Copyright © Daisy Wood, 2024.

© Новоселецкой И., перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

– Кевин? Кевин, милый, ты никогда не…

Муж Жюльет, как всегда, говорил по телефону. Он вскинул руку, прося ее помолчать, и отрывисто сказал кому-то на другом конце линии:

– Простите, мне пора. Будем на связи.

Все еще возбужденная, она плюхнулась на гостиничную кровать.

– Никогда не догадаешься, что я нашла!

– Новую пару обуви? – снисходительно улыбнулся он. – Горшочек с золотом на конце радуги? Ну-ка, попробуй удиви меня.

– Площадь! Ну, ты понимаешь, ту, что я искала со дня нашего приезда. Ту, что, как ты сказал, нет надежды отыскать.

– Необязательно. Я просто указал, что в Париже, должно быть, сотня подобных площадей и твои шансы набрести на ту, что ты ищешь, ничтожно малы.

– А я нашла. Вот, смотри! – Она показала фото в телефоне. – Видишь, вон изумительный фонарный столб среди деревьев, кафе с полосатым навесом, магазинчик на углу. Я абсолютно уверена, эта та самая площадь, что изображена на картине.

Жюльет нашла в телефоне фото акварели, висевшей на стене в комнате ее бабушки, и показала его мужу.

Кевин взглянул на экран.

– Как скажешь. Нашла так нашла. Здорово. И главное – вовремя.

С телефоном в руке Жюльет откинулась спиной на кровать и устремила взгляд в потолок.

– Нашла. Как будто Mémé[3] хотела показать мне то место, что она любила. Я немного посидела под деревьями, наблюдая, как старики катают шары, потом выпила пива в кафе. И мне казалось, что она совсем рядом. Словно… ну, не знаю… она наблюдала за мной.

– Может, и наблюдала. Как знать?

Кевин рассеянно провел рукой по густой седой шевелюре, явно думая о чем-то своем. Весь день он пребывал в хорошем настроении, потому что на следующее утро они улетали обратно в Филадельфию. Идея посетить Париж принадлежала Жюльет, и поездку она оплатила из тех денег, что достались ей в наследство от матери. По этим двум причинам Кевин и был с самого начала настроен против путешествия во Францию. Согласился поехать лишь потому, что Жюльет сказала: она отправится в Париж в любом случае, даже без него. А его друзья из загородного клуба для избранных сочли бы это странным. За последние десять дней Жюльет не раз пожалела, что приехала не одна. Но теперь она нашла свою площадь, восстановила связь со своей французской бабушкой, которую едва помнила. Mémé. Щуплая маленькая старушка с поседевшими до белизны волосами, она всегда одевалась в черное, настаивала, чтобы пищу они принимали исключительно за сервированным по всем правилам столом, читала ей на французском истории о слоненке Барбаре[4] и позаботилась о том, чтобы Жюльет и ее брат, как и их мать, имели двойное гражданство – французское и американское. Mémé перед самыми родами месяц прожила в Париже, чтобы ее дочь Сюзанна стала уроженкой Франции. Кевин был ужасно недоволен, что в парижском аэропорту при прохождении паспортного контроля Жюльет имела возможность встать в очередь к стойке для граждан Евросоюза, которая оказалась гораздо короче, чем та, где стоял он. Жюльет пришлось долго ждать мужа «за границей», зато она ощущала себя настоящей француженкой, стоя среди соотечественников, и ей это ужасно нравилось.

Однако это чувство быстро улетучилось. В ресторанах и магазинах к обслуживающему персоналу Жюльет обращалась по-французски – на этом языке она и теперь говорила бегло, поскольку, ко всему прочему, преподавала французский старшеклассникам в школе, – но ей обычно отвечали по-английски. Они с Кевином в Париже были всего лишь очередной парочкой иностранных туристов – плавали по Сене на bateau mouche[5], бродили по Лувру, поднимались на Эйфелеву башню, посещали блошиные рынки и делали покупки в «Галери Лафайет». Да, она загрузила из интернета различные путеводители и нашла один укромный бар, спрятавшийся в одном из отелей на Монмартре, но и там, сидя на стульях с красной бархатной обивкой, на местных они не походили: в них все безошибочно распознавали американцев. Разумеется, стыдиться тут было нечего. Да и чего она ожидала, в конце-то концов?

– Не возражаешь, если я сейчас приму душ, или тебе самой нужна ванная? – спросил Кевин, выводя ее из раздумий.

– Да нет, иди. Только, Кевин… мне тут пришла в голову идея… – Жюльет пригладила бархатное покрывало, пытаясь подобрать нужные слова. – Кафе на той площади очень милое, и я подумала, может быть…

– Что «может быть»?

Он стянул с себя свитер и бросил его на стул. Черт, вот чего она мямлит?

– Может, поужинаем сегодня там? Да, знаю, у нас заказан столик, но ведь мы уже находились здесь по дорогим модным ресторанам, отведали множество изысканных блюд. А то кафе – для местных. Может, попробуем?

– Во-первых, – начал перечислять он причины для отказа, загибая пальцы, – кухня там, скорее всего, отвратительная. Во-вторых, там вряд ли говорят по-английски и сервис будет ужасным. И, в-третьих, на сегодняшний вечер у нас заказан столик «У Зельды» – любой обзавидуется. Джон с Нэнси ужинали в том заведении, когда были в Париже. Сказали, это было самое яркое событие за всю поездку. Джон взял с меня слово, что мы обязательно попробуем их блинчики «Сюзетт».

– Конечно, – вздохнула Жюльет. – Просто у меня возникла мысль…

– Ты не пожалеешь, клянусь.

Кевин расстегнул ремень и втянул в себя живот, заметив, что она на него смотрит. В последнее время он прилагал больше усилий, чтобы оставаться в хорошей физической форме, – почти все вечера крутил педали на велотренажере, – и она была рада, что муж у нее до сих пор относительно стройный и подтянутый. Стиль его одежды отличался консерватизмом, но с некоторых пор он стал склонен к экспериментам: например, купил кожаную куртку, которая у нее и теперь еще вызывала сомнения.

«У папы кризис среднего возраста, – прокомментировал их сын. – Скоро сделает себе татуировку».

Жюльет рассмеялась, но с любовью. Они с Кевином жили вместе вот уже двадцать пять лет и в постели до сих пор получали удовольствие. У него имелись свои слабости и причуды. Но у кого из мужчин их нет? Кевин был ее первым парнем. Она вышла замуж за него, когда ей было двадцать два, и не могла себя представить с другим мужчиной.

Он снял трусы и, повиливая ягодицами, направился в душ. Жюльет слышала, что он напевает себе под нос какой-то веселый мотивчик, но не осуждала мужа за то, что он чувствует себя счастливым. Человек привычки, за границей Кевин был не в своей стихии и сильно тосковал по дому. А вот она сама еще не была готова вернуться. Она не знала, что именно надеялась найти в Париже, но это что-то, когда она пыталась до него дотянуться, по-прежнему ускользало от нее подобно тому, как рассеивается в воздухе завиток дыма. Жюльет снова посмотрела на фотографии в телефоне. На одной была запечатлена акварель, висевшая на стене в комнате бабушки, на второй – настоящая площадь, на которую она случайно набрела днем. Возможно, площадь была та же самая, но что это значит? Не исключено, что бабушка хранила картину как память о Франции. Жюльет было жаль, что вечером она будет ужинать не в том кафе, но ведь, даже если там вкусно кормят, она все равно была бы напряжена, переживая, что Кевину блюда не нравятся, и все равно не получила бы удовольствия от еды.

В ванной их номера шумел душ. Кевин настоял, чтобы они остановились в современном отеле с приличной сантехникой, какая их вряд ли порадовала бы в причудливой маленькой гостинице, которую Жюльет отыскала на Монмартре. Скорее всего, он был прав. В той гостинице номера были бы крошечными, воду включали бы с перерывами, и Кевин пребывал бы в более отвратительном настроении, чем когда бы то ни было. И вдруг зазвонил его мобильный. Жюльет взяла телефон. Кевин занимался коммерческой недвижимостью, и в ближайшее время ему предстояло совершить крупную сделку. На дисплее высветилось «Джексонс» – адвокатская контора, с которой он вел переговоры. Если звонок срочный, ей придется вытащить его из душа.

Жюльет приняла вызов и тотчас же услышала женский голос:

– Кев, лапочка, забыла предупредить, что во вторник нам придется чуть сдвинуть нашу встречу. Скажем, на семь? Стейси записана к зубному после школы. Кевин, ты меня слышишь?

Жюльет прервала звонок. С минуту она сидела с телефоном в руках, потом положила мобильник на тумбочку мужа. Какой-то бессмысленный набор слов. Если бы женщина не произнесла имя Кевина, Жюльет подумала бы, что ошиблись номером. Голос на другом конце линии она узнала: он принадлежал Мэри-Джейн Макинтайер, поселившейся в доме через улицу от них несколькими годами ранее. Почему в контактах Кевина она значится как «Джексонс»? Жюльет взяла телефон мужа, попыталась разблокировать его, но PIN-код теперь был другой. На мгновение она почувствовала себя актрисой в третьесортном телесериале. Кевин бесился, когда его называли «Кев», а Мэри-Джейн он считал скучной, утомительной особой. Ее муж был военным, подолгу бывал в отъезде, и она вечно донимала Кевина просьбами помочь ей по дому, причем обычно это касалось каких-то пустячных мелочей, с которыми она легко справилась бы сама.

– Если это Мэри-Джейн, меня нет дома, – однажды сказал он Жюльет, когда в дверь позвонили.

– По-моему, она в тебя втюрилась, – ответила Жюльет, и они оба рассмеялись.

Она взяла из мини-бара маленькую бутылочку бренди и, стоя, залпом осушила ее. Не может быть, чтобы ее муж крутил роман с их соседкой. Абсурд чистейшей воды, в голове не укладывается. Но если допустить, чисто гипотетически, что муж ей изменяет, тогда становятся понятны некоторые его странности, которые она заметила в нем во время этой поездки. И попыталась бы проанализировать их, если бы не была так сильно увлечена Парижем. Во-первых, телефонные звонки рано поутру, когда в Филадельфии как раз полночь. «Адвокаты работают допоздна», – объяснил муж. Во-вторых, он стал необычайно скрытен: телефон из рук не выпускал, и если говорил по нему, то обязательно отходил подальше от жены. Сегодня вечером он утратил бдительность лишь потому, что они были почти дома. Его собранный чемодан стоял у двери. В ванной все еще шумела вода. После душа Кевин будет подстригать волосики в носу, чистить зубы, полоскать рот. Время у нее есть.

Не отдавая отчета своим действиям, Жюльет присела на корточки возле чемодана мужа, расстегнула замки и принялась быстро перебирать аккуратно сложенные вещи: брюки, тенниски, пиджаки – как повседневные, так и более строгие. Между двумя кашемировыми свитерами она нащупала маленький сверток в шуршащей папиросной бумаге, перевязанный капроновой лентой. В нем лежал нежно-розовый женский гарнитур: две комбинации с трусиками и бюстгальтер с формованными мягкими чашечками. В это женское белье она бы ни за что не втиснулась, даже если бы год сидела на диете. «Ты женщина в полном смысле этого слова», – любил говорить Кевин, тиская в ладонях ее груди. Мэри-Джейн была смуглая, худая, с плоской грудью и идеальными дугами бровей. Если б была собакой, то непременно какой-нибудь гончей породы. «А я кто?» – думала Жюльет. Толстый рыжий лабрадор, угодливо виляющий хвостом. Она постаралась как можно аккуратнее завернуть нижнее белье, перетянула сверток лентой, связав ее края в не очень красивый бантик, и снова убрала его в чемодан.

– Шикарное место, да? – Кевин протянул ей вилку, на которой лежало нечто очень похожее на обойный клейстер. – Попробуй мой муслин[6] из улиток.

– Ой, нет, спасибо, мне достаточно. Мое… – Жюльет не могла вспомнить названия того, что ела, – это было нечто волокнистое. – У меня сытная закуска.

– Подумать только, и ты еще хотела, чтобы мы наш последний вечер в Париже провели в каком-то захолустном кафе! – Он слегка взболтал красное вино в большом бокале, с наслаждением вдохнул его аромат и выпил. Как только Кевин опустил бокал на стол, официант мгновенно шагнул к ним, взял бутылку и снова налил ему вина. – Merci, – поблагодарил Кевин и улыбнулся жене, показывая, как он старается уважить французов.

Она машинально улыбнулась в ответ и подставила официанту свой бокал. Алкоголь помогал пережить потрясение, но Жюльет понимала, что голову терять нельзя. – Пожалуй, после двух бокалов лучше не частить, решила она. – Жюльет огляделась. Ресторан был оформлен в стиле минимализма: бетонный пол, жесткие белые стулья, футуристические лампы, во множестве свисавшие с потолка, будто сияющие медовые соты. Они находились на двенадцатом этаже. Внизу переливался огнями город. Эйфелева башня сверкала, как разлапистая металлическая новогодняя елка. Жюльет поежилась. Ощущение было такое, будто они сидят в самолетном ангаре, ожидая отправки в космическое пространство. Насколько она могла судить, французы в это заведение не захаживали: за столиками вокруг сидели исключительно иностранные туристы, фотографировавшие свои блюда, чтобы затем выложить эти снимки на своих страничках в соцсетях. Прямо как Кевин.

– Выглядишь великолепно, – сделал он ей комплимент, фотографируя стол и ее заодно, когда им принесли горячее. Сверкнула вспышка, и Жюльет отпрянула. Впрочем, Кевин наверняка и сам подредактирует фото: удалит ее из кадра. – Джон с Нэнси будут в восторге, что мы вняли их совету и пришли сюда. – Он взял нож и вилку, с беспокойством глядя на крошечную конструкцию, воздвигнутую на середине тарелки. – Здешний шеф-повар настоящий художник, да?

– Несомненно.

По крайней мере, со своей рыбой она должна быстро управиться, подумала Жюльет. – Рыба лежала в гнезде из жестких горьких листьев. – Наверное, для красоты положили, решила она. – Хотя как знать? Тарелку по краю усеивали желированные капельки сосновой смолы. Она попробовала одну, и та на вкус оказалась как средство для чистки туалета – во всяком случае, в ее представлении оно имело именно такой вкус. Размазав каплю ножом на фарфоре, Жюльет обнаружила внутри мертвого муравья. Будь это какой-то другой вечер, она бы возмутилась? Пожалуй, нет. Кевин любую критику воспринимал как личное оскорбление. Жюльет раздавила еще несколько зеленых капель, в каждой обнаружила по муравью и поднесла ко рту салфетку, сдерживая порыв рассмеяться.

– Знаешь, теперь, когда ты бросила учительствовать и мама твоя отошла в мир иной, пожалуй, тебе стоит немного расправить крылья. – Кевин откинулся на спинку стула. – Съезди в Сан-Франциско, повидай брата.

– Может быть, – отозвалась она. – Но это займет всего несколько дней. А мне нужно решить, как жить дальше.

– Отдохни немного. Почему бы нет? Ты много лет работала на износ – растила детей, преподавала. Отдых ты заслужила. Придумай себе какое-нибудь хобби. Гольф, например. – Он нахмурился – загородный клуб был его вотчиной. – Нет, лучше не гольф. Вряд ли тебе понравится.

В одном Кевин был прав: она действительно работала на износ. Двойняшки родились через год после их свадьбы, а через пять лет, определив детей в детский сад, она вышла на работу в школу. Кевин хотел, чтобы она оставалась домохозяйкой, но денег хватало едва-едва, а она ценила свою независимость, и ей нравилось погружаться в другие культуры и языки. Главным образом она преподавала испанский, но французский был ей ближе. «Mémé гордилась бы тобой», – нередко говорила ее мать. Дома Жюльет готовила блюда, которым научилась у мамы, а та – у своей. Это, конечно, была не высокая кухня, как здесь, а вполне себе крестьянская сытная пища, насыщенная вкусами и ароматами: говядина или баранина, замаринованные в красном вине и несколько часов томившиеся на медленном огне; гратен дофинуа[7], запеченный со сливками и чесноком, пирог татен с карамелизованными яблоками.

Кевину нравилась ее стряпня, но в глубине души Жюльет знала: ее французскость он воспринимал как жеманство. Она давно мечтала посетить Францию, но он не горел желанием. Даже фильмы французские с ней не смотрел, говорил, что от субтитров у него болит голова. Будучи студенткой, она один семестр проучилась в Пуатье, а до того во Франции была только раз, в пятилетнем возрасте. Тогда с мамой, бабушкой и братом она десять дней провела в Провансе. Из той поездки мало что отложилось в памяти, только отдельные картины: обед под соснами за столиком, застеленным скатертью в красную клетку, прогулка между рядами высоких виноградных кустов, тянущихся до самого горизонта.

Официант принес им десертное меню. Кевин от него отмахнулся.

– Мы будем блинчики «Сюзетт», – сказал он. – Я слышал, это ваше фирменное блюдо.

– Простите, месье, – тихо произнес официант, – но этот десерт у нас не готовят.

– Как же так! – У Кевина покраснела шея. – Мои друзья не так давно ужинали у вас, и нам порекомендовали непременно отведать эти ваши блинчики.

– С прошлого года у нас новый шеф-повар, и блинчики он вовсе не готовит. – Официант снова положил перед ними на столик десертное меню. – Его фирменный десерт – мусс из личи с меренговой крошкой и карамелизованным молоком.

Кевин хотел что-то сказать, но Жюльет его опередила:

– Судя по описанию, очень вкусный десерт. Принесите мне его, пожалуйста. – Она собралась было добавить, что блинчики «Сюзетт» сама могла бы приготовить дома в любой день недели, но потом вспомнила, что все изменилось. – И кофе, будьте добры, – улыбнулась она официанту.

– Ты уверена? – удивленно вскинул брови Кевин. – Ты же полночи не будешь спать, а нам завтра лететь, если не забыла.

– Абсолютно.

Он настороженно взглянул на нее. Внезапно она почувствовала себя изнуренной, ее немного тошнило. Что Мэри-Джейн нашла в ее муже? Сейчас губы его побагровели от вина, щеки были бугристые и одутловатые. От запаха его лосьона после бритья ее воротило. Одет он был с иголочки, но вид имел напыщенный, самодовольный, был уверен, что последнее слово непременно останется за ним. Мэри-Джейн было всего-то лет тридцать пять. Она вполне могла бы найти кого-то и поинтереснее. Кевин, конечно, живет рядом, всегда под рукой. Очень удобно. – Очевидно, в этом его главное преимущество, предположила Жюльет. – А в ее супружеской постели они тоже сексом занимались? Картина, которую нарисовало воображение, была до того мерзкой, что она тряхнула головой, прогоняя ее.

– В чем дело? – спросил Кевин.

– Да так, ничего. – Жюльет приняла бесстрастный вид. – Просто грустно, что поездка подходит к концу.

– Да, поездка потрясающая. Но все равно я рад, что мы возвращаемся домой.

«Еще бы!.. – подумала Жюльет. – Кто бы сомневался!»

– Кстати, – добавила она, – я получила сообщение от Линды. Они с Питером во вторник будут в наших краях, и я подумала, что можно бы пригласить их на ужин. Не возражаешь?

Кевин поправил галстук.

– Прости, дорогая. Во вторник вечером у меня совещание по конференц-связи. И скорее всего, допоздна.

– Совещание так совещание, – ответила Жюльет. – Повидаемся с ними в другой раз.

А будет ли другой раз? Она уже сомневалась.

Жюльет лежала рядом с Кевином в кромешной тьме. В голове кружили разные мысли, не давая уснуть.

«Я всегда готов тебя поддержать».

Это было любимое выражение ее мужа.

«Конечно, папа, как скажешь», – отвечала Эмили, пожимая плечами.

Их дочь всегда была самостоятельной – с тех самых пор, как научилась ходить. Сама собирала свой рюкзачок, когда шла в детский сад, сама упаковывала свои обеды. Сейчас, в двадцать три года, специалист по биологии моря, она в составе исследовательской экспедиции работала над каким-то проектом в Антарктике. Более независимого человека Жюльет не знала. Наделенная волевым характером, Эмили чем-то даже немного ее пугала.

«Я всегда готов поддержать тебя, сын, – часто говорил Кевин Бену. – Если возникнут какие-то конфликты в школе, ты мне только скажи».

И Бен в ответ мило улыбался, убирая с глаз волосы. Конфликтов у него никогда ни с кем не возникало, нигде, потому что Бена все любили. Перед его обаянием было трудно устоять. По натуре он был добрый, мягкий, но никак не тряпка и при этом обладал блестящим чувством юмора. Жюльет скучала по сыну. Последние пять лет он изучал архитектуру, но в данный момент, сделав небольшой перерыв в учебе, подрабатывал на лыжном курорте, чтобы скопить денег на полугодовое путешествие по Европе. Кевин считал, что Бен зря тратит время, но Жюльет с ним не соглашалась. Бен был молод и холост. Самое подходящее время, чтобы посмотреть мир.

Отцом Кевин был хорошим, этого у него не отнять, и дети его обожали (особенно Эмили), но вот теперь для Жюльет опорой и поддержкой он не был. Может, и не только теперь, а вообще – изначально? Она слушала рокот и присвист его дыхания – музыку ее ночей на протяжении всех лет супружества. Жюльет была уверена, что перед сном муж не заглядывал в свой телефон, но утром, разумеется, он увидит, что ему звонила Мэри-Джейн и ей кто-то ответил вместо него.

«Как мне быть? – думала Жюльет. – Бросить ему вызов или дать увильнуть от ответа?»

Времени на раздумья осталось мало.

Она немного подремала, периодически проваливаясь в сон и снова просыпаясь, и, едва забрезжил рассвет, поднялась с кровати и тихо оделась, ощупью находя свои вещи. Ее чемодан был собран, вылетали они в полдень, так что время у нее было. На листке из гостиничного блокнота она написала мужу, что пойдет прогуляться, затем взяла свой телефон, сумочку и выскользнула из номера, бесшумно закрыв за собой дверь. Направляясь к метро, она отметила, что некоторые магазины и кафе уже открываются, а машин на дороге прибавляется. Шагая, она с наслаждением вдыхала холодный весенний воздух, даже экзотические бензиновые испарения. В булочной, что попалась ей на пути, она купила теплый круассан и тут же с жадностью съела его, откусывая прямо из бумажного пакета. В вагоне пассажиров было не много: в основном рабочие-строители и парочка подростков с мутными глазами – видимо, они всю ночь провели на ногах. Выйдя из метро на станции «Терн», она пересекла широкий проспект и углубилась в лабиринт переулков.

Почему-то она была уверена, что площадь на бабушкиной картине располагается на Монмартре: должно быть, слышала, как бабушка упоминала этот район. Однако минувшим днем она тщетно прочесывала узкие улочки Монмартра. Увидела массу живописных площадей, но ни одна из них не оказалась той, которую она искала. А потом, возвращаясь к Триумфальной арке, заметила продуктовый рынок в одном из переулков и пошла посмотреть. Прилавки под полосатыми навесами радовали глаз и вызывали слюноотделение. Чего тут только не было! Сверкающие горы серебристой рыбы, холмики зеленой фасоли, пирамиды глянцевого перца, помидоров и баклажанов, а также мясная кулинария, сливочное масло, сливки и все виды сыров, какие только можно представить. Жюльет хотелось до краев нагрузить корзину этими дарами и всю неделю стряпать на кухне. В итоге, купив хрустящий сладкий пирожок из слоеного теста у прилавка кондитерских изделий, она разговорилась с его хозяйкой, а та оказалась на редкость дружелюбной и была не прочь поболтать с ней по-французски. Повинуясь порыву, Жюльет объяснила женщине, что ищет одну площадь, и показала фото бабушкиной акварели в телефоне.

– Mais oui![8] Я знаю эту площадь, – воскликнула женщина. – Недалеко отсюда, через несколько улиц. Минут десять пешком.

Это была судьба. Жюльет было суждено найти эту площадь. Теперь, подстегиваемая неким инстинктом, которому она не могла найти определения, Жюльет возвращалась на площадь по своим стопам. Она надеялась, что, если удастся посидеть в том кафе, ни о чем не думая, решение найдется само собой. У нее мелькнула мысль, что минувший день ей пригрезился. А вот и та площадь, Пляс-Доре, вон в центре, на каменном постаменте, нарядный уличный фонарь с пятью рожками. Жюльет обошла фонарь и направилась в кафе. Оно было самое обычное: барная стойка с цинковой столешницей, на ней – стеклянная витрина с выпечкой, пол выложен черно-белой плиткой, меню написано мелом на черной доске. Жюльет села за столик на улице, опустившись в красное плетеное кресло, и заказала официанту капучино. По площади шла прогуливающимся шагом молодая женщина в объемном твидовом пиджаке, в брюках в облипку и туфлях на высокой шпильке. Ветер лохматил ее длинные прямые волосы. За ней следовали, держась за руки, две маленькие девочки – обе в модных коротких атласных курточках, с рюкзачками того же цвета. На одной из скамеек сидел старик в берете, курил сигарету под косыми лучами солнца. Дверь кафе была открыта, и она увидела у барной стойки двух мужчин, потягивающих эспрессо. Между ножками столика петляла полосатая кошка. Надо же, перед самым отъездом вдали от туристических мест она обнаружила настоящий Париж! Как ей высидеть одиннадцать часов в самолете рядом с неверным мужем? От этой мысли ее бросило в дрожь.

«Если не знаешь, что делать, – сказал ей однажды брат Эндрю, – хотя бы определись, чего тебе не хочется делать».

«Когда это он успел набраться мудрости?» – удивилась она.

Сам Эндрю, определившись с тем, чего он не хочет делать, в результате чуть ли не до сорока лет перебирался с одного места на другое на западном побережье, работая в пляжных барах и занимаясь серфингом. Однако сейчас его совет пришелся как нельзя кстати.

Жюльет расплатилась за кофе и покинула кафе. Решение было принято.

– Как это остаешься? Что это вообще значит?

Кевин ошеломленно смотрел на жену.

По возвращении Жюльет нашла мужа в вестибюле отеля. Он пил кофе, ожидая ее. Их багаж уже стоял на тележке носильщика.

– Я решила задержаться в Париже на некоторое время, – невозмутимо ответила она, хотя спокойной себя не чувствовала.

– Шутишь? – рассмеялся Кевин. – Через пятнадцать минут подъедет такси. А ты тут закидоны устраиваешь ни с того ни с сего. И как долго продлится это твое «некоторое время»?

– Не знаю. Пару месяцев, быть может. До лета. Или до осени.

– Что за глупости! – Он терял терпение. – Где ты будешь жить? И чем планируешь заниматься?

– Найду где-нибудь жилье с сайта Airbnb[9], – сказала она. – Что касается занятий, я последую твоему совету: буду отдыхать, наслаждаться пребыванием во Франции, а заодно подумаю, как мне жить дальше.

– Как жить дальше? – С каждой секундой лицо Кевина приобретало все более густой багровый оттенок. – А я тебе сейчас объясню. В субботу у нас ужинают Джонсоны и Риды, в воскресенье мы обедаем у моей мамы. И это только планы на выходные. А на следующий месяц намечен ремонт кухни, и через две недели торжественный ужин в загородном клубе, и…

– И не забудь, что во вторник вечером ты встречаешься с Мэри-Джейн Макинтайер, – добавила Жюльет, не сдержавшись. – Вчера вечером она звонила предупредить, чтобы ты пришел позже: у Стейси после школы прием у стоматолога.

У Кевина вытянулось лицо, он выпучил глаза, но быстро оправился от потрясения.

– Да, конечно. Я обещал починить ее посудомоечную машину. Разве я тебе не говорил?

– Во время совещания по конференц-связи? Ты в последнее время стал прямо как Юлий Цезарь: по сто дел за раз успеваешь делать.

– Вообще-то, совещание… – начал он, но Жюльет его перебила:

– Я знаю, что у тебя с ней роман. В твоих телефонных контактах она значится как «Джексонс», и ты болтал с ней всю неделю. Прошу тебя, перестань лгать. Это оскорбительно.

– Ты все не так поняла, – затараторил он, захлебываясь словами. – Клянусь, эта женщина никак не хочет оставить меня в покое. Преследует меня, как одержимая.

– Кевин, я нашла нижнее белье, которое ты купил ей в подарок. Тебе не кажется, что меня слишком долго держали за дуру?

Должно быть, по голосу жены Кевин понял, что отпираться бесполезно. Он опустил глаза и умолк, теребя в руках пакетик сахара.

– Прости, – наконец произнес он, уже без былого запала. – Это ничего не значит. Она сама бросилась мне на шею, ну а мне, полагаю, это польстило. Стало жаль ее: муж в Ираке, ей одиноко. То да се, и пошло-поехало…

Его голос постепенно стих.

Жюльет вспомнила, что служба в Ираке была первой командировкой Тони Макинтайера. Потом его отправили в Афганистан. Значит, роман ее мужа с соседкой длился как минимум полтора года. И за этот период они часто встречались на всевозможных праздниках, которые отмечались совместно всей округой: 4 июля, когда пускали фейерверки, а она целый час не могла найти Кевина, хотя он клялся, что находился в нескольких шагах от нее под покровом темноты; на бесконечных вечеринках в складчину, с которых ей приходилось силком уводить мужа, потому что они злоупотребляли гостеприимством хозяев; даже, с отвращением вспомнила Жюльет, на званом ужине, который они давали по случаю своей серебряной свадьбы (тогда Кевин пошел проводить Мэри-Джейн до ее дома, стоявшего через улицу, и задержался там из-за того, что нужно было заменить лампочку на крыльце). Неужели Жюльет последней во всем Мейн-Лайне[10] догадалась о том, что происходит?

– Я даже рад, что ты узнала, – продолжал Кевин. – Мне было противно обманывать тебя, Джули, честное слово. Я просто не знал, как положить этому конец. Мэри-Джейн не такая, как ты. Она эмоционально неустойчивая, и я боялся, она что-нибудь с собой сделает, если я ее брошу. Но теперь, как только мы вернемся домой, я сразу скажу ей, что между нами все кончено, что я совершил чудовищную ошибку и должен все исправить, реабилитировать себя в глазах семьи. Ты сможешь меня простить?

Жюльет смотрела на мужа. На лбу у него выступила испарина, кожа посерела и покрылась красными пятнами. Того и гляди, его хватит удар. Это было бы интересно.

– Не знаю, – ответила она.

– Я готов на все. Мы обратимся за помощью к семейному психологу, я буду проводить дома все вечера, возить тебя куда захочешь. Только дай мне еще один шанс.

– Сейчас я хочу одного, – сказала она ему. – Чтобы ты взял свой чемодан и отправился в аэропорт. До всего остального мне нет никакого дела.

Кевин положил обе руки на стол и откинулся на спинку стула, глядя на нее.

– Знаешь, не только Мэри-Джейн было одиноко, – произнес он через некоторое время. – Когда мама твоя болела, ты дома почти не бывала. Мне было тоскливо без тебя. Может быть, я не вправе надеяться, что ты меня простишь, но хотя бы попытайся понять.

Господи, а ведь он тогда еще сказал: «Я всегда готов поддержать тебя, дорогая. Будь с мамой, сколько нужно. За домашние дела не беспокойся, все хлопоты я беру на себя».

Жюльет поднялась на ноги.

– До свидания, Кевин. Счет за гостиницу я оплатила вечером. С тебя лишь утренние дополнительные расходы. Как только определюсь со своими планами, поставлю тебя в известность.

Он тоже поднялся, со скрежетом отодвинув от себя столик.

– А как же дети? И наши друзья? Что я всем скажу?

– Детям я напишу, – ответила Жюльет. – Остальным, кто спросит, можешь сказать, что я пока побуду во Франции. Подробности им знать необязательно.

– Ты не можешь так со мной поступить! – Он повысил голос, и она заметила, что на них поглядывают люди: администратор за стойкой, элегантный бизнесмен, читающий «Нью-Йорк таймс», горничная с пылесосом, идущая через вестибюль. – Ты расстроена и плохо соображаешь, – тише добавил он. – Нам нужно все обговорить в более приватной обстановке.

– Нет, не надо. Я сказала все, что хотела.

Он прищурился, снова резко опустился на стул.

– Ладно, поступай как знаешь. Посмотрим, сколько ты протянешь, пока не поймешь, от чего ты отказалась, и не прибежишь домой, поджав хвост. Ведь недели не проживешь одна, а про несколько месяцев я вообще молчу. Но предупреждаю: не надейся, что я буду тебя ждать. У меня есть и другие варианты.

– До свидания, Кевин.

Жюльет посмотрела на мужа сверху вниз.

Он избегал ее взгляда. Она взяла с тележки чемодан и сумку, предназначенную для ручной клади, и направилась к выходу, прямо держа спину. От вращающейся двери ее отделяли двадцать шагов, но Жюльет казалось, что это расстояние она преодолевает целую вечность. Она почти ждала, что муж бросится за ней, схватит за руку, начнет кричать, но Кевин не любил устраивать сцены на людях. Она взялась за блестящий латунный поручень, толкнула дверь и из гостиничного вестибюля, где работал кондиционер, вышла на свежий воздух. В спину ей светило теплое солнце. К входу отеля подъехало такси. Она быстро миновала его. Ноги сами просились перейти на бег, но она сдержала порыв. Чемодан бил по пяткам, сердце гулко стучало в груди. Ей с трудом верилось, что она решилась на столь радикальный шаг. Она чувствовала себя легкой как перышко. Казалось, стоит выпустить из рук багаж – и она взмоет вверх, будто воздушный шарик, наполненный гелием.

«Пока не поймешь, от чего ты отказалась…» – звучали в голове слова Кевина.

Жюльет сидела за туалетным столиком в одноместном номере и жевала квелый багет с тунцом, стараясь не смотреть на свое отражение в зеркале. Она выбрала отель «Коро», потому что он находился близко от станции метро и был не очень дорогой. К тому же Коро был одним из ее любимых художников. Однако гостиница производила гнетущее впечатление: все сплошь темные углы, пыльные пластмассовые цветы, ободранная мебель. Тем не менее номер ей достался относительно чистый. По крайней мере, есть где оставить чемодан, пока она подыщет что-то поинтереснее. В супермаркете Жюльет купила бутылку вина и потом рискнула попросить штопор у администратора – скучающей девицы с кольцом в носу и недовольной миной на бледном лице. Что сказал бы Кевин, увидев, как она в одиночестве пьет теплое белое вино из стаканчика, взятого в ванной? Жюльет представила, как он летит где-то над Атлантикой, заказав двойной виски у стюардессы и жалуясь попутчику, который сидит на ее месте, что его бросила жена. Впрочем, более вероятно, что он ни с кем не откровенничает, а придумывает правдоподобную историю, которую преподнесет друзьям, и репетирует свой рассказ, пока сам в него не поверит.

Так от чего она отказалась? Прежде всего, от комфортного существования. Статус замужней женщины во многом облегчал жизнь. Рядом всегда был человек, к которому можно обратиться за помощью: поделиться тревогами по поводу воспитания детей, найти его на вечеринке, когда устаешь от общения с чужими людьми; он помажет тебе спину кремом против загара; скажет, что у тебя в зубах застрял шпинат. У них с Кевином большой дом с гаражом, где стоит велосипед «Пелотон», и с бассейном на заднем дворе. У них много друзей, которых они приглашают на барбекю. Да, она работала, пока мама не заболела, и, чтобы ухаживать за ней, досрочно вышла на пенсию, но это не было продиктовано необходимостью – просто она так сама решила. И теперь вот она отказалась от всех этих благ, а также от своего двадцатипятилетнего брака. Их подруга Джой завела интрижку со строителем, который переоборудовал их гараж в тренажерный зал, и Стэн простил ее. Они сказали, что их брачный союз теперь стал даже крепче и что измена Джой разбудила их обоих. Неужели Жюльет поступает неблагоразумно, отказавшись обратиться за помощью к психологу по вопросам семьи и брака? Для Бена и Эмили развод родителей станет тяжелым ударом. Значит, она обязана ради детей постараться сохранить семью.

«Я немного поживу во Франции, – написала она детям. – Папа летит домой, ему нужно на работу. Поездка была великолепная! Скоро поговорим!»

Ее родители развелись, когда ей было семь лет, а брату – девять, и Жюльет изначально твердо решила, что не станет подвергать столь чудовищному стрессу своих детей: им не придется слушать ругань взрослых и потом пытаться утешить мать, переживающую не самые лучшие времена. В чем-то Кевин был прав: она тоже несет ответственность за то, как складываются отношения в семье. Она проглатывала обиды, потому что отстаивание собственной позиции требовало энергии и решимости, а она постоянно с ног валилась от усталости, когда двойняшки были маленькими. Она позволила мужу думать, что ему все сойдет с рук.

Жюльет налила себе еще вина, сбросила обувь и легла на затхлое махровое хлопчатобумажное покрывало, украшенное вышивкой фитильками. Слава богу, что не придется сообщать о случившемся маме. Сюзанна никогда не любила Кевина. Она пыталась скрывать свою антипатию, но Жюльет знала, что мать считала его наглым фанфароном. Мама умерла год назад, а теперь она теряла и мужа. Она была одна в большом городе, полном незнакомых людей, и бесцельно плыла по течению. И все равно Жюльет была рада, что не улетела домой вместе с Кевином. По крайней мере, ей не придется терпеть неизбежные сплетни и сочувствующие взгляды. У нее мелькнула мысль позвонить Линдси, своей лучшей подруге, но ей хотелось еще немного потомиться в своих чувствах. Успеет еще наплакаться ей в жилетку. Конечно, она пребывала в шоке, но наряду с болью в душе дало всходы семечко волнения. На протяжении многих лет каждый ее шаг диктовался чьими-то потребностями: Кевина, двойняшек, ее матери. Теперь ей не нужно ни на кого оглядываться. У нее собственный доход – благодаря деньгам, что оставила ей в наследство Сюзанна; она свободна и независима в Париже. Наконец-то у нее появилось время на себя, появилась возможность понять, как она хочет жить дальше.

Двое мужчин придержали дверь для покидающей ресторан парочки и затем вошли сами. Покрой длинных черных пальто и пронзительные взгляды мгновенно выдали в них гестаповцев. Жак почувствовал, как сидевшая рядом Матильда напряглась.

– Mon Dieu[11], – пробормотала она. – Нигде от них не скрыться.

Вошедшие повесили шляпы и пальто на вешалку у входа, сели за соседний столик и оглядели зал. Один из них был брюнет, второй – блондин с поблескивающими в свете ламп волосами. В зале сразу как будто повеяло холодом, разговоры стихли.

– Ой, сегодня в музее со мной произошел забавный случай, – неестественно оживленным голосом произнесла Матильда и ладонью накрыла руку Жака, лежавшую на столе. – Помнишь юного студента, о котором я тебе говорила? – И она начала пересказывать историю, которую он слышал днем раньше. «Не обращай на них внимания, – подразумевала она. – Делай вид, будто их не существует».

Постепенно разговоры возобновились, бокалы зазвенели, ножи застучали по тарелкам. На немцев никто не смотрел, хотя все остро сознавали их присутствие, сидя как неживые за столиками и тихими голосами обмениваясь отдельными репликами. Жак украдкой взглянул на столик, который заняли немцы, и встревожился, узнав одного из них – брюнета в двубортном пиджаке и галстуке-бабочке. Ему было под сорок. Лицо худощавое, красивое, с орлиным носом. С ироничной улыбкой на губах он осматривал зал. Его можно было бы принять за приезжего преподавателя, который вот-вот встанет и начнет читать лекцию. Жак опустил глаза, глотнул дешевого разбавленного вина, которое комом встало в горле, и поморщился.

Ритм и динамика жизни заведения менялись на глазах. Стулья передвигались, ставились спинками к чужакам, так что теперь они сидели в изоляции. Официанты выбирали сложные маршруты, лишь бы не приближаться к их столику, смотрели строго перед собой, чтобы не видеть призывных жестов немцев. И чем более настоятельными становились эти жесты, тем громче гудел зал. Щеки Матильды раскраснелись, в ее звонком голосе, выбивавшемся из всеобщего гвалта, слышались истеричные нотки. Беспокойство Жака возрастало. Он понимал, что ничем хорошим это не кончится. Посетители окликали своих соседей за другими столиками, предлагали тосты, хлопали незнакомцев по спинам. Полная матрона в черном бархате отодвинулась от стола на стуле и исполнила припев песни C’est mon gigolo[12], которая была встречена хохотом и аплодисментами. Никто из иностранцев теперь не улыбался.

– Нам лучше уйти, – шепнул Жак Матильде.

Она качнула головой. Глаза ее горели возбуждением.

– Garçon! – прорезал гомон грубый голос.

Белокурый немец – плотный широкоплечий парень с грозным взглядом – поднялся на ноги. Зал мгновенно стих, будто щелкнули выключателем.

– Garçon! – повторил он. – Эй, парень, – хотя официанту было лет сорок пять, – шампанского. И поживей!

Он оглядел зал, примечая каждое лицо, и снова посмотрел на официанта. Тот бесстрастно кивнул и положил тряпку, которой вытирал поднос. И уже не было слышно громких возгласов, галдеж сменился приглушенным недовольным ропотом.

– Давай, допивай вино. – Жак придвинул к жене графин. – Я объелся, на десерт места не осталось.

В его ложь она не поверила ни на секунду.

У них за спинами выстрелила пробка, и раздалось шипение: официант наливал в бокалы шампанское посетителям за соседним столиком. Жак с Матильдой, якобы ничего не слыша, продолжали смотреть друг на друга.

Жак поднес к губам руку жены.

– С годовщиной свадьбы, chérie. Помнишь этот день в прошлом году?

– Конечно. – Она через силу улыбнулась. – Разве его можно забыть? Жизнь тогда была почти идеальна, пока герр Гитлер не нарушил наши планы.

До них донеслась гортанная речь. Жак по рассеянности невольно обернулся и поймал взгляд темноволосого немца. Тот склонил голову в знак приветствия.

– Мы снова встретились, месье Дюваль.

Приподнявшись со стула, он протянул ему руку.

Жак усилием воли заставил себя пожать руку немцу. Он не помнил, доводилось ли ему слышать его имя, не говоря уже про звание, но это было и к лучшему. Судя по выражению лица Матильды, она убила бы мужа на месте, если бы он обратился к немцу по имени.

– Ассистент уголовной полиции Вернер Шмидт к вашим услугам, – представился немец. – Вы здесь завсегдатай? – продолжал он на беглом французском, словно старался избавить Жака от неловкости. – Нам сказали, что в этом заведении отличная кухня. Правда, обслуживание оставляет желать лучшего.

– Жак, нам пора, – поднялась Матильда.

– А эта милая молодая леди ваша жена? – Герр Шмидт смерил ее взглядом. – Вам повезло. А ведь вас я тоже уже встречал, мадам Дюваль. Так, где бы это могло быть? – Он постучал пальцем по губам. – Ну конечно! В музее, да? Вы были на совещании у директора, когда мы пришли.

– Не припомню, – ответила Матильда, избегая встречаться с ним взглядом.

– У меня очень хорошая память на лица, особенно на такие симпатичные, как ваше, – не унимался Шмидт. – Какая удача, что я встретил одновременно вас и вашего мужа. Прошу вас, присаживайтесь за наш столик, выпейте с нами по бокалу шампанского. Возможно, нам удастся уговорить того обаятельного официанта принести нам еще одну бутылку.

– К сожалению, мы должны идти. – Матильда взяла Жака под руку и потянула его к выходу.

– Что ж, тогда как-нибудь в другой раз, – крикнул им вслед немец с улыбкой, которая приводила в бешенство. – Мы еще с вами встретимся, я в этом абсолютно уверен.

Не переговариваясь, Жак с Матильдой шли к крутой извилистой лестнице, которая вела к базилике Сакре-Кер. После ужина они часто приходили на Монмартр, чтобы с вершины холма полюбоваться Парижем. За ними сиял на фоне ночного неба огромный белый храм, внизу переливался огнями город, и не было ничего более романтичного, чем узкие улочки, омываемые золотистым светом чугунных фонарей.

Немцы ввели правила светомаскировки, и в тот вечер затихший Париж кутался в темноту. Уличные фонари были укрыты, и дорогу им освещала только луна. Лестница была безлюдна. Комендантский час еще не наступил, но никто не хотел подвергать себя риску ареста, потому что у нее или у него документы не в порядке или они, сами того не зная, совершили какое-то мелкое правонарушение.

– Откуда ты знаешь того немца? – спросила Матильда, останавливаясь под уличным фонарем, чтобы они оба могли перевести дух. – Тебе известно, что он из гестапо?

Жак кивнул.

– Он приходил в магазин пару недель назад, проверял, не держу ли я запрещенных книг.

В категорию запрещенной литературы попадали книги, которые по содержанию считались антигерманскими или отравляющими сознание французского общества, а также те, что были написаны евреями или коммунистами. Жаку, как и всякому книготорговцу, предоставили «Список Отто»[13], в котором четко указывалось, какие конкретно произведения не подлежат распространению.

– То есть нацисты хотят контролировать наши мысли, – раздраженно вздохнула Матильда, – равно как и каждое наше слово и каждое действие. И что, ты избавился от книг, которые их не устраивают?

– А у меня был выбор? – Немцам закрыть его магазин – все равно что щелкнуть пальцами, требуя шампанского. – К тому же Шмидт всего лишь исполнял приказ. Я видел, что ему и самому неловко. Вне сомнения, он образованный человек. Говорит на английском, французском и итальянском. – Жак прислонился к фонарному столбу, пытаясь отдышаться: подъем в гору был тяжелой нагрузкой для его легких. – Наверное, потому именно ему и поручили это дело. Мне даже стало жаль его.

– Ох, Жак… – снова вздохнула Матильда, но уже менее сердито. – Не все такие добросердечные, как ты. Любезничанье с подобными людьми не убережет тебя от опасности. Они лишь еще больше станут тебя презирать.

– Не думаю, что он меня презирает, – мягко возразил Жак. – Мы с ним интересно побеседовали. В Берлине у него есть домашняя библиотека, и он стремится пополнять свое собрание.

– Еще бы, – фыркнула Матильда. – Конечно, боши презирают нас, и я их не осуждаю. Сдаться без борьбы, стоять и молча смотреть, как они входят в наш город… Мне стыдно, что я француженка. – Она сунула руки в карманы. – Жак, ты миротворец, и я люблю тебя за это. Ты стараешься сглаживать разногласия, боишься задеть чужие чувства. Но то время прошло. Как ты не понимаешь? Чем больше ты даешь этим людям, тем больше они забирают, да еще и смеются над тобой. Тебе придется ожесточить свое сердце.

Она снова стала подниматься по лестнице, но теперь делала это медленнее, чтобы ему легче было за ней успевать.

Жак вздохнул. «Soupe au lait[14]», – говорила его мама, характеризуя Матильду: кипящее молоко. Он нагнал жену, взял ее под руку, и они неторопливо пошли дальше. Оба молчали, пока не достигли широкой террасы у подножия Сакре-Кер. Огромный собор – призрачная тень себя самого – тускло мерцал в темноте за их спинами.

– Ты не говорила мне, что в музей приходили из гестапо, – произнес Жак, усаживаясь на мешки с песком. – Чего они хотели?

– Кто ж знает? – пожала плечами Матильда, устраиваясь рядом с мужем. – Всюду носы свои совали. Наверное, скоро нас закроют: нацисты ненавидят все, за что ратует музей. Мою работу перепоручили волонтерам – скучающим богатеньким женам из Виши, которые восхищаются Петеном и уверены, что Франция стоит на пороге расцвета новой эры.

Жак обнял жену за плечи и привлек к себе.

– Будь осторожна, дорогая.

– Мне невыносимо так жить, – вздохнула она, кладя голову ему на грудь. – Когда вижу, как наши жандармы отдают честь нацистам, плеваться хочется.

Он погладил ее по мягким густым волосам.

– А ты не смотри, отвернись. Более радостные времена не за горами, я уверен.

– Они не наступят, если мы не будем за них бороться. – Она помедлила. – Жак, некоторые мои коллеги встречаются на тайных собраниях, где делятся идеями и информацией о том, что происходит на самом деле. В противовес всей той немецкой пропаганде, которой нас пичкают. Я хотела бы присоединиться к ним, но прежде должна переговорить с тобой. Я не стану ходить на эти собрания за твоей спиной.

– Но это же опасно! Сколько, по-твоему, гестапо понадобится времени, чтобы выяснить, чем они занимаются? Их арестуют, будут пытать, а то и убьют. С нацистами шутки плохи. – Он взял ее за плечи и слегка встряхнул. – Матильда, будь благоразумна.

– Не могу, – ответила она. – Как будто день за днем мою душу растаптывают по частям, так, что скоро от нее вообще ничего не останется.

– Я не могу допустить, чтобы ты подвергала себя опасности, – заявил Жак. – Ты моя жена, и мой долг – защищать тебя.

– Твой долг – защищать честь нашей страны, равно как и мою тоже. Пожалуйста, если ты меня любишь, позволь мне делать то, что я считаю правильным.

– Я стараюсь оберегать тебя именно потому, что люблю, – сказал он. – Это неоправданный риск, chérie. Мы с тобой – обычные люди. Как мы можем бороться с немцами, если правительство выполняет их приказы, а наша армия капитулировала?

– Мы должны попытаться. – Она с грустью смотрела на него. – Жизнь в отсутствие свободы – это и не жизнь вовсе.

И опять душу сковал страх. «Жизнь без тебя – это и не жизнь вовсе», – хотел возразить он, но вместо этого поцеловал жену, растворяясь в блаженстве, которое дарили ее объятия, прижимая ее к себе так крепко, что она со смехом стала вырываться от него.

Жак целыми днями размышлял о том, что сказала Матильда, и узел тревоги в животе затягивался все туже и туже. Как-то вечером он задержался в магазине допоздна. Звякнул дверной колокольчик. Жак, как обычно, со страхом устремил взгляд на дверь, опасаясь, что это Шмидт решил нанести ему очередной визит. Однако это был всего лишь друг Жака Анри. Карман ему оттягивало недельное жалование.

– Сегодня пятница. Время выпить, mon ami. Пойдем отведаем пастиса[15]. Заодно отвлечешься от своих забот.

Жак и Анри познакомились более двадцати лет назад, когда учились в одной школе, и с тех пор дружили. Трудно представить двух более несхожих людей. Анри был невысокий, плотный, от природы атлетичный, не склонный к самокопанию человек, который не видел смысла читать книги или посещать художественные галереи. В школе он защищал Жака от задир и хулиганов, а Жак писал за него сочинения и исправлял орфографические ошибки. Анри воспитывался в большой многодетной семье, и, пока мальчики росли, Жак был своим в его беспорядочном шумном доме. Анри был свидетелем на свадьбе Жака. Матильду он обожал и все пытался уговорить ее сбежать вместе с ним. Он не знал отбоя от девчонок, но больше месяца ни с одной не встречался.

Жак повесил на двери табличку «Закрыто» и запер магазин. С минуту они с Анри постояли на тротуаре, глядя на кафе, что находилось на углу площади. Они постоянно наведывались туда, пока заведение не облюбовали немцы. Теперь на его окне висела вывеска Soldatenkaffe. Не сговариваясь, друзья развернулись и пошли в другую сторону, направляясь из семнадцатого округа к злачным улочкам Монмартра. На пути им изредка встречались немцы, по одному или по двое, но они скорее просто бродили, а не патрулировали улицы.

– Я ненадолго, – сказал Жак Анри, когда они ступили в переполненный бар на Рю-де-Дам. – Маме нездоровится, а у Матильды сегодня какая-то встреча.

И все же он получал истинное удовольствие: приятно было вдыхать теплый дымный воздух, слышать взрывы смеха, ощущать, как алкоголь будоражит тело и сознание. Жак на мгновение закрыл глаза, воображая, что он снова в прежнем Париже. Теперь в баре женщин было не меньше, чем мужчин, что его до сих пор удивляло, а мужчины в основном были пожилые. Очень многие его сверстники были призваны в армию и в результате либо погибли, либо попали в лагеря для военнопленных.

– Как поживает твоя очаровательная жена? – спросил Анри. – Ладит со свекровью?

– Более или менее. Теперь всем непросто живется. – Жак еще глотнул настойки, хотя голова уже плыла и в животе урчало. – А ты сам как?

Анри огляделся.

– Помнишь, я работал в том большом доме в Марэ? На прошлой неделе боши явились туда и вывезли все подчистую. Ковры, картины, фарфор – погрузили в фургоны и увезли.

– А что же люди, которые там жили? – спросил Жак.

– Кто знает? – пожал плечами Анри. – Они покинули дом за день до этого, и с тех пор их никто не видел. И смотри, что получается: у нацистов имелось нечто вроде описи вещей. Они точно знали, что есть в доме – от картин на стенах до вина в погребе. – Он покачал головой. – Наверное, в городе уже многие месяцы рыскают их лазутчики. Нас держат за дураков, мой друг. Боши циновки у нас из-под ног выдергивают и отправляют в Германию вместе со всем остальным. Ты заметил, сколько ныне в Париже мебельных фургонов? Компании по грузоперевозкам заколачивают немалые деньги, это как пить дать.

Жак предостерегающе приложил палец к губам. Добавил еще воды к настойке и взболтал в бокале непрозрачную желтую жидкость. Анри закурил сигарету, и какое-то время они сидели в молчании, каждый думая о своем.

– Хочу попросить тебя об одолжении, – наконец произнес Жак. – Сможешь кое-что сделать для меня? Помнишь те остатки досок в моем подвале? Мне нужны еще полки.

– Для путеводителей? – улыбнулся Анри. – Сделаю, конечно. Через неделю.

– Вообще-то, это срочно. Сможешь поработать в выходные?

Анри вскинул брови.

– Я помогу, – добавил Жак. – А Матильда, если нам повезет, приготовит для нас ужин.

Анри смотрел на него несколько секунд, размышляя.

– Ладно, – согласился он. – Полагаю, ты не стал бы просить, не будь это важно.

– Спасибо, – поблагодарил Жак. – Позже все объясню.

Все, конечно, он объяснять не станет. Анри он доверял больше, чем кому бы то ни было, – не считая Матильды, разумеется, – но бывают такие секреты, в которые лучше никого не посвящать. Хоть он и сказал жене, что избавился от запрещенных изданий, ящик с этими книгами все еще стоял в его хранилище. Ну не мог он, наступив себе на горло, отправить свои сокровища на какой-нибудь огромный склад, где их переработают в бумажную массу, или сожгут, или оставят истлевать. Книги – это его хлеб, его страсть, его raison d’être[16]. Разве мог он допустить, чтобы их уничтожили? Он и так уже согласился терпеть множество унижений от нацистов, но это уже выше его сил. Однако наличие запрещенных изданий в его магазине немало тревожило Жака, не давая ему спать по ночам. С каждым днем жизнь становилась все опаснее, и «Спрятанная страница» перестала быть его святилищем. Необходимо было без промедления сделать магазин надежным прибежищем. Как оказалось, более точного названия своему книжному он не мог бы придумать.

– Значит, вот чем вы с Анри занимались все выходные? – Матильда провела рукой по полированному дереву. – Очень красиво. Но тебе и вправду нужны эти дополнительные стеллажи?

Жак глянул в через плечо, проверяя, закрыты ли ставни, а затем сдвинул в сторону деревянную панель в глубине средней секции, просунул руку в узкую щель и отпер потайной замок. Вся средняя секция стеллажа плавно выдвинулась вперед, открывая взору небольшую пустую комнату.

– Mon Dieu! – охнула Матильда. – Умно придумано.

Складское помещение в дальнем правом углу магазина было шести футов в ширину и двенадцати в длину. Прежде в него входили через дверь, которую Анри спрятал за стеллажом. Про этот новый вход никто не догадается, словно той каморки никогда и не существовало. Анри не стал уточнять, зачем его попросили сделать потайную комнату, а Жак воздержался от объяснений.

– В Париже не тебе одному хочется иметь убежище, – только и заметил его друг.

Жак закрыл дверь-стеллаж и запер ее на крючок, потом зажег свечу в бутылке из-под вина, что стояла на полу.

– Свет здесь лучше не включать. Его могут увидеть с улицы. – Он показал на окно под самым потолком. Это был единственный изъян в его плане: кто-нибудь, идя по улице и завернув за угол, войдет в его книжный магазин и сообразит, что в зале этого окна нет. И тогда у него возникнет резонный вопрос: куда же оно открывается? Тем не менее только очень внимательный – или очень подозрительный – человек мог бы заметить такую мелкую деталь.

– Но каково предназначение этой комнаты? – спросила Матильда, оглядывая каморку. Увидев ящик, она взяла из него одну из верхних книг, немного полистала ее. – А-а, теперь понятно.

Будь Жак честен с самим собой, он бы признал, что думал не только о книгах, хотя их существование тяготило его ум. Ему требовалось убежище, такое место, где он сам мог бы исчезнуть для всего мира, закрыв за собой дверь.

Он крепко обнял Матильду.

– Может, давай останемся здесь, а весь мир пусть веселится без нас.

– Если бы. – Она губами коснулась его губ. – Сколько, по-твоему, пройдет времени, пока твоя мама заметит, что нас нет?

– Можно принести подушки, навести здесь уют.

Жак сел и потянул Матильду за собой. Как же она прелестна в сиянии свечи и как же он соскучился по ней! Теперь им нечасто удается побыть вдвоем.

– Значит, это и есть твой план? – рассмеялась Матильда. – Да ты у нас темная лошадка.

– Согласись, – произнес он, расстегивая пуговки на ее блузке, – спать в одной комнате с мамой – не самый идеальный вариант.

– Не говоря уже про консьержку, которая вечно тарабанит нам в дверь, и про соседей, прислушивающихся к каждому нашему звуку.

Матильда вытащила из его брюк рубашку.

– Давай больше не будем про них.

Губы Жака накрыли рот жены, руки обхватили ее за талию, и вскоре они забыли и про соседей, и про то, что у них пустые желудки, а на ужин один только картофельный пирог.

После Жак наблюдал, как Матильда одевается. Ее била дрожь: было слишком холодно, чтобы долго оставаться без одежды. Ее подвздошные кости торчали, как острые углы, под кожей проступали ребра – можно пересчитать. Он вспомнил, как восхитительно она выглядела в день свадьбы: голубое платье с глубоким вырезом, на голове – венок из белых роз, изгибы фигуры плавные и сама она – как гладкий сочный персик. Жак поклялся оберегать и лелеять ее, и теперь ему казалось, что он не выполнил обещания. Он чувствовал, сколь глубоко она несчастна, в немалой степени и потому, что боялась обидеть его или оскорбить открытым неповиновением. Его жена по сути – это сила природы. Она хотела быть деятельной, бороться, нестись вперед, как бурная река, и этого он не мог изменить.

– Я понимаю, что ты чувствуешь, – произнес Жак, грея в ладонях ее замерзшие руки. – Если хочешь, посещай те собрания твоих коллег. Я не буду стоять у тебя на пути.

– Ты правда не против? – просияла Матильда, обнимая мужа. – Спасибо, chéri. Я буду осторожна, обещаю.

Позже он вспомнит тот момент и подумает, что, возможно, тогда совершил ужасную ошибку.

Лето сменила осень, осень – зимние холода, наступившие неожиданно рано. Матильда нередко засиживалась в музее допоздна, и Жак не спрашивал, почему она задерживается. «Спрятанная страница» приносила стабильный доход, хотя многие посетители, казалось, приходили сюда не только купить книги, но и немного побыть в тишине и покое. Герр Шмидт взял себе в привычку наведываться в магазин Жака в самое разное время, что, конечно же, выбивало из колеи. Вроде бы появления новых стеллажей он не заметил, и это, безусловно, радовало, но мотивы его частых визитов были неясны. Заложив руки за спину, Шмидт прохаживался вдоль полок, что-то напевал себе под нос, глядя на корешки, словно наблюдал марш войск на параде. Он выбирал одну-две книги, а потом у кассы заводил с Жаком неловкий пустой разговор о чем-нибудь: о том, как в молодости он год жил и учился в Париже, как с тех пор сильно изменился Париж, как он восхищается французской культурой. Жак ненавидел эти односторонние беседы: Шмидт разглагольствовал, а он сам был вынужден ему поддакивать. Немец стоял слишком близко, что вызывало у Жака дискомфорт. От Шмидта разило табаком, Жак видел порез от бритвы на его щеке. Он чувствовал себя как в ловушке: не мог сдвинуться с места, пока Шмидт сам не избавлял его от своего внимания или кому-то из покупателей не требовалась помощь.

Однажды утром от своего бывшего работодателя месье Исааксона Жак получил письмо с просьбой прийти к нему домой на чай ранним вечером в ближайшее воскресенье. Исааксон предупредил, что о предстоящем визите лучше никому не говорить по причинам, которые он объяснит при встрече, и, если в это время рядом с его домом будут ошиваться немцы, визит желательно отложить.

Жак написал в ответ, что с радостью принимает приглашение. Исааксон был великодушный, культурный человек, равно как и умный бизнесмен, которому он был многим обязан.

В назначенное время Жак прибыл к дому Исааксона. На улице было безлюдно, но, звоня в дверь, он невольно оглядывался через плечо. Тишину мгновенно разорвал шквал яростного лая, раздавшийся в доме, так что его приход вряд ли остался незамеченным. Служанка, приотворившая дверь, которая изнутри была закрыта на цепочку, с ужасом смотрела на гостя, пока Жак не улыбнулся и не снял шляпу.

– Прости, что пришлось прибегнуть к таким мерам секретности, – извинился месье Исааксон, когда они устроились в его кабинете, потягивая из бокалов сливовицу. Он гладил толстого лохматого терьера. Тот последовал за ними в кабинет и теперь, сидя на коленях у хозяина, с подозрением смотрел на гостя. – К несчастью, Альфонс не понимает, что шуметь нельзя.

Внешний вид бывшего работодателя потряс Жака. Обычно безукоризненно аккуратный во всем, сейчас он выглядел осунувшимся и неряшливым: на лице – неопрятная щетина, галстук – в грязных пятнах, на ногах – тапочки вместо его традиционных до блеска начищенных туфель.

– Говорят, люди вроде нас должны покинуть страну. Но куда мы поедем? – произнес он. – Это мой дом. Я воевал за Францию в последней войне, награжден медалями. Моя дочь учится музыке в консерватории. Наша жизнь здесь. Мы не можем просто так собрать вещи и отправиться неведомо куда. Жена моя слаба здоровьем, дорога ее убьет.

– Конечно, – согласился Жак.

– Впрочем, что теперь жаловаться. Я перейду сразу к делу, – продолжал Исааксон. – Мой магазин закрыли, счет в банке заморозили, и я больше не могу торговать. Мне удалось перевезти цвет своей коллекции в надежное хранилище. Как ты смотришь на то, чтобы продавать мои книги вместо меня? В моем собрании есть очень ценные экземпляры. Твой бизнес от этого только выиграет. Доход от продаж мы могли бы делить поровну. Что скажешь?

Жак отпил маленький глоток огненной жидкости. Он чувствовал себя неловко оттого, что за помощью к нему обращается человек, которого он почитал как своего наставника, да и поведение Исааксона тоже немало его тревожило. Куда подевалась его былая уверенность в себе? Казалось, за последние два года он постарел лет на десять.

– Идея интересная, но ее нужно обдумать, – осторожно ответил Жак. – Это сопряжено с риском для нас обоих.

– Ныне любой шаг – это риск. – Исааксон спустил Альфонса с колен на пол и подлил Жаку сливовицы. – Жак, ты единственный человек, к кому я мог бы обратиться с таким предложением. Тебе я доверяю безоговорочно. Я дал бы тебе ключи от хранилища. Посмотришь книги, выберешь, какие захочешь. Естественно, потребуется время, чтобы их перевезти. Сделаешь, когда появится возможность.

– И где находится это хранилище?

– В центре. На Фобур-Сен-Мартен, в десятом округе. Туда ты сможешь добраться в любое удобное для тебя время.

– Я не думал так скоро вкладываться в антикварные книги.

– Понимаю. Но предложение хорошее, грех таким не воспользоваться, – заметил Исааксон. – Твой бизнес сразу пойдет в гору, а я предлагаю максимально выгодные условия.

– Да, условия очень выгодные.

– Ну, что скажешь?

Терьер тявкнул, словно ему тоже не терпелось услышать ответ Жака.

Если б не Исааксон, Жак, возможно, никогда не стал бы книготорговцем. Тот щедро делился с ним профессиональным опытом, поощрял его амбиции. Жак рад был помочь, но не хотел принимать решение в спешке: многое требовалось обдумать.

– Как я буду переводить вам выручку? – спросил он, пытаясь выиграть время.

– Только передавать наличными, – торопливо заговорил Исааксон. – Моя дочь приходила бы к тебе в магазин раз в месяц, если это удобно. Нельзя, чтобы нас видели вместе. Это рискованно.

Если нацисты узнают, что Жак продает книги в интересах еврея, его магазин закроют. Он упорно противился тому, чтобы Матильда подвергала себя опасности, а теперь вот сам готов ввязаться в не менее рискованную авантюру. Да и непорядочно как-то присваивать деньги человека, оказавшегося в отчаянном положении. С другой стороны, как еще Исааксон сможет выжить?

– Ты мне как сын, – продолжал его старый друг. – Я всегда мечтал о том, чтобы мы с тобой стали компаньонами. После войны мы могли бы организовать совместный бизнес. Я сделаю тебя богатым, мой мальчик.

Исааксон попытался улыбнуться, и у Жака защемило сердце. Конечно, он поможет. Матильда права: прошло то время, когда можно было скрестить пальцы на удачу и надеяться, что в итоге все образуется само собой. Жак знал, как бы поступила в такой ситуации его жена.

– Ладно, – согласился он. – Давайте попробуем пару месяцев, посмотрим, как дело пойдет.

– Чудесно! – Исааксон неуклюже встал и пожал Жаку руку.

Альфонс тем временем со всей энергичностью пытался вскарабкаться на ногу хозяина.

– Ты не пожалеешь об этом, обещаю.

В следующий раз, когда герр Шмидт явился в «Спрятанную страницу», Жак был готов к его приходу.

– Как раз вас-то я и ждал! – воскликнул он, к немалому удивлению Шмидта. – Я приобрел несколько прекрасных изданий, которые вы, я знаю, сумеете оценить по достоинству.

В центре большого зала теперь, как изначально и задумывал Жак, стояла витрина, а в ней были выставлены сорок – пятьдесят первых изданий и редкие книги, которые трудно найти. Шмидт говорил ему, что его интересует Чарльз Диккенс, а Исааксон упомянул первое издание «Записок Джозефа Гримальди»[17] под редакцией Диккенса, с иллюстрациями Джорджа Крукшенка[18]. Жак со всей церемонностью открыл витрину и извлек оттуда книгу.

– Первое издание, – сказал он Шмидту и буквально словами Исааксона объяснил: – Это можно определить по иллюстрации на странице 238… Ага, вот она… На ней отсутствует окантовка. Видите?

– Да, конечно. Прекрасно. Вы позволите? – Шмидт, с жадным блеском в глазах, благоговейно взял в руки книгу. – Я рад, что вы расширяете свой бизнес, месье Дюваль.

В итоге Шмидт купил «Записки Джозефа Гримальди» под редакцией Диккенса, а также еще две книги Эрнеста Хемингуэя и тоненький томик поэзии Гете для повседневного чтения – не первое издание, но в отличном состоянии.

– Торговаться я не стану, – сказал он, когда пришло время расплачиваться. – Я человек чести. Если вижу то, что хочу приобрести, готов заплатить столько, сколько запросят.

Книги эти Шмидту, конечно, достались дешево, если учитывать текущий обменный курс, но, по крайней мере, месье Исааксон получит хоть какие-то деньги. В своей бухгалтерской книге Жак завел отдельную учетную статью для так называемых антикварных книг, решив, справедливости ради, оставлять себе только четверть выручки от их продажи. Исааксон нуждался в деньгах больше, чем они. В любом случае Матильда будет рада дополнительным поступлениям в их семейный бюджет, поскольку яйца, за которыми она выстаивала очередь ради его матери, стоили дорого.

Мадам Дюваль почти ничего не ела. Однажды вечером у нее развился жар, поднялась опасно высокая температура. Она металась на кровати, с нее градом лил пот, хотя в квартире было настолько холодно, что даже от дыхания шел пар. Они по очереди дежурили у ее постели, губкой протирая ей лицо, пока на рассвете наконец-то не явился врач.

– Кто это? Я не хочу его! – вскричала маман, находясь в полубредовом состоянии. – Где доктор Вайш? Только он мне поможет.

– Доктор Вайш уехал, – в очередной раз повторили они. – Ты разве забыла?

– Куда уехал?

– В деревню, – ответила Матильда.

Объяснять больной женщине, что польский еврей доктор Вайш отправлен в лагерь для интернированных Дранси, не имело смысла.

Новый врач, черствый и грубый, бесцеремонно заявил, что мадам Дюваль подхватила какую-то инфекцию и, поскольку организм ее ослаблен, возможно, не сумеет побороть болезнь – следующие двадцать четыре часа будут критическими. Он сделал ей укол и выписал рецепт на новые лекарства, которые они едва ли могли себе позволить, затем сдержанно кивнул и ушел.

– Спать уже можно не ложиться, – произнесла Матильда, зевая. – Пойду займу очередь в булочную.

Она ловко собрала и скрутила в узел свои густые волнистые волосы. Наблюдая за женой, Жак любовался ее грациозной гладкой шеей, белой, как сливки, на фоне выцветшего алого кимоно, которое она носила в качестве ночной сорочки. В последние дни губы ее все время были сложены в твердую складку, а с лица не сходило настороженное затравленное выражение.

– К твоему возвращению я сварю кофе, – пообещал Жак. – И надень мамину шубу. Не хватало, чтобы и ты еще заболела.

Матильда улыбнулась, поцеловала мужа и ушла. Жак сел за стол в кухне, положил голову на руки и, должно быть, задремал. Некоторое время спустя его разбудила Матильда. Она влетела в квартиру и давай что-то бессвязно тараторить.

– Помедленнее! – потер он сонные глаза. – Никак не пойму, что ты пытаешься сказать.

– Полиция задерживает иностранок, – объяснила она, захлебываясь словами. – Я видела их только что по пути в магазин. Женщины – британки, так сказал мне жандарм. Их ведут на допрос в ратушу.

– А к нам это какое имеет отношение? – спросил Жак.

– Я беспокоюсь за мадам Скотт-Джонс, конечно! – Матильда заставила его подняться со стула. – Нужно предупредить ее, пусть где-нибудь спрячется. Пойдем со мной, тебя она послушает.

Жак пытался сфокусировать затуманенный взгляд. Англичанка мадам Скотт-Джонс, старая дева лет сорока пяти, жила в квартире напротив них, и они с ней подружились. Несколько лет она работала гувернанткой. Ее последние работодатели – американская семья – вернулись в Нью-Йорк, а она осталась в Париже. Мадам Скотт-Джонс была одним из самых верных клиентов Жака. Если ему попадалось особенно красивое первое издание какой-то книги, он сначала показывал его мадам Скотт-Джонс. «Вы пустите меня по миру, месье Дюваль», – говорила она, обнажая в улыбке зубы. В действительности скорее это он рисковал пойти по миру, поскольку продавал ей книги за ту же цену, за какую приобретал у посредника. Она любила французскую поэзию, особенно Бодлера, Рембо и Верлена, а однажды он набрел на нее в парке Монсо, где в безлюдном уголке она с самозабвением читала вслух что-то из Расина. В любое время года она носила практичные кардиганы, плотные чулки и туфли на шнурках, но под слоями шерстяной одежды, вне сомнения, билось страстное сердце.

Жак последовал за женой через коридор. Мадам Скотт-Джонс вышла к ним в мужской полосатой пижаме, поверх которой накинула свой традиционный кардиган; ее жесткие седые волосы были растрепаны, торчали во все стороны. Она не сразу поняла, что Матильда пыталась ей сказать.

– Но зачем им меня допрашивать? – изумилась она. – Что противозаконного я могла совершить? С наступлением комендантского часа на улицу я не выхожу, ежедневно отмечаюсь в полицейском участке.

– Причина им не требуется, – ответила Матильда. – Мадам, поторопитесь, прошу вас. Они скоро будут здесь. Соберите сумку с самыми необходимыми вещами и… и спрячьтесь у нас, пока не уедет полицейский фургон.

– А потом как мне быть? Британское посольство закрыто, наверняка всюду полиция. – Мадам Скотт-Джонс пригладила рукой волосы, но только еще больше их разлохматила. – Какая же я дура! Надо было покинуть Париж еще несколько недель назад.

– Поживите у нас несколько дней, пока суматоха не уляжется. Потом, когда все забудут о вашем существовании, тихонечко вернетесь к себе. – Матильда взглянула на мужа. – Правда ведь, Жак?

– Конечно, – согласился он, помедлив лишь долю секунды.

А что еще он мог ответить?

– Мне неудобно вас обременять, – сказала мадам Скотт-Джонс. – Нет, я должна придумать что-то еще. Может, обратиться в американское посольство, попросить у них защиты? Посол очень помог Гольдштейнам.

– Вам придется показывать паспорт на контрольно-пропускных пунктах, – указала Матильда. – Да и немцев вокруг полно, вы до конца улицы дойти не успеете, как вас остановят.

Даже британский флаг, если б мадам Скотт-Джонс в него завернулась, не мог бы более подчеркнуть типичности национальных черт, присущих ей как истинной англичанке.

– Если меня обнаружат у вас дома, вас тоже арестуют, – заметила она. – Я не могу просить вас, чтобы вы ради меня подвергали себя опасности.

– Значит, мы позаботимся о том, чтобы вас не обнаружили. – Матильда ободряюще похлопала ее по спине. – И вы нас ни о чем не просите, мы сами предлагаем вам убежище. Идите, chére мадам, соберите поскорее свои ценные вещи. Мы подождем вас здесь.

Наконец, заламывая руки от раздирающих ее сомнений, англичанка скрылась в глубине квартиры.

– Ты уверена в том, что делаешь? – спросил Жак жену, когда они остались вдвоем. – Как мы будем прятать англичанку, которую разыскивает полиция? У нас своих проблем хватает. Одни только хлопоты с маман чего стоят.

– Она поможет нам с твоей мамой. Мы положим для нее матрас в комнате мамы и, может быть, наконец сами хоть немного поспим. – Она взяла мужа за руку. – Эта английская леди – наша подруга. Вспомни ее ужасные сладкие пирожки, которыми она угощала нас на Рождество. А носки, что она связала для тебя прошлой зимой? Мы не можем стоять в стороне и молча наблюдать, как ее увозят бог знает куда.

– А что, если мы оказываем ей медвежью услугу? Из-за нашего вмешательства у нее могут возникнуть еще бóльшие неприятности. Вместо того чтобы прятаться, она могла бы пойти в ратушу и уладить свои дела за несколько часов.

– Ну ты даешь! – фыркнула Матильда. – Неужели и впрямь полагаешь, что с ней там немного поболтают, а потом отпустят на все четыре стороны?

Жак вздохнул и, чтобы согреть руки, сунул ладони под мышки. В квартире соседки было еще холоднее, чем в их собственной. Он оглядел скромный salon. Обстановка здесь была скудная: два стула, стол у окна, письменный стол и книжный шкаф, заполненный любимыми книгами с выцветшими потрепанными корешками. Он не хотел признавать, что они живут в мире, где законопослушную женщину средних лет могут забрать из дома просто потому, что она не той национальности. Он предпочитал думать, что жандармы – французы, между прочим, – препроводят мадам Скотт-Джонс в мэрию, попросят заполнить несколько бланков, а потом отпустят домой. Однако в глубине души он понимал, что Матильда права. Его мир изменился безвозвратно, и пришло время это признать.

Наконец мадам Скотт-Джонс вышла к ним, теперь уже с набитой вещами пузатой дорожной сумкой. И только они успели расположить ее в своей квартире, снаружи донесся топот нескольких пар ног, поднимающихся по лестнице, а следом – громкий стук в одну из соседних дверей и крик:

– Откройте! Полиция!

Матильда и Жак встревоженно переглянулись. Они сидели в кухне за столом, перед каждым стояло по чашке с кофе.

– Пойду посмотрю, что там, – сказал Жак. – Жди здесь.

Он чуть приотворил дверь и выглянул в коридор. Два жандарма в форме, стоя перед квартирой мадам Скотт-Джонс, готовились выбить дверь. Консьержка мадам Бурден, с трудом взобравшись по лестнице, торопливо подошла к ним.

– У меня есть ключ, – пропыхтела она. – Не надо ломать дверь.

Жандармы отступили в сторону, дождались, когда она отперла дверь, затем вошли в квартиру и стали ходить из комнаты в комнату, окликая мадам Скотт-Джонс.

– Зачем они здесь? – осведомился Жак у мадам Бурден. – У англичанки неприятности?

– Ой, не спрашивайте, – ответила она. – Ныне всякое может случиться. Aie! – Из кармана передника она вытащила рыжеватого котенка и подняла перед собой, держа за шкирку. – Не хотите взять себе? Вчера вечером кто-то оставил у моего порога мешок с пятью котятами.

Котенок пронзительно замяукал, стал извиваться, дрыгая лапами в воздухе и все пытаясь вонзить крохотные коготки в пальцы мадам Бурден. Качая головой, она вернула котенка в карман.

– Простите, мне Милу-то с трудом удается накормить, – извинился Жак.

Он охотно оказал бы любезность мадам Бурден, будь у него такая возможность. Ленивая женщина, она любила посплетничать, но была вполне дружелюбна, и жизнь текла более гладко, если они оставались с ней в добрых отношениях. Она принимала посылки, передавала сообщения и знала все, что произошло или произойдет в их доме, да и в округе в целом. Внешне она была рослая, полная, с маленькими черными глазками на пухлом лице. Волосы она заплетала в косу и укладывала корзинкой.

Жандармы вышли из квартиры мадам Скотт-Джонс.

– Женщины там нет. Можете закрыть дверь, – сказал один из них консьержке и затем обратился к Жаку: – А вы кто будете?

– Я живу напротив. – Он кивнул в сторону открытой двери на другой стороне коридора, из которой выплывал аромат кофе.

– Тогда я должен задать вам несколько вопросов, – заявил жандарм. – А также осмотреть вашу квартиру.

– Да пойдем уже, – сказал его напарник. – Времени нет.

– Ты спускайся и охраняй остальных. Я скоро. – Он достал удостоверение и показал его Жаку. – Как видите, меня зовут Дюпон и это мой номер. Я настоятельно прошу, чтобы вы позволили мне войти к вам, месье?..

– Дюваль. – Жак отступил в сторону. – Входите, разумеется. Только у меня больная мама, и я буду вам очень признателен, если вы не станете ее тревожить.

– Да, негоже беспокоить приличных людей в столь ранний час, – добавила мадам Бурден, заглядывая в их квартиру. – Как самочувствие вашей несчастной матушки, месье Дюваль?

– Не лучше и не хуже того, что можно ожидать. Спасибо, мадам, – ответил Жак. Следом за жандармом он шагнул в квартиру и плотно закрыл за собой дверь.

Дюпон обнажил голову и, взяв кепи под мышку, прошел в кухню.

– Этот господин ищет нашу соседку-англичанку, – торопливо объяснил Жак Матильде, появившейся из комнаты его матери.

Дюпон принюхался.

– Мне показалось, я чувствую запах кофе, – произнес он, многозначительно глядя на плиту.

– Сразу видно, что вы хороший полицейский, не зря едите свой хлеб, – заметила Матильда. – Месье, позвольте предложить вам чашку кофе. Только чайник подогрею. Это быстро.

– Спасибо. Не откажусь. – Дюпон выдвинул стул и сел за стол, жестом предлагая Жаку последовать его примеру. – Я с рассвета на ногах, и день обещает быть долгим, это уж точно. И почему, спрашивается, эти глупые создания не покинули Париж, когда была возможность? У нас теперь было бы куда меньше хлопот.

– Мадам Скотт-Джонс совершила какое-то преступление? – полюбопытствовала Матильда, оборачиваясь от плиты. – По-моему, она абсолютно безобидная женщина.

– О, это обычные формальности, – ответил жандарм. – Нам просто нужно уточнить у нее кое-какие данные.

– Но вам, я смотрю, не терпится ее найти. – Матильда поставила на стол перед жандармом дымящуюся чашку и взяла с буфета бутылку. – Вот, давайте добавлю вам в кофе бренди. – Она налила ему в чашку щедрую порцию спиртного. – Утро холодное, а работа у вас тяжелая, вы вон уже с ног сбились.

Дюпон отпил кофе и закрыл глаза от наслаждения.

– Sacré bleu[19]. Какое блаженство!

– Англичанка ведь каждый день отмечается в полиции, – заметила Матильда. – У вас наверняка уже есть все ее данные.

Жандарм бросил на нее испытующий взгляд.

– А вам какое дело? Эту женщину нужно доставить на допрос, и точка. Когда и где вы видели ее в последний раз?

– Простите мою жену, – вмешался Жак. – Она тепло относится к нашей соседке и тревожится за нее, только и всего. А мадам мы не видели с позавчерашнего дня. Ей нездоровилось, и она сказала, что, быть может, отправится в американскую больницу в Нейи. Скорее всего, там вы ее и найдете.

Жандарм раздраженно вздохнул.

– Некогда нам нестись за полгорода. Что ж, ладно. – Он допил кофе. – Спасибо, мадам Дюваль. А теперь, с вашего позволения, я осмотрю квартиру.

– Это так необходимо? – нервно рассмеялась Матильда.

– К сожалению. – Дюпон опустил чашку на стол. – С меня потребуют отчет, и я должен доказать, что добросовестно исполняю свои обязанности.

С важным видом он прошелся по кухне – заглянул в шкафы, в чулан, проверяя, не прячется ли между полками какая-нибудь англичанка. Жак с Матильдой проследовали за ним в их крошечную ванную, где Дюпон резко отдернул в сторону полотенца и затем ознакомился с содержимым аптечки. Жандарм перерыл одежду в их гардеробе, присев на корточки, заглянул под кровать. Жак с Матильдой оба затаили дыхание, но, к счастью, месье Дюпон не удосужился поднять матрас, под которым Матильда хранила свой радиоприемник. Не увидев в гостиной потайных местечек, где могла бы спрятаться мадам Скотт-Джонс, он просто посмотрел за шторами и носком сапога приподнял кресла.

– Как видите, никого. Думаю, теперь вам лучше уйти, – сказала Матильда, пытаясь выпроводить сержанта.

Игнорируя ее, Дюпон остановился перед дверью последней неосмотренной комнаты.

– А это, полагаю, комната вашей матери? Не волнуйтесь, я буду предельно деликатен. Она меня даже не заметит.

С этими словами он открыл дверь и вошел в комнату. Никто из них даже рта раскрыть не успел в знак протеста.

Жак ринулся следом.

– Не надо сюда заходить! Прошу вас, маму нельзя…

Жандарм вскинул руку, веля ему замолчать, а сам водил взглядом по комнате. Мать Жака лежала на кровати неподвижно, дыхание у нее было сиплое, тяжелое, но относительно ровное. В тусклом свете, сочившемся в щель неплотно задвинутых штор, можно было разглядеть лишь очертания ее головы на подушке. На стуле возле кровати стояла сумка из гобеленовой ткани с мотком серой шерстяной пряжи, в которую были воткнуты две спицы. Жак затаил дыхание, чувствуя, как у него бешено заколотилось сердце. Все трое смотрели на эту сумку, которая внезапно словно затмила все остальное в комнате и обрела гигантскую значимость.

– Ой, мое вязание! – воскликнула Матильда с запозданием. – А я его везде ищу.

Месье Дюпон не обратил на нее внимания. Он решительно направился к кровати, на которой виднелся неясный силуэт спящей старушки. Когда жандарм находился в нескольких шагах от кровати, мать Жака шевельнулась, приподняла голову и громко издала удивленный возглас:

– Mére de Dieu![20] Что случилось?

Жак подскочил к ней.

– Все хорошо, маман. Этот человек – полицейский. Он не причинит тебе зла.

– Но что он делает в моей комнате?

Пожилая женщина уронила голову на подушку и трясущимися руками, покрытыми старческими пятнами, натянула до подбородка одеяло. Жар у нее, видимо, спал.

Голос был слабый, но речь – вполне вразумительная. Вне сомнения, эта женщина была больной, старой и истинной француженкой.

– Простите, мадам, – ретировался месье Дюпон. – Я не стану вам докучать.

– Хотелось бы надеяться, – буркнула Матильда, выпроваживая его из комнаты и плотно закрывая за ними дверь.

Жак налил матери стакан воды, уложил ее поудобнее, потом открыл окно, чтобы проветрить комнату, где воздух был спертый, затем опустился на четвереньки и, откинув край стеганого покрывала, встретил испуганный взгляд мадам Скотт-Джонс. Та лежала на спине под кроватью. Он приложил палец к губам и поднялся на ноги.

– Какой чуднóй сегодня день, – пробормотала его мать. – Меня навестила странная женщина. Теперь она куда-то исчезла. Наверное, мне это приснилось.

– Тише, маман. – Жак поцеловал ее в щеку, которая на ощупь была как тонкая сморщенная папиросная бумага. – Полицейский уйдет, и я все объясню.

К тому времени, когда он вышел от матери, Матильда уже выпроводила жандарма на лестничную площадку.

– Благодарю за содействие, месье Дюваль. – Он коснулся рукой козырька кепи. – И за кофе, мадам. Как только ваша соседка появится, вы обязаны немедленно сообщить о ней в полицию.

После того как его шаги постепенно стихли где-то внизу, Матильда заперла дверь и, повернувшись к Жаку, испустила судорожный вздох.

– Чуть не попались. Где она прячется?

– Под кроватью. – Жак распахнул объятия, и Матильда приникла к нему. Он услышал, как в груди отдается стук ее сердца.

– Поверить не могу, что наша полиция выполняет за нацистов их грязную работу, – наконец произнесла Матильда. – Жак, нам придется прятать ее здесь. Иначе одному богу известно, какая судьба ее ждет.

– Конечно, – отозвался он, испытывая острую потребность в бренди. Мадам Скотт-Джонс оказалась в большой беде, и они теперь были за нее в ответе. Долго ли они смогут благополучно прятать ее? И что станется с ними, если ее обнаружат?

Когда Жак спускался вниз, мадам Бурден подстерегла его на лестничной площадке. В руке она держала корзину, из которой раздавались мяуканье и шуршание.

– Ах, месье Дюваль, какая неприятная история! Мне пришлось впустить полицию, они были очень настойчивы. Как вы думаете, где могла бы быть эта англичанка? Я только вчера с ней разговаривала, и она не упоминала о том, что собирается куда-то уезжать.

– Понятия не имею, – ответил Жак, избегая взгляда ее черных глаз-бусинок. – И все же, пожалуй, хорошо, что ее не оказалось дома.

– Наверное, кто-то ее предупредил. – Мадам Бурден запихнула в корзину голову одного осмелевшего котенка. – Хотя я не видела, чтобы она покидала дом. Видать, где-то затаилась. Может быть, в одной из пустующих квартир?

– Кто знает? Прошу извинить меня, мадам, пора открывать магазин.

Он протиснулся мимо консьержки и, пока спускался по лестнице, чувствовал, как она взглядом буравит его спину. Мадам Бурден женщина была не глупая и наверняка точно знала, где искать мадам Скотт-Джонс.

Жак вошел в магазин с черного хода и запер за собой дверь. В «Спрятанной странице», как всегда, было тихо, и обычно его это успокаивало. Но не сегодня утром. Теперь везде было опасно. В любую минуту мог заявиться Шмидт, и тогда придется терпеть его хитрые намеки и наводящие вопросы. А что, если гестапо решит наведаться в его квартиру? Они-то уж будут проводить обыск более основательно, чем ленивый жандарм, просто соблюдавший формальности. Услышав громкий стук в центральную дверь, Жак в тревоге поднял голову, но это оказался один из его наиболее эксцентричных покупателей, требовавший, чтобы его впустили.

Гийом Брюйер слыл знаменитостью мелкого масштаба. Десять лет назад был издан его роман, имевший огромный успех, но с тех пор он не написал ни строчки. С каждым разом, когда Жак встречал Гийома, вид у него был все более истерзанный, мешки под глазами – более пухлыми, волосы – более взлохмаченными, а в лице все прочнее укоренялась безысходность.

– Слава богу, вы открыты! – воскликнул он. – Я ищу «Нетерпение сердца». Знаете такую книгу? Автор – Стефан Цвейг.

– Конечно. Но эта книга – в списке запрещенных изданий, – ответил Жак. – В Париже вы ее нигде не найдете.

Месье Брюйер театрально застонал, прижимая к вискам кулаки.

– Свой экземпляр я отдал одному приятелю, а тот сбежал с ним. Что же мне делать? Я почти дописал свой роман, но, чтобы закончить его, мне нужно изучить технику и структуру повествования Цвейга. – Он схватил Жака за рукав. – Может, у вас есть эта книга? Я бы позаимствовал. Назовите свою цену.

Жак покачал головой, но, должно быть, в лице его отразилось колебание, потому что Брюйер взял его за руку и взмолился:

– Вы мне поможете? Я заплачу, сколько скажете.

– Я попробую вам помочь, но ничего не обещаю. – Жак высвободил руку. – Приходите в понедельник.

– Отлично! – Брюйер расцеловал Жака в обе щеки. – Вы мой спаситель. Свой роман я посвящу вам.

– И никому ни слова, ясно?

– Ни единой живой душе. A demain, mon ami![21]

Брюйер выскочил из магазина. Его уход сопровождался яростным трезвоном колокольчика.

Оставшееся до полудня время, благодарение богу, прошло спокойно. Жак собирался закрыть магазин на обеденный перерыв, но вдруг колокольчик над дверью снова звякнул, предупреждая о появлении нового посетителя, которым оказалась их приятельница Эстель – стройная блистательная рыжеволосая женщина. Днем она писала стихи и рассказы, а вечерами, дабы прокормиться, танцевала в «Фоли-Бержер»[22]. Прежде всего Эстель была подругой Матильды, но Жаку она тоже нравилась. Одевалась Эстель ярко и вычурно, питая пристрастие к длинным бархатным плащ-накидкам, широким юбкам в пол и блузкам с воротниками-стойками, рединготам и сапогам на шнуровке. В то утро на ней был более элегантный наряд: пальто военного кроя с отделкой из золотой тесьмы, меховая шапка и муфта.

– Приходится бегать за вами по всему городу, – сказала она, откидывая назад свои яркие волосы. – Матильда сто лет не дает о себе знать, и в музее утром ее не было. Она еще там работает?

– Наверное, ходила в какую-нибудь галерею, – смущенно ответил Жак. У них с женой была негласная договоренность: безопасности ради она не рассказывает ему ничего из того, что ему не нужно знать о ее повседневных занятиях.

– Хорошо, если так. А то я переживаю, что чем-то ее обидела.

– Сколько лет вы дружите? Если бы ты чем-то ее обидела, она не преминула бы сказать тебе об этом.

– И то верно, – улыбнулась Эстель. – Вообще-то, я хочу пригласить вас на субботнее представление. – Она положила на прилавок два билета. – Мне наконец-то дали выступить с сольным номером, и, конечно, было бы приятно увидеть среди публики дружеские лица. А после мы могли бы вместе поужинать. Я угощаю.

– Звучит заманчиво, – ответил Жак. – Но ты уверена, что готова раскошелиться? Нынче ужин в ресторане обойдется в целое состояние.

– Об этом не беспокойся. – Эстель обвела взглядом зал. – Мило ты тут все устроил, прям можно забыть про сумасшествие, что творится снаружи. О, новая витрина?! Значит, бизнес процветает?

Жак открыл витрину, предлагая Эстель ознакомиться с новинками. Английский она знала великолепно, а у него имелся томик любовной поэзии Элизабет Баррет Браунинг[23] под названием «Сонеты с португальского» – издание в кожаном переплете. Жак был уверен, что эту книгу Эстель сумеет оценить по достоинству, пусть та ей и не по карману.

– О, Жак, – произнесла Эстель, поднимая от книги затуманенный взор, – это то, что мне нужно. Спасибо. Я ее возьму. – Она также купила «Пьяный корабль» Рембо – длинное стихотворение, которое поэт написал в семнадцать лет, и книгу о скульптуре Родена.

– Значит, ты тоже неплохо преуспеваешь? – спросил он, заворачивая книги в упаковочную бумагу.

По Эстель было заметно, что она хорошо питается, и это навело Жака на мысль, что продукты она, должно быть, покупает на черном рынке.

– Не жалуюсь. Ну что, до субботы?

Эстель сверкнула ослепительной улыбкой, спрятала книги в муфту и покинула магазин, впустив в зал поток холодного воздуха.

– Думаешь, твою маму можно оставить одну? – спросила Матильда в тот вечер, когда Жак сообщил о приглашении Эстель.

– Так ведь здесь мадам Эс-Джей, она за ней присмотрит, – сказал он. – Грех не воспользоваться удобным случаем, пока она живет с нами.

Англичанка настояла, чтобы они называли ее просто Эс-Джей, но Жак не мог позволить себе подобную фамильярность, по крайней мере при личном общении. Мадам Эс-Джей и его мать постепенно притирались друг к другу: пожилая женщина на удивление охотно свыклась с мыслью, что у нее появилась компаньонка, и Эс-Джей величала высокомерно «моя сиделка». Между собой все вместе они пришли к согласию в том, что большую часть времени Эс-Джей должна проводить в комнате матери Жака, но периодически она будет удаляться в комнату Матильды и Жака, чтобы женщины могли отдохнуть друг от друга.

Матильда втирала оливковое масло в потрескавшиеся руки.

– Как-то нехорошо развлекаться, когда вокруг такой кошмар. Вон Жака Бонсержана приговорили к смертной казни. Слышал?

– Да, это ужасно, – покачал головой Жак. – Бедняга.

Бонсержан оказался очевидцем незначительного инцидента, произошедшего между несколькими парижанами и немецкими солдатами, и был арестован, хотя сам он в стычке участия не принимал.

– Он вообще не участвовал в драке, – продолжала Матильда, круговыми движениями растирая кожу. – Да и дракой-то это трудно назвать: кто-то показал кулак немецкому солдату, вот и все. А в тюрьму посадили Бонсержана! Хотя он просто проходил мимо.

– Может, еще все разрешится благополучно. Он назовет виновников, и его отпустят.

– Он никогда никого не выдаст. – Глаза Матильды метали искры. – Он намеренно взял вину на себя, чтобы все поняли: нацисты – мерзавцы и подонки, хладнокровно расстреливают людей безо всякой на то причины. Он герой!

Жак взял в руку скользкие пальцы жены.

– Ты права. Но это не повод, чтобы отказываться от встречи с близкой подругой, с которой ты давно не виделась, тем более что она приглашает нас на ужин.

– Она угощает? – Матильда удивленно вскинула брови. – И как она выглядит?

– Шикарно, – ответил Жак, помедлив несколько секунд. – Когда заходила в магазин, была в меховой шапке, руки прятала в муфту.

– Хм-м, – протянула Матильда. – Интересно, что за игру она ведет?

К субботе соблазн вырваться на вечер из дома стал непреодолим. Мадам Эс-Джей старалась не путаться у них под ногами, но, что ни говори, проживание еще одного человека в их тесной квартире удобства не прибавляло, а от постоянного перестука ее вязальных спиц им хотелось лезть на стенку.

– Ты прав, – сказала Матильда Жаку, подкрашивая губы помадой. – Вечерний выход в свет нам не повредит. – Волосы она собрала в высокий пучок, надела шелковое платье, которое местный портной скопировал с наряда, созданного Скиапарелли[24]. – Как я выгляжу?

– Восхитительно! – Жак потянул жену на постель. – Давай лучше останемся дома.

– И пропустим триумф Эстель? – рассмеялась Матильда.

Но, войдя в мюзик-холл, Жак пожалел, что они под каким-нибудь предлогом не отказались от посещения шоу. Зал представлял собой серо-зеленое море: ряд за рядом сидели немецкие солдаты в военной форме. Они свистели и улюлюкали, заглушая пианиста.

Матильда со смятением и страхом в лице посмотрела на мужа.

– Нам нельзя здесь оставаться.

– Представление вот-вот начнется. – Жак взял жену за руку. – Пойдем. Будем смотреть и улыбаться.

К счастью, им достались два крайних места в ряду. Матильда заняла кресло у прохода, Жак своим телом заслонял ее от ближайших соседей. Преисполненная отвращения, она сидела как неживая. Заиграл оркестр, и красный занавес начал раздвигаться, открывая взорам длинный ряд танцовщиц. Публика радостно затопала ногами, и Жак стиснул руку жены. Нужно потерпеть всего два часа…

После представления они пробрались в уборную Эстель, которую она делила с другими танцовщицами. В открытую дверь они увидели полуголых девушек. Сидя среди сброшенных костюмов и бутылок шампанского, они болтали, курили и пили из дешевых стаканчиков. В коридор хлынул порыв теплого воздуха, пропитанного ароматом цветов и пудры.

– Я подожду здесь, – сказал Жак Матильде, когда Эстель, заметив друзей со своего места перед длинным рядом зеркал, обернулась и помахала им.

Десять минут спустя женщины вышли к нему. Эстель, теперь уже без сценического макияжа, в одной руке держала букет роз, а другой обнимала за талию Матильду.

– Ну как, понравилось?

Эстель отдала Матильде свой букет, взяла под руку Жака и через служебный вход вывела их на улицу.

– Очень, – ответил Жак. – Чудесный спектакль. И ты была неподражаема.

Эстель танцевала в составе кордебалета, но у нее был и сольный выход. Выступала она в длинном платье из павлиньих перьев и во время танца мастерски играла юбкой, демонстрируя красоту своих стройных ног. Несколько пушинок от перьев все еще виднелись в ее рыжих волосах. Публике Эстель была известна под сценическим псевдонимом La Renarde – Лиса.

– Матти? – обратилась Эстель к Матильде.

– Чудесное представление, – осторожно произнесла та.

Эстель остановилась, высвободила руку.

– В чем дело? Тебе не понравилось шоу?

– Шоу великолепное, – отвечала Матильда. – Чего не скажешь о публике. Как ты можешь каждый вечер танцевать перед этим сборищем?

– Да брось ты, – рассмеялась Эстель. – Это обычные мужчины, такие же, как и все остальные, только в немецкой форме.

– Ничего подобного, – возразила Матильда. – Они мнят себя героями-завоевателями, упиваются своей властью. Ты для них – никто, ничтожество. Для них все француженки – шлюхи.

– Откуда ты знаешь? – спросила Эстель. – Ты хоть раз с каким-нибудь немцем разговаривала? Лично мне все равно, что они думают. Главное, я зарабатываю хорошие деньги, ну а они хорошо проводят время. Если им нравится тратить свое жалование на шампанское и цветы, кто я такая, чтобы плакаться?

– Кстати, о цветах. – Матильда вернула подруге розы и подобрала с тротуара выпавшую из букета визитную карточку. – Кто такой Отто?

– Да так, никто, – отмахнулась Эстель, но при этом покраснела.

– Так, девочки, – вмешался Жак, соединяя вместе их руки, – давайте сменим тему. Нам не так часто случается выбраться куда-нибудь вместе, поэтому давайте наслаждаться приятным вечером.

– Прости. – Матильда крепко обняла подругу. – Просто немного перенапряглась, когда сидела среди бошей. Больше ни слова об этом.

– Так-то лучше. – Эстель чмокнула ее в щеку. – Идемте. Я нашла чу́дное бистро на Рю-Блё, и там нас уже ждет ледяное шампанское. Mange, bois et sois heureux![25]

И следующие несколько часов им удавалось есть, пить и быть счастливыми. Ресторан находился в укромном местечке, и немцев, к счастью, там не было. За ужином они говорили главным образом о прошлом: вспоминали, как Эстель и Матильда познакомились на одной вечеринке, проболтали всю ночь, а на рассвете, продолжая беседовать, побрели домой вдоль реки; вспоминали, как однажды в кафе «Де Маго» они встретили Пикассо и тот на салфетке набросал портрет Эстель; вспоминали неудачные романы Эстель с неподходящими кавалерами. Они с наслаждением лакомились паштетом, сдобренным тимьяном, и тушеной говядиной, которая вполне могла быть и кониной, но все равно была вкусной, зеленой фасолью с миндалем. Жак хотел, чтобы этот вечер длился вечно, но в конце концов официанты стали поднимать стулья на столы, и им пришлось поторопиться, чтобы добраться домой до наступления комендантского часа.

– Спасибо, что пришли.

Остановившись у входа в бистро, Эстель взяла Матильду за плечи.

– Спасибо, что пригласила нас, – поблагодарила Матильда. – И прости, что наболтала тебе всякого. Просто я переживаю за тебя. Ведь может случиться и так, что за шампанское и цветы придется заплатить слишком высокую цену.

– Ты ошибаешься, думая, что все немцы одинаковы, – сказала Эстель, зардевшись. – Многие из них просто выполняют приказы, потому что у них нет выбора. И некоторые считают, что Гитлер зашел слишком далеко. Среди них есть порядочные, благородные люди.

Матильда пытливо посмотрела на подругу.

– Боже мой, как же мне знакомо это выражение. Ты влюбилась в немца, да? Эстель, это безумие! Неужели не понимаешь, чем все кончится?

– Нет. – Взгляд Эстель вспыхнул. – Потому что я не могу заглянуть в будущее, и ты, кстати, тоже. Тебе-то хорошо: у тебя под боком любящий муж. А вот нам, остальным, приходится довольствоваться тем, что подворачивается под руку. Кто знает, что будет завтра? Сейчас я счастлива как никогда и не намерена отказываться от любимого мужчины только потому, что он немец. Как ты можешь судить о нем, если ты даже с ним не знакома?

Матильда стиснула зубы. Собралась было что-то сказать, но передумала и отвернулась.

– До свидания, Эстель, – произнес Жак. – Прости.

Интересно, за что он извиняется?

Жак с Матильдой шли домой в молчании. Ночь выдалась безоблачной, пустынные улицы освещала полная луна. Всюду рыскали беспризорные животные – кошки и собаки, которых бросили их хозяева, в спешке покинувшие Париж. Бывшие домашние питомцы одичали, копались в мусоре, ища пропитание. Откуда-то издалека доносились топот подкованных гвоздями сапог и грубые гортанные голоса, выкрикивавшие слова походной песни.

– Не знаю, сколько еще я здесь выдержу, – наконец промолвила Матильда, высвобождая руку из руки мужа. – Сегодняшний вечер был ужасным.

Она остановилась перед ярко-желтым плакатом на рекламном щите, сообщающем о неминуемой казни Жака Бонсержана и предупреждающем, что подобная участь ждет любого, кто оскорбляет Германский рейх или представляет для него угрозу. Жак опомниться не успел, как Матильда шагнула к щиту, схватила плакат за уголок и отодрала с него широкую полосу бумаги.

– Что ты делаешь? – испугался Жак, хватая ее за руку.

Матильда высвободила руку, продолжая срывать плакат, пока не содрала половину ненавистного сообщения. Потом достала губную помаду и красными буквами на белой поверхности, оставшейся на месте содранной бумаги, начеркала: «Vive de Gaulle!»[26]

– Довольно! – Жак оттащил жену от рекламного щита и увлек ее за собой по улице. Шел быстро, едва не переходя на бег, – торопился увести Матильду подальше от места преступления. Тяжелые шаги звучали громче, скоро их нагонит патруль, хотя он не мог сообразить, с какой стороны ждать солдат. Но вот они завернули за угол и наткнулись на немцев. Их было пятеро, они шли строем: один впереди, остальные четверо по двое сзади.

– Halt! – крикнул им командир патруля, вскидывая руку. – Документы?

Жак, тяжело дыша, встал перед женой, дрожащими руками вытащил свое удостоверение личности и протянул немцу, избегая встречаться с ним взглядом. Тот под лучом фонаря внимательно проверил документ, затем кивнул и вернул его Жаку.

– Мадам?

Матильда, словно окаменев, не мигая смотрела на немца. Жак забрал у нее сумочку, нашел пропуск и отдал немцу, виновато приподняв плечи, словно хотел сказать: «Женщины. Что с них возьмешь?» Сердце у него колотилось так громко, что его стук, наверное, слышали все вокруг.

Солдат пристально посмотрел на Матильду, и та наконец-то соизволила опустить глаза. Он вернул ее пропуск Жаку, что-то рявкнул, отдавая команду своим людям, и поправил на плече винтовку, приготовившись идти дальше.

Жак схватил жену за руку и потащил ее по улице, пошатываясь, будто пьяный. Ноги, казалось, стали ватными. Когда они удалились от патруля на безопасное расстояние, он остановился и молча показал на ее пальто. Из кармана торчал длинный хвост желтой бумажной ленты.

Площадь Доре для Жюльет стала точкой притяжения, центром ее вселенной. Каждое утро, стряхивая с себя унылость своего отеля, она приходила в здешнее кафе, всегда занимала один и тот же столик в укромном уголке в глубине зала и заказывала капучино с круассаном. Жюльет подружилась с кошкой, которую звали, как она услышала, Кокоткой, и постепенно узнавала завсегдатаев. Среди них были трое мужчин. Они являлись один за другим и, стоя у бара, болтали между собой, потягивая эспрессо. Самый высокий, с бородой и в очках, производил впечатление интеллектуала. Он носил рубашки с открытым воротом и восхитительно элегантные пиджаки. Второй, пониже ростом, вид имел неопрятный, обычно приходил в джинсах или брюках карго и свитере в бретонскую полоску. Третьим в компании был полноватый коротышка в строгом деловом костюме. Про себя Жюльет их называла Борода с Очками, Бретонец и Костюм. Украдкой наблюдая за ними, она пыталась понять, что выдает в них истинных французов: покрой одежды, манера пожимать плечами, унаследованная от далеких предков-галлов, подвижная мимика или, быть может… просто ее воображение? Бретонец обычно пребывал в дурном настроении: поставив ногу на металлическую перекладину, что тянулась понизу вдоль стойки бара, он негодующе размахивал руками, описывая то, что вызвало его недовольство. Тем не менее в их маленькой компании именно он был движущей силой – при его появлении двое других мгновенно оживали, и Жюльет ловила себя на том, что чаще всего наблюдает именно за ним.

В числе остальных завсегдатаев была пожилая чета, обычно наведывавшаяся в кафе около десяти часов утра. Иногда заходила красивая девушка с густыми каштановыми волосами, волнами падавшими ей на спину. Она, как правило, занимала столик у двери и заказывала чай. Три мушкетера, как окрестила троицу Жюльет, от случая к случаю посматривали на нее с беззастенчивым интересом, но это были одобрительные взгляды, от которых не бросало в дрожь. Заметив, что кто-то из них посмотрел на нее, они обменивались мечтательными улыбками или качали головами. В принципе, на Жюльет они особо внимания не обращали, хотя однажды Бретонец, прибыв в кафе в то же время, что и она, кивнул ей. Больше двадцати минут мужчины в кафе обычно не задерживались, а она располагалась там часа на два – планировала свой день, читала книгу или искала в интернете съемное жилье. Вскоре после того, как она устраивалась за столиком, официант спрашивал: «L’habitude?»[27] – и приносил ей кофе с круассаном. Не сказать, что он был очень приветлив с ней, но и враждебности не выказывал, что Жюльет воспринимала как маленькую победу. Подкрепившись, она отправлялась исследовать Париж, каждый день знакомясь с каким-нибудь одним округом.

Ее привлекали не те места и заведения, где полно туристов, а более тихие уголки: крошечная блинная в одном из переулков Монмартра, тенистый островок у фонтана в Люксембургском саду, скамейка с обратной стороны часовни Сент-Шапель, где она часами сидела, купаясь в разноцветных бликах огромных витражей.

«Я учусь жить одна», – думала Жюльет. И большую часть времени ее это не слишком страшило. Возможно, поэтому она и оставалась в отеле «Коро»: испытывала себя. Ей не хотелось переселяться с места на место, а многие из квартир, которые она находила по интернету, сдавались на несколько дней, в лучшем случае на неделю. Погода стояла хорошая – прохладная, но солнечная, и она старалась гулять как можно дольше, обедая в кафе: это было не так грустно, как ужин в номере отеля в полном одиночестве. Иногда вечерами она ходила в кино, но чаще оставалась в номере – читала книжку и жевала багет с сыром или ветчиной из супермаркета. Администратор по-прежнему не удостаивала ее улыбкой, но как-то утром без лишних церемоний бросила Жюльет, что освободился номер, где из окна открывается более интересный вид, и она, если желает, может перебраться туда, за ту же цену. Так что теперь в номере у Жюльет был маленький балкон, с которого она наблюдала за парижанами. У них жизнь была более насыщенной, чем у нее сейчас: по утрам они спешили к метро, вечером выходили подышать свежим воздухом. В ее новом номере на полу лежал тоже синтетический коричневый ковер c серым отливом, будто его посыпали сигаретным пеплом. Она старалась не наступать на него босыми ногами.

Примерно через неделю после того, как она поселилась в отеле «Коро», Кевин прислал ей короткое сообщение: он всем сказал, что она осталась во Франции, чтобы покопаться в истории семьи, и скоро вернется. Пока они оба были в отъезде, их кошка похудела и плохо ест, добавил он. У Жюльет защемило сердце: Митенка забрела к ним домой девятнадцать лет назад и уходить отказалась. Но Жюльет была уверена, что Кевин позаботится об их домашней питомице: он не был черствым человеком. Она поблагодарила мужа за известия про Митенку и попросила держать ее в курсе событий. Неужели он и теперь кувыркается с Мэри-Джейн в ее постели? Жюльет не могла решить, задевает ее это или нет. Набравшись смелости, она написала сообщение Линдси, в двух словах сообщив о том, что случилось, и заверив подругу, что она ничуть не сломлена. Линдси тотчас же ей позвонила, они долго общались по телефону, и во время разговора Жюльет лишь изредка пускала слезу.

– Если тебе нужна поддержка, я немедленно прилечу, – сказала Линдси.

Однако подруга собиралась в ближайшее время впервые стать бабушкой, и Жюльет не могла допустить, чтобы той не оказалось рядом с детьми в столь важный момент. В любом случае Жюльет и сама справлялась неплохо – в целом.

Однажды вечером позвонил брат, спросил, найдет ли она время поужинать с ним через пару дней: ему пришлось съездить в Нью-Йорк, и он подумывал о том, чтобы по пути домой заскочить в Филадельфию.

– Так что случилось-то? – спросил он, когда Жюльет сообщила, что она еще в Париже, а Кевин улетел домой один.

– Долгая история, – ответила Жюльет.

На личные темы они с братом никогда не откровенничали, и начинать теперь, да еще по телефону… Она себе это плохо представляла. У Эндрю была своя жизнь, у нее – своя, они всегда существовали отдельно друг от друга. В ту пору, когда развелись их родители, оба были слишком юны, чтобы выразить свои чувства. Эндрю превратился в классического угрюмого подростка, вечно запирался в своей комнате. Когда Жюльет растила и воспитывала детей, он основал компанию по разработке компьютерных программ и начал зарабатывать серьезные деньги, по словам Кевина, который был немало смущен столь неожиданным поворотом событий. Потом Эндрю женился на Пэтси, адвокате по бракоразводным процессам. Блестящий профессионал в своем деле, особа она была жесткая, Жюльет не имела с ней ничего общего, и с братом они еще больше отдалились друг от друга. Через несколько лет Эндрю развелся (разумеется, на весьма выгодных для Пэтси условиях), но к тому времени он уже был очень далек от сестры, во всех смыслах, и снова налаживать близкие отношения обоим было не с руки. Даже когда мама умерла, им сложно было общаться: Эндрю находился в Сан-Франциско, а Жюльет болезнь матери настолько вымотала, что на брата у нее не осталось душевных и эмоциональных сил.

– Ну, как ты вообще? – спросил он теперь, и Жюльет, проглотив комок в горле, заверила брата, что она чувствует себя прекрасно и у нее все хорошо.

А на следующее утро в кафе ее хрупкое душевное равновесие снова было нарушено: официант сообщил, что завтра они закрываются.

– Non! Pourquoi?[28] – вскричала Жюльет, от неожиданности слишком громко, так что на нее стали оборачиваться посетители.

– На ремонт. Всего на неделю, – поспешил успокоить ее обескураженный официант.

Жюльет взяла себя в руки и сказала, что она, разумеется, понимает, но ей пришлось сморгнуть слезы и заставить себя выпить кофе. Надо же, малейший пустяк, и все – почва выбита у нее из-под ног. Сразу же после завтрака она пошла к выходу и у двери оказалась одновременно с Костюмом.

– Как мы переживем без кафе эти несколько дней? – улыбнулся он ей, открывая дверь.

– Oui, c’est dommage[29], – чопорно отозвалась она.

– Ah, vous parlez français![30] – Костюм просиял и, подстроившись под ее шаг, продолжил разговор на французском: – Мадам, не переживайте. Через две улицы отсюда есть очаровательное кафе. Оно находится в не столь романтичном месте, но круассаны там отменные. Если хотите, я покажу?

О боже, она опять готова расплакаться.

– Спасибо. – Жюльет впилась ногтями в ладони. – Буду вам очень признательна.

– Меня зовут Арно. – Он протянул ей руку. – Арно Шовиньи.

– Жюльет Фокс, – ответила она, пожимая ему руку.

Коснувшись его теплой ладони, Жюльет с изумлением осознала, что впервые за десять дней она дотронулась до живого человека. У Арно было круглое добродушное лицо с ясными голубыми глазами и волнистые каштановые волосы с проседью.

– Простите, – продолжал он, – я не хотел бы навязываться. Жена всегда говорит мне, чтобы я не лез не в свое дело, но люди вызывают у меня живой интерес. У вас великолепный французский, Жюльет.

«Для американки», – очевидно, подразумевал он.

– Моя бабушка родилась и выросла в Париже…

И Жюльет принялась рассказывать ему о картине, о том, как она отыскала ее площадь, – тараторила, не переводя дух, пока они не дошли до кафе, которое он ей порекомендовал. Арно пригласил ее выпить еще по чашечке кофе. Заодно она осмотрится и решит, уютно ли ей там, добавил он. И день внезапно заиграл более яркими красками.

– Вы трое, наверное, настоящие друзья, – заметила Жюльет, наконец-то сообразив, что она говорит исключительно о себе. Если много времени проводить в одиночестве, навыки культурного общения, похоже, начинают забываться.

– О, мы знакомы еще со студенчества. Ныне Батист – это тот, что с бородой, – ученый-исследователь, а Нико занимается недвижимостью. – Арно взглянул на часы. – А я служу в банке, и мне уже пора на работу.

– Спасибо, Арно. – Жюльет, внезапно смутившись, тоже поднялась из-за стола. – Мне было очень приятно с вами пообщаться.

– И мы непременно еще пообщаемся.

Он улыбнулся и вышел из кафе.

Надо взять себя в руки, подумала Жюльет, а то еще напугаю беднягу. – Она инстинктивно чувствовала, что Арно не подкатывает к ней. Добрый по натуре, он, должно быть, догадался, что ей одиноко. Возможно, от нее исходила аура безысходности, а не загадочности, как она надеялась. Жюльет бросила взгляд вокруг. Это другое кафе было вполне милым, хоть и находилось на безликой улице, а не на ее прекрасной площади. Что ж, пока она будет наведываться сюда. У нее есть неделя на то, чтобы найти цель в жизни и, если повезет, менее унылое жилье. Когда она сказала Арно, что остановилась в отеле «Коро», тот скривился.

Следующие несколько дней Жюльет старалась обходить Арно стороной, чтобы он не принял ее за назойливую особу. Кафе, которое он ей посоветовал, она не посещала каждое утро, и, по-видимому, никто из трех мушкетеров тоже туда регулярно не наведывался. Раза два перед началом своего очередного одинокого дня она встречала Арно на улице, и они в знак приветствия махали друг другу, но ей теперь было спокойнее оттого, что у нее появился знакомый, к которому она может обратиться за советом или помощью в случае крайней необходимости.

Однажды вечером она возвращалась из кино – с относительно раннего сеанса – и вдруг услышала, как ее кто-то окликает с другой стороны мощеной площади Пляс-де-Терн. Оглянувшись на зов, она увидела, что ей машет Арно. В компании двух человек он сидел на террасе какого-то кафе с видом на площадь.

– Садитесь, выпейте с нами, – предложил он, когда она подошла, и выдвинул для нее стул. – Это моя жена Тереза, ну а моего друга Нико вы уже видели.

Терезу и Арно можно было бы принять за брата и сестру, до того они были похожи: оба кудрявые, с открытыми приветливыми лицами. С ними за столиком сидел Бретонец, но теперь вместо его обычного полосатого свитера на нем была кожаная куртка. Жюльет обменялась рукопожатиями с обоими, внезапно оробев. Когда неделями варишься в своем пузыре одиночества, непринужденность в общении с людьми дается с трудом.

– И что вы делаете в Париже? – полюбопытствовала Тереза, когда Жюльет устроилась за столиком.

– Я приехала сюда в отпуск вместе с мужем, – начала она. – Теперь он вернулся в Штаты, а я осталась здесь на некоторое время, чтобы… – Чтобы что? Не видеть его? – Чтобы покопаться в истории своей семьи.

Пока сойдет и отговорка, придуманная Кевином.

– В истории своей семьи в Париже?

В глазах Нико сквозила насмешка, уголки губ были опущены. Он пристально смотрел на нее, отчего ей сделалось неловко, и она сконфузилась настолько, что неожиданно запамятовала простейшие французские фразы.

– Да, моя бабушка была француженка и выросла здесь, – с горем пополам произнесла Жюльет.

– Потому Жюльет так хорошо говорит по-французски, – вставил Арно.

Нико вскинул брови, и Жюльет решила, что он ей глубоко антипатичен.

– Она жила в этом районе? – спросила Тереза. – У вас есть адрес?

– Не то чтобы адрес… – отвечала она. – У нее в комнате висела картина, на которой изображена площадь с фонарным столбом, и мне кажется, это место имело для нее какое-то особое значение.

– А может, она жила в каком-нибудь другом районе Франции и просто посетила Париж и купила ту красивую картину в качестве сувенира, – заметил Нико.

– Возможно, – согласилась Жюльет. – Но попробовать стоит.

– А потом что? – спросил он. – Рассчитываете, что установите некую магическую связь с ней, потягивая кофе на площади Доре каждое утро?

– Нико! Не хами, – урезонила его Тереза. – Подружка его не пришла, вот он и дуется, – объяснила она Жюльет.

– Вот честно, мне непонятна эта одержимость прошлым, – заявил Нико, откидываясь на спинку стула. – Допустим, вы раскопаете несколько случайных фактов о вашей бабушке, но что это даст? Вы никогда не узнаете, о чем она думала, как жила. Невозможно с помощью чужой жизни наполнить смыслом собственное существование.

– Я и не пытаюсь. – Жюльет уверенно смотрела на него поверх бокала с вином. – Но мне любопытно. Разве это запрещено? Моя бабушка покинула Францию в конце войны: уехала с моим дедушкой жить в Америку. Я ничего о ней не знаю, а мама недавно умерла, так что спросить мне больше не у кого.

– Ну да, тебе-то хорошо, Нико, – вмешалась Тереза. – Ты со своей бабушкой можешь поговорить в любое время.

– Она до сих пор жива? – изумилась Жюльет.

Нико на вид был ее ровесник, может, чуть старше. Его волнистые темные волосы на висках были тронуты сединой, глаза утопали в мелких морщинках. Правда, он был поджарый и по-своему хорош собой, как закаленный штормами капитан корабля. В этом она отдавала ему должное.

– Ей девяносто семь лет, – сердито буркнул он.

«Touché!» – воскликнула про себя Жюльет, довольная тем, что задела его за живое.

Она точно знала, что он думает, глядя на нее: вот еще одна туристка, низводящая жизнь во Франции до серии фотографий в «Инстаграме»[31], которыми она намеревается поразить своих друзей.

– Что ж, мне лучше вернуться в отель. – Она допила вино.

– Останьтесь, поужинайте с нами, – настойчиво предложил Арно.

– Да, вы можете занять место Дельфины, – добавила Тереза. – Подружка Нико, судя по всему, никак не вырвется с работы.

В лице Нико отразился неподдельный ужас, так что Жюльет едва не рассмеялась.

– Спасибо, – поблагодарила она, мило улыбаясь. – С удовольствием.

«Наверное, они поссорились, раз Нико все время сердит, рассудила Жюльет». За ужином она в основном беседовала с Терезой, питавшей к людям не менее – если не более – живой интерес, чем ее муж. Она преподавала физику в школе и буквально засыпала Жюльет вопросами об американской системе образования, заставляя ее до предела напрягать свой усталый мозг. Иногда, силясь сформулировать ответ, Жюльет ловила на себе взгляд Нико. Впрочем, ей было все равно. Она получала огромное удовольствие, лакомясь в Париже вкуснейшим блюдом из жареного цыпленка и картофельного пюре (pomme purée) в компании трех французов, двое из которых были воистину приятными людьми, и при этом ей не приходилось оглядываться на Кевина, проверяя, не скучает ли он, или, может, с кем-то спорит, или недоволен тем, что она слишком много говорит. Любой прохожий подумал бы, что она абсолютно счастлива.

– Кетчупом не хотите приправить? – спросил Нико.

– Да что с тобой такое сегодня? – Тереза шлепнула его по руке.

– Дешевый трюк, – пожала плечами Жюльет. – Меня это не задевает.

– О, смотрите! Дельфина! – воскликнула Тереза.

К ним направлялась высокая стройная брюнетка; волосы ее были собраны в небрежный пучок на голове. Разматывая с шеи шарф, Дельфина чмокнула в щеку Нико, потом по очереди – Терезу и Арно.

– Молодец, что пришла!

Арно огляделся, ища свободный стул.

– Вот, садитесь, пожалуйста, мне все равно уже пора.

Жюльет неуклюже поднялась на ноги.

Их представили друг другу. Дельфина невозмутимо смотрела на новую знакомую. Ей было под сорок. В облегающих кожаных брюках и шелковой блузке, она являла собой воплощение парижского шика.

– Не убегайте. – Тереза потянула ее за руку, заставляя сесть на место. – Мы только закончили. Останьтесь хотя бы на десерт или кофе.

– Да, из-за меня не надо уходить.

Дельфина взяла стул от соседнего столика и втиснула его между Нико и Жюльет, сдвинув ее вплотную к Терезе.

– Тяжелый день? – Нико налил своей подружке вина.

– И не спрашивай. Ужасный. – Дельфина взмахнула изящной рукой, унизанной серебряными кольцами. – Терпение мое на исходе.

– Так, ребята, сейчас вечер пятницы, – осадил их Арно. – Пора забыть про работу и…

– Вот честно, моя начальница вообще не догоняет. – Дельфина кивком подозвала официанта. – Я только и делаю, что подчищаю за ней. На свою работу времени не хватает. Цыпленка ели, как обычно? Вкусный?

– Мы уже кофе собрались заказывать, – запротестовал Нико. – Цыпленка тебе сто лет будут нести. Лучше закажи с нами десерт или сыр.

– У меня целый день крошки во рту не было, а сыр я ненавижу, как тебе хорошо известно, – ледяным тоном отвечала Дельфина. – Ты куда-то торопишься?

Нико нахмурился, качая головой. За столом возникло неловкое молчание.

– Кстати, – оживленно произнесла Жюльет, – я ищу жилье на несколько недель или, может быть, месяцев. Желательно с кухней, чтобы самой готовить. Не знаете, может быть, кто-нибудь сдает квартиру?

– Почему бы тебе не поселить Жюльет в квартире бабушки? – предложила Тереза Нико. – Она ведь теперь твоя?

– В квартире Зизи? – Он насупился еще больше. – Чтобы вывезти оттуда хлам, понадобится несколько недель. А потом все нужно выдраить, обновить интерьер. Сейчас у меня на это просто нет времени.

– Жаль. – Тереза смотрела на него, склонив набок голову. – Квартира расположена в чудесном месте, из окон – вид на площадь. И вот пожалуйста, стоит пустая.

– Она не пустая. – Нико забарабанил пальцами по столу. – Я же говорил, она набита хламом, который Зизи копила многие годы. В дверь не протиснешься.

У Жюльет от волнения участился пульс.

– Хлам меня не пугает. Я помогла бы привести ее в порядок.

– Мне сейчас не до этого, дел по горло, – раздраженно бросил Нико. – Простите, но той квартирой заниматься и заниматься. Мебель, оборудование – все устаревшее, дряхлое, на ладан дышит. Даже интернета нет. Вам не понравится.

«Откуда ты знаешь, что мне понравится или не понравится?» – подумала про себя Жюльет.

Да и непохоже, чтобы Нико был очень уж занят, когда встречался в кафе с друзьями.

– Вообще-то, в квартире кто-то должен жить, – рассудила Дельфина. – А что, если бездомные заберутся? – Она кивнула на Жюльет. – Покажи-ка ей квартиру, а там видно будет.

– Дельфина права, – добавила Тереза. – Глядишь, еще пожар случится.

– Ну, хорошо, хорошо, – взмахнул руками Нико. – Ведь вы не отстанете, пока не соглашусь. Завтра во второй половине дня сможете? Скажем, часов в пять? – Он достал из кармана куртки ручку, черканул адрес на обратной стороне картонной подставки под пивной бокал и по столу пододвинул ее Жюльет. – Только потом не обижайтесь, что зря потратили время.

– Спасибо, – вежливо улыбнулась Жюльет, убирая в карман картонку.

Дельфина наблюдала за ней, затягиваясь электронной сигаретой. Одной рукой она обнимала за шею Нико.

«На мой счет можешь не беспокоиться, – хотела сказать ей Жюльет. – Я тебе не соперница».

– Видите? Я не преувеличивал.

Нико остановился за спиной у Жюльет, давая ей возможность осмотреть коридор. По стенам до самого потолка высились штабеля картонных коробок и связок газет. Некоторые, казалось, вот-вот свалятся. В середине был узкий проход.

– Ну да, выставлять ее на сайте Airbnb, пожалуй, пока рано, – отозвалась Жюльет.

Нико повел ее в кухню, находившуюся слева от коридора. Там внимание привлекали большая глубокая керамическая мойка и устаревшая плита. Все поверхности, включая пол, были заставлены ржавыми кастрюлями, сковородками, формами для запекания, банками из-под печенья, мутовками, подносами, мисками, дуршлагами и ситами, ножами и фаянсовой посудой. В общем, кухонной утвари здесь было столько, что можно было бы закатить банкет. С круглой железной рамы, прикрепленной к потолку, тоже свисали кастрюли и сковороды. И раковина была полна посуды. Но в целом кухня была чистая, и в ней стоял запах дезинфицирующих средств, а не гниющего дерева.

– Посудомоечной машины нет, холодильник маленький, – сообщил Нико. Он говорил на беглом английском, возможно, потому, что сейчас они были одни, и Жюльет была благодарна ему за это. – Наверняка это не то, к чему вы привыкли. Вам нужен большой холодильник, огромный, как танк, такой, который сам делает кубики льда и предупреждает, когда пора покупать молоко.

– Потому что я американка? Ну да, разумеется. – Она твердо настроилась не реагировать на его насмешки. – Но в принципе, вполне можно обойтись просто мойкой. И если убрать все горшки и кастрюли, кухня засияет.

Несмотря на захламленность, здесь ощущалась атмосфера старинного уюта: в одном углу застекленная дверь в кладовую; навесные полки прикрыты цветастыми занавесками.

– Вы так думаете? – Нико обвел взглядом кухню, с сомнением качая головой. – Несколько недель уйдет на то, чтобы все здесь разобрать.

– Не недель. Может, несколько дней. И вы удивитесь, как мало времени нужно на то, чтобы кухня преобразилась. А где сейчас живет ваша бабушка?

Нико убрал со стула дуршлаг, стопку пластиковых стаканчиков и сел.

– В доме престарелых недалеко отсюда. Я купил у нее квартиру, чтобы она могла перебраться в приют, но сейчас у меня нет времени разбирать ее вещи. И если честно, меня пугает сама мысль об этом.

– Понимаю. Но, поверьте… лучше это сделать сейчас, пока она жива.

Жюльет помнила, как тоскливо и грустно ей было, когда она разбирала вещи в доме матери. Каждый предмет, который она брала в руки, навевал череду воспоминаний. Она представляла, как Сюзанна пила кофе из щербатой кружки, взбивала яйца в чаше с трещиной, зашнуровывала ботинки, собираясь на пешую прогулку. Эти вещи никому не были нужны, но у нее не хватало духу выбросить их в мусор как никому не нужное барахло.

Нико взглянул на нее.

– Вы сказали, ваша мама недавно умерла. Соболезную.

– Спасибо. У нее было много хлама, но ваша бабушка, надо признать, ее превзошла.

– Вы еще спальню не видели.

Он распахнул дверь на другой стороне коридора.

– Вот это да!

Жюльет заскользила взглядом по комнате. Все полки, подоконник, кровать, пол были заставлены куклами – сотнями, если не тысячами кукол. Многие лежали в прозрачных пластиковых коробках и были одеты в национальные французские костюмы: головные уборы из бретонского кружева, фартуки из набивной ткани, соломенные шляпы, коромысла с крошечными ведрами на плечах. Были здесь и современные куклы: Барби, Синди, Элвис и даже «Спайс герлз». Они были навалены в кучу, громоздились со спутавшимися огненными волосами, будто жертвы побоища в Стране игрушек.

– Ваша бабушка скучает по своим вещам? – спросила Жюльет.

– Она говорит, что все это ее больше не интересует. – Нико выпрямил ноги одной кукле и посадил ее на подоконник. – Ну что, на этом закончим или хотите посмотреть salon?

Сегодня настроение у него было получше, чем минувшим вечером, отметила Жюльет, следуя за ним по коридору. Видать, помирился с Дельфиной. Большой симпатии Нико у нее по-прежнему не вызывал: мужчина он был привлекательный и прекрасно это сознавал; его предубеждения в отношении нее жутко раздражали; и он, вероятно, был не столько отзывчив, сколько ленив. Кевин, по крайней мере, был трудяга. Жюльет ущипнула себя. Кевин лгун и изменник, и она не готова его простить.

– Где вы научились так хорошо говорить по-английски? – спросила она, делая неуклюжую попытку завести легкий разговор.

– Некоторое время я жил в Штатах, – коротко ответил он.

«Так вот откуда у него американский акцент, сообразила Жюльет».

– Правда? И где же?

Не отвечая на ее вопросы, Нико открыл дверь в гостиную.

– Прошу.

– Какая чудесная комната!

Жюльет пробралась между коробками к окну и распахнула высокие деревянные ставни. За узким балконом с железными перилами лежала ее площадь, Пляс-Доре, и она смотрела прямо на нарядный фонарный столб с пятью рожками, стоявший между деревьями. Сквозь ветви виднелся полосатый навес кафе, до нее доносились обрывки разговоров и смех: вечер еще только наступал, но за столиками на улице уже собирался народ, чтобы расслабиться за бокалами с напитками после трудового дня.

– Я начал уборку с этой комнаты, – со вздохом произнес Нико. – Целый день провозился, а толку все равно немного.

Здесь беспорядок был более организованный: картонные коробки были сложены у стен, и в середине комнаты даже было место для шезлонга. Из разодранной обивки вываливался поролон, но ведь на кресло можно накинуть какое-нибудь покрывало.

Жюльет медленно поворачивалась вокруг, рассматривая комнату. Конечно, она предпочла бы не иметь дела с Нико, но ради такой квартиры можно его и потерпеть.

– Беспорядок меня не страшит, – сказала она. – С вашего позволения я могла бы привести квартиру в надлежащий вид. Все, что может представлять ценность, я отложу, все, что на выброс, прежде покажу вам. Если предложите разумную арендную плату, я готова заплатить за месяц вперед.

– Вы серьезно? – Он подозрительно покосился на нее. – Почему вы хотите жить здесь?

– Здесь я чувствую себя как дома.

Эта квартира, конечно, еще не ее дом, но она могла бы им стать, на время. Жюльет посмотрела на высокий потолок, на ставни, поблекшие картины на стене, на широкие дубовые половицы. Она без труда представила, как сидит за столом у открытого окна и пьет кофе, наблюдая за ходом жизни на площади, как возвращается с рынка с полной корзиной продуктов и затем несколько часов торчит у плиты, готовя сложные блюда, как зажигает ту пузатую плиту и читает весь вечер – всю ночь, если захочет. Живет в свое удовольствие, зализывая раны.

Жюльет не жалела о своем решении остаться в Париже, но каждый новый день встречала как вызов. Все было трудно: постоянно говорить по-французски, делать покупки в магазинах, разбираясь с незнакомыми деньгами, жить одной, не чувствуя себя одинокой.

«Я должна окунуться в парижскую жизнь, – твердо сказала она себе, – и общаться с людьми».

Однажды она посетила Американскую библиотеку, расположенную близ Эйфелевой башни, бродила там между стеллажами, рассчитывая найти подходящих жертв для общения. В залах царила атмосфера библиотечной тишины и покоя. Почти всю литературу, какая у нее была с собой, Жюльет перечитала и, поддавшись порыву, оформила годовой абонемент. Библиотекарь, женщина с добрым материнским лицом, сообщила, что у них регулярно проводятся встречи с авторами, что помогло бы Жюльет скоротать несколько часов. Как раз одна из таких встреч была запланирована на этот вечер, а после выступления писательницы (ее имя Жюльет было смутно знакомо), которая собиралась рассказать о своем последнем романе, слушателям будет предложено вино. Жюльет купила билет не раздумывая.

Автор, молодая женщина со скорбным лицом, написала «глубокое исследование остервенелых современных любовных отношений»: обманутая жена убила мужа, а потом стала преследовать его любовницу – проникла в ее дом и несколько месяцев жила на чердаке, но как-то ночью спустилась из своего убежища и взяла разлучницу в заложники, а в конечном итоге женщины подружились. На взгляд Жюльет, сюжет был нежизненный. Она невольно усмехалась, представляя, что сказала бы Мэри-Джейн Макинтайер, если бы однажды вечером Жюльет спустилась к ней с чердака ее дома. Жюльет заметила, что сидевшая рядом с ней женщина тоже улыбается.

– Вы читали эту книгу? – спросила ее соседка, когда автор закончила свое выступление и они, вздохнув с облегчением, пошли выпить вина.

– Не в моем вкусе, – покачала головой Жюльет.

– И не в моем. Но мы стараемся следить за современными литературными новинками и, посещая подобные дискуссии, заодно совершенствуем свой английский.

– Высокая эффектная женщина с коротко остриженными серебристыми волосами и ярко-красной помадой на губах, она была одета в клетчатый пиджак и короткую черную юбку, которая на любой другой женщине ее возраста смотрелась бы нелепо, но ей, как ни странно, этот наряд был к лицу.

– Это мой муж Клод, а я Ильзе.

– У вас безупречный английский, – сделала ей комплимент Жюльет, а сама подумала: «Да, да! Говорите со мной! Я изголодалась по общению, могла бы неделями рот не закрывать».

Она старалась быть предельно любезной, дружелюбной и не выказывать щенячьего восторга, чтобы не отпугнуть новых знакомых. Клод и Ильзе произвели на нее впечатление очень интересной четы. Клод был француз, Ильзе – немка. Ученый на пенсии, он был старше своей жены-психотерапевта. Но самое главное – они жили в квартале Батиньоль, недалеко от того места, где остановилась Жюльет.

Они беседовали уже с полчаса, и вдруг Ильзе предложила:

– По утрам в субботу работает фермерский рынок. Я хожу туда за продуктами. Не хотите составить мне компанию, если вы свободны?

– С удовольствием, – ответила Жюльет небрежным тоном. – Не думаю, что я буду чем-то занята.

Она не стала сразу переезжать в квартиру Нико. На кровать пока даже взглянуть боялась, не говоря уже о том, чтобы лечь на нее. По-прежнему проживая в отеле «Коро», каждый день она отправлялась на площадь Доре и занималась уборкой квартиры: перебирала вещи, мыла, выбрасывала мусор. Нико дал ей запасные ключи, и она могла приходить и уходить, когда захочет. Надо признать, что он был поразительно беспечен: а вдруг она стала бы гадить в его квартире или превратила бы ее в ферму по производству марихуаны? Как бы то ни было, он хотя бы договорился относительно вывоза мусора – старых газет и рухляди, не подлежащей ремонту.

«Мусор нужно вынести на улицу и пометить вот этим кодом, – написал он ей в сообщении. – Грузовик подъедет в пятницу, часов в десять утра. Я тоже подойду, помогу».

Избавившись от хлама, Жюльет принялась раскладывать вещи Зизи по категориям, чтобы потом решить, как с ними поступить. В присутствии Нико она все еще испытывала неловкость. Без сомнения, мужчина он был видный, и теперь, когда она больше не считала себя замужней женщиной, ей было трудно вести себя с ним непринужденно.

– Я хотела бы встретиться с твоей бабушкой, – сказала Жюльет, пока в пятницу они бегали вверх-вниз по лестнице, вынося на улицу коробки и мешки с мусором. – Нужно выяснить, может быть, она желала бы сохранить что-то из своих вещей.

– По-моему, она уже забыла, что у нее есть и было, – ответил Нико. – Но поговорить с ней можешь, если есть желание. – Он поднял одну из коробок. – Merde[32], что ты сюда наложила?

– Кирпичи. Чтобы досадить тебе.

Он не рассмеялся. «И ни в чем себе не отказывай, подумала Жюльет и потянулась, разминая ноющую спину». Чихать она хотела на его плохое настроение. Может, ему не нравится, что она роется в вещах его родных, или он опять поссорился с Дельфиной. Или жалеет, что дал ей на откуп бабушкину квартиру. Все-таки она – чужой человек. Трудились они молча, и по большей части им удавалось игнорировать друг друга. Правда, в какой-то момент оба схватились за одну и ту же коробку. Жюльет подняла глаза, увидела освещенное солнцем лицо Нико, и по телу разлилось давно позабытое ощущение – желание. Если оставить в стороне его личностные качества, более красивого мужчины она не встречала уже много лет. У него были изумительные ореховые глаза и оливковая кожа, и она никак не могла оторвать взгляд от контуров его рта и потрясающе идеальных зубов. Улыбка угасла на ее губах. Господи, не хватало еще, чтобы она выставила себя дурой. Что с ней вообще происходит?

– Эта в вашем полном распоряжении. Дерзайте, – сказала она, отворачиваясь.

Наконец все старые газеты с журналами, вытершиеся ковры и мешки с прочим непонятным мусором были сложены на тротуаре перед пустующим магазином на первом этаже здания, который находился прямо под квартирой Нико. Жюльет видела, что он там есть, но внимания на него никогда не обращала. Сейчас через высокие пыльные окна она заглянула внутрь, но увидели лишь ворох почты на полу и покосившиеся плакаты цирковых представлений на стенах.

– Что здесь раньше было? – спросила она Нико.

– В самый последний раз – магазин, торгующий свечами и странной одеждой в стиле хиппи. Никому не удавалось наладить здесь успешный бизнес.

– Жаль. Окна восхитительные.

Жюльет подняла глаза к вывеске над входом, пытаясь расшифровать хоть одно слово под шелушащейся краской.

– Что ж, спасибо за помощь. – Нико раскатал вниз рукава рубашки. – Я предупредил консьержку, что грузовик скоро подъедет, но, может быть, ты тоже проследишь? Хотя неизвестно, вовремя ли он приедет… и приедет ли вообще.

Жюльет опытным путем убеждалась, что любая деловая операция в Париже требует огромного терпения и заполнения множества бумаг. Даже возврат бракованного чайника в магазин занимает несколько часов, а ее план открыть счет во французском банке казался и вовсе неосуществимой мечтой.

– Конечно. И спасибо, что все организовал. – Ей пришлось признать, что Нико таскание тяжестей взял на себя и коробки сложил очень толково, по размеру. Когда они с Кевином что-то делали дома вместе, обычно это заканчивалось ссорой. – А по поводу твоей бабушки, – добавила она, – я свободна в субботу во второй половине дня и все воскресенье, если тебе это подходит.

– Не уверен. – Он нахмурился, глядя на зазвонивший телефон. – Я тебе напишу.

В итоге грузовик приехал около трех часов пополудни. За полчаса все мешки и коробки погрузили и увезли. И хоть это был негодный мусор, Жюльет, провожая взглядом удаляющийся грузовик, переживала, что взяла на себя слишком большую ответственность. Вдруг она выбросила то, что Зизи очень дорого?

После еще часа два она наводила порядок в квартире. Звонок в дверь заставил ее вздрогнуть.

– Да? То есть oui? – спросила Жюльет по домофону.

Это Тереза, жена Арно, пришла посмотреть, как она справляется.

– Я подумала, что эта квартира идеально тебе подойдет, – сказала Тереза, бросая взгляд вокруг после того, как Жюльет впустила ее, – но даже представить не могла, что она находится в столь жутком состоянии. Ты оказываешь Нико громаднейшую услугу, делая его квартиру пригодной для жилья. Надеюсь, он отразит это в арендной плате.

– Не знаю. По-моему, он начинает жалеть, что связался со мной, – сказала Жюльет. – Вид у него всегда недовольный.

– Не обращай внимания, – отмахнулась Тереза. – Он бывает грубоват, но сердце у него доброе.

Неужели?

– По-моему, он недолюбливает американцев, – поделилась своими наблюдениями Жюльет. – А может, это просто я ему не нравлюсь. Выпьешь что-нибудь? У меня здесь есть кое-что из продуктов.

– Он был влюблен в девушку из Калифорнии, а та разбила ему сердце, – сообщила ей Тереза, когда Жюльет налила им по бокалу вина. – Только ни в коем случае не говори Нико, что я тебе рассказала. Боюсь, он не очень хорошо разбирается в женщинах.

Они многозначительно улыбнулись, глядя друг на друга, и Жюльет с болью осознала, что ей ужасно не хватает таких вот беззаботных дружеских бесед обо всем понемногу, которые она вела с Линдси.

– Не пойму я его, – призналась она. – Я ему совершенно чужой человек, а он доверил мне вещи своей бабушки, и ее квартиру тоже.

– Он такой, – подтвердила Тереза. – Импульсивный. И думаю, сейчас Дельфина полностью занимает его собой. Он говорил, что делает у нее ремонт? Собственно, так они и познакомились. Он только что закончил обклеивать обоями ее квартиру, но потом она захотела другой рисунок, и теперь он начинает все сначала. Вероятно, он рад, что ты возишься с квартирой Зизи. Хоть об этом ему думать не надо.

– Арно сказал, что Нико занимается недвижимостью. Что конкретно он имел в виду?

– Он отремонтировал пару квартир и сдал их в аренду. Так что, если у тебя возникнут проблемы с водопроводом или отоплением, он сумеет устранить неполадки. – Тереза обвела взглядом комнату. – Когда ты планируешь сюда переехать?

– Когда избавлюсь от кукол. – Жюльет взяла свой бокал с вином. – Пойдем покажу. Но сразу предупреждаю: зрелище не для слабонервных.

– О боже, как много! – Тереза смотрела на коллекцию, раскрыв рот. – И что ты собираешься с ними делать?

– Нико говорит, бабушке ее вещи не нужны, но я хотела бы выяснить, может, среди кукол у нее есть одна-две любимые, которые она желала бы оставить. Потом, наверное, попытаюсь найти перекупщика. Я немного порылась на сайте Ebay: за винтажных кукол дают хорошую цену.

– Знаешь блошиный рынок в Сент-Уансе? – спросила Тереза. – Это недалеко отсюда. Как-нибудь сходим вместе. Один мой знакомый держит там прилавок. Возможно, вещи Зизи будут ему интересны. Или он найдет того, кто их возьмет. – Тереза поежилась. – Пойдем отсюда. Такое ощущение, что эти девочки ловят каждое наше слово.

– У меня тут фантазия одна возникла, – сказала Жюльет, когда они вернулись в кухню. – Моя бабушка примерно того же возраста, что и бабушка Нико. Она умерла двадцать семь лет назад, ей было семьдесят один. Так вот я подумала, а что, если в молодости они с Зизи были знакомы? Ведь Зизи, насколько я могу судить, всю жизнь прожила на этой площади.

– В принципе, не исключено, – с сомнением в голосе произнесла Тереза. – Но ведь все твои домыслы строятся на бабушкиной картине, да?

– Понимаю, шансов мало, – вздохнула Жюльет. – И все же я убеждена, что картина несет в себе некий глубокий смысл. Бабушка сохранила только одну эту вещь, напоминавшую ей о Франции, и эта акварель всегда висела в ее комнате. – Она помедлила. – Как только устроюсь здесь, сразу попрошу мужа выслать мне ту картину.

Они с Кевином несколько раз переписывались – по делу: отмена ремонта кухни, документы, которые он не мог найти, телефон сантехника и все в таком духе. Она не знала, возьмет ли он на себя труд отправить ей бабушкину картину, но почему бы не попросить? Попытка не пытка.

– Значит, вы расстались навсегда? – Тереза сочувственно смотрела на нее. – Прости, не отвечай, если не хочешь.

– Не знаю. – Жюльет долила им обеим вина, раздумывая над ответом. – Пока, как мне кажется, я там, где должна быть, – в этом городе, на этой площади, в этой квартире. Как бы безумно это ни звучало, у меня такое чувство, что я нашла это место не случайно.

– Ничего не безумно. – Тереза чокнулась с ней. – По крайней мере, я очень рада, что мы с тобой познакомились. А с Зизи ты обязательно поговори. Думаю, тебе будет интересно. Она удивительная женщина.

На следующий день рано утром появился Нико вместе с Дельфиной. Она была в кашемировом пальто и туфлях на высоченных каблуках, Нико – в костюме, в рубашке с открытым воротом. Один его вид всколыхнул в Жюльет нежелательные чувства. В сравнении с ними она – в резиновых перчатках, с волосами, стянутыми шарфом на затылке, – выглядела, мягко говоря, простовато.

– Да уж, вы расстарались, – заметила Дельфина, оглядывая квартиру. – Отличная работа.

– Бабушка готова увидеться с тобой завтра в четыре часа дня, – сообщил Нико. – Мы на выходные уезжаем в Довиль, поэтому, боюсь, сопровождать тебя я не смогу, но она не кусается. Адрес я скину тебе на телефон.

– Большое спасибо, – поблагодарила Жюльет. – Буду рада пообщаться с ней. Я тут кое-что нашла. Возможно, она захочет посмотреть. – Она сняла перчатки и передала Нико потрепанный фотоальбом в кожаном переплете, который обнаружила накануне вечером под креслом. – Здесь фотографии тридцатых и сороковых годов прошлого столетия.

– Давненько он не попадался мне на глаза.

Нико перевернул пару страниц.

– Вообще-то, это личное. – Дельфина стояла, прислонившись к дверному косяку. Руки она держала в карманах. – Прежде чем смотреть чужие семейные фотографии, не мешало бы спросить разрешения.

– Простите, не подумала, – покраснела Жюльет. – Просто никого из этих людей я не знаю и сочла, что ничего страшного не произойдет, если посмотрю…

– Chéri, пора ехать, – напомнила Дельфина Нико, проигнорировав извинения Жюльет. – Мы уже опаздываем.

– Ладно, в другой раз.

Нико закрыл альбом и вернул его Жюльет.

– Конечно. Да, и еще такой вопрос, – сказала она, демонстративно не замечая сердитого взгляда Дельфины. – Как мне обращаться к твоей бабушке?

– Зизи, – бросил Нико через плечо. – Ее все так зовут!

«Могли бы и задержаться на пять минут, подумала Жюльет». Она хотела расспросить Нико про фотографию, что привлекла ее внимание: снимок магазина внизу. Только на фото он был отремонтированный, покрытый свежей краской, витрины заполнены книгами. Вывеска над входом гласила – «Спрятанная страница», а на ступеньке перед дверью сидел красивый парень, гладил полосатую кошку, очень похожую на Кокотку. У него густые темные волосы, падающие на очки в роговой оправе, резко очерченные скулы и восхитительная улыбка. Глядя на него, невозможно было не чувствовать себя счастливой. Жюльет долго рассматривала этот снимок, а потом нашла в телефоне фото бабушкиной акварели, на которой быстро определила местоположение книжного магазина, поскольку теперь знала, где искать. И различила выведенные краской блеклые загогулины, подразумевавшие вывеску. Книжный магазин! Идеально.

Схватив пальто, Жюльет бегом спустилась на улицу, еще раз заглянула в окна магазина, а затем отправилась в Батиньоль на встречу с Ильзе. В детстве и юности она обожала рыться в местном книжном магазине. Это было ее любимое занятие по выходным. Первый раз ее туда привела мама, потом она ходила сама: сначала покупала книги на карманные деньги, позже – на те, что зарабатывала, доставляя газеты. За то время, что она проводила в одиночестве в Париже, любовь к книгам разгорелась с новой силой. Электронная читалка ее не устраивала. У нее была потребность держать в руках бумажную книгу, ощущать запах страниц, смотреть на обложку, возвращаться к абзацу, который хотелось запомнить или глубже понять. Книжные магазины и библиотеки – обители тишины и покоя, кладези знаний – были ее духовным домом. И вот теперь, оказывается, прямо у ее порога проступает тень исчезнувшего книжного магазина.

Ильзе – в широких холщовых брюках и кожаной куртке – ждала ее у станции метро. «Все парижане исключительно элегантны, подумала Жюльет». И ей не мешало бы заняться собой. Она устала изо дня в день носить одно и то же, да и одежда, которую она тщательно отобрала дома для поездки в отпуск, теперь казалась ей старушечьей и невзрачной.

Впрочем, Ильзе была рада ее видеть, пусть даже в джинсах и свитере.

– Как дела? – полюбопытствовала она, чмокнув Жюльет в обе щеки. – Обустраиваешься?

Им многое хотелось обсудить, и они решили сначала выпить кофе. Нашли уличное кафе у входа на рынок, заняли два места и, беседуя, наблюдали за прохожими. Жюльет во всех подробностях описала свою съемную квартиру, в том числе кукол, и сказала, что планирует покрасить комнаты в белый цвет, если Нико позволит.

– Он как будто не возражает против того, что я делаю. И это удивительно.

– Тебе повезло, – сказала Ильзе. – В Париже не так просто найти жилье, а эта квартира, судя по твоим рассказам, настоящее сокровище. Тем более что домовладелец позволяет тебе оформить интерьер на свой вкус.

– Тебе непременно надо прийти и самой посмотреть. И чем раньше, тем лучше. Я была бы признательна за совет.

– Я надеялась, что ты пригласишь, – улыбнулась Ильзе. – Обожаю бывать дома у других людей.

– Расскажи о себе, – попросила Жюльет, подставляя лицо солнцу. – Давно ты живешь в Париже? Как познакомилась с Клодом?

– Я приехала сюда учиться из Германии сорок лет назад и осталась вот навсегда, – отвечала Ильзе. – Клод был моим преподавателем, и я влюбилась в него с первого взгляда. Coup de foudre[33], как здесь говорят. Я понимала, что, пока являюсь его студенткой, он не станет со мной встречаться, но мы продолжали общаться после того, как я окончила университет, и в конце концов он не устоял передо мной. Я знала, чего хочу.

– Ты молодец, – вздохнула Жюльет. – Хотела бы я о себе сказать то же самое.

– Желаешь поговорить об этом?

– О, нет, не хочу тебя грузить. У нас с мужем в отношениях возникли проблемы, а не так давно у меня умерла мама. В общем, я решила взять небольшой тайм-аут, чтобы разобраться в себе. – Жюльет рассмеялась. – Господи, послушать меня… стыдоба. Обычно дети мои так говорят, а мне сорок семь.

– Сорок семь – не возраст. – Ильзе смотрела на Жюльет, склонив голову набок. – У тебя полно времени. Успеешь попробовать все, что захочешь. Представь себя через год. Где ты, чем занимаешь? Долго не думай, скажи первое, что приходит в голову.

Жюльет закрыла глаза.

– Я здесь, в Париже, живу в своей квартире на площади Доре, и у меня свой книжный магазин.

– Вот видишь. – Ильзе снова улыбалась. – Не так уж и трудно, правда?

– Жак, я должна тебе что-то сказать…

Матильда бросила в кастрюлю с кипящей водой на плите нарезанную морковь и повернулась к мужу.

– Что случилось? – встревожился он, обеспокоенный выражением ее лица.

– Я потеряла работу. – Она села за стол напротив него. – Уволили почти всех, не считая парочки холуев, исполняющих приказы Виши. Нам велели не выходить на работу в новом году.

Жака захлестнула волна облегчения.

– Не волнуйся. – Он потрепал жену по руке. – Как-нибудь проживем. Какое-то время будет туговато, но, может быть, и хорошо, что ты отдохнешь от музея.

– Но мне нравится там работать. Точнее, нравилось. Ты не представляешь, как много это значило для меня. А теперь чем я буду заниматься? Торчать с ними дома целый день я не смогу. – Она кивнула на комнату его матери. – С ума сойду.

– Будешь помогать мне в магазине, – предложил Жак. – Вдвоем веселее. Возьмешь на себя книги по искусству. Редкие издания тоже хорошо продаются.

Жак уже несколько раз наведывался в хранилище Исааксона. Оно находилось в одном из помещений мебельного склада в центре города, где в запертых ящиках лежали около тысячи ценных изданий. Сторож, сидевший в комнатке у двери, просил, чтобы он на входе и выходе расписывался в журнале учета, а так больше никто особого внимания на него не обращал.

На предыдущей неделе в магазин пришла бледная темноволосая девушка пятнадцати лет.

– Тетя ищет сборник Les Fleurs du Mal[34], – сказала она.

На что Жак ответил:

– Вам повезло. У меня остался один экземпляр.

И дал ей один из бумажных пакетов, в который сунул конверт с деньгами.

Жак подумывал о том, чтобы рассказать Матильде, где он достает дорогие издания, но в итоге решил, что лучше ей не знать, так спокойнее. Если бы она спросила, лгать ей он бы не стал, но она не спрашивала, разве что с любопытством взглянула на новую витрину, когда та появилась в магазине. Между ними существовала негласная договоренность о том, что они доверяют друг другу.

– Если я буду работать в твоем магазине, мне придется быть вежливой с бошами, а я не уверена, что у меня это получится, – предупредила Матильда. – Твой немец постоянно здесь околачивается. Есть в нем что-то такое, от чего у меня мороз по коже. Что ему надо?

– Прежде всего, книги. Он собирает личную библиотеку и за ценные книги готов платить хорошие деньги.

– Нацисты всюду разграбляют библиотеки, – заметила Матильда. – Казалось бы, он просто может взять все, что ему нравится.

– Он старается позиционировать себя как человека чести. Почему-то ему дорого мое доброе мнение. И думаю, он одинок. Непросто жить, зная, что тебя все ненавидят.

– А ненавидеть есть за что. – Матильда содрогнулась. – Только к квартире нашей его не подпускай.

И это была веская причина для беспокойства.

– Как нам быть с англичанкой? – спросил Жак. Эс-Джей жила у них уже неделю, и напряжение начинало сказываться. – Боюсь, как бы консьержка про нее не узнала.

– Насчет мадам Бурден не волнуйся, – беспечно бросила Матильда.

– Думаешь? Она говорила, что тогда ей пришлось впустить жандармов, а ведь она могла сказать, что мадам Эс-Джей здесь больше не живет, и отослать их. Я ей не доверяю.

– Англичанкой уже занимаются, – сообщила ему Матильда. – Несколько дней назад я встречалась с Беатрис.

Жак встревожился. Беатрис Лемуан работала с Матильдой в музее. Специалист по искусству, она писала статьи для нескольких журналов радикального толка. Она была потрясающе хороша собой: высокая, томная, кожа призрачно-бледная, белокурые волосы коротко острижены. Одевалась Беатрис как мужчина и жила вместе с подругой на левом берегу Сены. По словам Матильды, Беатрис сходило с рук то, что она носит брюки, лишь потому, что ее принимали за необычайно красивого мужчину.

– Мы готовим для Эс-Джей фальшивые документы, – понизила Матильда голос, хотя они были одни, – чтобы она могла покинуть оккупационную зону и отправиться на юг. Из Марселя на судне она доберется до Гибралтара, а оттуда – в Англию.

– Думаешь, она сумеет пробраться на юг через всю страну? – спросил он.

– Беатрис ищет для нее проводника, – ответила Матильда, – но найти человека, которому можно доверять, непросто.

– Жак почувствовал, что его тревога усилилась.

– Кстати, – добавила она, – я выяснила, что случилось с теми британками, которых проводили в мэрию.

– И что же?

Жак похолодел.

– Там женщин целый день продержали без пищи, а их были тысячи, в том числе беременные, пожилые, с младенцами на руках. Потом отвезли на Восточный вокзал и посадили на поезд до Безансона. От Парижа до туда более четырехсот километров. В Безансоне британок разместили в военных казармах.

– Долго их там продержат?

– Думаю, до конца войны. Бедняжки. – Матильда пожала плечами. – Там на весь лагерь три туалета, и солдаты, что жили в нем, оставили его в ужасном состоянии. Слава богу, что Эс-Джей прячется у нас. В свою квартиру ей соваться нельзя, это опасно. Хорошо хоть, что она ест как воробышек.

С этими словами Матильда поднялась из-за стола и продолжила готовить их скудный ужин.

В ту ночь они молча предавались любви, игнорируя мать Жака и англичанку, которые спали за стенкой. После они просто лежали в обнимку, и Жака переполняла щемящая нежность к жене. Она не жаловалась на трудности, хотя ей приходилось готовить еду и ухаживать за его матерью (а та бывала очень капризна), а также часами стоять в очередях на колючем холоде, чтобы купить продукты.

– Мне жаль, что тебя уволили, – прошептал он. – Я знаю, как много значила для тебя твоя работа.

– Да что уж говорить, – вздохнула Матильда. – Многим приходится гораздо хуже, чем мне. Но мы выполняли важную работу, Жак, и кто теперь ее продолжит?

– Я вот что подумал, – произнес он после паузы. – Раз тебе больше не надо ходить в музей, может, поедешь к Пьеру и Рене? Поживешь пока у них?

Кузен Матильды жил на юге. Он сказал, что они могут приехать к нему, когда захотят. У Жака были сомнения относительно Пьера. Жилистый импульсивный парень, он был крайне несговорчив, мог вспылить по любому поводу, будь то состояние дорог или коррумпированность католической церкви. Он состоял в рядах коммунистической партии, пока в начале войны ее не запретили, но по-прежнему живо интересовался политикой. Вся надежда была на жену Пьера – Рене. Терпеливая кроткая женщина, фактически святая, лишь она одна могла держать мужа в узде. В Провансе было теплее, продуктов больше, а нацистов – меньше. Они с Матильдой подумывали о том, чтобы уехать туда, если жить в Париже станет совсем уж невыносимо, а мама к тому времени умрет.

Матильда приподняла голову с его груди.

– А ты здесь один будешь возиться с маман и англичанкой?

– Я мог бы поговорить с Беатрис по поводу Эс-Джей. А то ты одна все тащишь. С мамой посидит Сильвия. Она всегда предлагает свои услуги.

– И ты знаешь почему. – По голосу Матильды он слышал, что она улыбается. – Она не столько за мамой будет смотреть, сколько грезить о тебе.

Шестнадцатилетняя Сильвия была дочерью их соседей с верхнего этажа. При виде Жака она неизменно краснела и постоянно придумывала предлоги, чтобы наведаться к ним домой или в его книжный магазин.

– Хоть раз в жизни подумай о себе, – сказал Жак. – На тебя ведь смотреть страшно: вид усталый, измученный. А в Авиньоне отдохнешь, посвежеешь. Я приеду к тебе, как только… когда смогу.

– Поживем – увидим, – ответила Матильда. – Сначала надо отправить англичанку, ну а потом уже подумаем о будущем. Завтра я встречаюсь с Беатрис, узнаю, как продвигаются дела.

Она повернулась на другой бок и почти мгновенно заснула, а Жак еще долго лежал в темноте с открытыми глазами, тревожась о том, что их ждет.

– Я не голодна. – Мадам Дюваль ложкой гоняла в тарелке бобы. – Какой-то странный вкус. Это же вроде бы должно быть кассуле?[35]

О, кассуле! Жак словно наяву ощутил запах подливки со шкварками и гусиным жиром, почувствовал на языке вкус чесночной колбасы, тающих во рту нежных кусочков утиных ножек и разваренной фасоли, пропитанной благоуханной смесью всех этих восхитительных ароматов. Он опустил взгляд в миску с баландой, что стояла перед ним: в водянистом овощном отваре, в который для запаха положили уже несколько раз вываренную свиную кость, среди фасоли плавали несколько кубиков моркови.

– Выпей немного бульона, – сказал он матери. – Тебе надо подкрепиться.

Она усыхала с каждым днем, и он поймал себя на том, что скучает по ее язвительным репликам, которые от бессилия она перестала отпускать.

– Пойду лягу, – вздохнула его мать, кладя на стол ложку. – А где Матильда?

– Встречается с приятельницей, коллегой по работе.

Жак начал уже волноваться. Матильда должна была вернуться несколько часов назад.

Он проводил мать в ее комнату, где ждала Эс-Джей. Англичанка ела прямо там, боялась, что кто-то посторонний может увидеть ее в кухне. В принципе, она не доставляла много хлопот, но почему-то всегда путалась под ногами, а от ее постоянных извинений скулы сводило.

– Вкусный суп, – поблагодарила она, отдавая Жаку пустую чашу. – Мне повезло, вы так обо мне заботитесь! Мадам Дюваль, давайте я вам почитаю?

По совету Жака они недавно начали читать книгу Колетт «Дом моей матери», которая обеим очень понравилась. Порой ночью он просыпался от тихого голоса Эс-Джей за стенкой и под него же снова засыпал. Когда дочитают Колетт, он предложит им Монтеня, чтобы они настроились на философский лад, или, быть может, рассказы Чехова.

Жак вымыл и вытер посуду, потом сел у плиты со своей книгой – романом «Большой Мольн»[36], который некогда он считал самым совершенным произведением мировой литературы. Но с некоторых пор чтение не дарило душевный покой – ему не удавалось полностью погрузиться в книгу. Уже в сотый раз Жак взглянул на часы. Что могло случиться? Матильда встречалась с Беатрис в четыре часа дня, а теперь уже почти десять вечера. Он не знал, где они условились встретиться, не знал домашнего адреса Беатрис, поэтому не видел смысла идти на поиски жены. Вздохнув, Жак спустился вниз, чтобы забрать из магазина бухгалтерскую книгу и в тепле проверить все просроченные счета.

– А, месье Дюваль, – подловила его на лестнице мадам Бурден. Черт бы побрал эту женщину, у нее прямо нюх на него. – Мадам еще нет дома? Желательно, чтобы она успела вернуться до комендантского часа, а то у нее будут неприятности. Не волнуйтесь, метро, должно быть, только что закрыли. Теперь куда-то поехать – это сущий кошмар.

– Я уверен, она вернется с минуты на минуту, – ответил Жак сквозь стиснутые зубы.

– Англичанку не видели? – спросила консьержка. – Ей принесли посылку.

– Подержите у себя, – бросил он, торопливо проходя мимо. – Как знать, может, она еще объявится.

Через полчаса после того, как он поднялся домой и сидел над бухгалтерской книгой, тщетно пытаясь сосредоточиться на расчетах, в квартиру постучали.

На пороге стоял герр Шмидт. За спиной у него топталась мадам Бурден.

– Простите, что побеспокоил вас дома, месье Дюваль, – произнес немец. – Можно войти?

– Надеюсь, ничего плохого не случилось, – крикнула консьержка, вытягивая шею, чтобы заглянуть в квартиру.

– Конечно. – Жак отступил назад, впуская Шмидта. Слишком поздно он сообразил, что не успел стуком подать предупредительный сигнал в комнату матери. – Спокойной ночи, мадам, – сказал он консьержке и решительно закрыл дверь у нее перед носом.

Шмидт пошел по коридору.

– У вас гости? – спросил он, останавливаясь у комнаты маман. – Я слышу чей-то голос.

– Мама болеет, – ответил Жак как можно спокойнее. – Она очень набожна и громко молится.

Шмидт взглянул на него и улыбнулся.

– Моя мама тоже нездорова, бывает не в себе. Так что я вас хорошо понимаю. Сочувствую.

– Пройдемте в кухню, – предложил Жак. – Это самое теплое место в квартире.

Он проследовал за Шмидтом в кухню, чувствуя, как заходится в груди сердце. Что увидит немец? Три тарелки на сушке, три бокала в раковине, открытую бухгалтерскую книгу на полу.

– Приятно посидеть в домашней обстановке. Отель, где я живу, роскошный, но в нем нет очарования. – Шмидт снял фуражку и сел за стол, положив ногу на ногу. Стянув перчатки, он потер ладони. – Все равно холодно. Надеюсь, ваша мама укутана тепло.

– Позвольте предложить вам выпить?

Жак взял с буфета бутылку бренди, два бокала и налил им обоим остатки драгоценного спиртного.

– Santé![37] – С присущим ему ироничным, насмешливым выражением на лице Шмидт поднял бокал. – Вижу, жены вашей нет дома.

Жак сдавленно сглотнул слюну.

– Некоторое время назад она вышла в магазин и что-то задерживается. Скоро придет, я уверен.

Шмидт закурил сигарету и протянул пачку Жаку. Тот покачал головой.

– Вообще-то, я пришел к вам с вестями о ней, – произнес немец, выпуская изо рта длинную струйку дыма. – Боюсь, ее задержали.

– Задержали? – Жак вскочил на ноги. – Где? За что?

– Сядьте, мой друг. Она в полицейском участке, и вам не дадут с ней увидеться. Я просто хотел вас успокоить.

– Вы очень любезны. – Жак протяжно вздохнул. – Но вам известно, за что ее арестовали?

– Пока не арестовали, – отвечал Шмидт. – Дело относительно пустячное, и, вероятно, со временем ее отпустят, если она будет правильно себя вести. У нее в корзине обнаружили антигерманскую листовку. Одну из тех, что распространяют ложь, в которую по глупости верят некоторые женщины.

– О боже!.. – охнул Жак. – Я и не знал, что она читает что-то подобное.

– Я вам верю. – Шмидт сурово посмотрел на него. – Думаю, вам, в отличие от вашей жены, хватает благоразумия не конфликтовать с законом. Но хочу предупредить: кое-кто из моих коллег может нанести вам визит, раз уж она попала в их поле зрения. – Он взглянул на бухгалтерскую книгу. – Постарайтесь навести порядок в своих бумагах. У нас с вами здоровые деловые отношения, и я хотел бы продолжить сотрудничество.

– Разумеется. Я понимаю.

– Вот и хорошо. – Шмидт взял фуражку. – Я замолвлю за нее словечко, если представится случай.

– Спасибо, – поблагодарил Жак. – Я вам крайне признателен.

Он проводил немца и с минуту стоял, прислонившись к двери. Голова шла кругом. Свои операции с Исааксоном он не регистрировал и сомневался, что гестапо станет детально изучать записи в бухгалтерской книге, а вот англичанку следовало немедленно удалить из их квартиры. Как только она будет спрятана где-то в другом месте, он сможет подумать о Матильде.

Еще одну ночь Жак провел почти без сна. На следующее утро, когда он проверял один из последних заказов на книги, перед ним внезапно выросла Беатрис в двубортном пальто и твидовой кепке. Он вздрогнул от неожиданности.

Посетителей в магазине не было, что давало им возможность разговаривать свободно.

– Я не слышал колокольчика, – сказал Жак. – Тебе известно, что Матильду задержали? Вчера вечером мне сообщил об этом один полицейский. У нее обнаружили какую-то запрещенную листовку.

– И слава богу, что только листовку, – проскрежетала Беатрис своим скрипучим голосом. – Я собиралась отдать ей это фальшивое удостоверение личности. – Из нагрудного кармана она вынула конверт. – Можешь передать англичанке. Где она?

– В безопасном месте – пока. Я передам документы. – Он все еще сомневался, что может полностью доверять этой странной женщине. – Однако ее нужно увести как можно скорее. Того и гляди заявится гестапо.

– Это не так просто, – ответила Беатрис. – Никак не удается найти проводника.

Жак потер лоб.

– Тебе что-нибудь известно о Матильде? Знаешь, как она? Полицейский, который приходил ко мне, сказал, что, скорее всего, ее не станут долго держать.

– Как знать? – пожала плечами Беатрис. – Им никто не указ.

«Спасибо, утешила!..» – раздраженно подумал про себя Жак.

– Жену твою видели, она не падает духом, – продолжала Беатрис. – Пока ее нет, нам придется взаимодействовать с тобой. Твой магазин под наблюдением?

– Не замечал, – ответил Жак. – Хотя, как я говорил, гестапо…

– Да, слышала, – отмахнулась Беатрис. – Значит, я буду осторожна. Кстати, – добавила она, – друг друга мы называем оперативными псевдонимами. Матильда – Колетт, я – Жорж Санд. И ты тоже подбери для себя фамилию какого-нибудь писателя, если намерен помогать.

– Ален-Фурнье, – произнес Жак, задумавшись всего на секунду.

– Отлично. А англичанка пусть будет Эмили Бронте. – Беатрис направилась к выходу. – Я свяжусь с тобой, как только смогу.

– Пожалуйста, поторопись, – крикнул ей вдогонку Жак. – Не нравится мне все это.

Остаток утра он был рассеян: неправильно дал сдачу женщине, купившей ежедневник на предстоящий год, дважды составил заказ на тетради. В обеденный перерыв Жак запер дверь магазина, повесил табличку «Закрыто» и опустил жалюзи. Потом снял с нового стеллажа парочку книг, трижды стукнул по деревянной панели за ними и открыл потайную дверь.

Мадам Эс-Джей сидела у стены на матрасе, который он принес в эту комнату предыдущей ночью. На коленях у нее лежали вязание и клубок шерстяной пряжи.

– Доброе утро, Жак, – шепотом поприветствовала она его, обнажив в улыбке зубы. – Все хорошо?

– Пока да. – Он опустился рядом с ней на корточки. – Вы хоть немного поспали?

– О, я отлично выспалась. Слушала Би-би-си – очень, очень тихо, как вы велели. Это такое счастье. Голос родины. Учусь вязать бесшумно. Не бойтесь за меня.

– Доставили ваше новое удостоверение личности.

Он вручил ей конверт.

– Чудесно! – Дрожащими пальцами англичанка вытащила из конверта документ. – Клементина Тонá. Восхитительно. А удостоверение прямо как настоящее.

– Ваш псевдоним – Эмили Бронте, – уведомил ее Жак. – Беатрис придумала. Полагаю, так мы вас будем именовать в сообщениях.

– Прямо как в шпионском романе. – Мадам Эс-Джей нервно рассмеялась. – Но псевдоним подходящий. «Грозовой перевал» я знаю почти наизусть.

– Ситуация вообще неординарная.

– Жак обвел взглядом комнату. Помимо матраса и радио, он снабдил ее миской, кувшином с водой, мылом и полотенцем, подносом с тарелкой, стаканом и ножом, чтобы резать багет и полбатона колбасы, которые он выделил ей из их пайка. Ночью, при острой необходимости, можно было зажечь спичками свечу, вставленную в винную бутылку. Условия были далеки от комфортных. Приходилось открывать крошечное окно, чтобы была хоть какая-то вентиляция, и в помещении стоял холод. Жак предложил Эс-Джей позаимствовать пальто маман, но та даже слышать об этом не хотела.

– Я и без того доставляю вам немало хлопот. От меня одни неприятности! Кто теперь присматривает за вашей мамой?

– С ней сидит Сильвия, дочь наших соседей, – ответил Жак. – Вам уже недолго здесь мучиться, мадам. Мы ищем человека вам в провожатые.

– Об этом не беспокойтесь, – сказала англичанка. – Я доберусь сама.

Однако глаза ее говорили о другом, а ногти, заметил он, были обгрызены до мяса.

– Будет надежнее, если с вами пойдет провожатый. – Он сжал ее руку. – Вечером я навещу вас. Мужайтесь.

Мадам Эс-Джей взглянула на ведро с крышкой в углу комнаты, которое служило ей ночной вазой, и сильно покраснела.

– Вынести? – спросил Жак, вставая во весь рост.

– Мне ужасно неудобно, – произнесла она, избегая его взгляда. – Как мне вас благодарить? Перед вами и вашей женой я в вечном долгу.

– Я абсолютно уверен, что вы для нас сделали бы то же самое.

Жак постарался изобразить самую убедительную улыбку, какая только могла получиться при столь неблагоприятных обстоятельствах. Мадам Эс-Джей ему нравилась, и он был рад, что они спасли ее от лагеря в Безансоне, но не рассчитывал, что придется прятать ее так долго, да теперь еще и без помощи Матильды. Поначалу им вроде бы удавалось совладать с опасностями, что поджидали их со всех сторон, но внезапно он вдруг оказался втянутым в игру, в которой ставки была куда более высокими. Ведь наказанием за укрывательство врага Рейха была смерть.

В тот день после обеда в «Спрятанной странице» снова появилась одна из постоянных покупательниц.

– Тетя ищет сборник Les Fleurs du Mal, – произнесла темноволосая девушка, встав перед ним у прилавка.

– Вам повезло. У меня остался один экземпляр.

Жак полез под прилавок за ящичком, в котором он хранил деньги Исааксона. С Мириам, дочерью Исааксона, он уже встречался несколько раз, но они по-прежнему обменивались условленными фразами: не исключено, что однажды вместо нее придет кто-то другой, посему лучше не отступать от заведенного порядка. Он сунул пузатый конверт с наличностью в пакет и отдал девушке. Земля полнилась слухами, и на рынке редких изданий наблюдался ажиотаж: у Жака появились несколько постоянных покупателей из числа немцев и два парижских библиофила, которым он телефонировал каждый раз, когда привозил из хранилища Исааксона новую партию книг.

– Как ваш отец? – спросил он у Мириам, поскольку других посетителей в магазине не было.

Она взглянула через плечо.

– Не очень. У мамы шалят нервы, и от этого все страдают. Мы пытаемся получить визу в Америку, но, по-видимому, спохватились слишком поздно. Чем больше книг вы продадите, тем лучше.

– Постараюсь, – ответил Жак. – Однако я не хочу вызывать подозрения. Мои покупатели – люди алчные, но они начнут задавать вопросы, если я за раз привезу слишком большую партию редких книг.

Она кивнула.

– Спасибо. Деньги нам очень нужны.

– Мне тоже.

Тем не менее себе Жак брал минимальную комиссию – ровно столько, чтобы покрыть расходы на доставку книг из хранилища. Иногда библиофилы также покупают современные книги и канцелярские товары, рассудил он, а Исааксону деньги нужнее, чем ему. Герр Шмидт, вероятно, догадывался, что все антикварные издания, которыми торговал Жак, некогда принадлежали еврею, но предполагал, что он украл их либо купил по бросовой цене, посему в этом отношении Жак чувствовал себя в относительной безопасности.

Мириам уже уходила, когда в магазин пришел Гийом Брюйер. В его присутствии Жака охватывало беспокойство, хотя ни он сам, ни Брюйер никогда не упоминали запрещенную книгу, «Нетерпение сердца», которую Жак продал писателю. Какое-то время Брюйер рылся на полках и в конце концов выбрал эпическую поэму «Беовульф» и томик героических легенд.

– Так вы закончили свой роман, месье? – полюбопытствовал Жак, давая сдачу Брюйеру.

Тот теперь выглядел гораздо лучше, чем многие месяцы до этого, – почти нормально. Одет был относительно чисто, причесался.

– О, бросил я эту старую дребедень, – ответил Брюйер. – Так ничего и не получилось. Теперь работаю над новой книгой. О молодом немецком солдате в Париже. Большего сказать не могу, но это лучшее, что я когда-либо писал. Придет время, и вы услышите о моем романе, месье Дюваль. Я в этом не сомневаюсь. – Он самодовольно улыбнулся. – Я сообщу вам, когда он будет издан.

Но Жак его уже не слушал. В магазин только что вошли мужчина и женщина. Жак узнал в них ассистента уголовной полиции Шмидта и Матильду. Он схватился за прилавок, чтобы удержаться на ногах.

– Месье Дюваль. – Шмидт приподнял шляпу. – У меня для вас подарок.

– Вижу. – Жак хотел было обнять жену, но вспомнил, что он должен сердиться на нее. – И что ты скажешь в свое оправдание? – обратился он к Матильде. – Я ушам своим не поверил, когда герр Шмидт сообщил, за что тебя задержали.

По выражению лица жены он видел, что она собирается резко ответить, но Матильда вовремя осеклась.

– Прости, chéri, это было минутное помешательство. Больше такое не повторится.

– Я понимаю, вам нужно поговорить, – улыбнулся Шмидт. – Но прежде нам втроем нужно кое-что обсудить. – Он огляделся. – Мы где-то могли бы уединиться?

– Пойдемте наверх, – торопливо произнес Жак. – Я пораньше закроюсь на обед.

Он выпроводил Брюйера, запер магазин и через черный ход повел Шмидта в их квартиру, за спиной у немца улыбаясь Матильде. Выглядела она вполне здоровой, насколько он мог судить. Немного побледнела, вид имела усталый, но это, возможно, из-за отсутствия косметики на лице. Неизменно элегантная, Матильда не любила показываться на люди, не припудрив носик и не подкрасив губы.

– Как маман? – тихо спросила она, когда они вошли в квартиру. – Я так за нее беспокоилась.

– Не очень хорошо, – ответил Жак. – Нужно бы снова врача вызвать, хотя я не уверен, что он сумеет ей помочь.

– Ты сначала сам побеседуй с герром Шмидтом, – сказала Матильда, постучав в комнату мадам Дюваль, – а я присоединюсь к вам через минуту.

Мужчины прошли в кухню.

– Кофе не желаете? – спросил Жак, наливая воду в чайник.

– Нет, спасибо, – отказался Шмидт. Шляпу он бросил на стол, но пальто снимать не стал. – Какая вы современная чета. Мадам Дюваль ходит на работу, во всяком случае, раньше ходила, а вы дома, на кухне. – Он выдвинул стул, сел, положив ногу на ногу, и закурил сигарету. – Кто-нибудь из моих коллег нанес вам визит?

– Пока нет. Герр Шмидт, спасибо, что привели домой мою жену. Я вам очень благодарен.

– Ей следует быть осторожнее. Это маленькое недоразумение может привести к более серьезным нарушениям, и во второй раз я уже не смогу ей помочь. Она водит знакомство с сомнительными личностями: тот музей – прибежище горячих голов и радикалов. Может, и хорошо, что она там больше не работает.

Они услышали кашель. В дверях кухни стояла Матильда со сложенными на груди руками.

– А-а, мадам, уже освободились? – Взгляд у Шмидта был холодный. – Вы позволите изложить наш план вашему мужу?

– Сделайте одолжение, – ответила она, склонив голову.

– Что ж. – Шмидт повернулся к Жаку. – Ваша жена сказала мне, что в Провансе живут ее родственники. По нашему мнению, ей следует без промедления отправиться туда. Я справил для нее Ausweis[38]. С этим документом она сможет покинуть оккупационную зону и добраться на юг. – Он достал из нагрудного кармана сложенный пропуск, на котором стояла печать – орел, держащий в когтях свастику. – Документ действителен один день. Завтра в шесть утра отходит поезд, который доставит вас в Турнон. Постарайтесь прибыть на вокзал заблаговременно, хотя бы за два часа до отхода поезда.

– Так скоро? – вздрогнул Жак.

– Ей лучше уехать из города, – твердо сказал Шмидт. – Здесь не место для нарушителей порядка. – Он затушил сигарету и взял шляпу. – А теперь я вас оставлю. Вам наверняка многое нужно обсудить.

Жак проводил его из квартиры и бегом кинулся к Матильде.

– Слава богу, что ты дома! – выдохнул он, загребая ее в свои объятия. – Ты не пострадала? Как с тобой обращались?

– В принципе, не так уж и плохо, – ответила она, тоже обнимая мужа. – Господи, это ведь была всего лишь листовка! Наверное, мне бы сильнее досталось, но твой друг просунул голову в дверь, и я опомниться не успела, как они решили отпустить меня при условии, что я соглашусь покинуть Париж. – Они сидели в гостиной. – Жак, почему этот немец вмешался? Какую игру он ведет? Думаешь, он хочет, чтобы ты всецело принадлежал ему?

– Надеюсь, что нет, – содрогнулся он. – Послушай, ты не обязана уезжать. Приказа как такового он тебе не давал.

– В общем-то, да, но я тут подумала и решила, что, пожалуй, мне и впрямь лучше уехать. Если останусь, рано или поздно нарвусь на большие неприятности, и мы оба это знаем. И теперь мадам Эс-Джей я могу забрать с собой. До Марселя она доберется по реке. Все складывается как нельзя лучше. Где ты ее прячешь? В складском помещении внизу?

Жак кивнул, судорожно соображая.

– Кстати, ее псевдоним – Эмили Бронте.

– Я скажу, что она моя тетя из Эльзаса, – продолжала Матильда, – чтобы было понятно, откуда у нее акцент. Сама я, благодаря нашему дружелюбному нацисту, полностью на легальном положении. Только вот с моим отъездом тебе придется самому ухаживать за маман.

С минуту они молча смотрели друг на друга.

– Мне поможет Сильвия, – первым нарушил молчание Жак. – Она постоянно выручала меня, пока тебя не было. А я приеду к тебе на юг, когда… когда освобожусь.

Это означало, что он будет вынужден бросить магазин, но Жак был уверен, что сумеет на юге заново наладить бизнес. Ну, станет мести улицы, если придется. Матильда – самое дорогое, что у него есть. Они мечтали, что после войны у них появятся дети, и он млел от счастья, воображая ее в окружении малышей – четверых или пятерых, если получится. И все они будут темноволосые, кудрявые, пылкие, деятельные, как их мать.

– Я буду ужасно по тебе скучать, но мы же расстанемся не навсегда. – Матильда стиснула его руку. – Ладно, надо послать телеграмму Пьеру и собрать вещи.

Остаток дня для Жака прошел как в тумане. Успокоенный, он ошеломленно наблюдал, как она перебирает одежду, дает ему указания относительно стряпни и покупки продуктов.

– Ты должен платить Сильвии за ее услуги, – сказала она. – Нехорошо пользоваться добротой бедной девочки.

После обеда, радуясь возможности отвлечься, он открыл магазин, а вечером Матильда приготовила блюдо из консервированной утки, которую она берегла для особого случая. Правда, аппетита ни у кого не было.

– Не понимаю, почему ты должна уезжать, – пробрюзжала мадам Дюваль, кладя вместе вилку и нож. – Когда тебя ждать назад?

– Скоро, – пообещала Матильда. – Весной, в крайнем случае летом.

Она кусала губу, чтобы не расплакаться, и в глазах маман тоже стояли слезы. На первых порах после женитьбы сына мадам Дюваль ревновала Жака к невестке – он был у нее единственным ребенком, отец его погиб на войне, когда Жаку было всего четыре года, и много лет они жили вдвоем, – но постепенно Матильда завоевала ее расположение.

– Идемте, я помогу вам лечь. – Матильда взяла старушку под руку. – Вы должны беречь себя, пока меня не будет, слышите?

– Зудишь все, зудишь, – проворчала маман. – Хоть отдохнем немножко от тебя, правда, Жак?

Из комнаты его матери Матильда вышла с красными опухшими глазами.

– Иди сюда. – Жак обнял ее, стал поглаживать по спине. – Ты права, так будет лучше. Все образуется, обещаю.

– Сейчас помою посуду и попытаюсь немного поспать. – Она высвободилась из объятий мужа и высморкалась. – На вокзале надо быть к четырем, чтобы уж наверняка сесть на поезд.

Жак взглянул на часы.

– До комендантского часа еще есть время. Надень пальто, пойдем прогуляемся.

Освещая себе дорогу фонарем, они пошли по пустынным улицам к Монмартру. Патрули по возможности старательно обходили стороной. В какой-то момент услышали вдалеке выстрелы, и Жак крепче обнял Матильду. Взбираться по лестнице к Сакре-Кер, чтобы полюбоваться на Париж, не имело смысла, но они все равно пошли наверх, подстраиваясь под шаг друг друга. По крайней мере, они чувствовали себя свободными, стоя на террасе в кромешной тьме. Ветер дул им в лица, в головах теснились невысказанные слова.

– Нам пора, – промолвила наконец Матильда. – Не хватало еще, чтобы нас теперь задержали.

Она включила фонарь.

– Подожди, – остановил ее Жак. – Я должен спросить кое о чем. Допустим, по какой-то причине ты уедешь оттуда или мне придется покинуть Париж, и мы потеряем связь друг с другом. Как я узнаю, где тебя найти?

Больше всего на свете он боялся, что она исчезнет без следа и он всю оставшуюся жизнь будет искать ее, не ведая о том, что произошло.

– Давай договоримся так, – отвечала она. – Если случится самое худшее и мы потеряем друг друга, будем пытаться встретиться здесь – каждый год в определенный день и час.

– Да, давай так. В годовщину нашей свадьбы. Скажем, в шесть вечера? – Жак всматривался в лицо жены, надеясь увидеть в нем одобрение. – В шесть часов, третьего сентября. Я буду ждать тебя.

– А если кто-то из нас не сумеет прийти, мы попытаемся каким-то образом передать весточку.

Они поспешили домой, скользнули в холодную постель и в последний раз предались любви.

– К весне мы будем вместе, я уверен, – после сказал Жак, поглаживая Матильду по спине. – Ты только представь: лето, Прованс, солнце жарит лавандовые поля, в ручье остужается бутылка розового вина. Мы будем купаться в море и есть персики, пропитанные бренди. И никакие немцы, будь они прокляты, нам не помешают.

Почти всю ночь он лежал без сна и чувствовал, как Матильда ворочается, тоже не в состоянии заснуть. Ему даже стало как-то легче, когда она, перестав притворяться, выскользнула из постели и при свете свечи стала одеваться. Жак наблюдал за женой, готовясь к расставанию. Она бесшумно и грациозно передвигалась по комнате и в конце концов села на кровать рядом с ним.

– Ты уверена, что я не должен проводить вас с Эс-Джей на вокзал? – спросил он, беря очки.

– Абсолютно. Вдвоем нам будет безопаснее. – Матильда взяла мужа за руку, стала большим пальцем потирать его ладонь. – Жак, у меня к тебе большая просьба. Я плохо рассталась с Эстель и чувствую себя виноватой перед ней. Присматривай за ней ради меня, передай, что я глубоко сожалею. Она моя близкая подруга, а я даже не могу с ней попрощаться.

– Конечно. – Он поцеловал ей руку. – Я буду по возможности захаживать к ней.

– Спасибо. – Она сделала глубокий вдох. – Времени почти не осталось, но ты ведь знаешь, как много ты значишь для меня, правда? Я словно блуждала во тьме, пока не нашла тебя. Ты стоял с книгой в руке и улыбался мне так, будто мы знакомы много лет. Мы сразу поняли, что созданы друг для друга, да? Я влюбилась в тебя еще до того, как ты заговорил со мной. С той самой минуты ты стал для меня точкой притяжения, центром моей вселенной, и так будет всегда.

Жак проглотил комок в горле, собираясь ответить, но она остановила его поцелуем.

– Я стала такой, какая есть, только благодаря тебе. Твой моральный дух придает мне силы надеяться, мечтать и бороться за справедливость. Придет время, и наши дети будут расти в свободной стране, смогут думать и поступать так, как им заблагорассудится. Мы должны в это верить. Не бойся, chéri. Рано или поздно смерть настигает каждого. Важно то, как мы проживаем свою жизнь. – Она рассмеялась с дрожью в голосе. – Ладно, с речами покончено. Внизу меня ждет мадам Эс-Джей.

«Не уходи, – хотел сказать он. – Останься в Париже, мы что-нибудь придумаем».

Однако Матильда рассчитывала, что он тоже проявит мужество перед лицом неминуемой разлуки, и он не мог ее подвести. Они поцеловались – быстро, неловко, и она ушла.

Потянулись полные одиночества сумрачные дни. Обмен письмами между двумя зонами был запрещен, но Жак отправил Матильде одну из разлинованных на обороте открыток, в которой начеркал лишь, что у него все хорошо (фраза «очень хорошо» могла бы показаться излишне пылкой, а выражение «относительно хорошо», пожалуй, встревожило бы ее). В ответ она прислала подобную открытку, подтвердив, что получила его волнующее послание, а потом добавила, что у нее тоже все хорошо.

Морозы в Париже усилились, по Сене плавали глыбы льда, найти топливо было трудно. Падал снег, и дети на чайных подносах катались с холмов на Монмартре. Двадцать третьего декабря расстреляли Жака Бонсержана. «Спрятанная страница» фактически пустовала. Те немногие посетители, что наведывались, быстро делали покупки и покидали магазин, не вступая в разговор с Жаком. Трудно было понять, кто что думает, – любая брошенная фраза могла привести к печальным последствиям.

– Да, неприятная история. Достойна сожаления, – заметил Шмидт, придя в книжный магазин, чтобы купить подарки для друзей и родных. – Вижу, у вас появились новые книги, месье Дюваль.

– Я еще не все успел выставить. – Жак выдвинул из-под прилавка деревянный ящик. – Вам, как дорогому покупателю, герр Шмидт, предлагаю ознакомиться первому. Не желаете?

Жак вошел в роль услужливого продавца, глуповатого, но стремящегося помочь, и Шмидт, казалось, принял его игру за чистую монету. Он только раз спросил про Матильду (Жак доложил ему, что она благополучно добралась до места), однако проявлял живой интерес к посетителям, которым случалось в момент его прихода оказаться в магазине. Слава богу, что мадам Эс-Джей больше не томилась в потайной комнате. Запрещенные книги хотя бы не шумели.

В день Рождества утром Жак пошел в церковь. За ночь рядом с плакатами, оповещающими о расстреле Бонсержана, появились цветы – живые и искусственные: морозник, зимний жасмин, бумажные анютины глазки, шелковые розы. В букеты были вставлены крошечные французские и британские флаги. Парижане всюду оплакивали смерть этого простого, замечательного человека, который не склонил голову перед нацистами. Жак, глядя на святилища в честь Бонсержана, чувствовал, как его захлестывают эмоции, как гнев обостряет его горе.

– Суровые настали времена. – Опираясь на метлу, мадам Бурден смотрела, как Жак проходит мимо. – Есть вести от вашей жены, месье Дюваль? Наверняка скоро она еще вам напишет.

– Спасибо на добром слове.

Чтобы отвлечься от тягостных дум, Жак подолгу читал матери вслух. Он вспоминал, как ребенком лежал в полутьме с открытыми глазами, а она читала ему сказки о Гензеле и Гретель, о Рапунцель, о Красной Шапочке и многом другом. Иногда она сама придумывала истории о мальчике по имени Жан, который пустился в плавание по океану, охотясь за удачей. Те приключенческие истории Жаку особенно нравились. Он воображал себя отважным юношей, который запрыгивает на пиратский корабль с ножом в зубах или голыми руками сражается с морским чудовищем.

Любимым писателем мамы была Колетт. Читая ей главы из книги «Дом моей матери», он видел, как она представляет себя грубой крестьянкой, которая носит воду из колодца, доит коз, собирает яйца в курятнике и пилит дрова. В действительности мама никогда не занималась чем-то столь изнуряющим, питая стойкую неприязнь к тяжелому физическому труду. Она считала, что жизнь на ферме полна опасностей: коровы могут затоптать, или упадешь в реку и утонешь, даже осы с их ядреными жалами были силой природы, с которой нельзя не считаться. Тем не менее с мечтательностью во взоре она слушала о том, как Сидо собирает мед из ульев и разделывает туши животных.

Жак не мешал ей предаваться фантазиям. Маман порой душила своей опекой, но он ни на секунду не сомневался, что она любит его, любит со всей силой материнской привязанности, которая иногда ощущалась как неподъемное, тяжкое бремя. Он был рад, что у него есть возможность проводить с ней время, отплатить хотя бы частичку того, чем он ей обязан. Она теперь почти не ела и фактически не вставала с постели.

Наступление Нового года никто особо не праздновал. Жак платил Сильвии за то, чтобы она сидела с его матерью, выстаивала очереди за продуктами или подменяла его в магазине, пока он бегал по делам и за лекарствами для мадам Дюваль. Маман угасала с каждым днем, хотя казалась вполне довольной.

Снег постепенно растаял, на ветках деревьев в парке Монсо начали набухать почки, из земли пробивалась зеленая трава. Закрыв все окна в квартире, Жак слушал Radio Londres[39] по Би-би-си. Немцы всячески старались глушить их передачи, но он, подкручивая ручки настроек, обычно улавливал суть сообщений. Люфтваффе по-прежнему бомбили Великобританию, но английские ВВС сбивали десятки немецких самолетов, и Гитлер пока еще не вторгся в их страну. В передачах на французском языке звучали призывы сплачиваться под знаком V, обозначившим победу. Черчилль был сфотографирован с поднятыми двумя пальцами, изображающими символ победы. На стенах по всему Парижу стала появляться буква V, нарисованная мелом или краской, и Жак воодушевлялся, когда видел ее, ибо это служило доказательством того, что другие французы тоже тайком слушают запрещенные радиопередачи. Нацисты попытались присвоить себе символ победы, поместив огромную букву V на Бурбонском дворце и под ним – плакат с надписью: «Deutcschland Siegt An Allen Fronten»[40], но парижане на сей счет не обманывались. Германия не побеждала на всех фронтах, раз Великобритания давала им решительный отпор.

Как-то в марте, после обеда, Сильвия спустилась к нему в магазин и сказала, что его маме стало хуже и нужно послать за доктором. Жак видел, что девушка напугана. Он позвонил врачу из магазина, затем запер его и кинулся наверх, перескакивая сразу через две ступеньки. Дыхание у маман было странное: она издавала хриплые, скрежещущие вздохи, надолго замирая после каждого, и Жак боялся, что следующего он уже не услышит.

– Я здесь, с тобой, – произнес он, убирая с ее лба волосы, потом обратился к топтавшейся в дверях Сильвии: – Спасибо, дальше я сам. Ты можешь идти.

Мама схватила его за руку, как будто собираясь что-то сказать, но с ее губ не слетело ни звука. Жак начал молиться вслух, знакомые с детства слова сами собой всплывали в памяти:

– Notre Père, qui es aux cieux, que ton nom soit sanctifié.

(Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое.)

Ни он сам, ни мама в церковь не ходили, но звук его голоса успокаивал, заставляя обоих сосредоточиться. Она чуть расслабила пальцы, сжимавшие его руку, и подняла глаза к потолку, словно высматривала кого-то.

– Mon Père, je m’abandonne à toi, fais de moi ce qu’il te plaira. Je suis prét à tout, j’accepte tout.

(Отче, всецело вверяю себя Тебе, да свершится воля Твоя. Я готов ко всему, принимаю все, что Ты посылаешь мне.)

В квартиру постучали, и Жак бросился открывать дверь. Однако на пороге стоял не врач, а двое в штатском – оба непримечательные, с пустыми безучастными лицами, один – в очках, второй – нет. Оба предъявили ему свои удостоверения.

– Месье Дюваль? Немецкая полиция, – произнес немец в очках, видимо старший по званию. – Нам необходимо задать вам несколько вопросов.

– Боюсь, сейчас не получится, – спокойно отвечал Жак. – Моя мама серьезно больна.

– Именно сейчас. Дело срочное. Нам некогда дожидаться, когда вам будет удобно.

Они бесцеремонно вломились в квартиру. Один крепко взял Жака за плечо и, подталкивая перед собой, повел по коридору. Второй закрыл входную дверь.

– Это так необходимо? – выразил протест Жак. – В чем я провинился?

Ответа он не получил. Немец в очках завел его в salon и заставил сесть. Второй куда-то исчез: вероятно, обыскивал квартиру. Отвечая на вопросы, Жак время от времени слышал шелест бумаг и грохот передвигаемой мебели. Сердце гулко стучало, его бросало то в жар, то в холод. Неужели гестапо прознало про его договоренность с Исааксоном? Или Брюйер проболтался о том, что купил у него ту чертову книгу? Или их предала Беатрис? Полицейского особенно интересовала Матильда, и Жак испугался, что его жена попала в беду.

– Расскажите о Пьере Бушоне, – прошепелявил полицейский мягким голосом. Его рыжеватые волосы редкими прядями липли к веснушчатому черепу. – Полагаю, он кузен вашей жены?

– Я с ним встречался всего несколько раз, – объяснил Жак. – Он автомеханик, держит гараж.

– И коммунист. Мадам Дюваль разделяет его взгляды?

– Он уже не коммунист, а моя жена политикой не интересуется. Она никогда не посещала коммунистические сходки и митинги, даже пока партия не была запрещена. – Жак напрягал слух, силясь различить звуки в комнате матери. – Прошу вас, позвольте вернуться к маме? Мне нечего вам сообщить, я не сделал ничего дурного. Спросите Вернера Шмидта. Он уже давно, многие месяцы регулярно наведывается в мой магазин. Он поручится за меня.

Однако допрос продолжался. Состоял ли он когда-либо в рядах коммунистической партии? Связан ли с коммунистами, евреями и гомосексуалистами? Продавал когда-нибудь книги еврейских авторов? Католик ли он?

– Нет, нет, нет, – снова и снова отвечал Жак. – Я держу книжный магазин, и это все.

Появился второй полицейский. Немец, допрашивавший Жака, взглянул на своего коллегу, вскинул брови и качнул головой.

– Что ж, теперь пойдемте посмотрим ваш знаменитый магазин, – сказал старший по званию полицейский. – Поднимайтесь, месье.

Он рывком поставил Жака на ноги и подтолкнул к выходу.

– Прошу вас, маму нельзя оставлять одну, – взмолился Жак. – Позвольте хотя бы попросить кого-нибудь из соседей посидеть с ней?

Игнорируя мольбы Жака, немцы повели его по лестнице к черному ходу в магазин. Было ясно, что им известна планировка здания. Возможно, их просветил Шмидт. Жак отпер дверь. Несмотря на холод, он обливался потом.

– Как видите, это обычный книжный магазин, – ровно произнес он.

Обычный книжный магазин с необычным складским помещением, в котором стоит ящик, доверху наполненный запрещенной литературой, и лежит матрас для беглецов.

Жак наблюдал, как полицейские рыскают по магазину. Они сметали с полок книги, опрокидывали стулья, перевернули кассу, высыпав на пол монеты. Тот, что был младше по званию, остановился прямо перед стеллажом, скрывающим вход в потайную комнату, и тростью, в которой был спрятан клинок, провел сверху по книгам, отчего магазин наполнило громкое дребезжание. Мадам Эс-Джей с ума сошла бы от страха.

Полицейский в очках подошел к витрине с антикварными изданиями, стал их рассматривать.

Жак выступил вперед.

– Я могу открыть витрину, если желаете. Здесь первые издания книг, которые особенно интересуют герра Шмидта.

– Не беспокойтесь. – Немец наградил его сардонической усмешкой, несколько слов сказал по-немецки своему напарнику и затем повернулся к Жаку. – Спасибо, что уделили нам время, месье Дюваль. Пожалуйста, откройте для нас центральный вход.

Жак проводил полицейских и, перескакивая через разбросанные книги, помчался наверх. В комнате матери стояла тишина. Подходя к ее кровати, он слышал лишь свист собственных легких. Маман лежала неподвижно, глаза ее были широко открыты, но взгляд остекленел. Он бережно опустил ее веки, затем упал на колени и заплакал. Его не оказалось рядом с матерью, когда она остро нуждалась в нем. Она умерла в одиночестве, и за это он никогда не простит себя. И немцев тоже.

Врач прибыл лишь на следующее утро и засвидетельствовал смерть мадам Дюваль. Жак сидел рядом с телом матери до прихода гробовщика. Он убрал прядь волос с ее воскового лба, утешая себя мыслью, что она наконец-то отмучилась. Пальцы, что до этого нервно теребили одеяло, не шевелились, глаза навечно закрылись. Она вела тихое существование – не жила, а прозябала. Но кто ее осудит за это? Мужа убили, и она пыталась уберечь от опасностей свое единственное дитя: учила сына делать, что велят, и не выходить за рамки принятого.

И вот теперь она умерла, а Матильда об этом даже не знала. Две самые главные женщины в его жизни исчезли. Жак был опустошен. Матильда должна бы сейчас быть рядом с ним, они поддержали бы друг друга, подобно тому, как он утешал ее, когда скончались ее родители, один за другим, с интервалом в полгода. Тогда она так храбро переносила свое горе, но сейчас они живут в разлуке, и она будет одна, когда получит от него открытку с сообщением о кончине маман. Смерть матери настолько потрясла Жака, что вытеснила из сознания все остальное, но внезапно он со зловещей ясностью вспомнил те вопросы, что задавал ему минувшим вечером полицейский. Неужели что-то стряслось с Матильдой? И почему они проявили интерес к ее кузену, Пьеру?

После того как тело матери унесли, Жак какое-то время посидел в ее комнате, вдыхая препарат из ингалятора, пока не стало легче дышать. Потом встал, спустился в магазин и начал наводить порядок. Расставляя по местам книги, разглаживая помятые страницы, он чувствовал, как сердечную боль вытесняет негодование. От опасности никуда не скрыться. Гестаповцы могут заявиться в любой момент, и с этим ничего не поделаешь. Кто-то забарабанил в дверь магазина.

– Мы закрыты, – крикнул Жак.

Настойчивый стук продолжался.

Вздохнув, он выпрямился во весь рост и, лавируя между валяющимися на полу книгами, пробрался к выходу и открыл дверь. Перед ним стояла женщина в платке, который она низко надвинула на лицо. На руках у нее сидел ребенок.

– Рене? – Жак присмотрелся, не веря своим глазам. – Как ты здесь оказалась?

Ее лицо посерело от усталости, огромные глаза полнились страхом. Она покачнулась, и Жак поспешил забрать у нее из рук ребенка.

– Давай помогу.

Как зовут ее сына? Кажется, Луи.

– Спасибо, – тихо поблагодарила она.

Жак завел ее в магазин и быстро запер дверь.

– Вчера вечером меня навестили гестаповцы, – сказал он, чтобы объяснить беспорядок в магазине, но Рене, казалось, вообще ничего не замечала вокруг. Мальчик смотрел на него серьезно, и он тепло улыбнулся, надеясь приободрить малыша. – Ну что, пойдем наверх?

– Сперва поговорим, – покачала головой Рене. – У меня плохие новости.

С гулко бьющимся сердцем он повел ее во второй зал, который хотя бы с улицы не просматривался. Луи он усадил на одну из напольных подушек у печки и развел огонь, чтобы гости немного согрелись, ведь весеннее утро выдалось холодным. Огонь разгорался, веки у мальчика отяжелели, и он почти сразу заснул, прижимаясь щекой к замызганному игрушечному зайцу с оторванным ухом. Он был в шортах, и его тощие ноги посинели от холода.

– Так что случилось? – спросил Жак, поворачиваясь к Рене. – Полицейские расспрашивали меня о Пьере.

Она прислонилась к стеллажу и на мгновение закрыла глаза. Жак нашел стул, усадил ее, а сам опустился рядом на корточки.

– Пьера больше нет, – произнесла она бесцветным голосом. – Он хотел устроить диверсию на железной дороге, и полиция его застрелила. Матильду арестовали, но я не знаю, была ли она с ним заодно и что у них есть против нее.

– О Рене, – пробормотал Жак, – я так тебе сочувствую!

Дурацкие слова, но что еще тут скажешь?

Она зарылась лицом в ладони.

– До сих пор поверить не могу, хотя видела его тело. Полицейские привели меня в участок на допрос, но потом на минуту оставили без надзора, и мне удалось ускользнуть. Я схватила Луи, и мы сели на ночной поезд до Парижа. Почти всю дорогу прятались в туалете.

– А Матильда все еще под стражей? – спросил Жак. – Ты знаешь, где она?

– Не уверена, что она все еще в полиции. Возможно, ее уже перевели в тюрьму. – Рене прикусила губу, глядя на него с беспокойством. – Прости, Жак. Ты, наверное, думаешь, что не следовало нам втягивать ее во все это.

– Нет, я так не думаю. – Он обнял ее за плечи. – Если моя жена что-то вбила себе в голову, ее уже не остановить. Мне ли не знать.

Рене раздвинула губы в вымученной улыбке.

– Они с Пьером сделаны из одного теста, и я горжусь ими. Пьер отдал жизнь за то, чтобы наши дети росли в свободном мире. Мне его ужасно не хватает, но он погиб не зря. – Сморгнув слезы, она добавила: – Знаешь, Матильда ведь спасла меня. Она тоже могла бы попытаться сбежать, но она осталась, забаррикадировала дверь, чтобы у меня было время уехать.

У Жака разрывалось сердце. Ему не терпелось расспросить Рене о жене, но он решил, что это подождет.

– Ты, наверное, изнурена. Ела что-нибудь?

– Я не голодна. – Рене вытащила из сумки сложенный листок бумаги. – Матильде удалось написать тебе записку и сунуть ее мне. Она велела прийти сюда, если с Пьером что-то случится, но я не хочу подвергать тебя опасности. Полиция, скорее всего, уже объявила меня в розыск.

«Дорогой Жак, – писала Матильда, – постарайся не волноваться за меня. Я не теряю оптимизма и выдержу это испытание. Я знаю, что ты позаботишься о Рене. Сходи к Жорж Санд – адрес там, где обычно, – и попроси ее помочь. А пока, может, ты ее поместишь в бывшую комнату Эмили Бронте? Спасать нужно не только книги, но и людей. У каждого своя история жизни, и нам с тобой тоже будет что рассказать, когда все это закончится. Не падай духом! С любовью, навечно твоя М.».

– У меня есть фальшивые документы, но тщательной проверки они не выдержат, – сказала Рене. – Нам нужно поскорее уехать, но как? Я понятия не имею, что мне делать. – Она взглянула на спящего сына, и ее глаза наполнились слезами. – Луи даже не знает, что папы больше нет… А у меня язык не поворачивается ему сказать.

– Не волнуйся, – произнес Жак с уверенностью в голосе, которой совсем не чувствовал. – В квартире моей небезопасно, но у меня есть убежище, где вы с Луи поживете несколько дней. Я тем временем свяжусь с людьми, которые помогут вам перебраться в безопасное место.

– Спасибо.

Она стиснула его ладонь.

– Побудьте здесь, пока я подготовлю комнату, – сказал Жак, хотя, разумеется, он предлагал ей не номерлюкс в отеле «Ритц». – Магазин заперт, так что вас никто не побеспокоит. Если кто-то постучит, не реагируйте. Главное, не попадайтесь никому на глаза.

Он поспешил наверх за одеялами с кровати матери и едой для гостей. Спящий на напольной подушке Луи – невинное беззащитное дитя – тронул его до глубины души. От неожиданного стука в дверь сердце чуть не выскочило из груди, но Жак еще больше встревожился, когда увидел на пороге Шмидта.

– Я пришел в магазин, но оказалось, что он закрыт.

Не дожидаясь приглашения, немец вошел в квартиру.

– Вчера вечером у меня умерла мама. – Страх за Рене и Луи перерос в гнев. – Ваши коллеги лишены всякого понимания и такта. Они допрашивали меня, пока мама умирала, а потом перевернули вверх дном квартиру и магазин. Как вы можете догадаться, мне нужно всюду навести порядок.

– Примите мои соболезнования. – Шмидт снял шляпу. – Они объяснили, чем был вызван их визит к вам?

Жак покачал головой.

– Не хотелось бы усугублять ваше горе, – продолжал Шмидт, пристально наблюдая за Жаком, – но я принес вам плохие вести. Кузен вашей жены вчера был убит полицейскими, а ее саму арестовали.

– Нет, не может быть! – Жак отступил на шаг, притворяясь потрясенным. – Матильду арестовали? За что?

– Пьер Бушон хотел устроить диверсию на железной дороге, а она крутилась неподалеку. Вероятно, вела наблюдение, чтобы предупредить об опасности.

– Не верю, – твердо сказал Жак. – Матильда не стала бы ввязываться в подобную авантюру.

– Возможно, вы не так хорошо знаете свою жену, как думаете. Видимо, здешний урок не пошел ей на пользу, она стала еще безрассуднее. – Шмидт взглянул на ворох одеял в коридоре. – Лагерь где-то разбить собираетесь, месье Дюваль?

– Надо отнести мамину постель в прачечную, – ответил Жак. – Так это правда – то, что вы сказали? Где сейчас Матильда?

– Не знаю, но это и неважно. Вам с ней увидеться не дадут. – Шмидт надел шляпу. – Что ж, я сказал все, что хотел. Больше не смею отнимать ваше драгоценное время. Позднее, несомненно, выяснится что-то еще. Однако примите мой совет: отныне на вашем месте я вел бы себя очень осторожно. Мои коллеги хотели отвезти вас на авеню Фош и там допросить, но я сумел их убедить, что к деятельности жены вы не имеете отношения.

– Спасибо, – поблагодарил Жак, поскольку Шмидт явно ждал от него слов признательности. – Вы очень любезны.

– Я полюбил ваш магазинчик, – сказал Шмидт. – И не хочу, чтобы его закрыли. Бывает, мы с вами ведем весьма интересные беседы, и вы уже знаете мои литературные вкусы. Например, что я интересуюсь Гете. Уверен, вы непременно поищете для меня достойные книги.

– Конечно. – Жак понимал, что от него чего-то ждут, но не мог сообразить, чего именно.

– Отлично. Мы можем быть полезны друг другу. Я приношу вам вести о жене, предлагаю свое покровительство, ну а вы в ответ помогаете мне собрать библиотеку.

– Разумеется. – Наконец-то Жак уловил его мысль. – Вообще-то, у меня есть альманах начала девятнадцатого века, под редакцией Гете. Возможно, вас заинтересует это издание. Позвольте в знак благодарности подарить его вам.

– Великолепно. – Шмидт с улыбкой покачал головой. – Спасибо. И если кто-то из бывших коллег вашей жены свяжется с вами, прошу вас безотлагательно мне сообщить.

– Жак кивнул.

– Кстати, вы знакомы с женщиной по имени Беатрис Лемуан? – как бы между прочим спросил Шмидт.

– Весьма приблизительно, – ответил Жак. – Она заходила пару раз в магазин.

– Если еще раз зайдет, пожалуйста, постарайтесь ее задержать и немедленно телефонируйте мне. – Шмидт дал ему визитку. – Спасибо, Жак. Я рад, что мы понимаем друг друга.

Жак склонил голову. Наверное, ему следовало в ответ тоже назвать немца по имени – Вернер, но он не смог себя заставить.

Десять минут спустя Жак вышел из квартиры и увидел на лестничной площадке мадам Бурден.

– Значит, ваша бедная матушка скончалась, да упокоится с Богом ее душа. – Она посмотрела на охапку постельных принадлежностей в его руках. – Уже все убираете?

– Несу в прачечную. – Жак попытался протиснуться мимо консьержки, но та не пропускала его.

– Месье Дюваль, я могла бы забрать себе ее туфли, если не возражаете. Ныне трудно найти приличную обувь, да и хотелось бы что-то иметь в память о дорогой мадам. Мы ведь с ней были близки.

– В самом деле? Я и не знал.

Жак никогда не видел, чтобы его мать подолгу беседовала с консьержкой. Она лишь холодно здоровалась с мадам Бурден, считая, что та гораздо ниже нее по социальному положению.

– О да, – стояла на своем мадам Бурден, – мы с ней часто обсуждали нынешнее печальное положение дел. Разумеется, когда она еще выходила из дома.

– Я посмотрю для вас туфли, – пообещал Жак, видя, что иначе консьержка от него не отвяжется.

– Спасибо. – Мадам Бурден отступила в сторону, давая ему пройти. – И будем надеяться, что вас хотя бы на время оставят в покое. Как говорится, пришла беда, отворяй ворота. Надеюсь, полиция больше вас не потревожит.

– Я тоже надеюсь, – отозвался Жак.

Он торопливо спустился по лестнице и вошел в магазин с черного хода. Луи по-прежнему спал и даже не шелохнулся, когда мать взяла его на руки.

– Комнатка маленькая, без удобств, – объяснил Жак, открывая потайную дверь, – но здесь, по крайней мере, вы должны быть в безопасности. – Он застелил матрас простыней. Рене укутала сына в одеяло, которое дал ей Жак, и бережно опустила его на постель, положив рядом игрушечного зайца. Они посмотрели на малыша и печально улыбнулись друг другу.

– Вот, здесь немного еды. – Жак положил на ящик половину багета, несколько ломтиков колбасы и яблоко. – Вечером принесу еще.

– Нам хватит, – заверила его Рене. – И мы безумно благодарны тебе за все, что ты для нас делаешь.

– Мне сейчас надо идти, – сказал Жак, – но позже я зайду. Да, и здесь вот еще пара книжек.

Он принес «Сказку о кролике Питере» Беатрис Поттер для Луи (ему будет читать мама), а для самой Рене роман Хемингуэя «И восходит солнце».

– Прекрасно, – улыбнулась она. – О чем еще тут можно мечтать?

Жак взял из коридора велосипед и поехал искать Беатрис. Ее адрес он нашел в книге, которую Матильда держала в выдвижном ящике комода. Беатрис жила на противоположном берегу Сены, на одной из улиц близ Люксембургского сада. Фамилия рядом со звонком в ее квартиру была зачеркнута, и, когда Жак позвонил, ему ответил мужской голос. Растерявшись, Жак объяснил, что он ищет Жорж Санд, и ему было велено подождать. Через несколько минут до него донеслись шаги, приближавшиеся к двери с другой стороны. К нему вышел мужчина лет пятидесяти пяти.

– Вы кто? – спросил он, подозрительно глядя на Жака.

– Ален-Фурнье, – нерешительно произнес Жак. В лице мужчины по-прежнему отражалось сомнение, и он добавил: – Я женат на Колетт.

Мужчина кивнул и сказал, что Жорж Санд нашла другое жилье – близ вокзала Аустерлиц, немного к востоку отсюда.

Спустя полчаса Жак стоял у порога другого дома. Он снова позвонил и представился как Ален-Фурнье, на этот раз отвечая женщине. Через несколько минут та распахнула окно на одном из верхних этажей, оглядела гостя, потом бросила ему ключи и велела подниматься на третий этаж. В открытых дверях квартиры Жака ждала невысокая пухленькая девушка с веснушками на щеках и копной каштановых кудрей. Она была в пальто и шарфе.

– Входите, – пригласила девушка, не представившись.

В первое мгновение Жак подумал, что угодил в западню: у женщины, которая встала, приветствуя его, были длинные темные волосы и очки, а ее наряд – твидовая юбка и шерстяная двойка: жакет и джемпер – словно был позаимствован из гардероба мадам Скотт-Джонс.

– Как ты меня нашел? – спросила она, и Жак узнал голос Беатрис.

– Пришел по твоему прежнему адресу и назвал наши оперативные псевдонимы, – ответил он. – Матильда в письме велела обратиться к тебе. Ее арестовали. Слышала?

Беатрис бухнулась на диван.

– А ты откуда знаешь? Рассказывай, что тебе известно.

Жак взглянул на молодую шатенку, проследовавшую за ним в комнату.

– Все нормально. – Беатрис вытащила пачку сигарет. – Камилла своя.

И Жак пересказал то, что сообщила ему Рене. Беатрис слушала, дымя сигаретой, и сосредоточенно морщила лоб.

– Парижская полиция в курсе того, что там произошло, – закончил он. – И тобой они тоже интересуются. Мой знакомый в гестапо просил сообщить ему, как только ты появишься в моем магазине.

Она обратила на него взгляд светлых глаз.

– Это тот офицер, что справил пропуск для Матильды? Он все еще навещает тебя?

– Да, он библиофил. – Жак помедлил. – Я продаю книги для… одного приятеля, оказавшегося в трудном положении. Шмидт и его друзья покупают их, а вырученные деньги я передаю приятелю. Визиты немца меня не радуют, но от него есть своя польза.

Камилла села на диван рядом с Беатрис и взяла ее за руку. Беатрис стиснула ее ладонь и затем выпустила из своей руки.

– Необходимо выяснить, где держат Матильду, – произнесла она. – Нужно вытащить ее оттуда, пока… – Она резко осеклась. – Я посмотрю, что можно сделать для вдовы и ее сына.

– Они могут оставаться у меня сколько нужно, – сказал Жак. – Думаю, в убежище относительно безопасно.

– Мы постараемся действовать быстро, – отвечала Беатрис. – Матильда – сильная женщина, но всему есть предел.

Отчаяние придавило Жака тяжким грузом. Он очень обрадовался, что Матильда жива, и потому даже на секунду не задумался о том, что с ней теперь. Либо мысль о пытках была до того ужасна, что он попросту не впускал ее в свое сознание. А Пьер убит. Не напрасная ли эта жертва? Матильда говорила, что это Жак вдохновил ее на борьбу, хотя сам он плохо представлял, как это сделал. Теперь, преисполненный стыда, он жалел, что не вдохновил ее на то, чтобы остаться дома.

– Возможно, она не знала, что задумал Пьер, – предположил Жак, цепляясь за соломинку. – Полиция ее допросит и отпустит.

Беатрис взглянула на него с присущим ей циничным выражением лица.

– Для встречи мы должны выбрать другое место, – заявила она. – Например, в саду Тюильри? Это ровно на полпути от тебя и от меня. Жду тебя в пятницу у Круглого пруда в час дня, обменяемся новостями. Сюда больше не приходи. Если нужно связаться со мной, оставь записку в табачном киоске на углу. Кстати, на всякий случай: псевдоним Камиллы – Анаис Нин. – Беатрис затушила сигарету и с рассеянным видом выпрямила длинные ноги, явно уже думая наперед. – Что ж, до свидания. Удачи тебе. Держись. Не теряй головы.

Вечером Жак наведался в потайное убежище. Рене, сидя с миской на коленях, при свете свечи выглядела еще бледнее. Луи рядышком с ней играл на полу с зайцем.

– Заболела? – спросил Жак. – Вызвать врача?

Хотя он плохо представлял, где найти врача, которому можно доверять.

Она покачала головой, судорожно вздохнула и только потом ответила:

– Не беспокойся. Просто я жду ребенка. Пройдет.

– О Рене. – Жак налил ей стакан воды. При нормальных обстоятельствах это была бы радостная новость, которая теперь вызывала лишь грусть и мучительную жалость. – Злишься? – спросил он, не подумав.

– Не на Пьера. – Она отпила глоток воды. – На нацистов, а не на него. Кто-то же должен дать им отпор. И такие люди есть. Пьер, Матильда. И ты.

– Да я ничего особенного не делаю, – сказал Жак.

– Ты делаешь немало. Матильда была уверена, что ты непременно нам поможешь. Судя по этой комнате, ты и другим помогал. Жак, в конечном счете победа будет за нами. – Она выпила еще воды и вздохнула, вытягивая на полу ноги. – Матильда знала, что рано или поздно навлечет на тебя беду, если останется в Париже. Правда, с тобой она рассталась с тяжелым сердцем. Все время говорила о тебе.

– Расскажи про нее, – попросил Жак.

– О, она молодец, – улыбнулась Рене. – Мы были рады, что она живет с нами. Матильда – сгусток энергии. Мало того, что она трудилась на винограднике, она еще взяла на себя стряпню. Я хоть могла немного отдохнуть и вечером уложить спать Луи.

– Услышав свое имя, мальчик поднял голову.

– С тетей Матильдой было весело, да? – Рене взъерошила сыну волосы. – Правда, с ней ты допоздна не засыпал, пока она читала тебе книжки, – добавила Рене.

Мальчик улыбнулся – впервые за все время, что они были здесь.

– Луи, хочешь, я сейчас тебе почитаю? – вызвался Жак, беря красочную книжку с картинками. – И смотри, я нашел оловянных солдатиков, в которых сам играл в детстве. – Он вытащил из кармана горсть игрушечных солдатиков и положил их на матрас.

Жак усадил малыша к себе на колени, как, должно быть, много раз это делала Матильда, и сразу почувствовал ее присутствие в сумрачной комнате: казалось, он ощущает ее запах – смесь ароматов лаванды и духов Je Reviens. Матильда всегда была с ним, но порой он осязал ее более явственно.

– Она всегда мгновенно понимала, что нужно делать, – сказал Жак Рене, отвлекаясь от чтения сказки. – То есть понимает, я хотел сказать. У меня этот процесс занимает чуть больше времени.

– Все люди разные. Ты прежде должен все обдумать. Но ведь это не преступление.

Рене просунула руку под его локоть и смежила веки, прислонившись к стене. Окно было приоткрыто, и на сквозняке чадила свеча. Они услышали отдаленный топот марширующих сапог и пение немцев. Луи замер.

– Ну все, кролик Питер благополучно спит дома в своей постели, – сказал Жак, закрывая книгу, – и тебе тоже пора спать. Спокойной ночи. Маман с тобой, а я приду утром.

«Бедный малыш, думал он, закрывая дверь в убежище». Как и Жак, он будет расти без отца. Впереди его ждет нелегкий путь.

До дома престарелых, где теперь жила Зизи, нужно было проехать несколько остановок на метро. Жюльет прибыла на десять минут раньше, и ее проводили в гостиную, куда должны были привести бабушку Нико. Комната производила приятное впечатление: пальмы в горшках, в углу пианино, небольшие столики, вокруг которых маняще составлены стулья. Однако освежитель воздуха не перебивал запахи дезинфицирующих средств и лекарств, а может, и еще чего похуже. У окна сидела, держась за руки, пожилая чета, две женщины играли в карты, переговариваясь певучими голосами. Жюльет почувствовала, что у нее закрываются глаза. Ночью она плохо спала, потому что за стенкой почти до утра занималась сексом какая-то парочка, заселившаяся в соседний номер вскоре после полуночи. Наконец Жюльет увидела, что к ней направляется, опираясь на руку медсестры, согбенная старушка. Она мгновенно выпрямила спину, взбодрилась. Зизи носила короткий боб с ровным срезом на уровне подбородка, волосы у нее поседели до белизны, а глаза были такие же, как у внука, – карие с золотистым отливом, только слезились и утопали в морщинках. Ее наряд состоял из платья-рубашки и шарфа с леопардовым принтом. На ногах – черные лакированные лодочки. Макияж был наложен безупречно. Жюльет воодушевилась, преисполнившись новых надежд.

– Большое спасибо, что согласились встретиться со мной, мадам, – произнесла она, стараясь безукоризненно говорить по-французски, и протянула Зизи коробку макарунов[41], которую купила на рынке.

Зизи из вежливости склонила голову.

– Как мило, – прокомментировала медсестра и затем добавила, что она принесет им чаю.

Забрав коробку с печеньем, медсестра поспешила удалиться, оставив гостью наедине с пожилой женщиной.

Сейчас Жюльет особенно жалела, что не успела расспросить Нико о его бабушке перед визитом в дом престарелых. Как Зизи относилась к тому, что ей пришлось покинуть родной дом? Не расстроится ли она, если Жюльет заведет разговор о ее квартире? Сознает ли она, что никогда не вернется в нее?

– Славное местечко, – начала Жюльет, в отчаянии оглядывая комнату. – Как вам здесь живется?

– Не жалуюсь. – Зизи тоже обвела взглядом гостиную, словно увидела ее впервые. – Персонал внимательный. Если упадешь, они тотчас же бросаются на помощь. Ждать не приходится ни минуты!

– Замечательно. – Следить за тем, чтобы старики не валялись на полу, – это самый минимум того, что требовалось от персонала по уходу, но Жюльет была рада, что Зизи довольна. Сделав глубокий вдох, она продолжала: – Не знаю, сказал ли вам Нико, что я хотела бы арендовать вашу прежнюю квартиру на площади Доре. Я буду очень хорошо следить за ней и аккуратно обращаться с вашими вещами, разумеется.

– Мне они не нужны, – ответила пожилая женщина, закладывая одну изящную ногу за другую. – У меня было много вещей, а теперь вообще ничего нет. По крайней мере, не о чем беспокоиться. Здесь мне выделили комнату, в ней чистота и порядок, я читаю книги или смотрю телевизор и думаю о прожитом. Как будто я стала другим человеком. – Она пытливо посмотрела на Жюльет. – Думаешь, это верный признак скорой смерти?

– Ой, что вы, не знаю.

Зизи впилась в нее цепким взглядом.

– Ну что ты так испугалась? Мне девяносто семь лет. Так что это вполне естественно.

– Наверное. – Жюльет приосанилась. Зизи была столь же резкой, как и ее внук. – Вообще-то, моя бабушка родилась и выросла в Париже. Она примерно вашего возраста, только умерла много лет назад.

– Повезло ей, – заметила Зизи.

– Может быть. – В ту пору Жюльет считала, что семьдесят один год – это глубокая старость, но теперь она понимала, что это отнюдь не возраст. – Как бы то ни было, мне кажется, что площадь Доре для нее много значила, что, может быть, она даже там жила. В девичестве она звалась Мари Гарнье. Вы, случайно, не знали девушку с таким именем?

– Мари Гарнье, – повторила Зизи и покачала головой. – Нет, не думаю. Это было бы невероятное совпадение, ты не находишь?

– Бывают и более невероятные совпадения, – возразила Жюльет. – Например, вы могли вместе учиться в школе.

– Это было очень давно. – Зизи скрестила ноги в лодыжках. – Моей лучшей подругой была Клотильда Берже. Умная девочка, но дурнушка. Интересно, жив ли еще кто-нибудь из моих одноклассников? Маловероятно.

Их беседу прервала медсестра. Она принесла поднос с чаем и печеньем, выложенным на тарелку, – примерно половину того, что было в коробке, отметила Жюльет. Она видела, что пока не произвела на Зизи особого впечатления, и вытащила свой главный козырь – фотоальбом.

– Я нашла это в вашей квартире, – объяснила Жюльет. – Подумала, может, вы захотите оставить его у себя.

– Так, так, так…

Зизи водила ладонями по потертому кожаному переплету, но, к огромному разочарованию Жюльет, не спешила открывать альбом. Памятуя о том, что сказала ей Дельфина, она не смела признаться, что уже просматривала фотографии.

– Многие из этих снимков сделал мой папа, – произнесла Зизи, наконец-то начиная листать альбом. – Он любил фотографировать.

Снимки сельской местности и пляжей с далекими неразличимыми фигурками вскоре сменили более амбициозные картины городской жизни: две девушки в клошах[42] и длинных пальто идут под зонтом по мокрой от дождя улице; солнечные лучи сквозь окно кафе падают на мужчину, дымящего сигарой; тощие мальчишки в трусах прыгают с набережной в воду, словно лягушки. И вот, наконец, Зизи дошла до фотографии, которая заинтересовала Жюльет.

– Кто это?

Она показала на мужчину, сидящего на ступеньке.

– Моя первая любовь, – просто ответила Зизи, глядя на снимок.

– Ваш муж?

– Нет, – вздохнула пожилая женщина. – Он был старше меня и женат. С ним я быть не могла, потому вышла замуж за его лучшего друга. Правда, это случилось позже. – Ее взгляд, обращенный на Жюльет, смягчился. – В начале войны мне было пятнадцать, а в конце войны – двадцать один, так что, можно сказать, совершеннолетия я достигла при нацистах. Должно быть, меня сформировали годы войны. Правда, в чем это выразилось, трудно сказать.

Она бережно перевернула страницу, словно похоронив возлюбленного.

Жюльет вспомнила фотографию кафе, которую видела в альбоме. Возможно, это ее кафе на площади Доре. На снимке над входом вывеска на немецком языке, а за столиками сидят солдаты в немецкой форме и высоких черных сапогах. Mémé жила в Париже в те бурные годы. Жюльет следовало бы расспросить ее о том времени, ведь возможность-то была. Но в ту пору, когда бабушка переехала к ним, Жюльет была подростком, и для нее не существовало ничего, кроме собственных драм.

– Что вы чувствовали, когда пришли немцы? – спросила она у Зизи.

– Поначалу было не так плохо. Мы, юные девчонки, даже пребывали в возбуждении, глядя на молодых парней в форме, марширующих по улицам города. Они были все крепкие, подтянутые, заботились о своем здоровье, все время упражнялись, чтобы быть в хорошей физической форме. Мы, французы, потерпели поражение и не знали, куда глаза девать от стыда, а немцы были преисполнены собственной важности и имели много денег. Некоторые из моих подруг гуляли с ними, но я сама – никогда. – Она поморщила нос. – Мы терпели унижения. Всюду надписи уродливым готическим шрифтом, которые мы не понимали. Казалось, мы живем в некоем иностранном государстве. Британцам доставалось будь здоров, но они хотя бы выступали единым фронтом. А нас нацисты настроили друг против друга. Вот что было страшно. Люди шпионили за соседями, а потом доносили на них, чтобы выслужиться перед бошами. Никому нельзя было доверять. – Зизи закрыла альбом. – Спасибо, что принесли мои фотографии. Позже я их внимательнее посмотрю.

Жюльет казалось, что они с Зизи поладили, поэтому она решилась спросить:

– Мужчина, которого вы любили, работал в том книжном магазине?

– Это был его магазин, – ответила Зизи. – Иногда я помогала ему там.

– А что с ним стало? И с его магазином?

Пожилая женщина подозрительно взглянула на Жюльет.

– Я не хочу об этом говорить. – Она стала подниматься на ноги. – Я устала. Наша беседа затянулась.

Жюльет бросилась ей на помощь.

– Конечно. Простите мою назойливость. Я спросила лишь потому… это может показаться нелепым, но я подумываю о том, чтобы взять помещение магазина в аренду.

– Прошу прощения?

Зизи высвободила свою ладонь из руки Жюльет.

– Я хочу возродить книжный магазин на площади Доре. Сделать его таким, каким была «Спрятанная страница», – с гордостью сообщила Жюльет. – Не совсем таким, как раньше, конечно, ведь я буду продавать в основном англоязычные книги, но…

– Это ты зря, – перебила ее Зизи. – Не следует ворошить прошлое. Ничего хорошего из этого не выйдет.

– Но это и будущее тоже, – возразила Жюльет. – Пустующий магазин – жалкое зрелище. Он выглядит таким печальным.

– Это потому, что у него печальная история, – вспылила Зизи. – Ты понятия не имеешь, что там происходило, и тебе никто не давал права топтать мои воспоминания своей мерзкой обувкой.

– Простите, мадам. – Жюльет отошла за стул, пряча свои кроссовки. – Я не хотела вас расстраивать.

– Я не расстроена, – ответила пожилая женщина, прижимая к груди фотоальбом. – Но предупреждаю: оставь в покое магазин.

– Пора отдыхать, мадам Бертийон? – К ним подошла медсестра с дежурной улыбкой на лице. – Давайте я отведу вас в вашу комнату.

– Простите, – повторила Жюльет, переплетя пальцы обеих рук. – Я лишь подумала…

– Вы, молодые, не представляете, что мы пережили, – продолжала Зизи, – и почему люди поступали так, как поступали. Я не позволю, чтобы кто-то снова во всем этом копался, ясно?

– Конечно.

Жюльет не могла взять в толк, что сейчас произошло. Она уже договорилась о том, чтобы посмотреть магазин, и идти на попятную не собиралась, но Зизи заставила ее задуматься. Может, она поступает бестактно, вытаскивая из прошлого фрагмент истории в двадцать первый век? А вдруг все в округе считают так же?

– Это было ужасно, – рассказывала она Ильзе на следующий день, пока они ждали у магазина агента по недвижимости. – Старушка категорически против того, чтобы я открывала здесь книжный магазин.

– Надеюсь, это тебя не остановит, – ответила Ильзе. – Ты же планируешь торговать не пошлыми сувенирами или секс-игрушками.

– Может быть, на этом магазине лежит проклятие, – вздохнула Жюльет, – о чем знают все, кроме меня. Думаешь, я чокнутая, раз пытаюсь организовать здесь свой бизнес?

– В сотый раз повторяю: нет, нет и нет! – воскликнула Ильзе. – Естественно, к делу надо подойти профессионально, но есть люди, которые порекомендуют хороших подрядчиков. А я позвоню своей приятельнице Элизабет, спрошу, можно ли устроить, чтобы ты несколько недель поработала у нее в магазине и набралась опыта. – Она взяла Жюльет за плечи. – Я понимаю, почему ты нервничаешь, но ты придумала блестящий план и, если не попытаешься его осуществить, так и не узнаешь, что могло бы из этого выйти. И потом, что ты собираешься делать, если откажешься от своего плана? Улетишь в Америку и скажешь мужу, что ты не в состоянии обойтись без него?

В этот момент появился молодой мужчина в костюме из ткани с отливом и в туфлях с острыми носами. Не извинившись за опоздание, он отпер магазин, открыл дверь, сдвинув в сторону гору почтовой корреспонденции, и пригласил их войти. Жюльет прошлась по гулким комнатам, вдыхая затхлый, застоялый воздух. Магазин был маленький, состоял из двух помещений, соединенных между собой холлом, и крошечной уборной в глубине. На облицованных твердым картоном стенах висели рваные плакаты, и Жюльет понятия не имела, что скрывается за обшивкой: скорее всего, разваливающаяся кирпичная кладка и сырость. И все же здесь она чувствовала себя как дома, словно лишенный панциря краб, заползший в пустую раковину.

– Ну, что думаешь? – спросила Ильзе, подходя к ней.

Жюльет уже приняла решение.

– Ты права. Я не стану слушать Зизи. Я должна взять этот магазин в аренду. Он ждал меня.

Какое-то время Жюльет могла держать втайне от бабушки Нико свои планы относительно магазина, но самому Нико она решила сказать, пока он не узнал о них от кого-то другого. Она была уверена, что он не одобрит ее идею, и Нико ее не разочаровал, когда пришел починить душ в квартире Зизи, куда Жюльет собиралась въехать на следующей неделе.

– Ты арендуешь пустующий магазин, где никто не сумел наладить прибыльный бизнес? – Нико скептически посмотрел на нее. – Ты вообще представляешь себе, как трудно вести бизнес во Франции? А о книготорговле хоть что-нибудь знаешь?

– Кое-что. Читаю в интернете, – ответила Жюльет, игнорируя его презрительный тон. – А приятельница одной моей приятельницы держит книжный магазин на Левобережье, я поработаю у нее какое-то время, пока не освою азы. А Арно поможет мне оформить документы на получение банковского кредита.

– В самом деле? – присвистнул Нико. – Мне он ничего не говорил. Что ж, удачи. Значит, ты здесь задержишься надолго?

– Похоже на то.

Нико вытащил из кармана пиджака конверт и дал ей.

– Я составил договор об аренде на три месяца, начиная со следующего понедельника, первой недели апреля. Ну, а там посмотрим. Будем довольны друг другом – продлим.

– Конечно. – Она тоже умеет быть деловой женщиной. – Я, со своей стороны, составила опись всего, что осталось в квартире. Принтера у меня нет, поэтому я отправлю опись тебе на почту, а ты проверь, не упустила ли я чего-нибудь.

– Спасибо, – нехотя поблагодарил Нико. – Кто бы подумал, что эти куклы стоят так дорого?

Приятель Терезы, торгующий на блошином рынке, оптом скупил все куклы и в придачу почти всю кухонную утварь, которую Жюльет отмыла и отчистила. Она сказала, чтобы деньги он перечислил непосредственно Нико.

– Ты точно справишься без посудомоечной машины? – уточнил он, оглядывая кухню.

– Несколько тарелок я вполне способна вымыть вручную. Убирать мне придется только за собой.

Арендную плату Нико запросил очень разумную, а без некоторых современных удобств она какое-то время спокойно обойдется. Ей нравилась фарфоровая посуда Зизи, поблекшая от долгих лет использования, нравилось утюжить льняные простыни с монограммами, которые, возможно, были частью приданого бабушки Нико. По крайней мере, стиральная машина работала исправно: по словам Нико, он заменил ее год назад. Жюльет была вынуждена признать, что внук он заботливый.

– Тебе, наверное, не нравится вся эта старомодная мебель, – продолжал Нико, кивнув на дубовый буфет.

– Нет, что ты. Мебель отличная, – заверила его Жюльет. – Модная старина. Многие из кожи вон лезут, чтобы добиться такого эффекта, а тут и делать ничего не надо.

– Как скажешь.

Нико обвел взглядом кухню и направился в спальню, проводя окончательный осмотр перед сдачей квартиры в аренду.

– С твоего позволения, я хотела бы немного подновить интерьер, – сказала Жюльет, следуя за ним. – Ничего сверхграндиозного. Просто покрасила бы стены в белый цвет и, может быть, сняла бы ковровое покрытие в спальне и отциклевала пол. Позволь я покажу.

Уголок ковра отодрался, а под ним виднелись такие же широкие половицы, какие были в гостиной.

– Ну, не знаю, – нахмурился Нико, кладя ковер на место. – Как я говорил, сейчас я очень занят, помогать не смогу, а ты еще, чего доброго, упадешь со стремянки и подашь на меня в суд.

– У меня есть медицинская страховка, – ответила Жюльет, – и я кое-что умею, честное слово. – Она красила и обклеивала обоями квартиру в Филадельфии, где они с Кевином жили четыре хаотичных счастливых года, пока двойняшки не подросли и их дом не стал трещать по швам. – Я подпишу заявление, в котором укажу, что все делаю на свой страх и риск, – добавила Жюльет. – Не все американцы любят судебные разбирательства.

– Я подумаю. – Нико оглядел спальню и остановил взгляд на односпальной кровати, уныло притулившейся под окном. – Но тебе нужна приличная кровать. Нельзя же спать на той старой рухляди.

– Она вполне удобная, – поспешила заверить его Жюльет. – Меня устраивает, честное слово.

– Ну уж нет. Для твоего парижского приключения у тебя должна быть двуспальная кровать.

Он улыбнулся, и ее охватил сладостный трепет. Господи, неужели он с ней флиртует?

– Ладно, пойду займусь душем. Если ты сваришь кофе, от чашечки я не откажусь.

– Нико взял сумку с инструментами и направился в ванную с выражением мрачной решимости на лице.

«Лучше бы сантехника вызвала, подумала Жюльет, засыпая молотый кофе в кофеварку». Нико считал ее идиоткой, что не прибавляло ей уверенности в себе, которая и без того была хлипкой.

– Твой кофе. – Жюльет поставила на раковину чашку с эспрессо. – Кстати, знакомство с твоей бабушкой доставило мне большое удовольствие, но она не обрадовалась моей затее с магазином. Почему-то она убеждена, как мне показалось, что на нем лежит некое проклятие. Слышал что-нибудь об этом?

– Не припомню. – Кряхтя от напряжения, Нико орудовал гаечным ключом, и Жюльет невольно засмотрелась на его мускулистые руки, покрытые темным пушком. – Merde! – вдруг чертыхнулся он.

В лицо Жюльет брызнула ледяная вода, мощной струей вырвавшаяся из трубы. Она отпрыгнула назад, прижалась спиной к стене, закрываясь руками.

– Закрути вентиль под раковиной! – заорал Нико, перекрикивая шум воды.

Она протиснулась у него между ног, чтобы дотянуться до крана.

– Не крутится! – крикнула Жюльет, изо всех сил пытаясь повернуть чертов вентиль.

Бранясь, он оттолкнул ее в сторону и сам взялся заворачивать кран. Оба были мокрые с ног до головы, пол на несколько дюймов покрывала вода. Наконец ему, должно быть, удалось справиться с вентилем, потому что из трубы внезапно перестало хлестать, и у Жюльет исчезло ощущение, что она стоит под водопадом. В ванной неожиданно воцарилась звенящая тишина.

Нико смотрел на нее смущенно, и вид у него был до того виноватый, что она невольно улыбнулась, а потом ее разобрал смех. Он тоже захохотал, рукой ероша мокрые волосы, отчего они торчали на голове, будто темные иглы. А она-то сама на кого похожа? Сидя на полу, Жюльет смахнула с лица слипшиеся пряди. От безудержного смеха сводило живот, а на глазах выступали слезы, струившиеся по мокрым щекам. Наконец она принялась неуклюже подниматься на ноги. Нико протянул руку и помог ей встать с пола. Они вдруг оказались прямо друг перед другом, стояли настолько близко, что она ощущала запах мокрой хлопчатобумажной ткани, прилипшей к его торсу, и слабый аромат лосьона после бритья. Капля воды стекла по его щеке и плюхнулась в выемку между шеей и ключицей. Жюльет опустила глаза и увидела, что футболка на ней тоже липнет к телу. Нико это тоже заметил. Между ними пробежала искра, аж воздух затрещал, как ей показалось. Улыбка угасла на ее губах.

После нескольких секунд полнейшей тишины он передал ей полотенце.

– Извини, должно быть, ударил не по той трубе.

– Спасибо. – Она попятилась задом из ванной, которая внезапно стала слишком маленькой для двоих. – Не буду мешать.

Спустя час с небольшим Нико вышел из ванной и сказал, что душ работает исправно и Жюльет, если хочет, может проверить.

– Верю на слово, – ответила она, не смея взглянуть на него. – Спасибо.

– Сделал все, что смог. Чтобы стало лучше, нужно полностью менять разводку, – добавил он. – Ты, конечно, к такому не привыкла, но здание-то старинное.

– Меня устраивает. Спасибо, – еще раз поблагодарила Жюльет. На ее счастье, зазвонил телефон. Она взглянула на экран. – Я должна ответить. До свидания. Еще раз большое спасибо.

С гулко бьющимся сердцем Жюльет прошла в salon. Что это сейчас было?

– Мама? Это я, – услышала она далекий голос дочери. – Я звоню с базы, связь не очень хорошая, так что долго говорить не смогу.

– Как дела, солнышко? – как можно более непринужденным тоном спросила Жюльет, прижимая телефон к уху. – Как же я рада тебя слышать!

– У меня все хорошо, – нетерпеливо ответила Эмили, – но вот папа только что сообщил по электронке, что ты осталась на лето во Франции. Что происходит? Он не в восторге от твоего решения.

– Он не объяснил, чем оно вызвано?

Жюльет опустилась в кресло.

– Он просто написал, что ты хочешь пожить одна. Мам, я ничего не понимаю. Папа без тебя как без рук, даже яйцо сварить не может. Вы поссорились?

Минувшим днем Жюльет написала Кевину, что нашла квартиру и задержится в Париже по крайней мере еще на несколько месяцев. Он мгновенно перезвонил, сказал, что она ведет себя неразумно, что ему трудно отбиваться от друзей и соседей, засыпающих его вопросами о ней. В конечном итоге они порешили, что она по электронной почте сообщит всем, будто выяснила много интересного о прошлом своей семьи и ей нужно больше времени, чтобы изучить новые факты, но к осени или даже раньше она вернется домой. О своих планах относительно книжного магазина она уведомит, когда они станут близки к осуществлению.

«Как быть с детьми?» – спросила Жюльет, и Кевин сказал, что хочет первым с ними поговорить.

Она предположила, что он каким-то образом попытается оправдать свою измену, но и подумать не могла, что он вовсе не упомянет о своем романе.

«Кстати, – добавил он, – на прошлой неделе мне пришлось усыпить Митенку. Ветеринар сказал, что в ее случае это акт милосердия».

«И ты даже не подумал прежде обсудить это со мной?!» – возмутилась Жюльет.

«Ты отказалась от нас всех, в том числе и от кошки, – заявил он. – Признай, в нашей семье ты больше не имеешь права голоса».

– Ты ведешь себя эгоистично, – отчитывала ее Эмили. – Сколько времени тебе нужно? Ты даже не вернешься к папиному дню рождения в июле?

Жюльет сделала глубокий вдох.

– Прости, если для тебя это явится шоком, – начала она, – но ты должна знать правду. Твой отец уже два года изменяет мне с любовницей. Эмили? Ты меня слышишь?

Спустя несколько секунд ошеломленного молчания ее дочь рассмеялась.

– Не может быть! Папа? Это шутка такая?

– Увы. Я понимаю, это трудно принять… Я сама сначала не хотела верить. Но он подтвердил.

Снова молчание. И потом:

– С кем?

– С одной из наших соседок.

Это было до того пóшло, что Жюльет стало стыдно за Кевина.

– Не с той ли женщиной, что живет напротив нас через улицу? Мэри… Как там ее?

– Мэри-Джейн, – ответила Жюльет. – Да, именно с ней.

– О боже!.. – протянула Эмили.

– Прости, что вывалила на тебя это по телефону. Ты очень расстроена, солнышко? Тебе есть с кем поговорить там у вас на базе?

Эмили была папина дочка, они с Кевином всегда были близки, и Жюльет переживала, что Эмили придется самостоятельно, вдали от дома, осмысливать шокирующую новость.

– За меня не волнуйся. Все, мам, мне пора, – поспешила закончить разговор Эмили.

– Да, конечно. Я напишу тебе, а ты звони в любое время.

Но связь уже оборвалась.

Жюльет сидела и смотрела на потемневший экран телефона.

– Что-то случилось?

Она подняла голову. В дверях стоял Нико.

– Нет, все нормально. – Она встала с кресла. – Спасибо, что починил душ, более или менее, и за договор. Я подпишу и сразу же верну.

Уходя, он обернулся к ней и сказал:

– В четверг я буду обедать с Зизи, поведу ее в ресторан. Может, составишь нам компанию, если найдешь время?

– Не уверена, – растерянно произнесла Жюльет. – У меня много дел, да и бабушка твоя не в восторге от того, что я взяла в аренду магазин.

– За это не беспокойся. Со временем она смирится. К тому же бабушка любит вспоминать прошлое. – Он взял сумку с инструментами и добавил: – Должен же я как-то загладить вину за то, что чуть не утопил тебя.

– Что ж, тогда ладно. Спасибо. – Жюльет постаралась придать своему голосу беспечность. – Приду с огромным удовольствием.

Однако отобедать в компании Зизи ей не удалось: накануне вечером Нико написал, что у него возникли некие непредвиденные обстоятельства и он вынужден отменить ресторан. Жюльет раздирали противоречивые чувства – разочарование и облегчение. В тот день вместе с Ильзе она отправилась по магазинам в Марэ и прикупила кое-что из одежды для более теплой погоды: два платья и широкие льняные брюки, на которые сама она, если б не Ильзе, даже не взглянула.

– Смотри, какая ты элегантная, – похвалила Ильзе, просовывая голову в примерочную. – А вот еще пиджак, ко всему подойдет. Синий – однозначно твой цвет. Эй! В чем дело?

Жюльет смотрелась на себя в зеркало, и вдруг ее захлестнула волна глубокой печали. Она всхлипнула, надеясь, что это можно списать на насморк.

– Да так, ничего. – Она улыбнулась сквозь слезы. – Просто на прошлой неделе усыпили мою кошку, а меня не оказалось рядом. Ей было девятнадцать лет, она нас уже не узнавала, но все равно у меня такое чувство, будто я ее предала.

– Конечно. – Ильзе похлопала ее по спине и дала салфетку. – Представляю, как тебе тяжело.

– Мне нельзя расклеиваться.

Жюльет высморкалась.

– У тебя сейчас непростой период в жизни, – сказала Ильзе. – И если захочешь поговорить о чем-нибудь в особенности, я всегда к твоим услугам.

Жюльет судорожно вздохнула.

– Пожалуй, не сейчас. Может, как-нибудь потом, если не возражаешь?

Настроение у нее менялось день ото дня, иногда, бывало, даже каждый час. Париж весной был поразительно красив: вишневые деревья стояли в розовом цвету, в парках распускались бутоны, столики на террасах кафе были заполнены интересными людьми. Мысль о новой жизни в этом городе будоражила одновременно воображение и нервы, но она была одинока и частенько предавалась унынию. По Кевину она особо не тосковала, но скучала по знакомой обыденности дома, который они создали вместе. В ее саду луковицы уже дали бы ростки, сливы покрывал бы пенящийся убор из белых цветков. Она расставила бы в комнатах вазы с душистыми нарциссами, подкармливала бы удобрениями розы, дважды в неделю на велосипеде ездила бы на занятия пилатесом, раз в месяц посещала бы читательский клуб, забирая почту, болтала бы с соседями и покупала бы продукты в большом сетевом магазине.

В парижских супермаркетах царила совершенно иная атмосфера. Все торопились, особенно люди, стоявшие в очереди за ней. Ее постоянно подталкивали, и, если она оставляла перед собой маленькое пространство, в него непременно втискивалась какая-нибудь щуплая старушка с тележкой, которой она задевала Жюльет по ногам. Районные лавки пугали меньше. Однажды после обеда Тереза пригласила ее пройтись по округе и во время прогулки показала ей boulangerie, где пекут самый вкусный хлеб, fromagerie с самым большим ассортиментом сыров и épicerie, где продают кофе в зернах самой свежей обжарки.

– Не бойся спрашивать то, что тебе нужно, – наставляла ее Тереза. – Если хочешь купить хорошо пропеченный багет, так и скажи. И не забывай поприветствовать продавца за прилавком. Это очень важно.

Тереза пригласила Жюльет на ужин в пятницу, так что у нее все-таки появилась возможность выгулять свои обновки. Не зная этикета, она ломала голову, что бы принести в подарок хозяевам, и в конце концов купила бутылку вина и тюльпаны в цветочном магазине, где она стала постоянным покупателем. С цветами ее номер в отеле выглядел чуть менее унылым. Еще несколько дней, и она покинет эту гостиницу навсегда. Жюльет не могла дождаться счастливого часа.

Тереза и Арно жили на первом этаже элегантного здания с нарядным фасадом и балконами с ажурными коваными ограждениями, выходящими на улицу. Интерьер был столь же изысканный.

– Чудесная квартира! – выразила восхищение Жюльет, оглядываясь вокруг, пока Тереза вешала ее пальто. Благодаря высоким окнам и светлым стенам квартира полнилась светом, выложенный елочкой паркет медового цвета был натерт до блеска и сиял. – Это так называемое османовское здание?

– Совершенно верно. – Арно налил ей бокал вина. – Ты много знаешь о бароне Османе?

– Не очень, – ответила Жюльет. – Расскажи, пожалуйста.

– В средине девятнадцатого века, после революции, Осман проложил широкие бульвары, чтобы наполнить свежим воздухом и оздоровить районы, которые некогда занимали трущобы.

– Довольно, – осадила мужа Тереза. – Жюльет пришла сюда не лекцию слушать.

– Нет, нет, это очень любопытно, – улыбнулась она. – История любой страны представляет для меня огромный интерес.

– Так вот, он спроектировал широкие просторные бульвары, вдоль которых возвели высокие дома, что позволяло экономить тепло и энергию и упростить создание водопроводно-канализационной системы, – все более увлеченно рассказывал Арно. – Появление множества небольших квартир притягивало в город самых разных людей, отчего его население стало более многоликим. Конечно, многие из этих старинных зданий стоят по сей день только потому, что мы, французы, во время Второй мировой войны сдались немцам без борьбы. В отличие от британцев, чья столица, Лондон, подвергалась разрушительным бомбардировкам. Так что voilà, мы потеряли самоуважение, но сохранили свою архитектуру.

– И очевидно, спасли человеческие жизни, – добавила Жюльет.

– Да, это тоже, – согласился Арно. – Что лучше: геройски погибнуть, защищая свободу, или жить в условиях вражеской оккупации? Не знаю, что предпочел бы я.

– Он может рассуждать об этом часами, – вмешалась Тереза. – Ладно, пусть поговорит, пока не пришли остальные гости. Батист придет со своим другом Мишелем, мы также пригласили Нико с Дельфиной.

У Жюльет екнуло сердце, так, что голова закружилась.

– О, чудесно!..

– И все-таки давайте сменим тему, – предложила Тереза. – Жюльет, расскажи лучше, как продвигаются дела с магазином.

– Я нашла фирму, которая рекомендует надежных подрядчиков, – начала она. – Они также помогают мне составить бизнес-план, только у меня голова лопается от множества правил и предписаний. Но я уверена, что в этом quartier магазин англоязычных книг найдет своего покупателя. – Она глотнула вина, веля себе не тараторить. – Я думаю дать ему название «Забытый книжный». Как вы на это смотрите?

– Очень поэтично. – Арно поднял бокал. – За это нужно бы выпить шампанского.

– Я хочу, чтобы у посетителей создавалось впечатление, что они набрели на книжный магазин, куда захаживают местные, что он находится вдали от проторенных троп, что это не ловушка для туристов, – объяснила Жюльет. – Я хочу, чтобы мой магазин стал неотъемлемой частью местной общины. Можно, например, организовать читательский клуб, поэтические чтения, приглашать писателей, – взахлеб говорила она, не в силах сдержать волнение.

Ее мечта обретала реальные очертания: она останется в Париже и будет вести свой бизнес, как только найдет способ продраться через бюрократию и бумажную волокиту.

Пришли Батист – мистер Борода и Очки – и Мишель, франкоязычный канадец, кулинарный обозреватель. В предыдущем месяце Мишель охотился за трюфелями в Дордони и в качестве подарка принес два бугристых клубня. Грибы передавали из рук в руки, каждый с благоговением вдыхал их аромат, а потом Мишель с Терезой удалились в кухню, чтобы приготовить трюфели к столу. Жюльет расспрашивала Арно и Батиста о сообществе иностранцев в Париже, а они ее – о бабушке-француженке и о планах открыть книжный магазин. Про ее отсутствующего мужа не было сказано ни слова.

– Нико с Дельфиной всегда задерживаются, – объяснила Тереза, возвращаясь в столовую с двумя тарелками яств. – Они не обидятся, если мы приступим к поеданию трюфелей без них.

Тереза и Мишель на тонкие ломтики французского хлеба намазали майонез, паштет из куриной печени и из более грубой – свиной и каждый сверху посыпали трюфельной стружкой. Мишель также принес бутылку гевюрцтраминера, сказав, что это вино хорошо сочетается с паштетом из куриной печенки; всем принесли новые бокалы, и застольная беседа на время умолкла, пока гости и хозяева дегустировали изысканные лакомства.

– Божественно! – объявил Мишель, закрыв глаза от наслаждения.

Жюльет согласилась с ним, откинувшись на спинку стула. Она блаженствовала, слушая разговоры на французском и английском на простые житейские темы. Она нашла свой круг общения.

Звонок в дверь возвестил о приходе Нико и Дельфины. При виде Нико Жюльет почувствовала, как у нее что-то сжалось в животе и кровь бросилась в лицо. Она надеялась, что никто не заметил ее смущения. Опоздавшие гости обменивались с остальными поцелуями в обе щеки, и Жюльет подставила Нико свое лицо, млея от запаха его лосьона после бритья и прикосновения его щетины. Минувшей ночью ей снилось, что он повез ее в Довиль и они целовались на набережной. Вспомнив свой сон, от которого не хотелось просыпаться, она покраснела еще гуще. Дельфина лишь вяло махнула ей в знак приветствия, давая понять, чтобы на большее Жюльет не рассчитывала. С распущенными волосами, в черном платье-фуляре, выглядела она очаровательно, и Жюльет почувствовала, как внутри у нее что-то скукожилось и умерло. Всего несколько недель в Париже, а она уже ведет себя как сексуально озабоченный подросток.

С появлением Нико и Дельфины вечер утратил первоначальное очарование. Нико был раздражен, Дельфина заявила, что не любит трюфели, и, едва ступив в квартиру, почти сразу пошла на балкон курить. Кроме Жюльет, все были парами, и она поняла, что должна к этому привыкнуть: в обозримом будущем другой жизни она для себя не предвидела. За столом она села между Арно и Нико, нарушив симметрию плана рассадки.

– Боже, я ведь так и не подписала договор, – сказала она Нико нарочито оживленным тоном. – Совсем из головы вылетело, столько дел было.

– Не переживай, я тебе доверяю. Если б ты хотела разгромить квартиру, давно бы это сделала.

Он улыбнулся, и у нее опять екнуло в животе.

– Обычно ты не столь снисходителен, – заметила Дельфина, принимая от Терезы тарелку с говядиной по-бургундски. Она сидела напротив них. – Что, с возрастом становишься мягкосердечным, chérie?

– Жюльет трудилась не покладая рук, вычищая квартиру, – сказал он. – Да и ты должна быть признательна, что благодаря ей у меня появилась возможность заниматься твоей кухней.

– Как продвигается ее обустройство? – полюбопытствовала Тереза, передавая Жюльет ее тарелку.

– Медленно, – ответила Дельфина. – Шкафы из Италии никак не привезут, а мойку, которую я заказала несколько месяцев назад, доставили только вчера, и она оказалась с трещиной, поэтому мраморную столешницу ставить нельзя. Но это неважно, потому что ее вырезали не того размера. В общем, кошмар. Я уже жалею, что затеяла ремонт.

– Не сомневаюсь, кухня у тебя будет ослепительная, когда ее доделают, – лучезарно улыбнулась Тереза.

Жюльет судорожно соображала, что бы ей такое сказать, и в конце концов спросила:

– Как съездили в Довиль? Хорошо провели время?

Дельфина откинула назад свои роскошные волосы, смерила ее взглядом.

– Да, – не сразу ответила она. – Неплохо.

К счастью, Батист вовлек Дельфину в беседу об одном спектакле, который она смотрела, а они с Мишелем только собирались посмотреть, и у Жюльет появилась возможность поговорить с Арно о кредите на раскрутку бизнеса и о бухгалтере, которого тот рекомендовал. Ужин был изумительным, и она была безумно благодарна чете Шовиньи за то, что они приняли ее в круг своих друзей. Парижане слыли высокомерными людьми, но Арно и Тереза полностью опровергали этот стереотип.

– Вы обязательно должны прийти ко мне на ужин, как только я устроюсь на новом месте.

Не устояв перед соблазном, Жюльет взяла с сырной тарелки ломтик бри, хотя уже наелась до отвала.

– Когда вселяешься? – спросил Арно.

– В понедельник, если не возникнет каких-то препятствий, – ответила она. – Наконец-то у меня будет настоящий дом. Это такое счастье.

– Зизи не горюет по своим куклам? – спросила Тереза у Нико.

– По-моему, она даже рада, что избавилась от них. – Он пожал плечами.

– Да, мы обедали с ней в среду, и она пребывала в очень хорошем настроении. – Дельфина улыбнулась Жюльет. – Надеюсь, тебе понравится жить в ее старой квартире. Милое местечко. Не османовский дом, конечно, но тебе, я уверена, подойдет.

– Я тоже так думаю. – Жюльет выдержала ее взгляд. – Квартира очень уютная и идеально расположена. А комнаты преобразятся, как только я покрашу стены и отциклюю пол.

– Что? – Дельфина пристально посмотрела на Нико. – Ты в курсе?

– Конечно, – ответил он. – Жюльет спросила разрешения, и я дал свое согласие.

– Чудесно. – Тереза принялась собирать грязные тарелки. – А теперь десерт. Кому яблочный пирог?

– В меня ничего больше не влезет, – отказалась Дельфина. – Мне только кофе, пожалуйста. Но прежде я хочу покурить. Нико, составишь мне компанию?

– Не обращай на нее внимания, – шепнула Тереза, потрепав Жюльет по руке, когда Нико с Дельфиной вышли на балкон.

– Не буду, – ответила она, помогая убирать со стола. Однако, когда она несла в кухню грязную посуду, через открытую дверь балкона до нее донесся обрывок разговора, от которого ее бросило в холод.

– Неужели не понимаешь, что у нее на уме? – шипела Дельфина Нико. – Она заявит, что увеличила стоимость квартиры, и потребует свою долю. Не позволяй ей ничего там делать!

– Она безвредная, – устало произнес Нико. – Ей просто нужно где-то жить, пока она пытается раскрутить свой бизнес. Скорее всего, ничего у нее не выйдет, она вернется в Америку, и на том все будет кончено.

У Жюльет было такое чувство, будто ее ударили под дых. Она положила посуду на стол в кухне и сказала Терезе:

– Вечер изумительный, но у меня начинается мигрень. Не возражаешь, если я уйду по-английски?

– Да, давай, – ответила Тереза. – Что-то ты очень бледная. Тебя проводить?

– Нет, сама дойду. Красного вина выпила больше, чем нужно. – Жюльет чмокнула ее в обе щеки. – Прости, что силенок не хватило. Пожалуйста, попрощайся со всеми за меня.

Она побрела в отель. Глаза обжигали слезы. Безобидная! В самом деле? Жюльет не представляла, как снова взглянет на Нико. Им придется общаться, ведь она снимает у него квартиру, но отныне их отношения будут строиться на сугубо деловой основе.

Ей долго не удавалось уснуть, и утром она встала позже обычного. Придя в кафе, Жюльет, к своему ужасу, увидела, что человек, с которым она меньше всего хотела встречаться, уже там. Нико стоял у барной стойки. Заметив ее, он тотчас же направился к ней.

– Хорошо, что я тебя застал, – сказал он, глядя куда-то поверх ее головы. – Дело в том, что у меня изменились планы.

– Ты о чем? – чопорно спросила она. – Какие планы?

– Относительно квартиры. – Нико раздраженно вздохнул, словно был недоволен тем, что она задает вопросы. – В общем, я решил ее продать.

– Серьезно? Когда?

– Как можно быстрее. – Он посмотрел в окно, потом – на свои ноги, потом – за стойку бара – куда угодно, только не на Жюльет. – На следующей неделе она будет выставлена на продажу, так что прости, но в понедельник въехать в нее ты не сможешь.

– Это как-то связано с тем, что я хотела немного ее преобразить? – спросила Жюльет. – Так я могу ничего не делать, сниму ее такой, какая она есть.

Ему хватило такта изобразить смущение.

– Нет, дело не в этом. Мне нужны средства на другие проекты, большая сумма, а сдавая квартиру, я буду копить долго.

– Но ведь ты был готов к тому, чтобы квартира стояла и стояла без дела, – указала Жюльет, чувствуя, как в ней всколыхнулся гнев. – Тогда тебе деньги не были нужны так срочно. А теперь, когда я вычистила и отдраила за тебя твою квартиру, ты вышвыриваешь меня на улицу?

– Формально нет, – ответил Нико, – ведь ты в нее еще не заселилась. Полагаю, ты можешь пожить в своем отеле, пока не найдешь другое жилье, которое тебе сдадут на длительный срок.

– Так нельзя, это не по-человечески. – Голос Жюльет дрогнул. – Мне нравится твоя квартира, и я должна иметь в Париже свой адрес. А ты прекрасно знаешь, как трудно найти здесь съемное жилье.

– Мне жаль, но своего решения я не изменю. – Нико отступил на шаг. – Спасибо за все, что ты сделала. Я готов заплатить тебе за труды. Например, по пятнадцать евро в час? Только скажи. И если бы ты к понедельнику вернула мне ключи, я был бы благодарен. Ключи можно оставить здесь, за барной стойкой.

– Вот негодяй, – буркнула Жюльет, когда он удалился.

Нико не очень ей доверял. Это она положилась на него, а он обвел ее вокруг пальца.

Рене с Луи прятались в складском помещении магазина Жака десять дней. Он неделю не открывал «Спрятанную страницу» для посетителей – «в связи со смертью близкого родственника», как указывалось в объявлении, вывешенном на двери. Все это время Жак занимался организацией похорон матери, разбирал ее вещи, пытался достать побольше продуктов и одежды для гостей. Священник церкви, которую посещал Анри, по-видимому, уже не раз помогал беглецам. Однажды утром, после службы, Жак обратился к нему, и тот дал ему теплые брюки и джемпер для Луи, достав их из какой-то коробки в ризнице.

Похороны мадам Дюваль прошли тихо и спокойно. Народу было немного: несколько подруг и кое-кто из соседей. Мадам Бурден, в туфлях матери Жака, сидела на скамье в первом ряду, время от времени поднося к глазам платочек. Жак выслушивал сдержанные соболезнования, а если кто-то спрашивал о Матильде, отвечал, что она наслаждается жизнью в Провансе.

После службы Сильвия протянула ему букет тюльпанов.

– Мы все очень скорбим по вашей несчастной матушке, – сказала девушка. – Да покоится она с миром.

– Спасибо. – Жак был тронут до глубины души. – И я очень благодарен тебе за заботу о маме. Без тебя в последние недели я бы не справился.

Сильвия зарделась. Такая славная девочка и совсем еще юная. Он не должен возбуждать в ней пустых надежд.

В ту пятницу он поехал на велосипеде в сад Тюильри на встречу с Беатрис. Она опаздывала, и Жак уже стал сомневаться, придет ли она вообще, но потом увидел вдалеке ее характерную фигуру. Она была в пальто из верблюжьей шерсти и в берете поверх темного парика.

– Есть новости о Матильде, – сообщила она, поравнявшись с ним.

Он пытливо посмотрел в ее непроницаемое лицо.

– Что за новости? Говори!

– Возможно, ее увезли в Мон-Валерьен. Сколько ее там продержат, мы не знаем. Это зависит от того, что у нее нашли при аресте. Правда, оружия у нее не было.

– Оружия? Конечно не было, – категорично заявил Жак.

Беатрис вскинула брови, глядя на него с присущим ей ироничным выражением лица.

– Я поеду туда, постараюсь увидеться с ней, – добавил он.

Тюрьма находилась в Сюрене, в западном пригороде Парижа, на противоположной стороне Булонского леса. Он мог завтра же отправиться туда на поезде.

– С ума сошел? – воскликнула Беатрис. – Тебя туда не пустят, даже не надейся. Есть один католический священник, он опекает заключенных нескольких тюрем. Он на нашей стороне, хоть и немец. Он, возможно, сумеет увидеться с Матильдой и затем расскажет нам, что с ней. Сейчас мы пытаемся с ним связаться. Как только что-нибудь узнаю, я тебе сообщу.

– Спасибо. – Жак вонзил ногти в ладони. – Как подумаю, что она в тюрьме, сердце кровью обливается. Наверное, против нее есть какие-то улики? Иначе бы ее уже освободили.

– Как знать? – Беатрис пожала плечами. – Не теряй надежды, возможно, ее еще отпустят.

Они шли по парку, под ногами скрипел гравий. Весенний ветерок трепал волосы и будоражил воду в пруду, так что казалось, будто на ее поверхности сверкают и переливаются тысячи алмазов.

– Как там твои гости? – спросила Беатрис.

– Ничего, – ответил он. – Рене беременна, но вроде держится. Меня беспокоит мальчик. Ему снятся кошмары, и я боюсь, кто-нибудь услышит, как он кричит по ночам.

– Я готовлю их отъезд. Мы планируем забрать их в середине следующей недели.

– Спасибо, – ответил Жак. – Чем раньше, тем лучше.

– Вот еще что… – добавила она. – Сейчас за мной хвоста не было, но в последнее время это случается. Если увидишь, что я иду к тебе, держа руки в карманах… вот так… – показала она, – не подавай виду, что мы знакомы, просто проходи мимо.

Он кивнул.

– Что ж, до следующей встречи, – сказала Беатрис. – Я свяжусь с тобой.

С этими словами она ушла.

– Эх, если б тебе выйти на улицу, – сказал Жак Рене в тот вечер. – Побыв на свежем воздухе, ты чувствовала бы себя гораздо лучше. Но как тебя вывести, не знаю. Я не доверяю нашей консьержке, а она всегда торчит у выхода. Уверен, она меня в чем-то подозревает.

– Ничего, – ответила Рене, хотя круги у нее под глазами совсем потемнели. – Лучше оставаться здесь, чем рисковать.

– Ждать осталось недолго. Всего несколько дней.

Каждый раз, когда Жак, уходя от них, запирал за собой дверь, он чувствовал себя как тюремный надзиратель, а несчастное личико Луи стояло перед глазами днем и ночью.

В следующий понедельник Жак открыл книжный магазин для покупателей. Он был рад, что находится так близко к своим гостям, но в то же время, если появлялся посетитель, от страха за них он едва мог сосредоточиться. Поэтому он испытал огромное облегчение, когда в магазин вошла кудрявая Камилла и незаметно сунула ему записку, в которой говорилось, что две книги для отправки заберут в восемь часов вечера, курьер будет ждать у фонаря на площади.

В обед он сообщил об этом Рене, и та обняла его.

– Это все, что я знаю, – сказал Жак. – Куда вас отправят, мне неизвестно.

– Вот уж будет приключение, правда, Луи?

Она взяла мальчика на руки и поднесла к окну, чтобы он мог вдохнуть свежего воздуха.

– А папа будет нас встречать? – спросил Луи, теребя прядь ее волос.

– В этот раз нет, – ответила Рене дрогнувшим голосом. Проглотив комок в горле, она объяснила: – Папе пришлось уехать далеко-далеко, и мы какое-то время не сможем с ним видеться. Но я знаю, что он наблюдает за нами, следит за тем, чтобы мы были в безопасности.

В тот вечер Жак принес Рене пальто и шляпу матери, чтобы она надела эти вещи в дорогу. На лестнице ему встретилась мадам Бурден, она шла вверх со шваброй в руках, а он торопился вниз. Консьержка с подозрением посмотрела на него.

– Опять работаете допоздна, месье Дюваль? Смотрите, совсем выбьетесь из сил.

– Инвентаризацию провожу, мадам, – ответил он, перекладывая пальто в другую руку. – Это помогает отвлечься от горя.

Рене с Луи ждали в потайной комнате. Жак нашел небольшую сумку через плечо, которую ему подарила мама, когда он был в возрасте Луи.

– Это тебе, – сказал он, положив в сумку «Повесть о кролике Питере» и несколько оловянных солдатиков. – Веди себя хорошо, ладно?

Этого можно было не говорить: Луи и так вел себя хорошо, настолько хорошо, что это было неестественно и вызывало беспокойство.

– Как нам тебя благодарить?

Рене обняла Жака.

– Это лишнее, – ответил он, крепко обнимая ее. – Главное – берегите себя, все трое.

Через черный ход Жак вывел Рене с сыном в подъезд жилого дома и затем – на улицу, прежде убедившись, что поблизости нет ни мадам Бурден, ни кого другого. На скамейке у фонаря страстно обнимались мужчина и женщина. Заметив Жака, они разомкнули объятия. Мужчина приподнял шляпу, приветствуя Рене, и взял за руку Луи, а брюнетка кивнула Жаку. Это была Беатрис. Рене обернулась, послав Жаку воздушный поцелуй, и в следующую секунду ее поглотила ночная тьма. Гости его ушли, и Жак облегченно выдохнул, но у него было странное чувство, будто он сдулся.

– Пройдемся, – тихо сказала Беатрис. – Нужно поговорить. – Они свернули за угол, и Беатрис продолжала: – Мы связались с тем священником, который имеет доступ в тюрьму Мон-Валерьен. Он пойдет туда в субботу, постарается увидеться с Матильдой. Если хочешь, напиши ей письмо, он передаст.

– Это было бы здорово. Спасибо!

Не в силах сдержаться, Жак схватил Беатрис за плечи и расцеловал в обе щеки.

По ее губам скользнула улыбка.

– Встречаешься с ним в кафе у восточного входа в десять утра. Скажешь, что просишь его помолиться за твою тетушку, которая на прошлой неделе скончалась в Монпелье. А он должен ответить: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю»[43]. Тогда передашь ему Библию, вложив в нее письмо. Все понял?

Жак кивнул. Значит, придется закрыть магазин в самый торговый день, но это не такая уж высокая цена.

Весь тот вечер и в последующие вечера он сочинял письмо, в котором пытался выразить свои чувства к жене так, чтобы не усугублять ее страдания. Судьба словно насмехалась над ним. К матери он больше не был привязан, и, если бы Матильду не арестовали, Жак закрыл бы свой магазин и уехал бы к ней в Прованс. Возможно, они даже сами через Пиренеи и Испанию добрались бы до Гибралтара, убежали от войны и начали новую жизнь, о которой мечтали. Зачем она позволила Пьеру втянуть себя в опасную игру? В итоге Жак только написал, что мама тихо скончалась в собственной постели, что он всем сердцем тоскует по Матильде и живет ради того дня, когда снова увидит ее, а это наверняка скоро произойдет, и она не должна терять надежду. Тоска по Матильде с утра до ночи физической болью отдавалась в груди. Иногда она являлась ему во сне, но, когда, просыпаясь, он видел, что ее нет рядом, его охватывала душераздирающая мука, затмевавшая недолгую радость от сновидений.

Наконец наступила суббота, и Жак отправился в Сюрен. Его лихорадило от возбуждения. Что бы ни говорила Беатрис, он рассчитывал, что ему все же как-то удастся проникнуть в тюрьму. Мысль о том, что он будет так близко от Матильды, но не может с ней увидеться, приводила его в отчаяние. По пути немецкие патрули дважды садились в поезд и под дулом автоматов проверяли документы у всех пассажиров. Во второй раз возникла суматоха: патрульные ссадили с поезда молодую женщину и куда-то ее потащили, волоча ногами по платформе. Поезд медленно пополз дальше, проезжая Булонский лес. Жак вспомнил, как они с Матильдой вскоре после свадьбы провели целый день в этом парке – тогда война еще казалась чем-то далеким и нереальным. Они взяли напрокат лодку и поплыли по озеру на островок, где пообедали багетом с сыром и ветчиной, выпили кувшинчик красного вина. В тот день погода выдалась великолепная, и Матильда, собираясь за город, надела синее летнее платье и соломенную шляпу. Она нашла земляничную поляну, и Жак помнил, как ощущал на ее губах сладость ягод. Закрыв глаза, он мог бы мысленно перенестись в то время, когда они жили душа в душу, пребывая в полнейшей уверенности, что никакая сила не сможет их разлучить. А теперь Матильда шагнула далеко вперед, и он пытался угнаться за ней. Он хотел ее защитить, но получилось, что она отдалилась от него.

Крепость Мон-Валерьен в любого вселяла страх божий. Окруженное по периметру каменной стеной, серое здание тюрьмы едва виднелось среди безжизненных деревьев. Жак был не в силах на него смотреть. Он сел за столик кафе спиной к окну, заказал чашку безвкусного ячменного кофе и стал ждать священника. Но так сидеть было еще хуже: он все равно ощущал за спиной здание тюрьмы, но при этом не видел вход в кафе. Жак развернул свой стул, и как раз вовремя: в кафе вошел священник в черной сутане – худощавый мужчина с редеющими рыжевато-каштановыми волосами. Жак схватил Библию и вскочил на ноги.

– Святой отец, помолитесь за мою тетушку, она скончалась на прошлой неделе, – попросил он.

Священник улыбнулся. У него были добрые, усталые глаза.

– Конечно, сын мой, – ответил он с явным немецким акцентом. – А где она умерла?

На мгновение Жак оцепенел. Беатрис называла город, но какой? Где-то на юге. Марсель? Тулуза?

– В Монпелье, – выпалил он, наконец-то вспомнив.

– Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю, – произнес священник, забирая у него из рук Библию. – Я вернусь примерно через пару часов. Сожалею, но точнее сказать не могу.

Жак смотрел, как он шагает к арке над воротами тюрьмы, как развеваются вокруг ног полы его сутаны. Охранник проверил у священника документы и отступил в сторону, пропуская его.

«Человек, вооруженный только Библией, один вошел в долину смерти. Верит ли он по-прежнему в бога?» – подумал Жак.

Он заказал еще одну чашечку кофе, вытащил книгу, которую взял с собой вместе с Библией, – это был роман Жюля Верна, – но не смог сосредоточиться на чтении. Теперь, приехав к крепости Мон-Валерьен, он понял, что его идея незаметно проникнуть в тюрьму была нелепой. Шансов было не больше, чем добраться до центра Земли с Отто и Акселем[44]. Жак думал, что, быть может, он запрыгнет в кузов грузовика с рабочими, которых привозили в тюрьму, и вместе с ними въедет в ворота или спрячется в машине со стираным бельем, но на улицах этого дальнего пригорода не было ни души. Кроме священника, никто не входил в тюрьму и не выходил из нее. Все службы находились на территории крепости. Даже если ему как-то удалось бы проникнуть за стену, он понятия не имел, где держат женщин-заключенных, не говоря уже о точном местонахождении женщины, которую ему не терпелось увидеть.

Не в силах больше сидеть на месте, Жак заплатил за кофе и, чтобы скоротать время, пошел прогуляться. Вдоль стены крепости он заметил узкую тропинку, тянувшуюся через кусты под сенью деревьев, на которых уже распускались ярко-зеленые листочки. Идя по ней, иногда сквозь ветви он видел высившуюся громаду тюрьмы, но в основном впечатление было такое, что он просто гуляет где-то за городом. Спину согревало солнце, в воздухе витал запах черемши. Жак нагнулся, сорвал несколько стебельков и, окуная нос в нежные белые цветочки, представил, что рядом с ним стоит Матильда. Он пытался вспомнить, как пахнут ее волосы, какова на ощупь ее кожа, но эти воспоминания с каждым днем становились туманнее. Он стоял умиротворенный, в голове – ни одной мысли. Где-то из крон деревьев взмывало ввысь мелодичное пение дрозда. Впереди на тропинке сидел кролик и, подергивая носом, смотрел на него.

Внезапно все вокруг взорвалось. Один за другим прозвучали шесть или семь выстрелов. Кролик мгновенно исчез, махнув белым хвостом, в небо вспорхнула стайка птиц. Жак тоже кинулся бежать со всех ног, на ходу роняя стебли черемши. Он мчался, не разбирая дороги, лишь бы поскорее отдалиться от этой наводящей ужас трескотни. Споткнувшись о корень дерева, он растянулся ничком, так что при падении у него сперло дыхание. Несколько секунд спустя он с трудом поднялся на колени, вдавливаясь ладонями во влажную эластичную землю. Перед ним на корточках сидела Матильда. На ней было синее платье, которое он так любил, а в глазах блестели озорные огоньки.

«Ты чего тут?» – спросила она, улыбаясь ему.

В ее лице читались одновременно раздражение и любовь. Как же хорошо ему было знакомо это выражение!

«Это ты чего? – ответил он. – Разве не слышишь? Там людей расстреливают. Как ты можешь…»

Но Матильда уже исчезла. Жак медленно, с трудом поднялся на ноги, отряхнул грязь с брюк. Воздух расколол еще один ружейный залп, и на этот раз Жак не двинулся с места, прислушиваясь к эху выстрелов, которые оборвали жизнь людей, казненных за то, что испортили плакат, или повредили железнодорожные пути, или оказали помощь так называемым врагам Рейха. Где-то на территории тюрьмы Матильда, должно быть, тоже прислушивалась к этим звукам.

«Как ты можешь так рисковать? – хотел спросить ее Жак. – Разве я тебе совсем безразличен? Ты же знаешь, что я не могу без тебя жить».

Стрельба прекратилась, и Жак медленно побрел к кафе.

«Жизнь в отсутствие свободы – это и не жизнь вовсе», – сказала Матильда.

Он понимал: оставшись в Париже, с каждым днем она становилась бы все более несчастной. Он отпустил ее именно потому, что любил. Какая она храбрая и какая честная! Сам он боялся взглянуть в лицо действительности, прятался в своем магазине, предпринимая что-то только тогда, когда к тому его побуждала Матильда. Самостоятельно он сделал только один шаг – спрятал книги, которые нацисты велели сдать. В конце концов он возненавидел нацистов – за то, что они сотворили с его страной, за их циничную, бездумную жестокость, за их надменность, невежество, жадность. Матильда была во всем права. Конечно, они должны бороться за свободу, чего бы это ни стоило.

Жак вернулся в кафе. Время тянулось нестерпимо медленно. Минуты превращались в часы, а священника все не было. Он пытался читать, в табачном киоске неподалеку купил газету, заказал тарелку супа – на большее денег не хватило, – но аппетита не было. Наконец появился священник. Чрезвычайно взволнованный, Жак поднялся ему навстречу.

– Пройдемся, – сказал священник, жестом приглашая Жака следовать за ним. Они вышли из кафе и свернули в переулок. – Простите, что так долго, – продолжал он. – Утро выдалось тяжелое.

– Я слышал выстрелы, – произнес Жак.

Священник взглянул на него.

– А вы знаете, что в этой тюрьме женщин не казнят? Здесь расстреливают только мужчин.

– Спасибо, не знал, – ответил Жак, затем, не в силах больше ждать, спросил: – Вы видели мою жену? Передали ей письмо?

– К сожалению, нет. Хотя, быть может, это и хорошо.

– В каком смысле? Почему не передали?

– В этой тюрьме ее нет. Я видел списки доставленных за последнее время. В них ее нет. Я поговорил с одной женщиной. Она знала Матильду, познакомилась с ней на юге. Их допрашивали одновременно в одном и том же полицейском участке. Она видела ее мельком, и среди заключенных, которых перевозили в Мон-Валерьен, Матильды не было.

– Но это означает, что, возможно, нацисты ее убили! – вскричал Жак.

– В списках казненных ее тоже нет. А та женщина подслушала разговор конвойных (она знает немецкий, хотя тщательно это скрывает) о том, что в то утро кто-то сбежал из-под стражи. Та женщина считает, что это была Матильда.

– Хвала Господу!

– Именно.

Священник скривил в улыбке губы.

Опомнившись, Жак промолвил:

– Простите святой отец, я не хотел проявлять неуважение.

Однако принесла ли эта весть облегчение? Пьера убили, Рене покинула Авиньон и приехала к Жаку в Париж. Матильда, возможно, бедствует в одиночестве: она напугана, в растерянности, не знает, к кому обратиться за помощью.

Священник похлопал Жака по спине.

– Сейчас тяжелые времена. Я понимаю, это нелегко, когда мучаешься неизвестностью, гадая о судьбе близкого человека.

Жак посмотрел в его спокойное лицо.

– Откуда вы берете силы, чтобы регулярно приезжать сюда?

– Силы мне придает моя вера. Да, собственно, ничего другого мне не остается, ведь у этих людей больше никого нет. Возможности мои ограничены, но я хотя бы могу быть с ними до самого конца. А вот и моя машина. – Священник остановился возле запыленного «рено». – О, чуть не забыл. – Он протянул Жаку его Библию. – Попробуйте читать это время от времени. Быть может, библейские истины даруют вам утешение.

– Большое спасибо. – Жак пожал руку священнику. – Я очень вам благодарен.

– И не сидите без дела. – Священник открыл дверцу машины. – Работа отвлечет вас от грустных размышлений. Смотрите, что нужно делать, и поступайте, как дóлжно.

– Непременно, – пообещал Жак.

Он чувствовал, что возродился к жизни, что в его жилах забурлила кровь. В поезде по пути домой свое письмо к Матильде он изорвал в мелкие клочки. Если б ему довелось написать ей сейчас, он признался бы, что наконец-то понял то, что она пыталась втолковать ему с самого начала. Да, на это ему потребовалось время, но теперь он постарается оправдать ее доверие – будет бороться, как она. И когда они снова встретятся – а Жак был уверен, что они встретятся, – Матильда будет им гордиться.

Он закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья, вспоминая ее слова:

«Рано или поздно смерть настигает каждого. Важно то, как мы проживаем свою жизнь».

Во второй половине того же дня Жак шел от вокзала Сен-Лазар домой. Вдруг его внимание привлек один прохожий: высокий парень в тонкой куртке и мешковатых брюках, которые на несколько дюймов не доходили до ботинок – тяжелых, облепленных грязью. Парня отличала примечательная внешность: борода (что тоже было необычно), спутанные светлые волосы, грязное лицо. Помимо этих особенностей, он небрежно держал сигарету между указательным и средним пальцами, огоньком наружу, а «Галуазы» принято держать крепко между большим и указательным пальцами, огоньком внутрь. Парижане обычно ходили с опущенными глазами, а этот парень шел, расправив плечи, с высоко поднятой головой, с любопытством поглядывая по сторонам. В довершении ко всему, переходя улицу, он посмотрел не в ту сторону и оказался прямо на пути мотоциклиста. Тому прошлось резко кинуть свою машину в сторону, чтобы не наехать на него.

Жак вспомнил слова священника:

«Смотрите, что нужно делать, и поступайте, как дóлжно».

Как все просто, если хватает смелости.

– Ça va, mon ami?[45] – крикнул парню Жак.

Схватив незнакомца за руку, он потащил его в переулок, подальше от стоявшей впереди патрульной будки, в которой дежурили немецкие солдаты.

Как Жак и думал, этот парень ни слова не понимал по-французски, но сопротивления он не оказывал. Жак пытался улыбкой и жестами донести до него, что он не желает ему зла. Бродяга заулыбался и кивнул в ответ: понял. Жак шел впереди, стараясь обходить места, где их мог остановить патруль. И вдруг, свернув за угол, они наткнулись на большую группу солдат в серо-зеленой форме. Улицу перегораживал тюремный фургон с открытыми дверцами. Солдаты ринулись в ближайший дом, из которого вскоре донеслись крики и вопли. Солдаты, не занятые в облаве, останавливали прохожих и проверяли у них документы, просто для собственного удовольствия.

Жак, с гулко бьющимся сердцем, достал из кармана свой пропуск. У его спутника если и был какой-то документ, то наверняка, поддельный.

– Schnell! Быстро! – рявкнул стоящий перед ними немец – сердитый юнец с худым рябым лицом.

Парень принялся хлопать себя по карманам, и в его судорожных движениях все больше сквозило отчаяние. На лбу выступили капли пота, он стал похож на психически ненормального.

– Идиот! – крикнул Жак, шлепнув его по спине. – Поторопись, не заставляй доброго человека ждать. – Он повернулся к солдату. – Это мой кузен из деревни. Он немного… того…

Жак покрутил пальцем у виска.

Иностранец тут же принял его игру: опустил голову и, переминаясь с ноги на ногу, забормотал что-то неразборчивое.

– Стой прямо, дурачок! – заорал Жак, схватив парня за ухо. – Только позоришь меня!

Немец заулыбался, что-то сказал двум другим солдатам, и все они расхохотались. Скоро вокруг собралась публика, наблюдая за представлением, которое устроил Жак. Чем больше он ругал своего нового приятеля, тем громче хохотали немцы. Но потом Жак забеспокоился, что они привлекают слишком много внимания. Он взял парня под руку и потащил прочь. Их никто не пытался остановить, но Жаку потребовалось все его самообладание, чтобы не пуститься наутек прежде, чем они скрылись из виду.

Да, от немцев они ушли, но их беды на том не кончились. Иностранец слишком сильно отличался от парижан, заводить его домой средь бела дня было рискованно. Мадам Бурден наверняка заметит их, и Жаку трудно будет объяснить ей, кто этот незнакомец и кем ему приходится. Придется оставить его где-нибудь в безопасном месте, решил Жак, а когда стемнеет, он придет за ним. Идеальным вариантом был парк Монсо, но на закате его ворота закрывали. Жак долго думал, куда отвести парня, и вспомнил, что неподалеку от его дома есть заброшенное здание, в которое год назад, во время наступления немцев, угодила шальная бомба. Зимой там укрывались бродяги, а летом уединялись влюбленные парочки. Жак направился по переулку в обратную сторону и вышел к этому полуразрушенному дому кружным путем – на случай, если за ними кто-то следил. Он жестом велел своему спутнику стоять тихо, а сам принялся расхаживать взад-вперед, то и дело поглядывая на запястье – якобы на часы, которых у него не было, – делал вид, будто они кого-то ждут, пока улица не обезлюдела.

Убедившись, что поблизости никого нет, Жак взял парня за плечо и повел через зияющий дверной проем в холл, заваленный грудами щебня. Крыши над головой не было. Левая часть здания была полностью разрушена. Спотыкаясь о кирпичи, они прошли на правую сторону. Жак толкнул перекошенную дверь, за которой оказались две смежные комнаты. Все предметы, представлявшие хоть какую-то ценность, давно растащили, добрая половина бездомных Парижа ходила сюда справлять нужду, но это было хоть какое-то прибежище для беглеца. Теперь наконец Жак мог его рассмотреть. Судя по одежде и волосам, парень уже несколько дней ночевал где попало – от него довольно сильно воняло. Открытое мальчишеское лицо, всегда готовое улыбнуться несмотря на то, что им грозила опасность, пронзительные синие глаза, на носу веснушки.

– Дэвид, – представился он, пожимая Жаку руку. – Merci. Anglais[46].

Оказалось, это все, что он знал по-французски, а Жак по-английски практически не говорил. Дэвид вынул из кармана карточку с нужными фразами, переведенными с английского на французский. С ее помощью ему удалось спросить: «Враг близко?» (ясное дело, враги здесь повсюду), «Вы можете мне помочь?» (Жак уже продемонстрировал свою готовность). Наконец он задал самый загадочный вопрос: «Где ближайшие британские войска?» Жак пожал плечами и в недоумении развел руками, на что Дэвид рассмеялся, но, к сожалению, пользы от этого диалога было мало.

– Ты должен побыть здесь, – сказал Жак, указывая на ящик, который кто-то использовал как табурет, судя по тому, что вокруг валялись пустые бутылки из-под пива. Он присел, показывая Дэвиду, что тот должен оставаться здесь какое-то время, и руками изобразил движущиеся стрелки часов. – Понимаешь? Никуда не уходи. Я приду за тобой, когда стемнеет.

Жак сложил руки и подставил их под щеку, склонив набок голову, словно заснул.

Дэвид кивнул и еще раз пожал ему руку.

– Я вернусь, – пообещал Жак. – Подожди до темноты.

Воодушевленный, он поспешил домой. Его жизнь наполнилась новым смыслом. Вокруг повсюду были люди, нуждающиеся в помощи. Нужно было только открыть глаза и иметь мужество не отводить взгляд.

Жак не мог дождаться наступления темноты, но вот наконец сумерки стали сгущаться. Он запер магазин и первым делом направился в кафе, куда после работы всегда заходил Анри, чтобы пропустить стаканчик. Жаку необходимо было с кем-то поговорить, а Анри, друг детства, был тем человеком, которому он мог доверить даже свою жизнь. Анри стоял у барной стойки и читал газету, которую при появлении Жака отшвырнул в сторону.

– Пустая трата денег, – проворчал он. – Сплошная германская пропаганда.

Жак вытащил друга на улицу и там кратко обрисовал ему ситуацию. Анри тихо присвистнул.

– Помогу чем смогу. А ты сам-то уверен, что тебе это надо?

– Безусловно. Спасибо, mon ami. – Жак пожал Анри руку. – Я знал, что могу на тебя рассчитывать.

Анри вернулся в кафе, а Жак, с бешено бьющимся сердцем, торопливо зашагал по тихим улицам, освещая дорогу фонариком. Он дошел до пустыря, где вырисовывался грозный силуэт полуразрушенного здания – зловещая тень. В пустом дверном проеме он на минуту замер, прислушиваясь, нет ли каких подозрительных звуков. Потом направил луч фонарика в пол, осторожно переступил через порог и пошел в правую часть дома, спотыкаясь об обломки кирпичей. Медленно толкнул дверь, мысленно приготовившись к нападению. Тишина.

– Дэвид? – тихо позвал Жак, по очереди освещая фонарем каждый угол помещения. На ящике никто не сидел, во всей комнате – ни души. Только где-то в дальнем углу скреблась то ли крыса, то ли мышь. – Дэвид! – громче окликнул он. – Это я, Жак.

Тихо выругавшись, он прошел к двери в дальнем конце комнаты, которая вела в маленькую судомойню с треснувшей раковиной в углу. Там тоже никого не оказалось, а проржавевшая дверь черного хода была заперта на замок – закрыта наглухо.

Забыв об осторожности, Жак осмотрел в доме все, что мог, даже посветил фонариком на разрушенную лестницу. В холле что-то задело его лицо, и он в страхе отшатнулся, но это была всего лишь летучая мышь. Расправив кожистые крылья, она с сердитым писком пролетела мимо него на улицу и исчезла в темноте. И больше ни шороха. Дэвид исчез.

Чертыхаясь себе под нос, Жак пристально вглядывался в темноту. Что могло случиться с этим безрассудным парнем? Не исключено, что кто-то из немецких солдат следил за ними до самого убежища, но в таком случае арестовали бы их обоих. Или его обнаружил патруль. Или сюда наведался какой-нибудь бродяга в поисках места для ночлега. Жак чувствовал себя как слепец, пытающийся найти шелуху в мешке семечек подсолнечника. Он пошел домой, но другим путем, мимо Триумфальной арки. Время от времени, набравшись смелости, он тихо звал Дэвида, освещал фонариком каждый дверной проем. Увидев впереди кафе, Жак хотел было быстро прошмыгнуть мимо в надежде, что на него не обратят внимания, но остановился как вкопанный, потому что дверь заведения отворилась и он заметил в зале знакомую светловолосую голову. Этого не может быть! Жак убрал в карман фонарик и вошел в кафе – в животе у него бурлило от страха, гнева и облегчения.

Дэвид сидел на видном месте, пил красное вино и курил, держа сигарету тем же причудливым образом. Напротив него сидела симпатичная девушка с длинными каштановыми волосами и красивыми обнаженными руками. Они улыбались друг другу, поскольку, вероятно, не могли вести беседу на понятном обоим языке. За соседним столиком веселились трое немецких солдат. Их громкий разговор то и дело прерывался взрывами смеха. Они с некоторым любопытством посмотрели на Жака, когда он подошел к Дэвиду и его подруге.

– Я должен заплатить за выпивку? – тихо спросил Жак, обращаясь к девушке.

– Нас угостили немцы, – ответила она с озорным огоньком в глазах. – А бармен послал меня к нему в качестве эскорта – на случай, если возникнут неприятности.

Один из официантов поймал взгляд Жака и едва заметно ему кивнул.

– Спасибо. Дальше о нем позабочусь я.

Он поднялся из-за стола и жестом велел Дэвиду последовать его примеру.

Англичанин осушил свой бокал с вином и только потом встал, помахал солдатам и неторопливым шагом покинул кафе. Девушка пошла за ними, притягивая к себе множество оценивающих взглядов. На улице Дэвид показал на нее и вопросительно поднял брови, но Жак покачал головой. Тогда Дэвид приник к ней в долгом прощальном поцелуе, который Жаку пришлось прервать: сначала он тактично кашлянул, потом похлопал Дэвида по плечу и наконец решительно взял его за руку. Наблюдавшие за ними через окно кафе немецкие солдаты улюлюкали и свистели.

Жак быстро повел Дэвида прочь от кафе, крепко держа за локоть. Когда они отошли достаточно далеко, где их не могли слышать, он дал выход обуревавшим его чувствам, разразившись на французском пространной бесполезной тирадой – ругал Дэвида за то, что тот подверг себя неоправданному риску, когда решил покинуть убежище и стал брататься с бошами.

– Все в том кафе сразу признали в тебе англичанина, – бурчал он. – Странно, что немцы это не поняли. – Теперь надо было поторопиться, чтоб попасть домой до наступления комендантского часа.

Анри ждал их у входа в книжный магазин.

– Ну наконец-то, – проворчал он. – Я уже собрался уходить.

– Долгая история, – ответил Жак и кивнул на Дэвида. – Этот удалец решил подружиться с немецкими солдатами.

Анри тоже был не робкого десятка, запросто мог отколоть опасный номер. «Значит, с Дэвидом он найдет общий язык, рассудил Жак».

Из темноты к ним вынырнула тень – Мила. Светя фонарем, Жак повел Анри и Дэвида к потайному входу в убежище. Кошка крутилась у них между ног. Жак с Анри открыли замок за книжными полками и осторожно выдвинули стеллаж, служивший дверью. Дэвид вытаращил глаза от изумления. Втроем они едва умещались на узком пространстве, не занятом матрасом. Ведро для нечистот снова было на месте. Жак принес из дома опасную бритву, кусок мыла и полотенце. Он зажег свечу и вставил ее в пустую бутылку из-под вина.

– Ну, а теперь слово тебе, – сказал он Анри. – Спроси у него, что за игру он ведет.

Тот не только был его близким другом, но еще и говорил по-английски. Один из многочисленных дядьев Анри влюбился в медсестру, которая выхаживала его после ранения во время прошлой войны, и, как только поправился, последовал за ней в Лондон. Анри нередко гостил у своих кузенов и кузин в Англии и английскому выучился еще в детстве. Скоро Анри и Дэвид уже увлеченно беседовали, а Жак стоял у стены, держа руки в карманах. Время от времени он встревал в разговор, задавая интересующий его вопрос, но те двое не обращали на него внимания.

Наконец Анри на прощанье пожал руку Дэвиду и затем сообщил Жаку то, что узнал. Дэвид – британский летчик, его самолет сбили недалеко от Парижа во время разведывательного полета больше недели назад. Он добрался до центра Парижа в надежде найти здесь людей, которые симпатизируют союзникам и помогут ему добраться до Англии.

– Он думает, что ты его спасешь, – добавил Анри. – Я не стал говорить бедняге, что он заблуждается. Что думаешь с ним делать?

– Поговорю кое с кем, – ответил Жак. – А он посидит здесь, пока все будет устроено. Главное, чтоб вел себя разумно. Скажи ему, чтоб не шлялся по улицам и не курил днем, иначе он выдаст нас обоих.

Анри присвистнул.

– Желаю удачи. Не хотел бы я оказаться на твоем месте.

Беатрис остановилась и пристально посмотрела на Жака.

– Да, от тебя я такого не ожидала. То есть ты подобрал британского летчика? Так вот просто?

– А что мне оставалось? – ответил Жак. – Он бродил по Парижу дурак дураком.

Они снова пошли вокруг пруда.

– Есть люди, которые должны ему помочь, но изготовление фальшивых документов займет некоторое время, – сказала Беатрис.

– Он дал мне пару фотографий для документов. – Жак достал из кармана конверт. – И у него есть немного денег, франков двести.

– Хорошо, деньги пригодятся. – Беатрис сунула конверт под пальто. – Видать, парень он разумный.

– Я бы так не сказал, – поморщился Жак. – По-моему, он не совсем сознает всю опасность своего положения.

– А тот гестаповец все еще к тебе заходит? – спросила Беатрис.

Жак кивнул.

– Вроде бы он ни о чем не подозревает – пока. Говорит, что сообщит мне, если что-то узнает о Матильде, но, думаю, он пытается выведать, что известно мне. – Жак понизил голос, хотя поблизости никого не было. – Да, вот еще что хотел тебе сказать: Матильда не в Мон-Валерьене. Тот священник от кого-то слышал, что, возможно, она сбежала из полиции перед тем, как ее собирались перевезти туда.

– Хорошо бы, – ответила Беатрис. – Я поспрашиваю у своих, может, что-то узнаю. Ладно, пора прощаться. Оставь для меня записку, когда понадоблюсь.

– Вы с Матильдой были правы, – сказал Жак. – Теперь я это понимаю. И готов помогать, делать все, что в моих силах.

– Хорошо. – Беатрис позволила себе улыбнуться. – Значит, нашего полку прибыло. Добро пожаловать, mon ami.

Следующие несколько дней Жак регулярно открывал свой магазин для посетителей, но тех немногих покупателей, что заглядывали к нему, обслуживал без особого энтузиазма. И ему все время казалось, что Матильда рядом. Он не переставал думать о ней, словно это могло уберечь ее от опасностей. И он остро сознавал, что Дэвид находится поблизости, на удалении всего лишь нескольких футов, по другую сторону стеллажей. Каждый раз, когда в магазин входил покупатель, Жак внутренне напрягался, опасаясь, что из потайной комнаты донесется шум, который выдаст их обоих. Летчик был молод, полон энергии, ему было в тягость подолгу томиться в крошечной каморке. По вечерам, благополучно заперев магазин и опустив жалюзи, Жак выпускал Дэвида из его камеры. Вдвоем они незаметно выскальзывали на улицу и прогуливались по Парижу под покровом темноты до наступления комендантского часа. Конечно, велик был риск наткнуться на патрульных, которые могли бы потребовать у них документы, но Жак догадывался, что англичанину крайне необходимо глотнуть свежего воздуха и выкурить парочку сигарет. В конце концов, если придется, Дэвид опять мог притвориться недоумком.

Жак дал англичанину несколько французских разговорников, чтобы тот не скучал, а по возвращении с прогулки они до глубокой ночи беседовали шепотом, в лицах объясняя друг другу трудные для понимания фразы. Англичанин любил животных и подружился с Милой, которая частенько дремала у него на коленях. Со временем они с Дэвидом поближе узнали друг друга. Жак показал ему фото Матильды, а тот вытащил из бумажника снимок кудрявой блондинки, которой он намеревался сделать предложение руки и сердца, когда доберется до родных берегов. Если доберется… Дорога в Англию сопряжена с множеством опасностей.

Однажды утром в магазине в очередной раз появилась Мириам Исааксон. Со времени своего последнего визита она еще больше похудела и побледнела.

– Как дела? – спросил Жак.

– Все хуже и хуже, – ответила девушка. – Но мы не теряем надежды получить визы. Отец платит деньги какому-то влиятельному чиновнику в американском посольстве, чтобы тот нам помог. – Она положила на прилавок газету, и Жак вложил в нее конверт с деньгами. – Спасибо, месье. Не исключено, что в следующий раз вместо меня придет моя подруга.

Она поспешила из магазина, но на выходе столкнулась со Шмидтом. Немец придержал дверь, пропуская девушку, потом посмотрел ей вслед.

– Кто это? – спросил он Жака, подходя к кассе.

– Так, никто. Просто покупательница, – ответил Жак. – Почему вы спрашиваете?

– Из любопытства. У нее характерное лицо. На еврейку похожа, вы не находите?

– Не заметил, – чопорно произнес Жак.

Порой роль услужливого продавца давалась ему нелегко.

Шмидт взглянул на него.

– А Беатрис Лемуан не объявлялась?

Жак покачал головой.

– Я бы вам сообщил.

– Очень на это надеюсь.

Шмидт пошел смотреть книги в большой зал.

Жак последовал за ним.

– Есть новое приобретение, на которое вам стоило бы взглянуть. «Рождественская песнь» Диккенса с иллюстрациями Артура Рэкхема[47]. – Он отпер стеклянную витрину и вытащил книгу. – Я надеялся, что вы зайдете до того, как этим изданием заинтересуется кто-то еще. Не желаете присесть у печки в другом зале и полистать?

Жак нервничал: они находились слишком близко к потайной комнате, где прятался Дэвид. К тому же что это? Из-под двери пробивается запах сигаретного дыма? Ситуация становилась еще более опасной.

– Здесь вполне удобно, благодарю вас.

Шмидт надел очки и устроился на табурете.

Жак опасался оставить его одного и потому принялся переставлять книги на полках в углу этого же зала, тихо напевая себе под нос, чтобы заглушить шум, который мог донестись из потайной комнаты. Запах табачного дыма усиливался. Появилась Мила. Она стала тереться о ноги Жака, но он от страха не обращал на нее внимания.

– Ну, что скажете? – спросил он, когда напряжение стало невыносимым.

– Все зависит от цены, но, вообще-то, интересно. – Шмидт поглядел на него поверх очков. – Уверен, вы предложите мне щедрую скидку. Что с вашей кошкой?

Мила скребла когтями по стеллажу, служившему потайной дверью, и громко мяукала. Жак попытался ее прогнать, но кошка на него не реагировала.

– Мышей чует, – в отчаянии ответил Жак. – Где-то под полом у них гнездо, вот она и сходит с ума.

Шмидт закрыл книгу и встал.

– Зачастую мышей можно услышать, приложив ухо к полу. Может, попробуем определить, где они?

– Ой нет, не утруждайтесь. Пол пыльный, испачкаетесь. Мила, брысь!

Жак поддел кошку ногой.

– Она как будто чем-то встревожена, – заметил Шмидт, подходя к кошке. – В чем дело, малышка? – Он нагнулся, чтобы погладить Милу, и та, слава богу, наконец убежала.

– Пройдемте в соседний зал, обсудим условия сделки, – предложил Жак.

Шмидт поморщился.

– Сигаретный дым? Откуда?

Жак судорожно соображал.

– Из подвала. Мне недавно привезли книги, и водитель там курил.

– Осторожней надо быть. Небрежно брошенный окурок может спалить весь магазин. – Шмидт разглядывал полки, где стояли романы писателей девятнадцатого века и сборники стихов малоизвестных авторов, которые вряд ли могли привлечь внимание покупателей. Потом снял со стеллажа несколько книг и осмотрел заднюю стенку. – Тонкая работа.

– Спасибо. – На последнем слоге голос Жака сорвался на визг. Он прокашлялся. – Это полки из библиотеки одного дома неподалеку.

Шмидт провел рукой по деревянной панели, постукивая по ней костяшками пальцев.

– Ласточкины хвосты[48] выше всяческих похвал, – пробормотал он, возвращая снятые книги на место. – Про книгу Диккенса я подумаю и дам вам знать, – добавил Шмидт.

– Конечно. – Жак проводил его к выходу. – Есть известия о моей жене? – спросил он, открывая дверь перед немцем. – Я ведь даже не знаю, где она.

– Здесь ничем не могу вам помочь, – ответил Шмидт. – В свое время вам наверняка сообщат. Но вот мой вам совет: забудьте о ней. Из-за этой женщины вы лишь навлечете на себя неприятности, а я не смогу вас защитить, ведь я не всесилен. Надеюсь, вы не настолько глупы, чтобы последовать ее примеру.

– На этот счет не волнуйтесь. – Жак натянуто улыбнулся. – Я предпочитаю жить спокойно.

– Рад это слышать. – Шмидт приподнял шляпу. – Что ж, всего доброго.

Прошло две недели, и вот наконец в «Спрятанной странице» появилась подружка Беатрис, Камилла, с запиской, в которой говорилось, чтобы Жак готовил к отправке свой груз, его заберут на следующий день, в восемь вечера, там же, где обычно. Жак закрыл магазин, и предстоящее событие они с Дэвидом отметили половиной бутылки вина. Наверное, он будет скучать по англичанину, думал Жак, но все-таки хорошо, что ответственность за его безопасность теперь ляжет на плечи других людей. И он был уверен, что после ухода Дэвида потайная комната не будет долго пустовать. В ту ночь, лежа в постели, Жак вспомнил мадам Скотт-Джонс. Удалось ли ей добраться до Англии? И где сейчас Рене и Луи? Вряд ли он когда-нибудь узнает. Жак сел на кровати и достал из тумбочки тетрадь с ручкой, внезапно решив, что крайне важно вести учет всех беглецов, которые прятались в той тесной каморке внизу. У каждого человека своя история, написала Матильда, и его долг – рассказать об этих людях. Нельзя допустить, чтобы они исчезли без следа. Жак представил, что Матильда заглядывает ему через плечо, читая то, что он пишет, и одобрительно улыбается. Сама она вела дневник и всегда говорила ему, чтобы он последовал ее примеру.

Париж изнемогал от жары, хоть бы раз порыв ветерка всколыхнул воздух. Стоявшие вплотную друг к другу многоквартирные дома весь день нагревались на солнце и по ночам медленно поджаривали своих обитателей. Мадам Бурден сидела в привратницкой, держа ноги в ведре с водой и положив на лоб влажное полотенце. Мила дремала на ступеньке у входа в «Спрятанную страницу». Тайное убежище Жака превратилось в духовку: любые бумаги, если их оставляли ненакрытыми, блекли и скукоживались; люди, которых он там прятал, больше одного-двух дней не выдерживали – уходили. Несмотря на одуряющий зной и кажущуюся вялость, Париж лихорадило. Война пошла в другом направлении. Гитлер переключил внимание с Великобритании на Советский Союз, куда вторгся в июне.

– Сумасшедший, не иначе, – шепнула Жаку Беатрис, как-то ночью забирая из убежища ящик, который он там прятал. – Теперь Сталин и все коммунисты обратятся против него и помогут нам.

Среди парижан крепло скрытое недовольство немецкими оккупантами. В середине августа из станции метро «Сен-Дени» вышла группа молодых людей, которые размахивали французским флагом, пели «Марсельезу» и кричали «Vive la France!»[49]. Немецкие солдаты и французская полиция разогнали демонстрацию, шестерых манифестантов арестовали.

Сильвия, соседка с верхнего этажа, помогала Жаку в магазине во время летних каникул.

– Слышали? – спросила она его несколькими днями позже, когда они вместе распаковывали партию поступивших книг. – Двоих из демонстрантов приговорили к смерти. Один из них – еврей, но второй-то просто коммунист. Впрочем, думаю, они оба друг друга стоят.

– Вообще-то, они не сделали ничего плохого – просто пели и размахивали флагом. – Сидя на корточках, Жак промокнул платком потный лоб. – Боюсь, как бы это не привело к новым волнениям и бедам.

Новые волнения и беды не заставили себя ждать. Спустя два дня после казни демонстрантов у одной из станций метро некий молодой французский коммунист застрелил немецкого военного моряка.

– Ну вот, доигрались, – сказал Анри Жаку за пивом. – Видел объявления? Теперь к любому, арестованному бошами, будут относиться как к заложнику, а ты понимаешь, что это значит. – Он чиркнул пальцем себе по горлу. – Когда им заблагорассудится.

– Но ведь это лишь еще больше обозлит и ожесточит людей, – заметил Жак.

– Только если они сумасшедшие. – Анри понизил голос. – Надеюсь, ты больше не хранишь ничего противозаконного на том своем складе. Поверить не могу, что говорю это не кому-то, а именно тебе, но, Жак, будь благоразумен. Это неоправданный риск.

Нападения на немецких солдат участились, и теперь улицы по всему городу наводняли полицейские. Они проверяли документы и арестовывали евреев. Как-то на рассвете был оцеплен весь одиннадцатый arrondissement[50]. Полиция ходила из дома в дом со списком фамилий и за один день арестовала более четырехсот евреев, которых отправили в концлагеря. Жака мучила совесть за то, что он прежде не навестил Исааксона. С тех пор как Мириам перестала приходить в магазин, он не имел известий о ее семье, а когда в очередной раз понес деньги в магазин музыкальных инструментов на авеню Терн, уткнулся в запертую дверь и опущенные ставни. В то воскресенье, низко надвинув на глаза шляпу, он поехал на велосипеде к дому Исааксонов. На его звонок никто не вышел, и даже Альфонс не отозвался лаем, как он ожидал. Отступив на шаг, на одном из окон первого этажа Жак заметил приклеенное объявление, написанное крупными буквами.

«Здесь проживали двое евреев, покончивших жизнь самоубийством. Остальным рекомендуется поступить так же».

Потрясенный, Жак прислонился к стене. Ему невыносимо было думать о том, что беспросветное отчаяние толкнуло Исааксонов покончить с собой. Грубость, бездушие слов в объявлении разрывали ему сердце. Знает ли Мириам, что ее родители погибли? Видела она это объявление? Жак подскочил к окну и попытался содрать его со стекла. Вспоминая, как Матильда срывала плакат в тот вечер после ужина с Эстель, он карябал и выцарапывал ненавистные слова. Месье Исааксон был добрый, умный человек, воевал за Францию, любил свою семью, а нацисты отняли у него все, что он имел, даже чувство собственного достоинства. Жака охватила скорбь, близкая к отчаянию. Все, что было ему дорого, всех, кто был ему дорог, уничтожало зло, вторгшееся в его родную страну, и он, как ни старался, не мог их защитить. Сев на корточки, он опустил голову в ладони.

Что-то холодное, влажное, мохнатое коснулось его щеки. Вздрогнув, он поднял голову и увидел перед собой лохматую бурую морду пса Исааксона. Тот похудел, но Жак сразу его узнал. Альфонс сидел на задних лапах и выжидательно смотрел на него, склонив голову набок.

– Прости, мне нечего тебе дать, – произнес Жак, порывшись в карманах.

Он неуклюже выпрямился во весь рост, стряхнув с себя Альфонса, попытавшегося забраться к нему на колени. И невольно рассмеялся.

– Ладно, пойдем, так и быть, – сказал он, сажая пса в корзину на багажнике. – Посмотрим, что из еды есть у нас дома. Правда, Мила не очень будет тебе рада.

Вечером 3 сентября Жак поднялся на террасу собора Сакре-Кер, сел на ступеньках и стал смотреть на город. Он не ждал появления Матильды – это было бы чудом, – просто хотел ощутить ее близость, думая о ней в условленное время в условленном месте и зная, что она тоже сейчас думает о нем, – если еще жива.

«Я рад, chérie, что ты не видишь ужасов, которые творятся в Париже, – вел он с ней безмолвный разговор, – но я безумно по тебе скучаю, так сильно, что порой тоска придавливает меня невыносимо тяжким грузом. – Он представлял, как жена сидит рядом, просунув руку ему под локоть, и ее голова покоится у него на груди. – Сегодня я заходил к Эстель. Ты не поверишь, у нее родился ребенок – девочка. Ты не зря беспокоилась. Отто не намерен ее содержать, и, если кто-то узнает, что она спала с немцем, у нее будут серьезные неприятности. Правда, дочка у нее очаровательная. Она дала ей имя Селеста, а второе – Матильда. Эстель собиралась отдать ее на воспитание в другую семью, но передумала. Спросила меня…»

И здесь Жак прервал свой монолог. У него язык не поворачивался сказать Матильде, даже в своем воображении, что Эстель просила их удочерить Селесту.

«До возвращения Матильды в Париж она была бы со мной, – объяснила она свой план, – а потом вы заберете ее себе. Что скажешь? Прошу тебя, Жак. Лучших родителей для нее я не могла бы желать».

Тогда бы ему и сообщить Эстель, что его жена арестована и сам он понятия не имеет, где она теперь, жива ли еще, но он не доверял Эстель: она могла проболтаться Отто, не специально, просто к слову пришлось бы. Тем более что сейчас Эстель была неуравновешенна, состояние ее оставляло желать лучшего. Жака встревожили ее бледность, рассеянное выражение лица, и во время беседы ее голос временами срывался на истерический крик.

– Прости, – извинилась она, ломая пальцы. – Просто я не высыпаюсь и без ума от этого крохотного создания. Самая красивая малютка на свете, правда?

И Жак, конечно же, с ней согласился.

«И на этом пока все, – сказал он Матильде, вставая со ступенек и отряхивая брюки. – Могу лишь добавить то, что у нас теперь есть песик. Надеюсь, ты не против. Особых хлопот он не доставляет, разве что пытается залезть на все, что попадает в поле зрения, включая Милу. С годовщиной свадьбы тебя, chéri. Может быть, в следующем году мы отпразднуем ее вместе».

Далеко вперед он не заглядывал. Будущее казалось туманным, полным опасностей.

На следующий день ему предстояло забрать на кладбище Пер-Лашез двух очередных беглецов: встреча была назначена на одиннадцать часов дня у гробницы Оскара Уайльда. К Жаку должны были подойти и назвать пароль: «“Сфинкс” – моя любимая поэма Уайльда». На что он должен был ответить: «А мне больше нравится “Баллада Рэдингской тюрьмы”».

– Мы должны быть предельно осторожны, – предупредила его Беатрис накануне вечером, когда он встретился с ней на площади у фонарного столба. – В городе всюду полиция, и все будут искать эту парочку. Долго у тебя они не задержатся: через пару дней мы проводим их в другое место. Подробности сообщу в пятницу в саду Тюильри. И помни: не приближайся ко мне, если я буду держать руки в карманах.

Пристегивая цепью велосипед у входа на кладбище, Жак вспомнил другое солнечное утро. Тогда была весна, и они с женой прикатили сюда на велосипедах, чтобы побродить среди могил. Матильда хотела посетить гробницу Элоизы и Абеляра[51], живших в далекие Средние века. Они любили друг друга, зачали ребенка вне брака, тайно поженились и потом были насильно разлучены. Абеляр стал монахом, Элоиза – монахиней, и они долгие годы переписывались, пока наконец не воссоединились после смерти.

«Ты ведь не забыл бы меня, если б нам пришлось расстаться?» – спросила Матильда, и Жак рассмеялся, не считая нужным отвечать на столь глупый вопрос.

Сейчас стояла идеальная осенняя погода. Багряно-золотистые уборы сверкали на солнце, опадающие листья кружились на ветру. Жак прибыл на кладбище загодя и к месту встречи пошел окружным путем, разглядывая большие семейные склепы, читая посвящения любимым женам и мужьям. Мимо прошли, держась за руки, две монахини с потупленными взорами. Какая-то женщина катила перед собой по дорожке старомодную детскую коляску, колеса которой скрипели на галечном покрытии. Поравнявшись с женщиной, Жак заглянул в коляску. Она была слишком большая для маленького ребенка. Может, женщина что-то прятала под детским матрасом. Теперь у каждого в Париже были свои секреты.

И вот он у могилы Оскара Уайльда. Простой прямоугольный камень со смотрящей вперед крылатой фигурой заметно выделялся своими строгими линиями среди вычурных надгробий и бронзовых бюстов. Жак не мог решить, считает ли он памятник безобразным или восхищается его простотой.

Ему вспомнилось четверостишие из поэмы Уайльда, и он негромко проговорил вслух:

– Что ж, устремляя глаз сиянье

Атласное в окрестный мрак,

Иди у ног моих приляг

И пой свои воспоминания…[52]

Вокруг никого не было. Жак побрел в сторону от могилы. Минут пять шел в одном направлении, потом минут пять – в другом. Навстречу ему шли под ручку мужчина и женщина. Несмотря на солнечный день, женщина была в шубе, ее туфли на деревянной подошве стучали по земле, как кастаньеты. Мужчина был широкоплечий, солидный. Они, конечно, поместились бы вдвоем в потайной каморке Жака, но развернуться им там было бы негде. Парочка прошествовала мимо него к гробнице со сфинксом и там остановилась. Мужчина закурил, оставаясь на дорожке, а вот женщина приблизилась к статуе и склонила голову. Жак вернулся к гробнице, остановившись на почтительном расстоянии от женщины. Прождав, наверное, минут пять, он тактично кашлянул. Она подняла голову и посмотрела на него – выжидающе, но с беспокойством. Он улыбнулся, давая понять, что бояться нечего и она может произнести: «“Сфинкс” – моя любимая поэма Уайльда». Она сама должна была назвать пароль, он не мог это сделать за нее.

Внезапно кто-то схватил его за ворот пальто, оторвал от земли и развернул.

– Что тебе надо? – прорычал широкоплечий мужчина, зажимая в зубах сигарету.

– Простите, – с запинкой пробормотал Жак. – Я не имел в виду ничего дурного. Вы неправильно меня поняли.

– Неужели? Я сразу тебя раскусил.

Мужчина выплюнул сигарету и занес кулак.

– Не надо! – Они оба обернулись и увидели, что к ним несутся, размахивая руками на бегу, две монахини. – Прошу вас, не надо, – выдохнула та, что была меньше ростом. – Это кладбище, обитель покоя, которую нельзя осквернять насилием.

Она подступила к обидчику Жака, положила руку ему на плечо, глядя на него со столь целомудренной добротой, что тот невольно опустил кулак.

– Спасибо, – поблагодарила монахиня. – И да благословит вас Господь за то, что вы уважили мои желания.

– Повезло тебе, гаденыш. – Мужчина пальцем ткнул Жака в грудь. – Прими это как предупреждение и больше таких фокусов не выкидывай. Ясно?

– Конечно. – Жак поправил воротник. – Я правда не…

– Не испытывай судьбу. – Женщина в шубе теперь подошла к ним. – Если бы не сестра, ты бы уже лежал на земле.

Она горделиво вскинула голову и вместе со своим спутником зашагала прочь. Оба были преисполнены праведного негодования.

Жак поблагодарил молодую монахиню и попытался оправдать себя в ее глазах:

– Вы не думайте, я не хотел сделать ничего плохого.

– Я и не думаю.

Она снова улыбнулась, на этот раз чуть насмешливо. Жак взглянул на нее, потом на ее спутницу, и тут его озарило.

– Пожалуй, «Сфинкс» – моя любимая поэма Уайльда, – произнесла его спасительница, глядя на надгробие.

Жак протяжно выдохнул.

– А мне больше нравится «Баллада Рэдингской тюрьмы». Ну что, пойдем? Я поеду на велосипеде, а вы следуйте за мной.

Он рискнул лишь раз-другой обернуться, все время ожидая, что вот-вот послышатся крики и топот бегущих ног. Но обе монахини скромно семенили следом. Внимательнее взглянув на ту, что была выше, он заметил, что черты лица у нее мужские и над верхней губой пробиваются усики. Они были членами Коммунистического союза молодежи, выяснил Жак, когда благополучно разместил парочку в своем потайном убежище, и парень, ко всему прочему, оказался польским евреем. Коммунистов обвиняли в нападении на немецких солдат, и за ними охотились по всему городу.

– Сидите тихо, – предупредил он парочку. – На несколько дней закрыть магазин можно, но вас могут услышать прохожие, идущие мимо по улице.

– Спасибо. Мы будем осторожны, – заверила его девушка.

Обычно всегда говорила она. Парень же все больше молчал, не сводя с нее темных глаз. Гости представились Антуаном и Николь, но Жак про себя прозвал их Ромео и Джульеттой.

– К сожалению, условия весьма примитивные. – Он кивнул на ведро в углу. – Может быть, вы поживете у меня в квартире, а ваш приятель пусть спит здесь? У меня есть свободная комната.

– Нам лучше быть вместе, – ответила девушка, и молодые люди улыбнулись друг другу.

Вечером Жак навестил гостей. Стуком по деревянной панели предупредил о своем приходе и распахнул дверь. Антуан читал одну из книг, что оставил для них Жак – «Маленького принца» Сент-Экзепюри.

Его голова покоилась на коленях у Николь, и она приглаживала ему волосы.

– Простите за вторжение, – извинился Жак, но молодые люди ничуть не смутились. Ему вспомнились те пьянящие дни на заре их знакомства с Матильдой, когда он не хотел с ней разлучаться ни на минуту и, если приходилось ненадолго расстаться, все его существо переполняла боль тоски. А эти ребята были совсем юными, и, возможно, свое нынешнее существование они воспринимали как игру в кошки-мышки, хотя наверняка знали, что в тюрьмах каждую неделю расстреливали узников шестнадцати-семнадцати лет. – Я принес вам хлеба и несколько морковок. – Жак выложил из рюкзака продукты. – Простите, что так мало. Завтра попытаюсь найти еще что-нибудь.

– Нам хватит, спасибо.

Антуан сел на матрасе и перенес ноги на пол.

– Вы здесь ненадолго, – сказал Жак. – Я скоро встречаюсь со связной, и она сообщит о том, как вам дальше быть.

Впрочем, на них будут охотиться всюду, куда бы они ни отправились. Им везде небезопасно.

– Вот, пожалуйста. – Жюльет помпезно выбросила вперед руку, взмахнув кистью. – Как тебе?

– Хм-м. – Ее брат окинул взглядом магазин сверху донизу и, поморщив нос, поправил на лице очки. Этот его жест сразу вернул ее в детство. Некогда рыжеватая шевелюра Эндрю теперь была почти полностью седой, но Жюльет все еще могла разглядеть в нем долговязого паренька, каким он был в двенадцать лет. – Ну, покрасить, конечно, нужно. – Он заглянул в окно. – Внутри была?

– Разумеется. – Жюльет попыталась подавить раздражение. – Стеллажи надо поставить, это да, ну и, возможно, провести кое-какие электромонтажные работы, а в остальном здесь все идеально.

Эндрю огляделся.

– По-твоему, местоположение удачное? Не слишком ли в стороне от людей?

– Нет, – ощетинилась она. – Метро недалеко, и я позабочусь о том, чтобы было много указателей. Вокруг живет много иностранных специалистов, работающих в международных компаниях, которые находятся в Дефансе, а Монмартр – центр притяжения студентов и туристов. Все проходят здесь. А площадь ты не узнаешь? Это она изображена на картине Mémé.

– На какой картине?

– На той, что висела в ее комнате. – Жюльет торопливо нашла фото в телефоне и показала брату. – Это место что-то значило для нее, я уверена.

– Хм-м, – снова промычал Эндрю. – Но книжный магазин, Жюль? Ты хоть понимаешь, во что ввязываешься? Книжный магазин в Париже?

– Именно что книжный магазин в Париже. Раньше это и был книжный магазин. Вот, смотри. – Она пролистала несколько снимков в телефоне и показала ему фото «Спрятанной страницы» во всем ее великолепии. – Я, как тебе известно, книжный червь. А мы с тобой оба на четверть французы, хоть ты и отказываешься это признавать. Думаешь, бабушка не обрадовалась бы, что я живу здесь?

– Пожалуй. Сестренка, я горжусь тобой. – Эндрю взял ее под руку. – Воображение у меня не богатое, как ты знаешь, так что давай сядем пообедаем где-нибудь и заодно все обсудим.

Они под ручку направились к кафе.

Жюльет немало удивилась, получив от Эндрю сообщение, в котором он говорил, что навестит ее в Париже, и еще больше была удивлена тому, что ее захлестнула волна любви к брату, когда она увидела, как он выходит из терминала аэропорта. Если ей понадобится помощь, осознала Жюльет, Эндрю бросит все и примчится к ней.

Когда они подходили к кафе, его дверь распахнулась, и оттуда появился человек, которого она хотела бы видеть меньше всего: Нико. Проклятье! Она отказалась пить здесь кофе по утрам, но думала, что в обеденное время с ним не столкнется. По крайней мере, ему достало приличия смутиться. Холодно кивнув в ответ на его приветствие, она с высоко поднятой головой прошествовала через дверь, которую он придержал для нее.

– Кто это? – вскинул брови Эндрю. – Как-то странно он на тебя посмотрел.

– Да так, никто. Я собиралась снять у него квартиру, но не случилось. Он поводил меня за нос, и на том все кончилось. Но это ерунда.

Жюльет улыбнулась официанту Паскалю, и они заняли столик у окна.

– Значит, жилья на долгий срок ты пока так и не нашла? – уточнил Эндрю, открывая меню.

– Пока нет, но я уверена, что-нибудь скоро подвернется. И признай, квартира, за которой я сейчас присматриваю, восхитительна.

На помощь Жюльет пришла Тереза. Поведение Нико настолько ее ошарашило, что она тут же подняла на ноги знакомых и сумела найти для Жюльет квартиру на три месяца: ее хозяева уезжали, и им требовался человек, который присмотрел бы за их жильем.

Они сделали заказ. Паскаль принес им по бокалу пива и хлеб.

– Прямо в голове не укладывается, – произнес Эндрю, разламывая хлеб. – Вроде как уехала на две недели в отпуск, а потом вдруг решила начать новую жизнь. Ты уверена, что поступаешь правильно?

– Нет, не уверена, – ответила Жюльет. – Разве можно быть в чем-то уверенным на все сто? Но я буду стараться изо всех сил, а там видно будет, что из этого выйдет. Одно я знаю точно: я хочу жить в Париже.

– А по дому не скучаешь? По друзьям, по семье?

– Есть немного. – Жюльет в задумчивости жевала хлеб. – Только с тех пор, как дети покинули отчий дом, а Линдси переехала во Флориду, я чувствую себя потерянной. Всю жизнь я принимала решения, учитывая интересы других. И вот наконец пустилась в приключение по собственному желанию, ради себя самой. По-твоему, я веду себя как эгоистка? Может быть. Но я не хочу через тридцать лет проснуться с осознанием того, что потратила свою жизнь впустую. Живем один раз, а значит, нужно распорядиться отпущенным тебе временем с максимальной отдачей.

– Но вы с Кевином… – Эндрю покачал головой. – Мне всегда казалось, вы такая гармоничная пара, идеально подходите друг другу. Мы с Пэтси постоянно ссорились, поэтому никто не удивился, когда мы расстались. А вы, я думал, будете вместе вечно.

– Я тоже так думала, – улыбнулась Жюльет. – Но знаешь, я не жалею. Вернее, конечно, мне много чего жаль, но я слишком долго плыла по течению, мирилась со многим просто потому, что так было проще, чем пытаться что-то изменить. Мне нужна была встряска, и Кевин меня встряхнул.

– Он знает про твою идею с магазином? – спросил Эндрю. – Жюль, ты должна ему сказать. Если ты откроешь свое дело и разоришься, он тоже пострадает. Вы можете потерять свой дом.

Жюльет выставила перед собой ладони.

– Не волнуйся, я консультируюсь с юристом. Подпишу заявления, согласно которым взыскания не могут быть обращены на мое имущество. Я просто хочу дождаться, когда мои планы примут более определенную форму, и потом изложу их Кевину. Обещаю.

– Надо же, я никогда не думал, что ты можешь стать деловой женщиной, – сказал Эндрю. – Да еще где! Во Франции! Тут, наверное, бюрократическая машина – сущий кошмар.

– Тем, кто занимается малым бизнесом, проще. – Жюльет переполняла гордость: ей нравилось мнить себя предпринимателем. – Если у тебя малое предприятие, подняться можно довольно быстро.

– Но книжный магазин – не такое уж малое предприятие, – заметил Эндрю. – Тебе нужно не только обустроить помещение, но еще и заполнить его товаром, а это большие расходы. Где ты возьмешь средства?

– У меня есть деньги, которые оставила мама, и я подала заявление на получение банковского кредита. Надеюсь, что дадут. Сейчас я пытаюсь определиться по условиям договора с владельцем помещения. Я беру его в субаренду, потому что предыдущие владельцы ликвидировали свое предприятие, так что, как видишь, есть свои сложности. – Жюльет подавила дрожь беспокойства. – Мне нужно внести аванс, но, если банк откажет в кредите, владелец вернет мне всю сумму.

В лице Эндрю по-прежнему сквозило сомнение.

– Послушай, я составляю бизнес-план, включая маркетинговую стратегию и прогноз движения денежных средств, – перечисляла она, загибая пальцы. – У меня есть бизнес-консультант, бухгалтер, юрист и подруга подруги, которая держит свой книжный магазин. Она выступит в роли моего наставника. Следующие несколько недель я буду работать у нее, набираться опыта. Я настроена очень серьезно.

– Допустим, – сказал Эндрю. – Однако один вопрос: если у тебя нет постоянного адреса проживания, как ты зарегистрируешь свою компанию и откроешь счет в банке?

– Над этим я работаю. – Жюльет снова поежилась.

На договоре аренды, что дал ей Нико, она поставила подпись и дату, под его фамилией черканула неразборчивую закорючку и отнесла по экземпляру в банк и в Торговую палату. Если на адрес квартиры придет письмо на ее имя, Нико придется передать почту ей. И поделом ему. Он перед ней в долгу.

Им принесли стейки в чесночном соусе на основе сливочного масла и корзину золотистых – хрустящих и ароматных – frites[53].

– У меня еще такой вопрос, – произнес Эндрю. – При столь отменном питании как тебе удалось похудеть?

– Я стала бегать, – рассмеялась Жюльет, – хочешь верь, хочешь нет.

Почти каждый вечер она дважды обегала парк Монсо, трусила по дорожкам, пытаясь отрешиться от перенесенных за день стрессов и физически измотать себя настолько, чтобы легко можно было заснуть. Она была рада, что наконец-то выехала из отеля «Коро», и благодарна Терезе за то, что та помогла ей найти жилье, однако квартира, куда она переселилась на время, была воплощением минималистического стиля, и Жюльет не чувствовала себя в ней уютно. Все было белое: ковры, стены, кухонные шкафы, мебель, постельное белье. Ночью, лежа в белоснежной кровати, она ощущала себя листом салата в гигантском холодильнике.

– Что ж, выглядишь ты потрясающе. – Эндрю поднял бокал. – За тебя и твой «Забытый книжный». За то, чтоб его поскорее вспомнили.

Эндрю пробыл в Париже неделю. Он не любил останавливаться в чужих домах, не желая вторгаться в чужое личное пространство, поэтому отказался стеснять Жюльет или воспользоваться услугами сайта Airbnb, а нашел отель неподалеку от нее на Монмартре. Жюльет серьезно занялась постижением науки управления бизнесом, много времени проводила в книжном магазине, но с братом встречалась каждый день хотя бы на час-другой, и они либо ужинали вместе, либо исследовали какой-нибудь укромный уголок города, который обнаружила Жюльет. За день до отъезда Эндрю она повела его на Cité des Fleurs[54] в районе Батиньоль, неподалеку от дома Ильзе и Клода. Городок представлял собой длинную мощеную улицу, пролегавшую между садами элегантных особняков. Это была пешеходная зона, оазис покоя посреди суеты Парижа.

– Безумно красивое место! – выразил свое восхищение Эндрю, глядя по сторонам. – Как ты его нашла?

– Подруга как-то показала, – ответила Жюльет. – Я так поняла, что те, кто живет здесь, должны соблюдать определенные правила. Нельзя ставить слишком высокий забор, планировка сада должна быть согласована с властями, деревьев должно быть не больше установленного количества, нельзя делать пристройки…

– Нельзя вешать спутниковые антенны, – добавил Эндрю.

– Спутниковые антенны? Quelle horreur![55]

Они прогулочным шагом шли по улице, часто останавливаясь, потому что Эндрю хотелось запечатлеть на фото то одно, то другое. Тут и там среди зеленеющих деревьев стояли высокие стройные фонарные столбы и бронзовые урны на постаментах. Каждый новый вид был прекраснее предыдущего.

– А вот то, что я хотела тебе показать. – Жюльет кивнула на табличку, прикрученную к железным воротам дома № 25. В 1944 году в этот дом нагрянули гестаповцы, потому что здесь изготавливались фальшивые документы. Одну женщину застрелили на месте, остальные шесть человек погибли после того, как их депортировали из города. – Трудно представить на этой улице людей с автоматами, – добавила Жюльет, пока Эндрю читал надпись на табличке. – Готова поспорить, что в сорок четвертом году этот дом был такой же, как сейчас. И Mémé прожила здесь всю оккупацию. Ей ведь было пятнадцать лет, когда разразилась война.

– Она всегда отказывалась говорить о прошлом, – заметил Эндрю. – Однажды я спросил ее про войну, но она не сказала ни слова.

– А что ты помнишь о ней?

– Помню пирог, который она пекла после Рождества. Как же он назывался-то? Ага, вот: galette des rois[56]. Ну да, точно. Она пекла его на Богоявление. А в миндальное тесто прятала крошечные фигурки. Я один раз зуб чуть не сломал, но оно того стоило: меня объявили королем. А как вкусно она готовила цыпленка в горшочке, с пореем и морковью. В общем… главным образом я помню ее стряпню. – Он улыбнулся. – И еще как она ставила пластинки Эдит Пиаф и, слушая, размахивала руками. О, а однажды мы с ней вместе смотрели «Касабланку», и, когда показывали сцену в кафе, где поют «Марсельезу», она плакала. Она была ярой патриоткой.

– Тем не менее она покинула Францию и вышла замуж за дедушку, будучи знакомой с ним всего две недели, и, можно сказать, назад она по большому счету не возвращалась, – заметила Жюльет. – Я не помню, чтобы она говорила что-то о своих родителях или о братьях и сестрах.

– Ну да, Mémé навсегда останется для нас загадкой.

– Знаешь, я все-таки намерена покопаться в истории нашей семьи, как только появится возможность, – сказала Жюльет брату. – Эту отговорку придумал Кевин, объясняя всем, почему я до сих пор здесь. Но, думаю, надо бы воплотить ее в жизнь.

– Если честно, мне кажется, тебе и без изучения истории есть чем заняться. – Эндрю посмотрел на часы. – И пожалуй, нам лучше бы поторопиться домой, раз уж ты пригласила на ужин гостей.

– О боже! У меня ведь еще миллион дел.

На ужин она пригласила Терезу с Арно и Ильзе с Клодом. Хотела отплатить им за гостеприимство, ну и заодно похвастаться перед Эндрю своими французскими друзьями. Если бы обстоятельства сложились иначе, она, наверное, позвала бы и Нико, но теперь даже думать о нем не желала. Лопатка ягненка уже томилась на медленном огне, но предстояло еще довести до ума десерт «Плавающий остров»[57], приготовить картофель с зеленой фасолью и купить цветы.

– Что-нибудь яркое, – сказала Жюльет цветочнице Софи. – А то в моей нынешней квартире белым-бело, как будто я, подобно эскимосам, живу в иглу. – Надо бы предупредить гостей, чтобы сняли обувь. И дай бог, чтобы никто не пролил вино на ковер.

– Гостей ждете к ужину? – спросила Софи, компонуя умопомрачительно красивый букет из красных и желтых тюльпанов с использованием рафии. – Как мило.

У нее были длинные прямые волосы с пробором посередине и печальные серо-голубые глаза.

– А ты тоже приходи, – пригласила Жюльет, поддавшись порыву. – Возможно, застольная беседа покажется тебе скучной, но зато попрактикуешься.

В цветочном магазине Софи подрабатывала. Она была студенткой, изучала коммерческую деятельность и английский язык и по-английски старалась говорить при каждом удобном случае. Как-то раз, зайдя в магазин днем, Жюльет разговорилась с ней и выяснила, что ее родители живут далеко и в Париже ей одиноко.

– С удовольствием! – просияла Софи. – И я не заскучаю, с пожилыми мне тоже интересно общаться.

– Прекрасно. – Жюльет подавила улыбку. – Тогда жду тебя в половине восьмого, плюс-минус. Дай свой телефон, и я скину на него адрес. – Софи была примерно того же возраста, что и Эмили, и у Жюльет всколыхнулись все ее материнские инстинкты: неплохо бы подкормить девочку.

На обратном пути она думала об Эмили и Бене. Эмили больше не связывалась с ней, и Жюльет отправила дочери на электронную почту письмо, в котором попыталась объяснить свое решение остаться в Париже. Она больше не злилась на Кевина, но и бороться за свой брак желания не имела. Бен позвонил как-то вечером, и Жюльет заверила сына, что она вполне справляется сама и что в конечном счете, наверное, и она, и Кевин будут более счастливы, живя по отдельности. По детям Жюльет скучала. Общение по телефону – это хорошо, но ведь по телефону их не обнимешь. Когда она найдет постоянное жилье и Эмили вернется из Антарктики, дети приедут к ней в гости, мечтала Жюльет. Она вздохнула, вспомнив квартиру Зизи. Кому-то повезет там жить. Только тот человек, скорее всего, не будет ценить ту квартиру так, как ценила бы она.

– Тост за шеф-повара! – Арно поднял бокал. – Потрясающе все вкусно, Жюльет. Сразу ясно, что в твоих жилах течет французская кровь.

Вечер удался на славу, сложился даже более удачно, чем она смела надеяться. Атмосфера была непринужденная, разговоры – как на французском, так и на английском – не умолкали, и все прекрасно ладили между собой. Тереза и Арно учились в том же университете, где преподавал Клод, а Ильзе и Клод одно время жили в Сан-Франциско, поэтому им было о чем побеседовать с Эндрю. Жюльет испытывала гордость за брата. Он бывал резковат, чем ставил окружающих в неловкое положение, но на все имел свое – довольно интересное – мнение и умел не только говорить, но и слушать. Софи тоже не пасовала. Расспрашивала Жюльет о ее планах в отношении книжного магазина, спросила, может ли она взять ее бизнес-план в качестве объекта анализа для своей курсовой работы по предпринимательской деятельности. На ужин она пришла в платье, которое подчеркивало красоту ее стройной фигуры, и, оживленная, счастливая, выглядела совсем другим человеком.

– Я хочу поднять тост за всех вас. – Жюльет обвела взглядом лица за столом, освещенные пламенем свечей. – Говорят, парижане недружелюбны, но вы отнеслись ко мне с добротой и радушием, когда я в этом особенно нуждалась. Даже не знаю, как вас благодарить. За вас, друзья мои, – и за моего старшего брата, который впервые за многие годы покинул Золотой город[58].

– И за Mémé, нашу французскую бабушку, – добавил Эндрю. – Сейчас она очень порадовалась бы за нас.

Жюльет сидела рядом с Клодом. Когда разговоры за столом возобновились, он обратился к ней:

– Расскажи про свою бабушку. Какая она была?

– Если б я знала, – ответила Жюльет. – Когда она умерла, я была подростком и в ту пору общалась с ней не так много, как должна бы. Она жила в Париже, уехала отсюда в конце войны, в сорок пятом. Дедушка служил в американской армии, в Европе оказался после открытия второго фронта. В бабушку он влюбился с первого взгляда. Coup de foudre.

– Раз ты теперь здесь, попытайся побольше узнать о ней, – посоветовал Клод. – Я изучаю историю своей семьи, и, поверь, это весьма занимательный процесс. Хочешь, расскажу немного о себе?

– Конечно. С удовольствием послушаю.

Клод был умный, обаятельный и обходительный человек. Нетрудно было понять, почему Ильзе в него влюбилась.

– Я воспитывался в приемной семье. Меня усыновили, когда я был младенцем, – начал он. – Родился я в сорок четвертом году. Моя мать замужем не была, что само по себе было плохо, но отец мой был немец, а это, естественно, в десять раз усугубляло ситуацию. Таких, как я, называли enfants maudits – проклятые дети, свидетельства позора своих матерей. Мои приемные родители меня любили и всячески старались защищать и оберегать, но я, став старше, спросил у них про свою биологическую мать, и они рассказали мне правду.

– А об отце тебе что-нибудь известно? – полюбопытствовала Жюльет.

– К сожалению, нет. Он не указан в моем свидетельстве о рождении. Мама замужем никогда не была, но мне удалось отыскать семью ее брата. Его дети знали, что их тетя влюбилась в немца, а тот потом погиб. По крайней мере, ее не изнасиловали. И на том спасибо.

– А теперь вы сами женаты на немке, – подытожила Жюльет.

– Прошлое осталось в прошлом, – улыбнулся Клод. – Во всяком случае, мне так нравится думать.

Надвигалась ночь, и вскоре гости стали подниматься из-за стола.

– Ой, чуть не забыла. – Тереза полезла в карман. – Нико передал для тебя письмо. Видимо, его доставили в квартиру Зизи.

– Спасибо, – поблагодарила Жюльет, забирая конверт. – Возможно, я дала кое-кому тот адрес, когда думала, что буду там жить.

– И правильно сделала, – поддержала ее Тереза. – Он отказал тебе в последний момент, и мы все знаем, кто за этим стоит. Однако есть и хорошая новость: они с Дельфиной расстались. Вероятно, устали ругаться из-за ее кухни, как я подозреваю.

– Что ж, удачи им обоим.

Жюльет не интересовал романтический статус Нико. Перевернув письмо, она увидела, от кого оно. Последней из гостей, не считая Эндрю, ушла Софи. Заперев за ней дверь, Жюльет вскрыла конверт.

– Что случилось? – спросил Эндрю, услышав, как она охнула в смятении.

– Банк прислал уведомление, – ответила она, недоверчиво глядя на письмо. – Мне отказано в кредите. Что же теперь делать?

– Какая же я дура. – Жюльет уронила голову в ладони. – Почему-то была уверена, что банк предоставит мне кредит, хотя Арно предупреждал, что кредит дают не всем.

– Всегда можно попросить заем в другом банке, – заметил Эндрю.

– Не знаю, есть ли на это время. И если до конца месяца не подпишу договор на аренду магазина, потеряю аванс. До этого времени нужно уладить все финансовые вопросы.

– Тогда, может, имеет смысл забрать аванс прямо сейчас и арендовать помещение где-то еще?

– Я не готова отказаться от «Забытого книжного», – покачала головой Жюльет. – Я точно знаю, что мне самой судьбой предназначено быть хозяйкой именно этого магазина.

– В таком случае, полагаю, выход только один, – сказал Эндрю, собирая со стола грязную посуду. – Я инвестирую в твой бизнес.

– Что ты имеешь в виду?

Она последовала за братом в кухню.

– То, что сказал. Тебе не хватает средств, Жюль. Я предоставляю тебе значительную сумму, остальное ты возьмешь в кредит, и мы станем партнерами. – Он улыбнулся. – Чем плохо?

– Во-первых, ты можешь потерять все свои деньги, – отвечала она. – Или у нас возникнут разногласия по вопросам ведения бизнеса, мы с тобой разругаемся и вообще перестанем общаться.

Эндрю стал загружать тарелки в посудомоечную машину.

– Ладно, обещаю, что буду вмешиваться только в самом крайнем случае, если дела пойдут из рук вон плохо. И если я потеряю деньги, так тому и быть. Мне кажется, я не мог бы лучше распорядиться маминым наследством, как ты считаешь? Просто прежде хотел выяснить, насколько серьезно ты настроена.

– Так ты правда готов вложиться? – Жюльет кинулась брату на шею. – Спасибо, спасибо! Уверен?

– Конечно. – Эндрю стряхнул с себя сестру. – Если честно, с той минуты, как ты сказала мне про свой магазин, я все ждал, что ты сама предложишь мне войти в долю. Это и в моих интересах тоже. Если ты благополучно устроишься в Париже, у меня будет повод сюда приезжать. – Он выпрямился, поправляя очки на переносице. – Вместе со своей подружкой.

Жюльет на секунду остолбенела, а потом воскликнула:

– Что? С какой подружкой? Почему ты сообщил о ней только теперь?

– Ну, если б сказал раньше, ты меня допрашивала бы каждый божий день. А так мне придется потерпеть всего несколько часов.

– Ладно, посуду помоем потом. – Жюльет взяла брата за руку. – У нас осталось еще полбутылки вина, пойдем допьем, и ты мне все расскажешь. И если я говорю «все», значит, все, ясно?

Но как она ни старалась, выведать ей удалось только имя таинственной подружки брата – ее звали Рейчел – и род ее занятий – физиотерапевт.

– Физиотерапевт! Где ты ее нашел? – Пусть в молодости Эндрю и занимался серфингом, теперь он был далек от спорта. – Покажи ее фото. Только тогда поверю, что она действительно существует.

– Вот, смотри. – Эндрю дал ей свой телефон. С экрана Жюльет улыбалась темноволосая женщина.

– Красивая.

– Не спорю. – Эндрю тоже улыбнулся, и взгляд его смягчился. – Вообще-то, это она предложила мне приехать сюда. Подумала, что, возможно, тебе нужна моральная поддержка.

– О боже! Я уже ее люблю, – сказала Жюльет. – Скорее привези ее в Париж, ладно? Это самое романтичное место на свете.

Куда бы она ни пошла, ей всюду встречались влюбленные: сидели в обнимку на скамейках в парке, целовались на берегах Сены, угощали друг друга своими блюдами на террасе каждого кафе. От этого Жюльет лишь острее ощущала свое одиночество. Секс, конечно, был бы не лишним, но больше всего ее вгоняло в тоску то, что нет на свете человека, который считал бы ее особенной женщиной, засыпал и просыпался бы с мыслями о ней. Когда-то таким человеком был Кевин, но, отдыхая с женой в городе влюбленных, он мечтал поскорее вернуться к Мэри-Джейн Макинтайер.

Правда, скоро у нее не будет времени думать о любви или о ее отсутствии. Ей столько всего предстоит сделать: проинструктировать адвоката и бухгалтера, подкорректировать бизнес-план, зарегистрировать название компании, придумать логотип, создать сайт в интернете, найти кадастрового инженера – и т. д. и т. п. И это все без отрыва от работы в книжном магазине Элизабет. При такой огромной нагрузке все остальное выветрится из головы. Жюльет не терпелось начать свой бизнес.

Каждое утро, садясь в метро, Жюльет чувствовала себя истинной парижанкой. В первые дни работы в магазине Элизабет она остро сознавала, что путается у всех под ногами: беспокоит хозяйку пустяковыми вопросами, забывает, как правильно провести оплату товара через кассу или оформить возврат денег. Но уже к концу недели она стала приносить реальную пользу. Голова пухла от обилия новой информации, которую приходилось усваивать, однако она многое постигала: что учитывать при заказе товара, как расположить книги на полках и в витрине так, чтобы показать товар лицом, и, самое главное, как вести себя с покупателями. Вскоре она уже могла определить, когда нужно дать совет, а когда, напротив, отойти в сторону, кому стоит предложить книги новых авторов, а кто воспримет подобные попытки с подозрительностью. Она даже поймала своего первого воришку. Жюльет становилась настоящим книготорговцем.

– Не жди, что книготорговля тебя озолотит, – предупредила ее Элизабет. – Но если ты любишь книги и с симпатией относишься к людям, бизнес будет приносить тебе удовлетворение.

Книжный магазин Элизабет был просторным. При входе имелось кафе со столиками на улице. В «Забытом книжном» не будет места для кофе и пирожных, но, может быть, Жюльет договорится с Робером, хозяином кафе «Доре», о взаимовыгодном сотрудничестве: она поставляет ему посетителей, тот делает им скидку. Возможно, его также заинтересует предложение об обслуживании литературных ужинов или мероприятий по случаю запуска новых проектов. Ну и, конечно же, она организует банкет в связи с открытием самого книжного магазина. Жюльет пыталась придумать, кто из местных знаменитостей привлечет народ на площадь Доре. Каждый день после обеда из магазина Элизабет она неслась на встречи с бухгалтером и юристом или на семинар по управлению бизнесом – она записалась на специализированные курсы в одном из колледжей. Вечерами она изучала каталоги издательств и книжные обозрения, по электронной почте списывалась со своим веб-дизайнером и составляла длинные списки первоочередных задач. Софи тоже активно вносила свою лепту: она помогла Жюльет составить новый бизнес-план и нашла студента-графика, который сделал эскиз логотипа магазина – полуоткрытая книга с ключом, отпирающим крышку переплета.

День Пасхи наступил и прошел. Жюльет вообще бы про него не вспомнила, если бы Ильзе с Клодом не пригласили ее на воскресный обед к себе домой, где собралась вся их большая семья, включая нескольких внуков, и в саду устроили охоту за пасхальными яйцами. В последний рабочий день апреля она уведомила Эндрю, что подписала договор и «Забытый книжный» теперь принадлежит им. После она села сочинять письмо Кевину. Конечно, лучше бы набраться храбрости и позвонить ему, но новость была сногсшибательная, и нужно было изложить ее в осторожных выражениях.

Правда, ей все равно пришлось поговорить с мужем, потому что буквально через полчаса он сам позвонил.

– Значит, ты во Франции надолго? – уточнил он неожиданно подавленным тоном.

– В общем-то, да.

– Пытаешься доказать мне свою самостоятельность? Твоя безумная идея обречена на провал, – вскипел Кевин. – Жюльет, ты не деловая женщина. Прочитав на досуге несколько романов, ты не стала профессиональным книготорговцем. И не жди, что я кинусь вытаскивать тебя из финансовой ямы, когда твой бизнес сдуется.

В его словах слышался страх. Кевин не хотел, чтобы она преуспела. Ее роль – восхищаться его достижениями. И она восхищалась, искренне. Кевин был большой трудяга и на своем поприще сделал неплохую карьеру. Он всегда был главным кормильцем в семье и обеспечивал ей комфортное существование, которое она, разумеется, принимала как должное.

– Я подписала договор, согласно которому наше совместное имущество остается неприкосновенным, – успокоила Жюльет мужа. – Но пожалуй, нам обоим стоит подумать о разводе, чтобы каждый мог пойти своей дорогой.

Он повесил трубку.

Договор аренды вступал в силу в первых числах июня, но хозяин помещения разрешил Жюльет осмотреть магазин вместе с подрядчиками и оценить объем необходимых работ, к которым те должны были приступить сразу, как только она получит ключи. Чем скорее она приведет в божеский вид «Забытый книжный» и откроет магазин, тем скорее начнет получать доход или хотя бы не терять деньги. В первую очередь требовалось отремонтировать электропроводку и провести интернет. Тереза порекомендовала ей электрика, некоего Жерома, и Жюльет в конце концов удалось отыскать его и договориться о встрече с ним в магазине двумя неделями позже. У него были длинные волосы, которые он собирал сзади в хвостик, а с лица не сходило ошеломленное выражение, будто он долго спал и только что проснулся. Однако Тереза заверила ее, что Жером мастер своего дела. Жюльет обсуждала с ним, где поставить кассу – в большем из двух залов или в холле, что находился между ними, – когда в дверь постучал Нико.

– В квартиру пришла почта на твое имя, – сказал он, вручая ей пачку писем.

– О, спасибо. – Забирая у него письма, она умудрилась парочку уронить, и Нико поднял их. – Я дала банку тот адрес, когда думала, что буду там жить.

– Да, конечно, ничего страшного. – Он приподнял вверх рукава свитера и прокашлялся. – Можно войти на минутку? Я хотел бы спросить тебя кое о чем.

– Вообще-то, я сейчас занята с электриком, – ответила Жюльет. – Это может подождать?

– Salut, Nico.

Жером, встрепенувшись, взмахом руки поприветствовал Нико. Тот махнул ему в ответ.

«Могла бы сразу догадаться, что они друзья», – подумала Жюльет.

– Много времени я не отниму, – продолжал Нико. – Просто я тут с бабушкой говорил об этом магазине, и, думаю, тебе будет интересно услышать то, что она рассказала.

Жюльет нехотя распахнула дверь.

– Ладно. Входи.

Зная мнение Нико о ее деловых качествах, она не очень-то жаждала его впускать. Сейчас помещения выглядели мрачными и непрезентабельными: на полу лежал растрескавшийся линолеум, на стенах висели поблекшие плакаты, на которых были изображены клоуны со зловещими гримасами. В детстве она жутко боялась клоунов, и за минувшие годы так их и не полюбила. Нико обменялся рукопожатием с Жеромом, и они начали балагурить по-мужски. Жюльет заметила, что рукава Нико закатаны и он принес с собой сумку с инструментами. Она старательно отводила взгляд от его рук, но смотреть на его лицо, озаренное лучами солнца, которые косо падали в окно, было не менее опасно. Как же она его ненавидела!

– О чем ты хотел поговорить? – спросила Жюльет. – Только давай побыстрее. У Жерома много работы.

– Конечно, – ответил Нико. – Так вот, по словам Зизи, мой дедушка перед войной обустраивал этот магазин. Я говорил тебе, что он был плотник? Стеллажи, по-видимому, были перенесены сюда из библиотеки одного дома, который потом снесли.

– Это все очень интересно, только, как видите, никаких стеллажей здесь нет. – Жюльет широким жестом обвела помещение.

– Возможно, все-таки есть. – Нико поставил на пол сумку с инструментами и достал из нее отвертку, молоток и дрель. – Позволь, я посмотрю за панелями? Я буду очень аккуратен.

– Уж постарайся, – сказала Жюльет. – Владелец помещения сделал нам одолжение, впустив сюда. Он не рассчитывал, что мы разворотим его собственность.

«И я сомневаюсь в твоем умении обращаться с инструментами…» – хотела добавить она.

– А вы все вали́те на меня, – вмешался Жером, прищурившись. – Скажете, мне нужно было проверить проводку.

Нико уже демонтировал одну из панелей, которая отвалилась с ужасающим треском.

– Осторожней!.. – кинулась Жюльет к нему.

– Не волнуйся, – бросил он через плечо. – Я залатаю, если будет нужно. Ты лучше посмотри, что спрятано за панелями.

Он отступил в сторону, предлагая Жюльет подойти ближе.

– Круто, – прокомментировал Жером, отходя от них. – Не буду вам мешать.

За фанерной обшивкой стояли стеллажи. С замиранием сердца Жюльет гладила дерево, которое многие годы полировали руки других людей.

– С ума сойти. И кто только додумался закрыть такую красоту?

– Papi[59] был настоящий мастер. Мне достались в наследство кое-какие его инструменты, только умер он до того, как сумел меня чему-то научить. – Нико глубоко вздохнул. – Ты позволишь мне убрать панельную обшивку и починить стеллажи, если они требуют ремонта?

– Не уверена. Прости, что говорю это, но ты зарекомендовал себя не самым надежным человеком. Лучше уж я найму того, кому смогу доверять. – А чего он ждал? Что стоит ему явиться в ее магазин, и она сразу забудет, как он с ней обошелся? – В принципе, мне вообще странно, что ты решил помочь, – добавила Жюльет. – Разве ты не ждал, что с магазином у меня ничего не выйдет и я вернусь в Америку?

– Что? – В его глазах отразилось понимание. – А, ну да. – Он покраснел. – Прости.

– Тебе есть за что извиняться.

Она сложила на груди руки.

– Я недооценил тебя. Поначалу думал, что для тебя это игра, что ты решила пожить в Париже, чтобы заполнить фотографиями свою страничку в «Инстаграме».

До чего же мужчины заносчивы!

– Ты назвал меня безвредной, – напомнила ему Жюльет, чувствуя, как щеки обдало жаром. – Как ты посмел?

Нико смотрел на нее так, будто увидел в первый раз.

– Мне жаль, что ты это услышала. Представляю, как это было неприятно. – Он бросил молоток в сумку с инструментами и почесал затылок. – Это трудно объяснить, но я пытался успокоить Дельфину. Она собственница. В каждой женщине видит угрозу, особенно в тех… – замешкался он, подбирая слова, – особенно в тех, кто мне… – Нико снова покраснел, и Жюльет почувствовала, как гнев улетучивается и по телу разливается тепло незримых объятий. – Скажем так, я говорил ей неправду, – продолжал Нико. – С точки зрения Дельфины, ты вовсе не безвредна. Как раз наоборот.

Жюльет невольно улыбнулась, и Нико тоже расплылся в улыбке. Они поняли друг друга без лишних слов.

– Ладно. – Она протянула ему руку. – Я с благодарностью принимаю твое предложение. Спасибо. Ключи я получу через три недели.

– Отлично. – Они рукопожатием скрепили свой уговор. – Нам с Жеромом уже доводилось работать вместе, так что мы найдем общий язык.

Они повернулись к электрику. Тот на клочке бумаги карандашом записывал какие-то вычисления.

– Его порекомендовала Тереза. – Жюльет понизила голос. – Говорит, он очень хороший специалист.

– Хороший, подтверждаю. Жерома все знают, – заверил ее Нико, пожалуй, излишне горячо. – Ладно, вы тут продолжайте, а я пойду. Я работаю наверху, так что ты знаешь, где меня найти.

– Очевидно, квартиру готовишь к продаже, – съязвила Жюльет.

В конце концов, она тоже не была святой.

Спустя несколько дней Бен написал, что отправляется в путешествие и, если она не возражает, хотел бы какое-то время погостить у нее в Париже. Прилетает он в ближайшие выходные. Жюльет ответила, что, конечно же, она будет ему рада. И разумеется, она не кривила душой, только вот дел у нее было по горло, она постоянно находилась в состоянии стресса и плохо соображала. Через месяц ей предстояло выехать из белоснежной квартиры, а времени на поиски нового жилья просто не было. Разумеется, она всегда могла вернуться в отель «Коро» – недорогой, расположен недалеко от площади Доре, – однако ей хотелось двигаться вперед, а не назад. Ночами, усталая, она лежала без сна и все думала, думала, накручивая себя. Сердце грохотало в груди, когда она представляла худшее: никто не заходит в ее магазин, она теряет все деньги, что оставила ей мама, а также деньги Эндрю, и кончит тем, что превратится в сумасшедшую одинокую старуху, у которой нет ни друзей, ни семьи, и будет разгуливать в тапочках по Парижу.

Днем собственное положение казалось ей менее удручающим, но нужно было столько всего организовать, столько фрагментов пазла сложить в цельную картину к определенному сроку, что она не знала, за что хвататься. Ей даже пришлось созвать собрание жильцов дома, в котором находился ее магазин, и представить на их суд свой план реновации помещения. К счастью, почти все сошлись во мнении, что книжный магазин станет полезным дополнением в их квартале, и Нико, присутствовавший на собрании как владелец одной из квартир, подтвердил, что реставрация интерьера будет проведена со всей деликатностью. После собрания он пригласил ее в бар, но на следующий день она ждала Бена и до сих пор не была уверена в своих чувствах к Нико. В конце концов, он ведь совсем недавно расстался с Дельфиной, а та была не такой, чтобы отказаться от него без борьбы.

Бен попросил не встречать его в аэропорту, и, когда в субботу после обеда появился на пороге ее квартиры, оказалось, что приехал он не один.

– Кевин? – Жюльет ошеломленно смотрела на мужа, топтавшегося в подъезде за спиной Бена. – Неожиданно.

– Хотел сделать тебе сюрприз, – ответил он, раскачиваясь на пятках, как обычно делал, когда нервничал. – Ну что, впустишь нас?

– Конечно.

Жюльет обняла сына и позволила Кевину чмокнуть ее в щеку. При нем была небольшая сумка на колесиках, которую он вкатил в квартиру, принеся с собой металлический запах аэропорта.

– Осторожнее с багажом, – предупредила Жюльет, все еще не оправившись от изумления. – Здесь все белое, и я до ужаса боюсь что-нибудь оцарапать или посадить где-нибудь пятно.

– Хоть солнцезащитные очки не снимай, – прокомментировал Бен, осматриваясь.

Жюльет посмотрела на Кевина.

– Не беспокойся, – быстро произнес он. – Я не собирался тебя стеснять. Забронировал номер в том отеле, который мы с тобой нашли. Это недалеко.

В том самом отеле, где она узнала о его романе на стороне. С тех пор прошла целая вечность.

– На лыжах хорошо покатался? – спросила Жюльет сына. – Загорел. Выглядишь великолепно.

– Ты тоже, – комплиментом на комплимент ответил он. – За одну ночь превратилась в настоящую француженку.

– Ты похудела, что ли? – спросил Кевин.

– Не поверишь, бегать начала. – Жюльет внезапно смутилась. – Бег хорошо снимает стресс, а я сейчас ужасно замотана. – Они вели светский разговор, будто случайные знакомые на коктейльной вечеринке. – Ладно, располагайтесь. Пить что-нибудь будете или, может, еще чего хотите?

– Я, пожалуй, сразу в душ, потом немного вздремну, – дипломатично сказал Бен. – А вы тут пообщайтесь. Не буду мешать.

Жюльет показал, сыну его комнату, принесла ему полотенце.

– Почему не предупредил? – прошипела она, когда они оказались наедине.

– Папа попросил. Слово с меня взял, – шепотом ответил Бен. – Прости, мам, но он очень хотел тебя увидеть. Неужели не дашь ему шанс? Он приехал всего на пару дней.

– Ты разговаривал с Эмили о том, что между нами произошло? – спросила Жюльет.

– Да. – Бен потер лоб. – Поверить не могу, что он так лоханулся. Мам, я понимаю, ты злишься на него, но мне кажется, он сознает, что совершил ошибку.

– Ладно, отдыхай, – сказала она. – Только долго не спи, а то не адаптируешься.

Кевин сидел на белом диване, впечатав ноги в белый ковер. Ей следовало бы сразу сказать ему, чтобы снял обувь. Выглядел он лучше, чем в тот день, когда они расстались: полностью владел собой. Жюльет почувствовала, как у нее тревожно екнуло в животе. «Ты ничем ему не обязана, напомнила она себе».

– Я тут кое-что тебе привез. – Он протянул ей сумку с мягкой подложкой. – Аккуратно, не разбей.

Жюльет осторожно открыла сумку и достала из нее картину в раме.

– Бабушкина акварель! – радостно воскликнула она. – Спасибо, Кевин. Спасибо, что взял на себя труд ее привезти.

Он просиял.

– Немного побилась. Извини.

Уголок рамы расклеился, и стекло болталось.

– Ой, это легко подремонтировать, – сказала Жюльет. – Повешу ее в магазине, рядом с кассой.

– Джули, сядь, пожалуйста. – Кевин похлопал ладонью по диванной подушке. – Нам нужно поговорить.

Она села как можно дальше от него.

– Что ж, давай поговорим. Зачем ты приехал?

Он уперся руками в колени, выпрямил спину.

– Ладно. Я приехал, чтобы сказать тебе лично: я против развода. Я все еще твой муж и хочу им оставаться.

Жюльет собралась было ответить, но он выставил вперед ладонь.

– Не говори пока ничего. Давай поужинаем сегодня вместе, только ты и я? Не отказывайся, прошу. Я заказал столик в том кафе на площади, куда ты зазывала меня в прошлый раз. – Его лицо полнилось раскаянием, но само выражение было немного неестественное, будто он репетировал перед зеркалом. – Я поступил по-свински и глубоко об этом сожалею. Хотя бы выслушай меня, пожалуйста?

– Что ж, ладно, – вздохнула Жюльет.

Лучше уж объясниться раз и навсегда.

Жюльет чувствовала себя непривычно, сидя напротив Кевина в кафе, которое она считала своим. Это кафе он выбрал в угоду ей, но она предпочла бы пойти с ним куда-нибудь еще. Сколько раз за годы супружества они ужинали вместе в ресторанах? Более неловкого случая она не помнила.

– Ну, как у тебя дела? – спросила Жюльет, когда они сделали заказ.

Слава богу, вечер был ранний, и посетители еще не набежали.

– Нормально, – ответил он, отломив кусочек хлеба. – Холодильник забит запеканками из овощей и мяса, а миссис Суинни регулярно угощает меня жареным цыпленком, так что с голоду не умираю.

– Отлично.

Наверное, сейчас вся округа судачит о них, однако без женского внимания Кевин не останется.

Он кашлянул и глотнул воды.

– Крошка в горле застряла. Кстати, Макинтайеры уехали. Сдали свой дом в аренду и отправились на Аляску.

– Радикально, – улыбнулась она.

Паскаль принес вино, и, пока он разливал его по бокалам, они оба молчали. Жюльет огляделась: все незнакомые лица, не считая старика, который частенько играл на площади в петанк. Жюльет хотела, чтобы они побыстрей поели, и она избавилась от Кевина до того, как их увидит вместе кто-нибудь из знакомых. Они заказали steak frites[60] с салатом, и она надеялась, что их обслужат быстро.

– Я совершил ошибку, – произнес Кевин, когда Паскаль удалился. – Человеку свойственно ошибаться. На то он и человек.

– Конечно. И я больше не сержусь. Я тебя простила. Что было, то было.

– Спасибо. – Он поднял бокал. – За что выпьем?

– За новое начало, – ответила Жюльет, поднимая свой бокал.

– Хороший тост. – Он чокнулся с ней. – Я надеялся, что ты это скажешь. Джули, я усвоил урок. Я знаю, что уделял тебе недостаточно внимания, но отныне все будет по-другому. Может, давай сделаем магазин нашим совместным бизнесом? Ты здесь все устроишь и найдешь управляющего. Можно, например, арендовать квартиру в Париже, и мы будем регулярно приезжать сюда вместе. Я не прошу, чтобы ты вернулась домой вместе со мной прямо сейчас, но хотя бы рассмотри такой вариант. Все это, – обвел он глазами кафе, – мило и необычно, но для отпуска. Это не реальная жизнь. Твое место в Америке, со мной и с детьми. Без тебя у нас ничего не получается. Это наша семья, которую мы создали вместе, и ты – ее стержень, основа.

– Но Бен путешествует, а Эмили в Антарктике, – указала Жюльет. – Кстати, как она? Я давно не получала от нее известий.

– У нее все хорошо. – Кевин глотнул вина. – Правда, беспокоится за тебя. Хочет, чтобы ты вернулась домой, почти так же сильно, как я.

Опять он за свое.

– Мой дом теперь здесь, – сказала Жюльет. – И я не в отпуске. Я строю свое будущее. И меня это вдохновляет. Мы с тобой были вместе двадцать семь лет, и этого никто у нас не отнимет, но, Кевин, признай, что то время прошло.

– Не могу и не хочу, – не сдавался он, хотя явно был удручен ее упрямством. – Однажды тебе понадобится моя помощь, и, возможно, даже раньше, чем ты думаешь.

– Все годы нашего супружества ты был главным добытчиком, и я знаю, что тебе приходилось нелегко, – отвечала Жюльет. – Ты обеспечил мне хорошую жизнь, комфортное существование, и я это ценю, но теперь мне выпал шанс попробовать что-то новое. Моя бабушка умерла в семьдесят один год, мама по возрасту ненамного ее пережила. Женщины в нашем роду не доживают до глубокой старости. Мама очень злилась, когда заболела: считала, что впустую прожила отпущенные ей годы и вот теперь ее жизнь слишком быстро подошла к концу. Она хотела бы больше времени проводить во Франции, но так и не отважилась приезжать сюда одна. Я не хочу терзаться сожалениями на смертном одре.

Кевин не отвечал, глядя на крошки на своей тарелке. Жюльет снова пригубила вина. Дверь кафе в очередной раз отворилась, и она, подняв глаза, увидела, что в зал входит Нико собственной персоной. Он взглянул на нее, потом на Кевина и кивнул. Жюльет кивнула в ответ, чувствуя, как у нее участился пульс.

– Ладно, завтра еще поговорим об этом, – наконец произнес Кевин. – Надеюсь, ты покажешь мне свой Париж?

Она вздохнула про себя.

– Через несколько дней я забираю ключи от магазина, а до этого надо сделать миллион дел. У меня нет времени на экскурсии.

– Даже один день не можешь выделить? Хотя я прилетел из-за океана?

– Ты приехал не в самое удобное время, – ответила она, не давая себя разжалобить. – Мне жаль. Почему бы тебе не погулять по городу с Беном?

– Очевидно, так и придется сделать, – пробормотал Кевин.

Паскаль принес им заказанные блюда, но у Жюльет уже пропал аппетит. Она старалась не смотреть на Нико, но один раз их взгляды все же встретились, и она быстро опустила глаза. До окончания ужина Кевин говорил мало. Жюльет считала, что бестактно рассказывать ему о Париже, а он как-то не склонен был что-то сообщать о себе, поэтому за столом несколько раз возникали неловкие затяжные паузы.

Направляясь к выходу, Нико прошел мимо их столика.

– Привет, Жюльет. Ключи уже забрала? – поинтересовался он, еще раз смерив взглядом Кевина.

– В начале следующей недели, – ответила она (хотя уже говорила ему об этом). – Познакомься, это мой муж Кевин, – добавила Жюльет, почему-то сочтя, что неудобно не представить мужа Нико.

Он пожал Кевину руку, снова кивнул Жюльет и ушел. Дверь за ним со стуком захлопнулась.

– Кто это? – спросил Кевин.

– Он помогает мне с ремонтом в магазине. – Вдаваться в подробности она не пожелала.

– Слишком фамильярно ведет себя для обычного работяги, – буркнул Кевин. – С чего это он вдруг решил пожать мне руку?

– Понятия не имею.

Кевин и слышать не хотел, чтобы она заплатила за себя, и она позволила ему рассчитаться за обоих.

– Я улетаю в воскресенье после обеда, – сообщил он. – Найдешь время выпить со мной кофе утром?

– Конечно, – устало произнесла она. – С удовольствием.

Однако на следующий день он написал ей, что поменял билет на более удобное время и улетает в Штаты вечером. Жюльет испытала облегчение. Какой смысл продлевать агонию?

Спустя несколько дней Жюльет забирала ключи от магазина. Ее сопровождал Бен, и она была этому рада: ей требовалась моральная поддержка. Серьезные траты на закупку товара и наем подрядчиков немного ее отрезвили, и она начала в полной мере сознавать, сколь тяжкий груз взвалила на свои плечи. Жюльет написала Нико, что в «Забытом книжном» она будет целый день, но вот электрик Жером, чье присутствие было необходимо, не объявлялся. Два дня подряд она оставляла ему сообщения с подтверждением даты начала ремонта, однако он так и не ответил.

– Я уверен, он придет, – успокаивал ее Бен, расхаживая по унылым гулким комнатам. – А мы пока и сами много чего можем сделать.

– Надеюсь, – сказала Жюльет. – На следующей неделе придет инженер, проведет интернет, но, пока вопрос с электропроводкой не решен, расставлять книги по стеллажам мы не можем. А вообще, как тебе?

– Места маловато, тебе не кажется? – Бен заглянул за панельную обшивку. – А стеллажи шикарные. Они идут по всей стене?

– Придет время – узнаем. – Жюльет взяла рулетку и планшет-блокнот, желая сделать масштабный рисунок большого зала, чтобы посмотреть, сколько вращающихся стоек для книг можно в нем поставить и есть ли место для стола-витрины. – Тебе необязательно торчать здесь целый день, – сказала она сыну. – Может, пошел бы погулял по Парижу?

– Утром я готов здесь помогать, – ответил он. – А в обед встречаюсь с Софи.

– Чудесно, – осторожно произнесла Жюльет.

Несколько дней назад Софи пришла к ней домой, чтобы обсудить вопросы книготорговли, и они с Беном сразу приглянулись друг другу. Жюльет пошла спать, а молодые люди все еще болтали. Не то чтобы Бена требовалось развлекать, но, если Софи покажет ему Париж, Жюльет не будет себя чувствовать очень виноватой в том, что все время проводит в магазине.

Вскоре она увидела, как из кафе, неся сумку с инструментами, идет Нико. Тот состроил гримасу, узнав, что Жером не объявился.

– Как это понимать? – спросила Жюльет. – С ним часто такое бывает?

– Он периодически исчезает, – объяснил Нико. – В последнее время стал более надежным, но, возможно, опять взялся за старое. Не волнуйся, через пару недель появится.

– Через пару недель? – оторопела она. – Шутишь? Нам открываться через месяц, а тут дел невпроворот!

– Давай подождем. Может, он просто проспал. Не желаешь помочь мне c обустройством маминого магазина? – обратился Нико к Бену.

– Дай сначала я сфотографирую здесь все, – сказала Жюльет. – Чтобы запечатлеть, каким магазин был, и потом, каким стал.

Закончив съемку, она стала краем глаза наблюдать за сыном и Нико. Нико работал аккуратно, методично, выверял каждое свое движение, а не суетился, хватаясь за все сразу, как это делала бы она и как сейчас это делал Бен.

Нико снимал панельную обшивку осторожно, прилагая дополнительные усилия, если требовалось вытащить небрежно вбитый гвоздь. К полудню, когда Бен ушел, полстены со стеллажами уже было открыто.

Нико отступил назад, восхищаясь плодами своего труда.

– Какое красивое старинное дерево, и стыки почти не покоробились.

– Да, восхитительная работа. – Жюльет взглянула на часы. – Позвоню-ка я еще раз Жерому.

– Он либо придет, либо нет, – остановил ее Нико. – От того, что будешь ему звонить по двадцать раз на день, ничего не изменится.

– Пожалуй, ты прав. Хочешь, поделюсь с тобой обедом? Я принесла кое-что на тот случай, если Бен проголодается. – Она улыбнулась. – Ничего не поделаешь, материнский инстинкт: ребенок должен быть накормлен.

Она разделила на две половины багет, начиненный паштетом и корнишонами, и они, сидя на пыльном полу у стены, принялись есть.

– По тебе и не скажешь, что у тебя взрослый сын, – заметил Нико, и она рассмеялась, потому что это прозвучало до смешного банально. – Нет, я правда так думаю, – запротестовал он.

– Спасибо на добром слове, сэр. Хотя я действительно рано стала матерью. У Бена есть сестра-двойняшка, так что мы за один раз создали полноценную семью.

– И как относится твоя семья к тому, что ты бросила их и уехала жить в Париж? – спросил Нико, вытирая пальцы о рабочие штаны. Руки у него были сильные, умелые, и у нее возникло острое желание дотронуться до них.

– Вероятно, думает, что я чокнулась, – ответила она, отводя глаза, – но это ничего. У детей теперь своя жизнь, у мужа… у мужа – тоже. Мы разводимся.

– Давно вы женаты?

– Двадцать пять лет.

– Не слабо, – вскинул брови Нико.

– Ладно, хватит про мою семью, – быстро сказала Жюльет. – Лучше про свою расскажи. Как так получилось, что бабушка оказалась на твоем попечении?

– Мама умерла, когда я был совсем юнцом, – пожал плечами Нико, – а отец снова женился и уехал из Парижа. У меня есть брат, но он живет в Штатах, так что, кроме меня, здесь у нее никого нет. Но мне нравится проводить время с Зизи. Ее младшая сестра – она жила в Провансе – скончалась в прошлом году, почти все ее друзья тоже умерли, так что ей, конечно, одиноко. Кстати, – добавил он, – тебе опять пришли письма на адрес квартиры. Они у меня в сумке.

– Спасибо, – с виноватым видом поблагодарила Жюльет. – Прости, но мне нужно было указать какой-то адрес, и, кроме этого, ничего другого в голову не пришло.

– Да, ты говорила. – Нико поднялся на ноги. – Ладно, пойду дальше работать.

Жером не явился ни на следующий день, ни день спустя. К концу недели Жюльет была охвачена паникой. Нервы не успокаивало даже то, что Нико с Беном сняли обшивку с трех стен, обнажив великолепные дубовые стеллажи в почти идеальном состоянии.

– Весь мой график летит к чертям. – Жюльет потерла лоб. – Чем дольше мы тянем с открытием магазина, тем больше денег я теряю.

– Если хочешь, я мог бы заняться электропроводкой, – предложил Нико.

– Ты? – уставилась на него Жюльет. – После того, что случилось с душем?

Он рассмеялся, вскидывая руки.

– Виноват, каюсь. Но электрик я квалифицированный.

– Тогда почему ты сразу это не сказал?

– Не хотел лишать работы Жерома. – Он принялся обрабатывать маслом одну из полок. – Если тебе не терпится начать…

– Тогда, может, представишь свои расценки? – бросила Жюльет, выходя на улицу, чтобы подышать свежим воздухом, развеяться и заодно позвонить Терезе.

– Жером не объявляется, – пожаловалась она подруге, как только та ответила на звонок. – По словам Нико, он может пропасть надолго. Нико предложил свои услуги. Он хоть что-нибудь понимает в электрике? Он тут пытался починить душ в квартире Зизи и устроил настоящий потоп.

– Про его способности слесаря-сантехника ничего сказать не могу, – рассмеялась Тереза, – а вот электрик он компетентный. Может, не такой блестящий, как Жером, но вполне…

– Я за блеском не гонюсь, – вспылила Жюльет. – Мне просто нужен специалист, который мог бы выполнить эту работу. Прости, я из-за этого вся на нервах.

Вернувшись в магазин, она увидела, что Бен с Нико смеются над чем-то в телефоне Нико.

– Хорошо, – сказала она ему. – Я покажу тебе расценки, которые дал мне Жером. Если ты с ними согласен, работа твоя. Только желательно, чтобы ты приступил незамедлительно.

– Мне нужно кое-что закончить наверху, – объяснил Нико, убирая телефон в карман. – А здесь электрикой займусь послезавтра. Идет?

– Послезавтра так послезавтра, – вздохнула Жюльет.

– Мама?

Бен сердито посмотрел на нее.

– Прости, Нико, – извинилась она, овладевая собой. – Спасибо, что предложил свои услуги. Я очень тебе признательна.

– Мам, ты с Нико не ссорься. Пусть он будет на твоей стороне, – позже сказал ей Бен, когда она готовила ужин для него и Софи, которая почти что поселилась у них. – Мужик он хороший.

– Ты так считаешь? – спросила она, тыльной стороной ладони убирая со лба волосы. – Разве я тебе не рассказывала, как он заставил меня вычистить квартиру его бабушки…

– Во-первых, вряд ли он что-то заставлял тебя делать, – перебил ее Бен. – Готов поспорить, ты вызвалась сама. Я знаю, какая ты бываешь неугомонная, когда какая-то мысль засядет в твою голову. Во-вторых, это его квартира, и он волен делать с ней, что захочет.

– Ну, не знаю. Может, ты и прав, – вздохнула Жюльет. Она слила воду из спагетти, снова положила их в кастрюлю и затем смешала с креветками, которые потомила под крышкой в соусе на основе макаронного отвара с добавлением чеснока, лимонной цедры и чили. – Что с салатом?

– Почти готов.

Жюльет взглянула на стол, на котором валялись листья салата, морковные очистки, зеленые хвостики томатов и кожура авокадо. Она хотела, чтобы Бен еще и петрушку порубил, но теперь передумала: пожалуй, безопаснее это сделать самой с использованием ножниц. Софи отвечала за заправку салата, поскольку Бен сотворил бы настоящий хаос из оливкового масла и горчицы.

– Сколько еще ты остаешься здесь? – спросила Софи.

– Сколько времени ты еще пробудешь здесь? – поправила ее Жюльет. – Или долго ли еще ты пробудешь здесь? И не закатывай глаза, Бен. Как иначе Софи научится грамотно говорить?

– Я учу ее, – сказал он. – И она постепенно осваивает язык, с переменным успехом.

Софи улыбнулась ему, лицо ее просияло.

«Как же мне знакомо это выражение», – подумала Жюльет, и на мгновение ей захотелось стать снова молодой и влюбленной.

Софи с каждым днем нравилась ей все больше и больше, и она надеялась, что Бен отвечает девушке взаимностью и даже если не полюбит ее, то хотя бы постарается не обидеть.

– Через три недели с этой квартиры мы съезжаем, – сообщила она Софи, – и мне придется искать новое жилье. Какие твои планы, Бен? Очевидно, к тому времени ты уедешь?

– Да нет, пожалуй, побуду здесь еще, – отвечал он. – По крайней мере, до открытия магазина. Как-никак я тоже вложился в «Забытый книжный», внес свой вклад.

Жюльет коснулась щеки сына.

– Спасибо, что ты здесь, со мной.

Следующие две недели пролетели в круговерти бурной деятельности. Жюльет пришлось подписать ряд нормативных актов Торговой палаты, опубликовать в печати уведомление о том, что она учредила компанию, подтвердить согласие на условия займов, найти оптового поставщика и открыть счет в банке, отобрать начальный запас книг, предварительно проштудировав множество каталогов, заказать канцелярские принадлежности, напечатать рекламные листки, нанять художника, который сделает вывеску, оформить витрину… А также переделать еще сотню дел, про которые она наверняка забыла. И еще организовать банкет по случаю открытия книжного магазина. «Забытый книжный» она планировала открыть для посетителей в понедельник, 4 июля – сочла, что День независимости – дата, соответствующая случаю, – а банкет устроить в конце рабочей недели, когда немного освоится в роли книготорговца. Так посоветовала Элизабет, сказав: «Отмечать лучше через несколько дней после открытия, когда пыль немного уляжется».

Слава богу, электромонтажные работы уже шли полным ходом, и она могла заказать товар, зная, что теперь сумеет расставить книги на стеллажах. От сонного Жерома по-прежнему не было ни слуху ни духу, но Нико являлся в магазин каждое утро и старательно работал с электропроводкой по три-четыре часа в день. Она приносила еду и на его долю тоже, и они обедали вместе, сидя у стены. Поначалу говорили только о магазине, но вскоре она уже не стеснялась расспрашивать его обо всем, что ее интересовало.

– Ты прямо всю душу вкладываешь в свое начинание, – заметил он однажды. – Для тебя это не блажь.

– Конечно нет, – отвечала Жюльет. – Я не могу допустить провала. – Брак ее приказал долго жить, если еще и книжный магазин прогорит, у нее вообще ничего не останется. – А ты, я смотрю, не очень высокого мнения об американцах. – Она развернула плитку шоколада. – Вообще-то, мы все разные.

– Постой. Я тут принес кое-что – для разнообразия. – Нико пошел к сумке с инструментами и вскоре вернулся с бумажным пакетом из patisserie, который протянул ей. Пакет был доверху наполнен шукетами – хрустящими шариками из заварного теста в обсыпке из жемчужного сахара.

– Спасибо. Знатное угощенье! – Она взяла несколько шариков. – Расскажи о себе. Где ты жил в Штатах?

– В основном в Калифорнии, – отвечал Нико. – Работал маляром-штукатуром в Лос-Анджелесе, потом какое-то время – на ранчо в Вайоминге. После нанялся на роскошную большую яхту к одному американскому миллионеру, пару лет ходил на ней вокруг света.

– Впечатляет, – прокомментировала Жюльет.

– Да это полная дурь. – Нико подбросил высоко в воздух один шарик и поймал его ртом. – Ходить никуда не надо, делать – тоже. Только ешь да плаваешь по океану, будто жирная ленивая акула. В конце концов в Африке я сошел на берег и какое-то время работал на строительстве лагерей для беженцев, которые основывали гуманитарные организации, и поселков нефтяников в отдаленных районах. Потом затосковал по Франции и несколько лет назад вернулся домой.

– Ничего себе. Моя жизнь в сравнении с твоей – просто детский сад.

– Ты растила сына, а ничего важнее и быть не может. – От улыбки в уголках его глаз собрались морщинки. – И дочь тоже. Расскажи о ней.

– Об Эмили? – Жюльет не знала, с чего начать. – Ну, они с Беном разные, как день и ночь, хоть и двойняшки. Она в каком-то смысле авантюристка, искательница приключений. Сейчас живет на научно-исследовательской станции в Антарктиде. – Жюльет нашла в телефоне фотографию дочери и показала ее Нико. – Она специалист по биологии моря.

– Ты, должно быть, по ней скучаешь.

Жюльет смотрела на фото дочери: волевое лицо, глаза прищурены на солнце, подбородок вскинут, словно она бросает вызов всему миру.

– Скучаю, – подтвердила она. – Очень. Раньше сентября она домой не вернется, но я все равно не знаю, когда увижу ее.

«И захочет ли она меня видеть…» – добавила про себя Жюльет.

– Ну, у тебя теперь свое приключение. Она должна гордиться тобой. – Нико вытер руки о джинсы. – Кстати, я тут заметил нечто странное. Идем покажу.

Он непринужденно взял ее за руку, как будто так и надо. «Успокойся, – велела себе Жюльет, млея от тепла его твердой руки. – Мы друзья, а друзья, бывает, держатся за руки – особенно во Франции». Они вышли из магазина и завернули за угол.

– Видишь? – Нико показал на маленькое окошко высоко на стене. – Не могу сообразить, куда оно открывается.

– Может, в подъезд? – предположила Жюльет. В глубине магазина была дверь, которая выходила к лестнице, что вела к квартирам на верхних этажах.

– Нет, – покачал головой Нико. – Я уже проверил. Пойдем назад.

На этот раз он не взял ее за руку, и Жюльет, как ни странно, почувствовала себя обделенной. В магазине Нико прошел к стеллажу в дальнем углу большого зала.

– Здесь за полками как будто пустота, – объяснил он, постучав по задней деревянной стенке. – Надо бы разобраться.

– Послушай, мне сейчас не до этого.

Еще столько всего предстояло организовать. На то, чтобы изучать конструкцию роскошных стеллажей, сейчас просто не было времени.

– И все же любопытно, ты не находишь?

– Разберемся, но только в другой раз, – твердо сказала Жюльет. – Послезавтра доставят десять коробок с книгами, и мне необходимо расставить их как можно скорее.

– Ладно. Электропроводку я закончу к концу дня, и дальше ты уж распоряжайся, как тебе надо.

– Правда? Отлично. – Однако Жюльет стало грустно.

«Останься еще ненадолго, – хотела попросить она. – С кем же я буду обедать?»

– Однако у меня такое предложение, – продолжал Нико. – Я арендовал циклевочную машину, чтобы отшлифовать полы в квартире Зизи. Если хочешь, у тебя здесь тоже могу отциклевать. Правда, на несколько дней все остальные работы придется приостановить, но лучше это сделать теперь, пока книги не распакованы: будет много пыли. Деньги за работу я, конечно, возьму, но сумма будет не забубенная. – Нико приподнял уголок линолеума. – Пол здесь, несмотря ни на что, вполне приличный.

– Спасибо, Нико. – У Жюльет отлегло от сердца. – Это было бы здорово.

Каждый день она вычеркивала из списка выполненные задачи и добавляла в него новые. Просыпалась среди ночи, вспоминая, что еще необходимо сделать. Бесконечно пила кофе, бегала по парку Монсо, пока с нее градом не начинал лить пот. В Американской библиотеке и офисах делового района Дефанс она оставила рекламные листки с указанием даты открытия «Забытого книжного» (понедельник 4 июля) и затем до мяса обгрызла ногти, когда выяснилось, что оптовый поставщик задержит доставку товара. Книги привезли в последнюю пятницу перед открытием магазина, и у Жюльет были всего лишь одни выходные для того, чтобы расставить их по полкам. Однако с помощью Бена и Софи к вечеру воскресенья ей удалось подготовить магазин к приему покупателей. Погода всю неделю стояла ясная и теплая, Бен красил магазин снаружи, а художник, которого она наняла, оформил на фасаде вывеску, извещающую весь белый свет, что здесь находится «Забытый книжный».

Только Бен с Софи ушли, раздался стук в дверь. У входа стояли Нико и Зизи. Старушка опиралась на руку внука.

– Я привел тебе особого гостя, – доложил он.

– Как хорошо, что вы пришли! – обрадовалась Жюльет. Зизи милостиво разрешила ей поцеловать себя в обе щеки. Нико Жюльет тоже чмокнула в знак приветствия. – Входите, пожалуйста. Скажите, как вам это все.

– По-моему, прекрасно, – одобрил Нико. – Ты сама-то довольна?

– Даже выразить не могу, как я счастлива. Пол, стеллажи, окна – все, как я представляла. Теперь осталось только продавать книги.

Жюльет с беспокойством наблюдала за Зизи. Та, опираясь на палку, осматривала магазин.

– Здесь у нас была касса, – сказала старушка, показывая на прилавок. – Вот тут на стену повесь зеркало, чтобы видеть малый зал внизу. Воришки всюду промышляют. – Задержавшись у входа, она медленно пошла по большому залу. – Там, где у тебя стол стоит, Жак поставил витрину. У нас были в продаже великолепные первые издания старинных книг. Ныне все разваливается на корню. Нет ничего долговечного, как это бывало раньше.

– У меня есть чудесные книги по искусству в твердом переплете.

Жюльет взяла с полки один альбом и протянула его Зизи.

Не удостоив ее взглядом, старушка опустилась в кресло, которое стояло в углу, достала носовой платок и высморкалась.

– Тяжело мне приходить сюда, вспоминать былое. Нико, дай-ка мне мою бутылочку с eau de vie?

Он положил книгу, которую листал, достал из кармана пиджака фляжку и дал бабушке, потрепав ее по плечу.

– Мадам Зизи, – присела Жюльет на корточки перед старушкой, – я хотела бы повесить в магазине фотографию Жака Дюваля и, может быть, еще кое-какие снимки, которые сделал ваш отец. Я бы их увеличила и вставила в рамки. И для вас сделала бы копии. Как вы на это смотрите?

Старушка глотнула бренди и дрожащими пальцами завернула крышку на фляжке.

– Вешайте, если хотите, – разрешила она. – Я боялась оглядываться на прошлое, но, если вы увековечите его память здесь, это будет справедливо. Этот магазин был его страстью и стоил ему жизни.

– Ты это про что, Mémère? – спросил Нико, забирая у бабушки фляжку с бренди.

– Во время войны «Спрятанная страница» была открыта для покупателей, но Жак Дюваль не только книги здесь продавал. Он помогал Сопротивлению и был арестован. – Она откинулась в кресле, вцепившись в подлокотники.

– Арестован? – повторила Жюльет. – А что произошло?

– Должно быть, его выдали, – пожала плечами Зизи. – Кто – не знаю.

– Но что он продавал в магазине? – допытывалась Жюльет. – Объясните, пожалуйста.

Зизи закрыла глаза.

– Не хочу об этом говорить. Слишком тяжелые воспоминания. Не спрашивай больше ни о чем.

Жюльет вскинула брови, глядя на Нико. Тот пожал плечами.

– Может быть, на сегодня достаточно. Давай отведу тебя домой.

Он помог бабушке встать с кресла.

Тем же вечером Нико снова пришел в «Забытый книжный». Жюльет еще работала над витриной.

– Как бабушка? – спросила она, спрыгнув на пол. – Я не хотела ее расстраивать.

– Да вроде ничего, – ответил он. – Она не пожелала вдаваться в подробности, это правда, а я не настаивал. Можешь ненадолго прерваться? Я хочу сказать тебе кое-что, чего не мог сказать в присутствии Зизи.

Жюльет скорчила гримасу.

– Извини, не могу, иначе мы не сможем завтра открыться.

– Помощь нужна?

– Нет, лучше я сама, но за предложение спасибо.

Она обвязывала книги веревкой и подвешивала их на перекладине в витрине на разной высоте. Эта работа сводила ее с ума, и ей не нужны были зрители, которые увидят, как лопнет ее терпение, а это вот-вот должно было произойти.

Нико сунул руки в карманы.

– Ладно, тогда я буду краток. Я решил не продавать квартиру Зизи, сохранить ее в собственности семьи. Свою нынешнюю квартиру я выставлю на продажу, а в ту заселюсь в следующем году. Если хочешь снять ее до того времени, на полгода, – пожалуйста. Вернее, я хочу, чтоб ты ее сняла… Ну, то есть если ты еще не нашла ничего подходящего.

– Ты хорошо подумал? – уточнила Жюльет. – Просто это мы уже проходили, и, если ты опять передумаешь, я этого не переживу.

Он тяжело вздохнул.

– Я должен извиниться перед тобой. Даже не раз. Я очень дурно с тобой обошелся и хотел бы искупить свою вину. В той квартире я сделал косметический ремонт, так что прежде, чем принять решение, предлагаю сходить посмотреть. Плата будет та же.

– Спасибо, – ответила Жюльет. – Дай мне подумать, и я сообщу о своем решении.

После ухода Нико Жюльет уселась на подоконник, пытаясь разобраться в себе. Конечно, она хотела жить в той квартире, всегда хотела, но к Нико она теперь испытывала столь сильные чувства, что игнорировать их было невозможно. Случалось, он не появлялся в магазине, и тогда день становился бессмысленным и пустым, хотя дел у нее было невпроворот. Даже если она просто видела издалека, как он идет по площади легким размашистым шагом, у нее замирало сердце. При встрече с ним она сознательно заставляла себя не смотреть на его губы и не встречаться с ним взглядом, чтобы не выдать своих чувств. Как-то не вовремя ее это настигло. За всю жизнь только с одним мужчиной ее связывали серьезные отношения, которым теперь пришел конец. А Нико, должно быть, женщин менял, как места работы. Наверное, лучше бы не сближаться с ним, а держать его на расстоянии. Хотя с другой стороны…

Жюльет снова выругалась: одна книга выскользнула из петли и упала на пол. Может, когда открытие магазина наконец состоится, она начнет мыслить более ясно.

Часа через два вернулись Бен с Софи.

– Мам, ну хватит уже, – сразу сказал Бен. – Здесь все идеально, а тебе нужно отдохнуть: завтра большой день. Вот, мы принесли тебе пиццу.

– Вы мои герои, оба, – обрадовалась Жюльет, вдруг почувствовав, что умирает от голода. – Да, ты прав, «Забытый книжный» готов к открытию.

Последним штрихом станут две складные библиотечные лестницы, которые Нико нашел в подвале магазина. Он забрал их, чтобы отполировать и обработать пропиткой от древоточцев, но пока можно обойтись и стремянкой. Открыв дверь, посетители попадут в приветливую обитель покоя, в хранилище сокровищ, ожидающих, когда их найдут. Жюльет купила ароматический диффузор, чтобы в залах магазина витал цветочный аромат, а возле кассы поставила вазу с живыми цветами. Все убранство магазина – от главной витрины (не зря она над ней так корпела) до поздравительных открыток на вращающихся стойках и книг на великолепных дубовых полках – отражало ее вкус. Интересно, одобрил бы ее труды Жак Дюваль? Когда у нее появится свободное время, решила Жюльет, она постарается выяснить, чем он занимался во время войны и какая судьба его постигла.

Магазин распахнул двери для посетителей на следующее утро в девять часов. В одиннадцать появился первый посетитель – молодой человек в шортах, с рюкзаком за спиной. Даже не взглянув на книги, он спросил, нельзя ли воспользоваться туалетом. Она вежливо отказала, и он сразу ушел, сердито хлопнув дверью. В полдень пришли Клод и Ильзе. Они подняли ей настроение, сказав, что ее магазин – это просто триумф и что скоро очередь из покупателей займет всю площадь. Клод приобрел сборник современных эссе, книгу о маки[61] и два романа (один в твердом переплете), Ильзе выбрала томик стихов и красивый ограничитель для двери с изображением замков долины Луары. Жюльет была готова их расцеловать.

В обеденный перерыв Бен прислал эсэмэску: спросил, как дела, и выразил готовность примчаться на помощь в случае большого наплыва покупателей. Жюльет ответила, что пока справляется сама. В обед забежала Тереза. Она купила иллюстрированный альбом о городской архитектуре Парижа в подарок на день рождения Арно. Во второй половине дня наведались пять посетителей не из числа ее знакомых. Одна из них, пожилая женщина, попросила Жюльет помочь ей подобрать детские книжки для внуков и внучек, живущих в Америке. Она полчаса перебирала книги, а потом ушла, решив заказать их на «Амазоне». Еще одна посетительница, прелестная женщина из Батон-Руж[62], сказала, что магазинчик очень милый, и купила два путеводителя и пачку открыток с видами Парижа, которые собиралась увезти домой. Потом явилась женщина с трехлетними двойняшками. Сама она все время болтала по сотовому телефону, а малыши ссорились в детском уголке. Жюльет пошла посмотреть, что они там шумят, и обнаружила, что дети стянули на пол гирлянду из флажков и порвали две книжки с картинками. Их мать стала спорить, что так и было.

– Мы только открылись, первый день работаем, – ответила Жюльет. – В этом зале никого еще не было, кроме ваших детей.

– Больше мы сюда ни ногой, – заявила нерадивая мать, с недовольным видом расплачиваясь за порванные книги. – Отвратительный сервис.

– Очень жаль, – отозвалась Жюльет.

В полшестого она разложила книги по местам, записала в лежавший у кассы блокнот дневную выручку (124 евро) и выключила свет.

– Спокойной ночи, магазинчик мой, – тихо промолвила она. – Завтра будет новый день.

Нужно время, чтобы люди узнали о существовании «Забытого книжного», рассуждала про себя Жюльет, труся по дорожкам парка Монсо. Пожалуй, придется распространить больше флаеров, подключить больше блогеров, может, даже разместить рекламу в СМИ. В сущности, магазин только что открылся. Как там в фильме про бейсбол? «Если ты его построишь, они придут»[63]. «А если не придут? – шептал ей внутренний голос. – Что будешь делать?»

В тот вечер ужин приготовила Софи.

– Не волнуйтесь, – сказала она, выкладывая на тарелки тушеную рыбу. – На первых порах дела всегда идут вяло. Но молва быстро распространяется, и вдруг, глядишь, – резкий подъем!

– Надеюсь, так и будет, – ответила Жюльет. – Но боюсь, что не скоро смогу предложить тебе работу. – Ладно хоть не надо беспокоиться о зарплате наемным работникам.

Показатели следующего дня были лишь чуть лучше. Пришли трое китайских студентов, за ними – супружеская чета (рекламный проспект ее магазина они взяли в Американской библиотеке), а потом – неприятный мужчина с красным потным лицом, выразивший возмущение, что у нее слишком много книг на английском языке.

– Но у нас же магазин англоязычной литературы, – ответила Жюльет. – Всего в нескольких кварталах отсюда есть отличный магазин с книгами на французском. Хотите покажу, как туда пройти?

– В Париже проходу нет от американцев, – пробормотал он, злобно глядя на нее. – Скоро будем жрать одни гамбургеры и запивать их кока-колой.

Час спустя пришла девушка, чья-то помощница по хозяйству, жившая в нескольких кварталах от площади Доре. Она довольно долго рассматривала книги и болтала с Жюльет. Та порекомендовала ей роман о жизни няни во Франции и детектив. Эта милая девушка купила обе книги и пообещала рассказать о магазине Жюльет своим англоязычным друзьям. Затем зашли двое жителей этого же дома. В двенадцать явился Бен, чтобы оказать ей моральную поддержку. А вскоре – подумать только! – пожаловала Дельфина собственной персоной, в белом льняном платье-рубашке – холодная, как стакан молока.

– Я слышала, ты открыла магазин. Ну и как идут дела?

– Идут потихоньку, – ответила Жюльет. – Мы же открылись только вчера.

Дельфина заскользила взглядом по полкам.

– Все книги на английском, что ли? Для французов совсем ничего нет?

– Есть несколько новинок, – сказала Жюльет. – Хочешь взглянуть? Бен тебе покажет.

Ее сын как раз поднялся из нижнего зала и остолбенело таращился на ослепительную красавицу, беседовавшую с его матерью.

– И где ж ты нашла такого красавчика? – спросила Дельфина, кивнув в сторону Бена с едва заметной улыбкой. Должно быть, этот прием обольщения она практиковала так часто, что делала это бессознательно: подбородок вниз, лукавый взгляд из-под полуопущенных ресниц, на лице – выражение заинтересованного изумления.

– Бен – мой сын, – процедила сквозь зубы Жюльет.

Она видела, что Бен польщен. А как еще на комплимент сногсшибательной дивы мог реагировать двадцатитрехлетний парень?

– Сюда, пожалуйста, – произнес он несколько изумленным тоном.

Жюльет пришлось оставить их наедине, потому как у кассы – чудо из чудес! – образовалась очередь из двух покупателей. Краем глаза она наблюдала, как Дельфина флиртует с Беном: то и дело трогая его за плечо, отпускает какое-нибудь серьезное замечание. Беседовали они дольше, чем требовалось. Наконец Дельфина, покачивая бедрами, неторопливо прошествовала к кассе и положила на прилавок книгу, которую она соизволила выбрать.

– До субботы, – сказала она, изящно махнув рукой на прощанье рукой.

– Кто это? – выдохнул Бен, как только Дельфина ушла.

– Бывшая Нико. А может, и не бывшая, точно не знаю, – ответила Жюльет. – Ты что, пригласил ее на банкет?

– А почему бы и нет? – пожал он плечами. – Официально она теперь одна из наших покупательниц и выглядит классно. Ее присутствие добавит магазину шика. Да и вообще, ты же вроде говорила: чем больше, тем веселее.

– Ну да.

Жюльет и так нервничала из-за вечеринки и в великодушии Дельфины нуждалась меньше всего.

Незадолго до закрытия магазина пришел Нико, принес библиотечную стремянку.

– Вторая, к сожалению, совсем сгнила, – объяснил он, – а вот эта еще очень даже крепкая. Я ее только отполировал.

Осторожно приподняв лестницу, он повесил ее на направляющий рельс и подвигал вдоль нескольких стеллажей.

– То, что надо, – оценила Жюльет. – Спасибо.

– Как вообще дела? – спросил он.

– Я все думала о квартире Зизи, – начала она. – Ты по-прежнему готов сдать ее мне? Если да, я хотела бы еще раз ее осмотреть.

В последние два дня Жюльет строго отчитывала себя. Как можно отказаться от такого идеального жилья – от квартиры с видом на ее площадь? Ну да, она сохнет по ее владельцу. И что с того? Посохнет – перестанет. Тем более что Нико видел ее с Кевином. Если у него и был к ней романтический интерес, теперь этот интерес наверняка исчез. Она поступит как серьезная деловая женщина, если примет его предложение.

– Отлично, – ответил Нико с улыбкой, от которой она чуть не лишилась чувств. – Скажи когда.

– Да можно прямо сейчас, если это удобно, – ответила она. – Только закрою магазин. Это займет не больше минуты.

Она заперла на замок центральную дверь, записала дневную выручку (114 евро), и через черный ход они вышли сразу в подъезд жилого здания и поднялись на второй этаж.

– Видимо, именно здесь жили владелец магазина с женой во время войны, – сказал Нико, открывая дверь квартиры. – Будет только правильно, если и ты поживешь здесь какое-то время. В общем, посмотри, подходит ли тебе.

Жюльет шагнула в квартиру и остановилась, проникаясь атмосферой покоя. Как много здесь воздуха! Стены были покрашены в жемчужно-серый цвет, темный деревянный пол отполирован до блеска.

– Я так себе все и представляла. Света ровно столько, сколько надо, а эти высокие потолки…

Жюльет направилась в кухню, шаги ее гулким эхом отдавались в коридоре.

– Ковров я пока не купил, – сказал Нико. – И мебели почти нет, а та, что есть, очень старая, как тебе известно.

– Но эти вещи хранят дух прежних владельцев. – Жюльет провела ладонью по буфету во всю стену. – Твои бабушка с дедушкой пользовались этим буфетом каждый день. Как же можно от него избавляться?

– Но новую плиту я все-таки купил, – заметил Нико. – Ностальгия тоже имеет свои пределы.

При этом кухня все равно выглядела восхитительно старомодной: подвесная рама для кастрюль и сковородок, навесные полки с занавесочками. В углу – столик, как в кафе, с мраморной столешницей, на чугунной подставке. За таким по утрам выпить кофе и съесть круассан одно удовольствие.

У Жюльет губы сами собой расплылись в улыбке, и Нико тут же улыбнулся в ответ.

– Ну как, пока нравится?

– О да, – ответила она, переходя в гостиную. Шезлонг с обновленной обивкой был здесь единственным предметом мебели, если не считать пузатой печки и стоящей рядом с ней корзины дров.

– Эту печку я принес из твоего магазина несколько лет назад, – сообщил Нико. – Прежние владельцы собирались ее выбросить.

В спальне тоже мебели было не много: только гардероб и комод возле новой двуспальной кровати. Увидев ее, Жюльет покраснела, а Нико улыбнулся.

– Чудесная квартира. С удовольствием ее сниму. Прямо сейчас я въехать не могу, но платить буду с начала июля, как мы и договаривались. Идет?

Они обменялись рукопожатием, и Жюльет, трепеща от волнения, мысленно выдохнула с облегчением. Она будет жить здесь целых шесть чудесных месяцев. Кто знает, что может случиться за это время?

На следующий день торговля в «Забытом книжном» шла менее бойко (выручка составила 57 евро), что Жюльет отрезвило, но зато у нее появилась возможность завершить приготовления к приему по случаю открытия магазина. При мысли о презентации ей становилось не по себе. Прогноз погоды радовал, и она рассчитывала, что через какое-то время вечеринка переместится из магазина на площадь. Разумеется, она пригласила своих друзей, в том числе третьего мушкетера, Батиста, и его друга Мишеля (обоих она давно не видела), а также несколько человек из парижских инстаграм-менеджеров и блогеров, знакомых по Американской библиотеке, всех жителей дома, в котором размещался ее магазин, и Элизабет, свою наставницу по вопросам книготорговли. Бен с Софи будут разносить напитки вместе с двумя однокурсницами Софи, нанятыми за плату. Жюльет взяла напрокат бокалы для гостей, через знакомого Робера, владельца кафе на площади, закупила вина. На краю площади будет работать передвижной буфет, предлагающий гостям тако (тортильи из маисовых лепешек) и эмпанады (блинчики с мясом). Такое мероприятие наверняка необходимо было согласовать с районными властями, но времени на это не нашлось. Даст бог, если повезет, жаловаться никто не станет.

В четверг магазин посетили семь покупателей (выручка составила 112 евро), в пятницу – четверо (выручка: всего лишь 37 евро), а в субботу – рекорд! – аж 12 человек, оставивших в «Забытом книжном» 145 евро. От радости Жюльет пригласила их всех на свой банкет. Ровно в пять она закрыла магазин, в крохотной уборной переоделась в элегантное черное платье, которое ей одолжила Ильзе, трясущимися пальцами освежила макияж. И тут – хвала господу – пришел ее чудесный сын Бен, а с ним и Софи. Вот-вот доставят вино, бокалы уже привезли. Увешанный гирляндами магазин сверкал – любо-дорого посмотреть! Жюльет немного успокоилась.

– За тебя, мам. – Бен налил ей в бокал вина. – Сегодня у нас праздник. Ты должна гордиться собой.

– Не уверена, – ответила Жюльет, с тревогой оглядываясь вокруг. – Думаешь, кто-нибудь придет?

Возможно, эта вечеринка обернется просто дорогостоящим капризом, а такое ей сейчас не по карману.

Она вышла на улицу посмотреть, где же буфет на колесах. Из кафе ей помахал Паскаль, накрывавший столы для вечерних посетителей. На площади уже вовсю играли в петанк. Жюльет немного понаблюдала за сосредоточенными лицами пожилых мужчин, катающих шары. Они были полностью поглощены игрой. Прогорит ее бизнес или нет, жизнь будет продолжаться, думала Жюльет. И ей остается лишь одно – стараться изо всех сил. Беспокойством делу не поможешь.

– Salut[64], Жюльет! – К ней приближались Арно с Терезой. – Прости, что мы так рано, больше ждать не могли.

С этого момента время полетело. Казалось, все приглашенные явились одновременно. В магазине было не протолкнуться. Гости смеялись, пили вино, рассуждали о книгах, выходили на тротуар, присаживались на скамейки у фонарного столба. Жюльет даже заставила себя улыбнуться Дельфине. Та была в несуразно шикарном вечернем платье с открытой спиной. И не отходила от Бена, нацелилась на него, будто ракета с тепловым самонаведением. А спина у нее великолепная, признала Жюльет, гладкая, словно полированный мрамор, без единой складочки, без единого пятнышка. Жюльет заметила, что Нико тоже наблюдает, как Дельфина приобняла Бена за плечи и что-то шепнула ему на ухо.

– Вы знакомы с той женщиной? – спросила Софи, проходя мимо с бутылкой вина на подносе.

– Немного, – ответила Жюльет. – Скажем так: мне знаком этот тип женщин.

Ильзе беседовала со своей подругой Элизабет.

– А, вот и ты наконец. – Элизабет взяла Жюльет под руку. – Я как раз говорила, какая ты молодец. Прекрасный выбор книг, прекрасный магазин, так и манит зайти.

– У меня хорошие учителя, – ответила Жюльет. – Без тебя и без Ильзе я бы ни за что не справилась. – Она жестом подозвала Софи. – А это моя подруга Софи. Она тоже много мне помогает.

Именно с такими женщинами следует общаться Софи, думала Жюльет. Они умные, добрые, готовые помочь, у них она многому может научиться. А Дельфину ей вдруг даже стало немного жаль. Та, откидывая назад волосы, отчаянно флиртовала то с одним опешившим мужчиной, то с другим. Заигрывала со всеми, кроме Нико. Его она демонстративно игнорировала. Казалось, Дельфина стремится влюбить в себя всех и каждого. Зачем? Счастливой она не выглядела. Равно как и Софи, все высматривавшая в толпе Бена. Жюльет вздохнула. Она ничем не может им помочь. Детки сами должны разобраться между собой.

Вдруг все стали прощаться и ушли так же резко, как и появились, словно косяк рыб в океане, изменивший направление движения. Буфет на колесах уехал, а Жюльет так и не попробовала тако, и, если б Бен не вложил ей в руку парочку блинчиков, она вообще осталась бы голодной. Провожая гостей, Жюльет потеряла из виду Бена и Софи, да и Дельфину тоже. Магазин опустел, она осталась одна среди грязных бокалов и скомканных салфеток. Кто-то забыл пиджак; она отложила его в сторону. Оторвала от рулона мешок для мусора и начала наводить порядок. Вспомнила, как они с Кевином убирались после званых ужинов, которые устраивали дома. Кевин включал какую-нибудь музыку, и они танцевали на кухне, если оставались силы, или стояли бок о бок у раковины: она мыла посуду, он вытирал. А сейчас не к кому было повернуться и сказать: «Ну, вроде все прошло хорошо, да?» Глаза заволокли слезы. Она положила мешок, пытаясь успокоиться.

– Кажется, я забыл здесь свой пиджак, – произнес чей-то голос.

Она подняла голову: к ней подходил Нико.

– Жюльет? Что случилось?

– Ничего, – ответила она, отводя взгляд в сторону. – Пиджак вон там, на спинке стула.

– Оставь все пока. – Он забрал у нее из рук мешок и положил его на пол. – Я тебе помогу потом.

Нико обнял ее, и это было сущее блаженство. Сразу возникло ощущение, что ей есть на кого опереться, что ее оберегают. В его объятиях она начала расслабляться, горе стало отступать.

– Извини, – сдавленно произнесла Жюльет, держа голову на его груди. – Просто думала: жаль, что мамы здесь нет.

– Я хорошо тебя понимаю.

Услышав неизбывную грусть в его голосе, Жюльет подняла глаза к его лицу, а потом их губы встретились. Поначалу было как-то странно, что мужчина, с которым она целуется, не Кевин, но это чувство быстро прошло. Нико целовал ее все более настойчиво, распаляя в ней страсть, которую она так долго подавляла. Он опустил ее на стол, сметя с него мусор. Нико тоже желал ее, и это придало ей уверенности в себе.

– Постой, – прошептала она влажными губами, обхватив его за пояс. Внутри у нее разгоралось пламя. – Пойдем наверх.

Влюбленная парочка покинула тайное убежище, но Жак все равно жил в вечной тревоге, так что страх стал его естественным состоянием. Он всегда был настороже, даже ночью: спал чутко, неспокойно, просыпаясь от малейшего шороха. Жак понятия не имел, тяжело ли ранена Беатрис, куда ее отвезли, что она выдала под пытками, которым ее наверняка подвергли. Как-то ночью он отнес ящик с запрещенными книгами в подвал, а следующей ночью снова поднял его в потайное убежище. Само существование этой комнаты, что бы он в ней ни прятал, станет для него приговором, а обыск гестапо наверняка начнет с подвала. Когда бы Жак ни вышел из магазина, ему все время казалось, что за ним кто-то следит. Забирать книги из хранилища месье Исааксона с каждым разом становилось сложнее. Отправляясь туда, он кружил по городу, путал следы, дабы убедиться, что за ним нет хвоста. В самом хранилище он старался долго не задерживаться. С каждым своим визитом туда Жак отмечал, что народу на складе прибавляется и с фургонов разгружают все больше и больше мебели. Проходя мимо открытого окна, он видел ряды рабочих в помещении, сортирующих горы вещей. Немцы поставили мародерство на поток.

Однажды Жак отважился пойти в Музей человека в надежде встретить там кого-нибудь из коллег Беатрис или Матильды, которые ему были знакомы, но увидел лишь праздношатающихся светских дам, не знавших, куда себя деть. По словам Беатрис, из прежних сотрудников в музее никого не осталось: кто-то сам уволился, кто-то пустился в бега, кого-то арестовали. Работу подпольной ячейки она построила так, что все ее связи обрывались на ней, и Жак не знал, к кому обратиться с расспросами. Возможно, Беатрис не до конца доверяла ему или считала его слабым звеном, которое лопнет при первом же рывке.

Через несколько дней после ее ареста в «Спрятанную страницу» пришел паренек с запиской, в которой говорилось, что Анаис Нин будет ждать его у фонтана в парке Монсо в час пополудни. Явившись на встречу, он увидел Камиллу. Она сидела на скамейке, кутаясь в пальто Беатрис, и лицо ее было холодным и серым, как камни вокруг.

Жак снял перчатки и тронул ее за руку.

– Есть новости?

– Она в больнице в Сюрене. Как только немного окрепнет, ее переведут в Мон-Валерьен. – Камилла рассмеялась, и от ее жуткого смеха его продрал мороз по коже. – Спасают ей жизнь, чтобы потом запытать до смерти.

– Ее схватили на моих глазах, – сообщил Жак. – Мы условились встретиться в саду Тюильри, но за ней велась слежка. Ее подстрелили и затащили в машину.

– Ее выдал кто-то из нашей ячейки, хотя имя предателя нам неизвестно. Она сильная, но… – Камилла пожала плечами. – Тебе, наверное, лучше бы уехать из города. Есть куда?

– Я не могу покинуть Париж, – ответил Жак. – Работу нельзя бросить, да и Матильда может вернуться. Я слышал, что она, возможно, жива, скрывается в Провансе. Мне очень хочется отправиться на ее поиски, но…

– Не вздумай, – перебила его Камилла. – Обстановка опасная, ты можешь привести бошей прямо к ней. Твое тайное убежище тоже нельзя использовать, пока мы не узнаем, что случилось с Беатрис. Так что тебе лучше на время затаиться. – Она встала. – Прощай. Удачи тебе. Вряд ли мы снова встретимся. Если что-то узнаю о ней, постараюсь тебе сообщить.

Они обменялись рукопожатием, и Камилла пошла прочь. Жак провожал ее взглядом. В какой же беспросветный хаос способен погрузить целый мир один человек, жаждущий власти!

Следующая зима выдалась суровее прежней. Грузовики безостановочно громыхали по авеню Фош, подвозя уголь к штаб-квартире нацистов, а весь остальной Париж замерзал. Люди дрались за каждый кусочек угля, случайно найденный на улице, обдирали деревья в парках, собирая хворост. Как-то раз Жак отправился в Булонский лес и вернулся с набитым мешком растопки. Из продуктов питания в избытке была только брюква – огромные бугристые корнеплоды, от которых сводило живот и завязывало в узел кишечник. Очереди в продуктовые лавки стали еще длиннее, в основном стояли женщины, среди которых нередко Жак был единственным мужчиной. Однажды морозным утром, когда он ждал своей очереди в булочную, чтобы отоварить хлебные карточки, к входу, по своему обыкновению, протолкнулся один из немецких солдат. Люди в очереди стали открыто насмехаться над ним, а одна женщина крикнула:

– Пропустите его! А то в Англию опоздает!

Ее, конечно, арестовали и, вероятно, оштрафовали, но хохот, который вызвала реплика этой женщины, того стоил.

После похищения Беатрис Вернер Шмидт как будто на время забыл про Жака, но в один прекрасный день колокольчик в магазине возвестил о его приходе. Как всегда, безукоризненно опрятный, невозмутимый, самодовольный, он прошествовал к витрине c редкостями, которую Жак поспешил открыть, предлагая ему порыться в свое удовольствие.

– Замечательная коллекция, – похвалил Шмидт, листая одно из антикварных изданий. – Вы никогда не упоминали своего поставщика, месье Дюваль.

– Я ищу где только можно. Что-то в одном месте возьму, что-то в другом, – ответил Жак.

– Меня-то сказками не потчуйте, – хмыкнул Шмидт. – К вашему сведению, мы взяли под свой контроль мебельный склад на Фобур-Сен-Мартен, куда, согласно записям в их журнале учета посетителей, вы частенько наведываетесь. Надеюсь, вы знаете, про какой склад я говорю.

– Знаю.

Жак стоял не дыша.

– Меня вам бояться нечего, – с улыбкой продолжал Шмидт. – Вы наживаетесь на еврее, так же как евреи годами наживались на других. Лично я вас за это не осуждаю, но вот у других могут возникнуть вопросы. – Он сунул в карман книгу, которую держал в руках. – У нас с вами было взаимовыгодное сотрудничество, но теперь оно подошло к концу. Ездить на Фобур-Сен-Мартен больше незачем: товар месье Исааксона конфискован. Будьте осторожны, месье Дюваль. Ваш магазин до сих пор не закрыли только благодаря моей протекции, но ситуация в любой момент может измениться. – Шмидт достал из кармана визитку и написал свой адрес. – Будем на связи. Если окажетесь в беде, оставьте записку в моем отеле. Если к вам в руки попадет что-то из ценных книг, которые в моем вкусе, сразу присылайте мне. – Он прокашлялся и, не встречаясь взглядом с Жаком, добавил: – Хорошо бы нам как-нибудь поужинать вместе. Должно быть, вам очень одиноко долгими зимними вечерами.

Жак опешил и в ответ лишь тупо смотрел на него.

– Спасибо, – наконец поблагодарил он, оправившись от смятения.

Убирая в карман визитку, Жак дал себе слово никогда, ни при каких обстоятельствах по своей воле не напоминать о себе Шмидту.

До конца зимы он бездействовал, страдая от холода и голода подобно многим парижанам. На Рождество он получил открытку от Анаис Нин, в которой та сообщала, что их дорогая подруга Жорж умерла. Это было мрачное время. Жак чувствовал себя одиноким как никогда. На Новый год выпало много снега. Снежный покров до шести футов толщиной пролежал на земле несколько недель.

Утешало лишь то, что такая арктическая погода болезненно ударила по немецким войскам, увязавшим в грязи под Москвой и Ленинградом, где рекордные снегопады обернулись наводнением. В обеденное время и вечерами Жак слушал Би-би-си, цепляясь за каждый обрывок хороших новостей. В январе берегов Британии достигло первое судно с американскими солдатами, сумевшее избежать потопления немецкими подлодками.

– Наконец-то мы сдвинулись с мертвой точки, – шепнул Жак мадам Бурден, проходя мимо нее на лестнице.

Когда немного потеплело и мадам Бурден собралась в очередной раз навестить племянницу, жившую в полутора часах езды к югу от Парижа, Жак вызвался ее сопровождать. Поезд был забит битком. Жак всю дорогу простоял в коридоре у запертого купе с табличкой на двери Für die Wehrmacht[65]. Немцев в вагоне не было, но кондуктор сказал, что купе он не откроет, потому что не хочет потерять работу. Они сошли на полустанке в чистом поле. Мадам Бурден отправилась к племяннице, а Жак двинул в сторону двух ферм, на которые ему посоветовала наведаться консьержка. По приближении к одной из них он увидел раскачивавшуюся на воротах маленькую девочку с огненно-рыжими кудряшками. Та, когда заметила Жака, кинулась бежать, сверкая в траве пухлыми ножками в резиновых сапогах. Он узнал в ней младшую дочь Фельдманов и понял, что это сварливая консьержка помогла своим бывшим жильцам.

Жак купил шесть яиц (сваренных вкрутую, чтобы в дороге не разбились), два кружочка сбитого масла, несколько кусков сыра из козьего молока, банки с консервированными помидорами, цыпленка и кролика. Продукты он привезет в город и часть отдаст Эстель, часть – священнику Анри. Беглецов он больше не прятал, но и бездействовать не мог, считая, что, если станет помогать продуктами, от него будет хоть какая-то польза.

Эстель с каждым днем жилось все тяжелее. Ценных вещей у нее не осталось, она с трудом управлялась с маленькой дочкой в крошечной квартирке. Жак не верил своим глазам: Селеста росла не по дням, а по часам. Каждый раз, когда он ее видел, она демонстрировала какой-то новый навык. Девочка уже научилась ходить и постоянно шкодила. Жак, навещая Эстель с дочерью, приводил с собой Альфонса. Пес был на удивление терпелив с детьми, и Селеста его обожала. Прелестное дитя, она была ласковой и улыбчивой.

– Забери ее, пожалуйста, – взмолилась Эстель, когда Жак пришел к ней в очередной раз. – Матильда ведь скоро вернется. Мне даже подумать страшно, что моя дочь окажется у чужих людей.

Отто переехал из Парижа в Виши, где его назначили на какой-то важный пост, и окончательно разорвал отношения с Эстель, поэтому Жак наконец-то осмелился сообщить ей правду о Матильде.

– Я понятия не имею, где она, – сказал он, – даже не знаю, жива ли еще. Ее видели прошлым летом, но, может, это и не она была.

Эстель зарылась лицом в белокурые кудряшки Селесты и надолго замолчала.

Матильда для Жака превратилась в далекое воспоминание: как он ни старался, ему не удавалось представить, как она теперь живет. Не исключено, что Антуан ошибся и на том винограднике к югу от Лиона работала какая-то другая темноволосая красавица. Жак по-прежнему тосковал по жене, но каждую ночь в его усталом мозгу свербел один и тот же вопрос: почему Матильда не дает о себе знать? Ведь она могла бы под вымышленным именем передать ему сообщение, в котором содержался бы намек, понятный ему одному. Жака постоянно мучил страх, что она полюбила другого.

Дочерям Фельдманов повезло, что их вовремя увезли из Парижа, где гонения на евреев ужесточились. В начале июня Жак встретил на улице девушку с пришитой к плащу желтой звездой. Согласно указу Гитлера, этот опознавательный знак обязаны были носить все евреи в оккупированной Франции. Молодая женщина покраснела от его взгляда и, вскинув голову, отвела глаза в сторону.

– Я не… – начал Жак, но она уже прошла мимо. Забыв про осторожность, он сорвал с дерева цветущую ветку и нагнал девушку. – Courage[66], – сказал он, вложив веточку ей в руки.

С высоко поднятой головой она пошла дальше. Жак провожал ее взглядом. Другие, как и он, тоже смотрели ей вслед, подталкивая друг друга локтями.

– Ишь, разгуливает, как на параде, – возмущенно буркнула мужу какая-то женщина. – Ни стыда ни совести.

Жак тревожился за Мириам Исааксон и даже наведался в консерваторию, надеясь, что там кто-нибудь знает, где ее искать. К сожалению, никто ничего не слышал о ней. Он продал половину из тех книг месье Исааксона, что у него еще оставались, и снова отправился за город купить продуктов, но, когда пришел к Эстель, жившей на Монмартре, дверь ее квартиры оказалась заперта.

– Она уехала, – сообщил ему сосед с нижнего этажа.

– Как уехала? Навсегда? – оторопел Жак. – Куда?

– Понятия не имею, – ответил мужчина, исчезая в своей квартире.

Спустя два дня Жак получил по почте письмо от Эстель, в котором она указала свой новый адрес на улице Розье и попросила навестить ее как можно скорее, чтобы обсудить одно срочное дело. Он запер магазин, сел на велосипед и поехал к Эстель, недоумевая, что она забыла в еврейском квартале и почему не предупредила, что собирается сменить жилье, когда он навещал ее месяц назад.

Узкие мощеные улицы в Марэ были пустынны, кафе и магазины – закрыты. На улице Розье он встретил только одного человека – старика с пейсами, свисавшими из-под шляпы. Тот медленно шел по тротуару, держась за стену. Жак вкатил на велосипеде во двор дома, где теперь жила Эстель. В окне верхнего этажа он заметил глядящее на него белое лицо, которое тотчас же исчезло в глубине комнаты. Дверь подъезда была не заперта. Он толкнул ее и стал осторожно подниматься по грязной, провонявшей мочой лестнице. Сверху за ним наблюдала, перегнувшись через перила, какая-то женщина. Он приподнял шляпу, но она, не отвечая на приветствие, просто смотрела, как он идет мимо. Чем выше он взбирался, тем грязнее становилась лестница. Достигнув пятого этажа, Жак постучал в квартиру Эстель.

Дверь отворилась буквально через несколько секунд, чего он никак не ожидал. Эстель оглядела коридор и торопливо завела его в квартиру.

– Спасибо, что пришел, – поблагодарила она. – Я уж и не надеялась.

– О чем ты говоришь! Но почему ты оказалась здесь? У тебя кончились деньги? Я помог бы тебе с оплатой жилья.

Жак огляделся. Они стояли в темной комнате с низким потолком, находившейся под самой крышей. С одной стороны через арку он увидел маленькую кухню, дверь напротив, очевидно, вела в спальню. А потом он заметил пальто, висевшее на двери, и похолодел.

– Эстель, это твое?

На левой стороне пальто сияла горчично-желтая звезда.

– Увы. По крайней мере, теперь я избавлена от неловкости давать объяснения.

– Я понятия не имел. – Жак тяжело опустился на ближайший стул, убрав с него газету. – Почему ты не сказала? И зачем…

Он осекся.

– Связалась с Отто? – Эстель тоже села, равнодушно пожав плечами. – Я влюбилась в него и думала, что он меня защитит. Любовь творит чудеса, как говорят. Увы, не в моем случае. Это Отто на меня донес. Я по глупости попросила у него еще денег, и он решил избавиться от меня раз и навсегда.

– О, Эстель…

Жак потер глаза.

– Зови меня моим настоящим именем – Эстер. Что уж теперь. Я родилась в Венгрии, а это в десять раз хуже.

– Почему ты сразу нам не сказала? Мы бы помогли. И сейчас еще можно попробовать. Я прятал людей на складе своего магазина. Комнатка маленькая, но там вы будете в безопасности какое-то время, пока мы не выведем вас из города.

– Мне прятаться поздно, – ответила Эстель. – Я слишком заметная фигура, мое имя есть во всех списках. Поговаривают, что грядет очередная облава, уже в ближайшие дни. Умоляю тебя, Жак. Ты знаешь семью, которая взяла бы мою дочь? Кого-то из порядочных людей, которые заботились бы о ней до той поры, когда Матильда вернется и вы сами ее удочерите?

Сейчас было не время переживать за Матильду.

– Возможно. – Жак потер лоб. – Консьержка в нашем доме, наверное, сумеет подыскать кого-то, а у моего друга Анри – замужние сестры. Ты точно хочешь ее отдать?

– У меня нет выбора. – Лицо Эстель посуровело. – Ее отец – немец, мать – еврейка. Со мной у нее нет будущего. Я ничего не могу ей предложить, кроме своей любви. А какой с этого толк? Сейчас она спит, но я соберу вещи и разбужу ее.

– Я не могу забрать ее прямо сейчас, – объяснил Жак. – Сюда я приехал на велосипеде, да и прежде нужно поспрашивать. Можешь подождать день-два?

Эстель прикусила губу.

– Поторопись, прошу тебя… времени почти не осталось. Жак, ты моя единственная надежда. Помоги, пожалуйста.

– Вы что-нибудь слышали об очередной облаве на евреев? – осведомился Жак у мадам Бурден по возвращении домой вечером.

– Ходят слухи, – ответила она. – Людям советуют сидеть за запертыми дверями и прятать своих детей, даже оказывать сопротивление полиции, если иначе нельзя.

– Мне нужно найти дом для годовалой девочки. Сумеете помочь? Она очаровательный ребенок, если кому-то это важно.

– Попытаюсь. Завтра поспрашиваю. Посмотрим, что можно сделать. – Мадам Бурден сурово посмотрела на Жака. – Будьте осторожны, месье Дюваль. Времена сейчас опасные.

В ту ночь Жак долго не мог заснуть, а потом просыпался каждый час от шума на улице. Встал он до рассвета. Открыв ставни, увидел на улице расхаживающих парами жандармов в развевающихся плащ-накидках. Мимо прогромыхал автобус с тусклыми фарами, следом еще один такой же. Жак оделся, взял с лестничной площадки свой велосипед, тихо снес его вниз и покатил по глухим улочкам. Иногда ему встречались караульные посты, но немцев, как ни странно, видно не было. И никто не проявлял интереса к одинокому велосипедисту. Автобусов на улицах становилось больше. Они катили вереницами или тормозили у обочин. По приближении к Марэ в сером свете нарождающегося утра он увидел жандармов. И не заметил ни одного немца. Хлопнула дверь, залаяла собака, где-то завопила женщина.

Завернув за угол, Жак увидел темные фигуры с дубинками наизготовку, строем врывающиеся в жилое здание. Облава началась. Яростно крутя педали, он помчался к улице Розье. Из домов выходили женщины с плачущими детьми. Жандармы криками подгоняли их, заявляя, что им некогда торчать здесь целый день. Женщины несли набитые скарбом корзины, наволочки и мешки. Многие держали за руки детей. Одна женщина вела собаку на поводке, какая-то девочка несла клетку с зеленым волнистым попугайчиком. Жандармы гнали евреев к ожидавшим автобусам, подталкивая тех, кто возился слишком долго. Пожилая женщина на костылях упала. Ее грубо, рывком поставили на ноги. Маленький мальчик споткнулся, взбираясь по ступенькам в автобус, и получил шлепок от матери.

– Быстрее, – сказала она ему визгливым от страха голосом.

Жак приставил велосипед к стене дома Эстель и ринулся во двор, проталкиваясь в потоке людей, идущих ему навстречу. Теперь он заметил в толпе и несколько мужчин. Все они были старики.

– С дороги, – крикнул жандарм, отпихивая его в сторону. – Еще один шаг, и я тебя арестую.

Жак стал ждать у подножия лестницы, беспомощно заглядывая в лица всех, кто проходил мимо. Мужчины отводили глаза, но потрясенные женщины таращились на него в немом отчаянии. Маленькая девочка с темными косичками уронила куклу. Жак поднял игрушку и вернул малышке, игнорируя сердитый взгляд жандарма. А женщины – в своих лучших пальто и летних платьях – все шли и шли неиссякаемым потоком. Многие были простоволосые, но некоторые надели шляпки, украшенные цветами. И на груди у каждой желтела звезда Давида.

– Нас повезут в Питчипой?[67] – спросил один мальчик у матери, дернув ее за рукав.

Питчипой – вымышленное место. Никто не знал, существует ли оно на самом деле, и оттуда, конечно же, никто никогда не возвращался.

– Возможно, – ответила она, обнимая его за плечи. – Может, мы встретимся там с папой.

Наконец Жак различил во мгле подъезда Эстель. В одной руке она несла корзину, помогая Селесте спускаться по ступенькам. Она заметила Жака и впилась взглядом в его лицо. Он вышел из подъезда и встал в стороне. Эстель миновала жандарма у подножия лестницы и, ступив под открытое небо, тотчас присела на корточки перед дочерью, поцеловала ее и быстрым движением толкнула в объятия Жака.

– Тише, – шепнул он, укутывая Селесту в свой пиджак. Она напряглась всем телом, сопротивляясь, но он уже быстро уносил ее прочь. – Все хорошо, chérie, успокойся. Я с тобой.

Малышка начала кричать, но Жак, не оглядываясь, торопливо шел по двору. Его кто-то окликнул, но он не замедлил шаг. Прижимая к себе Селесту, Жак схватил свой велосипед, вскочил на него и, руля одной рукой, покатил от дома Эстель. И лишь когда отъехал на несколько кварталов, позволил себе остановиться, чтобы утешить плачущую девочку.

– Все хорошо, – бормотал он, гладя ее по теплой влажной головке. – Мама тебя любит, и я тоже. А дома нас ждет Альфонс.

Жак слез с велосипеда, посадил Селесту в седло, обнял ее одной рукой и повез домой. С каждой минутой становилось светлее. Почти на каждой улице тянулась вереница зелено-белых автобусов. Жак на мгновение остановился, наблюдая, как двери одного автобуса закрылись и он покатил по дороге. Из заднего окна на него смотрели дети. Один маленький мальчик помахал ему. У Жака рука не поднялась, чтобы махнуть ему на прощание. Селеста сосала большой палец, слезы на ее щеках высыхали, пока они стояли и смотрели вслед автобусу, удаляющемуся в восточном направлении.

Кто-то натолкнулся на него. Жак начал извиняться, но женщина, что врезалась в него сзади, не обратила на это внимания.

– Оставайся с этим господином, Берта, – сказала она, настойчивее прижимая к ноге Жака свою дочь. – Он позаботится о тебе. Будь умницей и не капризничай. – Жак успел заметить лишь ее платок с узором из огурцов и синее пальто, а потом женщину поглотила очередь, взбиравшаяся в следующий автобус.

Берте, круглолицей темноволосой девочке с короткой неровной челкой, прикрывающей лоб, было лет девять, прикинул Жак. Она обернулась, глядя вслед матери, а потом с опаской уставилась на него, сжимая в руке сумку.

– Мы с Селестой идем домой, – обратился к ней Жак. – Пойдем с нами. Позавтракаем. Но сначала давай-ка избавимся от этого. – Он быстро снял с Берты ее кардиган, свернул его, пряча желтую звезду, и положил в корзину на багажнике велосипеда.

– А мы из-за этого не попадем в беду? – спросила девочка.

– Попадем, если не спрячем, – ответил Жак.

Они стали пробираться сквозь толпу на тротуаре. Жак был сосредоточен на том, чтобы удержать в седле Селесту и не дать Берте кинуться на поиски матери, и потому не заметил, как кто-то положил на кардиган в его корзине спящего младенца. Берта дернула его за рукав, показывая, что ему подкинули еще одного ребенка. Урожайное выдалось утро.

Наконец они благополучно, без новых сюрпризов, добрались до дома.

– Кто у нас здесь? – Мадам Бурден вышла из привратницкой, преграждая дорогу Жаку и его маленькой компании. – Гамельнский крысолов?[68]

– Откуда дети? – спросила мадам Бурден.

– Их мне отдали матери, – ответил Жак, качая плачущего младенца. – Облава началась. Слышали?

– И что вы намерены с ними делать?

– Не знаю. Надеялся, что вы поможете.

– Дайте сюда. – Мадам Бурден забрала у него младенца. – А то мужчина с грудничком на руках сразу бросается в глаза.

С появлением детей в квартире Жака сразу стало как-то непривычно многолюдно. Берта и Селеста в гостиной играли с Альфонсом. Что подумала бы Матильда, если б увидела его сейчас? Что сказала бы мама? Она мечтала о внуках. Он вспомнил, как прижимал к плечу грудную девочку. Руки зудели, так ему хотелось вновь ощутить ее тяжесть. Он забрал бы малышку у мадам Бурден, но консьержка, к досаде Жака, лучше него умела обращаться с грудничками: ей удалось быстро успокоить девочку.

– В соседнем доме живет кормящая мать, – сказала она. – Спрошу, согласится ли она кормить еще один рот, пока вы будете искать для нее приемных родителей. Что касается остальных двоих, на следующей неделе я уеду на десять дней: племянница вот-вот должна родить, попросила, чтобы я побыла с ней. Может быть, я возьму их с собой, если вы до той поры подержите их у себя. Думаю, я сумею их пристроить. Годовалая девочка – прелесть, та, что постарше, на вид толковая.

– Очень толковая, – подтвердил Жак. – Уверен, она везде приживется.

– Берта уже перепеленала самую маленькую, попросив у него кухонное полотенце, помогала отвлекать Селесту, которую постоянно тянуло к двери (видимо, она все пыталась отправиться на поиски матери), помыла посуду после того, как они позавтракали черствым хлебом с медом. Жак заметил в ее глазах слезы, но она их сморгнула. Берта была девочка с твердым характером.

– Надеюсь, вы не собираетесь их поместить в ту вашу каморку, – добавила мадам Бурден.

– Конечно нет, – заверил ее Жак. – Они поживут пока со мной, в квартире. – С минувшего года потайная комната пустовала: двое молодых коммунистов были последними, кого он там прятал. После ареста Беатрис убежище перестало быть надежным. – Вам известно, куда везут евреев и что с ними будет? – спросил он, наблюдая, как малышка закрыла глаза и засопела на уютной груди мадам Бурден.

– Автобусы направляются на восток, но никто не знает, где они остановятся, – ответила консьержка. – Может быть, аж в самой Германии.

Жак принял решение.

– У вас есть время посидеть с детьми примерно с час? Мне нужно кое с кем переговорить.

День еще только начинался, не было и восьми часов утра. Жак покатил на велосипеде в соседний округ, к Анри. Тот жил в большой квартире с родителями и незамужней сестрой. По пути ему встретился лишь один из зелено-белых автобусов, но он несколько раз видел, как жандармы парами конвоируют по улицам женщин и детей, а входы во многие дома перетянуты полицейской лентой. Приехав к Бертийонам, он застал Анри на кухне. Тот заканчивал завтракать, а мать готовила ему с собой бутерброд.

– Есть минутка? – спросил у друга Жак. – Мне нужна твоя помощь.

Анри метнул предостерегающий взгляд в сторону матери.

– Проводи меня до работы, поговорим по дороге.

– Слышал, что происходит? – начал Жак, когда они вышли из дома. – Я сейчас из Марэ, там устроили облаву на евреев, отправляют их куда-то. Видишь? – Он украдкой показал на другую сторону улицы, где один жандарм конвоировал женщину и старика с тростью. За ними, держась за руки, шли две маленькие девочки и еще один жандарм, замыкавший шествие. – Боши как будто выходной взяли, зато наша полиция рыскает по всему городу.

– И что ты предлагаешь? – хмыкнул Анри. – Вряд ли мы сумеем им помешать.

– У меня дома трое детей, один из них – грудной ребенок. Мне их всучили отчаявшиеся матери.

– Ох, Жак, – вздохнул Анри. – Я никогда не считал тебя безрассудным, но после отъезда Матильды ты как будто умом тронулся. К чему это приведет? Ты хоть понимаешь, что тебя ждет, если власти прознают, что ты прячешь еврейских детей?

– Послушай, может, Ивонна захочет взять младенца? Как ты думаешь?

Сестра Анри была замужем шесть лет, но родить никак не могла, и он как-то упомянул, что она безумно хочет ребенка.

Анри остановился.

– Может быть. Я спрошу. Мальчик или девочка?

– Девочка, примерно четырех-пяти месяцев от роду. Чудесный ребенок. С ней вообще никаких хлопот.

Жак, конечно, преувеличивал, но лишь самую малость.

– Ладно. Я скажу Ивонне, и если она заинтересуется, то зайдет к тебе. – Анри понизил голос. – Хорошо, что мы увиделись. Я подумываю о том, чтобы податься на юг. Моего босса заставляют посылать рабочих в Германию, и ходят слухи, что скоро всех мужчин будут туда отправлять насильно. С меня хватит. Если я кому-то нужен, пусть сначала меня найдут. – Он взглянул на Жака. – Не исключено, что за тобой тоже скоро придут. Так что взвесь все хорошенько.

– Я вынужден здесь оставаться, чтобы Матильда знала, где меня найти, – ответил Жак.

В свое время он сказал Анри, что Матильда уехала к родственникам, а потом как-то признался, что она давно не дает о себе знать, но в детали вдаваться не стал.

– От нее по-прежнему никаких вестей? – спросил Анри, и Жак покачал головой. Анри похлопал его по спине. – Не отчаивайся.

– Мне пора домой, – быстро произнес Жак. – Я буду рад видеть Ивонну, когда бы она ни зашла. И давай в ближайшее время выпьем где-нибудь вместе.

Жак вскочил на велосипед, опустил голову и погнал, яростно крутя педали. Он пытался представить, чем заняты дети в его отсутствие, и вдруг мимолетный взгляд, брошенный в переулок, заставил его резко затормозить. В его сторону брел мальчик шести-семи лет в клетчатой рубашке и вельветовых шортах. В руке он нес небольшой чемодан, который ударялся о его колени.

– Здравствуй, молодой человек, – поприветствовал мальчика Жак, слезая с велосипеда. – Куда ты идешь? Почему один?

– Я ищу папу, – ответил мальчик. – Маман велела спрятаться в подвале, сказала, что папа придет за мной. Я долго ждал, а он так и не пришел. Я хочу есть.

– Как тебя зовут?

– Томá. – Мальчик полез в карман и вытащил две половинки очков. – Я сломал очки. Мама будет сердиться.

– Не будет, – успокоил его Жак, присаживаясь перед ним на корточки. – Послушай меня, Томá. Я думаю, твой папа уехал, но вместо него о тебе позабочусь я. У меня дома гостят другие дети, как ты, и я могу отвести тебя к ним. Не возражаешь?

Мальчик подумал и кивнул.

– Вот и хорошо, – произнес Жак. – Только прежде нужно спрятать эту звезду. Позволь я выверну твою рубашку наизнанку.

Томá с сомнением посмотрел на него.

– Мама сказала, что на улице я всегда должен ходить со звездой.

– Теперь уже нет, – сказал Жак. – Поверь мне на слово. Так, давай запрыгивай на раму и поехали.

– Право, месье Дюваль! – воскликнула мадам Бурден, когда они с Томá добрались до дома. – Еще один?

– Да, еще один.

Жак положил ладонь на голову Томá. Сколько еще детей прячутся по всему городу, напрасно ожидая помощи?

Следующие несколько дней Жак и его маленькая суррогатная семья знакомились друг с другом. Магазин его был открыт для посетителей каждый день, но работать Жак начинал поздно, заканчивал рано и делал длинные перерывы на обед. В его отсутствие Берта и Томá присматривали за Селестой, а грудную девочку мадам Бурден отнесла кормящей матери, которая жила в соседнем доме, так что хотя бы из-за нее голова не болела. Сестра Анри позвонила в магазин и сказала Жаку, что хотела бы посмотреть на малышку, и они условились, что она придет в определенное время в определенный вечер.

– И вы совсем ничего о ней не знаете? – спросила Ивонна, глядя на крошку, которую держала на руках мадам Бурден.

– Мы знаем, что она здорова, – отвечал Жак, – и что кто-то очень ее любил, раз решился отдать в чужие руки.

– Кушает она хорошо, – прозаично добавила мадам Бурден. – И спит всю ночь напролет, как маленький ангелочек. Хотите подержать ее?

Ивонна взглянула на мужа.

– Возьми, – сказал он. – По-моему, нормальный ребенок.

Ивонна протянула руки, и мадам Бурден вложила в них малышку. Они все затаили дыхание, но девочка лежала спокойно, словно понимала, что должна вести себя хорошо. Прильнув к Ивонне, она открыла крошечный розовый ротик и зевнула.

– Ну вот, – произнесла консьержка. – Кажется, признала.

Ивонна смотрела на малышку, как на некое чудо. Поправив на плечах шаль, она принялась бережно качать девочку.

– Что думаешь? – спросила она мужа, не отрывая глаз от лица ребенка.

– Берем, – ответил он, и все заулыбались.

– Надеюсь, мы поступили правильно, – сказал Жак мадам Бурден после того, как Ивонна с мужем ушли, забрав с собой грудную девочку.

– Конечно правильно, – отрывисто бросила она. – Этот ребенок будет купаться в любви. Нам нужно побеспокоиться о тех других несчастных.

Тысячи евреев, арестованных во время облавы, свезли на крытый велодром в восточной части города, сообщила ему консьержка. Должно быть, туалетов там не было, потому что вонь от велодрома разносилась на мили окрест.

– У них нет ни еды, ни воды. В такую-то жару? Говорят, пожарные сжалились над ними и включили шланги. Кто знает, сколько их там продержат и что с ними будет потом.

Среди тех людей находились Эстель и мама Берты, а также, скорее всего, и мама Томá. Мальчик засыпал Жака вопросами, интересуясь, что они будут есть на ужин, сколько еще им предстоит жить у него и т. д. и т. п., но Берта никогда ни о чем не спрашивала. На ночь он читал детям сказки. Они лежали в кровати с Селестой посередине и молча слушали истории о том, как другие дети выживали в опасном мире, населенном волками, ведьмами и коварными мачехами, и Жак не знал, воодушевляют ли детей эти сказки, придают им храбрости или, наоборот, подпитывают их страх. Селеста вечерами становилась особенно капризной, и порой он брал ее на руки и садился с ней в кресло-качалку, чтобы она не тревожила сон Берты и Томá. Селеста боялась темноты и ненавидела оставаться одна, но Жаку всегда удавалось ее успокоить.

Для Жака стало полной неожиданностью, что ему радостно возвращаться домой к детям, хотя им самим приходилось несладко: они сидели в жаркой духоте под замком, шуметь им не дозволялось. Жак знал, за городом дети были бы куда счастливее, но с тоской думал о том дне, когда они уедут с мадам Бурден. Консьержка поначалу отказывалась подыскивать дом для Томá, которого будет труднее пристроить, поскольку ему сделали обрезание, что безошибочно выдавало в нем еврея, но он был славный мальчик, и в конце концов мадам Бурден согласилась. Жак починил для Томá его очки, использовав клейкую ленту из набора переплетчика, и мальчик постоянно поправлял их на носу, пытаясь освоиться в новом незнакомом мире, в котором внезапно оказался.

Жак не имел возможности связаться с родителями Томá или Берты, а мадам Бурден, он был уверен, найдет им хороших приемных родителей, поэтому его не мучили сомнения относительно того, чтобы отослать их с ней. Но вот Селеста – другое дело. К ней он прикипел душой. Во-первых, он знал Эстель, а во-вторых, малышка нуждалась в нем больше, чем Берта и Томá. Едва завидев его, Селеста тянула к нему руки, а вечерами так крепко обнимала за шею, что он с трудом мог дышать. Ему невыносима была мысль, что он отдаст ее чужим людям, не будет знать, где она находится, навсегда потеряет ее из виду. Он обязан позаботиться о том, чтобы она попала в хорошую семью. Это его долг перед Эстель.

За два дня до того, как дети должны были уехать, Жак сидел в своем магазине и размышлял над этой проблемой. Покупателей не было. И вдруг к кассе спокойным, размеренным шагом подошел мужчина в синем комбинезоне – невысокий, плотный, с загорелым лицом.

– Вы меня помните? – спросил он, остановив взгляд на Жаке.

Жаку его лицо показалось знакомым.

– Может быть. – Он рылся в памяти. Один из покупателей? – Вы ведь уже бывали здесь?

– Вы подарили мне книгу Жюля Верна, – улыбнулся мужчина. – Неплохой роман.

– Ну конечно! – Жак пожал ему руку, узнав в нем раненого проводника, который метался на матрасе в его потайном убежище. – Рад видеть вас снова.

Мужчина оглянулся через плечо.

– Женщина, про которую вы спрашивали… – тихо произнес он. – Я ее видел.

Мир перевернулся. Жак схватился за прилавок, чтобы не упасть.

– Это точно была она? – прошептал он. – Я должен быть уверен.

Улыбнувшись, проводник вытащил из кармана мятый конверт и отдал его Жаку.

– Я рассказал ей про вас. Она попросила передать вам вот это.

Жак узнал почерк Матильды и почувствовал, как сердце, замершее несколько секунд назад, загрохотало в груди, так что стук отдавался в ушах. Он сунул конверт в карман.

– Спасибо.

– Пожалуйста. – Проводник отсалютовал ему, приставив два пальца к виску. – Долг платежом красен. Вы спасли мне жизнь. Во всяком случае, так мне сказали.

– А теперь вы спасли меня, – ответил Жак. – Надолго здесь?

– Проездом. Но если у вас есть еще что-нибудь Жюля Верна, я куплю.

– Конечно. – Жак торопливо взял с полки один из романов Верна. Руки дрожали, письмо прожигало дыру в кармане. – Денег не надо.

– Не провожайте, дверь я сам найду, – улыбнулся проводник.

Но Жак все равно проводил его к выходу, потом запер дверь, повесил табличку «Закрыто» и разорвал конверт.

«Родной мой, – писала Матильда, – ты жив! Конечно, для тебя это не сюрприз, но для меня стало полной неожиданностью. Мне сказали, что ты умер, и я по глупости поверила. Дождись меня, дорогой. Настанет день, и мы снова будем вместе. Больше писать не могу, нет времени, но я горжусь тобой и люблю тебя всем сердцем. Крепись, не падай духом!»

Муки и сомнения последних месяцев мгновенно рассеялись. Жак закрыл глаза: голова кружилась от радости. Как он мог усомниться в ней? Он прижал письмо к губам, вдыхая ее запах: Je Reviens – духи, которыми она всегда пользовалась. Je reviens – я вернусь. Казалось, она стоит рядом и дает обещание, глядя ему прямо в лицо. Внезапно будущее заиграло радужными красками. Теперь он точно знал, как должен поступить.

– Селесту я пока оставлю у себя, – сказал он мадам Бурден тем вечером. – Не исключено, что мать вернется за девочкой, но, даже если она не придет, я сумею сам позаботится о ней несколько месяцев, пока ситуация не прояснится.

– Сумеете? – Консьержка сложила на груди руки. – Каким же образом, позвольте узнать?

– Я буду платить Сильвии, чтобы она до конца каникул присматривала за ней, пока я работаю в магазине, а потом найду няню, которая живет где-нибудь поблизости, и та будет на день забирать ее к себе. Моя жена должна скоро вернуться.

– И как вы объясните окружающим, откуда она у вас взялась?

– А разве я не говорил? – Жак широко распахнул глаза, изображая святую невинность. – Она дочь моей кузины. Та трагически погибла в аварии, а ее муж сидит в тюрьме в Германии.

– Хм-м. – Мадам Бурден устремила взгляд в salon, где играла Селеста. Девочка придумала для себя новую забаву: нагромождала подушки одну на другую и падала в них лицом. – Пожалуй, правдоподобное объяснение. Может, вам и поверят.

– Она же ребенок, – заметил Жак. – Кому какое дело до нее?

После ужина он сказал детям, что завтра консьержка повезет их за город и отдаст в семьи, которые будут о них заботиться. Там им не придется сидеть взаперти, вокруг поля, им будет раздолье. И продуктов больше, добавил Жак, кормить их будут лучше, чем он.

– Но мне здесь нравится, – запротестовал Томá. – Я не хочу никуда уезжать. Если мы уедем слишком далеко, как наши родители нас найдут?

– Но я-то буду знать, где вы находитесь, и им сообщу, – ответил Жак уверенным тоном, надеясь положить конец дальнейшим вопросам.

– А можно мы возьмем с собой Альфонса? – спросил Томá.

– Боюсь, что нет, – сказал Жак. – Ему лучше остаться со мной. Но на фермах, я уверен, много других собак.

– А там можно быть евреями или мы должны держать это в тайне? – спросила Берта.

– Думаю, лучше какое-то время об этом не говорить, но в душе вы всегда можете оставаться евреями, – ответил Жак.

Не будучи религиозным человеком, он затруднялся определить, сколь важна для этих детей их вера, но, вероятно, сохранение верности своей религии поможет им не утратить духовную связь с родителями, которых они потеряли. Жак отказался взять на продажу книжку с картинками, рассказывавшую о некоем Юпино, который из задиристого ребенка, отнимавшего игрушки у других детей, со временем превратился в угрюмого подростка, а потом и в бизнесмена, сколотившего состояние на эксплуатации чужого труда, – именно потому, что этот антигерой был еврей. В оккупированной Франции дети-евреи не имели права играть в парке, кататься на велосипедах, ходить в кино, их постоянно оскорбляли и подвергали остракизму. Их национальность приносила им массу страданий, но была неотделима от любви к родным.

– А что будет с Селестой? – спросила Берта.

– Она останется со мной, – ответил Жак. – Я дал слово ее маме, что сам позабочусь о ней.

– Берта кивнула.

– Спасибо тебе за помощь, – добавил он. – Ты большая умница. Твоя мама гордилась бы тобой.

Она смотрела на него темными взрослыми глазами, и Жак, как обычно, задался вопросом, о чем она думает. И что ждет ее и Томá? В тот вечер он написал об этих детях в своей гостевой книге, указав их настоящие имена. Это было рискованно, но он счел, что куда важнее оставить хоть какой-то документ об их существовании. Возможно, когда-нибудь они узнают об этих заметках и поймут, что жил на свете человек, которому они были небезразличны, и поверят, что они не изгои, а достойны любви и уважения.

На следующий день рано утром мадам Бурден пришла за детьми. Жака не покидало ужасное чувство, что он расплачется, если обнимет их, поэтому он пожал им руки и произнес неестественно бодрым тоном:

– Всего хорошего, ребятки. Мне было приятно, что вы гостили у меня. Берегите себя, ладно?

– Спасибо, что приютили нас, – сказала Берта, со всей серьезностью отвечая на его рукопожатие.

Томá лишь озадаченно поправлял очки на носу.

– А мы можем вернуться, если там нам не понравится? – спросил он. – Вы…

– Вам там обязательно понравится, – с жаром перебил его Жак, ненавидя себя. – А теперь поцелуйте на прощание Селесту и Альфонса. Не заставляйте ждать мадам Бурден.

– А вы нас навестите? – спросил Томá, обернувшись, когда консьержка повела детей к лестнице.

– Постараюсь, – пообещал Жак, держа Селесту за руку.

Он поступает правильно, напомнил себе Жак. Дети скоро забудут о нем, глупо было так сильно к ним привязываться. Тем не менее с Селестой на руках он вышел на лестничную площадку и, перегнувшись через перила, наблюдал, как дети выходят из подъезда. Томá никак не мог успокоиться, все изводил вопросами мадам Бурден, отчего та раздражалась все сильнее и сильнее.

В тот день Сильвия с радостью согласилась посидеть с Селестой несколько часов, вроде бы поверив в историю Жака о том, что эта девочка – дочка его кузины. Но Жак не стал открывать «Спрятанную страницу», а покатил на велосипеде к велодрому, положив в корзину на багажнике багет и бутылку воды. Стояла изнуряющая жара, и он невольно думал о людях, заточенных под крышей велодрома. Молва не преувеличивала: в районе велодрома вонь была одуряющая.

Охранники его не впустили и отказались взять для пленников продукты, которые он привез. Жак не надеялся увидеть Эстель, но, если бы удалось помочь хоть кому-нибудь, это было бы лучше, чем бездеятельно сидеть дома.

– Что будет с этими людьми?

На его вопрос ответа никто не знал и знать не желал.

На обратном пути он проезжал мимо школы. На школьном дворе звенели голоса детей, которым еще разрешалось играть с друзьями и шуметь сколько вздумается. И вдруг гвалт стих. По двору трое жандармов конвоировали небольшую колонну детей: двое возглавляли шествие, один – замыкал. Дети разного возраста – от трех до десяти лет – шли парами, и у каждого на груди сияла желтая звезда. Остальные школьники, перестав играть, провожали их взглядами, равно как и два учителя, молча смотревшие им вслед от дверей центрального входа. Еврейские дети вышли из ворот на улицу, и Жак последовал за ними.

– А что происходит? – поинтересовался он у жандарма, замыкавшего колонну.

– Проводим операцию по зачистке, – ответил тот. – А что? Тебе какое дело?

– Но ведь это дети, – не сдержался Жак.

Он скучал по своей маленькой семье и сейчас ощутил непривычную тяжесть на сердце.

– Дети имеют обыкновение вырастать, – ответил жандарм. – Хватит хныкать, живей давай!

Последняя реплика была адресована маленькому мальчику в хвосте процессии, который шел за руку с мальчиком постарше, и тот тоже его подгонял.

– Живей давайте! – повторил полицейский, подтолкнув обоих дубинкой. – Вон как мы отстали, черт бы вас побрал.

– Отдайте их мне, – обратился к жандарму Жак.

Тот повернулся, уставившись на него.

– Ты о чем?

– Я их заберу. Двумя больше, двумя меньше – какая вам разница? Никто не узнает, и у вас проблем поубавится.

Расстояние между ними и остальной колонной с каждой секундой увеличивалось. Малыш теперь вовсе остановился, его лицо исказилось в беззвучном плаче.

– Рехнулся? – изумился жандарм, отвечая Жаку. – Я вот сейчас…

– Дани, пожалуйста, – упрашивал старший мальчик младшего. – Нам нельзя отставать от остальных. – Но малыш теперь заревел в голос.

Полицейский огляделся.

– Ладно, забирай мелкого, я и сам буду рад от него избавиться. Только быстро.

Старший мальчик подтолкнул вперед младшего, обратив на Жака удивительно взрослый взгляд.

– Мне нужны оба, – сказал Жак жандарму. Шагнув вперед, он преградил детям путь своим велосипедом и вытащил из корзины багет. – Вот, возьмите, пожалуйста.

– Не отступишься, да? – вздохнул жандарм. Однако в следующую секунду хлеб исчез у него под плащом. – Убирайтесь, вы оба.

Он ущипнул за ухо старшего мальчика и кинулся догонять колонну.

Все еще заслоняя мальчиков велосипедом, Жак снял с них курточки и сунул их в корзину.

– Не волнуйтесь, – успокоил он детей. – Я уже так делал. А теперь домой.

Дани было четыре года, Жоржу – семь лет. Будь у Матильды и Жака свой сын, он, наверное, был бы очень похож на темноволосого кудрявого Жоржа, с лица которого не сходило настороженное, серьезное выражение. У Дани волосы были белокурые, а глаза голубые. Никто бы и не подумал, что они братья.

– А здесь хорошо, правда? – сказал Жорж братишке, когда Жак провел их в комнату, где им предстояло жить, в случае необходимости прячась под кроватью или в гардеробе под ворохом пальто. – Теперь не пропадем.

– Мне надо спуститься и открыть магазин часа на два, – сказал им Жак. – Помните, если кто-нибудь постучит, к двери не подходите, сидите тихо, как мышки. Позже я познакомлю вас с маленькой девочкой, которая тоже живет здесь.

– А с собакой можно играть? – спросил Жорж, поглаживая по спине Альфонса.

– Сначала я выведу его на улицу, чтобы справил свои дела, – ответил Жак.

Казалось, у Альфонса мочевой пузырь железный, но и его терпение было не беспредельно.

Когда Жак сбегал вниз по лестнице с собакой, из комнатки консьержки вышла высокая угрюмая женщина.

– Я подменяю мадам Бурден, – сообщила она. – Вы живете в этом доме? Я не знала, что здесь можно держать собак.

– Я Жак Дюваль, со второго этажа, – представился он. – А это Альфонс.

Женщина с отвращением посмотрела на пса.

– Надеюсь, ваш пес не будет лаять днем и ночью.

У мадам Бурден имелся запасной ключ от его квартиры, вспомнил Жак, выходя с собакой на улицу. Если эта женщина любопытна и будет знать, что он ушел, возможно, она наведается к нему домой. Не лучше ли поместить детей в потайное убежище? Но водить их по лестнице тоже было рискованно. Сегодня утром он и так натерпелся страха, дожидаясь, пока в подъезде никого не будет, чтобы затем быстро провести их в свою квартиру. Он мог бы сказать, что это его племянники, но тогда Сильвия и ее мать наверняка задумаются, откуда взялась эта новая ветвь его родственников. Кроме того, стояла жаркая погода, и потайная комната превратилась в горячую духовку, да и детям будет страшно оставаться там одним по ночам. Свой укромный склад он закрыл на лето, спрятав гостевую книгу, как он ее называл, в сборник эссе де Голля. Надо бы оставить в ней записи о новых постояльцах, а может, и не надо. Непонятно почему, их он воспринимал иначе, чем Берту и Томá.

– Я вернусь к обеду, – предупредил Жак мальчиков, сидевших на кровати его матери, когда он возвратился домой с Альфонсом. – Вот, принес вам кое-что почитать.

Дани уже засыпал, но Жоржа принесенные книги заинтересовали: еще одна повесть Беатрис Поттер (эту книгу Жорж, возможно, уже перерос) и «Эмиль и сыщики»[69] (а до этого романа, пожалуй, еще не дорос).

– Я могу почитать вам сегодня вечером, – сказал Жак на прощание.

Жорж серьезно кивнул.

Покупатели все еще наведывались в «Спрятанную страницу», так что магазин стоило открывать для посетителей. Да и в округе пошли бы разговоры, если б его книжный подолгу стоял закрытым. Одна женщина купила для племянника поздравительную открытку «С днем рождения» и книгу о ловле форели – в подарок, а один из постоянных покупателей приобрел новый вестерн. Жизнь продолжалась, хотя родных разлучали самым варварским способом, а детей хватали прямо на улицах. Перед самым обедом заявился Гийом Брюйер, спросил, сколько осталось экземпляров его романа «Это случилось в Париже».

– К сожалению, ни одного, – ответил Жак.

– Так закажите еще, – потребовал Брюйер. – Книга пользуется большой популярностью.

– Только в определенных кругах, – ответил Жак. – Я в своем магазине продавать это произведение больше не желаю.

Если нацисты запрещают распространять книги писателей-евреев, он вправе отказаться продавать книги, написанные антисемитами.

– Вы еще пожалеете о своем решении, – злобно прошипел Брюйер. – Предупреждаю, месье Дюваль: захотели нажить в моем лице врага – пеняйте на себя.

«Какой несносный человек, подумал про себя Жак». В полдень он закрыл магазин и помчался домой. В комнате матери детей он не увидел, и на мгновение у него замерло сердце, но Альфонс что-то вынюхивал под кроватью, и Жак обнаружил, что мальчики лежат там, прижавшись друг у другу.

– Мы же не знали, кто это пришел, – объяснил Жорж.

Они договорились, что Жак будет подавать им сигнал. Стучаться в собственную дверь было бы странно – соседи заподозрят неладное, но, войдя в квартиру, он три раза стукнет в стену.

– А вы здесь живете один? – спросил Жорж, когда они в кухне ели селедку с хлебом.

– Сейчас один, – ответил он. – Жена на время уехала.

– Она вернется? – спросил Дани.

У него были невероятно голубые глаза – и не скажешь, что еврей.

– Да, – улыбнулся Жак. – Правда, когда точно, не знаю.

После обеда Жак помыл посуду, Жорж вытер насухо тарелки и столовые приборы, а Дани, поднявшись на цыпочки, тряпкой протер стол. Мальчики старались быть услужливыми, полностью доверились ему – незнакомому человеку, внезапно появившемуся в их жизни. «Плохо, что Матильды здесь нет, – сожалел Жак, – она бы успокоила мальчишек». На мгновенье он представил, что живет в другом мире, где они с Матильдой растят собственных детей, и сейчас он с ними ждет ее возвращения домой, а когда она придет, они расскажут ей о том, что делали утром.

Не желая расстраивать мальчиков, Жак осторожно расспросил их о родителях и выяснил, что их отец не так давно умер, а мать на прошлой неделе попросила соседку присмотреть за ними, потому что ей тоже пришлось уехать. Где она, они не знали.

– А нам не влетит за то, что мы не пошли вместе с остальными детьми? – спросил Дани. – Это из-за меня, да?

– Нет, не волнуйтесь, – ответил Жак, хотя детям, конечно, было тревожно, ведь они мало что понимали в происходящем.

Даже когда он читал им «Эмиля и сыщиков» после обеда, они постоянно посматривали на дверь и прислушивались к шагам на лестнице. Во второй половине дня он еще часа два поработал в магазине, а потом пошел к Сильвии за Селестой. Она сказала ему, что сможет присматривать за девочкой еще несколько дней, но в субботу ее дома не будет, и он должен найти кого-то другого.

– Это Селеста, – представил Жак девочку Дани и Жоржу.

Те рассматривали ее с серьезным видом. Дани не проявил к ней особого интереса, и она, не обращая на него внимания, сразу принесла Жоржу свою книжку с картинками, рассчитывая, что он ей почитает. Как будто у него на лбу было написано, что он – старший брат.

В кладовой нашлись две банки консервированных помидоров, немного фасоли и несколько банок сардин. Жак приготовил рыбную похлебку, прикидывая в уме, надолго ли хватит им съестных припасов и как ему быть дальше.

Письмо от Матильды полностью изменило его жизнь. Он теперь позволял себе фантазировать, рассматривать разные возможности. Со времени ее отъезда его жизнь превратилась в череду прощаний, но сколько еще расставаний он сможет пережить? А что, если забрать детей и уехать куда подальше? Укрыться где-нибудь в неоккупированной зоне, найти отдаленную деревушку, например в Адреше, и переждать там войну. Теперь, когда против фашистов воевали русские и американцы, появился шанс, что Гитлер скоро будет разбит. Глядишь, весть об их прибытии достигнет Матильды через подпольные каналы связи. В любом случае сам он каждый год в сентябре будет приезжать в Париж и ждать ее на террасе Сакре-Кер. Им суждено быть вместе, равно как ему предназначено заботиться об этих детях, наполнявших его радостью и надеждой. Они станут единой семьей, как и надеялась Эстель. Все удары судьбы, которые он претерпел, все усвоенные им тяжелые уроки, казалось, подводили его к этому исходу.

Несколько дней спустя у велодрома опять видели бело-зеленые автобусы. Они увозили согнанных туда людей в неизвестном направлении. В отсутствие мадам Бурден Жак был лишен источника информации. Каждый день он открывал свой магазин на два часа утром и на два – после обеда, а остальное время проводил с детьми. В квартире имелись бумага и цветные карандаши, и они подолгу рисовали и писали. Жак отыскал шкатулку матери, в которой та хранила пуговицы, и Селесте – в особенности – нравилось раскладывать пуговицы по цветам и размерам. Он часами читал им книги. Во время чтения мальчики обычно прижимались к нему с боков, а Селеста сидела у него на коленях. Детям нравилось слушать и его собственные рассказы, и он будоражил их воображение историями об отважном мальчике-пирате по имени Жан, которыми в детстве развлекала его мама. У Дани был любимый уголок одеяла, за который он должен был держаться, чтобы уснуть, и мальчик, слушая рассказы Жака, постоянно теребил его в руке. А Жорж смотрел куда-то вдаль, как, наверное, сам Жак много лет назад.

Идея покинуть Париж не оставляла Жака, и вскоре он уже раздумывал не о том, ехать или нет, а как уехать. Если подать прошение о пропуске по официальным каналам, заявление будут рассматривать несколько месяцев и положительный результат не гарантирован. Ехать по поддельным документам было рискованно. Да и где их достать? Единственным человеком, к которому он мог бы обратиться за помощью в оформлении аусвайса (пропуска), был ассистент уголовной полиции Шмидт, которого Жак не видел уже несколько недель. Но можно ли ему доверять? Жак не мог понять, почему Шмидт решил его опекать. Ведь мог бы брать любые книги на складе, не связываясь с Жаком. Возможно, Шмидт не был таким уж образованным человеком, каким хотел казаться. Видимо, ему был нужен наставник. Он хотел быть уверен, что у него отборная библиотека, сформированная специалистом. И еще, возможно, ему требовалась иллюзия респектабельности. Наверняка Шмидту была невыносима мысль о том, что Жак обладает моральным превосходством. Приходя в «Спрятанную страницу», Шмидт мог притворяться обычным покупателем, который случайно наткнулся на прекрасные издания по бросовым ценам. Наверное, он чувствовал себя как ребенок в кондитерской с неограниченным количеством карманных денег.

«Я ничего не краду, – возможно, убеждал он себя. – Наоборот, помогаю этому бедняге тем, что покупаю у него книги».

Более того, Шмидт как-то предложил, чтобы они поужинали вместе. До сего дня Жак старался не вспоминать о его приглашении, даже теперь думал о нем с содроганием. Но пожалуй, пришла пора выяснить, на что он готов пойти ради покровительства. В тот вечер Жак упаковал две великолепные книги из остатков коллекции Исааксона, отвез их на велосипеде в гостиницу, где жил Шмидт, и оставил там, приложив записку с добрыми пожеланиями и предложением посетить «Спрятанную страницу» в ближайшие дни. Игра стоила свеч: дети жили у него уже несколько дней, и Жак чувствовал, что больше тянуть нельзя. Новая консьержка как-то постучалась к нему и заявила, что жильцы жалуются на собачий лай, а сама при этом вытягивала шею, пытаясь заглянуть через его плечо в коридор, и нос у нее подергивался, словно она что-то вынюхивала. Так же вела себя и мадам Бурден до того, как Жак узнал ее поближе. Однако он подозревал, что интерес у этой женщины менее благожелательный.

Герр Шмидт в магазин не пришел, но в субботу, незадолго до полудня, позвонил в «Спрятанную страницу», что Жака немало удивило.

– Благодарю за книги, – начал он. – Очень милый жест. Ни за что не догадаетесь, месье Дюваль, где я сейчас нахожусь – сижу в том самом кафе, где я впервые встретил вас вместе с вашей очаровательной женой.

– Ну и ну!

Жак пытался сообразить, к чему он клонит.

– Не желаете составить мне компанию? – спросил Шмидт.

– Но я сейчас в магазине. Мы закроемся только через полчаса.

– Это важно. Я должен срочно кое-что вам сообщить. Закрывайте магазин и поскорее приезжайте сюда.

И на том разговор был окончен. Жак услышал в трубке щелчок, затем зуммерный сигнал.

Приглашение Шмидта было очень некстати. Сильвия на целый день уехала, и Жаку пришлось на несколько часов оставить Дани с Селестой на попечении Жоржа. Непростая задача для семилетнего мальчишки, но других вариантов не было. Жак бегом поднялся в квартиру, сообщил детям, что ему нужно отлучиться по срочному делу, но он вернется примерно через час. Он наказал им сидеть тихо с Альфонсом, а если кто-нибудь постучится в дверь, укрыться в гардеробе. Там еще висели два-три платья его матери, за которыми можно было спрятаться, что создало бы для них иллюзию безопасности. Обливаясь потом, Жак мчался на велосипеде к Монмартру и все думал, что же такое хочет сообщить ему Шмидт и когда можно будет попросить у него аусвайс.

Немец сидел за столиком в глубине ресторана и курил сигару.

– Садитесь, прошу вас, – пригласил он. – Что будете пить? Виски? Шампанское?

Жак попросил пива, промокая потное лицо носовым платком. Они немного поговорили о книгах, которые передал ему Жак, а потом немец наконец перешел к делу.

– Вы, вероятно, хотите знать, почему я пригласил вас сюда, – произнес он вполне дружеским тоном. – Боюсь, у меня для вас плохие новости.

– Надеюсь, не о моей жене?

Жак так резко поставил на стол бокал, что пиво из него выплеснулось.

– Нет, не о вашей жене, – подтвердил Шмидт. – К сожалению, о вас.

На губах его заиграла ироничная улыбка, которая всегда бесила Жака. На мгновение онемев, он ошеломленно посмотрел на Шмидта и наконец выдавил из себя:

– Обо мне?

– На вас написали донос. – Шмидт стряхнул на пол пепел сигары. – Некто Гийом Брюйер заявил, что вы продали ему книгу из списка Отто. Кажется, «Нетерпение сердца», если я правильно помню. Он даже сдал нам саму книгу, с чеком из вашего магазина. Зря вы были так неосторожны.

Жак проглотил комок в горле.

– И что конкретно это означает?

– В принципе, это не такое уж и тяжкое преступление, но, учитывая послужной список вашей жены, как вам сказать… – Шмидт закинул ногу на ногу. – В общем, выдан ордер на ваш арест.

В голове у Жака зашумело, да так, что трудно было сосредоточиться. Он тупо таращился на свои руки на столе, словно они принадлежали кому-то другому.

– И вы пришли меня арестовать?

Голос тоже был чужой.

Шмидт опять улыбнулся.

– Нет. На самом деле я пришел вас спасти. Разумеется, мне жаль вас. Этот Брюйер – мерзкий прихлебатель, и роман его – дрянь несусветная. В вашем магазине я провел много счастливых часов, роясь в книгах, и не верю, что вы плохой человек. Корыстный, быть может, немного, но у каждого свои недостатки. А если вас арестуют, вы еще навыдумываете бог весть что про наши с вами отношения, а нас с вами, как мы оба знаем, связывал чисто деловой интерес. – Он теперь выглядел немного смущенным. – Ныне слухи распространяются как лесной пожар.

Жак нахмурился, отпрянув за столом.

– Простите, я не понимаю, что вы пытаетесь мне сказать. Не могли бы вы выразиться яснее?

– Прямо сейчас полицейские направляются к вам, – сказал Шмидт. – Увидев, что магазин закрыт, они наверняка обыщут вашу квартиру. Я предупреждаю вас заранее – даю фору, так сказать, – в память о старых добрых временах. Если поспешите, успеете на вокзал до того, как объявят общую тревогу. – Он положил на стол какой-то документ. – Вот, я даже выправил вам пропуск.

Жак схватил его, вскакивая на ноги.

– Да, времени терять нельзя, – подтвердил Шмидт, гася в пепельнице сигару. – Прощайте, месье Дюваль. Вряд ли мы снова встретимся. Рад был знакомству.

Жак стремглав мчится на велосипеде по узким улочкам, так, что зубы стучат от быстрой езды. Лихо съезжает с холмов, потом взбирается вверх, напрягая все мышцы в теле. Ноги гудят, сердце бешено колотится, все мысли, каждое движение устремлены только к конечной цели. Не останавливаясь, он проскакивает перекресток. Ему возмущенно сигналит автомобиль, но он не обращает на него внимания. Колесом наезжает на выбоину, велосипед заносит, но он выправляет его и мчится дальше, чувствуя, как грудь разрывает от прерывистого дыхания. Он уже почти дома. В конце его улицы стоит черный «ситроен». Жак бросает велосипед у стены дома и вбегает в подъезд. Все тихо. Неужели полицейские уже побывали здесь? Неужели он опоздал? Перескакивая через две ступеньки, Жак взлетает на второй этаж, вытаскивает ключ, трясущимися руками вставляет его в замок. Подавать сигнал стуком времени нет. Через две секунды он уже в спальне матери. Дети, слава богу, сидят на полу, играют в пуговицы, Альфонс мирно дремлет рядом.

– Надо уходить.

Жак подхватывает Селесту, берет за руку Дани.

– Куда? – спрашивает Жорж.

– Пока не знаю.

Жак торопливо ведет детей по коридору, открывает входную дверь. До него доносятся снизу мужские голоса и тяжелые шаги на лестнице.

– А как же Альфонс? – спрашивает Дани.

Жак не отвечает. Заглянув через перила, он видит, как на них надвигается вереница круглых черных кепи, похожих на пуговицы в шкатулке его матери. Ему с детьми надо бежать выше. Спотыкаясь, они поднимаются на следующий этаж. Жак барабанит во все двери – а что еще остается? Никто не открывает. Все двери крепко заперты. Жак чувствует, как у его груди бьется сердечко Селесты. Жорж со страхом смотрит на него, отказываясь верить в то, что происходит. Ноги на лестнице теперь бегут.

И вот наконец Жак останавливается перед квартирой Сильвии. Самой ее сейчас здесь нет, но, может быть, мать ее дома. Та, конечно, сплетница, но у нее доброе сердце. Он колотит в дверь, та внезапно распахивается. На пороге мать Сильвии – в переднике, перепуганная. Полицейские еще двумя этажами ниже, но они быстро приближаются. Жак молча передает женщине Селесту, подталкивает к ней Дани и Жоржа. Дани цепляется за него, и Жак выдергивает свою руку.

– Туда, быстро! – шикает он Жоржу, сделав свирепое лицо, а у самого сердце разрывается от жалости.

Мать Сильвии забирает детей. Держа дверь открытой, встречает взгляд Жака. В ее глазах – немой вопрос. Жак качает головой, и она тут же закрывает дверь.

– Mon Père, je m’abandonne à toi, fais de moi ce qu’il te plaira. Je suis prét à tout, j’accepte tout.

(Отче, всецело вверяю себя Тебе, да свершится воля Твоя. Я готов ко всему, принимаю все, что Ты посылаешь мне.)

Жюльет ощутила на лице ласковое тепло и открыла глаза. Она лежала на кровати в луже света, озарявшего серые стены и золотистый пол. Несколько мгновений она не могла сообразить, где находится, а потом заметила на полу черное платье, что Ильзе одолжила ей на вечер, и на нее нахлынули воспоминания. Затаив дыхание, она посмотрела в сторону. Место на кровати рядом с ней пустовало. Из ванной доносились шум воды и пение. Жюльет спряталась с головой под простыню, желая, чтобы постель ее поглотила. Он поет! Значит ли это, что он счастлив? В памяти замелькали картины минувшего вечера, словно она просматривала фотографии на чужой страничке в «Инстаграме»: вот они вдвоем, держась за руки, бегом поднимаются по лестнице к квартире Зизи, вот целуются в коридоре, потому что обоими владеет нетерпение, вот Нико стягивает через голову рубашку, обнажая мускулистый торс, а вот она – господи помилуй, что на нее нашло? – расстегивает на нем ремень и молнию джинсов. Они дважды сливались в соитии: первый раз на шезлонге, потому что он оказался ближе, второй – на кровати, где предавались плотским наслаждениям неторопливо, познавая друг друга, открывая для себя новые удовольствия. Абсолютно счастливая, она заснула в его объятиях, чувствуя на щеке его дыхание. Но теперь наступило утро, и она плохо представляла, что ей говорить, как себя вести. В подобной ситуации она оказалась впервые.

Прижимая к груди простыню, Жюльет села в постели и убрала с глаз волосы. Город тоже просыпался. Откуда-то снизу доносился стук молотка. В воскресенье? Ну и ну! Должно быть, видок у нее еще тот – пугало огородное: глаза как у панды, в обрамлении темных кругов от размазанной косметики, на щеке отпечатались складки от подушки. Она торопливо взяла бюстгальтер с трусиками и надела белье под простыней – подумав о том, что Нико увидит ее обнаженной при дневном свете, она чуть не сгорела от стыда, – потом на цыпочках прошла в другой конец комнаты и подобрала платье Ильзе. «После химчистки оно будет как новенькое, успокоила себя Жюльет, пытаясь застегнуть молнию на спине».

– Позволь мне.

Нико отцепил молнию от бюстгальтера и застегнул замок.

– Спасибо.

Краснея, она повернулась к нему лицом.

Он до пояса обмотался полотенцем, в темной поросли на груди блестели капельки воды. Улыбаясь, Нико поцеловал ее в лоб.

– Уже уходишь? Я думал, мы позавтракаем вместе.

– Я бы с удовольствием, но надо домой, – объяснила Жюльет. – Бен, наверное, недоумевает, куда я подевалась.

В квартире с минималистским интерьером она примет душ, потом вернется в книжный магазин и закончит уборку. Да, именно так она и поступит. Жюльет заставила себя посмотреть на Нико и улыбнуться.

– Спасибо за минувшую ночь. Это было… сказочно.

– Мне тоже понравилось. – Он уронил руки, в его лице произошла едва уловимая перемена. – Ну, мой телефон у тебя есть. Позвони, когда захочешь.

– Непременно, – пообещала она, ища глазами туфли и сумочку. – Мм… пока.

Жюльет ненавидела себя, но все равно направилась к двери, чувствуя спиной его взгляд.

И вот квартира и лестница остались позади, она вышла на улицу, навстречу ясному утру. Идя через площадь, она не поднимала головы, чтобы ненароком не увидеть Робера, Паскаля или еще кого-нибудь из кафе. Глядишь, и они ее не заметят. Домой она добиралась целую вечность и, когда уже была почти на месте, к своему ужасу, увидела знакомую фигуру, приближающуюся с другой стороны. Подобно ей, Бен был одет так же, как накануне вечером.

– Ого, это что-то новенькое, – хмыкнул он, встречаясь с ней у входа. – Вот уж не думал, что когда-нибудь буду совершать марш позора вместе с матерью.

– Надеюсь, ты был не с Дельфиной? – спросила Жюльет.

– Боже, нет, – рассмеялся Бен. – Она бы сожрала меня живьем. – Он смотрел на нее, склонив набок голову. – А с кем ты ночь провела, можно и не спрашивать.

Жюльет снова покраснела, избегая встречаться взглядом с сыном, и отперла дверь.

– Начни собирать вещи прямо сегодня, ладно? К завтрашнему дню мы должны освободить квартиру, и я хочу оставить ее в идеальном состоянии.

Некоторое время спустя она стояла под душем с закрытыми глазами, подставляя тело под струи воды. На языке молодежи это называлось секс из жалости. Нико пожалел ее, они вместе провели ночь, а теперь он ведет себя как заправский джентльмен, а все потому, что человек порядочный, черт бы его побрал. Что подумает Бен? Расскажет ли Эмили? Вздохнув, она подобрала удобный наряд, оделась и снова вышла из дома, чтобы отнести платье Ильзе в химчистку и купить круассанов. Завтракать с Нико она не была готова. О чем они стали бы говорить?

Пока она выстаивала очередь в boulangerie, вдыхая аромат свежего хлеба, засигналил ее телефон. Звонил Нико. Пусть вызов примет автоответчик, решила Жюльет. Она купила круассаны и пакет шукетов – да, ей нужно заесть стресс! – потом вышла на улицу и, стоя на солнышке, прослушала сообщение.

– Жюльет, срочно возвращайся в магазин, – торопливо говорил Нико настойчивым голосом. – Дело не терпит отлагательств. Я уже на месте, но ключа у меня нет. Позвони сразу, как получишь это, о’кей?

– Чем вызван потоп? Ты снова пытался починить душ?

Жюльет в ужасе обозревала ущерб. Вода капала с потолка в углу большого зала, струйками текла по полкам, которые уже набухли от влаги, и собиралась в лужи на полу. Около сотни книг в этой секции магазина были испорчены. Она взяла один томик с полки, встряхнула мокрые страницы.

– Жильцы квартиры сверху делают ремонт, – объяснил Нико. – Ремонтники гвоздем пробили одну из труб. Коридор по соседству тоже затоплен. Вот я и увидел, когда уходил. Воду они перекрыли, поэтому хуже не будет. Думаю, страховка строительных рисков покроет ущерб.

– Слава богу.

Но про себя Жюльет застонала, представив, какая ей предстоит бумажная волокита.

– Я помогу убраться.

Нико снял пиджак.

– Не беспокойся. Наверняка ты запланировал более интересные дела на воскресенье.

– Ничего я не планировал. – Он засучил рукава. – И хотел бы провести выходной с тобой.

– Спасибо, – смущенно поблагодарила она. – Прости, Нико. Просто я чувствую себя неловко.

– Ну и ладно, – сказал он ей. – Вообще-то, смущение тебе к лицу.

Может, все еще и обойдется, думала Жюльет, делая на телефон снимки для страховой компании. Может быть, он уже оправился от шока, который испытал утром, когда, проснувшись, увидел в постели рядом ее, а не великолепную Дельфину. Может быть, они смогут остаться друзьями.

Она принесла из подвала картонные коробки, в которые они стали складывать испорченные книги. Когда со стеллажа все было убрано, она пошла в уборную за полотенцем, а по возвращении в зал увидела, что Нико обследует заднюю панель, слишком сильно надавливая на дерево. Это ее встревожило.

– Что там такое?

– Пока не знаю. – Хмурясь, он повернулся к ней. – Потерпи минутку. – Нико снова надавил на панель, и внезапно одна ее часть отодвинулась, открывая находившуюся за ней пустоту.

– Сломал?

Жюльет ринулась к стеллажу.

Нико просунул руку в брешь, щупая за полками.

– Я сначала тоже так подумал. Вуаля.

К изумлению Жюльет, целая секция стеллажа во всю стену распахнулась, как дверь. Жюльет подскочила к Нико. Их взорам предстала маленькая комната, по размеру не больше чулана. На полу лежал матрас, в углу стоял ящик, накрытый куском ткани. Каморка походила на тюремную камеру. Жюльет заметила ведро.

– Я знал, что здесь должно что-то быть. – Нико показал на стену. – А вон и то окно, что выходит на улицу. Видишь?

Жюльет шагнула в темную убогую комнату и сразу будто попала в другой мир. Она инстинктивно поняла: здесь происходило нечто важное. Над подоконником кружили пылинки, горячий воздух вообще не имел никакого запаха, разве что отдавал духом иного времени. Стены увешивала черная паутина, пол усеивали хлопья штукатурки, хрустевшей под ногами.

– Зизи наверняка знала про это место, – тихо произнесла Жюльет. – Она говорила, что во время войны Жак помогал Сопротивлению. Интересно, почему она ничего не сказала нам про эту комнату и почему магазин вгоняет ее в грусть-тоску? Казалось бы, она должна испытывать гордость.

Нико прикрывал и снова распахивал дверь, восхищаясь затворным механизмом.

– Эти стеллажи ставил мой дед, значит, и затворное устройство тоже он придумал. Он был искусный мастер.

Жюльет внезапно охватило острое желание обнять его, но она обуздала свой порыв.

– Зря я тебя не послушала тогда.

Она подошла к ящику и приподняла уголок ткани.

– О боже!..

Ящик был заполнен книгами, сложенными в аккуратные стопки.

– Так ведь он держал книжный магазин, – заметил Нико. – Чему тут удивляться?

– Да, но почему эти книги он хранил в потайной комнате? – Жюльет взяла две верхние книги – роман Стефана Цвейга и томик сочинений Шарля де Голля. – Нужно показать эту комнату людям, историкам, которые объяснят нам, что это значит.

– Прежде поговорим с Зизи, – сказал Нико. – Она это должна знать лучше многих. Обычно я навещаю ее в воскресенье после обеда. Не хочешь пойти со мной?

– С удовольствием, – ответила Жюльет. – Спасибо.

Значит, все-таки весь день они будут вместе, отметила она про себя. Что ж, ее это вполне устраивает.

Наконец они вышли из прошлого в залитое водой настоящее, затворив за собой дверь-стеллаж и придвинув на место деревянную панель. Жюльет поежилась, думая о тех людях, что прятались в каморке из страха за свою жизнь.

– Кстати, – добавил Нико. – У меня есть еще один ключ от квартиры, но я, конечно, не стану им пользоваться. Может, давай тебе отдам? Тогда ты будешь уверена, что без твоего ведома никто к тебе не вломится.

– Оставь у себя, – сказала она. – Запасной ключ лучше держать где-то в другом месте.

– Ладно. К Зизи я поеду на машине. Тогда позже заберу тебя от твоего дома. A bientôt[70].

Нико приник к ней в долгом поцелуе. Жюльет вдыхала его запах, недоумевая, как женщина ее возраста может быть столь стеснительной. Внезапно ей пришло в голову, что она даже не знает, сколько лет Нико, а спросить боится. Вдруг окажется, что он моложе нее? В общем-то, разницы никакой – и все-таки это важно.

После ухода Нико Жюльет, чтобы немного расслабиться, стала просматривать сообщения в телефоне и наткнулась на фотографии с банкета по случаю открытия магазина, которые Софи выложила на страничку «Забытого книжного» в «Инстаграме»[71]. Магазин и площадь получились великолепно. И Бен оказался прав: Дельфина, вне сомнения, добавила гламура мероприятию. На одном групповом фото она беседовала с Нико и Арно, стоя рядом с Батистом и Жюльет. Правда, Нико смотрел не на Дельфину; его взгляд был прикован к Жюльет, и от выражения его лица у нее теперь перехватило дыхание.

Зизи откинула голову на спинку кресла и закрыла глаза.

– Значит, вы все-таки нашли убежище. А я все думала, обнаружите его или нет.

– Я сделала фотографии этой комнаты. Хотите посмотреть? – предложила Жюльет, отдавая старушке свой телефон. – Изображение можно увеличить.

Пожилая женщина нахмурилась, рассматривая фото.

– Ты таким помнишь это убежище? – спросил Нико.

– Я никогда его не видела. – Зизи вернула Жюльет ее телефон. – Мне про него рассказал Анри, уже после войны. Он сделал потайную дверь и знал, что Жак там прячет людей. Одного из них он даже видел. Кажется, это был британский летчик.

– То есть Жак Дюваль был героем, – заключила Жюльет. – Там мы нашли ящик с книгами, которые он, должно быть, тоже прятал.

– Про них я знаю, – сказала Зизи. – Нам дали список книг, которые запрещено продавать. В основном это были произведения писателей-евреев. Я помогала Жаку убирать их с полок в ящик. Он должен был уничтожить эти книги, но я всегда сомневалась, что он на это решился. – Старушка вытащила из сумки конверт и вручила его Жюльет. – Я смотрела на его фотографию и размышляла о том, что ты сказала. Возьми эти снимки. Фото Жака Дюваля должны висеть в «Спрятанной странице», или как там ты теперь называешь свой книжный.

– Mémère, расскажи нам о нем, – попросил Нико. – Мы ведь одна семья. У меня дедушкины инструменты, я работаю с тем же самым деревом, с которым работал он. Ты можешь мне доверять.

Зизи сжала в ладонях его руку.

– Ты хороший мальчик, – произнесла она, – и, пожалуй, должен знать, как все было. Его история затрагивает других людей, но они все уже умерли, не считая меня, так что, думаю, от моего рассказа никто не пострадает. – Пожилая женщина расправила на коленях юбку и на мгновение закрыла глаза, словно погружаясь в прошлое. – Летом сорок второго, когда в Париже стало особенно опасно, твой дед покинул город и отправился на юг, к маки́. Конечно, он потом пожалел, что не взял Жака с собой, но было поздно. Через несколько дней после ухода моего Анри Жака арестовали. Прямо в нашем доме. Должно быть, кто-то узнал, чем он занимается, и донес на него. Меня в тот день дома не было, и о его аресте я услышала уже потом, когда вернулась. С ним были трое детей. Он постучал к нам домой, мама впустила детей и закрыла перед ним дверь.

– Наверное, у нее на то была веская причина, – предположил Нико.

– Она сказала, он знал, что ему уже не спастись, полиция шла за ним по пятам.

– Тогда понятно. Иначе они ворвались бы в квартиру вслед за ним и вас всех арестовали бы. Mémère, она поступила правильно.

– Наверное, – вздохнула Зизи. – Но меня до сих пор не покидает чувство, что мы его предали.

– А что стало с детьми? – спросила Жюльет.

– Мама прятала их в шкафу, – отвечала Зизи. – Двух мальчиков и маленькую девочку. Они, конечно, были евреи – во всяком случае, мальчики. Про девочку нам не удалось ничего выяснить. Мальчики оставались у нас до тех пор, пока наша консьержка их не пристроила. Она знала один детский дом близ испанской границы. Думаю, они туда все-таки добрались. Их дальнейшая судьба мне неизвестна.

– А девочка? – спросил Нико.

– Ее мы, конечно, оставили себе, – улыбнулась его бабушка. – Это твоя тетя Селеста.

– Что-о?

Нико чуть со стула не свалился.

– Ты никогда не задумывался, почему она намного младше меня и моего брата? – спросила Зизи. – По просьбе Жака я присматривала за ней и уже успела ее полюбить. Она была очаровательная малышка. – Зизи вздохнула. – И вот теперь она покинула белый свет, а я все живу, живу, как некое древнее ископаемое.

– И она не знала, что вы ее удочерили? – уточнил Нико.

– А какой был смысл что-то ей говорить? – пожала плечами Зизи. – Она бы замучила нас вопросами, на которые мы не знали ответов.

Жюльет смотрела фотографии, которые дала ей Зизи.

– А какова судьба Жака?

– Он умер в концлагере. – На глазах Зизи навернулись слезы. – Я часто его вспоминаю. Лучше человека я не знала. Я любила его, а мой Анри обожал его жену, Матильду. Она была невероятно красива, в нее все были немного влюблены. Мама сшила для нее свадебное платье. Они поженились в первый день войны, третьего сентября тридцать девятого года. Никогда его не забуду. Еще до ареста Жака Матильда покинула Париж, уехала куда-то к родственникам, и мы ее больше не видели. Она просто исчезла. Может, погибла или не захотела возвращаться. После войны времена были трудные. Люди обратились друг против друга: те, кто боролся с оккупантами, ополчились против тех, кто спокойно жил под немцами, мирился с их властью. Злоба не угасала еще много лет. – Зизи зевнула. – Расскажите людям о Жаке Дювале, покажите им, какой он был. Он заслуживает того, чтобы его помнили. И на этом все. Я устала. Оставьте меня, пожалуйста.

– Ты как? – спросила Жюльет у Нико, когда они вышли на парковку.

Вид у него до сих пор был ошеломленный.

– Слишком много надо переварить, – ответил он, отпирая автомобиль. – Я и не догадывался, что мою двоюродную бабушку удочерили. Кто бы мог подумать, что в нашей семье столько скелетов в шкафу.

Он открыл для Жюльет дверцу, и она села в машину.

– Если хочешь, посидим где-нибудь в баре, – предложила она.

– Не обижайся, но я предпочел бы побыть немного один.

– Конечно. – Ей хотелось утешить его, но они пока еще не были уверены друг в друге. – Приходи в пятницу на ужин, если не будешь занят. Примерно в восемь?

– С удовольствием.

Нико поцеловал ее, но во взгляде его по-прежнему сквозило смятение.

На следующий день Жюльет не стала открывать «Забытый книжный» для посетителей. Ей требовалось переговорить с соседями с верхнего этажа по поводу протечки, закончить уборку в магазине и перевезти вещи в бывшую квартиру Зизи. Бен сообщил, что до конца месяца он поживет у Софи, а в августе они вместе отправятся путешествовать по Испании и Португалии.

– Здорово придумал!

Жюльет обняла сына.

Бен высвободился из ее объятий, но она видела, что он доволен.

– Ты без нас обойдешься? – спросил он, и она заверила его, что со всем вполне справится самостоятельно.

Тем утром Жюльет в последний раз навела порядок в белой квартире с минималистским интерьером, бросила ключи в почтовый ящик и покатила свой чемодан к площади Доре. И у нее было такое чувство, что она возвращается домой. Отперев магазин, она прямиком направилась в дальний угол большого зала и открыла потайную дверь, дабы удостовериться, что эта каморка ей не приснилась. Она провела рукой по ее пыльной стене, словно надеялась стереть годы и обнажить секреты, что были запрятаны в этой комнатке, потом села на корточки возле ящика с книгами и стала вытаскивать их одну за другой. По словам Зизи, произведения писателей-евреев находились под запретом, ну и де Голль, разумеется, не пользовался популярностью среди нацистов. Листая его мемуары, Жюльет внезапно наткнулась на небольшую тетрадку, вложенную между страницами. Livre d’or – гласила надпись на обложке. Гостевая книга. Заинтригованная, она уселась на пол и стала читать.

Щенок, Горный Орел, Влюбленные… Что ни страница, то новая заметка, десятки заметок, какие-то на пол-листа, какие-то состояли всего из нескольких предложений. Жюльет чувствовала, что она на грани некоего важного открытия. Возможно, в этой тетрадке крылся ключ к разгадке тайны, которую она пыталась постичь с тех пор, как приехала в Париж. И, перевернув очередную страницу, она нашла его. Жюльет снова и снова перечитывала запись, пока все фрагменты пазла наконец-то не легли на свои места.

– Так, стоп, – осадил сестру Эндрю. – Ни черта не понимаю. Давай сначала и помедленнее.

– Ладно. Так вот, в книжном магазине мы обнаружили потайную комнату, – снова начала Жюльет, теперь уже в более размеренном темпе, – где его бывший владелец прятал людей во время войны. Он вел журнал, в котором описывал всех, кто там отсиживался, и я уверена, что одна из девушек, какое-то время скрывавшаяся в том убежище, была Mémé.

– Потому что?..

– Потому что все сходится! Я просто знаю, что она одна из Влюбленных… Своих постояльцев он записывал под прозвищами, а не под их настоящими именами. Ну, кроме детей. Вот, послушай: «Она очень молода, ей не больше шестнадцати. Темные волосы, короткая стрижка, а в лице – исступленная решимость». Возраст подходит, и Mémé носила короткую стрижку. Так ведь? Ну и решимости, конечно, ей было не занимать.

– И что? Наверняка в ту пору в Париже было много решительных девушек с короткой стрижкой, – заметил Эндрю.

– Это еще не все, – не унималась Жюльет. – Помнишь, Mémé рассказывала нам, что в молодости она придерживалась радикальных взглядов и в школе влюбилась в парня, который был коммунистом? А влюбленные, которых описал Жак, тоже, по всей вероятности, были коммунистами, и скрывались они потому, что коммунистическая партия была под запретом. Ко всему прочему… – Жюльет перевела дух, – у девушки, о которой писал Жак, был шрам над левой бровью, как у Mémé!

– В самом деле? Не припомню.

– Точно не скажу, над какой бровью, но, по ее словам, в детстве кто-то толкнул ее на радиатор, и с тех пор у нее остался шрам. – Жюльет вздохнула. – Представляешь, она пряталась от полиции вместе со своим возлюбленным? Как же я жалею, что в свое время мы не расспросили ее про ту пору. И вообще, это чудо, что я сумела найти площадь с ее картины и теперь живу здесь.

– Да, это чудо, – вежливо согласился Эндрю, но по его тону Жюльет поняла, что он ей не верит. – Как дела в «Забытом книжном»?

– Все лучше и лучше, – ответила Жюльет. – Послушай, мне пора. Скоро я еще позвоню.

Казалось, голова сейчас лопнет. Mémé была здесь, в этом самом магазине, который теперь принадлежит ей. И Жак Дюваль, возможно, спас жизнь ее бабушке. Это место было столь дорого ей, что много лет назад, навсегда уезжая в Америку, картину с изображением площади она увезла с собой и повесила в своей комнате. Жюльет было предназначено приехать в Париж: это ее судьба. «Забытый книжный» долгие годы ждал, чтобы она возродила его к жизни.

Перед Жюльет появилась новая цель, и следующие несколько дней она трудилась в магазине с удвоенным рвением, но в потайное убежище больше не заходила, считая, что это священное место. Когда она будет уверена, что Нико и Зизи полностью поддерживают ее идею, они поведают историю Жака всему миру.

Нико. По ночам, засыпая, она вспоминала тепло его тела, блеск в его глазах, когда он смотрел на нее, изгибы его губ. Ей не терпелось поделиться с ним своей теорией о Mémé, но Нико требовалось время, чтобы свыкнуться с тем, что он узнал о своей собственной семье, ведь она видела, как глубоко он был взволнован.

В пятницу рано утром она вымыла голову и составила простое, но изысканное меню на ужин: гужеры[72] с сыром грюйер под напитки, потом стейк с беарнским соусом, картофель по-лионски с луком, свежий горох с рынка и на десерт – апельсиновое суфле с ликером «Гран-Марнье». Даже если Нико не захочет снова заняться с ней сексом, она хоть угостит его приличным ужином. Как же приятно было возиться на собственной кухне после долгого рабочего дня в книжном магазине! Жюльет заметила, что тихо напевает, измельчая зелень, нарезая овощи, растапливая сливочное масло и смешивая ингредиенты, которые так тщательно выбирала. Но потом ей снова пришлось мыть голову, потому что от волос пахло луком. В результате она стала опаздывать с ужином, засуетилась и испортила беарнский соус – слишком быстро влила в желтки растопленное сливочное масло, – а в холодильнике яиц больше не осталось.

Чертыхаясь, Жюльет схватила сумку, ключи и выскочила из дома. Неподалеку находился работавший допоздна гастроном, где продавались самые свежие яйца в округе. Она уже почти дошла до магазина и вдруг увидела на террасе кафе Нико. Собралась было ему помахать, но уронила руку, заметив, кто сидит с ним за столиком. Дельфину с распущенными волосами не узнать было невозможно. Нико сидел напротив нее, пристально глядя ей в лицо, и держал ее руки в своих ладонях. Жюльет смотрела на него, не веря своим глазам, а потом повернулась и кинулась домой, в убежище своей квартиры: сейчас она нуждалась в нем как никогда.

В восемь пятнадцать раздался звонок в дверь. У нее мелькнула мысль не открывать ему, но к тому времени она была в ярости и не хотела отказывать себе в удовольствии излить свои чувства.

У нее перехватило дыхание, когда она открыла дверь. Нико был великолепен и немного нервничал, протягивая ей букет цветов. Он наклонился, чтобы поцеловать ее, но она отстранилась, и выражение его лица изменилось.

– Что случилось?

Скандалить на пороге неприлично, она впустила его и захлопнула дверь.

– Я только что видела тебя с Дельфиной. – Стыд-то какой! Гнев утих, оставив после себя лишь боль разочарования. – Нико, как ты мог? Зная, как поступил со мной мой муж?

– Ты все неправильно поняла! – воскликнул он, оторопев. – Позволь, я объясню.

Господи, какая банальщина! Сколько раз эти фразы произносились по всему миру? Он как будто строго следовал избитому сценарию.

– Ты держал ее за руки! – выпалила Жюльет.

– Потому что она собиралась меня ударить, – объяснил он. – Да, как бы смешно это ни звучало, но она имеет привычку распускать руки. Давай поговорим спокойно. Выслушай меня, пожалуйста.

И Жюльет дрогнула. Да, ей хотелось отомстить ему, причинить такую же сильную боль, какую причинил он ей, но она не могла. Он стоял перед ней, и ею владело одно желание – обнять его.

– Что ж, ладно. Проходи.

Она привела его в кухню, хотя там и царил беспорядок.

– Я бросила возиться с ужином, – сказала она, передавая ему бокал с вином и наливая себе из откупоренной бутылки, что стояла на рабочем столе.

Нико положил цветы, и они сели друг напротив друга за стол с мраморной столешницей.

– Ну, объясняй. Я тебя внимательно слушаю.

Он спокойно смотрел на нее.

– Дельфина – сложный человек, и это еще мягко сказано. Она психически неустойчива и своей неуравновешенностью травмирует окружающих – иногда физически. Я пытался ее убедить обратиться за помощью к профессионалу, но она упорно отказывается. Дельфина не внемлет голосу разума, и все пришло к тому, что я уже ничем не могу ей помочь. Я попросил ее о встрече, так как хотел сказать, чтобы она мне больше не звонила, что видеться я с ней не буду, потому что… потому что люблю тебя.

В голове Жюльет вспыхнули звезды. Она слышала только биение собственного сердца, бурление крови в теле и видела его глаза, прикованные к ее лицу. Ее захлестнула волна столь сильного чувства, что она едва не теряла сознание.

– Тебе необязательно это говорить, – неуверенно произнесла она.

– Но это правда. С самой первой нашей встречи я не перестаю думать о тебе.

– Зачем тогда все время грубил мне?

Жюльет невольно улыбнулась.

– Пытался произвести впечатление, – рассмеялся Нико.

– Я не знаю, что думать, – покачала головой Жюльет. – Передо мной не надо притворяться: если тебе нужна любовница на одну ночь, пусть так. Я просто должна знать, чего ждать.

Нико громко вздохнул.

– Мне не нужна любовница на одну ночь. Я хочу все, Жюльет, полноценные отношения. Ты сильная, веселая, добрая, и я от тебя без ума. – Он накрыл ладонью ее руку, лежащую на столе. – Мы не будем торопить события. Как-то это все неожиданно и, пожалуй, не вовремя. И я не прошу, чтобы ты отвечала мне взаимностью. Просто скажи, что ты веришь мне и что дашь мне шанс.

– Да, – прошептала она со слезами на глазах. – Я тебе верю и дам тебе шанс.

И тогда наконец он ее поцеловал.

Гужеры они съели в постели, стейк с картофелем – за кухонным столом несколькими часами позже. Мясо оказалось вкусным и без беарнского соуса.

«Может, я совершаю ужасную ошибку, – думала Жюльет, млея от счастья и облизывая пальцы, – но сейчас мне все равно».

– Сиди, я сам все уберу, – сказал Нико, забирая у нее тарелку.

Она туже завязала пояс на халате и пошла в salon, улыбаясь самой себе. Что сказали бы Бен и Эмили, если б увидели ее сейчас? Разве это не чудо, что она живет в квартире, которую отремонтировал для нее Нико? И оттого эта квартира ей вдвойне дорога. Заметив прислоненную к стене акварель Mémé, Жюльет взяла картину, села и стала ее осматривать. В круговерти последних недель она совершенно забыла про картину, так и не починила раму. В ее руках она полностью развалилась. Паспарту и задник выпали на стол, а вместе с ними конверт и маленькая черно-белая фотография. Жюльет взяла фото и несколько минут рассматривала его. Потом дрожащими пальцами вытащила из конверта письмо.

– Еще вина? – предложил Нико, принеся из кухни ее бокал.

Она подняла на него глаза.

– Нет, спасибо.

– Что-то случилось? – спросил он, кладя руку ей на плечо.

– Ничего не понимаю… – покачала она головой. – Вот это акварель моей бабушки, про которую я говорила, помнишь? По поводу нее ты тоже грубо высказался.

– Уф, не напоминай.

Он сел рядом с ней.

– Я только что обнаружила спрятанное в раме письмо. Его написал Жак Дюваль своей жене Матильде. Как оно оказалось у моей бабушки?

– Не знаю. Может быть, кто-то еще спрятал его в раме.

– Я тебе не говорила, но у меня возникло одно предположение относительно Mémé, – продолжала Жюльет. – Я убеждена, что она была одной из тех, кого Жак укрывал в своем убежище. Я нашла тетрадку, в которой он описывает всех своих гостей… Позже тебе покажу.

– В самом деле? – Судя по его лицу, он, как и Эндрю, сомневался в верности ее предположения. – Как скажешь.

– Наряду с письмом в картине была спрятана фотография. – Она передала ему снимок. – Новобрачные в день свадьбы. Мужчина – Жак Дюваль, а женщина выглядит точно как моя бабушка, Mémé.

– Ты хочешь сказать, что твоя бабушка, возможно, была женой Жака? – присвистнул Нико.

– Я не видела снимков, на которых она запечатлена молодой, – покачала головой Жюльет, – так что могу ошибаться, но сходство поразительное. Хотя, с другой стороны, это маловероятно. На момент начала войны Mémé было пятнадцать-шестнадцать лет, и звали ее не Матильда. Я вот думаю, может, у бабушки была старшая сестра, о которой она нам никогда не рассказывала? Может, эта ее сестра погибла во время войны?

– Помнишь, Зизи говорила, что Жак женился в первый день войны? – напомнил ей Нико. – Можно сходить в муниципалитет и поискать там их свидетельство о браке.

– Ой, правда! Давай сходим, а? – Жюльет поцеловала его. – Ты понимаешь, что все это значит? Возможно, я и впрямь связана с этим местом родственными узами. Возможно, я имею полное право жить здесь.

– В этом никогда не было сомнений, – сказал Нико, целуя ее в ответ.

Матильда сидела на ступеньках лестницы, ведущей вниз от террасы собора Сакре-Кер, и смотрела на Монмартр. Вечерело, в городе зажигались огни. Париж почти вернул себе свой довоенный облик. Свастики и дорожные знаки на немецком языке исчезли, и, хотя продукты все еще распределялись по карточкам, сама карточная система стала более либеральной. Год назад, вскоре после освобождения, она приезжала в Париж в надежде встретиться с Жаком, и тогда атмосфера была лихорадочная, на грани истерии. Теперь пришла очередь немцев отступать, и летчики союзных войск открыто расхаживали среди ликующих толп вместе с участниками Сопротивления и американскими солдатами. Де Голль снова выступил с вдохновляющей речью, объявив, что Франция – «подлинная Франция, Франция, которая не сдается» – вернула себе Париж.

Матильда чувствовала себя опустошенной.

«А как же Франция, которая не боролась? – хотелось спросить ей. – Как насчет тех, кто жил, не поднимая головы?»

На улицах она встречала обритых наголо женщин со свастиками, нарисованными на лбах. Эстель среди них не было, и в «Фоли-Бержер» никто не слышал о La Renarde. Может, и хорошо, что она не нашла подругу, подумала Матильда, а то бы они опять разругались. Работая на винограднике, она узнала, что Беатрис умерла в тюрьме, и Камилла больше не жила по тому адресу, который был ей известен. В Musée de l’Homme тоже не было ни одного знакомого лица.

Год назад она все ждала, что Жак вот-вот появится, выйдет из синевы вечерних сумерек, спеша к ней с выражением нерешительности и смущения на лице, которое она обожала. Она надеялась на чудо, хотя сразу же по прибытии в Париж прямиком направилась на площадь Доре и увидела, что книжный магазин закрыт, а рядом со звонком в их квартиру указана другая фамилия. Консьержка тоже была новая, Матильду не знала. Она ретировалась прежде, чем кто-либо заметил ее, хотя за последние годы она изменилась до неузнаваемости и была уверена, что все ее бывшие соседи куда-то переехали. Старая мадам Дюваль наверняка умерла: покидая Париж, Матильда знала, что прощается с ней навсегда.

Во время первого допроса в полицейском участке гестаповцы пригрозили, что Жака арестуют и подвергнут пыткам, если она не расскажет все, что ей известно. Позже они сообщили, что он убит. Она им не поверила, но ей показали фото мертвого брюнета с запрокинутой головой, которого она приняла за Жака. Когда ее перевозили из одной тюрьмы в другую, она сбежала от конвоя и осталась в Провансе, стала помогать бойцам Сопротивления. Возвращаться в Париж было слишком опасно, да и зачем? А потом в 1942 году на винограднике, где она трудилась, остановился человек, державший путь в Пиренеи, и от него она узнала, что Жак жив – да не просто жив, а борется против нацистов: прячет людей на своем складе и переправляет их в безопасное место. Матильду распирало от гордости. Ее кроткий, добрый муж. Она всегда верила, что однажды он найдет в себе мужество противостоять оккупантам. Она передала для него письмо, но не знала, получил ли он его, а как-то еще связаться с ним возможности не представлялось. Гестаповцы всюду искали ее, и перемещения из одной зоны в другую были сопряжены с большим риском. Поэтому она оставалась на юге, пока Францию не освободили, и лишь потом приехала в Париж, чтобы найти его. На их годовщину свадьбы в 1944 году Жак у Сакре-Кер не появился, и она вернулась в Прованс. Она отвыкла от столицы, где тогда царила атмосфера истеричного веселья, взаимных обвинений и озлобленности, к тому же на юге у нее еще оставались дела.

И вот теперь, год спустя, она снова в Париже, но по-прежнему чувствует себя здесь чужой. Она стала другим человеком, закаленным палящим солнцем, ожесточенным пережитым. Отступление терпящих поражение немцев сопровождалось разгулом зверских бесчинств: они сжигали все на своем пути, насиловали, убивали. Когда она пыталась заснуть, перед глазами мелькали картины жутких кошмаров. Чтобы сохранить рассудок, эти адские зрелища она вытесняла образом Жака, вспоминая его любовь, доброту, нежность улыбки, выражение спокойной сосредоточенности на лице. Не зная, жив он или мертв, она вернулась к собору Сакре-Кер хотя бы для того, чтобы почтить его память. Даже если им не суждено здесь встретиться, она каждый год будет приходить сюда, чтобы подумать о нем и предаться грезам о том, что они снова вместе.

Сумерки сгущались. Матильда встала со ступеньки, отряхивая юбку, и вдруг услышала мужской голос:

– Мадам?

Она машинально обернулась, хотя, скорее всего, окликали не ее. К ней торопливо направлялся, размахивая фотографией, американский солдат в военной форме цвета хаки.

– Это ведь вы, да? Мадам Дюваль. Как же я рад, что нашел вас.

Она молча смотрела на него. Он протянул ей фото, на котором она была запечатлена с Жаком в день их свадьбы.

– Кто вы? – спросила Матильда.

Он назвался, но его имя она пропустила мимо ушей.

– Мэм, у меня для вас известия, не очень хорошие. Если не возражаете, давайте найдем более спокойный уголок?

– Нет, – категорично заявила она. – Говорите здесь. Сейчас же.

– Ладно, только давайте все-таки присядем. – Он бережно взял ее за руку, помог снова опуститься на ступеньку и сам сел рядом. Парень он был высокий, красивый, с коротко остриженными белокурыми волосами и крупными белыми зубами, какие, по-видимому, были у всех американцев. Приятное лицо, совершенно незапоминающееся. – Я прибыл из Германии, – начал он, сцепив ладони. – Вы слышали про концлагерь Дахау?

Матильда кивнула, понимая, что сейчас ей сообщат новость, которую она боялась услышать. Она выпрямила спину, собралась.

– Там я встретил вашего мужа, – продолжал янки. – Он был очень слаб. Вместе с другими узниками шел пешком из Освенцима, это в Польше. В дороге он окончательно выбился из сил. Понимая, что умирает, он просил передать вам письмо вместе с фотографией, чтобы я мог вас узнать. Сказал, что, возможно, вы будете ждать здесь, а мне по дороге домой, в Штаты, случилось оказаться в Париже, и я решил сам принести вам письмо сюда.

Из нагрудного кармана он извлек конверт и вручил его ей.

– Спасибо, – поблагодарила Матильда, едва шевеля губами.

– Не буду вам мешать.

Солдат поднялся и отошел в сторону.

Почерк Жака был уборист до неузнаваемости, она с трудом разбирала слова.

Матильда сложила письмо и убрала его в конверт. Поплачет она позже. Американец не ушел: стоял неподалеку, наблюдая за ней.

– Он умер, – произнесла она, и это был не вопрос, а констатация факта.

– Да, мэм. На следующий день после того, как отдал мне письмо. Полагаю, он написал его за несколько дней до смерти.

– Спасибо, что пришли сюда, – поблагодарила Матильда. – Я вам искренне признательна.

Солдат снял пилотку.

– Вы позволите пригласить вас куда-нибудь выпить? Вы ужасно бледны.

Она собралась было вежливо отказаться, но что-то заставило ее проглотить слова. Впервые посмотрев ему в глаза, она заметила в них боль.

– Вы прибыли из Дахау? Тогда, наверное, вам тоже надо выпить.

– Если честно, то да, мадам Дюваль. Можно называть вас Матильдой?

– Нет, – ответила она. – Я больше не представляюсь этим именем, по разным причинам. Теперь я Мари, Мари Гарнье. Повторите еще раз, как вас зовут?

– Сержант Джеймс Тэлбот. Но можете называть меня Джимом.

– Хорошо, Джим, – сказала она, кладя в сумочку конверт с фотографией, – я пойду с вами в бар, но есть вещи, о которых мы говорить не будем. Согласны?

– Да, мэм, – обрадовался он. – Меня это вполне устраивает.

Джим Тэлбот улетал домой, в Америку, через две недели, и все эти две недели до отъезда он старался бывать с ней как можно чаще.

– Ну, никак от тебя не отделаться, – ворчала она, видя каждое утро его лицо, которое становилось все менее забываемым.

Она планировала вернуться на юг, но там ее тоже никто не ждал, поэтому они вместе проводили время в Париже. Бродили по извилистым улочкам Монмартра, гуляли по Булонскому лесу, посетили Версальский дворец, ходили на танцы в районе Пигаль, катались на лодке по Сене. Он не спрашивал ее о прошлом, не рассказывал о концлагерях – болезненных тем они не касались. Он баловал ее: каждый вечер водил на ужин в ресторан, покупал ей чулки, духи и цветы. А в последний вечер перед отъездом протянул ей бриллиантовое кольцо и попросил выйти за него замуж.

– Я понимаю, это несколько неожиданно, – сказал он, опускаясь на одно колено. Они находились на одном из мостов через Сену. Вдалеке высилась Эйфелева башня. – Но я не могу жить без тебя, Мари.

– Эффектно, – вздохнула она, глядя на кольцо.

– Примерь, – настаивал Джим.

Она захлопнула бархатный футляр и вернула ему кольцо, впервые за последние дни приняв серьезный вид.

– Я очень любила мужа. Если выйду за тебя, это будет нечестно.

– Я сознаю, что он был удивительный человек, – сказал Джим, – и заменить его я не смогу. Но я буду заботиться о тебе и постараюсь сделать тебя счастливой. Может быть, нам удастся исцелить друг друга. Ты не обязана любить меня, но ведь мы с тобой неплохо ладим, верно? Если я тебе хоть чуть-чуть нравлюсь, мне этого достаточно.

Матильда опять вздохнула. Нужно было как-то жить дальше. Может быть, в другой стране, с другой историей, где никто не знает, кто она, чем занималась, ей будет проще начать жизнь с чистого листа. Она снова открыла футляр и надела на палец кольцо, любуясь блеском драгоценного камня в сумеречном свете.

– Хорошо. – Она поцеловала Джима, который ей очень нравился. – Почему бы нет?

– Расскажи все сначала. – Эмили подавляет зевок. – Прости, мам. Смена часовых поясов меня достает.

Жюльет улыбается.

– Ясное дело. Так вот. Сперва Mémé была замужем за человеком, который погиб в концлагере в конце войны. Он укрывал людей в своем книжном магазине…

– В том самом, который теперь принадлежит тебе?

– Да, в «Забытом книжном». В общем, Mémé, видимо, узнала, что он погиб, до того, как она познакомилась в Париже с моим дедушкой и уехала с ним в Америку.

– И потом никогда никому не рассказывала о своем первом муже? Интересно почему?

Жюльет отпивает из чашки кофе.

– Наверное, хотела сохранить память о нем для себя одной. Я прочла письмо, которое он ей написал, когда понял, что умирает. Оно очень трогательное. Он был выдающийся человек, и, вероятно, она хотела спрятать его от всех в своем сердце. А еще, возможно, она опасалась, что дедушка будет ревновать.

Жюльет кажется, она слышит, как шевелятся и жужжат извилины в аналитическом мозгу Эмили.

– И как ты все это узнала?

– У Mémé за задником ее любимой акварели было спрятано их свадебное фото. Мы обратились в муниципалитет и нашли их свидетельство о браке. В девичестве ее звали Матильда Мари Гарнье. – Жюльет улыбается. – Мы также нашли ее свидетельство о рождении. Оказалось, она была на семь лет старше дедушки. Наверное, в те годы считалось недопустимым, чтобы жена была старше мужа, вот она и уменьшила свой возраст на несколько лет.

– Так, а кто это «мы»? – вопрошает Эмили.

– Мы с Нико. – Жюльет искоса смотрит на дочь. – Он тебе нравится?

– Ну вот, мы же только что познакомились. Вроде ничего. Нормальный.

– Подумать только, бабушка Нико помнит мою, а ведь с тех пор минуло восемьдесят лет! Невероятно!

Зизи не сразу поверила, что Жюльет – внучка Матильды, но постепенно свыкалась с этой мыслью. Нико говорит, что его дедушка был бы в восторге, хлопал бы его по спине и угощал пивом.

Эмили хмурит лоб.

– Все это так внезапно. Ты как будто стала абсолютно другим человеком, которого я совсем не знаю. По-другому одеваешься, завела свой бизнес, живешь в Париже. Что на тебя нашло?

– Сама не знаю, – смеется Жюльет. – Но это же великолепно, что ты вернулась из Антарктики живой и здоровой и мы воскресным днем сидим на солнышке на Монмартре, мы вместе – я и моя повзрослевшая дочь! Ну разве мы с тобой не самые счастливые люди на свете?

– Мам, ты что выпила? Еще же только четыре часа дня.

Эмили опять зевает.

– Да, пора идти.

Жюльет жестом просит принести счет, берет сумочку, а в это время какая-то женщина машет ей рукой с противоположной стороны улицы.

– У тебя тут столько друзей и знакомых, – замечает Эмили. – Кто это?

– Одна из моих покупательниц. – Жюльет машет ей в ответ. – Мы стали очень популярны после того, как история Жака получила известность.

Поначалу ее глодали сомнения: казалось, нехорошо наживаться на том, что происходило в «Забытом книжном» восемьдесят лет назад. Но, обсудив ситуацию с Нико, она поняла, что люди должны узнать о Жаке Дювале. К ней в магазин приходили представители печатной прессы и телевидения, а также ученые. Рассматривалась даже идея о том, чтобы перенести потайную комнату в один из музеев, посвященных Холокосту. Жюльет не могла решить, как она к этому относится, ведь лишить книжный магазин его потайного убежища – все равно что вырвать у «Спрятанной страницы» сердце. Но самое удивительное, что некая женщина из Балтимора, откликнувшись на сообщения в СМИ, заявила, что она – внучка Мириам Розенберг, урожденной Исааксон. Ее бабушка рассказывала родным о парижском книготорговце, который вел дела ее отца, когда тому пришлось закрыть свой магазин. На деньги, что он выручил от продажи книг Исааксона, Мириам сумела уехать в Америку в 1941 году. В следующем месяце Ханна Розенберг планирует прилететь в Париж, чтобы увидеть «Забытый книжный» и получить пачку франков, которые Жак отложил для ее бабушки. Это событие пресса тоже будет освещать.

– Мама, я тобой горжусь, – неожиданно говорит ей Эмили. – Представляю, как тебе было непросто, когда после разрыва с папой ты осталась здесь совсем одна.

Жюльет тронута до глубины души.

– Спасибо, ягодка моя. Знаешь, я все время думаю о Mémé. Она так и не решилась вернуться в Париж, но, может быть, она рада, что это сделала я. И мы по-прежнему семья. Пусть мы с папой и расстались, вас мы всегда будем любить.

– Конечно. Но что, если с этим Нико ничего не получится и ты останешься здесь одна-одинешенька? Ведь вы знакомы всего несколько месяцев.

– Справлюсь и одна, – отвечает Жюльет. – Я теперь сильнее, чем была раньше. Иногда приходится совершить прыжок в темноту и надеяться на лучшее. Так поступила и Mémé, отправившись с дедушкой в Америку. Думаю, что, в сущности, все мы одиноки в этом мире, барахтаемся как можем, пытаясь совладать с жизнью.

Их внимание привлекает супружеская чета с ребенком. Молодые родители идут по узкой улочке и, держа за руки своего малыша, раскачивают его в воздухе. Тот хохочет, да так заливисто, что Жюльет с Эмили тоже невольно улыбаются.

– Эмили, ты только подумай, – говорит Жюльет дочери. – Я прожила целую жизнь, а теперь мне выпал шанс прожить еще одну. Разве это не потрясающе?