— Наша конференция закончена. Я очень рад, что вы смогли уделить три месяца своего времени, и надеюсь, что многому научились. Весь наш преподавательский состав благодарит вас за внимание, — профессор, хирург-кардиолог Сердечного центра сходит со сцены и его окружают благодарные участники трехмесячной конференции.

Я тоже спешу выразить свое восхищение его опытом и ищу в толпе мужчину, что стал мне так близок за это время. Но его нет. Сегодня последний день, а завтра я уже уезжаю. Чемодан собран, виза заканчивается через два дня, а я… Не хочу уезжать. Вот так, в чужой стране, я встретила своего соотечественника и пропала. Причем так, что голову потеряла напрочь. Мужчина моей мечты, мой идеал, мое увлечение, которое переросло в месяц горячих и страстных встреч.

Так бывает, сошлись на одном из визитов в центр хирургии, столкнулись практически лбами в коридоре, а дальше вспышка, помутнение разума, голова с плеч. Именно так я назвала это свое состояние. Вечно одергивающая себя, противница легкомысленных связей, не прыгающая в постель на первом свидании… Так я думала про себя и ошиблась. Он покорил меня, затянул в омут, из которого я до сих пор не могла выбраться.

Что я ждала, предложения? Ну, мечтать не вредно. Если честно, хотелось, да. Плохо представляла себе будущее с этим красавцем, наверняка бабником и разбивателем женских сердец. Мы совершенно друг другу не подходим, если только не в профессиональном плане. Я кардиолог, он хирург, казалось бы, одно направление — медицина, а нет. Он в своем кабинете и операционной, я в своем. Разные страны, разные клиники. Да и разговора у нас серьезного еще не было. Так, проскользнуло между строк, что было бы не плохо как-то не расставаться… Для меня это что-то значило, для него…

Выхожу из здания консультационного центра и ловлю такси, предвкушая встречу с любимым человеком. Сегодня нужно обязательно поговорить, решить, что нам делать дальше. Мне придется уехать, чтобы оформить новую рабочую визу. Пара предложений остаться здесь у меня есть, и одно я уже практически приняла. Остались только формальности и самое главное — нужна ли я здесь ему.

Дом стоит на тихой улочке с невысокими заборами, увитыми плетистыми розами. Красная черепичная крыша, открытая чугунная калитка. Торопливо вхожу, цокая каблучками по серой брусчатой плитке. Поднимаюсь на каменное крыльцо, замечая его машину под навесом и еще одну иномарку, которую раньше здесь не видела. Возможно, у моего любимого сейчас гости, поэтому его не было на конференции? Надо бы уйти, но руки уже дергают тяжелую деревянную дверь, впуская меня в прихожую милого дома в чисто европейском стиле.

Не разуваясь, прохожу по деревянному полу, заглядываю в гостиную, где никого нет. Поднимаюсь по лестнице и замираю у спальни с приоткрытой дверью.

— Я так скучала, — томный мелодичный голос не сразу проникает в мое сознание.

— Лена… — недовольный, но какой-то ленивый ответ, а скорее сам голос заставляет меня примерзнуть к месту.

— Ну что Лена? Я приезжаю, а ты даже не встретил меня. Ничего, что у нас через неделю свадьба?

— Ты опять начинаешь.

— Знаешь, если бы не желание стать твоей женой, я бы и не подумала за тебя выходить. Мне кажется, что пока меня не было, у тебя здесь кто-то появился, — женщина всхлипывает, едва сдерживая рыдания.

— Ты, как всегда, преувеличиваешь, — в голосе моего бывшего любимого недовольство, он раздосадован, практически зол.

— Нет, я права, как всегда, и даже наш ребенок тебя совершенно не волнует!

— Лена!

Дальше я уже не слышу, срываюсь с места и едва не падая на лестнице, устремляюсь к выходу из дома. Лишь за калиткой, прислоняюсь спиной к забору и стекаю, закрыв лицо руками. Дура, какая дура! Неужели меня жизнь ничему не научила? Поверила такому, как этот… Идиотка! Ритка бы сейчас отругала меня и была права. Нужно уезжать отсюда, пока еще могу держать себя в руках. Хочется вернуться в дом и вцепиться ногтями в морду этому любвеобильному гаду. Располосовать его самодовольное красивое лицо и уйти, гордо подняв голову. А уже потом рыдать у себя в номере, зализывая свои раны на сердце. Не вспоминать его никогда. Забыть, выбросить из своей жизни все, что принесла мне эта влюбленность. Заточить свои чувства в броню и засунуть глубоко-глубоко, чтобы не было больно, как сейчас.

Самолет в четыре утра, и я не спала ни минуты. Едва успеваю на самолет, так как полночи просидела у себя в номере, просто глядя в окно на ночные огни Берлина. Аэропорт Тегель, выход по рукаву, и вот я в кресле. Прислоняю разгоряченное лицо к прохладному иллюминатору и прикрываю глаза.

— Ты сразу спать? — смеется моя новая знакомая, с которой мы прожили в одном номере три месяца. Марина тоже кардиолог, только из Санкт-Петербурга, и мы хорошо сдружились за это время, — Твой так и не пришел проводить?

Она в курсе моего мимолетного романа и думает, что это была лишь ничего не значащая связь. Впрочем, для него так и вышло, когда для меня он чуть не стал частью всего моего мира.

— Нет, мы расстались заранее, — вру ей, пристегивая ремень. Не говорить же. Что я всю ночь смотрела на загорающийся от его звонков и смс экран телефона. Мне было больно смотреть, что этот мужчина что-то от меня хочет, но ответить я не могла, а отключить телефон не посмела. Так, он хотя бы был, пока в моей жизни в эти последние перед отъездом часы.

— Ну и ладно, все равно с таким мужиком долго не прожить, слишком хорош. Получила удовольствие и забудь, — продолжает Марина, пока самолет выезжает на взлетно-посадочную полосу.

— Согласна, — отвечаю ей и открываю телефон, блокирую номер, с которого мне звонили, и выключаю.

В Москве у меня будет местная симка, эту я брала здесь, в Берлине. Прощай, моя любовь. Я, к сожалению, для тебя не стала чем-то большем, чем мимолетная интрижка. Или к счастью, как посмотреть.

Дорогие мои приглашаю в свою новиночку " Измена. Ты моя тайна..."

Книга как продолжение истории про Риту и Любимова, но можно читать отдельно. Здесь мы снова встретимся с полюбившимися героями, только через пять лет. История про их друзей, их сложную дорогу к счастью. Прошу ваших комментариев в процессе написания. Надеюсь, будет интересно!

Книга про Риту и Любимова

ЗДЕСЬ,

слово активно, жми!

Аэропорт Внуково как улей. Кругом люди с чемоданами, тележками. Куда-то бегут, торопятся. Иду на выход, получив свой багаж, и выискиваю в толпе знакомое лицо. Меня встречают. Жаль, что не симпатичная сексуальная девушка, а мой друг, золотой хирург, Сергей Любимов, тоже сойдет. А вот и он. Как всегда, все женские взгляды направлены в его сторону. Джинсы, белый тонкий джемпер, через руку перекинута кожаная куртка. Лениво посматривает по сторонам и замечает меня. Улыбка цветет во все его лицо, и скоро мы уже обнимаемся, хлопая по плечам.

— Агафон, — смеется Сергей, — Возмужал, заматерел, плейбой хренов.

— А сам-то, глаз не мог отвести, пока к тебе шел. Как на первое свидание, бл**!

Смеемся, подхватывая мой чемодан, и идем на парковку. Нас провожают женские взгляды, я привык, да и Любимов тоже. Мы как два красивых самца, вечно в центре женского внимания. Я так вообще мечта, блондин, дзюдоист и бабник, то да, не отнять. А женщины, они же за версту мужика чувствуют, стойку принимают. А я что, хорош, упакован, но разгильдяй еще тот. По крайней мере, был раньше. Сейчас немного пообтесался. В Европе с этим туго. Попробуй взглянуть на медсестру благосклонно, мигом жалоба прилетит. Там все такие недотроги и порядочные. Только вот порнуха почему-то самая лучшая немецкая. Так, не туда меня унесло.

— Как твои? — спрашиваю Сергея, когда выруливаем с платной стоянки, — Макарыч?

— Здорово, болтун, больше тебя, — улыбается друг, — Ты меня выручил, прямо любовь к тебе испытывать начал, — хохочет он, выезжая на МКАД.

— Давно подозревал, что ты ко мне неровно дышишь, — смеюсь в ответ.

— Нет, правда, Матвей. Я просто зашиваюсь. Один хирург на все отделение — это перебор. Рита уже стонет от нагрузки дома. Двое детей, шутка ли.

— Я бы сказал, что от этого есть хорошее средство, называется презерватив.

— Да знаю я, но мы сами хотели, а сейчас… — отмахивается Сергей.

— Что?

— Рита беременна.

— О Господи, вы плодитесь как кролики, — уже смеюсь в голос.

— Не в этом дело, у Риты считай, второй ребенок будет.

— А что? Анютка у вас большая уже.

— Двойня, — страдальчески произносит Сергей, а я смотрю на него выпучив глаза от удивления.

— Ну ты и снайпер твою мать, — снова ржу, — Если учесть, что первый ребенок не…

— Об этом лучше не говори при Рите, — бросает строгий взгляд на меня Любимов, — У нас — все дети наши.

— Да я не про это, — хлопаю друга по плечу, — Завидую тебе. Общие дети вам просто необходимы, но сразу двое… Детский сад какой-то! — смеюсь открыто и получаю подзатыльник от Сергея.

— Еще получишь, сейчас, — грозит друг, и мы сворачиваем к его дому.

Мне всегда нравилось останавливаться у Сергея, а сейчас особенно. Я не был в России почти шесть лет, тогда друг еще жил лишь с дочкой от первого брака, Анечкой. Мать Ани канула в неизвестность, после последнего своего приезда. Она жила в Америке, и дочь ее практически не помнила, да и зачем ей. Теперь у Ани была Рита, которая любила дочку Любимова как свою. Позже у них родился еще ребенок, Макар, но это тоже не их общий ребенок. Рита пришла к Сергею, уже будучи беременной от бывшего мужа. В итоге эта замечательная семья воспитывала до сей поры двух детей, а общих нет. И вот теперь сразу двойня, охренеть просто!

Рита встречает нас на крыльце, в длинной теплой вязаной кофте, сером домашнем платье, а рядом с ней Аня. Прыгает от нетерпения, выглядывая меня. Странно, я такой человек, не особо люблю детей, особенно мелких, а вот они ко мне тянутся. Девочки, понятно, но и мальчишки тоже. Если прихожу куда-то на семейный праздник, то все, дядя Матвей в центре детского внимания, иногда выпить не дают нормально.

— Мотя! — бежит ко мне Аня, а я подхватываю ее на руки и целую в пухлые щеки. Тяжелая какая стала.

— Девушка, вы кто? — смотрю на нее удивленно, а Аня смеется, показывая частично потерянные передние зубы, — Не видели, где тут дочь моего друга, такая маленькая конфетка-карамелька?

— Да я это, Мотя! — лупит меня по лбу.

— Ай! — притворно завываю я, — Я вас не знаю, я маленькую девочку помню!

— Аня! Остатки мозга ему отобьешь, хотя чего там отбивать, — отмахивается Сергей и достает мой чемодан.

Поднимаюсь на крыльцо и целую в щеку Риту. Хороша, чертовка. Любимов отхватил себе жену, такую красавицу, что глаз не отвести, а аккуратный животик ее делает еще привлекательнее.

— Матвей, — улыбается Рита, подхватывая меня под локоть, и тащит в дом, — Как я тебя ждала! — говорит с томным придыханием, стреляя взглядом в Любимова.

— ЭЭ! — возмущается тот, — Мы так не договаривались!

Идет за нами с чемоданом, а я тащу на спине Аню.

— Как детей делать, так я, а как ждали, так его?! — возмущается Сергей, и мы смеемся, заходим в дом.

Дом у Любимовых — именно дом. Даже дышится спокойнее, уютнее. Сама атмосфера пропитана любовью и смехом. Здесь любят друг друга, заботятся. И мне здесь, как коту у камина, погреться, шерстку вычесать, помурлыкать.

— Ну что, Рита, обещал я тебе еще одного хирурга взять, вот он — Агафонов Матвей Николаевич, прошу любить и жаловать!

— Супер! Рожу сейчас от счастья! — смеется Рита, а я утопаю в тепле этой семьи.

У меня сейчас тоже могла бы быть такая семья, но я сам все сломал, сам все закопал на самое дно своих воспоминаний, а вот сейчас полезло наружу. Оно и к лучшему. Нечего вспоминать прошлое и жалеть о несбывшемся.

Вечер проходит просто замечательно. Мы жарим шашлык, пьем виски. Аня выбрала меня своим кумиром, и я с удовольствием болтаю с ней, расспрашивая про школу, про женихов. Видел ее маленькой еще на свадьбе Сергея и Риты, а затем они приезжали в Германию, через полгода после рождения Макара. Сейчас девочка вытянулась и стала похожа на Сергея. Да и Макарыч интересный, мы с ним почти час возились, собирая железную дорогу, что я привез в подарок.

Затем Рита увела детей наверх, укладывать, а мы с Любимовым налегли на виски. Разговор, как обычно, зашел о медицине. Сергей уже полноправно пять лет владел клиникой в Москве, и довольно успешно.

— Открыли зубное отделение, — рассказывает Сергей, — Посадил туда троих врачей и мало. Цены держим на уровне московских, но люди идут. Рита занималась детским отделением, но сейчас передает его своей подруге Лиле. Хочу, чтобы последние месяцы дома сидела. Ей тяжело носить двоих. Она у меня худенькая, на последних месяцах будет уставать. Беременность с Макаром далась ей тяжело: чуть не потеряли на первом триместре, а потом до самых родов бегала как коза. Пришлось даже дома запирать.

— Да брось, прямо так и запирать, — смеюсь я немного пьяно.

— А то, я из дома, а она следом за мной. Приедет в клинику и сидит там, планы свои рисует, как расширить и что внедрить. Надо сказать, есть у нее эта чуйка, тем более с ее деньгами. Вложили, новый филиал открыли. Гинекологию оснастили по последнему писку техники.

— Короче, любишь ты ее, — усмехаюсь я.

— Я?! — удивляется Сергей, — Да я ее обожаю! Вот сейчас пойду и цветов ей принесу.

— Откуда? Ночь на дворе, не доставку же заказывать, — смеюсь в ответ, и мы с Сергеем чуть ли не ползком спускаемся с террасы в сад.

— Моя женщина, моя, — упорно твердит он, нетвердо виляя по тропинкам сада, — Я должен ей цветы дарить.

— Дари, только сейчас мы их, где возьмем? — не соглашаюсь я.

— Видел тут, у соседей…

Дальше слышу только ругань, кто-то упал, лай собак и тороплюсь в ту сторону. Навстречу несется Сергей с каким-то веником в руке, с которого земля сыпется.

— Если что, это ты был, — на ходу сообщает мне, — Я тут живу, а ты приехал, какой с тебя спрос. Валим.

Бежим уже вместе и забегаем на террасу, тяжело дышим.

— Перестал бегать по утрам? — спрашиваю Сергея.

— Неа, жрать вкуснее стал и чаще, — смеется он, цепляя свой огромный веник с корнями и землей крепче в руках, — Пошел я, засыплю постель ромашками.

— Ну-ну, — смотрю ему в след и сгибаюсь от хохота. Представляю Риту в этом цветнике с утра.

Утром сидим хмурые, голова гудит, во рту кошки нас… гадили, короче. Рита, тоже сердитая, смотрит на Любимова волчицей. Выпиваем на пару с Сергеем целый кувшин холодного апельсинового сока и лишь потом смотрим на яичницу в своих тарелках.

— Любимая, передай мне соль, — сладчайшим голосом просит Сергей.

— Я тебе сейчас как дам! — тут же огрызается Рита, а я едва сдерживаюсь, чтобы не засмеяться, — Это надо такое устроить. И ты в этом тоже виноват!

— А я тут причем, — искренне пытаюсь уйти от расплаты.

— Еще скажи, что не видел, что он мне половину клумбы в кровать принес, — рычит Рита.

— Аа… — хочу сказать, но лишь хрюкаю от смеха.

— С землей! Я просыпаюсь, вся в комках земли, корнях, траве, и этот рядом храпит, пуская слюни, — продолжает ругаться Рита.

— Ээ, попрошу вот без ЭТОТ, — пытается восстановить свой статус Любимов, — Я жене цветы принес!

— Как дам сейчас! — сердится Рита, — Завтракаешь и идете убирать нашу спальню.

— А домработница… — начинает Сергей, но тут же замолкает, когда ловит разъяренный взгляд жены.

Убираем, выгребая землю и траву с кровати. Переглядываемся, едва сдерживая улыбки. Затем я сбегаю, чтобы принять душ, и в обед едем в клинику к Любимову. Я тут был пару раз, когда приезжал, и примерно представляю, как все устроено.

Проходим первый этаж, Сергей здоровается с персоналом. Представляет меня как своего заместителя.

— Здесь у нас гинекология, туда если захочешь, сам сходишь, — указывает на стеклянную дверь в левом крыле.

— Да нет уж, только по необходимости, — морщусь я.

— Придется брат, придется, — улыбается Сергей, — Здесь у нас хирургия, пойдем, покажу нашу операционную. Завтра с утра планерка, познакомлю тебя с ведущими врачами. Сегодня в воскресенье в каждом отделении только дежурный врач. В зубном тоже есть дежурный по выходным, но вызывают, только если поступил кто с острой болью. Детское отделение на шесть палат.

— И много детишек у вас?

— Бывают, конечно, сейчас три заняты. Один ребенок после аппендицита, второй — ногу сломал, третий — пока не поняли, второй день только. Ждем результаты анализов и МРТ. Головокружения частые. Положили на обследование. В понедельник назначен визит психиатра, кардиолога и невропатолога.

— Комиссии мучают? — спрашиваю Серея, когда мы, переодевшись в чистые бахилы и халаты, осматриваем операционную.

— Бывает, они любят по платникам с проверкой ходить, — пожимает плечами Любимов, — Ну как тебе?

— Знаешь, неплохо. Даже очень. Приятно будет здесь поработать.

— Тогда принимай, завтра введу тебя в штат и распределим нагрузку по операциям. Я очень рад, что ты приехал, правда. Надеюсь, что перетяну тебя обратно насовсем.

— Посмотрим, я, честно говоря, и сам уже думал возвращаться. Мать здесь одна, ехать ко мне не хочет. Так что работаем, Серый. Тебя разгружу, да и сам начну новую жизнь.

После клиники Любимова еду к матери. Она у меня живет в Подмосковье, и у нее ключи от моей квартиры. Надо бы машину купить, а то на такси неудобно кататься все время. Деньги у меня есть. Но сегодня воскресенье. Сергей мне дал пару адресов автосалонов, где хороший выбор. Придется завтра ехать.

У матери небольшой дом в Подрезково. Тихая улица позади высоток, рядом проносятся с шумом электрички. Раньше я не замечал их шума, а сейчас услышал. От всего отвыкаешь, впрочем, и привыкаешь быстро. Мать отсюда никуда. Был период три года назад, когда умер отец. Не могла здесь одна. Я ее забрал к себе в Берлин, но и там она выдержала всего полгода. Затем попросилась домой.

— Нечего мне тут делать, — заявила как-то утром, жаря на кухне блинчики на завтрак.

— Мам, а там, что одна будешь? — хватаю горячий блин и кидаю в рот.

Пока мама жила со мной, поправился на три килограмма. Сырники, блинчики, пироги, борщ наваристый — все это так вкусно, что не остановится.

— Там могила твоего отца, — поджав губы, заявляет мама, пододвинув мне вазочку со сгущенным молоком, — Родители там мои лежат, кто уберется?

— Сейчас все можно заказать и отсюда, хочешь? — предлагаю ей, а она смотрит на меня как на кретина, — Ладно, понял. Когда ехать хочешь? У тебя виза только через месяц закончится.

— Вот через месяц и поеду, а ты давай, возвращайся. Нечего тут тебе делать.

И уехала, отказалась от операции на сердце по замене клапана, что я ей предлагал.

— Сколько бог даст, столько и проживу, Коля меня уже ждет. Нечего живого человека резать.

Вот такая у меня мама, поэтому я к ней и не поехал вчера после самолета. Иначе не отпустила бы, пришлось остаться на ночь, а мне нужно было с Сергеем пообщаться.

Такси останавливается у дома, скрытого за раскидистым могучим дубом, и я выхожу, цепляя пакеты с подарками с заднего сидения. Открываю калитку, иду по вьющейся между яблонь тропинке. Кажется, что меня здесь не было давно, но и пять лет тоже много. Деревья выросли еще больше, дом на вид крепкий немного кренится на правый бок. На одном окне повело ставню. Но мама не дает делать здесь ремонт, ее все устраивает. А вот и она, собирает в плетеную корзину упавшие яблоки. Запах стоит такой, что хочется подобрать с травы румяную сладость и впиться с сочным хрустом.

— Мотя! — падает из рук мамы корзинка. Она раскрывает руки, куда я и ныряю с удовольствием.

Большой, взрослый мужик, а мама гладит по голове как ребенка. Целую морщинистую щеку, отмечая бледную кожу. Постарела, сдала. Вовремя я вернулся.

— Мама, — прижимаю ее к себе, маленькую, худенькую. Из-под цветастого платка выбились седые пряди. Я у них с отцом поздний ребенок и единственный. Поэтому мама уже в почтенном возрасте, в этом году будет юбилей.

— Как же так, почему не сказал, что приедешь? — возмущается мама, отстраняясь и оглядывая меня с головы до ног, — Совсем взрослый стал.

— Расту, — смеюсь в ответ, — Сюрприз хотел сделать, иначе ночь бы не спала.

Наклоняюсь, поднимаю корзинку, складываю яблоки. Впиваюсь все же зубами в одно из них, брызгая соком. Вкусное.

— Я бы приготовила что-нибудь вкусное. Шарлотку твою любимую, картошечки пожарила…

Мама суетится, пока мы идем в дом, усаживает меня на кухне, сама не знает, за что браться.

— Мам, сядь, я не голодный, — заставляю ее сесть на стол, выкладываю деликатесы, привезенные из Германии подарки и лекарства, — Вот это принимать утром и вечером по одной таблетке, обещаешь?

— Да зачем мне, Мотя, что я, немощная какая? — обижается мама.

— Я тебе как врач назначил, будем так считать и мам, давай все-таки сделаем операцию? — сажусь перед ней на корточки, — Ради меня, пожалуйста.

— Внуков мне лучше сделай, — фыркает она, — А у меня такой возраст, что пора уже их замуж отдавать, а я и в руках не держала. Дожить бы.

— Вот, заменим тебе клапан и доживешь.

— Нет, Матвей, мне почти семьдесят, какой клапан? Ты лучше расскажи, надолго приехал?

— Сергей позвал к себе в клинику, помочь нужно.

— Это хорошо, Сережа молодец, а жена у него красавица. Заезжает ко мне иногда, продукты привозит. Я говорила Рите, что не нужно, а она все равно приезжает. Последний раз с сыночком своим была. Вот и тебе такую жену нужно…

— Мам, не начинай.

— Ну а что, сколько мне еще ждать? Я, может, и живу ради этого, чтобы твоих детей на руках подержать!

— Тогда я никогда не заведу детей, — хмыкаю я, — Все, мам. Я приехал. Думаю, если все хорошо будет, вернусь насовсем.

— Вот это хорошо, услышаны мои молитвы, — обнимает меня мама, — В квартире твоей чисто, я убиралась недавно, все на своих местах. Туда поедешь или у меня поживешь?

— Пару дней мам. Завтра машину куплю и послезавтра к себе уеду.

— А остаться не хочешь? — хмурится она.

— Ты же меня знаешь, я одинокий волк, — смеюсь в ответ.

— Волки и то свою волчицу находят, и тебе пора, — не соглашается мама, а я пропускаю ее пламенную речь мимо ушей, — Ладно, все равно по-своему сделаешь. Иди, баню топи, а я пока ужин приготовлю.

— Баня! — с восторгом тяну я, — Сколько лет мечтал! А веники есть?

— А как же! Чаще нужно приезжать и мечтать не придется. Я так рада, что ты вернулся!

Получаю поцелуй в макушку, как маленький, и иду в свою комнату переодеваться. Кидаю сумку на односпальную кровать под вязанным цветастым покрывалом и сажусь, оглядывая комнату, где ничего не изменилось. Все тот же шкаф с моими вещами, старый стол, за которым я делал уроки. На стене дипломы по окончанию университета, ординатуры. Несколько грамот. Большой плакат в разрезе человека, который мама все грозилась снять. Там реалистично указаны все органы, сосуды, вены. Серега мне подарил на окончании университета, ему кто-то презентовал. Все целое, только бумага чуть пожелтела от времени. Вдыхаю полной грудью, чуть прикрывая глаза от удовольствия. Я дома. Теперь дома.

— Хороша, — Серега обходит мою новую машину, любовно проводит рукой по матово-черному капоту спортивного Порше, — Знаешь, на что можно любоваться бесконечно?

— На огонь и воду? — фыркаю я, гордо поглядывая на восхищенного друга.

— Неа, на красивую машину и женщину. Именно в такой очередности.

Смеемся, обсуждая достоинства тех и других, пока заходим в клинику. Сегодня здесь многолюдно. В воскресенье было тихо и в основном больные, что оставались на выходные. Сейчас в коридорах сидят те, кто по записи или просто идут люди с бумажками. У ресепшен стоит несколько человек и девочки в голубой медицинской форме и бейджиками на груди дежурно улыбаются.

— Добрый день, Сергей Геннадьевич, — здоровается с Любимовым персонал, бросая на меня заинтересованные взгляды из-под накрашенных ресниц.

— Здрасте, здрасте, — кивает всем хозяин клиники, а я отмечаю, что Сергей подобрал довольно симпатичную команду. Не знаю, как среди врачей, но на ресепшен и в коридорах девочки словно из салона красоты.

— Развел тут, гарем, — тихо присвистываю я.

— Ну-ну, у меня любимая жена есть, — хмыкает Сергей, пока мы идем в его кабинет, — Сейчас соберутся все врачи, я созвал экстренную летучку и буду тебя представлять. Оценки выставлять будут по десятибалльной шкале.

— Очень смешно, а мужики-то у тебя есть или только девочек красивых набираешь?

— А как же, врачей пятьдесят на пятьдесят, плюс санитары, охрана… — перечисляет Сергей, — Ты проходи в мой кабинет, я пойду пропуск тебе закажу. Фотографии принес?

Отдаю ему конверт, получаю ключи и открываю дверь в кабинет главного врача. В принципе тут все как в любой больнице, только довольно свежий ремонт, большой кожаный дорогущий диван, широкий стол буквой Т, пара кожаных кресел. Дорого богато, как я бы сказал, но так и должно быть в платной клинике. Я знаю, что у Сергея тут есть еще большой конференц-зал, а на втором этаже приличное кафе, Рита постаралась. И уже прорекламировала мне сие достойное заведение. Раньше стоял кофе-автомат, а теперь все время горячая выпечка из соседней пекарни, салаты, второе, даже супчик можно заказать. Готовят не сами, но все привозят свежее. Делаю себе мысленно пометку, что питаться буду здесь, не люблю готовить дома.

В кабинете Любимова сажусь в его кресло, утопая в мягкой коже цвета кофе с молоком, и откидываю голову на мягкий подголовник. Да тут спать можно при желании. Надо будет себе в кабинет такое заказать, если там нет. Серега обещал мне личный кабинет и даже секретаршу, заместитель как-никак.

— Сергей Геннадьевич, можно? — просовывает голову в приоткрытую дверь девушка и тут же замечает меня, — Ой!

— Входите, вы на собеседование? — внутренне угораю я, цепляя на нос солнце защитные очки хамелеоны, что достал из нагрудного кармана рубашки.

— Аа, — теряется девица, прижимая к груди стопку папок с документами.

— У меня только два вопроса: кофе варить умеете, и муж с детьми есть? — продолжаю издеваться, видя растерянность на ее лице, отчего на носу выступают очаровательные золотистые веснушки.

Надо сказать, что девушка замечательная, сладкая такая булочка. Нет, она не полная, белый халат и голубая форма под ним обтягивает очень аппетитные формы, натягиваясь в нужных местах. Пухленькая, уютная, кожа белая, как у многих рыжих, глазищи зеленые, чуть раскосые. А вот волосы — полный отпад, огненная медь, правда короткие с асимметричной стрижкой: один бок до плеча, второй висок выбрит.

— Ну? — подталкиваю ее хоть к какой-то реакции, и рыжая приходит в себя.

— Я тут работаю! — возмущенно вздергивает подбородок, сжимая розовые губы.

— Да что вы говорите и давно? — продолжаю издеваться. Ну скучно мне, что я могу сделать.

— Давно, — снова теряется девушка, — А где Сергей Геннадьевич? И кто вы вообще? — берет себя в руки, сверкая зелеными молниями в глазах.

— А это, Лилия Кирилловна мой новый заместитель, — появляется за девицей Любимов, — Собрались все?

— Даа, я и пришла, чтобы вам сказать, — приходит в себя девушка.

— Познакомься Лилия Кирилловна наш самый лучший узист, а это Агафонов Матвей Николаевич, — представляет нас Сергей, — Тебе кресло не жмет?

— Нормально, — встаю, подхожу к ним, беру ручку Лили и целую теплую кожу, — Матвей.

— Лиля, — смущается она, выдергивая руку.

— Так, хорош тут глазами обстреливаться, — смеется Сергей, — Идем в конференц-зал, знакомить буду со всеми.

Далее заходим в мой кабинет, что выделил мне Сергей и где меня уже ждет выглаженная новая форма и халат. В пакете специальные тапочки без задника и носки. Переодеваюсь за ширмой, а Сергей рассказывает мне о врачах. Слушаю его пока не внимательно, все равно буду составлять о каждом свое собственное мнение. Кабинет у меня как у него, даже кресло порадовало. В углу небольшой холодильник, куда Сергей демонстративно поставил бутылку дорогого коньяка и кинул лимон.

— Чтобы сам пополнял запас, — хохотнул он и мы выходим, направляясь по коридорам на встречу с персоналом.

Входим в конференц-зал, где уже собралось человек пятнадцать. При виде нас разговоры стихают, воцаряется тишина. Любимов приглашает всех сесть за длинный стол, а сам опускается в кресло на другом конце стола, указывая мне на противоположное.

— Итак, всем добрый день. Насколько вы знаете, я теперь глубоко семейный человек и дома у меня полный матриархат, не считая меня с сыном. Поэтому я принял решение пригласить для себя опытного и профессионального хирурга, в том числе, который будет выполнять обязанности моего заместителя. Так как я хозяин этой клиники и хочу иногда подремать спокойно в своем удобном кресле, пуская слюни со стаканом коньяка в руке, то представляю вам Агафонова Матвея Николаевича. В мое отсутствие или когда я сплю, все вопросы к нему. А я хочу в отпуск.

Тихие, едва сдерживаемые смешки, доброжелательные улыбки и я тоже улыбаюсь в ответ. Замечаю, что тут семь или восемь мужчин, остальное женщины, причем и молодые и примерно до пятидесяти.

— Матвей Николаевич долго работал за границей, имеет большой опыт как в управлении, так и в качестве хирурга, прошу любить и жаловать.

Здороваюсь, улыбаюсь, когда дверь распахивается и в зал влетает еще одна женщина. Запыхавшись, сдергивает с себя цветной шелковый шарф.

— Извините, опоздала. Была за городом, — быстро оправдывается она и кидает взгляд на меня.

Встречаемся взглядами. Ее ошеломленный, мой черт знает какой. А вот она и неприятность, которая взорвалась во мне неожиданными воспоминаниями и болью, разлилась по груди.

— А это наш врач-кардиолог Мария Ивановна Крашенинникова, — невозмутимо представляет нас Любимов, — Теперь все в сборе, можем перейти к обсуждению графика работы и дежурств, так как будут кое-какие перестановки.

Я провожаю взглядом тонкую фигуру в серой юбке-карандаш и обтягивающей кофточке цвета морской волны. Белые локоны забраны в хвост и свисают почти до талии. Меня рубит резким воспоминанием запаха ее волос и кожи. Накрывает так, что темнеет в глазах. Я чувствую на губах вкус ее кожи и прикрываю рукой глаза, чтобы избавиться от этого острого наваждения. Тут же одергиваю себя и надеваю на лицо маску циничного подонка. Не таким ты хотела меня увидеть, да, Маша? Или уже забыла про меня, как тогда, когда уехала, даже не попрощавшись. Что же я тебе напомню, а нам есть что вспомнить, обещаю.

Опаздываю. Лилька уже звонила пару раз, но мне никак было не поторопить электричку, что останавливалась на каждой станции и, казалось, едет медленнее обычного. Ту, что нужна мне, я пропустила. Сама виновата, не нужно было затевать этот разговор с мамой, которая снова начала мне высказывать, что я не так живу и вообще неблагодарная дочь. Обычно пропускаю эти ее слова мимо ушей, но сегодня триггернуло, сцепились языками.

— Машка, тут у нас такое, такое… — частит Лилька в телефоне, — И почему нам Ритка не сказала.

— Мне некогда, Лиль. Я сейчас и на эту электричку опоздаю.

Бегу по крутой железной лестнице, спускаюсь на платформу станции. Уже вижу, как катит поезд. Как только не навернулась на своих каблуках. И зачем, спрашивается, напяливать туфли на высоком каблуке загород на выходные? Почему не нацепила свои новые кроссовки. А потому что! Дура, потому что. Знала, что мне на работу сразу от мамы ехать и вырядилась.

Моя смена сегодня начиналась после обеда и, если бы не эта летучка, я бы спокойно приехала. И что там Любимов опять затеял? Что за срочный сбор такой?

Выхожу на платформу из вагона и роюсь в сумке в поисках билета, чтобы приложить к турникету. Черт! Был же в переднем кармашке.

— Девушка, очередь задерживаете, — толкает меня в спину какой-то бородач.

Хотела огрызнуться, да некогда. Билет не нашла, снова бегу к кассе и наконец, я на свободе. Ищу взглядом свою машину и хочу застонать в голос. Если все идет через мягкое место, то не жди чуда. Мою старенькую Мазду зажали со всех сторон. Искать хозяев нет времени, поэтому вызываю такси.

Влетаю в конференц-зал растрепанная, запыхавшаяся.

— Извините, опоздала. Была за городом, — быстро оправдываюсь перед всеми, кидая взгляд на собравшихся коллег и словно врезаюсь в бетонную стену на полном ходу.

Хочется проморгаться и помотать головой, как собака, сбрасывая с себя наваждение. Мне показалось или с ума сошла? Плюхаюсь на свое место, вцепившись в насмешливый взгляд серых глаз. По телу пробегает волна холода, цепляя бухнувшее сердце, которое начинает биться где-то в районе горла. Он! Здесь!

Любимов что-то говорит, а я тянусь к бутылочке с водой, наплевав на всех, открываю и делаю несколько жадных глотков, не сводя взгляда с Матвея. Тот нагло пялится на меня в ответ, приподнимая бровь, оскаливается хищно или мне это кажется? У него такой вид, что он готов вцепиться мне в горло и знатно так потоптаться на моем поверженном теле. С чего бы это? Или мальчику не понравилось, как его бросили? Не сказали ни слова, не написали и письма. Просто заблокировали, отправив в черный список. Но это же не конец, да? Есть социальные сети, захотел бы, написал. Спросил, что да как. Значит, так была нужна.

— Мария Ивановна, вы с Матвеем Николаевичем берете на себя группу практикантов, — продолжает Любимов, а мне с трудом удается балансировать на грани сознания, понимать, о чем речь, — По программе обучения наша клиника обязана брать на себя практику студентов, вы это знаете. Так же, как и договоренность с Медицинской академией. За это нам будет честь и хвала от нашего государства, — хмыкает Сергей, — Также кураторами назначаю…

Сидит, думает, вертит ручку в руке:

— Лилию Кирилловну, чтобы Марии Ивановне не было так скучно, — Лилька хмыкает, заводя глаза к потолку, — Ииии… А давайте мы пригласим специалиста из другого нашего филиала, — оживляется Любимов, — Разбавим кровь внутри коллектива.

Небольшой шумок, пока Любимов думает.

— Точно, есть у меня в том филиале один очень хороший врач…

— А можно мне, Сергей Геннадьевич? — тянет руку Тимошка, наш врач.

— Все-таки хотите научиться хотя бы чему-то? — прищуривается Сергей, и за столом прокатывается сдавленный смех, — Вам бы не помешало со студентами походить на практику.

— Да что уж вы… — обижается Тимошка. Врач он так себе, но незаменим в плане организационных вопросов. Сергей давно думает перевести Прохорова на административную должность, но у Тимофея Константиновича отец в прошлом очень хороший врач. Как бы в память о нем.

— Короче, четвертый врач будет Шургин Андрей Никифорович. На днях он прибудет сюда, и я вас познакомлю, а вы, Тимофей Константинович, замените Андрея Никифоровича на его месте.

— Я не хочу в другой филиал, — начинает возмущаться Тимошка.

— А я хочу, — разводит руками Сергей и на этом их едва начавшийся спор заканчивается.

Любимов — здесь хозяин, царь и бог в одном лице, ему не перечат.

— Минуточку, Сергей Геннадьевич, — встреваю я в разговор, — Я не собиралась в этом году работать с практикантами.

— Да что вы говорите, Мария Ивановна? — хмурится Сергей, — И позвольте узнать, почему?

— Потому что… — ищу причину, которой не существует.

У нас в клинике работать со студентами престижно. Это и хорошая доплата, и ненормированный рабочий день. Никто не отказывается, даже радуются такому шансу. Да и студенты — это не такая большая группа, как в обычных больницах, как правило, три или четыре человека. У нас дорого проходить такое обучение, оно платное. Исключение Сергей дает только талантливым ребятам или подающим надежду. Такими мы когда-то были: я, Рита и Лиля. У нас был шанс попасть в эту клинику, а потом остаться здесь.

— Нет причины, — резюмирует Любимов.

— Нет, — обреченно соглашаюсь я, снова цепляясь взглядом за насмешливые глаза Матвея, — Тогда, завтра жду ваши планы на практику в письменном виде до обеда, а пока все свободны. Матвей Николаевич, задержитесь.

Практически вылетаю из конференц-зала, выдыхаю, хватаю ртом воздух, словно там совсем нечем было дышать. Лилька недовольная что-то ворчит, идет за мной следом.

Влетаю в свой кабинет, словно меня преследуют. Переодеваюсь, дрожащими руками пытаюсь нацепить на себя форму. И чего я так разволновалась? Ну подумаешь, Матвей здесь будет работать, что такого? Ох, да все такое! Не представляю, как буду работать с ним. Пять лет прошло, а оказывается, ничего не забыла. Одно радует, что никто не знает, что почти месяц я встречалась с ним, практически жила в его квартире. А оказалось, там давно поселилась другая. Он мне ни слова не сказал, что не свободен. И сейчас смотрит, словно я ему гадость какую-то сделала.

— Мария Ивановна, — заходит медсестра с папками для приема.

— Много у нас сегодня?

— Пять плановых осмотров и два новеньких, что поступили в выходные, — докладывает медсестра.

— Кто принимал? — беру из ее рук папки, пытаясь отключиться от своих мыслей. Как тут работать, если я знаю, что где-то по коридорам ходит ОН?

— Любимый, — улыбается медсестра.

Ну если Любимов, то все в порядке.

Сколько лет уже Сергей женат, а медсестры все не успокоятся, строят ему глазки, дышат неровно при виде его. И вроде Сергей надежно женат на моей подруге, а нашим женщинам все равно. Главное мужчина видный, красивый, при деньгах. Жена не стенка, подвинется. Ничего, теперь у Любимова будет здоровая конкуренция в виде Матвея, тот не растеряется, пройдется по всей больнице. Думаю, что у этого наглеца точно нет никаких принципов, типа не заводить романы на рабочем месте.

Так, мне срочно нужно перестать думать о нем. Лучше всего погрузиться с головой в работу, что я и сделала. Всеми силами пыталась выбросить из головы Матвея, и мне почти удалось, как я думала. Но стоило только выйти из кабинета, так сразу наткнулась на его наглую улыбку. Стоял, облокотившись на стойку на посту медсестер и о чем-то, разговаривал. На лицах персонала расцветали улыбки, щечки раскраснелись, губки бантиком.

— У нас что работы нет? — прорычала я, вызывая недоумения у медсестер. Обычно я не говорю так, чаще поболтаю с ними, посмеюсь.

— А я вас жду, Мария Ивановна, — сверкает улыбкой Матвей, — Нужно разработать план практики. Нам с вами завтра молодняк принимать.

— Я смотрю, вас радует, возможность покрасоваться перед неопытными студентами, — тут же огрызаюсь я.

— Конечно, я звездень, почему бы и нет? — смеется Матвей, а меня от этой улыбки в жар бросает.

Как часто он так смеялся, когда мы были вместе. За эти пять лет Матвей нисколько не изменился, ну разве чуть раздался в плечах и прическу стал носить немного короче. На висках блестят пара серебристых нитей в светло-каштановых волосах. И даже это придает ему особый шарм. Этот человек всегда обладал таким мощным обаянием, что при виде его ноги подкашивались, а сердце начинало биться как сумасшедшее. Или только на меня так действовал Матвей?

— Звездень, — почему-то произношу я, глядя ему прямо в глаза.

— Не похож? Так вы подойдите ближе, Мария Ивановна. Может у вас зрение уже не то? — наклоняется ко мне, обдав еле заметным запахом своего парфюма.

Меня накрывает воспоминаниями. Я ныряю в этот мягкий запах морского бриза и хвойного леса. Чуть горький, свежий, сладкий, он с ног меня сносит. Картинки нашей близости всплывают одна за другой. Вот губы Матвея на моей шее, скользят по голым плечам, следует легкий укус, оставляет маленькую красную отметку. Идут ниже, смело, горячо, так, что обжигает… В голове звучат мои слова, сказанные в минуты особой близости, между нами, как мне тогда казалось:

— Ты никогда не будешь мне чужим, моя душа тебя присвоила, — улыбаюсь ему в губы, когда Матвей перебирает мои волосы.

Мы лежим на его кровати, моя голова на его плече, я на нем. Растеклась по его мощному голому телу лужицей и млею как кошка от ласки.

— Кошечка моя, — выпутывает свои пальцы из моих волос Матвей и ведет по спине. Очерчивает позвонки, щекотно проводит по изгибу талии, бедра.

Его ногти коротко острижены, ровные, отполированные. Поэтому он не царапает, но этим движением вызывает во мне новую волну желания.

— Ты же не думаешь, что я тебя отпущу? — его рука доходит до поясницы, очерчивает ямочки и спускается ниже. Присваивая, подтягивает меня вверх, сжимая между ног.

— Оу, — выдыхаю я, чувствуя его пальцы внутри.

— Или ты собралась куда-то? — притворно строго рычит Матвей, покусывая мою грудь.

— Неет, — вдыхаю я, теряя голову.

Все была ложь, абсолютно все. Никаких чувств не было, только секс, горячий, страстный, безумный. Больше ничего.

— А теперь? — голос Матвея доходит до меня как сквозь вату.

— Что? — выныриваю я из своих воспоминаний, пытаясь понять, где нахожусь и что происходит.

— Похож я на предмет вашего поклонения, Мария Ивановна? — продолжает Матвей, зло стреляя в меня взглядом, при этом улыбка словно приклеилась к его красивым губам.

— У меня уже есть кому преклоняться, Матвей Николаевич, и это точно не вы, — слишком резко отвечаю я, слишком громко.

Ловлю удивленные взгляды медсестер и разворачиваюсь на каблуках, чтобы уйти в свой кабинет.

— Куда это вы, Мария Ивановна, а поговорить, — подхватывает меня под локоть Матвей, крепко прижимая к себе.

— Да не хочу я… — вырывается из меня, но благоразумно прикусываю себе язык. Не хватало еще разборки перед всеми устроить. Через двадцать минут вся клиника будет знать, что я огрызалась на заместителя Любимова. Тем более предполагается, что мы не знакомы.

— Пошли, — цедит сквозь зубы Матвей, подталкивая меня по коридору в сторону своего кабинета, — Поговорим, — тянет многообещающе и с угрозой.

Хочу отпихнуть его, отстранится, чтобы не было этой яркой вспышки в моем теле от его близости, но не могу. Делаю равнодушный вид, позволяя себе расслабиться. Всем своим видом говорю ему, что «Ты мне никто и звать тебя никак!».

— Посмотрим, — словно отвечает на мой молчаливый бунт Матвей, — Вперед!

И заталкивает меня в свой кабинет, громко захлопнув за нами дверь.

Зажимаю ее у стены и приближаю лицо, всматриваясь в сверкающие злостью глаза. Что там, неужели она еще и злится на меня, а за что позвольте узнать? Ревнует? Да быть того не может. Столько лет прошло или просто бесится, что я теперь здесь и могу вдоволь поиздеваться над той, что меня так «мило» продинамила. Какому мужику понравится, когда женщина месяц ласкается и вьется около него как кошка, а потом просто уезжает, не сказав ни слова и отправляя в черный список.

— Так что, Мария Ивановна, будем жить мирно? — ставлю руки на стену, заточая ее в свой плен.

Ловлю запах, который иногда снился мне во сне, заставляя видеть эротические сны с ее участием. Цветочный, легкий, свежий, не сильно сладкий. Я как собака Павлова первое время реагировал на такой запах, чувствовал на языке ее вкус. Вспоминал и выкидывал ее из своих мыслей. Да не до конца, видимо, выкинул. Еще и жениться на ней хотел, даже кольцо купил. Думал, подарю в день ее отъезда и пусть решает, остается или уезжает.

Если бы не приезд Лены с ее новостями, так бы и сделал. Хотел с самого утра, а не получилось. А потом просто тупой игнор и блокировка. Искал ли я ее по социальным сетям? Искал и нашел. Просматривал фотографии, где она счастливая, смеется. То с Ритой, женой Сергея, то с их детьми. Пару фотографий промелькнуло с каким-то хлыщем, смазливая морда, дорогой костюм и тачка на заднем фоне зачетная. Ничем не уступает моему Порше.

Все эти годы ждал свадебных фотографий. Каждый раз просматривал новые и открывал с каким-то страхом, что теперь все, окольцевали. Но нет, их не было.

Скосил взгляд на правую руку, отметив отсутствие кольца или, мы не носим на работу, а, Мария Ивановна.

— Я с тобой и не собиралась воевать, — фыркает бывшая, — Все, что между нами было — прошло. Это не дает тебе право затаскивать меня к себе в кабинет на глазах у всех.

— Да что ты говоришь? Может, я тебе доброе дело сделал? — прищуриваюсь я, намеренно приближаясь ближе к ее губам. Нас отделяют буквально сантиметры. Одно движение и я коснусь этих полных розовых губ без капли помады.

— Какое? Показывая всем, что мы не только коллеги?

— А что в этом такого? Многие тебе позавидуют, — усмехаюсь я.

— В чем? Что я в твоем списке влюбленных в тебя женщин?

— Такой существует?

— Тебе лучше знать, но мне такая репутация ни к чему.

— Да брось, или ты боишься, что про нас узнают?

— НАС НЕТ! — жестко отвечает Маша, — Не придумывай себе то, чего не было и больше не будет. Мне не нужно, чтобы все считали, что я как-то связана с тобой помимо работы.

— Причина?

— Кроме моей репутации, какая еще должна быть причина? — удивленно расширяются ее синие глаза.

— Есть кто-то, кому не нужно знать? Мужчина, у тебя есть мужчина?

— Это не твое дело! — пихает она меня кулачком в грудь, — Что ты себе возомнил. Пять лет прошло, Мотя…

Тут же испуганно замолкает, называя меня этим ласковым именем.

— Прошло, говоришь… — приближаюсь к ее губам, чем вызываю панику в ее глазах.

На шее бьется бешеным пульсом голубая венка, щеки покрываются румянцем. Грудь натягивает медицинскую форму, приподнимаясь от частого дыхания. Я волную тебя, детка, да? Проверим. Наклоняюсь и касаюсь ее губ легко, словно перышком. Веду губами, словно трусь лишь в одной точке. От этого меня и самого клинит, заставляя закрыть глаза и почувствовать вкус ее губ всем телом. Разливаясь током по венам.

Углубляю поцелуй, осторожно проникая языком во влажное блаженство и тут же искры из глаз, щека горит огнем от удара рукой.

— Я сказала, убери от меня свои руки, — рычит Маша, снова толкая меня в грудь.

На этот раз отхожу, поглаживая щеку. Невольно усмехаюсь, как идиот. Словно получил от нее не пощечину, а обещание встретиться вечером.

— В ресторан пойдешь со мной? — спрашиваю Машу, продолжая рассматривать ее сердитый вид.

— Да пошел ты, — огрызается она, поправляя на себе форму.

— Нет, так не пойдет, — подхожу к раковине в кабинете и подставляю под ледяную воду полотенце. Затем прижимаю его к щеке, — Сергей Геннадьевич назначил нас кураторами практики, и я не намерен портить все это из-за выдуманных причин какой-то неврастенички.

— Это я — то неврастеничка? — вспыхивает Маша, — Я не просила Сергея поставить меня с тобой в пару. Завтра же поговорю с ним. Пусть сделает перестановку, ты с Лилей поработаешь.

— Нет, мы ведущие врачи, Мария Ивановна, а Лилия Кирилловна специалист УЗИ. Мы ведем группу, а не она.

Вижу, как Маша прикусывает губу от досады и ищет выход из положения. Я прямо вижу, как у нее в голове идет мыслительный процесс.

— У тебя над головой значок появился, — кривлю улыбку, указывая взглядом на ее лоб.

— Какой еще значок, о чем ты?

— Перезагрузка, Мария Ивановна. Система обновляется.

— Какой идиотизм, — выдыхает она сердито и делает шаг к двери.

— Стоп, а как же план практики? — возмущаюсь я, когда она открывает дверь.

— Составьте его сами, Матвей Николаевич, я со всем соглашусь, — ехидно произносит она и скрывается за дверью, громко хлопнув.

— Сбежала, зараза такая, — подхожу к зеркалу над раковиной и рассматриваю свое лицо. Щека красная, сразу заметно. Испортила весь мой товарный фейс, засранка. В принципе, я сам себя не понимаю. Что хотел-то, Матвей Николаевич? Признаний в любви, слез на груди со словами «Как я тебя ждала!»

Самому от этого становится смешно. Зачем мне все это вообще? Роман с Машей не вписывается сейчас в мои планы. Только приехал и сразу в омут с головой. Решено, никакого больше флирта, чисто деловые отношения. Выяснил, что не жалеет она, что уехала тогда? Выяснил. Не жалеет. Что еще мне нужно от нее? Ничего. Забудь и выкинь из головы. Уязвленная гордость в тебе играет Матвей, не более, но и работать за двоих я тоже не собираюсь. Сейчас такой план накатаю, что взвоешь, Мария Ивановна. Сама ко мне прибежишь, а я подожду.

Сидим на следующее утро в кабинете у Любимова. Я, такая злая на Матвея, что расстреливаю его взглядом, но и тот не отстает, сидит, усмехается, довольный как удав. Словно у него броня, а не кожа.

— Большего бреда я не видел в плане для практики, — хмурится Любимов, перебирая наши с Матвеем листы, — Матвей Николаевич, для чего пять дней в неделю городской морг?

— Чтобы не скучно было, — щерится Матвей.

— Пять дней? И за это наши студенты-практиканты заплатили такие суммы?

— Что-то вы переборщили, господин Агафонов, — сквозь зубы произношу я.

— А вы типа лучше, да, Мария Ивановна? — переводит на меня изучающий взгляд Сергей Геннадьевич, — Вы свои планы читали или с интернета скачали из фильма ужасов?

— Нет, а что? В морг я точно не буду ходить каждый день, — фыркаю я.

— А в абортарий три дня? А затем еще два в родильном зале? Вы мне хотите заик сделать из милых и пушистых третьекурсников или импотентов?

— О как, — лыбится Матвей, — Абортарий, надо же. Родильный зал вообще не мое. Странная у вас логика, Мария Ивановна. Сначала три дня убиваем, затем два дня жизнь даем.

— У вас не лучше, вы сразу всех распотрошить готовы, — рычу я.

— Так, брейк, кровожадные вы мои, — гаркает на нас Сергей Геннадьевич, — Развлекаетесь, да? Тогда план я вам придумаю. Итак, первый день вы показываете и учите ваших студентов, как вызывать рвоту и ставить кружку Эсмарха…

— О нет… — взвывает Матвей, а я, честно говоря, тоже не в восторге.

— Второй день, колоноскопия…

— Да вы издеваетесь?! — тут уже возмущаюсь я.

— А что такое, вы врачи или кто? — приподнимает брови Любимов.

— А вторая пара, что будет делать? — подозрительно смотрит на Любимова Матвей.

— Они займутся архивом, давно хотел разобрать эти завалы, — довольно потирает руки Любимов, — Идите, дети мои, вас ждут великие дела, а я пока еще что-нибудь мерзостное придумаю.

Выходим из кабинета Любимова и молча идем на второй этаж, чтобы выпить кофе. Садимся за разные столики, поворачиваясь друг к другу спиной. Я задумчиво пью свое обезжиренное капучино, Матвей — эспрессо.

— Ну хватит, — первый не выдерживает он и пересаживается ко мне за столик.

В кафе никого нет, как раз утренние часы, до прихода наших студентов еще час.

— Маш, давай уже перестанем играть в эти игры, — предлагает Матвей, — Или ты правда хотела неделю наблюдать, как делают аборты?

— Пережила бы, — недовольно фыркаю я, — А ты со своими моргами не переборщил? Стоять каждый день и наблюдать за вскрытием?

— Почему наблюдать, я бы поковырялся где-нибудь с удовольствием.

— Фу! — морщусь я.

— Да ладно, — пошутил я. Мне, как хирургу ковыряний хватает.

— На том и остановимся, — соглашаюсь я.

— Пусть так, теперь придется всю неделю в задницу… — обрывает свою речь Матвей, видя, как в кафе входит Лиля и высокий, широкоплечий мужчина.

— Андрей Никифорович, — представляется нам новый врач, что будет здесь на время практики, — Рад познакомиться.

— Конкурент, однозначно, — расплывается в улыбке Матвей, намекая на внешность новенького.

И правда, там есть на что посмотреть: мышцы бугрятся под натянутой белой футболкой, под серыми джинсами явно тренированные ноги. Но больше всего меня радуют длинные волосы пшеничного цвета, забранные в аккуратный хвост. Я прекрасно знаю, как Любимов относится к таким прическам у врачей, ой что будет.

Улыбаюсь, разглядывая Андрея. А он интересный, лицо словно высечено из камня, резкие черты смягчают лишь красивые губы. Глаза голубые, слишком серьезные. Взгляд изучающий и какой-то дикий, что ли. Н-да, тяжело Агафонову придется с таким конкурентом. Наверняка на такого сурового мужчину женщины как на мед слетаются. Вон Лиля и то смотрит обожающим взглядом. Так, стоп, надо ее остановить, а то еще влюбится.

— Лиль, пойдем, носик попудрим? — предлагаю подруге.

— Мне и здесь хорошо, — немного не в тему отвечает Лилька.

Ну все, поплыла. Она у нас такая, веселая, влюбчивая, правда быстро остывает, но на пару свиданий успевает сбегать. Нет, она не легкомысленная, просто такая вот, восхищенная, что ли. Любит все красивое, необычное, интересное, а тут такой кадр. Сам в руки лезет. Хотя, как мне кажется, со стороны Андрея никакого интереса я не заметила. Так это еще хуже. Если бы он начал бегать за Лилькой, ухаживать, завоевывать, она бы в его сторону и не посмотрела.

— Лиля, пойдем, мне нужно с тобой посоветоваться, — снова дергаю подругу за рукав ее формы.

— Аа? — наконец, переводит на меня затуманенный взгляд, — Иду я, да.

Встает из-за стола и идет за мной, словно заторможенная. В коридоре ловлю ее и затаскиваю за пальму в углу, где раньше стоял кофейный аппарат.

— Так, в руки себя взяла, нового врача из головы выкинула, — шиплю на Лильку.

— Зачем? — искренне удивляется она.

— Не твой формат.

— Чо это? Он такой…

— Никакой он, ясно, — сердито вдалбливаю в Лильку, чтобы пришла в себя, — Практику проведет и уедет, все, точка.

— Насовсем? — дует губы подруга.

— Ага, и писем не напишет.

— Ну не знаю, он на меня так смотрит, что у меня пальцы на ногах подгибаются, — продолжает свое Лиля.

— Таак… Не одно, так другое, — обреченно вздыхаю я, — Мало мне своих проблем еще и за тобой теперь приглядывать. Не влюбляйся в него, Лиль, пожалуйста.

— Поздно, Маш, с первого взгляда меня повело, — признается подруга.

— Все, нам всем конец, — делаю лицо-рука, — Это будет не обучение практикантов, а какой-то квест. Пошли, пройдем его вместе, только попробуй драму тут устроить.

— Мне кажется, я его люблю, — томно вздыхает Лиля.

Мать моя женщина, я точно не выживу эти два месяца.

Рассматриваю практикантов: три девушки и двое парней. Третий курс медицинской академии.

— Я думала, будет хуже, — произносит Лиля, — В прошлом году Любимый девятерых подогнал. Из них трое гениев, я замучалась отбиваться от лекций.

— Так, по порядку рассчитайсь! — гаркает Матвей, что даже я подпрыгиваю.

— А чо сразу так-то? — возмущается один из студентов, явно мажорный, что пошел платно. Видимо, родители сунули, — Не в армии ни хрена.

— А ЧО, туда хочешь? — троллит его Матвей.

— Неа, меня родители давно выкупили, — ухмыляется парень.

— Ф.И.О. огласи, — рычит Матвей.

— Воронцов Потап Петрович, — сверкая винирами, хвалится парень и ждет нашей реакции.

Нет, я знаю кто такой Воронцов, а вот Матвей по ходу нет.

— Иии? — вопросительно поднимает брови Матвей.

— Как это иии? — возмущается мажор, — Папа сказал, чтобы я здесь отбыл два месяца, можно я в кафешке часок посижу и уеду?

— Таак… — произносит Матвей и даже мне от этого его так, становится страшновато, — Следующий!

— Зотов Иннокентий Семенович, — по стойке смирно отчитывается явный ботаник с очками в пол-лица. Долговязый, худющий, волосы патлами лежат на плечах нечесаные.

— Ботан, — ворчит Матвей.

— Никак нет! — оглушительно кричит парень.

— Смирно, боец, — вздыхает Матвей, — Зачем сюда пришел?

— Людей лечить!

— Чем?

Зависает, делая задумчивый взгляд в потолок.

— Так, пока этот перезагрузится, идем дальше. Ты? — указывает ручкой, которой что-то пишет в блокноте Матвей, на девушку, явно из мажористой гвардии.

— Не Ты, а Вы, — жеманно отвечает она, поигрывая длинным блондинистым локоном. На ней довольно открытое трикотажное платье с низким декольте, туфли на высоком каблуке. На лице смоки айс, губы в два раза больше.

— Таак… — снова пишет что-то в блокноте Матвей, — Будешь у нас Глафира.

— Почему это?

— Имя свое быстро не назвала, а мне некогда. Если первые два у нас Потап и Иннокентий, то Глафира здесь в самый раз.

— Я папе расскажу!

— До и ладно, — соглашается Матвей, — Следующий!

— Дуня, — еле слышно произносит рыженькая девушка, очень даже хорошая.

— Опа, ну я вообще в аху… — толкаю в бок Матвея, и тот обрывает свою пламенную речь на полуслове, — Ах да, субординация. И откуда ты, Дуня?

— Из ветеринарной академии, — отвечает девушка.

— А здесь зачем? — откровенно удивляется Матвей, да и мы все смотрим на нее, как на ненормальную

— Учиться хочу, больше папа никуда не пускает, — признается рыженькая.

— Жесть, — вдруг оживает Андрей, а мы переводим все взгляды на него, — А что? Я сам бы сбежал куда угодно, — поясняет он.

— Ладно, вернемся к нашим баранам, сорри, практикантам, — поправляет себя Матвей, — Ты кто?

— Люба, — с улыбкой заявляет какое-то небесное создание. У нее на лбу написано, что она где-то летает и никак не приземлится.

— Хотя бы одно человеческое имя, — восхищается Матвей, — Но тебя я запомнил! — указывает ручкой на Потапа.

— Да не Глафира я, а Света! — обиженно визжит Барби.

— А все, поздно, — разводит руками Матвей, а я хмыкаю.

Веселая у нас будет практика. Идем по отделению. У нас как бы сейчас клизма. Останавливаемся около одной из палат. Мы обязаны брать по плану несколько человек под городской бюджет. К платникам практикантов не загонишь.

— Сейчас тихо заходим, ставим всем клизму и уходим, — почему-то шепотом поясняет Матвей, — Поняли?

— Я не буду, — хором заявляют Потап и Графира, тьфу, Светлана.

— Андрей, в морг их, — тут же приказывает Матвей.

— Чо сразу в морг-то? — пугается Потап.

— Значит, действуем по моему плану, — огрызается Матвей.

— А лекции будут? — спрашивает Светлана.

— После практики, сколько угодно, — улыбается Матвей, а мне так и хочется шваркнуть его по лбу, — Так, здесь пять больных, ваше дело поставить каждому кружку Эсмарха, пленных не брать. Действовать осторожно, тихо и нежно.

— А если будут сопротивляться? — задумчиво произносит рыжая.

— Отключаем и берем свое, — не задумываясь советует Матвей, а я пихаю его в бок, — Тогда кто-то идет в морг.

— Расчленять будем? — радостно произносит Иннокентий.

— Изучать, Кешенька, изучать, — подсказывает Матвей, а я уже не знаю, что делать. То ли бежать жаловаться Любимову, то ли терпеть весь этот цирк, — Марьиванна, за мной, — подталкивает меня под мягкое место Матвей, вызывая шипение.

— Вау, Марьиванна сегодня не в духе, обходим ее стороной, — идет вперед Матвей, открывая дверь в палату, — Здрасте, плановый осмотр. Легли на левый бок, терпим.

После палаты с больными выходим молча. Даже Потап присмирел. Матвей заводит всех в свой кабинет и включает чайник.

— А теперь, лекция, — произносит Агафонов, — Кеша, что можно сказать по цвету, фракциям и остаточным признакам?

— Первая кровать, довольно тучный мужчина, на вид 55 лет, явное ожирение. Забит толстый кишечник, закупорены нижние сосуды, — докладывает ботаник.

— Назначение?

— Колоноскопия, узи брюшной полости, анализ крови на воспалительный фермент…

— Глафира? — переводит взгляд на девушку, что разглядывает свои ногти.

— А я-то тут при чем? — искренне удивляется она.

— Дуня?

— Я бы еще отправила на соскоб и ЭКГ, — смущается рыженькая.

— О как, ну давай, попробуем, — удивляется Матвей, — Собачкам тоже ЭКГ делают?

— А как же? — широко раскрывает красивые глаза Дуня, — У них такие же болезни сердца, как у человека…

— Мило как, — кривит губы Люба.

— Хорошо, завтра план лечения по каждому больному в письменном виде мне на стол, — дает указания Матвей, — Дуня, Кеша и … Глафира с нами, остальные в архив.

— Да ладно! — возмущается мажор, а Светлана заводит глаза, — Ну капец…

— Расходимся по одному, Марьиванна ко мне в кабинет, — продолжает Матвей, и мы со вздохами все ползем по местам.

Не ожидала я, что все будет именно так.

История Дуни есть в книге «Мой бешеный майор»

ЗДЕСЬ

Глава 11

Иду по коридору клиники, тороплюсь на прием. Сегодня у меня приемный день, пришлось сдвинуть их до двух раз в неделю. Практикантами занимаются Матвей с Андреем. Мы с Лилей работаем.

Дверь в кабинет Любимова открывается и выходит Рита.

— О, привет, а я как раз к тебе, — радуется подруга.

Надо сказать, жизнь с Любимовым пошла Рите на пользу. Она стала совсем другой. Более спокойной, веселой. Видно, что женщина счастлива и любима. А небольшой аккуратный животик тому доказательство. Рита в джинсовом комбинезоне и белой водолазке, на ногах кроссовки. Волосы заплетены в две толстые косички, на кончиках заколки — бабочки с синими крылышками.

— У Ани одолжила? — хмыкаю я, тронув крылышко.

— Нет, мы на двоих покупаем, — смеется Рита, — Ты помнишь, что у меня в субботу день рождения?

— Конечно, я приду.

— Я тут подумала, нужно мне нового врача приглашать?

— Зачем? — пугаюсь я, — Матвей вроде бы друг Сергея, а не твой.

Перспектива провести время с Матвеем в неформальной обстановке меня пугает, если честно.

— Я не про Матвея, он будет, — отмахивается Рита, — Андрей, кажется.

— Аа, ты про него… Знаешь, на него, по-моему, Лилька запала.

— Да что ты говоришь? — то ли радуется, то ли удивляется Рита, — Тогда обязательно нужно пригласить.

— Да она глаз с него не сводит, может, им и не нужно так близко сходиться, опять потом слезами все зальет, — фыркаю я.

— Если нужно, они и без нас сойдутся, — улыбается Рита, — Что-то ты мне последнее время не нравишься, проблемы? Как твой… Этот… Забываю все время его имя.

— Павел, — вздыхаю я.

— Точно, Павел. Зови его с собой, хватит вам прятаться ото всех. Познакомишь нас.

— Даже не знаю, я пока не готова к таким отношениям.

— Машка, тебе нужно замуж, семью создавать, детей рожать, а ты все одна и одна, — начинает свою песню Рита.

— Не начинай, — останавливаю ее нравоучения, — Сама разберусь.

— Хотя бы подумай.

— Ладно, все, мне пора, — чмокаю подругу в щеку, получаю указания насчет субботы и бегу переодеваться.

Павел, с которым я встречаюсь последние три месяца, всем хорош в качестве жениха. Бизнесмен, не был женат, детей не имеет. Но слишком правильный, что ли. Последнее время я немного устала от его правил. Встречаться не более двух раз в неделю, в выходные ему не нравится, что я уезжаю к маме, а ехать со мной он ни разу не предложил. Правда, я и сама не приглашала. В мои планы не входило знакомить его с мамой, да и вообще, я пока была не готова к этому.

Вот и сегодня, мне нужно как-то ему сообщить, что в эти выходные я опять не смогу с ним встретиться. Снова начнутся упреки, разговоры с выяснением отношений. Нет, как мужчина он устраивал меня в плане редких встреч, для здоровья, так сказать. Да и ухаживал Павел красиво: рестораны, подарки, театры… Но вот не трогает меня и все тут, не плыву я от него как Лилька от Андрея. Да и ни от кого не плыву. Был лишь один человек, от которого моя душа пела, а потом также обливалась кровью.

— Занята? — звонок Павла застал меня в кабинете, когда прием уже был окончен и я собиралась домой.

— Нет, уже выхожу, — ответила ему, натягивая на себя темно-синее платье и застегивая ремешки туфель.

— Помнишь, что сегодня наш день? — произносит практически нежно Павел, как будто я могла забыть. Каждый раз ждала нашу встречу только для того, чтобы она быстрее закончилась. Понять не могу, что со мной происходит.

— Может, не сегодня, Паш? — ступаю на скользкую почву. Знаю, что ему это не понравится и причины отказаться от свидания у меня нет. Этот человек даже мой женский календарь ведет, — Устала я что-то за неделю.

— Я за этим и звоню. Забронировал столик в ресторане, твой любимый. Ты давно хотела туда сходить.

— Можно отменить? Я хотела этот вечер провести одна, — понимаю, что все это звучит несерьезно, и тяжко вздыхаю.

— Я уже жду тебя, Мария. Поедем на моей машине, ты наверняка захочешь выпить бокал вина, — невозмутимо заявляет Павел, а я закусываю губу, чтобы не заорать.

Хочется затопать ногами, возразить ему, послать к черту. Почему я этого не могу сделать? Павел мне нравится? Как мужчина да, как любовник так себе, но как моя пара совершенно нет. Мне скучно от его занудства и за то, что все решают за меня. И так постоянно.

— Могу я поехать к ресторану сама?

— Мария, ты же знаешь, что это выглядит некрасиво… — начинает Павел, а я резко его перебиваю, что делаю первый раз за наши отношения:

— Поняла тебя, хорошо, поедем, — беру сумочку и пальто из шкафа.

Закрываю кабинет и спускаюсь по лестнице, оставляю ключи на ресепшен, прощаясь с персоналом. Выхожу на крыльцо клиники, вдыхая свежий воздух после дождя. Вот и мне хочется так дышать: свободно, без каких-либо рамок и ограничений. Но нет, прямо напротив стоит блестящая лаком черная машина представительского класса. Водитель проворно выбирается и открывает мне заднюю дверь. Сажусь на кожаное сидение цвета кофе с молоком, вдыхаю дорогой запах парфюма Павла.

— Это тебе, — с улыбкой протягивает мне букет из нежных белоснежных лилий, — Ты на что-то обиделась?

— Нет, прости, — смотрю на мужчину, отмечая его холеную красоту, гладко выбритый твердый подбородок, серые глаза под нахмуренными бровями, несмотря на то что он пытается улыбаться. Я даже поцеловать его сейчас не могу, только когда будем наедине. Какие тут чувства?!

— Поехали, — дает указания водителя Павел, и машина мягко трогается с места.

Тоскливо смотрю в окно на свою машинку, что остается на стоянке для персонала. Рядом с ней только черное Пежо Матвея, все уехали домой. Внезапно ловлю себя на мысли, что пора ставить точку. Ничего у нас с Павлом не получится, а тянуть эти ненужные отношения мне неприятно.

— Паш, все не решалась тебе сказать, — поворачиваюсь к нему и беру за руку, — Наши отношения слишком идеальны для меня. Я тут подумала, что не такая женщина тебе нужна. У нас мало общего мы занимаемся каждый своим делом, даже живем отдельно. Прости, но у нас ничего не получится, — смотрю в его прищуренные глаза, которые в темноте словно сверкают от раздражения.

— Я понял тебя, Мария. Согласен, дальше тянуть было глупо. Хотел сделать все по правилам, поэтому… Вот, — Павел достает из кармана пиджака коробочку и открывает ее.

Смотрю на кольцо, что блестит в темноте алмазными гранями.

— Выходи за меня, Мария. Мы идеально подходим друг другу, — произносит Павел, протягивая мне кольцо, — Мне давно пора жениться.

Все, клетка захлопнулась. Тут или рвать, или соглашаться.

Выхожу из своего кабинета, намереваясь спуститься в архив и отправить зеленых практикантов по домам. Сергей уехал домой раньше, у Риты завтра день рождения. Поехал забрать подарок, что заказал. А мне нужно съездить на несколько часов домой и вернуться на ночное дежурство. Если получится, даже смогу поспать у себя в кабинете. Оказалось, что у меня офигенно удобный там диван, только белье с кожаной обивки постоянно сползает. Приходится подтягивать каждый раз, а без него задница преет. Но сам диван хорош, для спины особенно.

Прошел мимо кабинета Маши, дернул ручку на двери, закрыто, ускакала уже стрекоза. Сегодня весь день от меня прячется. Я страшный такой или вину свою чувствует. Хотя иногда мне кажется, что Мариванна и не помнит, как все между нами было. Мне представлялось все несколько иначе, а для нее, видимо, обычный трах в командировке. Ну что, бывает, я и сам такое практиковал. Ладно, хочет, пусть пока хвостом вертит.

Только подхожу к архиву, как дверь открывается, долбанув об косяк, и оттуда вылетают мои студенты. Потап на ходу застегивает ремень на джинсах, а Глафира- Светлана поправляет юбку.

— Да ничего мы там не делали! — кричит он в открытую дверь и пуляет туда книгу, что держал подмышкой.

— Я тебе сейчас покажу, окаянный! — выбегает в след за ними наша уборщица, Нина Семеновна. Габариты у нее для боевых действий самые подходящие, а в плюсе с оружием вообще убийственная сила.

Настрой у нее, надо сказать, боевой: в одной руке швабра, а в другой ведро. Замахивается на Потапа и снайперским ударом бьет ему шваброй между глаз.

— Ни стыда, ни совести, совсем оборзели! — кричит Нина Семеновна и замечает меня, — Ой, здрасти, Матвей Николаевич, — сдувает воинственно челку с глаз.

— Что происходит? — сдвигаю грозно брови, разглядывая практикантов.

— А чо она дерется сразу?! — начинает жаловаться Потап, — Мы сидим, спокойно работаем с документами…

— Спокойно?! Я тебе сейчас дам спокойно! — замахивается пустым ведром в Потапа уборщица, — Захожу, а они сидят друг на друге и ЭТО!

— Что это? — с интересом смотрю на Нину Семеновну.

— Да? — поддакивает Потап.

— Сношаются, вот что! — подобрала красивое слово уборщица.

— Мы целовались! — включается в спор Глафира, покрываясь красными пятнами.

— Целовались?! Это так теперь называется?! — прикладывает руку к своей необъятной груди Нина Семеновна и закатывает глаза, — Ой, ой, еще, быстрее, сильнее, медленнее…

Уборщица так вошла в роль с этими стонами, что даже я проникся. Смотрим на нее, открыв рты. Первым приходит в себя Потап.

— Тьфу, представил, гадость-то какая!

— Вот и я про что! — прерывает свой страстный монолог Нина Семеновна, — Извращенцы!

— Что сразу извращенцы-то? — возмущается мажор, — Скучно нам было, никого нет, вот и провели время с пользой.

— Так, марш в мой кабинет! — наконец, оживаю я, — А вы, Нина Семеновна, не распространяйтесь тут. Я их сам накажу.

— Хорошо, Матвей Николаевич, конечно, — суетится уборщица, — Я могила!

Делает характерный жест у своих губ, а я понимаю, что завтра об этом будет знать вся больница. Ну да и ладно, что же теперь, убиваться, что ли.

В кабинете разношу этих практикантов в пух и прах:

— Вы что тут устроили?! Вам все равно где? Не могли дома встретиться, — негодую, хожу по кабинету, а в душе на смех пробивает.

— А что такого? — возмущается Потап, — Мы никому не мешали.

— Еще бы вы мешали! Потерпеть не могли?

— Невтерпеж было.

— А то первый раз увиделись, — хмыкаю я.

— Вообще-то, первый раз в архиве, я не такая, — томно добавляет Глафира, которая уселась на мой диван и положила ногу на ногу, играя туфлей на высоком каблуке.

— Таак… — останавливаюсь напротив нее, — Туфли сменить на нормальную обувь, завтра увижу на каблуках, отстраню от практики и, Потап, раз ты за девушкой ухаживаешь, тогда иди, смой с нее эту тонну косметики. Глаза как у панды.

— Я?! — удивляется мажор, — Да я ее пять дней как знаю, мы даже не встречаемся!

— В смысле не встречаемся? — возмущается Глафира-Светлана.

— То, что было в архиве, ничего не значит, — как истинный мужчина отмазывается Потап.

— Ну ладно, уберу тебя из Листаграма тогда, — тянется к своей сумочке и достает телефон Глафира.

— Нет, я все понимаю, но элементарные задатки морали должны быть, — во мне еще играют остатки возмущения произошедшим, но я понимаю, что без толку все.

— Мы же не срем посреди лифта, — фыркает Потап.

— Ну и на этом спасибо. Встали и пошли вон из моего кабинета умываться. Через пять минут покажешь мне свое личико, — киваю Глафире.

— А как я домой без макияжа пойду? — начинает ныть она, — У меня тени и тушь стойкие, без специальной мицелярки не смоешь!

— Умываться! — выкрикиваю я и их сдувает из кабинета.

Через пять минут заглядывают, являя на божий свет красну-девицу, Глафиру Светлановну. Присвистываю, оглядывая довольно симпатичное без этих вот смоки айс лицо. У девчонки красивые глаза, приятные черты лица. Ничего этого незаметно, когда она в макияже, только глаза и видно.

— Завтра и остальные дни практики только в таком виде, — строго говорю ей.

— Меня подруги не узнают, — хнычет она.

— Главное, чтобы я узнал. А сейчас уйдите с глаз долой, чтобы до понедельника вас не вспоминать, — отмахиваюсь от них и наконец, еду домой.

По дороге заезжаю в ювелирный магазин, покупаю Рите в подарок довольно симпатичный золотой браслет. С чувством исполненного долга принимаю душ и валюсь на диван в гостиной, чтобы немного поспать. Уже уплывая в другую реальность, слышу телефон, который вибрирует на тумбочке. Не разлепляя глаз, отвечаю и морщусь от противного голоса Лены:

— Матвей, я прилетаю на следующей неделе и привезу Стасика, будь добр нас встретить, — сообщает бывшая жена.

— Лена, бл**, мы же все обговорили, — цежу сквозь зубы, сна ни в одном глазу, — Зачем ты все портишь?!

— Это ты все решил, а не я, будь добр встретить своего сына и жену.

Лена отключается от разговора, а я какое-то время лежу, впирая невидящий взгляд в потолок. Опять все заново.

На день рождения Риты еду с охапкой воздушных блестящих шариков и подарком в красивой обертке и… С Павлом. Я не приняла кольцо, но мне его просто дали поносить, именно так и сказал Павел.

— Пусть это кольцо будет у тебя. Понимаю, тебе нужно подумать, но мне так приятно, когда оно сверкает на твоей руке. Если ты передумаешь…

— Я не сказала да, — наконец, могу вставить хотя бы слово в его обвинительную речь, — Ты меня не слышал? Или не слушал. Я сказала, что мы вряд ли подходим друг другу, слишком мало времени прошло, а ты что мне ответил?

— Что ты отдашь мне кольцо, если передумаешь, — невозмутимо произносит Павел.

— Бесполезно все, — вздыхаю я, отворачиваясь к окну машины.

Павел берет мою руку в свою и надевает кольцо.

— Я хочу, чтобы ты его носила, как знак моей любви.

— Господи, ты меня не слышишь, — закрываю лицо руками и качаю головой, — Лучше забери его сейчас, я не выйду за тебя замуж.

— Мария, ты просто устала, — произносит Павел, — Сколько тебе нужно? Месяц, два? Ты поймешь, что я твой лучший выбор.

— Мы можем проверить, — неожиданно усмехаюсь я, — Завтра я иду на день рождения подруги, ты приглашен. Познакомлю тебя с друзьями, пообщаемся. Если тебе там понравится, мы попробуем еще раз.

— Конечно, что там, может, не понравиться? — удивляется Павел, — Не думаю, что ты заводишь неправильные знакомства.

— О чем ты говоришь? — возмущаюсь я, — Какие неправильные, Паш. Ты себя слышишь? Или у тебя есть критерий дружбы?

— Для всего есть свои критерии.

— И для любви?

— Особенно для нее. Чтобы создать семью, одной любви мало. Здесь должна быть взаимная поддержка, соответствие статусу…

— Все, я поняла. Лучше не продолжай, — отмахиваюсь я, — Отвези меня домой, я устала, правда.

— А как же ужин?

— В следующий раз, извини.

И вот сегодня я снова еду с Павлом в его машине домой к Рите. Хорошо, что мне не нужно с ним особо разговаривать. Он уткнулся в свой ноутбук, что-то делает, просматривает документы из толстой кожаной папки. Вообще, не понимаю, зачем ему все это нужно, если столько дел.

— Замечательно выглядишь, — не отрываясь от экрана ноутбука, делает дежурный комплимент Павел.

— Да, я давно заметила, что мне идет зеленый цвет, — усмехаясь отвечаю ему.

— Ты права, зеленый тебе к лицу, — произносит Павел, а я сижу и офигеваю.

На мне прямое платье насыщенного голубого цвета, длиной до колен и без рукавов, сверху бежевый плащ. Интересно, где у меня зеленый цвет?

У Любимовых, как всегда душевно, весело. Рита прекрасна в своей второй беременности и носится почти как Анечка, а Любимов ходит за ней и ругается.

— Ну что у нас за подвижный телепузик сегодня, — вздыхает он, в очередной раз, подрываясь за женой, чтобы помочь ей на кухне, — Бегаешь, бегаешь за ней, а она никак не успокоится. Ритуль, тут еды уже на роту солдат… — скрывается в след за Ритой.

— Есть же специальные люди, чтобы заниматься всем этим, — морщится Павел, а я сижу рядом с Лилькой и уже не обращаю на него внимания, пока в гостиной не появляется Матвей.

Он входит, и мое сердце словно сжимается, а потом начинает биться с новой силой. Ни на кого такой реакции нет. Ну вот зачем мне все это? Матвею очень идет голубой цвет, — как бы машинально отмечаю я, бросая короткий взгляд на его светло-серые джинсы и голубую рубашку. Спроси меня сейчас, какая цветом рубашка на Сергее, я не отвечу. Да и Павла я практически не замечаю, особенно его недовольных фраз и выражения лица.

Пододвигаюсь ближе к Павлу и кладу на колени руки, цепляя в замок, кольцом сверху.

— Ого, это то, что я думаю? — первой реагирует Лилька, — Дай посмотрю! Вас можно поздравить?

— Да, я сделал Марии предложение, — как бы между прочим отчитывается Павел, — Мы решили, что нам просто необходим брак, чтобы узнать друг друга лучше.

— Я думал, что это делается до брака, — садится напротив меня в кресло Матвей и сверлит взглядом, словно в душу лезет.

— Бывает, что попробуешь и сразу понимаешь, что это не твой человек, — как бы вскользь отвечаю я.

— И много нужно перепробовать? — прищуривается Матвей.

— Некоторым довольно много, иногда сразу с несколькими, — стреляю в него злым взглядом.

— А это по-другому называется, Мария Ивановна, — зло отвечает Матвей, расцветая улыбкой с оскалом, — Сказать как?

— Не стоит, я думаю, что вы в этом бооольшой специалист, — нагло смотрю ему в глаза.

— Да что вы, я только учусь, у меня хорошие преподаватели.

— Не понимаю, о чем вы, но насколько я знаю, этому не учатся… — начинает Павел.

— Заткнись, — по-доброму отвечаем мы ему хором с Матвеем.

— Мне кажется, что вы переходите черту вежливого разговора, — снова добавляет Павел, — Тем более, я не давал разрешения говорить со мной на «ты».

— Так и не говори, — продолжает Матвей, — Я вообще с твоей невестой общаюсь, да, Мария Ивановна.

— Давайте не портить праздник нашей имениннице, — очень своевременно напоминает нам об окружающих Лилька, — Андрей приехал!

Вскакивает и бежит к дверям, чтобы встретить предмет своего обожания.

— Я тоже, пожалуй, помогу Рите, — встаю с дивана одновременно с Матвеем, который слишком близко, так, что я вижу ярость в его глазах, от которой у меня мурашки на руках.

— И когда свадьба? — сквозь зубы произносит он.

— Тебе не кажется, что это не твое дело? — также отвечаю ему.

— Теперь действительно не мое, — огрызается Матвей.

— По-моему, вы неуважительно относитесь к моей невесте, — встает рядом со мной Павел, — Я требую, чтобы вы извинились.

Матвей пару мгновений стоит, просверливая меня своим взглядом, а затем переводит взгляд на Павла.

— Совет вам да любовь, — произносит он и уходит.

Стою, смотрю, как он скрывается за дверью, покидая дом, и понимаю, что вот именно сейчас, я готова бежать за ним хоть на край света. Вместо этого я стою и кусаю от досады губы, чуть ли не до крови. Хотела показать себя Матвею во всей красе? Показала. Он оценил. Только почему плакать хочется мне и догнать его хочу тоже я, когда он ушел. И как не бросить все и не побежать.

— Пусть идет, — обнимает меня за талию Павел, — Какой грубый молодой человек.

— Да, грубый… — произношу я и поворачиваюсь к нему, — А знаешь, я, пожалуй, согласна. Бери меня замуж, никогда там не была.

Никуда я не ушел. Тормознул на крыльце, впечатав сигарету в зубы. Сам не знаю, почему меня так пробрало это ее кольцо на пальце. Словно была какая-то надежда до этого, а сейчас все, конец. И ладно бы, у нас было что-то или началось снова, так нет. Никаких прав на нее не имею и ревновать не могу, не должен. А ревную пиз** как. Перетряхивает всего, как представляю, что с другим спит. Знал же, что не в монашки после меня подалась, сколько лет прошло, с чего бы верность мне хранить? Сама уехала, даже слова на прощание не сказала. Я себя какое-то время мальчиком по вызову чувствовал, которым поигрались и бросили. Кинули, не дав взамен ничего. Даже не заплатив за проведенные совместные ночи.

Хохотнул где-то глубоко внутри себя, делая глубокие затяжки и вдыхая горький дым. Интересно было бы посчитать, сколько эта Мариванна мне должна за месяц встреч.

— Матвей, ты что тут, все за стол садятся, — на крыльцо выходит Сергей и воровато оглядывается, прикрывает дверь в дом, — Дай сигаретку.

— Ты же бросаешь, — тихо смеюсь я, вытягивая из кармана куртки пачку, и выдаю порционно Любимову.

— Бросаю иногда — усмехается Сергей, — Только Ритке ни слова.

— Да она сама унюхает по запаху, беременные они такие, все чуют, — смеюсь в ответ.

— А ты откуда знаешь? А, впрочем, знаю я твою историю, как все решилось, кстати.

— Для меня нормально, а для нее словно ничего не произошло. Этому человеку трудно что-либо доказать. Я обязан и точка, — морщусь я, словно от зубной боли.

— Хреново, — вздыхает Сергей.

— Не то слово, — поддакиваю я.

— Любимов! — громкий крик Риты, заставляет нас подпрыгнуть, а Любимова — сунуть мне в руку сигарету.

— Что моя, конфетка, — поворачивается Сергей к жене.

— Куришь? — прищуривается Рита.

— Никак нет, товарищ генерал, — подпрыгивает к Рите Любимов, а я стою как дебил с двумя тлеющими окурками.

— Ну-ну, — усмехается Рита, — Пойдем, Матвей, мы за стол садимся, — они уходят, а я какое-то время еще стою, что-то там в уме проворачиваю.

Хочу ли я вернуть Машу? Скорее да, чем нет. Но только на моих условиях, а для этого нужно, чтобы она бросила своего бизнесмена и воспылала ко мне любовью, а не ненавистью. Да, сегодня я сделал огромный шаг назад. За неделю, что мы провели с практикантами, мне показалось, что она как-то оттаяла. Не пойму ее чувств ко мне. Не хочется думать, что я был для нее лишь временным увлечением. Это бьет по моему самолюбию, еще как. И я хочу, чтобы Маша увидела во мне мужчину, который не только для постели. С которым можно приятно проводить время, общаться. Пойду-ка я, посмотрю на этого надутого жениха.

С этими мыслями возвращаюсь в дом и отмечаю, как воинственно вспыхивают глаза Мариванны. Как взлетает вверх рука с кольцом, якобы поправляя прическу. Показывай свой бриллиант, вот ни секунды не сомневаюсь, что все это твой блеф. На своего жениха у тебя никакой реакции, а я тебя раздражаю. Отлично, с этого и начнем.

За столом стоит непринужденная атмосфера. Здесь присутствуют Брагины, которых я уже видел однажды и знаком с ними. Отец Риты с новой женой. Приятная женщина, без заскоков, как охарактеризовал ее Любимов. Разговор идет непринужденный, о детях, о кружках, предстоящих всем отпусках. Любимовы никуда не едут, к ним родители Сергея приезжают почти на месяц. Брагины через неделю улетают с сыном и дочерью в Таиланд.

— А когда у вас свадьба? — задает невинный вопрос Рита, от которого Маша заметно напрягается, — После торжества вы поедете куда-то в медовый месяц?

— Мы пока не обсуждали этот вопрос, — отвечает за Машу ее жених, — Но думаю, полгода нам хватит на подготовку, а насчет отдыха моя невеста решит.

— Полгода? — удивляется Маша, — Мне казалось, что ты хочешь раньше.

— Не за чем торопиться, нужно сделать все идеально, — отвечает ей Павел.

— А что в вашем понятии идеальная свадьба? — спрашивает Рита.

— Первое — это знакомство с родителями. Я еще не представлял Машу своим, да и с ее не знаком.

Вижу, как Маша напрягается еще больше, даже побледнела немного. Почему ее так пугает знакомство с родственниками мужа?

— Мои родители нас ждут завтра, я их предупредил, что приду на семейный ужин с невестой, — добавляет Павел, аккуратно отрезая ножом кусочки от буженины, — Вы, Сергей, могли бы этот кусок мяса по волокнам разделить? Я слышал, что вы замечательный хирург?

— Я — то? — включается в беседу Любимов, — Наверное, жена мне все время курицу подсовывает для анатомической разделки. А вы, чем конкретно занимаетесь?

— У меня автомобильный бизнес: автосервисы, заправки.

— Ого, Степ, у нас теперь два олигарха в семье, — хлопает по плечу Брагина Любимов, — Вы, скорее всего, знакомы заочно, на одном уровне вращаетесь.

— Скорее на одном уровне спиваемся, — хмыкает Брагин, — Хотя… На этих фуршетах и приемах много не выпить, лицо нужно держать.

— Сочувствую, наливай, — соглашается Сергей, — Хочу сказать тост…

— Ой нет, — взвывает Рита, — Сейчас опять в дебри всех уведет.

— Чо это? — искренне возмущается Любимов.

— Жги, — дает свое благословение уже веселый Брагин.

— Шел я как-то по пустыне… — начинает Любимов, а Рита закатывает к потолку глаза, — И было там так жарко, сухо. Ветер валил с ног, бросая пригоршни горячего песка мне в лицо. Солнце жарило кожу, ноги вязли в песке. Путь мой был тяжел, и с каждым шагом я уставал все больше, силы покидали меня. Губы потрескались от сухости, а во рту на зубах скрипел песок. Наконец, когда я уже выбился из сил и упал, вдали показался оазис. Зеленые, с сочными листьями пальмы склонились над прохладным ручьем, кокосы падали с гулким ударом, цвел гибискус, распушились в тени папоротники… — тут Рита уже прыснула в кулак, да и мы все заулыбались, — Так вот, короче, дополз я туда, напился ледяной воды и упал на прохладную землю под пальму. Закрыл глаза и отдался этой прекрасной неге избавления от мук.

Любимов замолчал, а мы все ждали, когда же будет продолжение.

— Ну и? — первой не выдержала Рита, — Дальше продолжение будет или пьем за твою негу.

— Тихо, музу отпугиваешь, — ворчит Сергей, — Короче, долбануло меня кокосом по голове, да так, что искры из глаз посыпались. Но… — многозначительно поднял он вверх указательный палец, — Я никогда не был в пустыне и никогда не видел оазис, но откуда-то знаю эти впечатления. А узнал я все это, когда познакомился со своей замечательной женой. Маргаритка ты моя, кокосина, именно ты свалилась мне на голову и перевернула весь мой мир с ног на голову. Построила для меня оазис в пустыне. Так выпьем же за мою жену, которая стала еще моложе за этот год, и я полюбил ее еще больше. Пока мое сердце не треснет от любви к тебе, будем жить. Люблю тебя, — произносит Сергей и наклоняется, чтобы поцеловать жену.

— Какой бред, — вытирает слезы Рита, — Но и я тебя люблю, именно таким.

Неделю после дня рождения Риты, мы с Матвеем почти не встречались. Я распланировала свой график так, чтобы сталкиваться с ним как можно реже. Чаще брала Дуню и Кешу в архив, почему-то им нравилось копаться в старых историях больных. С нами еще была недовольная Лилька, которая только и вздыхала по своему Андрею.

— Почему нас разделили? — возмущалась подруга, когда мы в пятницу подъехали к больнице на моей машине.

Свою она отдала в ремонт и еще не забрала. Спрашивать, что там сломалось, было бесполезно.

— Там штучка вот такая круглая, а на ней шпонечка прямоугольная. Мастер сказал, что нужно менять эту штучечку вместе со шпонечкой, — объясняла мне подруга.

— Знаешь, я одно поняла, — глушу машину и вынимаю ключ зажигания, — Ты ни в любви, ни в машинах, ни черта не мыслишь.

— А ты знаешь, что это такое? — возмущается подруга.

— Конечно, нет. Ты так объяснила, что я эту шпунечку в жизни не разгадаю.

— Ой, все! — отмахивается Лилька, и мы спешим в архив, на пороге буквально сталкиваясь с выходящими из клиники Андреем, Матвеем и двумя мажористыми практикантами.

— Куда это вы так опаздываете, Мариванна, — хмурится сердито Матвей, — Ваши студенты уже давно сидят как приклеенные за бумажками.

— Все то вы видите, Матвей Николаевич, — огрызаюсь я.

— А как же, я все-таки главный над всеми вами, — обводит указательным пальцем нашу толпу.

— Андрей, — влюбленно выдыхает Лилька, сверля взглядом Андрея, что стоит с железобетонным выражением лица. Вот же ж непробиваемый кадр попался. Две с лишним недели, а никак она его не захомутает. Глядишь, и прошло бы все, а так только жарче разгорается.

— Пойдем, — подхватываю подругу под локоть и тащу по коридору в архив, — Отстань ты от мужика, может, у него любимая женщина есть, а ты пристаешь.

— Нет у него никого, я спрашивала, — дует обиженно губы Лилька, — Вот скажи, почему он на меня даже не смотрит? Я к нему и так и эдак, а он никак!

— Попробуй сыграть от обратного, — предлагаю я, — Мужчина по своей природе охотник. Сделай вид, что внезапно остыла, не обращай на Андрея внимания, даже покажи, что он тебя раздражает иногда.

— Как это? — тормозит посреди коридора Лилька, — Андрюша меня совсем не раздражает.

— Ну притворись, не умеешь, что ли? Дай ему понять, что все прошло, завяли помидоры.

— Какие помидоры? — хмурится подруга.

— Ладно, проехали, — вздыхаю я, — Покажи ему, что он тебе больше не нравится. Вот увидишь, сам прибежит.

— А если не прибежит?

— Да и х… бы с ним, — чуть не выматерилась я на глазах у персонала, вовремя прикусив язык.

— Поняла…

— Ну вот и все, а сейчас побежали к нашим ботаникам, опаздываем.

Дуня с Кешей уже работают, переносят старые истории в цифру, набивают на компьютерах базу. Вообще, эти ребята очень талантливые, но увлеченные. Кроме своей будущей работы ничем не интересуются. Кеша понятно: золотой медалист, отличник во всем, у него кроме работы ничего нет, мама только старенькая. А вот Дуня, совсем другое дело. У девушки, оказывается, папа очень богатый и ее увлечение медициной совсем не одобряет. Эту практику оплатил ей только из-за того, чтобы с людьми работала, а не с животными.

— Кто собачек и кошечек будет лечить? — чуть не плакала Дуняша, объясняя мне недовольство своего отца, — Папа не понимает, что я хочу именно животных лечить, а не людей. Нет, людей, конечно, тоже не плохо, но животные такие милые. Люди тоже, конечно, милые, но животные пушистые… Ой, кажется, я запуталась, — морщит усиленно лоб рыженькая девушка.

Она очень хорошенькая, ее кудряшки как расплавленная медь, сразу видно, когда Дуня по коридору идет, словно солнышко взошло. Цвет волос просто волшебный, да и сама она очень приятная, правда чуть не от мира сего, что ли. У нее и сестра-близнец имеется, говорит, что отношения с сестрой хорошие, но они такие разные как я проняла. Если Дуня у нас девочка правильная, то ее сестра — полная оторва: каратистка, что ли, со шпаной связана. И как только такие разные получились у одних родителей, непонятно.

— Сегодня всех раньше отпущу, мне нужно на электричку успеть, — предупреждаю свою команду.

— А можно, мы здесь останемся, еще часик посидим? — предлагает Кеша.

— Одних нельзя оставлять, — с сомнением произношу я, вспоминая указание Матвея.

— Я с ними побуду, — отзывается Лиля, — Мне все равно ждать, пока Андрей вернется.

Закатываю к потолку глаза, чтобы не комментировать ее одержимость, сажусь за свой стол, открываю блокнот с записями. У меня сегодня для ребят интересная тема подобрана. Пусть и по моей части, как кардиолога, но этим двоим все интересно.

День подходит незаметно к концу, а мне уже нужно бежать. Оставляю Лильку с практикантами, прощаюсь до понедельника и бегу к машине. Звонок Павла застает меня уже за рулем, пока я меняю туфли на кроссовки.

— Здравствуй, милая, — слишком мягким голосом говорит Павел, — Ты сейчас где?

— Собираюсь на электричку, еду к маме.

— Какая мама, моя дорогая, мы же договорились, завтра я знакомлю тебя с моими родителями, — тут же меняется тон Павла.

— Ты не говорил, что завтра, — обреченно произношу в ответ, — Я на той неделе не ездила, мама ждет.

— Получается, что из-за дня рождения подруги ты можешь отложить поездку, а причина знакомства с моими родителями для тебя не важна?

— Давай, перенесем на следующую неделю? — расстроенно говорю Павлу, — Мне нужно ехать.

— Маша, ты, кажется, не понимаешь, какое это важное событие для тебя, для нас. Мама готовится, ждет нас, специально нанятые люди накроют стол…

— Паш, я правда не могу!

— Да что там такого, что ты туда рвешься? Потерпит твоя мама еще неделю! — наконец, прорывает Павла, — В конце концов, не каждую неделю ты обязана к ней ездить.

— Я обещала, — чуть не плача объясняю ему.

— Ты обещала мне, когда согласилась замуж выйти. Теперь мы все решаем вместе, и я решил, что пора познакомить тебя с моей мамой и отцом, Маша. Хватит уже играть в детский сад, это взрослая жизнь, а не игры.

— Хорошо, Паш, но прежде я бы хотела с тобой поговорить…

— Вот на приеме и поговорим, — обрывает он мою речь, — Платье тебе сегодня привезут, будь добра принять доставку и быть дома. Завтра в пять вечера я за тобой заеду.

— А если я уеду, а завтра вернусь к пяти? — пробую хотя бы так.

— Маша, мне начать наш непонятный для тебя разговор с самого начала? — сердито выговаривает Павел.

— Нет.

— До завтра, ты меня ужасно расстроила. Больше так не делай.

Павел отключается, а я сижу и слушаю короткие гудки в телефоне.

Мама, конечно, приняла все как обычно.

— Тебе не кажется, что ты пренебрегаешь своими прямыми обязанностями? Нет, я не выговариваю тебе, но это должно когда-то закончиться.

— Мама, я все понимаю, — пытаюсь оправдаться в ответ, — Но в эту субботу никак.

— Не нравится мне этот твой Павел. Другой на его месте сначала познакомился со мной, с …

— Мам, прошу, не начинай. Павел делает, как считает нужным. Просто я еще не рассказывала ему.

— Ох, Маша, большую ошибку ты совершаешь, — вздыхает мама, — Так ты не избавишься от своих проблем.

— Понимаю, но потерпи еще немного, пожалуйста. Сейчас не время.

— А когда оно будет, это время? Не понимаю тебя, что ты тянешь.

Заканчиваю разговор с мамой и еду домой. Одно радует, что сегодня мне не нужно встречаться с Павлом. Он обиделся, а я вздыхаю облегченно. Это вот ненормально. Не должны быть отношения такими. Никакими, если честно. Ни с той, ни с другой стороны нет любви, как я думаю. Не похоже, что Павел меня любит. А как похоже? Как у Любимовых? Это скорее исключение из правил. Редкость в наше время. Да, у Риты получилось, и они оба счастливы. Но у меня не получается.

Дома пытаюсь провести вечер, занимаясь домашними делами. Раз у меня выдались выходные в городе, перестирываю шторы и отмываю окна, вытираю везде пыль. Лишь бы только не оставаться наедине со своими мыслями, которые так и лезут в голову. Лишь поздно вечером заставляю себя расслабиться, принимаю ванну с душистой пеной и падаю на кровать. Глаза закрываются, но уснуть не могу. Прокручиваю в уме все, что натворила за последнее время. Понимаю, что не стоит мне выходить за Павла. Не примет он меня такой, какая я есть на самом деле. Он ждет от меня вышколенную супругу, которую нужно как куклу показывать своим партнерам по бизнесу. Образцовый дом с антиквариатом и картинами, детей, соблюдающих этикет с пеленок. Но смогу ли я так жить? Нет, точно нет.

Утром встаю с больной головой, но уверена в своем решении. Павел мне не подходит, хотя вариант завидный. Пусть для кого-то будет такой муж, но не для меня. Выхожу к нему в джинсах, кутаясь в старую мамину кофту. Ловлю удивленный взгляд, который тут же становится колким, ледяным.

— Ты не готова? — выходит из машины Павел и отбрасывает обратно на заднее сидение красивый букет из кремовых роз.

— Я не поеду, Паш, прости, — протягиваю ему кольцо, что снимаю с пальца, — Ты просил вернуть, если я откажусь.

— Хорошо подумала? — хмурится Павел, — Второго шанса я не даю.

— Хорошо, мы не подходим друг другу, — киваю, обнимая себя руками, — Ты еще встретишь женщину, что полюбит тебя, но это не я.

— Ты не в себе, Мария, — сердито поджимает губы Павел, — Возможно, я пережал.

— Нет, дело во мне, — качаю головой, — Ты создал себе образ, который мне не подходит. Я другая, Паш. Мне никогда не быть женой такого солидного бизнесмена, как ты. Недотягиваю, — усмехаюсь, пытаясь спрятать улыбку, — У тебя слишком высокая планка, мне до нее не дотянуться.

— Ты ошибаешься, — горячо возражает Павел, — При правильном руководстве…

— Вот! — перебиваю его, — Я не твоя подчиненная, не нужно мной руководить. Для тебя я все делаю не так, а ты меня душишь своими рамками.

— Мы можем пересмотреть некоторые нюансы…

— Да не хочу я ничего пересматривать! — взрывает меня, — Просто уезжай. Мы приятно провели какое-то время, не более. Давай останемся друзьями.

Павел какое-то время стоит, вертит в руке кольцо. Я отмечаю аккуратный маникюр, отполированные ногти. Вот почему мне не нравится этот ухоженный мужчина? Почему меня тянет к брутальному, с двухдневной щетиной хирургу? Что во мне не так?

— Даю тебе неделю. Обещаю не беспокоить. Надеюсь, что ты образумишься и придешь к верному решению, Мария. Возможно, ты перенервничала из-за знакомства с моими родителями. Я слишком тебя тороплю. Давай, в следующие выходные я познакомлюсь с твоей мамой, пообщаюсь с ней. Тогда ты будешь увереннее в себе.

— Ты меня не слышишь… — отвечаю Павлу, — Извини, мне холодно.

Отворачиваюсь от него и иду к своему подъезду. Пусть все будет так. Не мой мужчина, не моя эта жизнь. У меня какая-то другая, сама не знаю, как ее найти и прожить.

— Я позвоню через неделю, — кричит мне в след Павел, а я не оборачиваюсь, ныряю в спасительное нутро подъезда.

Ночью меня будит звонок мамы. После смерти папы я сама не своя, когда вот так звонят, в два ночи. Как правило, такой звонок несет беду, и я не ошиблась. Мама плачет, говорит невнятно. Только с третьего раза понимаю, в чем дело. Бегаю по квартире, натягивая джинсы, кое-как закручиваю волосы в узел на затылке.

— Я еду в скорой, ты встретишь? — рыдает мама.

— Конечно, уже еду в клинику. Не волнуйся, все будет хорошо, — а у самой руки дрожат, пока пытаюсь закрыть входную дверь.

Попадаю ключом с третьего раза, бегу по ступеням вниз, не боясь свернуть себе шею и начисто забыв про лифт. Лишь за рулем делаю несколько глубоких вздохов, пытаясь успокоиться, но куда там. Доезжаю до клиники, практически не соображая, не видя дороги. Хорошо, что машин почти нет.

Забегаю в приемный покой, где уже выгружают носилки, перекладывают на каталку.

— Кто это тут у нас? — басит голос, от которого я вздрагиваю.

Матвей. Я и рада, что сегодня дежурит именно он, но до смерти боюсь этого.

— О, Мариванна, видок у тебя… — с улыбкой оглядывает меня с головы до ног.

— Матвей, помоги, — стекаю по стенке, наблюдая за дежурным персоналом.

Ноги внезапно стали ватными, в глазах все кружится. Мне бы туда, к носилкам, а я шага сделать не могу. Мать называется. Накрыло так, что отключает напрочь.

— Ты чего, Маш? — одним шагом подскакивает ко мне Матвей, — Знакомый кто?

— Да, — киваю как болванчик, ничего не вижу из-за слез, только слышу глухие рыдания мамы где-то далеко, хотя она рядом, — Дочь там твоя… Срочно, операция, Матвей. Она маленькая, слышишь, ты же ее спасешь, да?!

Цепляю его за грудки белого халата, крепко сжимая кулачками:

— Дочь свою спаси, пожалуйста! — молю ошарашенного хирурга, который смотрит на меня как на безумную.

ПОДПИШИТЕСЬ, ПОЖАЛУЙСТА, НА АВТОРА

ЗДЕСЬ

(слово активно). Вам в подарок фейерверк из сердечек и моя благодарность.

Когда увидел ее в приемном покое такую безумную, растрепанную, непонятно во что одетую, думал с Машей, что случилось. Охватил беглым взглядом на предмет травм, крови, но ничего. Только смертельно-бледное лицо, глаза на пол лица. Дрожит, что-то невнятно бормочет. Вижу, что к обмороку дело идет. Еле на ногах стоит. Повисла на мне, за халат держится и бред несет.

— Дочь свою спаси, пожалуйста! — умоляет меня, а у самой в глазах паника и страх.

— С тобой все в порядке? — первое, что приходит на ум, — Ты бредишь, что ли?

— Потом, пожалуйста, просто знай, что это твоя дочь, — рыдает Маша, а я реально думаю, что она не в себе.

— Какая дочь? Ты с ума сошла?!

— Пожалуйста, Матвей, — заламывает Маша руки.

— Разберемся, — сухо отвечаю ей и иду к каталке, а там девочка лежит.

Волосы светлые, как у Маши, кудрявятся. На щечках лихорадочный румянец.

— Что тут у нас? — спрашиваю, а сам осматриваю ребенка.

— Высокая температура, рвота, острая боль, подозрение на аппендицит, — быстро докладывает врач скорой, — Сказали к вам везти, принимаете?

— Кто сказал? — ощупываю животик девочки, приподняв розовую маечку с зайчиком.

— Бабушка, — указывает на пожилую женщину, что стоит чуть в стороне, опираясь на стену.

— Женщину осмотрите, — даю указание медсестре, чтобы присмотрела за бабушкой. Инфаркта мне только не хватает тут для полного счастья.

На девочке пижамные штанишки с бантиками, маечка и кофта. Бросаю взгляд на лицо ребенка, машинально ищу черты похожие на меня маленького. Да брось, Агафонов, ты с ума сошел? Какой еще ребенок?

— Сколько ей?

— Четыре.

Бл**! Да ладно. Сходится? По срокам да, но вот по моральным принципам ни хрена.

— Мам, мам… — хнычет девочка, а Маша смахивает слезы. Улыбается через силу. Ребенок тянет к ней маленькие ручки, в больших голубых глазах испуг и крупные слезы затопили.

— Бусиночка моя, мама тут, — обнимает девочку Маша. Целует дочке щечки, губами лоб пробует, — Животик болит?

— Дааа, — жалобно стонет девочка, обнимая мать за плечи, скрывая личико у Маши на груди.

Меня что-то дергает внутри, словно сердце как-то пополам надорвалось и забилось с утроенной силой. Моя?! Дочь, моя?!

— Ей больно! — оборачивается ко мне Маша, а во взгляде столько обиды, будто я виноват в этой самой боли.

Быстро даю распоряжение подготовить на всякий случай операционную, вызвать анестезиолога и остальных, отправляю девочку на УЗИ и рентген. Отлепляю Машу от дочери, но она снова у каталки.

— Мама здесь, бусинка, сейчас мы с тобой пойдем. Посмотрим твой животик в телевизоре, да?

Девочка кивает, морщась от боли, а меня словно режут по живому. Ребенка увозят, Маша срывается следом, но я подхватываю ее под локоть и буквально тащу к себе в кабинет. Ее мама сидит на диванчике в приемном покое и смотрит обеспокоенно нам в след.

— У тебя пять минут, чтобы все мне объяснить, — рыкаю на Машу, а та начинает частить.

— Не сейчас, Матвей, прошу. Я должна быть с ней, пожалуйста! — умоляет меня Маша, снова дергаясь к дверям кабинета.

— Хорошо, — стягиваю пальцами переносицу, пытаясь прийти в себя, — Да, я понял потом.

— Прошу, я потом все объясню, но сейчас я нужна Бусинке, — срывается из кабинета Маша, убегая к дочери.

Буквально пять минут стою у окна, пытаясь как-то успокоить хаос в голове, и иду за ними. Далее все быстро, УЗИ, рентген, анализы, успокаивающее для обеих и готовим к операции. Острый аппендицит. Вроде бы для меня, как хирурга ничего сложного. Плевая операция, по сути. Но бл*** как штормит! Дочь резать! Нет, я могу, конечно, могу. Сделаю все, отключусь на время. Но как?! Представляю, что это правда мой ребенок, ни чужой, ни чей-то. Да будь девочка дочерью любого другого мужика, я бы так не волновался. А если Маша сказала правду? Короче, загнал себя, еле вывез уже перед самой операцией.

Девочка уже спит, заплаканное личико, сжатые от боли губешки. Хорошенькая какая. Моя? Правда, моя?!

Делаю все на пределе аккуратно, быстро, максимально сосредоточенно. Любого другого я бы спокойно прооперировал, но здесь ребенок, причем мой ребенок. Однако отбрасываю все мысли и делаю то, что должен. Разберусь со всем этим потом.

— Стабильно, — докладывает ассистент, что на мониторах, — Вовремя.

— Вовремя, — соглашаюсь с ним. Еще немного и прорвался бы. А это уже опасно. Если бы что случилось, я даже не узнал, что у меня была дочь, или узнал? Убью мамашу, как только из операционной выйду, сразу прибью.

Заканчиваем, и я выхожу из операционной. Маша нарезает круги по коридору и сразу бежит ко мне. Складываю руки на груди, и она практически врезается в мой взбешенный взгляд.

— Что? Как она? — голос дрожит, сама бледная.

— Все хорошо, побудет ночь в реанимации.

— Почему там? — пугается она еще больше.

— Мариванна ты совсем от переживаний все мозги растеряла? — рычу на нее, — Ребенок, да еще и маленький, я ее должен сразу в палату отправить?

— Ты прав, прав, я ничего не соображаю, — закрывает руками лицо и рыдает.

— Понятно, пошли, — подхватываю ее под локоть и буквально тащу за собой, но Маша упирается.

— Нет, я туда, — указывает рукой на реанимацию, — Я с дочерью должна быть.

— Сейчас нельзя, подожди полчаса.

— Ладно, я здесь подожду, — вырывается из моих рук и снова идет к дверям.

Перехватываю ее за талию и притягиваю к себе, легонько встряхиваю.

— Там все нормально, слышишь, успокойся!

Мотает упрямо головой, вздрагивает от моего гневного рычания.

— Да мне плевать, что ты там хочешь?! Поняла? Сейчас идешь за мной в кабинет и рассказываешь, какого черта ты скрыла от меня свою беременность? Какое право ты имела ничего мне не сообщать? Если бы я не приехал и не работал здесь, так бы и не узнал, что у меня есть дочь?!

Трясу ее за плечи, хочу проникнуть прямо в душу, всматриваясь в испуганные, полные слез глаза. Ну что ты за женщина, мать твою.

— Как ты могла скрыть такое?! Идем, пока все мне не расскажешь, даже не думай попасть в реанимацию. Я запрещаю, слышишь? И учти, я на пределе. Такие новости не бросают вот так! И только попробуй соскочить. Никакого вранья больше, Мариванна. Идем!

Беру ее снова за руку и крепко держу, пока идем в мой кабинет. Не сбежишь теперь и не отвертишься.

Усаживаю силой в кресло за свой стол и подхожу к кофемашине. Пока слежу за кофе, пытаюсь успокоиться и взять себя в руки. Делал операцию, внутренне отбросил все вопросы и эмоции, а сейчас накрыло. Объяснений ее поступку не нахожу. Мы как бы ни ссорились, друг другу ничего плохого не сделали, почему она так? Просто родила, растила и вычеркнула меня как ненужный элемент из своей жизни ладно, но из жизни дочери? Я не фанат детей, но если так получилось. Что могло помешать? Какие оправдания можно придумать этому?

Ставлю перед Машей чашку с кофе и достаю из шкафа коньяк. Теперь мои запасы пополнились, благодарные больные периодически снабжают дорогими напитками. Щедро плескаю ей в кофе, немного подумав и себе. Дежурство подходит к концу, за руль не сяду. Поеду домой на такси. Мне тоже нужно принять определенный допинг после такой новости.

Маша берет в руки чашку, нюхает, морщится, но глоток делает. Ее слегка потряхивает, вон как в кофту кутается. Нервничает. Рассматриваю ее внимательно, словно первый раз увидел. Так и есть, раньше я видел чаще высокомерную, одетую с иголочки красотку или потрясающую любовницу в моей постели. Сейчас она как потерянная кукла, поникшая, сломленная. Кофта эта безразмерная, под ней пижамная майка белая с абстрактным рисунком, джинсы. Волосы заколоты на затылке узлом, в нем торчит ручка. Примитив? Да. Но почему она мне и такой нравится, я не пойму?

Ты уверен, Агафонов, что когда-то именно эта женщина тебе принадлежала? Пусть недолго, но была твоей? Или никогда не была твоей? Всего вывернула тогда, перед фактом своего исчезновения поставила. Как с пацаном влюбленным поступила: уехала, заблокировала, ни слова, ни оправдания. Неприятно тебе было, Агафонов? Еще как! Сам я так не поступал никогда. Нет, женщин было много, разных, влюбленных и сам влюблялся. И терпеть не мог эти расставания, объяснения. Когда мямлишь что-то, вину свою чувствуешь, в глаза не смотришь, но говорил же! Не уходил никогда молча. Не делал вот так, когда последним гондоном себя чувствовать приходится. А здесь со мной сделали, причем дважды. Первый раз, когда просто выкинули, не объяснив причину, второй раз сейчас, когда отцом быть не достоин.

Я тебя простить не могу, а понять даже не пытаюсь. Но почему так жмет все болезненно в груди, почему обидно-то так, а, Маш? Подхожу сзади, вижу, как напрягаются ее плечи, как бешено бьется тонкая вена на шее. Боится или волнуется? Неужели такие стервы могут волноваться.

Поднимаю руку, чтобы провести между лопаток, коснуться спины, погладить как кошечку успокаивая. Маша замирает с кружкой в руках, словно чувствует мои эмоции, а я опускаю руку. Не трогаю. Не моя теперь, да и не была моей. Да и не хочу я сейчас нежности, не хочу ее успокаивать, мой дракон жертву хочет. Сожрать, а перед этим выпытать все, чувства ее ко мне узнать. Как сука жить со всем этим теперь?!

— Жду объяснений, — хрипло произношу, обхожу стол, сажусь напротив, — Мне плевать, почему ты тогда уехала, ничего не сказала. Мне плевать, что и для чего ты притворялась со мной, но я тебя сейчас на кусочки разорву и пережую, если понять не смогу твои мотивы. Почему ты скрыла от меня, моего ребенка?! Или это все же не моя дочь, пошутила неудачно? — усмехаюсь, отпивая кофе.

Немного подумав, доливаю еще коньяк. Нервы ни к черту.

— Жду! — рявкаю в напряженную тишину, между нами, и Маша вздрагивает.

— Это твоя дочь, Верочка. Я тогда уехала, еще ничего не знала. Только потом поняла, что беременна. Никому не сказала, знал только Сергей. Но что твой ребенок не знает никто. Сергей отпустил меня почти на полгода, пока не стало все заметно. Я попросила его скрыть мою беременность ото всех.

— Зачем? Почему не сообщила мне? Тебе не кажется, что я имею право знать?!

Ловлю себя на том, что хочется придушить немного эту ненормальную. Что же я ей такого сделал, что она со мной так?

— Я тогда не знала, что ты друг Любимова. Не ожидала, что увижу тебя когда-нибудь. Ты жил в Германии, сюда не собирался.

— Это не объяснение, ты же понимаешь! — рычу на нее, — Или для тебя ребенок игрушка? В процессе участвуют двое, Маш, а ты как-то поступила некрасиво. Попользовалась и поимела по всем направлениям.

— Это я-то попользовалась? — взрывается она, — А ты? Хочешь сказать, что месяц, который мы провели вместе, для тебя что-то значил? Я, когда узнала, что беременна, у меня даже мысли не было тебе что-либо говорить. Зачем ты мне нужен был? А у меня возраст, первая беременность, тридцать лет на подходе. Вот и родила для себя, чтобы было кому на старости лет стакан воды принести, — хмыкает она, горько усмехаясь.

— Значит, меня и мое мнение на этот счет спрашивать не нужно, да? — снова выхожу из себя.

— Нет, ты никто моей дочери, — следует ответ.

— Ошибаешься, я отец!

— Где это написано? Может, в свидетельстве о рождении, где стоит прочерк? — возмущенно взмахивает руками Маша, — Ты только сделал, ничего больше. В процессе поучаствовал. С чего бы я тебе такой подарок подарила? Да и не нужна тебе была моя дочь.

— Решать, нужна ли она мне или нет, позволь буду я, — рявкаю на Машу, — Тебе не кажется, что я ничего не сделал такого, чтобы ты так поступила? Лишила меня ребенка, а ее отца, который был бы в ее жизни независимо от отношений с матерью? Не кажется?!

— Нет, это моя дочь, и на этом остановимся.

— А вот этого я тебе не обещаю, — внезапно успокаиваюсь я, — Теперь, когда я знаю, что Вера и моя дочь тоже, я хочу быть ей отцом. И только попробуй меня остановить. Я тебя по судам затаскаю. И почему, позволь узнать, наша дочь с тобой не живет? Ну?! Я жду объяснений!

Немного визуала к книге, надеюсь, вам понравятся мои герои) Так же в бонусной главе "Измена. У него другая семья" добавлены визуалы Любимова с Макаром, Риты, и Анечки. Приглашаю посмотреть))

Матвей

Маша

Вера

Вера… Верочка… Вера Матвеевна… Я напился. После ухода Маши и ее объяснений стало только хуже. Перед тем как сдать дежурство дневной смене, зашел в реанимацию и долго просидел у кровати дочери. Рядом сидела Маша, молча. Держала нашу дочь за руку, иногда подносила ручку к губам и целовала пальчики.

Мы ничего не решили, я просто ушел из палаты. Молча, раздраженный, взбешенный. Объяснила она мне все? Нет. Закрылась в своей раковине, лишь взглядом убивала.

— Почему моя дочь живет с мамой, а не со мной тебя не касается. Доказывай свои отцовские права, я буду против. Спасибо тебе, что прооперировал, дальше мы сами. У тебя своя жизнь, у меня своя.

Встала и ушла. Впору бежать, снова силой тащить в кабинет и пытать. Как именно пытать, я еще не решил, потому что… Да потому что убил бы! Успокоиться нужно, а потом разговоры разговаривать. Наломаю сейчас так, что не склеить потом. Да и можно ли это склеить и как? Если по сути, и не было ничего. Для нее не было, а вот для меня было. Прикипел я тогда к Маше, забыл обо всем. Под кожу залезла и по венам растеклась, хрен избавишься.

Болело? Да. Но больше обида была, которую, оказывается, все эти годы лелеял в себе. Обрастала она, мощь набирала, броней покрывалась. Теперь я эту обиду вдребезги разбить хочу, чтобы не было ее, чтобы стать равнодушным. Чтобы выдрать все мысли о ней, что другие не смогли.

Дома в первый раз почувствовал, как тут одиноко, тоскливо. Из кафе клиники взял еду и даже не притронулся. Вместо этого достал бутылку коньяка и позвонил Любимову. Тот не отказался приехать, видимо, по голосу понял, что херня какая-то происходит. Приехал через час и молча уселся напротив меня в кресло. Махнули коньяка, заели конфетами. Коньяк и конфеты у меня дома были в изобилии, впрочем, как и у всех врачей.

— Рассказывай, — дал отмашку Серега, а меня словно прорвало.

— Ну ты гад, друг, не ожидал. Если бы я узнал, что у тебя ребенок на стороне, сказал бы. Ты, зачем от меня мою дочь прятал? А?

— Я?! — искренне удивился Любимов, — Ты дочерью обзавелся? Ничего себе.

— Серег, ну вот не ходи вокруг да около. Неужели не понял, от кого Маша родила?

Надо было видеть лицо Любимова. Обычно его редко можно подловить над чем-то таким, чего он не знает. Даже если и не знает, то всегда найдет ответ. Здесь же сразу понял, что ну вот ни хрена не знал.

— Правда, не дошло, да? — переспрашиваю его уже спокойнее.

— Интересное кино у вас творится, — еще разлил по бокалам дозу коньяка Сергей, — Маша родила, от кого мне не известно, а я должен догадаться, что это ты ей засандалил, так?

— Прости, нет. Конечно, нет, — провожу ладонью по лицу, пытаясь стереть усталость после бессонной ночи и раздражение.

— Ты вообще, как туда попал? Не в прямом смысле, конечно, как туда попадают, я знаю, — хохотнул Сергей, — Или это когда я Машу на конференцию посылал? Да ежки мартышки, как так-то? — доходит до него.

— Там и познакомились, вместе месяц провели, а потом она просто улетела, заблокировала меня и ничего не сказала. Я знаю, что она скрыла ото всех, кроме тебя, но почему? Что плохого в беременности без мужа и отца ребенка?

— Сие мне неведомо, я только знаю, что когда Маша пришла ко мне в кабинет и положила заявление об уходе на стол, то долго пришлось выжимать из нее причины. Это было: и устала, и уйду из медицины, только с десятого раза сказала, что беременна. Тогда я ей и предложил доработать до определенного срока, а потом уйти в бессрочный отпуск с сохранением должности. Она работала на дому, вела онлайн-лекции для студентов, что-то типа репетиторства.

— На это и жила? — хмурюсь я, выпивая остатки коньяка залпом в своем бокале.

— Да.

— По-твоему, это нормально, когда человек скрывает свое положение от друзей, знакомых? Тебе не кажется, что у Маши какие-то проблемы с этим? А потом ребенок живет у мамы, можно было нанять няню, хотя бы до года. Ездить туда каждые выходные — это что за мать такая?

— Откуда я знаю, Агафон? Ты меня сейчас винишь в том, что я понятия не имею. Какие там тайны, что за заговор, мне по барабану. Я помог, чем смог, на этом все.

— Спасибо, Серег, извини еще раз. Я думал, ты все знал.

— Проехали, наливай. Ритка убьет, но я знаю, какие точки у нее самые активные, особенно в беременность, — подмигивает мне Любимов и через пару часов я его провожаю до такси.

А на следующий день вместо того, чтобы идти в свой кабинет, сразу прохожу в реанимацию. Маша там, спит на стуле, положив голову на кровать. Осторожно сажусь рядом и разглядываю ребенка, свою дочь. Какая у нас красивая девочка получилась. Даже сейчас бледненькая, худенькая, и такая, что, кажется, совсем маленькая, мне она видится самым прелестным ребенком в мире. Золотистые кудряшки, под цвет волос Маши, да и я в детстве был почти белым, это потом потемнел. Реснички черные, длинные и кокетливо загибаются на кончиках.

— Что ты тут делаешь? — тихо шипит на меня Маша, едва открыв глаза.

На щеке след от руки, что она подложила под голову, волосы выбились из хвоста. Красивая, родная, обманчиво мягкая и нежная.

— К дочери пришел, — пожимаю плечами, отводя от нее взгляд.

Слышу обреченный вздох Маши и понимаю, что она если не смирилась, то хотя бы не против.

— Я скажу ей, кто ее папа, — снова смотрю на Машу.

— А нужно? — испуганно отвечает она, но затем добавляет, — Ладно.

Какое-то время сидим, ждем, пока дочка проснется, когда в палату не заходит медсестра с приемного.

— Матвей Николаевич, тут ваша жена звонит уже третий раз. Говорит, не может до вас дозвониться. Их с сыном никто не встретил в аэропорту, она переживает, — и подает мне трубку телефона на глазах у изумленной Маши.

Ну, пи*** просто. Влип, так влип по самые яйца, чтоб его. Причем с обеих сторон.

— Уходи, — тихо произносит Маша, снова поворачиваясь к дочери, — Иди к своей жене и сыну, оставь нас в покое.

— Ты все неправильно поняла, — пытаюсь как-то снова наладить, натянуть тонкую нить, что только что опять порвалась, между нами.

— Я все поняла верно, просто уходи.

Ладно, разворачиваюсь и ухожу к себе в кабинет. Там перезваниваю Лене.

— Ты почему нас не встретил? — визжит она в трубку, — Я одна с чемоданами, с ребенком!

— Лена, перестань кричать, — едва сдерживаясь, говорю ей, — Ты мне сказала, что позвонишь, скажешь, когда вы прилетите. Что-то я не припомню твоего звонка.

— Я звонила перед вылетом, ты был недоступен, — продолжает гнуть свое бывшая жена.

— А ничего, что я могу быть занят?

— Опять по бабам пошел? — огрызается она.

— Да хоть бы и так, я свободный человек, или мне отчитываться перед тобой? — взрывает меня, — Тем более я врач, могу быть на операции. Впрочем, мне незачем тебе это говорить.

— Стасик хочет увидеть папу, ты лишишь ребенка этой капли своего внимания? — обиженно произносит Лена.

— Где вы? — обреченно выдыхаю, сажусь за стол. С Леной бесполезно спорить.

— Нас встретил мой папа, прислал своего водителя, — укоризненно произносит Лена, голосом обиженного ребенка, — Я сообщила ему заранее, знала, что ты забудешь про нас.

— Как я мог забыть, если ты не сказала, — устало сжимаю переносицу, прикрывая глаза, и откидываю голову на спинку кресла, — Мне не хотелось бы ехать к твоим родителям, ты это прекрасно знаешь.

— Ты не можешь обидеть маму и папу! — возмущается Лена, — Матвей, давай не будем портить друг другу настроение. Мы со Стасиком ждем тебя у моих родителей.

Выключаю телефон и просто сижу, переваривая весь этот разговор, то, чем мне грозит визит экс-супруги. Ничего хорошего, тем более сейчас, когда у меня появилась дочь и мне придется что-то объяснить Маше. Как это сделать, я понятия не имею. Она уже сделала свои выводы и теперь не поверит моим словам.

После обеда еду в дом знаменитого хирурга, профессора, у которого мы учились вместе с Сергеем. Отец Лены сделал для нас в свое время очень много, и я был ему обязан всем своим опытом, умением, тем, кем я стал. Именно он настаивал на моей работе в Европе, устраивал меня туда, помогал. Я не мог просто так сделать неприятное этому человеку.

Когда наши отношения с Леной зашли в тупик, ее отец был неожиданно первым, кто поддержал наш развод.

— Знаю, моя дочь не подарок, — заявил тогда Руслан Никифорович, — Но это я виноват. Всю свою жизнь был занят хирургией, дома появлялся чаще только к ночи и то не всегда. Моя жена избаловала дочь, а я не уступал ей в этом, компенсируя отсутствие в жизни Лены отца. Теперь пожинаю плоды. Лена захотела тебя, получила обманом. Ты как честный человек женился, дал моей дочери шанс. Лена его прое***.

Да, знаменитый хирург был резким на язык, но ему все прощалось. Тесть был поистине волшебником в своем деле, которого я очень уважал и ценил. Поэтому, когда я решил развестись, то на мою сторону встал именно он, но было только одно условие.

— Единственное прошу, не делай из моей дочери в глазах людей падшую женщину, — попросил Руслан Никифорович, — Ленка — стерва, но имя пачкать не дам.

На том и остановились, а я сдержал свое обещание. Мы тихо развелись. Лена, приструненная отцом, наобещала мне и ему вести себя идеально. Однако продолжала считать, что я обязан быть ее мужем не только из внешних приличий, но и на деле. Все как-то забыли, что у меня может быть и должна быть, по сути, своя жизнь. Никак не связанная с семьей Виноградских.

Их дом в престижном районе Москвы, был больше похож на дворец. Во время перестройки Виноградский был нарасхват как у прежней власти, так и у новой. И до сих пор, несмотря на почти семидесятилетний возраст, Руслан Никифорович проводил сложные операции и являлся одним из ведущих хирургов страны.

— Проходи, рад тебя видеть, — встретил меня бывший тесть, хлопая по плечу, — Думал, приедешь к нам повидаться, когда вернулся.

— Вы же знаете, новая работа, втянулся, забыл обо всем, — извинился я.

— Понимаю я все, — покачал головой тесть, — Надеюсь, не за рулем?

— Нет, знаю, что не отпустите без рюмки коньяка, — хмыкнул я.

— Правильно, тебя отвезут.

Мы проходим в огромную гостиную, больше похожую на приемную короля. Хрусталь, позолота, дорогие ткани, ковры. Жена Руслана Никифоровича, впрочем, как и его дочь, всегда любили шик и блеск.

— Наконец-то, — встала с диванчика в вегетарианском стиле Лена, — Стасик, папа приехал.

Мальчик, что сидел на полу, бросил свой конструктор, вскочил и бросился ко мне. Подхватил Стаса на руки, подкинул под его счастливый смех.

— Папа, — смеялся ребенок, обнимая меня своими руками за шею.

Никогда не прощу бывшей жене именно вот это, то, что она сделала со мной и Стасом. Знала, что я не смогу просто так взять и отказаться от ребенка, который рос на моих глазах, называл меня папой и любил всей душой. Как можно объяснить малышу, что его привычный мир уже никогда не станет таким? Что его мать всех обманула и меня, в том числе, когда заявила о своей беременности.

— Ты должен на мне жениться, я беременна! — кричала она, когда я ей сказал, что наши отношения закончены и ни о какой свадьбе не может быть и речи.

Уже заказан был ресторан, приглашены люди. К свадьбе готовились масштабно, за три месяца, но тут я встретил Машу и понял, что мой долг по отношению к известному хирургу ничто, по сравнению с тем, что я должен жить с нелюбимой женщиной всю оставшуюся жизнь. О чем и сказал ей за неделю до свадьбы, когда Лена вернулась из Москвы, где заканчивали последние приготовления к торжественному событию.

— Знаешь, если бы нежелание стать твоей женой, я бы и не подумала за тебя выходить. Мне кажется, что пока меня не было, у тебя здесь кто-то появился, — Лена всхлипывала, едва сдерживая рыдания.

— Ты, как всегда, преувеличиваешь, — в моем голосе невольно чувствуются ноты недовольства, которые я стараюсь сдержать.

— Нет, я права, как всегда, и даже наш ребенок тебя совершенно не волнует!

— Лена!

Пытаюсь сказать этой женщине, что не люблю ее, не хочу.

— Давай откажемся от свадьбы, я буду отцом нашему ребенку, но не станем портить жизнь ни себе, ни ему.

— Мой папа слишком многое для тебя сделал, — взвизгивает она, направляясь к выходу из спальни, где устроила мне сюрприз, приехав без предупреждения.

— Я ему за это благодарен, — тут же отвечаю ей, но она меня не слышит, — Но жить вместе, практически чужими людьми я не хочу.

— Это я-то чужая?! — снова заводится Лена, — Слышал бы тебя мой папа! И ты оставишь своего ребенка без семьи и отцовской любви? Знай, если ты на мне не женишься, я ни на шаг не дам тебе подойти к ребенку!

И я женился, плюнул на все и поступил порядочно. Только вот я тогда не знал, да и никто не знал, что почти четыре года я воспитывал совершенно чужого сына.

Верочку перевели в палату, и я не отходила от нее, пока мама чуть ли не силой отправила меня домой.

— Поезжай, ребенка больше пугаешь, — ругалась она, — Почти сутки здесь. Выспись, приведи себя в порядок.

И правда, когда приехала домой и взглянула на себя в зеркало, сама испугалась. Мало того что одета, не пойми во что, так еще и бледная, под глазами круги. Но как тут уснуть, если такое происходит? Мысли о здоровье дочери вытеснили все другое на время, и я практически не помню, что говорила, что делала. Одно осознаю твердо: Матвей все знает и у него есть жена, сын. Это в каком же шоке я была, когда призналась ему во всем?!

Но теперь назад дороги нет, и как себя поведет Матвей, я не представляю. Однако наличие жены и сына меня немного обнадежило, если у него все есть, зачем ему я и Верочка? Пока я думала, что он не женат, мечтала, что он когда-нибудь встретит нас с дочерью где-нибудь на улице, все поймет, скажет, какой был мудак и падет перед нами на колени. Дура? Да, еще какая.

Потом с годами я старалась выкинуть Матвея из головы, вырисовывая ему портрет антигероя. Пыталась ненавидеть, затем стать равнодушной, не подпускать к себе ни на шаг, тем более в душу. А в момент слабости побежала к нему просить за дочь. Почти поверила, что он действительно хочет узнать Верочку ближе, принять ее как дочь, а сам опять солгал. Зачем он пытался что-то добиться от меня, близости, внимания, если у него жена есть? Или у них свободный брак? Она там, он тут, каждый живет, как ему нравится и это всех устраивает? Интересно, какая роль была уготована мне? Любовницы?

Все, хватит мне этих мужчин с их вечными принципами и желанием казаться лучше, чем есть. Права была мама, когда отговаривала меня от того, чтобы я после рождения ребенка забрала в город с собой дочку.

— Чего это ты удумала? — говорила она, когда я через два месяца после родов засобиралась домой, — И ребенка с собой тащить? Куда?

— Мам, но я же не могу Верочку здесь с тобой оставить? — удивлялась я, — Я все-таки мать и ребенок должен быть со мной.

— Вот еще, а работать, кто будет? У тебя ипотека, кредит на машину. Куда тебе дите тащить?

— Я няню найду…

— А платить ей чем? Все деньги будешь отдавать, а жить на что? Верочке питаться нужно, витамины, одевать ребенка. Оставляй дочку здесь и езжай спокойно работать. Молока у тебя все равно нет, пользы никакой.

— Да что ты говоришь?! — возмущаюсь я, — Пусть каши есть будем, но зато Верочка с мамой будет!

— С какой мамой?! Приемы, ночные дежурства, с ума сошла? Ничего, четыре дня мы справимся, а в пятницу приезжать будешь. Три дня здесь, четыре там, ничего с твоей дочкой не случится.

— Но я не могу без дочери?!

— Сможешь, привыкнешь, а тащить ребенка на чужую женщину не позволю.

— Тогда поехали со мной!

— А хозяйство?! Куры, корова, собака с котами?! Ты что! — возмущалась мама, взмахнув руками, — Иди, устраивай свою жизнь, а там будет видно.

Так и уехала, первые месяцы рыдала ночами, ходила сама не своя, даже ездила к доченьке после работы, а утром вставала в такую рань, что приезжала на работу впору только спать. Даже Любимов заметил.

— Мария Ивановна, так не пойдет. От вас одна тень осталась, даже моя жена заволновалась. А когда Рита волнуется, я сам не свой, могу и пенделя волшебного дать, чтобы мозги на место встали. Или вас в бессрочный отпуск отправить без оклада?

— А что, так можно было? — хлюпала я носом, а Любимов закатывал в раздражении глаза.

— Рита вас любит, я по идее тоже должен, но не до такой же степени? Возьмите себя в руки. Дам вам неделю за свой счет, чтобы через неделю была как новенькая, понятно?

Поняла я все тогда и уехала, побыла с дочерью, чуть отпустило. За три года выплатила ускоренно ипотеку, кредит, сделала ремонт в своей двухкомнатной квартире, комнату для Верочки и хотела ее забрать, но мама снова встала в позу.

— Свою личную жизнь устраивай, молодая еще девка, а без мужика. Нечего ребенка таскать. Вот как найдешь достойного, тогда и посмотрим. А с прицепом никто не возьмет.

— Мама, хватит, позволь мне свою жизнь решать самой. Не нужны мне никакие мужчины, если они моего ребенка не примут.

— Да только в садик отдали! — снова давит мама, — Тут группа десять детей, все свои. Неужели хочешь дочь в этот ад сунуть? Там же всякие дети ходят, а на элитный садик у тебя денег нет.

— Будут, я работаю, мама, и хорошо сейчас получаю.

— Хорошо, узнавай про садик, посмотри, как вас там ждут.

И вот тут она опять была права. Куда я только не сунулась, везде очередь. Мне предложили подмазать директора в одном элитном садике, куда Верочку могли взять, но столько, что мне год нужно работать. Пришлось встать в общую очередь и ждать. Благо что рядом с домом, заодно и в школу с английским уклоном записалась.

— Вот и отлично, пусть Верочка здесь спокойно ждет, пока ее возьмут, — улыбалась довольная мама, а я все больше понимала, что хватит ее слушать. Пора уже жить своей жизнью вместе с дочерью.

— А как же я? Одна останусь? — плакала мама, когда я заявила ей об этом полгода назад.

— Мама, это твой эгоизм, не более. Я тебе предлагала бросить свое хозяйство и переехать ко мне. У тебя две курицы остались, что тут сторожить? Ты понимаешь, что из-за тебя я свою дочь не вижу? Зато ты не одна. Ты просто не хочешь, чтобы я забирала Веру.

— Да, не хочу! — выплескивала на меня обиды мама, — У тебя там работа, жизнь, делаешь что хочешь. А мне тут как одной? Ты об этом подумала?

— Подумала, но я почти четыре года шла у тебя на поводу, хватит.

А потом появился Павел.

— Не говори ему, что у тебя ребенок, — советовала мама, — Пусть полюбит тебя, приласкай его, привыкнет к тебе, а как дело к свадьбе пойдет и скажешь.

— Мама, так нельзя, это обман!

— А когда ты в подоле принесла, не обман был? На весь поселок меня ославила!

— Так мне не четырнадцать лет было, а почти тридцать. Я и родила для себя, а не для кого-то!

— Доченька, ты же знаешь, что мама плохого не посоветует. Хочешь создать семью, следуй моим советам.

И так было всегда, сколько я себя помню. Мама знала, как лучше, как мне поступить в той или иной ситуации. Почему я шла у нее на поводу? Не знаю. Мне было ее жаль. Она тут совсем одна со своим хозяйством, никого рядом, даже подруги все, кто умер, кто в город к детям перебрался. Но и продолжаться так дальше не могло. Четыре года я моталась по этим электричкам почти каждую неделю, а когда Верочка болела чуть ли не каждые два дня. Я просто устала и хотела, чтобы моя дочь была со мной. Хватит. Не нравится что-то моей маме, мой дом всегда для нее открыт, пусть перебирается в город. Я только согласна буду.

— Маша, я поверить не могу, что ты ТАКОЕ от нас с Лилей скрывала! — произносит Рита, когда заходит в палату к Верочке, — А кто это у нас тут такой сонный и хорошенький? — тут же гнев сменяется милым сюсюканьем, и подруга полностью забирает внимание моей дочки на себя.

— Рит… — начинаю я.

— Подожди, не при ребенке, — быстро отвечает Рита, продолжая улыбаться Вере, которая что-то показывает ей в книжке, что мы читали.

— Рита, ну правда, я не хотела, — мне так неудобно перед подругами, что готова провалиться сквозь землю.

— Я не буду сейчас выяснять, как и почему, у меня лишь один вопрос: какого овоща, Маш? Мы столько лет вместе, неужели так можно было поступить с нами? Ты оказывается, пять лет назад родила ребенка, он где-то там рос, а мы ничего не знали? Извини, но у меня не укладывается такое в голове. Ты считаешь нас чужими тебе людьми?

— Нет, — начинаю всхлипывать я, закрывая руками лицо, — Я не знаю…

— Мама плачет… — начинает Верочка.

Тоже складывает губешки, а в глазах закипают слезы, готовые прорваться плачем, — Мааааама…

— Ну вот, началось, — вздыхает Рита, пододвигая к моей дочери розового зайку, что принесла с собой, — Хватит плакать, что теперь, но я не ожидала от тебя. Мне всегда казалось, что мы близкие подруги, но такое у меня в голове не укладывается. Видела бы ты, как вчера Сергею досталось. Заладил «не моя тайна и все тут».

— Он не виноват, — попыталась через силу улыбнуться я, — Это я просила его не говорить. Тогда вы с ним еще просто в одном доме жили, ты ждала развод, все сложно было.

— Но потом, допустим, когда ты уже родила? — возмутилась тихо Рита, — И кто отец? Сергей так и не сказал, а я пытала всеми известными мне способами. И вообще, почему мой муж что-то скрывает от меня о моих же подругах?! Мы второй день не разговариваем с ним. Точнее, я с ним не разговариваю, — фыркнула Рита.

— Ну почему? Он же не свою тайну хранил? — бросилась я защищать Любимова.

— Угу, если бы я его знала хуже, то подумала, что у тебя от моего мужа ребенок, — кивнула Рита, вводя меня в ступор.

— Как это?

— А зачем скрывать рождение ребенка двоим от всех при живой-то жене? — нахмурилась Рита, и мы застыли, глядя друг другу в глаза.

— Брееед… Какой бред, — наконец, встряхнулась я, — Даже не думай, ты что!

— А других мыслей нет, — разводит руками Рита и снова сюсюкает с Верочкой, — Ну какая она хорошенькая, Маш. Так на тебя похожа.

— Да? — улыбаюсь я, — Она у мамы моей была, пока я работала, ипотеку закрывала, кредиты…

— Неужели мы бы тебе не помогли? — возмущается Рита, — И я, и Лилька, даже не представляю, как ты оправдываться будешь. И кто папа у такой куколки, а? — улыбается Верочке.

— Только никому, Рита, — умоляю я.

— Да ладно тебе, я не скажу, но все равно уже вся клиника знает, что здесь оперировали дочку Марии Ивановны. И говорят, что ты кричала на всю клинику Агафонову, чтобы он спас свою дочь. Это как понимать?

— Он отец, да, — признаюсь, и снова становится так стыдно, что в пору под кровать Верочки залезть.

— Получается, что и он не знал? Да и когда вы успели-то? — качает головой подруга, — Не понимаю тебя, Маш, ну никак не могу объяснение найти.

— Не знаю, Рита. Мне, видимо, психолог нужен. Я только сейчас начала понимать, что все время делала, как мама скажет, что она подумает, будет ли ругать или хвалить. Вспоминаю свое детство, молодость и, понимаю, что жила ее жизнью, а не своей. Мама захотела, чтобы я была отличницей, я стала. Мама захотела, чтобы я пошла в медицинский, я пошла. Единственный раз, когда я поступила по-своему — это приобрела жилье в городе. Скандал был нешуточный, но я все же убедила маму, что это прежде всего нужно мне. Просто невыносимо было ездить на работу на электричке. Два часа туда, два обратно, я первое время на работе только и думала о том, где бы поспать. Снимать квартиру или комнату опять мама категорически запретила. Но надо отдать ей должное, первый взнос за квартиру именно она мне дала. Оставались накопления от бабушки, что удивительно. Она все время меня контролировала, каждый мой шаг, вплоть до одежды. Это потом я уже начала понимать, что здесь что-то не то. Когда тебя встретила, Лильку, когда отдельно начала жить. Поэтому приехала тогда с конференции, поняла, что беременна, и побежала к ней. Ох и наслушалась я, Ритка! И неблагодарная, и по мужикам пошла, и стыдно на улицу теперь выходить — все было. Сама виновата. А ничего, что мне уже за двадцать пять было?

— Маш, но так нельзя… — сочувствует мне подруга, — Поэтому ты и Матвею ничего не говорила?

— Тут другое, но да. Это тоже повлияло. А сейчас, когда у него жена с сыном объявились, мы с дочерью ему совсем не нужны. Зачем ему лишние проблемы? Не хочу никому навязываться, а Верочку я к себе забираю. Хватит. Не могу больше жить маминой жизнью. Мы с ней здорово поругались, как Веру в терапию перевели. Она только не уехала к себе, из-за того, что внучку бросить не может, а так даже не здороваемся теперь.

— Так нельзя…

— Можно и нужно. Иначе я всю жизнь буду на нее оглядываться, ее правила соблюдать. Я же все пять лет думала, что позор ото всех скрываю? Ребенка без мужа родила! Подумаешь, это в наше-то время?!

— Понимаю, Маш, ты прости меня, — обнимает меня Рита за плечи, — А я тоже, совсем слепая была. Как Любимова на себе женила, так совсем забросила своих подруг. Вот и Лилька по своему врачу страдает, ходит сама не своя, что еще будет. А насчет Матвея думаю, что ты ошибаешься. Там с его женой какая-то мутная история. Из Сергея и клещами не вытащить, но я стараюсь.

— В твоем положении надо не мужа пытать, а беременностью наслаждаться, — улыбаюсь я.

— Так я и наслаждаюсь, — возмущается Рита, — Только Сергей решил, что раз я ношу двоих, то должна сидеть как в вакууме и не влезать никуда. Засунул меня за свою могучую спину и держит там.

— Правильно, это правильно, когда мужчина свою женщину оберегает от всего. Возможно, я бы тоже согласилась на такие отношения. Только кто мне их предложит? — горько усмехаюсь я.

— Но с Матвеем тебе нужно поговорить. Насколько я поняла, они с женой и не живут уже давно.

— А ребенок?

— Ну что ребенок, у нас с Сергеем тоже дети, однако, мы вместе, а это главное.

Матвей входит в палату, когда я кормлю Верочку кашей. Она и сама может есть, но мне приятно за ней ухаживать. Столько времени я упустила с дочкой, что сейчас испытываю счастье, находясь рядом с ней.

— Дядя плохой, — ворчит Верочка, разглядывая со страхом форму и белый халат на Матвее.

— Это почему же, — улыбается Матвей и садится рядом со мной, пододвинув к кровати стул, — Разве все врачи плохие?

— Все, — с детской непосредственностью заявляет Верочка, дуя губы, — Они больно делают.

— Они лечат. Твой животик уже не болит?

— Болит, — заявляет дочка.

— Но не так, как раньше, верно?

Вера отворачивается, делает вид, что все ее внимание занято игрушкой. Рядом с ней лежит новая кукла Барби в пышном золотистом платье.

— Мама подарила? — протягивает руку к кукле Матвей.

— Бабушка, — ворчит дочка, отодвигая от него свой подарок.

— Скажи ей, — поворачивается ко мне Матвей, — Или я сам.

— Не сейчас, — пытаюсь оттянуть момент, когда придется сказать Верочке про отца.

— Почему? — удивляется Матвей.

— У тебя есть для кого быть отцом, — огрызаюсь я.

— Маша, тебе не кажется, что нам нужно с тобой поговорить? — сердится Матвей, — Ты многого обо мне не знаешь.

— Я знаю достаточно, — вскидываю на него сердитый взгляд, — У тебя есть жена, сын, мы в твою идиллию не вписываемся. Оставь нас в покое.

— А если не оставлю, то что? — усмехается он, — Как-то ты быстро за всех все решаешь.

— Я так привыкла.

— Не пойму, почему ты ко мне так относишься?

— Как? К человеку, который всем и всегда врет?

— Я тебя не обманывал.

— Да что ты говоришь! — взрываюсь я, — Встречаться с женщиной, когда есть невеста и свадьба уже через неделю и ребенок на подходе, по-твоему, нормально?!

Матвей молчит, сверлит меня взглядом. Вижу, что ему нелегко даются слова.

— Если бы ты не уехала, никакой свадьбы не было.

— И ребенка тоже? Ты оставил бы беременную невесту ради меня?

— Не знаю… — глухо произносит Матвей, снова поворачиваясь к Вере, что внимательно слушает наш разговор, — Можно я посмотрю твой животик?

— Нет, — качает отрицательно головой дочка, натягивая на себя одеяло.

— Черт-те что! — возмущается Матвей, — Я врач прежде всего. Ты мне прикажешь и ребенка не осматривать? — бросает мне, а я почему-то опять чувствую себя виноватой.

Уговариваю Верочку лечь, показать дяде, где болит. Дочка пускается в рев, но покорно ложится.

— Больно будет, — завывает дочка, пока Матвей осторожно смотрит следы от операции, ощупывает животик.

— Потерпи, — ласково уговаривает он ее, — Мне нужно проверить, что все хорошо.

— Не нужно! — сквозь слезы возмущается Верочка, — Уходи! Ты плохой врач!

— А ты встречала хороших? Тех, что не делают больно? — уговаривает с улыбкой дочку Матвей, отчего Верочка на время забывает про слезы, задумывается, — Вот видишь, я аккуратно. Еще пару дней и можно отпускать вас домой.

— Точно? — хмурюсь я.

— Да, если температуры не будет.

— Мы постараемся, да, Вера? — с улыбкой успокаиваю хмурую дочку, и та кивает.

Матвей отходит от кровати и встает неподалеку, сложив руки на груди.

— Бегать и прыгать нельзя, резких движений не делать. Соблюдайте диету, лекарства я выпишу. И наш разговор не закончен, Маша.

Фыркаю, даже не глядя в его сторону, а Верочка с любопытством наблюдает за ним. Когда Матвей выходит, дочка долго смотрит на закрытую дверь и поворачивается ко мне.

— Мама, врач хороший?

— Этот да, — задумчиво отвечаю я и тут же спохватываюсь, — Все врачи хорошие, Вера, они нас лечат и пусть иногда больно, но это только временно. Мы же с тобой пьем таблеточки, а они горькие, но, если их не пить, будет болеть долго и неприятно.

— Это папа? — смотрит на меня Верочка, а я не могу ей соврать. Только не глядя в детские доверчивые глазенки.

— Да, это твой папа.

Верочка кивает, словно принимает эту информацию как должное. Я никогда ей не говорила, что папа-космонавт и долго где-то летает, или моряк дальнего плавания. Просто отвечала, ушел и все. Этого пока было достаточно.

— Он пришел, — утвердительно кивает дочка, — Придет еще?

— Думаю, что да, — обреченно вздыхаю я.

Два дня проходят быстро, и вот мы уже осторожно одеваемся. Верочка капризничает, когда я натягиваю на нее колготки и голубое свободное платье. Ей еще больно, где места проколов, но мы стойко справляемся с этой задачей. Выхожу на крыльцо клиники. С трудом удерживаю Веру на руках, когда ее выхватывают чьи-то сильные руки.

— Зачем ты… — начинаю я, бегу за Матвеем, что несет Веру к своей машине.

— Отвезу вас домой.

— Я на своей.

— И как ты сядешь за руль? Веру сейчас лучше держать, оберегая от всяких резких движений, — добавляет Матвей, одной рукой подхватывая дочку, а другой открывая мне переднюю дверь своего Порше. Откидывает сидение и указывает сесть.

— Я не поеду с тобой! — возмущаюсь, пытаясь притянуть Веру к себе.

— Давай без концертов, Маша, — морщится Матвей, — Садись в машину, я отвезу. Потом пригоню твою машину. Ну что ты как маленькая.

— Мы с тобой не поедем!

— Дождь идет, простудишь ребенка, осложнения будут.

Чертыхаясь, забираюсь в машину, и Матвей осторожно усаживает Веру мне на колени. Надо сказать, что дочка совсем не испугалась, а с любопытством разглядывает широкую приборную панель, да и саму машину.

Матвей садится за руль и проверив, как мы устроились, мягко трогает машину с места.

— Наша сумка с вещами в моей машине осталась, — ворчу я, так как сама отнесла сумку раньше, чтобы освободить руки.

— Там все есть, — неопределенно отмахивается Матвей, а я не придаю его словам значения.

Лишь через двадцать минут, когда мы проезжаем нужный нам поворот, я начинаю волноваться.

— Мы не повернули.

— Нет.

— Матвей! Куда ты нас везешь?!

— Там, где у нас получится поговорить!

— Останови немедленно машину! — в панике дергаюсь, но вспоминаю про Верочку на руках, которая с любопытством наблюдает за нами. Не хочу ее пугать, поэтому заставляю себя говорить спокойно, — Останови машину.

— Нет, — короткий ответ вызывает во мне злость, и я чуть ли не рычу, глядя на него в зеркало заднего вида, — Просто смирись, — подмигивает он, прибавляя скорость и выезжая из Москвы.

— Не думай, что это сойдет тебе с рук! — прижимаю к себе Веру, — При первой возможности мы уедем.

— У вас не будет такой возможности, — спокойно отвечает Матвей, — Будь добра, помолчи. Нам долго ехать.

Откидываю голову на подголовник и пытаюсь прикрыть глаза, чтобы успокоиться. Ничего лучше не придумал, кроме того, что нас с дочкой похитить? Идиотизм какой-то!

Машина останавливается у калитки, за ней небольшой домик, скрытый от дороги раскидистым дубом. Матвей открывает мою дверь и тянет руки к Верочке.

— Отвези нас домой, — прижимаю дочку к себе, — Мы не собираемся здесь оставаться с тобой.

— Маш, это дом моей матери, — произносит Матвей, — Позволь я ее познакомлю с внучкой.

— Ты издеваешься? — возмущаюсь я, — Мы с тобой еще ничего не решили, ребенок после операции, а ты тащишь дочь к своей матери?

— Недельку здесь побудем, я отпросился у Сергея, — как ни в чем не бывало, произносит Матвей, словно меня не слышит, — Мама давно ждет внуков, ей будет приятно. Только у нее больное сердце, Маш. Это по твоей части. Что вам сидеть в загазованном городе? Тебе здоровье ребенка дороже или твои принципы?

Столько информации сразу. Я сижу, обдумываю его слова, пока Вера ковыряет пальчиком пуговку на своей курточке.

— Мам, а там еще одна бабушка? — выдает ребенок, с любопытством заглядывая мне в глаза.

Я понимаю, что от меня все ждут решительного шага. Что моя дочь видела в своей маленькой жизни? Дом моей мамы, курочек, уточек, корову и поселок, где пара десятков домов, магазин и богатые коттеджи за станцией. А здесь все новое, еще одна бабушка. Но стоит ли впускать в нашу жизнь родственников, которые, возможно, ими не станут? Или все же смириться с тем, что у Веры теперь есть отец, со всеми вытекающими последствиями?

— Ладно, — наконец, смиряюсь я.

Передаю Веру на руки Матвея и выбираюсь из машины. Знакомиться с его матерью не входило в мои планы. Я ему никто, поэтому считаю это лишним. Но вот его мать, другое дело. Если она полюбит мою дочку… Интересно, а как она воспримет новость о тайном ребенке?

— Зачем ей еще внучка, если у нее есть внук? — спрашиваю Матвея, пока мы идем к дому по тропинке, что вьется между цветов.

Около дома небольшой огородик, старая яблоня. Земля вокруг нее усыпана спелыми яблоками, и запах стоит одуряющий. Да, Матвей прав, здесь и пахнет по-другому. Верочке на пользу будет набраться здесь сил. Все лучше, чем в моей квартире. К своей матери я решила больше ребенка не отвозить, хватит нам скрываться ото всех. Моя дочь должна быть со мной и точка.

— Мам! — кричит Матвей, когда на крыльце появляется невысокая худенькая женщина лет под шестьдесят.

На ней простое платье в синий цветочек, вязаная кофта. Волосы седые, забраны в узел на затылке. Машинально отмечаю бледную кожу и синеву на губах. Да, здесь явные признаки сердечной недостаточности. И как у Матвея хватает смелости вот так вот матери внучку представлять?

— Гости?! — удивляется она, — Матвей, ты что не предупредил? — возмущается его мама.

— Мам, познакомься, Маша и Вера, — представляет нас друг другу Матвей, — А это моя мама, Татьяна Семеновна.

— Приятно, — улыбаюсь женщине через силу, что разглядывает Верочку во все глаза. Неужели видит сходство с сыном?

— Маша, — выдыхает женщина и переводит взгляд на меня, — Верочка?

— Да, — киваю ей.

— Но как же… — снова вглядывается в лицо внучки Татьяна, — Ничего не понимаю, — растерянно произносит она.

— Мам, я тебе сейчас все объясню, — отвечает матери Матвей и обнимает ее одной рукой за плечи, подталкивая к дому.

Вера на его руках начинает возиться, недовольно ворчит.

— Дай мне ее, — протягиваю к дочке руки, — Она большая, может и сама идти.

— Отпусти, — тут же подхватывает дочка, и Матвей опускает ее на ноги.

Верочка смело заходит в дом, а за ней бабушка с Матвеем. Чувствую себя немного лишней, пока дочь важно проходит в гостиную, заглядывает в комнаты по пути. Да я и сама оглядываюсь. Отмечаю свежий ремонт. Вышедшую из моды мебель, в гостиной стенку как в советские времена. Чисто, уютно, на стене дорогой телевизор, видимо, Матвей подарил. Понятно, что он не оставил мать без присмотра, пока работал в Берлине. Помогал, как мог, и это приятно, плюс в его копилку хороших дел. Там уже лежит операция для нашей дочки, что и заставляет меня относиться к Матвею более благосклонно.

— Мам, присядь, — предлагает матери Матвей, а я увожу Верочку на большую террасу с выходом в сад позади дома. Пусть поговорят без присутствия ребенка.

Впрочем, разговор не занял много времени. Татьяна Семеновна появляется на террасе буквально через десять минут. Вытирает платочком глаза и тянет руки к Вере.

— Дайте я на вас посмотрю, ну надо же, чудо какое, — всхлипывает она, обнимая Веру, которая с любопытством разглядывает новую бабушку, — Какая большая, с ума сойти, — восхищается мама Матвея, а мне его прибить хочется, да и себя тоже.

Только сейчас понимаю, как я поступила неправильно, скрывая ото всех свою дочь. Если Матвей и виноват в том, что не говорил мне про будущую жену, считай, изменил ей со мной, а потом и мне, только уже с ней, то лишать бабушку внучки, было неправильно, не по-человечески, что ли.

— Мы с тобой сейчас пирог с яблоками сделаем, хочешь? — расписывает все прелести, что ждут внучку бабушка, — А еще кот у меня тут где-то шатается, да щеночки есть у соседки. Обязательно посмотрим или возьмем одного, хочешь?

Верочка осторожно кивает, но мою дочь не удивить домашними животными. У другой бабушки тоже и кот, и собака имеется.

— Ей лежать пока нужно, мам, где я могу их разместить? — появляется Матвей в дверях террасы, — Они на недельку у тебя останутся, да и я тоже.

— На неделю? — сияет лицо Татьяны Семеновны, — Конечно, сейчас мы все сделаем, да, Верочка? — и они уходят в дом, а я складываю руки на груди, впечатывая злой взгляд в Матвея.

— Оу, полегче, детка, — лыбится тот наглой улыбкой, — Ты меня только что расстреляла на месте.

— Тебя прибить нужно, — рычу я, — Если бы не состояние твоей мамы, ноги моей и Верочки здесь не было через пять минут.

— Значит, моя тактика работает, — довольно потирает руки Матвей, — Мы остаемся. Ты же не сделаешь больно пожилой женщине? Да еще с больным сердцем.

— Какой же ты гад, — ругаюсь я, — Только из-за твоей мамы я остаюсь здесь, ну и из-за Веры. А ты, даже не вздумай подходить ко мне.

— Как скажешь, я умею ждать, — делает шаг в мою сторону Матвей, — Пойдем, я покажу тебе нашу комнату.

— Нашу?! — задыхаюсь я от негодования, — Ты с ума сошел, Агафонов?! Никакой нашей комнаты или я сейчас же уезжаю отсюда.

— И оставишь Веру без бабушки?

— А что, у нее еще внук есть. Привези сюда свою жену, и будет в доме праздник, — фыркаю я.

— Да, кстати, — хмурится Матвей, — Не напоминай маме про Стаса, моего сына. Да и про Лену тоже.

— Это еще почему? — удивляюсь я.

— Мама его никогда не видела.

— Ты полон сюрпризов, Матвей, — сердито отвечаю я, — У вас не семейка, а Санта-Барбара какая-то. Внук есть, жена есть, а говорить про них нельзя.

— Да потому что это не ее внук! — взрывается Матвей, — Стас не мой сын. Мама очень переживает по этому поводу.

— Как не твой? — столбенею я, широко открыв глаза. Вот это поворот.

— Впрочем, ничего не говори, — отмахиваюсь я, — Мне неинтересна твоя личная жизнь.

— Если бы это было так, ты бы не строила из себя обиженную женщину, — усмехнулся Матвей.

— Я?! Да мне все равно! — пытаюсь сделать вид, что так оно и есть. Еще не хватало, чтобы Матвей думал, что я интересуюсь его отношениями с женой.

— Ну да, как же, — направляется к выходу с террасы Матвей, — Я в магазин, потом баню затоплю, устраивайтесь.

— Тебе не кажется, что ты перегибаешь? — возмущаюсь я, пока иду за ним в дом, — Мы не собираемся, здесь оставаться надолго.

— Неделя, дай мне эту чертову неделю, — оборачивается Матвей, — Я хочу лучше узнать свою дочь, а мама сто лет мечтала о внучке. Неужели тебе свой эгоизм дороже?

— Ну, знаешь ли! — вскрикиваю я, но тут же прикусываю губу, чтобы не напугать Веру и маму Матвея, — Ты слишком много на себя взял, — шиплю на него.

— Давай оставим все споры на потом, надеюсь, что вечером у нас получится поговорить более спокойно.

Матвей уходит, а я отправляюсь на поиски Верочки, которая ушла с бабушкой. Нахожу их в уютной комнате, где они устроились на широкой кровати и рассматривают фотоальбом.

— Машенька, подойди к нам, — хлопает рядом с собой мама Матвея, и я присаживаюсь на край кровати, — Я показываю Верочке маленького папу. Ох, каким непослушным он был, — качает головой Татьяна Семеновна.

— И я, — гордо добавляет Вера, однако вспоминает про меня и бросает испуганный взгляд, — Нет, я послушная, — тут же опровергает свои слова.

— Редко, — не удерживаюсь я, улыбаясь дочери.

Какое-то время мы перебираем старые пожелтевшие снимки, на которых Матвей в возрасте Веры, младше или старше. А вот здесь совсем маленький. Беру фотографию в руки, разглядывая голенького ребенка, что лежит на животике и улыбается беззубым ртом прямо в камеру.

— Очень похож на Верочку, — довольно улыбается мама Матвея, — Вот, смотри, тут ему пять лет, — протягивает мне другую фотографию.

— Да, они очень похожи, — неохотно признаю я.

— Маша, я все хочу спросить, — шепчет мне Татьяна Семеновна, пока Вера перебирает аккуратно фотографии, — Ты же не заберешь теперь у меня внучку, даже если вы с Матвеем… Поругаетесь? Нет? — смотрит встревоженно, грудь часто поднимается, еще немного и начнет задыхаться.

— Конечно, нет, — успокаиваю женщину, гладя по плечу, — Какие бы отношения нас с Матвеем ни связывали, Верочка останется вашей внучкой, обещаю.

— Слава богу, — выдыхает Татьяна Семеновна, — А то, Лена… — и тут же испуганно замолкает, чтобы не выдать Матвея.

— То, что он женат, я знаю, — быстро отвечаю я.

— Да они развелись уже, что ты, — радостно отмахивается Татьяна Семеновна, — Вот как узнал, что Стасик не его сын, так и развелись. Иногда думаю, что хорошо, что я его не видела, внука своего. Было бы намного больнее потом отпускать, когда сердцем прикипел.

Она снова поворачивается к Верочке, о чем-то ее спрашивая, а я задумчиво оглядываю комнату. Здесь светло, тепло. Обстановка простая, кровать, комод и зеркало над ним. Но белоснежные наволочки украшены ручным кружевом и вышивкой, какие-то синички с рябиной в клювиках. Покрывало, как сейчас бы сказали в стиле пэчворк. Очень качественно сшито из лоскутков. Стежки ровные, нитки не торчат.

— Это вы делали? — восхищенно провожу рукой по сшитым кусочкам.

— Я, — гордо отвечает Татьяна Семеновна, — По молодости такая рукодельница была: кружева вот сама вязала, вышивала, шила. Сейчас глаза уже не те, но Верочке обязательно что-нибудь свяжу.

— Да что вы, зачем, сейчас все купить можно, — пытаюсь остановить женщину, но ловлю такой расстроенный взгляд, что, соглашаясь, киваю, — Хорошо, у вас прекрасные вещи.

Так за разговорами не заметили, как стемнело и Татьяна Семеновна спохватилась насчет ужина.

— Сижу, а кормить гостей кто будет, — вскочила она суетливо с кровати и чуть не упала. Резко повело в сторону.

Подхватила ее под локоть и усадила обратно.

— Дайте-ка я вас осмотрю, — у меня не было с собой стетоскопа, но я и так видела усилившуюся синеву на губах и носогубном треугольнике, частой и затрудненное дыхание, — Какой диагноз вам ставят?

Спрашиваю Татьяну Семеновну, считая пульс на ее тонкой руке.

— Ой, да я не знаю. Матвей мне все говорит, что нужно оперировать, а куда мне? Отжила уже свое, — стараясь отдышаться, отвечает Татьяна Семеновна.

— Что значит отжила? — сержусь я, — Раз Матвей говорит, значит нужно. Ваш сын замечательный врач и опытный хирург. Операцию на сердце он не будет делать, но почему вы отказываетесь?

— Так резать будут, — пугается мама Матвея, а я давлю улыбку.

— Ничего страшного, поспите немного, и все будет хорошо.

— Нет, не уговаривай. Сколько суждено, столько и проживу.

— А как же Верочка? Ей бабушка нужна. Дедушки ни одного нет, а у Веры только моя мама, да вот вы, — прибегаю я к последним аргументам.

Вижу, как растерянно смотрит на внучку, которая полностью увлеклась фотографиями и нас не слышит. Переводит взгляд на меня.

— Верочка? — как-то удивленно спрашивает Татьяна Семеновна.

— Да, у вас внучка теперь есть. Ей еще расти и расти, не хотите ее в первый класс отвести, на выпускном погулять, на свадьбе…

Через полчаса выхожу во двор, натянув на плечи свое пальто, и смотрю на Матвея, который рубит дрова, раздевшись по пояс. Он идеально сложен. Можно подумать, что мужчина не стоит часами у операционного стола, а проводит все время в спортзале. Впрочем, что Матвей, что Любимов очень похожи в этом плане. У Сергея дома целая комната отведена под тренажеры, штанги и гантели.

— Нравлюсь? — замечает меня Матвей, лукаво подмигивая и вертя в руке топор, — Рассматриваешь так, словно изъяны ищешь.

— Нет в тебе изъянов в плане физическом, — фыркаю я, — А вот эго бы поубавить не мешало.

— Как и тебе, — кидает свою шпильку в меня Матвей, — Через час баня будет готова. Я там сумку отнес в комнату, прикупил вам вещи с Верой. Будет во что переодеться.

— Ой, спасибо. А наши вещи нельзя было из моей машины забрать? — снова завожусь я.

— Нельзя, ты бы сбежала, — Матвей делает шаг ко мне, обжигает взглядом, смотрит так, что ноги подкашиваются.

Я вижу капельки пота на его груди, вдыхаю терпкий запах разгоряченного мужчины. Все во мне делает стойку, при виде такого великолепного самца рядом со мной. Только руку протяни. Вспыхивают воспоминания, как это было с ним, там, в Берлине, что до сих пор жаром окатывает низ живота. Матвей делает еще шаг, и я поднимаю руку, впечатываю ладонь ему в грудь, останавливаю, чтобы не приближался.

— Что? Я же вижу, что ты… — начинает Матвей.

— Перестань, — перебиваю его, — Между нами ничего не будет, никогда.

— Ой ли? — усмехается он.

— Да, мы уже сделали ошибку, что сблизились тогда. Второй раз я этот печальный опыт не повторю.

— А если попробовать? — усмехается Матвей, пододвигаясь еще ближе ко мне, — Я свободен, ты теперь тоже. Или твой богатый жених все еще актуален? Он знает, что у нас с тобой есть дочь?

— Тебя это не касается, — огрызаюсь я, пячусь от него, но рука властно обхватывает мою талию, прижимает к горячему телу.

— Теперь касается. Мне не все равно, кого будет звать папой моя дочь!

— Спохватился, — вырывается из меня, хотя понимаю, что не права.

— Интересное дело получается. Я ничего не знал, у тебя тайны, которые напрямую касаются меня и Веры, а ты даже оправдаться не хочешь?

— В чем? — возмущаюсь я, — В том, что ты одновременно встречался с двумя женщинами и на одной даже должен был жениться? А ничего, что пока ты развлекался со мной, у тебя была беременная невеста? Мне об этом не нужно было говорить?

— Было все не так, — хмурится Матвей, — Если бы ты тогда не уехала…

— Да я поэтому и уехала! — почти кричу я, шлепаю его ладошками по обнаженной груди, — Я пришла тогда к тебе, накануне своего отъезда. Хотела сказать, что могу остаться, что мне предложили работу. Любимов бы меня отпустил, и я бы вернулась к тебе, после того как уладила все здесь, в Москве. Я пришла сказать, точнее, спросить: нужна ли я тебе там, в Берлине. Хочешь ли ты, чтобы я осталась. Пусть и не в качестве жены, а просто быть вместе, встречаться, продолжить то, что, между нами, на тот момент было. А вместо этого что? Я слышала ваш разговор с Леной в спальне. Хорошее место для выяснений отношений, — фыркаю я.

Матвей какое-то время молчит, обдумывает то, что я сказала.

— Я хотел с ней порвать в тот день, — тихо произносит он, — Пришел из нашей любимой пекарни, принес круассаны, что ты так любила, а в спальне Лена. Лежит в моей постели раздетая и ждет меня. Мы с ней договорились до этого, что сделаем перерыв до свадьбы, проверим чувства, так сказать. Да, я знал о ребенке, не собирался от него отказываться. Но жить вместе… Не хотел. Поэтому появилась ты. Ворвалась как вихрь и все перевернула в моей жизни. Я думал, что буду помогать ребенку, быть для него воскресным папой, — Матвей грустно усмехается, — Но жить с нелюбимым человеком…

Эти слова разрывают воздух на куски, словно острые обломки сердца, разбросанные вокруг нас. Матвей пытается встретить мой взгляд, понять, что в данный момент я чувствую и прочесть мою реакцию.

— Я не хотел тебя терять, — наконец, говорит он, — Я не мог отказаться от тебя, но мог отказаться от Лены. Но ребенка я бы не бросил, своего ребенка.

— Ты мог, — мое дыхание переходит в резкий шепот, — Ты мог сказать мне правду. Я не прошу у тебя каких-то жертв ради меня, я прошу хотя бы правды. Прежде чем мы стали с тобой близки, почему ты не сказал мне все это?

Мы стоим друг напротив друга, разделенные морем молчания и боли. Вокруг сгущается напряжение, что не дает мне нормально дышать. Я чувствую, как слезы подступают ко мне, но я не даю им выйти наружу. Едва сдерживаюсь, нельзя показать себя слабой. Не перед ним.

Матвей снова делает шаг ко мне, его рука тянется к моему лицу, но я отступаю, словно от удара. Мое сердце опять разбито, как стекло, и я боюсь, что даже его прикосновение может разрушить меня окончательно.

— Прости, — его голос звучит сломлено, — Я не хотел тебя ранить. Я люблю тебя.

— Ты мне не сказал, потому что не верил в нас. Думал, что все решится само собой. Погнался за двумя зайцами.

— Я хотел сказать, ты мне не веришь?!

— Слишком много хотел и слишком много не сделал. Мне хотел сказать про Лену, ей, что вы расстаетесь… Что из этого ты сделал?

— Это не так просто… — с досадой в голосе произносит Матвей, — С тобой я откладывал разговор каждый день. Думал, привыкнешь больше, влюбишься, все поймешь, простишь. А Лена… Короче, я трус. Был им.

— И сейчас ничего не изменилось, — фыркаю я, — Раз вместо того, чтобы поговорить нормально, ты увозишь меня с дочерью непонятно куда, да еще и с мамой знакомишь. Тебе не кажется, что лучше разобраться со своей жизнью вначале, а не лезть в мою?

— И ждать, пока моя дочь вырастет, выйдет замуж, нарожает мне внуков, и тогда прийти к ней и сказать: «Я твой папа»? — возмущается Матвей.

— Нет, но… Твои методы тоже не совсем мне нравятся. Можно было дать мне время, подготовить Верочку. Ты вроде бы врач, сам все должен понимать. У тебя мама больная, а ты всех ставишь перед фактом. Ты ведешь себя, как эгоист!

— Ну все, хватит! — злится Матвей, — С некоторыми моментами мы разобрались. Я уже не тот влюбленный мальчик, чтобы бояться своих поступков!

— Да что ты говоришь?! — сердито вскрикиваю я, — Как раз твои поступки и говорят о том, что ты еще не вырос! Вроде бы взрослый человек, блестящий хирург, а все поступки говорят об обратном.

— А ты? Скрывать ото всех рождение ребенка, даже от родного отца — это нормально? — рычит Матвей.

— Это мое право так поступать!

— А это мое!

Мы сверлили друг друга взглядом, напряжение между нами становится еще сильнее. Еще мгновение, и я чувствую, как моя ладонь зачесалась, готовая нанести пощечину. Но в этот момент что-то внутри меня сдвинулось, и я поняла, что нам нужно найти общий язык. Ради Веры, ради матери Матвея. Если мы станем врагами, всем будет только хуже.

— Так, мы не договоримся, — выдыхает Матвей, его голос полон печали.

Я задумалась. Возможно, пора было преодолеть гордость и попытаться разобраться в этой сложной ситуации вместе. Мы оба были готовы к переменам, просто нужно было найти общий язык. Хватит, игрушки закончились. Теперь мы в ответе за близких, которые нас окружают.

— Мне кажется, что пришло время правды. Мы многое сегодня открыли друг другу, но также остались невыясненные моменты. Думаю, тебе есть, что еще мне сказать, ведь так? — смотрю Матвею в глаза, вижу, как он еще больше хмурится и отводит взгляд.

— Есть, — глухо произносит он.

— Тогда говори, хватит ходить по кругу, — рычу я.

— Ты хочешь знать, почему я женился на Лене и почему воспитывал ее сына как своего?

— Нет, именно это меня волнует меньше всего, — неохотно признаюсь я, подавляя в себе любопытство. Да, я хотела бы знать, какого черта он променял меня на другую и чужого ребенка, но не это сейчас главное, — Я хочу знать, что ты хочешь от меня? Да, Вера — твоя дочь и я не буду мешать вам общаться. Она должна знать, что ты ее отец. Но вот тебя я видеть не хочу, сделай так, чтобы мы с тобой пересекались как можно реже. Мы с тобой чужие люди.

Сказав это, разворачиваюсь и ухожу в дом. Хватит играть, Матвей. Ты мне никто.

Вечер проходит на удивление приятно. Матвей купил нам с дочкой все, что нужно и почти угадал с размерами. Я поддалась уговорам мамы Матвея и сходила в баню, в которой не была лет десять точно. Теперь мы валяемся с Верой на кровати в одинаковых розовых пижамах с белыми зайчиками, только размеры разные.

— Мам, а у меня есть еще бабушка? — спрашивает Вера, когда я откладываю книгу, что ей читала.

— А ты бы хотела? — хмыкаю я. Лично мне и двух вполне достаточно.

Татьяна Семеновна разошлась вовсю. Пока я была в бане, такой стол накрыла, что мне даже неудобно стало. Приехала, могла бы и помочь. А сама только и делаю, что с Матвеем ругаюсь, да в баню хожу.

— Вот картошечка своя, — подкладывает мне мама Матвея за ужином в тарелку из большого блюда вареную картошку, щедро усыпанную укропом и жареным луком, — В этот год уродилась на славу, крупная, рассыпчатая.

Мы с Верой киваем, что-то мычим с набитыми ртами. И правда, вкусно. Мне кажется, что я такой картошки в жизни не ела.

— Грибочек бери, — снова подкладывает мне в тарелку маринованных маслят, — Скоро новых наберу, это я в том году с соседкой собирала. Набрели на поляну, а там этих маслят…

Закатываю глаза от пиршества вкуса, перекатывая на языке остро-сладкий гриб. Следом идет котлета, малосольный огурец… Короче, из-за стола я выкатилась в прямом смысле слова. Все, что хотела в тот момент, это лечь и лежать, переваривать всю эту вкуснотищу.

Хорошо, что Матвей при матери притих, и за весь вечер я от него не услышала больше ни одного слова, кроме разговоров с матерью и дочкой. Меня, как мне казалось, он игнорировал. Хотя нужно отдать должное, я бросала на него украдкой восхищенные взгляды. Он тоже сходил в баню и сидел на небольшой кухне в одной белой майке и темных шортах. Надо сказать, что тело у Матвея было довольно привлекательным. Крутые перекаты мышц на руках, широкие плечи, кубики на прессе. О чем я вообще думаю? Я и раньше его видела, ничего особо нового. Матвей всегда выглядел хорошо.

— Нет, бабушки у тебя больше нет, — отвечаю дочери, вынырнув из своих мыслей.

— Хорошо, — счастливо улыбается Вера, сползая под одеяло, откуда сверкает на меня лукавыми глазками, — А дедушки?

— А вот с ними точно не повезло, — неохотно признаюсь я, хотя понятия не имею, что случилось с отцом Матвея.

— Мам, а если у нас нашелся папа, то он теперь с нами будет жить? — снова спрашивает Вера, чем ставит меня своим вопросом в тупик, — А еще, я знаю, от такого братик может появиться…

— Тебе братика хочется? — отмираю я, пытливо разглядывая дочь. Чем вообще они там в садике занимаются?!

— Не то чтобы хочется, но было бы прикольно с ним играть, — мечтательно произносит дочка. Вот только этого нам не хватает!

— А кто тут у нас не спит? — в дверях появляется Матвей и падает, между нами, с Верой, под наш возмущенный визг, — Чо делаем, о чем шепчемся?

— Пап, а ты когда людей режешь, куда кишки убираешь в тазик да? — с восторгом, понятным только детям, спрашивает дочка, чем ставит уже в тупик Матвея.

— Почему же в тазик, домой забираю, колбасу делать, — ляпает, не подумав Матвей, а я делаю жест «рука-лицо», отодвигаясь от него, насколько позволяет кровать, — А что такого? Мясо нынче дорогое.

— Ты думай, что говоришь, — шиплю на него, — Дети в садике потом страшилки будут рассказывать про потрошителя, папу Веры.

— Ааа, — доходит до Матвея, — Так вот, Вера, — принимает серьезный вид, — Я все это отмываю, завязываю бантиком и отдаю больному.

— Тьфу, — в сердцах выругиваюсь я, — Я думала, что ты хотя бы частично нормальный. Она же теперь не уснет!

— Да она уже спит, — улыбается Матвей, а я перевожу взгляд на дочь, которая сладко сопит, держа в руке плюшевого бегемота, почему-то голубого цвета, что купил Матвей.

— Слава богу, я боялась, она не уснет после твоих откровенных извращений, — убираю книжку, подползая к подушке, на которой лежит Вера.

— Куда это ты, — хватает меня за колени, Матвей, — Мама постелила нам в другой комнате.

— Вот еще! — шепотом возмущаюсь я, чтобы не разбудить дочь, — Я сказала, что с тобой спать не буду!

— Тогда я буду спать с вами, — с улыбкой довольного кота, отвечает Матвей и еще больше втискивается, между нами, с дочкой, толкая меня своими локтями ближе к краю.

— Я так не усну! — возмущаюсь, свисая своей пятой точкой с кровати.

— Твои проблемы, — закрывает глаза Матвей, — Не нравится, будем спать все вместе, — твердит он, наглым образом позевывая.

— Нельзя так, Вера еще не готова к этому! — наконец, после минутного молчания нахожу способ выдворить Матвея из нашей с дочкой кровати.

— Уверена? — поворачивается он ко мне и смотрит прямо в глаза, — Тогда может не будем форсировать события и показывать дочери, что мы ближе, чем кажется?

— Мечтать не вредно, — ворчу я, — Но тебе стоит покинуть эту комнату.

— Только вместе с тобой, — нагло улыбается Матвей.

— Даже не думай! — отползаю как можно дальше от него.

— А то что? Закричишь на весь дом, разбудишь спящих? — скалится в улыбке Матвей, подползая за мной.

— Оставь меня в покое, — шиплю я слишком громко и тут же кидаю взгляд на дочку, чтобы не разбудить.

— Не могу, мы как бы вместе или ты забыла? — подхватывает меня на руки Матвей и одним движением вскакивает с кровати.

— Пусти! — вгрызаюсь ногтями в его голые плечи. Как удачно он в майке, только вот от этого Матвей только морщится, но упорно тащит меня из комнаты на руках.

— Не могу.

— Я сейчас буду кричать, и твоя мама испугается, ей станет плохо! — прибегаю к последнему аргументу.

— Ты не сделаешь этого, ты как врач давала клятву Гиппократа, не навреди, — продолжает он и ногой открывает дверь в свою комнату, скидывает меня кулем на кровать.

— Я все равно не буду здесь спать! — повизгиваю я, отползая к стене.

— Верно, я спать и не предлагал, — огрызается Матвей, щелкая выключателем на стене и вырубая свет, — Посмотрим, что ты скажешь утром! Я же все твои сладкие места знаю, так что, попалась.

— Ты с ума сошел! — шиплю на Матвея, когда он валится рядом со мной на кровать, а я отползаю к стенке, — Даже не думай, что я буду с тобой спать!

— Да и не спи, можешь сидеть там всю ночь, — издевательски произносит Матвей, взбивая кулаком свою подушку, — А я посплю, после бани так разморило, что еле дождался, пока вы наболтаетесь с мамой.

— Мы наболтаемся?! — возмущаюсь я, — Да и как ты себе это представляешь? Что скажет твоя мама, когда утром увидит, что я здесь?!

— Думаю, что у нее будет больше вопросов, если тебя здесь утром не будет, — с довольной улыбкой в голосе отвечает Матвей, — Иди сюда, обниму тебя, задницей ко мне прижмешься и заснем как старики-любовники.

— Пфф, — фыркаю я, поджимая к себе колени и обхватывая их руками.

— Ладно, сиди, только имей в виду, я сплю чутко. Попробуешь сбежать, догоню и выпорю.

— Ой, да нужен ты мне, что я… С мужчиной не спала, что ли, — наигранно возмущаюсь я, однако зорко вглядываюсь в темноту, рассматриваю лицо Матвея, что еле видно из-за фонаря на улице.

Матвей лежит, закрыв глаза и чему-то улыбаясь. Одна рука под подушкой, вторая поверх одеяла. Занял собой больше половины кровати, а мне, вообще-то, здесь тоже спать. Но я ведь не собираюсь и правда спать с ним? Хотя… Будет выглядеть дико, если я уйду в комнату Веры.

— Это неправильно, что твоя мама будет думать, что мы вместе, — недовольно произношу в темноту.

— Моя мама все сама увидит, особенно что надо и не надо. Я просто хочу избежать лишних вопросов, на которые пока не могу дать ответ.

— Ты всегда так поступаешь, лучше не говорить, чем выяснять, — хмурюсь я.

— Кто бы говорил, сама такая, — ворчливо отвечает он, — Ложись, а? Меня рубит уже.

— Отодвинься, — рычу на него и осторожно пристраиваюсь на самом краю кровати.

Матвей натянул на себя все одеяло, хорошо, что тут две подушки.

— А еще одеяла нет? — жалуюсь я.

— Есть, я вместо него, — Матвей быстро выныривает и сгребает меня к себе в теплый кокон, несмотря на мой тихий писк, — Спи уже, не угомонишься никак, — зачем-то чмокает меня в макушку и зарывается носом в мои волосы, начинает сопеть.

А как тут уснуть?! Когда рядом с тобой желанное мужское тело, которое приносило мне столько удовольствия в свое время. Перед глазами невольно возникают картинки нашей с Матвеем близости, поцелуи, ласки. Я надеялась, что забыла все, оказалось, что нет. Я даже помню эту его привычку утонуть лицом в моих волосах и так спать. Сколько я ругалась за это, все бесполезно. Матвей все равно спал чуть ли не на моей голове, отчего было проблематично перевернуться.

Пока я все это размышляла, даже не сразу заметила, как нахальная рука поползла по моему бедру, забралась под пижамную кофточку и уже сместилась в сторону груди.

— Только попробуй, — рыкнула я.

— А, что? — словно спросонья притворяется Матвей, — Не туда залез, да? Да ладно, я так быстрее усну, — и как бы между прочим накрывает мою грудь своей ладонью.

— Ну, знаешь ли?! — дергаюсь я, но его рука лишь обхватывает меня еще крепче.

— Дай потрогаю, хотя бы, жалко, что ли? — обиженно ворчит Матвей, намеренно громко начиная сопеть мне в ухо.

Конечно, так уснуть совсем нереально, даже несмотря на то, что Матвей и правда выключился, даже тихо похрапывал. А вот мне не спалось, мало того, что меня прижали спиной к горячей и широкой груди, так еще и руки во сне блуждали по моему телу, вызывая совсем не те мысли, что нужны для спокойного сна. Желание разливалось по телу мягкими волнами, и я готова была грызть подушку, лишь бы избавиться от его рук и губ у моего уха. От Матвея тонко пахло парфюмом и березовыми вениками. Убийственный запах от почти чужого мужчины. Ладно, допустим, не совсем чужого, но пять лет разлуки должны были выработать во мне иммунитет к Матвею или нет?

— Еще раз поерзаешь, изнасилую, — ворчит мне на ухо сонный Матвей, и я замираю, боюсь пошевелиться.

Думала, что не усну совсем, но меня вырубило так, что спала как убитая. Проснулась не сразу соображая, где я и зачем. За окном явно шел дождь, небо серое, темное. В комнате уютно, под одеялом тепло, и меня вдвойне радует, что я тут одна. Мне бы не хотелось проснуться рядом с Матвеем, это было бы неловко.

Поставила ему небольшой плюсик, за то, что ушел до того, как я проснулась и натянула одеяло почти на нос прислушиваясь. В глубине слышались тихие голоса Веры и мамы Матвея, они что-то делали на кухне. А мой нос уловил аппетитный запах выпечки. Как же давно я так не просыпалась! Это что-то из далеко забытого детства, когда мама вставала раньше всех, пекла пироги или жарила блины. Сама я себе такой завтрак не могла позволить. Я ужасная лентяйка в этом смысле. Лучше подольше посплю, а потом яичница или омлет на скорую руку, а иногда и просто чашка кофе. Вот, кстати, кофе. Его мне сейчас хотелось больше всего.

Словно угадав мои мысли, в комнату тихо вошел Матвей с небольшим подносом в руках.

— О, не спишь, а я тут решил поухаживать, — по-мальчишечьи улыбается он, ставит около меня на тумбочку чашку кофе и тарелку с румяными блинами, — Не знал, с чем ты любишь, но мама положила всего понемногу, — выкладывает он как заправский официант малюсенькие вазочки со сгущенкой, сметаной и вареньем.

— Не знала, что у вас тут сервис как в пятизвездочных отелях, — улыбаюсь я, усаживаясь на кровати и сглатывая слюну, — Передай своей маме большое спасибо, так все аппетитно выглядит!

— Обижаешь, блины это мое произведение, — гордо произносит Матвей, усаживаясь рядом со мной на кровать и стаскивая блинчик.

Смачно загребает сметану из вазочки и целиком отправляет в рот, щурясь от удовольствия, как мартовский кот.

— Ты и блины?! — удивляюсь я.

— А что? У меня бзик с детства был, хотел научиться их печь, как моя бабушка, чтобы дырочки просвечивали, — объясняет со смешком Матвей, стаскивая еще один блин и разворачивая его перед моим лицом, — Видишь, какие они идеальные… Ровные… Красивые… — томно произносит он, размахивая передо мной блином. И снова отправляет себе в рот, но уже с вареньем.

— Да врешь ты все! — возмущаюсь я, отнимая у него еще один блин и щедро макая в сгущенное молоко.

— Вот те крест, — лыбится он, — Я же хирург, мне нравится, когда все идеально сделано. А тут почти произведение искусства, да? — смотрит на меня, как я жую, прикрыв от удовольствия глаза, — Вот! Именно такое выражение у тебя должно быть на лице, когда видишь меня!

— Какое? — спрашиваю с набитым ртом и слежу за его руками.

— Предоргазменное, моя дорогая, а не такое, как будто ты все время с лимоном во рту ходишь.

Чтобы я ничего не смогла ответить, он сует мне в рот еще один блин со сметаной, и я жую, стреляя в него возмущенным взглядом.

— Кто бы знал, кто бы знал… — качает Матвей головой, скармливая мне вкуснятину, — Что тебя проще всего завоевать блинами. Проблем бы не было, да, Маш?

День мы провели, знакомясь с местным колоритом, а точнее, соседями. У матери Матвея десяток кур и большой рыжий кот, что привел в полный восторг Веру. Моя дочь привыкла к животным, у моей мамы тоже была собака и кошка, а уж курами ее было не удивить. Но и здесь они с бабушкой нашли чем заняться, я только видела Веру за завтраком, потом за обедом, а вот ужин стал для нас большим сюрпризом.

Матвей решил удивить всех шашлыками и съездил за мясом. Заставил меня мариновать мясо под своим чутким руководством. Вообще, он не отходил от меня ни на шаг весь день, и я просто уже не знала, как к этому относится. По сути, мы не являлись семейной парой, да и отношений у нас не было, а его мама Матвея решила, что нас нужно оставлять чаще наедине. Поэтому Матвей пользовался этим на полную катушку.

— Что ты хочешь от меня, я не пойму? — взмолилась я, когда он в очередной раз потащил меня в сад к укрытой поздними клематисами беседке, рядом с которой стоял мангал.

— Я?! Ничего, — слишком правдоподобно признался он, что вызвало во мне явные сомнения.

— Отвези нас домой, Матвей, я все поняла и не запрещу тебе общаться с дочерью. Но я уже неделю не была дома, все время в больнице. Тебе не кажется, что это глупо — держать нас здесь?

— Относись к этому как к вынужденному отпуску, — хмыкает он, разжигая огонь в мангале.

— А ты? Только вышел на работу и уже взял неделю. У нас практиканты, между прочим.

— За свой счет, заметь, — улыбается он какой-то задорной мальчишеской улыбкой, — Впрочем, тебя никто не держит. Оставляй Веру здесь, и станция рядом, если тебе так противно находится рядом со мной.

— Ну уж нет, дочь после операции я не оставлю, — качаю головой, — Мы и так долго жили отдельно.

— Я вот до сих пор не могу понять, как ты могла оставить нашу дочь на мать и жить без нее? — хмурится Матвей.

— А я не могу понять, почему ребенок от Лены оказался не твоим? — парирую в ответ.

— Это долгая история, — отворачивается он, подкладывая в мангал еще дрова.

— И у меня история долгая.

— Да ладно, признайся, ты не хотела, чтобы ребенок мешал твоей личной жизни? — хитро прищуривается Матвей.

— Нет.

— Да быть того не может! Готов поспорить, что твой богатенький жених ничего не знал про ребенка? Я прав?

Отворачиваюсь от Матвея, делая вид, что увлечена салатом, нарезаю помидоры и огурцы к мясу.

— Прав, так что давай, Машунь, как на исповеди. Ты мне, а я тебе, признаемся уже во всех своих грехах, — легко подталкивает меня в бок Матвей, отчего я тихо рычу на него.

— Да мне все равно, пусть это будет моя тайна, которая тебя совсем не касается. Твою мне знать неинтересно, — отбиваюсь я от его шуток.

— А мне интересно, — продолжает Матвей, — Давай я тебе приоткрою часть своей тайны, а ты мне свою. Например, расскажу, почему я женился на Лене?

Молчу, вымещая всю злость на несчастных огурцах, и мажу по пальцу.

— Черт, — встряхиваю рукой, рассматривая небольшой порез.

— Дай сюда, — берет мою руку Матвей и, несмотря, на мое сопротивление, сует палец себе в рот.

Смотрит прямо в глаза, обхватывая губами, посасывая. Во мне словно вулкан взрывается, стою как дурочка, открыв рот. Никогда мой палец не был у мужчины во рту, а, оказывается, этот так… Так пошло и взрывоопасно. Дергаю руку, но зубы Матвея слегка прихватывают палец во рту.

— Что ты делаешь? — шиплю на него, все же отдергивая руку, чуть не содрав кожу.

— Обеззараживаю, — хрипло произносит он, а в глазах шторм, девятый вал. Тянет меня туда, в эту бездну, что готова как собака, встряхнуть головой прогоняя морок, — Моя слюна капец, какая уникальная, там только полезные микробы, ты знаешь?

— Ой, все! — отмахиваюсь я, не зная, куда деть руки.

Матвей слишком близко, слишком давит на меня своей притягательностью, что так и накрывает теплыми, даже горячими волнами.

— Нет, правда, давай обменяемся слюнями, и сама увидишь? Вспомним, как это было… — всерьез предлагает он, притягивая меня за талию к себе. Тянется губами к моим.

Упираюсь ладошками в его грудь, уворачиваясь от поцелуя.

— Ну что ты? Я попробую твои, а ты мои? — продолжает он, с едва сдерживаемым смехом.

— Да не хочу я! — возмущаюсь в ответ.

— Хочешь, я же вижу, а я-то тебя как хочу поцеловать! — продолжает тянуть меня к себе Матвей.

— Пап, мам, а вы целовались? — голос Веры заставляет нас замереть в миллиметре друг от друга. Смотрим в глаза, Матвей чуть с усмешкой, а я испугано.

— Нет, я маме свой нос показывал, — хмыкает Матвей отстраняясь.

— Фу, — выдает Вера, а я едва сдерживаю рвущийся наружу нервный смех. Хорошо мы смотримся со стороны, два идиота, ей-богу, — Пап, бабуля в сарае велосипед нашла, у него три колеса. Она сказала, что это твой.

— Ух ты, да ладно? — взбивает волосы на затылке рукой Матвей, — Неужели мой велик еще цел?

— Только она говорит, что его нужно починить и еще отмыть. Его куры засра… — испуганно прикрывает ладошкой рот, ловит мой сердитый взгляд, — Накакали! — выдает дочь.

Матвей хмыкает, я закатываю глаза, собираясь произнести лекцию о плохих словах, как слышу голоса со стороны калитки и поворачиваю голову. От дома идет высокая, красивая, молодая женщина, ведет за руку мальчика. Женщина в светло-сером костюме, с кокетливо повязанным на шее бирюзовым шарфом. Мальчик ненамного старше Веры, но тоже в клетчатом костюмчике, как маленький джентльмен.

— Вот ты где! — улыбается женщина, — А мы в дом, там никого. Так и думали, что ты в саду. А это кто? — улыбка стекает с ее лица.

— Ленааа… — обреченным тоном произносит Матвей, а мне впору сделать жест «рука-лицо» и бежать отсюда, подхватив под мышку Верочку. Вот только этого счастья мне не хватало для полноты картины.

— Ленааа… — обреченным тоном произносит Матвей, а мне впору сделать жест «рука-лицо» и бежать отсюда, подхватив под мышку Верочку. Вот только этого счастья мне не хватало для полноты картины, — Ты зачем здесь?!

— А что такого, я не могу привезти и показать внука бабушке? — удивляется Лена.

— Пойдем-ка, поговорим, — делает шаг к ней Матвей.

— Нет, уйдем мы, — хватаю Веру за руку и вспоминаю про маму Матвея, — Татьяну Семеновну, я пока мягко предупрежу, — намекаю, что ее такая встреча может очень сильно расстроить, а ей нельзя.

— Спасибо, — облегченно выдыхает Матвей, подхватывая Лену за локоть.

— Папа, — оживает мальчик и кидается к Матвею на руки.

— Душещипательная сцена, — ворчу я тихо, но Матвей слышит, — Разбирайтесь тут без нас.

Делаю шаг в сторону дома.

— Матвей, кто это такая?! И чей это ребенок?! — слышу визгливый крик Лены и ускоряю шаг, практически тащу за собой упирающуюся Веру.

На крыльцо уже вышла Татьяна Семеновна, встревоженно смотрит в глубь сада.

— Кто-то пришел? Соседка?

— Если бы, — ворчу я тихо и подхватываю маму Матвея за локоток, веду в дом, — Мы с Верой решили сделать шарлотку, может, у вас есть фирменный рецепт?

— А как же! — радуется Татьяна Семеновна, — Сейчас яблок наберу…

— Нет! — пугаюсь я и уже спокойнее, — Вы начинайте, а я за яблоками сбегаю.

Вылетаю снова на крыльцо, слышу в след:

— Та яблоня, что у сарая с курами, созрела уже антоновка.

— Ага! — снова бегу в сторону беседки, ах, как нехорошо подслушивать, Маша. Как нехорошо.

Но ноги сами несут меня в сторону зарослей малины, что позади беседки. Любопытство же не порок? А знание — наша сила, да. Замираю, когда слышу сердитый голос Матвея.

— Лена, ты понимаешь, в какое положение ты меня поставила? — сердится он.

— А что такого? — искренне удивляется Лена, — То, что мы в разводе еще не говорит о том, что я не могу привезти внука бабушке, которая его не видела.

— Ты в своем уме?! Это не ее внук! Или ты забыла, чей сын Стас?

— Он считался всегда твоим сыном, так и будет! То, что ты сделал анализ ДНК, не спросив меня, нисколько тебя не оправдывает. Папа говорит…

— Да мне плевать, что говорит твой отец! Я и так слишком долго терпел все это. Вначале ради тебя, потом Стаса, мы чужие, по сути, люди, Лена!

— Как это чужие?! Мой папа столько для тебя сделал! Я и на развод согласилась только из-за того, чтобы не портить папину репутацию.

— Какую еще репутацию?! — взвывает Матвей, — Мы развелись, потому что ты обманывала меня во всем. Что ребенок не мой, что я воспитывал его три года как родного. Ты хотя бы представляешь, насколько это тяжело, полюбить мальчика, узнать, что он не твой сын…

— Так и люби дальше, кто тебе мешает?! — всхлипывает Лена.

— Да я люблю его, но жить с тобой просто не могу, как ты не понимаешь!

— Жили же, хорошо все было. Я не виновата, что в тот момент не знала от кого ребенок. Мне казалось, что твой!

— Господи, какой-то идиотизм, — стонет Матвей, а мне становится его искренне жаль. Как он только связался с этой Леной?

— Мы бы и дальше жили, если бы ты не сделал тест. Зачем ты его вообще его сделал?! — возмущается Лена.

— Оборудование новое привезли, просто решил попробовать. Это к делу не относится, Лен. Моя мать с больным сердцем, эти переживания ей совсем ни к чему, — пытается как-то свернуть разговор Матвей, — Собирайтесь, я отвезу вас в город.

— Я приехала сюда, не затем, чтобы сразу уехать. Я хочу, чтобы ты вернулся в семью, Мотенька. Стасик скучает без папочки, — заискивая, произносит Лена, — Мы все скучаем. Нам так хорошо было вместе, помнишь? А какие ночи у нас были, Мотенька…

— Ты меня с кем-то явно путаешь. Я тебе уже сказал, оставь меня в покое. Со Стасом я общаться буду, с тобой — нет.

— Но почему? Чем я хуже этой белобрысой и почему у твоей матери в доме чужая женщина?! — снова взвизгивает Лена, а мне внезапно становится смешно. Они ходят по кругу, и меня удивляет терпение Матвея. Почему он все это терпит?

— Лена, не заставляй меня применять силу, — угрожающе шипит Матвей.

— Ты хочешь меня ударить?! — начинает наигранно рыдать Лена, — Если бы тебя слышал папа!

— Нет, я не хочу тебя ударить, но, если ты еще хотя бы секунду пробудешь здесь, я силой унесу тебя в машину, отвезу домой и сдам на руки твоему отцу.

— Не посмеешь!

— Еще как!

— Мы не уйдем, пока Стас не познакомится с бабушкой!

— Только через мой труп! А где Стас?!

Минута последующей тишины взрывается криками.

— Стасичек!

— Стас!

Я выбираюсь из кустов и сбегаю в сторону дома, подальше от горе-родителей, которые потеряли ребенка. Пусть сами разбираются, но мне реально стало жаль Матвея. Угораздило его связаться с такой… Даже не знаю, как назвать Лену. Ушел от тебя мужчина, зачем так унижаться, тем более если сам брак был построен на сплошном обмане. Вообще, не понимаю, как так можно было жить целых три года. Ведь явно эти двое не любят друг друга и не любили, раз Лена изменяла Матвею до свадьбы. Не знать от кого ребенок, с ума сойти можно!

Захожу в дом и следую на тихие голоса с кухни. Замираю в дверях, осматривая свою дочь, которая, стоя на табуретке у стола, что-то болтает венчиком в миске. Останавливаю взгляд на мальчишке, который стоит рядом с Верой и макает пальчик в банку со сгущенкой. А главная фигура всего этого, Татьяна Семеновна, которая в растерянности наблюдает за внуками. Точнее, за внучкой. Но каково ей видеть неудавшегося лжевнука, одному богу известно.

— Эти женщины меня доконают, — врывается в кухню Матвей и с облегченным вздохом, стекает по стене, приседая на корточки, — Стас, зачем так пугать? Мы половину улицы оббегали, пока тебя искали.

— Вы ругались, — как ни в чем не бывало сообщает мальчик, продолжая лопать сгущенку уже вместе с Верой.

— Тебе же нельзя, аллергия, — стонет Матвей и подпрыгивает к столу, отбирая банку у детей.

— Вкусно, — обиженно смотрят на него дети.

— Что делается, — вытирает слезы мама Матвея, которую я усадила на стул, — И как вот теперь с ним быть? Внук же!

— Мам, прости, — понуро свешивает голову Матвей.

— А мама-то его где?

— Бегает, ищет, — лукавой улыбкой расцветает бывший, — Ничего, ей полезно пар выпустить.

— Нельзя так, Матвей, иди, возвращай свою жену, мало ли. Сейчас весь поселок на ноги поднимет, а у нас тут знаешь как? Недавно мальчонку искали, тоже спрятался от собак где-то и не выходит. Полночи искали.

— Нашли? — сочувствую я. Даже не представляю, чтобы со мной было, если бы Верочка потерялась.

— Нашли, слава богу, за станцией.

— Ладно, я пойду, найду Лену и отвезу ее домой. Шашлык пока отменяется. Нужно поговорить с ее отцом, пусть приструнит дочь. Два года, как разошлись, а она все не успокоится.

— А как же… — Татьяна Семеновна указывает кивком на Стаса, — Он не виноват.

— Не виноват, — пожимает плечами Матвей, — Пошли, бандит, маму искать.

— Пап, а велосипед? — смотрит расстроенными глазенками на него Стас.

— Позже, я тебе новый куплю, — Матвей вытирает Стасу липкие ручонки и губы, ведет на выход.

— Ему бы против аллергии таблетку дать, — беспокоюсь я и выхожу за ними.

— У меня есть в машине, — соглашается Матвей, и они уходят к калитке.

— Вот как бывает, Машенька, — продолжает горевать Татьяна Семеновна, когда я возвращаюсь в дом, набрав все же яблок, — И вроде внук, а на самом деле нет. Мальчонка такой хороший, как к нему относиться?

— Не знаю, — вздыхаю я, принимаясь за яблоки. Чищу от корочки, нарезаю на дольки, — Его мать должна об этом думать, пока она настраивает себя и ребенка таким вот образом, ничего хорошего не выйдет.

— Ох, запутал все Матвей, как разобрать? Это же дети, им за что?

Риторический вопрос, на который я не знаю ответ. Сама теперь и свою вину чувствую. Зачем столько лет скрывала Веру от всех? Чем я лучше этой Лены? Только что не такая истеричка и понимаю, когда нужно остановиться. Или я о себе думаю лучше, чем есть на самом деле?

Матвей уехал, а мы с Татьяной Семеновной провели хороший, душевный вечер. Разговоры не касались наших отношений с Матвеем, но я видела, что его маму волнует это. Однако она деликатно обходила эту тему, стараясь больше говорить про внучку. Вера ей очень понравилась, особенно светлые золотистые волосы.

— Надо же, какие, — восхищалась бабушка кудряшками Веры, — В тебя?

— Возможно, — пожимаю плечами и смотрю на дочь с улыбкой.

— Матвей тоже в детстве почти белый был, а после двенадцать лет стал темнеть. Бороду отрастил. Как басурман ходит, а еще хирург. Они с Сережкой очень похожи, только тот темнее. Рита не твоя, случайно, подруга?

— Моя.

— А что же я тебя на свадьбе у них не видела?

— Я уезжала как раз, меня почти три месяца не было. Мы в Берлине с Матвеем встретились.

— И разошлись, значит, — качает головой Татьяна Семеновна, — Вот как бывает: жизнь разводит, сводит, а плоды остаются.

Это она намекает на нашу дочку. Я понимаю, к чему ведет мама Матвея, но ничего не могу сказать определенного. Слишком у нас все шатко, зыбко. Обид накопилось на годы вперед, что не разгрести. И уступать никто не хочет. А как уступить? Время ушло. Снова все начинать, а по чистому не переписать.

— Мотька он хороший, взрывной немного, что есть, то есть, — продолжает Татьяна Семеновна, — Но если свое, то беречь будет, в обиду не даст. Ты насчет Верочки можешь ему полностью доверять, он детей любит. А уж я, сколько внуков ждала! Когда Стасичек родился, все порывалась к ним съездить, на внука посмотреть. Но, видимо, тогда у них с Леной уже не ладилось. Матвей сам приезжал, а их не привозил. Все отмахивался, то одним, то другим. Только фотографии мне присылал. Я внука и полюбила уже, часть сердца ему отдала, а тут такое! Как можно так? Не знать, от кого ребенка понесла? Это же не картошку в магазине купить, неизвестно что положили в мешок.

— Ну вы скажите, — смеюсь, хотя ситуация та еще, не слишком и радостная, особенно для бабушки.

— Они как развод затеяли, я первым делом спросила, а как же сын? На что Матвей сказал, что как был сыном, так и останется. Вот какой он, полюбил так полюбил. А Ленку не любил он, видно было. Ты вот другое дело. Взгляды какие бросает, горячие. Я хоть и бабка уже, а вижу.

— Да ладно вам, Татьяна Семеновна, — краснею, глазки в пол. Неудобно мне от нее такое слышать, — Да и какие там взгляды, того гляди раздеремся.

— Нет, видно, когда огонь горит, а когда его и не было. Поверь мне, жизнь прожила, — качает головой мама Матвея, — Ну что, Вера, готова наша шарлотка, будем пробовать?

Позже Матвей позвонил и сказал, что останется в Москве на ночь. Вызвали в клинику. Какая-то большая авария, привезли пострадавших, Любимов не справляется.

— Скучать будешь? — голос уставший, но чувствую, что улыбается.

Лежу в нашей комнате, Верочка уже спит, а я обнимаю подушку Матвея, которая еще хранит запах его парфюма.

— Вот еще, — фыркаю, а сама расплываюсь в довольной улыбке.

— Не сбежишь?

— Завтра с первой же электричкой, — обещаю ему, сама собираясь спать до десяти.

— Только попробуй, поймаю и выпорю, — грозит по телефону Матвей.

— Иди, людей спасай, герой-любовник. Женщин по полочкам разложить не можешь и приструнить, — мягко наезжаю на него.

— Ох, доиграешься ты, Мариванна, чувствую, гореть твоя пятая точка будет.

— Когда ты далеко, мне ничего не страшно.

— Проснешься, а я уже приеду, накажу.

— Какие горячие фантазии у вас, как бы ни обожглись там, мечтая об извращениях, — язвлю в ответ.

— Спокойной ночи, Маш, я побежал, — становится серьезным Матвей, — Тут завал.

— Сочувствую, правда. Пусть все хорошо будет.

— Обязательно, — обещает он и отключается, а я еще долго лежу, думаю о том, как там наши мужчины борются за чьи-то жизни. Нельзя быть им плохим, никак нельзя. Хоть и бардак в личной жизни.

Доходим со Стасом до машины, когда на нас налетает Лена.

— Ты где был, засранец?! — подбегает к сыну и начинает его трясти за хрупкие плечи, — Я половину этой деревни оббегала, чтобы тебя найти! Как ты мог убежать, гаденыш! — размахивается и хлещет Стаса по щеке. Слезы, рев.

Подскакиваю к бывшей жене и практически отрываю ее от сына.

— Ты что творишь?! — рычу на нее, едва сдерживая порыв дать ей по лицу, — С ума сошла, ребенка бить?

— Тварь какая! Никогда не слушается, — кричит бывшая жена, — Весь в своего папашу. Такой же упрямый козел! — выплескивает все это мне в лицо, едва не брызгая ядовитой слюной.

В гневе Елена отвратительна. Лицо становится гадким, злым, отталкивающим. Шипит как змея.

— А ну, успокоилась! — вздергиваю ее за плечи так, что она клацает зубами, — Ребенка бить, дура! — отталкиваю ее от себя и поворачиваюсь к Стасу.

Тот ревет, наматывает сопли на кулак, щека алеет красным.

— Успокойся, — обхватываю его за плечи и прижимаю к себе.

Чувствую, как вздрагивает худенькое тело, захлебываясь рыданиями. Вот убил бы за Стаса. С такой матерью ему тяжело и отца теперь нет, считай. Тот, второй, отказался от неожиданного сюрприза в виде сына. Алиментами отмахнулся. Только за это Ленку прибить можно, и это еще одна причина, почему не могу оттолкнуть Стаса. Малой меня отцом считает, кто я буду после этого?!

— Пап, — всхлипывает Стас, обнимая меня за плечи и прижимая заплаканное лицо к груди, — Поехали с нами, домой, пап.

У меня в душе сердце разрывается от боли. Ком в горле встал такой, что сдвинуть его не могу. Не сглотнуть, ни слова сказать. Глаза словно песком обожгло. В пору самому рыдать, как малого жаль.

— Да, Матвей, поехали. Поиграл и хватит, — почти спокойно произносит Лена, поправляя на себе одежду и приглаживая растрепавшиеся волосы, — Иначе я его прибью как-нибудь. Взял моду убегать от меня!

— Стас, тут мама права, — строго смотрю на малого, — Нельзя убегать.

Тот стоит, насупившись, рукавом по носу мажет.

— Испачкал новый костюмчик, — тут же закипает Лена, а я встаю с корточек, поворачиваюсь к ней.

— Еще раз ребенка тронешь… — смотрю на бывшую, сжимая кулаки.

— И что будет? Папе пожалуешься? — хмыкает она, хватая Стаса за руку, — Попробуй, ты же у нас пример для подражания. Бросил двух женщин с детьми и развлекаешься в свое удовольствие. Я правильно поняла, что та белобрысая твоя тоже бывшая? А дочь-то твоя или тоже со стороны?

— Еще слово! — рычу я, поднимая руку.

— Давай, ударь меня. Покажи сыну, как ты с его матерью обращаешься! — вызывающе кричит Лена, — Сволочь ты, Агафонов. Не даешь спокойной жизни ни себе, ни другим.

— Это не я к вам приехал! — начинаю я, но тут же отмахиваюсь, бесполезно что-либо говорить, — В машину, живо!

— Не надо, нас папин водитель ждет, — бросает в сторону черной иномарки взгляд Лена.

Машина стоит неподалеку и сыто урчит заведенным движком.

— Пап, можно я с тобой поеду? — опасливо косится на мать Стас.

— Поехали, — открываю ему заднюю дверь, усаживаю в детское кресло, что купил для Веры.

Достаю аптечку из бардачка, даю Стасу таблетку от аллергии и воду. Лена демонстративно уходит в сторону иномарки и уезжает, пока я вытираю заплаканное лицо Стаса влажными салфетками. Осматриваю щеку, неплохо так Лена приложилась.

— Мать часто бьет тебя? — спрашиваю малого, на что тот хмурится, сдвигает светлые бровки, но молчит, как партизан, — Молчишь, уважаю, но мне или деду сказать нужно, понял? Иначе мать с катушек совсем слетит. Ты слышал? — малой кивает и отводит взгляд, где снова закипают слезы.

Нахожу в аптечке сухой лед, разламываю пакет и какое-то время держу, чтобы снять отек. Это надо так ребенка ударить, со всей силой. Вот что с ней делать? Придется отвезти Стаса к деду и все рассказать. Но как поступить? Я за порог, а Лена при отце сдержится, но и дед не всегда рядом будет.

Сажусь за руль, отдаю Стасу свой телефон, чтобы отвлечь. Тот сразу включает какие-то мультфильмы и забывает обо всем. А вот я — нет. И когда подъезжаем к дому Виноградских я практически на пределе. Готов рвать и метать за Стаса. Малой вырубился и спит, свесив голову на бок. Осторожно отстегиваю его и несу в дом, стараясь не разбудить.

Поднимаюсь по широкой лестнице на второй этаж, ногой открываю дверь в детскую. Укладываю малого на кровать, снимаю маленькие кроссовки с ног. Сажусь, смотрю на пацана, думаю, что делать. Ничего путного не лезет. Хоть волком вой. Но не возвращаться же к Лене из-за Стаса, тогда мы точно с ней убьем друг друга как-нибудь. Зачем я с ней только связался в свое время? Ведь знал, какая она истеричка.

Но тогда она мягче была, избалована, конечно, отцом до предела. Однако при мне сдерживалась. Я молодой, горячий. Раз на свидание позвал, чтобы Виноградскому приятное сделать, второй. Потом меня в Берлин отправили, а затем и они туда приехали. Бок о бок с профессором работали, часто в доме у них был, а Ленка прохода не давала. Напоминала, что в молодости встречались. Ну и повелся дурак, опять. Но тогда мне и терять нечего было. Погуляли полгода, в постель легли, а там и Виноградский за дочь замолвил слово.

— Женись на Ленке, чем не жена? К врачебным будням привыкла, нервы трепать не будет. А для зятя у меня везде зеленый свет, — уговаривал он, а я еще месяца четыре сомневался, цену набивал, как смеялся Виноградский.

Ну а когда про беременность все узнали, тут я уже и мысли не допускал, чтобы профессора подвести, кумира своего. Как оказалось, зря. Всем от нашего брака плохо было, а больше всего Стасу достается. И как из всего этого вылезти, понятия не имею. Развелся, а свободу не получил. Да и малого бросить не могу. Тем более с такой матерью, которой сын только для статуса и нужен.

Спускаюсь, прохожу по пустому холлу, иду в кабинет Руслана Никифоровича. Из-за приоткрытой двери доносятся повышенные голоса бывшей жены и тестя. Лена, как обычно, истерит, требует свое.

— Ты должен сказать Матвею, что так больше продолжаться не может! — возмущенно выговаривает отцу Лена, — Я вообще не понимаю, почему ты позволил ему развестись со мной.

— Чтобы не было скандала! — рявкает Руслан Никифорович, — Нагуляла от другого мужика, а мне расхлебывай. Если бы знал, что ребенок не Матвея, ни за что не позволил бы вам пожениться!

— Папа! — взвизгивает Лена, а я не хочу больше это слушать, решительно толкаю дверь в кабинет, прохожу к столу и усаживаюсь в пустое кресло.

— Явился, — кривит красивые губы Лена. Только ее красота сейчас больше отталкивает, чем привлекает. Зная ее как свои пять пальцев, даже смотреть на бывшую не хочу, — Вот папа, полюбуйся, он привел к своей матери какую-то девку с ребенком. И я так понимаю, что та тоже говорит, что это его дочь.

— Вера действительно моя дочь, — внешне спокойно отвечаю я, а внутри все кипит, того гляди рванет.

— Такая же, как Стас? — хмыкает Лена.

— Нет, это ты можешь себе позволить столько удовольствий сразу. Рожая от неизвестно кого.

— Так, хватит! — останавливает нашу ругань профессор.

— Только одно. Я хочу, чтобы ваша дочь перестала бить ребенка, — поднимаю руку, чтобы остановить возражения Лены, но той плевать.

— Он не слушается! — взвывает она, — Как ты от нас ушел, он совсем от рук отбился. Ты думаешь, мне приятно все это? Но Стас стал невозможным, невоспитанным, упрямым…

— Это не дает тебе право бить его!

— Вот сам и воспитывай, если знаешь, как будет лучше! — парирует бывшая.

— Нет, Лена, мы развелись. И я хотел сказать, что более не желаю видеть тебя в своей жизни никаким образом. Хватит! Мы с тобой два года уже как никто друг другу, а ты до сих пор считаешь, что у тебя какие-то права на меня. Так вот, я тебе скажу, что нет. Никаких прав нет. Тем более я хочу создать новую семью.

— С этой белобрысой и ее дочерью?! — вскакивает с кресла Лена, — А ты проверил? Может, там тоже не твоя дочь.

— Не все такие … — едва сдерживаюсь, чтобы не сказать вслух брачное слово при отце Лены, — Да и вообще, тебя не касается больше моя жизнь.

— А как же Стас? — гнет свое.

— Он мне не сын! Понимаешь? Я согласен общаться с ним, брать к себе иногда и то, если моя новая семья не будет против. Я люблю мальчика, но жить с тобой ради его благополучия не собираюсь.

В комнате воцаряется тишина. Лена притихла и стреляет в меня злым взглядом. Руслан Никифорович задумчиво вертит в руках золотую ручку. Затем откладывает ее и откидывается на спинку своего кресла.

— Так… — строго смотрит на дочь, — Ты приехала и опять начала свое. Стоило только Матвею уехать, как ты понеслась за ним сюда. Я рад, что ты привезла нам внука, но лучше тебе вернуться в Берлин.

— Но папа… — возмущенно начинает Лена, а Руслан Никифорович, громыхает ладонью по столу, отчего она замолкает, кусая губы.

— Насколько я знаю, тебе сделал предложение барон Хартан. Ты сказала, что подумаешь. Так вот, выходи за него, это то, что тебе нужно: титул, богатство, статус в обществе. Стас остается с нами.

— Как?!

— А так. Доходит в садик здесь, рядом с домом у нас гимназия, и Матвей, если захочет, сможет навещать нашего внука. Барон не планирует в доме чужих детей, насколько я знаю.

— Нет, — делает печальный вид Лена, но я почему-то ей не верю.

— Да и мешать он вам будет. С вашими приемами и светской жизнью.

— Пап, барон старше меня на десять лет…

— Ничего, зато мужик суровый, а ради положения в обществе ты полюбишь его, точнее, его кошелек, — усмехается Руслан Никифорович, — Я поддержу этот брак, завтра мы оформим документы на Стаса и улетай.

— Ты будешь его опекуном? — тихо спрашивает Лена.

— Я хочу, чтобы мы не дергали тебя каждый раз из Берлина, если возникнут вопросы с ребенком, все понятно?

— Да.

— А ты… — грозный взгляд на меня, — Не думал, что ты будешь все это так долго терпеть. Зачем женился на ней, если не любил? Ради ребенка? Благородный какой. Если из уважения ко мне, то не стоило. Вот к чему это привело. Стас не виноват, что у него такие родители. Мальчонку в обиду больше не дам. Лена, еще раз узнаю, что тронула внука, из завещания вычеркну, поняла?

Лена молча кивает, бросая на меня злой взгляд, но при отце сдерживается, а я внутренне облегченно вздыхаю. Раньше нужно было все это сделать, но лучше поздно чем никогда.

В кармане брюк вибрирует телефон, и я, извинившись, отхожу к дверям.

— Агафон, ты где? — голос Любимова как нельзя кстати, — В городе?

— Да, а что случилось?

— Авария большая на МКАД, пять машин и автобус. К нам пострадавших везут, мы близко к месту аварии. Часть примем, часть я отправляю в другие больницы. Руки нужны.

— Еду, минут через тридцать буду.

— Отлично, — Сергей отключается, а я развожу руками и прощаюсь.

— Извините, авария большая, я на работу.

— Много пострадавших? — хмурится бывший тесть.

— У нас мало мест в реанимации и всего две операционных, сколько сможем принять.

— Я с тобой поеду, — встает профессор из-за стола, — Стариной тряхну, да и руки мои пригодятся.

— Вот это реальная помощь, Руслан Никифорович, спасибо, — сияю я, как медный таз. Работать рядом со знаменитым хирургом — самый большой для меня подарок, да и Сергей обрадуется.

— Поехали, — натягивает пиджак Виноградский, и мы уезжаем, оставляя недовольную Лену в кабинете отца. Надеюсь, я ее не скоро теперь увижу.

Просыпаюсь, буквально придавленная чьим-то горячим телом. Пытаюсь сдвинуть с себя эту тушку, удается только освободить плечи и повернуть голову. Рядом тихо сопит Матвей, подтянув меня практически под себя. Правая рука под щекой, левая лежала на мне. Спит, даже не проснулся, когда я высвободилась из его плена. Когда он приехал? Видимо, поздно ночью или под утро.

Будить его не стала, если у них в клинике была бурная ночь, то лучше ему сейчас поспать. А вот потом нам предстоит серьезный разговор. Вечером я разговаривала с Ритой и да, нажаловалась на Матвея. Рита обещала поговорить с Сергеем и вызволить меня из вынужденного плена.

— В крайнем случае я сама за вами приеду, — грозилась подруга, — Чего надумал, украл, а всем наплел, что вы сами уехали.

— Да какой сами, Рит? Моя машина до сих пор около клиники стоит, — возмущаюсь я.

— Точно, а я даже не подумала. Ничего, приеду и вас заберу. Только пусть посмеет встать на пути беременной, разъяренной женщины, — смеется Рита.

— Ты уверена? В твоем положении ехать почти полтора часа, — сомневаюсь я, — Любимов мне голову снесет, когда узнает.

— Вот пусть Матвею и сносит. Я вообще не уверена, что они не вместе все это придумали. Они могут, ты знаешь.

— Это точно, — усмехаюсь я, — Эти двое на многое способны.

— Тем более практиканты ваши без дела по клинике шатаются. Лиля с Андреем совсем за ними не смотрят, — снова жалуется Рита, — Ты с садиком что решила?

— Забросила удочку в пару мест, пока нет ответа.

— Сергей решит этот вопрос, я прослежу, а няню я тебе нашла, — радует меня Рита, — Младшая сестра моей няни. В этом году поступила на заочное отделение, и ей очень нужна подработка. На время сессии только придется что-то думать, но Вера в садик пойдет, будет проще.

— Да мне нужно на несколько дней в неделю, когда дежурство ночное и прием после обеда, — объясняю я.

— Конечно, я так и сказала. Но девочка без опыта, молоденькая совсем. Меня уверили, что ответственная, спокойная, детей любит. Ее сестра у меня уже третий год работает, думаю, все будет хорошо.

— Ох, боюсь я на чужого человека оставлять, — пугаюсь я, — Но других вариантов нет, к сожалению.

— Нет, попробуй ее, а там видно будет.

И вот подруга уже сигналит у калитки, радостно машет нам рукой, когда мы с Верой выглянули в окно. Рита такая смешная в джинсовом комбинезоне. Кругленькая вся, аппетитная, счастливая, смотреть приятно.

— Выпускайте заложников! — кричит Ритка, пока идет к крыльцу от калитки, — Где этот главный Бармалей, сейчас ему бороду его отстригу.

Смеюсь, а Вера взвизгивает от радости, осторожно обнимая тетю Риту. За подругой плетется Макар, делая вид, что ему неинтересны женские обнимашки.

— Иди-ка мужчина сюда, дай потискаю, — пристаю к Макару, смеюсь над его обреченным видом, — Какой большой стал! Неделю не видела, а у тебя уже усы начали расти!

Макар пугается не на шутку, бросает обеспокоенный взгляд на Риту, чтобы подтвердила.

— Да пошутила, тетя Маша, — успокаивает сына Рита, — Но он и правда вытягивается, отцу уже по грудь скоро будет.

Макар неродной сын Сергея, но мы все об этом почти забыли. Если бы еще родной отец Макара не напоминал нам об этом. Рита с Любимовым какой год ведут войну против Михаила, бывшего мужа Риты. Когда-то, до рождения Макара, Михаил отказался от ребенка и потом тоже, когда узнал результаты теста ДНК. Хватило его терпения на год, затем начались мотания по судам. От своих слов этот наглый бизнесмен отказался, на бумаги с печатями и своей подписью плевал с высокой колокольни.

За эти пять лет ему так никто и не родил родного ребенка. Попытки были, он даже женился пару раз, и все время оказывалось, что дети не его. Вот после каждого такого провала снова бежал в суд, требовал их общего ребенка с Ритой обратно. Но Любимов был бы не Любимов, если бы позволил, чтобы его семье что-то угрожало. Поэтому Михаил каждый раз уползает, поджав хвост и лишившись довольно приличных денег, а через год опять все повторяется.

— А Аня где? — заглядываю за спину Риты.

— Ой, Анечка у нас совсем самостоятельная, — отмахивается та, — Я уже забыла, когда дочь дома видела. У них школа какая-то ненормальная. Постоянно куда-то катаются. Я говорю Сергею, что Анютка свой дом скоро забудет, где тот находится. Сейчас всем классом в Санкт-Петербург уехали, представляешь? Сезон фонтанов у них закрывается.

— Так это же хорошо, духовно развиваются, — идем к дому, где на крыльце нас встречает мама Матвея.

— Риточка, Макар, как хорошо, что приехали, — радуется Татьяна Семеновна, — Я как раз тесто на пирожки поставила.

— Куда мне пирожки? — смеется Рита, показывая на свой живот, — Скоро лопну.

— Да брось, аккуратный маленький животик.

Так смеясь и шутя, заходим в дом, располагаемся на большой кухне, где пьем чай, обмениваемся новостями. Макар с Верой убежали в ее комнату, а мы, женщины, всегда найдем о чем посплетничать. Я помогаю Татьяне Семеновне с пирожками, Рита заворачивает в тесто начинку.

— Соблазнила-таки наша Лилька Андрея, — признается Рита.

— Да ты что?! — смеюсь я, — Все значит, сдался молчаливый каменный человек?

— Еще как, ты же знаешь Лильку, она, если решила, то своего добьется. Теперь у нас на работе конфетно-букетный период. Какие тут практиканты? Вот и болтаются ваши подопечные, хаос наводят. Нет, парочка еще ничего, Дуня и этот, как его забыла, ботаник в очках…

— Иннокентий, — появляется в дверях заспанный Матвей.

На нем белая футболка, серые тренировочные брюки и полотенце для душа через плечо.

— Группа поддержки прибыла? — кивает Рите, здоровается.

— Конечно, а ты думал, я тебе на растерзание свою подругу оставлю? — сердито отвечает Рита, — Ты о своих практикантах хотя бы вспомнил? Сергей там опять за пятерых работает.

— Да знаю я, — отмахивается Матвей, — Виноват, что тут сделать.

— Обратно всех возвращай, — хмурится подруга, — Хватит, поиграли и будет вам. По цивилизованному разбирайтесь. У Машки еще неделя больничного из-за Веры, а потом работать. А вот у тебя больничного нет, так что все, каникулы ваши закончились.

— Есть мэм, — прикладывает руку козырьком к голове Матвей, — Еще указания будут?

Я вижу, что он расстроился, но на Риту не обижается. Права она во всем.

— Вот и славно, — улыбается Татьяна Семеновна, — А я вот решилась на операцию, делайте со мной что хотите, только внучку больше не отбирайте.

Залетаю в клинику, тороплюсь в свой кабинет и натыкаюсь на наших практикантов во главе с Матвеем.

— А вот и наша Мариванна, как всегда, самая первая, — улыбается мне Матвей. И я не могу понять, он издевается или действительно рад, хотя скорее первое.

— Здрасте, — бурчит Потап.

— Доброе утро, — расцветает Дуня.

— А где Глафи… Тьфу, Светлана? — оглядываю студентов.

— Болеет, — сообщает Иннокентий, отрывая взгляд от каких-то бумаг в руках, — Мария Ивановна, я тут одну историю болезни просматривал…

— Стоп, — обрывает его Матвей, — Сейчас мы идем осматривать больных, и твой вопрос будет первым, а Мариванна переоденется и нас догонит.

— А можно мне в архив? — выдает Потап.

— Чтобы ты там опять спать улегся? — сердито смотрит на мажора, Матвей, — Сон-час у нас в садике, а здесь мы работаем. И за это получаем деньги. Знаешь такое, а, Потап?

— Нет, — ворчит, позевывая, мажор, — У меня на карте сами появляются.

Фыркаю и скрываюсь в своем кабинете, сдергивая с плеч пальто. Но не успеваю повесить его в шкаф, как в кабинет буквально просачивается Матвей. Встает, сложив руки на груди и подперев спиной дверь.

— Как Вера? — наблюдает, как я снимаю сапоги, прыгая на одной ноге.

— Нормально.

— Сергей сказал, что вы уже ходили в садик на пару часов. Не считаешь, что это рано после операции?

— И это говоришь мне ты? Врач? — ворчу я, заходя за ширму, — Отвернись.

— Я и так ни черта не вижу, — хмыкает Матвей, — Да и что я там не видел?

— Это теперь не твое, — сдергиваю кофточку и спускаю юбку, остаюсь в одних колготках и лифчике. Достаю новую медицинскую форму.

— А чье? — голова Матвея появляется за пределами ширмы. Его роста хватает, чтобы заглянуть ко мне.

Швыряю в него кофту, слышу тихий смех.

— Ничейное, значит. Тогда можно смотреть.

— Уйди, — рычу, быстро натягивая верх от голубой формы.

— Да ладно тебе, так как там Вера, привыкла?

— Если бы ты ее навестил, сам бы спросил, — невольно вырывается из меня.

Десять дней мы были дома, пока я решала вопросы с детским садиком, няней и другими проблемами, а этот гад даже не поинтересовался, как у нас дела. Отец называется.

— Скучала, — удовлетворенно произносит Матвей.

— Вот еще, — ни за что не признаюсь, что да, ждала его звонка, — А вот Вера интересовалась.

— Кстати, да, я сегодня к вам заеду.

— Это еще зачем? — пугаюсь в свою очередь.

— Купил дочери подарок и в свою защиту скажу, что был занят. Привез к себе маму, проходили обследование, а вечерами дежурил в клинике. Такой ответ устроит?

Выхожу полностью одетая из-за ширмы и рассматриваю Матвея. И ведь не врет, знает, что если захочу, то смогу проверить. Но я верю, так как вижу его усталые глаза, что не заметила сразу, осунувшееся лицо. Однако халат на нем свежий, словно только что из-под утюга. Матвей всегда следил за собой, что было его плюсом.

— Что сказали насчет операции? — решаю сменить тему, — Можно сделать? Не опоздали?

— Можно. Любимов договорился насчет кардиохирурга, довольно известная личность. Я даже был удивлен, что нашли окно в его расписании. На следующей неделе сделают.

— Где? У нас здесь не хватает оборудования для операции на сердце.

— Вопрос решаем, но это не главное.

— А что?

— Ты, Маш, — улыбается Матвей, а по мне тепло от этой улыбки разливается, — Это благодаря тебе мама согласилась. Тебе и Вере. Я с мамой приеду, она хочет внучку увидеть, ты не против?

— Приезжайте, конечно, — как я могу отказать такой милой женщине, матери Матвея.

Дальше мы идем по палатам. Матвей нещадно мучает наших практикантов. Если Дуня и Иннокентий довольно уверенно чувствуют себя, то Потап явно плавает в знаниях. Точнее, у него их просто нет. Понятно, что папа засунул его в медицинский только ради продолжения династии. Врач из мажора не получится явно.

— Сегодня я сделал вывод, что среди нас слабое звено, — заявляет Матвей, и все невольно смотрят на Потапа.

— А я-то тут при чем? — искренне удивляется тот.

— При том, что у тебя нет элементарных знаний по анатомии. Как можно искать у больного вторую печень, а Потапыч?

— Ну, перепутал с почками, бывает, — дуется тот.

— Быстро, парные органы, не думая, называй!

— Ну, глаза…

— Еще, — медленно закипает Матвей.

— Брови…

Я вижу, как ходят желваки на лице Матвея, и мне становится смешно. Перевожу взгляд на Дуню, а у той глаза искрятся.

— Мне клещами вытягивать каждое слово?

— Соски! — выдает Потап, отчего я невольно прыскаю, закрывая рукой рот.

— Это все внешние, явные признаки, а внутри?

— Яйца! — довольно выкрикивает Потап.

— Тааак… — медленно произносит Агафонов, — Все на обед, а мы с Потапом в морг.

— Ээээ, я тоже обедать хочу! — пугается тот.

— Думаю, сегодня тебе обедать не захочется, впрочем, как и ужинать, — обещает мажору Матвей, — За мной, ископаемое, пойдем рассматривать парные органы, как говорится, изнутри.

— Не нужно, я выучу! — белеет Потап.

— Вот сейчас и выучишь, наглядно, — подталкивает мажора к выходу Агафонов, не дает времени на раздумье, — Завтрак давно был, глядишь, в тебе и доварится, а не наружу выйдет.

Они уходят, а мы смотрим им в след, открыв рты.

— Гениально! — отмирает первым Иннокентий.

— Что? — удивленно спрашиваю я.

— Это самый гениальный преподаватель на моей памяти. Вот так наживую, точнее, на неживую, но наглядно показать! Он же на всю жизнь теперь запомнит этот урок, — восхищается Иннокентий.

— Да уж, как бы боком нам этот урок не вышел, — тихо отвечаю я, — Идем обедать?

— Я не против, — охотно отвечает Дуня, — Возьмем Потапу булочку с мясом, есть ведь захочет.

— Лучше без мяса, — предлагаю я. Неизвестно еще, каким Потап вернется оттуда. Матвей сейчас разойдется не на шутку. Уж слишком злой стал на Потапа. Но, с другой стороны, нельзя быть врачом и так халатно относится к своим знаниям, — Ох и достанется нашему мажору.

После обеда Потап вернулся с Матвеем не сразу. Нам пришлось без заведующего ходить по палатам. Иннокентий удивил меня своими знаниями в кардиологии, а Дуня вообще не скажешь, что будущий ветеринар. Поэтому остаток дня мы провели спокойно и продуктивно, а когда нам вернули Потапа, в слегка потрепанном виде, шуток избежать не удалось.

— Потапыч, ты как? — хлопнул с улыбкой бледного мажора по плечу Иннокентий.

— Лапищи убери, — огрызается притихший Потап. Слегка бледный, с каким-то безумием в глазах.

— Потап, я тебе тут беляшик в кафе взяла, — лезет с пакетом к нему Дуня, — Можно подогреть в ординаторской.

Потап срывается с места и убегает в сторону мужского туалета.

— Что ты с ним сделал? — строго смотрю на Матвея, который стоит довольный, сложив руки на груди.

— Показал жизнь с изнанки, теперь он точно знает, что у человека печень одна, а почки две.

— Доведешь парня до ручки, — фыркаю я и отпускаю своих практикантов домой, — Завтра все идем в лабораторию, передайте, пожалуйста, Потапу. Будем разбирать и рассматривать анализы.

— Это ты хорошо придумала, — подхватывает меня за талию Матвей, когда мы отходим от студентов, направляясь в свои кабинеты, — Потапу самые лучшие выберу.

— Отстань от него, — прошу я, — Расскажет все своему папе, тебе достанется.

— Это даже интересно, хотел бы я познакомиться с таким чудо-родителем, который отправил сына учиться туда, где опыт и знания просто необходимы. А вот учиться не заставил.

— Если ему не нравится, что тут сделать? — развожу я руками, останавливаясь напротив своего кабинета.

— Пусть уходит из медицины, идет в администраторы. Быть врачом — большая ответственность, ему людей лечить, а не котят топить, — сердится Матвей, — И вообще, я сейчас за мамой и к вам. Будь готова часа через полтора.

— Может, не сегодня? — пытаюсь избежать визита Матвея всеми доступными способами, — Что-то я устала, отвыкла от работы.

— Сегодня, Маша. Тем более я не предлагаю тебе работать. Мы идем развлекаться, — улыбается Матвей, — Да ладно тебе, приятно вечер проведем, вам понравится.

— Сомневаюсь, — ворчу я, скрываясь в своем кабинете.

После работы еду забирать Веру в новый садик. Дочь довольная, веселая, а это хорошо. Не думала, что Вера так быстро привыкнет к новым знакомым и заведет друзей. Да и вообще, оказалось, что нам хорошо вместе с дочкой вдвоем. Всегда находим, о чем поговорить и чем заняться. Сейчас, пока едем домой, дочь, захлебываясь от эмоций, рассказывает про мастер-класс, что был у них сегодня. Вот дети пошли, я в ее возрасте и слов таких не знала.

— Мама, он достал из черного ящика кролика, представляешь? А там никого не было! Вот те крест! — на эмоциях жестикулирует Вера.

— Господи, откуда у тебя эти слова? — смеюсь я, пока мы стоим на светофоре.

— Бабушка так говорит, — пожимает плечиками Вера, а я удивляюсь. Что-то не замечала за своей мамой такого, — Бабушка Таня, — поясняет Вера, а я хмыкаю. Теперь приходится уточнять, какая из бабушек и что натворила.

— У вас фокусники приезжали? — доходит до меня.

— Да, дядя и тетя, показывали нам фокусы, а потом, как они делаются, — продолжает Вера, а я трогаюсь с места, когда загорается зеленый.

— И что там с кроликом?

— Там две коробки или нет, не так, — хмурится Вера, пытаясь вспомнить, — А, Лада сказала второе дно, вот.

— Это новая подружка твоя? — спрашиваю я.

— Да, а еще Катя, Настя… — начинает перечислять Вера, а я задумчиво смотрю на дорогу, опять чувствуя свою вину перед дочкой.

Почему я так долго продержала ее в тайне от всех? Вера так многого была лишена. Сейчас у дочки полноценная жизнь, много друзей, в садике постоянно что-то происходит: то клоуны приедут, то вот такие уроки. В тот раз они учились рисовать песком, дней пять назад что-то плели из бисера. У мамы в поселке садик тоже хороший, но не так современно и креативно.

— Мышка, к нам сегодня папа заедет с бабушкой Таней. Может нам какой-нибудь пирог испечь к их приходу? — говорю дочке, а сама пытаюсь вспомнить, что там у нас в холодильнике.

— Давай, — охотно соглашается Вера. Я начинаю поворачивать к магазину, недалеко от нашего дома и тут же давлю на тормоз. Какой-то неадекват летит по второстепенной дороге, даже не сбавляя скорость при выезде на главную.

— Придурок, — вырывается из меня, так испугалась, что не смогла сдержаться при дочери. Впрочем, Вера увлечена своим рассказом, что даже не заметила произошедшего, — Что-то день сегодня какой-то…

Выдыхаю, беру себя в руки и снова трогаю педаль газа.

В магазине справляемся быстро, но берем готовый торт, я уже явно не успею что-то сделать к чаю. Как обычно, набираем еще всякой ерунды, Вера любит сейчас ходить по большим магазинам, даже здесь я лишила свою дочь удовольствия. Корю себя за то, что так мало занималась своей малышкой, пропустила самые радостные моменты, но ничего, я постараюсь исправиться. Лучше поздно, чем никогда.

Усаживаю Веру в детское кресло, хорошо пристегиваю ремнями. Насмотрелась я, в свою очередь, в клинике на жертв после аварии, в том числе детей. Теперь у меня бзик на это дело. Если раньше я, бывало, иногда позволяла себе лихачить на дороге, ну как лихачить, для меня девяносто километров в час это прямо ух, как быстро, да и не по городу, конечно. Езжу я очень осторожно, пять раз посмотрю по сторонам, а с Верой стала вообще маньячкой, ползу как черепаха по дороге.

— Мам, а мы когда к тете Рите поедем? — спрашивает Вера, когда мы стоим на дороге, ждем стрелку на поворот к нашему дому.

— Возможно, в субботу или на той неделе, у Макара день рождения, — отвечаю я, улыбаясь дочери в зеркало заднего вида.

— Здорово, — выдает Вера новое слово, и тут я за доли секунды понимаю, что сейчас все.

Оглушительный удар сминает машину с моей стороны, отбрасывая меня на боковую дверь. Чей-то крик, возможно, мой или Веры, скрежет металла и дикая боль в голове и ногах, от которой я уплываю в темноту. Каким-то чудом понимаю, что мне нужно быть в сознании, чтобы узнать, как там моя дочь, но это уже не в моей власти. Машина практически смята со стороны водителя, впечатана в меня и мою дочь. Мы срослись со стеклом и металлом, который оказался намного сильнее, тверже наших тел.

Тороплюсь. Заехал за мамой и сразу направились в сторону дома Маши. На сегодня я запланировал посещение аквапарка, почему-то мне кажется, что Вера там никогда не была. А потом у нас кино и кафе. Скорее всего, слишком насыщенно для одного вечера, но очень хотелось реабилитироваться за те дни, что я был занят. Да, нужно было позвонить, спросить, как у них дела, но я рассчитывал, что Маша сама позвонит. Дал ей время прийти в себя и обустроиться с дочерью. Сергей сказал мне, что выбил для Веры место в элитном садике, чему я был ему благодарен. Даже перевел оплату почти за полгода вперед. Жаль, что сам не смог устроить, за время моего отсутствия в России потерял много нужных связей, сейчас бы пригодились.

— Матвей, а ты не слишком сложный телефон для ребенка купил? — вертит мама в руках подарочную коробку.

— Нет, сейчас дети намного проще управляются с техникой, чем мы, — усмехаюсь я, выруливая на МКАД, — Да и меня уверили, что это детская модель. Видишь, какой он маленький? Там и программы нужные стоят, чтобы дети не лезли куда не следует. Зато я всегда смогу поговорить с дочкой, у нее нет телефона, я узнавал.

— В моем возрасте это сложно, — вздыхает мама, — Все эти кнопки, тыканье пальцем…

— Да брось, ты же научилась.

— Да чему я научилась? Контакты в телефоне найти, да письмо написать. У меня соседка целыми днями то в одноклассниках сидит, то на каком-то канале новости смотрит.

— Попроси Веру, она тебя быстро научит, — смеюсь я, когда съезжаю с главной дороги и вижу вдали скопление машин, скорую и пожарных, — Мам, ты только не волнуйся, впереди авария. Я должен посмотреть, что там.

— Ой, как страшно, Матвей, — сразу начинает нервничать мама, — Конечно, посмотри, там же люди.

— Не переживай, возможно, не все так серьезно, — хмурюсь я, приближаясь к месту аварии, — Я встану недалеко, но прошу тебя, не выходи из машины. Если что серьезное, просто подожди. Не хватало еще тебя с сердечным приступом везти обратно в клинику. Таблетки с собой?

— Конечно, — вытягивает голову мама, чтобы рассмотреть все подробно.

— Выпей успокаивающее и очень прошу, сиди в машине, жди меня.

— Ладно, ладно, — обещает обеспокоенно мама, и я паркуюсь.

Волнуюсь, конечно, за маму, но тут без вариантов. Если нужна моя помощь как врача, я просто не могу проехать мимо.

Подхожу к оцеплению, меня пропускает полиция, так как я сказал, что врач. Уже на подходе сердце запинается, а мозг лихорадочно отрицает увиденное. Машину Маши я узнаю сразу, пусть и с оторванным задним номером и бампером, я понимаю, что таких совпадений не бывает. Резко ускоряюсь и почти подбегаю к рабочим, что расширяют специальным пневматом смятую почти до дверей крышу.

— Где женщина и ребенок? — ору, дергаю железо, обдирая в кровь руки.

— Отойди! — пихает меня здоровенный детина, пристраивая к мятой крыше свой гидравлический расширитель.

— Здесь должна быть женщина и ребенок, где они?

— Женщина еще там, — показывает на смятую машину детина, — А девочка в скорой.

Не знаю, куда мне бежать. Разорваться не могу. Если под этой смятой грудой металла Маша…

— Водителя фуры выкинуло на метров десять… — слышу обрывки разговоров, пока все же ищу скорую, в которую поместили мою дочь.

Бегаю от машины к машине, понаехало штук пять не меньше. Наконец, нахожу нужную и почти запрыгиваю внутрь, становясь рядом с носилками, на которых лежит Вера.

— Мужчина! Обалдели, что ли?! — кричит на меня врач, что сидит рядом с Верой, подключая нужные приборы, маску и систему.

— Я отец и врач, — даже не смотрю на женщину.

Пальцами трогаю вену на шее Веры, взглядом охватываю глубокую кровоточащую ссадину на лбу, неестественный оттенок кожи, чуть с синевой.

— Везите в эту клинику, — называю адрес, — Там вас будут ждать.

— У нас другая больница… — начинает врач, но я прерываю.

— Это моя дочь! Вы везете ее туда, ясно?! — рычу на нее, — Грудь проверили? У нее дыхание затруднено, ребра смотрели?

— Да, сломано, остальное после рентгена.

Черт!

— Везите, я за вами. Женщину в машине кто-нибудь смотрел? — выпрыгиваю со скорой. Не могу их задерживать и сам не могу ехать с ними. В машине мама сидит, а Маша там, зажата, как в консервной банке. Хоть разорвись, мать вашу!

— Смотрели, — охотно отвечает врач, — Глухо.

Хочу вмазать по морде этому врачу. Если бы не моя дочь и не женщина, вмазал бы. Врачи даже между собой так не говорят.

Выскакиваю из скорой и снова бегу в сторону машины Маши. Дрожащими руками в крови достаю из кармана брюк телефон, набирая Любимова.

— Серег, там сейчас скорая приедет, авария, — быстро сообщаю другу.

— Почему к нам? — коротко интересуется Любимов, — Ты всех по пути собираешь? — слышу в его голосе улыбку.

— Там Вера, а Маша еще в машине. Зажата как в консервной банке, — сам не верю своим словам, что произношу. Это словно сюр какой-то.

— Понял, — тут же отбрасывает шутки Сергей, — Маша…

— Ничего не знаю пока, не достали еще. Я сейчас Виноградскому позвоню.

— Добро, лечу в клинику обратно.

Обрываю звонок и лезу к Маше в машину через выпрямленную заднюю дверь, что уже открыли, точнее, почти вырвали из корпуса. Сгибаюсь в три погибели, чуть ли не упираясь лицом в свои ноги. Просовываю руку в небольшой просвет между крышей и подголовником водительского сидения, которое тоже смято. Понимаю, что при таком раскладе… Обкатывает страхом, да так, что волосы на голове встают дыбом, а в груди разливается боль.

На ощупь пытаюсь найти Машу, хотя бы ее шею или руку. Мне срочно нужен ее пульс, иначе я задохнусь сейчас в этой коробке. Прощупать, найти, почувствовать, что этот самый пульс есть, что она жива, что пусть вся переломанная, но жива. Рычу от досады, когда натыкаюсь только на обшивку и железо, ничего не вижу и не слышу, рядом работает специальная техника. И вдруг крыша надо мной рывком идет вверх, и я практически ныряю в образовавшийся проем, касаясь скрюченного тела Маши. Дрожащей рукой прикладываю пальцы к окровавленной шее. Никогда у меня не дрожали руки, никогда. У меня, у хирурга, они вообще не должны дрожать, а здесь тремор бьет, что ничего не могу нащупать. Скользят по крови, пока не нахожу ее, эту главную в моей жизни вену. Пожалуйста, пожалуйста, господи, если ты все же есть, дай мне эти толчки крови под кожей. Но… Пульса нет.

Любимов

— Готовим две операционных, — врываюсь в свое отделение как вихрь, на ходу отдаю приказы.

Хорошо, что мои коллеги приучены к таким экстренным ситуациям, уже вызвали анестезиологов и операционную группу.

— Сергей Геннадьевич, профессор Виноградский звонил, — как о божестве сообщает мне первая операционная медсестра, что почти бежит со мной рядом, едва поспевая за моим широким шагом, — Подъезжает.

— Отлично, — стягиваю с себя пиджак и иду в свой кабинет. Достаю чистую форму.

Переодеваюсь, стараясь не думать о том, каким сюда приедет Матвей. Мне еще предстоит с ним разговор, я уверен на все сто, что он сам полезет оперировать своих девочек. Нельзя, сейчас ему нельзя никак. На нервяке наделает ошибок.

Первой привозят Веру. Принимаю девочку сам, бегло осматриваю, сопровождаю в кабинет рентгена и УЗИ. Отмечаю, что врачи скорой сработали профессионально, но меня беспокоит дыхание девочки и ее синюшный треугольник у губ. Явно что-то в груди неладно, раз кислорода не хватает. Тороплю узистов, сам смотрю в экран.

В кабинет входит Виноградский. Вот в возрасте человек, а собран, без лишней торопливости. Таким и должен быть профессионал, в любой ситуации.

— Сейчас привезут Машу, маму девочки, — поясняю ему, и тот кивает, ничего не спрашивает. Тоже смотрит на экран УЗИ.

— Тут знаешь, что делать, — говорит мне и я с ним соглашаюсь.

Виноградский уходит готовиться к операции, а я сопровождаю Веру до операционной. Тут в коридоре уже мечется Матвей. В глазах безумие, движения нервные, суетливые. Одежда в беспорядке, с пятнами крови.

— Привез, — сообщает он мне, — Я мигом, переоденусь и сам…

— Нет, ты свои руки видел? — сержусь, взглядом указывая на израненные и все в крови руки Матвея.

— Ерунда, — отмахивается тот.

— Нет, оперировать будет Виноградский, — пытаюсь донести эту информацию до Агафона.

— Нет, я сам, — упирается тот, делая шаг в сторону операционной, куда уже завезли на каталке Машу, — Я должен сам! — кричит Матвей на всю клинику.

— Смотри на меня! — впечатываю Матвея спиной в стену, задираю за волосы голову к себе, смотрю в глаза, — Она выживет, и Вера выживет, слышишь меня?! Ты верить должен, ты же врач!

— Поэтому и не верю! — ударяет меня кулаками по груди Матвей, — Я же вижу все…

— Чудо… Знаешь такое? Происходит непонятно почему. Бывает, знаешь?

— Да, — после секундного молчания выдавливает из себя друг.

— Веришь?

— Пытаюсь, — тихо произносит Матвей.

— Мы сейчас идем в операционные, Виноградский пойдет к Маше, я к Вере. Ты на сто метров, чтобы не подходил. И вообще, отстраняю тебя на ближайшую неделю от всех операций.

— Я могу, ты же знаешь, — произносит Матвей, поднимая на меня злой взгляд, — Оперировать буду.

— Ладно… — задумчиво произношу я, — Но к Маше и дочери не подойдешь, тут пустая голова нужна, а у тебя она слишком эмоциями забита.

— Я смогу ее… Их… — Матвей сглатывает ком в горле и отводит взгляд, — Не смогу, ты прав.

— Вот и сиди в ординаторской, как закончим, сообщу, — отпускаю его плечи, отчего он сползает по стене, закрывает голову руками, — Держись за них из последних сил, сами они пока не могут.

Отхожу, оставляя Матвея в коридоре клиники, и иду в операционную. Виноградский уже моет руки в соседнем боксе. Стена наполовину стеклянная, я его вижу. Кидаю взгляд на суету вокруг тела Маши и тут же выбрасываю ее из своей головы. Вера, у меня главное дочь Матвея. Просматриваю быстро снимки с рентгена и результаты УЗИ внутренних органов. Черт, девочка, как ты вообще еще дышишь.

Мне помогают натянуть перчатки, после обработки рук, маску на лицо, и я вхожу в свою стихию. Тут все мое, все подчиняется мне. Звук приборов, свет, мерцание экранов. Здесь я почти царь и бог, напрямую работаю с этим небесным господином. Против его воли я бессилен, но и побороться могу. Зубами выгрызу, но Веру не отдам. Иначе для чего я вообще сюда вхожу почти каждый день?!

За стеклом Виноградский начинает операцию. Там все сложно, и вряд ли Маша выдержит ее. Черепно-мозговая, позвоночник, все это придется собирать вручную, по осколкам. Мелкие переломы ребер, ног и рук, я уже не принимаю в расчет. Это все срастется, заживет. Но что будет дальше? Овощ? Только не Маша. Пусть она и со своими тараканами в голове, особенно насчет дочери, но нет. Эта женщина должна жить, вопреки всему. Не существовать, а жить.

Стоп, Любимов. Опять отвлекся. Все. Голова отключена от всего вокруг. Только Вера, только это маленькое тело беззащитного ребенка, которому срочно нужна моя помощь, больше ничего. Все остальное потом.

— Скальпель, — произношу я, получая в руку этот острый прибор.

Я с ним сросся, сроднился своей плотью и кровью, не подведи меня, дружок.

— Начали.

Пока идет операция, я отключен от всего мира. Ничто не может пробиться ко мне в голову, ни одна мысль, кроме рабочей. За годы я уже приучил свой мозг отключаться, но сейчас… Я оперировал детей и немало. Всегда старался абстрагироваться от происходящего. Здесь же на столе лежит малышка, дочка Матвея, который сейчас с ума сходит в коридоре клиники. Я просто обязан, должен сохранить ей жизнь.

Вера пострадала не так сильно, как ее мать. Я не стал говорить Матвею, что Маша, скорее всего, не переживет эту ночь. Травмы такие, что выжить просто нереально, а вот Веру я спасу. Сам себе дал такой зарок и иду к этому. У Веры есть все шансы выкарабкаться, и я ей помогу. Иначе грош цена мне как хирургу. Иначе нет там наверху никого, а решаю все только я, здесь и сейчас. И я решил, что эта малышка будет жить.

Краем глаза замечаю суету в соседнем боксе, кидаю взгляд на мониторы. Остановка, прямая линия на экране. Возвращаюсь к своей маленькой пациентке и заканчиваю операцию.

— Стабильно, — сообщает мне операционная медсестра, я слышу в ее голосе восхищение и улыбку. Да, стабильно, малышка будет жить.

Как я в тот момент сам с ума не сошел, не знаю. Как вытаскивал тело Маши из покореженной машины, не помню. Только помню, что была одна мысль, запустить ее сердце. Мне кто-то помогал, пока я качал безумно грудь, заставляя сердце забиться. Сделать тот главный рывок в ее жизни, чтобы продолжило биться, чтобы жила. И уже неважно, что будет с нами дальше, только живи, родная, умоляю тебя.

Как меня оттаскивали, когда я почувствовал этот слабый толчок, как рвался к ней, забыв про мать в машине, про дочь, которую уже увезла скорая.

И как упал рядом на грязный асфальт, задыхаясь от безумной радости, услышав ответный толчок и едва слышный вздох. Дальше полное безумие, маму на такси домой, не вдаваясь в подробности и обрисовывая на ходу ситуацию на девяносто процентов лучше, чем есть на самом деле.

— Ох, что будет, что будет, — причитала мама, пока я усаживал ее в такси, — Матвей, может, я лучше с тобой поеду? Побуду с Верочкой?

— Мама нет, им обеим сейчас нужна врачебная помощь, я буду переживать за тебя. Пожалуйста, не волнуйся, все будет хорошо. Обещаю.

Мама уезжает, а я снова бегу в машину скорой помощи, даю указания врачам, что суетятся около Маши. Меня через какое-то время практически вытаскивают оттуда, и скорая уносится, моргая мигалками и воя сиреной. А я за ней. Подрезаю, мчусь, боюсь упустить скорую, хотя знаю, куда она направляется.

В приемном покое столпотворение, и я снова куда-то бегу, сопровождаю каталку с Машей. Меня останавливает Любимов, что-то кричит, того и гляди по морде даст. Прошу его дать мне самому оперировать, но меня отстраняют.

Ничего не остается, как сидеть в коридоре, прислонившись к стене и закрыв глаза. Ко мне то и дело обращается знакомый персонал, но я даже не реагирую. Я жду. Мое тело на месте, а душа там, как и все мысли. Я уже знаю, какие травмы у Маши. Несовместимые с жизнью, да. Черепно-мозговая, позвоночник, открытый перелом обеих ног, рука. Если она выживет, то прежней уже не будет никогда. Но я хочу, чтобы Маша выжила. Я сам готов кормить ее с ложечки, сам буду заниматься ее лечением, я ее не брошу, как и Веру. У дочери ситуация намного лучше и когда Любимов выходит из операционной, киваю ему, благодарю взглядом.

— Вера в реанимации побудет пару дней, посмотрим, — садится рядом со мной Сергей и достает из кармана формы сигарету. Прикуривает, откидывает голову на стену, закрывает глаза.

— Здесь нельзя курить, Сергей Геннадьевич, — останавливается около нас старшая медсестра.

— Уйди, — тихо произносит Любимов, и та ретируется.

— Как Маша…

— Остановка, — тихо произносит Сергей, — Виноградский вывел.

Молча сидим, курим. На нас косится персонал, но ничего не говорят.

— Пошли на улицу и правда, что это мы, — встает Сергей, потягиваясь всем телом, — Остается только ждать.

И мы ждем, вначале на скамейке в небольшой аллее у клиники, затем у Сергея в кабинете, где курим одну за другой и почти все время молчим. Мой телефон звонит в кармане брюк, я что-то вру маме, Сергей тоже отвечает, врет Рите, чтобы не волновалась и не приезжала. Врем оба и всем, кроме себя. О Маше не говорим. Да и что тут сказать, если она там в операционной борется за жизнь, а профессор вместе с ней. Если раньше я был благодарен Виноградскому за помощь в своей карьере, то сейчас я просто в бесценном долгу у этого человека. Если Маша выживет, это будет поистине чудо.

Ночь отступает, за окном сереет. Операция идет уже десять часов. Глаза слипаются от бессонной ночи, режет, словно в них насыпали песка. Сергей вырубился, положив руки под голову. Я завидую его сну. Сам не могу отключиться, хотя и не пытался. Мысли о дочери и Маше не дают покоя. Так и сижу в кресле, прикрыв глаза, пока меня за плечо не трогает профессор. Кивает на дверь, и мы молча выходим из кабинета. Руслан Никифорович тоже устал. Глаза ввалились и покраснели, на лице отпечаток от крепления бинокулярной лупы.

В горле пересохло, и язык отказывает мне. Хочу спросить, как прошла операция, и не могу. Слова застряли где-то в голове, не формируются в предложения и теряют смысл.

— Ближайшие сутки все покажут, — понимает мое состояние Виноградский, — Собрал практически по кусочкам, осколки удалил, сосуды, ткани… Сам все понимаешь. Организм молодой, справится. Но, Матвей, прогнозы давать не буду, да и не хочу. Вероятна кома, позвоночник неизвестно, как себя поведет. Если сутки продержится, то останется в реанимации в медицинской коме, а дальше посмотрим по динамике. Сам знаешь, чем грозит кома, потеря речи, памяти, путанное сознание. Насчет позвоночника пока ничего не скажу. В общем, смысла не вижу давать прогноз. Придется ждать.

— Все понимаю, спасибо большое, Руслан Никифорович, — пожимаю руки этому золотому хирургу, — Она выживет, я знаю.

— Ну и отлично, — хлопает меня по плечу Виноградский, — К Стасу заезжай, скучает мальчишка. Не переживай, Лена улетела сегодня утром. Мы с матерью будем рады тебя видеть.

— Заеду, как здесь ситуация прояснится.

— Иди домой, Матвей, у тебя есть сутки, а вот дальше…

— Понял.

Виноградский уходит, а я какое-то время стою посреди коридора. Обдумываю состояние Маши, но все равно никаких решений в голове нет. Да и что я могу решить, когда ничего еще не ясно? Главное жива, а остальное по мере возможности.

Возвращаюсь в кабинет Сергея, чтобы разбудить его и наливаюсь под завязку кофе. Затем собираюсь идти к Вере, но Сергей отправляет меня домой, практически насильно.

— Поезжай, успокой мать и поспи пару часов, — выпроваживает меня из клиники Любимов, — Переоденься, а то всех мне тут распугаешь своим видом.

Я и правда выгляжу как жертва аварии. Руки в засохшей крови, на лице откуда-то царапины, рубашка в кровавых подтеках и порвана.

— Буду держать тебя в курсе, — обещает Сергей.

— Я туда и обратно, переоденусь, чтобы Веру не напугать, когда в себя придет.

— Это до вечера, раньше она не проснется, мы не дадим, — твердо отвечает Сергей, — Да и посмотрим по состоянию, может, продержим до завтра. Иногда спать лучше, чем от боли страдать.

— Спасибо, Серег, — снова сглатываю ком в горле и пожимаю Любимову руку.

— Вали, сказал, — рычит тот, почти выталкивая меня из клиники.

Стою на крыльце, вдыхаю по-утреннему прохладный воздух полной грудью. И решительно иду к своей машине. Не нужен мне никакой сон и покой. Переоденусь, успокою маму и обратно. Чем ближе я к своим девчонкам, тем мне лучше. И им, надеюсь.

Четыре месяца спустя

— Мам, скажи Аааа, — тянет Вера, тыча пальцем в книгу с разноцветными буквами и картинками.

Я тяну, послушно, пытаясь выдавить из своих голосовых связок этот звук. С каждым днем получается все лучше. Остальные месяцы вспоминать не хочется. Месяц в коме, а затем в образе овоща, когда тебя моют, делают массаж, заставляют двигаться, а у тебя нет сил. Ни на что нет сил. Только желание жить, а не существовать. Но я не сдаюсь, у меня есть Вера, которая уже живет дома у своего отца.

Матвей. Я не знаю, что с нами было бы, если бы не он. Только ему я обязана тем, что еще живу и дышу. Моя мама, как узнала обо всем, тоже слегла с инфарктом. Так что Матвею досталось по полной программе, а Любимов шутил, что клиника превратилась в обслуживание одной семьи: я, мама, Вера.

Сейчас обе уже дома, мама пока живет у меня в квартире, чтобы быть ближе к нам, а вот Веру Матвей забрал. Да и как иначе, если больше девочку не с кем оставить? Месяц она лежала в клинике, потом месяц восстанавливалась дома под присмотром няни. И вот уже как неделю, Матвей привозит дочку ко мне после садика, когда у него дневная и вечерняя смена.

Я натуральным образом восстаю из пепла. Сергей и профессор Виноградский говорили, что может быть потеря речи, частичная памяти, но это не сравнить с тем чувством, когда я пришла в сознание после комы. Все это время меня словно не существовало, я ничего не видела, не чувствовала. Ничего. Словно это время было вычеркнуто из моей жизни и забыто мной.

Учиться заново говорить, есть, смеяться, плакать. Все это было настолько тяжело, что я уже готова была сдаться и не единожды, но мне не позволили. Вокруг меня были друзья, мама, Вера. Как я могла предать их надежду? Вначале дни летели со скоростью ветра. Я приходила в себя буквально на минуты, затем десятки минут, часы. Каждый раз смысл происходящего приходилось восстанавливать в памяти снова и снова. Узнавать близких заново, знакомиться с ними. И почти всегда рядом был Матвей.

— Малышка, сожми мой палец, — ласково говорил он, наблюдая, как я тужусь, пытаясь просто двинуть рукой, — Отлично.

Отлично?! Вот это вот мое мимолетное дерганье большим пальцем? Он издевается, что ли?!

— Скажи, что ты меня любишь? — лукаво улыбается Матвей, а я медленно поворачиваю голову из стороны в сторону, — Ну скажи, это же правда!

Пытаюсь высказать ему все, что не люблю, что видеть не могу. Соврать, да. Потому что любить его боюсь, боли боюсь. Но по сравнению с физической немощью и болью все это отходит на второй план. Каждый день он приходит, чтобы мучить меня.

— Подними руку, сожми кулак, — приказывает он, — Пальцы на ноге на себя. Видишь, как они на твой нос смотрят, любопытные какие.

Сержусь, бешусь, делаю, как он говорит. Закрываю глаза, откидывая голову на подушку без сил.

— Не расслабляемся, еще, давай еще, Маш! Я знаю, что тебе лишь бы просто поваляться, — сердится Матвей, а у меня из-под закрытых глаз слезы текут горячей дорожкой, — Нет, ну нормально, а? Я тут с ней занимаюсь, а она плачет.

Он возмущается, ругается, а я лежу и тихо плачу.

— Ты когда заговоришь, можешь меня трехэтажным покрыть. Я выслушаю, обещаю. А сейчас давай, подними руку и согни правую ногу. Представь себе, Вера приедет сегодня из садика, а мы ей оба, ноги, руки вверху!

Мне и смешно, и больно, но я делаю, как он говорит. Приподнимаю руку и ногу на пару сантиметров от кровати.

— Я говорю, согни, Маш. Помнишь, как это делать?

Напрягаю свой многострадальный мозг, силясь вспомнить простые движения, и мотаю расстроенно головой из стороны в сторону.

— Вот так, берем и сгибаем, затем разгибаем… — терпеливо показывает на мне Матвей, а я снова плачу. Больно так, что искры из глаз сыпятся, — А сейчас мы пойдем купаться.

— Нннн… — пытаюсь промычать я. Хотя бы эта буква мне удается с трудом.

— Как это нет, Машунь? — удивляется Матвей, выковыривая меня из-под одеяла и подхватывая на руки, — Я уже и воду набрал, мы с Верой вчера новую пенку купили с запахом апельсина, тебе же нравится?

Киваю, снова плачу, пока он раздевает меня и бережно опускает в воду. Блаженно закрываю глаза, растворяясь в этом ощущении. Запах апельсина, вода немного горячее, чем нужно, но мне нравится. Боль в мышцах уходит, остаются только ласковые движения мочалки по телу. Матвей сам моет меня, затем бережно перебирает волосы, наносит шампунь, смывает, потом бальзам.

— Маш, мне кажется, нужно другой шампунь купить, — произносит Матвей, когда я почти засыпаю, убаюканная его заботой.

Открываю лениво глаза, смотрю на него вопросительно.

— Да я взял какую-то безумно дорогую серию в профессиональном магазине, а у тебя волосы странным образом начали темнеть, — тревожится Матвей, перебирая мои пряди. У него такой сосредоточенный вид, что мне невольно хочется коснуться его лица.

Медленно поднимаю руку, едва дотягиваюсь до его подбородка. Тактильно чувствую короткую щетину, балдею от этого.

— Вот смотри, что тут не так? — перед глазами появляется пузырек с шампунем.

Навожу фокус на надпись, но не могу вспомнить буквы. Читать у меня пока тоже не получается, как и слова говорить, но картинка сама говорит о себе. На пузырьке изображена красивая брюнетка. Тычу пальцем в картинку, мычу.

— Ну и что? — хмурится Матвей, вертит шампунь в руке, — Девушка, модель, да.

— Нннн… — снова выдавливаю из себя.

— Что нет, Маш? Не тот шампунь?

Киваю.

— А почему?

Вот как объяснить ему? Особенно если говорить пока не получается. Снова указываю пальцем на его волосы темно-пшеничного цвета и на свои.

— Шампунь для меня? — выдает Матвей, а я обреченно вздыхаю, — Аа… Оооо… — доходит до него, вчитывается в этикетку, — Еб… Да он красящий!

Смеюсь беззвучно, таю от всего происходящего. Никогда не думала, что все закончится или начнется вот так. Даже представить не могла, что Матвей будет рядом со мной в такой ситуации. Я спокойна за Веру, за маму, за себя, когда он рядом. Кто бы мог подумать?!

Вот и сейчас он врывается в палату с неизменным букетом в руках и целует нас с Верой. Меня в губы, дочку в носик. Смотрю на него, еле сдерживая нетерпение. Сегодня должны были вынести решение по моему делу. Кто виноват в том, что я попала в аварию, кто будет оплачивать мое лечение, почему вообще все это произошло вот так, внезапно. И мы уже знаем, кто виноват, и хотим знать, что теперь будет.

Нашу дочь Матвей уводит в детскую комнату и возвращается ко мне. Мы молча ждем, пока медсестра уберет у меня систему и уйдет из палаты.

Меня от нетерпения уже трясет. Сегодня Матвей в очередной раз был у следователя, и вскоре дело передают в суд. Мне важно знать, чем закончилось расследование.

— Вижу, что тебе не терпится, — улыбается Матвей, усаживаясь рядом с моей кроватью на стул, кладет ногу на ногу, — Версия того, что к делу причастна Лена, не подтвердилась.

Я удивленно смотрю на него и качаю отрицательно головой.

— Да, Маша. Лену проверили от и до, когда улетела, с кем перед этим встречалась. Вызывали несколько раз Виноградского, он, конечно, подтвердил, что его дочь не строила никаких планов мести в отношении тебя или меня. Естественно, отец не будет топить свою дочь, но как бы она подстроила сердечный приступ для водителя фуры? Тем более там сложилось несколько обстоятельств. Водитель иномарки, что снес твою машину под колеса дальнобоя и есть виноватый. Сам он прошел вскользь, по касательной, а вот водитель фуры, как я и говорил, умер мгновенно. Его выкинуло через лобовое стекло, и он пролетел метров десять, но умер еще в кабине своей машины. Уже установлено, что не попади ты под легковой автомобиль, тебя бы все равно расплющило фурой, которая уже была неуправляема.

Закрываю лицо руками, не веря его словам. Точнее, не так. Я верю Матвею, но слышать все это невыносимо. Действительно, поверишь в судьбу.

— Водитель иномарки не пострадал, — горько усмехается Матвей, — Отделался переломом ключицы и парой ребер. А вот его охранник умер уже в больнице через неделю.

Отрываю руки от лица и снова смотрю внимательно на Матвея.

— Поэтому депутат Рогожин и валил все на своего охранника, что тот был за рулем, но камеры и свидетели подтвердили. Именно Рогожин сел за руль после ресторана, где обмывал удачную сделку с партнерами и несся как ненормальный по МКАД. А вот в поворот не вписался и убил, считай, двоих людей, а тебя покалечил. У водителя фуры осталась взрослая дочь, жена и внук. Охранник имел маленького ребенка от гражданского брака.

Мычу, хочу знать, что будет.

— Хороший вопрос, — задумчиво отвечает Матвей, — Наши адвокаты уже работают. Жена водителя тоже заявила на Рогожина и теперь требует моральную компенсацию. Пока депутат оплатил им только похороны. Получается, что в смерти водителя Рогожин не виноват, тот умер от сердечного приступа еще до удара. Доказать, что именно аварийная ситуация спровоцировала приступ очень сложно, сама понимаешь.

А вот с нами все ясно, но пока Рогожин свою вину не признает, валит теперь все на мертвого водителя фуры. Наш адвокат предъявит Рогожину все счета от Любимова за лечение тебя и Веры, в том числе операцию, восстановительный период и моральный ущерб. И не спорь со мной, у Рогожина эти деньги есть, уже знаем. Ты не так богата, чтобы все это оплатить, а я уже сделал это за тебя. Потому что не хочу разорять Серегу с Ритой, — улыбается Матвей.

Снова лью слезы, а он возмущенно вздыхает.

— Маш, давай уже перестанем плакать, а? Не думай, пожалуйста, ни о деньгах, вообще ни о каких проблемах. Мы с Серегой все решим, а ты восстанавливайся быстрее. С тобой даже поговорить не о чем, молчишь все время, — фыркает он, а я возмущенно толкаю его своим кулачком в плечо. Издевается еще.

— Профессор Виноградский договорился с таким же старпером, как он, чтобы посмотреть тебя на следующей неделе, — смеется Матвей, — Тот оперирует голосовые связки, да и вообще все, что связано с речью и горлом. Поэтому, я думаю, нужно будет сделать тебе небольшую операцию. Не переживай, скорее всего, под местной анестезией, — сразу добавляет Матвей, видя мои испуганные глаза, — Тогда, есть шанс, что ты заговоришь, а с ногами разберемся потом. Пока тебе нежелательно давать общий наркоз, только из комы вышла.

Обреченно киваю, что мне еще остается?

— И после этой маленькой операции я заберу тебя к нам домой, — радостно заявляет Матвей, получая удовольствие от моего ошарашенного взгляда, — Да, я снял дом недалеко отсюда и собираюсь через пару недель перевести вас с Верой туда, включая наших мам. Но пока только твою, так как моя мама ложится на операцию. Я и так уже затянул все это, нужно делать. Если дом тебе понравится, можем потом его выкупить. Будет у нас свой собственный стационар, — хохочет Матвей, а я, наблюдая за ним, обдумываю его слова.

Снял дом, собирается перевезти всех туда: нашу дочь, меня, мою маму, свою после операции. А потом и выкупить этот дом? Где наши пути пошли в одну сторону? Разве я давала свое согласие на совместную жизнь? А имею ли я право сейчас отказать Матвею? Он мне не предлагает пожениться, просто жить вместе. Но в каком статусе? Его сожительницы или просто матери его ребенка.

Да и я сама, если соглашусь, то исходя из каких целей? Только потому, что обязана Матвею за его заботу обо мне, Вере, маме? Не путаю ли я чувства к нему с обычной благодарностью?

Чего ты хочешь, Маша? — вопит мой внутренний голос, — Оттолкни от себя Матвея, справляйся со всем одна. Сейчас Любимов выпишет тебя из клиники, отправит домой. Ты даже встать с кровати не можешь, не говоря уже о работе. На что жить, как быть с Верой и мамой.

— Вижу, как забегали тараканы в твоей голове, — стучит себя по виску Матвей, — Давай так. Делаем пока то, что необходимо. А сейчас главное, чтобы ты пришла в себя и встала на ноги. Мне удобнее, когда все будут в одном месте, понимаешь. Я работаю, оперирую, забочусь о вас, и ездить из дома в дом не совсем логично. Поэтому я вас всех забираю под одну крышу и буду всех лечить. Со всем остальным будем разбираться потом. Маш, вставай на ноги, начинай говорить и решим все вопросы. И хватит плакать, иначе все расскажу Вере. Пусть сейчас вернется в палату и ругает тебя. Наша дочь намного ответственнее, чем ты.

Матвей смеется, а я внутренне соглашаюсь я ним. Сейчас я ничего не могу сделать в моем состоянии. Нам всем нужно время, а мне крепкое плечо и надежные руки, в прямом смысле.

Врач поправляет надо мной яркую лампу, что слепит глаза.

— Ничего не бойся, Маш, я рядом, — произносит Матвей, что стоит за моей головой.

Я лежу на операционном столе, передо мной ширма, что огораживает все остальное, начиная от моих губ и ниже. Боюсь ужасно, но врач, которого для меня нашел профессор Виноградский, внушил мне доверие. Одно дело доверять, а другое дело — вот так лежать, пока в твоем горле ковыряются. Хирург-фониатр, примерно такого же возраста, как Виноградский, долго смотрел снимки моего горла, цокал языком, слушал Любимова.

Матвей и Сергей подробно обсуждали с Игорем Михайловичем Сиваковым, как лучше восстановить мою речь, совершенно не обращая на меня внимания. Так что я слышала все нюансы будущей операции. Сиваков был против местного наркоза, а Любимов стоял на своем.

— Сергей Геннадьевич, вы профессионал в своей области, а я в своей, — горячился Сиваков, высокий, худой, седой на всю голову, — Мне же нужно залезть к ней в горло глубоко, возможно, будет больно. Местный наркоз не покроет такую площадь.

— Уколем глубже, — сопротивляется Любимов, — Нельзя ей сейчас общий, Игорь Михайлович.

— Да вижу, — с досадой отвечает Сиваков, — Потерпишь?

Все поворачиваются ко мне, а я от страха неожиданно киваю.

— Я ее держать буду, — сообщает радостно Матвей, отчего получает от меня гневный взгляд, — Упс.

Замолкает, смотрит виновато. Завтра операция у Татьяны Семеновны, сегодня у меня. Как он вообще со всем этим справляется? Привез меня в больницу, в отделение лор-хирургии и сидит тут со мной целый день. Я его уже и прогоняла, чтобы побыл с матерью, но Матвей упирается, говорит, что на ночь к ней поедет. Причем Татьяна Семеновна в другой больнице, уже в кардиологии. Мне его очень жалко, особенно последнее время. Я вижу, как он устает. Да и Любимов сейчас ему не помощник, Риту положили к нам в клинику на сохранение. Последние дни идут, а она двоих носит. Резко упал гемоглобин, Изольда перестраховывается, а дома у Любимовых считай еще двое детей. Но на все мои просьбы и уговоры Матвей не реагирует, просто молча делает свое дело.

— Ничего, Маша, потом домой поедем, я уже и кровать специальную поставил, чтобы ты могла садиться. Выпросил у нашего завхоза старую, — радостно заявляет Матвей, а у меня слезы на глаза наворачиваются, — Игорь Михайлович, может, у нее что со слезными протоками? Постоянно плачет, посмотрите?

Сиваков хмыкает, продолжает ощупывать мое горло, заглядывает внутрь. Затем снова говорит Любимову и Матвею, что и как будет делать. Я уже не слушаю, смотрю в окно, где вовсю валит белый и пушистый снег и так мне сказать об этом хочется. Передать красоту пушистых снежинок словами, что я, и потерпеть уже готова. Дайте мне возможность говорить, я на все согласна.

И вот день операции. Чувствую, как горло мажут прохладным раствором, затем обкалывают, вливая анестезию. Кожа становится словно деревянная, а язык по ощущениям больше в два раза. В горло встает расширитель, который я уже чувствую смутно.

— Здесь и здесь сделаю небольшой прокол, будет не видно, — показывает мне на коже Сиваков. Взгляд внимательный, сосредоточенный. Его пальцы не ощущаю, но все равно киваю.

Закрываю глаза, сжимая что есть силы руку Матвея. В ответ теплое и крепкое пожатие. Я успокаиваюсь. Пока мне не больно, но даже если и начнется, я потерплю, обещаю сама себе.

Ошиблась я. Через какое-то время боль пришла. Словно внутри горла меня резали на живую. Сдерживаюсь, чтобы не дергаться, и пытаюсь лежать спокойно. Лишь сжимаю руку Матвея еще крепче, а по щекам слезы опять текут, но я их не могу остановить.

— Ей больно? — с тревогой спрашивает Матвей, который кидает взгляд на мое лицо.

— Больно, — соглашается Сиваков.

Мне кажется, что операция длится уже несколько часов, хотя на самом деле проходит почти час, когда Игорь Михайлович поднимает руки в перчатках.

— Молодец, — улыбается он мне, а меня неожиданно вырубает.

Нет, я не теряю сознание, просто падаю в сон, совершенно независимо от меня.

Просыпаюсь лишь через сутки, когда около меня сидит почему-то Любимов. Поднимаю на него тревожный взгляд.

— Только не пытайся ничего говорить, звонкоголосая ты наша, — хмыкает Сергей, — Операция прошла хорошо, тебя вырубило почти на сутки. Вера у нас дома, как и твоя мама. Матвей дежурит в больнице у Татьяны Семеновны.

Широко раскрываю глаза. Как же мне не хватает моего голоса, чтобы спросить все.

— Вижу, что любопытство родилось раньше тебя, — усмехается Сергей, — Так с чего начнем? Пиво опять подорожало на десять рублей, мое любимое, ирландский эль.

Возмущенно дергаю к нему рукой.

— Да ладно, понял я уже, — ржет издеватель, — Ритка вчера родила, а я тут сижу, жду, пока ты выспишься. Сын и дочка у нас.

Сергей такой довольный, что я улыбаюсь, хотя у меня все стянуто бинтами, и он не видит мою улыбку. Но по глазам видно.

— Я вот еще не решил, как мы их назовем, — задумчиво произносит Сергей, — Мне лично нравится имя Халк и Гамора, но моя Рита почему-то против. Я думал, втихаря сгонять в загс и получить свидетельства о рождении, но блин… — чешет от досады свой затылок, а глаза такие счастливые!

— Пожалуй, девочку Рите оставлю, пусть ее сама называет, а вот Халк Сергеевич звучит, да?

Хмурюсь, у меня стойкое ощущение, что Сергей мне зубы заговаривает. Нет, я очень рада за свою подругу, но что-то тут не так… И отсутствие Матвея напрягает.

Бросаю сердитый взгляд на Любимова, и тот обреченно вздыхает.

— Ладно, все равно узнаешь. С Татьяной Семеновной все очень плохо, очень…

Матвей появился у меня только поздно вечером. Любимов уже ушел, строго наказав мне даже не пытаться заговорить, не мычать, не пыхтеть, короче не издавать никаких звуков.

— Хочешь просрать всю операцию? Велком, можешь сразу поорать во все горло, — заявил мне Сергей на прощание, покидая мою палату. Вот вредный какой и как с ним только Ритка живет? Как будто я пыталась хоть звук произнести.

Но насчет Риты, я, конечно, пошутила, счастливее семьи я еще не видела, а уж веселья там было! Что Любимов, что Рита без смеха жить не могут. Нет, они не легкомысленные и неглупые, просто получается у них так. Любимов с юмором, где в основном проскальзывает цинизм, а Рита сглаживает его острые шуточки. Дополняют друг друга.

Горло болело и, несмотря на обезболивающее, я все же чувствовала себя прескверно, но вид Матвея, который появился у меня в палате ближе к обеду, был еще хуже. Тяну к нему руку, чтобы хоть как-то успокоить, а он как ребенок, что нуждается в сочувствии. Хочет, чтобы его пожалели, дали надежду. Прикладывает мою ладонь к своему лицу, целует, едва касаясь губами.

— Мама в реанимации, — тихо произносит Матвей, кладет голову мне на живот.

В палате тихо, обход уже был, обед тоже. Пациенты разбрелись по своим палатам, и в коридоре клиники никто не бродит. Даже медперсонал притих.

— Готовим к новой операции, у нее дисфункция аортального клапана. Ты знаешь, что это значит, нужна повторная операция по протезированию. Я боюсь мама не вывезет, — Матвей ненадолго замолкает, смотрит в окно, — Она так не хотела делать эту операцию, а я настаивал. Возможно, не стоило этого делать. Иногда лучше не вмешиваться в жизнь человека, а дать ему жить, как он того хочет. А сейчас я дал ей надежду, а не исполнил обещания. Сам укоротил жизнь матери.

Рукой веду по его лицу и за подбородок поднимаю к себе. Твердо глядя в глаза, качаю отрицательно головой. Хочу донести до него свои слова, что это не его вина.

— Да знаю я, — отмахивается Матвей, понимая меня без слов, — Но так бы она еще год может, протянула, а сейчас…

Сержусь, но сказать ничего не могу, помню указания Любимова. Просто накрываю ладошкой губы Матвея, чтобы замолчал. И он молчит, лишь вздыхает, целует мне пальчики, закрыв глаза. От этой ласки по телу разливается тепло, а на душе бабочки летают. И вроде бы не время сейчас, а как их усмирить?

Мне очень жаль Татьяну Семеновну, жаль, что так получилось. Но я почему-то верю, что все будет хорошо. Да, пройдет время, и восстановление будет тяжелее, чем могло бы быть. Учитывая возраст, организм уже не молодой. Однако всегда есть крохотный шанс. Так случилось со мной, я выжила вопреки прогнозам, а Татьяне Семеновне теперь есть ради кого жить. Нельзя ей пока умирать.

Матвей засопел, выключился, обнимая руками меня за талию и уткнувшись носом в живот. А я машинально глажу его по голове, успокаиваю как ребенка. Сколько он не спал? Вначале я, потом мама. Измотали мы нашего мужчину до предела. Пусть немного поспит.

Следующие дни тянутся невыносимо долго. Маму Матвея еще раз прооперировали и пока держат в медикаментозной коме и на ИВЛ. Мне освободили от повязок шею, и Вера принесла из дома маленькое зеркальце. Они с моей мамой добрались до клиники на такси и теперь сидели у меня в палате. А я рассматривала небольшие проколы, что уже начали заживать на моей шее, возможно, не останется и следов, как сказал хирург. Через несколько дней я должна буду начать занятия по восстановлению связок и если получится, то вскоре смогу произнести первые слова. В уме я помню их произношение, а вот получится ли голосом, не уверена.

— Матвей вообще не приходит? — недовольно ворчит мама, она все еще не может его принять, хотя стала относиться к нему чуть лучше. Считает, что Матвей легкомысленный и необязательный человек, — В доме этом сидим одни, страшно.

Продолжает она, поправляя на мне одеяло. Вера сидит рядом на стуле и разложила на прикроватной тумбочке бумагу и карандаши, что-то рисует.

— Нет, я не против, что он столько делает для вас, но как за все это платить? — продолжает ворчать мама, — Появился вчера поздно вечером, забрал какую-то свою одежду и снова ушел из дома. Куда вот он ушел на ночь глядя? Не в больнице же ночевал? Татьяна в реанимации, где он ходит?

Я слушаю ее ворчание в пол-уха. Матвей вчера был на ночном дежурстве. Любимов занят днем по горло, осматривает и оперирует больных, уезжает чуть раньше, готовится к возвращению домой Риты и детей. Подруга после кесарева сечения, ей еще самой нужна будет помощь. Одна с детьми не справится. Из Берлина должна прилететь мама Сергея, она поможет, да и Лилька обещала приезжать через день. Все сплотились, одна я пока лежу и ничего не делаю.

— Сколько денег, дочка! — продолжает причитать мама, — Ты хотя бы представляешь, сколько стоила твоя операция?! А еще эта, которая на связки? Я, конечно, понимаю Сергея. Он привык к таким масштабам. Но можно было позвать другого врача, менее известного. Мы же в жизни не расплатимся! Я тут подумала, что продам свой дом, узнала, сколько он может стоить. Оказалось, я даже третью часть не оплачу. Опять же отдельная палата, сиделки, как за все это расплачиваться? А если этот ваш депутат ни копейки не даст, нас что, посадят за долги?

Мама, как обычно, в своем репертуаре. Пришла, даже не спросила, как я себя чувствую. Просто села и начала капать на нервы. Интересно, что я могла сделать, будучи в коме? Встать и сказать: отвезите меня домой, лучше там умру? А сейчас, когда я даже ответить не могу, что я должна?

— Бросать тебе надо этого Матвея, — выдает свое решение мама, — Ничего у вас с ним хорошего не будет. Так и будет по бабам таскаться. Я до сих пор не верю, что это не его бывшая все организовала. Наверняка подмазали кого нужно, а от тебя все скрыли. Если нет, то почему тогда этот депутат ни разу не пришел и не посмотрел, как у тебя дела? Да и денег он не даст, такие ворованным не делятся.

— Тук-тук, можно? — в палату заглядывает мужчина. Я его как-то смутно помню, но он мне точно знаком, — Мария Ивановна, а я вам тут привел виновника вашего положения, — он сторонится и пропускает в палату невысокого толстенького мужчину в дорогом сером костюме. За ним идет амбал в черном пиджаке и джинсах, в руках несет огромную корзину с алыми розами.

— Помните меня? — подходит к кровати тот, кто мне смутно знаком, — Я, Брагин Степан Владимирович, — представляется он, а я вспоминаю. Ну, конечно, всемогущий Брагин, нагулявший ребенка от сестры Риты. Мы не сказать, что друзья, но Любимовы относятся к Брагину хорошо, Рита отзывается о нем всегда тепло и душевно. Интересно, а ему-то, что тут нужно?

Моя мама с тревогой смотрит на вошедших, а я не могу отвести взгляд от Рогожина. Он виноват в том, что я оказалась в такой ситуации, и мне кажется, что я правильно поняла, кого привёл в палату Брагин.

— Я Рогожин Алексей Александрович, — протягивает мне руку депутат.

У него крупная рука, пальцы толстые, как сардельки, и два золотых перстня. Как пошло. Я перевожу взгляд на маму и вижу, как она поджимает губы. Сейчас будет скандал.

— Это ты сделал мою дочь инвалидкой? — спрашивает она, уперев руки в бока.

— Почему сразу инвалидкой? — пятится Рогожин. — Подлечат её, будет как новенькая…

— Я тебя сейчас подлечу! — взрывается мама и бросается на Рогожина.

Тот отскакивает от неё и визжит, как настоящий поросёнок.

— Уберите от меня буйную! — кричит он. — Я буду жаловаться!

Охранник депутата оттаскивает брыкающуюся маму и уносит в коридор.

— Уф, какие некультурные люди пошли, — поправляет свой дорогой пиджак депутат, вытирая рукавом вспотевший лоб. — Вы видели, Степан Владимирович, свидетелем будете. Среди бела дня на людей кидаются…

— Алексей Александрович, успокойтесь, — хмуро произносит Брагин, и Рогожин замолкает, с опаской косясь на него. — Мы пришли к вам по делу, Мария Ивановна.

Брагин садится на освободившийся после мамы стул и кладёт ногу на ногу. Рогожин топчется позади него, сесть некуда. Вера с любопытством смотрит на мужчин, грызя зубами карандаш. Я трогаю дочку за руку и указываю взглядом на дверь. Пусть найдёт бабушку и побудет с ней. Вера у меня понятливая, пару секунд решает, что лучше: остаться и охранять от беды маму или всё-таки сбежать.

— Ничего с твоей мамой не будет, обещаю, — улыбается ей Брагин, и Вера ему неожиданно верит. — Продолжим, — начинает Степан Владимирович, когда за дочкой закрывается дверь. — Вы хотели что-то сказать, Алексей Александрович? — оборачивается он на обливающегося потом депутата.

— Да, Мария Ивановна, я очень сочувствую вашему горю, поверьте. Не думал, что получится так. Я вообще ни о чём в тот момент не думал, слишком много выпил. И я говорил своему водителю: не нужно мне за руль, никак нельзя. А он: садитесь, Алексей Александрович, прокатитесь с ветерком. Вот и прокатились. Его нет, а у меня вот рука да сотрясение мозга, — жалуется мне Рогожин, а Брагин морщится.

— Не с того ты начинаешь, Алексей Александрович, — раздражённо произносит Брагин. — Мы же вроде с тобой обо всём договорились или нет?

— Да, конечно, Степан Владимирович, — начинает суетиться Рогожин и достаёт из внутреннего кармана пиджака пухлый конверт. — Это вот, на лечение.

Кладёт мне конверт на тумбочку, сдвинув рисунки Веры. Я какое-то время смотрю на эту подачку и перевожу взгляд на Брагина.

— Согласен, низко, недостойно, — кивает он. — Но… Алексей Александрович, выйдите, пожалуйста, мы тут обсудим кое-что.

Рогожин облегчённо кивает и выскакивает из палаты, словно за ним гонится стая волков.

— Так вот, Мария Ивановна, — пододвигается ближе к кровати Брагин. — Вы меня не очень хорошо знаете, да и я вас, но Сергей попросил, и я обязан вмешаться. Рогожин у нас ходит под депутатской неприкосновенностью. Объясню, что будет. Вы подаёте заявление, заводят уголовное дело: причинение травм по неосторожности, создание аварийной ситуации. То, что Алексей Александрович был нетрезв в этот момент, из дела уже изъяли. Во всём обвинят водителя фуры. Его сердечный приступ и станет главной причиной аварии. Если пойдём другим путём, Рогожина лишим через прокурора депутатской неприкосновенности, ничего не изменится. Рогожин и сегодня не хотел сюда идти, так как считает, что его вина в аварии не доказана. Она и не будет доказана. Вы сами понимаете, как у нас это бывает.

Прикрываю устало глаза в качестве согласия.

— Так вот. Я связан с Рогожиным по бизнесу, и в моей власти потопить его в течение пяти лет. Весь его бизнес, его власть, всё пойдёт с молотка. Что вы выберете, Мария Ивановна? Долгая и нудная месть по закону, которая ничего, в общем-то, не даст, или эффективное наказание с отсрочкой? Рогожин оплатит вам все лечение, восстановительный период и моральный ущерб. Я знаю, что часть уже оплатил Матвей Николаевич, но даже у него не хватит денег. Одни профессорские операции чего только стоят. Я сейчас выступаю в роли парламентёра, так сказать. Вы принимаете деньги, Матвею Николаевичу переводят потраченную сумму, он в ней сейчас тоже нуждается, а в качестве моральной компенсации Рогожин оплачивает вам восстановительный период и переводит некую сумму в валюте на ваш счёт. Поверьте мне, он не обеднеет. Ещё раз повторю, если мы пойдём по дороге с судом, то Алексей Александрович выйдет сухим из воды, но в этом случае вы не получите ни копейки.

Я с трудом понимаю, что хочет от меня Брагин. Одна мысль сверлит в голове: зачем ему мне платить, если Рогожин всё равно выйдет сухим из воды? Он также спокойно может нанять своих адвокатов и докажет свою якобы невиновность.

— Объясняю, — поднимает руки Брагин, словно читает мои мысли. — Сейчас, если дать делу ход, поднимется шумиха, на карьеру Рогожина ляжет несмываемое пятно, которое вряд ли продвинет его выше по служебной лестнице. Вы останетесь без денег за лечение и не будете иметь возможность лечиться дальше. Да, вам помогут друзья, да и я помогу, но это всё же большая сумма. Далее оплата услуг адвокатам, пока идёт суд, приговор будет таким, как я вам его озвучил. Все свалят на мёртвого водителя. Рогожин всё равно избежит наказания, и вы ничего не добьётесь. А я вам предлагаю взять деньги, но возложить эту миссию, скажем так, мести, на меня. Я знаю, на чём можно зацепить этого толстосума, и поверьте мне, наказание деньгами для него будет хуже всего. Но для этого мне нужно время. Решайте, Мария Ивановна.

Брагин встаёт со стула и внимательно смотрит на меня.

— Я на вашей стороне, считаю, что зло должно быть наказано, но всему своё время. А вам сейчас главное — поправиться и не думать ни о каких финансовых проблемах. Жду вашего ответа через два дня. Обсудите это всё с Матвеем Николаевичем, со своими близкими и примите верное решение.

Смотрю, как он улыбается мне и идёт к выходу из палаты. Замечаю оставленный на кровати у меня в ногах огромный букет роз, что принёс Рогожин. Возмущённо стучу ладонью по поверхности тумбочки, привлекая внимание Брагина.

— Что, Мария Ивановна? — оборачивается он.

Я указываю рукой на букет и делаю жест, словно выкинуть его в окно. Брагин пару секунд соображает, затем улыбается и подхватывает цветы с кровати.

— Понял, отдам на пост. Пусть девочки любуются. Выздоравливайте.

Степан Владимирович уходит, оставляя меня в полной растерянности. И как я должна поступить? Оставить преступника безнаказанным и взять эти проклятые деньги?

— Что они хотели? — спросила мама, как только за Брагиным закрылась дверь.

Я пожала плечами и отвернулась к стене. Иногда я даже рада, что пока не могу говорить. Мне не нужно ничего объяснять, не нужно вести разговоры. Вот как сейчас. Что я могла бы сказать маме? Я уже знаю её ответ: она предложит взять деньги у Рогожина. Я её понимаю, здесь нет вариантов.

У меня есть дочь, и моё тело разбито. Как мне жить дальше? По справедливости или наплевать на эту самую справедливость, лишь бы встать на ноги?

— И это всё? — раздался удивлённый голос мамы.

Она держала в руках конверт с пачкой денег. Смотрела на меня так, будто это я присвоила остатки, а ей показала только копейки.

— Это не покроет и трети расходов! — возмущалась она. — Даже если учесть, что твой Матвей уже оплатил часть.

Мне стало интересно, откуда она знает, сколько стоит моё лечение здесь. Неужели она ходила и узнавала у Любимова? Хотя я не удивлюсь, моя мама может. Но не думаю, что Сергей ей что-то сказал. Любимов не такой человек.

— А кто тут девочку потерял? — в палате появился улыбающийся Матвей, ведущий за руку счастливую Веру. — Иду, а она на посту у медсестёр, своему Михаилу Потапычу уколы делает.

Вера держала в руках своего любимого мишку, у которого были забинтованы голова и правая лапа, почти как у меня. Не хватало только наклейки на горле в местах прокола и гипса на руке.

— Ой, про Веру я и забыла, — вскочила со стула мама. — Пойдём я тебя в кафе отведу, кушать хочешь?

Они ушли, а Матвей сел рядом со мной. Я смотрела на его радостное лицо, сияющие глаза. Без слов было понятно, что Татьяне Семёновне лучше.

— Маму перевели в терапию, — произнёс Матвей, беря мою не загипсованную руку. Он подтянул её к себе и поцеловал пальчики. — Я сейчас готов весь мир любить, а особенно тебя.

Вроде простые слова, а сколько в них жизни, смысла в происходящем.

— Машунь, я тут подумал, а давай я тебя домой заберу, а? Ну что я тебе укол не сделаю или систему не поставлю? А когда у меня ночное дежурство будет, пусть Лилька твоя отдувается с Андреем. Хватит им бездельничать. Пусто без тебя. Дом большой. Хожу иногда, Вера играет, твоя мама борщ варит, а тебя нет. Поэтому снова в больницу возвращаюсь, по коридорам слоняюсь, к тебе тянет. Риту завтра выписывают, Серега неделю взял, чтобы дать ей прийти в себя. Отделение на меня остаётся. Вот через неделю и домой, да?

Я кивнула, едва сдерживая слёзы. Что бы я делала, если бы не он? И вроде бы старая обида должна быть, что обманул тогда, что с двумя женщинами роман крутил, а пропало вдруг всё. Нет у меня больше обиды на Матвея. Ни один мужчина обо мне так не заботился. И не показное это всё, от сердца идёт. Я же вижу, как он маму свою любит, как к больным относится, как Веру сразу принял. Не может быть Матвей плохим.

— А это что? — Матвей нахмурился, глядя на раскрытый конверт с пачкой денег. — Рогожин был, да?

Я снова кивнула, наблюдая за его реакцией. Матвей нахмурился, но мою руку не отпустил.

— Серега говорил, что Брагин взял депутата в свои когти. Видимо, результат есть. Я так понимаю, тебе предложили отказаться от дела?

Я снова кивнула.

— Твое право, но, если ты пойдешь против себя, против свои убеждений, я тебя поддержу. Ты не думай о деньгах, я уже отдал часть, осталось немного. Квартиру продам, там ещё за дом на первый взнос хватит. Думаешь, не проживём? Проживём, Машунь. Да и плевать бы на этого Рогожина с высокой колокольни. Хочешь, судиться будем, а не хочешь — бери деньги. Тебе они на пользу пойдут, а Рогожину зачтется где-то там. Мы и без него справимся, но не до суда тебе сейчас. Оставь всё как есть, бумеранг он штука болезненная, в увеличенном размере возвращается. Долбанет, так долбанет. Никто ещё не ушёл от него, и Рогожин не уйдёт. Только пусть не ты мараться в этом во всём будешь, ладно, Маш?

Я смотрела на Матвея, словно впервые увидела. С какой-то другой стороны он мне сейчас повернулся, и мне это нравилось. Такой Матвей мне точно нравится.

— Так, я голодный как лев, — он вскочил со стула. — Пойду тоже в кафе сбегаю, нам с тобой похомячить принесу, а то мне ещё ночь дежурить. Я тебе сейчас меню называть буду, а ты глазами хлопай, если хочешь, хорошо?

Я послушно хлопала глазами, пряча улыбку. Даже не слушала, что он мне перечисляет. Мне всё равно, что принесут. Да я и есть не хочу. Меня от лекарств подташнивает немного. Но отказаться нельзя, Матвей всё равно заставит. Пусть лучше принесёт что-нибудь, всё равно сам доест.

— Покушаем, и я Веру с твоей мамой домой отвезу. Что они целый день здесь сидят, Вера скоро клинику своим домом считать будет. На днях мне знаешь, что наша дочь заявила?

Я отрицательно помотала головой.

— Хочу, говорит, быть как дядя Любимый, людей резать, представляешь? Мало того, что от медсестёр кличку Сереги узнала, так теперь ещё и кровожадность проснулась. Может мне её тоже в морг сводить, как думаешь?

От возмущения я выпучила глаза, а Матвей рассмеялся.

— Да ладно, я и не собирался. Тебя хотел расшевелить, лежишь как мумия без реакции. Сегодня вечером приду, начнём с тобой вставать потихоньку, уже пора. И никаких нет. Будем учиться заново ходить, Маш, а там и бегать начнёшь, я тебе обещаю.

Я подняла здоровую руку и легонько ударила его в лоб. Придумал тоже.

— Эх, Маш, вот много говорят женщины — плохо, мало — хорошо, а когда совсем молчат, что-то так скучно. Давай уже поправляться начнем, а Маш? Какой месяц пошёл, отдохнула и хватит. Ты нам всем нужна, а то совсем одичаем.

Матвей улыбнулся довольной улыбкой сытого кота, а я поняла, что ничего мне больше не нужно. Лишь было бы здоровье и близкие рядом, а совету Брагина я последую. Не хватало ещё Матвею из-за меня жилья лишиться. Хватит нам этих жертв, пусть виновник расплачивается.

Вот уже месяц, как я живу в этом доме. Матвей, как и обещал, перевёз меня сюда через неделю. Мне здесь очень нравится — дом такой большой и уютный. В этом доме есть место для всех: у каждого своя комната, и моя находится на первом этаже.

Сегодня у меня важный день — я пытаюсь встать на ноги. Весь месяц Матвей делал мне массаж и контролировал мои физические нагрузки. Вчера он принёс костыли и теперь ждёт, когда я решусь сделать первый шаг. Если у меня не получится, то мне предстоит ещё одна операция на позвоночнике, хотя врачи в один голос говорят, что я должна ходить.

Но я боюсь. Не боли — её было достаточно в эти месяцы. Я боюсь, что не смогу.

— Так, Машунь, хватит сидеть на кровати, — говорит Матвей, стоя надо мной с костылями в руках, — Это всё в твоей голове. Давай не будем думать ни о чём, просто попробуем. Вот, я убираю эти деревяшки и буду держать тебя за руку.

Он подхватывает меня под мышки и тянет на себя. Я забываю, как дышать, как стоять. Мои ноги словно ватные, того и гляди подломятся подо мной.

— У тебя всё зажило, Маш, ничего не сломается, ты мне веришь? — спрашивает Матвей, поднимая меня с кровати.

— Угу-у, — мычу я.

Голос ко мне почти вернулся, но из-за травмы я пока не могу полноценно воспроизводить слова. Учиться говорить заново — это, пожалуй, самое лёгкое из моих занятий.

Он держит меня крепко, даже слишком, а я пытаюсь хотя бы стоять. Если он отпустит, то я шмякнусь на пол, как мешок с картошкой.

— Стоишь? — спрашивает Матвей.

— Да, — выдыхаю я, чувствуя покалывание в ногах.

Но вот стою ли я сама или он меня держит, не могу понять. Ноги словно чужие, будто выросли какие-то ненужные отростки, и я разучилась ими двигать.

— Я сейчас отойду, а ты просто стой, справишься?

Самонадеянно киваю, испытывая такой страх, что впору описаться.

— Не бойся, я не дам тебе упасть, подхвачу. Просто стой и всё, — Матвей делает шаг назад и отпускает меня, однако руки далеко не убирает.

Меня сразу начинает шатать, словно я потеряла опору. Нервничаю, со страхом хватаю воздух, тянусь к Матвею, и он тут же подхватывает меня. Выдыхаю, покрываясь липким холодным потом.

— Хорошо, пару секунд стояла, — усмехается Матвей, — Тебе главное перебороть себя. Ты просто боишься, хотя и отрицаешь это для самой себя.

— Да-а, — тяну я, пытаясь оттолкнуть его руки, — Сама.

— Давай.

Снова отходит, и я стою, сжав кулачки и ошалело глядя на него.

— Супер, — восхищается Матвей, — Через год сделаешь первый шаг.

Злюсь, кидая в него сердитый взгляд. Сам бы попробовал встать на ноги через полгода лежачего положения.

Матвей подаёт мне костыли и помогает поставить их как надо. С этим я чувствую себя намного увереннее. Опираюсь руками в перемычки, а подмышками твёрдая основа. Чисто психологически мне так надёжнее, чем без всего.

— Просто стоим, Маш, — просит Матвей, — Пять минут, хорошо? А потом снова в постель.

— Нет, — раздражённо мотаю головой, — Ходить.

— Ногам нужно привыкнуть, ты упадёшь, если пойдешь без подготовки.

— Ходить, — хмурюсь я.

— Ладно, давай попробуем пару шагов, — смиряется он.

Я пробую двинуть левую ногу, и она сдвигается на пару сантиметров. Так тяжело, что у меня по лбу течёт пот, а капли застилают глаза.

— Ещё, — просит Матвей, и я двигаю вторую ногу.

Дышу как паровоз, с шумом выпуская воздух. Мне кажется, я задохнусь сейчас от этих усилий. Делаю ещё пару движений, передвигая ноги по полу, и начинаю заваливаться, так как силы внезапно покидают меня.

— О, Маша, — подхватывает меня Матвей, а я выпускаю из рук костыли и буквально падаю на кровать. Тяжело дышу, впирая взгляд в потолок. Пытаюсь успокоить волнение внутри и сердце, что сейчас выпрыгнет из груди.

— Молодец, — садится рядом Матвей, поглаживая мою руку, — У тебя всё получится, веришь мне?

Киваю, а у самой слёзы градом из глаз. Что же я за убогая такая? Ни говорить, ни ходить не могу. Во что превратилась? А мне лет ещё сколько. Неужели не смогу больше жить как здоровый человек?

— Ничего, это первый раз трудно, — словно читает мои мысли Матвей, — Что ты хотела? Мышцы ослабли, тонуса нет. Но главное, ты можешь ходить и будешь. Через месяц буду ловить тебя по всему дому. Мы ещё и плавать с тобой начнём. Что бассейн зря простаивает. Мы с Верой почти каждый день туда ходим, а ты всё отказываешься. Пойдешь с нами в бассейн? Это тебе нужно, Маш.

— Пойду, — сглатываю болезненный ком в горле.

— Маш, я дом на тебя оформил, — признается вдруг Матвей, что заставляет меня повернуться и посмотреть на него открыв рот.

— Рогожин долги все оплатил и мне деньги вернул. Так что это теперь ваш с Верой дом.

— Зачем? — удивляюсь я.

Нет, я знала, что Любимов предоставил депутату все мои счета на оплату, плюс компенсация за восстановительный период: массажи, физиотерапию, занятия со специалистами по речи и лечебной физкультуре. Но что Матвей купит нам с Верой этот дом, даже не представляла. Ведь врет мне сейчас, не может дом стоить так мало. Ну как мало, для меня много, но я знаю примерные цены.

— Потому что так будет правильно, в квартире мы все не поместимся. А я бы хотел быть с вами, с тобой и Верой. Вы меня не прогоните, нет? Хочу, чтобы у тебя был выбор, чтобы сама решала, как тебе жить. А так получается, что я за тебя всё решаю, как бы взял и присвоил. Теперь ты можешь выгнать меня из своего дома, а можешь и потерпеть немного мою наглую морду.

Матвей улыбается, а в глазах ожидание, тревога. Он боится, я вижу. Не может предугадать мою реакцию. Теперь я от него не завишу. У меня нет долгов, есть деньги на будущее, на несколько месяцев точно. Есть жильё, мама с дочкой рядом. Я могу сказать Матвею «уйди», но вот хочу ли, чтобы он ушёл? Вот в чем вопрос.

Я заезжаю к Виноградским, чтобы забрать Стаса к себе на выходные. Профессор не очень любит отпускать внука к нам, но мальчик слишком привязан ко мне, и это не обсуждается. За последние три года я был ему как родной отец, и нам обоим тяжело без этого.

Не важно, какая у Стаса мать, главное, что он нуждается во мне. Хотя дед и бабушка заменили ему почти всех родных людей, я всегда буду рядом. Лена, конечно, звонит сыну, но после свадьбы с бароном ни разу не приезжала. Родители Стаса вместе с внуком ездили на торжество, но быстро вернулись.

— Не свадьба, а цирк, — отмахнулся Руслан Никифорович, когда я заехал к ним после возвращения. — Ленка, как всегда, звезда, а барон, как надутый павлин, кружит вокруг нее. Подарками завалил, виллу в Греции купил на медовый месяц. Пусть развлекаются, лишь бы мне нервы не трепали.

Стас уже встречает меня у дверей с милым рюкзачком в виде машинки из мультфильма «Тачки».

— Поехали? — нетерпеливо прыгает он вокруг меня, а я оглядываю чемоданы в прихожей.

— У вас гости?

— Да, мамка с мужем приехала, — невозмутимо отвечает пацан.

— Может, ты не поедешь со мной? В другие выходные заберу, — с сомнением произношу я.

— Вот еще! — вспыхивает Стас, чем напоминает мне сейчас непримиримого в своих убеждениях профессора. — У Веры день рождения, я подарок приготовил!

Он бежит к высокому комоду в прихожей, где стоит большой круглый аквариум с золотой рыбкой.

— Ух ты, — подхожу вместе с ним и заглядываю внутрь. — Твоя идея с подарком?

— Моя, а дед воплотил, — с трудом произносит, видимо, новое слово Стас.

— Матвей! — голос из гостиной заставляет меня вздрогнуть и поморщиться.

Вот с кем я бы не хотел встречаться, так это с моей бывшей. Выпрямляюсь и поворачиваюсь к ней. Лена в элегантном кремовом платье, волосы забраны в высокий хвост, на лице минимум макияжа. В ушах и на пальцах сверкают бриллианты с жемчугом.

— Здравствуй, — улыбается мне и подходит ближе.

— Привет, — усмехаюсь. — Замужество пошло тебе на пользу.

— Конечно, барон очень обходительный и внимательный мужчина, — гордо заявляет Лена, вздернув подбородок.

— Ну-ну, ладно, мы поехали, — беру Стаса за руку и веду за собой.

— Завтра чтобы привез его, мама приехала, а он из дома бежит, — хмуро заявляет бывшая.

— Как скажет, так и привезу, — не оборачиваясь, говорю я.

— Матвей, стой, на минутку, — Лена перехватывает меня уже у входной двери. — Стас, подожди на улице.

Пацан фыркает, но выходит, прикрыв дверь.

— Мотя, — Лена делает шаг ко мне и прислоняется всем телом, ведет пальцами по гладко выбритой щеке. — Я еще не забыла тебя, — произносит томно. — Может, встретимся сегодня чуть позже на твоей квартире?

Смотрю на эту женщину, которую когда-то не то что любил, но она мне нравилась: красивая, ухоженная, правда, избалованная выше всякой меры.

— Зачем?

— Как зачем? Я соскучилась, — продолжает шептать мне на ухо Лена, обволакивая своими сладкими духами.

— А я не скучал, — перехватываю ее руки и отстраняю от себя. — Лена, я женюсь и не собираюсь изменять своей жене. Я ее люблю.

— А меня? Никогда не любил? — тут же заводится бывшая, меняя взгляд соблазнительницы на сердитый. — Я для тебя ничего не значила?

— Лена, я встречался с тобой как с красивой и милой женщиной. Мне нравилось проводить с тобой время, как и тебе. Когда ты забеременела и сказала, что ребенок мой, я не собирался уходить от ответственности, но жениться не хотел, да. Не все люди вступают в брак, если у них общий ребенок. Но ты закатила скандал, вмешался твой папа, я в то время был свободен и просто поступил порядочно. Когда родился Стас, я любил этого ребенка, воспитывал, укладывал спать, гулял, поступал как любой нормальный отец. Если бы не этот дурацкий анализ, я бы до сих пор считал себя отцом Стаса. С тобой мы бы все равно развелись рано или поздно. Не было у нас любви, понимаешь? Теперь ты нашла свою, я свою, давай не будем все усложнять?

— Ты с ней так же наиграешься, как когда-то со мной, — обиженно произносит Лена, отступая на шаг от меня.

— Не думаю, мы с Машей уже прошли через многое, и у нас общий ребенок. Я нужен им, понимаешь, а тебя я устраивал только в постели. Поэтому оставь меня в покое и живи своей жизнью.

— Барон не такой… Как ты…

— Зато у него есть вилла в Греции, да? Жемчуг с бриллиантами на тебе, поэтому, Лена, ты замужем, и оставим все как есть. У меня другая женщина, я ее люблю. У нас своя жизнь, которая нам нравится.

— Дорогая! — в дверях появляется, видимо, сам барон.

Высокий, худощавый, в дорогом сером костюме.

— Кто это? — спрашивает он с натянутой улыбкой, оглядывая меня с головы до ног.

— Это папа Стаса, приехал забрать сына на выходные, — тут же врет Лена, а я лишь обреченно вздыхаю.

Мне в принципе плевать, как она представила меня барону, да и вообще плевать на Лену и ее жизнь.

— Я поехал, завтра привезу Стаса, — убегаю из этого дома, чтобы больше не видеть бывшую и ее мужа.

Стас терпеливо ждет меня на крыльце.

— А аквариум?

— Черт! Забыл.

Не хочу возвращаться в дом, но меня спасает сам профессор. Руслан Никифорович выносит на крыльцо подарок для Веры.

— Молодые люди забыли свои подарки? — улыбается дед внуку и передает мне аквариум. — Осторожнее, не разбейте. Пока вез из магазина, поседел еще раз.

Он смеется, а я беру из его рук стеклянную чашу.

— Ленка через три дня уедет. Стаса завтра привези, пусть с матерью побудет. Хотя… — Виноградский расстроенно машет рукой и уходит в дом.

— Поехали, — киваю Стасу, и идем к машине, где я пристраиваю аквариум на сидении, фиксируя ремнями. Чувствую, не довезу с сухим салоном.

Едем со Стасом в дом к Вере и Маше, по дороге заезжаем в цветочный салон. Идем с пацаном выбирать цветы, пусть учится, пора уже.

— Пап, Вере давай этот возьмем, — указывает Стас на веселый букет из разноцветных гербер.

— Возьмем, — киваю я.

Отучать ребенка называть меня папой я не стал. Другого отца у него все равно нет. С возрастом сам решит, как ко мне обращаться, когда поймет, что к чему. А пока пусть называет, зачем мне делать ему больно, меня это не напрягает.

Выбираю для Маши красивый букет из кремовых роз и два букета поменьше из алых роз для наших мам. Полный дом женщин, цветы всем нужно купить. Тем более праздник, день рождение Веры. А у меня еще один повод: к букету прилагается небольшая коробочка из красного бархата. Маша должна получить кольцо и именно от меня. Я хочу на ней жениться и хочу жить вместе. Иначе снова ее потеряю, ну с богом.

День рождения Веры был в самом разгаре. Конечно, мы не могли позволить себе такой же масштабный праздник, как у Любимовых, но Рита с Сергеем сделали замечательный подарок — пригласили клоунов и пару ростовых кукол. С детьми играли и танцевали белый мишка с кокетливым красным бантом на шее и снежная королева с блестящей палочкой и блестками на голубом платье. Аня, как самая старшая на данный момент, следила за порядком, и ей эта роль очень нравилась. Наша маленькая хозяюшка растет!

— Анечка совсем большая стала, — провожаю взглядом девочек, которые водили хоровод вокруг королевы ростом под два метра. — Спасибо, Рита, ваш подарок суперский.

— Да ладно тебе, я сама себе праздник устроила, — смеется подруга. — Вырваться на пару часов из дома, где находятся двое маленьких детей, бесценно.

— Как ты? — внимательно оглядываю подругу.

Она немного похудела, ещё бледная, но глаза сияют счастьем. Неподдельным, настоящим, женским.

— Хорошо, правда хорошо, — пожимает мне руку Рита. — Лучше расскажи, как у тебя прогресс с ногами? Говоришь ты уже намного лучше, чем месяц назад, только голос ещё хриплый.

— Да, речь восстановить намного легче, чем научиться заново ходить, — улыбаюсь в ответ. — Слова путаю, поэтому и говорю так медленно.

— Ничего, прогресс уже есть, так и на работу скоро выйдешь.

— Ой, про работу я пока даже не думаю, — отмахиваюсь, наблюдая за детьми, которые снова усаживаются за стол, где уже стоит большой трёхэтажный торт. Яркий, с фигурками героев любимых мультфильмов.

— А где Стас? Что-то я его не вижу, — рассматривает детей Рита. — Ты не разрешила Матвею его привести?

— Ну что ты, мне жаль мальчика. Он же не виноват, что у него отец и мать непутевые. Матвей поехал за ним, скоро будут.

— Матвей не его отец, хотя ты права. Я сама иногда забываю, что Макар не сын Сергея, а Аня мне не дочь. Мы уже не отделяем детей от нас. Они все наши, все родные. Как и Ванечка. Брагины души в нём не чают, кто бы мог подумать. Ты бы вот могла воспитывать ребёнка от чужой женщины? Это же постоянное напоминание об измене.

— Понятия не имею, — пожимаю плечами, поправляя плед на ногах.

Мы с Ритой устроились в уютном уголке гостиной. Я в кресле-коляске, она на диване. Любимов что-то там делает с детьми, поочередно таская их на своих могучих плечах. Мама Матвея уже спустилась из своей комнаты, поздравила и ушла, ей пока тяжело долго сидеть с людьми. Зато моя мама весь день на кухне, и почти полностью праздничный стол — это её труд.

Перед нами с Ритой небольшой столик с напитками и закусками. Спиртное нам нельзя, поэтому мы пьём чай, что-то едим, но больше разговариваем. Я соскучилась по подруге. А Лилька у нас уехала после свадьбы, которая была две недели назад. Теперь они с Андреем на Сейшелах и уже скоро вернутся. Я у неё на свадьбе не была, но Лиля с мужем неожиданно приехали в наш дом в день свадьбы и растрогали меня до слёз.

— Ты не смогла прийти, я решила, что мне нетрудно самой к тебе приехать, — смеялась Лилька, обнимая меня. — Поздравляй, и мы помчались дальше.

Конечно, я поздравила, подарила подарок, который хотела передать после свадьбы. Порадовалась за счастье молодых, за красоту невесты в белоснежном пышном платье. За суровую красоту Андрея и его внушающий надежды взгляд. Мне казалось, что я видела, как он любит нашу с Риткой подругу, что не предаст её, не бросит. Хотя в жизни всё бывает.

В гостиную входит Матвей, держа в руках по букету, Стас следом за ним. Оба улыбаются, здороваются с детишками. Вера тут же подхватывает Стаса, и они бегут в прихожую, чтобы посмотреть оставленный там подарок. Матвей направляется к нам.

— Рита, прости, тебе цветы не купил, — искренне расстраивается Матвей. — Но ничего, тебя Серега цветами заваливает после рождения близнецов.

— Нет, она уже тормознула этот мой искренний порыв, — появляется Любимов, пожимает руку Матвею. — Вот до чего женщины меркантильны, а? Даришь цветы — плохо, деньги тратишь, не даришь — прошла любовь, завяли помидоры. Вот как вам угодить? Сами себе противоречите.

— Думаю, ты знаешь как, — смеется Матвей. — Судя по вашей напичканной детьми семье.

— А, ну это да, — улыбается довольный Любимов, подхватывая с дивана Риту и прижимая к себе за талию. — Ты ещё не забыла, как детей делать, Ритуля-моя-дорогуля?

— Имей совесть, Любимов! — Рита бьёт легонько по широким плечам своего мужа. — Я два месяца как из роддома! Да и вообще, больше никаких детей!

— А как же ещё один материнский капитал? — делает многострадальное лицо Любимов.

— Тьфу на вас, — закатывает глаза Матвей и вдруг опускается передо мной на правое колено.

В одной руке раскрытая коробочка с кольцом внутри, в другой большой букет цветов.

Рита ахает, Любимов крякает, а я прикрываю открытый рот ладошкой.

— Да ладно-о-о, — тянет Сергей. — Ну ты бессмертный, Агафон.

— Иди ты, — огрызается Матвей. — Маша, я совершал в жизни много ошибок, и первая моя ошибка была, что не поехал тогда за тобой. Не стал разбираться в том, почему ты так внезапно уехала, ничего не сказала. Я думал, что ты выкинула меня из своей жизни, просто хорошо провела время и всё. Я сам так делал, когда чувства ничего для меня не значили. Если бы я знал, что зря теряю столько лет вдали от тебя и дочери, что сделал самую главную ошибку, не пытаясь тебя вернуть — никогда бы её не повторил. Судьба дала нам второй шанс, чтобы начать всё сначала. Мы вместе прошли через трагедию, твою боль. Мы вместе пережили эти страшные часы, дни, месяцы. Сейчас, когда прошлое немного отступило и ты сама можешь принимать решения, которые определят нашу дальнейшую жизнь, позволь мне пройти её рядом с тобой, с нашей дочерью. Позволь справиться со всем, что ещё будет у нас в жизни вместе. Я прошу тебя принять моё предложение и выйти за меня замуж.

— Я такая тебе не нужна, — всхлипываю, заикаясь от рыданий. — Какая из меня жена? Я ходить даже толком не умею.

— Плевать, я со всем этим справлюсь, и ты справишься, — отмахивается Матвей. — Так что? Я на руках тебя таскать буду, хочешь? Но это ине понадобится, ты пойдешь, будешь ходить, я в это верю. Но люблю я тебя за то, что ты есть. Я это точно понял, когда чуть не потерял тебя там, на дороге. Когда качал твоё остановившееся сердце, чтобы снова запустить. Позволь мне сделать нас счастливыми. Пожалуйста, Маш?

Минута молчания затягивается. Я просто не могу ничего произнести из-за кома в горле. Меня словно опять лишили голоса. От волнения не могу найти правильные слова.

— Господи, Ритка, я сейчас в обморок от ожидания упаду, так волнительно, — визгливо произносит Любимов, притворно обмахивая лицо ладонью, вызывая во мне истерический смешок. — У меня даже мурашки на коже вылезли, видишь?

Рита шикает на него, сама пряча улыбку, а я решаюсь, выдыхаю, выравнивая дыхание. Смотрю Матвею в глаза и протягиваю руку.

— Да, — говорю одно слово, что изменит нашу жизнь и будущее навсегда. — Я выйду за тебя замуж. Потому что люблю и всегда любила.

В свой первый рабочий день я чувствую невероятное волнение. Иду по коридору клиники, постукивая по плитке изящной тростью, которую мне подарил Матвей. Этот аксессуар не совсем подходит для женщины, но мне придётся смириться с ним, ведь ходить с тростью мне предстоит ещё долго.

Медперсонал, как всегда, здоровается со мной на ходу. Все заняты, кроме Любимова, который стоит посреди коридора и о чём-то спорит с невысокой, хрупкой девушкой. Я подхожу к ним и встаю рядом.

— Вот! — радостно восклицает Сергей, хлопая в ладоши. — Наконец-то, Мария Ивановна, принимайте под своё крыло новое поколение!

Он кивает на испуганную девушку, которая стоит перед директором, потеряв дар речи. Её огромные синие глаза сверкают слегка воинственно. Рыженькая, вся в веснушках, но очень хорошенькая.

— Что значит принимайте? — возмущаюсь я. — Я только первый день на работе, а уже такие нагрузки!

— Ничего, у вас Матвей Николаевич на подхвате, — отмахивается Любимов.

— А вы куда, Сергей Геннадьевич?

— Мы сваливаем на Мальдивы, — довольно фыркает он.

— Да ладно, с вашим-то детским садом, — усмехаюсь я, намекая на двух близнецов, сына от первого брака Риты и дочь Любимова.

— А мы всех раздали, — подмигивает мне Сергей. — Как щенят. Бабушкам, дедушкам, и всё, свободны как птицы.

— Тьфу, — морщусь я. — Не верю!

— Да и по фиг, — начинает снимать с себя халат Любимов, оставаясь в голубой рубашке и брюках. — Вот, замещай меня на пару с Агафоном. А я забираю жену и гудбай, май лав, гудбай…

Любимов впечатывает скомканный халат мне в руки и уходит, напевая песню, а мы провожаем его удивленным взглядом.

— Как имя-то твоё? — спрашиваю я, не глядя на девушку.

— Саша, — отвечает она приятным мелодичным голосом. — А он всегда такой?

— Кто? — возвращаюсь я в реальность и поворачиваюсь к новой знакомой. — Любимов?

Она кивает, чему-то улыбаясь.

— Нет, не всегда, обычно он ещё хуже, — отвечаю я.

— Ужас какой, — пугается она.

— Нормально всё, зато профессионал, работать с ним невыносимо здорово, — улыбаюсь я новой коллеге. — Идём ко мне в кабинет, у меня сегодня приём только через час, я долго отсутствовала.

— Хорошо, я вообще-то… — беспомощно оглядывается по сторонам. — Меня вроде к другому врачу прикрепили, по моему профилю.

— И кто это? — перебираю в уме всех врачей в клинике. — Ты по какому профилю?

— Логопед, — с улыбкой отвечает Саша. — А вы?

— Давай сразу договоримся, что переходим на «ты». Нам с тобой работать, и, надеюсь, мы подружимся. Я кардиолог, а логопед нам давно был нужен.

— Знаю, меня подруга сюда привела.

— И кто у нас подруга?

— Вика из приёмного покоя.

— Только я не пойму, почему тебя к какому-то врачу прикрепили, если ты уже специалист?

— Так Сергей Геннадьевич решил, я пропустила год ординатуры из-за рождения ребёнка, — смущается она.

— Ого, я думала ты совсем молоденькая.

Мы проходим в мой кабинет, и Саша садится на кушетку, рассматривая моё рабочее место.

— Нет, мне все говорят, что я молодо выгляжу, — признаётся она. — Но моей дочери год, и я больше не могу позволить себе сидеть дома.

Понимаю, что у девушки, видимо, финансовые проблемы. Поэтому и пришлось выйти раньше. Наш оживлённый разговор прерывает появление Матвея.

— Я тебя везде ищу, здрасте, — представляю друг другу новую коллегу и завотделением. Затем мы остаёмся с Матвеем наедине.

— Как ты? — притягивает он меня к себе, целует, прижимает. — Ноги не болят? Говорил, не нужно выходить так рано!

— Это разве рано? Целый год провалялась, тем более Сергей согласился пока на полставки. Всего три раза в неделю. Это не работа, а мечта.

Матвей садится на стул и кладёт голову мне на живот, руки ощупывают попку.

— Вы, Матвей Николаевич, что-то волю рукам на работе даёте, — посмеиваюсь я, поглаживая его по голове. — Надеюсь, только со мной так? А то расскажу всё вашей жене.

— Рассказывай, шантажистка, — усмехается Матвей. — Моя жена любит, когда её трогают.

— Но не на работе же! — Оттягиваю его голову за волосы вверх, наклоняюсь, целую.

— Я тебя подожду с работы, не хочу, чтобы кто-то другой вез.

— Ладно, — соглашаюсь я.

После аварии не могу себя заставить сесть за руль, да и машина моя не подлежит восстановлению. Мы могли бы взять в кредит, но я пока неготова. Возможно, этот страх когда-то пройдёт во мне, но не сейчас.

— Маш…

— Ууу, — кладу подбородок на макушку Матвея.

— Ты ни о чём не жалеешь? — вдруг спрашивает Матвей. — Я не про аварию, а про нас с тобой. Ты не жалеешь, что вышла за меня? Мне кажется, что после свадьбы последние три месяца у нас всё хорошо. Вера ко мне привыкла, моя мама тебя просто обожает. Ну, с тещей у меня есть кое-какие вопросы, но не всегда всё должно быть гладко, да?

Он снова поднимает на меня свой взгляд, смотрит внимательно, словно этот вопрос волнует его больше всего.

— С тобой? Счастлива? — удивлённо спрашиваю я.

— Ну да, а с кем ещё? — хмурится Матвей.

— Издеваешься, что ли? Через что мы с тобой прошли, помнишь? А я вот помню, как ты меня учил говорить, ходить, как на руках таскал, как слёзы вытирал, когда я от боли завывала. Я не представляю на твоём месте другого мужчину. Я с тобой не то, что счастлива, я с тобой живу, понимаешь? Без тебя бы меня уже не было. Именно ты вытащил меня и буквально поставил на ноги. А Вера? Она же души в тебе не чает, и дело тут не в твоих подарках, которыми ты её балуешь. Мы обе любим тебя, Матвей. И никогда не забудем, что было.

— Я многое понял после той аварии, — кивает Матвей. — Когда чуть не потерял тебя. Я понял, что нельзя жить по принципу «ты мне, я тебе». Нужно жить, отдавая всего себя, и тогда тебе вернётся стократно. Надеюсь, что я заслужил доверие, любовь твою и Веры. А жизнь покажет, что мои чувства настоящие, не выдуманные. Я люблю тебя, обожаю нашу семью, наш дом, а с остальным мы справимся. Ты заслуживаешь счастья, а мы тебе его подарим.

Вот и закончилась ещё одна непростая история Маши и Матвея. Временами всё было сложно, трагично, иногда смешно, но главное, они смогли простить друг друга, поддержать в трудную минуту. Всё у них теперь будет хорошо, не уверена, что будут ещё дети, но я рассматриваю этот вопрос.

Приглашаю вас в историю, которая скоро выйдет. Она будет схожа с книгой про Любимова. Главные герои уже известны — это Александра (врач из клиники Любимова) и Степан. Надеюсь, снова получится смешать юмор, любовь и семейные разборки. Рабочее название книги «Замуж за бомжа».

На днях будет розыгрыш на бесплатный доступ к новой книге, а пока приглашаю вас в историю Тимура и Яны, называется книга

«Моя»

В процессе написания также интересная ситуация вырисовывается в книге

«Яд твоего поцелуя»

Спасибо большое, что уделили внимание этой истории!

Замуж за бомжа

— Степан Викторович, можно? — мой секретарь, который ранее работал на моего отца, заглядывает в дверь домашнего спортзала.

— Ну, рискни, — отвечаю я, лёжа на татами.

Только что я завершил упражнение на брусьях, подтянувшись больше сотни раз. Приятная боль в мышцах напоминает мне, что помимо мыслей, которые постоянно занимают мой ум, у меня есть тело. Красивое, подтянутое, загорелое тело, которое заставляет девушек восхищаться, но мне всё равно.

Павел Иванович, мой секретарь, осторожно приближается ко мне, опасаясь за свою нервную систему. И не зря, ведь я могу быть очень строгим, особенно когда мне что-то не нравится. А то, что ему придётся доложить, мне уже известно.

— Расписание на сегодня, — произносит Паша, как будто читая приговор.

Я медленно поворачиваю к нему голову и встречаюсь с его взглядом. Мужчина почти оседает на полусогнутых ногах, но держится.

— Если ты считаешь себя бессмертным, то продолжай, — на моём лице, видимо, отражаются такие хищные эмоции, что Павлуша начинает мелко подрагивать, но всё же продолжает.

— Через час у вас встреча с начальником стройки в Новоподрезково, затем совещание с учредителями. В мэрию вы должны попасть к четырём часам, после чего обсуждение нового контракта в ресторане, а затем…

Гантель летит прямо в цель, но Павлуша уже натасканный за все годы работы со мной. Уклоняется и облегченно выдыхает, подпрыгивает, когда железяка шмякается на пол.

— Продолжааай... - тяну угрожающе я.