Всякий поход в банк вгоняет меня в дрожь. Меня вгоняют в дрожь банковские служащие, меня вгоняют в дрожь окошки кассы, меня вгоняет в дрожь самый вид денег. Одним словом, меня вгоняет в дрожь все.

Стоит мне только переступить порог банка и попытаться совершить простейшую операцию, как я превращаюсь в беспомощного идиота.

Тем не менее когда жалованье мое увеличилось до пятидесяти долларов в месяц, я понял, что банк – единственное место, где подобает хранить такие деньги.

И вот, едва волоча ноги, я зашел в банк и робко огляделся по сторонам. Мне когда-то рассказывали, что человек, желающий завести счет в банке, обязан переговорить с управляющим.

Я подошел к окошку с надписью «Бухгалтер». Бухгалтер этот оказался высоким, дьявольски невозмутимым субъектом, один вид которого немедленно вогнал меня в дрожь. Загробным голосом я промолвил:

– Могу я поговорить с управляющим? – И с крайне серьезным видом добавил: – Наедине.

Не знаю, зачем я сказал «наедине».

– Разумеется, – ответил бухгалтер и тут же позвал управляющего.

Этот важный господин воззрился на меня с серьезностью, достойной похоронной процессии, и я, нервно запустив руку в карман, покрепче зажал в кулаке свои пятьдесят шесть долларов.

– Вы управляющий? – спросил я. Господь свидетель, в этом я ни капли не сомневался.

– Да, – отвечал он.

– Могу я поговорить с вами наедине?

Мне вовсе не хотелось повторять нелепое слово «наедине», однако без него выходило недостаточно солидно.

Управляющий взглянул на меня с некоторым беспокойством, видимо решив, что я явился поведать ему страшную тайну.

– Пожалуйте сюда. – Он любезно проводил меня в отдельный кабинет и запер дверь на ключ. – Здесь мы можем спокойно побеседовать – нам никто не помешает. Присаживайтесь.

Усевшись, мы молча взирали друг на друга. Я не мог вымолвить ни слова.

– Полагаю, вы от Пинкертона, – наконец предположил управляющий.

Очевидно, я напустил на себя такой загадочный вид, что он принял меня за сыщика. Было совершенно ясно, какие мысли крутились сейчас у него в голове, и от этого я разволновался еще сильнее.

– Нет, я не от Пинкертона, – поспешил заверить я и тут же спохватился, что управляющий, чего доброго, решит, что меня прислало какое-то другое агентство.

– Сказать по правде, – продолжал я так, словно в какой-то момент думал соврать, – я вовсе не детектив. Я пришел открыть счет. Намереваюсь хранить в вашем банке все свое состояние.

С облегчением вздохнув, управляющий, однако, не утратил бдительности – теперь он заключил, что я не меньше, чем отпрыск барона Ротшильда или самого Гулда[1].

– Полагаю, вы хотите внести значительную сумму.

– Весьма значительную, – прошептал я. – Я бы хотел внести пятьдесят шесть долларов сейчас и потом ежемесячно добавлять к ним еще пятьдесят долларов.

Поднявшись, управляющий открыл дверь.

– Мистер Монтгомери! – на весь зал выкрикнул он. – Этот джентльмен желает открыть счет и внести пятьдесят шесть долларов. Всего доброго.

Я поднялся.

В противоположном конце комнаты открылась массивная стальная дверь.

– Всего доброго, – ответил я, переступая порог хранилища.

– Выход там, – ледяным тоном заявил управляющий, показывая на другую дверь.

Подойдя к бухгалтеру, я судорожным движением сунул в окошко скомканные банкноты – словно фокусник, творящий заклинание. Лицо мое было мертвенно-бледным.

– Вот, внесите на мой счет, – заявил я таким тоном, каким говорят «давайте уже покончим с этой болезненной процедурой, пока не раздумали».

Бухгалтер взял деньги, заставил меня указать сумму на клочке бумаги и поставить подпись в огромном гроссбухе. Я уже перестал отдавать себе отчет в своих действиях. Перед глазами все плыло.

– Деньги внесены? – только и смог дрожащим голосом пробормотать я.

– Внесены, – подтвердил бухгалтер.

– В таком случае я хотел бы выписать чек.

Я намеревался получить шесть долларов на повседневные расходы. Кто-то из служащих протянул мне через окошко чековую книжку, пока другой объяснял, как выписать чек. По всей видимости, меня сочли несмышленым миллионером. Накорябав нечто, я протянул чек бухгалтеру. Тот взглянул на него.

– Как! Вы хотите снять все? – в удивлении воскликнул он.

Тут я сообразил, что вместо «шести» написал «пятьдесят шесть». Однако рассуждать логически я был уже не в силах. Мне казалось, объяснить ошибку невозможно. Все служащие, отложив свои дела, воззрились на меня.

Совсем потеряв голову от неудачи, я решился – будь что будет.

– Да, всю сумму.

– То есть вы забираете все деньги из банка?

– До последнего цента.

– Вы не собираетесь больше ничего вносить? – в ужасе воскликнул кассир.

– Никогда!

Во мне теплилась безумная надежда, что служащие решат, будто процедура выписывания чека показалась мне оскорбительной, вот я передумал. Я изо всех сил старался напустить на себя вид человека необычайно вспыльчивого.

Кассир тем временем уже готов был выдать мне деньги.

– Как желаете получить? – поинтересовался он.

– Что?

– Как желаете получить?

– Ах вот оно что… – До меня наконец дошел смысл его слов. – Пятидесятидолларовыми банкнотами.

Кассир выдал мне пятидесятидолларовую банкноту.

– А шесть? – холодно бросил он.

– Шестидолларовой банкнотой.

Он выдал мне деньги, и я поспешил прочь.

Когда я открыл массивную дверь, моих ушей достиг громовой хохот, эхом отражавшийся от высоких стен зала. С тех пор я не связываюсь с банками. Деньги на повседневные расходы я храню в кармане брюк, а сбережения в виде серебряных долларов надежно припрятаны в старом носке.

Всему настал конец. Крах был неминуем. Лорд Оксхед[2] сидел у себя в библиотеке, не сводя глаз с огня в камине. Снаружи ветер с воем (или завыванием) носился вокруг башен – родового гнезда Оксхедов. Однако старому графу не было дела до завываний ветра вокруг его родового гнезда. Он был слишком погружен в собственные думы.

На столе перед ним были разбросаны листы голубой гербовой бумаги. Время от времени он хватался за какой-нибудь один лист, вертел его в руках и со стоном возвращал на место. Графу грозило разорение – полнейшее и неотвратимое разорение, которое повлечет за собой и утрату родового замка – гордости многих поколений Оксхедов. А хуже того – всему миру вот-вот откроется самая страшная тайна его жизни.

Преисполненный горечи и печали, граф повесил голову – гордость его была жестоко попрана. Он сидел, окруженный портретами предков. Вот, справа, тот самый Оксхед, который преломил свое копье в битве при Креси или непосредственно перед ней. А вот Мак-Уинни Оксхед – он стремглав унесся с поля боя при Флоддене, чтобы донести до трепещущих жителей Эдинбурга все вести, сплетни и слухи, которые ему удалось собрать по дороге. Рядом висел портрет темноликого сэра Эмиаса Оксхеда, наполовину испанца, жившего во времена Елизаветы. Он первым на утлом челне бесстрашно поспешил в Плимутский порт, дабы скорее известить всех о том, что английский флот, насколько можно было судить с безопасного расстояния, вот-вот схлестнется с испанской Непобедимой армадой. Ниже расположились портреты двух доблестных рыцарей, братьев Джайлза и Эверарда Оксхедов, которые прятались в дубе вместе с Карлом II[3]. А дальше, справа, портрет сэра Понсонби Оксхеда, так сражавшегося в Испании вместе с герцогом Веллингтоном, что был отправлен в отставку.

Над камином же, прямо перед графом, красовался фамильный герб Оксхедов. Его простое, но преисполненное величия значение мог бы расшифровать и ребенок – в правом верхнем углу поделенного на четыре части червленого поля была изображена пика и поднявшийся на дыбы бык, а в середине, в простом параллелограмме, собака и девиз: «Hic, haec, hoc, hujus, hujus, hujus»[4].

– Отец! – раздался в полумраке обшитой деревянными панелями библиотеки звонкий девичий возглас.

Гвендолин Оксхед, буквально светясь от счастья, бросилась на шею графу. Гвендолин являла собой пример прекрасной молодой девушки тридцати трех лет от роду – по-английски свежей и невинной. На ней красовался изысканный прогулочный костюм из коричневого сукна, так любимого английскими аристократками, а талия затянута была грубым кожаным ремнем. Держалась Гвендолин с необычайной простотой, что и составляло ее первейшее достоинство. На десятки миль вокруг, пожалуй, не сыскать было девушки ее возраста, которая держалась бы проще, чем Гвендолин. Старый граф безмерно гордился дочерью, поскольку видел в ней воплощение всех фамильных черт рода Оксхедов.

– Отец, – заливаясь краской, вымолвила Гвендолин. – Я так счастлива, просто необычайно! Эдвин попросил моей руки, и мы поклялись хранить верность друг другу – разумеется, при условии, что вы дадите согласие. Ибо я никогда не выйду замуж без отцовского благословения! – горделиво добавила она. – Недаром же во мне течет кровь Оксхедов.

Тут, однако, девушка заметила, как опечален старый граф, и ее настроение сразу переменилось.

– Отец! – вскричала она. – Что с вами? Вы больны? Мне позвонить?

При этих словах Гвендолин потянулась к висевшему на стене толстому шнуру, однако граф, опасаясь, что ей в самом деле удастся позвонить, взял ее за руку.

– Тяжкие думы терзают меня, – признался он, – но об этом позже. Сначала расскажи, дочь моя, что за вести ты принесла. Надеюсь, Гвендолин, твой выбор пал на достойного человека и тот, кому ты поклялась в верности, будет с гордостью нести девиз Оксхедов наравне со своим собственным. – Подняв глаза на фамильный герб, граф, словно в полузабытьи, пробормотал: «Hic, haec, hoc, hujus, hujus, hujus», вознося Господу молитвы о том, чтобы никогда не забыть этих строк.

– Отец, – с некоторой робостью отвечала Гвендолин. – Эдвин американец.

– Дитя мое, ты меня удивляешь, – начал было лорд Оксхед. – А впрочем… – продолжил он, обратив к дочери взор, полный вопиющего благородства, присущего аристократам старой школы, – отчего же нам не уважать американцев и не восхищаться ими? Без сомнения, выходцы из древних американских родов известны великими свершениями. Вот хотя бы наш предок, сэр Эмиас Оксхед, – он взял в жены Покахонтас. Ну а если даже и не взял в жены, то по крайней мере… – Граф заколебался.

– По крайней мере, они любили друг друга, – закончила за него Гвендолин.

– Именно! – с облегчением выдохнул граф. – Да, без сомнения, они любили друг друга. – И он продолжил в задумчивости, словно беседуя сам с собой: – Среди американцев есть выдающиеся личности. Боливар был американцем. Оба Вашингтона, Джордж и Букер[5], американцы. Были, конечно, и другие, только вот сейчас я запамятовал их имена… Скажи же мне, Гвендолин, как зовется родовое гнездо твоего Эдвина?

– Ошкош, Висконсин, отец.

– Ах вот как! – радостно воскликнул граф. Будущий зять интересовал его все больше. – В самом деле, Ошкоши – славнейшая древняя фамилия. Это русский род. Помнится, некий Иван Ошкош прибыл в Англию в свите Петра Великого и женился на ком-то из моих прародительниц. Его потомок во втором колене, Микстап Ошкош, сражался при пожаре в Москве, разграблении Саламанки и заключении Адрианопольского мира. А если твой избранник из Висконсинов… – Лицо благородного графа заметно оживилось, ведь он питал непреодолимую тягу к геральдике, генеалогии, хронологии и прикладной географии. – Висконсины, а точнее, как я полагаю, Гисконсины – весьма древний род. Некий Гисконсин отправился в Иерусалим вместе с Генрихом Первым и там спас моего предка Хардапа Оксхеда из лап сарацинов. А другой Гисконсин…

– Ах нет же, отец, – мягко прервала его Гвендолин. – Полагаю, Висконсин – это название имения. Сам же Эдвин носит имя Эйнштейн.

– Эйнштейн… – с сомнением протянул граф. – Так он из индейцев? Многие индейцы – выходцы из знаменитых родов. Вот, например, мой предок…

– Отец, – вновь поспешила прервать его Гвендолин. – Взгляните на портрет Эдвина. Сами можете судить, из благородного он рода или нет.

С этими словами она протянула графу ферротип, раскрашенный в розовые и коричневые тона, на котором был изображен типичный образчик американских англосемитов – из тех, что могли похвастаться одновременно английскими и еврейскими корнями. Молодой человек был высок – ростом не менее пяти футов и двух дюймов[6] – и широк в груди. Грациозные покатые плечи прекрасно гармонировали с тонкой талией и мягкими, но ухватистыми руками. Благородную бледность лика подчеркивали длинные черные усы.

Таков был Эдвин Эйнштейн – тот, кому прекрасная Гвендолин отдала если еще не руку, то уже сердце. Чувства их были возвышенно просты и одновременно крайне необычны. Гвендолин казалось, что все случилось не далее как вчера, хотя с момента их первой встречи прошло уже три недели. Любовь непреодолимо толкала их в объятия друг друга. Эдвин находил прекрасную английскую девушку, ее древний род и огромное поместье необычайно притягательными – настолько, что даже сам не смел себе в этом признаться. Как бы то ни было, он поставил себе целью добиться ее руки. Гвендолин же видела романтическое очарование в манере Эдвина держаться, в его перстнях с драгоценными камнями и в колоссальном состоянии, которое молва приписывала ему, – все это не могло не затрагивать благородные струны ее души. Она с восторгом внимала его рассуждениям про акции и облигации, доходность ценных бумаг и процветающее предприятие отца. Умные речи о жизни намного более возвышенной, чем убогое материальное бытие окружающих ее людишек! Эдвину же доставляло немалую приятность слушать истории Гвендолин о землях, принадлежащих ее отцу, и об изукрашенном бриллиантами мече, который сотни лет назад подарил – или одолжил – ее предку сам Саладин. Рассказы Гвендолин о старинном роде заставляли рыцарское сердце Эдвина трепетать от романтического восторга. Ему не надоедало раз за разом спрашивать, сколько почтенному графу лет, здоров ли он, не страдает ли сердцем и не может ли его внезапно поразить страшная весть. И вот настал тот миг, в который Гвендолин с наслаждением погружалась воспоминаниями. Как-то вечером Эдвин, в свойственной ему по-мужски прямой манере, спросил, согласна ли она – в соответствии с определенными юридически закрепленными условиями, о которых они договорятся позднее, – стать его женой; а Гвендолин, уверенно вложив свои ладошки в его крепкие руки, ответила не задумываясь, что – с согласия отца, при соблюдении всех юридических формальностей и после наведения соответствующих справок – она согласна.

Все произошло словно во сне. И вот Эдвин Эйнштейн прибыл собственной персоной просить руки Гвендолин у графа, ее отца. В самом деле, молодой человек был теперь в соседней зале. В ожидании, пока его суженная сообщит лорду Оксхеду судьбоносную весть, он перочинным ножичком испытывал на прочность позолоту на картинных рамах.

Призвав на помощь все свое мужество, Гвендолин решилась сказать отцу самое страшное.

– Есть еще кое-что, что я не смею утаить от вас, папенька. Отец Эдвина – делец.

Граф в немом изумлении вскочил на ноги.

– Делец! – с негодованием повторил он. – Отец жениха дочери Оксхеда – делец! Дочь моя – падчерица деда моего внука! Да в своем ли ты уме! Нет, это уж слишком!

– Ах, отец! – взмолилась прекрасная девушка. – Выслушайте меня, прошу! Это только его отец – Саркофагус Эйнштейн-старший! Сам Эдвин ничем не занимается. За всю жизнь он не заработал ни пенни! Он вполне не в состоянии содержать себя. Только взгляните на него – вам все станет ясно! Уверяю, все именно так! Эдвин сейчас здесь, в этом доме, ждет встречи с вами. Если бы не его огромное состояние…

– Девочка моя, – строго одернул ее граф, – мне нет дела до его богатств! Сколько там, кстати?

– Пятнадцать миллионов двести пятьдесят тысяч долларов, – поспешила ответить Гвендолин.

Лорд Оксхед уткнулся лбом в каминную полку, пытаясь высчитать, сколько можно получить за год с пятнадцати миллионов двухсот пятидесяти тысяч при ставке в четыре с половиной процента с точностью до фунта, шиллинга и пенса. Однако его усилия были напрасны. Мозг, привыкший к тяготам жизни на широкую ногу, стал слишком нежен, слишком утончен для упражнений в математике…

В этот момент дверь распахнулась и взору графа явился Эдвин Эйнштейн. Гвендолин никогда не забыть, что произошло далее. Картина эта, вставая перед мысленным взором, преследовала ее всю оставшуюся жизнь: ее возлюбленный, горделиво выпрямившись, стоит в дверях, с нескрываемым любопытством разглядывая бриллиантовую булавку в галстуке ее отца, в то время как ее отец поднимает голову, и на лице у него написаны ужас и изумление.

– Ты! Ты! – не помня себя выкрикнул граф.

На мгновение он поднялся во весь рост, шатаясь и тщетно хватая руками воздух, а затем ничком повалился на пол. Влюбленные кинулись ему на помощь. Эдвин развязал галстук и вынул бриллиантовую булавку, чтобы графу было чем дышать. Увы, усилия их были тщетны. Граф Оксхед испустил дух. Жизнь его оборвалась. Граф покинул бренный мир. Проще говоря, он умер.

Причину его смерти мы никогда не узнаем. Убило ли его появление Эдвина? Не исключено. Семейный врач, за которым сразу же было послано, признался, что совершенно ничего не понимает – что вполне вероятно. Сам Эдвин ничего не мог сообщить на этот счет. Единственное, что можно сказать с точностью, так это что после смерти графа и женитьбы на Гвендолин его словно подменили. Он стал лучше одеваться и гораздо лучше говорить по-английски.

Свадьба прошла скромно, почти печально. По просьбе Гвендолин не было ни праздничного приема, ни подружек невесты, ни гостей. Эдвин же, из уважения к чувствам своей избранницы, настоял на том, чтобы не было ни шафера, ни цветов, ни подарков, ни медового месяца.

Тайну свою лорд Оксхед унес в могилу. Впрочем, она, возможно, была настолько запутана, что не представляет для нас интереса.

Все пансионы равны.

Все постояльцы пансиона, проживающие на одном этаже, равны.

Одноместный номер состоит из единственной комнаты и не измеряется в абсолютных значениях.

Хозяйка пансиона являет собой параллелограмм, иными словами, вытянутую угловатую фигуру, описать которую не представляется возможным, но которая равна всему.

Перепалка – взаимное нерасположение двух постояльцев, пересекающихся, однако не находящихся на одной прямой.

При условии, что все остальные номера заняты, одноместный номер считается двухместным.

Пирог может быть выставлен на стол неограниченное количество раз.

Хозяйка может быть приведена к простейшему (читай, благорасположенному) виду посредством ряда предположений.

От любого пансиона к любому другому пансиону можно провести прямую линию.

Края одеяла в пансионе, как бы их ни растягивали, никогда не пересекутся.

Любые два приема пищи в пансионе в сумме дают меньше, чем два полноценных обеда.

Если между противоположными углами пансиона провести прямую, проходящую последовательно через все комнаты, то печная труба, согревающая постояльцев, окажется ровно на этой линии.

На одной квитанции не могут быть отображены две одинаковые статьи расхода.

Если на одном этаже проживают два жильца и размеры их половин равновелики, а пререкания между первым жильцом и хозяйкой равны пререканиям между хозяйкой и вторым жильцом, то и еженедельные счета обоих жильцов будут равны между собой.

В противном случае один счет будет больше второго.

Тогда второй счет будет меньше, чем мог бы быть, а это не имеет смысла.

Некоторые люди, к коим мы с вами не относимся – ведь мы исключительно хорошо владеем собой, – так вот, некоторым людям, нанося кому-либо визит, чрезвычайно трудно попрощаться с хозяевами. Минута эта приближается неотвратимо, и вот посетитель уже чувствует, что пора откланяться. Он встает и отрывисто бросает:

– Что ж, думаю, мне…

На что хозяева немедленно возражают:

– Ах, неужто вы уходите! Ведь еще совсем не поздно!

И борьба эта продолжается до бесконечности.

Пожалуй, самый прискорбный случай такого рода произошел с моим несчастным приятелем Мельпоменусом Джонсом – помощником священника. А какой это был прелестный молодой человек! И подумать только – ему было всего двадцать три! Джонс совсем не умел уходить из гостей. Благонравие не позволяло ему врать, а намеренно обидеть кого-либо он не мог из религиозных убеждений. Однажды, в первый день отпуска, он отправился с визитом к своим знакомым – ведь следующие шесть недель были в полнейшем его распоряжении. Он немного поболтал о том о сем, выпил две чашки чая, собрался с духом и внезапно объявил:

– Что ж, думаю, мне…

Однако хозяйка немедленно его перебила:

– Нет-нет, мистер Джонс! Разве не можете вы посидеть еще немного?

Джонс всегда говорил только правду.

– Да, пожалуй, я… м-м… могу еще немного посидеть.

– Тогда прошу вас, не уходите!

Он остался и выпил еще одиннадцать чашек чая. Стемнело. Он снова поднялся.

– Что ж, теперь мне точно…

– Как! Уже уходите? – вежливо осведомилась хозяйка. – А я думала, вы останетесь с нами поужинать…

– Ах, в таком случае я могу задержаться, – заявил Джонс. – Если только…

– Прошу вас, останьтесь! Уверена, муж будет в восторге.

– Хорошо, – вяло согласился Джонс. – Я останусь.

С этими словами, полный чая и тоски, он опустился обратно в кресло.

Вернулся отец семейства, уселись за стол. Во время ужина Джонс думал только о том, как ему откланяться в половине девятого. Вся семья гадала, был ли он глуп и чем-то расстроен или же только глуп.

После ужина хозяйка решилась прибегнуть к проверенному методу, чтобы выкурить гостя, и достала семейный альбом. То был целый музей! Рассказывая Джонсу семейную историю, она демонстрировала десятки изображений: вот дядя мужа с женой; а вот ее собственный брат со своим малышом; вот невероятно захватывающая фотография приятеля дяди мужа в бенгальском мундире; а вот замечательная карточка мужа в костюме дьявола во время бала-маскарада. К половине девятого Джонс изучил уже семьдесят одну фотографию – осталось еще около шестидесяти девяти. Джонс поднялся.

– Я должен откланяться, – с мольбой в голосе произнес он.

– Откланяться? Ведь всего только половина девятого! Или у вас есть какие-то неотложные дела?

– Нет, – признался Джонс и, горько рассмеявшись, пробормотал, что следующие шесть недель совершенно свободен.

Тут оказалось, что один из детей, всеобщий любимец и премилый шалун, спрятал куда-то шляпу мистера Джонса, на что отец семейства заявил, что Джонс должен остаться, и пригласил его выкурить трубку за приятной беседой. Вот он уже выкурил трубку и развлек Джонса приятной беседой, а тот все не уходил. Каждую секунду он готовился вот-вот решиться на страшный шаг и не мог. Хозяин уже стал заметно тяготиться присутствием Джонса: немного поерзав, он иронично предложил Джонсу переночевать, чтобы его, чего доброго, не обчистили по дороге. Тот принял предложение со слезами благодарности, и хозяин, от души проклиная Джонса, велел постелить ему в комнате для гостей.

На следующее утро, позавтракав, хозяин отправился по делам в Сити, а несчастный Джонс остался играть с детьми. Всяческое самообладание покинуло его. Весь день он набирался духу уйти, но так и не смог. Вернувшись вечером домой, отец семейства, к вящему своему удивлению и расстройству, обнаружил, что Джонс никуда не делся. Желая хоть как-то уже избавиться от гостя, он высказался в том духе, что, возможно (ха-ха!), придется брать с него плату за постой, на что несчастный молодой человек, дико вытаращив глаза на хозяина, выдал ему деньги за месяц вперед, после чего повалился на пол и зарыдал как дитя.

В последующие дни он был угрюм и неразговорчив. Обитал он, конечно же, в гостиной, и отсутствие свежего воздуха и физических упражнений пагубно сказывалось на его здоровье. Во все это время его единственным занятием было пить чай и изучать альбомы. Часами мог разглядывать он фотокарточку приятеля дяди мужа в бенгальском мундире – разговаривать с ним, даже осыпать проклятиями. Очевидно, разум его помутился.

Наконец, организм Джонса не выдержал. Несчастного отнесли в верхние покои в бреду и лихорадке. Поразившая его болезнь была страшна. Он не узнавал никого, даже приятеля дяди мужа в бенгальском мундире. Временами он вскакивал с воплем: «Что ж, думаю, мне…» – и с душераздирающим хохотом вновь падал на подушки. Потом вскидывался и кричал: «Еще чашечку и несколько фотографий! Больше фотографий! А-ха-ха!»

Через месяц агонии, в последний день своего отпуска, Джонс скончался. Говорят, перед самым концом он сел, опираясь на подушки, и на лице его заиграла блаженная, полная уверенности улыбка.

– Что ж, ангелы призывают меня. Боюсь, теперь мне точно пора. Всего доброго!

Истерзанный дух покинул темницу плоти быстрее, чем кошка скрывается от преследующих ее собак за соседским забором.

Мадемуазель!

Позвольте мне со всей благодарностью категорически отвергнуть ваше любезнейшее приглашение. Не сомневаюсь, вы руководствовались лучшими побуждениями, однако, как ни прискорбно, смею вас заверить, вы обратились не по адресу.

Позвольте объясниться с вами раз и навсегда. В своем почтенном возрасте я, при всем желании, не смог бы полноценно участвовать в детских забавах. Я всегда с должным пиететом относился и до сих пор отношусь ко всевозможным играм, включая прятки, жмурки, салки и проч. Тем не менее сейчас я пребываю на том этапе жизни, когда не могу позволить себе стоять с завязанными глазами и смиренно ждать, пока десятилетний молодец огреет меня со всей мочи по хребту с возгласом «Угадай кто!». Одна мысль об этом вызывает у меня справедливую жажду мщения, которая может привести к трагическим и, весьма вероятно, уголовно наказуемым последствиям. Равно неспособен я более, накрывшись с головой половиком, ползать на четвереньках, изображая собой медведя. Такое поведение не могло бы не ущемить моего достоинства, что представляется мне крайне нежелательным.

Смею также заверить, что мне было бы больно наблюдать, как наш юный друг преподобный Аттермост Фартинг, позабыв себя и свое святое призвание, совершает невообразимые кульбиты, стараясь прослыть душой компании. Такой упадок духовности крайне прискорбен и вызывает подозрения, уж не руководят ли святым отцом тайные корыстные помыслы.

В своем письме вы также сообщили, что помогать во время праздника вам будет ваша незамужняя тетушка. Как вам, вероятно, известно, я до сих пор не имел чести познакомиться с сей достойной дамой, однако имею основания предположить, что она почтет своим долгом начать игру в фанты. Как следствие, она спросит меня, название какой реки в Азии начинается на «ц», и, коль скоро я не смогу ответить, сунет мне за шиворот горячую тарелку, к вящему восторгу всех присутствующих. Моя дорогая, подобные шарады требуют большей гибкости ума, и посему я не могу позволить себе принимать в них участие.

В довершение скажу, что пятицентовая игрушка с елки никоим образом не способна служить достойным вознаграждением за предлагаемые вами увеселения.

Остаюсь вечно любящий вас и пребывающий вашим покорным слугой.

Я часто верчусь в кругу миллионеров и нахожу этих людей весьма привлекательными. Мне нравится, как они выглядят. Мне нравится, как они живут. Мне нравится, что они едят. Чем больше я верчусь среди них, тем больше меня привлекает верчение их жизни.

Особенно мне нравится, как они одеты: их серые панталоны в клетку, их белые клетчатые жилеты, массивные золотые цепочки и перстни, которыми они припечатывают чек, прежде чем выдать его вам. Господь свидетель, они выглядят неотразимо! А если посчастливится встретить шесть-семь таких миллионеров разом в клубе – одно удовольствие смотреть! Стоит на лацкан жилета сесть мельчайшей соринке, специально обученный человек тут же подбегает стряхнуть ее. И почитает это за счастье! Я бы и сам не отказался что-нибудь с них стрясти.

Впрочем, даже больше, чем пища, которую они поглощают, мне нравится их феноменальная умственная хватка. Только подумайте, сколько они читают! Может сложиться впечатление, что лишь этим они и заняты. Когда бы вы ни заглянули в клуб, всенепременно увидите троих или четверых читающих миллионеров. Причем чего только они не читают! Казалось бы, человек в поте лица с одиннадцати утра до трех пополудни раздает приказания в конторе с ничтожным полуторачасовым перерывом на ланч! Вы скажете, он будет изнемогать от усталости. Ничуть! Этим титанам хватает сил и после целого дня в конторе читать светскую хронику и новости спорта, да еще и понимать все шутки не хуже меня!

Излюбленное мое занятие – устроиться рядышком с парочкой миллионеров и внимать их разговорам, по крупицам впитывая небывалую мудрость. Вот, например, не далее как вчера мне довелось услышать, как один миллионер, доверительно наклонившись к другому, заявил: «Я предложил ему полтора миллиона и ни центом больше. Это мое последнее слово! А там уж как ему будет угодно…» Я едва удержался от того, чтобы не вмешаться в их разговор и не воскликнуть: «Как! Полтора миллиона? И ни центом больше? Предложите их мне, вы не пожалеете! Уж мне-то будет угодно! А еще лучше – давайте миллион, и по рукам!»

Да не сложится у вас, однако, ложное впечатление, будто эти господа не знают цену деньгам. Отнюдь! Да, им нет дела до крупных сумм – сотни тысяч долларов их не волнуют. Только вот вы и представить не можете, как все меняется, когда речь заходит о центах, полуцентах или еще меньших суммах.

Не далее как вчера вечером два таких миллионера прибыли в клуб в состоянии необычайного оживления: пшеница выросла, и они заработали на этом по четыре цента! И все это меньше, чем за полчаса! На радостях они закатили пирушку на шестнадцать человек. Мне их понять не дано: за свои статьи в газете я нередко получаю раза в два больше, однако никогда не считал это поводом для гордости.

Однажды я слышал от одного из них такие слова: «Давай позвоним в Нью-Йорк, предложим им четверть цента – и пусть еще радуются». Представьте только: обзвонить весь Нью-Йорк – а это почти пять миллионов жителей – и предложить каждому четверть цента! И что же, спросите вы, в Нью-Йорке разозлились? Нисколечко! Они приняли предложение. Но такое, разумеется, подвластно только крупным дельцам. Сам я однажды попробовал позвонить в Чикаго и предложить им полтора цента, а потом проделал то же самое с Гамильтоном в штате Онтарио, повысив ставку до пятидесяти центов, с тем только результатом, что телефонистка сочла меня душевнобольным.

Все это призвано показать вам, как внимательно я изучаю миллионеров. Я посвятил этому занятию годы, полагая, что мне, как молодому человеку, который только поступил на службу и которому не терпится ее бросить, это будет полезно.

Ведь если так подумать, слишком поздно многие из нас понимают, что будь у них в юношеском возрасте те знания, которыми они обладают сейчас, они бы не стали теми, кем стали, а возможно, стали бы теми, кем никогда даже не желали стать. И точно так же немногие юноши дают себе труд задуматься о том, что, будь у них знания, которых сейчас нет, они бы не стали становиться теми, кем станут. Эти мысли не дают мне спокойно спать по ночам.

В общем, я посвятил себя изучению вопроса о том, как стать миллионером.

Одно я теперь знаю точно. Любому молодому человеку, желающему получить миллион долларов, необходимо в первую очередь задуматься о питании и образе жизни. Да, это весьма непросто. Но успех, как говорится, требует жертв.

Если вы думаете, что заработаете миллион, вставая в половине восьмого утра, завтракая вареными яйцами, выпивая на обед стакан холодной воды и укладываясь спать в десять вечера, – вы ничего не добьетесь. Поверьте, я перевидал полчища миллионеров. Хотите стать одним из них – раньше десяти утра даже не думайте вылезать из постели. Настоящие миллионеры никогда так не делают. Они не смеют. Любой из них отдаст вам все свое состояние, лишь бы его не застукали на улице в половине десятого утра.

Забудьте и о воздержании! Это все старомодные предрассудки. Чтобы стать миллионером, пейте шампанское, да побольше! А еще скотч с содовой – миллионеры пьют его ведрами ночи напролет. Это помогает прочистить мозги, чтобы наутро спокойно заниматься делами. Некоторые прочищают мозги так усердно, что лица приобретают даже несколько помятый вид.

Для такой жизни нужна необычайная решимость. К счастью, ее продают пинтами в любом пабе.

Так, дорогой мой юноша, если вы хотите сдвинуться с мертвой точки и сделать карьеру, надо менять образ жизни. Когда хозяйка принесет вам к завтраку яичницу с беконом, выбросите эту снедь в окно, пусть собаки подъедают, а себе потребуйте спаржи и бутылку мозельского. Потом позвоните управляющему в конторе, где вы трудитесь, и скажите, чтобы не ждал вас раньше одиннадцати. Это сдвинет вас с мертвой точки. И весьма скоро.

Вы спросите, где миллионеры берут деньги. На этот вопрос не так-то легко ответить. Но вот вам, к примеру, один способ. Войдите в город с пятью центами в кармане. Почти все миллионеры так делают: спросите любого (с десятками и сотнями миллионов), и он непременно расскажет вам, что когда впервые вошел в город, у него в кармане было всего лишь пять центов. Да-да, именно с этого они все и начинали! Не сказать, однако, что это дается легко. Сам я несколько раз пробовал и однажды почти преуспел. Я занял у приятеля пять центов, вышел из города и, развернувшись, что есть мочи припустил обратно. Если бы на пути мне не попался трактир, где пришлось отдать пять центов за пиво, сейчас я был бы богачом.

Другой проверенный способ – начать предприятие. Что-нибудь масштабное, что никому еще и в голову не приходило. Так, один мой знакомый миллионер рассказывал, как оказался в Мехико без гроша за душой (пять центов он потерял по дороге) и тут, к удивлению своему, обнаружил, что в городе нет электростанций. Что же он сделал? Открыл электростанции и неплохо на этом заработал. Другой мой знакомый, так же без единого цента, скитался по Нью-Йорку, и ему пришло в голову, что городу не хватает зданий, которые были бы этажей на десять выше уже имеющихся. Так он немедленно построил и продал два таких здания!

И все же есть способ еще проще. Возможно, я совершаю ошибку, рассказывая вам, ведь мне и самому не терпится им воспользоваться.

Узнал я о нем по совершенной случайности. Есть в клубе один богатый старик с необычайно выразительной физиономией – прямо как у гиены. Мне раньше не доводилось слышать, на чем он сколотил свое состояние, так что однажды я полюбопытствовал у другого члена клуба, как старику Блоггсу удалось разбогатеть.

– Как он разбогател? – ответил тот с усмешкой. – Очень просто: выжимал последнее из вдов и сирот.

«Вдовы и сироты!» – мелькнуло у меня. Какая потрясающая идея! Но кто бы мог подумать, что у них вообще что-то есть?

– И каким же образом, – поинтересовался я осторожно, – он из них это выжимал?

– Да очень просто, – ответил собеседник. – Хорошенько обрабатывал, а потом выжимал из них все соки – вот и весь секрет.

Подумать только, как все просто! С тех самых пор разговор наш не выходит у меня из головы и я все жду случая воспользоваться этой методой. Пусть только попадутся мне – уж я-то быстренько всех выжму! Но где их взять? Большинство известных мне вдов выглядят крупновато для такого дела, а что до сирот, то их, вероятно, потребуются десятки, а то и сотни. В общем, пока я жду своего часа: попадись мне орава сирот – выжму всех сразу и посмотрю, что из этого выйдет.

Также, наведя кое-какие справки, мне удалось выяснить, что деньги можно делать и на служителях церкви. Говорят, они даже лучше обрабатываются.

Впрочем, с сиротами будет попроще.

Двадцать лет назад я знал человека по фамилии Джиггинс, у которого были здоровые привычки.

Каждое утро он принимал холодную ванну. Это открывает поры. А потом делал горячее обтирание. Это закрывает поры. Он так натренировался, что мог открывать и закрывать поры по собственному желанию.

Каждый день перед тем, как одеться, Джиггинс полчаса стоял перед окном и дышал свежим воздухом. Это расширяет легкие, говорил он. Разумеется, расширить легкие можно и в обувной мастерской, натянув их на колодку, как тугой ботинок, но Джиггинсу его способ не стоил ни цента, а что значат лишние полчаса?

Надев рубашку, Джиггинс потягивался, как собака в упряжке, и приступал к гимнастическим упражнениям по системе Сандова: гнулся вперед, назад и, наконец, становился на четвереньки.

Джиггинс запросто мог бы работать собакой. Он только тем и занимался. Когда на работе у него случалась свободная минутка, он ложился на живот и пытался отжаться от пола на костяшках пальцев. Если ему это удавалось, он пробовал что-то другое, и так до тех пор, пока не находил что-то, что у него не получалось. Тогда он мог провести остаток обеденного перерыва, лежа на полу совершенно счастливым.

По вечерам в своей комнате он поднимал железные рельсы, таскал пушечные ядра, подбрасывал гири и висел под потолком на зубах. Звуки ударов было слышно за полмили.

Джиггинсу это нравилось.

Полночи он занимался тем, что нарезал круги по комнате. Говорил, что это прочищает мозги. Добившись абсолютной ясности в голове, он ложился и засыпал, а проснувшись, снова приступал к прочистке мозгов.

Джиггинса давно уже нет в живых. Разумеется, он был первопроходцем, но даже тот факт, что гантели свели его в гроб раньше срока, не удерживает молодежь от этого скользкого пути.

Эти молодые люди одержимы манией здоровья.

Доводы рассудка на них не действуют.

Они встают ни свет ни заря. Наряжаются в несуразную, жалкую одежду и до завтрака пробегают марафонскую дистанцию. Ходят босиком, чтобы смочить ноги росой. Гоняются за озоном. Беспокоятся о пепсине. Не едят мяса, потому что в нем слишком много азота. Не едят фруктов, потому что в них азота нет. Предпочитают альбумин и крахмал черничному пирогу и пончикам. Не пьют воду из-под крана. Не едят сардин из банки. Не прикасаются к устрицам из кадки. Брезгают молоком из стакана. Боятся любого алкоголя в принципе. Да, повторяю, боятся. Трусы.

А в итоге они подхватывают какую-нибудь заурядную болезнь и умирают, как и все остальные.

Таким людям не дотянуть до преклонных лет. Они пошли неверным путем.

Послушайте, неужели вы в самом деле хотите дожить до глубокой склеротической старости и надоедать соседям и родственникам воспоминаниями о давно прошедших временах?

В таком случае оставьте все эти глупости. Сразу и навсегда. Вставайте в разумное время, когда уже никак нельзя оставаться в постели. Если ваша контора открывается в одиннадцать, вставайте в десять тридцать. Попробуйте глотнуть озона. Все равно его не существует. А если и существует, то за пять центов вы можете купить его целый термос, плотно завинтить крышкой и поставить на полку в буфете. Если ваша работа начинается в семь, вставайте без десяти, но только не говорите, что получаете от этого удовольствие. Ничего хорошего тут нет, и вы не хуже меня это знаете.

Да, и бросьте всякие глупости с холодными ваннами. В детстве вы их не принимали. Так не будьте же дураком сейчас. Если вам уж так хочется полежать в ванне (поверьте, никакой необходимости в этом нет), пусть вода будет теплой. Удовольствие, которое испытываешь, когда, вылезши из холодной постели, бредешь в горячую ванну, ни за что не сравнится с купанием в ледяной воде. И хватит морочить окружающим голову своими «водными процедурами». Можно подумать, что, кроме вас, никто вообще никогда не моется.

И хватит об этом.

Теперь поговорим о микробах и бактериях. Не надо их бояться, вот и все. И как только вы это осознаете, вам больше не о чем будет беспокоиться.

Как только вы увидите бактерию, подойдите и посмотрите ей в глаз. Если она залетит в вашу комнату, стукните ее шляпой или полотенцем. Постарайтесь попасть между шеей и грудью. Увидите, ей это очень скоро надоест.

Но вообще-то бактерии, если их не бояться, – существа мирные и безобидные. Поговорите с ней. Прикажите ей лежать. Она поймет. У меня самого была бактерия по кличке Фидо. Когда я работал, она обычно дремала у моих ног. Никогда у меня не было такого преданного друга, и когда Фидо переехал автомобиль, я похоронил ее в саду с глубокой печалью.

(Должен признаться, что это преувеличение. На самом деле я уже не помню ее имени. С тем же успехом ее могли звать Роберта.)

Глупо считать, как это делает современная медицина, будто микробы и бактерии вызывают холеру, тиф или дифтерию. Холера случается от ужасной боли в желудке, а дифтерия – из-за попыток вылечить больное горло.

Теперь поговорим о питании.

Ешьте что хотите. Не надо себя ограничивать. Ешьте, пока вам не захочется встать из-за стола и, проковыляв через всю комнату, тяжело опуститься на диван. Ешьте, пока не почувствуете, что не в силах проглотить больше ни кусочка. Единственное, что может вас остановить, – это большие расходы. Если у вас нет денег на пропитание – не ешьте. И не надо беспокоиться о том, содержится ли в вашей еде крахмал, клейковина, белок или азот. Если вам так уж приспичило этим питаться, пойдите купите и ешьте себе на здоровье. Пойдите в прачечную, купите мешок крахмала и ешьте сколько влезет. А потом запейте коктейлем из клейковины и закусите ложкой портлендского цемента. У вас там все надежно склеится, можете не сомневаться.

Если вы любите азот, попросите аптекаря нацедить вам немного в бутылочку из аппарата с газированной водой и сосите оттуда через соломинку. Только не думайте, что все это можно смешать с едой. В съедобных вещах нет никакого азота, фосфора или белка. В приличных домах их смывают в раковину еще до того, как подать еду на стол.

И напоследок пару слов о свежем воздухе и физических упражнениях. Не стоит о них беспокоиться. Наберите полную комнату хорошего воздуха, а потом закройте окно и больше не открывайте. Воздуха вам хватит на долгие годы. Да и вообще не надо все время дышать. Дайте своим легким отдохнуть. Что до физических упражнений, то с ними придется смириться, если нет другого выхода. Но коль скоро вы человек небедный и можете себе позволить нанять людей, которые будут играть за вас в бейсбол, участвовать в соревнованиях по бегу и заниматься гимнастикой, тогда можете преспокойно сидеть себе в тенечке и глядеть на них, покуривая сигару. О чем, скажите на милость, еще можно мечтать?

В недалеком прошлом, когда я вел в газете рубрику «Письма читателей», мне приходило множество посланий от молодых людей, ищущих совета и сочувствия в тяжелых жизненных обстоятельствах. Все они испытывали повышенное внимание со стороны особ женского пола и не знали, как вести себя в подобной ситуации. Никто из них не хотел оскорблять равнодушием любовь столь же пылкую, сколь и бескорыстную, но каждый чувствовал, что не может вручить девушке свою руку, если сердце его молчит. Они писали мне со всей откровенностью, ничего не скрывая, как может изливать свои чувства лишь чистая, открытая душа, когда ищет поддержки. Понимая, какое доверие мне оказано, я строго хранил тайну и никогда не допускал, чтобы сообщенные мне сведения вышли за страницы моей газеты, и не указывал никаких сведений о моих корреспондентах, кроме полного имени, адреса и текста письма. Но в данном случае я полагаю, что могу без всякой неловкости воспроизвести здесь одно из таких посланий и мой ответ, поскольку прошло уже несколько месяцев и смягчающая рука времени заткала розами… Как бы это сформулировать?.. Мягкая дымка воспоминаний уже… То есть я хочу сказать, что молодой человек вернулся к работе и все с ним в порядке.

Я предлагаю вашему вниманию письмо от юноши, чье полное имя и адрес я по понятным причинам не раскрываю. Я буду именовать его Д.Е., а в качестве адреса укажу лишь К.-стрит, Вест.

Конечно, научный прогресс – чудесная вещь. Им нельзя не гордиться. Я лично горжусь. Когда я разговариваю с кем-нибудь, кто знает о невероятных достижениях в области, к примеру, электричества еще меньше моего, я чувствую себя так, будто эти достижения – моя заслуга. Что касается линотипа, аэропланов и пылесоса, то у меня вообще такое ощущение, что я сам лично изобрел их. Уверен, что каждый, кто не лишен великодушия и благородства, разделяет мои чувства.

Однако я собирался говорить о другом. В мои намерения входило обсудить прогресс в медицине. При одной только мысли о невероятных успехах в данной области на сердце у всякого, кто любит людей (обоего пола), теплеет и правый желудочек распирает чувство законной гордости, идущее из перикарда.

Вы только представьте, всего сто лет назад не было никаких микробов, никаких кишечных инфекций, никакой дифтерии или аппендицита. Бешенство было почти неизвестно и совершенно неразвито. Всем этим мы обязаны успехам медицинской науки. Даже такие ставшие для нас сегодня привычными заболевания, как псориаз, паротит и африканский трипаносомоз, были известны лишь узкому кругу специалистов и для большинства населения абсолютно недоступны.

Рассмотрим прогресс в медицинской науке с практической стороны. Сто лет назад считалось, что жар можно снять, пустив кровь. Теперь мы знаем, что этот метод абсолютно непригоден. Семьдесят лет назад считалось, что от жара помогают снотворные препараты, но теперь мы убедились, что они совершенно бесполезны. Более того, совсем недавно, а точнее, тридцать лет назад, доктора считали, что самое надежное средство от жара – лед на голову и голодная диета, теперь же они уверены, что подобный метод не дает желаемого результата. На этом примере отчетливо видно, какой заметный прогресс наблюдается в лечении жара. Но воодушевляющие успехи отмечены сейчас почти во всех областях. В предыдущих поколениях людям, страдающим ревматизмом, рекомендовали носить в карманах круглые картофелины. Теперь им разрешается носить в карманах все, что душа пожелает, – хоть арбузы. Разницы никакой, абсолютно. Или возьмем лечение эпилепсии. Раньше первое, что советовали врачи в случае внезапного приступа, – ослабить воротничок, чтобы больной мог свободно дышать. Теперь же, напротив, считается, что лучше застегнуть пуговичку на воротнике пациента и пусть спокойно задыхается.

Лишь в одной области медицины прогресс оказался не столь заметным: я имею в виду продолжительность учебы. В добрые старые времена человек, отсидевший две зимы в колледже и отработавший два лета на лесопилке, выпархивал из стен alma mater готовым практикующим врачом. (Хотя некоторые студенты умудрялись вылететь еще быстрее.) Сегодня на овладение медицинской профессией уходит от пяти до восьми лет. Конечно, приходится делать скидку на то, что молодежь с каждым годом становится все тупее и ленивее, что подтвердит вам всякий, кому уже исполнилось пятьдесят.

Однако оставим это. Я только хочу сказать, что в наше время медицина очень простая профессия и выучиться ей можно за две недели. Вот как это делается.

Пациент входит в кабинет.

– Доктор, – говорит он, – у меня ужасные боли.

– Где?

– Здесь.

– Встаньте, – говорит врач, – и положите руки на голову.

Затем он обходит пациента и со всей силы ударяет его по спине.

– Больно? – спрашивает он.

– Очень, – отвечает пациент.

Тогда врач резко разворачивается и наносит ему хук левой в область сердца.

– А так? – злорадно спрашивает он.

Пациент как подкошенный валится на кушетку.

– Можете встать, – говорит эскулап и отсчитывает секунды.

Пациент поднимается. Врач очень внимательно, ни слова не говоря, осматривает его, а затем наносит внезапный удар в солнечное сплетение, от которого пациент сгибается пополам. Врач отходит к окну и углубляется в чтение утренних газет. Спустя какое-то время он поворачивается и начинает бормотать, обращаясь скорее к самому себе, чем к пациенту.

– Гм, – произносит он. – У вас легкая анестезия барабанной перепонки.

– Правда? – пугается пациент. – И что же теперь делать?

– Ну, – говорит доктор, – я прописываю вам полный покой. Когда придете домой, сразу ложитесь в постель и лежите тихо-тихо.

На самом деле доктор, разумеется, понятия не имеет, чем болен этот человек, но зато хорошо знает, что если тот ляжет в постель и будет лежать там тихо, то либо очень тихо умрет, либо выздоровеет сам, без какого-либо вмешательства со стороны медицины. Более того, если врач будет регулярно навещать больного и при каждом визите бить и колотить его, то тем самым он полностью парализует волю пациента и тот наконец признается, чем болен.

– А как насчет диеты, доктор? – спрашивает совершенно запуганный пациент.

Ответ на этот вопрос зависит от того, как себя чувствует сам врач и давно ли он завтракал. Если время близится к обеду и доктор голоден как волк, то, вполне вероятно, он скажет:

– Ешьте и ни в чем себе не отказывайте. Ешьте мясо, овощи, крахмал, клей, цемент – в общем, все, что захотите.

Но если доктор только что позавтракал, да так объелся черничным пирогом, что едва дышит, то ответ будет суров:

– Нет, есть вам нельзя ни крошки. Небольшие самоограничения в вопросах питания еще никому не вредили. И вообще голодание – это самое полезное, что только бывает на свете.

– А как насчет алкоголя?

И опять ответ доктора непредсказуем. Возможно, он скажет:

– Ну, выпивайте по кружке пива, или по стакану джина с содовой, или виски с минеральной водой «Аполинарис». На ваше усмотрение. Лично я порекомендовал бы выпивать перед сном полстакана подогретого шотландского виски с двумя кусочками сахара, лимонной цедрой и тертым мускатным орехом.

В голосе врача звучит настоящее чувство, а глаза увлажняются от целомудренной любви к профессии. Но если, напротив, доктор провел предыдущую ночь в веселой компании коллег, он, скорее всего, запретит пациенту вообще притрагиваться к алкоголю и закроет этот вопрос раз и навсегда.

Разумеется, такое простое лечение не может вселить в пациента должной уверенности. Но сегодня подобная практика подкрепляется авторитетом аналитической лаборатории. Какой бы недуг ни одолел пациента, врач тут же норовит оттяпать от больного организма кусочек и подвергнуть свою добычу таинственным анализам. Он срезает у пациента прядь волос, прицепляет к ней бирку: «Волосы мистера Смита, октябрь 1910». Затем отхватывает ножницами мочку уха, заворачивает в бумагу и пишет на ней: «Мочка уха мистера Смита, октябрь 1910». Затем, по-прежнему держа в руках ножницы, он оглядывает пациента с ног до головы, и если замечает какую-нибудь подходящую часть тела, то и ее тоже отрезает и маркирует. Как ни странно, от этого больной преисполняется таким чувством собственной важности, за которое не жалко и заплатить.

На следующий день, сидя в компании друзей, перевязанный пациент с важным видом объявляет:

– Доктор подозревает у меня легкую анестезию барабанной перепонки. Он послал мое ухо в Нью-Йорк, аппендицит – в Балтимор, а прядь волос – редакторам всевозможных медицинских журналов. Теперь мне прописан полный покой и каждые полчаса я должен принимать теплый скотч с лимоном и мускатным орехом.

Тут больной в изнеможении откидывается на подушки, чувствуя себя абсолютно счастливым.

Ну не смешно ли?

Мне, да и всем остальным, эти фокусы хорошо известны, но стоит нам заболеть, мы со всех ног мчимся к врачу. Хотя лично я предпочитаю карету скорой помощи с колокольчиком. Так спокойнее.

Из последних газет я узнал, что «профессор Плам из Чикагского университета изобрел высококонцентрированные продукты питания. Все необходимые питательные элементы содержатся в гранулах, каждая из которых в сто – двести раз превосходит по своей пищевой ценности унцию обычной еды. Эти гранулы, растворенные в воде, могут обеспечить человека всем необходимым для поддержания жизни. Профессор уверен, что его изобретение произведет революцию в системе питания».

Допускаю, что само по себе это и неплохо, но у данного изобретения есть существенные недостатки. В счастливом будущем, которое нам предсказывает профессор Плам, мы легко можем себе представить следующую картину.

Дружная семья собралась за накрытым столом. Перед каждым из сияющих детей стоит глубокая тарелка, а перед довольной и гордой матерью – ведро с горячей водой. Главное место на столе отведено рождественскому обеду счастливого семейства, который покоится на фишке для покера, заботливо прикрытой наперстком. Малыши нетерпеливо перешептываются. Но вот отец встает со своего места и торжественно поднимает наперсток: взорам открывается маленькая таблеточка концентрата. Рождественская индейка, клюквенный соус, пудинг с изюмом, сладкий пирог – все это в одной маленькой горошине, готовой вот-вот расшириться. Отец с благоговением поднимает взгляд от пилюли к небесам и возвышает голос, произнося слова благословения.

В то же мгновение мать испускает крик ужаса:

– Генри, скорей! Малыш схватил пилюлю!

Но поздно. Маленький золотоволосый Густав Адольф стащил с подставки и одним махом проглотил весь рождественский обед. Триста пятьдесят фунтов концентрированного питания скользнули вниз по пищеводу неразумного дитяти.

– Похлопайте его по спине! – вскричала обезумевшая от страха мать. – Дайте ему водички!

Этого как раз делать не стоило. Соединившись с водой, таблетка расширилась, послышался глухой гул, за которым последовал ужасный взрыв, и крошка Густав Адольф разлетелся на кусочки.

Когда они собрали трупик по частям, на губах малыша все еще играла довольная улыбка: так улыбаться мог только ребенок, который только что съел тринадцать рождественских обедов.

Уже давно возникло смутное понимание того, что состояние одежды человека оказывает непосредственное влияние на его здоровье как физическое, так и душевное. Известная поговорка «По одежке протягивай ножки» основана на всеобщем признании того факта, что экипировка способна оказывать мощное влияние на ее обладателя. То же самое явление можно наблюдать и в повседневной жизни. С одной стороны, неоднократно отмечалось, что человека, облаченного в новый костюм, характеризует уверенная манера держаться, обычно сопровождаемая душевной бодростью; с другой стороны, широко известны случаи глубокой меланхолии, вызванной позднейшими заплатами, а также состояние тревожной растерянности у людей, страдающих утратой внутренних пуговиц. Хотя жизненный опыт позволят нам составить определенное представление о влиянии одежды на физическое и моральное состояние человека, тем не менее до сих пор не было сделано никаких попыток хоть как-то систематизировать наши знания. В то же время писатель чувствует, что в этой области он может внести ценные дополнения в медицинскую науку. Бесчисленные заболевания, вызванные неблагоприятным воздействием одежды, подлежат научному анализу, а методы их лечения должны активно внедряться в практику врачебного искусства. Эти болезни можно весьма приблизительно разделить на две группы: терапевтические и хирургические, хотя и в них выделяются различные подгруппы в соответствии с тем, какой конкретно предмет гардероба стал мишенью для болезни.

Вероятно, ни одно из швейных изделий не подвержено такому количеству болезней, как брюки. В связи с этим имеет смысл в первую очередь описать те заболевания, которые относятся к данному предмету.

В данной статье мы можем упомянуть лишь несколько наиболее типичных заболеваний этого рода.

В заключение стоит отметить, что при первых же признаках болезни пациент должен безотлагательно обратиться к профессиональному портному. В столь кратком обзоре мы не могли дать исчерпывающей характеристики исследуемого предмета, ограничившись простым упоминанием. Очень многое еще предстоит сделать, чтобы пролить дополнительный свет на эту малоизученную пока область. Однако автор будет полностью удовлетворен, если его беглые наброски помогут привлечь внимание медицинской общественности к существующей проблеме.

Уважаемый сэр!

В ответ на ваши многочисленные обращения, неоднократно появлявшиеся в течение нескольких последних лет на страницах местных газет, я готов предложить вам следующие пути разрешения ваших главных трудностей.

Пункт 1. Вы часто спрашиваете, где сейчас друзья ваших детских лет, и призываете их вернуться в отеческий край. Насколько мне известно, те из ваших друзей, кто сейчас на свободе, по-прежнему проживают в родной деревне. Вы пишете, что в былые дни делили с ними все свои праздники и пирушки. Если это правда, то пусть теперь они поделятся с вами своими.

Пункт 2. Однажды вы высказали просьбу:

Не дарите мне злато и шелк,

Драгоценных каменьев не надо.

Но, дорогой мой, это нелепо. Для кого я тогда все это покупал? Если вы откажетесь, мне придется подарить вам отрез дешевого ситца и вязанку дров.

Пункт 3. Вы также спрашиваете: «Как через море поплывет любовь моя?»

Думаю, в каюте первого класса. Даме не пристало путешествовать в трюме.

Пункт 4. «Зачем я был рожден? К чему дышать?» Тут я с вами полностью согласен. Я тоже считаю, что дышать вам незачем.

Пункт 5. Вы требуете, чтобы я показал вам человека, чья душа давно мертва, и пометил его. Мне очень жаль: этот человек был тут вчера весь день, и если бы я знал о вашей просьбе, то нанес бы на него метку, чтобы вы в случае необходимости могли легко его отыскать.

Пункт 6. Я заметил, что вы часто восклицаете: «За небо родины моей!» Это ваше право, разумеется. Но не забывайте, что вы и так уже много должны за все остальное.

Пункт 7. Вы не раз интересовались: «Какая разница, о чем мечтаешь ты?» Должен вас заверить, что никакой разницы нет, и, надеюсь, этот факт доставит вам величайшее наслаждение.

В поезде эти два джентльмена сидели прямо передо мной – до меня периодически долетали обрывки их фраз. Мои попутчики, по всей видимости, не были знакомы, просто случайно разговорились. Их манера держаться свидетельствовала о напряженной работе мысли. Похоже, они на полном серьезе мнили себя великими умами современности.

Один только что закрыл книгу, которая лежала у него на коленях.

– Я тут ознакомился с весьма интересными статистическими данными, – сказал он второму интеллектуалу.

– А, статистика! – отреагировал тот. – Очень интересно, я и сам люблю на досуге почитать статистические отчеты.

– Между прочим, я только что узнал, – продолжал первый, – что в капле воды содержатся маленькие… маленькие… Забыл, как называются… маленькие… э… штучки, в каждом кубическом дюйме содержится… содержится… погодите, запамятовал…

– Допустим, миллион, – ответил второй мыслитель ободряюще.

– Да, миллион, а возможно, и миллиард… но, так или иначе, их невероятно много.

– Неужели? – откликнулся второй. – Но знаете, в мире столько всего интересного. Вот уголь… Возьмем, к примеру, уголь…

– Прекрасно, – откликнулся его собеседник, откидываясь в кресле с важным видом. – Давайте возьмем уголь.

– Известно ли вам, что энергии, выделяющейся при сгорании в топке паровоза одной тонны угля, достаточно, чтобы состав длиною в… Забыл точную цифру, ну, скажем, в столько-то вагонов весом в столько-то тонн… прошел путь от… от… Вот из головы вдруг вылетело!

– Отсюда и до Луны, – предположил другой.

– Да, очень похоже, да, отсюда и до Луны. Удивительно, не правда ли?

– Но больше всего меня потряс расчет относительно расстояния от Земли до Солнца. Трудно поверить, но ядро, выпущенное из пушки в сторону Солнца…

– В сторону Солнца, – одобрительно закивал в ответ его собеседник, как будто он видел это своими глазами.

– Потратит…

– Три цента на милю, – подсказал слушатель.

– Нет, нет, вы меня не так поняли. Потратит невероятное количество времени, совершенно невероятное… Около ста миллионов или даже ста миллиардов лет, чтобы добраться туда, даже если будет перемещаться с огромной скоростью, быстрее, чем…

Тут мое терпение лопнуло, и я перебил его.

– Только если им выстрелят из Филадельфии, – сказал я и перешел в вагон для курящих.

Парикмахеры по натуре своей – спортивные болельщики. Они всегда точно знают, во сколько сегодня начинается бейсбол, и могут не хуже профессионала обрисовать вам сильные и слабые стороны любого игрока, сравнивая его с великими героями прошлого, которых они еще застали в дни своей молодости. Ни на секунду не замедляя работу бритвы, они с готовностью возьмутся предсказать исход любого матча, а после этого залепят рот клиента мыльной пеной и, оставив его в таком положении, отправятся на другой конец зала, чтобы заключить со своими коллегами пари об исходе Осеннего гандикапа. В парикмахерских знали исход поединка между Джеффрисом и Джонсом задолго до его начала. Подобные сведения – их хлеб. Процедура бритья лишь незначительное дополнение. Парикмахеры убеждены, что клиентов следует швырять в кресло, связывать, заковывать в наручники, залеплять им рот мылом и, заполучив таким образом внимательных слушателей, пичкать их сведениями о последних спортивных событиях. Иначе этим невеждам ни за что не удастся просидеть на работе весь день, не опозорившись перед сослуживцами.

Снабдив клиента всей необходимой суммой знаний, парикмахер сбривает ему щетину. Это знак того, что человек созрел для разговора и теперь ему позволено встать с кресла.

Публика уже доросла до понимания ситуации. Любой благоразумный бизнесмен готов просидеть полчаса в ожидании процедуры, с которой сам справится за три минуты, лишь бы не появляться на деловой встрече, не зная точного ответа на вопрос, почему Чикаго терпит поражение во второй игре кряду, и тем самым выставить себя на всеобщее посмешище.

Иногда, конечно, у парикмахера возникает необходимость испытать клиента, задав ему пару вопросов. Он пригвождает бедолагу к креслу, запрокидывает ему голову назад, покрывает все лицо мыльной пеной, а потом, упершись коленом ему в грудь и зажав рукой рот так, чтобы клиент наглотался пены и не мог вымолвить ни слова, спрашивает:

– Ну и как вам понравился вчерашний матч Детройт – Сент-Луис?

Вопрос, разумеется, риторический. Он означает: «Эх ты, простофиля несчастный, где тебе знать, какие великие события происходят сейчас в твоей родной стране!»

В горле клиента что-то булькает, как будто он пытается ответить, глаза скашиваются на сторону, но брадобрей тычет в них намыленной кисточкой, и если какое-то шевеление все еще присутствует, выдыхает прямо в лицо клиенту смесь джина с ментолом, пока не исчезнут последние признаки жизни. Тогда он принимается обсуждать все подробности матча со своим коллегой, работающим за соседним креслом, и они оба склоняются над распростертыми под горячими полотенцами неодушевленными предметами, которые еще недавно были людьми.

Чтобы все это знать, парикмахеры должны быть высокообразованными людьми. Нельзя отрицать, что некоторые из величайших парикмахеров современности начинали свою карьеру неграмотными, невежественными людьми, но благодаря своей неуемной энергии и бесконечному трудолюбию пробились на самую вершину профессии. Впрочем, это исключения. В наши дни почти невозможно добиться успеха, не имея за спиной высшего образования. Поскольку знания, которые дают в Гарварде и Йеле, слишком поверхностны, было создано несколько колледжей парикмахерского искусства, где талантливый молодой человек за три недели может усвоить то, на что в Гарварде ему потребуется три года. В этих колледжах преподают такие предметы, как:

Как я уже говорил, основное предназначение парикмахера – просвещать своих клиентов. Но не стоит забывать, что такая побочная сторона профессии, как удаление бороды для придания клиентам осведомленного вида, также очень важна и требует длительной практики и хороших природных данных. В парикмахерских больших городов искусство бритья доведено до совершенства. Мастерам уже недостаточно вот прямо так взять и побрить клиента. Сначала его надо приготовить. Для этого голову жертвы погружают в горячую воду, а потом, накрыв его лицо дымящимся от пара мокрым полотенцем, проваривают до тех пор, пока кожа не приобретет приятного розового цвета. Время от времени парикмахер приподнимает полотенце и смотрит, достигнут ли нужный оттенок. Если нет, он меняет полотенце и покрепче прижимает его рукой, чтобы довести клиента до полной готовности. Результат, однако, полностью оправдывает усилия, поскольку хорошо проваренная физиономия приобретает весьма аппетитный вид, особенно если добавить к ней немного овощей по краям.

Во время бритья парикмахеры имеют обыкновение устраивать клиенту форменный допрос, которому вполне можно присвоить третью степень. Клиента запугивают прямой и непосредственной угрозой утраты волос и бороды, которую парикмахер в силу своих знаний и опыта отчетливо видит в недалеком будущем.

– У вас скоро все волосы выпадут, – говорит он проникновенно и сочувственно. – Может, возьмете специальный шампунь?

– Не надо.

– Давайте подпалим волосы, чтобы закрыть волосяные луковицы?

– Не надо.

– Может, залепим кончики сургучом? Иначе вам не удастся их сохранить.

– Не надо.

– А не втереть ли нам в кожу головы яйцо?

– Не надо.

– Выжать на брови лимон?

– Не надо.

Парикмахер понимает, что имеет дело с человеком твердых правил, и еще больше проникается ответственностью своей миссии. Он наклоняется и шепчет в простертое перед ним ухо:

– У вас появилось много седины, может, нанести на волосы бальзам-омолаживатель? Это обойдется вам всего лишь полдоллара.

– Не надо.

– Лицо у вас, – снова шепчет он ласковым, озабоченным тоном, – все в морщинах: может, втереть в кожу немного крема-разглаживателя?

Процесс продолжается до тех пор, пока не происходит одно из двух: либо клиент проявляет упорство и, с трудом встав на ноги, прокладывает себе дорогу к выходу, хорошо сознавая, что он морщинистый, преждевременно впавший в маразм индивид, на чьем лице отпечатались следы порочной жизни и чьи незащищенные кончики волос и незакрытые волосяные луковицы сулят неизбежное облысение в течение ближайших двадцати четырех часов, либо, как это чаще бывает, он сдается. В последнем случае сразу же, как только он произносит «да», раздается восторженный вопль парикмахера, потом слышится бульканье кипящей воды, и не успевает клиент и глазом моргнуть, как два парикмахера уже подхватывают его под руки и тащат к крану, где, несмотря на отчаянное сопротивление, устраивают ему сеанс гидромагнитной терапии. Когда он наконец вырывается из их лап и выходит из парикмахерской, лицо его блестит, как лакированное.

Но даже гидромагнитная терапия и бальзам-омолаживатель далеко не последние средства в арсенале современного парикмахера. Он может предложить своему клиенту множество побочных услуг, непосредственно с бритьем не связанных, но выполняющихся параллельно с этой процедурой.

В парикмахерской высшего класса одновременно с бритьем вам могут предложить почистить ботинки, заштопать носки, подточить ногти, покрыть зубы эмалью, придать глазам блеск и поменять форму тех частей тела, которые, по мнению мастеров, имеют неприглядный вид. Во время этих манипуляций они толпятся вокруг клиента в три ряда, отпихивая друг друга, чтобы до него дотянуться.

Все эти замечания относятся к городским парикмахерским и неприменимы к деревенским. В сельских цирюльнях клиент всегда один на один с брадобреем. Это подразумевает контактный бой без правил, с несколькими зрителями, рассевшимися в зале, чтобы следить за поединком. В городах человека бреют, даже не снимая с него пиджака. В деревне каждый клиент желает за свои деньги получить полный комплекс услуг, и поэтому парикмахер снимает с него воротничок, галстук, пиджак и жилет, а для совсем уж первоклассного бритья еще и раздевает до пояса. Мастер может запрыгнуть на клиента, разбежавшись от дальней стены комнаты, и пройтись ножницами вдоль всей спины, чтобы врубиться в густые заросли на затылке, как газонокосилка в высокую траву.

Случалось ли вам когда-нибудь слышать, как человек пересказывает содержимое книги, которую он еще не дочитал? Это весьма поучительно. Синклер – мой сосед по квартире – недавно проделал подобный трюк. Я вернулся с прогулки продрогший и усталый и застал его очень возбужденным: в одной руке он держал толстый журнал, а в другой – нож для разрезания бумаги.

– Потрясающая история, – выпалил он, едва я успел войти. – Просто невероятно! В жизни не читал ничего подобного! Давай я тебе расскажу до того места, до которого я дошел, чтобы ты мог уловить нить рассказа, а потом мы вместе дочитаем до конца.

У меня не было настроения его слушать, но повода, чтобы отказаться, я не нашел, поэтому сказал просто:

– Хорошо, бросай мне свою нить, я ее подхвачу.

– Начинается с того, – с воодушевлением начал Синклер, – что граф получает это письмо…

– Постой, – перебил я его. – Какой граф, какое письмо?

– Граф, о котором говорится в книге. Он получает письмо от Порфирио…

– От какого Порфирио?

– Как какого? Того, который послал письмо! – воскликнул Синклер немного нетерпеливо. – Он послал его с Демонио и поручил тому следить за ним и убить его, когда он его получит.

– Не так быстро, – вмешался я. – Кто с кем должен встретиться и кого должны убить?

– Убить должны Демонио.

– А письмо кто принес?

– Демонио.

– Странный этот Демонио. Зачем он тогда принес письмо?

– Но он ведь не знал, что там, в письме, это была хитрость. – Синклер захихикал от удовольствия. – Понимаешь, этот Карло Карлотти, который кондотьер…

– Постой, – сказал я. – Кто такой кондотьер?

– Что-то вроде бандита. Он, как ты понимаешь, был в сговоре с фра Фраличоло…

Тут у меня возникло подозрение.

– Послушай, – сказал я твердым тоном, – если действие происходит в горах Шотландии, то я отказываюсь слушать дальше. Давай на этом остановимся.

– Нет-нет, – быстро ответил Синклер, – не волнуйся. Действие происходит в Италии… во времена Пия какого-то. Он тоже появляется. Ох и гнусный же тип! Это он уговорил францисканца…

– Минуточку, – вмешался я. – Какого францисканца?

– Фра Фраличоло, конечно, – раздраженно отреагировал Синклер. – Понимаешь, Пио старается…

– Стоп! – воскликнул я. – Кто такой Пио?

– Черт побери, Пио – это по-итальянски уменьшительное от Пий. Он хочет с помощью фра Фраличоло и кондотьера Карло Карлотти украсть документ у этого, как его там… у венецианского жога, чтобы… Черт побери, ты меня сбил! Все не так. Пио не интриган вовсе, а простодушный болван. Это Дог – ловкая бестия. Хитрый, как я не знаю кто. – Синклер снова воодушевился: – Что хочет, то и творит! Он заставляет этого Демонио (Демонио – наемник, он только орудие в руках Дога)… украсть документ у Порфирио и…

– Как же ему это удается? – спросил я.

– Демонио попался в лапы Дога, и теперь он заставляет его облапошить старого Пио… и чтобы тот оказался в его лапах… А Пио считает, что это Порфирио… В смысле что Порфирио попался в его лапы.

– Погоди минуточку, Синклер, – остановил его я. – Кто, ты говоришь, попался в лапы Дога?

– Демонио.

– Спасибо, а то я запутался в этих лапах. Продолжай.

– Ну, когда дела обстоят подобным образом…

– Каким образом?

– Подобным, я же сказал.

– Ну хорошо.

– И тут является синьорина Тарара в своем домино и расстраивает их планы.

– Силы небесные! – воскликнул я. – У меня сейчас голова расколется. Какого черта она заявилась в своем домино?

– Ну как, чтобы все расстроить.

– Что все?

– Все их замыслы! – нетерпеливо воскликнул Синклер.

– А если бы она пришла не в домино?

– Думаю, тогда бы ничего не вышло. Если бы она была не в домино, Дог бы ее мигом заметил. А вместо этого он увидел ее в домино, с розой в волосах и принял ее за Лючию дель Эстероллу.

– Да, свалял он дурака! А она кто такая?

– Лючия? Потрясающая девушка! – воскликнул Синклер. – Южная красавица, полная… Ну, полная…

– Полная дура?

– Перестань, тебе все шуточки. Она, между прочим, сестра графини Крантарата, и этот фра Фраличоло… Хотя нет, постой, нет, она ему не сестра, а кузина. Ну или по крайней мере думает, будто она кузина фра Фраличоло, и поэтому Пио пытается его зарезать.

– Еще бы, – согласился я. – Что же ему еще остается делать.

– Вот! – радостно воскликнул Синклер, доставая нож, чтобы разрезать следующие страницы. – Теперь ты улавливаешь нить?

– Конечно, – ответил я. – Главные герои тут Дог и Пио, а еще кондотьер Карло Карлотти и еще несколько, которых ты тут упоминал.

– Все правильно, – сказал Синклер. – Конечно, это не все, я еще не рассказал тебе…

– Не надо, не надо, – остановил его я. – Мне бы этих запомнить. Значит, так: Порфирио попался в лапы к Пио, а Пио – в лапы к Демонио. Дог – хитрый черт, Лючия – чего-то там полна. Очень живо себе все это представляю, – саркастически заметил я.

– Вот видишь, – обрадовался Синклер. – Я знал, что тебе понравится. Теперь мы можем идти дальше. Я только дойду до конца страницы, а потом начну читать вслух.

Он быстро пробежал глазами оставшиеся строчки, разрезал лист, перевернул страницу и уставился в журнал в полном изумлении.

– Черт меня побери! – произнес он наконец.

– Что такое? – невинно поинтересовался я, в то время как душа моя пела от радости.

– Этот чертов роман печатается по частям, – пробормотал Синклер, указывая на строку, где стояло: «Продолжение следует». – В этом номере больше ничего нет.

– Прошу вас, мистер Сэплинг, – сказала хорошенькая девушка в курортной гостинице. – Дайте мне руку, и я прочту по ладони все ваши недостатки.

Мистер Сэплинг пробурчал что-то неразборчивое, и лицо его окрасил легкий румянец. Не в силах сопротивляться, он протянул руку своей очаровательной собеседнице.

– Да вы просто битком набиты недостатками, мистер Сэплинг! – воскликнула она.

Глядя на Сэплинга, никто бы в этом не усомнился.

– Для начала, – сказала прекрасная девушка медленно и задумчиво, – вы ужасно циничны, не верите никому и ничему и крайне низкого мнения о нас – бедных женщинах.

Слабая улыбка, которая до сих пор озаряла черты мистера Сэплинга лучом легкого скудоумия, уступила место наигранному цинизму.

– Следующий недостаток – вы слишком упорны, просто даже упрямы. Если вам чего-либо хочется, вы идете к цели, сметая все на своем пути.

Мистер Сэплинг кротко опустил глаза на свои теннисные туфли, но почувствовал себя уверенней и бодрей. Наверное, это все правда, просто он до сих пор плохо знал самого себя.

– Кроме того, вы холодны и насмешливы.

Мистер Сэплинг постарался принять холодный, независимый вид. Вместо этого у него получилась нагловатая ухмылка.

– К тому же вы ужасно пресыщенны, для вас нет ничего святого. Философия исчерпана вами до дна, вы глумитесь над чувствами людей.

У мистера Сэплинга возникло такое чувство, что отныне он только и будет глумиться, глумиться и глумиться.

– Единственная положительная черта вашего характера – щедрость. Вы пытались избавиться от нее, но не смогли. Да, – подвела итог хорошенькая девушка, – вы щедры, но холодны, циничны и безжалостны. Всего хорошего, мистер Сэплинг.

И, несмотря на все просьбы, хорошенькая девушка покинула веранду гостиницы и исчезла.

Когда в тот же вечер брат хорошенькой девушки одолжил у мистера Сэплинга теннисную ракетку и велосипед на две недели, отец хорошенькой девушки попросил его обналичить ему чек на пару сотен долларов, а ее дядя Зефас одолжил у него ночную лампу и воспользовался его бритвой, чтобы отрезать себе кусок жевательного табака, мистер Сэплинг был горд знакомством с семьей.

Среди зимы, когда мороз запирает людей по домам, приятное семейство, как водится, приглашает друзей к себе, чтобы вместе провести вечер за тихими занятиями.

В такие моменты веселое зимнее развлечение – салонные игры – захватывает буквально всех. Старый покерный стол и костяшки домино снова становятся нужными и полезными, тарахтение барабана лото радует сердце, старая загадка вновь наполняется жизнью, а забавные бирюльки довершают умственное разложение измученного гостя. Только тогда веселая незамужняя тетушка предлагает отгадать, в чем разница между слоном и шелковым цилиндром, или объявляет, что ее первый слог – гласная, второй – предлог, а третий – архипелаг. И последний, завершающий мазок для тех, кто не ушел пораньше, чтобы успеть до закрытия питейных заведений, – игра выходит из сонной дремоты и распространяется по всему столу. Листок с заданиями разворачивают. Повсюду раскладывают карточки, фишки, стрелки и таблички, гостю же предлагается изобразить на лице выражение бесшабашной решимости. Затем веселая тетушка зачитывает задания: найти игрока, у которого золотая буква, соответствующая следующей по порядку цифре, назвать писателя (ныне покойного), чья фамилия начинается на Х, и т. д. Те, кто не справился с заданием, должны заплатить штраф: отдать незамужней тетушке все свои деньги и золотые часы или поставить себе на шею горячую тарелку.

Для облегчения участи гостей я рискнул предложить две или три зимние забавы совершенно нового характера. Они недороги, не требуют знания высшей арифметики или древней истории и вполне по силам человеку с самым скромным интеллектом. Вот одна из них. Она называется «футбол в помещении», или «футбол без мяча».

Количество игроков может быть любым: от пятнадцати до тридцати. Все участники садятся на голову какому-то одному игроку, который затем должен подняться на ноги, пока кто-то из игроков стоит рядом с часами в руке и отсчитывает сорок секунд. Если первый игрок не сможет за это время встать, ведущий объявляет его задохнувшимся. Это называется «даун» и приносит одно очко. Игрока, исполнившего «даун», прислоняют к стенке, считается, что из него выжали последнее дыхание. Затем судья свистит в свисток, игроки выбирают следующего, кто будет «дауном», и усаживаются на него. Игрокам не позволено вставать, пока судья не досчитает до сорока и не свистнет в свисток, удостоверяя тем самым, что, по его мнению, «даун» окончательно задохнулся. Тогда его поднимают и прислоняют к стенке рядом с первым игроком. Когда звучит следующий свисток, игрок, стоящий рядом с судьей, должен нанести тому удар кулаком в правое ухо. Это называется «тач» и приносит два очка.

Разумеется, невозможно описать правила игры во всех подробностях. Можно, однако, добавить, что если ударить судью в ухо стоит два очка, то отвесить ему пендаль – уже три. Сломать ему руку или ногу – четыре, а убить его насмерть называется «большой шлем», и тогда игра считается выигранной.

Предлагаю вашему вниманию еще одно развлечение, сочетающее в себе азарт, свойственный играм в помещении, и здоровую физическую активность.

Легко догадаться, что количество игроков может быть любым, их возраст также не имеет значения. Для этой игры не требуется никакого дополнительного инвентаря, кроме самого обычного вагона пригородного трамвая, нескольких километров рельсов и электричества напряжением в пару тысяч вольт. Она называется «Пригородный трамвай. Веселая игра для всей семьи».

Главная роль в игре отводится двум водящим. Они становятся в двух концах вагона в заметной одежде, по которой их можно легко отличить. Остальные игроки забираются внутрь или стоят вдоль рельсов.

Цель каждого игрока – пробраться в вагон как можно незаметнее, чтобы его не заметили водящие. Если им это не удастся, они должны будут выполнить задание. Каждый игрок может выбирать: заплатить пять центов или вылететь из трамвая головой вперед. Тем, кому удалось избежать штрафа, насчитывается одно очко.

Игроки, которые находятся внутри вагона, могут по своему усмотрению остаться стоять или присесть на скамьи, но никто не может усаживаться на колени к другому без его согласия. Цель тех, кто стоит, – отдавить ноги сидящим. Если им это удается, они получают очко. Цель сидящих – сохранить свои ноги в целости. Забава неизменно сопровождается радостным смехом и криками игроков.

Игрок, стоящий спереди, управляет рычагом, с помощью которого может резко останавливать или, наоборот, разгонять трамвай. Это нужно, чтобы все стоящие игроки попадали с ног. Каждый раз, когда это удается, водящий получает очко. Другой водящий помогает ему, подавая сигналы гудком, когда видит, что игроки, увлекшись, потеряли бдительность и их можно легко свалить на пол. Подобные падения служат источником бесконечного подтрунивания и беззлобных шуток, объектом которых становятся водящие.

Если кто-либо из игроков сумеет избежать падения, усевшись на колени к даме, он получает за это одно дополнительное очко. Согласно правилам, он может остаться сидеть, пока не досчитает до шести, после чего должен встать либо заплатить штраф.

Если игрок, управляющий рычагом, видит, что кто-то хочет войти в трамвай с улицы, он должен, во‐первых, переехать того насмерть, во‐вторых, убить любым другим способом, в‐третьих, пустить в вагон, но при этом оштрафовать.

Если игрок, пытаясь сесть в трамвай с улицы, попадет между колес, водящий кричит «Фук!», и трамвай трогается с места. Все сидящие в вагоне получают одно очко.

Чтобы внести в игру немного сумятицы, каждый из игроков может делать вид, будто ему надо выходить в каком-то определенном месте. Задача водящих – во что бы то ни стало помешать ему выскочить из вагона на нужной остановке. Игрок, пытающийся сойти, должен изображать бурное негодование и отчаянно жестикулировать. Вдобавок он может имитировать преклонный возраст или увечье, что доставит дополнительное удовольствие другим игрокам.

Это лишь самые общие идеи для приятного проведения времени. Каждый может развить и дополнить их в меру своей фантазии и чувства юмора.

Эту историю рассказал мне однажды зимним вечером мой друг А-янь в комнатке за прачечной. А-янь – тихий маленький китаец с печально-задумчивым лицом и меланхолически-созерцательным складом характера, столь свойственным его соплеменникам. Мы дружим уже много лет и провели много долгих вечеров в этой полутемной комнате, покуривая трубки и предаваясь молчаливым размышлениям. Главное, что привлекает меня в моем друге, – богатое воображение, которое, как я полагаю, присуще людям Востока и помогает им укрываться от низкой повседневности в мире фантазий. Однако его острый ум и наблюдательность были скрыты от меня до того самого вечера, о котором я собираюсь рассказать.

В закопченной комнатке А-яня, освещенной лишь тусклым светом сальной свечи, помещались только два стула и столик, за которым мы набивали свои трубки. По стенам висело несколько картинок – в основном плохих репродукций, вырезанных из газет и прилепленных на стену, чтобы скрасить пустоту комнаты. Лишь одна картина выделялась на общем фоне – портрет, выполненный пером. На нем был изображен молодой человек с лицом прекрасным, но невыразимо печальным. Сам не знаю почему, однако я давно чувствовал, что А-яня постигло большое горе и это каким-то образом связано с портретом на стене. Вопросов я не задавал, и до того самого вечера его история была мне неизвестна.

Какое-то время мы молча курили, а потом А-янь заговорил. Мой друг – человек культурный и начитанный, и его английская речь безупречна с точки зрения грамматики. В произношении, конечно, присутствуют характерные растянутые звуки, которые я здесь даже не буду стараться воспроизводить.

– Я вижу, – сказал он, – что вас заинтересовал портрет моего несчастного друга, Пятьдесят Шестого. Я никогда не говорил вам о своей утрате, но сегодня годовщина его смерти, и я хотел бы немного о нем поговорить.

А-янь замолчал. Я закурил трубку и кивнул в знак того, что готов слушать.

– Я точно не помню, – продолжил он, – когда конкретно Пятьдесят Шестой вошел в мою жизнь. Я, конечно, могу свериться со своими записями; впрочем, теперь это уже ни к чему. Поначалу он интересовал меня не больше прочих клиентов и даже меньше, поскольку никогда не приносил свое белье сам, а только с рассыльным. Некоторое время спустя, когда я заметил, что он пользуется моей прачечной постоянно, я отвел ему этот номер – Пятьдесят Шесть – и постарался угадать, кто он и чем занимается. Вскоре я пришел к некоторым умозаключениям относительно моего нового знакомого. Судя по белью, он был человеком если не богатым, то по крайней мере состоятельным. Я сразу распознал в нем добропорядочного молодого человека, которому время от времени случается выходить в свет. Эти выводы я сделал на основании того, что он каждый раз отдавал в стирку одинаковое количество белья и всегда в один и тот же день – в пятницу вечером, а кроме того, в его белье всегда была парадная белая рубашка. По характеру это был скромный молодой человек без особых претензий – воротнички он носил не выше двух дюймов.

Я удивленно посмотрел на А-яня. В недавних публикациях одного очень известного романиста я встречал подобные примеры аналитических суждений, но не был готов услышать их из уст моего восточного друга.

– Когда мы только познакомились, – продолжил А-янь, – Пятьдесят Шестой учился в университете. Разумеется, я не сразу об этом догадался, однако потом обратил внимание, что на летние месяцы он уезжал из города, а во время университетских экзаменов его манжеты были исписаны числами, формулами и геометрическими чертежами. Я с большим интересом следил за его учебой. Те четыре года, что он провел в университете, я стирал его белье каждую неделю. Наши регулярные отношения давали мне пищу для размышлений, и это позволило мне сделать дальнейшие выводы относительно характера этого славного молодого человека. Моя первоначальная симпатия переросла в глубокую привязанность. Я очень переживал за его успехи. Насколько это было в моей власти, я старался помочь ему с каждым последующим экзаменом и крахмалил рукава его сорочек до самого локтя, чтобы на них уместилось как можно больше сведений. Я не могу описать, как сильно я волновался за него во время последнего экзамена. О том, что в академической карьере Пятьдесят Шестого наступил переломный момент, я догадался по носовым платкам, которые он бессознательно стал использовать вместо перочисток. Его поведение на экзамене говорило о нравственной перемене, происшедшей с ним за годы учебы, ибо теперь записки на манжетах, такие подробные вначале, сократились до нескольких строчек и касались предметов столь сложных и запутанных, что запомнить их было весьма затруднительно. И наконец, в начале июля я с огромной радостью обнаружил в узле с его бельем белую парадную сорочку, вся грудь у которой была покрыта пятнами от вина, и сразу догадался, что Пятьдесят Шестой отпраздновал присвоение ему степени бакалавра.

В следующую зиму привычка вытирать перо носовым платком, которую я заметил еще во время последних экзаменов, стала у него хронической, и это подсказало мне, что он приступил к изучению юриспруденции. Он много работал в тот год, и парадные сорочки почти полностью исчезли из его белья. Так продолжалось до следующей зимы – второго года обучения, ставшего началом трагедии. Я вдруг обнаружил, что в белье произошли заметные перемены: за одну, самое большее – две недели количество парадных сорочек возросло до четырех, а вместо льняных носовых платков стали появляться шелковые. Отсюда я сделал вывод, что суровый уклад студенческой жизни остался в прошлом, теперь Пятьдесят Шестой стал чаще бывать в обществе. Я определенно чувствовал, что за этим кроется нечто большее: все говорило о том, что юноша влюбился. Вскоре мои догадки переросли в уверенность. За неделю он сменял шесть рубашек, льняные носовые платки полностью исчезли из его белья, а воротнички выросли до двух с четвертью, а потом и до двух с половиной дюймов. От того времени у меня осталась опись белья, сданного им в стирку. Одного взгляда на нее достаточно, чтобы понять, как тщательно и педантично он следил за собой. Я помню радужные надежды тех дней, сменявшиеся периодами глубокого отчаяния. Каждую субботу я, дрожа от нетерпения, разворачивал очередной сверток, надеясь найти свидетельства возвращения любви. Я помогал моему другу, чем только мог. Его рубашки и воротнички были шедеврами моего искусства, хотя руки у меня тряслись от волнения, когда я добавлял в воду крахмал. Судя по всему, это была славная девушка из приличной семьи. Ее облагораживающее влияние во многом изменило характер Пятьдесят Шестого. До тех пор у него в гардеробе присутствовало несколько манишек и пристяжных манжет, а теперь, в высоком порыве, он полностью от них отказался, словно ему претила сама мысль об обмане.

Счастье Пятьдесят Шестого вошло в мою жизнь и заполнило ее целиком. Я жил от субботы до субботы. Появление манишек повергало меня в пучину отчаяния, а их отсутствие возносило на вершины надежды. Всю эту долгую зиму Пятьдесят Шестой медлил, не решаясь окончательно определить свою судьбу. И вот, когда весна наконец вступила в свои права, он прислал мне белый жилет, который мне надлежало привести в порядок. (До сих пор он в силу природной скромности избегал столь вызывающих предметов гардероба.) Я пустил в дело все свое искусство – ведь мне было ясно видно предназначение этой вещи. В следующую субботу она ко мне вернулась, и со слезами радости я заметил на левом плече след маленькой теплой ручки – Пятьдесят Шестой заручился согласием своей избранницы.

А-янь прервал свой рассказ и какое-то время сидел молча, трубка потухла и лежала холодная у него в руке. Он не сводил взгляда со стены, где свет и тень сменяли друг друга в тусклом мерцании свечи. Наконец он снова заговорил:

– Я не буду описывать последовавших за этим счастливых дней – дней ярких летних галстуков и белых жилетов, безупречных сорочек и высоких воротничков, которые привередливый влюбленный менял теперь каждый день. Наше счастье казалось полным, и я больше ничего не просил от судьбы. Увы! Ему не суждено было длиться долго. После солнечного лета наступила осень, я с грустью стал замечать признаки случайных ссор: лишь четыре рубашки вместо обычных семи или появление давно оставленных манжет и манишек. Затем следовало примирение со следами слез раскаяния на плече белого жилета, и семь рубашек возвращались снова. Однако ссоры становились все чаще, и время от времени возникали бурные сцены, оставлявшие на жилете след из сломанных пуговиц. Количество сорочек со временем сократилось до трех, а потом и до двух, и воротнички моего несчастного друга опустились до дюйма с тремя четвертями. Напрасно расточал я Пятьдесят Шестому свое внимание и заботу. В моем измученном мозгу еще жива была надежда, что безупречный вид его сорочек и воротничков растопит ее каменное сердце. Все тщетно! Мои усилия пропали втуне. Прошел ужасный месяц – манишки и пристежные воротнички вернулись на прежнее место: похоже, несчастный упивался их двуличием. Наконец однажды темным осенним вечером я, открыв его тюк, обнаружил, что он купил пачку целлулоидных воротничков, и сердце сказало мне, что они расстались навсегда. Я даже представить себе не могу, что пережил за это время мой бедный друг. Достаточно сказать, что от целлулоидных воротничков он перешел к голубым фланелевым рубашкам, а потом сменил голубые на серые. При виде носового платка из красной хлопчатобумажной материи я понял, что обманутая любовь повредила его рассудок, и стал готовиться к худшему. В течение почти трех мучительных недель я не получал от него ничего, а потом пришел огромный узел, в котором, кажется, были все его пожитки. Там я, к своему ужасу, обнаружил рубашку с ярко-красным пятном крови на груди, в середине которого – на том самом месте, где пуля вошла в сердце, – зияла неровная дыра.

Я вспомнил, что двумя неделями ранее разносчики газет выкрикивали новость о чудовищном самоубийстве, но только тогда понял, что речь шла о моем друге. Едва первый приступ горя миновал, я, чтобы сохранить память о нем, нарисовал портрет, который висит на стене рядом с вами. Я немного владею этим искусством и уверен, что мне удалось точно передать выражение его лица. Портрет, разумеется, плод моего воображения, поскольку, как вам известно, я никогда не видел Пятьдесят Шестого.

Звонок колокольчика на входной двери сообщил о приходе нового посетителя. А-янь со свойственным ему отрешенным видом поднялся и вышел в прачечную. Когда он вернулся, у него, по-видимому, уже не было желания продолжать разговор. Вскоре я простился с ним и медленно побрел домой. По дороге я много размышлял о моем восточном друге и о странных особенностях его воображения. На сердце у меня было тяжело – я должен был кое-что ему рассказать, но вместо этого промолчал. Мне не хватило решимости разрушить воздушный замок, созданный его чутким воображением. Сам я живу размеренно и одиноко, и мне не довелось испытать такую глубокую и нежную привязанность, как та, что выпала моему чувствительному другу. И все же меня не оставляли смутные воспоминания об огромном тюке, который я послал своему другу в стирку примерно год назад. Меня не было в городе три недели, и в результате количество грязного белья оказалось гораздо больше обычного. Если не ошибаюсь, среди прочих вещей там была рваная рубашка с большим красным пятном от разлившейся у меня в чемодане бутылки красных чернил. К тому же, завязывая белье в узел, я случайно прожег ее пеплом от сигары. Все это припоминается мне очень смутно, но в одном я уверен: до того, как в прошлом году я стал отдавать белье в новую, более современную прачечную, мой номер у А-яня был Пятьдесят Шесть.

Палата лордов, 25 января 1920 года. Специальная комиссия палаты приступила к рассмотрению статьи № 52 000 Закона об образовании, касающейся преподавания геометрии в школах.

Представляя проект статьи, глава правительства обратил внимание их светлостей на необходимость скорейшего решения спорных вопросов. Законопроект, подчеркнул он, находится на рассмотрении их светлостей уже шестнадцать лет. За это время правительство решилось на серьезные уступки. Были приняты все поправки, которые их светлости внесли в первоначальный текст законопроекта. Правительство также согласилось включить в закон подробную программу занятий, которая содержала бы данный закон, формулирующий пятую теорему Евклида как составную часть. Учитывая все изложенное, он просит их светлости принять закон в следующем виде:

«В равнобедренных треугольниках углы при основании взаимно равны; и если продолжить равные стороны, то и углы под основанием взаимно равны».

Премьер поспешил заверить, что правительство не намерено продлевать стороны треугольника. В экстренной ситуации такая необходимость может возникнуть, однако, буде такое случится, ваши светлости будут немедленно извещены.

Архиепископ Кентерберийский выступил против закона. Он счел, что в своей нынешней формулировке закон носит слишком светский характер. По мнению архиепископа, после внесения соответствующих поправок закон должен читаться следующим образом:

«В равнобедренных треугольниках углы при основании взаимно равны для любого христианского сообщества, и если кто-либо из паствы продолжит равные стороны, то и углы под основанием будут взаимно равны».

Хорошо известно, продолжил архиепископ, что углы у основания равнобедренного треугольника невероятно равны, но он хотел бы напомнить правительству, что последние несколько лет церковь особо подчеркивала этот факт. Он даже готов признать равенство противоположных сторон и углов параллелограмма, однако вынужден оговориться, что такое до-пущение должно быть увязано с недвусмысленным признанием существования Всевышнего.

Глава правительства принял поправку его высокопреосвященства с глубоким удовлетворением, сочтя ее самой значительной из всех, что его высокопреосвященство внес на этой неделе. Правительство, заметил премьер-министр, осведомлено о дружеской симпатии, которое его высокопреосвященство питает к углу при основании параллелограмма, и относится к этому чувству с глубоким уважением.

Лорд Галифакс взял слово, чтобы предложить еще одну поправку. По его мысли, к настоящему законопроекту применимо правило «четырех пятых», в связи с чем следует оговорить, что углы равны два дня в неделю, за исключением тех школ, в которых четыре пятых от общего числа родителей прямо и недвусмысленно противостоят идее использования равнобедренных треугольников по причинам морального свойства.

Глава правительства счел поправку весьма ценной. Он принял ее, отдельно подчеркнув, что слова «равнобедренный треугольник» не содержат никакого оскорбительного смысла.

Лорд Розбери говорил очень долго и обстоятельно. Он отметил, что законопроект несправедлив по отношению к Шотландии, поскольку при таких необычайно крепких моральных устоях, как там, образование вообще не обязательно. И если поправка, учитывающая это, не будет принята, придется пересмотреть Акт об Унии 1707 года.

Глава правительства сказал, что это самая лучшая поправка из всех, что он услышал сегодня. Она принимается без обсуждения. Правительство готово идти на уступки и, если потребуется, пересмотрит итоги Нормандского завоевания.

Герцог Девонширский потребовал оговорить ту часть закона, которая относится к продолжению сторон. Он отметил, что на сегодняшний день экономика страны к этому не готова, и потребовал защитить интересы национальных производителей. По его мысли, в формулировку необходимо внести дополнение: «если продолжить равные стороны силами отечественной промышленности».

Председатель правительства принял поправку, признав ее весьма целесообразной. Поскольку время утренней сессии заканчивается, он предлагает заслушать законопроект в измененной форме и выражает надежду, что у их светлостей будет возможность обдумать дальнейшие предложения, которые они смогут высказать на вечерней сессии.

Зачитывается законопроект.

Затем слово берет архиепископ Кентерберийский и предлагает, чтобы палата с надлежащим смирением разошлась на обед.

– Дамы и господа! – произнес фокусник. – Теперь, когда вы убедились, что в платке ничего нет, я достану из него аквариум с золотыми рыбками. Вуаля!

Все в зале заговорили:

– Удивительно! Как ему это удалось?

Но Сообразительный джентльмен на переднем ряду произнес громким шепотом, обращаясь к сидящим рядом:

– Прятал его в рукаве!

Тогда люди благодарно закивали Сообразительному джентльмену и стали говорить:

– Теперь понятно!

По залу пробежал шепот:

– Аквариум был у него в рукаве.

– Следующий номер – знаменитые индийские кольца. Обратите внимание: кольца никак не скреплены между собой. Сейчас я их встряхну – и они все соединятся. Раз, два, три… Вуаля!

Зал восхищенно загудел, и тут послышался шепот Сообразительного джентльмена:

– У него в рукаве был еще один набор!

И снова все закивали и стали шептать:

– Кольца были у него в рукаве.

Фокусник начинал сердито хмуриться.

– А теперь, – продолжил он, – я покажу вам нечто совершенно удивительное: я достану из шляпы столько яиц, сколько будет угодно публике. Может кто-нибудь из джентльменов любезно одолжить мне шляпу? Благодарю вас. Вуаля!

Он извлек из нее семнадцать яиц, и целых тридцать пять секунд зрители пребывали в восхищении. А потом Сообразительный джентльмен зашептал со своего первого ряда:

– У него в рукаве спрятана курица!

Все сразу же подхватили:

– У него в рукаве десяток кур.

Эффект был безнадежно испорчен.

Так продолжалось весь вечер. Если верить шепоту Сообразительного джентльмена, то в дополнение к аквариуму, курицам и кольцам фокусник скрывал у себя в рукаве несколько колод карт, буханку хлеба, кукольную колыбельку, живую морскую свинку, монету в пятьдесят центов и кресло-качалку.

Репутация фокусника быстро катилась под гору. В самом конце вечера он предпринял еще одну, последнюю попытку.

– Дамы и господа, – произнес он, – я хочу представить вашему вниманию один известный японский фокус, недавно изобретенный туземцами Типперери. Не могли бы вы, – обратился он к Сообразительному джентльмену, – передать мне свои золотые часы?

Просьба была исполнена.

– Вы не против, если я положу их вот в эту ступку и истолку на мелкие кусочки? – спросил он кровожадно.

Сообразительный кивнул и улыбнулся.

Фокусник бросил часы в ступку и схватил со стола кузнечный молот. Послышались глухие удары.

– Он засунул их себе в рукав, – прошептал Сообразительный.

– А теперь, сэр, – продолжал фокусник, – вы позволите мне взять ваш носовой платок и проделать в нем несколько дыр? Благодарю вас. Обратите внимание, леди и джентльмены, никакого обмана, дыры видны невооруженным глазом.

Сообразительный сиял. Наконец-то разгадка была не столь очевидна.

– А сейчас я попрошу вас передать мне ваш шелковый цилиндр, чтобы я сплясал на нем джигу. Благодарю вас.

Фокусник проделал несколько быстрых па и продемонстрировал шляпу, изменившуюся до неузнаваемости.

– Будьте так добры, отстегните свой целлулоидный воротничок и передайте его мне – я сожгу его в пламени свечи. Большое спасибо. Вы не возражаете, если я разобью ваши очки молотком? Благодарю.

Теперь на лице Сообразительного джентльмена появилось озадаченное выражение.

– Это выше моего понимания, – прошептал он. – Ума не приложу, как он это делает.

По залу прошел шепот. Тогда фокусник выпрямился в полный рост и, бросив уничижительный взгляд в сторону Сообразительного джентльмена, подвел итог:

– Дамы и господа! Сейчас я на ваших глазах с разрешения этого джентльмена истолок в ступе его часы, сжег его воротничок, разбил очки и сплясал на его шляпе. Если он позволит мне покрасить его пальто в зеленую полоску или завязать подтяжки морским узлом, я готов развлекать вас и дальше. Если нет, то представление закончено.

Оркестр заиграл бодрую мелодию, дали занавес. Зрители покидали зал, размышляя о том, что есть все же такие фокусы, для которых рукав вовсе не обязателен.

Данные советы и наблюдения пришли мне в голову после того, как я проехал через весь континент по железной дороге. Я пишу это не для того, чтобы излить свои жалобы на царящие в этой области порядки, а только лишь в надежде облегчить участь тех, кто, как и я, пускается в путешествие в смиренном и кротком неведении.

Вниманию читателя предлагается несколько отрывков из книги, которую я в настоящий момент готовлю к печати.

У каждого из нас где-то глубоко в памяти хранятся обрывки того, что принято называть образованием. Моя книга призвана дать краткий конспект знаний, сохранившихся со времен обучения.

Образование бывает следующих видов: превосходное, добротное классическое и среднее. Пожилые люди, как правило, обладают превосходным образованием; те, кто вообще ничего не знает, получили добротное классическое образование; людей со средним образованием не бывает.

Если изложить все образование на бумаге стандартного формата, то оно займет около десяти листов. Чтобы овладеть полным объемом знаний, требуется около шести лет напряженных занятий в колледже, и даже после этого часто обнаруживается, что в какое место ни ткни пальцем, именно тут образования-то и не хватает. Когда выйдет моя книжечка объемом восемь-десять страниц, каждый сможет носить образование в кармане.

Те, кто был лишен преимуществ, которые дает раннее обучение, получат возможность за несколько часов упорных занятий сравняться по уровню знаний с большинством образованных людей.

Отрывки выбирались совершенно случайным образом.

Пора положить конец подаркам от Санта-Клауса. Так дарить подарки трусливо и бесчестно, и чем раньше с этим будет покончено, тем лучше.

Когда отец под покровом ночи подкладывает сыну, мечтающему о десятидолларовых часах, галстук ценою десять центов, а потом еще говорит, что такой подарочек принес ему ангел, – это очень, очень низко.

В нынешнем году у меня была возможность наблюдать празднование Рождества в семействе Худу Макхиггина, единственного сына и наследника семьи Макхиггин, у которых я снимаю комнату с пансионом.

Худу Макхиггин – хороший, набожный мальчик. Ему объяснили, что отцу с матерью Санта-Клаус подарков не принесет, поскольку взрослым подарки от ангелов не положены. Тогда он собрал все свои карманные деньги и купил отцу коробку сигар, а матери – брошь с бриллиантами за семьдесят пять центов. Свою собственную судьбу он вверил ангелам. Но он молился. Несколько недель подряд он каждый вечер просил Санта-Клауса подарить ему пару коньков, щенка, пугач, велосипед, игрушечный Ноев ковчег, санки и барабан – общей стоимостью сто пятьдесят долларов.

На следующее утро после Рождества я с утра пораньше заглянул в комнату Худу. У меня было предчувствие, что зрелище будет интересное. Я разбудил его, он уселся на постели и с горящими от нетерпения глазами начал вытаскивать подарки из носков.

Первый сверток был весьма объемистый, довольно свободно перевязан и вообще выглядел как-то странно.

– Ага! – радостно воскликнул Худу, развязывая веревку. – Спорим, это щенок, весь завернутый в бумагу!

Что же оказалось? Нет, это был не щенок. В пакете была пара крепких кожаных ботинок на шнурках. К ботинкам был прикреплен ярлычок: «Худу от Санта-Клауса».

У парнишки челюсть отвалилась от восторга.

– Ботинки, – сказал он и снова засунул руку в носок.

Он вытащил еще один сверток, и на лице его снова появилась надежда.

Похоже, это была маленькая круглая коробочка. Дрожащими от нетерпения руками Худу разорвал обертку. Внутри что-то позвякивало.

– Это часы с цепочкой! Это часы с цепочкой! – воскликнул он и снял крышку.

Что же там было? Нет, не часы с цепочкой. В коробочке лежала дюжина совершенно одинаковых новеньких целлулоидных воротничков.

Ребенок был так доволен, что лицо его перекосилось от счастья.

Он подождал пару минут, пока не прошел острый приступ радости. Потом предпринял еще одну попытку.

На сей раз сверток был длинный и тяжелый. Он долго не поддавался и по форме напоминал воронку.

– Игрушечный пистолет! – едва выговорил Худу, дрожа от волнения. – Вот здорово! Надеюсь, там много патронов. Сейчас я выстрелю и разбужу папу.

Нет, мой бедный мальчик, разбудить отца у тебя не получится. Это очень полезная вещь, но для нее не нужны патроны, и пулями она не стреляет. И еще никому не удавалось разбудить человека с помощью зубной щетки. Да, это оказалась зубная щетка! Очень красивая, целиком из кости, и к ней приклеена бумажка: «Худу от Санта-Клауса».

И опять лицо ребенка озарилось радостью, а из глаз потекли слезы благодарности. Он вытер их своей новой зубной щеткой и снова взялся за подарки.

Следующий сверток выглядел гораздо объемнее. В нем, по-видимому, было что-то большое и мягкое. В носок он не уместился, и его привязали снаружи.

– Интересно, что там? – гадал Худу, не решаясь развернуть бумагу. Сердце у него замерло в предвкушении, и он уже забыл обо всех остальных подарках. – Это, наверное, барабан!

Как же, барабан! Ждите! Это были короткие штаны – светло-коричневые, с красивыми цветными полосочками по бокам, и снова Санта-Клаус оставил записку: «Худу от Санта-Клауса».

В них было что-то завернуто. Ну конечно! Это оказались подтяжки, с маленьким стальным полозком, перемещая который можно, если понадобится, подтянуть штаны хоть до самого подбородка.

Худу всхлипнул от удовольствия и вынул свой последний подарок.

– Книжка, – сказал он, разворачивая бумагу. – Интересно, сказки или приключения? Лучше бы, конечно, приключения, я бы тогда эту книжку сегодня все утро читал.

Нет, дружок, это не совсем приключения. Под оберткой оказалась небольшая семейная Библия. Теперь, когда все подарки были раскрыты, Худу поднялся с постели и оделся. Ему предстояла главная радость рождественского утра – игра с новыми подарками.

Для начала мальчик взялся за зубную щетку. Набрав побольше воды, он почистил ею зубы. Получилось просто замечательно!

Затем настал черед воротничков. Худу доставал их из коробочки по очереди и говорил каждому воротничку, что о нем думает, а потом, сложив их обратно, высказал свое мнение обо всех сразу.

Потом дело дошло до штанов. Как радовался Худу, когда снимал их и снова надевал, а потом пытался угадать, где какая сторона, не прикасаясь к ним руками.

Теперь оставалось только взять книжку и почитать приключенческий рассказ под названием «Бытие». Этим Худу и занимался, пока не пришло время завтракать.

Тогда он спустился вниз и поцеловал папу и маму. Его отец курил сигару, а мама надела подаренную брошку. Худу задумался, и мысли его приняли новый оборот. Полагаю, что в следующий раз он попридержит свои деньги, не слишком полагаясь на то, что принесут ему ангелы.

Жизнеописания великих людей занимают в нашей литературе важное место. Великие люди – это, конечно, прекрасно. Великий человек проходит через свое время и оставляет следы повсюду, унося на калошах вырванные даты. Он является во время революций, при создании новых религий или в разгар национального возрождения и встает во главе, забирая себе всю выручку. Даже после смерти за ним тянется длинный шлейф второразрядных родственников, которые на протяжении последующих пятидесяти лет будут занимать лучшие места в истории.

Жизнь великих людей, без сомнения, очень интересна, однако временами меня разбирает чувство противоречия, и мне кажется, что биография заурядных людей была бы не менее интересна. Чтобы проиллюстрировать эту точку зрения, я взялся написать биографию Джона Смита – человека обычного и заурядного, такого же, как вы и я и как все остальные.

С самого раннего детства Джон Смит ничем не отличался от своих товарищей. Наставники не дивились его необычайно раннему развитию. С самых юных дней книги не были его страстью, почтенный старый джентльмен не клал руку на голову Смиту со словами: «Запомните мои слова, этот мальчик станет когда-нибудь мужчиной». Отец никогда не смотрел на сына с благоговением. Наоборот. Отец никак не мог понять, то ли его сын дурак, то ли прикидывается, чтобы быть как все. Другими словами, он был такой же, как вы и я.

В занятиях спортом, которым молодежь с увлечением предавалась в те дни, Смит в отличие от прочих великих людей ни в чем не превосходил своих товарищей. Он не был ни прекрасным наездником, ни отличным пловцом, ни великолепным стрелком. Ничего такого за ним не водилось. Обычный юноша, такой же, как вы и я.

Не было и такого, чтобы его смелый ум превозмогал физические недостатки, как это неизменно пишут в биографиях. Напротив. Он боялся отца. Боялся учителя. Боялся собак. Боялся пушек. Боялся молнии. Боялся ада. Боялся девчонок.

В выборе профессии юноша не проявлял железной целеустремленности. Он не хотел становиться адвокатом, потому что для этого надо учить законы. Он не хотел становиться врачом, потому что для этого надо изучать медицину. Он не хотел становиться коммерсантом, потому что надо разбираться в коммерции, и не хотел становиться школьным учителем, потому что достаточно на них насмотрелся. Если бы он мог выбирать, то стал бы чем-то средним между Робинзоном Крузо и принцем Уэльским. Отец был на этот счет другого мнения и отправил его работать в галантерейный магазин.

Таким было детство Джона Смита. Когда оно подошло к концу, ничто в его наружности не выдавало в нем исключительной личности. Даже очень наблюдательный взгляд не заметил бы в широком лице с тяжелой челюстью, покатым лбом и длинными ушами, торчащими по обе стороны коротко стриженной головы, никаких признаков гениальности. Да и как заметить то, чего нет.

Вскоре после начала самостоятельной трудовой жизни со Смитом в первый раз случился приступ мучительной болезни, которая в дальнейшем преследовала его всю жизнь. Его прихватило, когда однажды он возвращался домой после чудесного вечера с музыкой и танцами, на котором он побывал вместе с несколькими школьными друзьями. Смит почувствовал нетвердость в ногах, свет уличных фонарей дрожал, а дома коварно перемещались взад и вперед, что значительно затрудняло его собственное перемещение. Во время приступа он испытывал отчетливое нежелание пить воду, что вместе с другими симптомами явно указывало на одну из форм водобоязни. С тех пор это неприятное заболевание приобрело у Смита хроническую форму. Приступы преследовали его постоянно, он тяжело переносил субботние вечера, первые числа каждого месяца и День благодарения. Ужасные припадки водобоязни регулярно случались с ним в Рождественский сочельник, и каждый раз после выборов Смит также испытывал недомогание.

Вскоре в жизни Смита случилось одно событие, вспоминая о котором впоследствии, он испытывал смешанные чувства. Едва достигнув зрелости, он познакомился с самой прекрасной девушкой на свете, совсем не похожей на других женщин. Смит понял это с первого взгляда. Ей были открыты вещи, недоступные обычным людям. А именно его – Смита – душа. Эта удивительная девушка тонко чувствовала юмор и ценила хорошую шутку. Однажды Смит рассказал ей все шесть известных ему анекдотов, и ей они очень понравились. В ее присутствии на сердце у него теплело, и когда их руки в первый раз соприкоснулись, по всему телу пробежала легкая зыбь восторга. Со временем он выяснил, что, если держать ее за руку, волны восторга вздымаются все выше, а если сидеть рядом на диване, прижимаясь головой к ее ушку и обнимая за талию, то восторг захлестывает его с головой. Смит вообразил, что готов прожить с ней всю жизнь. Он предложил ей переселиться к нему и взять на себя заботу о его одежде и питании. В обмен на стирку и стряпню она получала семьдесят пять центов в неделю наличными и Смита в качестве верного раба.

Спустя почти год, после того как Смит стал ее рабом, в его жизни появилось десять младенческих пальчиков, потом еще десять, потом еще и еще, так что в доме не осталось свободного места. Теща также вошла в его жизнь, и при каждом ее появлении на Смита накатывал приступ водобоязни. Как ни странно, ни один из малышей не покинул его, став дорогим сердцу печальным воспоминанием. Ну нет! Маленькие Смиты были не из таких. Все девять выросли высокими тощими парнями с такими же, как у отца, торчащими ушами и полным отсутствием всяких талантов.

В жизни Смита не случалось решительных поворотных моментов, которыми так богаты биографии великих людей. Разумеется, годы шли и приносили с собой кое-какие перемены. В галантерейном магазине его повысили в должности и перевели из отдела лент в отдел воротничков, оттуда – в отдел мужских брюк, а потом – в отдел нарядных сорочек. Со временем он стал работать хуже, и тогда его перевели из отдела нарядных сорочек обратно в отдел мужских брюк и так далее – до отдела лент. Когда он совсем состарился, его уволили и наняли на его место рыжего большеротого парня, который выполнял работу Смита за половину его жалованья. Конечно, служебную карьеру Джона Смита с карьерой мистера Гладстона не сравнить, но от моей или вашей она почти не отличается.

После этого Смит прожил еще пять лет. Его содержали сыновья. Не то чтобы они этого хотели, но деться им было некуда. В преклонном возрасте Смит не поражал всех, кто к нему заглядывал, ясностью ума и неистощимым запасом анекдотов и шуток. У него в запасе было только семь забавных случаев и шесть историй из жизни. Истории касались его самого, а забавные случаи происходили с двумя персонажами: коммивояжером и методистским священником. Впрочем, поскольку к нему все равно никто не заглядывал, это не имело ровно никакого значения.

В шестьдесят пять Смит заболел и после надлежащего лечения скончался. На его могиле установлен памятник со стрелкой, указывающей на северо-северо-восток.

Но я не верю, что он туда попадет. Он был слишком похож на нас с вами.

Подобно большинству людей, я время от времени испытываю желание заняться коллекционированием.

Я начинал с почтовых марок. Мне пришло письмо от приятеля, незадолго до того уехавшего в Южную Африку. На конверте была треугольная марка, и я, когда ее увидел, сразу же подумал: «Вот здорово! Я буду коллекционировать марки. Это станет делом моей жизни».

Я купил альбом с отделениями для марок всех стран и сразу же начал коллекционировать. За три дня моя коллекция значительно пополнилась. В нее вошли:

На этом моя коллекция застопорилась. Еще какое-то время я как бы мимоходом упоминал о своей коллекции и говорил, что у меня есть одна-две ценные марки из Южной Африки. Но скоро мне и это надоело.

Время от времени я решаю коллекционировать монеты. Каждый раз, когда мне в руки попадает старая монетка в полпенни или мексиканская монета в двадцать пять сентаво, я думаю, что если оставлять у себя всякие такие редкости, то вскоре получится очень приличное собрание. Когда я только занялся коллекционированием, у меня было море энтузиазма, и довольно быстро я стал обладателем нескольких ценных экспонатов. Вот их перечень:

Вот, собственно, и вся коллекция. Она продержалась у меня почти всю зиму, и я ею очень гордился, но однажды я взял монеты с собой в город, чтобы показать приятелю, и мы потратили номер 3, 4, 5, 6 и 7, заказав скромный ужин на двоих. На иену я купил сигар, а за реликвию времен Калигулы выторговал, сколько смог порций, подогретого виски. Потом мне было уже все равно, и я опустил номера 2 и 8 в коробку для сбора пожертвований на строительство детской больницы.

Потом я увлекся окаменелостями. За десять лет у меня набралось целых две штуки. После этого я бросил.

Как-то раз приятель показал мне свою замечательную коллекцию древнего и необычного оружия, и я на какое-то время загорелся этой идеей. Я раздобыл несколько интересных образцов, таких, например, как:

Эта коллекция продержалась у меня довольно долго, пока в минуту безрассудной страсти я не преподнес ее одной молодой леди вместе с предложением руки и сердца. Дама, видимо, сочла подарок неприлично роскошным, и наши отношения вскоре сделались прохладными.

В целом я бы рекомендовал начинающему коллекционеру ограничиться монетами. Сам я сейчас собираю коллекцию американских банкнот (периода президента Тафта[12]) и нахожу это занятие на редкость увлекательным.

Я заметил, что во всех ежедневных газетах есть разделы, посвященные жизни богатых и знаменитых. Обычно они называются «Светский базар», или «Что говорят?», или «Ле будуар», или как-то в этом духе и используют множество французских слов и выражений, чтобы создать подобающий настрой. Возможно, эти новости в своем роде и занимательны, но мне всегда казалось, что в них говорится совсем не о том, о чем бы хотела услышать публика. Так, например, светским обозревателям очень нравится писать о чудесном бале, который дала миссис де Смит, и о том, как прекрасно смотрелась миссис де Смит в очаровательном платье старинного тюля с расшитым бисером корсажем, или о роскошном обеде в доме мистера Алонсо Робинсона, или об изысканной вечеринке, устроенной мисс Карлоттой Джонс. Все это очень хорошо, однако, по правде говоря, людей больше интересует другое: то, о чем пишут в газетах, не имеет ничего общего с событиями, которые происходят в домах наших соседей. Тихая семейная жизнь, маленькие радости домашнего уюта – вот о чем было бы интересно почитать! Возьмем, к примеру, чудесный бал у де Смитов. Уверен, все, кто на нем присутствовал, с большим удовольствием прочли бы заметку о том, что происходило в семействе де Смит на следующее утро.

Вот еще одно небольшое сообщение, которое могло бы вызвать интерес широкой публики.

Вот еще пример того, как интересно было бы прочесть отчет о небольшом происшествии в доме Робинсонов, о котором соседи только догадываются.

Однажды мне предложили застраховать свою жизнь. Должен сказать, что я терпеть не могу страховых агентов: они все время пытаются меня убедить, что я когда-нибудь умру, что абсолютно неверно. Я уже несколько раз страховал свою жизнь примерно на месяц, но мне все время не везло.

Поэтому я решил перехитрить агента, обыграв его на его же поле. Я позволил ему высказать все свои аргументы и даже поощрял его к тому, и в конце концов он выдал мне список вопросов, на которые я должен ответить. Именно этого я ждал: если страховая компания хочет получить обо мне информацию – пусть она ее получит, я не буду ничего скрывать. Поэтому я разложил перед собой листок с вопросами и составил список ответов, который, как я надеялся, навсегда закроет вопрос о том, стоит мне давать страховку или нет.

Дойдя до последнего пункта, я был уверен, что двух мнений тут быть не может, и, отправляя анкету, приложил к ней чек с оплатой за три месяца в полной уверенности, что он вернется ко мне назад. Каково же было мое удивление, когда через несколько дней я получил от страховой компании письмо следующего содержания:

Возможно, вы считаете, что найти на улице человека, у которого есть спички, легко. Однако всякий, кто хоть раз попытался это сделать, знает, что дело обстоит совсем иначе, и готов будет под присягой подтвердить истинность моей истории.

Я стоял на углу улицы с незажженной сигарой. Спичек у меня не оказалось. Дождавшись, когда со мной поравняется приличного вида господин, я обратился к нему:

– Простите, сэр, не могли бы вы одолжить мне спичку?

– Спичку? – переспросил он. – Да, конечно.

С этими словами он расстегнул пальто и сунул руку в карман жилета.

– У меня была тут одна, – продолжил он. – Кажется, она в нижнем кармане, или нет… Наверное, в верхнем. Погодите, я положу свертки на тротуар.

– Не надо, не беспокойтесь, – сказал я. – Это не важно.

– Да мне совсем не трудно. Сейчас я ее достану. Она должна быть где-то здесь. – Он обшаривал карманы, приговаривая: – Понимаете, обычно я хожу в другом жилете…

Я видел, что господин начинает нервничать.

– Ничего страшного, – вмешался я, – если вы обычно ходите в другом жилете… Это не важно.

– Подождите, подождите! – заторопился он. – Была же у меня эта чертова спичка! Наверное, она рядом с часами. Нет, тут тоже нет. Погодите, я в пальто посмотрю. Проклятый портной делает такие карманы, что из них ничего не достать!

Господин все больше горячился. Он отбросил трость и, стиснув зубы, выворачивал карманы.

– Это все мой проклятый мальчишка, – шипел он. – Вечно роется у меня в карманах. Черт побери! Приду домой – шею ему намылю! Может, она в кармане брюк? Подержите, пожалуйста, мое пальто, пока я…

– Нет, нет, – запротестовал я. – Пожалуйста, не беспокойтесь, это действительно не важно. Не надо снимать пальто, прошу вас! Не бросайте письма и бумаги в снег, не вырывайте карманы с корнем! Я вас умоляю, не надо топтать свое пальто и наступать ногами на свертки. Мне больно слышать, как вы ругаете своего сынишку, да еще таким противным хныкающим голосом. Ради бога, не рвите на себе одежду!

И тут, ликующе всхрюкнув, мужчина вытащил ру-ку из-под подкладки пальто.

– Вот, нашел! – воскликнул он. – Держите!

И поднес ее к свету.

Это была зубочистка.

Поддавшись внезапному порыву, я толкнул его под трамвай и убежал.

Допустим, вы открываете современный сентиментальный роман и на первых страницах, где описывается ожесточенная схватка между юным лейтенантом Гаспаром де Во и Волосатым Хэнком, главарем итальянских разбойников, читаете:

– Скажите честно, на кого из соперников вы бы поставили?

– На де Во. Он победит. От удара Волосатого Хэнка юноша будет вынужден опуститься на колено, и когда разбойник с ужасным криком «Хо-хо!» замахнется, чтобы вонзить в него кинжал, де Во сделает внезапный выпад (он выучился этому приему дома по книге) и…

– Прекрасно. Ответ правильный. Теперь, допустим, на следующих страницах выяснится, что, убив Волосатого Хэнка, де Во вынужден оставить родные края и бежать на восток, в пустыню. Вы не боитесь, что он умрет там от жажды?

– Честно говоря, не боюсь. С де Во все будет в порядке. Его имя в названии романа, его так просто не убьешь.

– Тогда идем дальше. Вот, слушайте:

И что вы теперь скажете? Видите – де Во убит!

– Прошу прощения, но де Во жив. Да, пуля попала ему в грудь, это правда, но она отскочила от семейной Библии, которую он носил под жилетом на случай болезни, потом ударилась о сборник гимнов, лежавший у него в заднем кармане брюк, и наконец расплющилась о путевой дневник, хранившийся в рюкзаке.

– Но даже если после всего этого де Во выжил, то сейчас умирает в диких джунглях от укуса ядовитой донголы.

– Ничего с ним не случится. Сердобольный араб отвезет де Во в шатер могущественного шейха.

– Кого напомнит шейху де Во?

– Вопрос слишком легкий. Разумеется, его исчезнувшего много лет назад сына.

– И этим сыном окажется Волосатый Хэнк?

– Разумеется. Это каждому ясно, но шейх ни о чем не догадывается и исцеляет де Во. У него есть особая трава с простым, ну очень простым названием, которое известно ему одному. С тех пор как шейх начал ею пользоваться, он отказался от всех прочих трав.

– Шейх непременно узнает плащ де Во и догадается о гибели Волосатого Хэнка, что сильно осложнит их с де Во отношения. Не приведет ли это к смерти юного лейтенанта?

– Нет, к тому времени де Во поймет, что читатель не опасается за его жизнь, и решит покинуть пустыню. Его не покидают мысли о матери и об отце, седом, сгорбленном старике: горбится ли он по-прежнему или уже перестал? Временами его посещают мысли еще об одном существе, даже более благородном, нежели его отец, о той… – однако довольно. Де Во возвращается в старую фамильную усадьбу на Пиккадилли.

– Что будет, когда де Во вернется в Англию?

– А вот что: «Тот, кто десять лет назад покинул Англию безусым юнцом, возвратился опаленным солнцем воином. Но кто это встречает его приветливой улыбкой? Неужели та девочка, совсем еще ребенок, подруга его детских игр, превратилась теперь в несравненную красавицу, к чьим ногам склонилась половина благородных женихов Англии. «Неужели это она?» – изумленно спрашивает себя де Во».

– А это она?

– Ну конечно, она, а кто же еще? Иначе зачем симпатичной девушке ждать целых пятьдесят страниц?

– Вы правильно догадались, что далее последует роман между юным лейтенантом и несравненной красоткой. Как вы думаете, их отношения будут развиваться гладко и безоблачно, так что и вспомнить потом будет нечего?

– Разумеется, нет! Теперь, когда действие романа сосредоточилось в Лондоне, писатель не успокоится, пока в романе не появится традиционная сцена:

– Он бросится в воду?

– Вы что, Гаспара не знаете? Он немного помедлит в нерешительности, а потом, после отчаянной душевной борьбы, соберется с силами и уйдет с моста.

– Неужели так трудно отказаться от мысли броситься в воду?

– А вы думаете, легко? Большинство людей настолько малодушны, что прыгнули бы в ту же секунду. Однако Гаспар не из таких. А кроме того, у него осталось немного травы, которую дал ему шейх. Он ее жует.

– Так что же случилось с де Во? Он съел что-то несвежее?

– Нет, тут дело не в еде. Дело в девушке. Удар пришел с ее стороны. Ей не нравятся опаленные солнцем, загорелые мужчины: она собралась замуж за герцога, и юный лейтенант ее больше не интересует. Проблема в том, что среди современных писателей уже немодно заканчивать роман счастливым браком. Для развязки им нужна трагедия и загубленная жизнь.

– Так чем же закончится книга?

– Де Во вернется в пустыню, упадет на шею шейху и поклянется стать для него вторым Волосатым Хэнком. В самом конце будет описание пейзажа: солнце садится за пирамиду, шейх и его вновь обретенный сын стоят у дверей шатра, а рядом пристроился верный слон Гаспара и с безмолвным обожанием смотрит на хозяина.

В последние полгода финансовые дела приходской церкви в Дугалвилле совершенно запутались. Церковной общине очень хотелось внести свою лепту в общегородскую кампанию по сбору средств в пользу несчастных армян, для чего решено было провести несколько специальных вечерних служб. Чтобы создать нужную атмосферу и поощрить щедрость прихожан, в церкви установили новый орган. Чтобы сделать первый взнос за орган, заложили дом настоятеля.

Чтобы платить проценты по закладной, церковный хор дал концерт духовной музыки в городской ратуше.

Чтобы арендовать городскую ратушу, «Гильдия добровольных помощников» устроила собрание в воскресной школе. Чтобы покрыть расходы на собрание, настоятель прочел лекцию под названием «Италия, ее прошлое и настоящее» с картинами волшебного фонаря. Чтобы заплатить за волшебный фонарь, младший священник и несколько прихожанок устроили любительский спектакль.

Наконец, чтобы рассчитаться за костюмы к спектаклю, настоятель вынужден был уволить младшего священника.

Таково финансовое положение церкви в настоящий момент. Сейчас прихожане собирают средства на покупку золотых часов – прощальный подарок младшему священнику, а там, глядишь, появится возможность сделать что-нибудь и для армян. Тем временем армяне (свои, городские) начали проявлять назойливость. Взять хоть армянина, у которого брали напрокат костюмы для любительского спектакля: он ждет платы. Армянин, поставщик органов, и армянин, хозяин волшебного фонаря, тоже надеются получить деньги.

Однако хуже всего обстоит дело с армянином, который выдал ссуду под залог дома. Когда на специальных службах настоятель призывает оказать помощь страдающему народу, прихожане чувствуют, что он имеет в виду конкретно этого человека.

Тем временем сбор средств продвигается не слишком успешно: на сегодняшний день самые щедрые пожертвования внесли два человека: владелец большого салуна на главной улице города и человек с короткой сигарой, которому принадлежит ресторан «Мидвей-плезанс».

Сельская гостиница стоит на солнечной стороне главной улицы. У нее три входа.

Передний вход ведет прямиком в бар. Тот, что сбоку, называется «дамский вход» и ведет в бар только сбоку. Есть еще «главный вход» – он ведет в бар через главный холл.

Главный холл – это пространство между дверью бара и портсигаром.

Там находятся стол и книга. В книге записаны все фамилии постояльцев вместе с измерениями силы и направления ветра и показаниями барометра. Здесь вновь прибывший гость ждет, пока не настанет время открыть дверь, ведущую в бар.

Бар – самое большое помещение в гостинице. Это и есть гостиница как таковая. К нему примыкает ряд спален на втором этаже, во многих из которых есть кровати.

В стенах бара проделаны окошки, через которые напитки передают в комнаты и коридоры. Напитки также передаются через пол и потолок. Напитки никогда не возвращаются обратно. Хозяин стоит в дверях бара. Он весит двести фунтов. Выражение безразличия намертво припечатано к его лицу. Он пьян. Он уже двенадцать лет как пьян. Ему все равно. За стойкой стоит бармен. На нем плетеные нарукавники, волосы закручены крюком, и его зовут Чарли.

К барной стойке прикреплен пневматический насос для пива, с помощью которого бармен может залить пивом весь бар. Потом он вытирает пиво тряпкой. Таким образом он наводит чистоту. Часть пива проливается в стаканы, и его приходится продавать.

За спиной у бармена находится устройство, именуемое кассовым аппаратом. Если по нему стукнуть хорошенько, он зазвенит, вывесит табличку «Продано» и откроет ящик, из которого бармен раздает деньги.

На стене вывешен листок с ценами.

Там написано:

Все расчеты проводятся на его основе и выполняются с точностью до третьего знака после запятой. Каждый седьмой напиток за счет заведения и не сопровождается раздачей денег.

Бар закрывается в полночь при условии, что в нем достаточно много народа. Если кворума нет, владелец ждет более удобного случая. При правильном закрытии бара в нем должно остаться не меньше двадцати пяти человек. Бар открывается в семь часов утра, после чего люди могут идти домой. В последнее время местные жители получили право контролировать продажу спиртного. В таком случае в гостинице делают только один вход, ведущий прямо в бар.

Мистер Скалпер сидит в редакции «Дейли Эклипс» и пишет. Номер ушел в печать, и сейчас в редакции больше никого нет. Талантливый джентльмен этот мистер Скалпер, но в «Эклипсе» занимается тем, что определяет характер по почерку. Любой подписчик может прислать образец почерка и вскоре получить анализ своего характера, написанный беглым пером мистера Скалпера. Рядом с непризнанным гением лежит небольшая пачка писем, и он занят работой. За окном темно и дождливо. Часы на ратуше показывают два часа ночи. Перед зданием редакции полицейский Хоган уныло меряет шагами участок. Он промок до костей. Припозднившийся священник, возвращаясь домой от постели больного, бросает на полицейского быстрый взгляд, полный молчаливой жалости, и спешит мимо. Хоган провожает удаляющуюся фигуру глазами, потом достает записную книжку и, присев на ступени «Эклипса», что-то в нее записывает при свете газового фонаря. Джентльмен, ведущий ночной образ жизни, часто раздумывал, что полицейский Хоган и ему подобные пишут в своих маленьких книжках. Вот слова, выведенные огромной лапищей полицейского:

Мистер Скалпер наверху тоже пишет. Он пишет с небрежной быстротой человека, который зарабатывает себе на жизнь ведением газетной колонки. Он излагает свои мысли ясно и четко. В комнате темно и пустынно. Мистер Скалпер – человек чувствительный, убогость обстановки действует на него удручающе. Он открывает письмо, пристально изучает почерк, обводит глазами комнату в поисках вдохновения и записывает:

Мистер Скалпер останавливается, еще раз оглядывает комнату, и его взгляд останавливается на буфетной полке, где стоит высокая бутылка черного стекла. Затем он продолжает:

Здесь мистер Скалпер останавливается, отодвигает стул и идет через всю комнату к буфету. Он снимает с полки черную бутылку, подносит ее к губам и на какое-то время замирает в неподвижности. Потом возвращается и заканчивает описание Г.Х. торопливыми словами:

Далее мистер Скалпер ведет себя довольно странно.

Он достает из буфета моток веревки около пятидесяти футов длиной и привязывает к горлышку бутылки. Открывает окно, высовывается наружу и негромко свистит. Чуткое ухо полицейского Хогана на мостовой ловит этот звук; раздается ответный свист. Бутылка опускается до конца, и блюститель порядка подсоединяет ее к пищеводу. Какое-то время полицейского и графолога связывает нить взаимной симпатии. Джентльмены, живущие такой беспорядочной жизнью, как мистер Скалпер, не пренебрегают возможностью умилостивить руку закона, и подобные дружбы нередки. Мистер Скалпер втягивает бутылку назад и возвращается к столу: полицейский продолжает патрулирование с теплым чувством внутреннего удовлетворения. Взглянув на часы на ратуше, он решает, что настало время сделать еще одну запись в книге.

Наверху дела тоже пошли веселее. Графолог, вскрыв второй конверт, бросает критический, но снисходительный взгляд на почерк корреспондента и пишет уже в более благодушном тоне:

И тут мистеру Скалперу, до сих пор писавшему очень быстро, становится невмоготу. Он встает со стула, обегает комнату два или три раза, затем наконец садится и завершает текст таким пассажем:

Мысль настолько убедительна, что мистер Скалпер не может перед нею устоять и на собственном примере показывает, как избежать злоупотребления умеренностью, после чего опускает бутылку полицейскому Хогану. Между ними происходит жизнерадостный обмен любезностями.

Проходит еще полчаса. Графолог деловито пишет. Он чувствует, что получается неплохо. Характеры корреспондентов открыты внимательному взору литератора и послушно ложатся на бумагу, повинуясь его бойкому перу. Время от времени мистер Скалпер останавливается и приникает к источнику вдохновения. По доброте душевной он периодически делится вдохновением с полицейским Хоганом. В душе у стража закона, обходящего свой участок, царит полное спокойствие. Мимо торопливо прошмыгнул одинокий китаец, возвращаясь после ночной работы в прачечной. Связь с гениальной личностью там, наверху, обостряет литературный инстинкт полицейского Хогана, а появление одинокого китайца дает повод записать в книжку:

Наверху, в редакции, мистер Скалпер добрался до письма, которое, по всей видимости, доставило ему особое удовольствие, поскольку с его лица не сходит довольная улыбка. Неспециалист мог бы подумать, что эти аккуратные угловатые буквы вывела рука старой девы, однако у мистера Скалпера мнение иное. Он пишет:

Не удовольствовавшись анализом почерка, мистер Скалпер продолжает писать длинное письмо тете Доротее. Когда он откладывает перо, часы на ратуше показывают пять утра, и полицейский Хоган делает последнюю запись в своей книжке. Блюститель порядка удобно устроился на ступенях «Эклипса» и пишет медленно, не спеша:

Литературные труды полицейского Хогана прерывает появление бутылки. Мистер Скалпер потратил на длинное письмо тете Доротее весь свой возвышенный пыл и тщетно пытается его вернуть. Чтобы все было по справедливости, графолог решает оставить бутылку в распоряжении Хогана, пока сам будет описывать очередной характер. Неопытному глазу его следующий корреспондент показался бы застенчивой девушкой-подростком, да только мистер Скалпер не из тех, кто судит по внешним признакам. Он горестно качает головой и пишет:

Несчастная судьба Эмили глубоко потрясла мистера Скалпера. Его глаза увлажняются, и он решает, пока не поздно, спасти полицейского Хогана из когтей зеленого змия. Увы, попытка втянуть бутылку заканчивается провалом. Блюститель порядка забылся тяжелой дремотой, и бутыль зажата у него в руке. Расстроенный графолог возвращается к столу, чтобы закончить работу. В колонке недостает нескольких строк, а писем больше нет. В таких случаях талантливый господин обычно заполняет место одним-двумя вымышленными персонажами, характеры которых наиболее созвучны его настроению на данный момент. Мистер Скалпер на мгновение задумывается, потом выводит следующее:

Закончив писать, мистер Скалпер отдает рукопись в печать, надевает пальто и шляпу и с чувством выполненного долга бредет домой в едва брезжущем утреннем свете.

Изучение предмета, именуемого коллективной психологией, позволяет улавливать дух времени. Исследование мыслительных тенденций и привычек, свойственных нам не как отдельным индивидуумам, а как членам общества и представителям народа, дает обширный материал для обобщений, который тем не менее используется крайне редко. Поэтому каждый желающий может не без пользы для себя проследить связь между уровнем развития поэтических способностей и интеллектуальными достижениями современности.

Одна из самых заметных черт в психологической эволюции нашего времени – быстрое исчезновение поэзии. Способность, или, выражаясь точнее, привычка писать стихи, отходит в прошлое. Поэты обречены на вымирание.

Искушенный читатель догадывается, что не так-то просто определить само понятие поэзии, но мы не станем сейчас затевать терминологический спор. Просто будем считать, что поэзия – это искусство излагать банальные мысли, замаскировав их красивыми словами, которые могут как рифмоваться, так и не рифмоваться между собой.

Поэты, необходимо заметить, появились одновременно с цивилизацией. В Древней Греции они выбивали ямбические ритмы подметками сандалий, да и на улицах Древнего Рима не в диковинку был поэт, жонглирующий длинными и короткими слогами, чтобы составить гекзаметр. Сегодня того же можно добиться с помощью электричества, но римляне этого не знали.

Впрочем, сейчас я не намерен обсуждать поэтов прошлого, непросвещенного времени. Наша задача сравнить наш век с периодом, непосредственно ему предшествовавшим. Сопоставив наших современников и их дедов, живших в раннюю Викторианскую эпоху, мы увидим, какие разительные перемены произошли в общественном сознании.

В те дни поэзия ценилась высоко и повсеместно. Родители читали стихи детям. Дети декламировали стихи родителям. И лишь последний болван не пытался, по крайней мере в свободную минуту, излить непринужденный поток рифм с кончика своего пера.

Если бы кто-нибудь попробовал собрать статистические данные об огромном количестве выходившей в то время поэзии, ему не поверили бы. Журналы и альманахи были набиты поэзией. Редакторы ее открыто поощряли. Даже газет не миновало это поветрие. Любовь дышала в самодельных стансах. Патриотизм витийствовал в избирательных кампаниях и цитировал звучные гекзаметры перед восхищенными законодателями. Даже печальная смерть приветствовала вечный сон изящными элегиями.

В то время в умах просвещенных людей царило устойчивое заблуждение, будто каждый, кто не лишен определенных способностей, должен время от времени выражать свои чувства в стихах. По любому поводу, будь то восхищение или блаженство, печаль, тревога или самодовольство, было принято обращаться к поэзии. Появились стихи, посвященные унынию, задумчивости, насморку и несварению.

Любое движение души полагалось воспевать в стихах. Стиль и манера очередных виршей зависели от того, что их вдохновило. Так, джентльмен, пообедавший слишком обильно, мог выразить себя в коротком четверостишии, зарифмовав «живот» и «невпроворот». Утреннее несварение рождало затянутую элегию, в которой переплетались «пиво» и «тоскливо», «душа» и «не дыша». Политик, благодарный родной стране за высокую оценку своих заслуг, слагал ей приветственный гимн: «О, Альбион, встаешь из моря ты…», внушающий уважение если не красотой, то вложенными усилиями.

И все же это была лишь странная причуда, абсолютно надуманное обязательство, взятое на себя сентиментальным обществом. Честно говоря, поэзия давалась ранним викторианцам ничуть не легче, чем вам или мне. Влюбленный тщетно часами перебирал струны упрямой лиры – рифма не шла к нему; политик долго и упорно ковал свои тяжкие гекзаметры, прежде чем «Альбион» отливался в нужную форму; записной выпивоха трезвел от отчаяния, ломая голову над застольным куплетом, который должен вылетать легко и свободно, как Афродита из пены шампанского.

Передо мной лежит жалкое тому подтверждение. Это тетрадь, которую некий живший в то время джентльмен использовал для записей. На первой странице я читаю: «Ах, Лидия, когда бы лютни звон…» Эта фраза зачеркнута, под ней написано: «Ах, Лидия, вот если б лютни звон…» Снова зачеркнуто. «Ах, Лидия, куда бы лютни звон…» И это тоже густо зачеркнуто и переправлено на: «Ах, Лидия, зачем же лютни звон…» Когда наконец в «Джентльменз магазин» за 1845 год эта строка появилась в своей окончательной форме: «Ах, Синтия, когда б мое перо…», стало понятно, какой ужасной судьбы это перо так упорно пыталось избежать.

Нет ни малейшего сомнения в том, как пагубно сказывалось на личной и общественной нравственности сознательное потворство душевной чувствительности. Во многих случаях мы можем наблюдать признаки начинающегося прогрессивного паралича. Переизбыток эмоций часто принимал патологический характер. При виде маргаритки, или сухого листка, или снятого дерна поэт лишался душевного равновесия. Он плакал над цветами. Хохотал при виде нарциссов. День его ослеплял. Ночь его пугала.

Под влиянием преувеличенной чувствительности, сочетавшейся с прискорбным невежеством в области естествознания, поэт видел в самых обычных вещах, будь то полет водоплавающих птиц или песня жаворонка, нечто почти сверхъестественное, и при этом жаловался, что слышит пение, но не видит его, – явление, хорошо знакомое любому натуралисту и не требующее никаких дополнительных пояснений.

В подобном помрачении рассудка поэты приходили к самым невероятным умозаключениям. Один поэт утверждал, что сияние зари (природный феномен, легко объясняющийся суточным вращением Земли) служит для него доказательством бессмертия души. Он даже пошел дальше, заявляя, будто в ранние годы своей жизни одевался в облака. Такого просто не может быть.

Повышенная впечатлительность часто осложняется психическими расстройствами, связанными с вопросами материального свойства. «Не дарите мне злато и шелк, – обращался к публике один из поэтов того периода. – Драгоценных каменьев не надо». Здесь явно присутствуют четкие признаки навязчивой идеи: поэт убежден, что ему хотят вручить значительную сумму, собранную по подписке. Необходимо отметить, что искреннее нежелание принимать в дар золото – одна из характерных особенностей поэтического темперамента. Отвращение к золоту, даже в незначительных количествах, обычно сопровождается мечтами о глотке воды и ночном отдыхе.

И как же приятно перейти от избыточной сентиментальности к практичной и точной манере наших дней! Сегодня мы научились говорить не менее ярко, но при этом гораздо проще. Чтобы проиллюстрировать свою мысль, я попробую привести здесь сходные по смыслу высказывания поэта тех лет и современного прозаика. Вот, например, отрывок из знакомой читателям «Элегии на сельском кладбище» Томаса Грея:

Точно такую же мысль, хотя и в более современной формулировке, можно найти в «Физиологии» Томаса Генри Гексли.

«Ответ на вопрос, можно ли после наступления смерти заставить с помощью искусственной стимуляции или кислорода желудочки сердца снова сокращаться, нужно считать отрицательным».

Насколько это проще и лучше, чем напыщенное многословие Грея. Гексли удалось ухватить основную мысль поэта и выразить ее с достоинством и аккуратностью точной науки.

Не могу не привести здесь еще один пример, пусть даже кто-то из читателей сочтет это излишним повтором. Вот строфа из стихотворения Роберта Бернса «Сельский субботний вечер в Шотландии». В нем описывается возвращение сельского труженика в отчий дом:

В разделе полицейских новостей газеты «Дамфриз кроникл» я наткнулся на очень похожую сцену, только изложенную в более подходящих случаю выражениях: «Подозреваемый вернулся домой в обычный час и после сытного обеда уселся на дубовой скамье с очевидным намерением приступить к чтению Библии. Этим он и занимался, когда его арестовали». За исключением того, что Бернс нигде прямо не упоминает арест, о котором, впрочем, ясно свидетельствует общий настрой поэмы, оба отчета абсолютно идентичны.

Я вынужден оговориться, чтобы не быть неправильно понятым. Хотя, по моему глубокому убеждению, поэты вскорости вымрут, я вовсе не намерен способствовать ускорению этого процесса. Сейчас не время вводить уголовное преследование за рифмоплетство. Даже в самых вопиющих случаях, когда поэзия явно дезинформирует относительно растений, животных или природных явлений, я бы не стал предпринимать никаких скоропалительных действий. Попытки повлиять на естественный ход эволюции человеческой мысли заведомо обречены.

Глядя на этих двух джентльменов, каждый легко распознал бы в них успешных предпринимателей: их откормленные физиономии лоснились от жира, толстые, как сосиски, пальцы были унизаны массивными перстнями, а огромные, в три обхвата, животы вываливались из просторных жилетов. Они сидели друг напротив друга за столиком в первоклассном ресторане и беседовали в ожидании официанта, собираясь сделать заказ. Разговор зашел о далеких днях молодости и о том, с чего они начинали, впервые оказавшись в Нью-Йорке.

– Знаете, Джонс, – говорил один, – я никогда не забуду первые годы в этом городе. Ей-богу, я вкалывал как проклятый. Известно ли вам, сэр, что, когда я впервые здесь оказался, весь мой капитал равнялся пятнадцати центам, у меня не было никакой одежды, кроме той, что на мне, а спать мне приходилось – вы не поверите, но это чистая правда – в пустой бочке из-под дегтя. Нет, сэр, – продолжал он, откидываясь назад и закрывая глаза с выражением человека, многое на своем веку испытавшего, – нет, сэр, вам, привыкшему к роскоши, не понять, что значит ночевать в пустом бочонке и всякое тому подобное.

– Мой милый Робинсон, – живо возразил ему второй, – вы жестоко ошибаетесь, если думаете, будто мне не довелось испытать подобных лишений. Когда я впервые пришел в этот город, у меня не было ни цента, ни единого цента, а что касается жилья, то я много месяцев спал в старом ящике из-под рояля в переулке за фабрикой. Так что лиха я хлебнул в своей жизни предостаточно. Возьмите человека, привыкшего к крепкому теплому бочонку, и заставьте его пару раз переночевать в ящике из-под рояля, тогда увидите…

– Знаете, дружище, – перебил его Робинсон с некоторым раздражением, – вы просто не представляете себе, что такое бочонок. Холодными зимними ночами, когда вы закрывались в своем ящике и лежали там с комфортом, я всю ночь дрожал от холода на сквозняке, потому что ветер поддувал в отверстие для слива.

– На сквозняке! – фыркнул его собеседник с презрительной улыбкой. – На сквозняке! Да что вы понимаете в сквозняках! В моем ящике была оторвана доска как раз с северной стороны. Вечерами, когда я сидел там и занимался, в ящик задувало снега на фут. И все равно, – продолжил он уже спокойнее, – хоть вы, я знаю, не поверите, но дни, проведенные в ящике, были самыми счастливыми в моей жизни. Доброе старое время! Светлые, невинные дни! Когда я просыпался по утрам, мне хотелось петь от радости. Вы бы, конечно, такой жизни не выдержали…

– Кто не выдержал бы? – вскричал Робинсон сердито. – Я бы не выдержал? Бог мой, да я просто создан для такой жизни. Хотел бы я хоть недолго снова так пожить. И насчет невинности… Уверен, у вас не было и десятой доли моей невинности. Да что там! И пятнадцатой! И тридцатой! Вот это была жизнь! Вы не поверите, скажете, что это наглая ложь, но иногда по вечерам у меня в бочонке собирались двое или трое приятелей, чтобы перекинуться в картишки, и мы сидели до полуночи при свете огарка.

– Двое или трое! – хмыкнул Джонс. – Дорогой мой! Случалось, что на ужин ко мне в ящик приходили пять-шесть друзей, а потом мы играли в карты, шарады и прочие такие игры. А какая была еда! Богом клянусь, Робинсон, вы тут портите себе пищеварение изысканными кушаньями и даже не подозреваете, какое удовольствие можно получить от нескольких картофельных очисток и корки пирога…

– Не надо мне рассказывать про грубую пищу! – прервал его другой. – Я уж побольше вашего в этом разбираюсь. Сколько раз я завтракал холодной овсянкой, которую хозяева уже собирались выкинуть с заднего крыльца, или выпрашивал немного отрубей, которые предназначались свиньям. Я больше скажу, я съел больше помоев…

– Помои! – воскликнул Робинсон, стукнув кулаком по столу. – Помои нравятся мне даже больше, чем…

Он внезапно остановился, поскольку у стола появился официант с вопросом:

– Что желаете на обед, джентльмены?

– Обед! – сказал Джонс после минутного молчания. – Обед! Да все, что угодно, хоть вообще ничего… Мне все равно что есть. Принесите немного холодной овсянки, если у вас есть, и ломоть солонины. Несите что хотите, мне все равно.

Официант с невозмутимым лицом повернулся к Робинсону.

– Мне тоже холодной овсянки, – сказал тот, с вызовом взглянув на Джонса. – Вчерашней, если можно, несколько картофельных очистков и стакан снятого молока.

Последовала пауза. Джонс откинулся в кресле и сурово посмотрел на Робинсона. Какое-то время мужчины сердито смотрели друг на друга. Потом Робинсон повернулся в кресле и сделал знак официанту, который уже направлялся на кухню, шевеля губами, чтобы запомнить заказ.

– Официант, минуточку! – сказал он, нахмурившись. – Я немного изменю заказ. Вместо холодной овсянки принесите мне жареную куропатку. А к ней пару устриц в скорлупе, какой-нибудь суп (из телячьей головы, консоме, в общем, любой, какой у вас есть), а еще жареного палтуса, немного стилтонского сыра, винограда или грецких орехов.

Официант повернулся к Джонсу.

– Мне, пожалуй, все то же самое, – сказал он просто и добавил: – Да, и захватите еще бутылку шампанского.

И с тех пор при встречах Джонса и Робинсона о бочонке из-под дегтя и ящике из-под рояля вспоминают так же редко, как об обещании построить приют для слепых после победы на выборах.

Завладев после партии в вист колодой карт, фокусник говорит:

– Видели когда-нибудь карточные фокусы? Давайте, я покажу. Возьмите карту.

– Спасибо, мне как-то ни к чему.

– Да нет, берите любую карту из колоды, и я скажу, какую вы взяли.

– Кому скажете?

– Нет, нет, я просто угадаю карту. Давайте же, тяните.

– Любую?

– Конечно.

– Любой масти?

– Да.

– Любого достоинства?

– Да, тяните.

– Ну хорошо. Дайте подумать. Тогда я беру… туза пик.

– Господи боже ты мой! Вы должны сами вытащить карту из колоды.

– Ах, вытащить из колоды! Все, теперь понял. Давайте сюда колоду. Вот, взял.

– Взяли?

– Да, это тройка червей. Вы знали?

– Черт побери! Не надо было говорить. Вы все испортили. Попробуем еще раз. Берите карту.

– Хорошо, взял.

– Отлично, кладите обратно. – Тасует колоду. – Ну вот, узнаете? – Торжествующим тоном: – Это она?

– Откуда мне знать. Я их не различаю.

– Что значит не различаете?! Вы должны были посмотреть и запомнить.

– Посмотреть на лицо карты?

– Разумеется! Ладно, тяните еще раз.

– Хорошо. Вытянул. Давайте дальше.

Тасует колоду, но внезапно останавливается.

– Черт вас побери, вы положили карту обратно?

– Нет, а что, надо было?

– Боже милосердный! Послушайте: берете одну, только одну карту, смотрите на нее, запоминаете и кладете обратно в колоду. Теперь понятно?

– Ну конечно. Только как же вы сможете догадаться, что это была за карта? Вы, наверное, ужасно умный.

Тасует колоду.

– Смотрите, вот ваша карта. Узнаете?

Вот тут наступает решающий момент.

– НЕТ, ЭТО НЕ МОЯ КАРТА.

(Конечно, врать нехорошо, но Господь простит вам этот грех.)

– Как не ваша! Быть такого не может! Нет, погодите минутку. Вот смотрите внимательно, что получится. Поверьте, этот фокус мне всегда удается. Я проверял его на моем отце, на матери и всех, кто когда-нибудь приходил к нам в гости. Берите карту.

Тасует.

– Вот! Ваша карта.

– ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ, НО ЭТО НЕ МОЯ КАРТА. Может, попробуете еще разок? Ну, я прошу вас. Вы просто немного перенервничали из-за того, что я оказался таким тупицей. Посидите полчасика на веранде, успокойтесь, а потом попробуем снова. Вам пора домой? Какая жалость. Наверное, это очень хитрый фокус. До свидания.

У меня есть друг по имени Билли, который страдает природоманией. По профессии он врач, и, как мне кажется, ему незачем спать на открытом воздухе. В обычной жизни он производит впечатление нормального человека. Когда он с вами разговаривает, за стеклами его очков в золотой оправе поблескивают исключительно доброта и благожелательность. Как и все мы, он очень культурный человек или по крайней мере был таким до поры до времени.

Я точно знаю, что в его семье ни у кого не было склонности к бродяжничеству. И тем не менее Билли ужасно неуравновешен. У него мания открытых пространств.

И что самое страшное, он одержим желанием вытащить своих друзей с собой в дебри природы.

Когда бы мы ни встретились, он сразу заводит разговор на эту тему.

Недавно мы столкнулись с ним в клубе.

– А давай отправимся с тобой вверх по Гатино, – предложил он.

«Этого мне только не хватало», – подумал я про себя, а вслух сказал:

– А как мы поедем, на пароходе или на поезде?

– Нет, будем грести.

– Все время против течения?

– Само собой, – с энтузиазмом откликнулся Билли.

– И сколько дней нам придется грести?

– Шесть.

– А быстрее нельзя?

– Можно, – ответил Билли, и я почувствовал, что сейчас речь пойдет о самом главном. – Если каждый день вставать на рассвете и грести до темноты, мы сможем проделать весь путь за пять с половиной дней.

– Великолепно! А пороги там есть?

– Много.

– И каждый раз мне придется тащить на своем горбу двести фунтов груза? Да еще в гору!

– Конечно.

– А проводником у нас будет настоящий грязный индеец?

– Разумеется.

– И я буду спать с ним рядом?

– Если захочешь.

– А когда мы дойдем до верха, что дальше?

– Мы перевалим через хребет.

– Через скалистый гребень триста ярдов высотой? И мне придется втащить туда мешок муки, который потом покатится вниз и пришибет меня? Послушай, Билли, это, конечно, здорово, но для меня такой поход – слишком большая роскошь. Если ты обещаешь тащить меня вверх по реке на буксире в большом железном каноэ с навесом, переносить через пороги в портшезе и поднимать на вершину на носилках – я согласен. В противном случае я отказываюсь. Это слишком утомительно.

Билли расстроился и на время отстал, однако с тех пор не раз возобновлял свои атаки.

Он предлагал мне путешествовать с ним в горы Батискана. Мне и на равнине неплохо.

Он уговаривал меня отправиться к истокам Аттаваписката. Я отказался.

Он сказал, мне необходимо увидеть крутые склоны Кьюкасиса. С какой стати?

Я сделал Билли контрпредложение: мы пробьемся через Адирондакские горы (на поезде) к Нью-Йорку, оттуда морем в Атлантик-Сити, затем в Вашингтон со всеми нашими запасами еды (в вагоне-ресторане), там устраиваем стоянку на несколько дней (в гостинице «Уиллард»), а потом я возвращаюсь поездом, а он – пешком со всем нашим скарбом.

Мы так до сих пор и не договорились.

Разумеется, Билли лишь один из многих, охваченных этой манией. И осенью у них обычно случается обострение.

Каждый день на север движутся поезда, набитые юристами, банкирами, биржевыми брокерами, рвущимися на природу. По одежде их можно принять за пиратов. На них фетровые шляпы с полями, фланелевые рубашки и кожаные бриджи на ремнях. Они могут себе позволить приличную одежду, но им это ни к чему. Не знаю, где они взяли свои обноски. Наверное, железная дорога выдает их напрокат. Между коленей у них зажаты ружья, а на поясе висят ножи. Они курят худший табак, какой только могут найти, и везут в багажном вагоне по десять галлонов спирта на человека.

Когда им надоедает рассказывать друг другу байки, они читают железнодорожные брошюры про охоту. Создатели подобного рода литературы сознательно и злонамеренно стремятся усугубить их манию. Я сам составлял такие брошюры, мне ли не знать. Так, например, однажды я описал, черпая подробности исключительно из собственного воображения, небольшое местечко под названием Собачье озеро на конечной станции железной дороги. Жителей в поселке не осталось, и железная дорога решила устроить там несколько охотничьих домиков. Я должен был привлечь публику. Для этого я придумал месту новое название и населил близлежащие леса всякой дичью. Текст гласил:

Я видел в холлах гостиниц людей – тихих, респектабельных, гладко выбритых, – изучающих мои брошюры с горящими от возбуждения глазами. Читая, они одобрительно потирали руки – отсюда я сделал вывод, что аттракцион с ягуаром представлялся им невероятно привлекательным.

Можете себе представить влияние подобной литературы на людей, только что вырвавшихся из своих контор и наряженных пиратами.

Они просто теряют рассудок.

Посмотрите на них, когда они выбираются на природу.

Обратите внимание на состоятельного биржевого брокера, который ползет на животе в кустах, и его очки горят, как фонари. Чем он занят? Он выслеживает карибу, которых там нет. Он «подкрадывается». На животе. Разумеется, в душе он знает, что карибу там нет и никогда не было, но он прочел мою брошюру и повредился умом. Это выше его сил, он должен кого-то «выслеживать». Проследите его путь: вот он крадется через ежевичные кусты (очень тихо, чтобы карибу не слышали, как в охотника впиваются колючки), потом через осиное гнездо (медленно и осторожно, чтобы не спугнуть карибу жужжанием разъяренных ос). Настоящий лесной житель! Да, проследите за ним. Пометьте его для удобства, если хотите. Зайдите сзади и нарисуйте голубой крест у него на заду. Он не заметит. Он вообразил себя охотничьей собакой. И этот человек смеялся над своим десятилетним сыном, который ползал вокруг обеденного стола с ковриком на плечах, изображая медведя.

А теперь посмотрите на его спутников.

Кто-то сказал им (думаю, я первый упомянул об этом в одной из своих брошюр), что главное – спать на еловых ветках. Мне кажется, именно я научил их слушать, как в кронах сосен раскрываются шишки и разлетаются по ветру семена. И вот вниз головой, согнувшись в три погибели на ложе из зеленых шипов, которые прикончили бы святого Себастьяна, они таращатся в небо в ожидании музыки ветра. Но шишек (а также синяков) им и без того хватает.

Вот какой-то оборванец с семидневной щетиной жарит кусочек бекона на палочке над костром. Кем он себя воображает? Шеф-поваром «Уолдорф-Астории»? Более того, он считает, что этот несчастный кусок бекона, отрезанный перочинным ножом от куска, пролежавшего неделю под дождем, годится в пищу.

А вот еще один, храни его Господь, который возомнил себя отличным плотником. Он прибивает полочки к дереву. Пока полочки не отвалятся, он будет считать себя волшебником. И это тот самый человек, который обругал жену, когда та попросила его прибить полочку на кухне.

– Как, черт подери, я ее прибью? – возмущался он. – Я что, слесарь-водопроводчик?

В конце концов, это не важно.

Если им там хорошо, пусть себе сидят.

Я бы и слова не сказал, если бы по возвращении они не начинали врать. Они приезжают домой проспиртованные, измотанные бессонницей, искусанные комарами, потоптанные лосями, чудом спасшиеся от медведей и скунсов, которые преследовали их по пятам, – и еще нагло утверждают, будто им все это нравится.

Однако временами я им верю.

Люди ведь тоже животные. Им нравится выбираться на природу, реветь там всю ночь напролет и чтобы при этом кто-нибудь их кусал.

Только к чему такие сложности? Кто им мешает приходить в свои конторы, снимать пиджаки, отстегивать воротнички, а потом ползать по полу и рычать друг на друга сколько душе угодно. Удовольствия ничуть не меньше.

Поводом для написания этой статьи стала проводившаяся литературным сообществом моего родного города дискуссия на тему «Установлено, что велосипед более благородное животное, чем лошадь». Чтобы с полной ответственностью опровергнуть это заявление, я посвятил несколько недель изучению лошадей и способов их использования. Как выяснилось, разница между лошадью и велосипедом несколько больше, чем я предполагал вначале.

Лошадь полностью покрыта шерстью, а велосипед совершенно гол, за исключением 89-й модели, на которой ездят в Айдахо.

Усевшись на лошадь, наездник замечает, что педали, на которые он ставит ноги, не позволяют совершать круговые движения. Он также обнаруживает, что на лошади установлено седло, в котором, как предполагается, он время от времени будет сидеть, особенно во время движения лошади. Но проще ехать, стоя ногами на педалях.

У лошади нет никаких рычагов управления; впрочем, модель 1919 года оснащена рулевым управлением по обеим сторонам морды, что позволяет поворачивать ей голову, когда вы хотите ей что-то показать.

Катание на хорошей лошади – это здорово, но следует соблюдать осторожность. Я знал одну лошадь, которая внезапно укатила меня за две мили от дома, прокатила с невероятной скоростью по главной улице моего родного города и наконец подкатила к своей конюшне, проскакав через расположение взвода «Армии спасения».

Должен признать, что верховая езда требует определенной храбрости. Однако с храбростью у меня все в порядке. Я покупаю ее по сорок центов за бутылку и принимаю в случае необходимости.

Выяснилось, что по длинным улицам провинциальных городов рысью ездить не стоит. Это вызывает злорадные комментарии. Лучше пустите лошадь шагом. Чтобы выглядеть естественно, сидя вполоборота в седле, обопритесь рукой о круп лошади и напряженно вглядывайтесь в даль. Тогда у прохожих сложится впечатление, что вы возглавляете отряд примерно из четырнадцати человек.

Научившись ездить верхом, я стал обращать внимание на то, что проделывают наездники в книгах. Кое-какие из этих фокусов я могу повторить, но в целом они мне совершенно недоступны. Вот пример искусства верховой езды, знакомый каждому читателю, который вызывает у меня лишь завистливое восхищение.

«Попрощавшись торопливым жестом, всадник пришпорил коня и скрылся в облаке пыли».

Если немного подрегулировать снаряжение, я, как мне кажется, смогу пришпорить лошадь с обеих сторон, но исчезнуть в облаке пыли – и не возникнуть в нем, когда пыль рассеется, – нет, мне это явно не по силам.

А вот это я точно могу.

«Поводья выпали из ослабевших рук лорда Эверарда, и, опустив голову на грудь, он пустил коня шагом вдоль темной улицы. Погруженный в раздумья, он не обращал внимания на идущего под ним жеребца».

То есть он не обращал внимания, но в моем случае лорд Эверард мог бы следить за своим жеребцом очень внимательно – и с тем же результатом.

Насчет следующего я сомневаюсь.

«По коням! По коням!» – вскричал рыцарь и запрыгнул в седло.

Я думаю, что у меня получилось бы, если бы там было написано:

«“По коням!” – вскричал рыцарь и, взяв из рук своего верного оруженосца стремянку, поспешил в седло».

В заключение я должен заметить, что мои опыты верховой езды пролили дополнительный свет на довольно туманный момент в истории. Про знаменитого короля Генриха II известно, что он «все время проводил в седле и имел характер столь беспокойный, что даже ел стоя». До сих пор я не мог понять, почему Генрих использовал такой странный способ приема пищи, однако теперь я оценил его идею по достоинству.

Говорят, будто молодые люди, только что окончившие колледж, хорошо помнят, чему их учили. Однако по своему жизненному опыту я могу сказать, что если взять приличного пожилого джентльмена, который не приближался к колледжу в течение последних двадцати лет и все это время не отказывал себе в еде и напитках, так что размер талии у него не меньше пятидесяти дюймов и цвет лица как клюква, то он продемонстрирует такую твердую уверенность в своих познаниях, что посрамит любого недавнего выпускника. Я убедился в этом на примере моего друга, полковника Хогсхеда – тучного вспыльчивого джентльмена, нажившего состояние торговлей скотом в Вайоминге и в последнее время возомнившего себя большим знатоком шекспировских пьес.

Он подошел, когда я, сидя в клубе у камина, перелистывал «Венецианского купца», и завел со мной разговор о книге:

– Читаете «Венецианского купца»? Вот это, я понимаю, пьеса! Творение гения! Прекрасная вещь, сэр, прекрасная! Где еще встретишь таких персонажей, как там! Возьмите Антонио, возьмите Шерлока, возьмите Салунио…

– Салунио, полковник? – вмешался я. – Вы ничего не путаете? В пьесе есть Бассанио и Саланио, но никакого Салунио там нет.

На секунду глаза полковника затуманились сомнением, но он был не из тех, кто признает собственные ошибки.

– Ай-ай-ай, молодой человек! – произнес он, нахмурившись. – Надо читать по порядку, а не пропускать страницы! Как это – нет Салунио, когда он там есть!

– Говорю же вам, полковник, – снова возразил я. – Я совсем недавно изучал пьесу и хорошо помню, что такого персонажа там нет.

– Глупости! – отрезал полковник. – Он появляется почти во всех сценах. Не надо мне рассказывать, молодой человек! Я же читал. И видел постановку в театре, в Вайоминге, когда вы еще пешком под стол ходили. Какие там актеры играли! Нет Салунио? А кто же тот друг Антонио, который остался с ним, когда Бассунио от него отвернулся? Кто спас Клариссу от Шерлока и украл фунт мяса у герцога Арагонского? Кто кричит на герцога Марокканского: «Пошел вон, подсвечник!» Кто напоил присяжных и разделался с дожем? Нет никакого Салунио! Да если хотите знать, он один из главных персонажей пьесы.

– Полковник Хогсхед, – сказал я твердо, – в пьесе нет никакого Салунио, и вы прекрасно это знаете.

Однако полковник уже разошелся не на шутку. Какие бы смутные воспоминания ни породили Салунио, тот явно представлялся ему все отчетливее и отчетливее.

– Я вот что вам скажу: Салунио – типический герой, – продолжил полковник, все более распаляясь. – В нем Шекспир отразил характерные черты идеального итальянского джентльмена. Он символ, вот что он такое! Он пример…

За это время я успел перелистать книгу.

– Вот, смотрите, – сказал я. – Вот список действующих лиц. Тут нет никакого Салунио.

Но полковника это ни капли не смутило.

– Ну конечно же, нет! – отрезал он. – С чего бы Салунио там быть? Это же искусство! Его не упоминают в списке действующих лиц, чтобы дать ему простор, развязать ему руки, придать ему больше типических черт. Драматическое искусство – штука тонкая! – продолжил полковник, пускаясь в философские размышления, – надо проникнуться духом Шекспира, чтобы понять, что именно он имеет в виду в данном конкретном случае.

До меня стало доходить, что спорить с полковником бесполезно. Я расстался с ним в уверенности, что время смягчит его взгляды на Салунио. Но я никак не рассчитывал, что старик так прикипит к этой теме. Полковник Хогсхед не на шутку увлекся Салунио. Этот персонаж стал постоянной темой его разговоров. Он мог бесконечно обсуждать образ Салунио и как в нем проявилось искусство драматурга, а также влияние Салунио на последующую литературную традицию, Салунио по сравнению с Гамлетом, Гамлет по сравнению с Салунио и так бесконечно. Чем дольше он смотрел на Салунио, тем большую глубину в нем различал.

Салунио казался неисчерпаем. В нем открылись новые стороны, новые ступени развития при каждом повороте сюжета. Полковник даже перечел пьесу и, не найдя в ней упоминаний о Салунио, объявил, что читал в Вайоминге совершенно другой текст, а все сцены с участием Салунио вырезаны, чтобы книгу можно было проходить в школе, поскольку Салунио – по крайней мере если судить по приводимым полковником цитатам – позволяет себе довольно смелые выражения. Потом полковник приписал на полях в своем экземпляре ремарки: «Входит Салунио», «Звучат фанфары, входит Салунио под руку с герцогом Марроканским». Не находя никаких разумных объяснений тому, что Салунио не появляется на сцене, полковник объяснял это тем, что он прячется за кулисами или пирует с дожем.

Обнаружив в конце концов, что в наших краях не могут прилично поставить шекспировскую пьесу, он отправился в Нью-Йорк на спектакль с участием сэра Генри Ирвинга и мисс Терри. Полковник просидел на спектакле от начала до конца, и его лицо лучилось от удовольствия, а когда занавес опустился и актеры вышли на поклон, он вскочил со своего места, аплодируя и горячо шепча своим друзьям:

– Это он! Это он! Вы обратили внимание на человека, который все время появлялся на сцене и что-то говорил, но слов было не разобрать? Так вот, это он! Это Салунио!

Вот как все было на самом деле.

Престарелый литератор бродил по унылым холмам своего родного Кумберленда с поникшей головой и печальным выражением на лице.

Дела у старика шли неважно.

Он шел на север, и в южном кармане его штанов лежали несколько мелких монеток и чек на минеральную воду «Сент-Леон». Его чаша скорби была полна до краев.

Вдали показалась маленькая девочка… По виду это была девочка, но глубокие морщины на ее лице говорили о преждевременном старении.

Поэт заметил, догнал и схватил малышку. Он обратил внимание, что дышала она легко и жизнь в ней струилась как ручей; скорее всего, ее знакомство со смертью носило весьма поверхностный характер.

– Я должен немного посидеть и погрустить над бедной крошкой, – пробормотал поэт. Поэтому тростью сбил девочку с ног и, усевшись сверху, загрустил.

Долго он сидел так в глубоком раздумье.

– На сердце у него тяжело, – вздохнуло дитя.

Наконец поэт вытащил записную книжку и карандаш и приготовился делать записи на коленке.

– Итак, мой маленький дружок, – сказал он, обращаясь к чудесному созданию. – Меня заинтересовали твои морщины. Всех сколько вас? И братьев и сестер?

– Всего нас семь, – сказала девочка печально и добавила: – Я знаю, вы сейчас будете расспрашивать меня о моем несчастном семействе. Вы – мистер Вордсворт, который собирает статистику смертности для «Энциклопедии селянина».

– А тебе восемь лет? – продолжал бард.

– Думаю, да, – ответила она. – Уже который год как мне все восемь и восемь.

– И что ты можешь знать о смерти? – жизнерадостно поинтересовался поэт.

– Ничего, конечно, – ответил ребенок.

– Тогда, – подвел итог добродетельный Вильям, – перейдем к делу. Назови своих братьев и сестер.

– Дайте подумать, – протянула крошка. – Кажется, Руб и Айк, еще двоих я не помню, а еще Джон и Джейн.

– Джон и Джейн не считаются, – с упреком перебил ее бард. – Они умерли, поэтому семь не получается.

– Я их не считала, но, наверное, ошиблась, когда прибавляла, – сказала девочка. – Не могли бы вы убрать свою галошу с моей шеи?

– Пардон, – извинился старец. – Нервный тик. Приходится отбивать ритм ногой, чтобы не сбиться. Однако продолжим. Кто умер первым?

– Первой умерла малютка Джейн, – ответила девочка.

– Она очень мучилась, я полагаю?

– И день и ночь томилася, больна.

– От чего же она умерла?

– От бессонницы, – ответило дитя. – Веселые проводы двух наших старших братьев в Конвей и постоянные игры на свежем воздухе, которым предавались мы с Джоном, подорвали ее и без того слабое здоровье.

– Это ты очень удачно выразилась, – отметил поэт. – А теперь перейдем к вопросу о твоем несчастном брате и как на нем сказалось то, что снег засыпал все пути и заблестел каток.

– Джон тоже должен был уйти, – ответила она. – Мы так и не поняли, что же стало причиной его смерти. Боюсь, что ослепительное сияние свежего снега так подействовало на его возбужденный мозг, что он попытался воспроизвести те фокусы, которые я проделывала на льду. И прошу вас, сэр, – продолжила она, – не пишите плохо о бедной Джейн. Лучше валите все на Джона, мы всегда не обращали на него никакого внимания.

– Отлично, – отозвался бард. – У меня остался всего один, но очень деликатный вопрос. Ты берешь с собой свою мисочку?

– Да, беру, – честно призналась девочка. —

Я уже не помню, что я с ней делаю, но уверена, что мне это нравится.

– Это несущественно, – сказал Вордсворт. – Можно написать, что после еды ты берешь мисочку с собой, чтобы помыть или почистить. Если я скажу, что ты берешь мисочку регулярно, но не слишком, публика будет удовлетворена. А теперь, – сказал он, поднимаясь на ноги, – я тебя больше не задерживаю. Вот тебе шесть пенсов… Или нет, – торопливо добавил он, – вот тебе чек на минеральную воду «Сент-Леон». Ты сообщила мне очень ценные сведения, и я обязательно пущу их в дело, не будь я Вордсворт.

С этими словами престарелый поэт учтиво поклонился и заковылял прочь, по направлению к пабу «Герб герцога Кумберлендского», опустив очи долу, в поисках малого цветочка в поле.

При первых признаках болезни обеспокоенные родители Королевы мая телеграфировали Теннисону: «У нашей дочери возникла навязчивая идея раннего подъема. Срочно приезжайте, чтобы написать про нее стихи».

Альфред, всегда быстро реагировавший на подобные заказы, приехал вечерним поездом. Старый фермер тепло приветствовал поэта и тут же приступил к рассказу о своей несчастной дочери.

– В мае это у нее обостряется, – сказал он. – Молодежь устраивает какой-то конкурс, и она с тех пор прямо не в себе. Может, вы что-нибудь придумаете.

С этими словами он открыл дверь комнаты.

Девушка лежала в горячечном забытьи. Рядом с кроватью стоял будильник, установленный на половину четвертого. К часам крепился хитрый механизм, состоящий из кирпича, привязанного веревкой к большому пальцу ноги.

При виде посетителя она приподнялась на кровати.

– Ух! – воскликнула она. – Королевой мая, мама, завтра выберут меня! Ура!

Потом, разглядев Теннисона в дверном проеме, она сказала:

– Если это посетитель, пусть разбудит меня завтра рано.

От сотрясения кирпич упал. В последовавшей суматохе Альфред тактично удалился в гостиную.

– При таком раскладе, – довольно посмеиваясь, пробормотал он, – ждать придется недолго. В таком состоянии она не протянет и месяца.

Прошло полгода.

Наступила зима.

А девушка была по-прежнему жива. Ее организм оказался на редкость крепким.

Она вставала все раньше и раньше. Теперь она вставала накануне вечером.

Временами девица казалась совершенно нормальной и жалостно рассказывала о своей ранней могиле, о том, как на нее будут падать первые лучики света, а потом туда будет приходить ее мать. Но иногда болезнь овладевала ею, и в один из таких моментов девица отвязала кирпич и зашвырнула им в Теннисона. Однажды, в приступе безумия, она отдала своей сестре Эффи половину своей доли в садовом инструменте и коробку французских кружев.

Поэт упорно не уезжал, хоть и проклинал девчонку всякий раз, когда в тусклом утреннем свете разбивал лед в тазике с водой. Однако, разбив лед, он уж не мог уехать и оставался.

В целом деревенская жизнь была хоть и трудной, но не лишенной своих специфических радостей. Длинными зимними вечерами все собирались вокруг камина и Теннисон читал простому грубому фермеру свои «Королевские идиллии». Чтобы не показать своей грубости и не заснуть, старик сидел на луженом гвозде. Поэт и фермер выяснили, что у них очень много общего, особенно у фермера. Они уже звали друг друга по именам: Альфред и Езекия.

Время шло, и снова наступила весна.

Девица по-прежнему водила поэта за нос.

– Я собиралась умереть, – не раз говорила она с хитрой улыбкой, – но я еще жива, Альфред, жива покуда я.

Надежды Теннисона таяли как дым.

Измученные ранним подъемом, родители пригласили на постой вышедшего на пенсию проводника пульмановского вагона, и, поскольку он оказался негром, его присутствие добавило цвета в их унылую жизнь.

Поэт также договорился с соседом-священником, чтобы за пятьдесят центов в день тот читал девушке сто лучших книг и делал пояснения. Королева мая терпела старика и даже взяла себе привычку играть с его длинными седыми волосами, но жаловалась, что он скучный.

Когда все средства были исчерпаны, поэт решился на крайние меры.

Он выбрал вечер, когда фермер с женой пошли в гости к соседям.

Когда наступила ночь, Теннисон и его сообщники вошли в комнату девушки.

Она отчаянно защищалась с помощью кирпича, однако силы были неравны.

Негр уселся ей на грудь, в то время как священник торопливо бубнил какие-то стишки про то, как утешительно встать пораньше в свой последний день.

Когда он закончил, поэт воткнул свое перо девице прямо в глаз.

– Подъем! – ликующе прокричал негр-проводник.

В кают-компании «Геспера» было три человека: старый мистер Лонгфелло, шкипер и его маленькая дочка.

Шкипер был очень привязан к ребенку за белоснежную красу ее кожи и глаза, блиставшие небесной лазурью. На берегу она с успехом и не без выгоды для себя выступала в цирке в роли альбиноски.

На этот раз, однако, отец взял ее с собой за компанию. Девочка развлекала его и всю команду. Она все время затевала разные игры: «свои соседи», фанты, шарады-пантомимы, зашифровывала стихи из Священного Писания и придумывала ребусы с географическими названиями.

Мистер Лонгфелло отправился в путешествие, чтобы подлечить расстроенные нервы. Шкипер невзлюбил Генри с первого взгляда. Поэт оказался человеком нервным и суетливым и вел себя крайне бестолково. В дополнение ко всему он постоянно жаловался, что на море его гений не может достигнуть нужной широты, что не имело под собой никакого твердого основания.

В тот вечер, когда начался шторм, между шкипером и мистером Лонгфелло за ужином случилось небольшое столкновение. Они столкнулись лбами, пытаясь завладеть стоявшим между ними маленьким графинчиком. В результате шкипер, чей лоб оказался крепче, опустошил этот сосуд и пришел в беспечное и задиристое расположение духа.

– Должен признаться, – сказал старый Генри, – у меня нехорошие предчувствия относительно погоды. На палубе разговаривал об этом с одним пожилым джентльменом, который, как он утверждает, бывал в руках океана. С его слов выходит, что вы должны держать ближний порт.

– Пустяки, – икнул шкипер, глядя на бутылку, и добавил с жестокой улыбкой, что какой бы шквал ни бросило ему небо, он выдержит все безопасно.

Выпив последний стакан грога, шкипер поднялся с места, прочел молитву и проковылял на палубу.

А в это время ветер становился все холоднее и громче.

Волны пенились, как на дрожжах. Это был дрожжевой ветер.

Вечер клонился к ночи.

Старый Генри мерил каюту шаркающими шагами, изнывая от тоски.

Дочка шкипера тихо сидела за столом, выбирая стихи из Библии, чтобы развлечь судового боцмана, у которого болели зубы.

Примерно в десять часов Лонгфелло лег спать, попросив девочку, чтобы она осталась в каюте.

С полчаса все было тихо, если не считать рева штормового ветра.

Затем девочка услышала, как пожилой джентльмен вскочил с койки.

– Я слышу церковный трезвон! – задыхаясь, проговорил он.

Через минуту он вышел из каюты в пробковом жилете и брюках поверх пижамы.

– Детка, – сказал он, – беги к отцу и спроси, кто звонил в колокол.

Послушная девочка скоро вернулась.

– Не волнуйтесь, мистер Лонгфелло, – сказала она. – Папа говорит, что вам послышалось.

Старик опустился в кресло и обхватил голову руками.

– Послушай! – воскликнул он некоторое время спустя. – Я слышу там пушечный гром и вижу сверкающий свет. Пожалуйста, скажи мне, что все это означает.

Девочка снова вернулась.

– Матросы разгадывают ребус, и периодически их осеняет.

А буря тем временем все усиливалась.

Шкипер приказал задраить люки.

Промаявшись еще немного, Лонгфелло высунул голову из иллюминатора и закричал:

– Ты там и в ус не дуешь, а скалы коварны, как бешеный бык, борты корабля прободают.

Безжалостный шкипер швырнул в него бревном. Сучок ударился в перекладину, и оно пролетело мимо.

От страха поэт уже не мог оставаться внизу. Он открыл люк, выбрался на палубу и ползком двинулся к рулевой рубке.

Шкипер весь коченел, привязан к рулю, и лицо его было обращено к небесам. Он слегка кивнул поэту. Луч фонаря, потухая, блестел в его неподвижно застывших очах. Шкипер был пьян в стельку.

Вся команда исчезла. Она скользнула в море вслед за ракетой, выпущенной шкипером, и пропала.

В следующую секунду произошло столкновение.

Что-то ударилось обо что-то. Все с грохотом вниз полетело, потом корабль затрещал и задребезжал, как стекло, и в мгновение ока все было кончено.

Когда судно начало тонуть, Лонгфелло лишился чувств. Открыв глаза, поэт обнаружил, что лежит в своей постели, а над ним склоняется редактор городской газеты.

– У вас получилась прекрасная поэма, мистер Лонгфелло, – проговорил редактор, выпрямляясь. – Я с удовольствием вручаю вам за нее чек на доллар с четвертью.

– Ваша доброта не знает границ, – слабо пробормотал Генри.

Освоив четыре арифметических действия, научившись считать деньги и преодолев дроби, ученик сталкивается с обширным пространством вопросов, известных как «задачи». Это короткие рассказы без окончания, в которых говорится о приключениях и трудовых буднях нескольких постоянных героев, и, хотя ситуации хорошо узнаваемы, в сюжетах часто присутствует романтическая линия.

Персонажи условия задачи – это три человека, которых зовут A, B и C. Вопрос обычно ставится так:

«A, B и C выполняют общую работу. За один час A может выполнить такой же объем работы, как B может выполнить за два, а C – за четыре. За сколько времени они выполнят всю работу?»

Или так:

«A, B и C должны выкопать канаву. За час A может выкопать столько же, сколько B может выкопать за два, а B может копать в два раза быстрее, чем C. Найдите, сколько времени и т. д.».

Или даже так:

«A побился об заклад, что пройдет расстояние между двумя пунктами быстрее, чем B и C. Известно, что А ходит вдвое медленнее В, а скорость С не имеет значения. Найдите расстояние, время и деньги».

Чем только не занимаются A, B и C! Раньше в учебниках арифметики писали, что они должны выполнить «определенный объем работ». Теперь эту формулировку сочли слишком расплывчатой и лишенной романтического очарования. Теперь принято указывать их род занятий конкретнее: они состязаются в беге, копают землю, участвуют в гребных гонках и пилят дрова. Время от времени они пускаются в коммерцию и заключают между собой сделки, при этом у каждого из них таинственным образом оказывается какой-то «начальный капитал». Больше всего они любят путешествовать. Утомившись от соревнований по ходьбе, A скачет верхом или обгоняет своих слабосильных соратников на велосипеде. То они ездят на поездах, то гребут, то увлекаются историей и путешествуют на дилижансах, то им вдруг взбредает в голову заняться плаванием. Если им надо выполнить какую-то полезную работу, они начинают закачивать воду в три цистерны, из которых две протекают. Герметичная цистерна, как правило, достается А. Ему вообще всегда везет: у него самый лучший велосипед, самый быстрый паровоз, и ему всегда выпадает плыть по течению. Все трое – азартные натуры и постоянно спорят на деньги. Победа всегда достается А.

В первых главах арифметики они скрываются под псевдонимами Джон, Вильям и Генри и чаще всего занимаются тем, что делят между собой яблоки. В алгебре их часто называют Х, Y и Z. Но это только прозвища: на самом деле речь об одних и тех же людях.

Для тех, кто следил за их приключениями на протяжении многих страниц задачника, кто помнит, как в свободное время они пилили дрова или как, тяжело дыша, пытались наполнить водой дырявую цистерну, – эти персонажи не просто математические символы. Они обрели плоть и кровь, стали живыми людьми со своими страстями, надеждами и чаяниями. Давайте я познакомлю вас с каждым из них по порядку. A – полнокровный хвастун, энергичный, горячий и решительный. Он постоянно затевает что-нибудь новое, подбивает B на соревнования, заключает пари и подчиняет остальных своей воле. Это человек большой физической силы и феноменальной выносливости. Известно, что однажды он шел сорок восемь часов без отдыха и качал воду девяносто шесть часов кряду. Его жизнь трудна и полна опасностей. Ошибка в вычислениях может привести к тому, что ему придется копать неделю без остановки. Периодическая дробь в ответе может его убить.

В – тихий, покладистый малый. Он боится А, который постоянно его запугивает, но добр и великодушен по отношению к несчастному С – слабейшему из трех. B проспорил А все свои деньги и теперь полностью в его власти.

Бедняга С – небольшого роста, болезненный человечек с печальным лицом. Необходимость все время ходить, копать, качать воду подорвала его здоровье. От такой безрадостной жизни он много пьет и курит, и, когда он копает канавы, руки у него часто трясутся. У него нет сил работать столько, сколько остальные. Как написано в учебнике: «А может за час выполнить такой объем работы, как С за четыре».

Первый раз, когда я с ними встретился, они возвращались с гребных гонок. Выяснилось, что A на своей лодке за час проходит такое же расстояние, как B – за два, а C – за четыре. B и C выглядели смертельно усталыми, к тому же C сотрясали приступы кашля.

– Не расстраивайся, старина, – утешал его B. – Сейчас придем, ты приляжешь на диванчик, а я заварю тебе чаю.

Но тут явился самодовольный А и заорал:

– Ребята, я узнал из учебника, что в саду стоят три цистерны и мы можем наполнить их водой к завтрашнему утру. Спорим, я переплюну вас обоих? Идем, вы можете качать прямо так, не переодеваясь. Мне кажется, твоя цистерна, С, немного протекает.

Я слышал, как В проворчал, что это нечестно и что С еле стоит на ногах, но они пошли. По звуку работающего насоса я мог определить, что А качает в четыре раза быстрее, чем С.

Еще много лет я встречал их то там, то тут, и они всегда были заняты делом. Потом я надолго уехал из дома и потерял их из виду. По возвращении я не нашел A, B и C на привычных местах. Наведя справки, я выяснил, что теперь их работу выполняют N, M и O, а некоторые даже нанимают для алгебраических нужд иностранцев: Альфу, Бету, Гамму и Дельту.

Однажды я случайно наткнулся на старика D, когда тот копался в садике перед домом. D – старый работяга, которого иногда приглашали помочь A, B и C.

– Знаю ли я их, сэр? – ответил он. – Еще бы! Я знал их совсем маленькими, еще в скобочках. Мастер А был славный паренек, но мне, по правде говоря, больше нравился мастер B – добряк, каких мало. Много мы вместе трудились, сэр, хотя я никогда не участвовал в гонках или чем-то таком. Меня брали только на самую тяжелую работу. Сейчас годы мои уже не те, старые кости не гнутся, теперь уж я ни на что не способен, кроме как копаться в саду – найти парочку логарифмов или вывести общий знаменатель. Да и в учебник геометрии меня еще изредка зовут.

От разговорчивого старика я узнал, какой печальный конец постиг моих бывших знакомцев. Вскоре после моего отъезда A и B состязались в гребле на пари, а С бежал по берегу, так что весь взмок. Его просквозило, и он заболел. Придя домой, A и B увидели, что С лежит в постели без сил. A грубо потряс его за плечо и сказал:

– Вставай, C, пойдем пилить дрова.

С выглядел таким усталым и больным, что B не выдержал:

– Нет, я этого не допущу. Разве ты не видишь – он не в силах пилить.

С слабо улыбнулся и сказал:

– Может, я смогу немного попилить, сидя на постели.

Тогда B, не на шутку испугавшись, заявил:

– Хватит, я иду за врачом, он умирает.

A вспыхнул и возразил:

– У тебя нет денег на врача.

– Я скажу, что сокращу наш общий множитель, если он не согласится прийти.

Жизнь С еще можно было спасти, но они напутали с лекарством. Оно стояло у изголовья кровати в скобках, и сестра случайно раскрыла их, забыв поменять знак. Этот промах окончательно добил беднягу С. На следующий день, когда в комнатке сгустились сумерки, стало ясно, что конец уже близок. Даже A проникся серьезностью момента: он стоял с поникшей головой, вяло пытаясь заключить с доктором пари, долго ли еще продержится С.

– A, – прошептал C, – мне осталось мало.

– Как думаешь, сколько времени тебе потребуется? – промямлил А.

– Не знаю, все зависит от скорости, – сказал С.

Развязка наступила очень быстро.

С на секунду приободрился и попросил определенный объем работ, который остался внизу. A вложил его в руки С, и тот испустил последний вздох. Когда душа С уносилась к небу, A в меланхолическом восторге следил за ее полетом. B разразился потоком слез и всхлипнул:

– Спрячьте подальше его маленькую цистерну и спортивную форму. Я уже никогда не смогу копать.

Похороны прошли просто и скромно. Церемония ничем не отличалась от обычной, за одним исключением: из уважения к спортсменам и математикам А нанял два катафалка. Оба экипажа тронулись с места одновременно. В управлял первым катафалком, на котором лежал черный параллелепипед с останками его несчастного друга. A, сидевший на облучке второго, великодушно дал ему фору в сотню ярдов, но все равно приехал на кладбище первым, поскольку ехал в четыре раза быстрее. (Определите расстояние до кладбища.) Когда опустили гроб, могилу окружили безутешные геометрические фигуры из первой книги Евклида.

Все отмечали, что А после смерти С очень изменился. Он утратил интерес к соревнованиям с B и копал без всякого энтузиазма. В конце концов он оставил работу и стал жить на проценты от выигранных споров.

От горя В повредился в уме. С каждым днем он становился все мрачнее и пользовался только короткими словами. Его болезнь быстро прогрессировала, и вскорости он стал употреблять только те слова, которые пишутся по правилам и не представляют трудности для начинающих. Понимая всю тяжесть своего состояния, В дал согласие на то, чтобы его поместили в сумасшедший дом. Там он оставил занятия математикой и посвятил себя переложению истории швейцарской семьи Робинзон односложными словами.

Предлагая вниманию читателей эти рассказы, автор не намерен оправдываться. Рецензенты предыдущих моих произведений весьма произвольно допустили, что автор юн и проживает на крайнем западе одного из западных штатов, а следовательно, ему многое можно простить, сделав скидку на неудержимый юношеский пыл. Впрочем, ставить крест на умственных способностях автора рецензенты по доброте душевной не стали, посоветовав ему повзрослеть и набраться знаний. Этим благим пожеланиям не суждено сбыться. Образование не принесло автору ума. Будучи профессором политэкономии в крупном университете, автор признает, что образован недостаточно. Впрочем, автор будет вполне утешен, если на свете найдется читатель, которому эти рассказы доставят несколько приятных минут в часы досуга или дадут передохнуть от душевных мук и физических терзаний, не позволяющих углубляться в творения куда более достойные.

Великий сыщик сидел в своем кабинете. Под лацканами длинного зеленого халата было приколото с полдюжины тайных опознавательных значков.

Фальшивые бакенбарды свисали со специальной подставки. Очки с синими стеклами, очки для плавания и очки для вождения лежали на расстоянии вытянутой руки.

Ему ничего не стоило изменить себя до неузнаваемости.

Наполовину опустошенное ведро с черпаком – в нем сыщик хранил кокаин – стояло на кресле.

На лице сыщика застыло абсолютно непроницаемое выражение.

Стопка криптограмм высилась на столе. Великий сыщик наспех пролистал их, расшифровал и швырнул в криптожелоб для утилизации.

В дверь постучали.

Великий сыщик поспешно задрапировался в розовое домино, приладил бакенбарды и только потом крикнул:

– Войдите!

Вошел секретарь.

– А, это вы! – Сыщик отбросил маскировку.

– Сэр, – взволнованно выпалил юноша, – таинственное происшествие!

– Ага! – воскликнул великий сыщик, и его глаза загорелись. – Уж не то ли, что поставило в тупик всю европейскую полицию?

– Они окончательно деморализованы, – подтвердил секретарь. – Многие пали духом. Иные, не снеся позора, свели счеты с жизнью.

– И ни единого прецедента в анналах лондонской полиции?

– Именно так.

– Полагаю, тут замешаны имена, которые вы не решитесь даже выдохнуть, предварительно не смягчив горло полосканием или ингаляцией?

– Истинная правда.

– А верно ли, что этот случай может иметь самые далекоидущие дипломатические последствия? Что не пройдет и шестнадцати минут, как Англия окажется втянутой в войну со всем миром?

Трясущийся секретарь подтвердил и это предположение.

– И наконец, – произнес великий сыщик, – я полагаю, происшествие имело место при свете дня, в самом людном месте вроде вестибюля Английского банка или гардероба палаты общин, под носом у полиции?

– Именно так все и было, – признал секретарь.

– Ясно. А теперь облачайтесь, клейте рыжие бакенбарды и излагайте все по порядку.

Секретарь, завернувшись в синее домино с кружевными вставками, склонился над ухом великого сыщика и прошептал:

– Похищен принц Вюртембергский.

Великий сыщик подпрыгнул в кресле, словно получил пинок под зад.

Принц похищен! Похищен Бурбон! Наследник одной из старейших европейских династий! Вот достойная задача для его мощного аналитического ума!

Мысли великого сыщика метались со скоростью молний.

– Постойте, но как вы узнали?

Секретарь протянул телеграмму от парижского префекта:

Итак! Принц похищен в Париже, где его появление на Всемирной выставке должно было стать событием первостепенной политической важности!

Для великого сыщика думать означало действовать, а действовать значило думать. Иногда ему удавалось совместить оба этих занятия.

– Телеграфируйте в Париж, чтобы выслали приметы принца.

Секретарь поклонился и вышел.

В ту же секунду в дверь кто-то поскребся.

Посетитель, передвигаясь с помощью локтей и коленей, украдкой вполз в кабинет. На голову и плечи он набросил коврик, из тех, что кладут перед камином, до неузнаваемости изменивший его внешность.

Таинственный гость дополз до середины кабинета и встал с колен.

О Небо, то был премьер-министр Англии!

– Вы! – воскликнул сыщик.

– Я, – подтвердил премьер-министр.

– Вас привело ко мне похищение принца Вюртембергского?

Премьер-министр вздрогнул.

– Как вы узнали?

В ответ великий сыщик улыбнулся своей непроницаемой улыбкой.

– Не стану лукавить, – сказал премьер, – мне крайне небезразличен исход дела. Найдите принца Вюртембергского, верните его в Париж, и я добавлю пятьсот фунтов к обещанной награде. Но главное, – встревоженно добавил премьер, отползая к двери, – проследите, чтобы ему не повредили клеймо и не отрезали хвост.

Отрезать принцу хвост! В голове у великого сыщика помутилось. Итак! Банда злодеев замыслила… хотя нет, придет же такое в голову!

В дверь снова постучали.

Второй посетитель, в длинной пурпурной мантии, извиваясь червем, вполз в кабинет. Оказавшись внутри, он встал и откинул капюшон.

Великий Боже! То был архиепископ Кентерберийский!

– Ваша светлость! – потрясенно вскричал великий сыщик. – Умоляю, только не вставайте! Сядьте, лягте на пол – все, что угодно, но только не вставайте!

Архиепископ снял митру и устало повесил на подставку для бакенбард.

– Вы пришли по делу о похищенном принце Вюртембергском?

Архиепископ вздрогнул и перекрестился. Неужто этот сыщик и впрямь читает мысли?

– Вы правы, – подтвердил архиепископ. – Принца нужно вернуть во что бы то ни стало! Но я здесь только затем, чтобы объявить о приходе сестры. Она вела себя крайне неблагоразумно, и теперь ее состояние целиком зависит от принца. Верните его в Париж, или бедняжке несдобровать.

Архиепископ надел митру, перекрестился в обратную сторону, запахнул мантию и, мурлыча, как кот, выполз из кабинета на четвереньках.

На подвижном лице великого сыщика читалось глубочайшее сочувствие, а его морщины так и ездили вверх и вниз по лицу.

– Вот оно как, – прошептал он, – сестра архиепископа, графиня Дэшли!

Сыщику были не внове причуды аристократии, но это дело выходило далеко за рамки обычного расследования.

Раздался громкий стук.

В дверях возникла графиня Дэшли, вся в мехах.

Графиня считалась первой красавицей Европы.

Властной походкой она прошлась по кабинету, уверенно придвинула кресло и села, обратив к сыщику величественный профиль.

Затем графиня сняла алмазную тиару и положила на стойку для тиар, размотала ожерелье и повесила на подставку для жемчуга.

– Вы пришли, – начал великий сыщик, – из-за принца Вюртембергского.

– Мерзкий щенок! – с отвращением выпалила графиня.

Час от часу не легче! Мало того, что графиня влюблена в юного Бурбона, она еще и отзывается о нем крайне пренебрежительно!

– Выходит, вам небезразлична его судьба?

– Небезразлична? Еще бы! Ведь это я вскормила его!

– Вскормили? – Великий сыщик задохнулся от волнения, а его обычно непроницаемое лицо вспыхнуло.

– Он вырос у меня на руках, – объяснила графиня. – На кону десять тысяч фунтов! Стоит ли удивляться, что он нужен мне в Париже! Но помните, если похитители повредят клеймо на животе или отрежут хвост, придется убрать его с глаз долой.

У великого сыщика перехватило дыхание, он качнулся и прислонился к стене. Так вот оно что! Хладнокровное признание красавицы графини сбивало с ног. Она, мать юного Бурбона, рожденного в морганатическом браке с представителем одной из знатнейших фамилий Европы, истратила состояние на роялистский заговор. Интуитивно прозревая скрытые пружины европейской политики, она отдавала себе отчет, что уничтожение наследственных признаков юного Бурбона лишит его доверия французского народа.

Графиня возложила на голову тиару и удалилась.

Вошел секретарь.

– Три телеграммы из Парижа. Дело принимает все более загадочный оборот.

Он протянул сыщику телеграммы.

Первая гласила:

«У принца Вюртембергского вытянутая влажная морда, широкие уши, удлиненное тело, короткие задние конечности».

Великий сыщик оторопел.

«Принца Вюртембергского легко опознать по глухому лаю», – прочел он во второй.

«У принца Вюртембергского белое пятно на спине», – значилось в третьей.

Великий сыщик и его секретарь молча смотрели друг на друга. Тайна сбивала с ног, сводила с ума!

Наконец великий сыщик обрел дар речи:

– Подайте мое домино. Будем распутывать нити одну за другой!

Мозг стремительно анализировал информацию.

– Он молод, – бормотал великий сыщик, – иначе она не назвала бы его щенком, морда вытянутая и влажная (ага! юнец не дурак выпить!), пятно белой шерсти на спине (вот к чему приводит распутство, и это только начало!), да, да, с такими приметами я легко его отыщу.

Великий сыщик вскочил с кресла.

Он облачился в черный плащ, отороченный белым кружевом, нацепил очки с синими стеклами и, став абсолютно неузнаваемым, приступил к расследованию.

За четыре дня сыщик облазил весь город.

Обошел все питейные заведения Лондона и в каждом опрокидывал стакан рома. В одни он входил в личине моряка, в другие – солдата, а некоторые посещал, облачившись в сутану. Его способность к перевоплощению была непревзойденной. Никому не было дела до нового посетителя, если он исправно платил за выпивку.

Поиски оказались тщетными.

Двух юношей задержали, заподозрив в них принца, но арестованных пришлось отпустить: полиции не хватило примет.

При влажной и вытянутой морде у первого не было и следа шерсти на спине.

У второго, напротив, на спине курчавилась шерсть, но он совершенно не умел лаять.

Великий сыщик не падал духом.

На свете не существовало силы, способной сбить его со следа.

Под покровом ночи великий сыщик тайно посетил дом премьер-министра. Он облазил дом от пола до потолка, измерил все двери и оконные рамы, вскрыл паркет, простучал канализационные трубы и обшарил шкафы.

Все было тщетно.

Затем, соблюдая строжайшую секретность, великий сыщик проник во дворец архиепископа и обыскал его от подвала до крыши. Под видом мальчика-хориста принял участие в богослужении.

Неудачи не сломили его духа. Горя искренним рвением, он направил стопы в дом графини. Переодевшись горничной, великий сыщик поступил к ней на службу.

И тут ему улыбнулась удача.

На стене будуара висела большая гравюра, подписанная: «Принц Вюртембергский».

Портрет изображал таксу!

Вытянутое тельце, широкие уши, некупированный хвост и короткие задние лапы – все приметы были на месте!

Доли секунды хватило мощному аналитическому уму великого сыщика, чтобы разгадать тайну.

Принц был собакой!

Набросив домино на платье, он поспешил вон, на улице поймал экипаж и в мгновение ока был дома.

– Тайна раскрыта! – с порога крикнул великий сыщик секретарю. – Все части головоломки сложились! Одной лишь мощью своего аналитического ума я разгадал загадку! Короткие задние конечности, шерсть на спине, мокрый нос – вам это никого не напоминает?

– Никого, – отвечал секретарь, – я по-прежнему блуждаю впотьмах.

Успокоившись, великий сыщик тонко улыбнулся:

– Разгадка проста, дорогой друг, принц Вюртембергский – собака, породистая такса! Графиня Дэшли разводит такс. Принц стоит двадцать пять тысяч фунтов вдобавок к тем десяти, которые обещали ей устроители собачьей выставки в Париже! Вообразите…

И тут сыщика прервал женский вопль:

– Боже милосердный!

В комнату влетела графиня.

На прекрасном лице застыл ужас, тиара съехала набок, жемчужины дождем сыпались на пол.

Графиня заламывала руки и стонала.

– Ему отрезали хвост! – воскликнула она. – Выстригли шерсть на спине! Я разорена!

– Мадам, – сказал великий сыщик, невозмутимый, как бронзовая статуя, – возьмите себя в руки. Я могу вас спасти.

– Вы!

– Я!

– Но как?

– Выслушайте меня. Вы собирались выставить Принца на парижской выставке?

Графиня кивнула.

– И от его успеха зависит ваше состояние.

Графиня снова кивнула.

– Собаку похитили, привезли в Лондон, отрезали хвост и уничтожили клеймо.

Изумленной графине оставалось только кивать.

– Стало быть, вы разорены?

– О да! – вскричала графиня и рухнула прямо в груду жемчужин.

– Мадам, – сказал великий сыщик, – еще не все потеряно.

Он выпрямился в полный рост, в глазах засверкала непоколебимая твердость.

На кону стояли честь Англии и будущее первой красавицы Европы!

– Я это сделаю, – пробормотал великий сыщик. – Встаньте, моя дорогая, – обратился он к графине, – вы спасены. Я перевоплощусь в собаку!

В тот же вечер великого сыщика вместе с секретарем видели на палубе пакетбота в Кале. Сыщик в черном плаще стоял на четвереньках, секретарь держал его на коротком поводке.

Великий сыщик самозабвенно облаивал волны и лизал хозяйскую руку.

– Какая славная собачка! – восхищались пассажиры.

Маскировка была безупречна.

С головы до пят великого сыщика обмазали клеем и облепили шерстью. Отметина на спине получилась выше всяких похвал. Хвост, прикрепленный автоматически, вертелся, повинуясь малейшему движению собачьей мысли, а в глазах светился живой ум.

На следующий день на Всемирной выставке собак в Париже состязались таксы.

Принц покорил сердца.

–Quel beau chien![18] – восклицали французы.

–Ach, was ein Dog![19] – вторили им испанцы.

Великий сыщик взял первый приз!

Состояние графини было спасено.

К несчастью, великий сыщик не заплатил собачьего налога, вследствие чего был пойман и усыплен живодерами. Впрочем, эта история выходит за рамки нашего повествования, посему приводится здесь только как не лишенный интереса факт.

Я не льщу себя надеждой, что читатели поверят моему рассказу. Оглядываясь назад, я и сам с трудом верю в подлинность этой истории. Однако она столь непостижима, столь явственно проливает свет на природу наших связей с иным миром, что я не вправе скрывать ее от читающей публики.

В тот вечер я заглянул к Эннерли. Была суббота, тридцать первое октября. Именно тридцать первое – в этот день мне платят жалованье: шесть соверенов десять шиллингов. Помню сумму, потому что сразу сунул деньги в карман. Помню, в какой именно, потому что остальные были пусты. Уж в этом-то я совершенно полагаюсь на свою память.

Некоторое время мы с Эннерли молча курили.

И тут…

– Верите ли вы в сверхъестественное? – спросил он.

Я вздрогнул, словно от удара.

Ибо в тот миг, когда Эннерли спросил меня о сверхъестественном, я думал совершенно о другом! Он заговорил о сверхъестественном именно тогда, когда я ни о чем таком не помышлял, – невероятное, поразительное совпадение!

Несколько секунд я изумленно таращился на него.

– Под сверхъестественным я подразумеваю вот что, – продолжил Эннерли. – Верите ли вы в фантомы?

– Фантомы? – переспросил я.

– Или, если хотите, фанограммы, фанограмматические явления, или, говоря проще, психофантазмальные феномены?

Я так и впился в Эннерли взглядом, ощущая внезапно проснувшийся интерес. Ибо за все время нашего двух- или трехмесячного знакомства он впервые завел речь о явлениях мира сверхъестественного.

Почему мне ни разу не пришло в голову, что этот пятидесятипятилетний мужчина, чьи виски тронула седина, в прошлом пережил ужасные испытания?

Тем временем Эннерли продолжил:

– Прошлой ночью я видел Й.

– Боже милосердный! – вскричал я. До сей поры я и понятия не имел о том, кто такой Й, но при известии о том, что Эннерли его видел, меня прошибла дрожь. Доселе в моем тихом и размеренном существовании не случалось событий столь неординарных.

– Да, – подтвердил Эннерли, – я видел Й так отчетливо, как если бы он стоял передо мной. Впрочем, мне следует посвятить вас в историю моих взаимоотношений с Й.

Эннерли уселся в кресле по другую сторону камина, закурил трубку и начал свой рассказ.

– Когда я впервые встретил Й, он жил неподалеку от городишка – назовем его Х – на юге Англии и был помолвлен с очаровательной и весьма благовоспитанной девушкой, которую отныне я буду именовать М.

С самого начала я слушал рассказ Эннерли с неослабным вниманием. Я подозревал, что речь пойдет о событиях из ряда вон выходящих, и был уверен, что Й и М – не настоящие имена его злосчастных знакомцев, а наобум выбранные буквы, призванные искусно скрыть их личности. Я все еще размышлял о находчивости моего собеседника, когда Эннерли продолжил:

– Когда мы свели знакомство с Й, у него была любимая собака, которую я, если не возражаете, буду называть З. Она всегда сопровождала Й в его ежедневных прогулках внутри и за пределами Х.

– Внутри и за пределами, – повторил я зачарованно.

– Вот именно, внутри и за пределами, – сказал Эннерли.

Мои чувства были до крайности напряжены. То, что З сопровождала хозяина за пределами Х, я легко мог вообразить, но то, что сначала она сопровождала его внутри, выходило за границы моего понимания.

– Й и М собирались пожениться, – продолжил Эннерли. – Все было условлено. Свадьба должна была состояться в последний день года, и до нее оставалось ровно шесть месяцев и четыре дня (я помню это обстоятельство так отчетливо, ибо тогда меня до глубины души потрясло совпадение), когда Й вбежал ко мне поздно вечером в величайшей тревоге. По его словам, ему было предвестие скорой смерти. Сидя на веранде с мисс М, он отчетливо увидел изображение Р, бежавшее вдоль дороги.

– Постойте, но ведь вы утверждали, что собаку звали З!

Эннерли слегка насупился.

– И что с того? Ну З, или, точнее, ЗР – с тех пор как Й взял привычку, возможно, от большой привязанности к собаке, звать ее попеременно то Р, то З. Так вот, изображение, или фанограмма, была столь четкой, что мисс М клянется, будто видит живую собаку! Напротив дома фантом остановился и завилял хвостом. Затем он проследовал мимо и внезапно исчез за углом, словно растворился среди кирпичей. Еще более таинственным это происшествие делает то, что мать мисс М, будучи наполовину слепой, видела только полсобаки.

Помедлив мгновение, Эннерли продолжил:

– Это уникальное происшествие было истолковано Й – несомненно, единственно верным способом – как предвестие его скорой смерти. Как ни старался я обратить мысли приятеля к другим объяснениям, все было тщетно, пока, пожав мне руку на прощание, он не побрел домой, уверенный, что не доживет до утра.

– Боже милосердный! – воскликнул я. – Значит, он умер той же ночью?

– Нет, не умер, – спокойно ответил Эннерли, – и это самое удивительное!

– Расскажите же мне, что было дальше!

– На следующее утро Й встал как обычно, оделся с привычной тщательностью – не забыв ни единого предмета гардероба – и вышел из дому в положенный час. Впоследствии он признался мне, что помнит последовательность событий того утра так отчетливо, потому что отправился на службу привычной дорогой, вместо того чтобы избрать другое направление.

– Постойте, – перебил я, – выходит, в тот день случилось нечто из ряда вон выходящее?

– Я предчувствовал ваш вопрос, – сказал Эннерли, – но, насколько я могу судить, ничего особенного. Й вернулся со службы, поужинал с обычным аппетитом и отправился в постель, жалуясь лишь на легкую сонливость. Мачеха, которая жила с ним в одном доме, уверяла впоследствии, что всю ночь отчетливо слышала его ровное дыхание.

– Но до утра он не дожил? – выдавил я затаив дыхание.

– Ничего подобного, – ответил Эннерли. – Утром он проснулся, чувствуя, что сонливость ушла. Звук его ровного дыхания больше не разносился по дому.

Эннерли снова замолчал. Как ни жаждал я услышать продолжение необыкновенной истории, но почел за лучшее не донимать его расспросами. Как-никак до сих пор наши отношения носили весьма формальный характер, и сегодня он впервые пригласил меня в гости.

– Й продолжал ходить на службу с завидной регулярностью. Ничто не предвещало уготованной ему печальной участи. Й часто виделся с мисс М, и с каждым днем день свадьбы приближался.

– Неужели с каждым днем? – воскликнул я вне себя от волнения.

– Именно так, – отвечал Эннерли, – с каждым днем. Теперь мы виделись реже, но за две недели до свадьбы я встретил Й на улице. Казалось, он хотел остановиться, но передумал: поднял шляпу, улыбнулся и прошел мимо.

– Постойте, – сказал я, – позвольте задать вам вопрос, представляющийся мне чрезвычайно важным, – он прошел мимо и только затем улыбнулся и поднял шляпу или улыбнулся в шляпу, поднял ее и прошел мимо?

– Ваш вопрос закономерен, – ответил Эннерли, – и я могу ответить на него с сугубой точностью: он улыбнулся, посерьезнел, поднял шляпу, опустил ее и прошел мимо. Как бы то ни было, – продолжил мой собеседник, – факт остается фактом – в назначенный день Й и мисс М поженились.

– Невероятно! – воскликнул я. – Поженились? Оба?

– Да, в одно и то же время. После свадьбы мистер и миссис Й…

– Мистер и миссис Й… – растерянно повторил я.

– Именно так, мистер и миссис Й – ибо после замужества мисс М взяла фамилию мужа – оставили Англию и отплыли в Австралию, намереваясь там поселиться.

– Минуточку! Позвольте уточнить: отплывая в Австралию, они имели намерение там поселиться?

– Это совершенно очевидно. Я сам проводил их на пароход и напоследок пожал Й руку, стоя прямо напротив него.

– И с тех пор, как оба Й – отныне позволю себе именовать их так – отплыли в Австралию, вы не получили от них ни весточки?

– Эта часть истории представляется мне не менее загадочной, – отвечал Эннерли. – Прошло четыре года с тех пор, как Й с женой переехали в Австралию. Поначалу я получал по два письма в месяц, затем по одному в два, затем по два в полгода и, наконец, по одному в год, а до вчерашней ночи я не слышал о нем целых полтора года.

Я изнемогал от нетерпения.

– Так вот, прошлой ночью, – тихо промолвил Эннерли, – Й, а вернее, его фантом или нематериальная сущность, возникла в этой самой комнате. Призрак пребывал в великом волнении, делал жесты, которых я не понимал, и постоянно выворачивал карманы брюк. Я не мог вымолвить ни слова, тщетно пытаясь угадать, зачем он появился. Наконец фантом схватил со стола карандаш и написал:

Это случилось в те стародавние времена, когда благородный дух рыцарства цвел пышным цветом.

То взмывая, то вновь опадая, солнце клонилось к востоку, озаряя меркнущими лучами хмурые башни замка Бадденсберг.

На вершине зубчатой башни, с немой мольбой воздев к небесам тонкие руки и возведя очи горе, стояла Изольда Изящная. На лице ее было разлито томление.

– Гвидо, – пробормотала Изольда, и из груди девы исторгся тяжкий вздох.

Казалось, что невесомая и полупрозрачная, словно сильфида, Изольда почти не дышит.

Впрочем, так оно и было – грудь девы еле вздымалась.

Ее стан был узок, словно меридиан на карте, гибкое тело казалось чересчур хрупким для ходьбы, а черты лица были слишком истончены, чтобы хранить отпечаток мыслительных процессов.

Летящее темно-синее платье опоясывал пояс, застегнутый застежкой, кружевной корсаж собирался под горлом в пышные фижмы. На голове Изольды красовалась остроконечная шляпа, словно огнетушитель, наклоненный под углом в сорок пять градусов.

– Гвидо, – бормотала дева, – о Гвидо!

И вновь заламывала она руки, и вновь бормотала:

– О где ты, мой ненаглядный?

Солнце село, и непроницаемая мгла окутала насупленный Бадденсберг и древний Гент у его подножия. Но как только сгустились тени, окна замка грозно засияли, ибо стояли святки и хозяин замка маркграф Бадденсберг закатил пирушку в честь помолвки дочери Изольды с Танкредом Тугим Кошелем.

Бражничать были званы все его сеньоры и вассалы – Хуберт Хриплый, Умбер Уховертка, Ролло Ромовый Пунш и много кто еще.

Тем временем леди Изольда стояла на зубчатой стене и тосковала об отсутствующем Гвидо.

Любовь Изольды и Гвидо принадлежала к тому целомудренному, почти неземному типу, распространенному исключительно в Средние века.

Они никогда не встречались. Гвидо никогда не встречал Изольду, Изольда никогда не встречала Гвидо.

Они никогда не разговаривали, никогда не бывали вместе и ничего друг о друге не знали.

Несмотря на это, они любили друг друга чистой неземной любовью.

Их чувство зародилось внезапно, с той очаровательной таинственностью, которая составляет величайшее счастье любви.

Давным-давно Гвидо узрел имя Изольды, нацарапанное на заборе.

В тот же миг он сделался бледен, впал в экстаз и отправился в Иерусалим.

Тем временем Изольда, проходя по улице, увидела щит с гербом Гвидо, сушившийся на веревке.

Тотчас Изольда лишилась чувств и ни жива ни мертва упала на руки служанки.

С тех пор Изольда и Гвидо любили друг друга.

На рассвете Изольда выбегала из замка с именем Гвидо на устах. Она выкрикивала его деревьям и цветам, шептала птицам, которые успели привыкнуть к имени ее возлюбленного. Иногда Изольда скакала на лошади по берегу моря и выкрикивала имя набегающим волнам, а порой твердила его траве, поленьям и угольным кучам.

И хотя Изольда и Гвидо никогда не встречались, они с трепетом носили изображения друг друга. Под кольчугой Гвидо всегда хранилась резная миниатюра из слоновой кости. Он нашел ее у подножия утеса, на котором высился замок.

Откуда он узнал, что на миниатюре нарисована Изольда?

Сердце подсказало Гвидо ответ.

У любви зоркие глаза.

А как же Изольда? Она хранила под корсажем миниатюру с портретом Гвидо Гвоздя. Изольда купила ее у странствующего торговца, заплатив за миниатюру жемчужным ожерельем. Но как она узнала, что на портрете Гвидо, что это именно его, Гвидо, портрет? Миниатюру украшал герб. Тот самый. Во сне и наяву он был у нее перед глазами: в правой верхней четверти лев в естественном цвете на червленом поле, три четверти пса в противоестественном цвете на поле гречишном.

Если любовь Изольды горела чистым пламенем, то и любовь Гвидо пламенела не менее чистым огнем.

Как только любовь вошла в сердце Гвидо, он тут же воспылал страстным желанием совершить во имя Изольды небывалое безрассудство или другое великое деяние, которое сделало бы его достойным предмета любви.

Гвидо поклялся страшной клятвой, что не осквернит уста никакой пищей, кроме еды, никаким питьем, кроме вина, пока не исполнит задуманного.

Верный клятве, рыцарь, не медля, оправился в Иерусалим, чтобы сразить ради Изольды сарацина, что и исполнил, зарубив довольно крупного. Затем Гвидо поскакал к границам Паннонии, где во славу Изольды зарезал турка. Из Паннонии рыцарь перебрался в Шотландию, где во имя прекрасной дамы умертвил каледонца.

Каждый год и каждый месяц совершал Гвидо славные деяния ради Изольды, а Изольда ждала его возвращения.

Нельзя сказать, что у прекрасной девы не хватало воздыхателей, готовых исполнить любой ее каприз.

Каждый день в ее честь совершались подвиги и проявлялись чудеса храбрости. Чтобы завоевать благосклонность прекрасной девы, соискатели ее руки были готовы обречь себя на погибель. Так, от любви к ней Отто Олень утонул в море, Конрад Кокос бросился с верхушки самой высокой башни замка прямо в грязь, Хьюго Храбрый подвесил себя за пояс на орешнике и отказывался слезать, а Зигфрид Заполошный проглотил серную кислоту.

Однако Изольда пренебрегала знаками внимания.

Напрасно мачеха Клотильда Костлявая уговаривала ее не медлить с замужеством. Напрасно отец, маркграф Бадденсберг, заставлял выбрать жениха.

Сердце Изольды было непоколебимо верно Гвидо Гвоздю.

Время от времени влюбленные обменивались дарами. В знак нерушимой верности Гвидо прислал Изольде из Иерусалима палочку с зарубкой, из Паннонии передал дощечку, из Венеции приволок бревнышко в два фута длиной. Эти дары Изольда хранила как сокровища, а ночью прятала под подушку.

Долго скитался Гвидо по свету и наконец решил, что пришла пора увенчать свою любовь последним подвигом во славу Изольды.

Гвидо задумал вернуться в Гент, тайно взобраться на утес, на котором возвышался замок, и во имя Изольдиной любви убить ее отца, мачеху сбросить с башни, замок поджечь, а свою ненаглядную увезти куда глаза глядят.

Оставалось претворить славный замысел в жизнь. Вместе с пятьюдесятью сторонниками под предводительством Карло Кривошипа и Беовульфа Буравчика Гвидо двинулся на Гент. Под покровом ночи они достигли подножия утеса, встали на четвереньки и гуськом поползли по извилистой тропе, что спиралью вилась к главным воротам замка. К шести утра сторонники Гвидо одолели один виток, к семи – второй, а когда пирушка была в самом разгаре, оставили позади четвертый.

Возглавлял ползущих не кто иной, как Гвидо Гвоздь. Кольчугу рыцаря скрывал пестрый плащ, в руке он сжимал рог.

Гвидо собирался тайно проникнуть в замок через заднюю калитку, обманом выманить у маркграфа ключ от главных ворот и, затрубив в рог, поднять сторонников на штурм. Время поджимало, ибо в эту святочную ночь, устав от дочкиного упрямства, маркграф твердо вознамерился отдать руку Изольды Танкреду Тугому Кошелю.

Гости пировали в главном зале замка. Здоровяк маркграф, развалившись во главе стола, осушал кубки за здоровье Танкреда, сидевшего рядом в кольчуге и шлеме с плюмажем.

Маркграф от души веселился проделкам нового шута. Сенешаль впустил шута в замок через заднюю калитку. От свежих шуток, которые хозяин замка слышал впервые, бока его ходили ходуном.

– Разрази меня гром! – ревел маркграф, сотрясаясь от хохота. – Давненько я так не смеялся! Так, говоришь, возница велел пилигриму убираться из повозки восвояси в глухую ночь? Святой Панкратий, что за история! И где только этот малый ее выкопал? Ну-ка расскажи еще раз, чтобы я хорошенько запомнил!

И в приступе безудержного веселья барон откинулся назад.

Когда хозяин замка снова пригнулся к столу, Гвидо – ибо под маской шута скрывался не кто иной, как славный рыцарь Гвидо Гвоздь, – выступил вперед и ловким движением сорвал с пояса барона ключ от главных ворот.

Затем, откинув плащ и стащив с головы шутовской колпак, Гвидо выпрямился во весь рост, сияя кольчугой. В одной руке он сжимал двуглавую булаву, другой – верный рог.

Гости вскочили с мест, хватаясь за кинжалы.

– Гвидо! Гвидо Гвоздь! – слышались возгласы.

– Все назад! – вскричал Гвидо. – Я вас пленил!

Затем, набрав в грудь воздуху, он поднес рог к губам и дунул что было мочи.

Дунул снова, с той же удалью.

Рог не трубил.

– Хватайте его! – крикнул барон.

– Остановитесь! – вскричал Гвидо. – А как же законы рыцарства? Я пришел за леди Изольдой, которую вы просватали за Танкреда. Я вызываю Танкреда на честный поединок.

Речь Гвидо встретила шумное одобрение, а битва, что последовала за ней, была поистине ужасна.

Сначала Гвидо обеими руками поднял булаву, со страшной силой обрушил ее на шлем Танкреда и остался недвижим в ожидании ответного удара. Тогда Танкред взмахнул булавой, опустил ее на голову Гвидо и обернулся к сопернику спиной, ибо теперь была очередь Гвидо. Размахнувшись, Гвидо заехал Танкреду булавой аккурат пониже спины. Танкред нанес Гвидо ответный удар. Затем Танкред опустился на четвереньки – и Гвидо огрел его булавой.

То был поединок ловкости и умения, и какое-то время никто не решался предугадать его исход. Но вот доспехи Танкреда начали гнуться, удары слабеть, и он плашмя рухнул на пол. Гвидо развил преимущество и так отбил бока Танкреду, что тот стал плоским, как банка сардин. Поставив ногу на грудь поверженному сопернику, Гвидо опустил забрало и огляделся.

В тот же миг раздался душераздирающий вопль.

Это Изольда, привлеченная шумом битвы, ворвалась в зал.

Всего миг влюбленные пожирали друг друга глазами, затем их лица мучительно исказились и они без чувств рухнули навзничь.

О роковая ошибка! Гвидо оказался не тем Гвидо, а Изольда не той Изольдой! На миниатюрах были другие лица!

Сердца влюбленных переполняло раскаяние.

Изольда думала о несчастном Танкреде, расплющенном, как карточный валет, и теперь непригодном к использованию; о Конраде Кокосе, захлебнувшемся в луже; о корчащемся в муках Зигфриде Заполошном.

Гвидо думал о зарубленных сарацинах и зарезанных турках.

Так, значит, все было зря!

Итогом их любви стало разочарование. Каждый был не тем, кем его воображал другой! Такова участь любви в нашем мире, и в этом аллегорический смысл сей грустной средневековой истории.

Сердца влюбленных не выдержали и разорвались в тот же миг. Изольда и Гвидо разом испустили дух.

А тем временем Карло Кривошип, Беовульф Буравчик и сорок их сподвижников, отдуваясь, ползли на четвереньках с горы, только пятки сверкали.

Краткое содержание предыдущих глав: никаких предыдущих глав не было в помине.

– Нет ли у вас работы?

Прораб каменщиков опустил взгляд с высоты строительных лесов. Задранное вверх мальчишеское лицо о чем-то взывало – и прораб не остался глух к этому зову, швырнув в просителя кирпичом.

Парнишку в домотканой одежде звали Эйзекайя Босота. В каждой руке он держал по саквояжу. Эйзекайя пришел в жестокий город Нью-Йорк в поисках работы.

Юноша двинулся в путь и спустя некоторое время остановился перед полицейским.

– Сэр, – начал он робко, – не подскажете, как пройти…

Полицейский со всего размаху заехал парнишке в ухо.

– Будешь знать, как приставать с дурацкими вопросами, – буркнул он.

И снова Эйзекайя был в пути. И вот перед ним возник человек в черном цилиндре и черном жилете; белый галстук безошибочно выдавал в нем священнослужителя.

– Добродетельный сэр, – начал Эйзекайя, – не будете ли вы так любезны…

Взвыв, как гиена, священник прыгнул на несчастного Эйзекайю и откусил ему кусок уха. Именно так, читатель! Вообрази служителя Господа, при свете дня бросающегося на беззащитного юношу! А между тем в Нью-Йорке подобное встретишь на каждом шагу.

Таков он, этот жестокий город. Только представь, как трудно искать в нем работу! Мы, привыкшие от нее отлынивать, едва ли в состоянии это вообразить. Что значит жить здесь одному, без друзей и родственников, без единой живой души, которой есть до тебя дело? О таком можно только мечтать!

Некоторое время Эйзекайя осматривался. Поднял взгляд на Метрополитен-тауэр – никаких признаков работы. Обежал глазами небоскребы Мэдисон-сквер. Пусто. Встал на голову и оглядел перевернутые стальные гиганты. Нигде не было работы для бедного Эйзекайи.

Весь этот и следующий день юноша рыскал в поисках работы.

Компания с Уолл-стрит искала стенографиста.

– Вы владеете стенографией?

– Нет, – отвечал парнишка в домотканой одежде, – но я могу попробовать.

Его спустили в лифте.

Но Эйзекайю не так легко было обескуражить. Он обошел четырнадцать мест, где предлагались вакансии.

Отелю «Уолдорф-Астория» требовался шеф-повар.

– Умеете готовить? – спросили его.

– Нет, – отвечал Эйзекайя, – но испытайте меня, сэр! Дайте мне яйцо, и я в лепешку расшибусь, чтобы вам угодить!

Слезы градом катились по мальчишескому лицу.

Эйзекайю вытолкали взашей.

Он пробовал устроиться телеграфистом, но не имел ни малейшего понятия о телеграфии, и его снова прогнали.

К вечеру Эйзекайя проголодался. Он снова ступил под своды отеля «Уолдорф-Астория», где его встретил высокий швейцар.

– Хозяин, – попросил героический юноша, – одолжите денег на пропитание.

На Эйзекайю спустили собак.

Да, читатель, таковы они, жестокие нравы большого города.

Четырнадцать дней искал Эйзекайя работу и порой находил, но лишь для того, чтобы снова потерять.

Несколько дней подвизался он бухгалтером в страховой компании, но был уволен, потому что не умел врать. С неделю трудился кассиром в банке, но и там долго не продержался, отказавшись подделать чек. Три дня прослужил Эйзекайя трамвайным кондуктором, но и оттуда юношу выгнали, так как он не желал подворовывать медяки.

Теперь ты видишь, читатель, какова она, изнанка бизнеса в большом городе!

Дни шли, но Эйзекайя по-прежнему не находил работы. Он изрядно поиздержал свои и без того скудные средства. Теперь юноша пасся в Центральном парке, запивая сухую траву водой из конских поилок, расставленных Обществом защиты животных от жестокого обращения.

Со временем лицо юноши осунулось и посуровело – большой город оставил на нем свою неизгладимую печать.

Однажды вечером Эйзекайя стоял на тротуаре. Час был поздний, мимо сновали редкие прохожие.

– Видит Бог, я исчерпал честные способы! – вскричал юноша, грозя кулаком огням большого города. – Остались нечестные. Буду попрошайничать. Еще ни один Босота не был попрошайкой. Я стану первым, – хмыкнул Эйзекайя, издав горький смешок.

Мимо проходил прилично одетый господин.

Эйзекайя схватил его за горло.

– Что, опять? – вскричал прохожий в страхе. – Только не проси работы! Сколько можно объяснять, что ее у меня нет?

– Я не нуждаюсь в работе, – мрачно промолвил Эйзекайя. – Я – нищий, прошу милостыню.

– Давно бы так! – облегченно воскликнул прохожий. – Это ж совсем другое дело! Вот тебе десять долларов, ступай и напейся.

Деньги! Незнакомое ощущение власти пьянило.

– Напейся, – пробормотал Эйзекайя хрипло, – и что, и напьюсь.

Свет, лившийся из аппарата по продаже газированной воды, привлек внимание юноши.

– Шипучки мне, – бросил Эйзекайя, швырнув деньги на прилавок. Он опрокидывал стакан за стаканом, пока голова не пошла кругом. Побродил по магазину, врезаясь в витрины, вытряс из автомата спички и жевательную резинку и, шатаясь, вывалился на улицу после тринадцати газировок и одного лимонада.

– Злодеяние, – бубнил он, – вот чего я жажду…

Теперь прохожие почтительно обходили его. На углу маячил полицейский.

Эйзекайя схватил булыжник и швырнул в представителя закона, угодив тому в ухо.

Полицейский подмигнул Эйзекайе и укоризненно погрозил пальцем. Это был тот самый страж порядка, который ударил юношу четырнадцать недель назад.

Лелея в душе преступные замыслы, Эйзекайя двинулся по улице. В витрине галантерейного магазина были выставлены новогодние подарки.

– Мне нужен револьвер, – сказал Эйзекайя владельцу.

– Все, что хотите, сэр, – ответил тот. – Какой предпочитаете? Для выхода или попроще, для домашних нужд? Есть превосходный семейный револьвер, могу предложить крупногабаритную модель.

Эйзекайя выбрал оружие и вышел вон.

– Скорей бы вломиться куда-нибудь и что-нибудь украсть, – бормотал он.

Эйзекайя подошел к одному из самых роскошных особняков Пятой авеню и позвонил в дверь.

В сияющем проеме возник человек в ливрее.

– Где твой хозяин? – спросил Эйзекайя, наставив на него револьвер.

– Хозяин наверху, сэр. Деньги пересчитывает, – ответил лакей.

– Скажи, как туда пройти. Я пристрелю его, а деньги заберу.

– Как вам будет угодно, сэр, – почтительно отозвался слуга. – Он на втором этаже.

Эйзекайя дважды выстрелил в слугу и поднялся наверх.

Хозяин особняка сидел в кабинете на втором этаже. Настольная лампа освещала груду золота на столе.

На лице старика застыла глупая благодушная улыбка.

– Что вы делаете? – поинтересовался юноша.

– Считаю свои деньги, – ответил хозяин особняка.

– Кто вы? – сурово вопросил Эйзекайя.

– Филантроп, – объяснил старик, – я жертвую деньги нуждающимся. Учреждаю награды героям, раздаю премии капитанам, которые первыми покидают судно, выпрыгивая за борт, самоотверженным пожарным, которые вышвыривают жильцов из верхних окон горящих домов. Я посылаю американских миссионеров в Китай, китайских в Индию, а индийских в Чикаго. Я собираю деньги для спасения от голодной смерти преподавателей колледжей, ничего другого не заслуживших.

– Чудовищно! – вскричал Эйзекайя. – Только смерть! А ну встать! А теперь откройте рот и закройте глаза.

Старик встал.

Раздался громкий хлопок, филантроп упал. Пуля пробила жилет, разодрав в клочья подтяжки.

Преступный жар тлел в глазах Эйзекайи. Он принялся набивать карманы золотом.

Тем временем на улице поднялась суматоха.

– Полиция, – пробормотал юноша. – Подожгу дом, и бежать!

Он чиркнул спичкой и поднес ее к ножке стола.

Несгораемый стол не горел. Эйзекайя поднес спичку к двери, но тщетно. Книжный шкаф, книги – все вокруг было несгораемым!

Обезумев, Эйзекайя рванул с шеи целлулоидный воротничок, поджег его и принялся размахивать воротничком над головой. Языки пламени заплясали в окнах.

– Пожар! Пожар! – завопила толпа.

Юноша бросился к двери и швырнул воротничок в шахту лифта. Железный лифт со стальными тросами мгновенно стал бушующим огненным жерлом, огонь перекинулся на медные дверные заклепки и цементный пол. Над особняком взметнулись дымные колонны.

– Пожар! Пожар! – вопила толпа.

Доводилось ли тебе, читатель, быть свидетелем пожара в большом городе? О, это поистине впечатляющее зрелище! Большой город жесток, но именно в такие минуты способность его жителей сообща противостоять опасности проявляется во всем своем величии.

Огонь не успел вырваться наружу, его продвижение остановили слаженные действия горожан. Вдоль улиц выстроились длинные шеренги людей, передающих ведра с водой по цепочке.

Вода плескалась в фасады соседних домов, текла вдоль тротуаров, билась в телеграфные столбы, потоками омывала возбужденную толпу. Улицы утопали в воде. Горожане работали не щадя себя.

Посередине улицы в мгновение ока установили подъемный кран, взметнувший стрелу на высоту в шестнадцать-семнадцать футов. Какой-то отчаянный малый взобрался на самый верх и, поднимая ведро за ведром, с холодной решимостью опытного пожарного окатывал собравшихся внизу.

Огонь бушевал целый час. Эйзекайя из окна бесстрашно разряжал в толпу обойму за обоймой, вокруг него бушевало пламя.

В ответ палила добрая сотня револьверов.

Еще час не прекращалась стрельба. Попади хоть кто-нибудь в цель, без раненых не обошлось бы.

Когда пламя погасло, в обреченный особняк ворвались полицейские.

Эйзекайя отбросил револьвер и скрестил на груди руки.

– Босота, – обратился к нему начальник полиции, – я арестую вас за убийство, ограбление, поджог и заговор. Вы славно постреляли, старина, и я вне себя от огорчения, что приходится вас задержать.

Когда Эйзекайя появился внизу, толпа встретила его овациями. Истинное мужество всегда найдет дорогу к сердцам.

Полицейские усадили Босоту в автомобиль и умчали в участок.

Начальник полиции предложил арестованному свою фляжку и сигару. Они мило проболтали всю дорогу.

Новая жизнь приветливо распахнула двери перед Эйзекайей. Он больше не был презренным изгоем, теперь он стал уважаемым представителем американского криминального сообщества.

Начальник полиции показал Эйзекайе камеру.

– Надеюсь, вам понравится, – сказал он взволнованно. – Это лучшее, чем я располагаю. Завтра вы получите комнату с ванной, но на сегодня придется довольствоваться этим.

На прощание начальник полиции пожелал Эйзекайе доброй ночи и закрыл дверь, но тут же вернулся.

– Желаете завтракать у себя или не побрезгуете общим столом? Ребята сгорают от нетерпения вас поприветствовать.

Наутро, не успел Эйзекайя встать, начальник полиции уже стоял у его кровати с новой одеждой в руках: шелковой шляпой, сюртуком, шерстяными брюками в мелкую клетку, начищенными ботинками и гетрами.

– Не вздумайте отказываться, мистер Босота! Нельзя допустить, чтобы вы появились в суде в неподобающем виде.

Одетый с иголочки, тщательно выбритый, Эйзекайя спустился вниз, где его представили первым городским чиновникам. Попыхивая сигарами, они обсудили события прошлого вечера.

В течение утра множество важных персон засвидетельствовали Эйзекайе свое почтение.

– Вы должны знать, сэр, – обратился к нему редактор крупнейшей ежедневной газеты, – что ваш героический поступок обсуждают по всей стране! То хладнокровие, с которым вы стреляли в слугу, делает вам честь и еще громогласнее утверждает власть неписаных законов!

– Ах, мистер Босота, – восклицал другой гость, – и почему я не встретил вас раньше? Мне сказали, что вы живете в Нью-Йорке уже несколько месяцев. Вот моя карточка. Как лучшая адвокатская контора в городе, почтем за честь защищать вас. Поверьте, это не пустые слова! Благодарю вас, сэр. До суда осталась пара часов, поэтому позвольте, я сам отвезу вас к себе. Жена устраивает в вашу честь небольшой прием.

Суд состоялся после обеда. Появление Эйзекайи встретили овацией.

– Мистер Босота, – провозгласил судья, – я откладываю заседание на несколько дней. Мне стало известно, что недавно вам довелось пережить сильнейшее нервное потрясение. Ваши друзья считают, что вы не сможете надлежащим образом защищать свои интересы перед правосудием, пока как следует не отдохнете.

Когда Эйзекайя покидал суд, судья присоединился к овациям.

Следующие несколько дней юноша трудился не покладая рук. Приемы, заседания, составление защитной речи, призванной продемонстрировать, на зависть адвокатам, его природную смекалку.

Газетчики умоляли об интервью. Бизнесмены буквально рвали на части. Эйзекайя стал членом правления нескольких национальных компаний. Ходили слухи, что, если ему будет вынесен оправдательный приговор, он займется слиянием крупнейших американских преступных синдикатов.

Суд открылся неделю спустя и продолжался два месяца. Юноше предъявили пять обвинений: в поджоге – за уничтожение стальной кабины лифта; в административном правонарушении – за выстрел в слугу; в мелкой краже; в убийстве филантропа, которое приравняли к детоубийству; а также в уголовном преступлении с отягчающими обстоятельствами – в стрельбе по полицейским, не причинившей вреда.

В этом чрезвычайно запутанном процессе участвовали эксперты со всей страны. Провели даже исследование мозгов старого филантропа, каковые обнаружены не были.

Трижды кандидатуры присяжных отклонялись по причине их предвзятости, дважды – по причине неосведомленности и, наконец, по причине невменяемости.

Процесс продвигался ни шатко ни валко, в то время как деловая активность Эйзекайи только возрастала.

Наконец он решил, что с судом пора завязывать.

– Джентльмены, – заявил Эйзекайя в последнем слове, – я вынужден извиниться, что более не имею возможности присутствовать на ваших заседаниях. Однако вы всегда можете рассчитывать на меня, если мне удастся выкроить для вас часок-другой в моем напряженном деловом расписании. В то же время спешу заверить, что и дальше буду следить за ходом процесса с живейшей заинтересованностью.

И он покинул суд под троекратное «ура» и пение «Забыть ли старую любовь».

После его ухода процесс и вовсе заглох.

Обвинение в поджоге было снято из-за отказа истца от выдвинутого иска, обвинение в краже – по истечении срока давности. Убийство слуги оправдано ввиду смягчающих обстоятельств.

Обвинение в убийстве филантропа было снято по согласию сторон, причем Эйзекайе возместили убытки от потери револьвера и патронов.

Дело было признано подлежащим исключительной юрисдикции и передано в Верховный суд Соединенных Штатов Америки.

Где и пылится до сих пор.

Тем временем Эйзекайя Босота – с недавних пор управляющий Корпорации защиты взломщиков – остается одним из самых перспективных финансистов Нью-Йорка и подумывает баллотироваться в Сенат.

(машинный перевод с русского)

Легко и привольно разливались простые слова на свежем утреннем воздухе.

То пела Ханна с Холмов, ловившая раков в речушке, что вилась через долину Глен.

Вокруг расстилался типичный пейзаж Северной Шотландии. Непроходимые леса тянулись на сотни ярдов во всех направлениях, крутые холмы вздымали вершины на семьдесят пять футов вверх. Речушка впадала в живописное шотландское озеро у подножия холмов, а в просвете между холмами виднелось море. Вдоль речушки, в которой плескалась Ханна, дорога сбегала с холмов, чтобы вскоре подняться на береговые утесы.

Не много на Северо-Шотландском нагорье мест краше, чем Глен Учертанарогах. И поистине нет мест более славных своей историей.

Именно там Красавчик принц Чарли отсиживался после поражения в битве при Куллодене. Там возвышается громадный валун, под которым отлеживался Брюс, выиграв битву при Баннокберне. Вокруг него разбросаны камни поменьше, укрывавшие ковенантеров во времена гонений, которым те подвергались при Стюартах.

Через Глен шел Монтроз на славном пути к Килликранки, а ниже в долине валун до сих пор отмечает место, где Уильям Уоллес остановился сменить исподнее, спасаясь от гнева Роб Роя.

Подобные мрачные воспоминания придают этому месту особый ореол.

Поистине большинство важнейших событий шотландской истории совершалось в долине Глен, а озерцо, лежащее на ее дне, стало сценой самой вдохновенной морской битвы в истории Грампианских гор.

Однако ничто в то мирное апрельское утро не напоминало о кровавых страницах местной истории. Склоны холмов заплели утесник, бузина, баклажаны и шотландские башмачки, в ветвях гомонили дрозды, коноплянки, сороки, галки и прочие певчие птицы Северо-Шотландского нагорья.

Итак, стояло славное шотландское утро. Тихо моросил дождь, увлажняя насквозь пропитанный водой ласковый мох. Серые клочья тумана сновали туда-сюда, освежая напоенный живящей влагой слегка сыроватый и чуть промозглый воздух.

Воспоминания о таких утренних часах неизменно вышибают слезу из очей истинного шотландца, влачащего дни на чужбине. Знай, читатель, ничто так не трогает гордое шотландское сердце, как простая дождинка или звук выжимаемой половой тряпки.

Прекрасная Ханна с Холмов пела свою древнюю песнь. Юный свежий голосок спорил с шелестеньем дождя. Казалось, даже птицы замедляют полет, чтобы насладиться ее пением, а выслушав безыскусные гэльские слова, с глухим стуком шлепаются в траву.

Сама шотландская дева являла собой восхитительную картину.

Воды горной речушки с плеском омывали ее голые лодыжки. Раки резвились у ног Ханны, ласково льнули к пяткам, не желая покидать речные воды, чтобы успокоиться в подоле ее голубого фартука.

Сцена, способная вдохновить Берн-Джонса, Альма-Тадему и заядлого любителя раков.

Неудержимый поток золотистых волос скреплял кусок проволоки для чистки дымоходов.

– Не продашь ли раков?

Ханна подняла глаза. Перед ней, в нескольких ярдах выше по реке, стоял юноша.

Дева не могла оторвать глаз от прекрасного видения, словно перед ней было существо высшего порядка.

В руке юноша держал острый прутик и корзину. На нем был типичный костюм английского джентльмена, собравшегося поудить лосося: особые сапоги высотой до бедра, узкая куртка для рыбной ловли, перетянутый поясом заядлого рыбака, и шапочка для рыбоужения.

В корзине, впрочем, не болталось ни одной завалящей рыбешки.

Юноша приблизился к деве с Холмов.

Одного взгляда хватило Ханне, чтобы признать в нем Иена Маквинуса, нового владетеля здешних земель.

И в тот же миг она отдала ему свое сердце.

– Извольте вам, – сказала Ханна, протягивая юноше лучших раков.

Сложив раков в корзину, юноша выудил из жилетного кармана монетку в шесть пенни.

– Не возражаешь, если я заплачу? – спросил он.

Ханна взяла монету и повертела в руке. Кровь бросилась в лицо гордой дочери Холмов.

– Рыбу за деньги не продаю, – промолвила она.

Речь гордой рыбачки тронула юношу до глубины души. Он протянул ей полкроны, выпрыгнул на берег и, посвистывая, удалился, а Ханна осталась стоять в воде, словно зачарованная. Сердитый голос, звавший ее по имени, вывел деву из задумчивости.

– Ханна, Ханна, совсем ты, девица, ополоумела, вольно ж тебе заглядываться на Маквинуса!

В тот же миг Ханна поняла, что натворила.

Она говорила с Маквинусом, первая из Макшамусов за пятьдесят лет! Более двух столетий между горными кланами Маквинусов и Макшамусов пылала вражда из тех, что разрывала на части шотландский народ.

Религиозная непримиримость лишь подстегивала ненависть между кланами.

Это случилось шесть поколений назад, на пиру. В те времена неукротимый нрав горцев находил выход в буйных застольных оргиях, а теологические споры грозились перейти в потасовку. Непреклонный кальвинист Шамус Макшамус, выпив лишнего, заявил, что только вера обрекает на вечные муки. Его оппонент Вимпер Маквинус стоял на своем: залог вечных мук – упорный труд. Перебравший спиртного Макшамус запустил в Маквинуса через стол овсяную лепешку, поразив врага насмерть.

Макшамуса судили. И хотя за его защиту взялся один их самых бойких адвокатов в Учертанарогах, убийцу оправдали. В ночь после суда Вангус Маквинус, сын убитого, затаился в низине, где дорога через Глен взмывает на утесы, и застрелил Макшамуса из волынки, породив вражду, с неутолимой яростью бушевавшую сто пятьдесят лет.

С каждым поколением различия между кланами проявлялись все острее. Макшамусы и Маквинусы носили тартаны с разными узорами, ходили в разные церкви, употребляли виски разных сортов и придерживались противоположных доктрин относительно вечных мук.

Прекращению вражды никак не способствовало то обстоятельство, что со временем Маквинусы разбогатели, а Макшамусы впали в бедность.

За время жизни одного поколения кого-то из Макшамусов или Маквинусов непременно убивали, и всегда там, где дорога через Глен взмывала к утесам.

Когда спустя два поколения на Маквинусов свалилось богатство – на их землях нашли уголь, – они, желая выказать презрение к Макшамусам, иммигрировали в Америку. В свою очередь, Макшамусы, демонстрируя презрение к Маквинусам, остались жить в Глене, но память о вражде продолжала гореть негасимым пламенем.

И вот потомок Маквинусов вернулся на землю предков и выкупил поместье Лох-Учертанарогах рядом с долиной Глен. Иен Маквинус знать не знал ни о какой вражде. Для него, взращенного вдали от отчего дома, шотландские обычаи были пустым звуком, а тартан – куском разноцветной материи. Килт он надевал только на Хеллоуин, а от дождя кутался в плащ. В юном Иене Маквинусе не осталось ничего шотландского. Вдобавок ко всему он привез из Америки молодую жену – жеманную напудренную блондиночку, чьи изящные округлости вызывали в памяти мясохладобойни Среднего Запада.

Иен Маквинус был ее рабом. Именно для нее купил он раков у Ханны с Холмов. Ради нее приглядывался к прекрасной деве, так как жена задумала привезти в Чикаго горничную-шотландку.

Тем временем Ханна, поглощенная чувствами, брела за отцом Ойстером Макойстером в хижину Макшамусов.

Даже в преклонных годах Ойстер Макойстер Макшамус являл собой превосходный образчик шотландской породы. Девяноста семи лет от роду, он, казалось, сумел обмануть время, тогда как иные его соплеменники демонстрировали явные признаки вырождения.

Ойстер Макойстер Макшамус держался ровно, как палка, а высокий рост и национальный шотландский костюм лишь подчеркивали статность горца. Костюм состоял из иссиня-черной бархатной куртки, свисавшей с плеч до середины спины, далее следовал короткий килт из тартана фирменной расцветки Макшамусов, доходивший до середины бедер. Здесь костюм на время прерывался, возобновляясь в виде гольфов, приспущенных до середины икр, и завершаясь ботинками с особенными пряжками. На голове Макшамуса красовался шотландский берет, заломленный как раз посередине между ухом и макушкой. Из него до середины торчало перо птицы-носорога, трепетавшее на ветру.

Под мышкой Ойстер Макойстер Макшамус нес пару волынок, которые издавали при ходьбе глубокий заунывный стон, вгонявший несчастных, вынужденных ему внимать, в меланхолию и беспробудное отчаяние.

В дверях хижины горец обернулся и сурово вопросил дочь:

– О чем поведал Маквинус у реки?

– Не о многом, – отвечала Ханна и добавила, ибо для нее правда была превыше отцовского гнева: – За рыбу дал мне шестипенсовик он.

– Серебро! – взревел горец. – Маквинусово серебро!

Ханна протянула отцу монету. Ойстер Макойстер швырнул ненавистное серебро на землю, подобрал и с силой запустил в стену хижины, снова подобрал и яростно сунул в карман килта.

Отец и дочь вошли в хижину.

Никогда еще Ханне не доводилось видеть, чтобы отцовское чело хмурилось так сурово.

Казалось, притих весь дом.

В молчании вкушали Макойстеры скудную трапезу: кашу из овса и шотландский виски. После ужина мать взялась за спицы. Движимая материнской любовью, усердно трудилась она над вязаньем. Старший сын Джейми учился в Эдинбурге на священника, и матушка – ибо кто мог знать, какие испытания готовит ему судьба? – задумала подарить сыну на окончание университета вязаные штаны. Ей хотелось сделать Джейми сюрприз, и штаны вполне годились на эту роль.

Ойстер Макшамус углубился в Ветхий Завет, а Ханна таращилась в торфяной очаг, мечтая о юном красавце помещике.

Лишь однажды горец нарушил молчание.

– Маквинус вернулся, – промолвил он, посмотрев на кремневый мушкет, висевший на стене.

Всю ночь Ханне снились древняя семейная вражда, долина Глен и река, любовь, раки и владелец Лох-Учертанарогах.

Шли дни.

И каждый день прекрасная шотландская дева виделась с новым помещиком, а ее отец о том не ведал.

По утрам юный Маквинус ловил рыбу. Иногда на нем был костюм для рыбной ловли, иногда короткие штаны в черно-белую клетку и рубашка в черно-белые ромбы.

Ради него прекрасная шотландская дева вплетала в косы шотландский чертополох и прикалывала к груди побеги лопуха.

Иногда он заговаривал с ней. О, как ценила Ханна каждое слово!

Однажды, завидев вдали ее отца, он спросил, что это за дряхлая сардина в дамских подштанниках, и де-ва радостно отвечала, что это ее отец. Ей, дочери рыбака, польстило, что отца перепутали с сардиной.

В другой раз юный Маквинус поинтересовался, умеет ли она управляться по дому. Сердце Ханны возликовало. Она стала задумываться о штанах для своего избранника – вроде тех, что довязывала мать для брата Джейми.

Каждый вечер после захода солнца Ханна, таясь от родных, высматривала в окне юного Маквинуса, мчащегося на автомобиле через долину Глен к морю.

Шесть поколений ни один Маквинус не решался миновать проклятое место, но Иен об этом и не подозревал.

Иногда автомобиль Маквинуса попадался на глаза Ойстеру Макойстеру, и тогда горец, стоя на обочине, осыпал голову врага гэльскими проклятиями.

Однажды, когда отца не было дома, Иен остановился и предложил стоявшей у дороги Ханне прокатиться. С замирающим сердцем слушала дева рассказ об устройстве автомобиля. Если бы отец узнал, что она сидела рядом с Маквинусом, то убил бы дочку на месте.

Трагедия ее любви стремительно приближалась к финалу.

Каждый день встречала она юного помещика у реки.

Каждый день отдавала ему лучших раков.

Каждый день вплетала в косы свежий чертополох.

И каждую ночь втайне от матери провязывала в штанах еще один ряд.

А юный помещик, вернувшись домой, заметил напудренной блондиночке, что рыбачка не так глупа, как выглядит.

И вот настал вечер, когда судьба Ханны была решена.

– Ханна, – промолвил Маквинус, стоя рядом с девой в реке, – я хочу увезти тебя в Америку.

Дева без чувств упала в его объятия.

Иен прислонил ее к дереву и отправился домой.

Когда через час Ханна вошла в родную хижину, отец стоял у очага, не сводя глаз с огня и крепко сжимая в руке мушкет. Вражда наложила отпечаток на суровый лик горца, с губ слетали проклятия. Эллен, его жена, цеплялась за мужнину руку, пытаясь урезонить Макшамуса, но все было тщетно.

– Будь проклят он! – бормотал Ойстер Макшамус. – Пристрелю негодяя, только завижу автомобиль – это рычащее исчадие ада!

Тогда только поняла Ханна, что Ойстер Макшамус видел ее с Иеном у реки. Опрометью выскочив из хижины, дева бросилась к усадьбе, чтобы предупредить избранника. О, только бы уберечь возлюбленного от отцовского гнева! Сгущалась ночь. Набрякшие облака грозили прорваться ливнем. Однако Ханна упрямо неслась вперед. Загрохотал гром, взревел взбесившийся речной поток. И вот горная гроза обрушила на землю свою ярость. Небеса стали ареной, где силы природы сошлись в смертельном поединке. Но им было не остановить гордую шотландскую деву. Снова и снова молния била прямо в Ханну, но дева не останавливалась. Спотыкалась о камни, проваливалась в ямки, налетала на плетеные изгороди, врезалась в каменные стены, однако ни разу не замедлила бега. Все быстрее и быстрее бежала Ханна, а гроза не утихала. Сверкали молнии, грохотал гром, все вокруг полыхало. Валились деревья, изгороди отрывались от земли, птицы падали замертво, сраженные молнией. Собаки, овцы и коровы кружились вокруг Ханны, оторванные от земли силой ветра.

Добежав до усадьбы, Ханна остановилась на пороге. Гроза умерила свою ярость, ливень стих, и на краткий миг вокруг развиднелось. Из окон особняка лился свет. Ханна смутилась. Дурные предчувствия охватили деву. Она вроде бы различила женский смех. Подойдя к окну, Ханна заглянула внутрь. Ноги словно вросли в землю.

Иен лежал на диване. Халат оттенял красоту бледного лица. Свернувшаяся рядом напудренная блондинка кормила его шоколадными конфетами. Ханну как громом поразило – выходит, Иен посмеялся над ее любовью! Он покупал ее раков, чтобы обманом завоевать сердце девы и, натешившись, отшвырнуть его прочь!

Ханна отпрянула от окна, рванула с шеи чертополох. Взгляд девы упал на автомобиль под навесом.

– Исчадие ада! – пробормотала она. В глазах девы зажглась бесшабашная ярость предков.

Рывком откинув брезент, Ханна вскричала:

– Недолго искать тебе мишень, Ойстер Макшамус!

Мгновение спустя автомобиль грохотал по горной тропе. Вцепившись в руль, обезумевшая дева неслась вниз, не разбирая дороги. Гроза вернулась, но теперь громовые раскаты сливались с ревом двигателя. Мощная передняя фара выхватила из темноты деревья и реку, ослепила Ойстера, торчавшего под скалой с мушкетом в руке. Ослепляющий призрак зажег древнюю кровь в жилах горца.

Все случилось одновременно: вспышка молнии, грохот мушкета, раскаты грома – и машина увлекла обреченную деву вниз со скалы.

Ее нашли утром. Без движения, почти погребенная под песком, лежала она на боку, под безоблачным шотландским небом. Лежала тихо и покорно. Казалось, морские птицы замедляют полет, чтобы взглянуть на нее с высоты.

Местные собрались в кружок и грустно качали головами. Они не пытались ее собрать. Да и что толку? Бензобак был искорежен до неузнаваемости, шланг лопнул, передача рассыпалась, а от руля остались одни обломки. Никогда уже не лететь ей вниз по горной дороге.

Спустя некоторое время горцы, превозмогая скорбь, отправились искать Ханну. Она лежала, до половины засыпанная песком и водорослями, а прекрасные волосы пропитались бензином.

Затем селяне отыскали Ойстера Макшамуса. Он лежал, до половины зарывшись в траву и насквозь пропитавшись виски. Нашли и Эллен. Она лежала у двери хижины, до половины погребенная штанами Джейми.

Но жизнь не покинула Макшамусов. Им терли руки, массировали ноги, прикладывали к животам горячие кирпичи, вливали в горло горячее виски. Последнее возымело действие.

В подобных случаях виски всегда помогает.

Все Макшамусы выжили, однако вражда умерла навеки. Отважная Ханна положила ей конец.

В августе 1867 года я поднялся на борт «Шалуньи Салли», стоявшей на якоре в порту Грейвсенда. Мне предстояло заступить на место второго помощника капитана.

Впрочем, не стоит забегать вперед, прежде я расскажу о себе.

Я был в ту пору высоким юношей, здоровяком и красавцем, бронзовым от луны и солнца, а местами – там, где на кожу падал свет далеких звезд, – в медную крапинку. Честность, природный ум и незаурядная смекалка сочетались на моем открытом лице с христианским добросердечием, простодушием и скромностью.

Всходя на палубу, я с гордостью отметил, как моя статная фигура бравого моряка отразилась от смоляной бочки, стоявшей у мачты, а после промелькнула на поверхности трюмной воды, плескавшейся в помойном ведре.

– Добро пожаловать, мистер Треплок! – воскликнул капитан Трюм, вышагивая из нактоуза. Перегнувшись через гакаборт, он пожал мне руку.

Передо мной стоял бывалый моряк лет тридцати – шестидесяти, крепкий, чисто выбритый – за исключением пышных бакенбард, окладистой бороды и тонких усиков, – а его преизрядную корму обтягивали широченные парусиновые штаны, на которых уместилась бы вся история британского флота.

За его спиной жались первый и третий помощники – тщедушные тихони, с опаской, как мне почудилось, косящиеся на своего капитана.

Вечером корабль покидал порт. На палубе стоял милый сердцу каждого моряка переполох. Матросы приколачивали к палубе мачты, прилаживали к борту бушприт, драили шпигаты с подветренной стороны, заливали горячей смолой трапы.

Прижав рупор к губам, капитан Трюм отдавал приказания сурово и без церемоний:

– Полегче, джентльмены, у нас уйма времени! Да смотрите не стойте на солнцепеке. Осторожнее, Джоунз, ишь куда забрался! Ай-ай-ай, Уильямс, ты весь извозился в смоле. На кого похож, смотреть совестно!

Прислонившись к гафелю грота, я тосковал. Да, дорогой читатель, я тосковал по матушке. Надеюсь, ты не станешь мне на это пенять. В тяжелую минуту я всегда прислоняюсь к чему-нибудь и думаю о матушке, а если дела совсем плохи – становлюсь на одну ногу и тоскую о батюшке. И тогда мне все нипочем.

Тосковал ли я о ком-то моложе, чем матушка, и прекраснее, чем батюшка? О да.

– Крепись, милая, – прошептал я, когда она спрятала головку под мой бушлат и в порыве девичьей тоски что было силы пнула меня каблуком. – Каких-нибудь пять лет плавания плюс еще три, и я накоплю деньжат, раздобуду подержанную сеть, и заживем на берегу в свое удовольствие.

Тем временем приготовления к отплытию завершались: мачты были приколочены, паруса прибиты, матросы рубили концы.

– Готовы? – проорал капитан.

– Так точно, сэр!

– Так поднимайте якорь! И пошлите кого-нибудь открыть буфет.

Открывание буфета! Последний ритуал перед отплытием. Как часто в моих странствиях я был свидетелем этой печальной церемонии. Оцепеневшая горстка матросов с печальными лицами приговоренных к разлуке с отчим домом замерла в ожидании посланца с ключом от буфета.

Эта история случилась на Рождество. Подумать только, на Рождество! С его искрящейся тысячами крохотных бриллиантов снежной мантией, с его весельем, пирами и забавами. На Рождество с его… да что тут скажешь – это случилось на Рождество.

Небольшое уточнение: Рождество еще не наступило, на дворе стоял сочельник. Сочельник! С его снежной мантией, тихо белеющей под ясной луной (а также всем вышеперечисленным).

Но и это еще не все!

Этот сочельник мы встречаем на старой ферме, читатель. Неужто ты забыл о ней? Пусть жажда наживы навеки оторвала тебя от родных мест, но неужели светлый образ дома, где ты вырос, не встает пред твоим мысленным взором в те редкие мгновения, когда ты поднимаешь глаза от письменного стола? Старая ферма под холмом, снежные шапки на деревьях, уютные амбары и стога на заднем дворе. Свет керосиновой лампы падает на снег, и четкие силуэты видны с другой стороны заросшей можжевельником долины. Чистый свет, льющийся из окон старой фермы, проникает сквозь годы, сквозь три десятилетия! Куда до него новомодному электричеству! Скажи, читатель, неужто ты никогда не отрывался от суеты большого города с его стяжательством и нечестивым поклонением мамоне, чтобы вспомнить о тихой ферме под холмом? Что, никогда? Да ты бездушный негодяй, читатель, вот ты кто!

Итак, стоял сочельник.

Из окон старой фермы лился теплый свет, в котором мешались алые сполохи очага и желтые отблески керосиновой лампы.

Джон Эндерби и его жена сидели на кухне. Знаешь ли ты, читатель, что значит для фермера его кухня – с очагом из облупившихся кирпичей и старой плиткой в углу? Здесь обитатели фермы готовят, едят и проводят почти все время. Это их гостиная. Кроме спален, на ферме есть еще промерзшая каморка с органом, играющим религиозные гимны для гостей, но ее используют лишь для музыки и похорон, а на кухне живут. Неужели ты не видишь ее перед собой? Нет? Да ты, я гляжу, непроходимый тупица!

Старый Джон Эндерби сидел у стола, положив голову на руки, словно пряча небритое лицо, изборожденное страдальческими складками. Время от времени фермер вставал, чтобы с грохотом швырнуть в очаг свежих поленьев, и тогда сноп искр взлетал в дымоход.

По другую сторону очага с безмолвной покорностью на лице, свойственной ее полу, сидела в кресле его жена Анна.

Что за горе терзало их, спросишь ты, читатель? Неужели еще не понял? Неужели ты совсем забыл старую ферму и печаль ее обитателей больше не трогает твою душу? Прочтя, что стоял сочельник и старый фермер швырял поленья в очаг, ты должен был догадаться!

Старую ферму заложили! Десять лет назад Джон Эндерби опрометчиво влез в долги и, терзаемый сожалениями, обезумев от отчаяния и ревматизма, заложил ферму за двадцать четыре доллара тридцать центов.

В полночь истекал срок залога. Подумать только, в Рождественскую ночь! Стоит ли удивляться тому, с какой дьявольской изощренностью судейские подгадали срок выплаты. Вообрази, читатель, в полночь главной ночи в году на старую ферму придут люди с молотками и гвоздями, чтобы наглухо ее заколотить!

Итак, безутешная пара коротала на кухне сочельник.

Анна с тихой покорностью на лице, свойственной ее полу, сидела молча, лишь временами хваталась за книжку. Но ни Беньянова «Жизнь в святости, смерть в святости», ни Дантов «Ад», ни «Критика чистого разума» Канта не могли утешить несчастную. Наконец Анна обратилась к «Альманаху фермера» за тысяча девятьсот одиннадцатый год. Раскрытые книги валялись вокруг фермерши, с молчаливым достоинством несущей свою печаль.

Джон Эндерби, напротив, проявлял весь пыл своей необузданной натуры. Время от времени он тянулся к горшочку с пахтой и делал глоток дурманящей жидкости, пока его разум не запылал, как лиственница в очаге.

– Джон! – взмолилась Анна. – Оставь пахту в покое! От нее один вред. Ты только себя расстраиваешь!

– Пусть так, женщина, – с горьким смешком отозвался фермер, снова опустив голову в горшочек, – какая разница?

– Лучше б почитал Священную книгу, Джон. Поверь, отец, в нашем отчаянном положении нет лучшего лекарства.

Анна сняла с полки и протянула мужу истрепанный черный том Евклидовых «Начал».

Эндерби задумчиво принял книгу. Познания, которые получили фермер и его жена, были далеки от тех религиозных доктрин, которые прививали в те времена в обычных школах, – нет, им досталось первоклассное либеральное образование.

– Возьми ее, Джон, открой и прочти в час печали. Она успокоит тебя.

Сняв шляпу, фермер с благоговением прочел: «У равнобедренных треугольников углы при основании взаимно равны, и если продолжить равные прямые, то и углы под основанием взаимно равны».

Джон Эндерби отложил книгу.

– Не помогает, Анна. Сегодня вечером святые слова нейдут на ум.

Он встал, пошатнулся, потянулся к горшочку и, не успела жена вмешаться, опрокинул его и рухнул в кресло.

– Пусть забирают что хотят, – молвил он, – мне уже все равно.

Женщина печально смотрела на огонь.

Ах, если бы ее сыночек Генри был здесь! Генри, оставивший родных три года назад. Генри, чьи бодрые письма согревали родительские сердца, принося надежду в отчаявшийся дом.

Генри сидел в Синг-Синге. Судя по письмам, дела у мальчика шли в гору: лучший в тюремной бейсбольной команде, любимец охранников и капеллана, чемпион коридора по бриджу, Генри упрямо торил свой жизненный путь, воплощая древний дух Эндерби.

Его мать надеялась, что сын встретит Рождество в кругу родных, но Генри отписал, что не сможет оставить Синг-Синг. В честь Рождества тюремное начальство устраивает танцы и катание на санях. Ему никак не ускользнуть с вечеринки незамеченным.

Анна ничего не сказала сыну о том, что ждало старую ферму на Рождество.

Нет, на Генри рассчитывать не приходилось. Оставался Уильям, старше Генри на десять лет. Увы, он тоже давным-давно оставил родной дом, отправившись покорять большой город.

– Матушка, – заявил Уильям тогда, – я вернусь, когда у меня будет миллион. А до той поры – прощайте.

Как тосковало о нем материнское сердце! Добыл ли он свой миллион? Суждено ли ей увидеть сына живым? В ожидании его возвращения они с Джоном частенько мечтали, как сын вернется домой с миллионом или вышлет им деньги переводом. Но годы шли, а Уильям не возвращался. Большой город поглотил его, как поглотил множество парней со старых ферм.

Анна очнулась от раздумий.

Что это за звук? Похоже на робкий стук в дверное стекло, а вот и лицо, женское лицо, молящие глаза всматриваются в освещенную очагом комнату. Что за сверток прижимает к груди бедняжка, пытаясь укрыть его от снега? Еще не догадался, читатель? У тебя три попытки. Как, уже? Ты прав, так и есть!

Фермерша заспешила к двери.

– Господи помилуй! Кого это принесло в такую непогоду? Входи, дитя, согрейся у огня!

Женщина вошла, прижимая сверток к груди и всматриваясь громадными (не меньше дюйма в диаметре) глазами в Эндерби и его жену. Анна заметила, что на руке у нее нет обручального кольца.

– Как вас зовут? – спросила она.

– Каролина, – прошептала женщина, остальных слов хозяева не разобрали. – Я ищу приюта. Хочу, чтобы вы взяли ребенка.

Анна осторожно приняла сверток и положила его на верхнюю полку буфета, затем поставила перед озябшей гостьей стакан воды и пончик.

– Ешьте и попробуйте согреться.

Джон встал с кресла.

– Мне подкидыши не нужны, – сказал он.

– О, Джон, – взмолилась Анна, – вспомни, как сказано в Святой книге: «Равные одному и тому же равны и между собой».

Джон опустился в кресло.

Почему же у Каролины не было обручального кольца? Ах, читатель, неужели не ясно? Вижу, не ясно. Нет-нет, это не то, о чем ты подумал! У Каролины не было кольца, потому что, бродя по улицам большого города, она в сердцах выбросила его.

– К чему мне оно? – возопила бедняжка. – Зачем жене заключенного кольцо?

И, забрав ребенка, ушла из дома.

Приготовься, читатель, выслушать эту старую как мир, печальную историю.

Каролина с невыразимой нежностью положила младенца на скамейку в парке и пошла прочь. Спустя несколько минут ее догнал мужчина со свертком в руках.

– Простите, – задыхаясь, сказал он, – кажется, вы забыли это на скамейке.

Каролина поблагодарила.

Она зашла в зал ожидания вокзала Грэнд-Сентрал, нежно поцеловала младенца и оставила его на полке за буфетной стойкой.

Спустя несколько минут довольный собой полицейский вручил ей сверток.

– Кажется, это ваше, мадам.

Каролина снова поблагодарила.

Она оставляла сверток у стойки администратора «Уолдорф-Астории» и у билетных касс подземки.

Младенец неизменно возвращался обратно!

Пару раз Каролина швыряла сверток с Бруклинского моста, но что-то в движении крохотного кулька, летящего вниз, пронзало ее материнское сердце, и Каролина прыгала вслед за ним и вылавливала младенца из реки.

Тогда Каролина отвезла сверток за город. Поначалу она решила, не мудрствуя, положить младенца в снег у дороги и, отойдя подальше, забросать компостом, но что-то в манере, с какой крохотный кулек темнел на снегу, пронзило ее материнское сердце.

Каролина подняла сверток и побрела прочь.

– Где-то на свете есть дверь, за которой живут добрые люди, – пробормотала она на ходу и скоро набрела на старую ферму.

С истинной добротой, свойственной ее полу, Анна не стала изводить бедняжку расспросами. Аккуратно положив сверток в сундук, Анна удостоверилась, что гостья мирно спит в лучшей из ее спален, и вернулась к очагу.

Старинные часы пробили двадцать минут девятого.

И снова в дверь постучали.

В проеме возникла знакомая фигура деревенского поверенного. Его тулуп из овчины, целлулоидный воротничок и городские ботинки не вязались с простецкой обстановкой крохотной кухни.

– Эндерби, – спросил адвокат с порога, – можешь ли ты заплатить долг?

– Адвокат Перкинс, – молвил Джон в ответ, – дайте время, и я заплачу. Войдите в мое положение, еще пять лет – и я отдам все до последнего цента!

– Джон, это не в моей власти, – вздохнул адвокат. Под толстой (овечьей) шкурой билось нежное сердце. – Ты должен большой нью-йоркской корпорации «Пинчем энд компани», скупившей долговые обязательства. Или они получат деньги сегодня, или продадут ферму. Я ничем не могу помочь. Вот уведомление, Джон. Мне жаль. Нет-нет, никакой пахты, мне еще работать.

Сказав так, адвокат развернулся и вышел в снег.

Джон остался в кресле, погруженный в раздумья.

Огонь в очаге догорал.

Старинные часы пробили половину девятого, затем без четверти девять и продолжали выбивать четверти одну за другой, неуклонно приближая время полуночи.

Спустя некоторое время Эндерби встал и снял с крючка фонарь.

– Выселят нас или не выселят, – произнес он, – а скотине нужен пригляд.

Эндерби вышел во двор и всмотрелся в огоньки деревни на другой стороне заросшей можжевельником долины.

Он думал о сорока годах – тяжелых, пионерских годах, – прожитых на ферме, которую он построил собственными руками. С ее грубо сколоченной мебелью и старинной прялкой, на которой Анна пряла нитки для мужниных штанов, с деревянным телефоном и пеньком для колки дров, служившим ему обеденным столом.

Фермер смотрел на долину и вздыхал.

Джон не мог видеть, что внизу, в двух милях от фермы, санями правил человек в котиковой шубе и шелковой шляпе. Он все время вертел головой, словно за каждым поворотом узнавал знакомые места, и его лицо сияло в лунном свете. В поясе у возницы был зашит миллион золотыми монетами. У поворота человек в котиковой шубе остановил лошадь и пересчитал монеты.

Он не мог видеть, что сзади, в кустах, жадно ловя слабые отблески золота и сжимая в руке тяжелый терновый сук, притаился незнакомец. Его коротко остриженные волосы и осунувшееся лицо наводили на мысль, что последние годы он безвылазно провел за стенами Синг-Синга.

Когда сани вновь тронулись с места, незнакомец, словно верный пес, последовал за ними.

Тем временем Джон Эндерби в который раз обошел свои владения. Уложил спать упитанную корову, моргавшую на свет фонаря. Постоял над свиньями и – не будь он истинный фермер! – на краткий миг забыл все свои беды, обращаясь к каждой по имени. Джон с ужасом вспоминал, как хотел продать их, чтобы выплатить долг. Хвала Небесам, отныне он свободен от этого искушения.

Когда фермер вернулся в дом, сани стояли у ворот.

В дверях его встретила жена.

– Джон, пока ты был в коровнике, один человек напросился переночевать. Судя по одежке, из городских. Я постелила в спальне Уильяма. Ему она больше не пригодится.

– Разве можем мы отказать путнику в ночлеге, Анна?

Джон Эндерби поставил лошадь в конюшню и вернулся бодрствовать у очага, гадая, что принесет полночь.

В комнате наверху человек в котиковой шубе, устав с дороги, растянулся на кровати, не раздеваясь.

– Будто и не уезжал, – бормотал он, проваливаясь в сон. – Старая комната все такая же. Вот только старики сдали.

На глаза его навернулись слезы.

Он вспоминал, как пятнадцать лет назад оставил родной дом, как боролся за место под солнцем ради великой цели – разбогатеть. Думал об основанной им инвестиционной компании, которая с помощью несложной схемы выдаивала последние центы у задолжавших фермеров. И вот он вернулся, сдержал слово, вернулся с миллионом долларов, зашитым в поясе.

– Завтра, – бормотал он в полусне, – завтра я все им расскажу. Завтра Рождество.

Затем Уильям – да, читатель, а кто ж еще, как не он (смотри выше) – уснул.

Время шло, и каждый час приближал полночь.

И вот уже до двенадцати осталось всего полчаса.

– Генри! – вскрикнула Анна, вскакивая с места.

Дверь отворилась, и на пороге возникла мужская фигура.

Гость радостно бросился к Анне, и некоторое время мать и сын не выпускали друг друга из объятий.

Ибо то был Генри, незнакомец, прятавшийся в кустах. По его словам, он незаметно ускользнул из Синг-Синга, когда веселье было в самом разгаре.

– Увы, сынок, – вздохнула мать, когда первая радость от встречи утихла, – ты явился в недобрый час.

Анна поведала сыну о том, что угрожало их дому.

– Даже положить тебя некуда, – посетовала она, рассказав о несчастной женщине с младенцем и богаче, искавшем ночлега.

Генри внимательно выслушал про заезжего богача, и внезапно свет озарил его лицо.

– Хвала Всевышнему, теперь я знаю, что делать! – Понизив голос, он продолжил: – Только не шумите, отец. Этот богач наверху, на нем котиковая шуба и шелковая шляпа?

– Да, – отвечал Эндерби.

– Отец, я видел, как он ехал в санях через долину, пересчитывал деньги и ухмылялся. Миллион сто двадцать пять тысяч четыреста шестьдесят пять долларов с четвертью в пятидолларовых монетах!

Отец и сын молча посмотрели друг на друга.

– Я понял тебя, сынок, – твердо вымолвил Эндерби.

– Мы его задушим, – просто сказал Генри.

– Или пристукнем дубиной, – подхватил Джон, – и тогда заплатим долг.

Анна переводила взгляд с мужа на сына. В ее лице радость и надежда мешались с печалью.

– Генри, мой Генри! – воскликнула она с гордостью. – Я знала, он найдет выход!

– Пора, – сказал Генри. – Держи лампу, мать, хватай дубину, отец.

Стараясь не выдать охватившего их веселого оживления, все трое поднялись наверх.

Постоялец спал спиной к двери.

– Давай, мать, – твердо промолвил фермер, – ближе лампу. Бей за ухом, Генри, мальчик мой.

– Нет, отец, – сказал Генри, закатав рукава, и уверенно добавил тоном, не допускавшим возражений: – В челюсть, так надежнее.

– Как знаешь, сынок, тебе виднее, – заулыбался фермер, гордясь сыном.

И Генри поднял дубину… но что это, слышите? На другом конце долины ударил колокол деревенской церквушки. Раз, два, три – удары далеко разносились в морозном воздухе. Почти одновременно снизу глухо забили старинные часы. Петух в курятнике прокукарекал ровно двенадцать раз, корова замычала, а свиньи нежно захрюкали, встречая утро Рождества, несущего миру благую весть.

Дубина выпала из рук Генри и покатилась по полу.

Спавший проснулся и сел на кровати.

– Отец! Матушка! – вскричал он.

– Сыночек, мой сыночек, – всхлипнул фермер, – мы тебя узнали! Мы пришли разбудить тебя.

– Да, это я, – улыбнулся Уильям, – я принес вам деньги. Держите. – Он снял пояс и выложил на стол миллион долларов.

– Слава богу! – вскричала Анна. – Наши беды остались позади! Мы заплатим по закладной, и эти алчные негодяи из «Пинчем энд компани» не смогут нас выселить!

– Как? Ферма заложена? – От удивления Уильям едва не утратил дар речи.

– Да, сынок, – отвечал Джон, – она перейдет людям без чести и совести, чьи загребущие руки едва не довели нас до могилы. Только посмотри, как мать постарела, мальчик мой!

Он показал на Анну.

– Отец, – покаянно вымолвил Уильям, – это я – «Пинчем энд компани». Господи, помоги мне! Теперь я вижу, чьими страданиями нажил богатство! Я раздам все свои деньги, весь миллион тем, кого обездолил!

– Нет, – тихо промолвила Анна, – ты раскаялся, сын, истинным христианским раскаянием. Этого достаточно. Оставь деньги себе. Будем считать, что мы пользуемся ими по доверенности – каждым долларом, который потратим.

– Мать права, – мягко добавил фермер, – эти деньги мы вложим в хозяйство, сынок, а еще прикупим ферму Джонсонов. Будем считать, что пользуемся ими по доверенности.

В этот миг дверь спальни распахнулась и в проеме показалась женская фигура. Это была Каролина в ампирной ночной сорочке, которую одолжила ей добрая жена фермера.

– Я слышала голоса, – сказала Каролина, но тут ее взгляд упал на Генри. Она издала душераздирающий вопль: – Муж мой!

– Моя жена, – просто сказал Генри и заключил Каролину в объятия.

– Ты бежал из Синг-Синга?! – радостно воскликнула Каролина.

– Да, Каролина, я больше туда не вернусь.

Воссоединившееся семейство наперегонки спустилось вниз. Анна несла лампу, Генри – дубину, Уильям – миллион.

Огонь снова взревел в очаге, пахта пошла по рукам. Уильям и Генри без конца пересказывали истории своих приключений. Первый луч рождественского утра проник сквозь стекло.

– Итак, сыны мои, – промолвил Джон Эндерби, – отныне изберем узкий путь и тесные врата, ибо сказано в Священной книге: «Прямая линия есть та, которая ро`вно лежит на всех своих точках».

Должен признаться, что я сам виноват. Возможно, отчасти мною двигала зависть.

Согласитесь, это нечестно: почему другие писатели способны одной лишь силой воли погрузиться в сон длиной в четыре-пять сотен лет, чтобы проснуться в далеком будущем и увидеть все его чудеса, а мне этого не дано?

Я всегда с жаром изучал социальные науки. Настоящее с его ревущей машинерией и угнетенным рабочим классом, настоящее с его раздорами и войнами, бедностью и жестокостью ужасало меня. Мне хотелось верить, что придет время, когда люди усмирят природу и человечество вступит в эпоху мира и процветания.

Я верил в светлое будущее, так стоит ли удивляться, что больше всего на свете я мечтал узреть его воочию?

Чтобы осуществить мой смелый план, пришлось хорошенько раскинуть мозгами.

Я хотел уснуть лет на двести – триста, а проснувшись, обнаружить себя в чудесном мире будущего.

Скупив все юмористические газеты, какие смог раздобыть – не побрезговав даже иллюстрированными, – добавив к ним пирог со свининой и несколько дюжин пончиков, я поднялся в свой номер. Усевшись на кровати, я ел и читал газеты одну за другой. Почувствовав, что впадаю в странный и пугающий транс, я поместил прямо перед глазами передовицу еженедельной лондонской «Таймс».

Понимаю, это выглядит чистым самоубийством, но я рискнул.

Постепенно чувства оставляли меня. В комнате напротив пел мужчина. Голос, поначалу громкий, становился все глуше и глуше. Я уснул глубоким, безмерным сном, и мир вокруг перестал существовать. Я смутно ощущал течение дней и лет, величественную поступь веков.

Проснулся я не то чтобы постепенно, а скорее внезапно, сел и осмотрелся.

Я лежал, вернее, сидел на широком диване в ог-ромной, плохо освещенной и запущенной комнате, которую благодаря стеклянным витринам и манекенам принял за музей.

Напротив меня расположился незнакомец. Гладко выбритый, не старый, но и не молодой. На нем была одежда вроде пепла от сожженного листа бумаги, сохранившего форму. В спокойном взгляде незнакомца не читалось ни удивления, ни интереса.

– Скорее, – не выдержал я, – скажите, где я? Кто вы? Какой сейчас год? Неужели трехтысячный?

Он раздраженно засопел:

– Что за нелепая и эмоциональная манера изъясняться!

– Так трехтысячный? – повторил я вопрос.

– Кажется, я понимаю, о чем вы, но не имею ни малейшего понятия. Уже лет сто никто не отсчитывает время, поэтому трудно сказать наверняка.

– Вы не ведете отсчет времени? – воскликнул я.

– Когда-то вели. Помню, еще лет сто – двести назад оставались чудаки, которые вели счет годам, но постепенно это занятие отмерло вместе с прочими ненужностями. К чему отсчитывать года, – впервые за время разговора незнакомец оживился, – если мы уничтожили смерть?

– Уничтожили смерть! – Я вскочил. – Боже милосердный!

– Что за странное выражение вы употребили? – осведомился он.

– Боже милосердный! – повторил я.

– Впервые слышу, впрочем, я отвлекся. После того как мы уничтожили смерть, пищу и перемещения в пространстве и практически устранили из жизни случайности…

– Постойте! – вскричал я, голова шла кругом. – Не частите, давайте по порядку.

– Хм! Долго же вы проспали. Валяйте, спрашивайте. Только не все сразу, и, пожалуйста, не реагируйте так эмоционально.

Разве не странно, что первым вопросом, сорвавшимся с моих губ, был:

– Из чего сделана ваша одежда?

– Из асбеста. Такая одежда переживет века. У каждого из нас по одному костюму, а если кому пристанет охота его поменять, новых скопились миллиарды.

– Спасибо, – поблагодарил я. – А теперь скажите, где я нахожусь.

– В музее. Фигуры в витринах – экспонаты вроде вас. Однако если вы хотите по-настоящему понять наш мир, спускайтесь с постамента, выйдем на Бродвей, посидим на скамейке.

Пока мы шли по сумрачному пыльному зданию, я с любопытством рассматривал людей в витринах.

– Смотрите-ка! – воскликнул я, углядев в одной из витрин фигуру в синей форме с портупеей и жезлом. – Это же полицейский.

– Так и есть, – отозвался мой новый знакомец, – а что они делали? Меня всегда занимал этот вопрос. Для чего их использовали?

– Для чего? – Я растерялся. – Ну как же! Их ставили на перекрестках.

– Оттуда удобней стрелять в толпу? Простите мое невежество. Я плохо разбираюсь в древнем социальном устройстве. Когда я получал образование, меня прооперировали по социальной истории, но материал оставлял желать лучшего.

Нечего и говорить, что я его не понял, но времени на расспросы не было – мы вышли на улицу, и от изумления я утратил дар речи.

Передо мною лежал Бродвей. Я не верил глазам. Перемены ужасали. Из бурлящего жизнью перекрестка он превратился в молчаливую, заросшую мхом пустыню. Ветер и дождь превратили громадные здания в руины, стены покрывали лишайники и плесень. Ни звука, ни движения, ни проводов над головой, ни единого автомобиля – лишь молчаливо бредущие по своим делам человеческие фигуры в асбестовых одеяниях, лица, лишенные растительности, глаза глубоких старцев.

О Небо, неужто это и есть век Процветания, который я так жаждал узреть? Я считал само собой разумеющимся – уж не знаю почему, – что человечество движется вперед. Зрелище гибели цивилизации вогнало меня в ступор.

Там и тут стояли скамейки, мы сели.

– Не правда ли, по сравнению с вашим временем улучшения налицо? – гордо спросил мой новый знакомец.

– Но куда делись трамваи и автомобили? – изумленно выдохнул я.

– Этих ужасных машин давно нет. Какой шум они производили! – Он вздрогнул – асбестовое одеяние зашуршало.

– Но как вы перемещаетесь?

– А мы никуда не перемещаемся. Зачем? Везде и всюду одно и то же. – Он взглянул на меня с бесконечной тоской во взоре.

В голове теснились тысячи вопросов. Я начал с простейшего.

– А как вы добираетесь до работы?

– Работы?! – воскликнул он. – У нас нет работы! Всю работу переделали несколько веков назад.

У меня отвалилась челюсть. Я снова перевел взгляд на серую пустошь, по которой бродили асбестовые фигуры, и попытался собраться с мыслями. Мне требовалось время, чтобы вместить в себя это новое будущее.

– Давайте по порядку, – начал я. – В мире произошли глобальные изменения. Надеюсь, вы не откажетесь объяснить? Вы уничтожили работу?

– Работа себя изжила. Машины уничтожили труд. Кажется, машины существовали даже в ваше время? Вы освоили пар, электричество, хотя вряд ли подошли к использованию радиальной энергии.

Я кивнул.

– Машины не принесли вам счастья. Чем совершеннее они становились, тем напряженнее приходилось работать. Чем больше вы получали, тем большего вам хотелось. Ритм жизни убыстрялся. Вас зажали шестеренки ваших собственных изобретений, и вы не видели просвета.

– Вы-то почем знаете? – не выдержал я.

– Видите ли, – отвечал человек из асбеста, – операция с этой частью моего образования прошла успешно. Вижу, вы не понимаете, не важно, потом объясню. Так или иначе, но примерно через два века после вашей эпохи наступила Эра великого завоевания природы. Люди и машины окончательно одержали над ней верх.

– Вы победили природу? – перебил я. Старая надежда запульсировала в жилах.

– Победили, – подтвердил мой новый знакомец, – окончательно и бесповоротно! Свели на нет! Перемены происходили постепенно, все быстрее и быстрее, и за сотню лет все было кончено. Стоило человечеству обратить свою энергию на снижение потребностей, вместо того чтобы потакать своим все возрастающим желаниям, и с остальным оно справилось без труда. Сначала появилась химическая пища. Ей-богу, оказалось, что нет ничего проще! В ваше время миллионы людей с утра до ночи гнули спины, копаясь в грязи. Я видел экспонаты – их называли фермерами. После изобретения химической пищи мы в течение года заполнили универмаги едой, которой хватит на сотни лет вперед. Сельское хозяйство отмерло за ненадобностью. Еда и все, что с ней связано – приготовление пищи, работа по дому, – все ушло. В наши дни достаточно раз в год проглотить таблетку, только и всего. Пищеварительная система в том виде, в каком вы ее знаете, была неловким и убогим приспособлением, в процессе эволюции непомерно раздувшимся, словно волынка!

– Вы хотите сказать, что у вас – и у всех этих людей – нет желудка, нет внутренних органов?

– Как не быть, но мы используем их иначе. Мой желудок по большей части заполнен знаниями, впрочем, я снова забегаю вперед. Все началось с изобретения химической пищи, избавившей нас от трети трудозатрат, затем пришел черед одежды из асбеста. О, это было великое изобретение! За год человечество изготовило столько одежды, что ее хватит на века! Впрочем, всего этого не случилось бы, если бы не восстание женщин и падение моды.

– Вы хотите сказать, что мода, это безумное расточительство… – Я собрался было поразглагольствовать на любимую тему о тщете украшательств, но тут мой взгляд случайно упал на сумрачные фигуры в асбестовых одеждах, и я прикусил язык.

– С модой было покончено навсегда, – подтвердил человек из асбеста. – Затем мы уничтожили, ну или почти уничтожили климат. Задумывались ли вы, сколько усилий тратили в старину на борьбу с тем, что вы называли погодой? Теплая одежда, дома, укрытия – это же бездна труда! Как вы мучились: ветры и ураганы, громадные влажные массы, перемещающиеся по воздуху, – как вы их называли? Облака? Соленые океаны, раздираемые штормами, снег, засыпающий все вокруг, град, дождь. Кошмар!

– Иногда, – промямлил я, – это было так красиво. Как же вам удалось изменить климат?

– Мы истребили погоду! – воскликнул асбестовый человек. – Нет ничего проще: обратить силы природы друг против друга, изменить состав морской воды – поверхность моря станет студенистой. Я не специалист, по этому предмету меня не оперировали. В результате небо, как видите, стало серым, а море приобрело цвет резины. С уничтожением погоды отпала потребность в топливе, укрытиях, но главное, уйме бессмысленной работы!

Он замолчал. До меня стало доходить, куда эволюционировало человечество.

– Выходит, победа над природой означала полное истребление труда? – спросил я.

– Именно так, – отвечал он.

– И вы не испытываете недостатка в пище?

– Ее более чем достаточно.

– В домах и одежде?

– Можете пользоваться всем, что перед вами. – Асбестовый человек провел рукой по воздуху. – Разумеется, со временем дома ветшают, но этот процесс длится столетиями. Так что никому нет дела.

Внезапно – возможно, впервые в жизни – я осознал, чем был в наш век труд и до какой степени он определял наши жизненные устои.

Я поднял глаза. На крыше заросших мхом зданий торчали обрывки телефонных проводов.

– А что стало со всем этим? С телеграфом, телефоном, остальными коммуникациями?

– Телефоном? Я знаю только, что его отменили несколько столетий назад. А для чего он служил?

– Как для чего?! – воскликнул я с воодушевлением. – С его помощью люди могли общаться на любом расстоянии, в любое время!

– Любой мог позвонить вам, когда захочет? – В голосе человека из асбеста послышался неподдельный ужас. – Отвратительно! В какое страшное время вы жили! Нет-нет, телефон, транспорт и связь – все было обрублено и упразднено. Всякая нужда в них отпала. Вам следует понять, что люди становились все более рациональными. Взять, к примеру, железные дороги. Что в них было хорошего? Поезда перевозили людей из одного города в другой. Но кому нужны чужаки? Когда работа кончилась, торговля рухнула, пища себя изжила, а погоду уничтожили, передвижения обессмыслились. Вот их и запретили. К тому же, – его голос дрогнул, – это так опасно!

– Как? У вас сохранились опасности?

– Ну разумеется! Всегда есть опасность сломаться!

– Сломаться?

– Вероятно, это то, что вы именуете смертью. Вот уже несколько столетий никто не умирает. Причины болезней и смерти – бактерии. Мы вытравили их все одну за другой. Наверняка даже в ваше время была обнаружена парочка самых крупных?

Я кивнул.

– Дифтерия, тиф и, если не ошибаюсь, кое-что посерьезней, вроде скарлатины и оспы, которые вы называли фильтрующимися вирусами, а еще бактерии, о которых вы не подозревали. Мы уничтожили все. Вы и не подозревали, что старость – всего лишь бактерия! Одна из простейших, но настолько распространенная, что определить ее природу никому не пришло в голову!

– Не хотите ли вы сказать, – не выдержал я, не сводя изумленного взгляда с собеседника, – что живете вечно?

– Могу я попросить вас впредь избегать излишней эмоциональности в разговоре? По вашему тону можно подумать, будто есть вещи и впрямь что-то значащие. Да, – продолжил он как ни в чем не бывало, – мы живем вечно, впрочем, и мы иногда ломаемся. Падения, удары, переломы. Видите ли, мы стали очень хрупкими – полагаю, это остаточные проявления гена старости. Приходится беречься. Впрочем, наша цивилизация устроена таким образом, что возможность несчастных случаев практически исключена. У нас нет ни трамваев, ни самолетов, ничего такого. Страшно подумать, какой непредсказуемой и опасной была жизнь в старину!

– Еще бы! – воскликнул я, внезапно испытав прилив гордости. – Но для мужественного человека…

– Да-да, я понял, – нетерпеливо перебил меня асбестовый человек, – только не начинайте! Вы ведете себя крайне нерационально.

Некоторое время мы молчали. Я смотрел на обветшалые здания, однообразно серое небо, пугающе тихие улицы. Вот они, плоды победы над природой, над голодом и холодом, расстояниями и смертью, трудом и борьбой, вот оно, тысячелетие счастья. И все же что-то здесь было не так. После недолгого раздумья я задал собеседнику несколько коротких вопросов, уже не удивляясь ответам.

– У вас нет войн?

– Последние закончились столетия назад. Теперь все разногласия на международном уровне решаются с помощью рулетки, а международные связи упразднены. В них нет нужды. Иностранцы всем отвратительны.

– А газеты?

– Газеты! От них-то что за прок? Впрочем, если понадобятся, хватит и старых запасов. Когда исчезли войны, катастрофы, работа и смерть, исчезли и газеты. О чем им было писать? Вот вы, я вижу, сторонник социальных преобразований, – заметил асбестовый человек, – но даже вы не в состоянии понять новую жизнь! Осознать, что на человека больше не давит бремя! Вот скажите, чем в ваше время занимался ребенок первые пятнадцать лет жизни?

– Учился, я полагаю.

– А хотите знать, каким способом получаем образование мы? У нас это вопрос хирургический. Удивительно, как до этого не додумались раньше! С помощью долгой и мучительной ментальной операции вы физически изменяли мозг, трансформировали, сгибали и перекручивали его! Однако дальше вы идти не рискнули. А мы изобрели хирургическое образование – простую операцию, в процессе которой ваш череп вскрывают и прививают кусочек специально подготовленного мозга. Поначалу использовали мозг умерших. Жуть! – Асбестовый человек содрогнулся. – Но вскоре нашли состав с похожими свойствами. Теперь образование – минутное дело. Вы получаете то, что захотите: поэзию, иностранные языки, историю. Этот шрам, – мой собеседник откинул волосы над ухом, – моя сферическая тригонометрия. Больновато, не спорю, но есть и совершенно безболезненные процедуры: английская поэзия или история, к примеру. Когда я думаю о варварском способе получения образования через уши, я вздрагиваю! Позднее мы обнаружили, что для некоторых знаний не обязательно использовать голову. Мы сгружаем философию, метафизику и прочее в том же духе в пищеварительную систему, где им и место.

После паузы асбестовый человек продолжил:

– Но и это еще не все! Чем был занят ваш мозг после завершения образования?

– В основном работой, но, честно сказать, большую часть времени и сил мы посвящали противоположному полу, поискам любви, женщины, с которой собирались разделить жизнь.

– Ах да, – довольно протянул мой собеседник, – мне приходилось слышать о ваших взаимоотношениях с женщинами, но, признаться, я никогда их не понимал. Вы искали какую-то особенную женщину?

– Да.

– И она становилась вашей… женой?

– Верно.

– И вы работали на нее? – изумленно спросил асбестовый человек.

– Да.

– А она не работала?

– Ну разумеется!

– И половина вашего имущества принадлежала ей?

– Именно так.

– А еще она жила в вашем доме и пользовалась вашими вещами?

– А как же иначе!

– Какой ужас! До меня только сейчас дошло, в каком жутком времени вы жили!

Его била легкая дрожь, в глазах застыл испуг.

Внезапно я понял, что все фигуры на улице выглядят одинаково.

– А женщин вы тоже уничтожили?

– Нет, нет, что вы, – отвечал мой собеседник, – у нас есть женщины, но, как бы вам объяснить, наши отношения изменились. Началось с великого женского бунта, с их желания быть равными. Разве вы этого не застали?

– В мое время они всего лишь боролись за право голоса и равенство полов.

– Ну вот! Ваши женщины были чудовищами, не так ли? В перьях и мехах из дохлых животных, размалеванные с ног до головы! А еще они смеялись, скалили свои дурацкие зубы и в любой момент могли вовлечь вас в один из этих ужасных интимных контактов! Фу!

Он вздрогнул.

– Неужели ты думаешь, Асбест, – сказал я (просто не знал, как еще к нему обратиться), – что этих желеобразных чучел в пепельных одеждах, достигших равноправия с мужчинами, этих страшилищ, что бродят вокруг, можно хотя бы на миг сравнить с угнетаемыми и несвободными женщинами века двадцатого, с этими ангелоподобными созданиями в пышных юбках?

Мне пришла в голову новая мысль.

– А дети, у вас есть дети?

– Что вы! Я уже лет сто про них не слышал. О эти искаженные ревом физиономии! А еще они с каждым годом вырастали все больше, словно плесень…

Я встал.

– Вот что, Асбест, эта ваша цивилизация, это тысячелетие процветания – гнусное мертворожденное место. Вместе с трудом и обязанностями вы изгнали из жизни всю красоту, всю сладость. Вместо извечной борьбы – тихое загнивание, вместо опасностей и смерти – однообразие покоя и ужас бесконечного угасания. Верни меня назад! – завопил я, раскинув руки в давящем сером воздухе. – Верни меня в старую жизнь, полную тревог, печалей, труда и несчастий! Я научился ее ценить, понял ее прелесть! Хочу непокоя! – выкрикнул я.

– Да на здоровье, только дай покой остальным! – раздался рассерженный голос.

И тут я проснулся.

Я снова сидел в своем номере, за окном шумел недобрый старый мир, в ушах стояли возмущенные вопли соседа напротив.

– Хватит причитать, пустобрех! – орал сосед. – Сколько можно витать в облаках, спустись на землю!

И я спустился.

Многие, слыша слово «шпион», трепещут от страха. К трепету мы, шпионы, успели привыкнуть. Нам, шпионам, это даже нравится. «Шпион» – пишу я, регистрируясь в отелях, и с полным основанием рассчитываю увидеть страх на лицах нескольких администраторов или хотя бы одного.

Мы, шпионы, или Шпионы-с-большой-буквы, как мы гордо себя именуем, – особая раса. Нас никто не знает. Нас все боятся. Где мы живем? Нигде. Где мы сейчас? Повсюду. Порою сами не ведаем, где мы сейчас. Секретные приказы нам приходят с таких заоблачных высот, что мы зачастую не вправе знать свое местонахождение. Мой друг, точнее коллега-шпион (у нас, шпионов, друзей нет) в секретной службе Венгрии, считается одним из лучших. Как-то раз он провел целый месяц в Нью-Йорке, искренне веря, что находится в Виннипеге. Если такое случается с элитой, что говорить об остальных?

В общем, все нас боятся, потому что чувствуют (и не без оснований) наше могущество. Поэтому, невзирая на предрассудки, мы можем свободно путешествовать, останавливаться в лучших отелях и вращаться в любом обществе по своему усмотрению.

Приведу наглядный пример: месяц назад я приехал в один из крупнейших отелей Нью-Йорка. Не хочу подорвать репутацию заведения, поэтому назову его просто отель Б. Мы, шпионы, никогда не указываем названий отелей, в крайнем случае только номера, известные лишь нам самим: 1, 2, 3.

Дежурный администратор объявил: свободных но-меров нет, – но я-то понимал: это всего-навсего отговорка. Подозревал ли администратор, что я шпион, сказать трудно. Для конспирации я вырядился в длинное пальто, высоко поднял воротник, а перед входом в отель наклеил угольно-черные усы и бороду.

– Пригласите управляющего! – потребовал я и, когда тот вышел, отвел его в сторону и шепнул на ухо два слова.

– Боже милостивый! – Управляющий побелел как полотно.

– Ну так как, дадут мне номер или еще раз шепнуть? – осведомился я.

– Нет, нет! – мелко дрожа, ответил управляющий и повернулся к администратору. – Дайте этому джентльмену номер! С ванной!

Какие слова моментально обеспечивают номер в одном из лучших отелей Нью-Йорка, сообщить не могу. Сейчас завеса секретности приподнимается, но тут задействованы такие сложные политические игры, что на откровение я не решаюсь. Скажу только: если б не помогли те два слова, я знаю парочку других, еще более действенных.

Об этом довольно заурядном происшествии я рассказываю с одной целью – продемонстрировать, насколько разветвлена и вездесуща международная шпионская сеть. Приведу другой пример, совсем свежий. Так вот, в один прекрасный день я с одним человеком шел по Верхнему Б. от здания Т. к саду В.

– Видишь того мужчину? – спросил я, показав со стороны улицы, по которой мы шли, на сторону, противоположную той, по которой мы шли.

– В соломенной шляпе? – уточнил мой спутник. – Да, а что с ним такое?

– Ничего, за исключением того, что это шпион.

– Господи! – выпалил мой спутник и в изнеможении прислонился к фонарному столбу. – Шпион?! Откуда тебе известно? Что это значит?

Я тихонько засмеялся. Мы, шпионы, умеем тихонько смеяться.

– Ха! Дружище, это секрет! Сапиенти сат! А ля гер ком а ля гер! Трам-пам-пам!

Мой спутник лишился чувств прямо на улице, и его увезли в карете скорой помощи. Среди санитаров в белых халатах я узнал – кого бы вы думали? – знаменитого русского шпиона Пулиспанцева собственной персоной. Чем он тут мог заниматься, я не представлял. Уверен, приказ он получил с таких высот, что и сам не представлял, чем занимается. Прежде я видел Пулиспанцева лишь дважды: первый раз, когда мы оба маскировались под зулусов в Булавайо, а потом на границе Китая с Тибетом, куда Пулиспанцев пытался тайком проникнуть в ящике с чаем. Русский был в ящике, по крайней мере так сообщили мне кули, которые этот ящик несли. Тем не менее я сразу узнал Пулиспанцева. Впрочем, ни он, ни я не выдали знакомства ничем, кроме едва уловимого движения верхнего века. (Мы, шпионы, умеем двигать верхним веком так, что простым глазом не увидишь.) Следует отметить: после встречи с Пулиспанцевым я ничуть не удивился, когда несколько часов спустя вечерние газеты сообщили, что в Сиаме убит дядя молодого короля. Объяснять, как связаны эти два события, я не имею права: для Ватикана последствия оказались бы чересчур серьезными. Не уверен, что Святому Престолу удалось бы сохранить лицо.

Выше описаны лишь мелкие эпизоды моей полной тревог и опасностей жизни. Они, как и другие мои откровения, навсегда остались бы тайной, если бы недавние события не сняли печать молчания с моих губ. Кончина отдельных коронованных особ позволяет разглашать сведения, прежде не подлежавшие разглашению, но даже сейчас я имею возможность обнародовать лишь малую толику известных мне фактов. Скончаются другие коронованные особы – смогу обнародовать больше. С определенной периодичностью надеюсь потчевать читателей откровениями еще долгое время. Сейчас я вынужден соблюдать осторожность: мои взаимоотношения с Вильгельмштрассе, Даунинг-стрит и набережной д’Орсе столь деликатны, а общение с Илдыз-киоском, отелем «Уолдорф-Астория» и ресторанами «Чайлдс» выстроены так сложно, что малейшийfaux pas[22]расценят как неверный шаг.

На секретную службу Г. империи я поступил семнадцать лет назад. За эти годы служебный долг забрасывал меня в разные уголки земного шара, а порой даже в разные щели и закоулки.

Именно я первым сообщил канцлеру Г. империи о том, что Англия и Франция сформировали Антанту.

– Антанту сформировали? – дрожа от возбуждения, переспросил канцлер, едва я принес новость на Вильгельмштрассе.

– Да, ваше превосходительство! – подтвердил я, и канцлер застонал.

– Расформировать ее сможете? – поинтересовался он.

– Своими силами – нет, – грустно ответил я.

– Тогда где нам нанести удар? – не унимался канцлер.

– Принесите карту! – попросил я. Карту принесли, и я ткнул в нее пальцем.

– Скорее, скорее, посмотрите, где его палец! – потребовал канцлер. Палец оказался на Марокко. Вообще-то я целился в Абиссинию, но исправляться было поздно. Той самой ночью к марокканским берегам отправилась канонерка «Пантера» с приказом, подлежащим вскрытию в предписанный момент. Остальное – уже история, точнее история и география.

Известие о русско-английском сближении, начавшемся в Персии, принес на Вильгельмштрассе тоже я.

– Какие новости? – спросил канцлер, едва я отлепил бороду и снял русскую шапку.

– Раппрошман, как говорят французы, сближение, – отозвался я.

– Раппрошман! – простонал канцлер. – Ну почему французам достаются самые лучшие слова?!

Боюсь, мне никогда не избавиться от чувства, что нынешняя война вспыхнула по моей вине. Вероятно, имеются и другие, неведомые мне причины, однако не сомневаюсь: спровоцировал ее шестинедельный отпуск, который впервые за семнадцать лет я решил взять в июне-июле 1914 года. Как же я не предусмотрел последствия столь необдуманного шага?! Впрочем, я ведь предпринял все меры предосторожности. «Сумеете сохранять status quo шесть недель, всего шесть недель, пока я отдыхаю от шпионской службы?» – спросил я. «Постараемся», – ответили мне. «Главное – держите под замком Дарданеллы, – наставлял я, собирая вещи, – как зеницу ока охраняйте Новопазарский санджак и до моего возвращения соблюдайте modus vivendi по Добрудже».

Два месяца спустя, мирно потягивая кофе на шварцвальдском курорте, я прочел в газете, что немецкая армия вторглась во Францию и развязала военные действия, а британские экспедиционные войска пересекли Ла-Манш. «Все это означает лишь одно – началась война», – заключил я – и, как обычно, оказался прав.

Вряд ли здесь стоит рассказывать о непомерной занятости шпионов в военное время. Приходилось бывать везде и повсюду, посещать все лучшие отели, курорты, театры и развлекательные места. При этом я вынужден был действовать с крайней осторожностью и, дабы усыпить подозрения, строить из себя бездельника. С этой целью я приучил себя вставать не раньше десяти, не спеша завтракать и посвящать остаток утра прогулке, не забывая держать ухо востро. После ланча я ненадолго прикидывался спящим и ухо востро не держал. За полуденным отдыхом следовал обед из нескольких блюд, а завершался напряженный день походом в театр. Воистину, мало кто из шпионов трудился так усердно, как я!

На третий год войны я получил приказ о явке в Берлин от барона фон Щука, главы секретной службы Империи. «Нужно встретиться», – говорилось в депеше, и ни слова больше. Все хорошие шпионы умеют быстро думать, а «думать» в переводе со шпионского означает «действовать». Получив депешу, я тотчас заключил: по некой причине фон Щук желает меня видеть и, следовательно, желает мне что-то сказать. Заключение оказалось верным.

Когда я вошел в кабинет, барон с истинно военной учтивостью поднялся, и мы пожали друг другу руки.

– Возьметесь за ответственное задание в Америке? – осведомился фон Щук.

– Возьмусь, – ответил я.

– Очень хорошо. Когда готовы приступить?

– Как только расплачусь с долгами в Берлине.

– Тянуть нельзя, – покачал головой мой шеф, – да и слухи могут поползти. Вы должны приступить сегодня же!

– Будет исполнено! – отозвался я.

– Таков приказ кайзера, – объявил барон. – Вот американский паспорт с фотографией. Сходство невелико, однако вполне достаточно.

– Но на фотографии мужчина с усами! – в замешательстве возразил я. – А у меня усов нет!

– Приказы кайзера выполняют беспрекословно, – сухо и холодно напомнил барон. – Вы должны приступить сегодня же! Отращиванию усов можете посвятить вторую половину дня.

– Будет исполнено! – вновь отозвался я.

– Теперь о самом задании, – продолжал барон. – Как вы, вероятно, слышали, Соединенные Штаты развязали войну против Германии.

– Да, слышал, – кивнул я.

– Сведения об этом просочились в массы – каким образом, нам неизвестно, – и сейчас широко муссируются. Его императорское величество решил остановить войну с американцами.

Я поклонился.

– Его величество желает послать президенту США секретный договор, подобный тому, что мы недавно заключили с бывшим царем бывшей всея Руси. По условиям договора Германия передает США всю экваториальную Африку, а США в обмен должны передать Германии весь Китай. Существуют и другие положения, но о них вам беспокоиться не следует, ибо цель вашей миссии – подготовка финальной стадии, то есть подписания.

Я снова поклонился.

– Полагаю, вам известно, что международные соглашения высокого уровня готовятся тщательнейшим образом – по крайней мере в Европе. Нужно распутать сотни нитей! Имперское правительство этим заниматься не станет, поэтому такую работу поручают агентам вроде вас. Надеюсь, вы понимаете, о чем речь?

Я согласно кивнул.

– Инструкции следующие, – медленно и четко проговорил фон Щук, стараясь, чтобы каждое слово отпечаталось в моей памяти. – По приезде в США воспользуетесь проверенными схемами, которые разработали шпионы экстра-класса. Вы ведь читали их книги, которые по существу являются практическими пособиями?

– Да, превеликое множество, – ответил я.

– Очень хорошо! Вы проникнете в высшее общество Америки, точнее проникнете и станете в нем вращаться. Подчеркиваю, вам следует именно вращаться в нем, а не просто проникнуть. Шевелиться, если так можно выразиться, телодвижения совершать.

Я поклонился.

– Вам следует активно общаться с членами кабинета, ужинать с ними. Ужинам особое внимание, ибо они залог успеха. Ужинайте с ключевыми политиками столько, сколько потребуется, чтобы обрасти связями, понятно?

– Понятно, – отозвался я.

– Очень хорошо! Запомните: чтобы не выдать свою истинную цель, вам следует постоянно общаться с первыми красавицами американской столицы, – справитесь?

– Всенепременно!

– Вам наверняка придется, – барон устремил на меня многозначительный взгляд, значение которого от меня не укрылось, – вступить в романтические отношения с одной, а то и с несколькими из них. Вы готовы к этому?

– Более чем, – ответил я.

– Очень хорошо! Но это лишь часть задания. Вам также следует знакомиться с лидерами финансовых кругов, причем достаточно близко, чтобы иметь возможность брать у них взаймы крупные суммы. Не возражаете?

– Нет, – честно ответил я, – не возражаю.

– Очень хорошо! Еще вам поручается стать своим в посольской среде. Рекомендую как минимум раз в неделю ужинать с английским послом. И наконец, касательно президента США… – Последние два слова фон Щук произнес с особым нажимом.

– Слушаю! – с готовностью отозвался я.

– Вам следует завязать с ним тесную дружбу, постоянно бывать в Белом доме, – да, в самом прямом смысле стать ему лучшим другом и советчиком. Полагаю, задание ясно? В принципе, для шпиона экстра-класса особых сложностей нет.

– Действительно нет, – отозвался я.

– Очень хорошо! Как почувствуете, что все комильфо, точнее что достигнуто необходимое гегензайтиге ферштендигунг, – поправился барон, подобно большинству немцев ненавидевший всепроникающие французские слова, – перейдете к обсуждению условий мира. Еще одно, мой дорогой друг, – с неподдельным участием начал фон Щук, – вам нужны деньги?

– Да! – энергично кивнул я.

– Так я и думал. Уверяю, со временем вы научитесь довольствоваться малым. А пока всего хорошего! Желаю удачи!

Вот такое задание я получил. Пожалуй, за всю историю моих взаимоотношений с Вильгельмштрассе оно самое важное. Тем не менее вынужден признать: успеха я до сих пор не достиг, все мои попытки закончились провалом. Вероятно, причина в атмосфере Америки, это она мешает тонким дипломатическим играм. Целых пять недель я сгорал от желания поужинать с членами кабинета, но меня не пригласили. Целых четыре недели я, облачившись в смокинг, ежевечерне ждал в вашингтонском отеле Д, и все тщетно.

Из английского посольства приглашения тоже не поступали: ни на дружеский ланч, ни на поздний ужин посол меня не звал. Каждый, кто знаком с подноготной международного шпионажа, поймет: без этих приглашений бессилен даже специалист экстра-класса. Ни малейшего интереса не проявил и президент США. Я послал ему шифровку, мол, готов поужинать с ним в любой удобный для нас обоих день, но реакции не последовало.

При таких обстоятельствах романтические отношения с красавицами из высшего общества стали невозможны. Все мои попытки действовать в этом направлении были неверно истолкованы и даже привели к тому, что меня попросили покинуть отель Д. По причинам, которые я раскрыть не могу, уехать пришлось, не заплатив по счету, и это обстоятельство вызвало ненужные, подчас опасные пересуды. Ими я объясняю странный прием, оказанный мне в нью-йоркском отеле Б, в который я направился.

Так и получилось, что пришлось обратиться к откровениям, разоблачениям и громким открытиям. И здесь американский климат оказался на диву неблагоприятным. Я предложил государственному секретарю историю всей семьи болгарского царя Фердинанда I за пятьдесят долларов, а тот заявил, что она этой суммы не стоит. Я предложил английскому посольству доселе неизвестные подробности отречения греческого короля Константина за пять долларов, но там ответили, что знали все подробности еще до отречения. За символическую плату я предложил изобразить в черном цвете каждого члена кайзерской семьи, а мне сказали, что в этом нет необходимости.

Сейчас, не располагая возможностью вернуться в Европу, я планирую открыть в этом великом городе зеленную лавку или фруктовый ларек. И желательно поскорее, ведь в ближайшее время большинство моих бывших коллег займется тем же самым!

Однажды – если не изменяет память, второго апреля 1917 года – я целый день ехал на поезде из родного захолустья в Нью-Йорк. Поезд подошел к Нью-Йорку, день подошел к концу, а я зачитался бессмертным романом Вашингтона Ирвинга о Папаше Никербокере и городишке, в котором тот некогда жил.

Не помню, откуда у меня эта книга. Издали ее в Англии, и, видимо, давным-давно: к форзацу была приклеена вырезка из какого-то старого журнала с описанием Нью-Йорка того времени.

Вскоре вместо романа – перед мысленным взором по-прежнему стояли Папаша Никербокер, Сонная Лощина и Тэрритаун – я стал читать журнальную статью. Читал я в полудреме: за окном стемнело, да и мерное покачивание вагона навевало мысли о прошлом.

«Невиданное развитие происходит ныне в городе Нью-Йорке, что в южной оконечности острова Манхэттен, – сообщалось в статье. – По нашим сведениям, в нем ныне проживает по меньшей мере двадцать тысяч душ. С моря, даже на расстоянии полутора миль, город представляет собой великолепное зрелище благодаря множеству церковных шпилей, которые возвышаются над крышами домов и деревьями, придавая Нью-Йорку особую благообразность. Остров защищен пушками дальнобойностью четверть мили, которые отлично защищают гавань, а сразу за ними простирается прелестный Баттери-парк, где после утренней службы местные жители любят прогуливаться со своими женами».

– Вот бы все это увидеть! – на секунду отложив книгу, пробормотал я. – Баттери-парк, гавань и горожан, после утренней службы прогуливающихся с женами, с собственными женами!

Я стал читать дальше: «Олбани-пост-роуд петляет по полям на север от города. Определенный ее отрезок именуется Бродвеем и имеет такую ширину, что сразу четыре транспортных средства способны двигаться по ней параллельно. Бродвей – любимейшее место променадов горожан и их жен, особенно весной, когда цветут яблони и клевер. После вечерней службы горожане неспешно бредут к берегу Гудзона: в одной руке рука верной супруги, в другой – подзорная труба, чтобы обозревать окрестности. По Бродвею пастухи гонят овец на местные рынки, а вдоль дороги козы лениво щиплют сочную траву и с любопытством разглядывают прохожих».

– Определенно, кое-что с тех пор изменилось, – пробормотал я и вернулся к чтению.

«В городе немало увеселительных заведений. В просторном здании театра каждую субботу можно насладиться шекспировской пьесой или концертом духовной музыки. Жителей Нью-Йорка отличает любовь к развлечениям и поздний отход ко сну. Театры закрываются после девяти, а два превосходных ресторана и после десяти вечера готовы предложить своим завсегдатаям рыбу, макароны, компот из чернослива и прочие гастрономические изыски. Одеваются ньюйоркцы под стать своему веселому нраву. Если в других колониях мужчины носят черные и бурые костюмы, то ньюйоркцы часто щеголяют в коричневых, цвета табака и даже расцветки “перец с солью”. Наряды нью-йоркских дам столь же экстравагантны и разительно отличаются от неброских платьев жительниц Новой Англии. Словом, ньюйоркцы и их жены легко узнаваемы благодаря модной одежде, непринужденности и расточительности – за малейшую услугу они с готовностью раскошеливаются на два, три или даже пять центов».

«Боже милостивый! – подумал я. – Вон когда все началось!»

«Американский писатель, мистер Вашингтон Ирвинг (не путать с Джорджем Вашингтоном!) великолепно облек дух города в литературную форму. Созданный им образ Папаши Никербокера столь правдоподобен, что не будет преувеличением назвать его воплощением Нью-Йорка. Обаятельного Папашу Никербокера можно лицезреть на прилагающейся к статье ксилографии, созданной специально для нашего журнала. Современные ньюйоркцы посмеиваются над фантазией мистера Ирвинга и называют Никербокера пережитком прошлого. Тем не менее сведущие люди не сомневаются: образ старого джентльмена, доброго, но вспыльчивого, щедрого, но экономного, беззаветно любящего свой город, навеки останется символом Нью-Йорка».

– Папаша Никербокер! – пробормотал я, погружаясь в дрему, убаюканный мерным раскачиванием вагона. – Сейчас бы его сюда, чтобы увидел великий город в его нынешнем обличии! С удовольствием показал бы ему современный Нью-Йорк!

Я дремал и фантазировал до тех пор, пока мерный стук колес не слил обрывочные образы воедино. Перед мысленным взором, как в калейдоскопе, кружились Папаша Никербокер – Папаша Никербокер – Баттери-парк – Баттери-парк – горожане, прогуливающиеся с женами, но вскоре я уснул и проснулся лишь от гула Грэнд-сентрал: поездка закончилась.

На перроне меня ждал – кто бы вы думали?! – Папаша Никербокер собственной персоной! Не знаю, как это случилось: благодаря моей странной галлюцинации или другому чуду, но прямо передо мной стоял, приветственно протягивал руки и улыбался сам Папаша Никербокер, воплощенный дух Нью-Йорка.

– Невероятно! – выпалил я. – Только что читал о вас в книге, мечтал встретиться с вами и показать Нью-Йорк.

– Показать мне Нью-Йорк? – весело засмеялся старый джентльмен. – Сынок, я же здесь живу!

– Но ведь это было много лет назад, – напомнил я.

– Я и сейчас здесь живу, – заявил Папаша Никербокер. – Давай лучше я покажу тебе город! Стой, зачем нести чемодан самому? Сейчас разыщу мальчишку, пусть попросит кого-нибудь из слуг прислать носильщика.

– Что вы, я сам! Он же легкий!

– Мой дорогой друг, – начал Папаша Никербокер с небольшим, как мне показалось, раздражением, – подобно другим жителям Нью-Йорка, я прост, демократически настроен и лишен предрассудков. Но если речь о том, чтобы нести чемодан перед всем городом, я почти… – стариковские глаза затуманились, – почти двести лет назад сказал Петеру Стьювесанту, что лучше повешусь. Это же моветон! Это несовременно! – Папаша Никербокер жестом подозвал грузчиков. – Ты возьмешь чемодан этого джентльмена, – скомандовал он, – ты – газеты, а ты зонт! Вот вам по четвертаку… Пусть один из вас показывает дорогу к такси!

– Вы не знаете, где стоят такси? – полушепотом спросил я.

– Разумеется, знаю, но предпочитаю, чтобы к такси меня вел слуга. Да и не один я: самостоятельно ориентироваться в людном месте сегодня считается дурным тоном.

Папаша Никербокер схватил меня за руку и зашагал по перрону. И походка, и манеры в целом выглядели престранно: в них одновременно сквозили и энергия молодости, и немощь маразматика.

– Садись в то такси, живо! – велел он.

– Может, лучше пешком? – робко предложил я.

– Исключено! – Старик покачал головой. – До нужного нам места целых пять кварталов!

Устроившись на заднем сиденье, я еще раз оглядел своего спутника, теперь внимательнее. Передо мной был определенно Папаша Никербокер, но разительно отличающийся от героя моих фантазий о временах Сонной Лощины. Широкополый сюртук преобразился и кроем скорее напоминал расклешенный плащ, столь популярный среди молодых нью-йоркских щеголей. Треуголку Папаша так лихо заломил набок, что она выглядела точь-в-точь как касторовая шляпа, а массивная палка, которую он носил в древние времена, переродилась в трость с изогнутой ручкой, как у сегодняшних бродвейских бездельников. Тяжелые башмаки с массивными пряжками тоже исчезли, сменившись остроносыми лаковыми туфлями. Папаша задрал ноги на сиденье напротив – было видно, что туфлями он гордится безмерно. Вот он перехватил мой устремленный на туфли взгляд.

– Они для фокстрота, – пояснил Папаша Никербокер. – Старые башмаки никуда не годились. Сигарету не желаешь? У меня армянские, но, может, тебе по душе гавайские или нигерийские? Так, куда сначала поедем? – осведомился он, когда мы оба закурили. – Слушать гавайскую музыку? Танго танцевать? Коктейли пить?

– Знаете, Папаша Никербокер, больше всего мне бы хотелось…

Он оборвал меня на полуслове:

– Смотри, какая красотка! Вон та высокая блондинка! Мне только блондинок подавай! – Он причмокнул губами. – Бог свидетель: с каждым веком жительницы Нью-Йорка становятся все красивее. О чем ты говорил?

– Знаете, Папаша Никербокер… – снова начал я, но он снова перебил:

– Мой юный друг, я попросил бы не звать меня Папашей Никербокером!

– Это из уважения к вашему почтенному возрасту, – проблеял я.

– К моему возрасту? К моему почтенному возрасту? Ну, это как сказать… Сколько мужчин моего возраста танго каждый вечер танцуют! Пожалуйста, зови меня просто Никербокером, или даже Никки. Почти все друзья зовут меня Никки. Так в чем дело?

– Больше всего мне бы хотелось найти тихое место и побеседовать о былом.

– Отлично, – кивнул Никербокер, – именно в такое место мы сейчас направляемся. Только представь: тихий ужин, отличный тихий оркестр. Гавайский, но тихий, и девочки. – Он снова причмокнул губами и ткнул меня локтем. – Девочки целыми стаями. Любишь девочек?

– Знаете, мистер Никербокер, вообще-то… – неуверенно начал я, но старик захихикал и снова ткнул меня в бок.

– Ну конечно любишь, кобель ты эдакий! – ус-мехнулся он. – Мы все их любим! Признаюсь, сударь мой, я вообще за ужин не сажусь, если рядом нет девочек. Люблю, чтобы они вились, порхали вокруг меня.

Такси остановилось, и я собрался открыть дверь и выйти, однако Папаша Никербокер схватил меня за руку и выглянул в окно.

– Подожди, подожди! – прошипел он. – Сейчас попросим кого-нибудь расплатиться! Пятьдесят центов за меня любой знакомый отдаст. Платить за себя – моветон. Вот, этот точно раскошелится!

Через минуту мы вошли в большой ресторан и оказались среди блеска и суматохи нью-йоркского бомонда за ужином. Желтолицые музыканты в гавайских костюмах играли на укулеле какую-то дикую мелодию, которая не заглушала, а скорее подчеркивала доносящийся отовсюду гул голосов и лязг посуды. Мужчины в смокингах и женщины в декольтированных платьях всех цветов радуги сидели за столиками, пускали к потолку клубы сизого дыма и пили пестрые коктейли из бокалов на тонких ножках. На маленькой сцене в углу зала скакали танцовщицы кабаре, но на них практически никто не смотрел.

– Ха-ха, чудо, а не ресторан! – восторженно проговорил Папаша Никербокер, когда мы устроились за столиком. – Вот это красотка! Ты только посмотри на нее! Или тебе больше по вкусу томная брюнетка, что сидит рядом?

Мистер Никербокер обводил взглядом обеденный зал, глазел на женщин с явной бесцеремонностью и маразматическим вожделением. Я сгорал от стыда, но остальным, похоже, было все равно.

– Ну, какой коктейль желаешь? – спросил мой спутник. – На этой неделе здесь подают новый, называется «Фантан», по пятьдесят центов за порцию. Закажешь его? Отлично! Два «Фантана»! А есть что будешь?

– Можно порцию холодной говядины и пинту светлого пива?

– Говядина! – презрительно скривился Никербокер. – Дружище, говядина стоит всего пятьдесят центов! Закажи что-нибудь приличное: омара по-ньюбургски или нет, лучше филе бурбон а-ля что-нибудь. Не знаю, что угодно, только, ради бога, сударь, не дешевле трех долларов за порцию!

– Отлично, – согласился я, – тогда сами и заказывайте!

Мистер Никербокер так и сделал: раскрыл меню и, благосклонно внимая подобострастным кивкам метрдотеля, принялся тыкать длинным указательным пальцем в самые дорогие блюда с самыми непонятными названиями. Наконец метрдотель удалился, и Папаша снова повернулся ко мне.

– Вот теперь поговорим, – предложил он.

– Пожалуйста, расскажите о старых временах! – попросил я. – Каким был тогда Бродвей?

– Та-ак, – протянул Никербокер, – «старые времена» – это, вероятно, лет за десять до открытия театра «Зимний сад». Прогресс идет семимильными шагами, сударь, семимильными! Десять лет назад за Таймс-сквер не было практически ничего интересного, а сейчас – никакого сравнения!

Как правило, старики помнят «былые времена», но в памяти Папаши Никербокера интересующая меня эпоха явно не сохранилась. Его интересовали лишь современные кабаре, рестораны, меню и укулеле.

– А вы не помните яблоневые сады и зеленые рощи, что в давние времена росли вдоль Бродвея? – робко поинтересовался я.

– Рощи! – фыркнул Никербокер и маразматически подмигнул мне поверх бокала с коктейлем. – Я покажу тебе рощу, да что там, райские кущи, перед которыми меркнут лучшие сады мира!

Так он и болтал – на протяжении всего ужина я слушал о кабаре и танцах, фокстротах и полуночных ужинах, блондинках и брюнетках, «феях» и «чаровницах», – при этом его взгляд сновал по обеденному залу, бесстыдно долго задерживаясь на молодых женщинах. Время от времени он привлекал мое внимание к «самым представительным и достойным» из гостей.

– Видишь мужчину за вторым столиком? – шептал мне он. – Целых десять миллионов на государственных подрядах выкружил! Прошлой осенью его хотели посадить, но уличить так и не сумели: слишком ловок! Обязательно вас познакомлю… Рядом с ним сидит его адвокат, по слухам – первый мошенник в Америке! После ужина мы к ним подойдем… – Он осекался и восклицал: – Боже милостивый, какие милашки! – И пожирал глазами выбегающих на сцену танцовщиц.

– Неужели в Папаше Никербокере осталась лишь похоть? – пробормотал я. – Где же дух славного прошлого? Растворился в вине и спертом воздухе плотских утех?

Я озадаченно взглянул на своего спутника и с удивлением заметил: его лицо и манеры преобразились. Правой рукой он сжимал краешек стола и смотрел прямо перед собой – сквозь шумную толпу куда-то в пустоту, в воспоминания, которые я считал потерянными. Маразматической похоти как не бывало: передо мной восседал строгий, сдержанный Никербокер с журнальной ксилографии.

Когда он заговорил, в голосе звучали сила и неподдельная тревога.

– Слышишь? – прошептал Никербокер. – Слышишь? Залпы с моря… Это пушки на кораблях, они просят помощи! – Он схватил меня за руку. – Скорее в Баттери-парк! Им нужна подмога, без нас… – Никербокер неловко откинулся на спинку стула, и выражение его лица снова изменилось: очевидно, тревожное видение исчезло. – О чем я говорил? Ах да… Это старый бренди весьма редкого сорта, по доллару за порцию. Его держат специально для меня! Я здесь личность известная! – добавил он с прежним маразматическим бахвальством. – Меня все официанты знают. Стоит войти в ресторан, метрдотель кланяется, он всегда место для меня бережет. Ну, попробуй этот бренди, и поедем по театрам!

Тем не менее полностью сосредоточиться на происходящем вокруг моему спутнику никак не удавалось: во взгляде по-прежнему читалась рассеянность.

Вот он склонился над моим ухом и вкрадчивым шепотом спросил:

– Я сейчас с собой разговаривал? Да, боюсь, так и было. Скажу откровенно: с недавних пор периодически возникает странное ощущение, будто что-то происходит, но что именно, определить не могу. Порой кажется, – Никербокер отчаянно симулировал старческий маразм, – я бездарно прожигаю жизнь! Поди пойми… Только факт остается фактом, – он снова посерьезнел, – иногда чувствую: что-то происходит, что-то надвигается.

– Никербокер, – твердо начал я, – Папаша Никербокер, разве вы не знаете: кое-что действительно происходит. На сегодняшний вечер, который мы с вами проводим в этом царстве излишеств и изобилия, запланировано выступление президента США перед Конгрессом о важнейшей миссии, которая…

Увы, меня не слушали. Взяв со стола бокал с коктейлем, Никербокер похотливо разглядывал танцующих на сцене девиц.

– Только посмотри на нее! – торопливо перебил меня он. – Вот на ту, последнюю в ряду… Ну, как она тебе? Фея, чаровница… – Никербокер осекся, потому что в эту самую минуту мы услышали шум: он доносился из конца улицы, но быстро приближался. Мой спутник тоже его уловил, тотчас сел прямо и, приложив руку к уху, обратился в слух. – Это на Бродвее! – проговорил он. – Слышишь? Что это за звук? Я и раньше его слышал! За два века я слышал все бродвейские звуки! Только что это? Кажется, узнаю!

Топот и разноголосые крики звучали все громче и отчетливее. Посетители ресторана повернулись к окнам и обратились в слух. Оркестр перестал играть. Едва официанты раздвинули тяжелые шторы, все как по команде бросились к окнам, дабы увидеть, в чем дело. Папаша Никербокер поднялся со своего места, но смотрел не на улицу, а в пустоту, точно у него снова случилось видение.

– Узнаю этот звук! – вскричал он. – Да, все было именно так… Видишь, видишь их? Это же массачусетские солдаты, они на юг, на войну спешат! Слышишь бой барабанов и визг дудок? Северяне идут первыми. Шестьдесят лет назад я видел их на этом самом месте… – Никербокер замер, воздев руки к потолку, и тут его лицо просветлело. – Теперь понимаю, понимаю, в чем дело! Вот почему меня тревожили эти звуки, эти пушечные залпы с моря и молящие о помощи голоса! Теперь я понимаю, в чем дело! Дело, сударь мой, в том, что…

Договорить помешал громкий вопль. Он прорвался сквозь окна и двери, эхом разнося по залу одно-единственное слово «Война! Война!». «Президент объявил войну!»

– Война! – закричал Папаша Никербокер, выпрямил спину и расправил плечи. Величественный, суровый, он огласил громоподобным голосом обеденный зал. – Война! Война! Все по местам, живо! Хватит роскоши! Довольно блеска и излишеств! К черту размалеванных женщин и никчемных мужчин! Все по местам! В Баттери-парк, скорее! К оружию! В бой! За Америку! За Нью-Йорк! За наш Нью-Йорк…

Тут я проснулся. Сон развеялся, однако в ушах эхом раздавалось «Нью-Йорк! Нью-Йорк!». Я по-прежнему сидел в вагоне с раскрытой книгой на коленях. Поезд прибыл на вокзал, и носильщики, заглядывая в вагон, кричали: «Нью-Йорк! Нью-Йорк!»

Вокруг шумел и суетился большой вокзал, но все остальные звуки заглушал крик мальчишек, продающих газеты: «Война! Война! Президент объявил войну!»

Я понял: великая нация, отбросив лень и роскошь, готовится к борьбе за свободу и равенство во всем мире.

Непререкаемый Авторитет оглядел свою «аудиторию» – завсегдатаев клуба, рассевшихся вокруг него. Он рассказывал, нет, только собирался рассказать нам об исходе войны. Мы, глубоко и искренне заинтересованные, жадно ловили каждое его слово. Медленно, но мы все-таки начинали понимать, в чем суть.

– Я очень сомневаюсь, что Даунинг-стрит осознаёт, какое огромное влияние имеет набережная д’Орсе на Илдыз-киоск, – вещал Непререкаемый Авторитет.

– И я тоже, – признался я. – А в чем оно заключается?

Увы, мой вопрос остался неуслышанным.

– Следует помнить, – продолжал Непререкаемый Авторитет, – что Вильгельмштрассе для Илдыз-киоска – уже вчерашний день.

– Точно, – согласился я.

– Разумеется, Бальхаусплатц – другое дело.

– Совсем другое, – поддакнул я.

– И не стоит забывать, что Бальхаусплатц может значительно отдалиться от Квиринала, если пойдет на сближение с Ватиканом!

– Конечно, может! – согласился я, постаравшись вложить в коротенький ответ побольше удовлетворения. В конце концов, как еще Бальхаусплатц отдаляться от Квиринала?

Непререкаемый Авторитет глотнул чаю и взглянул на нас сквозь очки.

Поддерживать разговор приходилось в основном мне, потому что Непререкаемый Авторитет явился в клуб по моему приглашению. «Мы ждем его около пяти, – говорил я друзьям. – Приходите – и его послушаете, и чай попьете! Ни один человек на свете не расскажет о положении в Европе и вероятном развитии политической ситуации лучше него!» Разумеется, друзья пришли с удовольствием. Им, как и подавляющему большинству обывателей, хотелось выяснить, чем закончится война.

Я видел: друзья слегка озадачены, вероятно даже разочарованы. Им, как и мне, хотелось задать пару простых вопросов, например задавят ли итальянцы австрийцев? Получат ли по мозгам румыны? Сколько подводных лодок у Германии? Именно такие вопросы мы ежедневно задавали друг другу за ланчем и в поисках ответов штудировали утреннюю прессу. Пока встреча с Непререкаемым Авторитетом ожиданий не оправдывала.

Заговорить никто не решался – в гостиной воцарилась неловкая тишина. Первым осмелился прервать молчание мой друг Рэпли. Он занимается оптовой торговлей скобяными изделиями, довольно напорист и абсолютно раскрепощен. Именно он задал Непререкаемому Авторитету вопрос, который вертелся на языке у всех:

– Вот вы говорите о Бальхаусплатц… Что это?

– Да, прекрасно понимаю, о чем вы, – снисходительно улыбнулся Непререкаемый Авторитет. – Хотите выяснить, что такое Бальхаусплатц? Откровенно говоря, ответить на этот вопрос практически невозможно. Пожалуй, точнее всего определить его как движущую силу аусгляйха.

– Ясно, – вздохнул Рэпли.

– Тем не менее очевидно, что после имбролио в Герцеговине Бальхаусплатц довольствуется ролью политического контрбалансира Вильгельмштрассе.

– Ага, – кивнул Рэпли.

– Разумеется, каждый знает, что отношениями Бальхаусплатц с Невским проспектом дирижирует Вильгельмштрассе.

Лично я об этом даже не подозревал, но вида не подал, равно как и мои друзья. Они продолжали курить с самым глубокомысленным видом.

– Не поймите меня превратно, – не унимался Непререкаемый Авторитет, – говоря о Невском проспекте, я не имею в виду Царское Село.

– Нет, конечно нет, – успокоили его мы.

– Конечно, прежде невидимые щупальца Царского Села проникали во все сферы без исключения.

Судя по нашей реакции, невидимые щупальца проникли в клуб и змеились по полу.

– Однако сейчас Царское Село окончательно вы-ведено из игры.

Мы вздохнули с облегчением: щупальцев можно больше не бояться! Я решил, что пора задать главный вопрос.

– Как по-вашему, – начал я, – война приведет к расколу Германии?

– Что именно вы имеете в виду, говоря о Германии: пруссачество или юнкеризм?

– Ни то и ни другое, – честно ответил я.

– Ясно, – мгновенно сориентировался Непререкаемый Авторитет, – речь о суверенитете, а конкретно о рейхсланде.

– Да, о нем самом, – кивнул я.

– Трудно ответить на ваш вопрос, не вдаваясь в сложные детали, но я попробую. Совершенно очевидно, что Миттель-Европа позволяет себе лишнее.

– Неужели позволяет?

– Безусловно! Дни Миттель-Европы сочтены. Я хотел сказать, все нынешние теории о Миттель-Европе – сущая фантасмагория, если учесть силу рейхсланда со времен Кёниггреца.

Авторитет обвел нас своим особенным испытующим взглядом. Мы дружно изобразили на лицах отвращение к фантасмагориям.

– В общем, можно не сомневаться: Миттель-Европе конец.

– Да, пожалуй, – осторожно проговорил я, не зная, нужно ли об этом сожалеть.

– Нет сомнений и в том, что с исчезновением Миттель-Европы исчезнет и теория Гроссдойчланд.

– Да, да, еще бы, – закивали мы.

– Ну, тогда ответ на ваш вопрос очевиден, – нарочито медленно начал Непререкаемый Авторитет, – в принципе, его подсказывает сама ситуация: единственно возможный вариант… – Он сделал эффектную паузу и закурил. Мы затаили дыхание: вот он, момент истины! – Единственно возможный вариант – штатенбунд!

– Святые небеса, только не штатенбунд! – выпалил я.

– Иначе никак. – Непререкаемый Авторитет за-тянулся с таким спокойствием, точно даже будь в его силах остановить штатенбунд, он и пальцем бы не пошевелил. – Все ведет к штатенбунду. Другими словами, мы вернулись туда, где находились до Венского конгресса. – Непререкаемый Авторитет усмехнулся, и мы захохотали: надо же, какая нелепость! Однако наш гость, человек благородный и искренне стремящийся распространять лишь достоверные сведения, решил, что немного сгустил краски.

– Имейте в виду, – сказал он, – что-то останется: цолльферайн – наверняка, и либо аусгляйх, либо его подобие.

Мы снова вздохнули с облегчением: хорошо, что останется хоть тень или какое-то подобие аусгляйха! А еще мы явно начинали понимать своего гостя. Чувствовалось, у моих друзей накопились вопросы и их не терпится задать.

– А что с Румынией? – спросил Неллз. Он банкир и интересуется государственными облигациями. – Ей конец?

– Нет, – покачал головой Непререкаемый Авторитет, – конец не Румынии, а румынскому ирредентизму.

Неллза это устроило.

– А что с турками? – полюбопытствовал Рэпли.

– Полагаю, вас интересуют не турки, а османы? Вы ведь их имели в виду? – Дождавшись кивка Рэпли, Непререкаемый Авторитет продолжил: – Мне лично кажется, с ними можно достичь окончательного перемирия. Если бы я составлял проект мирного договора и хотел, чтобы перемирие с османами было длительным, то включил бы в него три основных пункта, остальное неважно. – Непререкаемый Авторитет сделал паузу и, загибая пальцы левой руки, перечислил основные пункты: – Во-первых, освобождение Санджака, во‐вторых, соблюдение «Капитуляций» 1740 года, и, в‐третьих, реформирование внутренней политики в соответствии с фирманом Мидхата-паши.

Мы с друзьями одобрительно закивали: да, мол, конечно!

– Я вовсе не утверждаю, что не придется решать мелкие проблемы, но из-за них совершенно не беспокоюсь. Хотите оставить в албанской глубинке ля милис или хотя бы ля жандармери – пожалуйста. Хотите сохранить господство Порты над Кипром – пожалуйста, нет – я тоже не против. Подобные мелочи мне абсолютно безразличны.

Мы дружно сделали безразличные лица.

– А с Дарданеллами как? – спросил Рэпли. – Вы обязали бы османов пропускать через пролив корабли?

Рэпли – человек простой, но напористый, любит простые ответы. Что желал, то и получил.

– Дарданеллы легко денационализировать при четырехсторонней гарантии того, что во время заключения пактум федерис пролив станет парс материя, – проговорил Непререкаемый Авторитет.

– Османов это точно приструнит! – буркнул я.

Решив, что на карте Европы наведен порядок, Непререкаемый Авторитет поднялся и крепко пожал нам всем руки. Задерживать его мы не стали: воистину, нам, простакам, не стоит занимать драгоценное время этого великого человека!

– Ребята, хотите знать мое мнение? – спросил Рэпли, когда, проводив Непререкаемого Авторитета, мы удобно устроились в креслах. – Уверен, США и Англия Германию с Австрией одной левой побьют!

Кто-то спросил:

– Все-таки сколько у немцев подводных лодок?

И тут начались простые, обывательские, интереснейшие разговоры о войне, которые мы вели уже третий год.

Домой мы возвращались вместе с Рэпли.

– Здорово нам этот парень ситуацию в Европе объяснил, правда? – спросил он.

– Еще как здорово! – с жаром ответил я.

Ну и лгуны же мы!

Публикуя нижеследующее, я вовсе не надеюсь кого-то убедить или обратить в свою веру. Мы, спириты (или спиритисты – у нас оба термина в ходу), не требуем верить нам на слово. Верите – замечательно. Нет – и ладно. Наш подход прост: факты говорят за себя. Верить или нет – дело ваше. Однажды вечером – мы беседовали с Аристотелем, Джоном Беньяном[23], Джорджем Вашингтоном и другими – я так и сказал: с какой стати кто-то обязан нам верить? Аристотель, помнится, заявил, что желает одного: чтобы все знали, насколько он счастлив; Вашингтон отметил: знай люди, как все ясно и прекрасно там, где он сейчас, они с радостью отдали бы жалкий доллар – просто символическую плату – за разговор с ним. А Беньян – как сейчас помню – добавил, что он-то совершенно счастлив.

Однако, как уже было сказано, я не прошу принимать мои слова на веру; тем более что и сам был когда-то закоренелым скептиком. Теперь-то я вижу, что находился во власти предубеждений. Сам факт, что за спиритические сеансы и услуги медиумов приходится платить, порочил в моих глазах всю затею. Я не понимал (теперь я стал мудрее), что медиум, как и все, должен на что-то жить; иначе умрет и станет духом.

И уж конечно, я бы не предложил эти откровения вниманию широкой публики, не будь у меня уверенности, что в нынешней критической ситуации они послужат делу Антанты и союзников.

Впрочем, по порядку. Для меня толчком к обращению в спиритизм, как очень часто бывает, послужило пустяковое на первый взгляд замечание моего друга.

Застав меня в печальном и подавленном состоянии, мой друг спросил:

– Вы верите в спиритизм?

Спроси меня кто другой, я лишь отмахнулся бы с кривой усмешкой. Но сложилось так, что именно моему другу я очень многим обязан. Когда я мучился ревматизмом до такой степени, что не мог подпрыгнуть на полтора метра без резкой боли, именно он скромно спросил:

– Почему бы не попробовать «Пиро» от ревматизма?

Месяца не прошло, а я уже готов был прыгнуть на три метра в высоту (если бы, конечно, мог), не поморщившись. И тот же самый человек, услышав мое восклицание: «О, как же мне удалить пятна с одежды!» – сказал мне тихо и просто:

– Почему бы не постирать с «Люксо»?

И он же, обратив внимание на мой кислый вид после завтрака, немедленно выспросил, что я ел; а затем с незабываемой простотой и открытостью сказал:

– Хотите ли попробовать на завтрак «Хампо»?

И как забыть тот случай, когда, услышав мой стон: «О, неужели нет способа исключить из углеродной диеты протеины и амигдалины, оставив только азотсодержащие животворные элементы!» – он схватил меня за руку и сказал проникновенно:

– Есть! Вот!

Думаю, читатель согласится: когда спрашивает такой человек, нельзя просто отмахнуться. И на вопрос о спиритизме я ответил с безукоризненной любезностью:

– Говоря совершенно откровенно, не верю.

Мы какое-то время молчали, а затем мой друг спросил:

– А вы хотя бы пробовали?

Я нашелся не сразу – мысль поразила меня новизной.

– Нет, – ответил я наконец, – говоря начистоту, не пробовал.

Мы помолчали – минут двадцать, – и мой друг задал новый вопрос:

– Вы имеете что-то против?

Я немного подумал и признался:

– Да, имею.

Мой друг замолк, наверное, на полчаса. Затем продолжил:

– Что?

Какое-то время я собирался с мыслями. Потом сказал:

– Вот что: мне кажется, все это ради наживы. Ведь полная нелепость – вызвать покойного, например, прадедушку и платить деньги за разговор с ним.

– Именно, – подхватил мой друг без промедления. – Я так и думал. А теперь представьте, что я могу обеспечить вам связь с миром духов через медиума – или посредством иных способов – и ни слова о деньгах, не считая буквально символической платы; деньги, так сказать, не в счет – взнос, если так можно выразиться,pro forma[24] и ad interim[25]. На таких условиях вы захотите принять участие в эксперименте?

Я поднялся и пожал моему другу руку.

– Дорогой мой, – сказал я. – Не только захочу, но и приму.

С этой беседы началось мое знакомство со спиритизмом, открывшим мне новый мир.

Вряд ли с моей стороны уместно приводить точный адрес агентства, куда меня направил мой друг, или описывать применяемые методы. В своих запи-сях я стараюсь обойтись без рекламы. Тем более что объявление этого агентства всегда можно найти рядом со множеством других – несомненно, столь же честных и заслуживающих доверия – на страницах любой ежедневной газеты. Методов, как всем известно, применяется множество. Столоверчение, «ведьмина доска» или голос погруженного в транс медиума – лишь малая толика способов, при помощи которых духи входят с нами в контакт. Мне же предложили метод не только необычайно простой, но и содержащий в себе доказательство собственной подлинности. Я говорил в трубку телефона, а голос духа звучал из наушника – как при обычном телефонном разговоре.

Естественно, памятуя собственное саркастическое высказывание, я начал со своего прадедушки. Никогда не забуду странную дрожь, охватившую меня, когда директор агентства сообщил, что сигнал вызова прадеда к телефону уже отправлен.

Прадедушка – надо отдать ему должное – не заставил себя ждать. Отозвался через три минуты. Не знаю, чем он занимается в мире духов – выяснить так и не удалось, – но прадедушка явно бросил все дела и поспешил к телефону. Пускай позже я испытал разочарование, тем не менее позвольте заявить прямо и открыто: он хотя бы пунктуален. Сколько я ни звонил, прадед отвечал без заминки. Людям, склонным придираться к методам спиритов, стоит задуматься: подобная пунктуальность уже сама по себе неопровержимо свидетельствует о безукоризненной честности.

Беседуя с прадедушкой в первый раз, я был настолько потрясен мыслью о разделявшей нас пропасти времени и пространства, что, пожалуй, в своих вопросах проявил излишнюю бестактность.

– Ну, как ты, прадедушка? – спросил я.

Его голос звучал так отчетливо, словно он находился в соседней комнате:

– Я счастлив, очень счастлив. Поведай всем, что я счастлив.

– Прадедушка, – пообещал я, – можешь на меня рассчитывать. Я всем расскажу. А где ты, прадедушка?

– Тут, – ответил он, – за пределами.

– За пределами чего?

– Здесь, на той стороне.

– Стороне чего? – не понял я.

– Великой безбрежности, – пояснил он. – На том конце безграничности.

– Ага, понятно, – сказал я. – Вон ты, значит, где.

Мы немного помолчали. Поразительно, как трудно найти тему для разговора с собственным прадедом. Я только и смог выдавить:

– А как у вас с погодой?

– Здесь нет погоды, – ответил прадедушка. – Здесь всегда ясно и прекрасно.

– Ясно – значит солнечно? – уточнил я.

– Здесь нет солнца, – возразил прадедушка.

– А тогда как же ты говоришь… – начал я.

Тут директор агентства похлопал меня по плечу, напоминая, что две минуты разговора, за которые я заплатил – чисто символически – пять долларов, истекли. Впрочем, агентство любезно уведомило меня, что за дополнительные пять долларов прадедушка будет говорить еще две минуты.

Я подумал и решил, что на первый раз хватит.

Не хочу сказать дурного слова о прадедушке, но в разговорах, проходивших в последующие дни, он показался мне – как бы точнее выразиться – неудовлетворительным. Прежде – «по эту сторону», если пользоваться принятым у нас, спиритов, термином, – он был на редкость одаренный человек, английский судья; так, по крайней мере, мне всегда рассказывали. Однако на той стороне мозги прадедушки, похоже, серьезно повредились. Я так полагаю: живя постоянно на ясном солнце, прадедушка заработал солнечный удар. Впрочем, я могу ошибаться. Возможно, у него обычная локомоторная атаксия. Одно несомненно: он очень, очень счастлив. Прадедушка упирал на это при каждом разговоре. Впрочем, известно, что слабоумные часто бывают счастливы. Еще он говорил, что рад находиться там, где он есть; и я рад за него. Пару раз мне пришло в голову, что прадедушка счастлив, потому что выпил: что-то в его голосе, несмотря на великую пропасть, навело меня на эту мысль. Однако прадедушка сообщил, что там у них нет ни выпивки, ни жажды, потому что все ясно и прекрасно. Я поинтересовался, полный ли там «сушняк», как в Канзасе, или за большие деньги можно достать. Ответа не последовало.

А закончилось наше общение ссорой. Что говорить, я сам виноват, но мне вправду думалось, что прадедушка, один из крупнейших английских юристов своего времени, мог бы сказать что-нибудь полезное.

Вышло так: я поспорил – примерно в середине прошлой зимы – с приятелями в клубе насчет юридической трактовки Закона Адамсона[26]. Спор разгорелся не на шутку.

– Я прав, – заявил я. – И докажу, если дадите время обратиться к специалистам.

– К прадедушке обратись! – фыркнул один из спорщиков.

– Именно, – ответил я. – Так и сделаю.

И направился через всю комнату прямо к телефону – звонить в агентство.

– Позовите моего прадедушку, – сказал я. – Это срочно.

Он ответил. Что за добрая душа! Вот она, пунктуальность, скажу я вам. Он ответил.

– Прадедушка, – начал я. – У нас возник спор по поводу конституционности Закона Адамсона и полномочий Конгресса согласно Конституции. Ты ведь должен помнить, как делали Конституцию. Этот закон – он тебе как?

Последовало молчание.

– Ну, прадедушка, как закон? – повторил я. – Не подкопаешься?

И тогда прадедушка заговорил.

– Здесь, – вещал он, – нет законов, нет членов Конгресса и нет Адамсов; здесь ясно и прекрасно, и…

– Ах, прадедушка, – сказал я, раздраженно повесив трубку, – какой же ты болван!

Больше я с ним не разговаривал. Все же мне жаль его старую хлипкую душу, порхающую в безграничности, всегда готовую мчаться к телефону, душу счастливую, бестолковую и любезную; если на то пошло – прадед стал лучше, чем был при жизни; и наверняка он одинок там, в Необозримости. Все равно, больше я ему не звонил. Он счастлив – да и пусть.

На том мое знакомство с миром духов и прекратилось бы, не приди снова на выручку мой друг.

– Ваш прадедушка кажется слегка заторможенным, слегка нудным? – спросил он. – Вам нужны ум, сила, энергия? Обратитесь к духам великих – выдающихся современников вашего прадеда!

– Ну, разумеется! – воскликнул я. – Вызову Наполеона Бонапарта.

И поспешил в агентство.

– Возможно ли, – спросил я, – вызвать императора Наполеона и поговорить с ним?

Возможно ли? Безусловно. Оказалось, нет ничего проще. Для Наполеона Бонапарта символическая плата составила десять долларов, а не пять; я рассудил, что если прадедушка стоил пять, то Наполеон Бонапарт за десятку – просто даром.

– А долго ждать? – уточнил я на всякий случай.

– Мы отправим сигнал вызова немедленно, – последовал ответ.

Как и прадедушка, Наполеон оказался пунктуален. В этом ему не откажешь. Пусть мое мнение о Наполеоне Бонапарте изменилось в худшую сторону, но охотно признаю: никогда не доводилось мне беседовать с человеком более пунктуальным, обязательным и любезным.

Он отозвался через две минуты.

– На линии, – сказали мне.

Я взял трубку дрожащей рукой.

– Привет! – сказал я. – Est-ce que c’est l’Empereur Napoleon a qui j’ai l’honneur de parler?[27]

– Это как? – спросил Наполеон.

– Je demande si je suis en communication avec l’Em-pereur Napoleon…[28]

– А, – отозвался Наполеон, – порядок, говорите по-английски.

– Как? – поразился я. – Вы говорите по-английски? Я всегда считал, что вы ни слова по-нашему не знаете.

Минуту он помолчал. Затем объяснил:

– Я здесь нахватался. Порядок. Валяйте.

– Ладно, – продолжил я. – Я всегда настолько восхищался вами, вашим превосходным умом и талантом, что счел необходимым узнать, как ваши дела.

– Счастлив, – ответил Наполеон. – Очень счастлив.

– Замечательно, – порадовался я. – Великолепно! А как у вас там вообще? Все ясно и прекрасно, а?

– Неописуемо прекрасно, – согласился император.

– А где вы сейчас? – продолжал я. – Где-то там, наверное, в Непередаваемом, да?

– Да, – ответил он, – тут, за пределами.

– Это хорошо, – сказал я. – Весьма счастливы, да?

– Очень счастлив, – подтвердил Наполеон. – Поведайте всем, как я счастлив.

– Знаю, – ответил я. – Я всем расскажу. А сейчас хотелось бы спросить вот о чем. У нас тут большая война – чуть ли не весь мир участвует, – и я подумал, что несколько советов от такого человека, как вы…

Тут сотрудник агентства тронул меня за плечо.

– Ваше время истекло, – объявил он.

Я уже собрался оплатить еще две минуты, когда меня осенила блестящая идея. Говорить с Наполеоном? Этого мало. Созову целый Военный совет великих духов, опишу нынешний военный кризис – и величайшие мозги, когда-либо существовавшие в мире, решат, как выиграть войну.

Кого же взять? Посмотрим! Наполеон, понятное дело. Вызову его снова. По морским делам – по проблеме подводных лодок – Нельсон. Джордж Вашингтон, естественно, от Соединенных Штатов; из политиков, скажем, старый добрый Бен Франклин, мудрейший из всех, кто когда-либо ходил по американской земле, и остроумец; да, Франклин обязательно – хотя бы для того, чтобы он своим остроумием не дал Совету впасть в тоску; Линкольна – старого честного Эйба – позвать непременно. И еще кого-нибудь.

Я прикинул, что за консультацию с духами такого калибра десять долларов за штуку – поистине смехотворная цена. Их совет стоит миллионы – миллиарды! – в нашей ситуации.

Агентство предоставило их мне без особых затруднений. До чего же пунктуальный народ – там, по ту сторону Немыслимого.

Я собрал их и говорил с ними, со всеми и с каждым, заплатив – авансом – чисто символическую сумму, простоpro forma.

Передо мной лежат торопливые записи нашей беседы. Когда я оформлю их надлежащим образом, мы получим, не сомневаюсь, один из важнейших государственных документов военного времени.

Чисто по-человечески – вынужден признаться – они меня несколько разочаровали. Франклин, бедняга, явно растерял былое остроумие. Дух Линкольна словно бы позабыл собственные афоризмы. И еще: похоже, мы напрасно считали Дизраэли блестящим умом; теперь мне ясно, что он был скучен – я бы сказал, вылитый прадедушка. Вашингтон тоже оказался вовсе не таков, каким мы его представляли.

Впрочем, все это – личные впечатления. Они нисколько не умаляют исключительной ценности полученных советов, которые, по моему мнению, раз и навсегда отметают сомнения в необходимости общения с потусторонним миром.

Вот краткий конспект их советов.

Дух Нельсона на вопрос о проблеме подводных лодок ответил, что окажись все моряки подводных лодок там, где он сейчас, все стало бы ясно и прекрасно. Мне кажется, это бесценный намек. Остается только одно: отправить их всех туда.

Совет духа Наполеона относительно действий на суше мне показался, как ни странно, менее стоящим, чем совет Нельсона о морской кампании. Маловероятно, чтобы Наполеон забыл, где находится Марна. Впрочем, с тех времен многое изменилось. Словом, он сказал, что если русские перейдут Марну, все кончено. Мнение такого великого стратега заслуживает пристальнейшего внимания.

Франклин на вопрос, правильно ли поступили Соединенные Штаты, вступив в войну», ответил «да»; на вопрос, могла ли страна сохранить достоинство, оставшись в стороне, ответил «нет». Тут есть о чем задуматься мыслящим людям любого уровня.

Линкольн счастлив находиться там, где он сейчас. И так же, к моему удивлению, счастлив Дизраэли. Собственно, было весьма отрадно узнать, что все опрошенные великие духи очень счастливы и желают всем поведать, как они счастливы. Чуть не забыл: там, где они сейчас, все ясно и прекрасно.

Не желая злоупотреблять их временем, я прервал расспросы еще до конца оговоренного срока.

Как я понимаю, у меня на счету в агентстве остался пятиминутный разговор с Наполеоном – доступный в любое время; также по пять минут с Франклином и Вашингтоном, не говоря уж про десять неиспользованных минут с прадедушкой.

Всех их я готов уступить – со скидкой – любому, кто еще скептически относится к существованию мира духов.

Сразу хочу заявить: я сам во всем виноват. Не надо было ехать. А ведь я знал, знал всегда. Понимал, что полное безумие – отправляться в гости к чужим людям.

Однако в минуту затмения рассудок дал слабину – и вот я тут. Надежды нет, выхода нет – до первого сентября, когда должен завершиться мой визит. Или до моей смерти – и уже неважно, что будет раньше.

Я пишу эти строки там, где меня не увидит ни одна живая душа, на берегу пруда – тут принято называть его озером, – на краю владений Беверли-Джонса. Шесть утра. Все спят. Примерно с час будет царить мир. Затем мисс Ларкшпор, веселая юная англичанка, прибывшая на прошлой неделе, распахнет створки окна и прокричит через лужайку: «Всем привет! Потрясающее утро!» – а юный Поппельтон откликнется швейцарским йодлем откуда-то из кустов, а Беверли-Джонс появится на веранде с большими полотенцами на шее и завопит: «Кто со мной – окунуться с утречка?» – и карусель ежедневной радости и веселья – о небо! – завертится вновь.

Потом вся орава – в разноцветных летних пиджаках и вычурных блузках – набросится на завтрак, изображая голодных дикарей и гогоча от восторга. Подумать только: я ведь мог бы завтракать в клубе, прислонив к кофейнику утреннюю газету, в пустой комнате в городской тиши!

Повторяю: я здесь исключительно по собственной вине.

Долгие годы я придерживался правила – не ездить в гости, поскольку давным-давно усвоил, что эти визиты приносят лишь страдания. Получив открытку или телеграмму «Не хотите подскочить в Адирондаки и провести с нами уикенд?» – я писал в ответ: «Не хочу, если только Адирондаки сами куда-нибудь не отскочат», или примерно так. Если хозяин загородного дома предлагал: «Наш работник встретит вас с двуколкой в любой удобный для вас день», он получал в ответ что-то вроде «Нет, не встретит – ни с двуколкой, ни с двустволкой, ни с капканом на медведя». Если знакомая светская дама просила в модной нынче манере: «Пожертвуйте нам время с полчетвертого двенадцатого июля до четырех четырнадцатого!» – я писал: «Мадам, забирайте весь месяц и год в придачу, только меня оставьте в покое».

В таком духе я отвечал на приглашения. Но чаще считал вполне достаточным отправить телеграмму «Работы по горло, оторваться не могу» – и брел обратно в читальню клуба, досматривать сны.

И все же приезд сюда целиком на моей совести. Началось все в злосчастную минуту душевного подъема, какие случаются, боюсь, у каждого: чувствуешь себя не таким, как всегда, а отличным малым, общительным, веселым и чутким – и окружающие тебе под стать. Подобное испытывал всякий. Некоторые говорят, что так заявляет о себе супер-эго. Другие считают – виновата выпивка. Неважно. В любом случае именно находясь в таком состоянии, я повстречал Беверли-Джонса и принял его приглашение.

Дело было в клубе после обеда. Мы, помнится, пили коктейли, и я диву давался – что за славный, веселый малый этот Беверли-Джонс и как я был несправедлив к нему раньше. Сам-то я – что скрывать – становлюсь от пары коктейлей ярче и лучше, чем обычно, – остроумнее, добрее, чище. И морально устойчивей. Я рассказывал анекдоты – с неподражаемым блеском, который появляется после второго коктейля. Вообще-то я знаю всего четыре анекдота, а пятый постоянно забываю, но в минуту воодушевления мне представляется, что их не счесть.

Вот при каких обстоятельствах мы общались с Беверли-Джонсом. А пожимая мне руку на прощанье, он заявил:

– Как же мне хочется, дружище, чтоб вы подскочили в нашу летнюю резиденцию и пожертвовали нам август целиком!

А я, с чувством отвечая на рукопожатие, воскликнул:

– Дорогой друг, с превеликим удовольствием!

– Вот и славно, ей-богу! – обрадовался он. – Приезжайте на весь август – разбудите наше сонное царство!

Разбудить их! О боги! Мне – будить их!

Часа не прошло, как я уже проклинал собственную глупость и, поминая два коктейля, мысленно торопил волну сухого закона – пусть обрушится на всех нас и оставит до дна иссохшими, молчаливыми и необщительными.

Потом у меня затеплилась надежда, что Беверли-Джонс забудет. Как бы не так! Вскоре пришло письмо от его жены. Моего визита ожидают с таким нетерпением, писала она; я должен – она повторила зловещие слова мужа – разбудить их!

За какой же будильник они меня принимали!

А, ладно! Теперь-то им ясно. Буквально вчера вечером Беверли-Джонс обнаружил меня здесь, под сенью кедров на берегу пруда, и повел в дом так бережно, будто решил, что я собрался топиться. И он угадал…

Мне было бы легче справиться с этим ужасом – я имею в виду приезд сюда, – не заявись на станцию целая толпа встречающих в длиннющем многоместном экипаже; нелепого вида мужчины в разноцветных пиджаках и девицы без головных уборов подняли приветственный гвалт. «У нас совсем небольшая компания», – писала миссис Беверли-Джонс. Небольшая! О небеса – а что же тогда считать большой? Да еще оказалось, что на станцию приехала только половина гостей. Остальные, выстроившись на веранде дома, при нашем появлении принялись в шутовском приветствии махать теннисными ракетками и клюшками для гольфа.

Небольшая компания, ничего себе! Я тут уже шесть дней – и выучил имена еще не всех идиотов! Как зовут того болвана с пышными усами? А олух, который вчера готовил салат для пикника, кем приходится даме с гитарой? Братом или нет?

Одним словом, такого рода шумная встреча с самого начала действует на меня пагубно. Всегда. Толпа незнакомцев, дружно смеющихся над шутками и намеками, понятными только им, неизбежно повергает меня в неописуемую тоску. Когда миссис Беверли-Джонс писала «маленькая компания», я поверил, что компания и впрямь маленькая. Мне представлялось, как несколько унылых гостей приветствуют меня тихо и деликатно, а я, тоже тихий, но бодрый, поднимаю им настроение – без особых усилий, одним лишь своим присутствием.

С самого начала я почувствовал, что не оправдал надежд Беверли-Джонса. Он не выдал себя ни полсловом, но догадаться было несложно. Сразу после моего прибытия – до ужина оставалось время – он стал показывать свои владения. Тут я и пожалел, что вовремя не удосужился изучить, какие слова произносят, осматривая участок. Я не представлял глубины собственного невежества по этой части. Мне нетрудно правильно восхищаться металлургическим заводом, или фабрикой по производству газировки, или еще чем-нибудь величественным; но разглядывая дом, землю и деревья – уж я навидался этого добра за свою жизнь, – я нем как рыба.

– Большие ворота, – показывал Беверли-Джонс, – мы поставили только в этом году.

– А, – ответил я. Почему бы и нет? И какая мне разница – поставили их в этом году или тысячу лет назад?

– У нас вышло целое сражение, – продолжал хозяин. – В конце концов остановились на песчанике.

– Да? – переспросил я. А что еще тут можно сказать? Я не понял, что за сражение случилось и кто с кем воевал; и для меня что песчаник, что торфяник – все едино.

– Лужайку мы уложили в первый же год, как приехали, – произнес Беверли-Джонс, глядя на меня в упор.

Я ответил мужественным взглядом, но не нашел оснований оспаривать его утверждение.

– Бордюр из герани, – продолжал он, – этакий эксперимент. Герань голландская.

Я пристально разглядывал герань, но не мог вымолвить ни слова. Голландская – и прекрасно, а почему нет? Эксперимент – замечательно, ради бога. Но мне нечего сказать о голландских экспериментах.

Я заметил, как мрачнеет Беверли-Джонс, водя меня по своим владениям. Увы, при всем сочувствии, помочь было нечем. Выяснилось, что в моем образовании есть существенные пробелы. Выходит, правильно смотреть и вовремя отпускать нужные реплики – целое искусство, которым я не владею. «И уже не овладею», – думаю я, глядя на пруд.

И как же легко это искусство выглядит в чужом исполнении! Я убедился в этом уже на второй день моего визита, когда Беверли-Джонс показывал участок юному Поппельтону; я уже упоминал его – именно он вскоре возвестит швейцарским йодлем из лавровой рощи о наступлении нового дня веселья.

Раньше мы были едва знакомы с Поппельтоном – встречались в клубе. В той обстановке он казался мне юным ослом, громогласным и болтливым, непрестанно нарушающим правило тишины. Однако следует признать: в летнем костюме и соломенной шляпе он демонстрировал способности, недоступные мне.

– Большие ворота мы поставили только в этом году, – начал Беверли-Джонс, ведя Поппельтона по участку (я неприкаянно плелся позади).

Поппельтон – у него есть своя летняя резиденция – окинул ворота критическим взглядом.

– А знаете, что бы я сделал, будь это мои ворота? – спросил он.

– Нет, – ответил Беверли-Джонс.

– Расширил бы фута на два; узковаты они, старичок, узковаты. – Поппельтон укоризненно покачал головой.

– У нас вышло целое сражение, – сообщил хозяин. – В конце концов остановились на песчанике.

Я понял, что он использует раз и навсегда заготовленные фразы. Так нечестно. Так-то каждый сможет!

– Совершенно напрасно, – тем временем отвечал Поппельтон. – Слишком мягкий материал. Глядите, – он подобрал булыжник и начал колошматить по воротному столбу, – как легко крошится! Просто кусками. Вот, целый угол отвалился, видите!

Беверли-Джонс и не думал протестовать. Я начал понимать, что существует своего рода общность – вроде масонской – среди владельцев летних резиденций. Один показывает; второй ругает и рушит. Все просто и понятно.

Беверли-Джонс показал лужайку.

– Дерн никуда не годится, старик, – заявил Поппельтон. – Глядите: совсем рыхлый. Вот, каблуком можно дырки пробить. Смотрите: вот, вот! Мне бы ботинки покрепче, я бы всю лужайку растерзал.

– Бордюр из герани, – гнул свою линию Беверли-Джонс, – этакий эксперимент. Герань голландская.

– Но, дружище, – воскликнул Поппельтон, – вы неправильно их посадили! Побеги должны идти от солнца, а не к солнцу. Погодите-ка… – Тут он подхватил лопату, которую, видимо, оставил на месте работы садовник. – Копну парочку. Обратите внимание – как легко выходят. Ой, бедняжка сломалась! Ужасно хрупкие! Ладно, сейчас не буду возиться, но скажите садовнику, пусть пересадит как нужно – от солнца.

Беверли-Джонс показал новый сарай для лодок – Поппельтон пробил в стене дыру молотком, доказывая, что доска слишком тонкая.

– Будь это мой сарай для лодок, – сказал он, – я бы всю обшивку содрал. Лучше обить дранкой и оштукатурить.

Оказалось, Поппельтон тоже пользуется готовой схемой: объявить имущество Беверли-Джонса своим, уничтожить и вернуть уничтоженным Беверли-Джонсу. И это явно устраивало обоих! Очевидно, таков общепринятый метод развлекать гостя и развлекаться самому. Беверли-Джонс и Поппельтон общались не меньше часа и остались довольны друг другом.

А я, попытавшись применить тот же метод, потерпел неудачу.

– Знаете, что бы я сделал с той кедровой беседкой, будь она моя? – спросил я хозяина на следующий день.

– Нет, – ответил он.

– Разнес бы на куски и поджег, – сказал я.

Наверное, я говорил чересчур свирепо. Беверли-Джонс, кажется, обиделся и промолчал.

Вовсе не хочу сказать, что хозяева не стараются ради меня изо всех сил. Понимаю. Признаю. И если мне суждено встретить свой конец тут и если – давайте напрямик – мое безжизненное тело обнаружат плывущим по глади пруда, я хочу оставить письменное свидетельство. Они из кожи вон лезут.

– У нас тут Обитель свободы, – сказала мне миссис Беверли-Джонс в день моего приезда, – Чувствуйте себя как дома, делайте все как вам угодно!

Как мне угодно! Плохо же они меня знают! Мне очень хотелось ответить: «Мадам, я достиг того возраста, когда человеческое общество за завтраком невыносимо; когда любой разговор до одиннадцати утра немыслим; когда я предпочитаю принимать пищу в покое, в крайнем случае – с тем легким оживлением, какое может привнести юмористическая газета; когда я не могу надеть нанковые штаны и пестрый пиджак, не растоптав чувства собственного достоинства; когда я уже не в состоянии бултыхнуться в воду и резвиться, как малек; когда я не могу петь ни йодлем, ни без него, и – увы – танцую еще хуже, чем в молодости; когда радость и веселье посещают меня крайне редко (разве что в варьете) и уж точно никогда в дневное время. Мадам, я не гожусь на роль летнего гостя. Если это Обитель свободы – пожалуйста, дайте, дайте мне свободу!»

Вот какую речь хотелось бы мне произнести, будь это возможно. Увы, мне остается лишь повторять ее про себя.

В самом деле, чем больше я думаю, тем яснее становится, что с моим характером нельзя быть летним гостем. Эти люди – и, подозреваю, все вообще летние люди – стараются жить в бесконечной шутке. Все вокруг, с утра до поздней ночи, служит им источником безудержного веселья.

Впрочем, теперь я могу говорить обо всем без горечи, как о воспоминании. Недолго осталось. Да, я поднялся в столь ранний час и спустился к тихой воде, потому что дошел до точки. Ситуация обострилась до предела, пора кончать.

Беда пришла вчера вечером. Беверли-Джонс отвел меня в сторонку, пока остальные под патефон танцевали на веранде фокстрот.

– Завтра вечером мы собираемся повеселиться от души, – объявил он. – Вам наверняка придется по вкусу – больше, чем все, боюсь, что было до этого. Жена так и сказала – исключительно ради вас.

– А, – сказал я.

– Созовем всех соседей в округе; девушки, – Беверли-Джонс имел в виду жену и ее подруг, – решили устроить представление с шарадами и всякими забавами – разумеется, в основном сплошные экспромты…

– А, – сказал я, уже понимая, к чему он клонит.

– И они хотят сделать вас конферансье – будете отпускать шуточки, объявлять номера и прочее. Я им рассказывал про тот вечер в клубе, когда вы буквально уморили нас своими забавными историями, девушки просто с ума сходят.

– С ума? – переспросил я.

– Прямо посходили с ума. Говорят, это будет гвоздь сезона.

Беверли-Джонс на прощание с чувством пожал мне руку, и мы разошлись по спальням. Он был уверен, что моя репутация будет с блеском восстановлена, и радовался за меня.

Ночью я не спал – лежал и думал о «представлении». За всю жизнь мне ни разу не доводилось выступать на публике, не считая случая, когда мне доверили вручить трость собравшемуся в Европу вице-президенту нашего клуба. И тогда я чуть ли не всю ночь репетировал речь, которая начиналась словами: «Эта трость, милостивый государь, значит гораздо больше, чем просто трость».

А теперь они хотят, чтобы я изобразил веселого конферансье перед разношерстной толпой летних гостей.

Неважно. Конец близок. Я пришел ранним утром к тихому пруду, чтобы утопиться. Меня найдут плывущим среди лилий. Возможно, кто-то поймет. Представляю, что напишут в газетах.

«Удар судьбы тем горше, что визит, запланированный на весь месяц, едва начался. Нужно ли говорить, что покойный был центром и душой приятной компании отдыхающих, собравшихся в великолепном загородном доме мистера и миссис Беверли-Джонс. Более того, в самый день трагедии ему предстояло сыграть главную роль в веселом представлении с шарадами и домашними забавами – в таких развлечениях его несомненный талант и искрометное веселье не знали себе равных».

Прочитав такое, знавшие меня лучше других сообразят, как и почему я умер. «Ему оставалось жить там еще больше трех недель, – скажут они. – Его хотели сделать конферансье на вечере шарад». Они горестно покивают. Они поймут.

Но что это? Поднимаю глаза от записей и вижу, как от дома ко мне спешит Беверли-Джонс. Одевался явно впопыхах – на нем летние брюки и халат. У Беверли-Джонса скорбный вид. Что-то стряслось. Господи, твоя воля, что-то стряслось… Катастрофа! Трагедия! Шарад не будет!

Я дописываю эти строки в скором поезде, уносящем меня в Нью-Йорк, в спокойном, уютном поезде, в пустынном вагоне-салоне, где я могу, откинувшись на спинку кожаного кресла, положить ноги на сиденье напротив, курить, молчать и наслаждаться покоем.

Деревни, фермы и летние резиденции пролетают за окном. Летите себе! И я лечу – домой, в покой и тишь большого города.

– Старик, – сказал Беверли-Джонс, мягко положив мне руку на плечо – в сущности, этот Джонс неплохой малый, – звонили по межгороду, из Нью-Йорка.

– Что случилось? – спросил я; у меня перехватило дыхание.

– Плохие новости, приятель; вчера вечером сгорел ваш офис. Боюсь, погибла бóльшая часть документов. Робинсон – кажется, старший клерк? – изо всех сил пытался спасти хоть что-нибудь. У него сильно обожжено лицо и руки. Видимо, вам нужно ехать сейчас же.

– Да-да, – согласился я. – Немедленно.

– Понимаю. Я уже велел приготовить двуколку. Как раз успеете на семь десять. Идите.

– Хорошо, – ответил я. Только бы на лице не отразилось охватившее меня ликование! Офис сгорел! Робинсон в ожогах! Аллилуйя! Я торопливо собрал вещи и нашептал Беверли-Джонсу прощальные слова для спящей компании. В жизни не чувствовал такой радости и веселья. Беверли-Джонс явно был восхищен стойкостью духа и мужеством, с коими я воспринял несчастье. Потом он всем расскажет.

Двуколка готова! Ура! Прощайте, дружище! Ура! Такие дела. Пришлю телеграмму. Обязательно, прощайте. Гип-гип, ура! Поехали! Поезд – без опоздания. Носильщик, только два чемодана – и вот вам доллар. Ах, какие весельчаки эти негры-носильщики!

Все. Поезд мчит меня домой – и к летнему покою моего клуба.

Браво, Робинсон! Я боялся, что дело не выгорит или что мое послание не дошло. Уже на следующий день после приезда я отправил записку с просьбой устроить несчастный случай – что угодно, лишь бы вызвать меня обратно. Я решил было, что записка затерялась, и потерял надежду. Зато теперь все в порядке, хотя Робинсон, пожалуй, погорячился.

Разумеется, нельзя допустить, чтобы Беверли-Джонс заподозрил обман. Подожгу офис, как только приеду. Но дело того стоит. И придется подпалить Робинсону лицо и руки. Но игра стоит свеч!

Все лето меня тянуло в леса, наверное потому, что из окна моей квартиры видно, как в Центральном парке колышутся макушки деревьев. В любителе природы от вида качающихся деревьев просыпаются мысли, которых ничто, кроме колыханья деревьев, не пробуждает.

Итак, меня охватили тоска и беспокойство. Днем, за работой, я погружался в мечты. Ночью вскакивал в тревоге. Вечерами выбегал в парк и, оказавшись под сумеречной сенью дерев, воображал, будто нахожусь в лесной глуши, вдали от тягот и безумств цивилизации.

Вот это непонятное томление и привело к событиям, описанным в рассказе. Однажды ночью меня осенило. Я просто вскочил с постели с готовым планом в голове. Отброшу-ка я на месяц печали и заботы современной жизни и сделаюсь дикарем – тем, кем на самом деле задумала меня Природа. Подамся в дремучие леса, куда-нибудь в Новую Англию, сброшу с себя одежду – разумеется, кроме трико – и нырну в самую чащу, а через месяц вынырну обратно. Для опытного следопыта вроде меня это раз плюнуть. Пропитанием меня обеспечит сама Природа, расстелив передо мной скатерть-самобранку с корешками, вершками, мхами, грибами, клюквой и брюквой; журчащий ручей и тихий пруд напоят водой, а компанию мне составят чибисы, черепахи, чероки, чух-чухи, чау-чау – в общем, тысяча и один обитатель безлюдных опушек и дремучих чащоб.

По счастливой случайности осенило меня в последний день августа. Завтра сентябрь, начало отпуска. Я свободен и волен ехать куда захочу.

Утренние сборы оказались недолгими. Верней, их почти не оказалось: взять фотоаппарат и попрощаться с друзьями – да и эти нехитрые дела я постарался закончить как можно быстрей. Не хотелось возбуждать лишний интерес к моей опасной, если не сказать безрассудной, затее. Я надеялся проститься легко и беспечно, чтобы развеять вполне естественный страх, вызванный столь дерзким поступком.

Сам я, конечно, понимал, что, несмотря на солидный опыт путешественника, подвергаюсь серьезной опасности, и все-таки почти забыл о ней, захваченный невероятным любопытством и предвкушением нового. Сможет ли человек, избалованный благами цивилизации, выжить в самом сердце дремучего леса практически голышом, не считая трико? Да или нет? И если да – то что дальше?

Последний вопрос я отогнал. На него способно ответить лишь время.

Первым делом необходимо было появиться на работе и попрощаться с начальством.

– Уезжаю на месяц в леса, – заявил я. – Практически в чем мать родила.

– Что ж! – Босс дружелюбно поднял глаза. – Удачного отдыха.

– Думаю продержаться на грибах и ягодах, – продолжал я.

– Прекрасно, – отозвался он. – Желаю успеха, старина. До свиданья.

Затем я совершенно случайно налетел на старого приятеля.

– Вот, собрался в Новую Англию, – сообщил я. – Буквально в чем мать родила.

– Нантакет? – осведомился он. – Или Ньюпорт?

– Дремучие леса! – как можно беззаботней ответил я. – На целый месяц!

– Вот как! Ну до встречи, дружище.

Перекинувшись словом с еще двумя-тремя приятелями, я невольно почувствовал легкую досаду. Что за равнодушие?

– О, в дремучий лес? В чем мать родила? Что ж, пока-пока, счастливого пути, – бормотали они.

Человек собирается рискнуть жизнью ради великого – что уж тут прибедняться! – социологического эксперимента, а никто и ухом не ведет. Вот вам еще один пример упадка нашей цивилизации, которую я решил отринуть.

По дороге на поезд я столкнулся со знакомым репортером.

– Отбываю на месяц в Новую Англию, бродить в лесах нагишом – не считая, разумеется, трико. Уверен, вашей газете не помешает пара строк о моих приключениях.

– Спасибо, старина, но мы больше не печатаем походных баек. Ничего путного из них не состряпаешь – разве что с тобой что-нибудь стрясется. Тогда конечно, с удовольствием найдем для тебя местечко.

Несколько друзей все же додумались проводить меня на вокзал, и только один из них доехал со мной до самой Новой Англии, чтобы забрать одежду, часы и прощальные записки, которые мне, возможно, захочется нацарапать перед тем, как я устремлюсь в чащу.

Ранним утром мы прибыли на станцию и двинулись в сторону леса. На опушке я снял с себя всю одежду – разумеется, кроме трико. Откопал в чемодане банку коричневой краски и вымазал руки, физиономию и трико.

– Это еще зачем? – удивился друг.

– Маскировка. Неужто не слыхал, что животные обладают защитной окраской, которая делает их невидимыми? Гусеница похожа на листок, рыбья чешуя сверкает, подобно речной воде, медведь и опоссум, карабкаясь на дерево, сливаются цветом с корой. Ну вот! – воскликнул я, закончив работу. – Теперь и меня никто не заметит.

– Ха! – только и ответил друг.

Я отдал ему чемодан и пустую банку, опустился на четвереньки – на шее закачался фотоаппарат – и побрел в заросли.

– А почему не ногами? – окликнул меня друг.

Я лишь глянул на него вполоборота и зарычал. И рычал всю дорогу, пока не углубился в лес.

Минут через десять я обнаружил, что забрался в самые дебри. На сотни миль вокруг меня простиралась чаща. Дикая, безмолвная, глухая. Ни единого звука, разве что стрекотал кто-то над моей головой, то ли белка, то ли беляк, да чуть слышно кричала гагара, парящая над лесным озером.

Что ж, самое место для стоянки.

Первым делом предстояло добыть огонь. Для беспомощного городского бездельника это стало бы непосильной задачей, для опытного путешественника вроде меня нет ничего проще. Стоило лишь как следует потереть сухую веточку о заднюю ногу, и вот уже пылает яркое пламя. Через полчаса возле меня уже потрескивал костер, на котором, в выдолбленном камне, булькало аппетитное варево из грибов и трав.

Я съел все без остатка, как истинное дитя природы, не заботясь о завтрашнем дне. Растянулся под деревом на подстилке из сосновой хвои под щебет птиц, гудение сотен насекомых и резкое цоканье белки в вышине. Время от времени я и сам издавал негромкий ответный клич, как сделал бы любой странник, желая подружиться с обитателями леса. Ни за какие сокровища мира я не поменялся бы сейчас с бледным, унылым горожанином. Лежу себе, довольный и сытый, вдали от суетного мира, наслаждаясь птичьим пением.

Но даже у такого любителя Природы, как я, пора отдыха и размышлений не может длиться вечно. Время не ждет! Пора поторопиться, а то сядет солнце и наступит, если я ничего не путаю, темнота. До заката надо построить хижину, сшить одежду, запастись орехами, да и вообще подготовиться к зиме, которая тут, в лесу, может наступить неожиданно – буквально посреди лета.

Вскочив на четвереньки, я принялся за дело. Я собирался последовать примеру бобров, которых учила строить хатки сама Природа, а также пампасских гаучо, родезийских готтентотов и других дикарей. Нужно было всего лишь выбрать подходящую купу деревьев и подгрызть их зубами так, чтобы каждое бревно свалилось прямо на место, предназначенное ему в готовой постройке. Таким образом мы получаем стены, а следующий ряд деревьев подгрызаем так, чтобы они, упав, образовали крышу.

Я ударился в работу и уже через полчаса удовлетворенно обозрел почти готовое жилище и с новыми силами набросился на стволы, когда вдруг услышал из-под куста низкое ворчание. По-звериному опасливо я отскочил за дерево и рявкнул в ответ. В кустах зашевелилось что-то большое, по-видимому медведь. Судя по шуму, он явно подбирался ко мне, намереваясь напасть! Яростный восторг охватил меня, трико ощетинилось от холки до пят. Я испустил предупредительный рык и оскалил зубы, перебирая задними ногами. Ну подойди, подойди! В честной схватке побеждает тот, кто бьет первым, поэтому, как только медведь высунется из кустов, я накинусь на него и откушу передние лапы – одну за другой! Уверен, этот маневр принесет мне мгновенную победу.

Кусты раздвинулись. Мелькнуло длинное бурое тело, лохматая голова, и дикая тварь выскочила наружу и припала к ближайшему стволу. Господи боже мой! Да это не медведь! Человек!

Одетый, подобно мне, в одно лишь трико и вымазанный коричневой краской. Волосы длинные, спутанные, лицо заросло двухнедельной щетиной.

Еще минуту мы, порыкивая, мерили друг друга взглядами. Потом незнакомец с недовольным возгласом встал на ноги.

– Да бросьте, – сказал он. – Поговорим по-людски.

Он подошел ко мне, с явным отвращением сел на бревно и огляделся.

– И что вы тут делаете?

– Строю хижину.

– Это я заметил, – кивнул он. – А вообще – приехали-то зачем?

– Ну как же… – начал я. – Понять, сможет ли человек прожить в лесу в одиночку, без помощи и поддержки, своими силами, и умом, и…

– Ясно, ясно, – перебил меня мрачный собеседник. – Слиться с дикой природой и жить, как пещерный человек, беззаботно, вдали от проклятий цивилизации.

– Именно так, – с возрастающим энтузиазмом подтвердил я. – Именно за этим я и приехал; пищей мне станут дикие травы и коренья, коими Природа так щедро одаривает своих детей, а питьем…

– Знаю, знаю, – опять перебил меня человек. – Питьем – вода из ручья, постелью – охапка свежей травы, а пологом – темно-лиловый небосвод, усыпанный сияющими звездами. Знаю.

– Господи! – воскликнул я. – Точь-в-точь мои мысли! Да что мысли – даже фразы! Как вы смогли все так верно угадать?

Незнакомец лишь потерянно махнул рукой.

– Угадать! – сказал он. – Знаю, потому что сам такой. Я здесь уже две недели, тоже в дикаря заигрался. Все, сыт по горло! А это вообще выбило меня из колеи.

– Что? – не понял я.

– Что, что – встреча с вами! Да будет вам известно, вы девятнадцатый за последние три дня! И все в трико, и все бегают по лесу! Ступить некуда!

– Быть не может! – ахнул я.

– Может. Куда ни глянь, везде полуголые люди, и каждый мнит себя лесным жителем. Зайдите поглубже – тут же наткнетесь на объявления:

«ГУЛЯТЬ ГОЛЫШОМ ЗАПРЕЩАЕТСЯ»

«РАЗДЕТЫМ В ЛЕСУ НЕ МЕСТО»

«ПРОСИМ ЛЮДЕЙ В ТРИКО ДЕРЖАТЬСЯ БЛИЖЕ К ШОССЕ» – ну и так далее. Видимо, вы вошли с другой стороны, а то бы заметили ларьки, которыми застроена опушки всех лесов Новой Англии. Их вывески гласят: «Трико – покупаем, продаем», «Прокат и продажа фотоаппаратов», «Лучшие цены на сброшенную одежду» и все в том же духе.

– Нет, – признался я. – Ничего такого я не заметил.

– Значит, наткнетесь на обратном пути. Что до меня – я умываю руки. Надоело. Возвращаюсь в город, чтобы выяснить, смогу ли я выжить в самом сердце цивилизации, зарабатывая на хлеб собственной головой и неумелыми руками. Эта будет посложней, чем без толку шататься по лесам. Здесь все слишком просто. Так что всем привет, я выхожу из игры.

– Минуточку! – взмолился я. – Если все, что вы говорите, – правда, почему же я с самого утра никого не видел и не слышал?

– Ерунда. Наверняка все крутились вокруг вас, просто вы их не признали.

– Нет-нет, это невозможно. Я дремал под деревом и слышал лишь стрекотание белки да крик гагары вдали – ничего больше.

– Да уж конечно! Белки! Там, на дереве, сидел какой-то тип и стрекотал, пытаясь убедить остальных, что он – белка. Не сомневаюсь, что кто-то на озере точно так же прикидывался гагарой. Небось ответили им?

– Да, – признался я. – Издал гортанный клич, как…

– Конечно-конечно. Как сделал бы любой странник, желая подружиться с обитателями леса. Вижу, вы прекрасно вызубрили роль. Итак, прощайте. Я умываю руки. И не трудитесь рычать. Мне все это уже поперек горла.

– Прощайте, – ответил я.

Он растворился в кустах. Я остался сидеть как сидел, сбитый с толку, задумчивый, чувствуя, что меня охватывает глубокое разочарование. Так прошло несколько часов.

Вдали, на каком-то заброшенном болоте, заухала выпь.

– Выпь? – пробормотал я. – Наверняка какой-нибудь идиот, вообразивший себя птицей. К черту!

Я улегся и долго лежал, раздумывая, что же делать теперь, когда все мои мечты разбились вдребезги.

И тут до меня донеслись громкие голоса, людские голоса, резкие и энергичные, без всякого намека на звериный рык.

– Он тут! Я его вижу! – кричал кто-то.

В ту же секунду я с рычанием нырнул в кусты. Мгновенно пробудившееся звериное чутье подсказало, что охотятся именно за мной. Меня охватил звериный азарт. Трико встало дыбом от страха и ярости.

Как можно быстрее я рванулся в чащу, намереваясь забраться поглубже. Однако лес, как ни странно, начал редеть. Рыча, я припал к земле в попытке спрятаться. Меня наполнял азарт, который испытывает каждый любитель природы при мысли о том, что его гонят как дикого зверя, что буквально в двух шагах кто-то хочет поднять его на вилы. Восторг, с которым мало что может сравниться!

И вдруг я осознал, что преследователи окружили меня со всех сторон и сжимают кольцо.

Лес совсем поредел и стал похож на обычный парк, например Центральный парк Нью-Йорка. Низкие мужские голоса смешивались с визгом мальчишек.

– Вот он! – верещал один из них. – Через кусты прет! Гляньте, как ломанулся!

– Что такое, что за шум? – допытывался кто-то.

– Да псих какой-то! Бегает по парку в одном белье, а копы – за ним.

И тут я разглядел синие мундиры и короткие дубинки полицейских. Через несколько минут меня уже вытащили из кустов и я очутился на газоне в одной пижаме, встрепанный и дрожащий от утренней прохлады.

К счастью, в участке решили, что лунатизм не противоречит закону, и отпустили меня, ограничившись предупреждением.

Мой отпуск по-прежнему впереди, и я по-прежнему собираюсь провести его нагишом. В Атлантик-Сити.

Думаю, мало кто кроме меня когда-либо видел пещерного человека и уж тем более вел с ним личные беседы.

Знает о нем, впрочем, каждый встречный. С этим персонажем познакомили нас дешевые журналы и книжки. А ведь еще несколько лет назад о нем никто и слыхом не слыхал. Зато потом пещерный человек двинулся к нам победным маршем. Ни один современный рассказ не обходится без упоминания о нем. К примеру, отказывает героиня герою, и тот немедленно ощущает «бешеное, первобытное желание сделаться пещерным человеком – схватить ее, утащить с собой, подчинить, присвоить!». Стоит герою обнять любимую, как его охватывает «дикая страсть пещерного человека». Когда он сражается за нее с бандитом, извозчиком, альпинистом – словом, с любым представителем современного мира, – им овладевает «яростный восторг схватки, восторг пещерного человека». Его бьют под ребра – он счастлив. Колотят по голове – он и не замечает, потому что в этот момент он дикарь, пещерный человек. А пещерный человек, как всем известно, боли не чувствует.

Героиня, понятно, исповедует ту же точку зрения. «Бери меня, – мурлычет она, падая в объятия героя, – о мой дикарь!» И в глазах ее, по словам автора, тоже появляется что-то дикое и пещерное, что-то от той древней женщины, которую иначе как силой не завоюешь.

Так что я, как и все остальные, прекрасно представлял себе пещерного человека – до тех пор, пока его не встретил. Рисовал себе здоровенного, дюжего громилу в волчьей шкуре и с тяжелой дубинкой в руке. Без страха и неуверенности, свойственных нашему испорченному прогрессом обществу, он бьется до смерти, как зверь, и терпит боль без единого стона.

Что за восхитительное зрелище!

Еще мне нравилась – и я не боюсь в этом сознаться – его манера вести себя с дамами. Судя по всему, он просто хватает избранницу за шею и волочет за собой. Именно так дикари выражают любовь и восхищение. А та и довольна. Во всяком случае, в этом уверяют нас тысячи авторитетных источников. Пещерная женщина рада подобному обращению. Да и современная, как убеждают нас авторы, тоже обрадовалась бы, если бы кто-нибудь рискнул. Понимаете, в чем загвоздка? Рискнул!

Буду честен – я видел множество женщин, которых мне хотелось бы перекинуть через плечо и уволочь с собой, а еще лучше, учитывая реалии современного мира, нанять курьера, чтобы тот отволок куда надо. Я видел их в Атлантик-Сити и на Пятой авеню – да где угодно. Но подчинились бы они? Вот в чем вопрос! Повисли бы, подобно пещерным женщинам, на плече, чуть покусывая на ходу мое ухо, или наши красавицы испорчены настолько, что засудили бы меня, а заодно и курьера?

Подобные мысли удерживали от решительных действий, но, исчезая, оставляли в душе чувство восхищения, если не сказать преклонения, перед пещерным человеком.

Поэтому легко понять, как я воодушевился, когда мне довелось повстречать его во плоти. Мы столкнулись совершенно случайно, на моем месте мог оказаться любой.

Я проводил отпуск в Кентукки, краю, знаменитом своими пещерами. Всем известно, что они тянутся на сотни миль, местами темные и мрачные, – и тогда их зловещую тишину нарушают лишь капли воды с потолка; местами похожие на подземные замки с высокими сводами, летящими каменными арками и глубокими тихими заводями; а местами сквозь трещины на поверхности земли их освещает солнце, а пол усыпан сухим песком – в таких вполне можно жить.

Именно в них – во всяком случае, так гласят упрямые легенды – бродят последние представители пещерных людей. Одного из них я и встретил.

Я обогнал проводников и забрался довольно далеко. У меня был револьвер и электрический фонарик, хотя пробивающееся сквозь щели солнце позволяло и так все разглядеть.

Там он и сидел – громадный, закутанный в волчью шкуру.

Рядом лежала здоровенная дубина. Пещерный че-ловек положил на колени копье и плотно обматывал его звериными жилами. Он опустил голову. Спутанные волосы свесились на глаза. Хозяин пещеры не замечал меня, пока я не подошел по песчаному полу вплотную и не кашлянул.

– Простите! – сказал я.

Пещерный человек взвился от неожиданности.

– Господи, как вы меня напугали! – Он заметно дрожал. – Разве можно так подкрадываться! Я прямо подпрыгнул! Проклятая пещерная вода… – пробормотал он себе под нос.

Я сел на камень и аккуратно спрятал за него револьвер. Не стану скрывать, что с возрастом я все более почтительно обхожусь с заряженным оружием. Мало ли что придет в голову Пещерному человеку! Осторожность, знаете ли, никогда не помешает.

Чтобы завести разговор, я приподнял дубину.

– Серьезная штука. Ох, а тяжесть-то какая!

– Тихо-тихо! – всполошился Пещерный человек и отнял у меня дубину. – Оружие – не игрушка. Опасно! Мало ли, уроните на ногу себе или мне. Осторожность, знаете ли, никогда не помешает.

С этими словами он отнес дубину в другой угол пещеры и прислонил к стене. Теперь он уже не казался таким огромным или хотя бы просто крупным. Видимо, первоначальный эффект создавала мохнатая волчья шкура. То же самое происходит, когда смотришь на здание Гранд-Опера. Кроме того, я заметил, что пещера, в которой мы сидим, обставлена на манер примитивной гостиной.

– Неплохое местечко, – заметил я.

– Уютно, да? – подхватил Пещерный человек, оглядываясь. – Это все Она устроила. У Нее хороший вкус. Видите вон тот глиняный буфет? Отличная вещь! А глина какая – первый класс! Это вам не дешевый булыжник. За две мили отсюда таскали. А вон корзина, плетеная. Правда, удобная? Почти не протекает, разве что стенки да дно немного. Тоже Она плела! Знаете как плетет? Закачаешься!

Говоря все это, он переходил от стены к стене, демонстрируя свой нехитрый скарб и напоминая жителя Гарлема, похваляющегося жильем перед гостями. К тому времени Пещерный человек окончательно съежился и казался совсем маленьким. А когда он откинул со лба длинные волосы, оказалось, что и взгляд у него уставший, измученный, как у всех нас. Какому-нибудь высшему созданию – ежели таковое существует – наши лица показались бы довольно жалкими.

Было ясно, что Пещерный человек имеет в виду свою супругу.

– И где же она? – осведомился я.

– Жена? Пошли с малышом погулять по пещерам, Вы их не встретили? Нет? Жаль, у нас замечательный мальчишка! Девятнадцатого августа будет два, а уже говорит «мама» и «папа», совсем как большой. Умнее ребенка я просто не видал – я не потому говорю, что это мой сын, я как бы со стороны. Значит, не встретили?

– Нет, – сказал я. – Не встречал.

– Понятно. Тут у нас уйма тоннелей и проходов. Наверное, повернули в другую сторону. Жена любит по утрам пройти кружок-другой, повидаться с соседками. Ох, – перебил он сам себя, – где же мои хорошие манеры? Позвольте предложить вам пещерной воды. Держите-ка вот каменную кружку. Ваше здоровье! Где берем, говорите? Есть, есть места – она там сквозь почву фильтруется. Спиртное? Ну конечно. Думаю, что-то около пятнадцати процентов. Говорят, сочится по всему штату. Да вы устраивайтесь поудобнее; только если вдруг услышите женские шаги, суньте кружку вот за этот камень, ладно? Пробуйте берестяные сигары. Выбирайте, выбирайте – у меня их полно!

Мы с комфортом устроились на мягком песке и, привалившись спиной к валуну, попивали пещерную воду и покуривали. Как будто я снова вернулся в современный мир и пришел в гости к радушному приятелю.

– Да, – снисходительно продолжал Пещерный человек, – обычно я не против, если жена прошвырнется туда-сюда – разумеется, до наступления ночи. Женщины в наши дни без ума от всех этих новомодных течений, вот и бегают на разные собрания, а я не против, если ей интересно. Конечно, – твердо продолжал он, – как только я решу, что…

– Конечно-конечно, – подхватил я. – У нас то же самое.

– Правда? – заинтересовался Пещерный человек. – Мне-то казалось, что Наверху все по-другому. Вы ведь оттуда, да? Я понял по шкурам, в которые вы одеты.

– А вы там бывали? – спросил в свою очередь я.

– Да не приведи Господь! Еще не хватало! Мне и здесь хорошо – в полутьме, в прохладе. В безопасности. – Он передернулся. – У вас, у Верхних, просто стальные нервы – ходите по самой поверхности, в любой момент может звездой по макушке шандарахнуть или еще что похуже. Бесстрашие, которого давно лишились Пещерные люди. Признаюсь честно, я здорово струхнул, когда поднял глаза – и вдруг вы.

– А раньше вы Верхних людей не видели?

– Почему, видел. Но не так близко. Большее, на что я отваживался, – выглянуть из пещеры и посмотреть на вас издали. Нет, разумеется, так или иначе мы узнаем про вашу жизнь. И знаете, чему завидуем больше всего? Тому, как вы, Верхние мужчины, держите в узде ваших женщин. Никаких глупостей, черт возьми! Вы, ребята, настоящие первобытные люди, у вас есть хватка, которую мы как-то утеряли.

– Да что вы, любезный, – начал было я.

Но Пещерный человек внезапно выпрямился и насторожился:

– Кружку прячьте! Быстрей, быстрей! Идет, не слышите, что ли?

К тому времени я и впрямь услыхал где-то за порогом пещеры женский голос.

– Вот что, Вилли, – говорила женщина, явно обращаясь к Пещерному ребенку, – сейчас мы идем домой, и если я еще хоть раз увижу, что ты опять хулиганишь, больше никуда со мной не пойдешь, ясно?

Голос приближался. Женщина вошла в пещеру – крепкая, широкоплечая, в меховых одеждах. За руку она вела голубоглазого карапуза в кроличьей шкурке, которому не мешало бы умыть мордашку.

Я сидел тихо, и Пещерная женщина меня явно не заметила, потому что тут же набросилась на супруга:

– Ах ты лодырь! Валяешься тут на песочке, дымишь в свое удовольствие!

– Но, дорогая… – начал было Пещерный человек.

– Я тебе не дорогая! Ты погляди, что кругом творится! Ничего не убрано, а уже полдень на носу! Ты крокодила на огонь поставил?

– Я только хотел сказать… – попытался продолжить Пещерный человек.

– Он хотел сказать! Да я не сомневаюсь, что ты хотел сказать! Ты бы целыми днями только и говорил, если бы не я! Я тебя спрашиваю – крокодил к обеду тушится или… Господи! – Пещерная женщина наконец-то заметила меня. – Почему ты не предупредил, что у нас гости? Силы небесные! Сидит и словом не обмолвится, что человек пришел!

Она подбежала к луже на дальней стороне пещеры и начала поправлять прическу.

– Боже мой! Да я просто пугало! Вы уж простите, – обратилась она ко мне. – Я с утра старую шкуру накинула – к соседке заскочить. Знать не знала, что кто-то зайдет. Разве ж он предупредит! Боюсь, у нас и к столу-то подать нечего, кроме тушеной крокодилятины, но если вы останетесь к ужину…

Она хлопотала, как сделала бы на ее месте любая примерная жена, расставляя каменные тарелки на глиняном столе.

– Да нет, спасибо, – начал было я, но меня прервал внезапный вопль обоих пещерных родителей:

– Вилли! Где Вилли?!

– Бог мой! – кричала женщина. – Он убежал! Один! Быстрей, за ним! На него могли напасть! Он мог свалиться в воду! Быстрее, быстрее!

Они вылетели из пещеры, и по темным тоннелям разнеслись их полные ужаса крики:

– Вилли! Вилли!

Буквально через секунду Пещерные люди вернулись с ревущим Вилли на руках. Его кроличья одежка насквозь промокла.

– Силы небесные! – причитала Пещерная женщина. – Прямо в воду свалился, бедняжка! Скорее, милый, закутай его в сухое! Ужас какой! Дай мне что-нибудь, его надо вытереть!

Пещерные родители метались вокруг своего чада, забыв о ссоре.

– Но послушайте, – сказал я, когда все немного успокоились, – если Вилли упал в том коридоре, по которому шел я, там воды-то всего по щиколотку.

– Ну да, – согласились они хором. – А если бы было с головой?!

Когда Вилли успокоился, Пещерные люди повторили свое приглашение остаться на ужин.

– Вы вроде бы хотели понять разницу между Пещерными людьми и людьми вашего мира, – припомнил Пещерный человек.

– Спасибо, – ответил я. – Я уже все понял.

С любым европейским принцем, путешествующим по Америке

– Итак, через две недели вы отправляетесь в колледж, – сказал я Юному Дарованию на веранде летнего домика. – Вам не грустно?

– В некотором роде, – ответила девушка. – И в то же время я рада, что возвращаюсь. Нельзя все время бездельничать.

Она оторвала глаза от вязанья для Красного Креста и подалась вперед в кресле-качалке.

«До чего же целеустремленные нынешние студенты», – подумалось мне. В мое время нам хотелось обратно в колледж не больше, чем на галеры.

– Не спорю, – сказал я. – Но я имел в виду, что учеба в колледже, в конце концов, совсем не легкое дело. Математика или там греческий – это вам не шутка, верно? Мы, помню, в свое время считали сферическую тригонометрию сложнейшей из наук.

Она с сомнением посмотрела на меня.

– Я невыбирала математику.

– О, понимаю, Поэтому вам не нужно ее учить. А что, в таком случае, вывыбрали?

– На ближайшие полсеместра – это шесть недель – я выбрала обществоведение.

– Э-э… а что это?

– О, это ужасно интересно. Это изучение условий.

– Условий чего?

– Всего. Возможно, я не сумею правильно объяснить. У меня есть проспект колледжа, если хотите, посмотрите там. Мы занимаемся Обществом.

– И что же вы с ним делаете?

– Анализируем его.

– Но ведь для этого нужно прочесть уйму книг!

– Нет, – сказало Юное Дарование. – В этом курсе мы не используем книги. Это лабораторная работа.

– Теперь я по-настоящему заинтригован, – сказал я. – Что вы подразумеваете под «лабораторной работой»?

– Ну… – задумчиво ответила девушка-студентка. – Видите ли, мы должны разложить Общество на составные части.

– За шесть недель?

– Некоторым девушкам хватает шести недель. А кое-кто тратит на это целый семестр – двенадцать недель.

– Чтобы детально разобраться в вопросе?

– Да. Хотя большинству хватает шести недель.

– Должно быть, нелегкая работенка. И как вы только справляетесь?

– Ну, – сказала девушка, – это же лабораторная работа. Например, мы берем универсальный магазин. Да, пожалуй, с этого мы начинаем – берем универсальный магазин.

– И что вы с ним делаете?

– Мы изучаем его как Зародыш Общества.

– Ага, – сказал я. – Зародыш Общества.

– Да-да, – кивнула девушка, довольная, что я наконец начал понимать. – Как зародыш. Мы проходим это на практике. Класс вместе с преподавателем отправляется в универсальный магазин.

– И затем…

– И затем они ходят по универсальному магазину инаблюдают.

– Неужели никто из класса ни разу не был в универсальном магазине?

– Конечно, были, но теперь мы приходим туда в роли Наблюдателей.

– А, понял. Вы ничего не покупаете, и потому у вас есть возможность наблюдать.

– Вовсе нет. Мы покупаем. Это часть задания. Большинство девушек покупают всякие безделушки – ведь раз уж ты в универсальном магазине, почему бы заодно не сделать покупки. Но одновременно мынаблюдаем. А после составляем графики.

– Какие графики? – спросил я.

– Графики по работникам универсального магазина. Это чтобы показать, как мы понимаем процессы.

– И что вы обнаруживаете на графиках?

– Ну… – задумчиво произнесла она, – главное – уложить служащих в Кривую.

– Кривую? – воскликнул я. – Выпуклую или вогнутую?

– Нет-нет. Разве вы в колледже не изучали Кривые?

– Никогда.

– Ах, сегодня почти все, знаете ли, описывается Кривыми. Мы рисуем их на доске.

– А для служащих используется какая-то особая кривая?

– Э-э… суть в том, что из Кривой мы выводим Норму служащих.

– Норму?

– Ну да, Норму. Она устанавливает Базовую Форму служащего в качестве социального фактора.

– И что вы делаете с этим дальше?

– О, зная Базовую Форму, мы можем сказать, что будет делать служащий при тех или иных обстоятельствах. Во всяком случае, такова идея, как говорит мисс Тинкер, наш преподаватель по обществоведению. Она такая милая. Она составила график по женскому персоналу одного из крупнейших магазинов, где показано, какой процент в случае пожара выпрыгнет в окно, а какой воспользуется пожарным выходом.

– Замечательный курс! – воскликнул я. – У нас в колледже не было ничего подобного. Он касается только универсальных магазинов?

– Не только, – ответило Юное Дарование. – Курс на этот семестр посвящен кафе-мороженым.

– А с ними вы что делаете?

– Мы рассматриваем их как Ячейки Общества; кажется, преподаватель называла ихядрами.

– И?

– Ну, девушки ходят изучать их небольшими группами.

– И едят там мороженное?

– Им приходится это делать, чтобы все было взаправду. Но одновременно они рассматривают кафе-мороженое просто как часть общественной Протоплазмы.

– Преподаватель тоже туда ходит? – поинтересовался я.

– Конечно, с каждой группой. Профессор Тинкер никогда не отлынивает от работы.

– Бог ты мой, да вам просто не продохнуть от дел. А кроме обществоведения вы больше ничем не занимаетесь?

– Что вы! Я еще записалась на половинный курс естествознания.

– Естествознания? Чудесно! Значит, вы вплотную изучаете биологию и зоологию?

– Ну нет, никаких книжек мы не изучаем. Только полевая работа.

– Полевая работа?

– Да, полевая работа четыре раза в неделю и экскурсия каждую субботу.

– А в чем заключается полевая работа?

– Девушки выходят на прогулку и изучают все, что видят.

– Каким же образом?

– Ну, они смотрят. Возьмем, к примеру, пруд или речку. Девушки идут к ним…

– Так…

– И смотрят.

– Они что, раньше никогда так не делали?

– Делали, но теперь они рассматривают реку или озеро как Единицу Природы. Каждая девушка должна рассмотреть за курс сорок единиц. По одной за раз.

– Должно быть, это изнурительный труд, – заметил я. – А что там с экскурсиями?

– Они проходят каждую субботу. Их ведет мисс Сток, профессор амбулации[32].

– И куда же вы ходите?

– О, повсюду. Бывает, даже катаемся на пароходе или на автомобилях.

– Но чем вы занимаетесь на экскурсиях?

– Полевой работой. Цель курса – боюсь, я сейчас цитирую мисс Сток, но ведь она так мила! – разложить Природу на составные части…

– Ага…

– …Чтобы посмотреть на нее как на внешнюю структуру Общества и сделать из этого выводы.

– Какие же вы сделали выводы?

– Пока никаких, – рассмеялось Юное Дарование. – Я в этом семестре только начинаю полевую работу. Но, конечно же, выводы будут сделаны. Каждая девушка в конце курса делает хотя бы один вывод. Некоторые старшекурсницы делают даже по два, а то и по три вывода. Но необходимо сделать хотя бы один.

– Сильный курс, – согласился я. – Неудивительно, что вы так заняты, что, как вы верно заметили, куда лучше, нежели бить баклуши.

– Ну правда ведь! – с энтузиазмом воскликнула студентка. – Ведь ты чувствуешь, что у тебя есть цель, что ты занимаешься чем-то полезным.

– Должно быть, так, – кивнул я.

– Боже! – воскликнуло Юное Дарование. – Звонят к обеду! Пойду переоденусь.

Она упорхнула, а я обратил внимание на толстяка-студента, который отдувался после пятимильной пробежки – по его словам, лучший способ привести себя в форму для службы в армии. Студент плюхнулся на место ушедшей девушки, проводив ее взглядом.

– Мы тут беседовали об учебе, – сообщил я. – Нынче изучают уйму всяких странных предметов – обществоведение и все такое.

– Совершеннейший вздор, – фыркнул молодой человек. – Просто девушки по природе своей тянутся ко всякой чепухе.

– А что же вы? – продолжал я. – У вас-то наверняка все по-другому. Я имею в виду, было по-другому раньше, до войны. Небось закопались в математике и филологии?

На лице симпатичного юноши промелькнуло что-то вроде румянца.

– Ну… знаете, я не подписывался на математику, – проговорил он. – В нашем колледже, знаете ли, необходимо подписаться на два главных предмета и два второстепенных.

– Ясно. И на что же вы подписались?

– Я подписался на турецкий, музыку и религию.

– Ага. – Я потер руки. – Вы, верно, стремитесь к карьере хормейстера в турецком католическом соборе?

– Нет-нет, я собираюсь стать страховым агентом, и мне казалось, эти предметы как раз кстати.

– Кстати?

– Ну да. Турецкий начинается в девять, музыка в десять, а религия в одиннадцать. Что оставляет человеку массу времени, чтобы…

– …Развиваться? Мы в колледже считали, что больше всего нам помогают развиваться лекции. Хо-тя… турецкий, должно быть, прелюбопытнейший язык.

– Шутите? – обиделся студент. – На турецком надо было просто ответить: «я» на перекличке. Сорок ответов дают одну единицу турецкого… простите, мне пора. Нужно переодеться к обеду. Всего хорошего.

Оставшись один, я не мог не предаться размышлениям о том, как же сильно переменилось образование со времен моей молодости. Ближе к вечеру я завел разговор об образовании с тихим, скромным студентом-философом с выпускного курса. Он согласился со мной, что зубрежка и домашние задания по большей части канули в Лету.

Я бросил на него уважительный взгляд.

– Вы, похоже, работаете куда серьезнее, чем те молодые люди, с которыми мне сегодня довелось общаться. Какое же, верно, удовольствие отдохнуть пару дней. Просто побездельничать.

– Побездельничать? – раздраженно воскликнул он. – Я вовсе не бездельничаю! Я прохожу летний курс самосозерцания. Вот почему я здесь. За это мне зачтут два основных предмета.

– Ах вот как, – проговорил я по возможности мягко. – Вам зачтут…

Выпускник удалился, а я остался размышлять о чудесах нынешнего образования. И пришел к выводу, что, от греха подальше, запишу своего младшего в Таскеги-Колледж. Там пока еще учат по старинке.

Дело было в сочельник.

Брауны пригласили на ужин соседей, Джонсов.

После застолья Браун и Джонс остались в гостиной поболтать за стаканчиком вина. Остальные поднялись наверх.

– И что вы дарите своему мальчишке? – спросил Браун.

– Паровоз, – ответил Джонс. – Заводной, новейшая модель.

– Можно посмотреть?

Джонс вытащил сверток с подарком из-за буфета и распаковал.

– Невероятная штука! Видишь – по рельсам бегает! Просто удивительно, до чего же дети любят играть в паровозики!

– Да уж, – подтвердил Браун. – И как тут рельсы собираются?

– А вот я тебе сейчас покажу. Сейчас сдвинем посуду в сторонку, скатаем скатерть… Гляди! Кладешь рельсы вот так и соединяешь свободными концами…

– Вижу, вижу. Отличная игрушка! В самый раз для мальчишки. А я купил Вилли игрушечный самолет.

– Тоже неплохо. Мы своему дарили, на день рождения. А в этот раз решили вот поезд. Я уже предупредил Эдвина, что Санта-Клаус принесет кое-что новенькое. В Санта-Клауса он верит безоговорочно! Глянь-ка сюда на локомотив – видишь, в топке пружинка?

– А давай заведем? – загорелся Браун. – Посмотрим, как он бегает.

– Давай! Составь две-три тарелки, чтобы освободить побольше места. Обрати внимание, он гудит перед тем, как тронуться с места. Нет, говорю тебе, для ребенка – самое то!

– Конечно! Ой, смотри, пружина тянет за свисток… Господи, да он свистит – свистит совсем как настоящий!

– Ну, цепляй вагоны, и я его завожу, – командовал Джонс. – Чур, я за машиниста!

Спустя полчаса Браун и Джонс все еще гоняли паровозик по обеденному столу.

Ну и ну!

Да что же стряслось с городом Нью-Йорком? Неужто он так изменился с тех пор, как я приезжал сюда 1886-м? Похоже на то.

Старый добрый извозчик, обычно ожидавший меня у станционной коновязи в компании своего невероятного одра, краснощекий детина, распространяющий вокруг себя приятный запах ржаного виски, исчез – и, судя по всему, навсегда.

Вместо него теперь… как-то бишь его? – такси, а за рулем чисто выбритый головорез. «Полезайте внутрь», – говорит. И все. Даже не предлагает помочь с багажом! Ладно, юноша, будь по-вашему.

У него там машинка указывает цену. Ох, мудрят они с ними – парень стукнул по ней, и машинка показала полдоллара, а мы еще и не тронулись! Я своими глазами видел. Ну что ж. На первый раз переживу, но больше им меня не надуть.

Что, уже отель? Ладно, выхожу. Этомой отель? Да что с ним сотворили? Надстроили этажей десять – он чуть не до неба достает! Ну да я этажи считать не стану. Нет, сэр, не сейчас, когда я при саквояже! Подожду, пока не окажусь внутри, в безопасности. Уж там-то все будет в порядке. Меня там знают. Наверняка вспомнят, как я приезжал в восемьдесят шестом. Разве забудешь обед, который я тогда закатил, – выложил за девятерых по полтора доллара плюс сигары! Меня-то клерк сразу вспомнит.

Вспомнит? Что-то я начал сомневаться. Как меня может помнить клерк, если больше нет никакого клерка – вместо него образовалось с полдюжины служащих. Вот один за стойкой – жутко величественного вида – машет рукой. Знакомиться с таким – благодарю покорно! Вот второй с огромной книгой – раскладывает в ней карточки; еще один – за стеклом с надписью «Кассир», такой занятой, будто банком командует. Да еще пара с почтой и телеграммами. И всем не до меня!

Дозволено ли мне тихонечко подойти к ним с саквояжем в руке? Я гадаю:заметят ли они меня? Способны ли они заметить жалкую личность вроде меня? Я от них в десяти футах и абсолютно уверен, что меня им не увидеть. Я невидимка!

О! Один таки заметил меня! Он поворачивается ко мне… нет, скорее обращает на меня свой взор со словами: «Да, сэр?» И ничего больше. Ни попыток, как в старые добрые времена, сделать вид, будто он пытается вспомнить мое имя. Ни протянутой для рукопожатия руки. Ни слов: «Добро пожаловать, мистер… э-э…» – пока наконец написанное в книге приезжих имя не прочитано и он может обращаться ко мне как к старому другу. Ни вопросов об урожае пшеницы в наших краях. Как же, пшеница! Да что нынешняя молодежь вообще может знать о пшенице?

Номер? А я его бронировал? Я его что?.. Бронировал? Ах да, понятно, писал ли я из дому с просьбой придержать для меня комнату? Нет, не писал, потому что выезжал неожиданно. Я только неделю как узнал, что мой свояк… Он не слышит. Он куда-то пошел. Буду стоять и ждать, пока вернется. Я здесь досадная помеха; да и как я посмел тревожить таких важных людей?

О, я могу получить комнату в одиннадцать. Когда ее… как?.. Освободят? А, понимаю, когда человек, который в ней живет, соберется и уедет. Я просто не понял слова… но меня уже не слушают.

Ну да ладно, я обожду. В конце концов, с восьми до одиннадцати всего три часа. Я тут послоняюсь, посмотрю на то да на се. Я никому не буду мешать. Ого! Книжки, газеты, журналы! Целая кипа. Прямо как в книжной лавке. Постою здесь, полистаю что-нибудь. А? Что? Желаю ли я что-токупить? Гм… ну… я в общем-то… я просто… ах, понимаю, это все продается. Хорошо-хорошо, дайте мне этот журнал… пятьдесят центов?! Так и быть, давайте… и еще этот и вон тот. Да будет вам, мисс, никакой я не скряга. Хотя дома меня иной раз так и называют… Она уже не слушает.

Ну и пожалуйста. Буду ходить взад-вперед с журналами под мышкой. Все подумают, что я тут живу. Лучше бы, конечно, положить журналы в саквояж, но как это сделать? Нужно ведь остановиться, поставить куда-то саквояж, открыть замки! Не знаю, осмелюсь ли я поставить саквояж на полированный стол… о нет, мне ни за что этого не позволят.

Ничего-ничего, потерплю. В конце концов, уже восемь и скоро наверняка раздастся гонг к завтраку. Пойду перекушу. Только где же тут столовая? Обычно это всегда указано на дверях. Проклятье, придется спросить у вот этого служащего. Коль уж я собрался потратить свои кровные на завтрак, хватит же у меня духу задать вопрос… нет-нет, только не ему… спрошу кого-то еще… ох, и этот занят, сразу видно… Э-э… простите, ради бога, не будете ли вы так любезны подсказать, где же тут обеденный зал? Гм… что? Какой мне нужен? Тот, что с грилем или который с пальмами? Послушайте, молодой человек, я просто хочу позавтракать, если это… что? Я желаю что? Шведский что? Нет, я просто хотел… да неважно… подожду гонга здесь… не беспокойтесь.

А это что такое? О чем кричит этот мальчишка с подносом? Сообщение для мистера такого-то – должно быть, случилось что-то серьезное. Сообщения для мистера… для меня? Эй, я здесь! Да-да, я! Ждут у стойки? Бегу, неужто дурные вести из дому? Да, я. Да, именно. Я готов к самому страшному…

Господи, комната! У вас есть для меня комната. На пятнадцатом этаже. Святые угодники! Так высоко! Нет-нет, я беру ее. Не можете обеспечить меня ванной? Ничего-ничего, ванна у меня есть. Дома.

К лифту туда? Лифт – это подъемник? Бегу. Спасибо, я понесу сам. Но я не вижу никакого подъемника. Вот эта дверь в стене? Ну и ну… Это подъемник? Как все изменилось. Я помню подъемник с канатом посредине, и за этот канат надо было тянуть, чтобы со скрипом и клацаньем поднять кабину до пятого этажа… А тут какая-то странная машина… А как вы?.. О, простите, я мешаю закрыть двери… ой, вам неудобно… простите, ради бога, я не хотел доставлять вам хлопоты…

Ух ты… Как быстро! Вы уверены, что сумеете остановить эту штуку? Будьте внимательны, юноша! У нас в городе однажды подъемник… пятнадцатый этаж? Уже? Чудесно.

Как высоко! Боже, жутко высоко. Молодой человек, к окнам лучше не подходить. Тут уж полетишь так полетишь. Не ждите, я дальше сам справлюсь… ах да… простите. Надеюсь, четвертака достаточно?

Господи, как же хорошо остаться одному! Но как тут высоко. А до чего шумно! Что это за грохот? А-а… напротив строят здоровенный стальной дом… Ну, скажу я вам, у этих парней нервы что твои канаты. Отсяду-ка подальше от окна.

Я совсем один. В старые времена я позвонил бы в звонок, чтобы принесли что-нибудь выпить, но я же на пятнадцатом этаже! Кто понесет выпивку на пятнадцатый этаж? В старые времена я надел бы шлепанцы и отправился в бар выпить и поболтать с барменом.

Здесь, уж не сомневайтесь, никакого бара наверняка нет и в помине. Можно было бы, конечно, поискать, но как осмелиться у кого-то спросить? Нет уж, посижу и подожду. Рано или поздно кто-нибудь наверняка придет.

Дома я отправился бы в ресторан Эда Клэнси и заказал бы там яичницу с ветчиной, или бифштекс с яйцом, или что-нибудь еще – за тридцать пять центов.

Ну так у нас городишко-то крохотный.

Чувство такое, что вот взял бы свой саквояж под мышку да сиганул с ним с пятнадцатого этажа. Это стало бы для них уроком.

Только, боюсь, они и не заметят…

Как ни жаль мне об этом говорить, но что-то происходит с миром, в котором мы привыкли жить. Бедолага «ускоряется». Повсюду только и слышно, что об «эффективности». Офисы открываются в восемь. Миллионеры обедают печеным яблоком. Банкиры – те вообще практически голодом себя морят. Президент колледжа заявил, что в искусственном молоке каких-то там единиц энергии куда больше, чем в… в чем-то еще – я забыл в чем. Все это, конечно, замечательно, только вот я никак не могу приспособиться.

Друзья ведут себя как-то странно. Не засиживаются за полночь. Спят на свежем воздухе, на верандах и в беседках. Некоторые, насколько я понимаю, вообще устраиваются на голых досках. Они глубоко дышат. Они обливаются ледяной водой. Они совсем не похожи на себя прежних!

Ну конечно же, я не сомневаюсь, что все это очень здорово. Не сомневаюсь, что так и должно быть. Я просто говорю, тихо и скромно: это не для меня. Я остался позади. Возьмем, к примеру, алкоголь. Так его теперь окрестили. Было время, мы называли его бурбоном или джином, и сами эти названия дышали романтикой. Те времена в прошлом.

Теперь бедолага превратился просто в алкоголь, и никто о нем доброго слова не скажет. Не сомневаюсь, так и должно быть. Алкоголь, говорят, если принять его достаточное количество, разрушает внешнюю оболочку диафрагмы. И, насколько мне известно, подвергает надчревную ткань разрушению.

Не стану этого отрицать. А еще говорят, что алкоголь проникает в мозг. Не буду спорить. Он, говорят, превращает передний мозг в полного дебила. Я об этом знаю. Чувствовал не раз. Мне говорят – и я им верю, – что после одной-единственной порции алкоголя… лучше назовем это «виски с содовой», способность человека трудиться снижается примерно на двадцать процентов. Страшное дело. После трех порций, говорят, способность ясно мыслить снижается вдвое. А уж после шестого стаканчика работоспособность падает на все сто процентов. И бедняга просто сидит себе – ну, допустим, в своем любимом кресле в клубе, – а у него не только способность, но и желание работать напрочь пропало, и мыслить он не может ясно. Вот и сидит он, весь такой благостный, в клубах голубоватого сигарного дыма.

Чудовищно, вне всяких сомнений. Алкоголь обречен; он исчезает… да, можно сказать, совсем исчез. И все-таки я как представлю глоток подогретого скотча морозным вечером, «Том Коллинз» летним утром, джин «Рики» рядом с теннисным кортом или глиняную кружку пива в боулинге… Бесспорно, употребление алкоголя следует запретить и начать снова просто пить пиво, джин и виски, как мы делали испокон веку. Только вот все эти вещи, как выяснилось, мешают работе. И им придется исчезнуть.

Впрочем, вернемся к «работе» в более простом и широком смысле слова. В мое время люди ее ненавидели. Рассматривали как естественного врага человека. Теперь весь мир просто обожает работать. Мои приятели, насколько я понимаю, спят на досках и делают дыхательную гимнастику, потому что это помогает им лучше работать. Они отправляются на недельку в Виргинию не чтобы отдохнуть, а потому, что считают, будто по возвращении смогут плодотворнее работать. Я знаю человека, который носит ботинки, которые велики ему на два размера, потому что в них, дескать, ему удобнее работать. Другой носит только мягкие рубашки, так как ему, видите ли, лучше работается в мягких рубашках. Да сейчас полно народу, который и собачью упряжь наденет, лишь бы работать получше! Один парень каждое воскресенье отправляется на прогулку за город. Не то чтобы ему нравились сельские просторы – он и пчелу-то не распознает, попадись она ему, – просто ему кажется, что после воскресной прогулки у него отличная, свежая голова, готовая к работе в понедельник.

Что до самой работы – тут я молчу. Только удивляюсь иногда: неужели я один такой? Единственный в мире человек, который ее ненавидит.

Впрочем, работа – это еще не все. Возьмем еду. Я частенько заявляю, что предпочитаю ланч – я имею в виду обычный ленч, не званый обед, – состоящий из двухдюймовой толщины стейка размером в квадратный фут. Над таким, пожалуй, не грех и потрудиться, как говаривали четверть века назад.

Теперь же мои друзья так и норовят прихвастнуть своей скудной пищей. Один утверждает, что неспособен съесть ничего, кроме стакана молока с черносливом. Другой уверяет, что галета и стакан воды – предостаточная пища для мозга. Этот обедает белком яйца. Тот потребляет исключительно желток. Я знаю всего двух человек, кто способен съесть целое яйцо за раз.

Все эти люди безумно боятся, что если съедят что-либо посытнее яйца или бисквита, то отяжелеют после ланча. Почему они так против этой самой тяжести – ума не приложу. Лично я ее обожаю. Что может быть лучше, чем сидеть после плотного обеда в компании плотных друзей и покуривать крепкие сигары? Я знаю, что это вредно. Я признаю этот факт и никоим образом не пытаюсь его смягчить.

Но дело не ограничивается ни едой, ни выпивкой, ни работой, ни свежим воздухом. Вместе со всеобщейэффективностью повсеместно распространилась страсть к информации. Как-то так получается, что если у человека пустой желудок, ясная голова, да при этом он не пьет и не курит, так вот, этот человек непременно начинает искать информацию. Ему нужны факты. Он прочитывает газеты от корки до корки, вместо того чтобы просто пробежать заголовки. Он бурно обсуждает статистику неграмотности, наплыв иммигрантов и количество линкоров в японском флоте.

Я знаю полно людей, которые приобрели новенькую «Британскую энциклопедию». Более того, они еечитают. Сидят ночами в своих комнатах со стаканом воды и читают энциклопедию. Они утверждают, что она буквально набита фактами. Некоторые изучают статистические отчеты по Соединенным Штатам (они говорят, что цифры там бесподобны), а также Акты Конгресса и список президентов начиная с Вашингтона (он точно начинается с Вашингтона?).

Проводя таким образом вечера, эти люди завершают их холодным печеным яблоком и идут спать в снег, чтобы утром, как они мне рассказывают, отправиться на работу с позитивным чувством подъема. Не сомневаюсь, что так они и делают. Что до меня, вынужден констатировать, я остался за бортом.

А прибавьте к этому кошмары вроде сухого закона, прав женщин, экономии дневного света, евгенические браки вместе с пропорциональным представительством, инициативы и референдумы, гражданский долг – и вот я вынужден признать, что мне ничуть не жаль поскорее убраться отсюда.

Остается только одна надежда. Насколько мне известно, на Гаити все по-другому. Бой быков, петушиные и собачьи бои повсеместно разрешены. Никто не начинает работать раньше одиннадцати. Все спят после обеда, а бары открыты до утра. Брак там – не более чем случайная связь, и вообще, состояние морали на Гаити, говорят, ниже, чем где бы то ни было со времен Нерона. Так что я – за Гаити.

Перед вами просто отчет о рыбалке. Это не рассказ. Тут нет сюжета. Ничего не случилось, и все остались живы-здоровы. Главная ценность моего повествования в том, что оно совершенно правдиво. В нем говорится не только о нас – пятерых участниках, – но и обо всех тех, кто в это время года выползает из своих домов на просторах от Галифакса до Айдахо и скользит по нетронутой глади канадских и американских озер в мирной прохладе раннего летнего утра.

Да-да, именно утра, потому что все знают: раннее утро – лучшее время для ловли окуня. Он, этот окунь, лучше всего клюет на рассвете. Наверное. Вроде бы даже научно доказано, что с восьми утра до полудня он вообще не клюет. И с полудня до шести вечера тоже. Не клюет окунь с шести вечера до двенадцати ночи. Все это – общеизвестные факты. Вывод прост: на рассвете окунь должен клевать просто оголтело.

Так или иначе, вся наша компания была настроена единодушно.

– Чем раньше – тем лучше, – провозгласил полковник, как только у нас зародилась мысль о рыбалке.

– Да-да, – подхватил Джордж Попли, управляющий банка, – к тому времени, как рыба начнет клевать, мы должны быть уже на месте.

При этих словах глаза заблестели у всех. То есть у каждого. «Ко времени клева быть уже на месте» – слова, которые отзываются в сердце любого мужчины.

Если вы услышите мужской разговор в вагоне поезда, гостиничном холле, а еще лучше – за столиком уютного бара, вам не придется долго ждать, прежде чем кто-нибудь скажет: «Вышли мы рано, и на утренней зорьке были уже на месте», а если вам плохо слышно, вы наверняка увидите, как рассказчик разводит руки фута эдак на два, пытаясь поразить собеседников величиной добычи. Не пойманной, нет. Той, которая сорвалась. Разумеется, ее почти вытянули, она уже показалась над водой… Вообще, численность гигантских рыб, сорвавшихся с крючка в наших озерах, просто огромна. Во всяком случае, таковой она была в эпоху, когда в барах наливали дрянной шотландский виски и прочую гадость вроде коктейлей «Джин Рикки» и «Джон Коллинз». Тошнит при одном воспоминании. Зато рыбалка в этих барах всю зиму шла знатная.

В общем, мы решили выйти на заре.

Чарли Джонс, железнодорожник, сказал, что в детстве, в Висконсине, они уже в пять утра бывали на месте – не просыпались, нет, а именно садились рыбачить. Судя по всему, где-то в Висконсине есть рыбные места, где толпятся тысячи окуней.

Кернин, адвокат, припомнил, что мальчишкой – а жил он в это время на озере Росси – бывал на месте в четыре. Представляете, на озере Росси тоже есть рыбные места, и окуней там таскаешь одного за другим, стоит только закинуть удочку. Найти их трудно – практически невозможно. Кернин, конечно, может – а больше никто. В Висконсине нужные места тоже так просто не отыскать. Найдете – значит, вам повезло, только найти очень тяжело. Чарли Джонс, конечно, может. Попадете в Висконсин – он покажет вам местечки, о которых ни одна живая душа не знает. Полковник Морз, в свою очередь, поведал нам о рыбных местах на озере Симко, где он удил много лет назад и которые, как я понял, он до сих пор в состоянии указать.

Я уже говорил, что Кернин у нас адвокат, Джонс – железнодорожник, а Попли работает в банке. Хотя промолчи я – ничего б не случилось. Каждый читатель и так знает, что в любой компании рыбаков обязательно найдется адвокат. Его сразу видно. У адвоката всегда с собой сачок и стальная секционная удочка со специальным колесиком, которое крутят, чтобы подвести рыбу к поверхности.

Следующим номером идет банкир. Его каждый узнает по одежке. Когда Попли направляется на работу, он надевает деловой костюм. Когда он идет удить, на нем костюм для рыбалки. Причем второй явно лучше первого, потому что деловой весь в чернильных пятнах, а на рыбацком рыбных пятен нет.

Что касается железнодорожника – и читатель знает это так же хорошо, как я сам, – тот таскает с собой удочку, которую самолично вырезал в лесу, с намотанной на нее десятицентовой леской. При этом Джонс утверждает, что наловит ею не меньше, чем Кернин своим фирменным спиннингом. Никак не меньше. Именно столько же.

А Кернин, в свою очередь, заявляет, что зато его фирменным спиннингом можновываживать рыбу, когда та уже на крючке. «Да в гробу я видел это вываживание! – кричит Джонс. – Дайте мне рыбу, и я выдерну ее из воды без всяких выкрутасов». – «Сорвется!» – спорит Кернин. «Не сорвется!» – отвечает Джонс. «Да на озере Росси я по полчаса рыбу вываживал!» – сообщает Кернин.

Честно говоря, я уже забыл, почему не дольше, – возможно, рыбе надоело вываживаться.

Кернин и Джонс спорят об удочках – какая все-таки лучше – минут примерно тридцать. И все остальные, включая меня, вынуждены это слушать. Остановить их нет никакой возможности.

Пойти порыбачить мы сговорились, когда сидели на веранде небольшого гольф-клуба, летом, у нас в городе. Клуб как клуб, ничего особенного, поле не очень-то годится для гольфа. Строго говоря, мы здесь почти не играем. Обедать, разумеется, в клубе тоже нельзя, и конечно, никаких спиртных напитков – сухой закон! Поэтому мы тут просто посиживаем. Отличное местечко для того, чтобы просто посидеть, – а что еще остается делать, с нынешними-то законами?

Вот мы и размечтались о рыбалке.

Идея пришлась по вкусу всем. Джонс сказал, он ждет не дождется, когда кто-нибудь из ребят вытащит его на озеро. Ему давно кажется, что это самое то. Что до меня, я был просто счастлив прибиться к компании таких бывалых рыбаков, как эта четверка, потому что сам не удил вот уже больше десяти лет, хотя люблю это дело до беспамятства. Нет в жизни ничего приятней, чем подцепить на крючок четырехфунтового окуня и тащить его из воды, радуясь тяжести. И все же, повторюсь, на рыбалке я не был уже лет десять. Нет,к воде я выезжаю каждое лето, но вот на воду почему-то не выхожу. Каждый рыбак знает, как оно случается. Год за годом все как-то не хватает времени. Между тем, к моему удивлению, выяснилось, что и Джонс не забрасывал удочку лет восемь, не меньше. А мне-то казалось – он практически не вылезает из озера! Еще больше поразило меня признание полковника Морза и Кернина, что те не рыбачили уже двенадцать лет – фактически, как мы выяснили, с того самого дня, как они вдвоем ездили на озеро Росси и Кернин поймал истинное чудовище, сущего дьявола на пять с половиной фунтов, хотя, если не путаю, из воды он его так и не вытянул. Да, точно. Поймать – поймал и даже мог бы вытянуть, да не вышло. Верно. Так все и было. Помню, Кернин и Морз еще заспорили – по-дружески, конечно, – кто свалял дурака: Морз, который запутался в сачке, или – нет-нет, никаких ссор! – Кернин, который, как последний болван, вовремя не подсек. Разумеется, неудача случилась так давно, что оба могли говорить о ней спокойно, с легким сердцем, без всяких обид. Даже со смехом. Кернин сказал, что в жизни не видел ничего более потешного, чем старина Джек – так зовут полковника Морза, – пляшущий по берегу с перевернутым сачком. А Морз поведал нам, что никогда не забудет, как старина Кернин дергал удочкой туда-сюда без всякого толку. До сих пор хохочет, как вспомнит.

Они бы смеялись и дальше, но Чарли Джонс перебил веселье, сказав, что сачок, по его мнению, – полная ерунда. С ним тут же согласился Попли. «А без сачка рыба сорвется у самого края лодки», – немедля заспорил с ними Кернин. «Не сорвется, – сказал Джонс, – дайте мне добрый крючок да крепкое удилище – и никуда она не денется». И Джонса Попли тоже поддержал. Мол, насадите рыбу покрепче на приличный крючок, а тот на прочную леску, да суньте эту леску в руки ему, Попли, и считайте, что добыча уже на берегу. И чтобы без всяких выкрутасов. А то Попли ей устроит. Вариантов немного: либо рыба попадается, либо Попли ей устраивает. При такой логике у нее просто нет выхода.

Возможно, кто-то из читателей и сам слышал подобные разговоры.

В общем, мы решили двинуться прямо следующим утром, причем как можно раньше. Насчет этого все ребята высказались единогласно. Говоря «ребята», я, как принято у рыбаков, имею в виду мужчин от сорока пяти до шестидесяти пяти. Рыбалка вообще делает людей бодрее. Когда человек на рассвете, забыв о делах и заботах, выбирается порыбачить, пусть нечасто, пусть время от времени – скажем, раз в десять лет, – он не стареет.

Идти мы договорились на баркасе. Большом баркасе. Если быть совсем точным – самом большом баркасе в городе. Нет, можно было бы пойти и на лодках, но с них несподручно удить. Кернин сказал, что с лодок совершенно невозможно правильно вываживать рыбу. Борта такие низкие, что рыба может выпрыгнуть обратно в воду, не дождавшись, пока ее окончательно поймают. «Да и неудобно в них, – заметил Попли, – а вот в баркасе можно как угодно вытянуть ноги». «Там еще есть куда прислонить спину», – добавил Чарли Джонс. «А также приклонить голову», – закончил Морз. Юные неопытные ребята вряд ли думают о таких мелочах. Поэтому они выходят на лодках, а через несколько часов у них ноют шеи, в то время как ребята со стажем прислоняют, и приклоняют, и даже придремывают в перерывах, когда рыба перестает клевать.

Кроме того, все согласились, что у баркаса есть еще одно великое преимущество: можно нанять «человека», который нас отвезет. Тот же человек будет отвечать за червей, ему же мы поручим запастись леской, и он же, в конце-то концов, утром заберет нас из дома – все мы живем в разных местах побережья. Чем дольше мы обдумывали выгоды обладания таким вот «человеком», тем больше они нам нравились. Чем старше становишься, тем приятней иметь рядом с собой кого-нибудь, кто сделает всю работу.

Фрэнк Роллс, человек, которого мы решили нанять, владел самым большим в городе баркасом и, что самое главное, хорошо знал озеро. Мы позвонили ему прямо в плавучий дом и пообещали пять долларов за то, чтобы на заре он отвез нас к месту клева, если, конечно, знает такое место. «Знает» – был ответ.

Честно говоря, не помню, кто первым заговорил о виски. В наши дни все осторожничают. Скорее всего, некоторое время мы хоромдумали про виски, прежде чем кто-то наконец упомянул его вслух.

Обычай велит, собираясь на рыбалку, захватить с собой спиртное. Каждый делает вид, что в шесть утра просто не может обойтись без холодного ржаного виски. О выпивке принято говорить с горящими глазами. Один утверждает, что нельзя ехать на рыбалку без того, чтобы не «дернуть», второй предлагает «накатить», а все остальные соглашаются, что рыбалка не рыбалка, если они не «хлебнут», не «тяпнут» и не «пропустят». Про себя каждый решает, что он-то пить не будет, а вот «ребята», как все понимают, без стаканчика просто не обойдутся.

Именно это произошло и с нами. Полковник вызвался захватить с собой «бутылек», Попли ответил – нет уж, простите, но бутылек захватит он; то же самое сказали Кернин и Чарли Джонс. Оказалось, у полковника давным-давно припрятан превосходный шотландский виски; такой же виски, как ни странно, оказался в доме Попли и, что самое удивительное, в доме каждого из ребят. В конце концов мы постановили, что каждый возьмет по бутылке. Каждый, соответственно, ожидал, что остальные выпьют за утро по бутыли с четвертью.

Насколько мне помнится, проговорили мы далеко за полночь. Расстались около двух. И все же планов решили не менять. Попли сказал, что для него трехчасовой сон – самое то, бодрит куда лучше десятичасового. Кернин сказал, что адвокаты привычны задремывать где и когда угодно, а Джонс сказал, что на железной дороге вообще редко удается поспать.

Поэтому ранний подъем нас вовсе не смущал. План был прост до неприличия. Попли заметил, что люди на ответственных должностях, вроде наших, вообще умеют организовать свое время. Собственно, именно эта черта и сделала нас теми, кто мы есть. Так что пусть Фрэнк Роллс в пять утра обойдет наши дома на баркасе и дунет в свисток у каждой пристани; по этому сигналу хозяин дома спустится к нему с удочкой и всеми причиндалами, так что рыбалка начнется вовремя и без опозданий.

И про погоду мы не забыли. Было решено, что даже дождь не сможет помешать нашим планам. Кернин сказал, что в ненастье рыба клюет лучше. Остальные добавили, что человеку, который хорошенько тяпнет, никакой дождь не страшен.

На том мы и расстались, пылая энтузиазмом. Мне до сих пор кажется, что все предприятие было спланировано и подготовлено просто идеально.

Осень близится к концу, и я вернулся в город. Тяпка висит в кабинете, лопата стоит за пианино. Кроме того, у меня осталось семь фунтов «парижской зелени». Уступлю любому, кто возьмет. Зарывать не хочу, боюсь отравить землю. Выбрасывать тоже не хочу, а то кругом начнется падеж скота. В летний домик не повезу – в ноябре туда вечно вламываются бродяги, не стоит брать грех на душу. Поэтому «зелень» сейчас при мне. Таскаю с собой из комнаты в комнату и стараюсь не поворачиваться к ней спиной. Так что, повторюсь, уступлю любому, кто возьмет.

Кроме того, надо пристроить в Красный Крест или куда-нибудь еще десять пакетов семян редиски (ранней, кудрявой, если мне не изменяет память), пятнадцать пакетов семян огурца (длинноплодного, сочного) и двадцать пакетов лука (сорта «Желтый данверский», известного своим непревзойденным вкусом и высокой питательностью). Вряд ли я когда-нибудь еще посею лук, во всяком случае пока я с этой стороны земли.

Это о том, что я привез с собой. Теперь урожай. Урожай тоже прибудет, товарным поездом. Он едет из Симко в Монреаль и в данный момент, по моим прикидкам, миновал Скенектади. Что ж, доберется рано или поздно. На прошлой неделе поезд видели в Детройте ползущим на запад. Я впервые в жизни связался с грузоперевозками и не представлял себе, как затейливо, оказывается, организованы наши железнодорожные службы. Но мне было сказано, что в этом месяце на южном направлении образовался затор, и если мои овощи в него попали, ни одна живая душа не ответит, когда они прибудут на место.

Другими словами, я один из легиона мирных, но сильных духом, уверенных в себе людей, что прошлой весной двинулись засевать землю, а нынче вернулись домой.

Меня, как и – я уверен – всех остальных, вдохновляла отнюдь не любовь к огородничеству, не радость от возни с землей. Просто есть такое слово – «долг». Мы словно бы сказали себе: «С войной пора кончать! Парни в окопах устали, значит, пришло наше время! Все дело в снабжении. Если мы вырастим достаточно продовольствия, немцы просто умрут с голоду. Вот и прекрасно. Добьем их».

Смею предположить: никогда раньше такое количество суровых и неумолимых мужчин не оставляло город, чтобы завоевать поля. Я не имею в виду, что все мы на самом деле его оставили. Просто покинули его душой. Кто-то начал возделывать сад за домом, кто-то окультуривал пустыри, кто-то выехал в пригород, а некоторые, вроде меня, отправились в деревню.

И вот мы вернулись. И каждый привез с собой свою «парижскую зелень», свою лопату и свои семена редиса.

Пришло время прямо и непредвзято взглянуть на наш опыт. Затея, как известно, не удалась. Враг разбил нас по всем фронтам. Картофель захоронен в осенних лопухах. Несъедобный редис гордо торчит на семь футов над землей. Помидоры зеленей, чем были в начале августа, и с каждым днем зеленеют все больше. Сельдерей напоминает папоротник. Кукуруза выросла на девять футов, на макушке у нее развевается лохматый пучок – и ни одного початка.

С печалью гляжу я вслед тем ясным, ранним апрельским дням, когда все мы запасались лопатами, обсуждали особенности почвы и ждали, когда стает снег. В трамваях, по дороге на работу и обратно, все толковали только о земледелии. Кругом царил дух сельской приветливости. Каждый мог запросто разговориться с незнакомцем. Любой прохожий с тяпкой казался лучшим другом. Служащие в конторах жевали соломинки и выглядывали в окна, уверяя себя, что побаиваются дождя. «Ну как, помидоры посадили?» – интересовался один коллега у другого в лифте. «Да, вчера, – отвечал другой. – Боюсь только, не принес бы восточный ветер холодов. Заморозки нам сейчас совсем ни к чему». И они выходили из лифта, голова к голове, и шли по коридору, продолжая что-то обсуждать.

Мне всегда казалось, что юристы – народ бездушный. Есть у меня сосед, за пять лет мы с ним ни разу словом не перемолвились, но когда прошлой весной я увидел его в старых брюках, с тяпкой в одной руке и коробкой рассады в другой, я в него просто влюбился. Биржевые маклеры вообще казались мне ходячими арифмометрами, однако увидев, как они целыми конторами выходят на прополку все в тех же старых брюках, натянутых до подмышек и подпоясанных галстуками в горох, я понял: маклеры тоже люди. За старыми брюками бьются горячие сердца.

Кстати, о рабочих брюках. Откуда, черт побери, все повытаскивали их прошлой весной? Они были, казалось, у каждого. Кто мог предположить, что человек, получающий десять тысяч в год, держит в укромном месте пару потрепанных штанов, на четыре размера больше нужного, как раз на случай, если начнется война с Германией? А мы еще восхищаемся немецкой организованностью! Сомневаюсь, что в этот раз вся она была на их стороне. Так или иначе, но в одном только Монреале за неделю было мобилизовано пятнадцать тысяч пар старых штанов.

Хотя, возможно, дело не в мобилизации и не в готовности к войне. Дело в примитивном инстинкте, который живет в каждом из нас и просыпается в военное время. Любой настоящий мужчина натянет старые брюки, только дай такую возможность. Любой мужчина подпояшется галстуком в горох, вместо того чтобы надеть модные подтяжки. И производители галстуков это знают. Иначе зачем бы они шили их по четыре метра длиной? А если найдется такой фабрикант, который придумает, как выпускать шляпы сразу старыми – со сломанными полями, с полосой от оторванной ленточки, – шляпы, которым на вид не менее шести лет, потрепанные и не раз политые дождем, а еще лучше – потоптанные стадом коров, – этот фабрикант сделает себе состояние.

Во всяком случае, именно так ходили в мае прошлого года. И где все это теперь? Увы! Люди вновь облачились в скучный твид. Надели новые твердые шляпы. Начистили ботинки. Бреются, причем ежедневно, а не только в субботу вечером. Одним словом, вновь ухнули в пучину цивилизации.

И все-таки то были славные времена, и я непременно должен их описать. Не самым последним из удовольствий стало то, что мы вновь открыли для себя утро. Сосед справа вставал в пять. Сосед слева – в четыре. С первыми проблесками зари над улицей поднимались столбики дыма – жены варили нам кофе, пока прислуга еще спала. К шести часам улица полностью оживала и звенела дружескими приветствиями. Молочник казался засоней, несчастным копушей, неспособным оценить всю красоту раннего утра. Мы поняли, что человек может пережить настоящее приключение, свою крохотную Илиаду, прежде чем попасть в контору к девяти часам.

– Где вы берете время на то, чтобы возиться в саду? – спросили как-то у одного из моих соседей в ту счастливую пору, до того как я уехал в деревню.

– А что такое?! – удивился тот. – Мне ведь на работу только к половине девятого!

Летом тот же сад предстал передо мной заросшим, задушенным сорняками.

– Плохо дело, – заметил я.

– А что такое?! – возмутился сосед. – Откуда у меня время? Вы вообще в курсе, что мне на работу к половине девятого?

Оглядываясь на безоблачное начало, трудно понять, как мы пришли к столь печальному концу. Только теперь, когда я с грустью вспоминаю подробности, мне становится ясно, что к чему. Как ни крути, выходит, что самое хорошее время для возделывания огорода – прошлый год. Еще лучше – позапрошлый. А хочешь получить приличный урожай, приступай еще раньше. Вот, к примеру, как я понял указания по посадке спаржи. Сперва надо выбрать приличный кусок почвы, лучше всего богатого азотом чернозема. Вернуться на три года назад и хорошенько его вскопать. Все, теперь год отдыхаем. Два года назад необходимо тщательно измельчить землю. Подождать еще годик. А в прошлом году посадить рассаду. Спокойно пережить зиму. И только тогда заниматься собственно спаржей.

Вот на чем мы все и споткнулись. Мало кто может провести несколько лет в ожидании посадочных работ. Однако по всему выходит, это единственный путь. Спаржа требует четырех лет подготовки. Клубника – трех. Даже такие скромные культуры, как бобы, горошек и салат, не вырастут, если вы глубоко не вскопаете почву прошлой осенью. Вот вам и дилемма. Где ее взять – прошлую осень? Начинаешь возиться на грядке весной – выходит, что к прошлой осени ты уже опоздал, а до новой еще не дожил. Начинаешь осенью – считай, потерял летний урожай. Вот и получается, что осенью начинать глупо, а весной невозможно.

Это трудность первая. Вторая растет из самой что ни на есть земли. Все пособия и инструкции настаивают, что правильный выбор почвы – главная задача овощевода. И это правильно. Но что делать, если человек уже выбрал свой собственный задний двор до того, как открыть пособие? Чем тут поможешь? Книги твердят о необходимости «рыхлого, богатого азотом чернозема». Что это такое – знать не знаю. Никогда не видел. Осмотрел почву возле дома – ничего там нет, кроме земли. Никаких следов азота. Нет, я не отрицаю саму возможность существования чернозема. Возможно, он и правда где-то есть. Но я, в здравом уме и твердой памяти, утверждаю, что никогда его не видел. Прошлой весной мы с приятелями-садоводами толковали о крайней нужности чернозема, и у меня сложилось впечатление, что остальные знают о нем не больше моего. Исходя из своего опыта могу сказать, что почва состоит из земли, песка и грязи. Все. Ничего больше.

Но бог с ними, с почвами. Все равно мы их не исправим. Чернозем – еще не самое страшное, куда хуже попытки применить к овощеводству правила математики. К примеру, посадили вы по одному ростку капусты на квадратный фут земли. Сколько кочанов капусты вырастет на десяти квадратных футах? Десять? Да ничего подобного! Ответ – один. Как только переходишь от теории к практике, понимаешь, что, сколько капусты ни сажай, вырастет только одна. Во всяком случае, такая, которую не стыдно назвать капустой. Потому что остальные – до тех пор, пока гусеницы окончательно не оборвут их жалкое существование, – будут похожи на бледные, вялые тряпочки. А Та Самая Капуста станет с гордостью демонстрироваться гостям и вообще может вырасти в настоящий кочан, точь-в-точь такой, что продаются за десять центов на любом рынке, если вы, конечно, не срежете и не съедите ее раньше времени, как оно обычно и бывает.

Именно это случается что с одной-единственной приличной капустой, что с единственным помидором, который вроде бы начал краснеть (а на самом деле приобрел нежный зеленовато-розовый оттенок), что с единственной дыней, которая дотянула до какой-никакой спелости. Их съедают. Только опытный садовод может спокойно спать по ночам возле созревшей на три четверти дыни или выросшей на две трети капусты – и не выбежать, и не сорвать их со стебля.

И все-таки, как я уже сказал, главная угроза овощеводству – математика. Знавал я группу молодых ученых, инженеров, которые взяли в аренду целую ферму к северу от города. Засучили рукава и начали действовать научным методом. Провели линию АВ, от нее отложили перпендикулярные лучи MN, OP, QR и так далее. Измерили теодолитом углы, чтобы получить абсолютно ровные участки. Проделывая все это, они обсуждали, как дремучи так называемые фермеры, и соглашались друг с другом, что те – надеюсь, я правильно запомнил фразу – никогда не пользуются головой. Обрабатывая землю, фермер даже не пытается получить с нее максимально возможный урожай. Если бы он хоть раз сообразил, что фигурой, обладающей наибольшей площадью при заданной длине периметра, является круг, и что площадь круга, в свою очередь, есть функция радиуса, то сэкономил бы массу времени.

Молодые люди наты́кали в поле, на равном расстоянии друг от друга, целую кучу маленьких белых столбиков. Составили план посадок, зарисовав каждый угол. Досконально рассчитали предполагаемую прибыль. Учли тот факт, что некоторое количество семян не взойдет, применив так называемый «коэффициент погрешности». Представили осенние цены на овощи в виде математической кривой. И таким образом, уже в мае смогли предсказать, сколько они заработают (отклонение, по их словам, могло составлять не более половины бушеля на пятьдесят акров), причем предсказать с точностью до нескольких центов. Цифры, насколько я помню, выходили ошеломляющие. Трудно было поверить, что пятьдесят акров могут принести такой урожай. Расчеты, однако, не оставляли в этом никаких сомнений. Идея тянула на полный переворот в фермерстве. И он был бы неминуем, если бы молодые люди приезжали на прополку. Однако сложилось так, что они оказались заняты. Невероятно заняты – к их огромному сожалению. Сперва они договорились, что каждую субботу свободные члены группы посвящают свой выходной ферме. Любой мог выбрать себе работу по душе. И никакого принуждения! Каждый верил, что остальные тоже приедут. Ведь эксперимент шел не только в сельском хозяйстве, но и в общественном сотрудничестве!

В первую субботу поле размечали семьдесят пять человек. В следующую пятнадцать из них сажали картошку. Остальные просто не смогли. Еще через неделю один приехал прополоть сорняки. А потом на заброшенный огород упала тишина, нарушаемая лишь щебетом гаечек – или гаичек? – скачущих по высоким головкам чертополоха.

И это еще далеко не все способы добиться полного провала в сельском хозяйстве. На самом деле их гораздо больше. Что поразило меня по возвращении в город, так это невероятное количество продуктов на рынках. Странно, что прошлой весной мы проглядели такую чудную возможность увеличить количество продовольствия. Если бы каждый патриотически настроенный гражданин просто-напросто брал по утрам большую корзину, шел на рынок и покупал столько, сколько он сможет унести, никакой угрозы голода не возникло бы.

Так или иначе, а мои собственные овощи сейчас в пути. Едут товарным поездом, в перевязанной крест-накрест коробке из-под мыла. Вес – сорок шесть фунтов, включая коробку. Результат каторжного труда под палящим солнцем, пронзительным ветром и проливным дождем. И все-таки я рад, что суровой зимой смогу накормить семью несчастных беженцев. Или отдать урожай курам. Потому что сам я тухлыми овощами питаться отказываюсь.

(Пишите свой вопрос ясно и четко, не забудьте указать имя и адрес отправителя, приложите доллар – и мы ответим быстро и бесплатно.)

Для начала расскажу, пожалуй, что-то вроде притчи. Много лет назад, когда я работал в одной замечательной частной школе, приняли к нам в штат нового инструктора по плаванию.

Впервые за долгие годы появился в наших рядах такой маститый профессионал.

И вдруг в один прекрасный день выяснилось, что плавать он не умеет.

Он стоял на бортике и объяснял ученикам в воде, как правильно плыть брассом.

А потом потерял равновесие и свалился в бассейн. И утонул.

Хотя нет, вру, не утонул – спасением он обязан детям, которых учил плавать.

Его откачали – он успел обучить мальчиков навыкам оказания первой помощи – и уволили из школы.

Потом кто-то из ребят, пожалев бедолагу, все же научил его плавать. Тогда он снова устроился инструктором по плаванию – в другую школу.

Однако и на сей раз его постигла неудача. Плавал он замечательно, только учить не умел совсем.

Тогда приятели начали искать ему новую работу. Как раз на это время пришелся велосипедный бум, и вскоре нашему герою удалось устроиться на должность инструктора по велосипедной езде. Поскольку он ни разу в жизни не садился на велосипед, учитель из него вышел великолепный. Стоя обеими ногами на твердой земле, он напутствовал: «Самое главное – не теряйте равновесия».

Но однажды он испугался, что его могут разоблачить. Тогда он выбрал местечко поукромнее и оседлал велосипед на самой вершине крутого склона. Велосипед понес. Если бы не смекалка и прыть одного из учеников, который его заметил и помчался догонять, там бы ему и конец пришел.

Продолжать эту повесть, как читатель догадывается, можно бесконечно. Скажу лишь, что наш герой сейчас преподает в летной школе и считается одним из лучших авиаторов, бороздящих просторы земли.

Главный секрет успеха, как учат нас легенды и хрестоматии, – не сдаваться. Но я думаю, это ерунда. Секрет, если он и существует, состоит в прямо противоположном.

Есть такая старая присказка: «Коль не вышло в первый раз, пробуй снова, не сдавайся!» Чепуха. На самом деле должно быть: «Коль не вышло в первый раз, брось и больше не пытайся!»

Если в первый раз ничего, по большому счету, не получается, значит, никогда и не получится. Переключайтесь на что-нибудь другое, пока не поздно.

Вот вам история для примера.

Много лет назад в маленькой сельской школе, где я учился, был у нас преподаватель, который раз за разом писал на доске каллиграфическим почерком тот самый стишок, что я процитировал выше:

«Коль не вышло в первый раз, пробуй снова, не сдавайся!»

Одевался он скромно, лицо имел суровое и волевое. Он готовился к сдаче вступительных экзаменов на какие-то медицинские курсы и копил деньги на обучение. Время от времени он ездил в город на экзамены, но всегда срезался. Каждый раз, возвращаясь, он неизменно выводил на доске:

«…пробуй снова, не сдавайся!»

И с каждым разом лицо его делалось еще более суровым и волевым. Как ни странно, при всем своем упорстве и решимости он время от времени срывался в запой и валялся мертвецки пьяный у кабака на перекрестке, а школу закрывали дня на два. Потом он приходил обратно, несгибаемее и целеустремленнее прежнего. Даже детям было ясно, что его жизнь – борьба. Сродни борьбе между Добром и Злом в эпических поэмах Мильтона.

Наконец, с пятой попытки, он все-таки сдал свой экзамен и уехал в город – в магазинном костюме, с восемью сотнями скопленных долларов в кармане, – изучать медицину. Но в городе у нашего учителя имелся братец, полная его противоположность, никчемный шалопут, без гроша за душой, привыкший тянуть деньги у других и ни дня в своей жизни не работавший.

И вот, прознав про восемь сотен наличности, этот братец подпоил учителя и уговорил купить на всю сумму билеты луизианской лотереи. Это было еще до запрета на участие почты в лотереях, и билеты продавались по цене от одного доллара. Главный выигрыш составлял двести тысяч, а второй и третий – по сотне тысяч.

Итак, брат уговорил учителя вложить деньги в лотерею. Выигрывать предполагалось по системе: покупать только билеты с простыми числами, которые ни на что не делятся, тогда по закону математической достоверности выигрыш обеспечен. Для наглядности система была продемонстрирована учителю на костяшках домино в уединенном закутке бара. Сам брат претендовал лишь на десятую долю от выигрыша – комиссионные за изобретение системы, – а учитель мог забрать остальное.

Вот так, потеряв голову, наш герой отдал накопленное и больше своих денег не видел. Утром, осознав, что натворил, он света белого невзвидел от горечи и досады на себя. Назад, в школу, он вернуться не мог; вперед, в медицину, идти было не на что. Поэтому он остался сидеть сиднем в маленькой гостинице и пить. Он так опустился и распустился, что распугал всех постояльцев, а бармены приглядывали за ним краем глаза, гадая, что он предпримет, потому что знали: исход только один, это лишь вопрос времени. И он не заставил себя ждать. Поднявшись в номер к учителю передать полученное письмо, один из барменов обнаружил того лежащим навзничь на кровати с землисто-серым лицом и застывшим взглядом. Учитель был мертв. Жизнь его доконала.

Но самое невероятное, что отправителями письма, которое бармен нес в номер, значились организаторы луизианской лотереи. В конверте лежал чек, подписанный казначеем штата Луизиана, на двести тысяч долларов. Учитель выиграл главный приз.

Боюсь, пример вышел мрачноватый. Я хотел его привести только ради морали, но так увлекся, пока рассказывал, что чуть не забыл, какая там, собственно, была мораль. Думаю, суть в том, что, если бы учитель перестал без толку ломиться в медицину, а занялся вместо этого, скажем, игрой на банджо, мог бы стать последней скрипкой в каком-нибудь любительском оркестре. Да, точно.

Давайте, пожалуй, перейдем к другим составляющим успеха.

Думаю, все согласятся, что важнейшим его фактором является одно очень интересное качество под названием «инициатива» – умение вовремя подсуетиться и не упустить момент.

У меня найдется на сей счет пара-тройка весьма показательных жизненных примеров.

Когда-то – давным-давно – в Торонто я знавал одного исключительно сметливого молодого человека по фамилии Робинсон. Получив некоторую подготовку в металлургическом деле, он как раз в пору нашего знакомства находился в поисках вакансии.

Однажды я увидел, что он куда-то спешит с саквояжем под мышкой.

– Куда вы? – спросил я.

– В Англию. Прочитал объявление одной ливерпульской компании, которой нужен здесь представитель, и вот еду наниматься.

– А разве нельзя по почте?

– В том-то и дело, – подмигнул Робинсон. – Все остальные как раз будут слать письма. А я приеду лично, одновременно с их письмами или даже раньше. И получу место.

Он не прогадал. Через две недели он вернулся из Ливерпуля с английским гардеробом и большим жалованьем.

Однако приводить эту историю в качестве поучительного примера друзьям мне, пожалуй, не следует. Ее вообще лишний раз повторять не стоит. Чревато.

Поделился я как-то опытом Робинсона с одним молодым человеком по имени Томлинсон, который как раз остался без работы. Внешностью он обладал неказистой: слишком крупная голова и мучнистое, похожее на булку лицо. Он уже упустил три банковских должности и две брокерских, но дело свое знал и на бумаге выглядел крепким профессионалом.

Чтобы его подбодрить, я рассказал про Робинсона, и история его вдохновила.

– Ловко придумано, это ж надо! – повторял он.

Говорить он был не мастак, все время талдычил одно и то же.

Через несколько дней я встретил его на улице с саквояжем.

– Куда это вы? – полюбопытствовал я.

– В Мексику. В Тускапулько требуется канадский кассир в банк. Я послал им свои документы с рекомендациями, но собираюсь вслед за бумагами явиться лично. В таком деле без личного участия не обойтись.

Так Томлинсон отправился в Мексику, до Мехико морем, а дальше с вьючным обозом на мулах до Тускапулько. Однако письмо с рекомендациями шло сушей, поэтому прибыло двумя днями раньше.

Добравшись до Тускапулько, Томлинсон явился в банк и доложил младшему управляющему о цели своего визита.

– Мне очень жаль, – ответил тот, – но, боюсь, мы уже нашли человека на это место. – И он заглянул в дальний кабинет, уточнить у управляющего. – На должность кассира-канадца, вы, кажется, говорили, что уже подобрали кого-то?

– Да, – подтвердил управляющий. – Блестящий молодой человек из Торонто по фамилии Томлинсон. Вот у меня его рекомендации – идеальная кандидатура. Я вызвал его сюда телеграммой, мы берем на себя дорожные расходы, место будет ждать его в течение десяти дней.

– Там снаружи молодой человек, – пояснил младший, – который тоже претендует на это место.

– Снаружи? – удивился управляющий. – Как же он сюда попал?

– С утренним обозом. Утверждает, что с работой справится, и очень хочет получить эту должность.

– А каков он собой? – полюбопытствовал управляющий.

Младший поморщился.

– Довольно потрепанный. Скользкий тип.

– Знакомая история, – пробурчал управляющий. – Прямо диву даешься, как их всех сюда тянет, а? Наверняка дома уже успел что-нибудь провернуть. Разбирается, значит, в банковском деле? На мой вкус, слишком хорошо разбирается. Нет уж, – продолжил он, постучав карандашом по стопке бумаг. – У нас есть идеальная кандидатура, Томлинсон, на нем и остановимся. Десять дней погоды не сделают, а дорожные расходы – это вообще пустяки, когда речь идет о профессионале такого уровня. А вы, кстати, вызовите пока начальника полиции, пусть выдворит этого проходимца из города.

И начальник полиции бросил Томлинсона в каталажку, а потом отправил в Мехико под конвоем. Пока шло разбирательство, он остался совершенно на мели, и обратный путь в Торонто растянулся на четыре месяца. К его возвращению должность в Мексике, разумеется, давно уже ушла к другому.

Однако, полагаю, читатель может упрекнуть меня в том, что я рассматриваю успех несколько ограниченно, поскольку куда интереснее было бы обратиться к истории действительно крупных состояний.

Нам всем любопытно, как зарабатывали свои капиталы флагманы нашей промышленности, наши финансисты и железнодорожные магнаты.

На самом деле здесь все предельно просто. Есть лишь один способ сколотить состояние в бизнесе или на железной дороге. Нужно начинать с низов. Нужно карабкаться по лестнице с самой нижней ступеньки. И именно эта нижняя ступенька будет определяющей. Тот, кто сможет устоять на ней не шелохнувшись, гордо вскинув голову, скрестив руки на груди и устремив взор ввысь, непременно доберется до самых высот.

А на самом деле – хотел бы я сказать в заключение, подытоживая, – кому он нужен, этот успех? По моим наблюдениям, преуспевающие люди получают мало удовольствия от жизни. Скорее, даже наоборот. Если бы мне пришлось выбирать – в перспективе наслаждения жизнью – между успехом и крахом, я бы не задумываясь предпочел крах. Есть у меня знакомые, которые лишались всего, и не по одному разу, и, погорели, само собой, по-крупному. Так вот, если хотите угоститься приличным шампанским и отменным обедом, не омраченным мелочными мыслями о расходах, приходите в гости к полному банкроту.

Примечание: Нашим читателям – нашим многочисленным читателям – из Экваториальной Африки предлагается читать название как «В сухом Тимбукту», а жителям Центральной Америки – «В сухом Тегуантепеке».

Возможно, во всем виновата резкая смена влажности. Говорят, такие перепады пагубно сказываются на человеческом организме.

Как бы то ни было, в ту ночь – я ехал поездом из Монреаля в Торонто – мне никак не удавалось заснуть.

Меня замучила особо злостная бессонница, которая, мало того, распространилась, похоже, и на ос-тальных пассажиров. Темную тишину вагона периодически нарушали отчетливые горестные стенания.

– Там что, больные? – поинтересовался я через шторку у проходящего мимо проводника.

– Нет, сэр, – ответил он. – Никто не болен. Это пассажиры из Торонто.

– Все в одном вагоне?

– Все, кроме того джентльмена, который пел в ку-пе для курящих, – вы, наверное, тоже слышали. У него прямой билет до Чикаго.

В конце концов, как по обыкновению и случается, меня сморил непривычно тяжелый сон. Я выпал из жизни до поры до времени, пока не обнаружил, что сижу одетый и умытый в обзорном хвостовом вагоне, дожидаясь прибытия.

– Это уже Торонто? – спросил я у пульмановского проводника, вглядываясь в пейзаж за окном.

Проводник потер стекло пальцем и тоже глянул.

– Кажется, да.

– Мы здесь останавливаемся?

– Сегодня вроде бы останавливаемся. Помнится, начальник поезда говорил, что надо сгрузить накопившуюся груду консервных банок из-под молока. Пойду, пожалуй, уточню, сэр.

– Еще спрашиваете! – вмешался из соседнего кресла склочного вида джентльмен в сером твидовом костюме. – Останавливаются или нет? Еще как останавливаются. Вы что, не знаете? – напустился он на пульмановского проводника. – Все поезда обязаны здесь останавливаться! На это есть особое постановление муниципалитета Торонто.

– Я не знал, – смутился проводник.

– Вы хотите сказать, – напирал склочный джентльмен, – что не читали постановлений муниципалитета Торонто?

– Нет, сэр.

– Вот ведь невежды! – припечатал серый склочник, разворачиваясь ко мне вместе с креслом. – Пора уже издать постановление, обязывающее их читать постановления. Немедленно начну кампанию. – Он вытащил красную записную книжечку и что-то в ней черкнул, бормоча: – Давненько кампаний не было.

И он резко захлопнул книжечку. Резкость была присуща ему во всем, я уже обратил внимание.

– Ну уж вы-то, сэр, – обратился он ко мне, – разумеется, читали наши муниципальные постановления?

– О да, еще бы. Увлекательное чтение. Не оторваться.

– Для нашего города это весьма лестно, – вспыльчивый джентльмен склонился в полупоклоне. – Однако, я так понимаю, сэр, вы не из Торонто?

– Нет, – как можно скромнее признался я. – Из Монреаля.

– А! – Джентльмен откинулся в кресле и смерил меня пристальным взглядом. – Из Монреаля? Вы пьяны?

– Нет. Вроде бы.

– Но вы жаждете выпить? – гнул свое мой новый знакомый. – Душа просит? Чувствуете этакое томление, а?

– Нет, – ответил я. – Время ведь еще довольно раннее…

– Именно, – перебил склочник. – Но, если я правильно понимаю, в Монреале все питейные заведения открываются в семь утра и там практически сразу яблоку негде упасть.

Я покачал головой.

– Это преувеличение. Мы, наоборот, всеми силами стараемся избежать давки и толкотни. Духовные лица, представители торговой палаты и университетские ректоры пропускаются вперед без очереди – из соображений общей галантности.

– Непостижимо! – воскликнул серый джентльмен. – Секундочку, я должен себе пометить. «Вся церковь, – вы же сказали “вся”, да? – пьяна уже в семь утра». Позор! Но вот мы и подъехали к центральному вокзалу Юнион-Стейшн. Какой размах, правда? Недаром им восхищаются во всем мире. Обратите внимание, – призвал он, когда мы, сойдя с поезда, проследовали внутрь вокзала, – первый и второй этаж соединены лестницами, необычно и очень удобно: если вы разминулись с приятелями внизу, достаточно всего лишь поискать наверху. Если их и там нет, просто-напросто спускаетесь снова вниз. Постойте, вы на улицу? Я вас провожу.

На выходе с вокзала – в полном соответствии с моими воспоминаниями – поджидали пассажиров носильщики и водители гостиничных автобусов.

Однако как они изменились!

Словно глубочайшее горе постигло их. Один, отвернувшись к фонарному столбу, уткнулся лицом в сгиб локтя.

– Отель «Принц Георг», – голосил он навзрыд через равные промежутки времени. – Отель «Принц Георг».

Другой, понурившись, сгорбился над узким поручнем, руки его висели унылыми плетьми чуть не до самой земли.

– «Король Эдуард», – стонал он. – «Король Эдуард».

Третий, поникнувший на табурете, поднял на нас полные слез глаза.

– «Уокер-хаус», – всхлипнул он. – Первоклассные номера для… – Его задушили рыдания.

– Отвезите этот саквояж, – попросил я, – в «Принц Георг».

Носильщик на миг прекратил свои стенания и обернулся ко мне в каком-то запале.

– Почему к нам? – возмутился он. – Идите к кому-нибудь другому. Вот к нему, – он носком ботинка пошевелил скорчившегося на асфальте бедолагу, бормочущего: «“Королевский”! Отель “Королевский”».

Положение спас мой новый приятель.

– Возьмите багаж, – велел он носильщику. – Вы обязаны. Вам известно постановление. Берите, или я зову полицию. Вы меня знаете. Моя фамилия Фарисейс. Я из совета.

Носильщик приподнял шляпу и, бормоча извинения, принял багаж.

– Пойдемте, – пригласил мой попутчик, в котором я начал подозревать важную и влиятельную персону. – Я составлю вам компанию, покажу город.

Не успели мы пройти и нескольких шагов по улице, как я воочию увидел разительные перемены, вызванные введением сухого закона. Повсюду сияли улыбками лица рабочих, облегчавших себе труд песнями и прибаутками, а также, несмотря на ранний час, анекдотами и загадками.

Один из встретившихся нам тружеников в грубой белой робе увлеченно размахивал метлой, мурлыча себе под нос: «Как дорожит любым деньком малюточка пчела…», а другой, с поливальным шлангом, распевал: «Раз дождинка, два дождинка – будет радуга, от сухого от закона много радости».

– Что это с ними? – удивился я. – Почему они поют? Умом повредились?

– Поют? А что им остается? Они четыре месяца капли в рот не брали.

Мимо проехала угольная телега – вместо прежнего закопченного трубочиста на козлах восседал оп-рятный возница в высоком белом воротничке и белом шелковом галстуке.

Мой спутник повел рукой ему вслед.

– Четыре месяца стакан пива в руках не держал. Обратите внимание, какой контраст. Теперь ему работа в удовольствие. Раньше он все вечера просиживал в дальнем углу бара у печи. А теперь, как думаете, чем занимается?

– Даже представить не могу.

– Нагрузит телегу углем и катит за город дышать воздухом. Ах, сэр, вам и прочим, кто еще травит себя ядом зеленого змия, невдомек, каким наслаждением может стать работа, стоит лишь исключить выпивку со всем ее антуражем. Видите вон того человека на другой стороне улицы, с мешком инструментов?

– Да. Это, кажется, водопроводчик?

– Именно. Водопроводчик. Раньше пил горькую – на одном месте и недели не мог продержаться. А теперь его от работы за уши не оттащишь. Приходил ко мне чинить трубу под кухонной раковиной, в шесть вечера еле выгнали. Забрался под раковину и умолял, чтобы ему разрешили остаться: домой, мол, идти даже подумать страшно. Пришлось на аркане вытаскивать. А вот, кстати, и ваш отель.

Мы вошли.

Как же он изменился!

Наши шаги отдавались гулким эхом на каменных плитах безлюдного вестибюля.

За конторкой унылый молчаливый портье читал Библию. При нашем приближении он ее отложил, отметив закладкой и пробормотав: «Левит, книга вторая».

– Можно ли попросить у вас номер на первом этаже? – поинтересовался я.

У портье навернулись слезы на глаза.

– Хоть весь первый этаж, – ответил он, всхлипнув. – И второй в придачу, если хотите.

Я не мог не отметить разительные перемены в его поведении: прежде, стоило только заикнуться насчет номера, портье выходил из себя и обещал мне разве что раскладушку на крыше до вторника, а потом, если повезет, охапку сена в конюшне.

Да, небо и земля.

– Меня накормят завтраком в гриль-баре? – спросил я у меланхоличного портье.

Он печально покачал головой.

– Нет у нас гриль-бара. А что бы вы хотели на завтрак?

– Ну, что-нибудь яичное, – начал я, – и…

Портье пошарил в конторке и вручил мне крутое яйцо в скорлупе.

– Вот вам яичное. Воду со льдом возьмите на том конце стола.

Усевшись обратно, он снова принялся за чтение.

– Поймите, – вмешался мистер Фарисейс, все это время стоявший рядом. – Вся эта канитель с завтраками в гриль-баре – просто-напросто пережиток эпохи пьянства. Никчемная трата времени и никакой пользы. Вы съешьте яйцо. Съели? Ну что, готовы на труд и на подвиги? Что вам еще нужно? Комфорт? Мой дорогой, комфорт погубил стольких… Ох уж этот комфорт! Опаснейший, смертельный наркотик, разъедающий человечество изнутри. Вот, выпейте воды. Теперь вы достаточно подкрепили силы, чтобы приниматься за работу – если вам есть чем заняться.

– Но, – возразил я, – сейчас ведь только половина восьмого утра, все конторы закрыты…

– Закрыты! – воскликнул мистер Фарисейс. – Как бы не так! Теперь все конторы открываются с рассветом.

Дело у меня действительно имелось, хотя и не особенно мудреного свойства – уладить с главным редактором издательства пару несложных вопросов, из тех, которые нашему брату приходится периодически решать. В былые грешные времена на это иногда уходил целый день: за одним только злокозненным «комфортным завтраком» в гостиничном гриль-баре засидишься, бывало, до десяти утра. После завтрака наступает черед сигары для лучшего пищеварения и непременного просмотра «Торонто глоуб» с перепроверкой по «Торонто мейл» – без лишней суеты. Лишь потом можно прогуляться неторопливым шагом в издательство где-то к половине двенадцатого, обсудить, угощаясь сигарой, свои дела с милейшим главой данного предприятия и принять его приглашение на ланч в полной уверенности, что после праведных утренних трудов заслуживаешь небольшой отдых.

Склоняюсь к мысли, что в те недостойные доброго слова дни многим доводилось делать дела именно в таком режиме.

– Сомневаюсь, – признался я мистеру Фарисейсу, – что мой редактор будет на месте в такую рань. Он из породы сибаритов.

– Чушь! – воскликнул мистер Фарисейс. – В полвосьмого и не на работе? В Торонто? Быть такого не может! Где это издательство? На Ричмонд-стрит? Пойдемте, я вас провожу. Я всегда не прочь поучаствовать в чьем-нибудь деле.

– Я заметил.

– Здесь это в порядке вещей, – махнул рукой мистер Фарисейс. – Мы не делим дела на свои и чужие. Пойдемте, вы будете поражены, как быстро все уладится.

Мистер Фарисейс как в воду глядел.

Издательство будто подменили. Повсюду царили расторопность и деловой подход. Мой дорогой друг редактор не просто оказался на месте, он в поте лица, сбросив пиджак, выкрикивал в рупор указания – очевидно, для печатного цеха.

– Да! – орал он. – «ВИСКИ» черной краской, прописными буквами, готическим шрифтом, двойного размера, разместите на самом видном месте, а внизу подзаголовок «Сделано в Торонто» – вытянутым курсивом.

– Простите. – Он на секунду прервался. – Сегодня очень большой объем работ у печатников, гоним большой каталог спиртового завода. Стараемся изо всех сил, мистер Фарисейс, – с должным почтением к представителю муниципалитета заверил он, – прославляем Торонто в качестве столицы виски.

– Отлично, отлично, – потирая руки, возликовал мой спутник.

– А ваш контракт, профессор, – скороговоркой объявил редактор, – здесь, у меня, только подпись поставьте. Я вас не задержу, буквально секунду, вот тут распишитесь. Мисс Сниггинс, заверьте, пожалуйста, бог вам в помощь, как там в Монреале, доброе утро.

– Быстро обернулись, да? – спросил мистер Фарисейс, когда мы уже снова стояли на улице.

– Поразительно. – У меня даже голова слегка кружилась. – Получается, я могу еще успеть на утренний поезд обратно в Монреаль.

– Именно. Вы не первый, кто обнаруживает преимущества. Дела делаются в мгновение ока. Те, кто раньше приезжал на целый день, выметаются за четверть часа. Я знавал человека, у которого производительность при новом режиме возросла настолько, что, по его словам, он теперь в Торонто и на пять минут не задержится, даже если ему приплатят.

– А это что же такое? – удивился я, когда на перекрестке нам пришлось притормозить, пропуская кавалькаду. – Что это за подводы? Неужто бочки с виски?

– Они, – с гордостью подтвердил мистер Фарисейс. – Виски на экспорт. Прелестное зрелище! Сколько там – двадцать или двадцать пять подвод? Попомните мои слова, сэр, этот город, с нынешней энергией и работоспособностью, в два счета всех обставит в производстве спиртного и станет северной столицей виски…

– Но мне казалось, – растерянно возразил я, – что с прошлого сентября здесь действует сухой закон и виски запрещено?

– Экспортного виски, сэр, экс-порт-но-го! – поправил меня мистер Фарисейс. – Мы не ограничиваем и никогда, насколько мне известно, не ограничивали никого в праве производить и экспортировать виски. Это, сэр, чистое предпринимательство, не имеющее к морали никакого отношения.

– Понятно. Но тогда не подскажете ли, что за кавалькада подвод движется им навстречу? Это ведь пивные бочки, если я не ошибаюсь?

– В каком-то смысле да, – признал мистер Фарисейс. – Но это импортируемое пиво. Оно поступает к нам из других провинций. Возможно, оно было сварено в нашем городе (здешним пивоварням, сэр, нет равных), но грех торговли, – мистер Фарисейс приподнял шляпу и застыл в благоговейном полупоклоне, – ложится на чужие плечи.

Тем временем поток телег поредел, и мы двинулись дальше под разъяснения моего провожатого о разнице между деловыми и моральными устоями, между виски-зельем и виски – источником дохода, которую я в итоге так и не уяснил.

В конце концов я осмелился его перебить:

– И все-таки немного жаль, что вокруг рекой течет пиво и виски, а нераскаявшемуся грешнику вроде меня не отведать ни глотка.

– Ни глотка! – воскликнул мистер Фарисейс. – Это как посмотреть. Вот, заходите. Здесь вы сможете отвести душу.

За дверью скрывалось просторное вытянутое помещение.

– Это же бар! – изумился я.

– Как бы не так, – возразил мой знакомый. – Бары в нашей провинции запрещены. Мы искоренили эту заразу навсегда. А это отдел доставки импортирующей компании.

– Но длинная стойка…

– Это не стойка, это конторский стол.

– А бармен в белой куртке…

– Что вы! Это не бармен. Это ответственный за доставку импортируемого товара.

– Что вам угодно, джентльмены? – осведомился ответственный за доставку, протирая бокалы.

– Два больших виски с содовой, – заказал мой знакомый.

Ответственный смешал напитки и выставил бокалы на стойку.

Я уже протянул руку за своим, но ответственный остановил меня жестом:

– Секундочку, сэр.

Сняв трубку стоящего рядом телефона, он вызвал Монреаль.

– Алло, Монреаль? Это Монреаль? У меня тут предложение на два виски с содовой по шестьдесят центов. Брать? Все в порядке, джентльмены, Монреаль одобряет сделку. Прошу вас.

– Какой ужас, а? – сокрушался мистер Фарисейс. – Насколько же ваш Монреаль погряз в грехе, что без зазрения совести торгует виски?! Позор! – И он уткнулся носом в шипящий пузырьками содовой бокал.

– Мистер Фарисейс, – начал я. – Вы не могли бы все же кое-что пояснить? Я несколько запутался после всего здесь увиденного, что именно гласит ваш новый закон. Я так понимаю, производство виски он в конечном итоге не запрещает?

– Нет-нет, не запрещает. Мы не видим здесь ничего предосудительного.

– Равно как и продажу?

– Разумеется, нет. Если продажа осуществляется должным образом.

– Равно как и распитие?

– Нет-нет, ни в коей мере. Закон не усматривает никакого криминала в простом распитии виски.

– Тогда объясните, пожалуйста, – если не запрещается ни производство, ни продажа, ни покупка, ни распитие виски, в чем же состоит сухой закон? Чем отличается Торонто от Монреаля?

Мистер Фарисейс поставил бокал на «конторский стол» и уставился на меня с искренним изумлением.

– Торонто? – задохнулся он. – Монреаль и Торонто? Чем Торонто отличается от Монреаля? Мой дорогой сэр, Торонто… Торонто…

Я стоял, дожидаясь разъяснений. И постепенно осознавал, что голос над ухом, твердящий «Торонто, Торонто, Торонто…», принадлежит не мистеру Фарисейсу, а кому-то другому.

Я рывком сел – на койке в пульмановском вагоне – и услышал, как идущий по проходу проводник выкрикивает: «Торонто, Торонто!»

Так значит, это был всего лишь сон. Подняв брезентовую шторку, я выглянул в окно. Там плыл старый добрый город, яркое солнце играло на церковных шпилях и плескалось в волнах залива. Он совсем не изменился, наш добрый знакомый, – такой же веселый, чванливый, любезный, гостеприимный, сварливый, цветущий, праведный, преданный и отвратительный, как и прежде.

– Скажите, пожалуйста, – обратился я к носильщику, – здесь действительно ввели сухой закон?

Тот покачал головой.

– Не слыхал о таком.

– Мой дорогой юный друг, – возвестил старик Время, ласково кладя ладонь мне на плечо, – вы бесконечно молоды.

Тогда я оглянулся, сидя за столом, и увидел, что он стоит у меня за спиной.

Правда, я и так догадывался или чувствовал, по крайней мере последние полчаса, что он где-то рядом.

Вам, дорогой читатель, я убежден, не раз доводилось испытывать это странное ощущение, будто рядом стоит кто-то невидимый, особенно в темной комнате с едва теплящимся камином, когда за окном глухая ночь и гудит басовито октябрьский ветер… Вот тогда-то через тонкую завесу, которую мы зовем Действительностью, и заглядывает в наше дремлющее сознание Невидимый мир.

Было у вас такое? Я уверен, что было. Можете не рассказывать. Стоп-стоп. Меня не интересует странное предчувствие, посетившее вас в тот вечер, когда тетушка Элиза сломала ногу. Оставьте свои воспоминания при себе. Я хочу поделиться своими.

– Вы ошибаетесь, мой дорогой юный друг, – повторил старик Время. – Глубоко ошибаетесь.

– Юный друг? – Как всегда, в таких случаях цепляешься за самую несущественную деталь. – Почему юный?

– Прошу прощения, – мягко ответил старик. Он вообще отличался мягкостью манер, дедушка Время. – Глаза подводят. Я спервоначалу решил, что вам и сотни нет.

– И сотни? – задохнулся я. – Конечно, нет!

– Еще раз прошу меня извинить, – смутился Время. – Память тоже никудышная. Забыл. Вы ведь теперь этот рубеж редко перешагиваете. Жизнь у вас такая короткая стала.

Он горестно вздохнул. От стоявшей у меня за спиной фигуры веяло древностью и мраком, но я даже не обернулся. Не было нужды. Я видел его внутренним ясным взором, поскольку у каждого человека имеется врожденное представление о незримом облике старика Время.

Я слушал его бормотание у себя над ухом: «Короткая, такая короткая, какая же короткая у вас жизнь…» – пока оно не слилось с тиканьем часов где-то в глубине притихшего дома.

И тут мне вспомнились его слова.

– Откуда вы знаете, что я ошибаюсь? – спросил я. – И откуда вам известно, о чем я думал?

– Вы говорили вслух, – ответил старик Время. – Но это не имеет значения. Вы сказали, что Рождество себя изжило.

– Да, – не стал отпираться я. – Так и сказал.

– А почему вы так решили? – поинтересовался он, склоняясь, как мне показалось, еще ниже над моим плечом.

– Понимаете, дело вот в чем. Я сижу тут битый час, хотя уже далеко за полночь, высасываю из пальца сюжет для рождественского рассказа. И никак. В наши жуткие времена это просто бессмысленно.

– Рождественский рассказ?

– Ну да. Понимаете ли, дедушка Время, – разъяснил я по дурацкой привычке нашего брата все время кого-нибудь просвещать, – все рождественские материалы – рассказы, анекдоты, рисунки – делаются загодя, в октябре.

Я думал его удивить, но просчитался.

– Надо же! Только в октябре! Какой аврал… Вот, помнится, в Древнем Египте – так он у вас называется? – к Рождеству начинали готовиться года за два – за три. Пока все принадлежности достанут, пока иероглифы вырежут…

– За два-три года?! – не поверил я.

– Это еще что, – фыркнул старик Время. – В Вавилоне рождественские истории заготавливали – глиняные, знаете ли, таблички обжигали в печах – за целое солнечное затмение до Рождества. Утверждали, если не ошибаюсь, что так народу привычнее.

– Египет? – усомнился я. – Вавилон? Но, дедушка Время, откуда там Рождество? Мне казалось…

– Мальчик мой, – перебил он суровым тоном, – неужели тебе неизвестно, что Рождество существовало всегда?

Я промолчал. Старик Время перебрался поближе к камину и застыл там, опираясь на каминную полку. Завитки дыма от догорающего огня сливались с очертаниями его расплывчатой фигуры.

Наконец он прервал молчание:

– Что же случилось с Рождеством?

– А случилось то, что вся его романтика, радость и красота исчезли, растоптанные алчностью наживы и ужасами войны. Хоть мне действительно нет и ста, я с легкостью, как и любой из нас, могу вообразить, каким было Рождество в старые добрые времена столетней давности: сказочные старинные домики в густом ельнике, отблески мерцающих свечей на снегу, внутри уют и тепло, в очаге пылает огонь, вокруг собралась веселая толпа гостей, и дети с горящими от восторга глазами ждут появления Санта-Клауса в красно-белом одеянии с опушкой из ваты и раздачи подарков из-под нарядно украшенной елки. Я все вижу так ясно, словно это было вчера.

– Это и было буквально вчера, – откликнулся старик Время, размякая от воспоминаний о минувшем. – Помню как сейчас.

– Да, – продолжал я, – вот это было Рождество. Верните мне те дни, полные доброго веселья, со старыми дилижансами, островерхими крышами маленьких гостиниц, горячим глинтвейном, святочными играми и нарядной елкой, – тогда я снова поверю в Рождество и даже, пожалуй, в самого Санта-Клауса.

– Поверите? – негромко переспросил старик Вре-мя. – Так за чем же дело стало? Он как раз стоит у вас под окном.

– Под окном? – изумился я. – Почему же он не зайдет?

– Боится. Напуган и не осмеливается войти без приглашения. Можно мне его позвать?

Я дал согласие, и старик Время, подойдя к окну, махнул рукой кому-то в темноте. Потом на лестнице послышались шаги, неуклюжие и робкие. И вот в дверях возник силуэт – Санта-Клаус собственной персоной. Он смущенно топтался на месте с нерешительным видом.

Как же он изменился!

Его образ с детства был у меня перед глазами, как и образ старика Время. Все его знают – или знавали когда-то: веселый пузан с толстым шарфом на шее и мешком подарков за спиной, с веселыми искорками в глазах и румянцем, который дарят лишь снегопады и проказливый северный ветер. А ведь было же время, не такое уж давнее, когда от одного звяканья колокольчика на его санях теплело на сердце и веселее бежала кровь по жилам.

А теперь он стал совсем другим.

Весь мокрый и в грязи, как будто за три прошедших года ни в одном доме он не смог найти приюта. Старый красный свитер висит лохмотьями, шарф размотался и протерся до дыр.

Мешок с подарками отсырел и зияет прорехами, сквозь которые просматриваются расползшиеся картонные коробки. Судя по их виду, некоторые он так и таскал с собой все три года.

Но больше всего меня поразила перемена в его лице. Исчезли бодрая уверенность и задор. Пропала улыбка, сиявшая в ответ на радостные взгляды бесчисленных детей, водивших хороводы вокруг несметного числа рождественских елок. Теперь он смотрел робко и настороженно, будто извиняясь, как скиталец, который долго и безуспешно ищет приюта, – такой отпечаток накладывает наш жестокий мир на лица изгоев.

Санта-Клаус мялся в нерешительности у меня на пороге, неловко теребя в руках свой потрепанный колпак.

– Позволите войти? – Он умоляюще поглядел на старика Время.

– Заходи, – разрешил Время и повернулся ко мне. – Темно тут у вас. Зажгите свет. Он привык к морю ярких огней. А его уже три года заставляют дрожать в темноте.

Комнату залил ослепительный свет, и жмущаяся в дверях фигура показалась еще более жалкой.

Санта-Клаус опасливо переступил через порог. И тут же замер, отдернув ногу.

– Пол заминирован? – спросил он.

– Нет-нет, – успокоил его Время, поясняя мне приглушенным шепотом: – Боится. Подорвался на мине в ничейной полосе между окопами в Рождество 1914 года. С тех пор нервы шалят.

– Можно положить игрушки вот сюда, на пулемет? – робко поинтересовался Санта. – Чтобы не промокли.

– Это не пулемет, – развеял его опасения Время. – Смотри, это всего-навсего стопка книг на диване. – Из пулемета в него целились на варшавской улице, – шепнул он мне. – С тех пор они ему повсюду мерещатся.

– Все хорошо, Санта-Клаус, – нарочито бодрым тоном возвестил я, мешая угли в камине, чтобы пламя запылало повеселее. – Здесь нет ни пулеметов, ни минных полей. Это всего лишь жилище бедного писателя.

– Писателя? – Санта склонился в робком поклоне, и потрепанный колпак почти коснулся пола. – Вы, часом, не Ганс Христиан Андерсен?

– Не сказал бы.

– Тогда наверняка не менее великий писатель, – настаивал старик с учтивостью, идущей из далеких святочных дней его северной родины. – Мир многим обязан своим великим книгам. Самые великие я всегда ношу с собой. Вот… – Он принялся рыться среди отсыревших и разлезшихся коробок и свертков в мешке. – Смотрите! «Дом, который построил Джек» – отличная, очень глубокая вещь, сэр, а вот «Гензель и Гретель»… Примете ее в подарок, сэр? Скромный, но все же подарок. Когда-то я дарил эту книгу тысячами экземпляров на каждое Рождество. А теперь она, кажется, никому не нужна.

Он умоляюще посмотрел на Время, как слабый глядит на сильного в поисках поддержки и участия.

– Никому она не нужна, – повторил он, и на глаза его навернулись слезы. – Почему? Неужели люди забыли, как переживали за деток, потерявшихся в лесу?

– Люди, – со вздохом пробормотал Время себе под нос, – сейчас и сами блуждают в трех соснах. – Однако к Санте он обратился преувеличенно бодро: – Ну что же ты, дружище Санта? Не падай духом. Вот, садись сюда, в самое большое кресло, вот сюда, к огню. Давай мы его раскочегарим, подбросим дровишек. Послушай, дружище, как поет ветер за окном, – почти настоящий рождественский ветер, а? Озорной и бесшабашный, хоть и повидал много черных дел на белом свете.

Старик Санта устроился в кресле и протянул руки к огню. Что-то от прежнего добродушного весельчака мелькнуло в чертах бродяги, пригревшегося у камина.

– Как хорошо… – пробормотал он. – Я совсем продрог, сэр, промерз до костей. Раньше со мной такого никогда не было. Даже под самым пронизывающим ветром мир окутывал меня теплом. Почему же теперь стало по-другому?

– Видите, – прошептал мне на ухо Время, – как он сломлен и унижен? Неужели вы его не выручите?

– Я бы с радостью. Если смогу.

– Все могут, – ответил старик Время. – Любой из нас.

Санта-Клаус посмотрел на меня вопросительно, однако в его взгляде мелькнул отголосок прежнего задора.

– А у вас не найдется, – застенчиво спросил он, – шнапсу?

– Шнапсу?

– Да-да, шнапсу. Хлопну стаканчик за ваше здоровье, и на сердце авось потеплеет.

– А, – догадался я. – Вы хотите выпить?

– Единственная его слабость, – пояснил вполголоса Время, – если это можно назвать слабостью. Не осуждайте его. Он с ней свыкся за столетия. Лучше действительно угостите, если у вас есть чем.

– Немного есть, держу на случай простуды, – неохотно признался я.

– Вот как, – прицокнул языком старик Время, и на его призрачном лице мелькнула тень лукавой улыбки. – На случай простуды? В древнем Вавилоне то же самое говорили. Давайте я ему налью. Пей, Санта, пей!

Приятно было смотреть, как он причмокивает губами, допив стакан до дна по старому норвежскому обычаю.

И еще приятнее было видеть, как возле жаркого камина от блаженного тепла, разливающегося по всем жилам, светлеет постепенно лицо Санты и возвращается к нему прежняя бодрость духа.

Он оглянулся вокруг с просыпающимся интересом.

– Уютная у вас комната. Лучше не придумаешь, сэр, чем когда снаружи завывает ветер, а внутри пылает огонь.

И тут его взгляд упал на каминную полку, где среди разбросанных книг и курительных трубок затесалась игрушечная лошадка.

– О! – воодушевился Санта. – В доме есть дети!

– Ребенок, – поправил я. – Самый чудесный мальчишка на свете.

– Даже не сомневаюсь! – радостно воскликнул Санта, заливаясь веселым смехом, от которого светлело на душе. – Боже милостивый, они все чудо. Все, кого я видел, все до единого – и абсолютно по праву – самые чудесные ребята в мире. А сколько ему лет? Два с половиной без двух месяцев и недели? Самый замечательный возраст, да? Лучшего и пожелать нельзя? У них у всех так!

И старик затряс седыми кудрями, снова заходясь добродушным хохотом.

– Но погодите-ка! – вдруг заметил он. – Лошадка-то сломана. Ох ты, задняя нога совсем отвалилась. Непорядок.

Он уложил лошадку на колени и принялся чинить. Пальцы его так и мелькали, проворные, несмотря на почтенный возраст.

– Время! – позвал он, и в его голосе послышались властные нотки. – Подайте-ка мне вон тот обрывок бечевки. Да, вот этот. Прижмите пальцем узел. Так! Теперь капельку воска. Что? Нет воска? Как плохо нынче с домашними припасами. Как же, сэр, вы чините игрушки без воска? Ну вот, теперь она хотя бы держится на четырех ногах.

Я принялся робко благодарить.

Но Санта-Клаус отмахнулся:

– Пустяки, не стоит. В этом моя жизнь. Может, мальчугану и книжка пригодится? Они у меня тут, в мешке. Вот, сэр, «Джек и бобовый стебель» – глубочайшая вещь. Сам до сих пор перечитываю. Отсырела-то как… Сэр, умоляю, позвольте мне высушить книги у вашего камина.

– Охотно позволю. Да, истрепались и отсырели они изрядно.

Санта-Клаус, привстав из кресла, принялся рыться в потрепанных свертках и вытаскивать оттуда детские книги, покоробившиеся и размокшие под дождем и ветром.

– Истрепались и промокли… – бормотал он, снова грустнея. – Я носил их с собой все эти три года. Смотрите! Вот эти были для маленьких бельгийцев и сербов. Как думаете, может, еще удастся их вручить?

Время безмолвно покачал головой.

– Но теперь-то, а? Если их подсушить и подремонтировать? Видите, некоторые даже подписаны. Вот здесь, к примеру: «От папы с любовью!» Почему ее так и не вручили? Что это за разводы – дождь или слезы?

Склонившись над книжками, он дрожащими руками перелистывал страницы. А когда поднял глаза, в них заплескался прежний страх.

– Гром гремит! Слышите? Это выстрелы!

– Нет-нет, – успокоил я. – Все хорошо. Это просто машина проехала.

– Слышите? – не унимался он. – Вот опять, плач и крики.

– Нет-нет, ничего такого. Это просто ветер в кронах деревьев.

– Это плачут мои ребятишки! Я слышу их повсюду, их плач в каждом порыве ветра, они стоят у меня перед глазами, когда я бреду сквозь ночь и непогоду. Мои ребятишки – взорванные, погибающие в окопах, втоптанные в землю, – я слышу, как они стонут в госпиталях, как они взывают ко мне, такие, какими я их помню в детстве. Время, Время, – зарыдал он, умоляюще протягивая к нему руки, – верните мне моих ребятишек!

– Их гибель не напрасна, – мягко возразил Время.

Но Санта-Клаус только застонал в ответ:

– Верните мне моих деток!

И горестно ссутулился на груде книг и игрушек, обхватив голову руками.

– Видите? – спросил Время. – У него разрывается сердце. Неужели вы не попытаетесь ему помочь?

– Я бы с превеликой радостью. Но чем?

– Вот, – велел старик Время. – Слушайте.

Передо мной выросла его скорбная и суровая фигура, все такая же призрачная, хоть он и приблизился почти вплотную. Огонь в камине угас, а за окном занималась тусклая полоска зари.

– Прежний мир, к которому вы привыкли, – начал Время, – лежит в руинах. Но им – детям – об этом знать нельзя. Оградите их от жестокости, ужасов и ненависти, которая раздирает нынешний мир. Однажды он, – Время указал на горестно поникшего Санту, – поймет, что его дети, какими он их помнит, погибли не напрасно, что они пожертвовали собой во имя нового, лучшего мира для всего человечества, где о них будут хранить светлую память счастливые дети. Однако ныне живущих надо уберечь от злобы и ненависти, которые несет война. Они поймут и оценят потом. Не сейчас. Верните им веселое Рождество с его добротой и рождественскую благотворительность, и когда-нибудь снова наступит мир на земле и благоволение в человеках.

Он умолк. Его слова растворились во вздохах ветра.

Я поднял голову. Старик Время и Санта-Клаус исчезли. В камине теплился огонь, а за окном светало.

– Начнем, пожалуй, – пробормотал я. – Починим сломанную лошадку.