картофельный журналистик, пользуясь поблажками милостивых вождей пролетариата и имеющий столь же близкое отношение к литературе, как звезда небесная к подошве его сапога, трубит почти около семи лет всё об одном и том же, что русская современная литература контрреволюционна и что личности попутчиков подлежат весьма большому сомнению. Частенько ему, как Видоку Фиглярину, удаётся натолкнуться на тот или иной факт, компрометирующий некоторые личности, но где же он нашёл хоть один факт, компрометирующий так называемых попутчиков? Всё, что он вскрывает, он вскрывает о тех писателях, которые не имеют ничего общего с попутчиками.

В чём же, собственно, дело? А дело, видимо, в том, что, признанный на скотном дворе талантливым журналистом, он этого признания никак не может добиться в писательской и поэтической среде, где на него смотрят хуже, чем на Пришибеева. Уже давно стало явным фактом, как бы ни хвалил и ни рекомендовал Троцкий разных Безымянских, что пролетарскому искусству грош цена, за исключением Герасимова, Александровского, Кириллова и некоторых других, но и этих, кажется, «заехали» – как выражается Борис Волин, ещё более кретинистый, чем Сосновский. Бездарнейшая группа мелких интриганов и репортёрских карьеристов выдвинула журнал, который называется «На посту»…

«Бездарнейшая группа мелких интриганов и репортёрских карьеристов» – в этих словах лежит всё возмущение поэта, его бунт. Абсурдом для Есенина кажется разделение общества на две необычные половины: первая это те, кто пишет стихи и творит искусство, а вторые занимаются беспощадной критикой и получают известность за счёт первых. Есенин испытывает тяжёлый стресс в осознании того, что вся его поэзия, эти горы рукописей, в которые вложена душа, кровь, чувства и жизнь, – всё это пыль и плесень для какого-то партийного журналиста. Они не уважают, а наоборот – ненавидят его за талант. Возмущению не было предела также и потому, что эти критиканы не просто одинокие волки, блуждающие в литературном мире, они сбиваются в стаи и создают журналы, в рамках которых устраивают судилище.

В начале декабря 1923 года гидравлический пресс травли приходит в движение. Один из немногих, кто действительно поддерживает Есенина и желает помочь в разрешении конфликта, был Матвей Ройзман. Уже через день после инцидента в пивной Ройзман решает действовать:

«Я зашел к Мариенгофу на Богословский, рассказал, что и как произошло. Он обругал "святую троицу" (Клычков, Ганин и Орешин – А. Ф.) и сказал, что позвонит по телефону председателю Центропечати Борису Федоровичу Малкину. В то время в одной квартире со мной, дверь в дверь, жил брат Бориса Федоровича – Матвей. Он и сказал мне, что Борис Федорович куда-то уехал на две недели. Когда я сообщил об этом Анатолию, он развёл руками

От него я сразу же пошёл к Шершеневичу, он был болен бронхитом. Вадим посоветовал отправиться к следователю, который ведёт дело о 4 поэтах.

Рюрика Ивнева в Москве не было. Жена Бориса Эрдмана сказала мне по телефону, что её муж уехал в другой город оформлять спектакль, а Николай забрался в глушь и дорабатывает "Мандат". Георгия Якулова положили в больницу – подлечить лёгкие. Грузинова я встретил в столовой клуба поэтов. Выслушав меня, он ответил, что это дело непростое:

– Надо насушить сухарей, чтоб было что есть, – сказал он. – И припасти нюхательного табака. Обсыпаться им от бекасов…»

Поняв, что эти попытки тщетны, Ройзман отправляется в Союз поэтов просить помощи у остальных:

«На заседании правления Союза поэтов я рассказал о случае в пивной со всеми подробностями и предложил избрать товарищей для переговоров со следователем. К моему удивлению, раздались голоса, что Есенин давно не вносит членских взносов и его нужно считать выбывшим из союза.

Вдруг со своего места поднялся председатель И. А. Аксёнов, на губах его выплыла улыбочка, и он почти саркастически провозгласил:

– Сейчас литературные организации сговариваются организовать совместное заседание и разобрать инцидент в пивной. Я понимаю, что Мотя Ройзман беспокоится о своём друге Сергее Есенине, чего не скажешь о других имажинистах. Но у нас в союзе он, помимо всего, является юрисконсультом. Сам бог возложил на него миссию заступничества за Есенина…

Я понял, что Аксёнов не забыл острой фразы Сергея, из-за которой ему пришлось сбрить свою бороду. Все подняли руку за предложение Ивана Александровича. После заседания делопроизводитель союза Г. Дешкин написал мне мандат (От 28 ноября 1923 года за № 380.).

Мне пришлось говорить с начальником отдела, за которым числилось дело 4 поэтов. Я рассказал, как всё произошло на самом деле в пивной. Он поинтересовался, откуда я всё узнал. Я сослался на владельца пивной и официанта, обслуживающего четырёх поэтов. Начальник просил ему позвонить по телефону на следующий день. Я это сделал, и он сообщил мне, что сегодня вечером Сергей будет на свободе».

Через два дня после разговора с начальником отдела Ройзман встречает Есенина в «Стойле». Сам Есенин уже в курсе, что Ройзман старается помочь и защищает его:

«Он, – вспоминает Ройзман, – пожал мне руку и сказал, что я – настоящий друг (наверно, он узнал обо всём от Грузинова, который присутствовал на заседании правления союза)».

Тем не менее, настоящих друзей с каждым днём становится всё меньше. Лишь единицы остаются рядом с поэтом и со всей искренностью поддерживают его. Доселе Есенин щедро раздавал звание друга каждому симпатизирующему его творчеству. Но впоследствии благодарность оборачивалась насмешками и неуважением. В душу плевали даже вернейшие из верных.

Однажды осенью 1923 года Есенин пришёл в «Стойло» с Иваном Приблудным. Это был высокий, коренастый, сильный юноша. Впоследствии у поэтов завязалась близкая дружба. Иван писал стихи на сельскую тематику, противопоставляя деревенский быт городской жизни. Такая поэзия была близка душе Есенина, его внутреннему миру. Есенин видел в Приблудном талантливого поэта, опекал его отеческой заботой, покупал одежду, давал деньги на жизнь. Но самое главное – наставлял на путь в поэзии. Подсказывал эпитеты, рифмы, формы написания, дарил свои сюжеты. Есенин хорошо знал происхождение Приблудного, знал его стихи и объявил Ивана своим учеником. Современники отмечали, что к Приблудному Есенин относился поразительно и делал для него больше, чем для кого-либо другого. Есенин надеялся на ответную благодарность, на уважение к себе как к учителю. Но всё это пошатнулось, когда Приблудный поставил себя вровень с Есениным. Матвей Ройзман вспоминал, как оба поэта разговаривали за столиком в «Стойле»:

«– Что, мой "Тополь на камне" хуже, чем ваши стихи?» – спросил Приблудный Есенина. – Годика через два, Сергей Александрович, дам вам фору в стихах и всё равно обгоню вас…

Я увидел, как в глазах Есенина сверкнули синие молнии: каково это слышать великому поэту от начинающего, да еще пестуемого им самим? Я понял, что скандал неминуем, вскочил со стула, подошёл к Приблудному и, наклонясь к нему так, чтобы закрыть от Сергея, сказал, что ему, Ивану, пришёл конверт с деньгами, лежит в конторе. Надо его взять, пока не закрыли.

– С деньгами? – переспросил он, встал, пошёл к лестнице и стал спускаться вниз.

Я пошёл вслед за ним. Разумеется, контора была заперта. Я объяснил Приблудному, как возмутительно он вёл себя, что ожидало его, и потребовал, чтоб он немедленно ушёл из "Стойла".

– Я могу и сдачи дать! – процедил он сквозь зубы.

– Ты плохо знаешь Есенина. Ничего ты не успеешь сделать!»

Приблудный был одним из тех, кто не видел в Есенине величайшего поэта. Как и многие другие, он искал в есенинских стихах изъяны, которые незамедлительно старался озвучить. Для Есенина, зависящего от внешней оценки, критика была равносильна смерти. «Не везло Есенину ни с друзьями, ни с женами, и даже с единственным учеником», – вспоминает Матвей Ройзман.

Тем временем материалы уголовного дела по «Делу четырёх поэтов» переданы в Союз писателей и рассматривать его предстоит товарищескому суду. Благоприятным для Есенина, но странным для истории кажется тот факт, что, вместо официального следствия в застенках ОГПУ с возможным тюремным сроком, Есенина ждёт всего лишь товарищеский суд. Возможно, такой жест вызван тем, что Троцкий всё же был в курсе произошедшего.

Товарищеский суд был назначен на 10 декабря.

Товарищеские суды! В Советском союзе они пользовались особой популярностью. В университетах и на предприятиях провинившихся судило общество. По зрелищности и накалу страстей товарищеский суд не уступал боксерскому поединку. В зале собирались участники и зрители, выводился обвиняемый и все присутствующие обсуждали его грехи в мельчайших подробностях и выясняли: что с ним делать? В итоге подобные мероприятия нередко превращались в сведение счётов и травлю. Подобные суды выступали, как механизм борьбы с инакомыслием, когда мышление людей ровнялось в один ряд, а тех, кто хоть на миллиметр отклонялся от принятых норм, выделяли и осуждали. «Скованные одной цепью, связанные одной целью», – как поётся в известной песне.

В декабре 1923 года Сосновский убеждён, что никакого эффекта его кампания против поэтов не принесла. Но он сильно заблуждается. Спустя два года после смерти Есенина, в 1927 году, выступая в коммунистической академии Лев Сосновский сильно жалел, что тогда, в 1923 году, он не дал хорошего залпа по Есенину и не добил его до конца. Лев Семёнович и не полагал, что после дела четырёх поэтов именно на нём лежит доля ответственности за психическое здоровье Есенина. Сосновский ни в коей мере не думал, что несёт вред, наоборот, полагал, что он – герой революции и борется с упаднической есенинской заразой, которая загрязняет сознание молодёжи и формирует неправильное представление у народа о советской литературе. К сожалению, именно так себя оправдывают все, кто травит талантливых людей. Имея дефицит собственных достижений, они паразитируют на чужом таланте, выставляя себя борцами за идеи и нравы, хотя глубоко в подсознании понимают свою никчёмность.

Вынесенное товарищеским судом постановление произвело обратный эффект и явилось не окончательным приговором, а лишь миной замедленного действия. После товарищеского суда Есенина ждёт самое трудное и невыносимое для нервной системы испытание. После сокрушительного разочарования заграничной поездкой ему вновь приходится переоценить образ самого себя, как великого гения, обожаемого всеми. Всеобщего поклонения в реальности нет. Критика летит со всех сторон и наносит удар за ударом. Как бы Есенин ни пытался выйти из положения и оправдать своё имя, газеты уже вынесли свой безжалостный приговор. Образ хулигана, который он когда-то так рьяно выстраивал, аукнулся ему с двойной силой. В нём видят скандалиста, но не талантливого поэта. Советская пресса превращается в смертельную арену амфитеатра, где зрители желают кровавого зрелища. В газетах публикуются отклики читателей с заголовками: «Мы требуем пересмотра», «Под народный суд!», «Сосновский прав – суд не прав». В обществе слышатся первые открытые призывы к «расправе» над Есениным.

Журналист и член редколлегии журнала «На посту» Борис Волин категорически не согласен с решением товарищеского суда. Он считает возмутительным, что Есенин так и не получил заслуженного наказания. Волин посчитал, что, раз суд не смог покарать Есенина, то данную прокурорскую миссию он возложит на себя. В связи с должностью Волина и его обширными связями в прессе, создать общественный резонанс не составляет никакого труда. 16 декабря газета «Рабочая Москва» публикует заметку Бориса Волина «Прав ли суд?»:

«Но в ещё большее недоумение, – писал Волин, – приводит нас решение суда по поводу статьи тов. Л. Сосновского, будто бы изложившего инцидент с 4-мя поэтами на основании недостаточных данных.

Наоборот. Данные, а именно милицейский протокол и разговор Демьяна Бедного с Есениным по телефону давали вполне достаточный материал для статьи. Именно юдофобские выпады Есенина в этом разговоре были самыми позорными моментами во всей этой истории. И т. Сосновский был вполне прав, подняв вопрос о литературных правах поэтической богемы на страницах печати.

Что же касается того, что Сосновский не имел права использовать этот случай для нападок на некоторые из существующих группировок, то, во-первых, он имел на это право, а, во-вторых, дело тут не в Сосновском, а в "случае", который всегда будет бить те литературные группировки, в которых "случаются" антиобщественный дебош и выходки антисемитского характера».

Обвинения в антисемитизме справедливо сняты, но последствия имеют самый катастрофический характер. Продолжается хай в прессе и разговоры на улицах. В табачном дыму пивных залов граждане ведут осуждающие беседы, пересказывая друг другу проступок поэтов, обрамляя историю завиральными подробностями. На волне растущих слухов от Сергея Есенина продолжают отворачиваться друзья, а другие попросту избегают встреч. Знакомые рассказывают друг другу о невменяемости Есенина, и молва о неконтролируемом стихотворце переходит от одного к другому. Елизавета Стырская вспоминает:

В наше время многие медицинские термины стали основой для вульгаризмов и шуток. Манию преследования, как термин, постигла та же участь. Ею разбрасываются направо и налево, навешивая данный ярлык на любого человека, который ведёт себя настороженно и недоверчиво. Современники Есенина тоже нередко использовали этот термин, не понимая его истинного значения. Тот же Николай Асеев вспоминал о Есенине:

В интермедии о невротическом развитии я уже писал, как важно подарить ребёнку любовь, ласку и заботу. Это нужно в первую очередь для того, чтобы у ребёнка сформировалось здоровое отношение к окружающему миру. Но если родители равнодушны к потребностям малыша, агрессивны или гиперопекают, то вместо здорового развития у ребёнка сформируется острое ощущение незащищённости и мрачные предчувствия, которые Карен Хорни назвала базальной тревогой:

В клинике на Большой полянке Есенин пишет стихотворения «Я усталым таким ещё не был», «Папиросники», «Грубым даётся радость». Помимо этого, он решает другие творческие дела: планирует издание сборника «Москва кабацкая». В этом ему помогает верная Галина Бениславская, которая ведёт переписку с издателями. Однако выпустить «Москву кабацкую» удастся только летом 1924 года. Также Галя навещает поэта и всячески старается его уберечь от нищенствующей братии. Но это не всегда удаётся. 20 января случается то, что повлечёт за собой далекоидущие страшные последствия. К Есенину в клинику приходят приятели и уводят его с собой. Из воспоминаний Анны Назаровой:

Если бывшие друзья Есенина поставили на нём крест и осуждают, то Галина Бениславская всё ещё возлагает на него какие-то надежды. Она пытается достучаться до его разума, чтобы он взял себя в руки и перестал пить. 8 февраля 1924 года она пишет Есенину:

Когда поздним вечером 13 февраля 1924 года Сергея Есенина привозят в Шереметьевскую больницу, поэт сильно ослаб от большой потери крови. По воспоминаниям близких друзей, руку пришлось оперировать и проводить полное обследование пациента. Врач удивлён, что Есенин в течение долгого времени практически не принимал пищу, а только употреблял алкоголь. Возможно, по причине стресса. После операции и наложения повязки Есенина оставляют в больнице.

В Шереметьевской больнице Есенину с самого начала не понравилось. В ней он чувствует беспокойство. Коридоры утомляют его. Угрюмое настроение поэта стараются разбавить остальные пациенты и медперсонал. Все жаждут увидеть настоящего Сергея Есенина, а главное – услышать стихи в его исполнении. Когда Есенин хорошо себя чувствует, то с удовольствием читает собравшимся стихи. Навещавшая брата Екатерина Есенина позднее вспоминала:

«В больнице его осаждали люди со всех палат. Особенно к нему привязались беспризорные мальчики-калеки. Они много рассказывали ему о себе, пели ему свои песни, и Сергей нежно гладил здоровой рукой их стриженые головы. Меня удивило появившееся у Сергея что-то неземное. Он, как святой, понимал и прощал все недостатки людям. Он избегал говорить о ком-нибудь плохо, и, когда мы с Галей говорили о ком-нибудь резко, Сергей укоризненно качал головой и говорил: "У каждого человека есть хорошее. Надо только найти его"».

Вместе с Катей любимого Сергея навещает Галина Бениславская:

Несмотря на непричастность к делу ОГПУ, Есенину действительно грозит задержание. 28 февраля должен состояться очередной суд, на котором Есенину за его хулиганские поступки грозит тюремный срок. Друзья принимают решение перевести поэта в другую клинику, где он избежит преследования закона. Остановились на Кремлёвской больнице – там и удобства лучше, и милиция не будет нервировать человека, которому катастрофически нужен покой и отдых. 9 марта Есенина выписывают из Шереметьевской больницы и, самое важное, уведомляют об этом милицию. Это камень в огород адептов убийства, которые везде писали, что его переводили тайно. Уже 10 марта Есенина переводят на продолжение лечения в Кремлёвскую больницу. После перевода Анна Берзинь разговаривает с доктором Апросовым (главврач или заведующий больницей):

Больничный период, длившийся без малого три месяца, подходит к концу. Выписавшись и пройдя обследования, Сергей Есенин наконец-то возвращается домой. Он спокойный и умиротворённый. Ведь он получил львиную долю внимания и заботы, за него все переживали и ухаживали. Да и режим пошёл поэту на пользу. Сон, питание, спокойствие и отсутствие алкоголя сделали своё дело, и поэт посвежел.

Здоровая и трезвая атмосфера у Вардина тяготит Есенина всё сильнее. И если сам Вардин может контролировать поэта в стенах квартиры, то за пределами Есенин предоставлен сам себе. А на свободе его неизбежно тянет в кабацкую жизнь. Так, 23 марта, он попадает в очередной пьяный скандал. По дороге из гостей Есенин на улице ссорится с сестрой Екатериной. В их беседу вмешиваются посторонние люди. Завязывается перепалка, и поэт вновь оказывается в отделении милиции и снова даёт показания. Заводится новое уголовное дело.

6 апреля 1924 происходит ещё один пьяный инцидент. На этот раз в Малом театре. Есенин приходит в театр по приглашению актрисы Щербинской. Она должна передать ему контрамарку на представление. В это время в театре идёт спектакль «Недоросль». Сама же Щербинская выступает на сцене, а Есенин вместе с Всеволодом Ивановым отправляются к заведующему литературной частью театра. Выяснилось, что в театре ставятся только старые русские и зарубежные драмы и ни одной советской пьесы. После разговора Есенин и Иванов проходят в артистическую уборную актрисы Щербинской, просят у уборщицы стаканы и распивают вино. Есенин сильно напивается. Из воспоминаний В. В. Фёдорова:

На календаре 14 апреля 1924 года. Есенин должен выступить в концертном зале Лассаля (бывшем здании городской думы). Афиша многообещающе гласит:

15 мая 1924 года от менингита умирает близкий друг Есенина, поэт Александр Ширяевец. Сказать, что его смерть потрясает Есенина, значит, не сказать ничего. Он поражён до глубины души. В болезнь он не верит, а считает, что Ширяевец мог отравиться. Есенин воспринимает эту смерть настолько эмоционально, что проецирует её на себя. Гибель друга пробудит в Есенине тревожные мысли о собственной смерти. В мае 1924 года, именно после смерти Ширяевца, современники фиксируют в воспоминаниях всплеск суицидальных настроений у Сергея Есенина. Этим же вечером Есенин приходит ночевать к Ивану Старцеву:

Они были лучшими друзьями, почти братьями, несмотря на полную противоположность характеров и отчасти – мировоззрения. Вместе шли к известности, вместе проходили через житейские трудности и хулиганили на поэтических вечерах тоже вместе. Но этой дружбе, под гнётом немалого числа причин, суждено было разрушиться. К весне 1924 года друзья окончательно разорвали связывающую их нить и превратились в соперников.

Сегодня многие почитатели Сергея Есенина крайне негативно относятся к личности Мариенгофа. В современных книгах и исследовательских работах ему часто отводится роль врага, завистника, клеветника и очернителя чести Есенина. Одни обвиняли в том, что он грелся в лучах славы Есенина, другие осуждали за то, что пользовался есенинским кошельком. Сериал «Есенин» окончательно добил, сделав из весьма интеллектуального человека, с которым Есенин провёл лучшие годы своей жизни, мелкую продажную «крысу». В итоге современный образ Мариенгофа, представленный в есениноведении, оказался далёк от реальной личности, жившей бок о бок с Есениным, а ссора двух поэтов и её причины истолкованы, практически повсеместно, с изрядным художественным вымыслом. Почти все исследователи эмоционально обвиняли Мариенгофа в том, что он отвернулся от Есенина, но никто не захотел понять почему?

Для того чтобы увидеть истоки этого конфликта и разобраться в нём, нам необходимо отправиться в тот день, когда поэты впервые встретились. Потому что только так, проследив их отношения с самого начала, можно увидеть цельную картину и увидеть причину разрыва.

Когда же всё началось?

Может быть, в конце XIX века, когда оба поэта появились на свет. Любые взаимоотношения – продолжение личности, характера и темперамента. И важнейшую роль в становлении личности играют условия, в которых растёт человек. Давайте заглянем в детство Мариенгофа и постараемся понять мироощущение этого человека.

Анатолий Борисович Мариенгоф родился в 1897 году в Нижнем Новгороде. Условия, в которых он рос, в корне отличались от есенинского детства. У Анатолия была любящая семья, а сам он был желанным и любимым ребёнком. С первых лет он чувствовал родительскую любовь и нежность матери, которая всегда была рядом, а в минуты тревоги обнимала и приговаривала: «Толечка, родной, миленький». Мать была с сыном особо нежна и дарила ему всю свою любовь. Анатолий Мариенгоф вспоминал своё детство:

Судьбоносная встреча двух поэтов произошла летом 1918 года, в тёплый августовский день. Анатолий Мариенгоф сидел за своим столом, в издательстве, и смотрел в окно:

«Меня кто-то легонько тронул за плечо:

– Скажите, товарищ, могу я пройти к заведующему издательством Константину Степановичу Еремееву?

Передо мной стоял паренёк в светлой синей поддёвке. Под синей поддёвкой белая шёлковая рубашка. Волосы волнистые, жёлтые, с золотым отблеском. Большой завиток как будто небрежно (но очень нарочно) падал на лоб. Завиток придавал ему схожесть с молоденьким хорошеньким парикмахером из провинции. И только голубые глаза (не очень большие и не очень красивые) делали лицо умнее – и завитка, и синей поддёвочки, и вышитого, как русское полотенце, ворота шёлковой рубашки.

– Скажите товарищу Еремееву, что его спрашивает Сергей Есенин».

Молодые и озорные друзья заботились не только о росте своей славы, но и следили за эстетикой внешнего вида. Мариенгоф в то время шил костюмы у лучшего портного столицы и стригся у искусного мастера. Толя хорошо знал способы, как привлечь внимание и окружить себя нужными людьми. Есенин от него не отставал. Они вместе щеголяли по улицам Москвы в элегантных костюмах, с тростью в руках и с цилиндрами на головах. Эстетический нарциссизм вызывал удивление граждан. В городе, где на улицах валялись мёртвые лошади и шныряли тысячи голодных беспризорников, двое с иголочки одетых молодых людей, в лакированных туфлях и цилиндрах, вызывали смешанные чувства. Но любое внимание было поэтам только на руку. В этой стихии Есенин испытывал особое удовлетворение, он медленно воплощал в жизнь тот идеал, который долгие годы формировался в его воображении. Имажинизм и дружба с Мариенгофом стали для Есенина психологическим успокоением, зоной комфорта, где все его тревожные мысли тут же испарялись, а вместо них вырисовывались перспективы, к которым они вместе двигались. В Мариенгофе Есенин нуждался также сильно, как и Мариенгоф в Есенине. Толя умел хорошо договариваться, а Есенин мог любое выступление превратить в настоящее шоу.

Со временем друзья стали жить вместе на Богословском. Днём бегали по городу, устраивая свои литературные дела, а ночью, в холодной комнате, писали стихи. Жизнь была бедной, но замечательной и перспективной. О личных разногласиях не было и речи. Правда, начали обозначаться расхождения творческие, которые в итоге и похоронят крепкую дружбу.

Разрыв начал зарождаться после возвращения Есенина из-за границы. Ещё будучи в Европе, в июле 1922 года он писал Мариенгофу:

«К тебе у меня, конечно, много просьб, но самая главная – это то, чтобы ты позаботился о Екатерине, насколько можешь».

Самой же Екатерине поэт сообщал: «Относительно денег нажимай всегда на Мариенгофа или Сахарова».

Относительный нейтралитет продлился до весны 1924 года.

К этому времени Мариенгоф окончательно укрепляет своё влияние в «Ассоциации вольнодумцев». Есенин, в свою очередь, пытается вновь открыть собственный журнал. На этот раз с названием «Вольнодумец». Этот журнал должен собрать вокруг себя всех свободомыслящих писателей и поэтов, кто вольно думает и независим умом. Ведь у Толи есть собственный журнал, а у него, великого поэта России, такого нет. Для этого Есенин встречается со многими поэтами, обсуждает условия сотрудничества и набирает людей в команду. Его больше всего заботит то, что авторы, которые будут публиковаться в «Вольнодумце», не должны быть связаны ни с какими литературными группами. Ведь каждый из них должен вольно думать, а не зависеть от кого-то. В «Вольнодумце» Есенин планирует печатать прозу и поэзию самого высокого уровня, чтобы журнал смог подняться на три головы выше «Красной нови»[32] и стать образцом для всей литературной периодики. Именно такая мечта у Есенина – основать то, что будет превосходить всё созданное доселе, и в центре всего будет стоять его имя. Матвей Ройзман вспоминал их беседу с Есениным:

«Он говорил о журнале, то вскакивая с кресла, то снова опускаясь на него. Он распределял в "Вольнодумце" материал, сдавал его в типографию, корректировал, беседовал с директором Госиздата, договаривался о распространении издания. Иванов напомнил ему об отделе "Вольные думы", где должны помещаться статьи и письма критиков, читателей, авторов. Есенин привёл воображаемый пример: вот на страницах журнала напечатана вещь, вот вокруг неё в отделе поднялась драка: одни хвалят, другие ругают, третьи – ни то ни сё! Но перья скрипят, интерес подогревается. Редакция, автор, критик читают и на ус наматывают.

Я спросил, кто намечен в сотрудники "Вольнодумца". Сергей сказал, что для прозы у него есть три кита: Иванов, Пильняк, Леонов. Для поэзии старая гвардия: Брюсов, Белый, Блок – посмертно. Еще Городецкий, Клюев.

– А новая гвардия?

– Будет! Надо договориться впрок!

– Значит, имажинистов отметаешь, Серёжа?

– С чего ты взял?

Он сел в кресло, попросил бумагу. Я вынул мою записную книжку "День за днём", открыл чистую страницу с отрывными листочками и положил перед ним. Взяв карандаш, он стал писать:

"В Правление Ассоциации Вольнодумцев.

Совершенно не расходясь с группой и работая над журналом «Вольнодумец», в который и приглашаю всю группу"…

Он поднёс карандаш ко рту, чтобы послюнявить его, но он был чернильный, и я отвёл его руку. Он посмотрел на меня и одним взмахом написал следующее:

"В журнале же «Гостиница» из эстетических чувств и чувств личной обиды отказываюсь участвовать окончательно, тем более что он Мариенгофский".

Сергей немного подумал и добавил:

"Я капризно заявляю, почему Map (Мариенгоф) напечатал себя на первой странице, а не меня"».

В двадцатые годы стихи авторов часто печатались в алфавитном порядке. Но первая страница привлекала всё внимание читателя и именно за место на ней бились многие литераторы. Будучи главным редактором журнала «Гостиница для путешествующих в прекрасное» Мариенгоф опубликовал свою подборку стихов на первой странице, а стихи Есенина поместил на восьмой, тем самым желая показать бывшему другу его место. Есенин отреагировал, как мальчишка, и повёлся на провокацию. Когда он раскрыл журнал, то не мог поверить своим глазам. Для него это был настоящий удар по самолюбию. Его невротическая гордость и поэтический гений были ущемлены. Сосновский и все эти пролетарские бездари не видели в нём гения, но теперь к ним присоединился и некогда лучший друг. В один из дней, когда Мариенгоф сидел в кафе, к нему зашёл Есенин:

«Он тяжело опустил руки на столик, нагнулся, придвинул почти вплотную ко мне своё лицо и, отстукивая каждый слог, сказал:

– А я тебя съем!

Есенинское «съем» надлежало понимать в литературном смысле.

– Ты не Серый Волк, а я не Красная Шапочка. Авось не съешь. Я выдавил из себя улыбку, поднял стакан и глотнул горячего кофе.

– Нет… съем!

И Есенин сжал ладонь в кулак.

Петербургский поэтик, щупленький, чёрненький, с носом, похожим на восклицательный знак, и незнакомая женщина стали испуганным шёпотом упрашивать Есенина и в чём-то уговаривать меня.

Есенин выпрямился, снова заложил пальцы в карманы, повернулся ко мне спиной и неровной пошатывающейся походкой направился к выходу.

Поэтик и женщина держали его под руки. Перед дверью, словно на винте, повернул голову и снял шляпу:

– Ад-дьо-о

И скрипнул челюстями.

– А всё-таки… съем!»

Весна 1924 года.

Окончательно рассорившись с Мариенгофом, Есенин теряет своё влияние в Ассоциации и вынужден искать новые пути. Ещё зимой Есенин жаловался Николаю Асееву, что ему не с кем работать:

«По его словам выходило, – вспоминал Асеев, – что с имажинистами он разошелся. "Крестьянские" же поэты ему были не в помощь. Он говорил, что любит Маяковского и Хлебникова».

Обильная критика со стороны пролетарских журналистов заставляет Есенина задуматься над идеологическим вектором в своей поэзии. Правильно ли он поступает, что сопротивляется пролетарскому искусству? А может быть, на том пути и правда есть перспективы и, если он направит свою поэзию в революционное русло, всё может измениться в лучшую сторону. Постепенно отсутствие перспектив вызывает у Есенина чувство зависти. Помимо Бениславской, при которой Есенин сокрушался от гонораров Демьяна Бедного, это заметил и Маяковский:

Весь июль 1924 года Есенин находится в Ленинграде. Он изредка выезжает в Сестрорецк и Петергоф с чтением стихов. В этом же месяце в Ленинграде выходит «Москва кабацкая» – один из самых известных стихотворных сборников Есенина. Ни один другой цикл не вызвал в прессе такого бурного и критического обсуждения.

Советская критика встречает «Москву кабацкую» по-разному. Одни хвалят Есенина за любовную лирику, посвящённую Миклашевской в цикле «Любовь хулигана», и радуются, что он наконец-то стал воспевать эти прекрасные чувства. Во время литературных вечеров, когда Есенин читает стихи из сборника, рядовая публика замирает от восхищения и купает поэта в овациях. Многие знакомые Есенина пишут положительные рецензии на сборник. Высоко оценивает сборник писатель Осоргин.

Но в журналах много и отрицательных отзывов, тем более что все ведущие журналы находятся в руках партийцев. Именно они руководят общественным сознанием, публикуя свои критические заметки. Деятель РАППа Г. Лелевич в № 3 журнала «Октябрь» писал:

«…в стихах Есенина начинает звучать мрачное отчаяние. Потеряв твердую старую деревенскую опору, он бросился в омут столичного разгула. Он пишет зловещие пьяные стихи».

За свои тридцать лет Есенин объездил всю Россию и успел побывать на Западе, увидеть европейскую и американскую жизнь. Теперь он устремляет свой взор на Азербайджан и хочет побывать в Персии. Он давно мечтал изучить поэзию персидских поэтов и окунуться в древнюю философию Востока. Западный мир оказался чужим и не принял русского поэта. С Востоком Есенин чувствует духовную связь, и именно туда теперь лежит его дорога. А тут ещё подворачивается удобный случай. У Иллариона Вардина планируется командировка в Баку и Тифлис, и Есенин собирается поехать вместе с ним.

Практически во всех биографических книгах о Есенине вы прочтёте эпизод, как по приезде в Баку у него случился конфликт с Яковом Блюмкиным. Если же вы откроете книги об убийстве Есенина, то в них вам и подавно расскажут, как на него было совершено дерзкое покушение, организованное органами ОГПУ. Вот как данный эпизод описывал в своей работе Эдуард Хлысталов:

Если верить тем же мемуарам Вержбицкого, то Есенин не на шутку пугается этой ситуации. Пусть «Блюмкин» и друг, но это первый случай в жизни, когда на него направляют пистолет. У любого душа ушла бы в пятки. После этой ссоры на следующий день Есенин и Вардин покидают Баку и отправляются поездом в Тифлис. В Тифлисе Есенин пробудет неполных две недели. Но эти дни будут насыщены до предела. Творческие вечера, знакомство с местными поэтами и кабацкие приключения – всё это ждёт его в Тифлисе.

В Москве тем временем бушуют настоящие страсти. Полным ходом гремит литературная война между разными группами. Агрессивно и жёстко свою линию гнут «напостовцы». Они требуют революцию в искусстве и стремятся избавить советскую литературу от вредного влияния «попутчиков» и классиков золотого века. Классическая литература признаётся опасной, так как смотрит на читателя глазами дворянина и угнетателя. По мнению «напостовцев», новая советская литература должна навсегда освободиться от оков дворянского прошлого и в области идеологии, и в области формы. В связи с этим к лету 1924 года у «напостовцев» обостряются разногласия с главным редактором «Красной нови» Александром Воронским, который придерживается противоположной точки зрения. Эти разногласия проявляются в виде взаимных обвинительных статей, которые редакторы пишут друг на друга.

Александр Воронский поддерживает «попутчиков» и уверенно признаёт наследие классики. В своих работах он уверяет, что классический опыт необходимо применять в современной литературе.

В декабре 1924 года Вардин возвращается в Москву, а Есенин перебирается в Батум. Живётся ему довольно скучно, о чём он неоднократно пишет друзьям в Москву. Но как вспомнит, что в Москве сейчас холодная и неприятная зима, то и возвращаться не хочется. В Баку и Тифлисе жизнь была насыщена мероприятиями, кабаками и друзьями, которые отвлекали от работы. В Батуме же Есенин решает отстраниться и окончательно погрузиться в работу. Живёт он у своего друга, Льва Повицкого, который всячески помогает Есенину в работе:

После получения долгожданной телеграммы в квартире № 27 по Брюсовскому переулку полным ходом идут приготовления к приезду Есенина. Вспоминает Василий Наседкин:

9 марта 1925 года.

В уже знакомой читателю квартире № 27 организован праздничный вечер. Отмечают именины Бениславской, в честь чего приглашено много народу. Среди гостей писатель Борис Пильняк. Он приходит вместе со своей спутницей, Софьей Толстой, внучкой великого писателя Льва Толстого. Софья Толстая позже вспоминала:

Всё выглядит обнадёживающим. Привезённые с Кавказа чемоданы полны новых рукописей. Есенин уверен, что в Москве жизнь забьёт новым ключом. Он обязательно женится, а дальше его ждут грандиозные литературные успехи и долгожданное счастье. Эти фантазии сеют лёгкое успокоение в истощённой душе. Из воспоминаний Василия Наседкина:

Медленно и неизбежно приближается и конец отношений с Галиной Бениславской. Пока Есенин был на Кавказе, Галя стала задерживаться на работе и поздно возвращается домой. Причины этого выяснились в один из вечеров. Екатерина Есенина вспоминала:

27 марта, не проведя и месяца в Москве, Есенин вновь уезжает в Баку. О причинах его отъезда стоит рассказать более подробно, хотя они очень ясно вырисовываются из предшествующих событий. Признаюсь, эту главу я переписывал несколько раз, потому что вновь и вновь натыкался на противоречивую информацию, которая требовала подробного изучения и анализа. Но обо всём по порядку.

Многие авторы в своих работах утверждают, что Есенин вновь сбежал из Москвы из-за смертельной опасности, которая ему угрожала. И вновь первенство публикации у Эдуарда Хлысталова:

«Теперь многое становится понятным. 27 марта в ГПУ состоялось тайное слушание "дела" его друзей из "Ордена русских фашистов" и Есенин, видимо, каким-то образом об этом узнал и, опасаясь привлечения к этому "делу", срочно уехал в Баку».

У Хлысталова и его последователей один ответ на все случаи жизни: Есенин уехал – значит бежал от преследования. Вот что пишет в своей работе Виолетта Баша:

Приехав в Баку, Есенин останавливается на квартире у Петра Чагина. А в газете «Бакинский рабочий» сразу появляется объявление:

«В пятницу, 3 апреля, очередное собрание кружка рабочих писателей и поэтов. Сергей Есенин читает свои последние стихи».

На собрании, помимо Есенина, свои стихи читают и местные авторы. Слушая их, Есенин ощущает небывалую лёгкость и спокойствие – именно за этими прекрасными чувствами он и сорвался из проклятой Москвы. Местные литературные вечера так не похожи на московские, где каждый неграмотный малолетка, накачанный идеологическим наркотиком, кричит о бедности рифмы в его «Анне Снегиной». А ведь это лучшее, что он когда-либо писал. Здесь почти нет олухов-журналистов, так рьяно твердящих о вредности и пагубности есенинской поэзии. В Баку его уважают и считаются с поэтическим талантом, внимая каждому слову. Сам Есенин отвечает на это взаимным уважением и хвалит поэзию местной молодёжи. С высоты своего гения он даёт рекомендации каждому выступающему, иногда хваля, а иногда критикуя. Под конец вечера пришло время выступить и самому Есенину. Невзирая на просьбы прочесть «Москву кабацкую», Есенин отказывается читать этот цикл. Сославшись на то, что уже отошёл от этого периода, он читает новые стихи. С необычайным подъёмом он читает «Русь советскую», чем вызывает восторг у аудитории. Большинство гостей – рабочие, свято чтившие новый революционный курс, и стихи о новой России им по нраву. В этом смысле Есенин становится для них своим – пролетарским поэтом, за которым они готовы идти. Но самому Есенину этого мало.

Все мы справляемся с внутренними кризисами по-разному. Очень часто людям кажется, что смена обстановки или путешествие неизбежно приведёт к эмоциональному подъёму и в итоге, к счастью. Это одно из распространённых заблуждений, которое заводит многих людей в ловушку. Ведь, помимо вещей, человек берёт с собой все свои тревоги и переживания, которые всё равно будут его преследовать на новом месте.

1 мая 1925 года – важный день для пребывания Есенина в Баку. Ведь именно в этот день решается судьба его путешествия в Персию. Сначала Есенин по приглашению Чагина участвует в маёвке в пригороде Баку, где происходит закладка нового рабочего посёлка. Этому событию он позднее посвятит стихотворение «1 мая»:

Приехав в Москву, Есенин вынужден остановиться на Брюсовском у Гали. Больше ему жить негде. Из воспоминаний Болдовкина:

«Приветливо встретили нас дома в маленькой комнате Галя Бениславская и сестра Сергея Катя. Сколько рассказов, сколько смеха!»

Но всё это лишь притворство. Несмотря на постоянную переписку и нежность в письмах, отношения между Есениным и Бениславской по-прежнему напряжённые. Да, они всё еще обнимаются, радостно друг друга приветствуют, но в душе у каждого таятся иные чувства. Галя до сих пор скрывает от Есенина бурный роман с «Л». Она понимает последствия своего признания. Они оба полны взаимных претензий, но скрывают их за приветливыми масками. В этом и заключаются трудности отношений – люди испытывают недовольства, но играют роли, неизбежно приближая эмоциональный взрыв. А он скоро произойдёт.

7 июня в Москву приезжают двоюродные братья Есенина. Оказалось, что один из них женится и Есенин приглашён на свадьбу в Константиново. Поначалу Есенин неохотно реагирует на данное предложение. Уговоры занимают два дня. Набирается большая компания: Бениславская, Наседкин, Сахаров, Болдовкин, сестра Катя и бакинский поэт Муран. Кто-то из друзей берёт с собой официантку из привокзальной пивной, вызвав недовольство Есенина.

До Константиново приходится ехать в товарном вагоне. Есенин берёт с собой гармониста, поэтому, как только тронулись, по вагону разливается песня. Василий Наседкин – мастер запевать песни. Ему вторит Есенин, а потом уже подхватывают и все остальные:

Галя возвращается домой через несколько дней после Есенина. Но в квартире нет ни его вещей, ни его самого. Подруги говорят, что он жил тут пару дней, но друзья настоятельно уговаривали его съехать. Он и послушался.

Отношения Сергея Есенина и Софьи Толстой можно назвать самой непонятной и противоречивой главой его жизни. Бессмысленность этой женитьбы до сих пор будоражит умы многих исследователей и поклонников поэта. Он не любил её, не испытывал физического влечения, но, тем не менее, сделал предложение. Что это было: тщеславный расчёт или очередная невротическая непоследовательность? Все исследователи зачем-то ищут в его поступках логику, забывая, что поэтом руководили исключительно эмоции и детские травмы. В этой главе я постараюсь ответить на эти вопросы.

Расставшись с Галиной Бениславской, Есенин навсегда потерял не только близкого человека и литературного секретаря, но и жильё. 13 июня он снова на время переезжает к Василию Наседкину. Снова наваливается бездомность. Подумать только, он – великий поэт, жемчужина русской поэзии, но вынужден скитаться по чужим домам и просить приюта. Нужно срочно найти несколько комнат для себя и сестёр, которые пока живут у Бениславской. Но парадокс в том, что сам Есенин, испытывая бытовые трудности, не очень-то стремится их решать. Поэтому вопросами его жилья вновь занимаются друзья.

Дом № 3 в Померанцевом переулке был построен в начале XX века и получил название «Доходный дом Фокиных». Семья Толстых располагается в квартире № 8 на четвёртом этаже. Именно сюда в июне 1925 года переезжает Сергей Есенин. В квартире четыре комнаты. Помимо Софьи Андреевны и Есенина, здесь живут родственники Толстых. Некогда богатый и влиятельный дворянский род теперь ютится в подобии коммунальной квартиры. Житейскую атмосферу описывала Александра Есенина, переехавшая сюда вместе с братом:

«В этой квартире жили люди кровно родные между собой, но внутренне чужие друг другу и почти не общались».

В конце июня в Москву приезжает Вольф Эрлих, которого Есенин сразу же приглашает жить к себе. Он ведь жил у Эрлиха в Ленинграде, пришло время ответить взаимностью. Эрлих вспоминал:

«Эрлих, милый, мы в поезде, по дороге в Баку. Ужасная Москва где-то далеко и вёрстами и в памяти. Последние дни были невероятно тяжелы. Сейчас блаженно-сонное состояние и физического и душевного отдыха. Вас вспоминаю часто и очень, очень хорошо и никогда не забуду Вашего отношения. Очень надеюсь, что у Вас всё совсем-совсем хорошо».

17 августа Сергей Есенин пишет два стихотворения. Про них стоит рассказать более подробно, так как они могут нам помочь заглянуть чуть глубже в личность поэта.

После суицидальной попытки Есенин хандрит. Мардакяны перестали казаться восточным раем. Бывшая ханская дача с её садами и фонтанами теперь видится в чёрных тонах. Наступил депрессивный период. Есенин не ощущает больше радости и чувства эмоционального подъема. Всё это сменилось унынием. Всю вторую половину августа он угрюм, подавлен и выглядит больным. Софья Толстая и другие близкие наблюдают за его состоянием, но ничего не могут поделать. Они лишь ограничиваются банальными словами, типа «довольно», «возьмись за голову», «перестань пить и работай». Всё это бесполезно для человека, которого одолевает депрессия. Ведь истинные причины трагедии таятся в бессознательных процессах. Там, в сердцевине есенинской личности, происходит тяжелейший конфликт между «идеальным я», которое стремится к бесконечной славе, и «истинным я», которое сам Есенин воспринимает, как препятствие к величию. Его реальная жизнь во всех аспектах противоречит внутренним фантазиям, которые он так долго выстраивал. Внутри Есенина царит настоящая война с самим собой, которая истощает нервную систему и провоцирует психосоматику (ухудшение здоровья). Софья Толстая вспоминала состояние Есенина в середине августа:

«В то время Есенин очень плохо себя чувствовал. Опять появилось предположение, что у него туберкулез. Он кашлял, худел, был грустен и задумчив. Настроениями и разговорами этих дней навеяны оба эти стихотворения».

Тяжёлые думы и грусть навеяли Есенину размышления о смысле жизни и своём в ней месте. Он записывает одно из самых проникновенных стихотворений «Жизнь – обман».

Пока Есенин страдает в Баку, в Москве сотрудники Госиздата ломают голову над его собранием сочинений. Взявшийся за это издание Иван Евдокимов пребывает в полном недоумении. Напомним, что Есенин принёс в редакцию множество несвязных рукописей и исчез без какого-либо плана издания. Евдокимов не знает, как разбирать эту кипу хаотически сложенных бумаг. К какому году какое стихотворение относится, в каком порядке их печатать. Он ждал больше месяца, но Есенин не появлялся. 24 августа терпение Евдокимова лопнуло. Он посылает Есенину письмо с требованием срочно предпринять какие-либо меры.

Не успели утихнуть пьяные дебоши в Баку, из которых Есенина с трудом вытаскивали друзья, как он снова оказывается в центре грандиозного скандала. Последнее уголовное дело было заведено на поэта в апреле 1924 года. С того времени Есенин буквально ходил по краю, а скандалы, в которых он участвовал, друзья максимально заминали. Но 6 сентября 1925 года, в поезде Баку-Москва, цепочка везения обрывается.

В этот день Есенин направляется в вагон-ресторан. Об этом свидетельствует выписанный поэту счёт, который сохранился до наших дней и находится в фондах ГЛМ[47]. Согласно счёту, Есенин заказывает бутылку портвейна, половину бутылки «Орианды» и три яйца. После ресторана, в уже нетрезвом состоянии Есенин возвращается в своё купе, где его ждёт Софья Толстая. Но туда он не доходит, а начинает рваться в чужое купе смежного вагона. Вероятнее всего, он попросту перепутал вагоны и ему показалось, что в его купе чужие люди. Ладно Есенин удивился, но легко представить, как удивились хозяева купе, которые делают ему вполне законное замечание. Есенин на это взрывается бранью. О том, как это произошло, нам расскажет акт № 5 – первый документ в этом деле, составленный сотрудниками поезда:

В этот же день, 6 сентября, Есенин и Толстая возвращаются в Москву. Софья Андреевна делает пометку в календаре:

Октябрь 1925 года.

Прошёл уже месяц с конфликта в поезде, но последствия пока неизвестны. На квартиру приходят повестки, но Есенин продолжает их игнорировать. Трудностей в жизни хватает, и с каждым днём они только увеличиваются. Но и их Есенин старается не замечать. Отношения с Софьей Толстой откровенно разрушаются. Но и с этим Есенин ничего не хочет делать, а попросту не приходит ночевать домой. Он избегает ответственности, избегает решения проблем.

Три месяца назад он переезжал в Померанцев, чтобы обрести счастье. Теперь это место ему противно, и он не желает туда возвращаться. Моральное удушье вызывает не только квартира, но и сама Софья Толстая. Её излишняя забота раздражает Есенина. Он её не любит, оттого и внимание к себе воспринимает враждебно. Некогда грандиозные мечты о красивой жене и семейной жизни обратились в пепел. Он мечтал о семейном уюте, но вынужден ночами бродить по московским улицам в поисках приюта. Иногда ночует у Галины Бениславской, которая уже смотрит на него с жалостью:

Пока жизнь Есенина медленно и уверенно рассыпается, Анатолий Мариенгоф живёт спокойной семейной жизнью. В один из октябрьских вечеров он с женой, Анной Никритиной, отправляется в гости к друзьям. Сын Кирилл остаётся дома с бабушкой. Возвращаются супруги поздней ночью. Никритина вспоминала:

Сергей Есенин несколько раз пытался начать жизнь заново. После заграничного турне он даже просил Галю помочь ему выкарабкаться. Была холодная осень 1923 года, и Галя помогала. Она верила, что Сергей искренне желает вырваться из болота и начать новую жизнь после брака с Дункан. Начать с ней. Но ничего не получилось. Все начинания разбились вдребезги, и вместо новой жизни Есенина ждали кабаки, скандалы, уголовные дела и больницы. Затем он уехал на Кавказ, где вновь строил планы на будущее. Обещал бросить пить и утереть нос злым языкам. Фантазировал о женитьбе на красавице. Вернувшись, он попытался реализовать эти планы, но снова потерпел неудачу. Не получилось ни с журналом, ни с женитьбой. Софья Толстая оказалась не той красавицей, которую он видел в своих мечтаниях. Окружающая реальность противоречила мечтам, и это вводило Есенина в ещё больший стресс. Невозможность удовлетворить внутренние потребности вызывала конфликты настолько сильные, что психика поэта иногда не выдерживала давления. В эти моменты Есенин под влиянием эмоций и стресса пытался свести счёты с жизнью, чтобы навсегда убежать от постоянных переживаний и эмоциональных потрясений. С раннего детства воображение было главным его спасением. Оно давало надежду на лучшее и выполняло роль психологической защиты от любых проблем. Когда воображение рисовало Есенину возможный сценарий будущего, он забывал о гнетущей реальности и все силы направлял на реализацию новой цели. Осень 1925 года выдалась для него очень стрессовой. А так как он регулярно говорит о новой жизни, то рано или поздно он должен был снова об этом заговорить и начать строить грандиозные планы. Учитывая прошлую цикличность этих настроений, такой период обязательно должен наступить. В этот момент человек попадает в ловушку собственных фантазий. Все его планы и желания – это иллюзия, которую он выдумывает, чтобы снять напряжение в настоящем. В результате он не закрывает прошлые проблемы, а создаёт новые, из-за чего внутренние конфликты множатся и усиливаются. Это эффект сжимающейся пружины. Именно в эту ловушку Сергей Есенин снова начал себя загонять в начале ноября 1925 года. Она окажется последней в его жизни.

27 октября в отношении Есенина всё-таки возбуждается уголовное дело. А уже 11 ноября Есенин приходит к Луначарскому и просит его содействия в данной ситуации. Из воспоминаний Луначарского:

«Незадолго до своей смерти он пришёл ко мне, рассказал, как он обругал в пьяном виде курьера из Наркоминотдела и говорил: “Что поделаешь, знаю, что он милый человек. Я считаю, что я сам неплохой человек, когда я пьян, я ничего не понимаю, я не помню, что говорил. А уже был судебный процесс, ославили меня на всю России антисемитом. Теперь опять в суд зовут. Я просто не могу ещё оторваться от этой подлой водки”. И лицо у него было искажённое, бледное и бесконечно искреннее».

На следующий день Луначарский пишет письмо судье Липкину с просьбой прекратить дело в отношении Есенина, ссылаясь на пьянство последнего. Есенин, дескать, раскаивается и больше так вести себя не будет. Близкие ему люди об этом позаботятся. К Луначарскому присоединяется Илларион Вардин. Он тоже ссылается на нездоровое состояние поэта и скорое помещение его в лечебницу. Вардин считает, что суд над Есениным использует эмигрантская пресса в политических целях, а этого нельзя допустить.

Пока друзья и знакомые ломают голову, как ему помочь, сам Есенин погружается в творчество. 12 и 13 ноября он усердно работает над «Чёрным человеком». Этой поэме он отдал два года, время от времени внося исправления. Современники вспоминали, что конечный вариант, попавший в печать, менее трагичен, чем первоначальный. Над текстом поэт работает преимущественно вечером, когда сгущаются сумерки. Они располагают к страшному сюжету поэмы. Наконец, 14 ноября Есенин завершает подготовку рукописи и сдаёт её в печать.

В конце ноября Есенин последний раз видится с Сергеем Городецким, который в 1915 году стал первым, кто ввёл Есенина в литературную жизнь Петрограда. Тогда он увидел в нём очаровательного юношу с облаком вьющихся льняных волос. Теперь же перед Городецким предстал совсем другой Есенин:

Помещение Есенина в клинику Ганнушкина продолжает длинную и очень сложную цепочку конспирологических гипотез. Как этот эпизод преподносит версия убийства? Вот что говорил в своём фильме[53] Владимир Паршиков:

В клинике Есенина помещают в отдельную палату на втором этаже мужского отделения. Сама клиника больше напоминает санаторий. В вестибюле высажены цветы, паркетные полы натёрты и застелены коврами – всюду чистота. Отношение врачей к Есенину очень хорошее. Ведь не каждый день в стенах клиники появляется известный на весь Союз поэт. Но есть и неудобства, с которыми необходимо мириться. Есенинская палата – надзорная, то есть под особым наблюдением медперсонала ввиду его суицидальности. Дверь в палату всегда открыта, а на потолке круглосуточно горит тусклая лампочка синего света.

Курс лечения рассчитан на два месяца. Выйти Есенин должен в последних числах января 1926 года. Ложась в клинику, он прекрасно знал об этих условиях и согласился на них. Однако ещё в ноябре сказал Устинову, что вернётся в Ленинград в декабре. Получается, он должен либо пренебречь лечением, либо отсрочить свой переезд.

Как он поступит?

7 декабря, через пару дней после расставания с Толстой, Есенин поручает отправить телеграмму Вольфу Эрлиху. Вот её текст:

«К Сергею», – запишет Софья Толстая в календаре 18 декабря. Она приходит в больницу его навестить, но Есенин отказывается её видеть. Соня опустошена. Её мир окончательно рухнул. Морально разбитая, она возвращается домой и помышляет о самоубийстве. Пишет прощальное письмо матери и брату:

Анна Берзинь ушла домой поздно вечером 20 декабря. Она планировала зайти на следующей день и вновь поговорить с доктором Аронсоном. Его слова о том, что поэт обречён, перепугали её. Как тут можно успокоиться. Но на следующее утро Есенин сбегает из клиники неожиданно для всего персонала. Нет, он не вырывался и не скрывался. Он просто испарился.

Утром 21 декабря Есенин ощущает воздух долгожданной свободы. Он не намерен больше продолжать курс лечения, ведь у него такие грандиозные планы на новую жизнь. Столько всего нужно сделать перед отъездом. Из больницы он приходит домой в Померанцев. Хоть отношения с Толстой уже закончились, но в этой квартире все его вещи. Больше идти ему некуда. Софья Толстая находится дома и делает в календаре пометку: «в 2 часа дня ушёл из дому…». Из дома Есенин направляется в Московский городской банк и снимает со счёта 99 рублей. Они обязательно ему понадобятся в Ленинграде. Остальное он получит в кассе издательства.

Но Есенин стремится не только к новым свершениям. Его страстно тянет и к привычному образу жизни, который помогает расслабиться. Целый месяц он воздерживался от алкоголя, и пришло время восполнить эту нехватку. По пути в Госиздат он сильно напивается. Из воспоминаний Евдокимова:

Есенин не спит всю ночь. А в 9 утра 23 декабря уже уходит из дома. Он спешит в Госиздат. Сегодня последняя возможность получить деньги, так как уже вечером он уезжает. Всё в суматохе и нервной беготне. Как назло, в кассе не оказывается денег. Есенин вынужден ждать. Ему вновь кажется, что это сговор против него, и недоверчиво выговаривает Евдокимову, на что тот реагирует:

«– Видно, много тебя, Серёжа, обманывали, – серьёзно говорю я, – и ты перестал верить, когда тебя не обманывают?

– Нет, нет, я тебе верю, – заторопился с ответом Есенин. – Значит… мне выдадут?

– Конечно. Но ты очень рано пришёл. Деньги же выдают в два часа дня. Ты бы куда-нибудь сходил».

Есенин приезжает в Ленинград утром 24 декабря. Он загружает чемоданы к извозчику и перевязывает их верёвкой. Он поскорее спешит к Вольфу Эрлиху. Но самого Эрлиха нет дома. Вместо него Есенину открывает либо сестра, либо мать Эрлиха. Есенин оставляет здесь свой багаж и прилагает записку. Из воспоминаний Вольфа Эрлиха:

В субботу, 26 декабря, эмоциональное состояние Есенина начинает постепенно меняться. Современники впервые фиксируют у него пессимистичные настроения. Тот же Дмитрий Ушаков в первый день видел жизнерадостного Есенина, но теперь замечает сомнения:

«…невольно припоминаются некоторые его слова и действия, в которых всё время упорно сквозила какая-то раздвоенность, неуверенность в себе, скрытое душевное страдание. Такое же впечатление произвёл он на многих, наблюдавших его в последние дни».

Эти же настроения видит и Вольф Эрлих:

«Разговоры были одни и те же: квартира, журнал, смерть. Время от времени Есенин умудрялся понемногу доставать пиво, но редко и скудно: праздники, всё закрыто. Кроме того, и денег у него было немного. А к субботе и вовсе не осталось».

Сомнения и неуверенность постепенно вторгаются в его планы. И снова алкоголь. Даже в праздники, когда магазины закрыты, он всё равно достаёт выпивку. Потому что не может остановиться. Мои оппоненты возразят, что он сам говорил, будто это только в праздники, а после за работу. Нет! Это самообман. Мы можем вспомнить, к чему привело месячное воздержание в больнице, где он тоже обещал не пить. Сбежав, Есенин первым же делом запил. Это зависимость, с которой он не может совладать. И в один день с ней нельзя справиться. Она одновременно и губитель, и спаситель. Ему слишком тяжело. А алкоголь помогает унять боль и как-то взбодриться. Именно об этом он заводит разговор с Елизаветой Устиновой:

«– Серёжа, почему ты пьёшь? Ведь раньше меньше пил? – спрашивала я.

– Ах, тётя, если бы ты знала, как я прожил эти годы! Мне теперь так скучно!

– Ну а твоё творчество?

– Скучное творчество! – Он остановился, улыбаясь смущённо, почти виновато. – Никого и ничего мне не надо – не хочу! Шампанское, вот, веселит, бодрит. Всех тогда люблю и… себя! Жизнь штука дешевая, но необходимая. Я ведь "божья дудка".

Я попросила объяснить, что значит "божья дудка".

Есенин сказал:

– Это когда человек тратит из своей сокровищницы и не пополняет. Пополнять ему нечем и неинтересно. И я такой же.

Он смеялся с горькой складочкой около губ».

Есенин всегда просыпался очень рано. В пять-шесть утра уже был на ногах. А в последнее время ему плохо спится из-за нервного напряжения. Вместе с ним не спал и Эрлих, которого Есенин будил задолго до рассвета. Возможно, поэтому вечером 26 декабря Эрлих решает ночевать у себя дома. Выспится спокойно дома и придёт. Есенин же впервые остаётся ночью один.

Предпоследняя ночь очень ценна для нашего исследования. Есениноведы почти ничего о ней не писали. Её будто никогда и не существовало. Всех интересовала последняя ночь, потому что там можно поживиться сенсациями. А предпоследнюю никто детально не анализировал, хотя она является важнейшим звеном в цепочке причинно-следственных связей. Исследователи не придали значения тому, что Есенин в эту ночь впервые остался один и к чему это привело. Вероятнее всего, события разворачивались так…

Последний день жизни Сергея Есенина. Последний рассвет. Последние встречи. С этого дня все мелочи жизни для него становятся последними. С самого утра Есенин возбуждён и подозрителен. Видимо, последствия ночного стресса. Именно таким его увидел Вольф Эрлих, который только что пришёл в гостиницу:

Холодный зимний вечер окутал улицы Ленинграда. Порывы леденящего ветра пошатнули мрак над Исаакиевской площадью. Округа засыпает, покоятся в тиши перекрёстки, смолкают проспекты. Лишь редкие извозчики подгоняют лошадей, исчезая в тёмных улочках. В пучине сумерек скрывается и гостиница «Англетер». В некоторых номерах всё ещё горит свет: кто-то из постояльцев не ложится спать. Есенин провожает Эрлиха, а после и Ушаков уходит к себе в номер. Есенин остаётся совершенно один. За день он основательно выспался, поэтому в эту ночь ему предстоит остаться наедине со своими мыслями. Снова! Поэт набрасывает на плечи шубу, садится за стол и просматривает старые рукописи.

Раздаётся стук в дверь…

«С Невского я вернулся вторично: – вспоминает Вольф Эрлих, – забыл портфель. Ушакова уже не было. Есенин сидел у стола спокойный, без пиджака, накинув шубу, и просматривал старые стихи. На столе была развёрнута папка. Простились вторично».

Последние секунды встречи. Дверь в пятый номер снова закрывается.

Наперевес с портфелем Эрлих спускается по лестнице и выходит на улицу. В своих воспоминаниях он напишет, что решил ночевать дома. Но перед этим он заедет в гости к Михаилу Фроману, у которого днём заверял подпись. Там намечалась вечеринка, куда был приглашён и Эрлих. Многие поклонники поэта впоследствии осудят Эрлиха за то, что он бросил Есенина одного. Но давайте будем объективными, он не нянька и не обязан находиться рядом с Есениным круглосуточно. У Эрлиха своя жизнь, свои интересы и свобода. И он вправе сам выбирать, куда ему идти. Но уже завтра Эрлих с бледным видом будет вспоминать своё решение, поэтому и решил в воспоминаниях не писать про вечеринку, дабы не вызывать лишнее осуждение в свой адрес. Хотя обвинения, которые на него сыпались, типичные для безответственной толпы, которая хочет найти виноватого.

В квартире Фромана собирается большая и шумная компания. Туда же спешит и Павел Лукницкий:

«Вечером направился к М. Фроману. Пришёл к нему в 9 1/2. У него – нечто вроде вечеринки, собрались: Лавреневы, Спасский с С. Г. (его женой уже дня 4–6), Баршев, Эрлих, Вера Кровицкая».

На часах примерно 22:00. В «Англетере» всё тихо и спокойно. Есенин выходит из номера и спускается на первый этаж. Он настоятельно просит портье никого к нему не пускать. Далее мы уже не имеем никаких документально подтверждённых фактов того, что делал Есенин. Лишь некоторая информация передавалась из уст в уста современниками. По некоторым сведениям, он недолго сидит в вестибюле и о чём-то думает.

На вечеринке у Фромана веселье в самом разгаре. Гости шутят и вспоминают Есенина. Запись в дневнике Павла Лукницкого:

«Говорили о самых разных разностях. Лавренёв – о политике, о пьянстве всем «содружеством» у Баршева в Сочельник, рассказывал легенды из своей жизни. Баршев лебезил перед Наташей Лавренёвой, Эрлих болтал о каком-то необычайном психиатре, о литературе, пел песенку блатную, рассказывал анекдоты о Сергее Есенине – о том, как Есенин читал стихи проституткам в ночлежном доме и одна из них зарыдала, чем очень тронула Есенина, порадовавшегося, что его стихи могут шевелить сердца. Но потом оказалось, что та, которая зарыдала, была глухая».

Никто из собравшихся не знает, что в этот самый момент Сергей Есенин переживает тяжелейшие эмоции.

Поэт поднимается обратно в номер. Его снова ждёт одинокая ночь. А в чужих и неродных стенах душевная боль переживается гораздо тяжелее. Прошлая ночь ввиду одиночества была беспокойной, и сегодня она повторится. Из тёмного угла вновь явится Чёрный человек, который будет нагонять на душу тоску и страх. Поэта ждёт встреча с ответственностью за свою реальность. Впоследствии современники будут вспоминать, что в эту ночь Есенин стучался в номер к Устиновым, но те его не пустили, так как спали. А

Анатолий Мариенгоф:

«Он бежал из своего номера, сидел один в вестибюле до жидкого зимнего рассвета, стучал поздней ночью в дверь устиновской комнаты, умоляя впустить его».

Татьяна Есенина (дочь поэта):

«Кто-то сказал ей (Зинаиде Райх – А.Ф.), что глубокой ночью он выходил из номера, пытался достучаться в чью-то дверь, но его не впустили».

Мария Разгуляева:

«Как-то у меня с Катей (сестрой, Екатериной Есениной – А. Ф.) об его конце разговор случился. Поинтересовалась я, как же всё-тки эта смерть произошла.

– А ты знаешь, – она мне говорит, – что Сергей в позднее время – точно время не назвала – стучал в "Англетере" к Устиновым.

Они уже спали или улеглись спать, дверь была закрыта.

Вот он стучит

– Кто там? – спросила Елизавета Устинова, тётя Лиза, как её называл Сергей. Дверь не открывает – не одета, с кровати наскоро поднялась

– Это я, Серёжа…

– Серёжа, что случилось? Мы уже спим. Что тебе надо? Извини – открыть не могу, я не одета…

– Мне ничего не надо. Только тошно мне очень.

– Нет-нет, Серёжа. Мы уже спим. Я не одета.

Не уходит. Стоит.

– Тётя Лиза, места себе не нахожу. Что делать? Тоска такая – хоть вешайся…

Конечно, она всерьёз его слова принять не могла… Дескать, спать давно пора, а он ходит, ни себе, ни другим покоя не даёт. Сердиться начала. Понять её вполне можно – сколько можно перед закрытой дверью ночью стоять, переговоры вести. И говорит сердито примерно так:

– Серёжа, ночь давным-давно, побойся Бога. Если совсем голову потерял, считаешь, что полегчает, если повесишься, то вешайся… Завтра поговорим, а сейчас иди – спи. Утро вечера мудренее.

Вот примерно такой разговор состоялся между Серёжей и Устиновой Елизаветой Алексеевной. За каждое слово, конечно, отвечать нельзя, дескать, вот именно это слово было сказано, сначала Катя говорила, теперь я пересказываю, но смысл именно такой. Были слова: Он: "Хоть вешайся…" А она: "Вешайся, если думаешь, что полегчает". Ну, Серёжа извинился, что побеспокоил, и ушёл».

Эту историю в разное время слышали многие современники. Возможно, об этом в узких кругах рассказывали сами Устиновы, но побоялись опубликовать в воспоминаниях, чтоб избежать публичного осуждения. Достоверных и документальных подтверждений, что поэт приходил к номеру Устиновых, нет. Но раз об этом вспоминало столько людей, значит, факт мог иметь место.

Возвращаясь к себе в номер, Есенин отправляется в сумрачный мир легенд, навечно скрывшись от объективов фотокамер. Его выразительные глаза и детская беззаботность отныне останутся жить только по ту сторону фотографий и редких кинокадров. А его жизнь останется лишь в памяти людей и обрастёт мифами и легендами.

Дверь номера закрывается, звучит щелчок в замочной скважине. Это конец. В ночь с 27 на 28 декабря 1925 года Сергея Александровича Есенина не стало.

Ленинград медленно просыпался. После долгой декабрьской ночи пробуждались и его жители. В гостинице «Англетер» начинался новый рабочий день. Жильцы выходили из номеров. Персонал бегал по коридорам и готовился к работе. Всюду дышала жизнь. Постояльцы номера 130 тоже проснулись. Георгий Устинов:

«Проснувшись, я попросил жену поставить самовар. Самовар накануне остался в комнате Есенина».

Елизавета Устинова: «Утром [28] – го я пошла его будить».

Она подошла к пятому номеру и постучала. Тишина. Видимо, Есенин снова писал всю ночь, поэтому лёг под утро и ничего не слышал. Вскоре пришёл и Вольф Эрлих. Они стучались вместе. Молчание! Может, он ушёл? Наконец Елизавета Устинова позвала коменданта и попросила у него ключи от есенинского номера. Комендант, Василий Назаров, пытался открыть дверь запасным ключом, но тщетно, так как в замочной скважине изнутри торчал ключ. Значит, Есенин точно в номере. Недолго промучившись, Назаров открыл дверь при помощи отмычки.

«Я вошла в комнату: – вспоминает Устинова, – кровать была не тронута, я к кушетке – пусто, к дивану – никого, поднимаю глаза и вижу его в петле у окна».

Из протокола допроса Вольфа Эрлиха:

«По приходу в гостиницу около № 5 я застал гражд. Устинову, которая стояла у № 5 занимаемого Есениным и стучала. К нам пришёл служащий [неразборчиво], увидели, что ключ от кабинета торчал с внутренней стороны кабинета. Я и Устинова попросили открыть дверь запасным ключом; когда открыли кабинет, то служащий в кабинет не зашёл, а вошла Устинова, за ней вошёл я, не видя ничего в кабинете, на кушетку бросил свою верхнюю одежду и портфель, Устинова вскрикнула и оттолкнула меня, я увидел, что в углу на трубе от парового отопления висел Есенин».

Показания коменданта гостиницы Василия Назарова:

«…открыв замок с большим усилием так как ключ торчал с внутренней стороны я пошёл не прошло и двух минут как граж Устинова (неразборчиво) с ней гражданин Эрлихом догнали меня и хватаясь за голову в ужасе говорят, что пройдите в комнату № 5. Войдя в комнату, я увидел граж. Есенина висевшим в переднем правом углу на веревке привязанной к входящей трубе центрального отопления, я всех вывел из комнаты и сейчас же позвонил во 2-е отделение милиции с просьбой выслать представителя для составления протокола. Больше показать ничего не могу в чём и подписуюсь».[63]

Обстановка в номере выглядела зловещей. Она буквально застыла в том виде, в котором Сергей Александрович провёл последние часы. Вещи лежали на тех местах, где их разбросал поэт. На ковре, возле письменного стола валялся канделябр, сброшенный с высокой подставки. Сама подставка была повалена на бок, а над ней, на трубе парового отопления, висело тело поэта. На полу валялась в клочья разорванная фотография сына Константина. По некоторым сведениям, в мусорном ведре лежали скомканные листы бумаги с попытками написания кровью. Эти и другие детали свидетельствовали о том, что ночью в номере происходили тяжёлые эмоциональные переживания и агрессия.

Друзья, увидевшие Есенина в петле, не смогли сдержать эмоций. Георгий Устинов описал этот момент в своих воспоминаниях:

«Когда я увидел его висящий труп, я пережил нечто, что сильнее ужаса и отчаяния».

Никому из очевидцев не нужны были объяснения произошедшего ночью. Все всё понимали. Разбираться в причинах трагедии было ещё слишком рано, а винить кого-либо уже слишком поздно. После звонка Василия Назарова в гостиницу выехала милиция.

В гостиницу прибыл участковый надзиратель Горбов и ещё несколько милиционеров. Они вызвали на место известного в то время фотографа Моисея Наппельбаума, чьё фотоателье находилось неподалёку. По протоколу необходимо сфотографировать место происшествия и тело. Моисей Наппельбаум согласился поучаствовать и взял с собой в помощники сына Льва. Из воспоминаний О. М. Грудцовой:

«Встретивший их <М. С. Наппельбаума и Л. М. Наппельбаума> в номере милиционер обратился к Лёве с просьбой помочь ему вынуть поэта из петли. Лёва рассказывал, что почему-то особенно страшное впечатление на него произвели лакированные полуботинки на мёртвых есенинских ногах».

Сам Лев Наппельбаум впоследствии вспоминал:

«К правому углу комнаты, где упирается в потолок труба отопления, приставлена деревянная стремянка. На верхней ступеньке стоит милиционер. Из-за его спины виднеется фигура человека в чёрном. Милиционер старательно развязывает шнур».

Одного из приехавших милиционеров звали Георгий Евсеев. В 1925 году он был молодым сотрудником второго отдела милиции Ленинграда. Уже в глубокой старости, в конце восьмидесятых годов, Евсеев давал интервью, в котором рассказывал о событиях далёкого декабрьского утра. После того как Есенина извлекли из петли, началась обязательная процедура внешнего осмотра тела на наличие каких-либо телесных повреждений. Рукава белой рубашки закатали, штаны расстегнули и приспустили. На левой руке Есенина, возле запястья, были обнаружены три неглубоких пореза – те самые следы, кровью которых написано стихотворение накануне. Правая рука была согнута в локте и на ней, с внешней стороны предплечья, обнаружен тёмный округлый след, оставленный, по всей видимости, от прижатия руки к горячей трубе. На мускуле тоже порез, видимо, Есенин продолжил попытки написания кровью и снова наносил себе увечья. На лбу вдавленная борозда, напоминавшая ожог.

Одним из первых в гостиницу пришёл художник Василий Сварог. Он набросал моментальные рисунки мёртвого поэта. Судя по характеру наброска, он был сделан непосредственно в момент первичного осмотра или сразу после него, так как на рисунке брюки расстёгнуты и приспущены.

Рисунок Василия Сварога, сделанный им в номере

Новость о смерти Есенина постепенно разлеталась по холодным улицам Ленинграда. Одним из первых о трагедии узнал Всеволод Рождественский. Он сразу поспешил в гостиницу, поднялся на второй этаж и дошёл до конца коридора:

«Дверь есенинского номера была полуоткрыта. Меня поразили полная тишина и отсутствие посторонних. Весть о гибели Есенина ещё не успела облететь город.

Прямо против порога, несколько наискосок, лежало на ковре судорожно вытянутое тело. Правая рука была слегка поднята и окостенела в непривычном изгибе. Распухшее лицо было страшным, – в нём ничто уже не напоминало прежнего Сергея. Только знакомая лёгкая желтизна волос по-прежнему косо закрывала лоб. Одет он был в модные, недавно разглаженные брюки. Щегольской пиджак висел тут же, на спинке стула. И мне особенно бросились в глаза узкие, раздвинутые углом носки лакированных ботинок. На маленьком плюшевом диване, за круглым столиком с графином воды, сидел милиционер в туго подпоясанной шинели и, водя огрызком карандаша по бумаге, писал протокол. Он словно обрадовался нашему прибытию и тотчас же заставил нас подписаться как свидетелей. В этом сухом документе всё было сказано кратко и точно, и от этого бессмысленный факт самоубийства показался ещё более нелепым и страшным.

Обстановка номера поражала холодной, казённой неуютностью. Ни цветов на окне, ни единой книги. Чемодан Есенина, единственная его личная вещь, был раскрыт на одном из соседних стульев. Из него клубком глянцевитых переливающихся змей вылезали модные заграничные галстуки. Я никогда не видел их в таком количестве. В белесоватом свете зимнего дня их ядовитая многоцветность резала глаза неуместной яркостью и пестротой.

В окне мелькал косой летящий снег, и на фоне грязновато-белого неба тёмная глыба Исаакия казалась огромным колоколом, медленно раскачивающимся в холодном тумане».

О случившемся в «Англетере» постепенно узнавало всё больше людей. Телефоны разрывались в издательствах и в квартирах. Подобный звонок услышал и Николай Браун:

«Часов в 11 утра раздался телефонный звонок. Взволнованный голос критика П. Н. Медведева сообщил страшную весть: в номере гостиницы "Англетер" покончил с собой Сергей Есенин. Вместе с Лавренёвым мы поспешили туда.

В номере гостиницы, справа от входной двери, на полу, рядом с диваном, лежал неживой Есенин. Белая шёлковая рубаха была заправлена в брюки, подпоясанные ремнём. Золотистые волосы его были откинуты назад. Одна рука, правая, в приподнятом, скрюченном состоянии находилась у самого горла. Левый рукав рубахи был закатан. На руке были заметны следы надрезов – Есенин не раз писал кровью.

В номере находились, кроме меня и Бориса Лавренёва, критик П. Н. Медведев, поэты – Вольф Эрлих, Вс. Рождественский, Василий Князев, Борис Соловьев, писатель Сергей Семенов, художники И. Бродский и В. Сварог. Позже пришёл Ник. Никитин».

Осматривая номер и следы на теле Есенина, Николай Браун пытался восстановить картину произошедшего здесь ночью:

«Рассказали о том, что, судя по всему, Есенин поставил в левом[64] переднем углу стол, на него столик, стул, дотянулся до изгиба у потолка тонкой трубы парового отопления, зацепил за неё верёвку от чемодана и в решительную минуту оттолкнул из-под ног установленную им опору. Рука, застывшая у горла, свидетельствовала о том, что в какое-то последнее мгновение Есенин пытался освободиться от душившей его петли, но это было уже невозможно. Мы долго выпрямляли застывшую руку, приводя её в обычное положение. На лбу Есенина, у переносицы, были два вдавленных, выжженных следа от тонкой горячей трубы отопления, к которой он, по-видимому, прикоснулся, когда всё было кончено».

После того как был проведён первичный осмотр и составлен акт, тело Есенина кладут на кушетку справа от входа. Теперь дело за фотографом Моисеем Наппельбаумом. Аппарат уже стоял на треноге. Фотограф вставил кассету, после чего накрылся тёмным покрывалом и сделал снимок. В комнате раздался сухой треск, и унылое помещение пятого номера озарила магниевая вспышка…

Пятый номер утром 28 декабря

Устиновы и Эрлих дали письменные показания. Георгий Устинов вспомнил недавние эмоции Есенина о бывшей жене:

«Вспоминал о своей первой жене 3. Райх, с которой он разошёлся ещё в 1919–20 г., о своих детях, которые остались при Райх, показал матерчатую папку – кажется, подарок её Есенину, а на папке внизу мелкими буквами карандашом надпись Райх – что-то о долгой любви. Одного из детей Райх Есенин считал не своим и об этом говорил и возмущался её вероломством и ложью».

Благодаря разорванной фотокарточке и показаниям Устинова мы можем восстановить одну из тревог, пережитых поэтом ночью. Напомню, что Зинаида Райх требовала немалые деньги на содержание детей и грозила судом. Эти обстоятельства не просто тревожили Есенина, а разрушали мир его иллюзий о планах на будущее. У него и так не было денег на квартиру. А претензии Райх он воспринимал, как преграду в достижении его грандиозных целей. Она – враг, как и многие другие. Чувство враждебности мира и ощущение, что именно окружающие виноваты в его бедственном положении, послужили триггером к ночным переживаниям. Одна эмоция цеплялась за другую, и гнев уже было не остановить. В озлобленности на Райх он разорвал фотокарточку сына, так как был убеждён, что Райх нагуляла его от другого мужчины. О том, что Есенин был эмоционально возбуждён, также свидетельствовал валявшийся на полу канделябр. Есенин попросту швырнул его на пол. Это прямо говорит о том, что Есенин находился в возбуждённом состоянии, которое затмило реальное восприятие действительности, и поэт сделал то, что делал в такие моменты всегда. Только на этот раз в момент помрачения сознания никого рядом не оказалось, и всё закончилось летально.

Тело Сергея Есенина в гостинице «Англетер»

Современные исследователи и поклонники поэта, верящие в его убийство, часто задаются одним вопросом: зачем ехать в Ленинград, чтобы там повеситься? Это ведь нелогично. Есенин хотел жить, а это противоречит самоубийству. Это заблуждение и даёт многим людям надежду на его убийство. Они почему-то ищут в его поступках логику. А я, как психолог, много работавший с суицидентами, скажу, что в психологии нету логики. И люди в тревожном состоянии, испытывающие тяжёлые душевные переживания и тяготы, никогда не действуют на основе логики. Всё построено на чувствах, эмоциях, боли, страданиях и стремлении избавиться от этой боли. Есенин действительно любил жизнь. И хотел жить. Очень хотел жить! И планировал начать новую жизнь. Он никогда не планировал самоубиваться. Ни в момент переезда в Ленинград, ни за полчаса до смерти. Но он был очень импульсивным человеком, то есть действовал быстро по первому побуждению, не обдумывая свои действия и их последствия. И его самоубийство случилось именно в состоянии такого импульса. К сожалению, так часто бывает. Единственная загадка, которая для нас есть в этой гибели, это та самая триггерная точка, которая запустила депрессивную реакцию в ту ночь. Все остальные факты и хронология нам досконально известны.

Из воспоминаний Бориса Соловьёва:

«В номере гостиницы было необычайно тихо; если и разговаривали – только шёпотом; возле ушедшего от нас поэта стояли несколько человек; из тех, кого я знал, я видел здесь Вольфа Эрлиха, Бориса Лавренёва, Всеволода Рождественского, Николая Брауна, Илью Садофьева, ещё кое-кого, а потом уже при мне, на пороге появился Николай Никитин в распахнутой шубе, с бледным лицом и словно бы выкаченными и какими-то безумными глазами; упёршись взглядом в застывшее лицо Есенина, он смог выговорить только несколько слов, обращаясь к нему, как к живому:

– Серёжа, что же ты наделал?! – и сразу же замолк».

Николай Браун продолжает:

«Настало время выноса. Я подошёл, взял Есенина под плечи. Волосы рассыпались мне на руки. Бессильно откинулась голова. Вспомнилось: "Запрокинулась и отяжелела золотая моя голова". Одному мне было не под силу. Подошёл Борис Лавренёв. У ног были – В. Эрлих, В. Князев, П. Медведев. Мы вынесли Есенина по узенькой лестнице чёрного хода во двор гостиницы. Там уже стояла продрогшая сгорбленная лошадь, запряжённая в сани.

Дул резкий ветер, падали редкие снежинки. Надо было чем-то укрыть тело Есенина. Борис Лавренёв взбежал по лестнице и принёс из номера гостиницы простыню. Ею укрыли Есенина. В ногах сел Василий Князев. Сел возчик. Лошадь тронулась. Заскрипели по снегу полозья».

В 16:00 тело Сергея Есенина было доставлено в Обуховскую больницу. А уже вечерние газеты 28 декабря сообщили советскому народу о смерти великого поэта. Драма одной личности стала общенациональной трагедией. Люди плакали, никто не хотел верить в случившееся. Знакомые Есенина рассылали письма во все концы Советского союза и сообщали знакомым о случившемся несчастье. Примечательно, что Эдуард Хлысталов, выстраивая теорию заговора, заявлял, что власти сознательно молчали о смерти Есенина двое суток, и лишь вечерние газеты 29 декабря впервые сообщили о смерти. А народ в это время толпами собирался у киосков и ждал газету с этой новостью. Он объяснял это тем, что власти подготавливали всё к инсценировке самоубийства, чтобы народу выдать сфальсифицированную версию. Это ложь, так как сохранились газеты от 28 декабря, где и было сообщено о гибели поэта.

После 16:00 Вольф Эрлих отправляет телеграмму Бениславской:

«Сообщите Наседкиным Сергей умер – Эрлих».

28 декабря о смерти мужа узнаёт и Софья Толстая. Из письма её матери, Ольги Константиновны к Р.А. Кузнецовой:

«28-го я отсутствовала почти весь день, и когда вернулась вечером домой, то была встречена ужасной вестью: без меня кто-то вызывал меня по телефону, но подошла Соня, и ей сообщили об ужасной смерти Есенина. По счастью, тут находилась одна её хорошая подруга <Е.Н. Чеботаревская или Н.Г. Савкина>, которая помогла ей пережить первые минуты. Соня сперва страшно закричала, не хотела верить, стала, как безумная, затем быстро взяла себя в руки и стала собираться в Петербург».

Утром 29 декабря родные Есенина в Константинове получают телеграмму. Из воспоминаний Александры Есениной:

Да, поэт покончил жизнь самоубийством. Это подтверждают абсолютно все задокументированные факты, медицинские экспертизы разных лет. В этом мнении сходятся абсолютно все специалисты, и современники поэта тоже не сомневались. Но как вы уже знаете, существует и версия убийства Есенина. Стоит признать, что она очень популярна, убедительна и неоднородна. А всё потому, что она напоминает любимый детективный сериал, который до сих пор не закончен. И это очень эмоциональный сериал, поскольку почти все авторы версии убийства взывают к эмоциям читателя и зрителя. Классическая пропаганда. И ведь не существует какой-то одной логической версии убийства. Их десятки. Столь широкое количество версий объясняется тем, что авторы соревновались друг с другом в сенсации. Каждому хотелось убить Есенина наиболее зверским и садистским способом, чтобы потом пафосно это убийство раскрыть.

Что важно понимать в изучении данного вопроса?

Версия убийства – это классическая конспирологическая теория со всеми признаками таковой. В основе любой конспирологии всегда лежит заговор. Будь то высадка американцев на Луне, теория плоской Земли, сбежавший в Аргентину Гитлер. Все они основаны на заговоре могущественных сил, на вере в то, что лишь узкий круг людей знает правду и, рискуя своей жизнью, пытается эту правду рассказать. Эту же концепцию мы видим в теме смерти Есенина. Сторонники убийства утверждают, что самоубийство – это заговор советских властей и спецслужб. Именно они убили поэта, навязали народу версию самоубийства, подделали документы, воспоминания, подговорили тысячи людей и убили всех неудобных, а настоящую правду тщательно скрыли. Причём настолько тщательно, что каждый сторонник убийства видит якобы нестыковки. По их мнению, не только современники Есенина были в заговоре, но и нынешние исследователи, кто не поддерживает убийство, тоже считаются участниками заговора. Чего греха таить, и меня тоже записывали в заговорщики, а все мои статьи якобы заказные.

Вторым характерным признаком теории заговора является обвинение в фальсификации. Всё, что не укладывается в голову конспиролога, – подделка. Все кадры американцев на Луне – это студийная съёмка. Все кадры шарообразной земли – подделка, скажут вам плоскоземельщики. Прививки – это заговор медиков по уничтожению человечества. Если вы откроете любую публикацию об убийстве Есенина, вам в красках расскажут о том, что все документы о гибели подделаны. Таким образом конспирологи формируют у общественности предвзятость к документам и фактам. Тот же акт вскрытия тела Есенина для них, как кость в горле. Была б возможность, они бы всё уничтожили, дабы у оппонентов не было никаких аргументов против их сочинительства. Вот почему конспирологи так не любят документы и стремятся их дискредитировать. Но на документах времён Есенина они не остановились. Все медицинские экспертизы 90-х годов, которые научно опровергают убийство, они тоже считают сфабрикованными. Очень удобно, да? Именно поэтому дискуссия с данными людьми невозможна. Ссылка на любой документ вызывает у них улыбку, и они легкомысленно вопрошают: «Вы про эту подделку?». То есть перед нами эмоции и предвзятость, а это качества не исследователя, а манипулятора и шарлатана.

А мы продолжаем путь за телом Сергея Есенина.

Примерно в 3 часа дня 30 декабря 1925 года гроб с телом поэта прибыл в Москву на Октябрьский вокзал. Августа Миклашевская: