«ИСКАТЕЛЬ» — советский и российский литературный альманах. Издаётся с 1961 года. Публикует фантастические, приключенческие, детективные, военно-патриотические произведения, научно-популярные очерки и статьи. В 1961–1996 годах — литературное приложение к журналу «Вокруг света», с 1996 года — независимое издание.
В 1961–1996 годах выходил шесть раз в год, в 1997–2002 годах — ежемесячно; с 2003 года выходит непериодически.
1.0 — создание файла — mefysto, 2026 г.,
создано из файла PDF/DJVu
Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN
Соответствует бумажной книге
© «Книги «Искателя»
ГЕРОИН
ВЫХОД
ЭВОЛЬВЕНТА
ПОГОНЯ ЗА ЗОЛОТЫМ ЗАЙЦЕМ
Спустившись по лестнице — шаги гулко раздавались под сводом потолка: она была на каблуках, — Маруся прошла по холлу. Пу с видом больного зверька, по странному недоразумению одетого в униформу, затравленно смотрел из-за конторки. В обеденном зале никого не было, кроме прислуги — со столов уже убирали, — и так как есть ей не хотелось, она не стала привлекать к себе внимание, а сразу направилась на открытую веранду.
Солнце уже давно закатилось, и, выйдя в темноту, Маруся остановилась, чтобы дать себе время привыкнуть. В свете бумажных фонариков она видела лишь силуэты сидящих, но спустя полминуты уже поняла, кто есть кто. За большим столом, на котором сервированы были напитки и десерт, расположились Габби, Гюнтер и Лейлани с Лансом. Собственно, больше-то никого и не было.
— Вы сегодня хороши как никогда, — раздался вдруг голос, и Маша, повернувшись, увидела Тоши. Он протягивал ей чудесный розовый лотос, очевидно, только что сорванный в одной из терракотовых чаш, что стояли по стенам внутреннего дворика. С длинного стебля на пол упало несколько капель воды.
— Благодарю, — отозвалась Маруся, принимая из его рук цветок.
— Мне показалось, вам не нравятся орхидеи, — с коротким поклоном головы пояснил японец.
— Откуда вы знаете? — она посмотрела на него с удивлением: надо же, как догадался. — Вы совершенно правы, разонравились.
Маша огляделась по сторонам. Ни Сьюзи, ни Шизу, ни Ванаги.
— А где же все?
— В «Золотой Вилле», как и обычно. Я сегодня с ними не поехал. Вот, решил остаться, чтобы составить вам компанию… Если вы не против. Был ведь очень тяжелый день сегодня, так?
Маша кивнула, невольно поморщившись от неприятного воспоминания.
— Вам следовало позвать меня на помощь.
— Нуда, я видела вас в бассейне… Но мы же не знали, что нас ждет. А потом уже было все равно… мы просто убежали.
Тоши приблизился еще на шаг.
— Я был бы счастлив, если бы вы позволили мне вас оберегать, — пристально глядя на нее, тихо произнес он; в темноте его узкие глаза будто светились, но, возможно, то лишь было отражение мерцающих фонариков.
Маша кивнула, вымученно улыбнувшись ему в ответ; поди, пойми, что он имеет в виду, этот самурай. Можно только надеяться, что таким странным японским образом он не зовет ее замуж. Кроме прочих причин, она не свободна.
— Спасибо, со мной все в порядке, честное слово, — пробормотала она и направилась к столу. — Мне бы хотелось сейчас пирожное, — добавила она. — Какое-нибудь очень-очень сладкое пирожное.
Ланс, завидев ее, поднялся на ноги.
— Деточка, — проговорил он с чувством, — бедная деточка приехала отдохнуть, а на нее тут все помои-то и повывал или!
Он вышел ей навстречу и, ухватив за руку, проводил до места, подвинул ей стул. Одет Палмер был с обычной безукоризненностью в белоснежный льняной костюм, седая шевелюра тщательно приглажена, от него исходил легкий запах можжевельника и дорогого одеколона.
— Мы все по уши в помоях, — раздраженным тоном проговорила его жена. — Не только твоя «деточка».
На Лейлани сегодня очень открытое черное платье, в ушах блистают бриллианты, на роскошной мраморночистой груди тем же благородным огнем посверкивает маленький крестик. Помоев что-то не заметно.
— Но она в отличие от нас — ни при чем! — погрозил пальцем Ланс и, обойдя стол, качнувшись, с размаху плюхнулся на свое место.
— Тебе не стоит больше пить, — мрачно сообщила Лейлани и отодвинула бутылку джина подальше от него.
Впрочем, выглядела она сегодня неважно: бледная, крылья тонкого носа в бисеринках пота, под глазами — темные синяки. Да и руки — те заметно дрожали. Сегодняшнее событие весьма сильно подействовало на них обоих. Сильнее, чем две предыдущие смерти; впрочем, возможно, эффект просто накапливался? Гюнтер с Габби, правда, выглядели как обычно, хотя, конечно, их эти происшествия настолько не затрагивали, вдобавок они не видели сегодня задушенной девушки — этого вывалившегося изо рта лилового языка, вылезающих из орбит глаз и с мясом выломанных ногтей на скрюченных пальцах. Впрочем, они не видели и предыдущих двух покойников. Это лишь Маруся с ее странной особенностью привлекать на себя все существующие неприятности — что бы там ни говорил брат — соединила в своей памяти эти малоприятные впечатления. И она действительно чувствовала себя мерзко.
Тоши принес от стойки тарелку с пирожным. Маруся, поблагодарив, отломила десертной вилкой маленький кусочек — оно в самом деле было сладким-пресладким, приторным: Тоши понял ее пожелание буквально.
Японец уселся на свободное место, сложил руки и уставился на стол прямо перед собой, лишь изредка поднимая взгляд, чтобы посмотреть на девушку. Он был очень серьезен сегодня, что делало его непроницаемое лицо загадочным. «Вот именно так и должен вести себя нормальный японец, — подумала Маша. — Без дурацких кривляний и заигрывания с европейской культурой, тогда это сразу становится интересно».
— Маруся, я вам настойчиво предлагаю немного выпить, необходимо расслабиться, — громко посоветовал Палмер и сделал знак Ратгане, который дежурил у стойки бара.
Тот подбежал, мелко семеня ногами, и застыл перед хозяином, склонив голову. Синий шелковый костюм в национальном стиле — мешковатые прямые штаны и свободная рубаха навыпуск, стянутая на осиной талии широким кушаком. Лицо с нежной кожей — по-девичьи миловидное, выражение лица — непонятное, как у многих здесь; впрочем, поначалу Маша вообще не отличала его от Пу, только по росту, теперь только видит, насколько они разные.
— Розовый вермут, водку, сок маракуйа и кумквата… для «Ленивой богини». Я смешаю сам. А может, хотите попробовать настоящий «дайкири»? Ром с соком лайма, любимый напиток Хемингуэя… Ром у нас есть отличный!
— Если можно, просто кампари с грейпфрутовым соком.
— Слышал? Кампари, сок… с этим, пожалуй, ты справишься и без меня. По крайней мере, я на это надеюсь.
С видом хорошо выдрессированного пса, получившего от хозяина команду, Ратгана бросился выполнять указание. На стойке бара стоял серебряный поднос с горой разнообразных фруктов. Выбрав пару крупных розовато-оранжевых плодов, Ратгана разрезал их пополам, после чего по очереди засунул половинки в давильный пресс. Тот выглядел вполне антикварным: блестящая стальная колба на штативе с громадным рычагом, массивная мраморная подставка, куда устанавливается кувшин: с его помощью вполне могли приготавливать сок для старой хозяйки дома госпожи Фу семьдесят — восемьдесят лет тому назад.
— Современные электрические соковыжималки повреждают мякоть, сок получается мутный, что для хорошего коктейля недопустимо, — пояснил Ланс, заметив удивленный взгляд девушки.
Ратгана перелил из кувшина прозрачную нежно-оранжевую жидкость в высокий стакан, добавил темномалиновый кампари и несколько кубиков льда; льдинки, отражая свет, загорелись сияюще-розовым огнем. Всунув в стакан соломинку, поставил на маленький овальный поднос и поспешил обратно к столу.
— Сначала надо наливать кампари, а потом сок, — пробормотал Ланс, — сколько раз им нужно повторить, чтобы они запомнили, даже не знаю… Иначе хуже перемешивается.
— Господи, поболтает соломинкой, и дело с концом, — фыркнула Лейлани, явно настроенная на пререкания с мужем. — Ты всегда ко всем придираешься! Мне еще водки, — бросила она в сторону тайца. — И безо всякого сока.
Ланс искоса взглянул на нее — довольно неодобрительно.
— Какой запах! — вежливо похвалила Маша, когда Ратгана с поклоном поставил перед ней стакан; впрочем, аромат без преувеличения был чудесный: так как здесь фрукты, наверное, не пахнут нигде. — Спасибо.
— Вам не помешает присутствие моей скромной особы? — раздался вдруг голос из темноты.
Это был Майкл, никто не заметил, как он подошел. В отличие от остальных — а все были тщательно, по-вечернему, одеты, — на нем были короткие черные шорты, отнюдь не скрывавшие мощь его длинных ног, оранжевая майка и пляжные шлепанцы. Щиколотки — в прилипшем песке; он явно пришел с пляжа.
— Милости просим, — проворковала Лейлани грудным голосом, настроение у нее исправилось, как по мановению волшебной палочки. — Нам вас недоставало.
— Вы бы еще в мокрых плавках пришли, — пробурчал себе под нос Ланс. — И в ластах. Скромник… Ни разу не слыхали, к ужину положено переодеваться?
— Знаете, в вашей гостинице нарушается не только это правило, — саркастически ухмыльнулся Майк. — Тут даже «право на жизнь» не обеспечено, как я успел заметить.
— Вы вполне можете уехать, — мрачно отозвался Палмер. — Насколько я понял из сегодняшнего разговора с офицером, власти никого насильно не задерживают. Высказана лишь рекомендация…
— Ага, а в аэропорту заломят руки, как при попытке к бегству, я так понимаю? Нет уж, спасибо!
— Что за ерунда? — раздраженно буркнул Ланс; при появлении Майка они с женой будто поменялись ролями, теперь брюзжал муж. — Кому вы тут нужны?
— Ну, кое-кому, думаю, все-таки нужен, — с нагловатой улыбкой отозвался тот и посмотрел на Лейлани долгим масляным взглядом.
Та даже вроде смутилась, отвела глаза. Впрочем, ненадолго. Откинула назад волосы, упрямо развернула плечи.
— Ты ведешь себя противно долгу гостеприимного хозяина, — строго выговорила она мужу и повела рукой, приглашая Майкла садиться.
— До чего лихо сформулировано! — презрительно фыркнул тот. — Какой век на дворе, девятнадцатый? Зато ты с лихвой выполняешь свой долг… вседозволяю-щей хозяйки! — Рывком отодвинув стул, Ланс выскочил из-за стола.
Лейлани подняла брови, мол, ну и ну… не стоит обращать внимание.
— Он просто перенервничал, вот и все, — пояснила она, мотнув кудряшками вслед удаляющейся худощавой фигуре. — Утром придет в норму.
Немцы вежливо покивали головами: конечно же, его можно понять. Но после этого компания развалилась. Габби заявила, что хочет перед сном пройтись по парку, и они с мужем поднялись со своих мест. Маша тоже почувствовала себя неуютно и, извинившись, покинула стол, чтобы усесться на свое излюбленное место — на диванчик под балдахином, что стоял у самого парапета. Белый шелк мягко надувало ветерком с моря — самого моря практически не было видно: оттуда, снизу, доносилось лишь его мерное дыхание. Россыпи перемигивающихся огоньков тоже не было, очевидно рыбацкие лодки последовали за своей добычей в какой-нибудь соседний залив, а может, в открытые воды. Делать было совершенно нечего, Тоши стоял метрах в двадцати от нее, опершись на балюстраду, задумчиво глядя в темноту, но не подходил. Наверное, обиделся, решила Маша. Ну и ладно… А что она должна была сказать? «Да, спасибо большое, оберегайте меня как можно лучше… начинайте прямо сейчас»? Наверное, с полчаса она тоже безмолвно смотрела в пространство, потом ее потянуло в сон. Маруся откинулась на подушках, устраиваясь поудобней, и ощутила, как в спину ткнулось что-то твердое. Пошарила сзади рукой — какая-то книжка. Весьма подходящая находка, как раз вовремя, чтобы не погибнуть здесь с тоски!
Света маловато, да и был он мерцающий, неверный. Но предупредительный Раттана, очевидно, заметив в ее руках книгу, уже поспешил к ней с зажженным фонарем, который и подвесил на специальный крючок под балдахином. Стало светло, уютно и изолированно — как в палатке. Маша повертела в руках маленький томик. Добротный переплет, обложка с золотым тиснением, бумага хорошая, толстая, но страниц не много. «Томас де Квинси, — прочитала она. — Исповедь англичанина, употребляющего опиум». Надо же, как в тему», — подумалось ей. Внутри форзац из мраморной бумаги, и на третьей странице маленькими буковками: «Факсимильное издание с оригинального выпуска 1821 года». Отыскав начало, Маруся принялась за чтение.
«С тех пор как я впервые познал опиум, прошло столько времени, что, если бы это было пустячным событием в моей жизни, я бы давно запамятовал дату. Но кардинальные события не должны остаться забытыми; и из обстоятельств, связанных с ним, я припоминаю, что оно должно быть отнесено к осени 1804 года. Я был тогда в Лондоне, вернувшись сюда впервые после моего поступления в колледж. Моя встреча с опиумом произошла следующим образом. С ранних лет я был приучен мыть голову холодной водой хотя бы раз в день: внезапно будучи сраженным зубной болью, я отнес это к проявленной мною небрежности, а именно к тому, что пропустил накануне упомянутую процедуру. Вскочив с кровати, опустил голову в кадку с холодной водой и с мокрыми волосами заснул. Наверное, не стоит и говорить, что на следующее утро я проснулся с мучительной ревматической болью лица и всей головы, от которой я не имел какой-либо передышки в течение двадцати следующих дней. На двадцать первый день, насколько помню, в воскресенье, я вышел на улицу, скорее, для того, чтобы бежать от моих пыток, чем с какой-либо определенной целью. Случайно я встретил знакомого по колледжу, который порекомендовал опиум. Опиум! Пугающий посредник меж болью и невообразимым блаженством! Я слышал о нем как о манне небесной или амброзии, но не более того. Какой бессмысленный звук в то время для меня! Какие торжественные аккорды звучат сейчас в моем сердце! Какие потрясающие вибрации печальных и счастливых воспоминаний!
Возвращаясь к тому моменту, я чувствую мистическую важность всех обстоятельств, связанных с местом и временем, а также с человеком (если только то был человек), что проложили мне дорогу в рай. Рай вкушающих опиум. Это был воскресный день, промозглый и безрадостный — а нет на земле ничего более унылого, чем дождливое лондонское воскресенье. Моя дорога домой пролегала через Оксфорд-стрит, и рядом с «пышным Пантеоном» (как назвал его мистер Водсворт) я и увидел аптеку. Аптекарь, невольный министр небесных наслаждений, под стать дождливому этому воскресенью выглядел скучным и тупым — совсем как любой другой смертный аптекарь в подобное воскресенье; и когда я спросил его о настойке опия, он подал ее мне ровно так же, как мог бы сделать любой другой человек; более того, возвратил мне с моего шиллинга то, что показалось настоящим медным полупенсом, а взял он его из обычного выдвижного деревянного ящика. Тем не менее, несмотря на все признаки принадлежности к человечеству, он с тех пор существует в моем уме как дарующий блаженство бессмертный аптекарь, посланный с небес со специальной для меня миссией. И это восприятие настолько утвердилось во мне, что когда я в следующий раз вернулся в Лондон, стал искать его рядом с «пышным Пантеоном» — и не нашел. Таким образом, для меня, который не знал его имени (если только, конечно, оно у него было), он просто растворился в пространстве, а не, скажем, переехал куда-то с Оксфорд-стрит в своем человеческом обличье. Читатель может предпочесть думать о нем как об обычном подлунном аптекаре: это вполне возможно, но моя вера лучше: я полагаю, что он просто исчез или испарился. Вот насколько неохотно наделяю я какими-либо земными чертами те далекие обстоятельства: место, час и создание, которое впервые познакомило меня с этим небесным снадобьем.
Нетрудно предположить, что, добравшись до своего жилища, я не стал терять и мгновения, а сразу же принял предписанное количество лекарства. И спустя час — о небеса! — какой перелом! Какой взлет души! Что за мировой апокалипсис случился внутри меня! То, что исчезла боль, показалось вдруг сущим пустяком: все было поглощено необъятностью ощущений, бездной невероятной божественной радости, так неожиданно раскрывшейся предо мной. Это же панацея — (pharmakon nepenthez) — от всех бедствий человечества; это же секрет счастья, о котором философы дискутировали столько бесконечных лет, — наконец-то он открыт! Счастье можно купить за пенни и унести с собой в жилетном кармане, разливной экстаз может быть закупорен в крошечную бутылочку, чудесное умиротворение для вашего вечно мятущегося ума легко переслать с почтальоном! Но если я стану продолжать в том же роде, читатель подумает, что я смеюсь; а я могу уверить вас, что никто из принимающих опиум не смеется долго. Даже радости его — все довольно мрачного толка…»
Тут Маше показалось, что она услышала голос братца. Она высунула голову из-под балдахина: так и есть — сидит за столом, болтает с Лейлани и Майком. Тоши тоже вернулся на свое место и исподлобья наблюдает за всеми троими. Подрагивающее пламя свечей, стоящих в маленьких бронзовых подсвечниках на столе у каждого прибора, отбрасывает на лица всех четверых зловещие отсветы, вид у них со стороны — как у группы заговорщиков.
Решив отложить чтение на потом, Маруся выбралась из подушек: возьмет с собой книгу, а утром вернет на место — вряд ли ночью кто-то хватится ее, раз уж здесь бросил.
Откинувшись на спинку стула, Арсений с серьезным видом о чем-то вещал; тема разговора, на удивление, оказалась вполне даже безобидная.
— А знаете ли вы, чем по-настоящему гордился великий русский химик Дмитрий Менделеев? — приближаясь к столу, услышала Маруся его вопрос.
— Наверное, таблицей Менделеева? — подсказала она, усаживаясь на пустой стул рядом с братом.
Подросток неодобрительно на нее покосился.
— Он изготавливал чемоданы. В те времена — ручной труд. И делал это на высоком профессиональном уровне.
— Надо же!
— А что сказал Дмитрий Иванович, когда ему приснилась упомянутая таблица Менделеева? Она и в самом деле явилась ему во сне, такой вот курьез. — Он оглядел присутствующих, выдерживая паузу. — «К черту химию! — воскликнул великий ученый. — Перехожу на водку!»
Лейлани громко хмыкнула. Маша же, покачав головой, вздохнула.
— А по-моему, не смешно. Я имею в виду, учитывая все последние события…
— На мой взгляд, очень даже остроумно, — упрямо возразил Арсений. — И кстати, водочный стандарт — то, что водка должна быть ровно сорок градусов и никак иначе, способ очистки, какая должна использоваться в процессе вода, ну и тому подробное — это тоже его заслуга. Многие теперь этим пользуются, во всем мире… чтобы голова не болела… Великий человек!
Лейлани, усмехнувшись, опрокинула в себя очередную порцию водки, потом подальше отставила пустую рюмку.
— Все равно вредно, — пробормотала она едва слышно. — Лицо очень портит. Надо бы все бросить, заняться спортом…
Подросток одобрительно кивнул.
— Благое намерение! — Он стрельнул в сторону Лейлани лукавым взглядом. — В эксперименте уже доказано, что даже не делая никакого упражнения, а просто воображая себе его в подробностях… ну как ты тренируешься, как увеличивается в объеме некая представляемая тобой в уме мышца… происходит реальное наращивание ее силы.
— Что за ерунда! — презрительно фыркнул в ответ Майк.
Он согнул в локте свою безупречных пропорций загорелую руку и, задрав рукав рыжей майки, продемонстрировал внушительного размера бицепс. — Попробуй, представь-ка себе в уме такой, я на тебя посмотрю!
Лейлани рассмеялась. Арсения, впрочем, это ничуть не смутило.
— В опыте, когда испытуемые воображали, как они упражняют локтевой сустав в течение примерно пятнадцати часов… не подряд, конечно, с перерывами… сила увеличилась в среднем на двенадцать процентов, — с напором продолжал он. — А мизинца — на все тридцать! Это доказанный научный факт!
— А если представлять, что хлопаешь ресницами, сила глаз увеличится, наверное, уже на все пятьдесят? — улыбнулась Маша и потрепала его по плечу. Подросток раздраженно дернулся, мол, отстань, если не понимаешь.
— Если уж об этом зашел разговор, должен заметить, что ваши глаза тренировки не требуют, — галантно приподнявшись с места, Майкл продемонстрировал свою неотразимую белозубую улыбку. — Стопроцентное попадание! Сибирские сапфиры, а не глаза!
— Уральские самоцветы, — поправил Арсений. — В Сибири нет сапфиров.
Тоши метнул на улыбающегося Майка быстрый взгляд — как ножиком полоснул. Такой же молниеносный всплеск глаз последовал и со стороны Лейлани, после чего она неожиданно расплылась в довольной улыбке.
Парадоксальная реакция, решила Маша. Вообще, с приходом Майка Лейлани явно похорошела, пришла в себя: щеки загорелись румянцем, глаза зажглись, и улыбка почти не сходит с ее губ. Неужели она настолько сильно влюблена в этого парня? Бедный, бедный Ланс!
— То есть ты всерьез считаешь, что если, например, Тоши перестанет вставать в шесть, прекратит ежедневные тренировки боевыми искусствами, — Маруся перевела взгляд на японца, — прошу прощения, не знаю, как это точно называется… айкидо или как-то еще… Перестанет плавать, а будет все это время валяться на диване, представляя в уме все вышеперечисленное, он останется точно таким же сильным и ловким как сейчас?
— Ну, более или менее… При условии, что все это время будет думать только о тренировках, и ни о чем другом. Не о девушках, например, — хихикнул Арсений. — А это непросто — так долго удерживать внимание.
— Это уж точно, можно спятить, — согласилась Маруся. — По-моему, гораздо приятнее поплавать часок в море, чем, запершись в душном номере, напряженно об этом размышлять. Иначе можно было бы и не приезжать сюда.
Подросток пожал плечами.
— Кому что нравится…
— Мне лично нравится выспаться, — сообщила Маша. — В данный момент я согласна лечь в постель и даже немного попредставлять себе бег с препятствиями или метание снаряда. И тихо меж тех упражнений забыться. Пойдем?
Арсений недовольно пожал плечами и, отодвинув свой стул, нехотя поднялся.
— Желаю вам не иметь старших сестер, — буркнул он. — Они сильно портят жизнь. Спокойной всем ночи… если это, конечно, в принципе возможно в данной ситуации. — Он вдруг потянулся к шее руками и, схватившись за горло, сделал вид, будто душит себя. — «И мальчики кровавые в глазах», — высунув набок язык, прохрипел он, потом коротко хохотнул: — Вернее, «девочки»… Ну, пока!
Ответом было напряженное молчание.
— Нет, нельзя все-таки так себя вести! Нельзя! — возмущенно выговорила Маруся брату, с досады громко хлопнув дверью. — Существуют все-таки какие-то пределы! Какие-то приличия! Зачем ты так себя вел, ну, скажи!
Пройдя в гостиную, братец, по обыкновению, с ногами повалился на диван.
— Хотел посмотреть, как отреагирует убийца, — сообщил он, обкладываясь подушками. — Специально перед этим вел усыпляющие разговоры — ни о чем… Чтобы под конец выстрелить! Невозмутимый Тоши, например, едва не подпрыгнул на месте… Почему бы?
— Ты думаешь, мы сидели за одним столом с убийцей? — притихла Маша.
— А с кем? С Морской Свинкой, Мартовским Зайцем и Сумасшедшим Шляпником? Нет, конечно с убийцей… Знать бы только наверняка, кто он.
— Ох, боже мой…
Ей это почему-то не приходило в голову: она настолько привыкла подозревать Дебби, что даже и после ее смерти… даже после всех разговоров…
— Ты заметила, и Майк, и Тоши, у обоих на лице ссадины… очевидно порезались во время бритья. До чего ж неосторожные ребята! — Он с сомнением покачал головой. — Или то были ногти несчастной Дебби?
— Как, они оба? — в ужасе прошептала Маруся.
— Нет, думаю, один из них все-таки просто порезался… А вот второй…
— Какой второй? Кто из них?
— А это уж как нравится… на выбор. Жалко, что мы не вытрясли тогда Тоши из бассейна… уж я бы заметил свежую кровь!
— О Господи… Нет, этого не может быть!
— Тогда Майк? — быстро взглянул на нее брат. — Это более вероятно, по-твоему?
— Более, — выдохнула Маша.
— Что ж, чутье тебя редко подводит… Как я заметил, обычно ты точно знаешь, кто «не мог». А это тоже кое-что…
Проснувшись на следующее утро очень рано, не вылезая из постели — честно говоря, уже и видеть-то ничего не хотелось! — она продолжила чтение.
«…Так вот, для начала несколько слов о том, каким образом опиум воздействует на индивидуума, ибо все, что было до сих пор об этом написано путешествующими по Турции (те могут обосновывать привилегию лгать как свое старинное право) или профессорами медицины, пишущих el cathedra, — у меня есть лишь один выразительный аргумент против. Ложь! Ложь! Ложь! Как-то проходя мимо ларька с книгами, я прочитал фразу некоего сатирического автора: «К настоящему времени я уже совершенно уверился, что лондонские газеты говорят правду только дважды в неделю, а именно, во вторник и в субботу, да и то только потому, что в эти дни печатаются списки банкротств». Подобным образом, я ни в коем случае не отрицаю, что некоторая часть правды об опиуме все же была доставлена миру. Так, многократно утверждалось знатоками, что опиум имеет темно-коричневый цвет, что я, заметьте, подтверждаю; во-вторых, что он довольно дорог — это также удостоверяю: в мои времена опиум, вывозимый из восточной Индии, стоил три гинеи за фунт, а турецкий — восемь; и, в-третьих, что если вы поглотите значительное его количество — совершите то, что крайне неприемлемо для любого добропорядочного человека, а именно, умрете. Эти весомые утверждения — правда: все вместе и каждое по отдельности, я не могу этого отрицать; а правда, как и во все времена, достойна восхищения. Но в этих трех теоремах, как мне кажется, мы истощили имеющийся запас знаний, собранный людьми на предмет опиума. И таким образом, уважаемые доктора, отступите в сторону и разрешите мне выйти вперед и прочесть лекцию на эту тему.
Так вот, все, кто когда-либо упоминал об опиуме, утверждают, что он производит интоксикацию. Теперь, читатель, поверь, meo periculo, что сам по себе опиум никогда никого не отравлял. Что касается настойки опия (обычно называемой laudanum), она, конечно же, способна отравить человека, если он сможет проглотить достаточное ее количество, но почему? Потому что она содержит слишком много чистого спирта, а не потому что она содержит слишком много опия. Сырой опиум, я ответственно это утверждаю, производит совершенно другой эффект, и не только в степени, но и в качестве. Удовольствие, доставляемое вином, всегда тяготеет к кризису, после чего оно начинает уменьшаться. От опия же, раз достигнутое, оно продолжается неизменным восемь или десять часов. Первое — бурный всплеск, второе — хроническое удовольствие. Одно — вспышка, другое — постоянное горение. Но основное отличие состоит в том, что, в то время как вино приводит в беспорядок умственные способности, опиум, наоборот (будучи принят надлежащим образом), приводит в совершенный порядок и гармонию. Вино расстраивает и затуманивает суждение и придает ненатуральную яркость и пылкую экзальтацию чувствам, особенно касательно того, что презирает выпивший вина или чем восхищается, что любит или ненавидит; опиум, напротив, производит полную ясность в голове и безмятежность в душе, уравновешивает и дает ощущение невероятного жизненного тепла. Вино постоянно ведет человека на грань абсурдного и экстравагантного поведения и после некоей кульминационной точки обязательно расстраивает интеллектуальную энергию, в то время как опиум улаживает то, что было возбуждено и собирает все, что было в разброде. Подытоживая сказанное: пьяница приводит в превосходное состояние только лишь свою человеческую, часто брутальную и жестокую часть своего естества, в то время как принимающий опиум ясно ощущает, что верховенствует божественная часть его природы; он находится в состоянии безоблачного покоя, и над всем этим мягко мерцает великий огонь грандиозного интеллекта…»
Дверь в спальню приоткрылась, и внутрь всунулась взлохмаченная голова брата — белокурые его космы явно не встречались сегодня с расческой. В следующий момент дверь уже стукнулась о стенку, и в комнате появился весь братец целиком. Он был еще в халате.
— Ага, нашла книжицу! Она валялась там два дня. — Подросток удовлетворенно покивал. — Мата Хари не дремлет! Рыскает повсюду… Разнюхивает.
— Я не разнюхивала, — обиделась Маша. — Совершенно случайно на нее наткнулась.
— У тебя все получается как бы случайно, — согласился брат. — Это не перестает меня удивлять. — Он прошел к окну и раздвинул шторы. — Впускаем утренний свет! — воскликнул он. — Вредно читать при свете лампы, когда на дворе ясный день, сама сколько раз говорила… Если хочешь, могу вкратце пересказать содержание. Этот де Квинси — ужасный зануда, и на то, чтобы высказать одну какую-нибудь крошечную мысль, у него уходит целая страница. Впрочем, в девятнадцатом веке они все такие были. Я имею в виду писателей.
— А мне нравится… Обстоятельно, и все понятно.
— Нет времени читать сейчас книги! Нам надо изобличать убийцу, понятно?
— Опять нам? — захныкала Маруся. — Честное слово, я уже не могу! Я устала… изобличать.
— Что тут поделаешь! Кроме нас — некому. Итак, краткое содержание «Исповеди англичанина», — он с размаху плюхнулся на ее кровать, сбросил тапочки и, подтянув худые колени к подбородку, пошевелил большими пальцами. — Ничего, что я с ногами? Так вот, некий юный олух, девятнадцати лет от роду, отучившись годик в колледже, приезжает на каникулы в Лондон — один, без родителей, — где встречает другого такого же придурка, который и советует ему испробовать опиум. Времена были золотые, наркотики продавалась во всех аптеках, и притом безо всякого рецепта. Юнец тратит на снадобье небольшую сумму и, по его собственному утверждению, получает пропуск в рай. Это вступление. Остальная часть трактата посвящена тому, насколько публика, уже и тогда настроенная против этой пагубной привычки, заблуждается в своих суждениях. Мол, ничего страшного. Начинает он с описания преимущества опия перед спиртными напитками, что звучит весьма даже убедительно. Далее он спорит с распространенным мнением о том, что принимающий опиум становится заторможенным и якобы впадает в ступор. Наш де Квинси — совсем не таков! «Это только турки впадают в тупой транс, ибо они и сами тупые», — заявляет он. Не то — просвещенные англичане, на них и опий, естественно, действует совсем по-другому. Наш юный Томас, к примеру, набравшись «райского молока», непременно тащился в оперу, где и наслаждался пением и музыкой, как никто в подлунном мире. Мол, его восприятие настолько обострялось, что он слышал голоса и трубы самих ангелов. Второй прикол у него был довольно странный: он отправлялся в нищие грязные кварталы Лондона, чтобы получить непонятное удовольствие, проводя время в бедняцких семьях, разделяя с ними их немудреное застолье. Будучи аристократом, он, видимо, как в зоопарк попадал. По обратной дороге галлюцинировал в темных переулках, попадая порой черт-те куда, откуда не знал, как и выбраться… Но уцелел, из чего можно сделать заключение, что вопреки распространенному мнению Лондон был тогда не слишком опасен даже ночью. Поначалу принимал настойку раз в три недели, спустя несколько лет — уже каждый день. В свои тридцать пять лет — к моменту написания книги — видимо, вплотную приблизился в мироощущении к вышеупомянутым туркам, ибо мог просидеть день и ночь на одном месте, глядя за окно, тихо ловя проплывающие глюки. «И ничего, — утверждает де Квинси, — и ничего… и ничего… и ничего…» Впрочем, несмотря ни на что, он прожил семь с половиной десятков лет, что нетрудно вычислить, зная даты его рождения и смерти. Все поняла?
Вздохнув, Маша захлопнула книгу.
— Раз так, попрошу очистить помещение, — сказала она. — Я намерена встать и пройти в ванну. А тебе не мешало бы причесаться.
— Я не намерен ничего здесь очищать… я пришел с тобой поговорить.
— Со мной? — Маруся расширила глаза. — Чтобы наслушаться очередных глупостей? Не пойму, зачем тебе это.
— Как ты думаешь, кому принадлежит эта книжка? Редкое издание… Странноватое чтиво, не находишь?
— Ну, в общем, да… Кому же, по-твоему?
— Почти уверен, что Лансу Палмеру… И вот почему. Я нашел между страницами этой книги листок с выписанным откуда-то текстом.
Арсений закатил к потолку глаза, сфокусировавшись в дальнем его углу, и даже прищурился, как если бы пытался разглядеть что-то там, в уголке, написанное.
— Почерк явно мужской, крупный и размашистый, — сообщил он, после чего начал декламировать почему-то басом: — «Это все деньги, тупицы! После тридцати трех лет в качестве полицейского офицера в трех крупнейших городах страны, — вот мое донесение нашим разумнейшим политикам, которые упрямо продолжают утверждать, будто война с наркотиками приведет к чистой от наркотиков Америке. Судите сами: пятьсот долларов, вложенных в героин или кокаин в стране-производителе, принесет сто тысяч долларов на улицах любого американского города. Все полицейские, армии, тюрьмы и казни мира не способны подавить рынок с такой долей прибыли. И именно нелегальность наркотиков баснословно обогащает их распространителей, дилеров всех рангов, продажных полицейских, адвокатов, судей, политиков, банкиров, бизнесменов…» — конец цитаты. Подпись — Джозеф Д. МакНамара, шеф полиции Соединенных Штатов. — Арсений перевел глаза на сестру. — Занятно, да? Потом была еще выдержка из Гомера. Передаю своими словами… Когда юный Телемах отчаялся отыскать своего отца Одиссея, он впал в тяжелейшую депрессию. Тогда Пенелопе, его мамаше, пришла в голову счастливая мысль. Она подбросила ему в вино некое снадобье, обладавшее чудесной способностью стирать тоску и ярость, а также прогонять любые самые ужасные и болезненные воспоминания. Испивший напитка в этот день не способен был уже пролить и слезы — даже над свежими могилами отца и матери, даже если бы прямо перед ним, на глазах, закололи его собственного сына либо брата… Это вкратце, в оригинале — значительно длиннее и гекзаметром.
Маша перестала чертить пальцем узоры на простыне.
— Зачем ему все это? — подняла она глаза.
— Помнишь тот разговор на катере, в шторм? Обосновывая свою точку зрения, Ланс тогда привел удивительное количество фактического материала. Просто на хороший доклад тянуло… Что-нибудь вроде: «О необходимости скорейшей легализации наркотиков»… для выступления перед специальной комиссией в Сенате. Я еще подумал, откуда подобная осведомленность? Много ли обычный человек знает на эту тему? Вот ты, например?
— Ну, теперь-то уже кое-что… Ты прав, до всех этих событий почти ничего.
— Ланс в курсе, что его жена наркоманка, понимаешь? Вот почему он читает эту книжку и делает соответствующие выписки. Он за жену переживает, понятно? И хочет понять, что за штука с ней происходит, а также как с этим можно побороться. Не забывает притом, что находится в Таиланде… Здесь по поводу наркозависимости к доктору не обратишься, в клинику не ляжешь! Это необходимо тщательнейшим образом скрывать, иначе — крышка. Причем, не в переносном, а буквальном смысле слова: за это полагается расстрел! Он же любит жену, ты сама говорила.
— Очень похоже на правду…
— Так вот, — продолжал братец, — пора вывести Майка на чистую воду.
Маша нахмурилась.
— Майка? Едва мы начинаем выводить кого-нибудь на чистую воду, как того сразу же убивают! Ты сам так сказал.
— Только не Майка! — покачал головой подросток. — Хотя этого гада как раз и следовало бы прибить! Он приставал вчера к моей возлюбленной Бунме, представляешь? Зажал ее в коридоре, руки выворачивал… Я вынужден был вмешаться. Скотина, ведет себя просто по-хамски! Уж не считая того, что распространяет наркотики.
— Он? — удивленно протянула Маша. — А не Брайан? Ты же говорил, Брайан распространял…
— А кто, как ты думаешь, подкинул вчера на бедность дозу Лейлани? Брайана уже нет. Или, ты думаешь, он специально для этого восстал из мертвых? Или, может, это сделал малютка Пу?
— Почему ты так уверен, что она что-то принимала?
— По кочану, — буркнул брат. — Когда я вчера пришел, она сидела за столом бледная и дрожащая — образно выражаясь. Потом вышла на три минуты в сортир, откуда уже вернулась розовая и счастливая. Долго складывать два и два? Может, конечно, это был Тоши, только я сомневаюсь…
— Но вот у де Квинси написано, что должен пройти целый час…
Арсений отрицательно качнул головой.
— То когда было! Она же не райского молока напилась… в смысле, опийных капель… Она героина нюхнула! «Приход» наступает уже через семь секунд. Вдвое даже быстрее, чем от внутривенной инъекции. Наука, знаешь ли, два века не топталась на месте… Необходимо найти его тайник. А для этого придется произвести разведку местности.
— Это еще что ты затеял? Я не хочу в разведку! — заныла Маша.
— Я вот до чего ночью додумался… как это раньше не приходило в голову, не понимаю… Это ведь Таиланд! Наркотики ни в коем случае нельзя держать при себе! Тем более что в отеле обыск за обыском. Тогда где? Ответ, кажется, очевиден. Нет, не в парке — там шныряет слишком много обслуги… Необходимо обшарить горы вокруг. Я бы сам… но, боюсь, просто не справлюсь. Короче, несчастному инвалиду требуется твоя помощь!
— Все-таки ты ужасный спекулянт, — недовольно проворчала Маруся, откидывая простыню и спуская босые ноги на ковер. — Катись-ка отсюда… я встаю.
Было еще рано, и солнце не успело разбавить ослепительным светом утреннюю яркость красок. Лазурный залив с изумрудно-зеленым островком, с заросшими сочным лесом берегами, уходящими ввысь к синему небу… В полдень все это принакроется маревом, небеса станут белесыми, зелень потускнеет, и так до вечера, пока солнце не начнет клониться к западу, тогда краски снова заблистают насыщенностью тропического цвета. Громко орали в кронах деревьев какие-то крупные птицы — пением назвать это было нельзя, но звук — экзотический, как из фильма о джунглях. Время от времени они, шумно хлопая крыльями, перепархивали с дерева на дерево, очевидно в поисках каких-то съедобных плодов, или, может, насекомых. Неназойливо стрекотали поливалки, разбрасывая гигантскими веерами живительную влагу; если присмотреться, можно заметить радугу — то тут, то там — в облаках водяной пыли. Вдоль дорожки — заросли лилейника; сегодня распустилось не меньше сотни громадных цветов, цвета слоновой кости и меда, они нежатся во влажном мареве, и набухающие капли тяжело срываются вниз с их фарфоровых лепестков. Пахнет скошенной травой. Со стороны дома доносится негромкое позвякивание посуды — скоро завтрак. Такая безмятежность! Рассудок отказывается верить, что в этом мирном уголке произошло уже три убийства.
Вздохнув, Маша окинула оценивающим взглядом горы; братец очевидно сошел с ума, это же совершенно безнадежная затея, просто даже смешно! Можно потратить месяцы и ничего не найти! Тем более что «тайник» потому так и называется, что обычно хорошо спрятан от посторонних глаз.
— Я прекрасно понимаю, о чем ты размышляешь, — проговорил подросток, — по тебе можно читать… Удивительно, но на лице моей сестры отражаются все спазмы ее сознания! Так вот, ты неправа. Во-первых, он наверняка не на самой верхотуре — тайник обязан быть в пределах быстрого доступа. Думаю также, что он расположен не по левому склону, там по берегу часто ходят в «Золотую Виллу». Значит, начинать нужно с правой стороны залива. Кроме того, в том месте наверняка присутствует тропинка… не слишком нахоженная, но все же какая-то должна быть, ясно? — Он критически поглядел на сестру, как если бы сомневался, понимает ли она хоть что-нибудь вообще и в частности человеческую речь. — Так, сейчас мы идем пить кофе, а после этого ты неспешно, не привлекая к себе лишнего внимания, прогуляешься по склону. Я тем временем займу разговором нашего героя.
Позавтракав, Маруся поднялась в номер, надела купальник, повязала поверх парео — розовое, с вышитыми серебром танцующими цаплями — и прихватила с собой широкополую соломенную шляпу: не хочется получить солнечный удар, шатаясь по горе, — на поиски-то может и дня не хватить. Теннисные тапочки показались вполне подходящей для этой цели обувью.
Таким вот образом экипированная, она вышла на пляж. Огляделась — ни души. Глаза, как магнитом, потянуло туда, где лишь вчера несчастная австралийка испытала последний ужас своей жизни — жуткий сон без возможности проснуться. Лежак, на котором она любила загорать, убран с глаз долой, песок разровнен и тщательно причесан граблями: осталось лишь пустое место, по которому — бочком, бочком — быстро пробегает зеленовато-серый краб. От этого — просто мурашки по телу; как если бы краб остренькими лапками пробежался прямо по ее спине!
Сзади что-то зашуршало, и она испуганно обернулась — это был всего лишь слуга-таец, укладывающий в корзину кипу свежих пляжных полотенец. Заметив, что она смотрит, улыбнулся. Маруся кивнула и нерешительно тронулась вправо, в ту сторону, куда указал брат, — к скалистому обрывистому подножию горы, которая, выдвигаясь из моря, постепенно одевалась пышным зеленым кружевом. Оказалось, обувь на ней совершенно неподходящая — по крайней мере, для того, чтобы идти по пляжу, — тапочки немедленно набрались песком. Она сняла их и, зажав в руках, побрела босиком. Потом решила подойти к кромке прибоя — там будет проще идти. Пятки ее оставляли на влажном песке круглые вмятины, которые тут же наполнялись водой; набежавшая волна зализывала ее края, но чтобы полностью уничтожить след, требовалось несколько таких набегов. Надо признать, в целом волны справлялись с задачей успешно: когда она в конце пути обернулась, нельзя было уже сказать, что вдоль прибоя кто-то прошел.
Песчаный пляж здесь заканчивался, а в скалах, на мелководье, оказалось настоящее царство крабов. Они облепляли камни сотнями, крепко цепляясь многочисленными ножками за малейшие выщербинки в скале. Держались они выше ватерлинии — та отмечена была изменением цвета и фактуры; так, ниже уровня воды, поверхность оказалась густо облепленной наростами белесых острых панцирей ракушек; выше — скалы гладкие, серые, почти черные там, где их омывает волной. Крабы были и совсем крошечные, с ноготь, и крупные, размером в ладонь, — все вместе, вперемешку. Они праздно томились в горячих лучах солнца, синхронно покачиваясь в такт с окатывающей камни прохлаждающей волной. Заметив приближающегося человека, крабы брызнули врассыпную, скрываясь в мелкой воде, для того лишь, чтобы скоро вернуться обратно и продолжить свое бездумное покачивание в вечном прибое.
Пройдя по мелкой, теплой как чай воде, Маша переступила ручеек, который стремился с горы в море, и остановилась. За ручьем уже была земля — красная, каменистая, и пора было надеть тапочки. Присев на серый ствол лежащего дерева — оно давно уже было без коры, иссушенное солнцем до звона, — дождалась пока обсохнут ноги и стряхнула с них прилипший песок.
Теперь она была готова. Маруся снова оглядела безлюдный пляж и, уныло вздохнув, вошла под сень тропического леса. Шляпу скоро пришлось оставить — в лесу оказалось тенисто, а ветки цеплялись за широкие ее полы просто безудержно! Запомнив место — или ей показалось, что она его запомнила, — Маша повесила шляпу на сук и отправилась дальше. Она пробиралась по скалистым уступам, ощупывая внимательным взглядом все вокруг — искала примятые или подвяленные растения: любой надломленный стебелек в этом климате обречен на смерть. Прогуляв по лесу не меньше часу, она наконец кое-что заметила. Нет, не засохшие растения, а обыкновенные следы на песчаной земле — тут явно кто-то проходил. Маруся пошла по едва заметной тропинке вверх. Жаль, что ей абсолютно неизвестно, где она находится: деревья высокие, прогалов нет, а она сильно петляла. Наконец тропка вывела ее на небольшую площадку. Здесь росла чудесная пуансеттия, с пучками крупных ярко-алых листьев на конце каждой ветки — то самое растение, что называют «Рождественской звездой» и дарят в маленьком горшочке на Новый год. Только здесь это было высокое и раскидистое дерево! Она отломила одну веточку — попробует укоренить ее в стакане с водой, может выйти чудесный сувенир с далекого берега Индийского океана. Отсюда, с уступа, сквозь кружевную листву оказалось возможным разглядеть черепичную крышу виллы. Оказывается, она совсем рядом с домом, это просто кажется, что забралась уже бог знает куда. Но радовалась она недолго. Снизу вдруг послышался шум — будто по лесу лось продирался, — и, прежде чем Маша сообразила, что лучше бы спрятаться, на площадке появился не кто иной, как Майк, собственной персоной. В кроссовках на босу ногу и шортах — в самом деле здоровенный, как лось. На лице его играла обычная самоуверенная ухмылка.
— Гуляем? — спросил он, совершенно не удивившись встрече. Потом кивнул на ветку в ее руке. — И гербарий собираем?
Она молча кивнула.
— Никак не мог застать тебя одну, все люди и люди вокруг, — продолжал Майк. — А знаешь, до чего трудно бывает убедить девушку? Да при свидетелях, — он неспешно тронулся в ее сторону. — А тут такой подарок судьбы, красавица отправилась на прогулку! Одна, без дуэньи! «Вот он твой шанс! — решил я. — Не упусти!» — он масляно улыбнулся. — Как показывает практика, для строптивых все же существует один метод… Контактный! Тогда они быстро осознают все свои заблуждения.
Маша затравленно оглянулась: деваться некуда, наверху — ощерившаяся скалами круча, внизу — обрывистый уступ, и, в случае если она не сломает себе шею, он без труда ее тут же и настигнет. Теперь Майк был от нее уже в метре — и вблизи показался горой, затмившей солнечный свет.
В следующий момент его руки — те самые, с накачанными мощными бицепсами — крепко стиснули ее, прижимая локти к бокам: так чтобы она не могла шевельнуться. Его заросшая кольцами рыжеватых волос голая грудь показалась раскаленной, как печка, он весь был мокрый — по такой жаре, да мчаться в гору! Ее передернуло от отвращения, замутило от едкого запаха свежего мужского пота… Просто мерзость какая-то!
Пальцем Майк оттянул назад резинку ее купального лифчика, очевидно рассчитывая, что она лопнет или расстегнется; та выдержала, но зато, вернувшись на место, пребольно шлепнула металлической застежкой по спине. Маруся взвизгнула и попыталась вывернуться из его рук, но парень держал крепко и лишь посмеивался, с интересом заглядывая ей в лицо. Ноздри его подергивались, в глазах появился неестественный блеск и какое-то странное, хищное выражение… Как у кота, зажавшего в лапах попискивающую полевку, вдруг поняла Маша. И еще она вдруг осознала, что он не просто хочет поиграть. Хищник намерен, поиграв, убить. Она была теперь в этом уверена.
Эхо раскатилось по горам от ее отчаянного крика. Майк перестал улыбаться и грубо зажал ей ладонью рот. Маруся изловчилась и изо всех сил вцепилась зубами в его мизинец; палец вдруг отвратительно хрустнул у нее во рту. Майк вскрикнул, отдернул ладонь, но лишь затем, чтобы другой рукой сильно, наотмашь, хлестнуть девушку по лицу. Голова ее мотнулась. Но теперь, по крайней мере, он ее не держал. Маша резко рванулась в сторону, зацепилась ногой за торчащий корень и с размаху всем телом грохнулась на усеянную камнями рыжую землю. Острые обломки вонзились ей в ладони, но она этого даже не почувствовала. Зажмурившись, она в ужасе ожидала, что в следующее мгновение он снова схватит ее… вот сейчас… сейчас… сейчас… Но этого почему-то не случилось. Вместо этого до ее ушей донесся звук падающего тела.
Боже, неужели он тоже споткнулся? Значит, ей послан еще один шанс!
Лихорадочно пошарив вокруг, она зажала в руке камень и поторопилась вскочить на ноги. Прижалась спиной к скале; теперь она готова к отпору.
И тут она перестала верить собственным глазам.
Белобрысый насильник-гигант, оказалось, рухнул не просто так! Он был повержен наземь другим гигантом. Темноволосым.
Нет, это решительно невозможно! Перед ней стоял ее прекрасный принц! Ее Анри! Чудесный спаситель — в запыленных мокасинах, джинсах и белой рубашке с длинными рукавами, правда, закатанными выше локтя — он был сюда перенесен какой-то волшебной силой! Сидел, наверное, в кресле, читал… и вдруг! Неужели он действительно свалился с неба? Маруся почувствовала, что расплывается в глупой улыбке.
— Откуда… откуда ты здесь? — заплетающимся языком пролепетала Маша; камень сам собой выпал из ее разжавшихся пальцев. — Я же только утром звонила тебе в Париж!
Нет, это в самом деле было чудо! А если припомнить… чудо-то было уже не первое… второе! Тогда это случилось на Крите; ровно таким же необъяснимым образом, в самое последнее мгновение, Анри, как карающий ангел, явился, чтобы спасти ее от чудовищной участи. Которая, как было принято говорить, даже хуже, чем смерть. Маша по собственной дурости впуталась тогда в отвратительную историю… Впрочем, точно так же, как и сейчас.
Анри пожал плечами.
— Сотовый телефон как раз тем и удобен, что ты можешь быть, где угодно, — нехотя отозвался он, наконец. — Я решил, у тебя с ним свидание.
— У меня? — только и смогла выговорить Маруся.
— Ну да, — кивнул тот. — Я наблюдаю за тобой со вчерашнего вечера.
— Зачем? — она все еще никак не могла сообразить, в чем дело.
— Как тебе сказать… Позвонил твой брат, по секрету сообщил, что тут полно светловолосых австралийцев, которые уже во всю точат свои коньки… не совсем понял, что он имел в виду, учитывая климат… очевидно, какое-то идиоматическое выражение… — Он кивнул в сторону поверженного Майка: — Одного я вижу… Ну ладно, этот, наверное, уже не считается, — он мрачно смотрел на нее исподлобья, явно ожидая с ее стороны какой-то реакции. Не дождавшись, продолжил: — Потом твой брат признался, что у тебя здесь кто-то появился. И уж с ним-то все серьезно. Причем, ты даже не думаешь этого скрывать и, невзирая ни на какие уговоры, предаешься с ним бурным ласкам буквально у всех на виду… бесстыдно… прямо на пляже… Так он сказал, — принц сурово вглядывался ей в лицо. — Это правда?
— Да, — тяжело вздохнула Маруся. — Если ты так ставишь вопрос…
Анри сразу опустил взгляд — наверное, для того, чтобы она не заметила боль, засквозившую в темных глазах.
— Кто он? — тяжело бросил принц.
— Слон, — устало пожала плечами Маша; из кошмарного сна, она, кажется, попала в абсурдный. — Вернее, слоненок… Он целует меня в щеку у всех на виду… За банан. Было бы странно, если б я стала это скрывать! У тебя что, напрочь атрофировалось чувство юмора? Ты разве Арсения не знаешь? Не мог у меня спросить?
Анри помолчал, очевидно, переваривая услышанное.
— Спросить! — горько усмехнулся он наконец. — Ты ведь сама позвонила… Сообщила, насколько тебе здесь не нравится. Попросила не приезжать… Вот я и прилетел, — не слишком последовательно добавил он. — Разобраться. Чудесное место, чудесный отель… Да, ты мне сказала, что тебе здесь не нравится… И весь вечер без устали искушала какого-то несчастного! Какого-то восточного парня. Это я видел уже собственными глазами!
— Я? — Маша чуть не подавилась от возмущения. — Без устали искушала? Как это?
— Обычным своим способом, — помолчав, отозвался тот и снова окинул ее тяжелым испытывающим взглядом. — Не знаешь? Ну как же… Поманишь, оттолкнешь… Опять поманишь, опять оттолкнешь… Улыбнешься, отвернешься, книжку почитаешь… Сама невинность! Снова улыбнешься, снова отвернешься… Ах, благодарю за цветок… И так до тех пор, пока человек не начинает съезжать с катушек. Бедный парень, мне было его искренне жаль!
Если раньше Маша отказывалась верить своим глазам, то теперь она не могла поверить уже собственным ушам. Она, очевидно, не кто иная, как расчетливая и коварная сирена, заманивающая в искусно расставленные сети многочисленных простаков!
— В подобной ситуации, конечно, глупо роптать, — пробормотала она. — Я тебе страшно благодарна… Но тебе не кажется, что это идиотизм?
— Нет, знаешь, не кажется, — упрямо мотнул тот головой.
— Ну, тогда это совершенно точно идиотизм! — взорвалась Маруся. — Какого же ты обо мне мнения! Кто я, по-твоему? А я-то, дура… все это время… буквально мечтала о тебе! Я так ждала тебя! Так ждала! — она замялась. — Но потом…
— И что же случилось «потом»? — мрачно передернул ртом ее принц. — Приехал интересный японец?
Маруся хотела ответить, что у них тут просто уже третье убийство и ей не хотелось его без надобности впутывать… а если бы она ему обо всем этом сказала, он бы точно примчался, ведь так?
Но не успела. За этим напряженным выяснением оба совершенно позабыли о Майке; он, очевидно, уже успел очухаться и теперь неожиданно накинулся на Анри сзади, захватив своими ручищами его шею в жесткий замок. Тот захрипел, попытался двинуть его локтем под ребра, но Белобрысый явно ожидал этого и увернулся. Последовал новый выпад, Анри удалось-таки лягнуть противника в голень. Тот потерял равновесие, и они оба рухнули на землю. Маша в растерянности стояла над ними, не зная, что предпринять. Битва продолжалась довольно продолжительное время, они молча катались по земле, молотя друг друга то ногами, то руками, поднимая над собой клубы пыли — почва-то иссохла, дождя не было уже очень давно. Потом Майк вдруг начал одолевать, его руки снова были на горле Анри — тот уже стал задавленно хрипеть, и тут Маруся перестала сомневаться. Она кинулась в сторону, отыскала в зарослях толстую суковатую палку, взвесила ее в руке: подойдет. Вернувшись на поле сражения, дождалась походящего момента, и что было силы, треснула по ненавистной белобрысой башке. Удачно. Мускулы его сразу расслабились, он обмяк, и Анри поторопился сбросить с себя обездвиженного противника. С явным трудом поднялся на ноги. Хватая ртом воздух, растерянно уставился на распростертое тело, на которое медленно оседала из воздуха мельчайшая красноватая пыль.
— Ты думаешь, он… — Маша не закончила фразу; вид у австралийца определенно был неживой. — Сам виноват! — наконец решительно проговорила она; сердце тяжелым молотом бухало у нее в груди, руки и ноги дрожали, но паники Маруся, странным образом, не чувствовала. — И я не хочу иметь к этому никакого отношения, понятно? Ты сейчас отсюда уйдешь, а я вернусь в отель.
— Как же я тебя теперь оставлю? — удивленно взглянул на нее Анри. — Я пойду с тобой.
Маша яростно затрясла головой.
— Нет, нельзя, — взмолилась она. — Разве ты не понимаешь? Ни в коем случае! Это привлечет ко мне… к нам… совершенно ненужное внимание! У нас и без того непросто, поверь мне… В отеле нашли наркотики, а здесь с этим… сам, наверное, знаешь как. А теперь еще и это, — она судорожно вздохнула. — Я просто заклинаю, уходи… И так, чтобы тебя никто не видел, сможешь?
Анри неуверенно пожал плечами. Он явно сомневался.
— Я не хочу фигурировать в деле об убийстве, слышишь? — проговорила Маруся, вложив в голос всю силу убеждения, на которую была способна. — Не хочу!
— Но он напал на меня, я оборонялся… Ты тут вообще ни при чем!
— Как это ни при чем? Ты просто всего не знаешь… Судя по всему, это он приносил в отель героин. Как объяснить, почему убит распространитель?! Никто не поверит, что мы тут прогуливались, а он взял да и бросился на нас, беззащитных… Решат, что тоже в этом замешаны, неужели не понимаешь?
— Ну, если дело не в японце…
— Какие, к черту, японцы! Вокруг меня опять одни мертвецы, разве ты не видишь? — с отчаянием проговорила Маруся. — Я просто хочу от этого как-нибудь отделаться!
— Хорошо, — наконец хмуро кивнул Анри, — если ты в этом уверена.
Метнув на нее быстрый проверяющий взгляд, он повернулся и первым пошел вниз, не забывая, впрочем, подать ей руку, там, где было особенно круто. Весь спуск занял не более пяти минут. Наконец они остановились; сквозь деревья уже виднелся пляж.
— Теперь иди, — отрывисто бросил ее принц, глядя куда-то в сторону. — Я сразу за тобой. И буду ждать твоего звонка. — Уголок его рта напряженно дернулся. — Только, будь добра, не забудь.
Поколебавшись, Маша сделала шаг ему навстречу, примирительно улыбнулась: глупо дуться на ревнивца… тем более в подобной ситуации. Тот мгновение вглядывался ей в глаза, потом вздохнул, покачал головой, пробормотал: «Неужели я и вправду такой идиот?» — после чего притянул к себе.
— Это еще слабо сказано, — вздохнула Маруся.
Тесно прильнув к нему всем телом, закрыв глаза, она слушала, как пульсирует в груди его горячая кровь. Каким нежным, оказывается, способно быть прикосновение больших рук, каким приятным — крепкое объятие… Особенно по контрасту.
Потребовалось усилие, чтобы от него оторваться.
— Имей в виду, я тебя сейчас не заманиваю, — пробормотала Маша; сердце ее колотилось, дыхание перехватывало… еще минута, и она никуда от него не уйдет.
Принц смотрел на нее влажным затуманившимся взглядом.
— Заманивай, — наконец великодушно разрешил он. — Не представляешь, до чего мне это нравится…
Только оказавшись на пляже, Маруся вдруг осознала, какую кашу заварила — будто, покинув нереальный мир заколдованного леса, вдруг оказалась под отрезвляющим солнцем реальности. Она убила человека! Ни мало, ни много! Причем сделала это практически хладнокровно и, более того, даже не раскаивается в содеянном! Она превратилась в отвратительное чудовище… из красавицы. Анри, безусловно, разлюбит ее, как только выберется из зачарованного леса и полностью все осознает… сейчас-то он просто в состоянии шока. В самом деле, нельзя любить женщину-убийцу… женщина самой природой предназначена для того, чтобы дарить жизнь, защищать ее во всех проявлениях… а не отнимать. Но тут уж ничего не поделаешь. Арсений же — тот не должен ничего узнать. Хотя бы брат у нее останется…
Тут только Маша вспомнила — этот-то хорош! Такой ерунды наплести! Задать бы паршивцу хорошую трепку!
Впрочем, следующая мысль в момент охладила ее пыл — она вдруг осознала, что если б не вся та глупая ерунда, которую дурачок наболтал Анри, тот не появился бы на горе в самый последний момент, и тогда, наверное, не Майк лежал бы сейчас на иссохшей земле под огненным деревом, а сама Маша… Ее даже передернуло от осознания подобной возможности — вот уж, воистину, неисповедимы пути Твои…
Тут только Маруся вдруг заметила, в каком она виде: грязная, вся в ржавой пыли, бретелька купальника оторвана, на руках и ногах запекшаяся кровь. Как была — в теннисках, не развязывая парео, — бегом ринулась в море: не дай бог, кто-нибудь ее увидит. Окунулась с головой, прополоскала волосы, потом полежала на спине, постепенно приходя в себя. Ссадины начало разъедать солью, и она поторопилась выйти на берег. Здесь она сняла с себя уже почти чистые тапочки и завернула их в мокрый платок. Огляделась — по-прежнему никого. Тогда она, с трудом передвигая ноги — адреналин кончился, навалилась слабость, — отправилась в направлении виллы.
— Ну что? — раздался требовательный возглас, едва она оказалась под пальмами.
Она вздрогнула от неожиданности, нервы-то — на пределе. К счастью, это был Арсений, он сидел в одном из ближайших к дорожке шезлонгов, видимо, поджидая ее возвращения.
— Ничего, — нехотя отозвалась она. — Ходила, ходила… Устала до чертиков… Ничего не нашла.
— Никого там не видела?
— Нет, — вяло протянула Маруся; она из всех сил старалась выглядеть естественно. — Кого там можно увидеть?
— Вот я и спрашиваю… А что у тебя с ногами? Почему купальник порван?
— Упала… Там есть очень крутые участки.
Братец помолчал, придирчиво ее осматривая. Потом поднялся и подошел к ней вплотную.
— Не ври! — наконец посоветовал он. — У тебя на лице написано: «Я вру, вру, вру! И краснею… вдобавок!»
Маруся машинально потерла ладонью правую скулу — щека до сих пор горела от удара.
— Ну, почему… — пробормотала она.
— Этого я не понимаю!
Он обошел ее кругом.
— Тебя ведь кто-то хватал… Вот… вот… и здесь… Завтра будут синяки.
— Ну хорошо, — сдалась она под его натиском. — Я не хотела тебя расстраивать… На меня напал Майк.
— Майк? — искренне удивился подросток. — Я же задерживал его! Битых полчаса беседовал с ним о виндсерфинге… Чуть язык не отсох!
— Возможно, ты переборщил, и он что-то заподозрил. Примчался туда на всех парах. Ну, ты же знаешь его… начал приставать.
Арсений задумался, насупив брови.
— Значит, ты все-таки его нашла.
— Кого?
— Не кого, а что… Тайник.
— Нет… С чего ты взял?
— Я понимаю, ты, конечно, у нас настоящая секс-бомба, — хмыкнув, он смерил ее насмешливым взглядом, — у многих томных юношей рядом с тобой начинаются проблемы с дыханием… И с головой! И тем не менее. Я думаю, ты вышла на искомое место, и ему просто потребовалось тебя как-то отвлечь.
— Но как он догадался, что я там?
— Может, он и не догадывался… Просто пришел к своему тайнику.
— Он совсем не удивился, когда меня увидел.
— Ну, значит, ты как-то выдала себя.
Маша досадливо хлопнула себя по лбу.
— Черт, точно! Он мог заметить мою шляпу. Я повесила ее на дерево.
— Ну вот все и встало на свои места. Пойдем! — Он уже осматривал гору. — Ты запомнила это место?
— Обратно? — испуганно выдохнула Маша; перед глазами у нее против воли всплыла картина: неподвижное тело, припорошенное оседающей из воздуха пылью. — Я должна сказать тебе одну вещь, — едва слышно пробормотала она после паузы. — Кажется, он умер.
Брат замер.
— В каком это смысле? — Он перестал смотреть на гору и резко всем телом повернулся в ее сторону.
— Ну, в том… Кажется… я его убила…
— Как это? — озадаченно переспросил подросток, лицо у него вытянулось. — Что ты там бормочешь?
— Так получилось… Понимаешь, он схватил меня… я вырвалась… под руку подвернулась палка, и я что было сил огрела его по голове. Понимаешь, я очень испугалась… я не думала…
— Ты никогда не думаешь, — поморщившись, отмахнулся подросток и начал нервно обгрызать ноготь на большом пальце левой руки. — Тем более надо идти! — наконец буркнул он, яростно отплевываясь. — И отправляемся туда немедленно! Находим тайник с наркотиками и сдаем его властям. Тогда это определенно будет квалифицировано как нападение, а с твоей стороны — самозащита, понятно? Иначе вас можно будет объединить в одно звено — мол, это была разборка в среде наркоторговцев — и поди потом им что-нибудь докажи… Расстреляют, и всем привет!
— Я думала, может, лучше молчать?
— Ситуация выходит из-под контроля, — резко возразил подросток, — а этого никак нельзя допускать. Надо сначала получить на руки козыри, и уж потом решать, какие выкладывать на стол, а какие придержать, поняла? Мы не знаем, почему бездействует полиция… А она определенно бездействует! Может, они что-то свое замыслили… по-восточному коварное. Кстати, где та дубина, а? Ты ведь наверняка была не в перчатках?
Маруся испуганно на него уставилась. Ей это даже не пришло в голову!
— Бежим! — выдохнула она.
Брат саркастически на нее взглянул.
— Извини! Я могу только ковылять, да и то не очень быстро.
Цепочка их следов с отточием трости с одного края протянулась по песку к подножию горы. Арсений шел опустив голову, о чем-то напряженно раздумывая, Маша тоже молчала. Поразмыслив, она точно решила не рассказывать о чудесном сошествии с небес Анри в решающий момент схватки: к чему его сюда приплетать? Тем более что ей и самой уже его появление казалось чем-то нереальным.
Она знала, куда идти: «Рождественская звезда» костром горела среди леса — отличный ориентир. Путь наверх не занял и десяти минут — и это при том, что Арсений продвигался очень медленно и ей приходилось часто ему помогать. С замирающим от ужаса сердцем преодолела Маша последние метры. Она ожидала увидеть распростертое неподвижное тело, но площадка, к ее удивлению, оказалась пуста. Рыжая земля была порядком истоптана, посредине валялась та самая дубина, но не более того. Тело отсутствовало. Торжествующий возглас вырвался у нее из груди: какое счастье, она не убийца!
— Что, труп ушел? — раздался вопрос за ее плечом, и она радостно закивала головой.
— Слава богу, слава богу… — бормотала она.
— Если только кто-то его не унес… и не закопал где-нибудь тут поблизости.
Маша задохнулась от данного предположения. Она даже могла предположить, кто бы это вполне мог сделать!
— Ну ладно, будем считать, что он сам отсюда свалил, это более вероятно в данных обстоятельствах… Трудно предположить, что кто-то вас выследил. Да и кому могло понадобиться производить подобное непростое действие… да по такой жаре?
Но Маруся-то как раз знала, что все наоборот — кое-кому вполне могло понадобиться!
— Только надеюсь, что ему хотя бы в тот момент было не до тайника, — пробормотал Арсений, ощупывая цепким взглядом все вокруг.
Следующие полчаса он передвигал камни с места на место. Маруся понуро сидела, обхватив ноги руками и раздумывая о невеселых перспективах. Наконец раздался торжествующий вопль, и она подошла посмотреть. Брат и на этот раз оказался прав. В метре от ствола пуансеттии в земле была дыра — стенки ее обложены плоскими камнями, и сверху тоже лежал валун, откатив который, Арсений и нашел искомый тайник. Ничего не скажешь, замаскировано отлично. Целиком заслуга въедливого подростка.
Он уже запустил внутрь руку. Выудив из дыры какой-то сверток, Арсений еще раз заглянул в тайник, чтобы удостовериться, что там больше ничего нет. Самодовольная улыбка играла у него на устах, когда он наконец поднялся на ноги.
— Новая победа сверхразума! — важно сообщил подросток.
Трудно было с этим спорить.
— Посмотрим, что там… — Маша потянулась к свертку.
— Не сейчас, — отрезал брат, отдергивая руку. — Здесь, пожалуй, небезопасно. Практически можно считать доказанным факт, что Майк — убийца. А ты, растяпа, кажется, треснула его по башке недостаточно сильно! Давай-ка побыстрей отсюда сматываться! — Он начал первым спускаться по тропинке. — Но «орудие убийства» советую все же прихватить… На всякий случай.
Маруся послушалась. Опираясь на злополучную палку, она пробиралась вслед за братом — откуда только у того взялась такая прыть? Лишь в одном месте ему потребовалась ее помощь, да и то лишь потому, что руки заняты, нечем было за ветки ухватиться, но сверток тем не менее упрямый подросток не отдал. Уже в самом низу он вдруг замешкался и, толкнув сестру, показал глазами куда-то в сторону. Маша проследила за направлением его взгляда: из-за ствола дерева торчала нога — кто-то прятался в густом кустарнике. Нога была массивная, толстая, густо заросшая рыжей шерстью, судя по всему, в кустарнике засел не кто иной, как Гюнтер, Маша узнала его по черной кожаной сандалии с надписью «Lee». Удивительно: кажется, сегодня все, кто только мог, примчались сюда на гору! Вполне возможно они еще и не всех заметили… Толкучка, как в автобусе в час пик! Не хуже чем на том необитаемом острове, где ее разве что не затоптали.
Они прошли мимо, не замедляя ходу: если Гюнтеру хочется прятаться — пусть прячется, сколько душе угодно. Но к сведению это, естественно, приняли.
Пляж по-прежнему был совершенно безлюдный — очевидно отдыхающим стало не до загара. Они продвигались едва не бегом — солнце уже как следует раскалило песок, к пяткам будто утюг прикладывали при каждом шаге.
В тени пальм показалось чуть ли не прохладно! Арсений прошел к застывшему спокойной голубизной бассейну и, отдуваясь, опустился на один из лежаков.
— Фу-у-ух, ну и пекло! — пробормотал он. Оглянувшись по сторонам — нет ли кого, — торопливо развернул сверток. Под пластиком оказался плотный коричневый пакет. Раскрыв его, Арсений осторожно заглянул внутрь, несколько секунд разглядывал содержимое. — Победа, — наконец хмуро сообщил он. — Тут вам и ожерелье… и искомые маленькие бумажные пакетики. — Он сплюнул на землю, как если бы у него во рту вдруг образовалось слишком много слюны. — Сволочь!
— Вызываем полицию? — негромко спросила Маруся, она тоже почувствовала прилив внезапной дурноты, в который раз отчетливо увидев перед собой страшное посинелое лицо австралийки. Господи, что за жизнь, ничего кроме трупов!
— Других вариантов нет, — серьезно согласился брат, засовывая пакет под майку. — И пока они не прибудет, я буду лично сидеть рядом с сейфом в кабинете Ланса, куда я немедленно все это запру. Пойдем!
В доме оказалось столь же безлюдно. Куда все попрятались, непонятно… Впрочем, если по здравому размышлению, действующих лиц осталось не так уж и много.
Из-за двери в кабинет доносились звуки разговора на повышенных тонах. Судя по голосам, ссорились Ланс с Лейлани, что, учитывая все обстоятельства, вовсе не удивительно. Подросток прильнул ухом к щели, но ненадолго. Выпрямившись, решительно постучал и, не дожидаясь ответа, нажал на бронзовую ручку.
— Извините, что беспокою, — с порога начал он. — Разрешите воспользоваться вашим сейфом?
Ланс повернул к двери сердитое раскрасневшееся лицо, он буквально нависал над креслом, в котором — нога на ногу — небрежно откинулась его жена; губы ее изогнулись в брезгливой усмешке.
— И простите, Лейлани, что вмешиваюсь, но я готов подписаться под каждым словом вашего мужа… да и еще кое-что присоединить.
— Подслушивали? — повернулась к вошедшим Лейлани, выражение лица у нее не изменилось, пожалуй, к брезгливости лишь добавилась изрядная доля презрения.
Смерив Машу критическим взглядом с ног до головы, она недоуменно пожала плечами. Вид у девушки был, безусловно, аховый: на ней по-прежнему из одежды оставался один лишь купальник — с утра белоснежный, сейчас он был весь в грязных разводах, с оторванной бретелькой, которую пришлось просто привязать, избитые ноги в песке. Впрочем, если бы в кабинет в подобном виде ворвался Майк, ее это вряд ли настолько возмутило бы.
— Вы слишком громко разговаривали, — ничуть не смутившись, отозвался подросток; он лукавил, чтобы услышать их разговор, пришлось-таки тянуть ухо к двери. — Ваш муж всего лишь сказал, что небезызвестный Майкл — охотник за богатыми глупыми дамочками, так? Позвольте поинтересоваться, вас это удивило или обидело? Ну ладно, согласен, на «глупую дамочку» еще можно надуться… Но неужели вы вправду думаете, что Ланс оболгал невинного чистого юношу?
Лейлани в ответ лишь язвительно фыркнула.
Тогда Арсений вытащил из-под майки коричневый пакет и подошел к ее креслу.
— Хорошо… В таком случае посмотрите на это!
Та презрительно отвернулась, но потом любопытство одержало верх, и она, с виду нехотя, заглянула внутрь.
— Что там, не пойму, — пробормотала Лейлани, снова отворачиваясь, но вспыхнула до корней волос.
— Очевидно, вы все же успели заметить знакомые пакетики с героином, которые добрый юноша приносил вам из чистого человеколюбия.
Ланс с места рванулся к пакету.
— Лучше не трогайте, будут лишние отпечатки! — сурово предупредил подросток.
Тот испуганно отдернул руки.
— Внутри героин и ожерелье задушенной девушки. Догадайтесь с трех раз, где Майк его взял?
Вытянув шею, Палмер тоже заглянул в пакет, который Арсений по-прежнему держал на вытянутой руке, и присвистнул.
— А вы где все это взяли, позвольте узнать? — сердито потребовала Лейлани, она явно не собиралась сдаваться. — С чего вы вообще взяли, что это его! Трудно предположить, что Майкл сам вам отдал…
— Конечно, не сам, — согласился Арсений. — Мы с сестрой разыскали его тайник в горах.
Лейлани даже руками всплеснула.
— Откуда же вы можете знать, чей это тайник? — возмущенно воскликнула она, от ее смущения не осталось и следа. — Или Майк на нем расписался?
— Послушайте Лейлани, — почувствовав, что пора вмешаться, выступила из-за спины брата Маруся. — Все слишком серьезно… Произошло уже три убийства!
— Три? — удивленно покачала головой Лейлани. — С чего вы взяли? Одно…
— С чего взяли, в данный момент не так уж и важно… долго рассказывать. Сейчас о другом… Вам ведь было очень плохо тогда вечером…
Палмер непонимающе нахмурился.
— О чем это вы?
— Ну помните, в день убийства Дебби, тогда вы повздорили за столом из-за Майка… он еще в шортах пришел, — пояснила Маша. — Лейлани была бледная, вся в испарине, ее колотило… Вы, Ланс, отправились к себе, а между тем состояние вашей жены внезапно резко улучшилось. Вот Арсений и сделал вывод, что Майк принес вашей жене дозу.
— «Арсений сделал вывод», — насмешливо хмыкнула Лейлани. — Он, должно быть, у вас Спиноза?
— Вы сами как-то сказали, что он очень умный, — пробормотала Маруся. — Но дело сейчас не в этом… Арсений догадался, что где-то поблизости должен быть тайник — слишком опасно хранить наркотики при себе, это же Таиланд… Честно говоря, мы совершенно не рассчитывали найти там ожерелье… думали лишь о героине, а оно вон как повернулось… Короче, я пошла в горы, искать… — она кивнула в сторону брата, — он же не может… В общем… Майк на меня напал. — Тут Маша посмотрела прямо в лицо Лейлани. — Понимаете ли, он хотел меня убить… я почувствовала… увидела в глазах. Это было очень страшно, поверьте… Схватка — не на жизнь, а на смерть! Мне удалось вырваться. — Она показала сбитые в кровь ладони, тронула изодранные колени, коснулась руками бедер, на которых уже явственно проступали багровые кровоподтеки. — Мне удалось… Бедной Дебби — нет.
В глазах Лейлани мелькнуло отчаяние. Кажется, она поверила. Арсений же — тот уставился на сестру с открытым ртом. Очевидно, парень лишь сейчас впервые полностью осознал, какой опасности та подвергалась.
— Нельзя быть таким идиотом! — наконец в сердцах выговорил сам себе подросток. — Все, больше я тебя никуда не пущу. Будешь сидеть в номере. — Повернулся к Палмеру: — Откройте, пожалуйста, сейф.
Тот машинально кивнул и подошел к массивному напольному сейфу, что стоял в углу справа от стола. Считая про себя, покрутил блестящий стальной диск вправо, потом влево, и снова — вправо и влево. Раздался глухой щелчок, после чего Ланс повернул рукоятку. Посторонился, пропуская подростка. Тот положил пакет на полку и захлопнул толстенную дверцу. Крутанул диск и снова нажал на ручку. Сейф был заперт.
— Ну что ж, теперь остается позвонить, — напомнил подросток.
Палмер уныло вздохнул и, обойдя стол, уселся в кресло. Нахмурив лоб, начал нажимать кнопки на аппарате, очевидно отыскивая нужный номер в памяти телефона. Остальные молча наблюдали за ним.
Как раз в этот момент напряженную тишину и разорвал крик. Впрочем, слово «разорвал» не вполне уместно: закрытые окна практически не пропускали звуки снаружи — за разговором они, скорее всего, ничего не заметили бы, — но сейчас все буквально подскочили на месте. Растерянно переглянувшись, ринулись вон из комнаты. В коридоре Арсений поотстал, и Маруся, вернувшись, протянула ему руку — тот где-то оставил свою трость и сильно хромал. Братец, раздраженно поморщившись, принял помощь — в противном случае он мог опоздать к самому интересному, а этого, понятно, никак нельзя допустить.
Наконец они во дворе, а со стороны бассейна, теперь на полной громкости, снова несется крик, отчаянно звенящий на высоких нотах.
Молоденькая тайка застыла у одного из лежаков, зажав перекошенный рот дрожащей рукой, — у ног ее валялись полотенца, очевидно, девушка собирала их вокруг бассейна, пока не увидела то, что ее настолько испугало.
На лежаке удобно расположился Майк. Он только что искупался, его большое красивое загорелое тело еще не успело высохнуть, поблескивает каплями, одна нога согнута в колене, руки уютно сложены на груди. Правда, из левого глаза торчит серебряный кинжал… но зато правый — широко открыт. Небесно-голубой… Он удивленно смотрит вверх, в еще более голубое небо. Из другого, непоправимо испорченного глаза по виску неровной бороздкой стекает алая кровь, она капает часто-часто, давая начало тонкому ручейку, что стремится по синей глазурованной плитке туда, к голубой воде. Выглядит все это вполне картинно, как хорошо решенный кадр из фильма — сбалансировано по цвету и по форме. Правда, попадая в воду, алый ручеек мутнит ее, прозрачную, некрасивыми бурыми разводами, несколько портя общее впечатление.
Маруся вдруг услышала, как у брата испуганно прервалось дыхание, и удивленно на него покосилась — с чего это он, обычно такой невозмутимый, так разнервничался: в конце концов, повержена не очередная несчастная девушка, а безжалостный опасный враг.
Арсений, с побелевшими губами, неотрывно смотрел в лицо мертвому.
Маша присмотрелась… и вдруг ей показалась знакомой рукоять кинжала. Она точно ее где-то уже видела… Совершенно точно! Причем не один раз. Тут дыхание ее тоже прервалось, она поняла.
Рукоять кинжала была выполнена в виде змеиной головы, а глазки ее поблескивали винно-красными рубинами.
Маша осмотрела землю вокруг. Так и есть, вон валяется нижняя деревянная часть трости… и это — всего лишь футляр… вернее, ножны для кинжала, который, оказывается, скрывала эта с виду вполне безобидная вещь!
— Ты знал? — едва слышно проговорила Маша и, не получив ответа, вздохнула. Конечно знал, паршивец!
Лейлани вдруг бросилась к мертвому и, рухнув на колени, припала лицом к его груди. Рыдая, она трясла безжизненные плечи. Голова мертвого немного повернулась, и кровь стала заливать переносицу.
— Все, хватит… хватит, — растерянно повторял Ланс, безуспешно пытаясь поднять жену на ноги. Наконец это ему удалось, и, обхватив за плечи, он повел ее, спотыкающуюся, по дорожке к дому.
— Ну, и кто здесь убийца? — повернула Лейлани ненавидящее лицо в сторону застывшего в оцепенении Арсения. — Тебя повесят за это, маленький звереныш, понял? — отчаянно выкрикнула она. — Повесят!
Наконец они скрылись за кустами. Маша горестно вздохнула.
— Ведь предупреждала же тебя, не надо было соваться, «выводить на чистую воду», — горестно вздохнула она. — Вот его и убили! Не с первого раза, — тут Маруся смущенно прикусила губу, явственно припомнив, кто конкретно пытался осуществить эту поставленную Провидением задачу, — так со второго.
— Я все-таки надеюсь, что в этой стране не вешают несовершеннолетних, — пробормотал Арсюша и, судя по напряженному тону, это явно была не шутка.
Маша едва успела кое-как привести себя в порядок — ополоснуться под прохладным душем и накинуть на себя свежее платье, — как в дверь постучали. На пороге стоял малютка Пу, вид у него был такой, что казалось, еще немного, и он расплачется.
— Господин офицел плосит вас спуститься, — пискнул он и сложил ручки у груди — показалось, что молитвенно. После чего сразу удалился.
— Пошли, Машка, — вздохнул братец. — Последний бой, он трудный самый…
— Знаешь, мы эти трудности сами создаем, — пробормотала Маруся, торопливо расчесывая перед зеркалом мокрые волосы, — сами же их и преодолеваем. Типично для нас.
Братец на это справедливое замечание даже слова не сказал. Видно, совсем плохи дела…
В кабинете, который брат с сестрой покинули всего-то меньше часа назад, помимо занявшего начальственное кресло Суксома Сукхопана, присутствовали собственно хозяин — как упомянутого кресла, так и всей гостиницы, а из постояльцев — Тоши Окахара и Гюнтер с Габи; ни Лейлани, ни остальных японцев. Впрочем, последние почти все время проводят на территории соседней гостиницы, здесь, в «Белой Орхидее», стало, мягко выражаясь, несколько неприютно — в самом деле, какой уж тут может быть уют, когда люди мрут чаще, чем мухи.
Ланс уже расставил стулья в ряд напротив стола. Пока они рассаживались, Суксом пристально всех разглядывал, будто никогда прежде не видел.
— Как вы уже все знаете, в отеле было совершено еще одно убийство, — сообщил он наконец. — Холодное оружие, которым был заколот австралийский гражданин Майкл Фендер, как известно, принадлежит одному из гостей, а именно, — тут Суксом сверился с блокнотом, — а именно, Арсению Писареву.
— Я не знал, что внутри спрятан кинжал, — поднялся с места Арсений. — Попрошу занести это в протокол. Я купил необходимую мне из-за хромоты трость на аукционе… старинную трость… и меня никто не предупредил о секрете. К убийству я не имею никакого отношения.
Суксом кивнул, но записывать не стал.
— Вы, по понятной причине, никогда с тростью не расставались. Как же могло оказаться, что вы ее вдруг оставили?
— Сам удивляюсь… — мрачно покачал головой подросток. — Очевидно, я перенервничал.
— Из-за чего?
— Там, у бассейна, я открыл принадлежавший убитому пакет, в котором обнаружил героин и ожерелье задушенной девушки.
Суксом удивленно покрутил коротко остриженной головой, он явно побывал с утра у парикмахера; виски высоко подбриты, и кожа в тех местах более светлая, в желтизну.
— Где вы его нашли?
— В горах… В тайнике, который нам с сестрой удалось отыскать. Мы как раз вернулись и решили посмотреть, что удалось найти.
— И где же все это сейчас?
— Полагаю, что по-прежнему в сейфе, куда я собственноручно положил пакет в присутствии нескольких свидетелей, так?
Арсений перевел взгляд на Ланса, который сидел на стуле, чуть раскачиваясь, вид у него был отсутствующий. Тот удивленно кивнул, будто только что об этом вспомнил, и, поднявшись, подошел к сейфу, где принялся выполнять положенные манипуляции с диском замка. Суксом тоже слез со стула и подошел посмотреть. Пакет оказался на месте. Полицейский долго рассматривал его содержимое, наконец удовлетворенно хмыкнул.
— Вам следовало немедленно оповестить полицию.
— Мы просто не успели, — объяснил Арсений. — Мистер Палмер как раз собрался позвонить, когда снаружи раздался крик и мы все побежали посмотреть.
— Так… а с чего вы взяли, что это вещи Майка Фендера?
— Понимаете ли, как следует все обдумав и взвесив имеющиеся кандидатуры, я решил, что это именно он распространитель героина, и попросил сестру пойти в горы на поиски его тайника. Майк неожиданно на нее напал, из чего напрашивался вывод, что она просто подошла слишком близко. Другой причины у него просто не могло быть. После чего оказалось не так уж сложно этот тайник отыскать.
Суксом недоверчиво хмыкнул.
— Хорошо. Теперь попрошу присутствующих мужчин продемонстрировать мне руки.
— Это еще зачем? — подозрительно поинтересовался Тоши, до этого он молчал, внимательно слушая.
— Я бы сказал, что перед смертью Фендера сильно избили… Следы ударов на теле, сломан палец.
Тоши, Ланс и Арсений выполнили указание полицейского. Суксом обошел всех, внимательно разглядывая их руки; ни у одного из них не оказалось ни единой ссадины.
— Интересно, — процедил сквозь зубы Сукхопан. — Кто же его так отделал?
— Это я, — вздохнув, наконец призналась Маша; скрывать не имело смысла, она сама рассказала о нападении Лансу с Лейлани, что выяснится уже в следующую минуту; лучше сказать первой. — Имею в виду сломанный мизинец… Я его укусила.
Все повернулись в ее сторону, на лицах было удивление. Брат недоверчиво потряс головой.
— Начинаю бояться, вдруг ляпну что-нибудь не то, ты и накинешься, — пробормотал он, но шутка явно не удалась, никто и не подумал улыбнуться.
— А что вы думаете? — возмущенно воскликнула Маша. — Когда тебе грозит смерть, вдруг просыпаются какие-то другие способности… Инстинкты! Когда понимаешь, что или он тебя, или ты его… Вон смотрите, — приподняв подол, Маруся продемонстрировала разбитые ноги, показала ссадины на руках. — Да… кусала, лягала… а когда вырвалась, вообще треснула дубиной по голове. И не жалею об этом! Думала, убила паразита! Но он оклемался.
Тоши с пониманием кивнул. В глазах его мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Да, на пальце остались следы зубов, — подтвердил Суксом, внимательно разглядывая девушку. — Гематома на голове… Похоже на правду.
Маша подтвердила: еще бы не похоже!
— Но что с ним было потом, я не знаю, — добавила она. — Больше его живым не видела.
В дверь постучали, и в кабинет с поклоном вошла Бунма.
— Напитки? — она вопросительно посмотрела на хозяина.
Тот не успел отреагировать. Суксом, даже на взглянув в ее сторону, проговорил что-то на тайском — достаточно сурово, — после чего девушка поспешила скрыться.
— Где находились остальные в момент убийства? — осведомился полицейский.
Выяснилось, что и Тоши, и Габи с Гюнтером, отдыхали у себя в номерах. Удивительное совпадение. Ланс с Лейлани — те имели убедительное алиби, которое им предоставили брат с сестрой — у супругов не было ни малейшей возможности оказаться у бассейна в момент убийства. А вот Арсению алиби никто не предложил, он вполне мог осуществить преступление, у него имелось лишь свидетельство близкой родственницы. Как заявил Суксом, это убийство вполне могло быть местью брата за нападение на сестру. Мотив налицо. Не говоря уж о том, что, как ни крути, орудие убийства принадлежало именно ему. Арсению вменялось ни под каким предлогом не покидать отель.
— Домашний арест — это еще наименьшее из неприятностей, которые могут вам грозить, — прежде чем покинуть кабинет, сурово сообщил полицейский.
— Мне явно требуется адвокат, — мрачно процедил Арсений, когда они вернулись в номер. — Тучи сгущаются. И, что интересно, я даже не представляю, кого теперь подозревать! Разве что привидения… — Он подошел к Машиной кровати и, не снимая обуви, плашмя рухнул на покрывало. — Устал страшно! — Он поглядел на сестру: — А главное, ты права, опять все то же самое! Едва лишь мне удалось собрать отличнейшие улики, как подозреваемого тут же и убрали! И не говори, что это происходит случайно! Кому, черт, могло понадобиться его убивать, а? Ну, просто в самый неподходящий момент из всех неподходящих моментов!
Маша промолчала. Была у нее одна кандидатура, но она даже думать об этом боялась! Анри… Увидев, что ее насильник очнулся, тот вполне мог захотеть с ним расквитаться. Был уже подобный прецедент… Она была в отчаянии: промолчать или рассказать? Если смолчать — Это будет означать предать брата, рассказать — такое же предательство, но по отношению к Анри. Нет, лучше она сначала все сама выяснит, хуже от этого не будет. Для этого нужно с ним встретиться. Он не сможет ей солгать. И тогда она уже примет решение.
— Круг на глазах сужается, — продолжал сокрушаться брат. — Половину кандидатов в убийцы самих поубивали… Причем, понятно, выбрали самых лучших! У всех остальных — какое-нибудь да алиби… Я чувствую себя Сократом.
— Неплохо, — вздохнула Маша. — Особенно после всего.
— Вернее, нет, не так, — поправился брат. — Я чувствую себя «сократически».
— А вот это звучит уже совсем как «идиотически».
— Именно то, что имею в виду… «Я знаю лишь то, что ничего не знаю»! — изрек древний мыслитель. Великие слова! Лучшее, что сказано за всю историю человечества. И единственное, в чем можно быть уверенным наверняка.
— Но ведь это парадокс. Первое утверждение противоречит второму.
— Неважно. Именно поэтому, — задумчиво кивнул брат. Потом вздохнул. — Сейчас бы морфинчику, — пробормотал он, — один бы разик! Поверь, ничто так не вправляет мозги на место! Лучше, наверное, может быть только героин, не знаю…
Маша уставилась на него в ужасе.
— Откуда… откуда ты знаешь про морфий? — прошептала она, чувствуя, как холодеет: слишком много было за последние дни отрицательных примеров.
Арсений посмотрел на нее с удивлением.
— Ты с какого крыльца хлопнулась, родная? — спросил он. — Я после известной тебе аварии две недели провел в реанимации, или забыла? Уцелел-то случайно… После чего перенес четыре операции на позвоночнике! Как ты думаешь, доктора мне все это время по вене валерьянку гнали? Или капли Зеленина… чтоб поменьше нервничал… Да я б сто раз успел помереть от болевого шока.
— Ох, извини, у меня что-то с головой…
— Это я давно заметил, — с готовностью согласился братец.
— Тогда опиши мне…
— Да что описывать, — поморщился тот.
Он встал, прохромал до окна, посмотрел долгим взглядом в море, после чего вернулся обратно. Садиться не стал.
— Вот лежишь себе на белой койке… лежишь, — нехотя начал он. — Не то подохнешь скоро, не то нет… ноги не то есть у тебя, не то нет их совсем… кто-то в тебе то и дело ковыряется ножичком… вернее, скальпелем… нитками тебя бесконечно штопают, как дырявый носок… кровавая банка над тобой болтается, капает раз в секунду, ты к ней приделан почти намертво… шевелиться не можешь, приносят судно… Родители померли, сестра в дурдоме… Неплохая картина, да? Видишь, у тебя уже и слезы брызнули! А мне, представляешь, было тогда хорошо. Не веришь? И не просто хорошо, а великолепно! И все перечисленное — более или менее по фигу! Я не сходил с ума, как ты… тебе тогда было много хуже! При этом, заметь, я не был в ауте, я все помнил и обо всем знал… в том числе, что и где болит… но только эта боль странным образом никак меня не затрагивала. Произошло как бы смещение внимания на что-то другое. А в голове, как правильно подметил этот де Квинси, чудесная, великолепная, ни с чем не сравнимая ясность! Будто паришь высоко-высоко в чистом небе, один! При этом в теплом коконе. Все понимаешь! Причины и истоки… И чувствуешь себя рядом с Господом Богом… ну, или самим Господом иногда, — он хмыкнул. — Что, если вдуматься, почти одно и то же.
— Ты веришь в Бога? — прошептала Маша едва слышно.
Арсений тряхнул головой, будто отгоняя воспоминания. Вздохнул.
— Я знаю только то, что ничего не знаю! — отозвался он наконец. — Ничего кроме этого.
— Трудно было удержаться? Потом, после выписки?
— Да уж непросто, поверь мне, — он нервно покусывал нижнюю губу, глядя куда-то мимо нее. — Головой о стенку иногда хотелось побиться… — Тут он посмотрел на сестру: — Понимаешь ли… когда тебе открылись такие запредельные аспекты бытия, очень сложно становится потом просто «жить». Все вокруг кажется настолько бессмысленным… до тошноты серым… И так день за днем… Хоть в петлю лезь! — Он вздохнул. — Но у меня присутствует сила воли. Я знаю, к чему данное пристрастие приводит, и совершенно точно этого не хочу.
— Хорошо, — всхлипнула Маша — уже с облечением — и, поднявшись, крепко обняла брата.
— Телячьи нежности в нашем клубе запрещены, или забыла? — пробормотал брат, но не сделал движения ее оттолкнуть. Вытерпел истинно стоически.
Такси бесшумно вынырнуло из аллеи и пронизало фарами бурливую воду в фонтане — уже начало темнеть, день пролетел совершенно незаметно. В то же самое время казалось, что на поиски злополучного тайника она вышла не сегодня утром, а когда-то давным-давно, трудно даже точно припомнить, когда именно. Таксист оказался незнакомый, и Маруся даже задремала под монотонную негромкую музыку, бесконечным потоком лившуюся из радиоприемника. Правда, проснулась сразу же, как только прекратилось движение. Водитель уже распахнул для нее дверцу.
В нагретом за день воздухе оглушающе громко звенели цикады — едва ли не закладывало уши. Отсюда, с высоты, открывалась грандиозная панорама темнеющего моря: гора выдавалась в него мысом, и вид был в обе стороны. Выше по склону сквозь кроны деревьев синевато светился белеными стенами буддистский храм.
Маша расплатилась с таксистом и отправилась по дорожке к воротам — оттуда уже тянуло густым запахом курящихся благовоний. Внутри оказалось несколько открытых невысоких беленых построек, в которых мерцали масляные светильники, отбрасывая блики на сидящего в одной из ниш золоченого Будду. Одетые в широкие измятые желтые и красные одежды бритоголовые монахи праздно расположились кто на невысоком каменном парапете, кто прямо на земле, привалясь спиной к стене. Никто из них не молился, некоторые вяло переговаривались между собой. Вид у них был довольно запыленный и вполне скучающий. Правда, имелись и прихожане: женщины и мужчины в цивильном платье. Те не прохлаждались подобно монахам, а прилежно воскуряли перед Буддой фимиам, раскачиваясь, бормотали молитвы и оклеивали свое задумавшееся божество кусочками золотой фольги. Вблизи стало видно, что слой золота на каменной статуе нанесен неравномерно — грудь, плечи, кисти рук и особенно голова покрыты золотой фольгой настолько щедро, что она, как короста, местами отслаивается, а некоторые части тела, очевидно, менее важные, так и остались простым камнем. Ветерок порой поднимает в воздух обрывок фольги — вся земля вокруг поблескивает смятыми золотыми лоскутками — и выносит его, невесомый, за пределы храма, отдавая в дар божествам куда более древним, чем Будда, — старым духам леса.
Маша вздрогнула, когда кто-то тронул ее сзади за локоть. Это был Анри. Повернувшись, она окинула оценивающим взглядом его лицо — вид у того был встревоженный.
— Ну что? — безо всякого вступления бросил он; Маша ничего не сказала ему по телефону, только назначила встречу. — Я думал, ты уже никогда не позвонишь, сколько можно ждать?
— Скажи мне, пожалуйста, одну вещь, только совершенно откровенно, это ты убил Майка? — также без предисловий спросила Маруся, уставившись ему в глаза.
Тот ответил ей напряженным взглядом.
— Его нашли?
— И еще как! Ответь, пожалуйста.
— Ну, да… — протянул Анри. — Наверное. Как скажешь!
— Что значит «как я скажу»! Всегда так… Не увиливай! Отвечай прямо, это ты его убил?
— Ты же сама знаешь… Я.
— Объясни тогда, почему тебе понадобилось для этого воспользоваться тростью Арсения? Что, неужели ничего другого не нашлось?
— Постой-ка, — наморщил лоб Анри. — При чем здесь трость? Ты же помнишь, это была палка. Я ударил его палкой по голове.
— Нет, не путай, это я ударила его палкой! Речь уже о другом… Зачем ты вонзил Майку в глаз кинжал, принадлежащий моему брату!
— Что-то я не пойму, — пробормотал Анри. — Ты не перегрелась сегодня на солнце? Его нашли с кинжалом? Кто-то поднялся в гору специально для того, чтобы вонзить в труп кинжал?
— Не в гору! К бассейну! И не в труп! — раздраженно поправила Маша. — Он спустился вниз своим ходом, искупался в бассейне, после чего расположился на лежаке, а кто-то подошел и воткнул ему в глаз нож! Последний раз спрашиваю, это был ты… или это был не ты?
— А, тогда нет! — облегченно вздохнул Анри. — Так бы сразу и сказала! А то я никак не возьму в толк…
— Но ты знал, что в трости мальчика спрятано смертоносное оружие?
— Вообще-то знал, — помедлив, смущенно отозвался Анри. — Но ему так хотелось иметь подобную вещь… Мальчишка же… Он просил тебе не говорить.
— Два идиота! — в сердцах отмахнулась Маруся. — Теперь его обвиняют в убийстве! И что делать? Если это не ты…
— Печально, но нет. За кого ты меня принимаешь? То есть не то чтобы я не способен был прикончить этого подонка, — уголок рта у него болезненно дернулся, когда он провел пальцами по ее правой набухшей скуле. — Но я, безусловно, подыскал бы для подобной цели нечто другое… Уж точно не кинжал, принадлежащий брату Возлюбленной Всей Моей Жизни!
Маруся помолчала, обдумывая услышанное.
— Ну и хорошо, — наконец расслабленно улыбнулась она и уткнулась головой ему в плечо, с наслаждением втянув в себя терпковатый запах его одеколона… соскучилась. — Наверное, я должна была сама так подумать, — она порывисто вздохнула. — Тогда остаются всего две кандидатуры: Гюнтер и Тоши. Но им-то зачем, даже ума не приложу… Надо возвращаться. Поднимать новую целину. — Она отстранилась, чтобы заглянуть ему в лицо. — Только ты, пожалуйста, сиди тихо, ладно? Нельзя сейчас усложнять картину, понимаешь? И так черт ногу сломит!
Он отвел волосы с ее лица за спину, легко прикоснулся губами к уху и шепнул:
— Я тебя не отпущу.
Правая его рука весьма заинтересовала бы Суксома Сукхопана, если бы он ее увидел — как раз то, что тот искал: кожа на кулаке сорвана почти до костяшек. Маша вздохнула — одно и то же! Как только Анри к ней приближается — ну, или она к нему, неважно, — тут же начинаются драки и всевозможный мордобой, временами доходящий до смертоубийства. Когда он рядом с ней — то весь изранен и избит, неужели сам еще этого не заметил?
— Ты раньше часто дрался? — угрюмо глядя на него, вернее, на свежие ссадины на его шее, спросила девушка. — До встречи со мной…
Анри на мгновение задумался, потом усмехнулся.
— Не припоминаю.
Она кивнула.
— Вот и делай вывод!
— Я уже сделал.
Он потянул ее к себе. Вспыхнув, Маша опустила глаза — ее принц уже смотрел тем взглядом, от которого она краснеет, — потому что это в самом деле неприлично. И даже не видя, куда именно он смотрит, будто кожей это чувствовала — тело отзывалось как на физическое прикосновение. И точно знала, что будет дальше. Дремавший зверь — тот, который у него внизу > поднимет голову — он уже проснулся, — потом окаменеет, а самого хозяина пробьет дрожь, побелеют губы, до крови закушенные, — это оттого что нельзя предоставить зверю волю.
Пробормотав «Совсем с ума сошел!» — Маруся оттолкнула его и виновато покосилась на монахов, расположившихся на ступеньках буквально в пяти шагах от них; те не обратили на их кощунственное поведение ни малейшего внимания. Один из них, старый, с морщинистым лицом и бритым темным матовым теменем, будто обуглившимся от долгого пребывания под знойным солнцем, покуривал сигаретку, зажав ее в кулаке и выдувая дым в сторону. Интересно, позволительно ли монахам курить, или он делает это, так сказать, потихоньку, пока Озаренный не видит — глаза-то у Будды закрыты. Надо надеяться, он не заметил и всего остального.
— Хотя бы поужинаем вместе, — настаивал принц. Маруся покачала головой.
— Нет, нет, не могу.
— Тогда я возвращаюсь в отель вместе с тобой. Выбирай!
Он явно сейчас не шутил. Нечего делать, пришлось согласиться. Хотя, если честно, она много бы дала за то, чтобы вообще больше никогда не видеть «Белой Орхидеи». И вообще любых орхидей! Прыгнуть в самолет или на пароход да и отчалить вдвоем с любимым куда-нибудь подальше! Но здесь в заложниках остается ее брат, причем «без права переписки».
Перед уходом они купили несколько кусочков золотой фольги, Маша приладила их к каменному Будде — на шею и голову — и горячо помолилась, чтобы он как можно лучше хранил упомянутые части тела ее младшего брата. В подобной ситуации поддержка свыше просто необходима…
Они с ветерком мчались с горы на «тук-туке» — другого транспорта не нашлось, — и это было здорово. Теплый густой воздух, напоенный запахами разогретой резины, выхлопных газов и пряной еды, готовящейся чуть не на каждом шагу, вливался в ноздри, чуть ли не залепляя их. Этим нужно было дышать. На поворотах, которые лихо закладывал водитель, пробираясь по узким кривым улочкам городка, приходилось двумя руками вцепляться в никелированные поручни, которые по периметру окружали кузов, дабы ненароком не вывалиться в канаву. Красотища! Три смуглых попутчика искоса на них поглядывали и дружелюбно улыбались, когда пересекались с фарангами взглядами, их явно забавлял тот необъяснимый восторг, что выражали светлые чужеземные лица. Фаранги захотели отведать настоящей тайской еды, и водитель наконец затормозил у некоего заведения, на вид не слишком изысканного. Покачивая головой, закатывая глаза, он смачно почавкал — мол, здесь отлично кормят, — и, приятно удивленный размером чаевых, отбыл. Облачко сизого дыма немного повисело над дорогой, прежде чем растаять, постреливающее тарахтенье мотора доносилось еще некоторое время.
Они заглянули внутрь заведения и, не сговариваясь, повернули обратно, с тем чтобы расположиться за одним из облупленных столов, расставленных на улице. Одетый в темный саронг официант с перекинутым через руку белым полотенцем покосился на них, но не сделал движения подойти, решив, по всей видимости, что они просто присели отдохнуть — ему явно не пришло в голову, что фаранги собираются здесь еще и отужинать. Анри поманил его. Тот неуверенно потоптался на месте, но все же направился к их столу. Быстро выяснилось, что он ни слова не понимает по-английски. И по-французски тоже. В следующие несколько минут обнаружился неприятный факт, что не только он — все остальные, включая бойкую хозяйку, состоят с иностранными языками в тех же безнадежных отношениях. Наконец откуда-то с соседней улицы привели знатока. Тот оперировал всего несколькими десятками слов, но с большой амбициозностью; окружающие уважительно заглядывали ему в рот, полиглот грелся в лучах заслуженной славы, и все вместе получали большое удовольствие от происходящего. В общем, спустя примерно полчаса всем скопом удалось-таки сформировать заказ. Теперь вокруг уже была толпа. Им выделили трех официантов, те стояли навытяжку в одинаковых саронгах, серых штанах и белых матерчатых тапочках с полотенцами наизготовку; самый молодой их них, с круглым лицом, густо усыпанным юношескими розовыми прыщами, буквально заходился смехом. Бедолага явно пытался сдерживаться, все-таки это не шутки — он на работе, но у него ничего не получалось — давясь, он продолжал сотрясаться всем телом. Маша старалась лишний раз не смотреть в его сторону, от этого юноше делалось только хуже. Зеваки расположились на почтительном расстоянии, чтобы не мешать, и, по всей видимости, не собирались расходиться. Еще бы, нагрянул цирк — причем, бесплатный, а клоуны — ужас до чего забавные!
Наконец принесли пиво — это все, чего удалось добиться, никакого белого или красного сухого вина — ни плохого, ни хорошего — в заведении попросту не оказалось. Анри недоверчиво покачал головой: во Франции пить пиво не принято, и, в общем-то, это даже считается дурным тоном — разные там немцы, англичане и иже с ними, конечно, могут позволить себе подобную вольность за обедом, но никак не истинный, уважающий себя, француз. Но ничего не поделаешь, жажда на такой жаре — страшная.
На стол поставили первое. Маруся суп не заказывала, поэтому с интересом наблюдала, как Анри приступил к трапезе. Ухватив двумя пальцами короткую фаянсовую ложку, тот для начала погрузил ее в темно-коричневое дымящееся варево и осторожно поводил ею внутри, очевидно, ожидая какого-то подвоха. Не обнаружив ничего подозрительного, наконец решился и поднес полную ложку ко рту. Посмаковал. Проглотил. Брови его поползли вверх. Немного подумав, все же продолжил.
— Ну как? — обеспокоенно поинтересовалась Маруся.
— Вкусно, — произнес Анри. — Очень… Очень остро! Но вкусно.
Вместе с официантами и праздными зеваками Маша продолжала заинтересованно наблюдать за тем, как по мере поглощения супа, его лицо начало сначала розоветь, потом краснеть, затем покрылось бисеринками пота. Время от времени Анри останавливался, не поднимая глаз, делал несколько глубоких вдохов и затем снова продолжал. Капельки, сливаясь, ползли вниз по щекам. Прыщавый официант, похрюкивая, уже буквально сгибался от хохота, но Анри не обращал внимания, очевидно, решив продемонстрировать всю силу воли. Наконец тарелка опустела.
— Очень вкусно, — повторил Анри, аккуратно про-макнул пунцовое лицо салфеткой и жадно накинулся на пиво, видно, в надежде затушить бушующий во рту пожар. От продолжения банкета он, впрочем, отказался — даже от жареных в масле не то сверчков, не то тараканов, которые, по уверению толмача, замечательно идут с пивом.
Маруся со страхом ожидала своей участи — ну и затеяли же они себе ужин! Но ее опасения оказались напрасными — то ли она так удачно угадала, то ли просто повар над ней сжалился. Заказанное блюдо оказалось рисом, запеченным в половинке ананаса, с овощами и маленькими розовыми креветками. Красиво и вкусно. Предложенный огненно-красный соус, в котором плавали кусочки перца и каких-то других пряностей, она на всякий случай не стала пробовать — в общем-то, и запаха показалось вполне достаточно.
Принц расплатился — очевидно, по-царски, судя по выражению лиц окружающих. Но сразу уйти не удалось: многие хотели с ними сфотографироваться. Отказать показалось как-то неудобно — ощущение такое, что в этом случае детский праздник будет подпорчен. Одну фотографию подарили им. Маша стояла между сияющим прыщавым официантом и каким-то согнутым временем стариком, он счастливо улыбался в объектив беззубым ртом. Старик не доставал ей до плеча, парень был повыше — почти до уха… Наконец подали «тук-тук», и они отбыли; провожавшие, выйдя на дорогу, махали им вослед. В общем, конечно, все это было смешно, но, тем не менее, приятно.
Дорога в центр заняла минут пятнадцать; видно, они побывали в какой-то части города, куда иностранцы обычно не забредают, потому как чем дальше, тем больше на улицах стало попадаться европейцев. На местном же Бродвее, на который Маше непременно хотелось взглянуть, с магазинами и увеселительными заведениями, иностранцев оказалось едва ли не больше, чем местных. Здесь жизнь кипела ключом: все блистало разноцветными огнями, гремела музыка, зазывалы навязчиво приставали с приглашением зайти именно в их притон — многие заведения нельзя было классифицировать по-другому. Проституток — просто какое-то немыслимое количество! Все накрашены до последней степени, на высоченных каблуках-ходулях, в обтягивающих юбках, о которых сказать, что они короткие — ничего не сказать: узкие полоски ткани сантиметров в двадцать пять. Раскрыв рот, Маша следила за тем, как одна из подобных дюймовочек с роскошными распущенными волосами, мелко семеня ногами, бежала по дороге за открытым мини-фургоном, в котором расположилось несколько бугаев американского вида. Один из них распахнул заднюю дверь и на ходу за руки втянул девушку внутрь. Та, обольстительно приоткрыв белые зубы в панорамной улыбке — всем сразу, — устроилась на свободном месте, обнимая ближайшего парня за шею; бугаи оживились и масляно заулыбались в ответ. Продолжение явно следовало.
Пораженная, Маруся никак не могла оторвать от нее взгляд — в этой раскрашенной проститутке, так бесстыдно повисшей на шее американца, соблазнительно улыбающейся остальным четверым, она вдруг узнала не кого-нибудь, а Бунму! Потрясенно охнула — вот тебе и нежный цветок…
Анри, уловив ее замешательство, обеспокоенно на нее взглянул, пробормотал: «Не обращай внимания» — и, очевидно желая оградить от ненужных впечатлений, загородил эту сцену спиной.
— Мне пора домой, — пробормотала Маруся.
Мгновение он вглядывался в ее глаза, потом кивнул.
— Хорошо, только я сам тебя отвезу. Возьмем напрокат машину.
Мимо проходил продавец сахарной ваты — маленький таец, которого практически не видно было за белоснежными стогами продаваемой продукции, — вата была наверчена на длинные тонкие бамбуковые палочки огромными пухлыми коконами.
— Хочешь? — спросил Анри.
Еще бы не хотеть… конечно, Маша хотела!
Они побрели дальше по улице, отгородившись от остального мира пушистой карамельной ширмой, по очереди осторожно отхватывая ртами от сладкой невесомости. Лучший десерт, какой только можно придумать!
Наконец добрались до ярко освещенной площадки, на которой стояло несколько открытых джипов; те призывно сияли никелем бамперов, защитных решеток и явно избыточным количеством навесных фар. На большом желтом транспаранте черной краской выведена цена проката — за час, за сутки, за неделю.
— Самая популярная здесь машина, — сообщил Анри, открывая для нее дверцу. Он бросил в бардачок полученные документы и повернул ключ в замке зажигания. Мотор взревел. — Настоящие американские военные джипы, без всякой липы. И без глушителей, чтобы громче ревели на ходу!
Лихо развернувшись, Анри вырулил на улицу. Да, шуму джип производил изрядно; на скорости в сорок километров по звуку казалось, будто он выжимает все восемьдесят, если не сто!
— Только бы не забыть, что у них движение левостороннее, — пробормотал принц, то и дело поглядывая в зеркальце заднего вида. — В Лондоне я так однажды едва автобус не снес! Вернее, он меня. Знаешь, там такие красные, двухэтажные…
— Они специально это делают? — поинтересовалась Маша. — Я имею в виду, отрывают глушители.
— Конечно!
— А зачем?
— Для полноты ощущений! Ездить-то тут, собственно, особенно некуда. Атак кажется, будто на дикой скорости все время куда-то мчишься… Я так думаю.
Теплый воздух трепал волосы, мотор ревел, мощные фары на крутых подъемах устремляли круглоглазый взгляд вверх, протыкая темное небо снопами желтоватого света. Горная дорога в этот час была практически пуста. Пропутешествовав по ней с полчаса, Анри свернул с асфальта и, с натугой преодолев несколько ухабов, заглушил мотор.
В образовавшейся тишине обрадованно зазвенел хор цикад. Внизу в сиянии огромной луны расплавленным серебром мерцало море, в молочном свете отчетливо прорисовывались и пальмы вокруг, и высокие конусообразные кучи кокосовых орехов под ними — какая-то другая планета! На фоне жемчужно-серого неба прочертила бесшумный зигзаг не то ночная птица, не то крупная летучая мышь.
— Фантастика! — прошептала Маша, полной грудью вдыхая терпкий аромат незнакомых трав.
Анри маняще улыбнулся ей в темноте — его лицо вдруг показалась незнакомым и загадочным, но от того ничуть не менее красивым. Он притянул девушку к себе и нашел ее губы.
Сердце, стукнув, сорвалось, внутри поплыло.
— Ах вот для чего тебе понадобилась машина, — запоздало догадалась Маруся.
— Угу, — хрипло отозвался принц, зарываясь лицом в ее волосы, — Ты же знаешь, до чего я коварный…
Ладонь его, едва слышно скрипнув шелком платья, скользнула по ее груди.
— Подожди, — шепнул он.
Перескочив на заднее сиденье, помог Марусе перебраться туда же, по пути заодно освободив от платья.
Длинные пальцы снова нежно дотронулись до ее груди, теперь им ничто не мешало.
Она задержала дыхание; ужасно, когда другая человеческая особь способна одним прикосновением лишить тебя воли, рассудка, остановить время и вообще закинуть в какое-то другое измерение — туда, где навстречу из бесконечности несутся сверкающие звезды и с треском взрывающиеся огненные шары. Ужасно… Чтобы не застонать, она впилась своими губами в его губы. Застонал он. Утешает лишь одно: с ним происходит то же самое. Тогда она пропустила руку между ними вниз, туда, в пышущую жаром темень — пора уже выпустить истомившегося зверя на волю. Ужасно… но, боже… до чего же хорошо!
Когда спустя какое-то время они вернулись обратно, внизу по-прежнему черненым серебром мерцало море, вокруг застыли пальмы, с небес лила молочный свет луна… Невыразимо.
— Ну, и где же ты была, можно узнать? — раздался требовательный возглас, едва она вошла в холл.
С бамбуковой палкой в руке — эрзац конфискованной трости — Арсений стоял поперек дороги. Маша растерянно посмотрела на брата и зачем-то убрала за спину прихваченный наверху кокос — тот пророс красивым зеленым пером, жаль показалось его там оставлять. Почему-то она не заготовила заранее правдоподобного обоснования своего отсутствия — то есть понятно, почему: мысли были заняты ну совсем другим.
— Да образовалось несколько дел, — неуверенно пробормотала она.
— Достойный ответ! — горько усмехнулся подросток. — Именно в тот момент, когда человеку — как никогда! — требуется поддержка… чье-то плечо… ее нет! У нее сразу образовались дела! — Он недоверчиво покачал головой. — Какие, просто интересно? Неужели незаметно подоспела страда и потребовалось незамедлительно выйти на сбор кокосов?
— Нет, поехала кое-что узнать… в связи с нашим делом.
— Ах, я польщен, все-таки ты еще помнишь, что мне грозит каторга! И это в лучшем случае, — подросток вытянул вверх голову и выразительно потер себе шею.
Они вошли в лифт. Арсений с размаху кулаком стукнул по кнопке.
— Один, как слива! Кругом скачут убийцы, меня подозревают в совершении особо тяжкого преступления, Лейлани меня ненавидит, у Бунмы выходной… Сестра шляется неизвестно где!
Маша промолчала. Лифт остановился, дверь открылась.
— Вынуждена тебя расстроить. Бунма работает, — наконец решившись, проговорила Маруся ему в спину. — Но только не здесь.
— Сильнее расстроить меня уже трудно! — покачал головой подросток. — Что ты имеешь в виду?
— Я видела ее в городе. Понимаешь ли… — Маша замялась, — в общем, она проститутка.
Арсений остановился.
— В каком смысле?
— В самом прямом.
— Только не она! Ты, наверное, ошиблась.
Маруся покачала головой.
— К сожалению, нет. На моих глазах нежная малютка подцепила пятерых здоровенных бугаев и отбыла в их фургоне весьма этим довольная.
— Пятерых? — присвистнул подросток.
— Угу…
Арсений все еще недоверчиво покачивал головой.
— Тебе это удалось, ты меня расстроила, — наконец тяжело вздохнул подросток. — И очень сильно! То есть просто добила! Возможно, это последняя соломинка…
— Извини, я подумала, тебе нужно знать.
Подросток горестно кивнул.
— «Многие знания — многие печали» — так гласит старинная восточная мудрость. Что тебе неведомо, того и не существует… Бунма, несомненно, осталась ровно такая же, как и была, но теперь, когда я это знаю, для меня все бесповоротно изменилось. Ладно, — вздохнул он, — в другой раз буду думать, прежде чем соберусь жениться.
— Очень разумно! — с воодушевлением поддакнула Маруся.
— Сейчас меня должны занимать другие проблемы… — добавил парень, когда они были уже у своей двери.
Арсений вставил карточку с орхидеями в щель замка.
— Я сморозил страшную глупость сегодня, — пояснил он, когда дверь за ними захлопнулась.
. — Какую конкретно? Из всего множества, — улыбнувшись, попробовала разрядить обстановку Маруся.
Не вышло, подросток взглянул на нее с осуждением.
— Я не шучу, — раздраженно покачал он головой. — Не до шуток, знаешь ли… Это ж надо быть таким кретином!
— А что такое? — обеспокоилась Маруся.
— Уксус, конечно, за это уцепится, можно даже не сомневаться! — простонал подросток. — И будет прав! Кто меня только за язык тянул? Такое ляпнуть!
— Да что такое, объясни! — потребовала Маша.
— Ты слышала, как я заявил, что понятия не имел, что в моей трости спрятано холодное оружие?
— Да…
— И все слышали! Я даже попросил это записать. Не знаю, что на меня вдруг наехало…
— Да о чем ты?
— Только о том… едва они снимут отпечатки, выяснится, что я врал, понимаешь? Трость — моя, мотив — имелся. Плюсуем к этому вранье — на кинжале наверняка остались мои пальцы — с тех еще пор, когда я его чистил… Суммируем. Итого: завтра, самое позднее, послезавтра, я уже окажусь в местной кутузке! Не знаю, как тебе, а мне об этом даже подумать страшно! Что, если в этой человеколюбивой стране до сих пор не отменили пытки?
Маруся в ужасе закусила губу.
— И что же делать?
— Найти убийцу! Других вариантов нет… Причем, не позднее, чем завтра к обеду.
— Ничего себе! — охнула Маруся. — Ты хотя бы представляешь, в каком направлении идти?
— Вот я как раз и ждал тебя для того, чтобы все обсудить… Честно говоря, у меня уже ум за разум заходит, — словно в подтверждение своих слов, Арсений устало потер лоб. — Да положи ты куда-нибудь этот чертов кокос! Он меня отвлекает. И сядь!
Маруся послушалась. Арсений устроился в кресле напротив.
— Разбираю сейчас убийство Майка. Просто с той точки зрения, кто мог это сделать, кто не мог… Палмера с Лейлани мы уже исключили… Когда я беспечно оставил свою трость у бассейна, там определенно еще никого не было… ну, что я за придурок, честное слово! — он яростно стукнул кулаком по подлокотнику кресла. — По пути мы нигде не задерживались, супруги к тому моменту некоторое время уже ругались у Ланса в кабинете. Так?
— Так, — утвердительно кивнула Маша.
— Пока просто. Идем дальше… Это и не ты, и не я. Так?
— Так.
— И, судя по всему, не Андрюша, — не изменив интонации, продолжал подросток. — Так?
Маруся уставилась на него в полном ошеломлении.
— Откуда ты знаешь? — удивленно выдохнула она.
Подросток явно был доволен произведенным эффектом.
— Маша, ты дура! — безапелляционно сообщил он. — Суди сама… Сегодня утром ты вышла на поиски тайника вполне вменяемая, а когда вернулась, уже была совершенно не в себе, краснела, прятала глаза… и вообще вела себя как горная лань, только что угодившая под троллейбус! И ни с того ни с сего стала мне врать! Очевидно там, наверху, случилось нечто такое, после чего тебе понадобилось кого-то прикрыть, — подросток назидательно поднял вверх указательный палец. — Тогда я спрашиваю себя, ради кого ты осмелилась врать мне, своему брату, в глаза… ты — нежная, прямодушная, глупенькая Мальвина, а? Вывод напрашивался сам собой: там, на горе, появился Андрюша. Откуда и зачем — даже неважно… А когда ты продолжала врать даже и тогда, когда мне стало угрожать обвинение в убийстве, я уверился в этом уже на сто процентов!
— Прости меня, пожалуйста!
— Да ну что за ерунда! — великодушно отмахнулся подросток. — Днем ты, бедолага, чуть не съехала от обуревавших тебя подозрений… все губы обкусала… даже жалко было смотреть! Но я, согласись, тут не виноват, ты сама решила молчать! Ближе к вечеру тайком ускользнула в город, а обратно вернулась уже с блаженной улыбкой на устах и дурацким кокосом в руках. Какой напрашивается вывод, а? Только один. Ты уже уверена в том, что убийца не он. Ну, и слава богу! Я привык доверять твоему чутью… У женщин, как у существ парадоксальных и противоречивых, вообще сильнее развита интуиция — в обход разума, конечно. Другими словами, лучше налажена связь с подсознательным. У тебя же это иррациональное чувство доминирует. Я понятно излагаю? — Он с сомнением посмотрел на нее. — Вряд ли… Ну, неважно! Что ж, решил я тогда, одним подозреваемым меньше. Все-таки уже легче!
Маша вздохнула: когда брат все так раскладывает по полочкам, она в самом деле начинает чувствовать себя законченной идиоткой.
— Я не Мальвина.
Брат удивленно на нее покосился.
— Из всего сказанного именно это показалось тебе самым обидным? — спросил он. — Интересно… Но, надеюсь, все-таки и не пудель Артемон? Хорошо, я буду звать тебя Дуремаром, — тут он, запрокинув голову, залился счастливым гоготом. — Кстати, очень тебе подходит! Машка, по фамилии Дуремар!
— У меня просто нет слов, — возмущенно поднялась на ноги Маруся. — Тогда я иду спать… Ты, случаем, еще не забыл про обвинение в убийстве?
— Это истерика, — не сразу успокоившись, объяснил подросток. — Мне просто необходимо как-то разрядиться. Сядь на место.
Маша, вздохнув, вернулась обратно.
— Теперь дальше. На горе мы видели Гюнтера. Он заявил, что в момент убийства отдыхал, жена подтвердила… Но мы-то знаем, что это чепуха! Разве что Гюнтер всю дорогу мчался с горы бегом и в постель бросился с разбегу. Глупо. Но оказаться у бассейна в момент убийства он вполне мог! — Арсений в задумчивости теребил нос. — И кстати… это последнее убийство, в отличие от остальных, судя по всему, было совершено совершенно спонтанно. Никто не мог предположить, что я оставлю там свою трость…
— Но этот некто должен был знать, что в трости спрятано оружие! — заметила Маша. — Я, например, не знала.
— Да, и это тоже… Черт! Не представляю, куда копать… Твой японец тоже, кстати, отдыхал. Не успел проснуться, как уже страшно устал! Что они вообще здесь делают?
— Кого ты имеешь в виду? — не поняла Маша.
— Да всех этих детей Страны Восходящего Солнца! В «Белой Орхидее» обретается только Тоши. Остальные, по-моему, уже прописались в соседнем отеле, где гораздо веселее и полным-полно соплеменников, с которыми можно без помех роиться. Объясни, за каким рожном платить здесь такие деньги, когда живешь и столуешься все равно в другом месте? Где, кстати, сутки проживания стоят вчетверо дешевле.
— Да, действительно, — удивленно взглянула на брата Маруся. — И почему?
— Ну, если предположить, что Тоши зачем-то непременно потребовалось оказаться именно в этом отеле… А чтобы не вызывать подозрений, он оплатил проживание младшей сестры и ее двоих друзей. Так, так… похоже на правду, — подбодрил Арсений самого себя. — Теперь мотив… мотив… — Он вдруг замер, глаза его устремились куда-то в пространство. — Точно, как же я не врубился! — с размаху хлопнул он себя по колену. — Помнишь, он еще весь перекосился? Такой невозмутимый обычно… Ну, я имею в виду, вдень убийства Дебби… Ты еще скандал мне устроила за то, что я душить себя стал, мол, неприлично себя вел… А начал я с того, что сказал: «Желаю не иметь старших сестер, они сильно портят жизнь». Возможно, вот на что он так болезненно прореагировал, понимаешь? Допустим, у него была сестра, которая здесь погибла… ну, как Барби. Богатая невеста и так далее… Что-нибудь в этом роде.
— Здесь?
— Ну, не конкретно в этом отеле. Где-то в Таиланде. А Окахара выследил человека, который, как он уверен, повинен в ее смерти. Это вполне мог быть Майк. Как тебе такая версия? Поэтому он его и приканчивает… Из мести.
— Кстати, у них нет родителей.
— Откуда ты знаешь?
— Ну, так, по косвенным свидетельствам… Шизу хочет сделать косметическую операцию, а брат не разрешает. Обычно подобные вещи в этом возрасте регламентируют мать или отец. Она так и сказала: «Тоши не даст денег».
— Да, молодец, все правильно… Шизу еще слишком молоденькая; скорее всего, он ее опекун. А у старшей сестры уже вполне могли быть свои средства.
— Но откуда ему было знать, что в твоей палке спрятан кинжал?
— Догадался. Он занимается боевыми искусствами… Японцы испокон века прятали оружие всюду, куда только возможно, — убить соломенной шляпой или плащом, в полу которого вшиты лезвия, — самое обычное дело. Думаю, ни одна трость за всю историю древней страны не была всего лишь тростью! Потом… — тут подросток смущенно замялся, — иногда я рассматриваю свой кинжал… он очень красиво выкован, дамасская сталь… когда думаю, что один. И сам мог случайно показать секрет…
— Кому угодно, — мрачно завершила Маша.
Она без труда представила себе, как хвастливый дурачок будто невзначай вынимает клинок из трости, дабы продемонстрировать свое тайное сокровище.
Арсюша виновато на нее покосился, потом вздохнул.
— Короче, если подвести невеселый итог… — он устало потер ладонями глаза. — Даже если все так и обстоит на самом деле, у нас нет не то что доказательств, а и просто какой-нибудь вшивой косвенной улики, указывающей на его причастие к делу.
Маша медленно кивнула.
— Другими словами, завтра с утра пораньше начинаем выводить на «чистую воду» Тоши, — вздохнув, пробормотала она. — Конечно, это может плохо для него кончиться… Жаль, конечно, парня… Но другого выхода, похоже, нет!
Завтрак трудно было назвать приятным — все те полчаса, что они провели за столом, подросток, изредка вздыхая, мрачно взглядывал на Бунму; та в своих золоченых шелках с тарелками в руках легко перепархивала от их стола к жаровням и обратно. Предшествующая бурная ночь не оставила на ней никакого следа, она по-прежнему была свежа и хороша, ничуть не хуже цветка алого гибискуса, приколотого к ее черным как смоль волосам.
Наконец они поднялись из-за стола, пора было приступать к выполнению задуманного. Арсений намеревался утащить из конторки мастер-ключ и, дождавшись, когда немцы отправятся загорать, обыскать их номер; Маруся взяла на себя апартаменты японца.
Тоши завтракал в мрачном одиночестве. Маша незаметно следила за ним сквозь арочный проем с наружной галереи и, когда тот отправился вниз по дорожке в сторону моря, побежала за братом; Арсений к этому времени уже должен был стянуть ключ. Но не тут-то было. Увидев ее, он отрицательно качнул головой и глазами показал на малютку Пу, который, стоя за стойкой, с сосредоточенным видом что-то печатал. Для обеденного меню было еще рановато, но, очевидно, у него имеются и какие-то другие обязанности. Они подождали еще минут пять, но Пу и не думал заканчивать. Время поджимало, Маруся готова была уже на все.
Обогнув каменную лестницу так, чтобы ее не было видно от конторки, она громко ойкнула и опустилась на пол.
Когда из-за угла вынырнул обеспокоенный Пу, она, сидя на полу, морщась, потирала щиколотку. Малютка немедленно бросился ей на помощь. Не сразу Маруся смогла подняться на ноги, постанывая от мнимой боли. Наконец с помощью Пу ей это удалось, и она, смущенно поблагодарив за помощь — ужасно не любит обманывать людей, — помахала брату, который уже спешил им навстречу.
Вдвоем они вошли в лифт. Когда дверь закрылась, Арсений одобрительно похлопал ее по спине, пробормотав: «Так держать, Мата Хари».
Она раздраженно передернула плечом, мол, делает это только по необходимости. Но все равно его одобрение было ей приятно — нечасто дождешься от братца похвалы.
Молча прошли по коридору до номера одиннадцать. Арсений вставил карточку с одной большой белой орхидеей в щель замка. Дверь бесшумно распахнулась, и Маруся, набрав полную грудь воздуха, как перед прыжком в воду, нырнула внутрь. Она чувствовала себя героиней дурацкого шпионского романа, но что поделать. Брат с роковым видом молча кивнул ей, потом подмигнул — тоже как в каком-то идиотском фильме — и отправился по коридору дальше. Маша тихо закрыла за собой дверь и, крадучись, прошла через холл в спальню.
Никого. Номер довольно сильно походил на ее, разве что покрывало на кровати и занавеси на окнах были более сдержанного цвета: серебристо-серые, затканные темно-синим орнаментом, — спальня для мужчины. Подавив безнадежный вздох, остановилась на пороге — понять бы самой, где и что она должна искать.
Для начала распахнула платяной шкаф. Одежды немного, все аккуратно развешано на плечиках, впрочем, это ничего не говорит о привычках хозяина, здесь даже Арсению не удается устроить безобразие в своей комнате, что, безусловно, должно его раздражать. Удрученно покачивая головой — до чего она докатилась! — Маша быстро обшарила карманы двух летних костюмов, приподняла сложенные майки и — о, боже ты мой! — посмотрела под нижним мужским бельем. Ничего.
Подошла к кровати, на тумбочке лежат какие-то листки, исписанные иероглифами. Маруся саркастически хмыкнула: даже если в них содержится признание в убийстве, ей это ну никак не поможет! Выдвинула ящик. Внутри связка ключей, записная книжка и бумажник. Книжку она мельком проглядела, с тем же фантастическим успехом, что и бумаги. Вынула бумажник; новый, из кожи морского ската, которая считается практически вечной. Бумажник будет служить до тех пор, пока не истлеют сшивающие его нитки и не рассыплется в прах клей — по крайней мере, так утверждают продавцы. Она купила такой же в подарок дядьке. Раскрыла его: в одном отделении лежат местные баты, в другом, очевидно, японские йены; точно не скажет, ни разу их раньше не видела. Несколько кредитных карточек — все платиновые, что говорит о значимости банковского вклада владельца. В пластиковые окошки вставлены несколько фотографий: пожилая пара, женщина и мужчина, чинно стоящие бок о бок на фоне цветущей сакуры, наверное, родители. Фотография Шизу в школьной форме: плиссированная юбка, ножки в белых носочках — кривенькие, тоненькие — довольно смешно. Снова Шизу, постарше, с ней рядом высокий парень, определенно не японец. И тут у Маши перехватило дыхание: в молодом человеке, подхватившем девушку за руку, она вдруг узнала Майка. Пригляделась — точно! А Шизу-то, наверное, вовсе даже и не Шизу… она не так уж хорошо различает японские лица. Тем более, если это старшая сестра…
Очень довольная и одновременно испуганная своим открытием — брат в очередной раз оказался прав, а значит, Тоши вполне может оказаться убийцей, — Маруся торопливо вытащила карточку из пластикового оконца и сунула в карман платья. Собралась положить все на место и тут замешкалась: где лежал бумажник, справа или слева? Черт, этого она, убей, не помнит!
И тут она вздрогнула всем телом — из холла донесся звук закрывающейся двери.
Похолодев, Маруся бросила бумажник обратно, потихоньку задвинула ящик и на цыпочках побежала к окну, намереваясь скрыться за тяжелой занавеской. Но не успела, Тоши уже вошел в комнату.
Маша замерла на месте. Он был в банном халате, босиком; все то время, пока она обыскивала его спальню, он, оказывается, пробыл в душе, видно, успев вернуться с пляжа прежде, чем она вошла в номер. Пока он ее не видел.
Халат упал к его ногам, и Маша в смущении опустила глаза, под халатом ничего не было. Окружности небольших белых ягодиц, как контраст коричневому мускулистому треугольнику спины. Тоши потянул с кровати синее махровое полотенце и начал вытирать голову. Под кожей по спине в такт его движениям перекатывались тугие жгуты мышц. Вдруг японец замер и, не выпуская из рук полотенца, одним неуловимым движением повернулся. Немигающе уставился на нее.
У Маши от страха засосало в животе. Она скосила в сторону глаза, чтобы не пересечься с ним взглядом. Больше всего сейчас она мечтала слиться со стеной, но как ни старалась, из этого ничего не вышло. В образовавшуюся тишину ворвалось обычно неслышное сипенье холодного воздуха нагнетавшегося сквозь решетку под потолком.
— Что ты здесь делаешь? — наконец спокойно спросил Тоши. Неторопливым движением обернул узкие бедра в полотенце, аккуратно заправил свободный край внутрь.
— Хотела с тобой увидеться! — выпалила Маша первое, что пришло в голову.
И тут же пожалела. Он усмехнулся и медленно двинулся в ее сторону. Подойдя почти вплотную, внимательно оглядел испуганное лицо, медленным движением отвел назад длинные светлые волосы и вдруг потя-нудся к ее шее.
Вот сейчас он ее задушит, решила Маша. Этими крепкими самурайскими руками — раз, и нету! Она и пикнуть-то, наверное, не успеет.
Самурай взял ее голову в свои ладони, рывком притянул к себе и впился в подрагивающий от страха рот жестким поцелуем. Маруся все-таки успела задавленно пискнуть, но не более того. Губы его оказались прохладными и солеными на вкус, он недавно из моря. Впрочем, он весь был прохладным, и руки и грудь — она, пылая от напряжения, чувствовала это сквозь ткань платья — после холодного душа, который он принимал, в то время как она лихорадочно обыскивала его спальню.
Раза два Маруся дернулась было в сторону, но самурай держал крепко; глупо рваться, когда голова твоя зажата в стальных тисках. Наконец он сам отпустил. Маруся поторопилась отойти подальше.
— Ты этого хотела? — насмешливо спросил Тоши.
С глазами полными слез Маша отрицательно качнула головой. Она избегала смотреть вниз, туда, на синее полотенце, которое вдруг значительно увеличилось в объеме.
— Я пойду? — жалобно попросила она.
— Тебя кто-то держит? — японец невесело усмехнулся. — Иди… Если, конечно, ты нашла, что искала. Все нашла?
Маша кивнула и потихоньку двинулась — бочком-бочком. Сделала большой круг по комнате, держась от него подальше. Тоши следил за ней с застывшей горькой гримасой. Рванулась к выходу, с грохотом захлопнула за собой дверь. Никто ее не преследовал.
Тяжело дыша, прислонилась к стене. Брат ошибался: паршивая из нее вышла Мата Хари. Так, название одно…
Вернувшись в свои «четыре орхидеи», прошла в гостиную, где на столе с вечера разложен пасьянс — совсем, видно, парню делать нечего! — и раздраженно швырнула фотографию к картам. Маленький паршивец заварил такой компот, а ей приходится расхлебывать. Она до сих пор вся горела от пережитого унижения… в общем, вполне заслуженного. Нечего вламываться в чужие номера и копаться в нижнем белье. Еще мало получила!
«Паршивец» появился минут через десять. Выражение лица довольно унылое. Очевидно, обыск у Гюнтера с Габби не дал какого-то позитивного результата.
— «Вшивая косвенная улика» на столе, — хмуро сообщила Маруся.
Арсений с надеждой бросился к фотографии.
— Умница, — похвалил он ее. — Талантище! К тебе все само в руки плывет… Теперь, по крайней мере, станет ясно, что не у одного меня имелся серьезный мотив.
Раздался стук в дверь. Брат с сестрой напряженно переглянулись, кто бы это мог быть?
Маша отправилась открыть, на пороге стоял Тоши. Господи, ему-то что нужно? Впрочем, она догадывается, японец наверняка успел обнаружить пропажу. И то уже хорошо, что он одет.
— Можно войти? — отрывисто бросил Тоши.
Маруся неопределенно пожала плечами, но посторонилась, пропуская нежданного гостя внутрь. Закрыла за ним дверь и первой прошла в гостиную. Брат застыл в напряженной позе у стола, фотографии нигде не видно, успел спрятать.
— Я пришел поговорить… Сесть-то можно?
Два неуверенных кивка с противоположной стороны.
Тоши не спеша опустился в кресло, руки положил на подлокотники. Никакого оружия… Хотя это глупо, их двое. Впрочем, если подумать, для него с ними справиться — все равно что пару зубочисток переломить. Это Маша знала по собственному опыту — почувствовала, когда ее голова оказалась в стальном зажиме его ладоней. Хотя в тот момент он, кажется, вовсе не силу демонстрировал, что-то совсем другое…
Японец немного помолчал, разглядывая узор на ковре, очевидно, обдумывая с чего начать. Наконец поднял глаза.
— Так вот, — медленно произнес он. — Вы заблуждаетесь. И это совсем не выход, наоборот, тупик. Вы теряете драгоценное время… Я не убивал Майка, хотя и очень сожалею об этом… Это был мой долг. — Кивнув в сторону напряженно застывшей Маши, японец усмехнулся: — Она ворвалась в логово «убийцы» в поисках хоть чего-нибудь, что способно было бы обелить ее брата… Очень рискуя, — теперь он взглянул на Арсения. — Видел бы, до чего твоя сестра перепугалась, когда я застукал ее на месте преступления! Побелела от ужаса. — Тут Тоши наконец прямо посмотрел на девушку: — Ну нельзя так все время подставляться! Ведь только вчера тебя едва не убили! Но, видимо, лезть не в свое дело — это у вас в крови… Насколько можно было заметить по вашему здесь поведению.
Маруся вспыхнула: хорошенькое же она производит впечатление! Но чуть подумав, решила, что подобная оценка вполне даже справедлива, с одной только оговоркой: ведет она себя подобным образом вовсе не по своей воле, а лишь потакая глупым прихотям братца. Которые в результате и завели их в совершенно безвыходное положение.
— Я пришел, потому что очень симпатизирую… вам обоим, — продолжал Тоши. — Майка должен был прибить я, но не сделал этого по одной лишь причине… Да, вы правильно догадались… два года назад погибла моя сестра… здесь, на побережье, точно так же, как Барби, от передозировки. Кстати, тогда свежеиспеченный муж унаследовал от нее порядочное наследство, он далеко не нищий! Впрочем, это его не остановило… Мужа сестры мы даже не видели, все происходило на уровне адвокатских контор, — он поморщился. — Но мне удалось его разыскать. Правда, он к тому времени носил уже другую фамилию… неважно. Сначала я вел собственное расследование, но когда добыл достаточное количество фактов, передал их местной полиции. Симата… я сделал ошибку. Очевидно, им показалось мало. Если бы я не совершил этой позорной глупости, а расправился с негодяем собственноручно — как велел мне долг! — и Барби, и Дебби остались бы живы! Их смерть — на мне! — Он удрученно качнул низко опущенной головой. — Сам себя загнал в угол! И был вынужден оставаться простым наблюдателем… Чтобы не оказаться главным подозреваемым.
Окахара замолчал. Вздохнув, Маруся подошла к брату и протянула руку ладонью вверх. Подросток немного помялся, но все же выложил на нее украденную фотографию — похоже, рушилась его последняя надежда.
— Спасибо, — не поднимая глаз, кивнул японец, когда девушка протянула ему цветной прямоугольник, на котором запечатлена была его умершая сестра. — Это ее последняя фотография, поэтому она так дорога, — сумрачно пояснил он.
— Я бы отрезала от нее половину, — помолчав, посоветовала Маша, — и сожгла. Чтобы больше его не видеть! Все уже кончилось, кто-то за вашу сестру отомстил. Вполне.
Тот горько усмехнулся. Похоже, отныне он будет терзаться именно этим.
— И еще одно, — проговорил Тоши, поднявшись на ноги. — Тогда, в моем номере, я действовал необдуманно. Подчинившись импульсу. Прошу меня простить.
Маша снова смутилась.
— Ну что вы, — пробормотала она, — я сама во всем виновата…
— О чем это он? — подозрительно поинтересовался подросток, когда за японцем закрылась дверь. — Что он сделал?
— Да, так… ничего, — отмахнулась Маруся. — Ему показалось.
Еще только не хватает, чтобы Анри и об этом узнал. Мало было слонов! Не оберешься…
Подросток секунду смотрел на нее, потом отвернулся и раздраженно буркнул:
— Ну вот, опять полная задница!
— Попрошу без выражений, — машинально поправила Маша.
— Хорошо, полная обсдача!
— Такого слова в русском языке не существует.
Арсений взглянул на нее довольно злобно.
— Mon cherry, я снова в тупике! — фальцетом пропел он. — Так лучше?
— Безусловно, — кивнула Маша. — Теперь остался только Гюнтер, да?
— Если где и остался, мне об этом неизвестно, — уныло процедил брат.
Потом вдруг хлопнул себя ладонью по губам и замер. Минуты две он не двигался, глядя сузившимися глазами куда-то в иное пространство, где очевидно что-то происходило — незаметное для нее. Маша боялась пошевелиться: как бы не спугнуть это видение. Потом парень будто очнулся, серые глаза удивленно расширились.
— Манька… кажется, ты не зря съездила в город… Самому бы мне это ни за что не пришло в голову, — недоверчиво улыбаясь, прошептал он. Потом махнул рукой: — Только, умоляю, сейчас ничего не говори… И, пожалуйста, позови сюда Пу… Получается, казачки-то — засланные! И дай триста долларов.
— Зачем? — насторожилась Маруся, но, не получив ответа, безропотно полезла в сумку.
Вложив деньги в протянутую пятерню, потихоньку направилась к двери — не время спорить, надо выполнять.
Скоро Пу с листком бумаги в руке, на котором что-то было братцем нацарапано, с довольной улыбкой отправился выполнять данное ему поручение; судя по его счастливому виду, в кармане у него шуршали еще и другие бумажки — с изображением великого американского просветителя Бенджамина Франклина, невероятно растиражированный портрет которого украшает стодолларовые купюры. Сам Арсений засел за пасьянс. Спустя полчаса, он собрал карты, сунул их в карман, пробормотал: «Я готов» — и пошел к двери.
— Ты куда? — переполошенно выкрикнула Маруся ему вслед.
— Хочу вызвать сюда Уксуса, — обернулся подросток; лицо у него было серьезное, можно даже сказать, исполненное решимости. — Попрошу Ланса ему позвонить.
— Может, не стоит? — задохнулась от подобной перспективы Маша.
— Если хочешь управлять каким-либо событием, для начала ты должен его инициировать, тогда, возможно, все пойдет по твоему сценарию. Чужой сюжет очень трудно под себя подогнать, порой невозможно. Я имею в виду, когда он явится с наручниками с целью заключить меня под стражу. Поняла?
— Не очень…
— Хорошо, по-другому, попроще. «Нападение — лучший способ защиты», это, наверное, даже ты слышала. Сейчас он приедет сюда, чтобы узнать мою версию — интересно же! — а не наоборот: завтра с раздражением выслушивать мои жалобные всхлипы в полицейском участке. Совсем другой настрой, ясно? — Братец окинул ее критическим взглядом. — И не куксись ты, ради бога. Вид издыхающего лемура с огромными полными слез глазами никого не убедит в моей невиновности! Спокойствие и уверенность, вот что ты должна излучать! И у тебя есть ровно полчаса, чтобы привести себя в чувство. Сбор назначаю в кабинете.
Когда спустя положенное время Маруся, обмирая от неприятных предчувствий, поскреблась в дверь кабинета, она изо всех сил старалась излучать требуемое спокойствие и уверенность. Кажется, ей это удавалось, правду сказать, сильно тряслись коленки. Посему, усевшись на один из расставленных в ряд стульев, чтобы не дрожать, она покрепче уперлась ногами в пол и сцепила между собой пальцы рук, так было все же получше.
Арсений, в шортах и своей любимой майке с умной надписью Linux — мобильный телефон на черном кожаном шнурке болтался как раз поперек этой надписи, — с загадочным видом перекладывал карты на небольшом инкрустированном костью лаковом столике. Столик он притащил из коридора и установил между письменным столом и полукружьем низких старинных стульев, которые тоже явно не принадлежали кабинету, — мебель здесь в отличие от всех других помещений гостиницы была вполне современной: дорогой «хайтек», где главенствует функциональность. Вид у парня был как у фокусника, готовящегося поразить публику эффектным номером; конечно же, для этого требуется и соответствующая подготовка. Остальные — Тоши, Ланс, Лейлани, а теперь и Маша тоже — со своих мест в гробовом молчании напряженно следили за его действиями.
Наконец появился офицер Суксом Сукхопан. Распрямив узкие плечики, выпрямившись во весь свой полутораметровый росточек — он был препоясан широким черным ремнем, а имел он никак не меньше сорока сантиметров в талии, — важно прошествовал к креслу. Когда он карабкался на высокое сиденье, присутствующие вежливо отвели глаза. Впрочем, что греха таить, не так давно все человечество, похоже, было таким же малорослым: лишние тридцать сантиметров — это в среднем! — скачкообразно наросли на европейцев каких-нибудь двести лет тому назад. Научный факт. Вспомнить средневековые доспехи могучих рыцарей — где сейчас найдешь настолько худосочного низенького подростка, что смог бы в них втиснуться! Возможно, местный народ просто недокормили — как тайцев, так и китайцев… да и японцев с корейцами. Еда однообразная, все рис да рис, поди тут, вырасти!
— Я вас слушаю, — проговорил Уксус, наконец угнездившись в кресле.
Арсений поднялся со своего стула.
— Я попрошу у присутствующих и особенно у уважаемого господина офицера Суксома Сукхопана времени, достаточного для того, чтобы описать все произошедшие здесь события… С моей точки зрения. После чего вы сами сделаете вывод. Спорить не собираюсь. Будет мне это позволено?
Нахмурив густые черные брови, Суксом немного подумал, после чего с обычным царственным видом кивнул.
— Благодарю. Таким образом, введение… Мы приехали в «Белую Орхидею» всего неделю назад: в Москве — пятнадцать градусов мороза, ветер, грязный снег на улицах… а здесь… короче, мы попали в рай. Теплое море, фантастический пейзаж, чудесная старинная гостиница, милые люди, которые моментально приняли нас в свою дружную семью. Как оказалось, это было совершенно ложным ощущением… я имею в виду, конечно, только эпитеты «милый» и «дружный», с природой по-прежнему все хорошо… Быстро выяснилось, что мы попали в банку со скорпионами. Заранее прошу меня извинить, — он кивнул в сторону внимательно слушающего Палмера, — но я и дальше буду называть вещи своими именами.
Тот со вздохом развел в стороны ладони, мол, тут уж ничего не попишешь. Арсений указал на столик перед собой.
— Карты мне понадобились, так сказать, для наглядности, иначе очень сложно будет разобраться, все настолько запутано! Итак: бубновый король — хозяин гостиницы, Ланс Палмер; его жена, Лейлани, пиковая дама.
Лейлани недобро усмехнулась и вызывающе закинула ногу на ногу — юбка-то короткая, и практически любая поза оказывается нескромной. Выглядела она сегодня совсем нехорошо: меловая бледность и синяки под покрасневшими глазами редко кого красят.
— Очевидно, самая зловещая издам, — скривила она губы в малоприятной усмешке.
— Когда я назначал масти, в основном руководствовался цветом волос, — не поднимая на нее глаз, сообщил подросток. — Но и свойствами характера, безусловно, тоже. Дальше… Барбара, Барби — тоже темные волосы, дама треф. Дебора — блондинка, бубновая да-, ма. Моя сестра, Маруся, червовая дама.
— Почему это именно она червовая? — никак не могла успокоиться Лейлани; классификация, предложенная подростком, ее явно не устраивала.
— Потому что она светлая… и потом, в нее всегда кто-нибудь да влюблен, — через паузу мстительно добавил подросток. — Потому что она — луч солнца в этой мутной воде, понятно? Но вообще-то я намерен был объяснить, кто здесь кого убил, а рассматривать степень привлекательности присутствующих даже и не собирался.
Ланс успокаивающе потрепал жену по руке, та раздраженно передернула обнаженными плечами — блузка на ней была очень открытая, — но спорить дальше не стала.
— Когда мы впервые были представлены обитателям этого отеля — а это случилось в обеденном зале, — силы были поделены следующим образом: Ланс с Лейлани — хозяева, затем чета немцев, четверо японцев. Остальные — австралийцы. Девушки сидели вместе с одним из весьма интересных парней, второй отчего-то обедал за отдельным столом. В одиночестве, — он пожал плечами и начал раскладывать карты, — ну, мало ли почему… Таким образом: Тоши — пиковый валет, Майк и Брайан — оба блондины, соответственно, червовый и бубновый, Гюнтер… рыжий, он будет трефовый. — Подросток потряс в воздухе оставшимися картами. — Кто же буду я? Валеты, как видите, уже закончились… Назначаю себя тузом. Червовым тузом, под масть сестре.
Лейлани насмешливо фыркнула. Арсений не обратил внимания.
— После обеда мы с сестрой отправились купаться. Излагаю в хронологическом порядке… Пока то да се, пошел переодеваться… в общем, и получаса даже не прошло, как к Марусе уже подкатил один из молодых красавцев. И за руки хватал, и двусмысленности говорил… Это был Майк.
Лейлани негодующе покачала головой, в том смысле, какой бред ей приходится выслушивать.
— Вечером по совету окружающих мы отправились в «Золотую Виллу», где вместе с нашими японцами устроились в одном из баров. Я был занят разговором, а сестра приметила Барби с Брайаном. Брайан — это как раз тот самый парень, что за обедом сидел отдельно от всех. Парочка танцевала, тесно обнявшись, и девушка казалась совершенно счастливой. Тоши, заметив, куда Маша смотрит, задает ей довольно странный вопрос, а именно: почему настолько видный парень, как Брайан, проводит время с такой малопривлекательной девушкой, как Барби, — я предупредил, буду говорить без обиняков… Сестра даже не нашлась, что ответить: диссонанс в самом деле был слишком очевиден. Напоследок Тоши практически предостерег Марусю, заявив, что Майк ей не пара. Говорил он очень серьезно… Что же он означал, этот разговор? Либо то, что Тоши уже успел втюриться в мою сестренку… прошу прошения, — теперь он взглянул в сторону японца, который, опустив голову, мрачно разглядывал свои сцепленные руки, — либо то, что ему было кое-что известно о Майке. Ну, либо и то и другое вместе.
— Ну конечно, — угрюмо хмыкнула Лейлани. — Не успела русская красавица здесь появиться, как все набросились на нее, будто пчелы на мед!
— Нет, конечно, не все, — серьезно согласился Арсений. — Безусловно, не Майк… Тот просто талантливый имитатор, и он вел самую обычную разведку… Пристреливался, так сказать.
— Это просто смешно, — прикрыв глаза ладонью, как от яркого света, безнадежно покачала головой Лейлани. — Вы его не знали, как я!
Ее муж, машинально утюжа ладонью колено, отвернувшись, уныло смотрел в окно, он никак не прореагировал на ее последнее замечание; они сидели рядом, но между ними ощущался некий невидимый барьер, от которого оба интуитивно отстранялись — как стебли растений, тянущиеся к простору прочь от темной сырой стены.
— Давайте не будем спорить! — попросил Арсений. — Иначе нам не добраться до финала… Таким образом… Наутро за завтраком Маруся замечает, что Барби сидит одна, заплаканная. Брайан держится отстраненно, будто они и не знакомы. Честно говоря, я в тот момент еще не включился, и многое пропускал… поедал себе вкуснейшие вафли с медом и думал о прекрасном… О, как я заблуждался! — удрученно покачал головой подросток. — Имею в виду, безусловно, не вафли, с ними по-прежнему все в порядке… Брайан, меж тем, под аплодисменты всех присутствующих — кроме Барби, конечно, она не хлопала, — дарит хозяйке цветы с благодарностью за все хорошее. Та выходит, Маша вслед за ней, и случайно видит какую-то бумажку в руках у Лейлани, которую последняя только что вынула из-под ленты букета. Дальше… Вечером Маруся прогуливалась по парку. В оранжерее с орхидеями, куда она из любопытства заглянула — Маша вообще интересуется растениями, — случайно замечает целующуюся парочку. — Арсений покосился на Ланса, по-прежнему отстраненно разглядывающего пейзаж за окном. — Это были Лейлани и Майк, — тут он поднял руки ладонями вперед. — Повторяю я описываю события последовательно, хотя и узнал о некоторых из них совсем не сразу… Маша вообще довольно скрытная, кое-что из нее буквально клещами приходится вытягивать… И сразу должен признаться, что только обрабатывал информацию, добытую моей сестрой, которой факты сами приплывают в руки.
Лейлани снова язвительно хмыкнула.
— Естественно приплывут, если без конца везде вынюхивать и за всеми подглядывать!
Подросток даже не взглянул в ее сторону.
— Могу только отметить, что сколько бы я ни пытался подглядывать и вынюхивать — а честно сказать, я очень стараюсь в этом преуспеть! — мне никак не удается добиться подобных результатов. Но суть не в том… Дальше. На следующее утро во время завтрака прибегает Дебби и сообщает, что не может добудиться своей подруги. Дверь в общую гостиную заперта с той стороны. Короче, когда открыли дверь, выяснилось, что девушка мертва. — Подросток продемонстрировал окружающим трефовую даму, после чего положил ее отдельно посередине стола. — Перед нами был явный случай передозировки. Я осмотрел мертвую. Не требовалось проводить никаких специальных анализов, чтобы заметить в носу следы порошка, а в пепельнице смятый пакетик из-под героина — по крайней мере, показалось вполне естественным предположить, что это героин — мы же в Таиланде. Не обязательно также родиться Шерлоком Холмсом, чтобы заметить и след от укола на ее предплечье… и никакого шприца — ни здесь, ни в ванной. Вследствие вышеназванной причины мне показалось вполне логичным посчитать данную смерть убийством. — Он вопросительно оглядел сидящих. — А как по-другому-то, скажите на милость? Но полиция почему-то не сделала такого вывода, — парень пожал плечами. — Первая странность в этом запутанном деле. Идем дальше… На опросе, который устроил уважаемый господин Суксом Сукхопан, Брайан и не подумал признаваться, что имел с погибшей девушкой близкие отношения. Похоже, если бы не моя сестра, об этом вообще, наверное, никто бы и не узнал. И Брайан явно был недоволен ее вмешательством. Разрыв с Барби он объяснил тем, что якобы как раз накануне узнал о ее пагубном пристрастии к наркотикам. Такой вот милый чистоплюй.
Арсений повертел в руках бубнового валета.
— Первое, что приходит в голову, он же ее и убил. Ну, судите сами… Богатая некрасивая девушка, вокруг которой по определению должен виться какой-нибудь красавчик-жиголо. Он не афиширует отношений с ней именно потому, что ухаживает и за хозяйкой тоже. Кстати, за проживание он платит наличными, это я узнал у Палмера. Вполне возможно, Лейлани дает ему, своему любовнику, деньги… а уж он отдает их ее мужу… ну, чтобы не вызывать у того подозрений.
Лейлани вскочила на ноги.
— Разве я обязана выслушивать всю эту белиберду? — возмущенно вопросила она воздух над головой.
— Сядь, милая, — поморщился Ланс. — Мы все настолько в этом увязли, что по-другому, похоже, уже не выйдет.
Лейлани, поколебавшись, вернулась на место.
— Не совсем, правда, понятно, зачем ее убивать, когда идет речь о близкой свадьбе — по крайней мере, так сказала Дебби. Дебби, кстати, на следствии заявила, что подруга не могла покончить с собой, мол, не такой характер, умеет решать проблемы, но уже скоро отчего-то изменила мнение на противоположное. Мол, Барби накануне повздорила с возлюбленным, когда отправилась преподнести подарок. Вернувшись, даже швырнула дорогущие часы в стену. И настолько, бедняжка, переживала, что могла решиться на самое страшное. И все же, зачем ее убивать? Если только не предположить, что Брайан — брачный убийца, который живет именно тем, что отправляет на тот свет своих жен, наследуя их состояния. А это означало, свадьба уже состоялась. Впоследствии выяснилось, что так оно и было на самом деле.
Арсений положил бубнового валета на даму треф — крест накрест.
— Короче, с некоторыми натяжками я принял это за рабочую версию. На следующий день вся компания, за исключением Деборы, отправляется в морскую поездку к островам Ко Пи-Пи. Нас настигает шторм, и катер пристает к необитаемому островку, дабы переждать ветер. Там, прогуливаясь, Маруся натыкается на Майка с Брайаном, которые занимаются любовью. Убегает.
— Нет, это уже слишком! — возмущенно воскликнула Лейлани, снова вскакивая на ноги. — Мало ли что она еще придумает! Да она у вас просто сумасшедшая!
Тоши только усмехнулся.
— Так вот в чем там было дело, — пробормотал он, похоже, самому себе, потом поднял голову: — Пожалуй, косвенно, могу это подтвердить. Я обнаружил ее прячущейся под деревом, — он кивнул в сторону напряженно застывшей на стуле Маши, — она казалась не то испуганной, не то чем-то смущенной… И в тот момент ее состояние показалось мне необъяснимым. Теперь-то понятно.
— Что еще сочините? — уткнув руки в боки, Лейлани вышла вперед и окинула окружающих презрительным взглядом.
Суксом застыл в кресле немым изваянием, он слушал внимательно, но никак не проявлял своего отношения.
— Сядь на место, — отрывисто приказал муж; таким тоном он с ней никогда не разговаривал, по крайней мере, прилюдно. — Неужели ты до сих пор еще не поняла? До тебя просто не дошел черед! Ты была следующая по списку.
Лейлани неуверенно покачала головой, снова оглядела пасмурные лица присутствующих, и села.
— Благодарю, — кивнул в сторону Палмера подросток. — На другой день находят мертвым уже злополучного Брайана. Похожая картина, умер от передозировки. На предплечье след от укола. Это уже почерк, не правда ли? Вот что приходит в голову… но, очевидно, лишь мне. Полиция обыскивает в поисках героина все номера, но об убийстве снова ни гу-гу. Случайная смерть, всего-то вторая за три дня… Разница между двумя смертями лишь в том, что Брайан не имел следов порошка в носу, да и вообще не походил на наркомана. Таким образом, если это убийство, его требовалось предварительно усыпить — не станет здоровый, сильный парень дожидаться, пока ему вкатят смертельную дозу героина, ведь так? Это убийство поставило меня в тупик, получалось, вовсе не Брайан убил Барби. Кто же их обоих отправил на тот свет? Начинаю перебирать кандидатуры. Лейлани? Из ревности… к дурнушке Барби? Маловероятно. Палмер? Но сестра убеждена, что тот не способен вонзить смертоносный шприц в бесчувственную девушку. А она такие вещи чует, как никто! Что ж, верю. Майк? Точно не он, утверждает Маруся и тут только признается, что видела их… в общем, что они с Брайаном любовники. Может быть, Дебора? Предположим, ей в случае смерти подруги причиталось бы наследство, а тут Барби выходит замуж, что автоматически отменяет предыдущее завещание. А какое-то еще будет новое, кто знает. Получается, ей требовалось быстро убрать обоих, чтобы получить наследство. Маруся, кстати, узнает от Палмера, что да, после смерти подруги Дебби наследует триста тысяч фунтов. Неплохо для дочери уборщицы. Но это лишь предположение, по словам той же Дебби, ее подруга лишь собиралась замуж, что требовалось проверить. — Тут подросток укоризненно покосился в сторону Сукхопана. — Конечно, это должна была сделать полиция, но она снова ничего не заметила. Ну, что делать, пришлось нам с сестрой… Мы отправились в Пукет и в отделе регистрации браков выяснили, что да, Барбара действительно вышла замуж за Брайана, а свидетельницей была не кто иная, как Дебора. Получается, она лгала с самого начала. — Поворачиваясь по кругу, подросток продемонстрировал всем, включая Сукхопана, бубновую даму, после чего положил ее поверх первых двух карт, представляющих Барби и Брайана. — Честно скажу, я торжествовал. Оставалось лишь заставить ее признаться. Непросто, но возможно. Представьте мои ощущения: зверь обложен, нужно только загнать его в ловушку! — Тут Арсений выдержал театральную паузу, поочередно оглядывая лица присутствующих. — И что же, по-вашему? Именно в тот момент, когда, потирая руки в предвкушении близкого финала, я отправляюсь на решительный разговор, обнаруживаю девушку задушенной! Представляете? Опять все насмарку! Посудите сами, едва только мне удается собрать доказательства, как — раз! — он резко рубанул воздух ладонью, — подозреваемый немедленно отправляется в мир иной! Что прикажете с этим делать?
Тоши хмыкнул.
— Ну, ты зря не сидел, — пробормотал он, пятерней ероша ершик черных жестких волос. — Нам надо было раньше поговорить.
— Безусловно, не сидел, да что с того толку! Опять надо начинать все с самого начала! Честное слово, я был близок к отчаянию. Кто теперь оставался? Майк… и, уж прости, ты, Тоши. Но сестра теперь заявляет: «Это не Тоши». — Подросток пожал плечами. — Снова верю. Что ж, начинаю разрабатывать Майка, стараясь даже не думать, зачем ему могло понадобиться убивать всех троих… жертвы уж больно разные… Тьфу ты, ну ничего буквально не увязывается! — Арсений негодующе покачал головой. — Про логику я уже вообще молчу. Думаю обо всем об этом с утра до вечера, кручу так и сяк… С чего все началось? А началось с наркотиков, мы находимся в стране с весьма специфическим законодательством… Таким образом… возьмем героин, добавим туда парочку прекрасных юношей, вдобавок влюбленных друг в друга, а вовсе не во всех тех женщин, с которыми они крутят шашни… Причем упомянутые юноши с ви-ду-то вроде даже и не знакомы… Тут необходимо задаться вопросом, зачем сей факт понадобилось скрывать? Ну не просто же так, согласитесь, наверняка тому есть веская причина. Как следует все это обмусоливаю, снова раскладываю… И тут, представьте, прорисовывается уже совсем другая картинка! Все-таки это Таиланд, за употребление наркотиков здесь, пардон, ставят к стенке… Теперь слушайте внимательно. Только представим себе, что прекрасные юноши — закоренелые преступники, работающие в паре. Схема такая: один кружит голову выбранной жертве, красиво ухаживает, влюбляет в себя, а это нетрудно, умеючи, да с такой внешностью… исподволь приучает влюбленную доверчивую девушку к наркотикам… и это не сложно! Как, спросите? — Он щелкнул в воздухе пальцами. — Да, легко! Всем известно, что на любой ночной дискотеке экстази чуть ли не при входе раздают, иначе никак не дотянуть до утра, сил на танцы не хватит… и это относительно легкий наркотик. Всего-то и требуется подменить экстази на героин, который цепляет с первого раза… в смысле, превращает человека в наркомана уже после одного употребления. И дело в шляпе. После чего можешь спокойно изображать из себя невинность и даже гневно осуждать девушку за пагубное пристрастие, она уже на крючке. Здесь в игру вступает второй участник, у него роль продавца… поставщика зелья. А первому герою всего-то и требуется, что насобирать пустых пакетиков из-под героина с отпечатками пальцев любимой. И все! После начинается обычный шантаж: продавец пугает: не дашь денег, пакетики с твоими пальчиками — вот они тут у меня все собраны! — окажутся в полиции, и тут уж никак не отвертишься, возьмут кровь на анализ, а в крови героин! А выбор-то до чего невелик: либо платишь, либо расстрел! Все гениальное — просто. Только бабки успевай относить! Да, а герой-любовник в это же время, изображая горе и испуг, ненавязчиво убеждает жертву в необходимости отдавать шантажисту все, что он ни попросит: мол, конечно, она сама во всем виновата, но что теперь поделать, он не допустит, чтобы его любимую поставили к стенке! И вдобавок полностью контролирует ситуацию с этой стороны… ну чтобы не возникло неожиданных осложнений. Безупречно продумано!
Арсений покосился на Лейлани, та, притихнув, смотрела на него озадаченным взглядом, темные брови почти сомкнулись на переносице.
— Брайан, как вижу, уже выполнил свою роль, так? — вкрадчиво проговорил подросток. — Вот почему парень платил наличными, да? А в букете с орхидеями вовсе не записка с признанием в любви была спрятана, а пакетик героина… и письма какие-то он просил отправить как раз накануне своей смерти… В конвертах тоже были пакетики с героином, так? — спросил он, очевидно и не рассчитывая на ответ. — Правильно, от него требовалось только одно — не оставлять собственных отпечатков, поэтому он работал в перчатках. В его номере были одни — кожаные такие, спортивные, — если их отправить на анализ, просто уверен, на них обнаружатся следы героина. Вполне возможно, вдобавок ко всему он получал извращенное удовольствие, передавая своей жертве наживку в присутствии мужа.
Лейлани ничего на это не сказала, лишь метнула исподлобья косой быстрый взгляд на офицера полиции, но тот по-прежнему упорно изображал из себя неодушевленный предмет.
— Итак, Майк. — Арсений поднял со стола червового валета и строго посмотрел на карту. — Зачем же тебе понадобилось убивать Дебби? — он постучал ногтем по красивому нарисованному лицу фигурки. — Да так жестоко, безо всякой героиновой анестезии, а? — Подрос — ток выдержал эффектную паузу. — Ну, тут долго размышлять не пришлось. Безусловно, чтобы избавиться от шантажистки. О, она полезла не в свое дело! — покачал подросток головой. — Дилетантка… И поперек дороги профессионалу… Дебби была не самая сообразительная девушка, как многие могли заметить, идея шантажа пришла ей в голову далеко не сразу. Вот почему так разнились ее показания. Вы помните, сначала она категорически отрицала возможность самоубийства подруги, мол, та умела справляться с проблемами. А проблема возникла у бедняжки следующая: желая сделать любимому сюрприз, молодая жена отправилась с подарками к мужу в номер, выпросив у обслуги мастер-ключ, и, к своему ужасу, обнаружила на кровати обоих любовников: один был ее свежеиспеченный муж, второй — продавец героина… Парни менялись ролями, то один — герой-любовник, то — другой. Соответственно, продавцом в данном раскладе был Майк. Барби, в отличие от подружки, обладала цепким умом, она сразу все поняла: и кто, и зачем приучил ее к наркотикам. Она разозлилась. Не знаю, что говорил ей Брайан, и полагаю, это навсегда останется тайной… Наверняка они привели все доводы… и про пакетики с ее отпечатками, которые завтра же окажутся в полиции… Но очевидно, запугать ее им не удалось, поэтому и пришлось в такой спешке убрать. Не думаю, что это их порадовало: они наверняка рассчитывали выдоить досуха ее родителей: те платили бы, а куда деться? Их дорогая дочь даже выехать не сможет из Таиланда: негодяям достаточно лишь стукнуть таможенникам, и ее схватят на границе. Затем последуют анализы, пакетики из-под героина с ее отпечатками… Конечно, любящие родители не стали бы так рисковать! Платили бы и платили… Но в любом случае она была обречена… Выйдя замуж за Брайана, она подписала себе смертный приговор.
— Боже мой! — вырвалось у Лейлани; она слушала, прижав руку ко рту, глаза ее расширились. — Какой кошмар!
— Вот именно, — строго взглянул на нее подросток. — Иногда бывает полезно прислушаться к тому, что говорят окружающие. Тем более если они уже твердят это в один голос.
Палмер тяжело вздохнул и, прикрыв глаза, покивал, соглашаясь.
Поднялся Тоши и, приблизившись к письменному столу, положил перед Суксомом Сукхопаном ту саму фотографию, что Маша выкрала из его номера всего два часа назад и которую сама же вернула ему спустя пятнадцать минут после упомянутой кражи.
— Моя сестра Йоки вдвоем со своим мужем, — отрывисто проговорил он. — В день свадьбы… Она нам ничего не сказала, боялась, не одобрим ее выбор… Как видите, это Майк. Сестра вскоре скончалась от передозировки, а он унаследовал ее деньги. Приобщите к делу.
Суксом взял фотографию, внимательно ее рассмотрел и положил в блокнот. Тоши вернулся на свое место и сел, он был очень бледен, губы плотно сжаты.
— Таким образом, когда Барби прибежала обратно к себе в номер, она швырнула предназначенные в подарок мужу часы в стенку и рассказала обо всем подруге. Дебби, наверное, утешала ее, а когда подругу нашли на другой день мертвой, у Деборы и тени сомнения не возникло, что ту убили. Но, следуя природной осторожности, она ничего не сказала на следствии. Лишь заявила, что это точно не могло быть самоубийством, и приплела какую-то небылицу про проклятие закопанного Будды, надеясь, что полиция сама разберется во всем. Но полиция не разобралась, и тут ей в голову пришла совсем другая идея. Боюсь, отчасти в этом повинна моя сестра, которая в разговоре напомнила той о так и не подаренных часах… Дебби — девушка бедная, а подруге все равно уже ничем не помочь… Полагаю, она вдруг заметила на руке Майка злополучные часы — те самые, которые Барби, вернувшись, швырнула в стену… Брайан наверняка забрал с собой подарок молодой жены, после того как ее убил… в самом деле, не оставлять же такую дорогую вещь! Короче, Дебби объявила Майку, что если тот немедленно не заплатит ей некую сумму, она расскажет полиции и о наркотиках, и о связи Брайана с Майком, и о том, как Барби их застукала. Это была вполне реальная угроза, и Майк, отдав деньги, чтобы на время заткнуть ей рот, задушил девушку на безлюдном пляже. Конечно, он не мог не прихватить с собой ожерелье, которое несчастная дурочка купила на его же деньги!
Щелкнув по червовому валету, подросток положил его поверх первых трех карт.
— Итак: две дамы, два валета… Просто целая гора карт! — Он удрученно покачал головой. — Дальше начинается уже мой личный кошмар, ну, вы все знаете… Совсем коротко: я направляю червовую даму, свою сестру, в горы на поиски тайника с героином, где на нее нападает червовый валет, Майк… Вот ведь ужас! К великому счастью, Марусе каким-то чудом удается вырваться! Я делаю вывод, что сестра нашла тайник, именно поэтому он на нее и набросился, чтобы отвлечь… Мы с сестрой поднимаемся на место, я отыскиваю тайник… в нем и искомые пакетики с героином… и ожерелье. Казалось бы, полная победа! Появились неоспоримые доказательства, остается лишь сущая ерунда: вызвать полицию… И что же, спрашиваю? — Арсений театрально воздел вверх руки, после чего оглядел внимательно слушающую аудиторию. — Правильно… Само собой, Майка немедленно убивают! Причем не чем-нибудь, а кинжалом, спрятанным в моей трости. Нормально, да? — Он громко фыркнул. — Я же еще и под подозрением оказываюсь! Честно сказать, тут я уже практически уверился в том, что некие высшие силы имеют на меня зуб! То есть мне уже и раньше так казалось…
Тоши мрачно усмехнулся.
— Да уж, как тут не вспомнить о госпоже Фу, инспектирующей коридоры своего старого дома! — соглашаясь, кивнул он. — Наверное, ты ей чем-то не понравился.
Арсений неторопливо разложил четыре карты в ряд.
— А вот сестра твердила, что глупо так думать. Таким образом, итог вчерашнего дня: я сам оказался загнанным в угол! Наверное, понимаете, делать мне теперь ничего не оставалось, кроме как решить эту чертову задачку! — Выложив широким полукругом еще несколько карт, Арсений поднял глаза. — Итак, перед нами разложены убитые: Барби — трефовая дама, Брайан — бубновый валет, Дебби — бубновая дама и Майк — червовый валет. Поблизости мельтешу я — червовый туз, подле меня червовая дама — сестра, здесь Лейлани — дама пик, ее муж — пиковый король.
— Кажется, я был бубновый, — поправил его Ланс.
— Я передумал… И так слишком сложно получается, можно запутаться в мастях. Ну, разве что вы настаиваете…
— Да нет, конечно, мне абсолютно все равно.
— Тоши — пиковый валет, Гюнтер — трефовый… Ладно, хватит пока. Таким образом, на повестке все тот же изрядно поднадоевший вопрос: кто их всех убил? — Он вздохнул, зачем-то посмотрел на потолок, возможно, собираясь с мыслями, потом снова опустил взгляд на разложенные карты. — Совершенно очевидно лишь то, что их убийца не мог быть одним и тем же лицом! Иначе, как я вам только что продемонстрировал, ничего не получается… Давайте посмотрим повнимательнее: группа убитых явно распадается на две части, а именно, жертвы и охотники. Жертвы — женщины, охотники — мужчины. Получается… и их убийцы — тоже должны быть разными, так? Я полагаю, что несчастную Барби убил охотник Брайан, и именно по вышеперечисленным причинам. Дебби убил Майкл, в чем я тоже не сомневаюсь, и тому имеются доказательства… на ожерелье, на пакете, на пластике, в который завернут пакет, наверняка обнаружатся отпечатки, они совершенно не рассчитывали, что тайник когда-то будет найден. Кроме того, все это легко укладывается в понятную, вполне логичную схему, что лично мне — приятно. Да… и часы, что были на руке Майка, они номерные, и я — до прихода полиции — потрудился переписать этот номер. Нетрудно проверить, кому и когда они были проданы. Собственно, я уже получил факс из Швейцарии… Барбара Беннет, таково имя покупательницы… — Тут подросток выразительно взглянул на полицейского, Сукхопан даже моргнул, — если это, конечно, хоть кому-то интересно… Итого: мы имеем уже двоих убийц. Что ж, теперь возьмем Брайана… это что-то совсем другое, согласитесь, в данном случае перед нами устранение жестокого и безжалостного охотника, ведь так? И вот если последнее убийство рассмотреть с этой точки зрения, мгновенно появляется множество мотивов, причем у самых разных людей. — Подросток поднял со стола пикового валета. — У Тоши, как мы теперь точно знаем, такой мотив был: отомстить за смерть сестры. Теперь трефовый валет… У Гюнтера с Габби тоже могла существовать причина для подобного действия, например, погибшая дочь, о которой нам просто пока неизвестно. — Арсений взял еще одну карту. — Пиковая дама, Лейлани… Лейлани, как мы только что узнали, платила шантажисту и определенно должна была бы жаждать его смерти… но только… только уже настолько сильно зависела отдающей героин руки, что не могла желать ее физического уничтожения… Вспомните, как она переживала в тот день, когда должна была бы ликовать — сгинул-то шантажист! Но Лейлани даже не представляла теперь, к кому ей обратиться со своей нуждой, она уже всего боялась! Здесь это в самом деле слишком опасно. — Арсений поднял еще одну карту. — Пиковый король… Ланс. Должен признаться, тут меня несколько запутала сестра. Да, Маша заявила, что Палмер не способен убить беспомощную девушку, — а она такие вещи чует! — и я поверил. Но это верно лишь в том случае, если убийца — один на всех… А если не один?! Их уже явно больше двух… Прикончить ядовитого паука, раскинувшего сети на беззащитных бабочек, — это же совсем другое дело! — Арсений эффектным жестом сбросил лишние карты на стол, оставив в руках одного только пикового короля. — И вот тут все стало складываться в нечто вполне осмысленное… Ланс прекрасно осведомлен обо всем, что происходит с его женой! Ее отношения с Майком, безусловно, его ужасно расстраивали, он ревновал… но Брайан, как человек, приносящий смертельно опасное зелье его жене, пугал гораздо сильнее! Возможно, он даже вынашивал какой-нибудь план по устранению негодяя, не знаю… но когда случилась героиновая смерть Барби, дочери его друзей, он решился. Палмер точно знал, кто воткнул шприц в руку несчастной девушки, ведь в подобной напичканной современным оборудованием гостинице — чем Ланс не раз хвалился — просто не может не существовать мониторинга… ну, хотя бы коридоров. Полагаю, комнаты не просматриваются — право на частную жизнь должно соблюдаться, а что касается служебных помещений… Кто куда вошел, кто когда вышел, что было при этом в руках и так далее…
Неожиданно Арсений, обогнув ряд стульев, направился к зеркальной стене, ногой надавил на небольшую стальную пластину, помещавшуюся у плинтуса, и половина стены бесшумно скользнула в сторону. Фигура подростка тускло отразилась в плоских экранах нескольких мониторов, которые, оказывается, скрывались за стеклянной ширмой, они сейчас не работали. Палмер вместе со всеми обернулся, взглянул на мониторы, будто первый раз их увидел, и снова опустил глаза. Ничего не сказал.
— Я не думаю, что кто-то в реальности следит за проходом гостей к их номерам, — продолжал подросток. — Но оборудование было закуплено, запись ведется в автоматическом режиме; случись какая-то неприятность, всегда можно просмотреть… Кстати, мне бы тоже хотелось увидеть ту запись, можно будет это устроить?
Ланс неуверенно кивнул.
— Благодарю, — пробормотал подросток. — Нечего и говорить, вторая смерть сильно подрубит его бизнес, но ради спасения жены благородный Ланселот готов на все. А уж паука-то ядовитого придавить… Палмер убил Брайана точно так же, как тот убил Барби, — ведь, кроме всего прочего, это была месть за дочку друга. Сразу должен признаться, не считаю целесообразным «подставлять для удара вторую щеку», поэтому и не осуждаю его поступок…
Палмер метнул быстрый взгляд в сторону подростка — тот, обогнув стулья, успел уже вернуться на свое место у стола с разложенными картами — и снова уставился в пол. Лейлани переводила глаза с одного на другого, лицо ее выражало крайнюю степень изумления, даже рот приоткрылся.
— Чтобы выполнить задуманное, Брайана предварительно следовало усыпить. Я сначала думал, что снотворное ему подсунули в конфетку, обертка от нее валялась рядом, но потом вспомнил, как тот неудержимо зевал — мы как раз с ним разговаривали. А ведь он только что выпил крепкого черного кофе, который сварил для него Ланс…
— Ты и дальше намерен делать столь же скоропалительные выводы? — сердито вклинилась Лейлани; удивительно, насколько быстро эта женщина приходит в себя, она снова готова вступить в пререкания, правда, уже совершенно по другому поводу. — Нельзя бросаться подобными обвинениями, кое-что необходимо доказывать, тебе не кажется?
— Я ничего не собираюсь доказывать, — покачал головой подросток. — Я лишь высказываю свои соображения. Вы можете не обращать на них внимания.
— Лейла, пожалуйста, не прерывай его, — устало попросил муж; он сам уже сильно смахивал на привидение: бледное лицо с плотно сжатыми бескровными губами, седые волосы и потухший взгляд — смертельно усталые глаза его будто подернулись пеплом, не считая уж обычной белой одежды на тощей фигуре.
— Кроме того, Ланс просто идеально подходит и на роль убийцы Майка. Ну как же, мотив — причем прекрасный, ревность! — имеется, а терять теперь практически нечего… в смысле, репутация гостиницы уже бесповоротно загублена! Все, буквально все указывает на него! Есть только одно «но», — здесь Арсений выдержал паузу, — он физически не мог находиться у злополучного бассейна в момент убийства, и я лично это засвидетельствовал… Тут вы можете сказать: но послушайте, у нас и без того уже три убийцы! Что же, искать четвертого? Это же бред какой-то, честное слово, так не бывает! — Он в сердцах стукнул по столу кулаком. — Но, увы, по-другому просто не получается! Это сейчас все кажется просто, когда я так складненько излагаю… Да у меня чуть голова от всего этого не лопнула! А дальше-то — все хуже и хуже!
Он прерывисто вздохнул и снова начал раскладывать карты.
— Таким образом, чтобы вы не запутались… Бубновый валет бьет трефовую даму, хотя это и не по правилам, он младше… а пиковый король бьет бубнового валета. Значит, в этой кучке у нас: Барби, Брайан и Ланс. Так… а здесь бубновую даму, Дебби, бьет червовый валет, Майк… а вот кто бьет червового валета нам пока неизвестно… все правильно, — наконец поднял Арсений глаза на свою молчаливую аудиторию. — Из пятерых названых имен трое — убийцы! Причем они уже более или менее друг друга поубивали… А я — подавай четвертого! Ну что ж, — вздохнул он, — снова берусь за работу! Тут уже не до жиру, быть бы живу! Что-то не хочется, знаете ли, проверять качество кормежки в местной кутузке! — Он снова вздохнул: — Из живых кандидатов остаются только Окахара и Гюнтер… Я вламываюсь в номер немцев, Маша берет на себя Тоши. В двух словах: сестре удается обнаружить ту самую фотографию, которую Тоши только что передал господину Сукхопану, и, таким образом, у меня на руках появляется косвенная улика, подтверждение, что он в этом деле все-таки замешан. Все лучше, чем ничего! По крайней мере, повод для убийства у него имелся весьма основательный, и он будет повесомей моего! Я торжествую маленькую, но победу… Ну, а дальше… — он вздохнул, — дальше как обычно. Является Тоши собственной персоной и сообщает, что он тут ни при чем. В смысле, что не убивал, хотя и должен был бы. Мол, страшно раскаивается, но передал собранные улики местным властям, дабы те могли поймать и наказать убийцу его старшей сестры. Маша возвращает ему фотографию, и я снова остаюсь у разбитого корыта… Впрочем, не совсем… Взамен мне приходит в голову несколько свежих идей. Вот одна из них: если предположить, что власти вовсе не бездействовали, как нам кажется, и в отеле все это время работали агенты… которые собирали информацию, необходимую для того, чтобы, во-первых, предать суду преступную пару, а во-вторых, выявить и повязать цепочку поставщиков — ведь кто-то же преступников этим героином снабжает, правда ведь? Если так, то эти агенты — Гюнтер с Габби… Почему, спросите? А больше попросту некому, вот почему! Надо сказать, когда я обшаривал их апартаменты, на всякий случай просмотрел последние несколько номеров, по которым звонили с этого телефона… естественно, запомнил… Честно говоря, мне сразу показалось странным, что среди них есть и местные номера… Ну скажите, куда бы я мог здесь позвонить? Ну, разве что в какое-нибудь турагентство, что маловероятно… здесь все настолько плохо говорят на иностранных языках. Ведь так? — неожиданно повернулся Арсений к Палмеру. — Вы ведь обязаны проявлять лояльность к властям, и по предписанию пустили на свою территорию шпионов, естественно, не взимая с них платы?
Ланс нервно дернул головой, вполне возможно это был кивок.
— Похоже, тут вообще мало кто платил за постой… Я, конечно, должен был раньше догадаться… Вспомнить необыкновенную осведомленность Гюнтера в разговоре на тему наркотиков, он был подкован ничуть не хуже вас, Ланс, вы спорили абсолютно на равных… И потом… представить Габби, которая забыла крем для загара, это сумасшествие! Она вернулась, чтобы обыскать чей-то номер, пока все дожидались ее на катере. Потом мы заметили немца на горе — в день, когда нашли тайник, он прятался в кустах… Скажите, зачем ему понадобилось тащиться туда по такой-то жаре? Отдыхающие так себя не ведут. В общем, я решил проверить. Попросил Пу подойти к Гюнтеру и сообщить, что де позвонили с такого-то номера и попросили срочно прибыть для отчета. Что малютка в точности исполнил. И где же сейчас, спрашивается, чета Рейхенбах? — Подросток покрутил головой, осматриваясь. — Что-то я их не вижу…
Тем временем руки его уже снова разбирали карты.
— Убираю в сторонку пиковую даму, Лейлани, а также валетов, Тоши с Гюнтером, чтобы не мешались. Что же нам остается? — спросил он и, уткнув руки в боки, сосредоточенно оглядел стол с разложенными картами. — А ничего! — сообщил он наконец. — Получается, что вроде, кроме меня и вправду просто некому! Но так как мне точно известно, что это не я… и не Маша… Полиция может не верить, но я-то знаю, в момент убийства мы с ней шли вдвоем по коридору в этот самый кабинет, где уже вовсю ругались Лейлани с мужем… Должен признаться, в этот критический момент мне, сама не подозревая, в очередной раз помогла сестра…
При этих словах у Маши внутри все сжалось — ну вот, очередь дошла и до ее принца! Ух, сейчас что заварится…
— Впервые в роли подозреваемых я начал рассматривать представителей местного населения, — закончил фразу подросток.
Маруся с облегчением перевела дух; благородно с его стороны не упомянуть Анри.
Перебрав колоду карт, подросток наконец выложил на стол шестерку пик.
— Честно признаюсь, мне это чрезвычайно неприятно говорить… мне так нравилась эта девушка… Но факты неумолимы. Выяснилось, что прелестная Бунма, увы… Ох, до чего непросто с этим смириться! Выяснилось, что она полностью погрязла во грехе… простите за старомодный слог… И в свои выходные подрабатывает проституткой!
Лейлани, язвительно улыбнувшись, неопределенно хмыкнула, Тоши удивленно покрутил головой, и это было все, остальные никак не прореагировали.
— Самому бы мне это ни за что не пришло в голову, я был ослеплен ее неземной красотой и благодарен сестре за то, что она вовремя открыла глаза жалкому глупцу… То есть мне. Я наконец перестал тыкаться в углы, как слепой щенок… Я увидел свет в конце туннеля! Согласитесь, там, где проституция, там и наркотики… Древнейшие пороки человечества… Так вот где скрывается канал поступления героина в «Белую Орхидею», — сказал я себе! Те самые маленькие ручки, что божественно приготавливают мне вафли к завтраку, приносят сюда смертельно опасное зелье, которое скармливает хозяйке отвратительный в своем цинизме преступник! Я вспомнил, как видел Майка, пристающего к Бунме, даже, наивный, вступился за ее честь! Он тогда что-то требовал, заламывал ей руки… Нет, так девушку не обольщают… В тайнике осталось всего несколько пакетиков с героином, и он хотел, чтобы она достала еще… Бунма по какой-то причине ему отказывала… Возможно ли, что это она заколола Майка? Возможно. Но зачем? — следующий вопрос. Он же партнер по бизнесу, так сказать…
Арсений поднял пиковую шестерку и, нервно покусывая губу, замер в нерешительности, словно размышляя, куда бы ее пристроить. Положить ли поверх червового валета или отбросить в сторону? Наконец он решительно отложил карту.
— И хотя я ужасно зол на нее… просто ужасно! Но нет, вряд ли это она, — сумрачно процедил он наконец. — Согласитесь, глупо убивать курицу, несущую золотые яйца! Даже если с несушкой и возникли временные разногласия… Майк ведь наверняка хорошо платил ей за услуги.
Глядя себе под ноги, в раздумье, он медленно, прихрамывая, прошелся до окна и обратно к лаковому столику с разложенными картами, поднял серьезные глаза.
— Что ж, перерисуем все еще разок. Набело. Итак… В одной симпатичной гостинице живут милейшие хозяин с хозяйкой, два бандита с большой дороги, богатая некрасивая девушка Барби, ее бедная компаньонка, один японский мститель и пара засланных немецких шпионов. Прислуживает им местная бандерша… Что и говорить, замечательная компания! — вздохнул он. — Мы с Машкой затесались сюда ну совершенно случайно! Правда, незамедлительно начали принимать во всем участие, как если бы это нас тоже хоть каким-то боком касалось… Признаюсь, моя вина… делать мне больше было нечего! Ладно, — он махнул рукой. — Чувствуете, с каждым разом картина становится все объемней. Так… и какой новый факт выдвигается на передний план? Ранее не учтенный… На мой взгляд, это наличие шпионов. Хозяин гостиницы осведомлен об их целях… Еще бы, он сам их пустил по просьбе властей. Но он также знает, что его жена — наркоманка, и если они соберут тому доказательства — Лейлани пропала! Он вынужден действовать быстро… вот почему события развивались столь стремительно, в противном случае можно было бы убрать Брайана как-нибудь по-другому… даже в другом месте… нанять убийцу, в конце-то концов! Но он не может рисковать жизнью любимой жены, поэтому реагирует молниеносно. Ланселот Озерный пока не знает, что Майк ничуть не менее опасен, он думает, что тот — всего лишь любовник, и относится к этому философски. По крайней мере, это не смертельно…
Неожиданно Лейлани громко всхлипнула и с размаху уткнулась мужу в плечо. Ланс вздрогнул, удивленно повернул голову; напряженный взгляд вдруг растаял, и он ласково потрепал жену по спутавшимся волосам.
— Кого же еще могло напугать присутствие шпионов? Настолько, что потребовалось заткнуть рот, который мог начать говорить… С Лейлани и Лансом мы уже разобрались, Окахара — ни при чем… вернее, он, так сказать, вынужденно бездействовал… Дебби с Барби — спят вечным сном, оба охотника — тоже упокоились, мы с Машкой, повторяю, ни при чем… Бунма? Давайте разберемся… Как героиновый дилер она отправляется в тюрьму — и дальше, к стенке! — даже с гораздо большей скоростью, чем Лейлани, которая всего лишь этот героин употребляет! Последнюю добрые судии при благоприятном стечении обстоятельств могут даже помиловать, если, конечно, учтут некоторые смягчающие обстоятельства, и тогда она отделается всего лишь пожизненным заключением…
Лейлани издала горлом ужасный душераздирающий звук. Ланс обнял ее и покачивал теперь за плечи как ребенка.
Арсений поднял указательный палец, призывая публику к вниманию, что, в общем-то, было излишне, и без того все слушали чуть ли не с открытыми ртами. Даже Суксом Сукхопан начал отдаленно походить на живого человека, он несколько раз поднимал на докладчика внимательные глаза, а потом даже потряс левой рукой, правда, безотносительно к рассказу — как если бы она у него вдруг затекла.
— Имейте в виду, я намеренно отослал прочь упомянутых шпионов, чтобы при нашем откровенном разговоре не присутствовали третьи лица… Я имею в виду, напрямую не причастных к описываемым событиям. Итак… Бунма. С виду — милая девушка, которая собирается замуж за работника гостиницы, крошку Пу. На самом деле — проститутка, естественно, связанная с теневым миром… Теперь скажите, зачем ей, так сказать, горбатиться, когда за одну ночь она может получить уж никак не меньше, чем в гостинице за месяц тяжелой работы? Почему она вообще здесь, а?
Подросток снова требовательно посмотрел на Палмера, который по-прежнему держал руку на плече жены; та, закусив губу, исподлобья настороженно следила за подростком, явно ожидая очередного подвоха.
— Вас кто-то попросил взять се на работу, так? Тот, кому вы не могли отказать? Тот, кто хотел, чтобы она наконец исправилась, чтобы жизнь ее наладилась, чтобы она нормально вышла замуж и превратилась в порядочную женщину… я угадал?
Ланс неуверенно дернул плечом; кажется, сначала он хотел кивнуть.
— Но нет, она не оправдала его надежд… С виду-то все хорошо… а наделе… Ведь это она навела тех двух негодяев, своих старых знакомцев, на вашу гостиницу… а значит, на Барби… и на вашу жену.
Палмер вздрогнул при этих словах и поднял вопросительный взгляд на Суксома Сукхопана, который, между тем, уже снова превратился в изваяние — по крайней мере, мускулатура его лица, кажется, и впрямь окаменела.
Арсений тем временем с видом заправского фокусника повел перед собой руками и откуда-то, как из воздуха, достал новую карту. Джокера. Колода карт, очевидно, была местного производства, и хотя короли, дамы и валеты имели привычный европейский вид, последний появился на свет определенно где-то поблизости: шафранного цвета шелковое одеяние, плоское смуглое лицо, приплюснутый нос и узкие щелочки глаз явно свидетельствовали об этом. Подросток наслаждался произведенным эффектом.
— Как вы помните, джокер бьет любую карту, любую масть, и в данном случае, это червовый валет… Да, имя брата Бунмы — господин Суксом Сукхопан… и он чрезвычайно был заинтересован в том, чтобы Майк не начал говорить, — наконец громко объявил Арсений.
Маша испуганно охнула. Наступившая вслед за тем тишина показалась звенящей. Острые взгляды были теперь прикованы к полицейскому, но тот по-прежнему оставался совершенно невозмутимым.
— Нужно было раньше сообразить… Вспомните, как он сердито покрикивал на нее — он ни с кем так не разговаривал… Но, в конце концов, откуда мне знать, как тут принято общаться с женщинами… Теперь-то понятно, он покрикивал на нее именно как рассерженный брат, доверие которого она в очередной раз обманула. Я полагаю, он с ней уже достаточно в жизни намучился… и когда в «Белой Орхидее» завертелись описываемые события, он сразу понял: здесь без нее не обошлось! Там, где героин, — там и его сестра. Тем более вокруг слишком мало действующих лиц, чтобы в этом можно было хоть на миг усомниться… Он надавил, и она рассказала… Ей было теперь строго-настрого запрещено даже близко приближаться к Майку, чтобы никто не мог проследить их связь! Расследование он демпфировал как только мог… Якобы не заметил первые два убийства… ну, чтобы не привлекать к «Белой Орхидее» дополнительного внимания, и так уже выше крыши! Он устранил с места действия переводчика, единственного, кто мог что-то выловить из разговоров окружающих. Остальные подчиненные были ему не помеха, все равно ни бельмеса не понимают, о чем эти фаранги между собой толкуют… Но Гюнтера с Габби он никак не мог убрать со сцены, те наняты совсем другим ведомством. Вот где таилась для него настоящая опасность! Господин Суксом не хуже меня сообразил, кто задушил Дебби, — он прекрасно понимал, у кого и какой был мотив, но арестовывать Майка было ну никак нельзя: если тот заговорит на допросе, это станет физическим концом его младшей сестренки… какая б она ни была! Ну, не говоря уж о карьере полицейского: на его будущем тогда смело можно ставить жирный крест. Выхода у него, прямо сказать, не было никакого: он не знал, насколько глубоко Гюнтер успел проникнуть в ситуацию… мир мог обрушиться в любую минуту. Я думаю, в тот день господин Сукхопан пришел, чтобы в очередной раз попытаться вразумить сестру — вполне возможно, ему уже донесли, что накануне ту снова видели в городе на старой «работе», в компании американцев… Не найдя ее в доме, он выходит в парк и вдруг видит, что у бассейна развалился этот отвратительный бандит, причина всех нынешних осложнений. Все вокруг вот-вот развалится, а этот негодяй знай себе загорает! Решение, безусловно, было спонтанным… Господин Суксом вдруг заметил мою трость… о том, что она с секретом, ему было известно, он понял это еще тогда, при обыске. Зажав трость в руке, не спеша приблизился к расслабленно отдыхающему Майку, одним движением выхватил кинжал и вонзил, в нагло пялящийся на него глаз — голубой глаз безжалостного убийцы!
Сжатый кулак Арсения резко прочертил воздух, сверху вниз, повторяя траекторию того удара.
— Вот, полагаю, как было дело… — Он помолчал. — Если спросите меня, я лично не замечаю ничего неправомерного: по законам этой страны, преступников должны были расстрелять… И в данном конкретном случае это еще даже слишком гуманно! Я считаю, их вообще следовало четвертовать! Чтобы гады как следует помучились перед смертью… В общем, они получили по заслугам. И, если подумать, какая, в сущности, разница, кто именно привел приговор в исполнение? Если, конечно, не слишком придираться… Тем более что один из… э-э-э… исполнителей — полицейский, и можно сказать, имел некоторое право на то, чтобы казнить преступника.
Выгнув карту, Арсений щелчком подбросил джокера вверх, и тот, спланировав, накрыл червового валета.
— Кстати, я влез в компьютер нашей гостиницы, — будто только что вспомнив, добавил парень. — Ну, вы знаете, теперь все телефонные звонки регистрируются — для оплаты и так далее… Так вот, в тот день в полицию так никто и не позвонил. Полицейские прибыли раньше, чем кто-либо сообразил их вызвать… Dixi… я все сказал.
Он начал собирать карты в колоду.
— Впрочем, нет, не совсем все. Пожалуй, вот что еще нужно добавить… Наш разговор я записывал и транслировал в Интернет… При помощи этого вот телефона, — подросток указал на серебристый аппарат, что болтался у него на груди. — Видео, конечно, будет так себе: я же двигался… Но голос, уверен, отлично прошел. Понимаете ли, я загодя организовал некий специальный сайт, содержимое которого начнет саморассылаться по многим-многим адресам завтра уже с утра… Но это, конечно, только в том случае, если я вдруг окажусь в таком месте, откуда не смогу вовремя внести изменения в программку… Ну, вы понимаете… В частности, письмо придет и в местное отделение полиции… правда, не знаю, смогут ли они разобраться, что к чему… поэтому я указал также адрес международного суда в Гааге, ну и еще пару десятков подобных адресов… Потом газеты… Знаете, их ведь хлебом не корми, подбрось чего-нибудь жареного. А тут — настоящий детектив! Думаю, многим было бы интересно. Но это так… как я уже сказал, на всякий случай.
— Странно, мне пришла в голову ровно та же идея, — пробормотал Тоши, всматриваясь в экранчик зажатого в руке мобильника. — Значит, я тебя просто продублировал. Ладно, тогда я его выключаю, батарейка почти совсем разрядилась, — он надавил на какую-то кнопку. — Думаю, видеоряд мне как раз удался, так что, если хочешь, можно скомпоновать.
— Спасибо, искренне тронут, — удивленно взглянул на японца подросток. — Надеюсь, все-таки не потребуется.
После этого наконец и скульптура ожила — Суксом Сукхопан выпрямился в кресле и положил маленькие руки перед собой на стол.
— Мне показалось чрезвычайно занимательным выслушать все до конца, — моргнув, он величаво поглядел по сторонам. — Вот почему я не прерывал этот занимательный рассказ, — он кивнул в подтверждение своих слов; после долгого молчания его акцент, казалось, еще усилился. — Очень богатая фантазия… Очень. — Суксом помолчал. — Но, боюсь, я пришел к совершенно другому выводу. Все произошедшие здесь смерти — результат междоусобицы наркодилеров, которые обосновались в этом чудесном месте… — он снова сделал паузу, — естественно, без ведома со стороны радушных хозяев во всех остальных отношениях великолепной гостиницы.
Суксом медленно обвел всех взглядом, получилось сверху вниз: в отличие от полицейского, расположившегося в высоком кресле, остальные сидели на низких китайских стульях.
— Это, кстати, вполне подтверждают и отчеты, которые подавали работавшие здесь агенты, — продолжал он. — Я не вижу причин кого-либо задерживать… из присутствующих. Все желающие могут покинуть страну по своему выбору в любое время. А теперь, прошу простить, меня ждут обязанности.
Сукхопан слез с кресла, поправил рукава форменной рубашки, проверил, на месте ли ремень, после чего с высоко поднятой головой, неся себя словно драгоценность, прошествовал к выходу. Он не обернулся.
— Я не уронил его «лица», как, по-твоему? — негромко спросил подросток у японца, когда дверь за полицейским закрылась.
— Нет, ни в коем случае, — серьезно ответит тот. — Ты посчитал все правильно.
— Ну и хорошо, — пробормотал подросток и вдруг опустился прямо на столик с картами, у него вдруг подкосились ноги. — Фу-у-х, устал, — ладонью он вытер взмокший лоб. — Как будто на мне целый день воду возили!
— И что, это все? — недоверчиво пробормотала Лейлани, она по-прежнему опиралась на плечо мужа. — Нас не заберут в тюрьму?
Подросток кивнул.
— По крайней мере, я очень надеюсь.
Маша с трудом поднялась, ноги были как ватные.
— Арсюша, ты просто гений! — негромко, но с чувством проговорила она. — Я беру назад все свои слова… ну, в смысле, когда я называла тебя идиотом!
С деланным безразличием братец отмахнулся, но глаза его немедленно загорелись довольным огнем.
Лейлани заискивающе улыбнулась подростку.
— Боюсь, мне тоже придется принести свои извинения, — она глядела на него полными слез глазами. — Боже, как же я заблуждалась! — Она удрученно покачала головой. — И все-таки первое впечатление — самое верное. Недаром ты сразу показался мне приятным и умным… А он… он-то ведь и производил впечатление самовлюбленного эгоиста…
Ланс, сидя, недоверчиво покачивал головой.
— Получается, я должен благодарить небеса за то, что они нам вас ниспослали, — наконец пробормотал он. — И свечку за здоровье ставить!
Подросток уже ослепительно всем улыбался, еще мгновение и он начнет раскланиваться. Маша потянула его к выходу.
— Если мы вправе отсюда уехать, я уехала бы поскорей.
— Правильно, Машка, — на удивление быстро согласился братец. — Быстро дуй заказывать билеты. «Карету мне, карету!»
Малютка Пу вывез вещи к фонтану, и Анри помог погрузить их в джип. Тоши тоже вышел попрощаться, они с подростком обнялись и сообщили друг другу свои электронные адреса. С Анри японец обменялся одним лишь долгим взглядом. Что было в этом взгляде, неизвестно, но после этого Окахара отошел в сторону и лишь прощально кивнул Маше издалека. Ну и ладно. Жаль, в общем, он вполне симпатичный.
Паспортный контроль прошли быстро, и они снова брели по стеклянным коридорам аэропорта, наполненным влажной затхлостью предбанника. С той только разницей, что сауны не будет, спустя одиннадцать часов легкие вберут в себя чистого морозного воздуха — прочь из бани! Маруся не помнила, чтобы ей настолько сильно хотелось откуда-нибудь уехать. Она просто не могла этого дождаться. Наконец объявили посадку.
И вот к стекляшке уже подвозят огромный гофрированный рукав, по нему пассажиры сейчас пройдут в самолет — там они окажутся вне чьей-либо досягаемости; там, на борту, уже Россия.
Подросток вдруг начал класть истовые поясные поклоны на все четыре стороны света. На поле вокруг стояли самолеты, поэтому выглядело это довольно комично — светловолосый дикарь, молящийся стальным птицам.
— Господи! Если ты есть и слышишь меня… спасибо тебе! — громко причитал подросток. — Я ведь вполне мог встретить свой шестнадцатый день рождения в таиландской тюрьме! А я, честное слово, этого не заслуживаю! Я чистил зубы, причесывался и мылся каждый день. Стриг ногти, не грубил сестре… по крайней мере, старался… помогал старшим…
— Может быть, хватит юродствовать? — попыталась прервать словесный поток Маруся. — На нас и так все смотрят! Тебя вполне могут арестовать за нарушение общественного порядка. Мы еще даже не в воздухе.
Арсений будто опомнился.
— Ты права, у них практически отсутствует чувство юмора. Райские условия действуют на людей отупляюще. Когда уже начнут посадку? Я хочу вернуться в свой морозильник! Хочу приткнуться к стылым цыплячьим грудкам, прижаться разгоряченной щекой к пакету с ледяной картошечкой… О, присыпьте меня пельмешками без спешки! Обложите мерзлыми креветками, пусть они щекочут меня своими розовыми членистыми ножками!
— Нет, честное слово, это просто невозможно! — возмутилась Маруся. — Человек приходит в себя, только если вокруг всех убивают! Да и то ненадолго.
Впрочем, теперь у нее существовало утешение в лице Анри. Тот, обняв, прижал ее к себе и заговорщицки подмигнул, мол, не обращай внимания. Чем бы дитя ни тешилось…
Маруся засмотрелась в бархатные карие глаза, из них струилась любовь… преклонение… Мягкое тепло разлилось по ее телу, и она ощутила себя совершенно счастливой. Богиней. Уверенной и защищенной. Парящей. И как в теплом коконе. Возможно, именно так себя чувствует отведавший «райского молока», кто знает…
Самолет еще был в воздухе, когда мир облетело пугающее сообщение. В результате столкновения тектонических плит, произошло сильнейшее землетрясение, вследствие которого на несколько сантиметров сместилась Евразия, крупнейший континент Земли, а возникшая в результате этого землетрясения гигантская десятиметровая волна обрушилась на побережья региона. В числе других сильно пострадали от цунами Пукет и острова Ко-Пи-Пи, смыты в море прибрежные поселки и гостиницы. Погибло около полумиллиона человек, в том числе, конечно, и туристы, приехавшие отдохнуть в этот земной рай… в одно мгновение ока превратившийся в сущий ад на земле.
Каких-нибудь лет семьдесят назад мы бы и знать ни о чем не знали, сидя посреди своей заснеженной Среднерусской равнины, а теперь вот, с телевизором — этим «оком в мир» — душа буквально изболелась за всех за них.
«Многия знания — многия печали».
Три часа уж прошло после заката. Мегаполис оцепенел, забывшись кратким, беспокойным сном. Лишь на окраинах изредка жужжат поздние электромобы.
И только два пешехода под ослепительным светом фонарей идут по пустым улицам. Случись сейчас какому-нибудь страдальцу от бессонницы выглянуть в окно, взгляд непременно привлекла бы странная двоица. Сквозь помноженное стенами эхо шагов донеслись бы негромкие голоса, а при хорошем слухе, пожалуй, можно различить и то, о чем говорят…
— Нет брат, пытки в прошлом. Нынче у нас гуманизм. В ход идут психотропы, виртал, НЛП — и давят, пока сознание не хрустнет. А тогда уже начинают закладывать новую историю, тип поведения — и готово дело, человек уже не помнит себя, а живет тем, что придумали ему плюралы. Такой и родного брата не узнает…
— И что, совсем невозможно вынести эту… прочистку? — Андрей нахмурился.
— Святые могут, — уверенно ответил Володя, глядя на звездное небо. — Не бывает такого, чтобы машина, даже такая дьявольская, работала на все сто. Но мы-то слабы, потому и бежим.
— Но ведь… рано или поздно найдут и там…
— Ха! Откуда ж тебе знать, что непременно найдут?
— Всякое, конечно, может быть, но ведь Система…
— Ну и что «система»? В любой системе сбои бывают…
Под безучастным взглядом камеры, висевшей над входом в банк, путники свернули в переулок.
— Не унывай! — подбодрил спутника Володя, почесывая рыжую бороду. — Вот благословимся сейчас у отца Ипполита и переберемся на Эосен. Там-то… — Бородач понизил голос: — Там-то есть кому встретить! Отец Венедикт, а с ним человек сорок братии! И мы неподалеку поселочек устроим. Леса, озера, небо голубое, тишина… А воздух-то свежий, такой, что прям звон в ушах стоит! По-перву аж хмелеешь с него!
— Дай-то Бог! — пробормотал Андрей и вздрогнул, увидев свое отражение в витрине.
— Там-то заживем! — продолжал Володя. — Все свои, мы никому не мешаем, и нам — никто… Святое место рядом. Теперь-то других, поди, не осталось… Это — последнее…
— И ты, я смотрю, никак, в братию метишь, а? — Андрей озорно улыбнулся.
— Да нет, я еще, может, женюсь…
— Это верно. В группе-то и незамужние есть. Как тебе, не приглянулся никто?
— Да я как-то… не приглядывался еще… — Володя, покраснев, отвел взгляд.
— А из них кое-кто к тебе приглядывался. Если не сказать: заглядывался. Мария, например….
— На все воля Божия. — Володя снова поднял лицо к звездам. Где-то среди них была та, у которой он встретит свое счастье. В этом он не сомневался. Он чувствовал.
Пробегая по водостоку, серая кошка на мгновенье замерла, глядя на людей внизу, пока их тени не слились с темнотой нового переулка.
— Близко уж оно, логово-то, — пропыхтел в рыжие усы майор Хватов. — Вот и конец фанатикам. Может, еще где парочка и шатается по темным переулкам, но им-то уж недолго осталось…
Полковник Чхор неодобрительно покосился на помощника. Слишком болтлив. Плохо, но терпимо. Взгляд серых глаз скользнул обратно к экрану. Внизу тянулся однообразный темно-зеленый океан зарослей, подсвеченный рассветными лучами. Лесов на этой планете хватает. Удачное место. Но вряд ли это поможет фанатикам. Из них лишь Оксброу имеет армейскую подготовку.
Глядя в голубое небо, полковник отметил, что погодные условия оптимальны. Внизу проскользнул изгиб реки. Снова потянулся безбрежный лес.
Очередное задание. Не лучше и не хуже прочих. Позади усмирение Акатана, война на Триесте, два ранения и адское пекло звезды, в смертельной близости от которой пронес его подбитый истребитель. Новое задание казалось простым настолько, что с ним мог бы справиться… даже Хватов. Но приказы не обсуждаются. Даже в мыслях. Последний очаг фанатизма должен угаснуть.
— Осталось пятьсот, господин полковник! — доложил Новен, отрываясь от монитора.
— Взводам «Альфа», «Бета» и «Гамма» приготовиться к высадке. Первая эскадрилья обеспечит прикрытие. Без приказа огонь не открывать.
— Есть!
Несколько минут ожидания под неумолкаемое бормотание майора. Показалось поле, а за ним — большое озеро. Справа от пашни группа бревенчатых зданий. Одно из них высокое и с крестом наверху — культовое. Два длинных, с маленькими окнами — сараи. Десяток жилых изб.
«Трафт» пошел на посадку. Полковник отметил отсутствие движения внизу. Очевидно, фанатики успели покинуть поселение. Попытка бессмысленная и обреченная. Бродить им осталось уже недолго.
— Осталось уже недолго, — сообщил Володя. — Еще один переулок — и мы на месте.
— Это… я вот что хотел спросить… — неуверенно проговорил Андрей. — Отец Ипполит… Как ему удается спокойно жить в самом логове? Ведь давно уже всех здешних похватали.
— Ха! И за ним приходили. Да Господь не попустил. То, бывало, придет наряд, вокруг дома ходят, ходят — никак дверей не могут найти. Словно пелена на глазах. Потыкались, потыкались да и назад повернули. Другой раз сам районный пожаловал, тот уже с техникой пришел, со сканерами да прочими побрякушками. Только он на порог, а отец Ипполит ему сразу: «Пашенька, беги скорее домой, у тебя там пожар, а дочка-то в комнате спит. Помнишь, жена тебе сколько раз просила поменять проводку, а теперь уже поздно. Беги, Паша, если сейчас побежишь, успеешь еще дочку спасти. А я старый, я никуда от тебя не денусь».
— А он что?
Они свернули в новый переулок, под сень черно-серых небоскребов, нависавших с обеих сторон, будто спящие мастодонты.
— Поверил районный, дернул сразу же к себе домой, а там уже дым из окон валит, еле-еле успел дочь вытащить. Потом приходил к отцу Ипполиту благодарить. И с тех пор никто батюшку не трогает, видно, там, где надо, вычистили из списков его, а может, просто боятся. Они ведь суеверные все, если покопать-то. Возьми любого плюрала, и под слоями скептицизма и рационализма непременно откопаешь ворох диких страхов да суеверий — и больше ничего.
— Здорово! — протянул Андрей, сделавшись задумчивым. — Настоящий старец. Много про таких слышал, но ни разу не видел…
— На Эосене еще увидишь. Там у отца Венедикта старец-схимник подвизается: отец Дамаскин. Вот это человек! Он, говорят, весь прямо светится святостью…
— Слушай, Володь, а как нужно держать себя… ну, при старце?
— Да просто. Главное, не стесняйся спросить, если что на душе, а то постесняешься, а потом всю жизнь жалеть будешь… Ну вот, мы и пришли.
Пролетая над пустым Мегаполисом, патрульный робот отметил внизу двоих мужчин, остановившихся у подъезда. Подозрительные люди совершили необычные движения правыми руками, словно отмахиваясь от чего-то или поправляя одежду. Тот, что старше, склонился над кодовым замком, набирая номер. Стальная дверь ушла влево. Пара вступила в темноту подъезда и исчезла из сферы видимости.
Двое десантников вступили в темноту дверного проема дома с крестом и исчезли из сферы видимости.
— В сараях только животные, господин полковник, — доложил лейтенант Мако. — В домах никого.
Чхор молча кивнул, счищая о траву грязь с сапог. Мако вытянулся, ожидая указаний. На безукоризненно вычищенной лейтенантской бляхе сверкал, переливаясь, яркий блик утреннего солнца. Стоящий чуть поодаль Хватов потянулся до хруста суставов и проговорил:
— Воздух-то какой! Прямо звон в ушах стоит! Аж хмелеешь с него!
Чхор посмотрел на часы. Сканер уже работает, но данные не готовы. Еще пять минут. Полковник поднял глаза. Обыскавшие избы десантники стоят группой возле сараев. О чем-то переговариваются. Видно, обсуждают добычу. Вряд ли здесь ее много. Снайперы заняли точки с краев поселка. В небе бесшумно зависли перехватчики и построились в кольцо.
— Смотрите-ка, господин полковник, ребята кого-то нашли в этой конуре! — бойко известил майор.
Обернувшись, Чхор увидел, как двое десантников вели по ступенькам старика с длинной седой бородой. На нем был черный плащ с капюшоном, разрисованный белыми линиями и буквами. Старик не сопротивлялся, но ковылял медленно, пришлось ждать минуты три, пока его подведут. После чего десантники отступили на шаг и замерли.
— Назовите свое имя и род занятий. — Допрашивать было положено Хватову, и он делал это не без удовольствия.
Старый фанатик молчал.
— Куда делись остальные?
Старик оставил и этот вопрос без ответа.
Приглядевшись, полковник удивился выражению его глаз. Спокойный взгляд разумного человека, который прекрасно сознает то, что происходит. Ни страха, ни ненависти. Чхор ожидал увидеть другой взгляд. Наверное, такой же затравленно-злобный, что и у партизан. Но старик не был таким. Казалось, что существует вопрос, отвечая на который, он заговорит.
Тем временем Хватов явно выходил из себя.
— Ну что, пережиток средневековья, — широко расставляя короткие ноги и потирая левой рукой правый кулак, процедил он, — в молчанку сыграть решил, да?
— Отставить, майор, — небрежно обронил Чхор. — Старик понимает бессмысленность разговора. Все остальные ушли в лес, и мы все равно вычислим их. А его имя мы легко узнаем, сняв отпечатки пальцев.
Сощурившись, смуглый полковник внимательно посмотрел на фанатика и спросил:
— Отец, на какой вопрос ты бы ответил?
— «Как спастись?»
— Думаю, сообщникам твоим спастись уже не удастся.
— А вот ты еще можешь, — невозмутимо ответил старик.
Уже кое-что. Возможно, это своеобразная угроза и намек на то, что фанатики готовят диверсию или нападение. Чхор обернулся и приказал:
— Мако, проводите пленного на борт. После идентификации поместите в камеру. Вернетесь с докладом.
— Есть, господин полковник!
Оживший лейтенант взял под руку старика и осторожно повел к стоявшему на распаханном поле «Трафту». По пути фанатик один раз обернулся и совершил размашистый ритуальный жест правой рукой.
Чхор посмотрел на часы.
— Приступаем ко второй фазе! — объявил он.
Солдаты моментально выстроились. Хватов отошел от бочки и встал рядом. Полковник включил рацию:
— Новен, как сканирование?
— Завершено, господин полковник! — доложил голос в правом ухе, — Фанатики находятся в радиусе трех км. Две группы, одна идет на север, вторая — на юго-восток. Есть несколько одиночек, которые отходят в других направлениях. Данные сброшены офицерам.
Полковник подошел к строю.
— Взвод «Бета» во главе с майором Хватовым отправится за группой «Север». С воздуха поддержит первая эскадрилья. Взвод «Гамма» с лейтенантом Азизом задержит группу «Юго-восток» при поддержке второй эскадрильи. Лебедев и Халл пойдут со мною для задержания одиночек. Взвод «Альфа» останется в поселке, прикрывать лагерь. Будьте бдительны. Известны случаи, когда загнанные фанатики оказывали сильное сопротивление. Нельзя их недооценивать. Тем не менее, я приказываю не открывать огонь на поражение. Всех фанатиков брать живыми.
Несмываемым пятном позора легла бы на его репутацию весть, что с тремя взводами он не смог без стрельбы и жертв захватить горстку безоружных фанатиков.
Полковник еще раз окинул взглядом лица солдат и офицеров, прежде чем крикнуть последнее:
— Пошли!
— Пошли! — сказал Володя, покидая коробку лифта.
Мутно-желтый плафон под потолком, обшарпанные стены, металлические двери, одна — деревянная. Щелкнул замок.
Володя спешно стал зачесывать жесткие рыжие волосы, Андрей заправил выбившиеся края клетчатой рубахи. Деревянная дверь отошла в сторону, показалась прихожая: старые, выцветшие обои, темная вешалка, зеркало. На пороге пожилая женщина восточного вида. Серый платок, старомодный свитер, старая юбка до пола. Подозрительные глаза из-под седых бровей испытующе буравили ночных гостей.
— Впусти их, Надежда, это ребятки пришли, — донесся голос из глубины.
Суровая старушка сделала шаг в сторону, давая пройти.
— Обувь сымайте! — строго молвила она с легким акцентом и зашаркала прямо по коридору. Затем свернула направо — судя по душистому запаху выпечки, на кухню, где сразу же принялась чем-то греметь.
Предоставленные себе, путники перекрестились на прикрепленую к стене бумажную иконку Спасителя и, как было велено, сняли обувь: Володя — ботинки, Андрей — туфли. Андрей заслышал шаги и, вскинув голову, увидел отца Ипполита.
Сеточка морщин у веселых глаз, мягкая улыбка. Короткая, совершенно белая борода и такие же белые воздушные волосы. Проходя, батюшка придерживался рукой за стену.
Они оба поклонились и сложили крестом ладони. Подойдя, священник благословил их: сначала — Володю, а затем Андрея. Приложившись к чистой теплой старческой ручке, Андрей поднял взгляд и замер: отец Ипполит смотрел прямо на него! Сердце подпрыгнуло: вот, сейчас свершится, сейчас старец скажет что-то очень важное, что, быть может, переменит всю жизнь…
— Пойдемте чай пить, ребятки, — сказал отец Ипполит. — Чайник как раз вскипел.
Спустя пять минут Андрей сидел на кухне, распаренный от вкуснейшего земляничного чая с настоящим домашним печеньем, гладил примостившуюся на коленях серую батюшкину кошку, слушал разговор, который вели отец Ипполит с Володей.
Разговор был самый обычный: передавались приветы, обсуждались новости, по большей части невеселые. Непосредственно к их делу так пока и не приблизились. Застывшая от каждодневного напряжения душа Андрея отогревалась и словно оживала. Ему нравился добрый батюшка, неспешная речь, сладкий чай, душистый запах хлеба и мурлычащая кошка на коленях; нравилось даже негромкое пыхтение Надежды, месившей у него за спиною тесто для очередной партии просфор…
Все такое простое и родное, что легко расслабиться и позабыть, хоть на время, о жестокой Системе, о доносах и косых взглядах, о погромах и облавах, о жуткой прочистке, после которой человек уже перестает быть собой… Будто и не было этих лет ненависти и страха, будто все по-прежнему, все хорошо… Да, Андрею здесь очень нравилось, но… Он испытывал легкое разочарование. Батюшка, сразу видно, хороший, настоящий, однако же — ничего такого, что обычно рассказывают о старцах. Ни чтения мыслей, ни чудес, ни пророчеств… Просто старый священник…
По ночному звездному небу за окном медленно проплыла тень патрульного робота… Нет, все это было: и два года плюрации, и нескончаемые облавы, и погони, и скитания, и потери друзей, которые после прочистки становились чужими и страшными, и отречение родных, которые стали такими по доброй воле… Андрей снова погладил кошку и вслушался в разговор:
— Батюшка, правда ли, что последние времена нынче? Что антихрист уже среди нас?
— Не знаю, Володенька… — отец Ипполит покачал головой. — Не наше дело знать времена и сроки. Люди некоторые по доброте душевной говорят обо мне лишнее, будто я святой, или еще невесть что… а это совсем не так! Вот отец Дамаскин — тот человек духовный. А я просто старый священник. — При этих словах батюшка посмотрел на Андрея и улыбнулся. — И мне, по человеческому разумению, думается, что еще не конец. Много было гонений, а конец света будет только один. Но и его нам бояться нечего. Это ведь остальные видят лишь пришествие антихриста, а мы-то знаем про второе пришествие Господа со славою, в свете которой антихрист со всеми его кознями в пыль рассыплется, как мякина на ветру… Вот что помнить надобно и каждую минуту так себя держать, как если Он придет завтра или даже в этот час… Никто не знает, какой дверью ему доведется войти ко Христу, но нужно быть готовым, как и Он ради нас готов был на все и даже на самое страшное… — Батюшка о чем-то задумался, глядя на Володю, а потом спросил, уже другим тоном: — Но ты говорил, кажется; что хочешь о поездке спросить?
— Да, батюшка, — встрепенулся Володя.
— Лететь вам надобно. Бог в помощь.
— На Эосен, батюшка?
— Именно туда.
Кружки уже успели опустеть по второму разу, и потому не показалось резким, что вслед за этими словами отец Ипполит поднялся на обычную после трапезы молитву. Володя и Андрей бойко вскочили следом. Надежда вместе со всеми повернулась в сторону иконы.
После молитвы все прошли в прихожую. Прощаясь, отец Ипполит дал каждому по просфорочке. Краем уха Андрей услышал, как Володя спрашивал о каком-то брате, но ответа не разобрал. Потом старец повернулся к Андрею. Наклонившись, тот ощутил в руке просфорку, а затем батюшка его тепло обнял и прошептал, похлопывая по спине:
— Человек не будет искать там, где он уже искал. Запомни это, Андрюшенька.
Последнее, уже общее благословение отца Ипполита, и суровая Надежда закрыла дверь. Сразу же оба почувствовали ночной холод и сквозняк, гуляющий по лестничной площадке. К лифту они подошли молча, размышляя о том, что сказал каждому старец. «Ничего не понимаю», — сознался наконец Андрей, выходя на пустую улицу, назад, под взгляды уличных видеокамер, патрульных роботов и мучимых бессонницей жильцов…
— Ничего не понимаю. — пробормотал полковник Чхор, вглядываясь в экранчик наручного компьютера. Все фанатики уже задержаны, идентифицированы и разведены по камерам «Трафта». Только один из списка оставался на свободе, методом исключения — Оксброу, их главарь. Уже полдня Чхор шел по следу бывшего капитана гвардии.
Могучий лес вокруг жил своей жизнью: шумели кроны деревьев, жужжали насекомые, чирикали птицы, кричали вдали звери, и люди в пятнистой форме чувствовали себя букашками в шерсти гигантского животного.
Места, по которым убегал Оксброу, были болотистыми, вода то и дело чавкала под ногами. Расстояние между преследователями и жертвой все более сокращалось, как вдруг светлая точка, обозначавшая положение фанатика на карте, исчезла с экрана.
От неожиданности полковник остановился как вкопанный. То же послушно сделали за его спиной Лебедев и Халл. Такого не могло быть. Это последняя модель сканера, против которой не еще не создано антипеленга. Видимо, сбой в скансистеме «Трафта». Чхор уже поднял руку, чтобы связаться с Новеном, как сзади раздались гулкие удары, свист рассекаемого воздуха и еле слышные всхрипы.
Полковник развернулся. Лебедев и Халл, выронив из рук нейтрализаторы, падают в разные стороны, а прямо на него летит в прыжке коренастый фанатик с посохом в руках. Чхор подпрыгнул и легко, под действием антиграва, взмыл вверх на три метра. В следующий миг полковник вскочил на толстую ветку, фанатик приземлился под тем же деревом, а тела Лебедева и Халла с шорохом распластались на усыпанной прошлогодними листьями земле.
Еще мгновенье спустя, Чхор навел на фанатика нейтрализатор и вдавил кнопку. Из тупого конца выпорхнули молнии. Фанатик встретил их посохом, воткнутым в землю, и ослепительные струи ушли вниз, как по громоотводу. Посох оказался не простой.
Несколько секунд полковник вверху и фанатик внизу молча наблюдали друг за другом. Наконец человек в черном заговорил:
— Я — иеромонах Венедикт (Оксброу). Представьтесь, пожалуйста.
— Полковник Чхор Ким Пак, — ответил сидящий в ветвях офицер.
— Вам там удобно? — поинтересовался иеромонах.
— Спасибо, меня устраивает. — Полковник глянул на индикатор нейтрализатора: заряд еще не накопился.
— Я хотел бы с вами поговорить. Вы не против?
— Только недолго.
— Я постараюсь. Много нужно бы сказать, да времени, конечно, мало…
— Ограничьтесь самым главным, — подсказал сверху полковник.
— Вы правы. Я хотел бы предложить вам остаться здесь. С нами. Здесь такой человек, как вы, обретет намного больше, чем потеряет.
— И что же именно я обрету?
— Мир с людьми и самим собой. А самое главное — спасение.
— Спасение от чего?
— От греха и вечной погибели.
— Сожалею, господин Оксброу, но я не оперирую такими понятиями. — Индикатор все еще был темным. — К тому же со мной свыше сотни солдат и офицеров. Что вы предлагаете сделать с ними, если я вас послушаюсь?
— Никакого насилия. Останьтесь тут на неделю и просто посмотрите, как мы живем. Пообщайтесь с нашим старцем. А потом сами решите, вам ли оставаться с нами или нас забирать с собой. Я просто прошу дать нам шанс. У нас нет оружия, и мы уже убедились, что от ваших технологий бессмысленно прятаться…
— Удивительно слышать такие речи отбывшего офицера. — Индикатор начал понемногу светлеть. — Неужели вы и впрямь полагаете, что такими доводами можно склонить к измене?
Фанатик внизу покачал головой, глядя в наполненную холодной водой мховую ложбинку.
— Простите, господин полковник. Вы, конечно, правы: это все не то. Хотя я чувствую, что есть такие слова, которые нашли бы дорогу к вашему сердцу. Простите, что не смог их найти. У меня было слишком мало времени…
— Слишком много слов, — проговорил Чхор. Индикатор загорелся в полную силу, и полковник снова вдавил кнопку, на этот раз целясь выше посоха. Молнии пронзили тело фанатика, он вздрогнул и, колыхнув полами черной одежды, рухнул без сознания. Полковник спрыгнул вниз. Послышался слабый стон. Лебедев и Халл начали приходить в себя. Справа раздался всполох, полковник инстинктивно обернулся и проводил взглядом черную птицу, вспорхнувшую ввысь…
Большая черная птица, завидев рыжебородого человека, нехотя расправила крылья, два раза взмахнула и скрылась в белой мгле.
Каждое утро Мегаполис окутывал этот полутуман-полусмог, в то время, когда еще нельзя понять встало ли солнце или еще нет.
Поеживаясь от холода, Володя быстро шагал по усыпанному окурками асфальту. Прохожих в столь ранний час не было. Только у дверей круглосуточного магазина стояла синяя коляска-трансформер, из которой выглядывал розовощекий обитатель, укутанный в голубой шарф и курточку с капюшоном. Когда Володя поравнялся с коляской, младенец оторвал взгляд от кульбитов электронных игрушек:
— У-бя-бя-бу! — произнес он и махнул ручкой.
— И тебе у-бя-бя-бу! — ответил Володя на ходу и подмигнул.
Ребенок засмеялся и кокетливо прикрыл глазки ручками. Улыбнувшись, Володя пошел дальше.
— Вя! — со значением сказал ему вслед младенец и вернулся к игре с дергающимися мохнатыми механизмами.
Володя свернул в переулок, сдавленный с обеих сторон бледно-желтыми зданиями со слепыми безоконными стенами. Самая ответственная часть плана. Если здесь не удастся купить транспортник — тогда все, конец…
Володя не стал брать с собою Андрея, хотя тот и собирался еще с вечера. Парень в последнее время много переживает. Пусть выспится перед дорогой, побудет с остальными…
Подойдя к облупившейся черной двери слева, Володя нажал на кнопку.
Ему пришлось довольно долго ждать, повторяя в уме молитву, пока замок не щелкнул. Приоткрыв дверь, Володя быстро протиснулся внутрь и сразу же закрыл ее за собой.
— Садись! — приказал надтреснутый раздраженный голос из-за стола.
Володя прошел и сел. Комната насквозь была пропитана запахом непонятной гнили и восточных благовоний. Густую полутьму едва рассеивал тусклый красный свет настенного бра, покрытого трупами бесчисленных насекомых. По ту сторону старинного лакированного стола, стояло кресло с высокой спинкой, из тени которой едва проступали черты скрюченного человечка.
— С момента нашей прошлой встречи многое изменилось. — сообщил трескучим голосом хозяин, когда Володя сел на стул с другой стороны стола. — Поэтому цена возросла на сорок процентов.
— Не пойдет, Иван Петрович, — спокойно ответил посетитель. — Я отдам вам ровно столько, сколько было уговорено.
— В таком случае продажа не состоится. Думаешь, я не смогу найти другого покупателя?
— Меня это не касается, — равнодушно пожал плечами Володя. — Я готов заплатить прямо сейчас условленные три тысячи. Или вы берете их, или я ухожу с ними.
— Ладно, десять процентов сверху — и по рукам!
— Нет, — невозмутимо покачал головой гость, — три тысячи, или сделки не будет.
Хозяин в сердцах сплюнул на грязный пол:
— Что ж, будь по-твоему, Воропаев! Где только гуляет твое христианское милосердие?
Этот вопрос Володя оставил без ответа, хладнокровно наблюдая за трясущимися телодвижениями скрюченного человечка, достающего из ящика стола серебристый ключ-пульт.
— Давай сюда карту!
Володя неторопливо вынул из потайного кармана кредитку и опустил ее на стол, не спеша отпускать руку. Человек с другой стороны стола положил рядом пульт и они обменялись. Хозяин приложил карту к порту, а гость активировал пульт и набрал призывную команду. Володя был доволен: космический корабль отзывался. А вот человечек в кресле испытывал явное неудовольствие:
— Деньги переведены на счет, но заблокированы? — спросил он трескучим голосом. — Как это понимать?
— Очень просто, — ответил Володя, убирая пульт во внутренний карман. — Они разблокируются как только мы покинем орбиту Земли.
Хозяин, едва не выпрыгнув из кресла, разразился яростной бранью.
— Перестаньте сквернословить, Иван Петрович. Что вы тут комедию ломаете? Мы оба знаем, что именно так в вашем мире дела и делаются. А то не хотелось бы, знаете, обнаружить потом на корабле неисправности, или патруль плюралов в засаде, или еще что. — Глядя ясными голубыми глазами на притихшего в темноте человечка, Володя задумчиво добавил: — Одного вот я только не пойму, отчего вы все считаете нас непроходимыми тупицами?
Из высокого кресла донесся сухой рваный звук — то ли смех, то ли судорожный кашель.
— Ладно, Воропаев. Лети. Из тебя вышел бы толковый торговец. Жаль, что ты замороченный… Эх, и чего вам только неймется! Система ведь совсем недурна, коли с ней поладить. Коли с ней поладить в главном, она уже не так строго смотрит на погрешности в малом… А вы вот все воду баламутите, все вам неймется, народ только смущаете…
— Это мы баламутим? — удивился Володя. — Не грабим, не убиваем, не устраиваем заговоры, а если что и случается такое у нас, то уж не чаще, чем в других соц-группах. А в остальном — платим налоги, выполняем соцобязательства… Чего бы нас не оставить в покое?
— Да вам же все оставляют! — проскрежетал, повысив голос, сокрытый тенью человек. — Пожалуйста, оставьте себе ваши церкви, ваши иконы, длиннющие службы, нелепые правила, оставьте вашего Христа со всеми своими дремучими измышлениями! Только не говорите, что спасение только у вас, только для того мизерного процента, что разделяет ваши дикие убеждения! Много ли от вас требуют? Плюрализм несет обществу стабильность, а ваш эксклюзивизм — это не просто бельмо в глазу, это тот камешек, который, угодив в совершенный механизм, может его уничтожить. Вы несете настоящую угрозу, в отличие от таких, как я.
Человек в кресле умолк, тяжело дыша от непривычно длинной речи. Володя вздохнул. С каждой минутой становилось все более дурно в темном и душном помещении, а теперь еще и бессмысленный разговор, с расхожими шаблонами, на которые он отвечал уже сотни раз и знал, что разубедить или просто даже что-то объяснить абсолютно невозможно. По крайней мере, для него. Может быть, отец Ипполит, нашел бы нужные слова. Однако отвечать сейчас нужно было ему, и, вздохнув, Володя промолвил:
— Если мы откажемся от этого, как вы говорите, эксклюзивизма, то от нас откажется Сам Христос. А без Него и храмы, и обряды и правила, и все остальное — не имеют никакого значения. Если можно спастись без Христа, то и Его жизнь и Его смерть — бессмысленны. А такими вещами не шутят. Представьте, например, что вас арестовали, судили и приговорили к смерти…
— Типун тебе на язык! — человечек в кресле нервно заерзал.
— Это только пример. Так вот, сидите вы в камере, ожидая казни, и нет никакой возможности к бегству. Но вдруг кто-то из близких вам людей жертвует собой и спасает Вас. Оказавшись на свободе, сможете ли вы когда-нибудь забыть этот поступок или сказать, что во-обще-то вас и без этого бы пронесло? Не думаю. Ведь это, во-первых, будет ложью, а во-вторых, низким, неблагодарным поступком. Так же и у нас. Бог дает спасение бескорыстно, но сам человек из-за своей лжи на Бога может стать неспособным к единению с Ним.
— Ладно, — махнул рукой утомившийся хозяин, — пустой разговор. Вас, упертых фанатиков, ни в чем не убедишь. Ступай. За патруль не бойся. Я — человек чести. Если меня спросят, то сообщу, но сам доносить не побегу.
— Спасибо, Иван Петрович! — с чувством сказал Володя, поднимаясь со стула.
— Не благодари, — донеслось из тьмы, — я это делаю не для тебя.
Выйдя на свежий воздух, Володя прислонился к стене, пытаясь отдышаться. Полутуман-полусмог почти рассеялся, и тоскливое бледное солнце привычно роняло лучи на гигантский лабиринт Мегаполиса, обнажая загаженные улицы, куда уже выползали ранние пешеходы. Было видно, как по улице проходят невыспавшиеся тени в серых и темных костюмах. Тонкая молодая женщина, разговаривая на ходу по телефону, неторопливо катила перед собой синюю коляску-трансформер.
Глянув сквозь прищуренные веки на усталое светило, Володя подумал о солнце Эосена. Оно-то уж наверняка выглядит гораздо веселее…
Маленькое солнце Эосена только что ушло за горизонт, раскрашивая верхушки деревьев последними лучами. С озера дышало свежестью. В теплом вечернем воздухе тучами клубились мошки. По небу плыли облака. Лес шелестел мириадами листев, и шумело огромное озеро, набегая волнами на песчаные пляжи…
Чхор перевел взгляд на опустевший поселок фанатиков, невольно просматривая тропинки, по которым уже никто не будет ходить — к роднику, на озеро, в лес… Все, кто протаптывал их, сидели сейчас в камерах «Трафта». Лишь грубым невежеством можно было объяснить их панический страх перед процедурой коррекции сознания, которая поможет им вернуться в общество. Оксброу сможет опять оказаться в армии, как и Хватов в свое время. Правда, тогда главарь фанатиков будет иметь другую фамилию и не сможет вспомнить их встречу. Не исключено даже, что им еще доведется служить бок о бок…
Полковник продолжал осматривать поселок. Последние солдаты только что вернулись с забоя скота в сараях. Хватов хотел сжечь поселок, но Чхор ответил отказом. Хотя сейчас это и не практикуется, в будущем Система может активизировать колонизацию планет земного типа и поселок фанатиков пригодится первым поселенцам. С какой-то странной одержимостью майор настаивал на уничтожении, по крайней мере, культового строения. Однако Чхор остался непреклонен, указав, что для возможных поселенцев будет ценно любое здание.
На самом деле причиной отказа был старый, почти суеверный страх полковника перед живым огнем. Этот страх снова выбрался из катакомб подсознания благодаря кошмару, отравившему те два часа сна, что полковник успел урвать перед операцией. Ему опять снилось, что он падает, как тогда, на звезду, в плазматическое адское пекло, но отвести истребитель уже нельзя, штурвал заело, все системы отказали, а в раскаленном воздухе кабины трескаются тонкие стекла приборов и плавится пластиковое покрытие…
Нахмурившись, Чхор постарался отогнать это воспоминание и поймал вдруг себя на том, что неотрывно смотрит на культовое здание фанатиков. Солдаты хорошо обшарили его, но добыча вряд ли оказалась значительной: большинство предметов там очевидно культового назначения, а за хранение подобных трофеев недолго угодить и под трибунал.
В правом ухе раздался голос Новена:
— Господин полковник, срочное донесение из штаба.
— Слушаю.
— К нам направляется группа фанатиков. Приказано встретить и арестовать. Подробности я переслал на ваш компьютер.
— Спасибо. Готовьте «Трафт» к старту. Передайте на орбиту приказ «магнитам» блокировать систему.
— Есть!
— Кстати, Новен, вы разобрались, что там со сканером?
— Так точно, господин полковник. Вы оказались правы: механическое повреждение. По халатности дежурного при уборке в прибор попал камешек, который и стал причиной выхода из строя.
— Фамилия последнего дежурного?
— Ранович, господин полковник.
— Двадцать нарядов вне очереди и штраф в размере двухмесячного жалования, не считая стоимости прибора. Доведите до общего сведения.
— Слушаюсь, господин полковник.
Чхор отключил рацию и, бросив прощальный взгляд на лес, вошел в корабль, читая на ходу текст депеши, выступающий на экране наручного компьютера.
Володя сосредоточенно смотрел на экран бортового компьютера. Сунув на лапу начальнику космодрома, они благополучно стартовали и вышли на околоземную орбиту. Он был направляющим и летел первым в собственном, еще отцовском, геолете. Следом Андрей вел транспортник с семьюдесятью мужчинами, женщинами и детьми на борту.
Пока все шло, слава Богу, хорошо. Но расслабляться рано. Могли еще перехватить при выходе в гиперполе. Пошел разгон. Андрей подстроился. Володя в десятый раз проверил координаты и в сотый раз перекрестился. Душа трепетала. Часто моргая глазами, он видел, как пронесся справа ярко-коричневый шарик Юпитера, слева промелькнул неповторимый силуэт Сатурна, затем звезды вытянулись и превратились в длинные белые полосы. Затем — слились в три ярких потока, и, наконец, пошло мельтешенье соляризованых сгустков и желтых крапинок.
Гиперполе! Володя с улыбкой откинулся в кресле. Слава Богу! Прошли. Самое страшное позади. Жаль, что в гиперполе нет связи. Перекинуться бы парой слов с Андреем! Как там сейчас, наверное, все ликуют на транспортнике… Вспомнилось радостное лицо Марии, и у Володи стало совсем тепло на сердце. Такое счастье, что, казалось, весь мир бы расцеловал. Вспомнился седенький отец Ипполит. Вспомнился забавный младенец в голубой курточке. Володя достал из кармана маленький молитвослов и начал читать благодарственный акафист.
Он успел и акафист прочитать, и дожевать просфорку отца Ипполита, ностальгически припомнив уют батюшкиной кухни, земляничный чай и сладкое печенье, когда компьютер мигнул, предупреждая о выходе из гиперполя. Володя вернулся к штурвалу, ощутив ладонями тепло старых, потертых пластмассовых рукояток.
Пробежал неуловимый барьер, и буйство красок сменилось привычным звездным небом. Впереди ослепительно сияла заветная звезда А902 — солнце Эосена. Губы не успели сложиться в новую улыбку — Володя, не веря своим глазам, увидел на радаре десятки кораблей — перехватчики Системы, «магниты» и даже носитель…
Что-то оборвалось внутри. Будто кануло в пропасть. Непослушной рукой он включил микрофон, чтобы связаться с Андреем, но тут из динамиков раздался совершенно другой, но чем-то знакомый голос…
— Говорит майор Хватов, — представился второй офицер «Трафта». — Все, Воропаев, добегался. Конечная остановка. Выход в гиперполе мы перекрыли. Эосен под контролем. Ни тебе, ни транспортнику не уйти. Захочешь побегать — далеко на своем корыте против трех эскадрилий не убежишь. Выхода нет.
Полковник смотрел на экран рубки. Компьютер воссоздавал из непрерывно движущихся в пространстве слабозаметных точек и силуэтов вполне понятную для человеческого глаза картину: небольшой устаревший геолет, — ведущий, — и неподалеку от него ведомый транспортник замерли в плотном кольце перехватчиков.
Фанатик из геолета долго молчал. Естественно, ведь он не ждал такого приема. Конечно, для абордажа разрешения фанатиков не требовалось, но без их сопротивления операция пройдет легче, да и инструкция предписывала начинать с переговоров. Хватов. Тот уже успел зевнуть, когда наконец из динамиков послышался сбивчивый мужской голос:
— Вы это, конечно… господин майор, правильно все, вы работу свою выполняете…
— Вот и молодец. Правильно рассуждаешь. Гаси мотор, и все пройдет быстро и с комфортом.
— Да только вот, господин майор… — продолжал дрожащий голос в динамиках, — выход-то он… выход-то есть…
— Все-таки порыпаться решил, да?
— Помоги вам Господь, господин майор… — дружелюбно пожелал фанатик уже окрепшим голосом.
Геолет развернулся, а потом резко рванул в единственном не закрытом направлении. Крайние перехватчики чуть запоздало вздрогнули, поведя ему вслед загнутыми носами.
— Прикажете догнать? — обратился Хватов с необычно сосредоточенным видом, будто силясь что-то вспомнить.
— Нет. Пусть побегает. «Магниты» блокируют систему. Никуда он не денется. Глор, приготовьте кофе. Майор, вы будете?
— Со сливками. — Напряженные морщины разгладились, и взгляд Хватова снова стал насмешливым и самодовольным. — Три ложки сахара.
Рация отключена — от греха подальше. Больше никого. Только Бог и он. И звезда. Володя смотрел на разрастающийся перед глазами огненный шар. Пока что экран гасил ослепительный блеск, и он казался столь же трепетным и завораживающим, как огонь церковной свечи. В душе было тихо и спокойно. Штиль. Оставалось еще немного, прежде чем жара в рубке вызовет шторм страха и ужаса. Только бы устоять. Надо устоять. Если это для него единственная дверь ко Христу, он шагнет в нее.
— Господи, я не хочу умирать. Да будет все по воле Твоей… — прошептал Володя.
— Что там с фанатиком, Новен? Тыкается? — Крепкий кофе придал полковнику бодрости, что было нелишним — все-таки за минувшие сутки он спал всего два часа.
— Нет, господин полковник. Летит в том же направлении. К солнцу.
— Расстояние?
— Около тридцати нодов, господин полковник.
— Позер, — презрительно бросил полковник. — Когда будет пятнадцать, повернет. Этот мужик еще не знает, что его там ждет.
— Конечно свернет, — хмыкнул майор.
Шкала термометра поползла вверх. Климатическая система старенького отцовского геолета сопротивлялась недолго. Солнце заполнило почти половину экрана. Хотя изображение компьютер сглаживал, переносить яркость центра светила уже было тяжело.
Володя удивился, обнаружив, что поверхность солнца, так называемая фотосфера, вблизи представляется не ровно сияющей, а словно бы состоит из чередующихся ослепительно белых и темноватых зернышек, находящихся в непрестанном движении. Края солнечного диска менее ярки, чем центр. По краям уже различима стала светящаяся красноватым светом кайма хромосферы, языки которой изгибались, как горящая трава в степи, и временами исторгали алые искры протуберанцев. А дальше, за хромосферой, широко раскинулась серебристая корона, образуя еле видный ореол… Зрелище было столь прекрасным, что на какое-то время он позабыл даже про возрастающую температуру. В детстве мать говорила им, что в пламени звезд обитают ангелы и серафимы… Скоро он узнает, так ли это.
Володя успел снять и вынуть из карманов все металлическое. Хорошо, что нательный крестик деревянный. И слава Богу, что кресло сделано из термопластика… Хотя какое это имеет значение?
Володя машинально провел рукой по лбу, вытирая выступивший пот. Началось.
— Господи, я не хочу умирать… — повторил он.
— Новен, фанатик возвращается?
— Нет, господин полковник. Все так же летит на солнце.
— Расстояние?
— Шестнадцать нодов, господин полковник.
— Выведите картинку на большой экран. Сейчас вы увидите, майор. Он свернет раньше, чем мы допьем кофе. Я знаю, о чем говорю.
— Не сомневаюсь, — поддакнул Хватов.
Компьютер на основе реальных данных воссоздал картинку, приемлемую для человеческого взгляда. Гигантское светило заняло треть экрана, и Чхор поморщился, прогоняя невольные воспоминания. В левом нижнем углу ясно был прорисован программой маленький геолет, упорно несущийся навстречу плазменному ветру корпускулярных частиц.
Климатическая установка вышла из строя, успев снизить до нуля влажность накаляющегося воздуха. Нестерпимо светящийся диск занял почти весь экран. Володя сидел в кресле пилота, сгорбившись и закрыв лицо руками. Рыжие волосы на голове начали закручиваться от жары. Нагревшаяся одежда обжигала кожу и он старался, где мог, отстраниться от нее. Володя часто дышал сквозь ладони и проводил языком по пересохшим губам. Сердце билось и того чаще.
Еще можно было повернуть назад. Но сзади ждало нечто худшее, чем смерть.
Чтобы хоть отчасти соблюсти пропорции, компьютер увеличил светило до половины огромного экрана рубки «Трафта». Недопитая чашка кофе остывала на приборной панели. Расстояние сократилось до 10 нодов, а фанатик неуклонно продолжал падать в бушующую огненную бездну. Точнее, возноситься к ней.
Чхор, нахмурившись, не сводил пристального взгляда с этой точки. Прорезавшие смуглый лоб складки выдавали волнение. Все остальное, что было вокруг, все больше и больше отдалялось от него. Лишь один раз полковник отвлекся, выгнав гневным окриком из рубки Азиза, начавшего было принимать ставки на то, свернет фанатик или нет. Дурачье. Они не понимают, что сейчас происходит. Никто не понимает, кроме него.
А он смотрел завороженно на движущуюся по экрану крохотную темную фигурку и шептал одними губами:
— Еще можно свернуть… Еще можно…
Володя задыхался. Раскаленный воздух раздирал ему горло. Губы потрескались. Волосы сгорели. Слепящий свет проникал сквозь покрытые пузырями плотно сомкнутые ладони и закрытые веки и жег глаза. В кабине что-то трескалось и шипело. Чудовищная боль терзала все тело от нечеловеческих температур и запредельных доз радиации. Душа сворачивалась и рвалась от страха. Но явственно проступала внутри и какая-то новая, неощутимая до того часть его, которая сохраняла штиль и даже более того, будто бы пела, только пение это едва было слышно сквозь отчаянный крик. Задавленный ужасом разум кричал, что еще можно успеть схватиться обожженными пальцами за оплавленные рукоятки штурвала и рвануть на себя…
Но внезапно все переменилось. Боль вдруг ушла, словно кто-то выключил ее. Исчез испепеляющий жар. Володя почувствовал иной, новый свет — он не жег, а ласкал. Володя убрал руки с лица и открыл глаза навстречу ему. Этот надмирный свет сиял, перекрывая палящие лучи раскаленного светила.
Дверь была открыта.
Его ждали.
И пение, идущее изнутри него, усилилось, и было подхвачено множеством незримых голосов. И в этом свете совершенно исчезли наконец, рассыпавшись, как мякина на ветру, назойливые мысли о том, что «еще можно свернуть»…
— Еще можно свернуть… — повторял, как заведенный, полковник, вперившись взором в экран. Восемь нодов… Семь…
Когда до фотосферы оставалось 6 нодов, стало ясно, что поворачивать уже некому. В этот миг что-то оборвалось внутри у полковника. Будто кануло в пропасть. Ошарашенно он продолжал следить за маленьким геолетом, растерянно моргая. Хотя на фоне солнечного диска геолет выглядел черным, Чхор знал, что на самом деле раскаленный добела кораблик сверкает сейчас, как маленькая звезда. Уже давно должно было рвануть топливо, но, видимо, баки успели опустеть. Взгляды не одного полковника, но всех, находившихся в рубке, напряженно следили за несущейся в пекло точкой. Но вот геолет окончательно расплавился и, потеряв очертания, превратился в жидкую металлическую кляксу, которая, пронесясь еще немного, обратилась в пар и исчезла.
На рубку «Трафта» обрушилась гнетущая тишина. Слышно было лишь, как мерно гудят компьютеры.
— Вот мерзавец! — покачав головою, нарушил молчание Хватов. — Теперь всегда, глядя на солнце, буду вспоминать о нем. И голос мне что-то знакомым показался… Ну да ладно. Господин полковник, прикажете заняться транспортником?
Оторвав наконец взгляд от экрана, Чхор увидел забытую на приборной панели белую чашку с остывшим недопитым кофе и медленно произнес:
— Нет. Отпустите их. Разблокируйте выход в гиперполе.
— Что, простите?
— Вы прекрасно слышали то, что я сказал.
— Господин полковник, — Хватов сделал паузу, пристально глядя на него, — Вы понимаете, что для вас это означает?
— Понимаю. Выполняйте приказ.
Почему-то заплаканный, Андрей, задыхаясь от горя и боли перед экраном транспортника, сразу все понял, когда чужой голос в динамиках приказал ему убираться.
Вытерев промокшим рукавом рубахи слезы, он развернулся и пошел на разгон. Дышать было тяжело, горло словно сдавило горем. Там, за дверью, радовались десятки людей, еще ничего не зная. Душа сжималась. Разум цепенел. Но неожиданно проступала внутри и какая-то новая, неощутимая до того часть Андрея, что сохраняла спокойствие и даже испытывала какую-то надмирную радость. Она-то и помогла собраться с силами.
Вновь звезды вытянулись и превратились в белые полосы, вновь все вокруг обратилось мельтешением плотных сгустков невозможных цветов и микроскопических желтых крапинок. Здесь он завис. Такого еще никто не делал в гиперполе, но Андрей откуда-то знал, что это возможно. Вытащив из кармана просфорку, он принялся жевать, пытаясь успокоиться. Помогло.
Он теперь твердо знал, что делать. Нужно выждать пока корабли Системы не покинут А902, а потом вернуться и сесть на Эосене. Теперь это действительно станет самым надежным убежищем. Потому что человек не будет искать там, где он уже искал.
А еще он подумал о том, что на Эосене, впервые в истории Церкви, можно будет во время молитвы обращать, насколько это возможно, очи к солнцу, ибо оно стало ковчегом, хранящим мощи пресветлого мученика Христова. И тем яснее за этими лучами тварного светила будет проступать сокрытое сияние иного, вечного и нетварного Солнца, принявшего в свои объятия святую душу.
Тем временем военные корабли действительно покидали систему А902, и самый крупный из них, — «Трафт», — увозил всех 27 фанатиков с Эосена — точно по списку…
У них лопнул парус. Громко сказано, он не побежал разрезами по шву, не прыснул высушенной насквозь соленой ниткой, не затрещал, колотясь, в порывах ветра, и скрип предательницы мачты, освобожденной от надрыва, не обрезал вой урагана, но миг, когда мономолекула утрачивает структуру и рассыпается в атомную труху, нельзя не заметить: вся Вселенная перед вами сминается, комкается в жменю, звезды, накладываясь, сталкиваясь, давя друг друга, рождают, тут же убивая, безумные сбегающиеся созвездия, и сразу же торжествующее безмолвие заслоненного сценой мира гасит световую радугу сапогом реальности. И снова впереди немерцающие, игольные проколы млечной бездны, и не сдвинутся миллиметром парсековые дальности. Покойная недвижимость обманной статичности. И еще до механичности взгляда в датчик ускорения, в пурпур аварийной лампы, вы всё уже знаете: клочья, скрученные квадраты гектаров, а скорее, пыльца вашего паруса мчится, уносится — уже умчалась, уже унеслась — в пустоту бездны курсовых звезд. Ну, что же, случается, думаете вы, приходя в себя, через длинную-предлинную секунду резонирующей внутри растерянности. Все не вечно, тем более альстремная тонкость молекулы-гиганта. Бывает, облегченно вспоминаете вы, вот тогда возле…
— Бывает, — бесшабашно громко для новорожденной вселенной впереди говорите вы. — Вот тогда, возле меркурианского перигелия…
— Парус? — спрашивает, фиксируя первичность случившегося в ее жизни Марина. — Надо же? Никогда бы не… — уже притворно весело и тоже громко после исчезновения зеркального переотражения вселенной.
— Да, случается, — растягивая рот в улыбку и пытаясь отвернуть глаза от пурпура панели и проколов звезд впереди, продолжаете вы. — Тогда, возле Меркурия, мы дважды теряли лисель, а Мегрэ, вообще, марсель — четыре раза. Поэтому и не вошел в «десятку».
— Когда это было… — возражает, замолкая, Марина, тоже глядя в пурпурное пятно на пульте. Конечно, дело не в том когда, оба знают, что она имеет в виду под временем: техника солнечных парусников ушла вперед, резко, в два порядка, повысилась надежность; на той старине они бы никак не рискнули забраться сюда. — Даже интересно, правда? — исправляет свою ошибку Марина, показывая ямочку пурпуру и звездам впереди. — Будет что…
Дадди, косясь, отслеживает ее профиль, четкость и неповторимость линий толкающих его на подвиги — на этот рейс тоже, разумеется, если быть честным. Он наконец преодолевает гипноз аварийной лампы, берет Марину в фокус, вновь клеит бесшабашную улыбку уверенности спереди.
— Сейчас, милая, — басит Дадди с высот всесильного опыта старого космического волка, которому все эти штучки-дрючки пустоты за силовой защитой, от которых у юнг-курсантов сердце делается спринтером, а в голове толпятся книжно-фильмовые аналогии, — скука смертная, суета детсадовская. — Щас, проверим поле — чего торопиться, — сделаем все, как надо. — Дадди склоняется над пультом, тренированные перчаточные пальцы готовы давить клавиши, вращать книппели, а глаза шарят ниже, хотят выйти из зоны аварийной цветовой гаммы. — Аккуратненько свернем реи. Пусть сканер пробежится, вдруг клочья там…
Уже загораются впереди новые, оживленные пилотом Дадди огоньки. Хочется зыркнуть на Маринку, узнать, каким она его сейчас видит; он сдерживается, следит за индикацией.
— Так, рея в узле, — поясняет космический волк Дадди. Вообще-то есть специальные команды для каждой операции, но он здесь не на стажировке и не на сдаче прав. Понятное дело, сама Марина тоже не лыком шита, пусть не его стаж, но тоже влюблена в солнцелеты по уши — на гонках и познакомились, и ей, разумеется, без доходчивости понятно каждое переключение, но…
— Проверим и кливера заодно? — уважая опыт спутницы и желая приобщить ее к вершащемуся приключению, интересуется Дадди. К тому же есть повод глянуть на нее в упор. Все в норме: никакой бледности, губы не поджаты, глаза внимательно отслеживают движение рук Дадди. Пульт, конечно, у них анахронизм — нет, скорее, нечто сотворенное под анахронизм — стиль ретро. Но, разумеется, в далекую эпоху надуваемых воздухом парусов не было ничего похожего, однако сейчас, на соревнованиях, используются именно такие — спортивная мода. Марина кивает, улыбается уже не натянуто. Эйфория и смехотворность произошедшего умиляет.
— Чего он порвался-то? — спрашивает Марина, хотя ответ ее абсолютно не интересует — это психотренинг — поддержка Дадди и себя.
— Какой-нибудь метеорит, мелюзга бродячая, — добропорядочно растолковывает Дадди банальщину. — Здесь, вблизи гиганта, они несутся как ошпаренные, хотя, может, и по нормальной — круговой — орбите ходят, — он жмет плечами. — Правда, на сонаре ничего не мелькало. Ну так, жменя пыли какой-нибудь, мало ли? Бывает, — он снова шевелит плечами. — Кливера в норме. Стаксели… Они у нас покуда не развернуты. Запас! — Дадди поворачивается и подмигивает Марине, однако последняя шутка — это некоторый перехлест.
Последовательно, одну за другой, он проводит еще несколько не связанных со случившимся операций. Но все это мелочи, все в полном ажуре, и цикл неумолимо приближается к решающему моменту, когда в свернувшуюся жидкометаллическую рею впрыснется граммулинка мономолекулярной взвеси и, подогреваемая током, рея надуется, утончаясь и растягивая вширь застывающую, но гибкую пленку, мгновенно творящую структуру толщиной с атом, но площадью в десяток километров.
И вот теперь, дойдя до цели, Дадди на мгновение замирает. Он понимает, почему интуитивно оттягивал решительное действие. Толчком, со сбоем сердца, до него докатывается, что и Марина уже поняла. Абсолютно неосознанно, а может, ввиду самостоятельности, мыслящий локоть пытается отгородить от нее знание. Все напрасно. Однако Дадди осознает себя мужчиной — язык его снова оживает и улыбка не отклеивается. К тому же он сам еще не верит — хочет убедиться и попаниковать в одиночестве еще несколько секунд.
— А как там наши эзелькофты? — спрашивает он сам себя вслух. — Сколько сейчас световое давление? — Последнее слово неудачно выбрано, он с ужасом понимает это, поворачивается и убеждается, что она заглядывает за его по-дурацки приподнятый локоть. — Марин…
— Что будем делать? — спрашивает она, совсем не улыбаясь и глядя прямо в глаза.
— Сколько световой поток? — подправляет он тот же, ничего не значащий, глупый, даже не уводящий в сторону вопрос.
— Дадди, милый, что будем делать? — Она отодвигает его локоть, который и не был способен что-то заслонить. — Излучение Арктура в норме, а вот это давление? — Можно было и не показывать пальцем, лишнее сутолочное движение.
— Может, датчик? — говорит себе и Марине Дадди.
Уже через четыре секунды молчаливой кнопочной манипуляции они убеждаются, что это зряшное предположение. Все на пульте правильно и, однако, нереально: давление в баке — хранилище мономолекулярного ингредиента главной мачты — отсутствует. Отсутствует полностью, там не плещет ни граммульки чудо-жидкости и не гуляет даже слабый ветерок. Идеальная стерильность, свежесть вакуума — вот что там прозябает.
Дадди начинает перелистывать в голове инструкцию, медленно и не торопясь, — он знает, что там нет нужного им сейчас пункта.
Нет, почему же, инструкция написана умно, соответствующий случившемуся пункт все-таки имеется: «В случае поломки (аварии), технические последствия которой не поддаются самостоятельному ремонту, участник соревнований обязан сообщить в эфир свои координаты, курс, скорость и (или) включить радиомаяк. Все члены экипажа должны соблюдать спокойствие, проявлять выдержку и оказывать друг другу посильную поддержку». С последними словами и Дадди и Марина согласны и соблюдают их с перевыполнением, однако касательно начальных установок о вызове помощи — дело совсем дрянь.
Красота и ужас истории, в которую влипли мизерные человеческие букашки, оседлавшие парусник, была многогранна. В настоящее время они являлись единственными живыми существами в пределах, приблизительно, десяти кубических световых лет. Система Арктура не интересовала человечество, возможно, именно потому, что оранжевый гигант, превосходящий диаметр Солнца в двадцать шесть раз, являлся единственным ее составляющим. Только какие-нибудь сумасшедшие астрофизики, внезапно разыскавшие столь же безумного, как они сами, спонсора, или такие же авантюристы, как теперешний экипаж «Мушкетера», изредка забредали в окрестности огромной звезды. Например, Дадди и Марина прибыли сюда упражняться в парусном спорте. И, конечно, они не преодолели одиннадцать парсеков, отделяющих Арктур от Земли, своим ходом. Несколько недель назад их выплюнул из подпространства энерговоз компании «Полезные приливы». Выплюнул и ушел далее, к своей Пи Волопаса, решать положенные инструкцией транспортные дела по «воровству» энергии взаимодействия горячих голубых гигантов. В запасе у яхтсменов было ровно три месяца наслаждения. Потом возвращающийся на родину энерговоз добросит их обратно. Если они не успеют, никто не будет искать: Дадди и Марина вовсе не являлись официальными пассажирами на борту «Накачанного исполина», никакая парусная лига не позволила бы одиночное «плавание» вблизи необитаемой и даже не планируемой к обживанию звезды. Но что за интерес носиться по трассам, исхоженным вдоль и поперек другими?
Разумеется, у них на борту имелся передатчик — и дело даже не в том, что никакая космическая верфь не выпустила бы их в рейс без него, а отвинчивать внешнюю антенны и систему волноводов вручную — извините! Просто Дадди считал, что на палубе нужно иметь все, что присутствует на обычных космических парусниках. Однако передатчик, который значился в снаряжении любого, даже самого маленького солнцелета, был обычным, а вовсе не гиперсветовиком. Почему так? Возможно, потому, что гиперпередача требует излишне массивного оборудования, — летательной машине, маневрирующей и берущей разгон только за счет дармового звездного «ветра», таковые излишества снизят все ходовые преимущества.
А простой передатчик? Он вполне надежен в пределах обжитых человеком миров. Сигнал с ближних подступов Солнца, с далеких внутренностей меркурианской орбиты, с тех кипящих энергией и ветром пространств, возлюбленных солнцелетами, даже до Земли допрыгивает в пределах десятка минут, но и без того, там наличествуют сотни более близких станций слежения. Но сейчас! Через сколько часов, суток или лет пронзит триллионы километров пустоты обычная направленная передача? И дойдет ли вообще? Даже лазерная струна, порожденная ББКО (блоком ближнего корабельного общения), разбежится в пол неба, сводя воспринимаемую кем-то мощность к нулю, а что говорить о радиоэфире?
Итак, они попали в сеть. В громадный, расплескавшийся в световых минутах, часах и днях невод. И сплетен он был не из веревок, а из куда более прочных, все пронизывающих жгутов, — он был соткан из гравитационных нитей. И совсем недавно солнцелет скользил по ним играючи, зная, что в этой собранной из взаимодействия и борьбы Вселенной на каждую силу существует ее антипод, и, умеючи, возможно долго-долго искушать судьбу, забирая толику чужой мощи на собственные шалости. Уже много дней солнечный парусник издевался над гигантским шаром огня, пылающим в пустоте, посреди лишенного планет и спутников пространства. И если рассматривать все окружающее с точки зрения предназначения, то в чем был смысл этих изрыгаемых вовне, многократно возведенных в степень гигаватгов? Он был бесплоден, этот пышущий мощью звездный Люцифер. Миллионы лет его существования прошли зря: поскольку он не сумел породить планеты, то не создал и жизнь.
Возможно, именно поэтому он был предельно злобен. До поры до времени он скрупулезно скрывал свою неприязнь к разумным пришельцам, резвящимся в его окрестностях. Много дней он очаровывал их красотой протуберанцев, кипящая мощь которых была недостижима для далекого Солнца даже в давние времена его молодости. Часами он послушно растопыривал объятия, мягкими мозолями излучений натягивая мономолекулы парусов. Смирно и ласково он расстилал коврами свои гравитационные пряди, смиренно наблюдая кульбиты, выделываемые расшалившимся «Мушкетером». Он стойко терпел, как снайпер, наблюдающий в бинокль приближение цели с большими гордыми погонами и до срока сберегающий надежность винтовки в особом утепленном чехле. Но когда пришел час, он сумел послать в цель меткий — один из миллиардов в чудовищной степени — протонный ручеек, или, скорее, тонкую убийственную струю. Странно, он не поразил людей: в полном неведении секунд, они сохранились до срока. Возможно, это была утонченная жестокость того, кто ожидал миллионы лет?
А протонная пуля, невозможная штука для тех, кто скрыт атмосферой, да и редкость в сфере влияния солнцеподобных звезд, пробила навылет бак мономолеку-лярного хранилища, испепелила, испарила и выдула пузырем вон всю начинку. Ну, а потом новая протонная пуля, из той же очереди, а может, электронно-позитронный сгусток нашел парус. И тот, разумеется, лопнул. Такое случается.
В окрестностях населенного мира все бы было нормально. Так, спасательная суета. Затем они и нужны — аварийные службы.
В чем замечалась еще одна прискорбная деталь случившегося? Парус лопнул ближе к финалу любимого трюка солнцелетчиков — «нырка в ад». Только наивные думают, что солнцелеты умеют лишь удаляться от светила в лучах попутного «ветра». Для такой операции совсем не требуется мастерство. Кстати, и перспектив у нее мало, уже на рубеже астрономической единицы напор космического «ветра» стихает. Плавность хода с постепенным сведением ускорения на нет — вот что подстерегает таких незадачливых путешественников. Хотя, конечно, при каких-нибудь однонаправленных грузоперевозках операция имеет смысл: в свое время именно так поставлялась десятая доля выпотрошенных из Меркурия тяжелых элементов. Но для истинных яхтсменов — солнцелетчиков — такой метод полета — неприемлемая забава, скука, равная в накале страсти путешествию в домашнем лифте. И не для того изобретались солнцелеты, неродные правнуки планеров и дельтапланов, и истинные наследники сгинувших во времени фрегатов.
Солнцелет может маневрировать. В умелых руках и со смелой головой, он способен валиться на распластавшуюся внизу звезду, используя не только ее гигантскую силу притяжения, но и плещущий навстречу лучевой шквал. Оказывается, прямое падение на солнце не есть самый быстрый способ провала в «преисподнюю»: удачно меняя галсы, можно ускориться намного быстрей.
Именно этим занимались Дадди с Мариной, когда запас мономолекулярной смеси в главной тяговой мачте испарился. Да, пикирование без паруса — не самый быстрый способ падения на звезду, однако теперь, продолжая дополучать каждую секунду ускорение, «Мушкетер» вместе со своим экипажем понятия не имел, как из него выйти. По расчетам Марины и бортовой электроники, через пятнадцать суток солнцелет должен был воткнуться в фотосферу Арктура со скоростью восемьдесят девять тысяч километров в секунду. Фотосфера есть просто слой газа толщиной километров триста. Именно с него идет основной шквал видимого глазом млекопитающих излучения. И естественно, это разряженная масса — как и вся звезда в целом. Однако скорость есть скорость. Кроме того, приблизительно за четверть секунды до этого солнцелет, согласно физическим законам этой Вселенной, обязан испариться ввиду перегрева и трения о хромосферу, еще одну арктурианскую оболочку толщиной всего-то в десять тысяч километров.
Понятно, еще за три-четыре дня до того на нем должны свариться, зажариться и исчезнуть любые биологические системы, включая одноклеточные. Дадди с Мариной не относились даже к последним.
— Они жили счастливо и умерли в один день, — выдала заключительным аккордом к расчетам Марина.
— И даже в одну секунду, — с мрачным излишеством дополнил Дадди и обнял спутницу за талию: теперь было можно все.
Через некоторое время, после ахов и охов, они вернулись к прерванному разговору.
— Мари, моя единственная любовь… — начал Дадди.
— И последняя, — с блаженной улыбкой дополнила Марина.
— И последняя, — согласился космолетчик Дадди, кивая. — И вот, моя единственная и последняя любовь, ты учла снос даваемый стакселями?
— Смешишь, — почти не хмурясь, продемонстрировала ямочку на щечке яхтсмен Марина. — Даже если сейчас угол смещения несколько нарушится, все равно в корону Арктура мы — точнее, не мы, а мертвый «Мушкетер», — войдем вертикально. Есть разница, где?
— В солнечном пятне было бы прохладнее.
— А что, — посмотрела напарнику в глаза солнцелетчик Марина, — делать нам нечего, почему не совершить трюк, который еще никто не делал?
— Вполне «за», — кивнул Дадди. — Жалко, не тесно от зрителей.
Затем они одновременно посмотрели в затемненный экран. Без жалости и без смеха на них уставился заслоняющий четверть неба оранжево-вездесущий Арктур.
— Между прочим, — Марина убрала руку с пульта, — кливер и стаксель дали гораздо больший снос, чем предполагалось.
— Да, — встряхнулся из полудремы прикемаривший у нее на коленях Дадди. — А почему?
— «Солнечный бриз» сильнее, — пояснила Марина, лаская его волосы.
— Мы продлили свои дни? — спросил с замаскированной надеждой космолетчик Дадди.
— Вряд ли дни, — разочаровала его девушка. — Посчитать?
— Не убивай меня окончательно, милая, — вновь прикрывая веки, взмолился Дадди. — Может, передохнешь?
— Это успеется.
— Стоп! — внезапно очнулся Дадди, и мерно работающее в его груди сердце ускорило подачу крови. — Стоп! На сколько возрос поток?
— Что ты хочешь? — полюбопытствовала Марина, срезонировав в его волнении.
— Да нет, ерунда, конечно, — махнул рукой взлетающий к потолку Дадди — понятное дело, в свободном падении на борту «Мушкетера» царила идеальная невесомость. — Но давай просчитаем вариант с переменой галсов.
— Ты хочешь ускориться? — брови Марины взметнулись.
— Давай просто рассчитаем, а?
И они просчитали. И глаза у них округлились, и вспотели виски, а где-то под легкими комбинезонами забухало, ускоряя ход, сердце — наивный, маленький и неутомимый насос — как просто и уверенно он обманывается, следуя собственной, необъяснимой извилинами логике. Но его нелогичное буханье заставило две пары глаз, замкнутых в притушенном свете нависающего Арктура, сверкнуть навстречу друг другу. И снова колотились сердца, пока сверхскоростная машина перепроверяла расчеты: всего два удара понадобилось, дабы преобразовать цифры в импульсы и обратно в цифры, и начертать в стереополости экрана красивую картинку. И даже Дадди, срочно рыпнувшийся сворачивать стаксели, замер на полпути, над кнопками, чтоб воочию наблюдать рождающееся по новой чудо — тонкую-тон-кую линию, чиркающую, нет, все же проскакивающую по краешку ставшей плоской в увеличении поверхности гиганта.
— Да, — хмыкает Дадди, притворно зевая и маскируя сумасшествие сердца. — А что там дальше по графику? Сделай сдвиг.
И Марина сдвигает, понимая, что рано радоваться — там за краем экрана этот внезапный подъем должен неминуемо обратиться новым падением. И они смотрят.
— Да уж, — говорит Дадди не в силах скрыть разочарование. Там, в экране, линия, вроде уводящая «Мушкетер» прочь от Арктура, снова загибается книзу.
— А ведь почти получилось, — вздыхает Марина, и рука ее от предательского волнения дергается.
— И все же интересно, — констатирует Дадди, поджимая губу и с обидой сжимая кулаки, — так хочется стукнуть по чрезмерно правдивому экрану.
— Интересно? — отзывается Марина, наконец отворачиваясь от пульта.
— Давай снова посчитаем, — поднимает с трудом разомкнутую ладонь Дадди. — Нет, правда, просто посчитаем, и все. Так, для интереса. Мы ведь и сейчас так делали? Ну, хочешь, поспи! Я сам.
— Да, нет, давай уж я продолжу. Поспать мы еще успеем.
— Вот и я так думаю.
Теперь кривая на экране имела совсем странный вид. Это было похоже на траекторию брошенной поверх волн сплюснутой гальки, только с обращением процесса во времени. Взлетающие дуги все увеличивались и увеличивались, однажды обращаясь разорванной поперек линией, уходящей по касательной прочь.
— Но разве это возможно? — совсем спокойно удивлялась Марина, щурясь в экран.
— Наверное, нет, — размыкал напряженные челюсти Дадди. — У нас ведь нет паруса. Только… Я ведь просто так считаю — занятно.
— Ну да, заняться ведь больше нечем, — стреляла ему в глаза Марина. — И все-таки, что «только»?
— Что «только»? — переспрашивал Дадди, продолжая клацать кнопками: теперь над вычислителем возвышался он, а не Марина.
— «У нас нет паруса, только…» Ты так сказал или мне нужно извлечь и расшифровать запись «черного ящика»? Знать бы, где он прячется?
— Марин! — внезапно поворачивается к ней Дадди. — Мне нужно выйти в открытый космос.
— Зачем? — говорит Марина, уже догадываясь о цели, и тут же, спеша опередить правду, пытается остановить другим. — Жесткость наших скафандров недостаточна при такой близи к звезде.
— Глупость! — напущено веселясь, отмахивается Дадди. — Перестраховщики хреновы! Я просто туда и обратно. Делов-то — перецепить баллон.
— Дадди, одному нельзя. Может, я с тобой?
— Оставлять «Мушкетер» без присмотра тоже не положено. — Космолетчик Дадди уже встает, воспаряет к центру кабины. — Я туда и обратно. Что я, сам не понимаю, что такое радиация?
— Тебя зажарит, — она даже пытается перехватить его скользящую мимо ногу: растягивается эластичная ткань возле колена.
— Не глупи, малышка, — вертится в воздухе Дадди, словно пловец, борющийся с акулой. — Что значит «зажарит»? У нас с тобой не слишком много альтернатив. Сегодня еще можно, ты прикинь, какой поток будет в короне суток через двое. Тогда точно зажарит. — Он наконец вырывается и со смехом, толкаясь о подголовник ввинченного в пол кресла, уносится вдоль отсека.
— Ну, не шути, Дадди, — взлетает вслед за ним Марина. — Ты не посмеешь бросить меня здесь одну. Но он уже размыкает ящик. Оттуда пялятся в замкнутый мир «Мушкетера» одноглазые циклопы скафандров.
— Твое дело будет следить за изменением давления, — наставляет ее Дадди, колдуя с застежками. — Не хватало, выпуливаться вовне по второму разу.
— Дадди, — говорит она, дергая его за руку, — опомнись, это чистая теория. На сколько грот-мачте хватит раствора из вспомогательного бака?
— Посчитай. — Он уже сует ноги в невесомость внутренней оболочки скафандра. — На полную парусность — не хватит даже на раз. Попробуем работать пятой, а может, и шестой частью площади.
— Сумасшедший, — в отчаянии или в восхищении констатирует Марина.
— Это я-то? — удивляется Дадди. — Жалко, ты не успела… Точнее, я тебя познакомлю с Мегрэ, вот он действительно! Однажды ниже меркурианского перигея…
После — выход в космос. Короткий, торопливый нырок в вакуумное ничто. Совсем не опасное само по себе, но сейчас из-за близости арктурианской хромосферы переставшее быть совсем уж ничем — обратившееся полигоном для свербыстрых трековых забегов опаснейших частиц. И потому несдерживаемый, облегченный вздох, по закрытию входной створки. Двойной вздох, ибо томящаяся у экрана Марина здесь, в ожидании, обретает новую привычку кусать ногти, пытаясь этим откусить, конечно, не их — навязчивую медлительность породнившегося с черепахами времени. Иногда такое даже получается — отщипываются, валятся в никуда, крохотульки секундной и полусекундной длительности.
Потом люди обнимаются. С таким жаром, будто не виделись годы. Может, и правда электронный хронометр врет? И из-за близкой массы Арктура время уже приобрело релятивистские качества? Мари смотрит на пришпиленный у сердца индивидуальный дозиметр. Ничего особенного, но точно ли он не снимался при путешествии вовне? Данди, конечно, не фокусник, однако мало ли? Тем не менее, она ведь сама помогала ему облачаться в скафандр, так что дозиметр в космосе конечно же был.
Теперь они снова у пульта. Не дышат, как будто регенераторы кислорода сдохли и воздуха у них теперь в обрез, а не на сто и более оставшихся крохотулек жизни. Происходит контролируемое излияние содержимого привинченного Дадди баллона в открытый космос. Все очень аккуратно, предельно автоматизировано на уровне химии. Но и не медленное. Вакуум, штука пустая, но энергию он отсасывает — будь здоров. И потому стремительное надувание паруса. Мономолекула должна растянуться в аккуратную однослойную структуру, без всяких ватных сгустков. На что это похоже извне, через обзорный экран? На распахивание перед кораблем жидкого зеркала.
Эффект, конечно, не полон. Ведь это обрезок, осколочек возможной в максимуме площади. Разница стократна. Но глаза солнцелетчиков вспыхивают, они тоже меняют альбедо.
Ну, а потом приходит время прощаться. Ибо негоже подвергаться равной опасности вдвоем, когда имеется способ хотя бы одному избегнуть пусть не гибели — если уж она неминуема, — так хотя бы мучений. На борту наличествует компактный витрификатор. Нет, он стоит тут не для того, чтобы хоронить людей в столетиях ледяного плена. С некоторых пор этой штукой снабжаются все солнцелеты — всё та же обязательная оснастка спортивных яхт. Видите ли, даже в ближних окрестностях родной звезды человечества не все природные процессы удается предвидеть. Иногда Солнце вспыхивает, и отнюдь не всегда это совпадает с известными циклами. И тогда…
— Да не полезу я туда, — непримиримо говорит Марина. — Почему я?
— Потому что ты женщина! И моя любовь! — отвечаете вы и смотрите на нее взглядом наглядно демонстрирующим последнее утверждение.
— Но ведь если… — Марина делает паузу, ибо нельзя, не положено говорить следующее слово всуе, дабы не накликать беду. — Если все-таки погибать, так какая разница, Дадди? Там, промороженной насквозь, даже хуже. Так и сваришься, ничего не узнав. И вообще, если уж погибать, так почему не провести это время вместе?
— Мари! — надо говорить убежденно, ибо проявление мягкотелости ведет к неумолимому поражению. — Сейчас впереди не более чем двое-трое суток. Здесь, на борту, станет жарко. Будет не до любви. Аппаратура перегреется и надежность уменьшится. Делать маневры парусом придется чуть ли не вручную. А тут нужно будет отрываться на приведение тебя в сознание из-за тепловых ударов.
— Значит, по-твоему, я балласт? — Солнцелетчик Марина начинает закипать, и это наверное к лучшему. — Да у меня спортивный стаж…
— Я знаю, знаю, девочка. Но сейчас не тот случай. У нас экстравагантная ситуация. Не до женских истерик, — намеренное, больно колющее словцо.
— Истерик? — переспрашивает Марина, не веря. — Я, по-твоему…
— Конечно нет, Мари. Но сейчас мы судачим из-за двух дней мучений. А ведь если выживем, у нас впереди — целая жизнь.
— Но если мы все равно погибнем, то значит, сейчас ты просишь меня заранее лечь в гроб. Ведь так?
— Знаешь что, — выкручиваетесь вы во внезапном озарении, — я обещаю, что если парус снова лопнет и маневр пойдет прахом, то я тебя разбужу. Разбужу даже в том случае, если здесь, на «Мушкетере», будет полыхать ад.
— Ты даешь честное слово, Дадди? — она смотрит очень внимательно, прочитывая мысли сквозь глаза.
— Честное слово, — киваете вы, и в самом деле веря в правдивость своей клятвы.
— Ну, тогда ладно, — отступает Марина.
Идет подготовка витрификатора к использованию. Вообще-то вы никогда такого не делали. Но мало ли что сейчас происходит впервые.
Экраны затемнены, ибо хромосфера Арктура пышет во всей передней полусфере. Возможно, она даже загибается по краям, обволакивая капсулу. Это не просто не исключено — в порядке вещей, под вами не планета с нормальным удалением горизонта, и даже не планета-гигант, хуже — это даже не Солнце, здесь раскинутая вширь звезда-чудовище. Что с того, что вы еще не приземлились? Вообще-то, по сути, такое и невозможно — и вы, и солнцелет испаритесь преждевременно, — но все-таки? Естественно, и твердой поверхности там тоже не наличествует. Так что если даже капсула сплошь из магнитных силовых полей, а не из плавящихся материалов, то и тогда сесть не на что. Но… Возможно, внизу релятивистские эффекты действительно скрутят горизонт в узел, и там, над вами, не останется даже узенькой диафрагмы пустоты для обратного броска. Однако чистый эксперимент с пространством не получится. Побочные эффекты путают дело. При спуске туда, вниз, не только биологический наблюдатель, но даже яхта-оболочка сплющится в… Нет, не в блин. В металлическую лужу толщиной в микрон. Эдакое подобие растянутого перед «Мушкетером» паруса. Но даже если волшебство магнитных полей сохранит структуру, мощность не рассеянного радиационного потока убьет не только привыкших к атмосферной защите людей, но даже аппаратуру; фотопленки засветятся, а линзы потемнеют.
Однако все эти кошмары — дело будущего. Не слишком далекого, но в условиях реализующегося вокруг ада явно недостижимого. И ад на борту проявляется не только фигурально. Один из мифических параметров — жар — уже здесь. Дадди смахивает пот, а кабинный климатизатор впитывает невиданные доселе порции влаги. Дурманящая жара придавливает, заставляет погружаться в противное, полусонное состояние. Дадди выныривает, выгребает в явь. Он хочет делать все по рассчитанному загодя плану. Очень скоро нужно будет аккуратнейшим образом доворачивать парус. Он мало доверяет яхтной автоматике. Дело даже не в грубости техники; невозможно, чтобы на ней уже не сказались внешние дискомфортные процессы. Малейшая ошибка будет стоить самого паруса, а надуть его снова попросту нечем. И тогда, вместо рассчитанного лавирования галсами и пусть маловероятного, но выпуливания вовне — единовременное падение.
И очень хорошо, что рядом не присутствует Марина.
Ужасно было бы наблюдать, как из уверенного крепкого человека она превращается в неврастеника. В ходячий труп, ибо чем они еще станут после того, как в очередном развороте рей парус пойдет по шву? Не в том дело, что у мономолекулы нет швов. Да, вообще-то и нельзя думать о кошмарах, психической настройкой увеличивая возможность их реализации. Она и так велика. Гораздо выше, чем вероятность выхода из этого растянутого в две недели пикирования. Может, даже дольше, ведь ближе к гиганту вполне могут начаться релятивистские эффекты — растягивания времени. Правда, и сокращение длины. Интересно, кто кого переборет? Но получится ли все эти казусы наблюдать изнутри ввергнутого в эксперимент корабля? Вообще-то, вряд ли к достижению радиуса релятивизма пространства-времени на «Мушкетере» будет существовать разумный наблюдатель. Разве что как сгусток разлагающейся протоплазмы. А может, уже и не разлагающейся. Ведь переваливший за красную отметку поток частиц вполне запросто прикончит и питающиеся падалью бактерии. Итак, эффекты теории относительности без живых участников! Как скучно.
Однако пока еще не слишком скучно. Корабль уже тихонько поджаривает вяло шевелящийся внутри субпродукт, но все-таки еще не обратился в эффективную микроволновую печь.
Иногда сквозь тягостную вялость мысли проскальзывают тени, припорошенные эмоциями. Остатками эмоций, эдакой пропущенной через мясорубочку и подсушенной оранжевым солнышком приправой. Например, как там поживает замороженная Марина? И куда все-таки девается сознание, когда человек мгновенно высушивается и отбрасывается на сто градусов вниз по шкале Цельсия? Впрочем, наверное, туда же, куда и у вас самих в период сдачи позиций и погружения в дрему. Хотя в этих странных горячечных полуснах-полуяви что-то от сознания, некие крохи, все же сохраняются. Правда, происходит обрезание большинства нитей связанных с реальностью, но, может, в мареве грез проступают негативы не замечаемых в обычном бытии связей? И тогда вы просто бессильно ждете, когда сквозь мусорный туман осколочных обрезков мыслей проступит какое-нибудь откровение. Иногда оно принимает вид собеседника.
— Как дела, Дадди? — спрашивает Марина переворачиваясь с боку на бок в своем холодильнике.
— А ты проснулась, Мари? — удивляетесь вы, ибо действительно не помните, когда перевели витрификатор в режим реанимации.
— Не проснешься тут, — ворчит Марина. — Ты что, не чувствуешь жару? Что, кондиционер не хочет нормально работать?
— Да нет. Вроде шумит, — оправдываетесь вы и привстаете, чтобы помочь Марине выбраться. Толчок неудачный — невесомость подбрасывает вас вверх, а потолок кабины срабатывает как теннисная сетка. Вот по такому траекторно усложненному маршруту вы и добираетесь к витрификатору.
Он почему-то закрыт. Ровно сияет зелененький огонек. Вы наклоняетесь, сдвигаете обзорную панель. Там, внутри, под пулестойким стеклом, сплошная белая льдина. Марина не видна и не откликается. Вы смотрите в обзорный экран. Скелет, мышцы, кожный покров — все в норме. Температура «минус 70», легкие не шевелятся, и человек, понятное дело, не дышит. Вы снова в поту; в страхе проверяете подачу тока, неужто в бреду вы и правда отключили питание? Нужно, да просто обязательно требуется заблокировать отключение через какой-нибудь хитрый пароль.
«Мушкетер» достиг перигея первой стадии маневра. Дадли с трудом заставил себя выбросить мысли о слежении за витрификатором и внутрикабинным термометром. Требовалось орудовать парусом. Сейчас было необходимо заставить солнцелет — всего-навсего — изменить пикирование на взлет. Усеченный парус в данном случае не служил для замедления скорости, он был обязан сработать как катализатор процесса. Он просто менял вектор движения космической яхты. Теперь полученное от гравитации ускорение начинало использоваться для взлета, а не для падения. Корабль, словно столкнувшийся с морской волной камешек, уходил по дуге. С этого момента гравитация гиганта действовала против него, но зато излучение подталкивало кверху. В рассчитанной точке гравитация должна так или иначе победить, ибо площадь паруса оказывалась много меньше требуемой, но еще до этой роковой точки план требовал нового изменения галса. И тогда все обязано было повториться, только теперь — если все правильно — с увеличением амплитуды. Так, все более и более длинными бросками, Дадди и рассчитывал в конце концов вырваться из гравитационной ловушки. Конечно, для этого требовалось не ошибиться в расчетах, ну и, разумеется, чтобы эти самые умственно выведенные цифры и графики имели достаточно большое отношение к реальной Вселенной.
Да, очень требовался еще один фактор — везение. Например, он был просто необходим для того, чтобы единственный парус «Мушкетера» не лопнул при очередной смене галса или же за просто так, от чрезмерно сильного натяжения звездным «ветром». Ведь космические яхты вовсе не предназначались для столь глубоких нырков в солнечную корону. А с каждым очередным «погружением» сработанный в далекой лунной верфи кораблик «нырял» все глубже и глубже. Следовательно, напор «ветра» возрастал. Пропорционально кубу мощности, понятное дело.
Ах да, еще нужно было умудриться не угодить в какой-нибудь протуберанец. А ведь, как известно, взлететь на сотню тысяч километров над фотосферой для звездных вихрей — пустяк.
Но все эти напасти грозили только в одной из вариаций будущего, той, где «Мушкетер» успешно выходил из первоначального пикирования. Вот этим и следовало заниматься солнцелетчику Дадди.
Он в ужасе осознал, что берегущая его от жара и холода оболочка «Мушкетера» рассыпалась. Какая должна быть температура, чтобы металл и кристаллизированный пластик обратились в порошок? Он не знал этого, да вообще-то никогда и не слышал о таком. Однако теперь не оставалось времени на теоретические размышления. Он остался один на один с приближающейся хромосферой Арктура. Успеет ли он до нее долететь? Наверное, с секунды на секунду вакуум выжмет из него воздух, а излучение высушит в мумию. Нужно было успеть сделать самое главное. Он оглянулся, разыскивая парящий в пространстве витрификатор. Тот падал параллельным курсом, однако уменьшался в размерах: возможно, сказывалась разница в весе — падал он быстрее. Опыты Галилея не являлись тут указкой, в искаженном релятивистскими эффектами мире соотношение масс влияло на результат. Сейчас требовалось сделать бросок, идентичный применяемому парашютистами-акробатами в момент свободного падения. Он напрягся, внимательно отслеживая кувыркающуюся гробницу Марины. Сделал сильный толчок ногами…
Мягкие ремни остановили его бросок. Он, не понимая, уставился на приборную панель. Сбросил со лба потные капли: созданный кондиционером ветряной поток унес их куда-то в сторону.
Дадди потряс головой. Витрификатор покоился в положенном месте и подсвечивал зеленой лампочкой. А сам «Мушкетер» совершал восходящую стадию маневра.
Но галлюцинации — хитрые штуки, они разнообразны.
Однажды появились голоса. Хотя вполне возможно, что они существовали всегда, просто сейчас он наконец настроился в резонанс и услышал. Это случилось после удачного выхода из первого пикирования, на долгом, тормозящемся Арктуром подскоке вверх.
— Эх, Дадди, Дадди, — шептали голоса, — как же ты попал в эдакий переплет?
— Ну, так… — пытался оправдаться Дадди и замолкал. С какой стати он должен оправдываться перед галлюцинациями?
— Эх, Дадди, Дадди, — бубнили голоса. — Надо же было забираться в такие дали, имея столь хрупкую структуру организма.
— Хрупкую? — удивлялся Дадди. — Смотрите, на градуснике уже пятьдесят два, а я все еще держусь.
— Ну-ну, — смеялись голоса. — Герой! Кто ж с этим спорит? Однако ты выбрал весьма сложный способ самоубийства.
— Какой есть, — хорохорился Дадди.
— Не пристало разумной материи делать такие глупости, — осуждающе констатировали голоса. — Не для того предыдущие виды продирались по эволюционной лестнице.
— При чем здесь другие виды? — возмущался Дадди. — Это мое собственное решение!
— Это ты думаешь, что собственное, — возражали голоса. — На самом деле, и ты, и Марина — песчинки больших процессов. Это внешняя экспансия вида. Молодое поколение разведчиков. Но здесь, сейчас, ты перехлестнул, Дадди. Не стоило так рисковать. Да и не оценят ваш подвиг. Хотя причину гибели вполне поймут. Глупая мальчуковая выходка! Много ли ума надо, дабы «пикирнуть» в звезду-гигант? Совсем даже не надо. Да и солнцелет мог быть попримитивней.
— Много вы понимаете, — бурчал Дадди.
— А что тут особо понимать? — грубили голоса.
Дадди молчал. Обиженно тыкал пальцами в уши.
И голоса стихали.
Он боролся с галлюцинациями как мог. Лучший метод сражения с вышедшим из-под контроля сознанием — медикаментозный. Однако ему следовало не восседать посреди отсека заторможенной куклой, а активно следить за изменяющейся обстановкой. То есть как бы нести боевое дежурство. Это когда вроде бы ничего не делаешь, и тем не менее в любой момент готов совершать подвиг. Достаточно утомительное состояние, если относиться к нему серьезно. Ну, а когда галлюцинации уже атакуют, бессмысленное напряжение нервов им только на руку. И значит, сознание требуется отвлекать, держать его нить наведенной на что-нибудь умное. Например, с периодичностью в час делать перепроверку расчетов. Но существует еще и подсознание. А вот его следует загружать по-своему. И поскольку оно заведует всякими простыми вещами, то тут самый удачный метод — тяжелая физическая работа. И лучше не слишком монотонная.
Однако и с тем и с другим планом на «Мушкетере» не разгуляешься. После первичных расчетов, проверка и перепроверка с внесением новых данных об ускорениях и «ветровых» потоках производятся автоматически. «Желаете взглянуть, шеф? Вот, пожалуйста». Любуемся в экран. «Вот вам двумерный, а вот и трехмерный график скольжения, после изменения ракурса паруса. Вот приращение скорости, а вот добавочка за счет гравитационного ускорения». Все красиво, наглядно и траек-торно выверено. Да хоть в замедленной мультипликации — все равно минуты на изучение. Чем занимать сознание в остальное время? Зубрежкой эсперанто «шестнадцать»?
Насчет занятости подсознания — не лучше. «Мушкетер» летит не на дровах, так что рубить-колоть ничего не требуется. Можно, конечно, увлечься гимнастикой. Но, во-первых, сколько раз нужно присесть в невесомости, пока устанешь? А во-вторых, когда валишься в бесконечный охват хромосферы и вероятность удачного завершения спасительного маневра высвечивается цифрой с двумя нулями после запятой, как-то не слишком тянет укреплять голени. Однако у моторных функций организма имеется добавочная нагрузка в виде сражения с перегревом, смахивания со лба пота и размежевания век в борьбе с сонливостью.
Тем не менее этого недостаточно. Где-то там, под черепной крышкой, происходят замыкания.
— Да кто вы такие, черт побери? — спросил однажды выведенный из себя недосыпанием и жарой Дадди.
— Арктурианцы, понятное дело. Кто же еще?! — ответили ему голоса и даже чуть слышно хохотнули при этом.
— Арктурианцы? — повторил, а может быть, переспросил Дадди.
— Ну да, не с Веги же мы явились, чтобы с тобой поболтать.
— Наверное, не с Веги. Правда, я подозреваю откуда, но…
— Снова думаешь, что из твоей головы?
— Ах да, вы читаете мысли. Я как-то запямятовал.
— Естественно, читаем. Хотя вначале это была просто забава — дешифровка.
— Странно, зачем нужна дешифровка? — критиковал Дадди неразумное подсознание. — Мои собственные «галюники» вроде бы обязаны понимать мои же мысли без всякой раскодировки.
— Ну, а нас это заинтересовало, как видишь.
— Да ничего я не вижу!
— Тебе что, Дадди, еще и видео-образы создать, да?
— А что, создайте!
— Можно, но тут есть трудности в их усвоении. Видишь ли, нам довольно непривычно воспринять окружающий тебя мир на твой манер. Скорее всего, рассогласование будет очень большим. Твой молекулярный мыслительный инструмент может не выдержать дополнительной нагрузки, он и так в режиме стресса.
— Но голоса-то получились?
— С голосами проще. Ведь слова — это как бы значки, и на основе них ты создаешь собственные образы. К тому же у нас тут не лучшие условия для связи.
— Арктур мешает?
— Да нет. У нас ведь не радиосвязь — звездная корона ни при чем. Как раз внутри Арктура было бы лучше.
— Ага, предлагаете нырнуть? — наконец-то раскусывал Дадди хитрость подсознания. — Не надейтесь.
— Ни в коем случае, — возражали голоса. — В той среде ты не сможешь существовать.
— Ух ты, какое открытие! А я-то думал… — издевался далее торжествующий космический волк Дадди.
— Мы поняли, ты сейчас не расположен общаться. Тогда отдыхай. Мы подождем, — стихали голоса.
— И не надейтесь! — кричал вслед голосам Дадди. — Я в клуб самоубийц не записывался!
Но его невидимые собеседники таяли.
А Марина все настойчивее требует освобождения.
— Что тебе стоит? — спрашивает она, посмеиваясь. — Боишься, что ли?
— Чего? — интересуется Дадди, холодея. Уже догадываясь.
— А вот того, — хитро прищуривается она через лед. — Того, что реанимационный режим невозможен.
— Глупости, — достаточно убежденно парирует Дадди. — Лампочка горит — аппаратура исправна.
— Лампочка! — глухо хохочет Марина, ибо лед все-таки мешает нормальному звукопрохождению. — Нашел аргумент. Может, она замкнута в цепь просто так. А на самом деле я уже не совсем жива.
— Успокойся, Мари, — убежденность Дадди куда-то проваливается. — Конечно, ты не совсем жива — ты же в морозильнике. Потом, когда оттаешь…
— Вот и включи! — командует Марина все еще узнаваемым голосом.
— Нет, нельзя, — Дадди проверяет застежки кресельного ремня. — Пока еще нельзя.
— Ты меня не любишь? — женский голос странно вибрирует.
— Нет, правда не могу, отключение поставлено на закодированный запор, — выныривает из памяти неотразимый аргумент.
— И что? Разве кодировку делал не ты? — Ледяной параллелепипед начинает трескаться от истерического хохота.
— Нет, не могу! — Дадди затыкает уши и прикрывает веки — там внутри хохочет что-то незнакомое, может, даже нечеловеческое. Солнцелет начинает раскачиваться в такт этому хохоту. Надо держаться руками за подлокотники — помогать ремням, однако и уши требуется затыкать постоянно. Это дилемма.
Надо было загодя облачиться в скафандр, догадывается Дадди. Может, еще не поздно? Он начинает судорожно отстегивать ремни. Испуганно замечает, что ужасный смех становится тише.
Он вдруг спохватывается. Мысль с надеванием скафандра — просто трюк. Повод, дабы заставить его отстегнуть страхующие от ошибки привязи.
И тогда корабль опрокидывается. Ледяная глыба срывается с креплений и трескается. Оттуда выдавливаются холодные, беловатые пальцы. Они напрягаются…
Иногда ему снова казалось, что он беседует. Точнее, слушает, лишь по мере надобности задавая вопросы. На них отвечали или не отвечали. А может быть, всегда и чистосердечно поясняли что-то в ответ, да только он не мог уловить смысл. Ведь это немудрено, если только он действительно общался со столь экзотической формой разумного существования.
— Но разве в природе может появиться звездная форма жизни? — спрашивал Дадди, сразу ощущая, что уж этим вопросом попал в точку.
— Скорее всего, нет, — отвечали уже знакомые голоса. — Ведь здесь, в звездах, все так ненадежно, так быстротечно. По крайней мере, по мнению вашей цивилизации. Хотя если разобраться, то в каких-нибудь нейтронных все относительно стойко. Живут они невероятно долго, послойное распределение материи там стабильно. Так что даже теоретически все допустимо. Однако вероятность реализации не укладывается во время существования обычной вселенной.
— Разве есть другие варианты вселенных? — искренне интересуется Дадди, но на этот раз не угадывает.
— Ну, вы же не космофизик, а у нас нет времени начинать с азов. Очень скоро вам снова делать маневр.
— Ага, значит, мы ведем беседу только в тех пределах, что я могу понять и воспринять, так?
— Естественно. Разве есть смысл в другой?
— В таком случае, это ничем не отличается от галлюцинации, правильно?
— Разве вы специалист по галлюцинациям, Дадди? — смеются, а может, уже явно издеваются голоса.
Потом они стихают. И вовремя. Очень скоро «Мушкетеру» действительно требуется делать маневр.
Скорее всего, это самообман, но ощущение такое, что на борту прохладнее. Хотя, может, так и есть? Здесь, в пространстве, стыкующемся с хромосферой, способно происходить все, что угодно. Кто здесь когда-либо бывал? Тем более «Мушкетер» находится ближе к апогею дуги. Очень скоро потребуется делать очередную смену галса.
Никаких голосов и галлюцинаций тоже нет. Однако вы все-таки отстегиваетесь и проверяете крепление верификатора. Он вделан в корпус так, что оторваться попросту неспособен. Разве что весь солнцелет развалится на куски от столкновения с метеором. Могут ли в ближайших окрестностях Арктура встретиться метеориты? Почему, собственно, нет? С его массой он может притянуть их бог знает откуда. Понятно, следов падения — в плане кратеров — не останется никаких. Даже если на Арктур свалится Луна, он заглотнет ее без всяких охов-ахов. Может, поэтому у него отсутствуют планеты? Поглотал всю семейку, и не икнулось! Бывают же существа, пожирающие своих детей. Почему бы не предположить существование аналогичных звезд? Разумеется, звезда-гигант штука неживая, хотя… Как быть в отношении тех самых интеллектуально подкованных голосов? И вот еще, может, сейчас они пропали не в связи с тем, что на борту стало несколько прохладнее и голова подостыла, избавившись от галлюцинаций, а потому, что «Мушкетер» действительно поднялся в более холодные области и здесь им достаточно некомфортно существовать. Ведь птицы, например, не залетают в стратосферу, так?
В общем, сейчас было о чем подумать, да и чем заняться тоже. Предварительный расчет — это хорошо, но следовало ввести его в соответствие с истинными параметрами движения, дабы развернуть парус на правильный угол. Почему бы, для верности, не провести вычисления в параллель с машиной?
Так что работа имелась не только для белковых, но и для кремниевых мозгов.
— Представьте, — говорили ему голоса, — что в этой вселенной вы познали уже почти всё. Невозможно? Вполне возможно. Вы — вся ваша цивилизация в целом — верно, не догадываетесь, как близки эти конечные рубежи познания. Нет, не как все и вся до мельчайшего предела. Но все основные законы, все основные взаимосвязи. Нет, это не значит, что, когда рубежи достигнуты, становится скучно, ведь остаются задачи освоения, так сказать, переработки «всего этого» и «вся этого» в, так сказать, составляющие ноосферы. Да, жизнь появляется, как обычно, в архейских морях, от взаимных действий атмосферного электричества и химии, однако, познав пути своего собственного становления, научившись копировать, а затем, на основе синтеза невозможных в естественном мире сочетаний превзойдя оригинал, жизнь совершает рывок. Теперь получается освоить и неорганику недоступных жизни планет. Да, поначалу планет. Да и то не всех. Сперва снова по закону подобия — сходных по массе, наличию атмосферы и прочее. Затем все подряд и сразу во всех направлениях, то есть от газовых гигантов, с силой тяжести пять-десять «G», до безатмосферной мелочи лун, включая астероиды и планетарные кольца. Жизнь становится направленно агрессивной. Со временем, как ни странно, совершенно не сравнимым с геологическими сроками по длительности, но весьма сопоставимым по результатам, все вокруг уже приспособлено для жизни. Нет, имеется в виду не подстройка под стоящую в детонаторе процесса исходную форму разумного носителя — случайную по происхождению… Хотя теперь весьма запросто можно было бы произвести и такое. Однако та исходная форма уже преобразовалась, то есть самостоятельно переработалась в нечто гораздо более универсальное. Форма — мощь скелета, состав исходной органики, размеры, масса — все это так запросто преобразовывается по мере надобности. Все это мелочь. Теперь удается — и чем дальше, тем быстрее и глобальнее перестраивать саму суть.
Мозг — устройство для познания мира. Теперь его можно делать любым: в пределах законов Вселенной, разумеется, но уже не ограничиваясь естественными границами. Удается делать специализированный — для определенных задач и функций, а можно перестраиваемый — конструктор-универсал. Можно просто — меньше-больше, к тому же из наличных материалов. Например, на планетах-чудовищах удобен небольшой и, следовательно, легкий. Однако дабы втиснуть в муравья несколько миллиардов нейронов, надо переделать сами нейроны. Это вполне получается. Более того, это что-то из области первоначальной эквилибристики. Ведь можно попробовать изобрести даже иные принципы. И это выходит. Но теперь уже трудно сориентироваться, что лучше, а что хуже. Тут уж смотря для чего. Для приспособления, для преобразования, для пассивного познания или для погружения в виртуальность. Кстати, в последнем варианте количество путей следования скачком разветвляется в еще одну бесконечность. Здесь уже не просто новые пути древа эволюции. Тут уже древо эволюции эволюций. Однако не забудем, что поворот в любое из ответвлений — это обычно уже невозможность попасть в другие. По крайней мере, так было ранее, в доноосферном прошлом. Теперь…
Впрочем, после нескольких, сделанных последовательно развилок — и теперь тоже. Хотя кто мешает в разных местах идти разными путями и обмениваться опытом? Затем, в случае чего, скакать по ветвям обратно или протягивать паутину напрямик? По крайней мере, такое получается задумать. Осуществить… Может, на некоторых этапах, у кого-то такое и получается.
Но ведь нас сейчас не интересуют все возможности. Остановимся на наблюдаемой конкретике. Планеты-гиганты — тут действительно первый этап. Ведь цель всей этой экспансии жизни и разума или разума и жизни — в самосохранении. По крайней мере, это одна из главных целей, помимо чистого познания. Правда, и само познание в большой мере служит последней. Ладно, не о философии речь. Дело о конкретике. Итак, что грозит разуму и жизни? Ну, выбросив для простоты из рассмотрения внутренние противоречия самого разума.
Столкновение с кометой? Детский вопрос, решен на первоначальном этапе космической эры.
Вспышка светила-мамы? При расселении на ближайшие солнца — не смертельно для популяции. Да и вообще, внутренние процессы в звезде можно взять под контроль. Нет принципиальных сложностей.
Столкновение галактик? Процесс экзотичен, масштабен, но предсказуем за миллиарды лет. Можно произвести уклонение. Возможно, даже галактикой в целом.
Что еще?
Есть еще более масштабные процессы. Мега-мега-процессы!
Конечно, можно, например, разобрать какой-нибудь из не самых важных в работе блоков. С целью профилактики и регламента. Протереть пыль, подпаять контакты, сверить порядок выходных импульсов, покрутить осциллограмму туда-сюда, имитируя настройку. Столь удачно выбранная работа займет и сознание, и подсознание одновременно. Однако попробуйте найти на максимально облегченном типе корабля — солнце-лете — не слишком нужный узел, которым можно рискнуть. Ведь кто знает, сможете ли вы его после удачной разборки столь же выверенно собрать. Да и какая пыль в запаянных наглухо модульных блоках? Какая пайка? Если последняя и имеется, то это микропайка — может, и подходящая работа для часовщиков прошлого, но в нынешнее время — только для специального автомата. Такового на борту «Мушкетера» не наличествует. Вероятно, к счастью, ибо неизвестно, на что вы можете решиться, борясь с навязчивостью галлюцинаций. Кстати, по последней причине слишком частые проверки расчетов нежелательны. Вдруг вы не сможете отличить явь от вытесненной на волю мозговой эманации. Смещение лишь одного цифрового соотношения в сторону от реальности дернет вас разворачивать мачту. К чему это приведет?
И значит, летим бездельничая, хотя и не в комфорте. А ведь галлюцинации затаились и ждут.
— Что же это за процессы, — поясняли голоса, внезапно усиливаясь в тональности.
— Действительно, что? — переспрашивал Дадди, как-то уже не слишком удивляясь внезапным появлениям этих самых голосов. Тут имелось сходство с помехами в радиосвязи. Вы ведете переговоры, и вдруг — раз, некие ионосферные выверты оборвали вам канал. Теперь он восстановлен, и можно продолжать деловое общение.
— Сама Вселенная конечна…
— Ах да, — соглашался Дадди.
— Как избежать этого?
— Ну?
— Точнее, как разуму избежать данного катаклизма?
— Но ведь это нескоро, так что…
— Чем развитей разум, тем далее он смотрит вперед. Итак, существует несколько путей. Первый — преобразовать саму Вселенную. Второй — создать некий кокон, дабы пересидеть катаклизм. Если он, конечно, преобразуется в нечто новое. Допустим, в варианте пульсирующей вселенной, где вместо сжавшегося в сингулярности мира, возникнет новый, такой же или сходный. Но ведь этот мир совсем не обязательно возникнет вновь, правильно? И значит, можно попробовать еще один метод. Найти пути перехода в иные вселенные.
— Если они есть, — уже попривыкнув к дискуссиям, паясничает Дадди.
— Естественно, если есть. Но здесь путь исследования сам по себе смыкается с поиском входа-выхода. И застопоримся тут. Поговорим именно об этом пути.
— Поговорим, — спокойно кивает космолетчик Дадди.
— Предположим, что «черные дыры» — это входы куда-то туда.
— Не новая мысль, — комментирует Дадди.
— Естественно, — соглашаются голоса. — Но как проникнуть внутрь? Как минимум, нам требуется разумный естествоиспытатель способный выдержать состояние сингулярности, так?
— Наверное, — кивает Дадди.
— Конечно, так. Вопрос можно решать последовательно, а можно прямо в лоб. Одно из древ новой — искусственной — эволюции. Вот мы и являемся попыткой сделать все по первому варианту.
— Как? — переспрашивает оторопевший от столь быстрого прекращения диспута Дадди. Но голоса уже уплывают, растворяются в пространстве, а может быть, в мозгу.
— Ну, ладно. До свидания, мои странные «галюни-ки», — как-то подытоживает разговор Дадди.
И внезапно, несмотря на окружающий жар и не справляющийся с работой климатизатор, из-за которого вы и так постоянно в испарине пота, вы снова потеете, как бы возводя свою потливость в квадрат. Ибо с гораздо более глубоких слоев головы, чем потовые железы, вас неожиданно ошарашивает, убивает наповал выскочившая из подсознания мысль-прозрение. И ведь она столь банальна, что просто невероятно, как она могла до сего мига прятаться в завихрениях прочих мыслей. Или наш, естественным образом сформированный разум не есть самый оптимальный инструмент познания, в отличие от искусственно эволюционирующих жителей Арктура, или он столь хитер, что запросто обводит вокруг пальца своего хозяина — сознание. Ведь как еще в первоначальных расчетах этой уводящей прочь от звезды-гиганта эвольвенты можно было не принять в рассмотрение обрушивающиеся на корабль ускорения? Неужели для проворота нужных для догадки шестеренок требовалось ошарашивать тело третьей по счету перегрузкой? Вершина идиотизма! Людям со столь примитивной «соображалкой» никак нельзя было не только выдавать права на вождение солнцелета, но и вообще подпускать к космоверфям ближе чем на километр.
Конечно, у них с Мариной есть оправдание. Как настоящие солнцелетчики, а не ракетчики, они привыкли к медлительному набору скорости. Только за счет корпускулярной натяжки паруса «Мушкетер» никак не способен «поддать газу» даже усилием в один «G». Однако сейчас, из-за маневра в невероятной близи от оранжевого гиганта, простое изменение вектора движения давало огромную прибавку нагрузки. Например, то открытие, что на выходе из последнего «нырка» космическая яхта испытает на себе шестьдесят семь «G», причем не считанные секунды, а двенадцать минут подряд, с медленным падением до десяти, для существа родившегося на Земле и имевшего полное генетическое древо только этой планеты, — смертный приговор.
И потому после такого откровения вы долго размышляете на заданную тему. Например, о том, что возможно, космонавты древности, с их воистину «инквизиторской» подготовкой, может, и выжили бы после такого «аттракциона», однако даже они не испытали бы большой радости и наверняка бы обзавелись группой инвалидности на постоянной основе. И поразмыслить время есть, и к тому же не только в жанре чистой теории. Ведь вы еще сидите пришпиленным к пилотскому креслу и медленно акклиматизируетесь после перенесенной только что перегрузки всего лишь в пять «G». Только намедни вы осуществили выход всего лишь из третьего «нырка». То-то еще будет.
Конечно, есть одна возможность (чисто умозрительная!). К примеру, находящаяся в витрификаторе Марина не испытает абсолютно ничего мучительного. Ее даже можно будет после оживить абсолютно здоровой. По крайней мере, так следует из инструкции. И значит…
Однако если оба члена экипажа залягут в анабиоз, кто же будет осуществлять маневры парусом?
Вам есть о чем подумать.
И снова «Мушкетер» ныряет на границу хромосферных выбросов. И возникают, набирают крепость и стать бестелесные, призрачные голоса.
— Итак, муравьиные разумные обитатели планет-гигантов — это детские забавы. Даже не первый этап. Ведь что такое сила тяжести пять-десять «G»? — разглагольствуют голоса. — Значит, настоящей проверкой станут искусственные обитатели звезд.
— Искусственные? — переспрашиваете вы.
— Разумеется, — нашептывают голоса, — ведь естественных не существует, правильно? Ну что значит искусственные на этом этапе? На этапе, когда возможности эволюции, да даже не возможности, а сама искусственная эволюция превзошла естественную? Грани не просто стерты — они перейдены. И значит, создаются существа, могущие комфортно мыслить и существовать в силе тяжести тысяча, или десять тысяч, и даже сто тысяч «G». А еще есть температуры. Те, в которых не могут существовать никакие связные структуры из привычных материалов. И значит…
— Магнитные поля! — во внезапном озарении высказываетесь вы.
— Это возможный, но тупиковый путь. Там впереди, в разветвлении этой разновидности эволюции, неизбежно только существование через усиление силовых функций, то есть сопротивляясь внешним, убийственным гравитационным и магнитным моментам, через усиление собственного силового каркаса. В данном случае, он из полей. Это путь звездных динозавров. Может быть даже, в одном из вариантов, он приводит к созданию разумных звезд как целого. Понятно, что не гигантов, они слишком велики: в столь изменчивой среде как светило, не успеть держать под контролем все процессы. В связи с конечностью скорости передачи сигналов, понятное дело. Но вдруг удастся найти какую-то комбинацию контроля в чем-то малом. Допустим, в нейтронных звездах. Разумный пульсар? А почему нет?
— И это удалось?
— Мы не знаем, мы продукт другой ветви. Ведь создание разумных звезд-малюток — это хорошо. Но они не смогут пролезть в замочную скважину вселенных — «черную дыру».
— А вы?
— Мы? Тоже нет.
— Но тогда…
— Процесс не имеет цели?
— Вот именно.
— Однако кто сказал, что искусственные разумные обитатели обязаны преследовать заданную первоначально цель? Ведь как и любая жизнь, они жаждут прежде всего просто-напросто существовать. И значит, они вольны остановиться на любом этапе. По крайней мере, на пути преобразования самих себя в нечто новое. Можно ведь просто идти по дороге эволюции приспособления. Цели — как у всех — счастье и радость жизни.
— Ну, а как же…
— Гибель Вселенной, да? Но ведь она еще далеко. Вы же, например, не занимаетесь этой проблемой. К тому же мы, точнее наши предки, сослужили свою службу. Мы ведь были первым этапом, и он показал свою осуществимость. Вполне может быть, и даже, скорее всего, правда, что наши создатели пошли в своих опытах дальше. Возможно, они даже добились окончательного успеха. Или вдруг какая-то из ветвей вообще нашла способ спасти Вселенную целиком. Кто против?
— А вы, значит…
— Как и вы, как и великое множество всех остальных, занимаемся собственными проблемами. Вероятно, они не столь глобальны, но они есть.
— А если ваш Арктур…
— Взорвется? Это еще не очень скоро. Но нам тут хорошо, и, быть может, к тому времени мы изобретем какой-то способ спасения. Себя или Арктура, будет видно.
— У вас цивилизация?
— В какой-то мере. Нет слов, понятий дабы растолковать. В нашем распоряжении поверхность жизни площадью в четыре квадриллиона квадратных километров. А ведь есть еще внутренние области.
— И вы распространились до самого дна?
— Нет, жизнь нашего вида не способна существовать при тех температурах и давлениях. Но есть другие.
— Другие?!
— Да, другие. У нас общие предки. То есть, скорее всего, общие.
— Вы не знаете точно?
— А вы храните память о том, что было десять-двадцать миллионов лет назад?
— Мы — нет. Но ведь мы, земляне, столько и не существуем.
— А если бы существовали, то?..
— Не могу знать.
— В принципе, если не помним только мы — жители локальной области звезды, — то это не значит, что никто не помнит вообще. Может, кто-то и помнит. Даже как индивидуумы мы существуем достаточно большие сроки. Но стоит ли сейчас искать ответ?
И вы хотите ответить, что стоит, но внезапно жар и усталость берут вас в оборот, и вы отплываете.
— Ну, поспи, землянин, — нашептывают голоса.
Даже Вселенная в этом мире имела начало и будет иметь конец, а уж тем паче произойдет какой-то маленький локальный процесс. И потому однажды, глядя в монитор, с недавних пор начавший барахлить из-за шалостей короны, вы вдруг замечаете, что график предполагаемого движения очень сильно укоротился. Нет, все в расчетах оказалось верно, и они воплотились в жизнь — вы просто прошли более половины намеченной дистанции. И ладно, вы: что сложного сидеть в горячей сауне да помаргивать в экран, периодически впадая в дрему и беседуя с собственными видениями. Главное, эту дистанцию, три последовательных нырка в предтечу хромосферы, выдержал парус. Не подвела грот-мачта «Мушкетера» — аккуратнейшим образом разворачивала мономолекулярное полотнище куда надо и когда требуется. Если бы хоть один раз… Не стоит об этом думать, впереди еще два погружения, так что всему плохому еще есть где разгуляться. Не нужно кликать несчастья. В лежащем вокруг аду диаметром тридцать шесть миллионов километров есть где спрятаться бедам.
Однако после достигнутого успеха — оставленных позади отрезков гармонических колебаний маршрута — хочется верить в лучшее. Будем надеяться, что нам повезет и «Мушкетер» избегнет нырка в четыре тысячи градусов теплоты по Цельсию. Туда, в фотосферу, в светлое житье-бытье таинственных голосов. Вряд ли нам удастся с ними обняться. Хотя если они все-таки порождения собственной головы, то нам уже никогда не расстаться даже в случае удачного завершения рейда. Будем навеки вместе! Правда, рассказывают, современная земная психология находится в пике своего развития.
Вот и проверим. Клиент готов. Жалко, медики не в курсе, а то бы организовали спасательный рейд.
Иногда Дадди мечтал. Мечтал о том, как по выходе из последнего маневра он вздохнет с облегчением от прохлады и установит витрификатор в режим реанимации. И как, помывшийся и чистый, будет ждать пробуждения Марины. Потом он подаст ей кофе и с трепетом досидит до момента, когда она окончательно придет в себя.
— Что ты делал все это время? — спросит она на каком-то этапе общения.
— Ты не поверишь, Мари, — ответит он ей с улыбкой. — Я общался с арктурианцами.
— Но это еще полбеды, — засмеется шутке Марина. — Главное, чтобы не с арктурианками.
И тогда он тоже засмеется и поцелует ее в губы. Ведь пока еще будет не время для диспутов. Хотя, наверное, она сама скажет, например, так:
— Знаешь, Дадди, в этом ледяном саркофаге мне снились странные сны.
— Интересные? — поинтересуется он.
— Еще какие! Мне снилось, что звезда Арктур заселена и на ней живут маленькие-маленькие существа, гораздо меньше не только вируса, но даже атома. Их там, внизу, под фотосферой, биллионы, а может быть, и больше. Там, в конвекционном слое, они строят туннели в другие вселенные и надеются завершить их когда-нибудь.
И перед взором Дадди возникали радужные картины бесконечных, опоясывающих Арктур хороводов малюсеньких человекообразных существ, держащих друг дружку за руки; они выплясывали вокруг сияющих, раскинутых в солнечных пятнах городов. Возможно, это уже снова начинались галлюцинации или просто красивые сны. Дадди не сопротивлялся, и его уносило прочь из здешней обреченности.
— Послушайте, — обращался Дадди к голосам, — а какого вы размера?
Но почему-то маленькие человечки сразу куда-то прятались, и он представлял себе толстые, нейтронные звезды, ленивыми китами плавающие в океане хромосферы и даже ныряющие за добычей на пару-тройку десятков миллионов километров в глубь конвекционной зоны оранжевого гиганта, до той точки, где внешнее давление еще позволяет им сохранять единую структуру.
— Красиво, но неправильно, — комментировали читающие мысли голоса. — Хотя где-то может случиться и такое. А нырять мы можем хоть до гелиевого ядра. Да и только что «изобретенные» тобой нейтронные звезды смогли бы без помех. А размеры… Если взять бесконечность масштабной шкалы вверх и такую же вниз, нахождение в любой точке этой бесконечности практически ничего не меняет, но… Вселенная, как известно или вот-вот станет известно даже вам, устроена несколько по-другому. Шкала не упирается в бесконечность, все там несколько не так. Однако она и не зацикливающееся кольцо тоже. В смысле размеров, мы от вас столь далеко, что смысл о «больше-меньше» теряется. Это как другое измерение. Вот вы построены из молекул, так? Но сложные молекулярные цепочки распадутся не то что внутри, а даже на поверхности звезд. А машина для работы с моделями вселенной — мозг — нуждается в сложном устройстве. И ведь есть еще один ограничитель, кроме температуры — сила тяготения. Там, в глубине звезды, она весьма и весьма значительна. Большие объекты мало того, что начинают чрезмерно много весить, они еще не могут быть уязвимы по целому букету других причин, включая силы Кориолиса.
— И значит? — говорит Дадди.
— И значит, те, кто создавал первых арктурианцев, ну или вообще, жителей звезд, был обязан сразу же перешагнуть эти пределы. Тем более, как уже рассказывалось, это являлось только первым этапом к созданию жизни, способной преодолеть «игольное ушко» «соединительной пуповины» других вселенных. И тогда появились искусственные структуры, построенные на основании частиц меньших, чем атомное ядро.
— Элементарных? — уточняет землянин.
— Трудно сказать, как это по-вашему, ведь вы же не физик, Дадди? Правильно? Так что нечто в этом роде. Эффект в том, что теперь живое и разумное ушло на уровень, не подвластный воздействию разрушительных факторов космических термоядерных топок.
— Значит, вам все равно, что и как вокруг? — участвует в дискуссии солнцелетчик.
— Не совсем так. Очень даже не совсем. Иначе нам бы стало все едино, где жить-поживать — здесь или в вакууме. Мы приспособлены для этой жизни, и именно здесь нам хорошо. Кроме того, ведь надо же откуда-то черпать энергию для существования? Потому Арктур заселен не просто одним видом существ. Есть гораздо более примитивные формы. Существует своя иерархическая пирамида жизни. И что с того, что она искусственно изобретена? Ведь после «запуска» здесь начали действовать нормальные — разве что чуточку специфические — законы эволюции. Мы и их продукт тоже.
— Забавно, — кивает, покачиваясь в креслице, Дадди. — А вот скажите, пожалуйста, интересует ли вас окружающая Арктур бесконечность под названием Космос?
— В нашем распоряжении годная для обитания звезда массой в двадцать шесть ваших солнц? Ну, а если вспомнить о наших собственных размерах, то…
— Да, пожалуй, тут у вас собственный космос, — догадывается человек. — Может быть, поэтому вам очень мало дела до остального мира?
— Может быть, — соглашаются голоса.
Все процессы в мире конечны, но, на счастье, флюктуация везения-невезения накладывается сверху и вносит в их длительность свои коррективы. Вот, например, как-то не получилось в отношении героической смерти. Не лопнули легкие, придавленные шестидесятикратно потяжелевшими ребрами; не треснула черепная коробка, разваленная собственной толщиной; не вывернулись навыворот коленные чашечки, не сплющился желудок, и глазные яблоки не провалились внутрь, вытесняя вытекающий через уши студень мозга. Как-то все странно обошлось. Эдаким чудесным образом. Конечно, когда-нибудь, рассказывая дружищу Мегрэ, можно будет подтянуть за уши наукообразное пояснение. Ибо, видите ли, вначале у «Мушкетера» все-таки оторвало и выбросило куда-то на окраину звездной короны парус. Тогда он, естественно, перестал получать дополнительное и тщательно просчитанное когда-то ускорение. В конце концов, солнцелет обязан был замедлиться в своем взлете и войти в новую, не запланированную ранее дугу. Разумеется, окончательно последнюю.
Между прочим, Дадди даже не взвыл от отчаянья, ибо уже просто не имел сил на столь важные эмоции. Правда, он не впал и в другую крайность, присущую настоящему космическому волку. Он не вцепился в клавиатуру, дабы с холодной головой просчитать последствия очередной катастрофы, то есть с какой скоростью и через сколько километров отклонения «Мушкетер» врежется в оранжевый лепесток хромосферы. И все это не только потому, что его вжало в кресло предусмотренное ранее ускорение. Если честно, то после этой аварии-эпилога солнцелетчику Дадди все стало окончательно «до лампочки».
Ну, а наукообразное объяснение заключалось в том, что сразу после разрыва мономолекулы корабль угодил в силовые линии выталкивающего магнитного поля. Эти сверхмощные, порожденные звездой-гигантом силовые линии распорядились «Мушкетером» как песчинкой, а может быть, молекулой. Они вытолкнули его прочь, сработав словно гигантская электромагнитная пушка. Между прочим, эта «пушка» действовала по не совсем понятным законам. Она почему-то не перегрела корпус, хотя, по теории, обязана была его не просто нагреть, а попросту испарить. Ну, а кроме того, предположительно (ибо вся фиксирующая аппаратура вышла из строя), она почему-то не прибавила ему новых тысяч километров в секунду скачком — превратив биологические объекты внутри в кашу, — а сделала это плавно. Возможно, это произошло за счет обращения поступательного момента в круговой. Теперь такое не получалось ни подтвердить, ни опровергнуть, но для наукообразной гипотезы-объяснения это годилось.
Если же говорить о другом… Например, имелся ли намеренный смысл в стирании записей происходящего на борту? (Кстати, можно не сомневаться: то, что случилось с контролируемой экипажем записью, произошло и с архивом «черного ящика».) Очень возможно, что смысл был. Если представить, что арктурианцы действительно существуют. Ну, зачем им документально зафиксированные «разговоры» Дадди? Да, вроде бы они были телепатическими, но кто знает, вдруг какие-нибудь психологи придут к выводу, что подобное поведение при галлюцинациях не характерно? Что, если этому поверят? Нужны ли жителям гиганта станции-исследователи, зависающие над хромосферой и просвечивающие глубины звезды разными типами излучений, а может быть, и какими-то научно-исследовательскими бомбами? Конечно, располагая искусственными магнитными вихрями, а может, и прирученными протуберанцами, можно запросто слизнуть с короны любой спутник-шпион. Но ведь два-три подобных случая подряд убедят даже самых заядлых скептиков, что здесь действительно происходит нечто из ряда вон. И тогда этих станций-сателлитов станет в десять раз больше. Но не принуждать же арктурианцев к контакту силой! Да и хватит ли тех сил? О какой площади заселения упоминали голоса? Четыре квадриллиона квадратных километров? Впрочем, звездная война — это глупость.
Ну не интересны истинно звездным жителям люди, за исключением единого случая с «Мушкетером» — что же поделаешь? Это их право, вступать или не вступать в контакт. Если они прервали его не начиная, опять же не наши это дела. На сегодня о том, существуют ли арктури-анцы, знает только Дадди, да и он не до конца уверен в произошедшем. Странно необъяснимые пируэты солн-целета? Кто их видел со стороны? А то, что показалось изнутри утомленному жарой, одиночеством и недосыпанием мозгу… Уж извините! Никто по этому поводу к Арктуру станцию-исследователь не пошлет. И значит…
И значит, скоро нам будить из ледяного сна Марину. И когда она выйдет из реанимационной фазы, обрадовать, что радиомаяк уже задействован и теперь остается только ждать, когда возвращающийся со своей Пи Волопаса «Накачанный исполин» зафиксирует их вызов, а затем втянет на борт.
— У нас были некоторые неприятности, — скажет капитану транспорта Дадди, — но «Мушкетер» показал удивительную живучесть в кризисных условиях.
— Завидую вам, романтикам, — вздохнет ему в ответ капитан энерговоза. — А тут води и води эту громадину по заданному графику до самой пенсии. Как бы хотелось лететь под солнечными парусами, меняя галсы по воле души.
Несколько лет назад, если быть совсем точными — с марта по октябрь 1999 года, многие москвичи каждую неделю занимались, казалось бы, абсолютно никчемным занятием — они искали гнома. И ведь находили! Маленького, симпатичного, веселого. Разумеется, то была игрушка, которую надлежало отыскать на столичных просторах с помощью загадочного текста, первая часть которого публиковалась на страницах газеты «Вечерняя Москва», а вторая звучала в эфире радиостанции «Эхо Москвы». Гнома (он и сейчас стоит — и ухмыляется! — на рабочем столе автора этих строк) можно было обменять на впечатляющий приз. Однако, нет сомнений, не это обстоятельство звало по субботам людей в лабиринты московских переулков, в скверы и парки, а жажда открытий, азарт — все то, без чего немыслимо «идейное» кладоискательство.
В том же 1999 году в январском номере журнала «GEO», его немецком варианте, был напечатан план, правильно «прочитав» который можно было найти золотой глобус стоимостью 50000 марок. Созданный по всем правилам «пиратской картографии», этот план предполагал ответы на ряд вопросов, которые покорились далеко не всем читателям, и все же 15 февраля клад был найден инженером-компьютерщиком Гуннаром Реекопфом из Мюнхена. Золотой глобус был зарыт на полуметровой глубине недалеко от замка Вартбург. Известие о находке было тут же опубликовано всеми газетами, что крайне огорчило других «охотников за сокровищами», но донельзя обрадовало хозяев небольшого пивоваренного завода в Касселе. Дело в том, что ошибка в решении одной из задач выводила кладоискателей в цех этого небольшого предприятия. За месяц, который длились поиски, в гостях у пивоваров побывало более полутора тысяч людей, «вооруженных» кирками и отбойными молотками.
Убедить их, что бетонный пол цеха не таит в себе никаких ценностей, оказалось нелегкой задачей.
Десятилетием ранее схожая «болезнь» поразила Лазурный берег Франции. Автор приключенческих романов Макс Валентин опустил на дно моря в районе Ниццы сундучок с бриллиантами, цена которых превышала миллион франков. Как найти сундучок, об этом Валентин написал в книге, которая разошлась рекордным для Франции тиражом. Надо ли говорить, что наибольшей популярностью она пользовалась у аквалангистов и водолазов, хотя автор подчеркивал, что достать клад может и обычный ныряльщик с маской, ластами и дыхательной трубкой. «Помешательство» продолжалось более года, прежде чем сундучок был поднят на поверхность. Бриллианты достались скромному банковскому служащему, что Макса Валентина ничуть не расстроило, так как гонорар за книгу и доходы от рекламы подводного снаряжения с лихвой компенсировали эти неизбежные финансовые потери.
Однако все эти истории произошли потом — спустя много лет после того, как английский художник и писатель Кит Уильямс написал сказку про зайца Джека.
Кит Уильямс, что называется, звезд с неба не хватал. Одаренный график, иллюстрировавший детские книжки и сам пробовавший сочинять, он был чудаковат, рассеян и невезуч. Но однажды, после того как он, наверное, в сотый раз перечитал любимый роман «Остров сокровищ» Роберта Льюиса Стивенсона, его посетила счастливая мысль. Надо превратить книгу в игру! Надо использовать непреходящий интерес людей к тайне! Надо, наконец, наделить каждого играющего равными правами и возможностями, посулив самому смышленому и удачливому ценный приз!
Так появилась сказка с многозначительным названием «Маскарад», в которой рассказывалось о путешествии зайца по имени Джек по земному, воздушному, огненному и водному царствам. Написана эта небольшая повесть была не слишком умело, особенными литературными достоинствами или изысками фантазии не блистала, чего не скажешь об иллюстрациях. Однако все это было совершенно неважно. В книжке было зашифровано место, где спрятана украшенная шестью бриллиантами двадцатисантиметровая фигурка золотого зайца!
Эту фигурку, на создание которой ушли все сбережения художника, Кит Уильямс в присутствии свидетеля, одного из своих верных друзей, закопал «где-то в Англии». Затем Уильямс отправился в издательство «Джон Кейн» и смог убедить его руководство выпустить «Маскарад». Издательство, впрочем, не слишком рисковало, в конце концов, золотой заяц был изготовлен на средства автора книги, а если тираж не разойдется, что ж, неудачи и просчеты в издательском мире неизбежны.
Тираж разошелся, еще как разошелся! В несколько дней. Срочно потребовалась допечатка, потом еще одна, и еще. В конечном итоге суммарный тираж перевалил за миллионную отметку! «Маскарад» буквально сметался с прилавков. Англичане, известные любители головоломок, с превеликим тщанием изучали текст книжки и картинки, пытаясь найти «ключевые слова» или иные «подсказки», которые ведут к кладу. В этом от них не отставали гости с континента и даже из-за океана, которые приезжали на берега Туманного Альбиона специально на «заячью» охоту. Иногда казалось, что разгадка близка. Десятки тысяч ям были вырыты, сотни подвалов исследованы, но все напрасно. Миновали два с половиной года, прежде чем удача улыбнулась сорокадевятилетнему дизайнеру из Лондона Кеннету Томасу.
На редкость азартный человек, Томас приобрел «Маскарад» Кита Уильямса в числе первых. После этого вся его жизнь оказалась подчинена одной цели — раскрыть секрет клада. Месяц проходил за месяцем, Томас то и дело отправлялся в экспедиции в разные уголки Англии, чтобы проверить очередную гипотезу, но разгадка ускользала от него. И вот как-то вечером, склонившись над книжкой, он ломал голову над подписью под одной из иллюстраций. Звучала она так: «Первая из шести восьмого». Вдруг он выпрямился: «Как же я раньше не сообразил? Ведь речь идет о первой из шести жен короля Генриха VIII, о Екатерине Арагонской».
Следующие несколько месяцев Кеннет Томас провел в библиотеках и архивах. Он изучал все, что связано с XVI веком, когда правил любвеобильный Генрих, более всего озабоченный продолжением рода, а потому без конца менявший жен, как правило, отправляя предыдущую на эшафот. В одном из справочников Томас нашел упоминание о стеле, установленной в честь Екатерины в деревушке Амптхилл, недалеко от Кимболтонского замка, где несчастная супруга жестокого короля была похоронена в 1536 году.
Кеннет Томас отправился в Амптхилл и в центре заброшенного парка обнаружил десятиметровую стелу, на которую незамедлительно подняла лапу собака дизайнера, его неизменная спутница. Что дальше? Тут Кеннета, как он признавался позже, осенило во второй раз. Один раз в книжке Уильямса как-то совсем не по делу указывается время — 14 часов 45 минут, а потом подчеркивается, что действие происходит летом, в августе. А сейчас как раз август. Значит…
В 2 часа 45 минуты пополудни тень от стелы коснулась чуть заметного холмика. Кладоискатель взялся за лопату. Через минуту яма была уже довольно внушительных размеров. Под лопатой что-то скрипнуло. Кеннет Томас упал на колени и стал разгребать землю руками. Появился бок терракотовой шкатулки. Крышка подалась легко, и солнечные лучи заиграли на бриллиантах, заискрился драгоценный металл. Заяц Джек, чудилось, улыбался кладоискателю.
Укрывшись за темными очками в пол-лица, Кеннет Томас с удовольствием продемонстрировал свою находку журналистам и, как истинный джентльмен, попросил прощения у конкурентов» за то, что лишил их «добычи».
Во время телешоу рядом со счастливчиком сидел печальный Кит Уильямс. Для него успех Томаса означал конец большого приключения, к участию в котором он пригласил читателей «Маскарада».
А Томас сиял и все твердил о своей собаке, которая якобы и учуяла золотого зайца…
— Это она, моя умница! Это все она!
Англичане любят животных не меньше, чем ребусы, шарады и кроссворды. Шесть лет спустя, в 1988 году, они напомнили Кеннету Томасу о его возмутительной лжи:
— Теперь-то вы оставите свою собаку в покое?!
И это было самое малое, что поставили в вину Кеннету Томасу, который на самом деле был Дугальдом Томпсоном, спрятавшимся за псевдонимом (и очками) в надежде остаться неузнанным. Это было ему необходимо, потому что в своих поисках золотого зайца он действовал вразрез с правилами «чистой игры». Он действительно сообразил, что место клада как-то связано с Екатериной Арагонской, однако в Амптхиллский парк попал вовсе не благодаря статье в старом справочнике.
Дугальд Томпсон был деловым партнером некоего Джона Гарда, который жил в согласии и незаконном браке с Вероникой Робертсон, бывшей возлюбленной художника Уильямса. И хотя Кит Уильямс никогда не говорил подруге, где надо искать золотого зайца, но как-то обмолвился, что Амптхиллский парк кладоискатели никак не минуют.
Робертсон сказала об этом Гарду, тот — Томпсону, после чего дизайнер с металлоискателем в руках за несколько недель прочесал парк и, разумеется, нашел клад. А о роли тени от стелы он догадался позже, подставив уравнение к готовому решению.
— Мистер Томпсон, вы жулик, пройдоха и мошенник! — сказали англичане, и не было среди них никого, кто думал бы иначе.
…В «Маскараде» Кита Уильямса все заканчивается хорошо. Как и положено в сказке. К сожалению, в жизни такое случается не так часто. Слишком алчны, завистливы и нетерпеливы бывают люди. Они могут испортить и самую лучшую историю.
Но не будем о грустном, лучше вспомним о тех людях, которые искали золотого зайца, сундучок с бриллиантами, золотой глобус и нашего московского гнома. Истинным кладоискателям процесс не менее важен, чем результат! Быть на пороге тайны, соприкоснуться с ней — сказочное чувство. Может, поэтому так манят людей клады.
Главный редактор
Евгений КУЗЬМИН
Художники
Иван ЦЫГАНКОВ,
Александр ШАХГЕЛДЯН
Технолог
Екатерина ТРУХАНОВА
Верстка
Вячеслав КОЗЫРЕВ
Адрес редакции
127015, Москва, ул. Новодмитровская, 5а, офис 1607
Телефон редакции 685-47-06
Телефоны для размещения рекламы
685-47-06, 685-39-27
Служба распространения
685-59-01 685-66-87
E-mail iskatel@orc.ru mir_iskatel@mtu. ru
Сайт www.iskatel.net
Учредитель журнала
ООО «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»
Издатель
ООО «Книги «ИСКАТЕЛЯ»
© «Книги «ИСКАТЕЛЯ»
ISSN 0130-66-34
Свидетельство Комитета Российской Федерации
по печати о регистрации журнала
№ 015090 от 18 июля 1996 г
Распространяется во всех регионах России,
на территории СНГ и в других странах.
Подписано в печать 01. 08. 2005. Формат 84x108 1/32. Печать офсетная. Бумага газетная. Усл. печ. л. 8,4. Тираж 9 500 экз. Лицензия № 06095. Заказ№ 54 181. Отпечатано с готовых диапозитивов в ОАО «Молодая гвардия» 127994, г. Москва, Сущевская ул., д. 21.
Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN
FB2 — mefysto, 2026