© Одувалова А. С., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Морозный воздух, побелевшая от инея трава, каменистая тропа, ведущая вниз, и ветка, хрустнувшая под ногой впервые за долгие часы пути. Вздрагиваю и ежусь. На мне льняная рубаха до щиколоток – не новая, но добротная, с вышивкой на горловине, холщовые штаны и неудобная обувь. Я словно сбежала с ролевой игры. Только вот я никогда не увлекалась ничем подобным. Где джинсы? Удобная и теплая толстовка? Кроссовки, в конце концов?

В голове вата. Иногда образы, правда, чаще – звенящая пустота, но двигаюсь я уверенно. Огибаю камни, перепрыгиваю через узкие ручейки и, повинуясь внутреннему компасу, направляюсь на юго-восток. К людям. Я точно знаю, они там есть. Трасса, небольшие поселки и чуть дальше, километрах в восьмидесяти, Бажовск. Я там живу. Странная мысль, чуждая, но в то же время не вызывающая отторжения.

Почти не чувствую холода, хотя иногда приходится дуть на замерзшие пальцы. Но это воспринимается как небольшое неудобство. Не думаю, не пытаюсь вспомнить. Единственная моя цель – дорога. Остановлюсь – умру. Не знаю, кто вложил в мою голову эту мысль. Возможно, прошлая я – более мудрая. Та, что знала эту гористую местность как свои пять пальцев. Я забыла ее, но зато с каждым шагом все больше вспоминаю себя другую – беспечную, слишком далекую от природы, городскую девчонку восемнадцати лет. У меня был дом, парень, увлечения…

Но потом что-то произошло. Я не знаю что. Что-то заставившее меня научиться передвигаться быстро и бесшумно, что-то позволившее выжить там, где очень легко погибнуть, – в горах.

Голоса слышу раньше, чем люди замечают меня, и начинаю двигаться медленнее, осторожнее ступать, не задевая густые кусты. Я словно притаившаяся в лесу охотница.

Выхожу на поросший мхом и низким кустарником холм.

– Лис… это Беркут. Лис… ты слышишь меня? – сутулый мужчина в оранжевой куртке стоит спиной. На спине рюкзак с торчащей из внешнего кармана бутылочкой воды. – Квадрат три-а… тут пусто. Повторяю. Квадрат три-а, тут пусто. Я не знаю, где искать потеряшку. Не здесь. Сигма вышла на след? Понял…

– Беркут… – первой меня видит девушка и подбирается. Высокая, полноватая, с забранными волосами, что совершенно не идет ее полному и какому-то плоскому лицу. – Дэн…

– Что? – мужчина несколько раздраженно поворачивается и видит меня.

Я не шевелюсь. Не хочу напугать. Это первые люди, которых я вижу за долгое время… наверное, пустота мешает понять.

– Ты, мать его, кто? – удивляется он и тянется к карману. Что там? Пистолет? Вряд ли. Скорее, шокер. Я понимаю, что передо мной – волонтеры-поисковики. Я примерно знаю, что они с собой носят. А вот что я делала вчера? Этой информации у меня в голове нет.

– Девушка? Ты слышишь меня? Говорить можешь?

А я не знаю. Как давно я общалась? С непривычки голос звучит очень низко и хрипло. Какое-то воронье карканье.

– Марья… Я Марья… Марья-искусница…

– Какого… – мужик хмурится и морщит лоб, словно я сказала какую-то глупость, но девушка удерживает его за рукав.

– Беркут… я ее знаю, кажется. Прошлый август, обвал в горах… туристическая группа… Это одна из них. Я помню фото. Ее не нашли, решили, что погибла. Ты ведь Мария Зверева? Ты помнишь, что с тобой случилось?

Смотрю на нее и пытаюсь прорваться в реальность. Имя кажется родным, но далеким. Да, я Маша Зверева или была ею год назад… Год? Думаю, это очень долго. Медленно киваю, подтверждая слова девушки.

– Ты знаешь, что с тобой случилось?

А вот на этот вопрос ответить намного проще, и я уверенно говорю:

– Нет.

Комната такая знакомая, но ставшая чужой. Серые стены. Потолок – белый, матовый. Я помню, как его натягивали. Люстра, ее мы покупали вместе с Андреем тогда, в прошлой жизни. Серый плед – мягкий, невесомый – подарила мне мама, и сейчас я зябко в него кутаюсь. И эта комфортная мягкость кажется мне настолько чужеродной и странной, что хочется откинуть плед, но я этого не делаю. Мне нравится – так не холодно, и как пушистая ткань касается обнаженной кожи, мне тоже нравится.

Андрей молчаливо сидит у моей кровати и смотрит не то с нежностью, не то с настороженностью. А может быть, с жалостью. Я устала от этих эмоций вокруг. Хочу эмпатической тишины.

– Ты молчишь? – со вздохом говорит он и убирает прядь у меня с лица. Во взгляде тоска, а красивые губы поджаты.

Наверное, это должно вызвать у меня чувство вины. Но на душе пусто. Ни одной эмоции.

Молчу. Я действительно в последнее время молчу. Сжимаю ладонь Андрея, чтобы обозначить поддержку, и парень продолжает разговор. Он сейчас болтает за двоих:

– Маш, ты правда не помнишь, что произошло? Совсем-совсем?

Я устала от этих вопросов. С тех пор как десять дней назад меня нашли в горах спасатели, я слышу этот вопрос от разных людей по несколько раз на дню. Врачи, спасатели, полицейские, родители, друзья… Все жалеют меня и хотят узнать только одно: что случилось со мной год назад.

Я тоже хочу, наверное.

Думаю. Отблески костра перед глазами, его улыбчивое лицо – и все. Дальше – темнота, хрустящая от мороза трава и спасатели. Это все, что у меня осталось от последнего года. Два коротких эпизода, и пустота между ними.

– Нет. Не помню, – тихо отвечаю я. И, как всегда, этого мало.

– Вообще ни капельки? Ты изменилась… стала такой… – Он морщит лоб, закусывает губу, подбирая слова. – Мрачной. Нелюдимой. Где моя Машка? Веселая, непосредственная!

– Не знаю… – изучаю парня. Красивый. Я помню, что любила его. Раньше.

Обычно Андрею достаточно простых фраз. Он, как правило, не лезет в душу. Но не сейчас. Парень мрачнеет и вздыхает, опуская глаза. Не хочу его обижать, не уверена, что вывезу выяснение отношений. Мне бы себя вывезти, поэтому пытаюсь ответить более пространно:

– Возможно, прежняя Маша осталась там, в горах. Я не помню…

– Бедная…

Андрей пересаживается со стула на кровать, прижимает меня к себе, поглаживая по волосам.

– Но ты стала нереально красивой. Еще стройнее, чем была! Такая подтянутая… И коса эта отросла ниже пояса.

Молчу. Прикосновение не вызывает ничего. Андрей это чувствует и отстраняется.

– Я скучаю по той Маше, – признается он. – Правда, новой ты мне тоже нравишься. Я люблю тебя… правда.

– Я вспомню, – обещаю ему. – Вспомню и стану прежней. Дай мне немного времени.

Не верю в то, что говорю. Не стану. Я другая, и вряд ли это можно изменить.

Андрей хмурится.

– Не надо.

– Что? Становиться прежней? – через силу усмехаюсь я.

– Вспоминать, – отвечает Андрей слишком серьезно. – Тебе было плохо этот год. Страшно, и ты забыла. Я читал про такое. Защитная реакция организма. Не вспоминай, просто будь здесь и со мной. Ты вернулась домой. Тут я, родители. Алевтина Ивановна ожила, как ты вернулась. Просто живи. Как раньше. И со временем все наладится, а прошлое останется прошлым.

– Как раньше… – эхом повторяю я и понимаю: как раньше уже не получится. Только вот ни родители с бабушкой, ни Андрей упорно не хотят этого понимать. Год, который я не помню, изменил все, а они рассчитывают просто его вычеркнуть, словно и не было.

Андрей еще какое-то время сидит, пытается найти общие темы для разговора, но я уплываю мыслями к тому осеннему костру – последнему воспоминанию из прошлой, беспечной жизни. Я очень хочу вспомнить, но не могу. Все говорят, я забыла что-то плохое, но меня не оставляет мысль: а что, если не плохое, а хорошее и важное? Это было бы особенно обидно.

Встаю с кровати, только чтобы проводить Андрея домой. Завтра понедельник и первый день, когда я должна вернуться в университет, где не появлялась год.

Это странно. Я буду учиться совсем с другими людьми. Те, с кем я поступала, перешли уже на третий курс, а я, как Спящая красавица, только очнулась.

Понимаю, что просто не будет. Моя история разнеслась по городу. Причем два раза. В прошлом году, когда меня похоронили, и сейчас, когда я вернулась непонятно откуда и с амнезией.

Это не может не вызывать у людей настороженность и любопытство. Придется это повышенное внимание пережить, а мне тяжело среди людей. Утомляют даже разговоры близких, и еще кажется неинтересным то, что раньше вызывало восторг.

Например, с момента возвращения я ни разу не зашла в небольшой чуланчик, расположенный у самой входной двери и переоборудованный в домашнюю ювелирную мастерскую. Раньше я могла проводить там все свободные вечера. Андрей даже обижался, но я обожала работать с мягким и податливым серебром, с капризным золотом, чувствовала металлы и подбирала камни, которые подходили человеку идеально. Я жила этим, я учиться пошла на ювелира, потому что не могла без этого. А сейчас у меня словно заблокировали дар. Мне даже альбом не хочется брать в руки, а раньше я черкала постоянно, зарисовывая мысли, эмоции, воспоминания и сценки из жизни.

Пока нахожусь в прострации, Андрей успевает обуться и замирает у двери, явно ожидая от меня реакции, а я снова где-то не здесь. Наверное, со стороны я смотрюсь сумасшедшей. Улыбаюсь и чмокаю его в щеку, так толком и не вынырнув из своих мыслей.

Идти в новый коллектив, да еще и с середины октября, совсем не хочется, но я не могу сидеть дома, хотя мама и предлагала.

Отдохнуть, прийти в себя и пропустить два года жизни вместо одного?

Нет уж, на это я не согласна. Поэтому закрываю дверь за своим парнем, который обещает заехать за мной с утра, и иду изучать свой шкаф с одеждой, которая мне стала великовата и которая совершенно не нравится. Но мысль о походе по магазинам вызывает еще больше раздражения, чем необходимость выбирать из того, что есть.

Достаю длинное льняное платье в стиле бохо. Я его почти не носила, оно казалось мне старомодным, а вот сейчас – в самый раз. К нему у меня есть короткая кожаная куртка и удобные ботинки на массивной подошве. Я бы подвязала бечевкой волосы, чтобы не лезли в глаза, но, когда я так делаю, даже домашние косятся на меня подозрительно. А я не могу понять почему. Ну, удобно же!

Весь вечер я думаю о первом дне в универе, несколько раз снова заныриваю в шкаф, но выбор одежды остается неизменным, и я, успокоившись, ложусь спать часов в девять. Еще одна новая привычка – раньше я редко засыпала раньше полуночи. А сейчас после восьми клонит в сон, зато в шесть утра я уже на ногах.

Это очень неудобно в творческой семье. После восьми жизнь в доме только начинается, а с утра ходишь как привидение по квартире и боишься шуметь, чтобы никого не разбудить. Зато засыпаю мгновенно и просыпаюсь без будильника. Все же год неизвестно где привил ряд полезных привычек. Здоровый сон – это роскошь для того, кто с пятнадцати лет страдал от сбитого режима.

В итоге до тех пор, пока в нашей квартире начинается торопливая жизнь понедельничного утра, я успеваю погладить платье, помыть голову, уложить волосы, сначала распускаю, потом все же убираю их в косу, длинную, русую – за этот год она стала длиннее сантиметров на тридцать и сейчас спускается ниже ягодиц.

До сих пор не понимаю, как такое возможно. Этот год в горах я что, регулярно ходила в салон на уходовые процедуры? Потому что очевидно: полоща в ручье, такого качества волос не добиться.

– Машенька, тебя отвезти? – кричит папа из прихожей, его голос эхом раздается по нашей шестикомнатной квартире. Ее получил еще мой прадед – уважаемый в Бажовске архитектор, продолжатель династии Зверевых – известных на Урале камнерезов.

– Нет, спасибо! – отзываюсь я, напрягая легкие.

Папа у меня продолжает славную традицию предков и занимается ювелирным делом. И, как все творческие люди, несколько рассеян. А значит, с утра опаздывает. А я – нет, даже если пойду пешком. Ну и Андрей обещал заехать. Мама у нас сова, встает ближе к полудню и отправляется в свою мастерскую – она скульптор.

– Точно?! – упорствует он.

– Точно!

– Виталий, ну ты что? – подает из кухни голос бабушка. – Деточка еще не завтракала. Она и так исхудала, кожа и кости, а уважающая себя женщина не может весить меньше пятидесяти пяти килограмм!

Не знаю, откуда бабушка это взяла, но спорить с ней бесполезно. Голоса разносятся по квартире. Я, вообще-то, хочу ответить, что не голодна, но орать утомительно. У нас, пока из моей комнаты дойдешь до кухни и коридора, можно вообще забыть, зачем шла. Зато просторно и никто друг другу не мешает.

Моя родня старательно делает вид, что прошлого года не было.

Отчасти я их понимаю, но иногда их поведение, нарочито беспечное, все же напрягает. Я вижу, как осунулась бабушка, какой бледной и дерганой стала мама. Этот год не прошел для них бесследно, как и для меня. Только вот отношение к произошедшему у нас очень разное.

Они хотят вычеркнуть из памяти время, когда меня не было. Сделать вид, будто ничего не случилось. Именно поэтому все так активно выступали за мое возвращение в универ (хоть для приличия и предлагали посидеть дома еще год).

А вот я? Я пока не могу понять, хочу ли я перешагнуть через прошлое.

Где-то в глубине души живет чувство, что там, в горах, осталось нечто бесконечно дорогое, то, что забывать нельзя ни в коем случае. Только вот моей семье это не объяснишь.

Я и не объясняю. Делаю вид, что согласна с ними, и старательно подыгрываю. Только это подыгрывание не решает проблем. Я по-прежнему хочу узнать, что случилось в горах и где я провела целый год своей жизни.

– Давай, Машунь, иди завтракать! – кричит бабушка. – Кофе я тебе сделала, блинчики разогрела… Кушай, а то я тоже опаздываю. У меня сегодня встреча в библиотеке с Георгием Семеновичем, он обещал мне привезти одну интересную книгу по истории Урала.

– Иду, бабуль, – отвечаю я, набрав в легкие побольше воздуха, и направляюсь на кухню.

– Всем до вечера!

В прихожей хлопает входная дверь. Это папа ушел. Знакомые запахи, звуки, стены квартиры, комод в длинном коридоре – старинный, из темного дерева, огромный книжный шкаф, трюмо с потемневшим от времени зеркалом напротив двери в комнату бабушки – все это такое знакомое и родное, мне тут хорошо. Хотя многие мои друзья у нас чувствуют себя неуютно – квартира похожа на музей.

Но я живу тут с детства. Я очень хочу снова вернуться в прошлое, но что-то мне не дает. Я словно попала в параллельный мир. Пытаюсь быть своей, пытаюсь чувствовать себя уютно, но не могу. Внутри словно блок какой-то стоит. Хожу по коридорам, смотрю на привычные вещи и ощущаю себя как в другом измерении. Словно тут я, и в то же время не я. Очень странное состояние.

Иду мимо старинного зеркала, когда чувствую легкое дуновение ветра. Причем этот ветер идет не от зеркала, а словно из квартиры в сторону потемневшей от времени поверхности. Замираю, пытаясь разобрать в темноте коридора мутное отражение. Это зеркало не для того, чтобы поправлять макияж, это старинный артефакт, которому более двухсот лет. Свидетель тех времен, когда обратную сторону зеркал покрывали серебром.

Я вижу лишь размытый контур и не сразу понимаю, что меня в нем пугает. И, лишь приблизившись, понимаю – отражение. Оно проступает все отчетливее, и теперь я могу точно сказать: там не я. И это настолько потрясает, что не получается даже закричать, каменею.

Из глубины потемневшего зеркала на меня смотрит черноволосая женщина в кокошнике и изумрудном сарафане, усыпанном самоцветами. То, что выглядело лишь смутной тенью, сейчас обрело очертания. Взгляд малахитовых глаз пробирает до костей. Женщина приближает лицо к зеркалу с другой стороны и взирает на меня словно через стекло из потустороннего мира.

Я не могу пошевелиться, не могу отвести взгляд и, как послушная кукла, делаю шаг к стеклу. Протягиваю руку, и женщина мне в ответ протягивает свою. Я уже чувствую каменную холодность ее пальцев. Мне страшно, я не хочу к ней, но противиться не могу. В голове звучит приказ: «Иди ко мне! Твое место тут, Марья!»

– Ну Маш, где ты застряла? – кричит бабушка из кухни, и я отмираю.

Поверхность зеркала мутнеет. Притяжение слабеет, и так сильно напугавшая меня женщина пропадает. А я наконец-то могу дышать. Но все равно бьет сильная дрожь, а руки становятся холодными и влажными.

– Сейчас иду, – отзываюсь хрипло, а сама продолжаю изучать поверхность зеркала. Но там только мое немного напуганное и искаженное отражение. Серые глаза сейчас широко раскрыты, лицо бледное, с лихорадочным румянцем на щеках. Что это вообще сейчас было? Я все же схожу с ума? Происходит то, чего так боялись психологи, с которыми я разговаривала после того, как меня нашли?

– С тобой все в порядке? – обеспокоенно спрашивает бабушка, внимательно посмотрев на меня из-под прозрачных стекол очков в тонкой золотой оправе.

Бабушка уже одета к выходу. Светлые волосы собраны в высокую прическу, кремовый костюм сидит безупречно, а на лице – легкий макияж. В свои шестьдесят четыре года бабушка подтянута, элегантна и всегда занята, но к моему завтраку не забывает сварить кофе в арабской турке далла начала двадцатого века. Кофемашины в нашей семье презирают, как бездушное изобретение прогрессивного человечества.

На столе чашка, между прочим, авторства самого Михаила Адамовича. Он подарил ее прадеду после войны незадолго до своей смерти. Простая лаконичная форма чашки и рисунок одним тоном – изумрудным. Тематика военная – красноармейцы, пушки – но все настолько изящно выписано, что чашка смотрится произведением искусства. К ней еще было блюдечко, но оно разбилось, когда бабушка была маленькой.

– Да, бабуль, все хорошо. Просто немного волнуюсь перед первым днем в университете, – говорю я и сажусь за стол.

Когда делаю глоток ароматного обжигающего напитка, приходит сообщение от Андрея: «Зай, прости, проспал».

Ну кто бы сомневался, Андрей никогда не может приехать вовремя. В универ он сегодня снова опоздает, а вместе с ним, похоже, и я, потому что времени осталось не так много.

Быстро съедаю блинчики, большими глотками под неодобрительными взглядами бабушки допиваю кофе и выскакиваю на улицу, набирая сообщение Ольке – подруге из прошлой жизни, с которой я умудрилась возобновить отношения через год.

Она единственная, кто не лез в голову, не пытался меня учить или играть доморощенного психолога. Просто явилась ко мне с тремя бутылками вина. Как она умудрилась спрятать их в маленькую сумочку и протащить мимо моих бдительных родственников, для меня осталось загадкой.

Вино мы, конечно же, не выпили, так, пригубили, но я оценила Ольгин порыв. Вот с ней я себя чувствовала комфортно, поэтому, не задумываясь, написала ей в надежде, что она подбросит меня до универа, раз уж Андрей проспал.

Подруга отписывается, что уже выехала и поэтому без проблем заберет меня на углу дома через пять минут, и я оживаю. Опоздать в первый день не хочется. Кроме Ольги, надежда только на такси. Впрочем, я даже не могу сказать, что меня так сильно волнует. Я уже опоздала на год и месяц. Так ли важны пятнадцать минут?

Старая Ольгина колымага производства Германии с черным дымом тормозит на обочине дороги. За год моего отсутствия древний «Опель» стал еще древнее, но так же верой и правдой служил Ольке и ее многочисленным друзьям.

Я плюхаюсь на примятое переднее сиденье и посильнее хлопаю дверью. В Ольгиной машине «правило холодильника» не действует. Нежно закрывать двери в ее машине бессмысленно. Здесь все работает исключительно с приложением усилий.

– Привет! – тараторит она, выруливая на проезжую часть. – Я рада, что ты не передумала, не струсила, взяла себя в руки и возвращаешься в нормальную жизнь! Это просто замечательно!

– Пока не так быстро, как мне бы хотелось, – кривлюсь я, но поддержка все равно приятна. – Андрей ходит мрачный и нудит. Родители смотрят с подозрением, словно ждут, что я, как по мановению волшебной палочки, снова стану прежней. А мне тяжело постоянно им подыгрывать.

– Андрей спит, как всегда! – отмахивается Олька. – Родители волнуются. Не обращай внимания. Сейчас важно, как чувствуешь себя ты и что хорошо тебе. А остальные… – Она пожимает плечами и на секунду бросает руль, что, вообще-то, очень страшно. – Они живут свою жизнь, а ты живешь свою.

Это самые правильные слова, которые я слышу за последнее время. От них становится очень тепло на душе.

Мы паркуемся на свободном месте, которое оказывается довольно далеко от центральных ворот, ведущих в университет, но все равно успеваем с запасом. До начала пар целых пятнадцать минут, и эти пятнадцать минут меня изрядно пугают. Их придется провести с людьми, от которых я отвыкла. Снова будут вопросы, на которые у меня нет ответа. Мне будет неуютно под любопытными взглядами, и я снова буду остро чувствовать себя чужой.

На ступеньках останавливаемся, чтобы поздороваться с однокурсниками. Моими бывшими, Олькиными – настоящими. Я бы прошла мимо, лишь дежурно кивнув, но Олька – душа компании. С ней такое невозможно. У всех к ней сотня дел и вопросов, приходится тоже включаться в разговор.

Интуитивно прячусь за спину более бойкой подруги. Отвечаю односложно. Но «наши» меня не сильно и трогают. Все милы, улыбчивы и деликатны. Это тоже напрягает, но все же не так сильно, как откровенная бестактность.

В стороне держится только Оксана, которая подходит на несколько минут позже нас. Она смотрит на меня искоса. Очень странно. Может, она просто помнит больше, чем я? В том злополучном походе мы были вместе, хотя не особенно до этого общались.

Отвлекает от Оксаны ощущение взгляда между лопаток. Я оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с черноволосым высоким парнем, которого раньше никогда не видела. Его взгляд пронзает словно насквозь, и я замираю, так как сердце начинает стучать с бешеной скоростью.

Кто он? Никогда не видела.

Дергаю Ольку за рукав и испрашиваю:

– А это кто?

– Даниил, – отвечает она. – Так его, по-моему, зовут. Он новенький, перевелся из Екатеринбурга. Кстати, с тобой будет учиться. Он объявился тут дней десять назад. И стал любимчиком наших девчонок. Но он необщительный.

– Десять дней назад, – бормочу я. – Тогда же, когда и я.

– Ну, технически. Только вы из разных мест вылезли.

– Это точно.

Я на секунду отворачиваюсь, теряя зрительный контакт с парнем, но ощущение, что он определенно мне знаком, не пропадает. Хотя вспомнить я его не могу, как и год, который пропадала. Кто он, черт побери, такой и почему так сильно меня цепляет?

Когда оборачиваюсь через плечо, парня уже нет. Зато по двору университета уверенной походкой идет Андрей с энергетиком в руках. Вид у парня помятый. После меня он явно поехал не домой, а в клуб. Раньше мы любили наведываться туда вместе. Сейчас желания у меня нет совсем.

Андрей направляется ко мне. На его лице появляется улыбка, а я не знаю, рада ли его видеть. Я в его присутствии чувствую себя… странно. Мы не были вместе год, и я, наверное, отвыкла от того, что он мой парень. И мне пока сложно сказать, хочу ли я привыкать к нему заново.

Что меня удивляет, так это стремление Андрея сделать вид, будто мы не расставались и не изменились. Я ведь вижу, он тоже не в восторге от новой версии меня.

– Привет! – В нос ударяет запах перегара, и я морщусь, когда Андрей притягивает меня к себе.

– Пара начнется через пять минут, – замечаю я, выворачиваясь из его объятий. – Не хочу опаздывать.

– Какая ты стала до тошноты правильная, Машка! – хмыкает Андрей и прикладывает ко лбу банку с энергетиком.

В его исполнении безобидная фраза звучит как оскорбление. Ну не говорить же ему, что меня тошнит от запаха вчерашней выпивки. Мне кажется, Андрей раньше таким не был. Или просто я забыла? Ну да, мы любили тусить в клубах. Иногда до утра, но после этого не стыдно было прийти в университет.

Я сбегаю от своего парня, понимая, что не хочу общаться. Не сегодня – это точно. Сейчас мне нужно сосредоточиться на учебе и новых людях, которые меня окружают.

У нас пара в триста семнадцатой аудитории, которую я хорошо помню. У ювелиров там часто проходят теоретические дисциплины. Просторное, светлое помещение находится на третьем этаже в левом крыле.

Иду туда на автомате по хорошо знакомым коридорам.

И я снова будто разделилась на две Маши. У одной создается впечатление, что она тут шла буквально вчера, а вторая… Вторая вообще не уверена, что прошлая комфортная и веселая студенческая жизнь происходила именно с ней. Сейчас у нас по расписанию унылая финансовая грамотность. Нет, я понимаю, что финансовая грамотность никому не лишняя, но все же на спецпредметах мне намного интереснее.

Прохожу в знакомую аудиторию и выбираю место у окна в третьем ряду. Раньше я всегда сидела здесь. Надеюсь, тут места не поделены и меня отсюда не прогонят. Не хочу скандалить и привлекать к себе еще большее внимание.

За окном солнечный октябрь. С яркими, полыхающими листьями кленами, почти облетевшими березами и темно-зелеными свежими соснами, которые растут перед окнами университета во внутреннем дворе.

Мне всегда нравились золотые краски осени. Пожалуй, я бы запечатлела это на бумаге. Надо, что ли, выбраться на пленэр? Интересно, как это – снова держать в руках кисть или пастель? Вряд ли в горах у меня была возможность писать. Я могла разучиться? Навык утрачивается быстро. Наверное, поэтому я оттягиваю неизбежное, боюсь, что мои работы перестанут мне нравиться и я разочаруюсь в себе и своем таланте.

Наблюдаю за несколькими голубями, которые вальяжно проходятся по подоконнику. Волнуюсь, и это занятие немного расслабляет. Когда сосредоточиваюсь на мелочах, могу не думать о том, что мне предстоит первый учебный день после длительного перерыва.

Аудитория заполняется народом. Незнакомые лица пугают. В прошлом году они только поступили на первый курс, и я не успела узнать никого из них. Все с шумом и шутками рассаживаются, а я особенно остро ощущаю себя чужой. На меня настороженно косятся, но никто не подходит, с места уйти не просят. Даже несколько соседних стульев остаются пустыми. Вокруг меня словно зона отчуждения.

Наплевать. Так даже лучше. Главное, чтобы меня никто не трогал. Невольно ловлю себя на мысли, что жду появления черноволосого парня. Олька сказала, он учится со мной, и это волнительно. Сама не понимаю почему.

Даниил заходит в последний момент перед звонком. Ловлю его взгляд, но парень тут же отворачивается и устраивается на первом ряду. Я могу изучать только его черную макушку и широкий разворот плеч. Но, как настоящий художник, успеваю запечатлеть его образ в голове и теперь с маниакальным упорством воссоздаю в памяти малейшие детали.

Мне хочется нарисовать Даниила. Это желание, с которым очень сложно бороться. Вспоминаю, что Андрея я не рисовала никогда. Хотя он тоже красив. Но вот запечатлеть его образ на холсте не хочется.

У Дани – небрежная стрижка. Немного вьющаяся, словно непричесанная челка падает на глаза, на затылке волосы короче. На парне широкие черные джинсы, какие-то массивные ботинки на платформе и свободная рубашка, словно снятая с чужого плеча.

В общем, обычный симпатичный парень, который учится в творческом вузе. Почему же он не дает мне покоя? У него очень выразительное лицо и нереальные глаза – не карие, а скорее янтарно-желтые, словно он носит линзы. Впрочем, возможно, так и есть.

Но дело не только в глазах, меня цепляет он сам.

Невольно грызу кончик ручки, представляя, как вывожу на листе бумаги четкую линию скул, упрямый подбородок, тени от ресниц на щеках и слегка ироничную улыбку. Это какое-то идиотское наваждение.

Встряхиваю головой, будто пытаясь рассеять в ней розовый туман. Преподавателя слушаю вполуха. Виктор Захарович немолод и удивительно нуден. Думаю, его поставили читать финансовую грамотность ювелирам по принципу «тут он не навредит». Все лучше, чем экономистам, а творческая личность по своей природе финансово безграмотна.

На перемене так и не решаюсь подойти к Даниилу. Не знаю, ну что я ему скажу? «Привет! Я не помню прошлый год и не знаю тебя, но вдруг мы знакомы? Других объяснений, почему я не могу отвести от тебя взгляд, у меня просто нет?»

Но это же глупо! К тому же сам Даниил меня упорно избегает. Не смотрит. Впрочем, и с остальными он несильно дружелюбен. Парень сам по себе.

После второй пары нахожу Ольку, и мы по старой доброй традиции идем в кафе на первом этаже, где в большую перемену собираются студенты. Здесь почти вся моя прошлая группа, кроме Андрея. Ищу взглядом своего парня, но его нет. Это странно. Хотя не могу сказать, что меня сильно расстраивает. Даниила тоже нет, а мне нравится его изучать! Соберись, Зверева! Нельзя так пялиться на незнакомцев, особенно если ты вроде как в отношениях.

Болтаем с Олькой ни о чем, пока я вспоминаю вкус карамельного латте. Вкусно. Почему-то мне кажется, что по нему я как раз очень сильно скучала в течение этого года. И по синнабончикам. Жмурюсь от удовольствия.

– Бесит, – резюмирует Олька.

За год моего отсутствия она немного поправилась. Нет. Оля не толстая. Просто у нее плавные, женственные формы. Не то что у меня – в зеркале я увидела кубики пресса. Раньше я считала, что они могут быть только у парней в интернете. Может быть, меня на год закрыли в горном спортзале и я от безвыходности тренировалась целыми днями?

– Как ты можешь столько жрать и быть такой тощей? – вздыхает подруга, проводив взглядом исчезающий в моем рту синнабон.

– Если вспомню, поделюсь секретом, – я с удовольствием чавкаю, а подруга раздраженно закатывает глаза.

Как хорошо, что она у меня есть! С ней я могу поверить в то, что рано или поздно вернусь к нормальной жизни.

– Привет, девочки!

К нам за столик подсаживается Оксана с подругой. Даже Олька давится травяным чаем. Мы не особенно общаемся. Этот визит выглядит по меньшей мере странно.

– Прости, Маш, я не зашла к тебе… – тихо говорит Оксана и виновато опускает глаза.

– А должна была? – напрягаюсь я.

– Ну… – Она пожимает плечами. – Знаю, мы не особенно общались раньше, но после той трагедии… все, кто ездил в поход, – она сглатывает, – и остались живы, поддерживают связь. Мы правда думали, что ты тогда погибла. Ты ничего не помнишь?

– А ты? – спрашиваю я, прищурившись. – Что ты помнишь, Оксана?

– Как начался обвал? – отвечает она неуверенно. – Мы были у костра. Вы с Андреем отправились прогуляться, с вами пошли еще наши… вернулись не все. Я не видела, что случилось. Была в лагере. Андрей сказал, что ты упала со скалы… А Роман Георгиевич до сих пор винит себя, что не пошел с вами.

– Чем бы он помог? – равнодушно уточняю я.

Ничего этого не помню. Роман Георгиевич – наш местный краевед. Он формально руководил экспедицией. Формально, потому что среди студентов было много увлекающихся, готовых взять на себя организацию краеведческой экспедиции. Тот же Андрей. Все взрослые, совершеннолетние. Нам не нужен был кто-то из преподавателей, но Роман Георгиевич поддерживал нас и сам интересовался историей «Хозяйки медной горы» и жизнью моего предка Даниила Зверева, именно с него Бажов писал знаменитого Данилу-мастера. Мы должны были пройти по Уральским горам, по памятным местам Бажова, но что-то пошло не так.

Роман Георгиевич заходил ко мне одним из первых. Я чувствовала, что ему неловко, поэтому общение не сложилось. Мне тоже было неловко, и пытаться сделать более комфортно постороннему человеку у меня не было сил.

Немного болтаем с Оксаной, и она с заметным облегчением уходит. Зачем, спрашивается, подходила? Жест вежливости, но опять же: зачем? Вина оставшихся в живых перед теми, кто погиб? И почему я не помню тот дурацкий день! Если бы вспомнила, мне стало бы легче. Уверена. Меня волнует даже не почему я упала, а как я выжила?!

Именно об этом я думаю на «Истории отечества», механически черкая в тетради. Горная тропа, низкие сосны, горный ручей. Собирательная картинка моих воспоминаний об экспедиции, закончившейся трагедией.

Последней парой стоит «Становление и развитие культуры создания декоративных изделий». Любимый мой предмет в нашем вузе. Ведет его Владилена Огюстовна – сухонькая старушка неопределенного возраста. Точнее, неопределенно-пожилого возраста. С папиных слов, она совершенно не изменилась с тех пор, как он учился. А прошло больше двадцати лет.

Владилена Огюстовна искренне считает, что творческой натуре абсолютно нечего делать в пыльных аудиториях, поэтому пары у нас проходят в совершенно неожиданных местах. Сегодня мы идем в музей на выставку «Записки ювелира. Бриллиантовая история». Выставка приехала к нам всего на месяц, и Владилена Огюстовна считает, что мы не имеем морального права ее пропустить.

И я с ней согласна. Это лучше, чем «Финансовая грамотность» с Виктором Захаровичем, и однозначно полезнее. Вместе с нами идет и третий курс. Меня в толпе вылавливает Андрей и по-хозяйски обнимает, положив руку на плечо.

– Весь день тебя выловить не могу! – говорит он. – Ты совсем пропала! Девушка-невидимка.

– Да я тут… с пары на пару… – Я смущенно улыбаюсь. – Просто училась. В большую перемену с Олькой в столовую ходили. Тебя там не было.

– Да я до аптеки бегал, – отмахивается он. – Голова разболелась, в столовую уже не успел.

«Еще бы не разболелась! – мысленно бурчу я, но тему не поднимаю. – Столько пить!»

– Так если ты меня искал, что не позвонил или не написал? – слегка обиженно спрашиваю я. Мне действительно непонятно. Вроде как живем в век развитых технологий.

– Да надеялся, что так пересечемся! – беспечно отмахивается Андрей. – Поехали?

– Куда? – удивляюсь я.

– Домой, конечно же. Я еле досидел. Спать хочется жутко!

– А как же выставка?

– Да кому она нужна? – фыркает Андрей презрительно. – Карга все равно пересчитывать недостающих не будет. Поехали! Надоело, сил нет.

– Нет, Андрей, – отстраняюсь я, – не буду прогуливать, да и выставка интересная. Почему я должна ее пропускать? Я, пожалуй, схожу.

– Да что с тобой происходит? – хмурится он, и во взгляде мелькает раздражение.

– Ты знаешь, что со мной происходит, – огрызаюсь я. – И если тебя что-то не устраивает, не держу. Я не могу по твоему мимолетному желанию стать той, кого ты хочешь видеть рядом с собой. Я не помню год своей жизни. И да, я изменилась. И не уверена, что могу и хочу стать прежней.

– Ну не злись, Маш! – Андрей хватает меня за руку и притягивает к себе, целуя в макушку. – Я не прав. Просто очень скучал. Ну хочешь, пойдем на эту твою дурацкую выставку, если тебе так сильно надо? Я готов сделать для тебя все! Веришь?

– Зачем ты разговариваешь со мной как с ребенком? – еще сильнее обижаюсь я. – Будто поход на выставку – каприз. У нас сейчас пара. Я не хочу ее прогуливать, мне интересна выставка. Не нужно делать вид, будто делаешь мне одолжение. Хочешь – уезжай домой, я не задерживаю. Я не обижаюсь и не злюсь, просто прекрати на меня давить и пытаться манипулировать! Это раздражает.

– Я не хочу с тобой ругаться… – Андрей снова пытается притянуть меня к себе, но тут прямо между нами вклинивается черноволосый парень, задевает Андрея плечом, и он отлетает в сторону, чудом устояв на ногах.

Я не могу понять, что это было. Создается впечатление, что Даниил просто шел по коридору, не меняя траектории, а Андрей оказался на его пути, и парень не посчитал нужным обойти. Протаранил дерзко, нагло и пошел дальше, взбесив Андрея.

Прощения просить он тоже, похоже, не собирается.

– Эй! – возмущенно орет ему вслед Андрей, но Даниил даже голову не поворачивает. Скорее всего, не слышит. Его уши закрывают массивные наушники. – Ты не хочешь извиниться?

Андрей разрывается между желанием разобраться с обидчиком и договорить со мной. Пока он решает, Даниил скрывается за поворотом, а я сбегаю, увидев Ольку. Я Андрею сказала все, что хотела.

– Что-то случилось? – спрашивает подруга.

– Кажется, я разлюбила Андрея, – со вздохом признаюсь я. – Это неправильно?

– Это… – она задумчиво кусает губу. – Неплохо. Не парься.

– Он никогда тебе не нравился, – печально замечаю я.

Раньше меня обижало, что мой парень и моя лучшая подруга не ладят. Тогда мне казалось, что дело в ревности друг к другу. В них всегда ощущалось некое соперничество. Но сейчас мне приходит в голову, что Оля просто чуть лучше видела истинную суть Андрея. Раньше разглядела в нем те черты, которые меня сейчас отталкивают.

– Он – напыщенный индюк, – бухтит Олька.

– Но он ходит за мной по пятам, пытается вернуть то, что было раньше. Это заслуживает уважения.

– Маш… – Она вздыхает. – Не хотела тебе говорить, но этот год, пока тебя не было…

– Не стоит, – я осторожно касаюсь ее руки. – Мы с Андреем договорились не обсуждать прошлый год. Он считал, я погибла. Сказал, пытался меня забыть… Я не вправе его винить и осуждать. Неважно, что было, пока меня считали мертвой.

– Ну-у не знаю, – тянет Олька. – Ты и права, и нет. Но в любом случае это не имеет значения, если сейчас он тебе безразличен. Ты совершенно точно не обязана быть с тем, кто тебе безразличен, просто из чувства долга.

– Не безразличен, – поправляю я, – бесит. Сейчас кажется, что все в нем мне не нравится. Словно, знаешь… – нервно закусываю губу, – мне есть с кем сравнить.

– А тебе есть? – прищуривается она.

– А я не знаю. И это тоже бесит! – признаюсь расстроенно.

Олька вздыхает и треплет меня по волосам.

– Ладно, об этом подумаем попозже. Давай лучше ускоримся. Наши все в основном на автобусе собираются ехать, но я не хочу оставлять тут машину. Составишь мне компанию?

– Составлю, конечно же. Почему бы и нет? К тому же я пока не созрела для толпы и общественного транспорта.

– С кем-нибудь познакомилась? – спрашивает подруга, пикая брелком от сигнализации.

Я еще год назад не понимала, зачем этот тарантас ставить на охрану? Кому он нужен? Если кто и вскроет, то всплакнет и положит несколько купюр в качестве поддержки. А если и угонят, то из жалости, чтобы не подвергать опасности жизнь водителя этого чуда немецкого автопрома.

Но так как сейчас мне предстоит ехать на «Опеле», я решаю не озвучивать свои мысли. А то с Ольки станется отправить меня на автобусе в наказание.

До музея добираемся минут за двадцать. Много наших уже тут. Это те, кто ехал на машинах, включая Владилену Огюстовну, которая в своем почтенном возрасте водит не новый, но вызывающе красный «Мини Купер».

Исторический музей города Бажовска располагается в особняке купцов Посылиных, в самом центре города. Старинное трехэтажное здание бледно-желтого цвета стоит в небольшом парке в окружении полыхающих золотом лип за идеально круглым прудом, в котором плавают несколько лебедей.

Кованые ворота парка на ночь закрывают, а в течение дня они всегда распахнуты. Кто-то приходит просто погулять и посидеть на лавочке с видом на пруд. Мамочки с детьми кормят лебедей, старушки их за это ругают… в общем, царит идиллия. А кто-то приходит на экспозицию в Исторический музей.

У нас спецпропуска. У университета есть договоренность с музеем. Мы проходим практику в запасниках, в основном убираемся и сортируем экспонаты, а музей всегда нам рад и выделяет бесплатные часы для посещения. В будние дни в обеденное время, когда коммерческих посетителей почти нет.

Здесь все знакомо: и расположение залов, и смотрители на входе, и экскурсовод. Виталий Данилович – профессор на пенсии, который знает так много и в разных областях, что диву даешься.

Сдаем в гардероб вещи и отправляемся к началу осмотра. Тема и правда интересная. На экспонаты смотреть залипательно, и я буквально проваливаюсь в удивительную музейную атмосферу.

– Эта выставка символизирует преемственность русских ювелиров. Здесь вы увидите и украшения, которые создавались для русских императриц в восемнадцатом веке, и работы современных мастеров, – рассказывает Виталий Данилович.

– Что имеет прямое отношение к нашему с вами предмету, – поддерживает его Владилена Огюстовна. – Обязательно попрошу вас сделать сравнение, поэтому слушайте внимательно и выбирайте экспонаты, про которые будете мне писать работу.

– А знаете ли вы, почему у выставки такое название?

Среди студентов слышны тихие, нерешительные перешептывания. Предположения есть, но никто не уверен.

– Одна из крупнейший алмазодобывающих компаний представляет на выставке коллекцию украшений «Позье», – не дождавшись ответа, поясняет Виталий Данилович. – Жереми Позье в восемнадцатом веке создавал украшения для российских императриц. Именно к его мемуарам «Записки придворного брильянтщика» отсылает нас название выставки. Представляете, Жереми с отцом пришли в Россию из Швейцарии пешком. Отец Жереми умер, а пятнадцатилетнего парня устроили подмастерьем к известному огранщику камней. За семь лет он превзошел своего учителя и оставил след в истории.

Перехожу от экспоната к экспонату, испытывая давно забытый трепет. Камни меня всегда завораживали, а сейчас… Сейчас немного пугают. Понимаю, что в музее мне некомфортно. Камни словно вытягивают из меня энергию. А может быть, тут просто мало воздуха.

Сбегаю из душного зала на лестницу и чувствую, как меня отпускает.

На площадке между этажами на стене висит огромное, потемневшее от времени зеркало. Оно тут, сколько я себя помню. Поднимаю глаза и в мутной зеркальной глубине вижу уже знакомый, заставляющий испуганно замереть силуэт.

Пытаюсь отступить, но отражение не отпускает. Черноволосая женщина снова смотрит на меня пронизывающим взглядом и тянет руки. Делаю шаг навстречу и касаюсь кончиками пальцев дрогнувшей зеркальной глади, наши руки практически соприкасаются. Но меня приводит в себя несильный удар в плечо. Кто-то отталкивает меня, выбив из транса.

Испуганно смотрю и вижу перед собой Даниила.

– Ты замерла, как статуя, – раздраженно отзывается он. – Встала на проходе.

– Поэтому ты меня толкнул? – хмурюсь я.

Он не отвечает. Пожимает плечами и сбегает по лестнице на первый этаж.

– Держись подальше от старых зеркал, – бросает он, прежде чем скрыться за входной дверью.

Что это, черт побери, значит?

Не дожидаюсь конца экскурсии, направляюсь домой. Видение в зеркале напугало, а замкнутое помещение со старинными украшениями произвело на меня слишком тяжелое впечатление. Я оказалась не готова так резко вернуться в обычную жизнь. Оле пишу по дороге, что стало нехорошо и я ушла. Она ругается, что я ничего не сказала. Но мне не хочется ее напрягать. Она бы не угомонилась, пока не отвезла меня домой. А я хочу прогуляться и проветрить голову. В душном салоне старенького авто я точно не почувствую себя лучше, а вот прогулка, кажется, то, что мне нужно.

От музея до дома идти минут сорок. Самое то, если хочется подумать и размяться. Мне вообще очень не хватает движения. Если бы я не боялась выглядеть странно, вообще бы не шла, а бежала. Но я сдерживаюсь. Выйти, что ли, с утра на пробежку? Только у меня даже беговых кроссовок нет. На физкультуре я всегда занималась в самых обычных. Для бега, наверное, нужно приобрести специальную обувь? С кем бы посоветоваться по этому вопросу? Впрочем, у меня есть умная колонка, она знает все.

На улице чудесная осенняя погода. Несмотря на то, что воздух холодный, промозглый, с запахом опавшей листвы и сырой земли, светит солнышко, играет бликами на полыхающих кронах деревьев. Оно уже практически не греет, но возвращает в воспоминания о лете. А еще в такую погоду удивительно легко дышится, даже на улицах города, заполненных машинами. В горах, конечно, воздух совсем другой. Вот странно, это я прекрасно помню.

Лениво бреду знакомыми улицами города, выхватывая милые детали. Жалею, что не захватила фотоаппарат. На мобильный телефон можно сфоткать, но нет того волшебства и романтики. А фотоаппарат незаменим, когда зарисовать возможности нет, а запечатлеть и сохранить в памяти сценку хочется. Например, котов, сидящих на низеньком заборчике, как на насесте. Двух ворон, дерущихся за корку хлеба, и воробьев, которые шустро подхватывают разлетающиеся в процессе драки крошки.

Вдыхаю полной грудью и чувствую, как страх и нервозность отступают. Мне не нравится, что я так остро реагирую на драгоценные камни. Надо напроситься к папе в ювелирную мастерскую. Раньше я довольно часто ему помогала. Иногда встречала клиентов, выполняла несложную работу. Наверное, стоит к этому возвратиться. Постараюсь заново начать привыкать к камням.

Я действительно люблю выбранную профессию. Мне нравится создавать красивые вещи, просто… видимо, во мне сбилась какая-то настройка. Вот как раз ее я точно хочу восстановить, а что касается всего остального – не уверена. Новая версия себя мне ближе, а какая была старая, я почти не помню. Привычки и мировосприятие, оказывается, стираются быстрее всего.

Это парадоксально. Я помню, как я жила, события и людей, а вот какой я была – нет. Зато не помню последний год, но отчетливо понимаю, как именно он меня изменил. Следующий этап – осознать, что со всем этим делать.

Домой прихожу почти полностью успокоившаяся, но общаться с домашними нет желания. К счастью, дома пока никого. Папа и мама приезжают поздно. Бабушка, вероятно, еще не вернулась со встречи.

Это и к лучшему. Я не уверена, что готова общаться на тему, как прошел день, и пытаться рассказать, что хорошо. Точнее, мои не ждут ответа «хорошо», они ждут ответа «как обычно». Так, словно и не было этого года.

Я не хочу ни разочаровывать их, ни врать. Поэтому рада, что дом встречает тишиной.

Настороженно смотрю в конец коридора на зеркало в массивной деревянной раме, которое стоит на повороте на кухню. И понимаю, что, пожалуй, обойдусь без кофе и обеда. Как-то я не догадалась заскочить в кафе.

Но не заглядывать на кухню – это временная мера. Мимо зеркала ходить придется. Убрать его не вариант, потому что я никак не объясню домашним, почему я боюсь вещи, которая стоит в этом доме всю мою жизнь и стояла задолго до моего рождения. Меня и так слишком упорно пытаются отправить к психологу, а лучше – к психотерапевту. Я сама не уверена, что странная женщина в зеркале мне не мерещится.

Ладно, пока буду пробегать быстро и зажмурившись и все же подумаю над походом к врачу. Может быть, в этом и есть выход из ситуации.

Я бы, может, и смирилась с тем, что немного поехала крышей, если бы не последние слова Даниила. Он, похоже, понял, что со мной чуть не произошло. А вот я – нет. Нужно завтра обязательно попытаться поговорить с ним в университете.

В моей комнате солнечно и уютно. В углу – стол с художественными принадлежностями. У мамы рука не поднялась его разобрать, когда я пропала. Здесь даже незаконченная работа – солнечный лес, скала и грациозная лошадь на заднем плане. Наверное, я уже не дорисую. Это рисовала прошлая я. Сейчас мне сложно возвратиться в те эмоции и в то состояние души.

Когда я вернулась, не смогла разобраться, а вот сегодня, чувствую, время настало. Я готова разобрать свои кисти, краски и карандаши. По одной причине: я до зуда в пальцах хочу рисовать и считаю, это очень важный итог сегодняшнего дня. Ко мне вернулось вдохновение.

Разобравшись на столе, перемещаюсь в шкафы, где навожу ревизию в вещах, потом переключаюсь на три стеллажа, которые заставлены пластиковыми контейнерами – там я, как настоящий канцелярский маньяк, храню кисти, мастихины, карандаши, линеры, ручки, пастель, краски и скетчбуки.

Еще немного дыроколов для скрапбукинга, ленточки и фурнитуру, тринадцать наборов фломастеров, гору тюбиков масла, тушь, кракелюр и многое другое.

Сегодня не хочу писать большой формат. Достаю пачку плотных акварельных листов формата А4 и долго выбираю материал, которым хочу работать. Останавливаюсь на акриле, мне кажется, он как нельзя лучше подходит для осенней работы. Яркий, плотный, немного лубочный, но я не к просмотру у строгого педагога готовлюсь, а хочу получить удовольствие. В том числе и от чистых ярких цветов.

Двигаю стол к окну, беру планшет и устраиваюсь творить. По привычке закидываю ноги на подоконник, положив под пятки подушечку, и вылетаю из реальности на несколько часов. Растворяюсь в творчестве и образах, которые рождаются у меня в голове.

Образ Даниила выходит сразу же, словно я изучила парня очень хорошо, делала наброски, прикидывала, как он смотрится на холсте, а не увидела с утра первый раз. Такое бывает очень редко.

Яркие медовые глаза, черные волосы на фоне полыхающих огненных кленов. Получилось ровно то, что я задумывала. Кручу работу и так и этак и, повинуясь какому-то мимолетному желанию, рисую парню не обычный, а кошачий вертикальный зрачок или… змеиный? Не знаю, откуда такая ассоциация? Но Даниилу идет. В образе появляется мистическая таинственность.

Выныриваю из творческого транса, когда открывается дверь в комнату.

– Маш? – ко мне обеспокоенно заглядывает мама. – Ты что сидишь одна в темноте?

Вздрагиваю и разминаю онемевшую шею, понимая, что меня окружает не солнечный день, а полумрак.

– Не заметила, как стемнело, – признаюсь я. Комнату освещает только лучик фонаря от мобильного телефона, направленный на рисунок. – Включи свет, пожалуйста.

Мама щелкает выключателем и подходит ближе.

– Ты рисовала… – В ее голосе благоговение и восторг. – Я так рада, что ты взялась за краски! Что это за мальчик? – с любопытством спрашивает мама. – Красивый. Но как же Андрей?

– А ты делаешь скульптуры только с папы? – усмехаюсь я, и она смеется в ответ.

Папа далеко не Аполлон. Мама у меня легкая и звонкая, со светлыми волнистыми волосами и хрупкой фигурой, поэтому и выглядит моложе своих тридцати семи лет. Хотя почти не пользуется косметикой.

– Нет, конечно же! Копии папы никто не купит! Всем подавай греческих богов и богинь!

– Вот поэтому и я не рисую Андрея.

– Хороший мальчик, – уверенно говорит она, разглядывая портрет. – Он заставил тебя снова взяться за краски. Я что пришла? Там ужин готов. Пойдем есть!

– Ты приготовила ужин? – удивляюсь я (это правда особенное событие в нашей семье), но мама фыркает.

– Нет, сегодня нас кормит доставка.

– Бабушка поздно вернулась? – понимающе хмыкаю я, и она со вздохом кивает.

Да уж, только бабушка спасает нашу творческую семью от голодной смерти. Все остальные не очень дружат с готовкой. Я умею варить яйца и макароны, и в нашей семье это считается навыком, достаточным для выживания.

Сегодня мне удается избежать похода на кухню. Пока я отмываю руки и нос от акрила, мама с бабушкой уже приносят все в столовую и расставляют на большом овальном столе. Сегодня у нас итальянская кухня. Паста с морепродуктами, пицца и пара салатиков.

Узрев все это на столе, я моментально вспоминаю, что сегодня не обедала. В животе урчит, и это не укрывается от бабушки.

– Марья, почему ты не ела суп?! – строго спрашивает она, но отвечает мама с благоговеньем в голосе:

– Маша сегодня рисовала! – За столом воцаряется потрясенное молчание, и, пользуясь произведенным эффектом, мама добавляет: – Красивого мальчика!

Весь ужин разговоры об этом. Признаться, напрягает, но рисовать красивых мальчиков – это нормально, а вот видеть в зеркале незнакомок – нет, поэтому я рада, что речь не заходит о том, как я провела день.

Мои не очень любят Андрея. Мне всегда казалось, что это просто нежелание выпускать меня из семьи. Может, и так. Кто бы из парней ни появился в моей жизни, семья отнеслась бы к нему подозрительно и прохладно.

А парень с портрета их вдохновляет. Он далеко, он – просто рисунок и подвиг меня вернуться к творчеству.

Сбегаю от подколок мамы и бабушки и многозначительного папиного молчания.

Оказавшись в комнате, вспоминаю про телефон, в который не заглянула с того момента, как вернулась домой. Вместо ответа на кучу взволнованных сообщений Ольки посылаю подруге фотографию портрета Даниила и, чувствуя, что долг выполнен, тут же отрубаюсь, уже не увидев восторженных смайликов подруги.

Вокруг пахнет пожухлой травой и осенью, щека лежит на чем-то мокром и мягком, похожем на мох, а голова раскалывается от боли. Сон навалился тяжелым одеялом, и как бы я ни хотела открыть глаза, не могу этого сделать. Но что-то не дает мне окончательно нырнуть в беспамятство. Держит в этой реальности.

Слышу шелест листьев, где-то вдалеке – журчание ручья и пересвистывание птиц. Воздух густой и тяжелый, свежий, какой бывает только осенью в предгорье среди невысоких кривых сосен и густого колючего кустарника.

В звуки природы вплетается еще один. Шаги. Осторожные и практически бесшумные. Почему-то мне совершенно не страшно.

Чувствую теплые пальцы на щеке и вздрагиваю. Медленно поворачиваю голову через невыносимую боль и открываю глаза, чтобы утонуть в золотистой радужке с вертикальным зрачком. Точно в такой, какую я изобразила на портрете.

Завороженно смотрю на склонившегося надо мной парня.

Красивое лицо с неестественно гладкой кожей, угольные брови, прямой нос и резкая линия губ. На шее – массивная золотая цепь с медальоном. Длинные, почти до плеч, волосы перехвачены на лбу алым шнурком.

– Тихо, не шевелись. Ты упала с большой высоты. Мне нужно понять, какие у тебя травмы, – говорит он, осторожно приподнимая мою голову и подкладывая под нее руку. – Потерпи немного.

Я вскрикиваю от невыносимой боли, из глаз брызжут слезы. А незнакомец сначала проводит свободной рукой по моему телу (почти не касаясь, но я все равно чувствую идущее от его ладони тепло), а потом тихо приказывает:

– Поспи, так будет лучше.

И я послушно закрываю глаза и отключаюсь.

А просыпаюсь уже в своей кровати, но в носу до сих пор запах осеннего леса, в ушах шум ручья, а перед глазами – вертикальная прорезь зрачка и переливающееся золото радужки.

Сон настолько реальный, что я долго не могу прийти в себя и отдышаться. За окном темнота. Даже луны не видно из-за низких туч. Приоткрываю окно и вдыхаю свежий воздух, в лицо летят капли дождя, попадают на пересохшие губы. Сердце, которое ускорило бег, наконец-то замедляется. Прижимаюсь лбом к холодному стеклу, раз за разом прокручивая в голове короткое, но яркое сновидение.

Надо ложиться спать, но руки трясутся, а слишком реальный сон не идет из головы. Тянусь к стакану с водой, чтобы промочить пересохшее горло, но он пуст. Конечно же! Я вылила воду из него в баночку для мытья кистей. Идиотка. Когда я рисую, то окружающий мир перестает существовать, оторваться от холста бывает невероятно сложно, иногда это приводит к не самым обдуманным поступкам. Вылить питьевую воду, чтобы помыть кисти, вытереть их о майку – все это очень хорошо знакомо любому художнику.

Накидываю на плечи халат и в темноте топаю по длинному коридору на кухню. Я растеряна, в смятении и поэтому благополучно забываю про подстерегающую меня опасность за зеркальной гладью. Меня больше волнует сон.

С одной стороны, меня зацепил парень, которого я увидела. Я его рисовала, и он вполне мог мне присниться. Ничего удивительного. Но с другой – мне кажется, этот сон вполне мог быть реальностью. Кусочком воспоминаний. Может быть, искаженным, но с намеком на то, что случилось со мной больше года назад.

– Вернись ко мне… – тихий, проникающий в самую душу шепот заставляет меня замереть и испуганно сжаться. Квартира будто погрузилась в какую-то иную реальность, мир вокруг замер и стал вязким, словно кисель. Тяжело шевелиться, думать, сопротивляться.

Медленно разворачиваюсь и вижу перед собой зеркало, которое немного светится изнутри.

В зеркале – женщина, ставшая за короткое время совсем знакомой. Пронзительные глаза, длинный малахитовый сарафан и тугая черная коса, похожая на змею.

– Иди ко мне, Марья, – говорит она и делает шаг навстречу, замерев прямо перед зеркальной поверхностью. Смотрит на меня пронзительно и протягивает руку. – Я последний раз тебя прошу. Ты еще не закончила свою работу. Иди ко мне.

Мне хочется повиноваться. Какая-то часть меня знает: женщина права и мне действительно нужно вернуться.

И я делаю нерешительный шаг навстречу. По щекам текут слезы. Кажется, мое тело знает лучше, чем я, что меня ждет, если я шагну в зеркало.

– Нет! – Я отпрыгиваю, трясу головой, сбрасывая наваждение, и совсем по-детски прячу руку за спину, словно это способно меня спасти.

На лице женщины из зеркала появляется злость. Красивые брови хмурятся, и она в бешенстве взирает на меня. Кидается навстречу и врезается в зеркало с другой стороны, а меня отпускает. Потому что я понимаю: она не может пройти в этот мир, ко мне. А я, получается, к ней могу? Поэтому она зовет меня, уговаривает и подстерегает. У незнакомки просто нет надо мной власти.

Отступаю маленькими шажками в сторону кухни. Пить мне хочется до сих пор, а женщина злобно шипит:

– Ты пожалеешь! Ты мне должна, а я не прощаю долгов. Ты не сможешь меня обмануть, как это сделал он.

– Я тебя не вижу, – бормочу я и зажмуриваюсь, не желая вступать в диалог. Боюсь, она скажет мне что-то, что заставит меня передумать. Мне и так все это дается с большим трудом.

– Не смей! – шипит она.

– Я тебя не вижу! Не вижу, – упорно, с надрывом повторяю я, чувствуя, как ослабевает притяжение, и бочком двигаюсь в сторону кухни, стараясь игнорировать волну силы, исходящей из зеркала. – Я не вижу тебя! – повторяю с нажимом и пробегаю на кухню.

Плюхаюсь на стул, пытаясь отдышаться, а потом долго и жадно пью воду из графина. Сумасшедшая ночка. Я совершенно точно схожу с ума.

Эта меланхоличная мысль почему-то не пугает. Возможно, потому, что я прекрасно знаю: это не сумасшествие. Это привет из того года жизни, про который я забыла. И, кажется, там действительно было что-то важное, что мне непременно надо вспомнить, пока не случилось непоправимое. Потому что совершенно очевидно: обычных девочек, год проживших в горах, не пытаются украсть через зеркало.

Обратно пробегаю мимо зеркала, бормоча как мантру: «Я никого не вижу», но успокоиться получается, только когда оказываюсь в своей комнате. Но вот со сном, похоже, до конца ночи придется попрощаться, и я даже не пытаюсь лечь. Это не имеет смысла. В голове слишком много мыслей, и меня слегка трясет.

Включаю лампу, достаю лист бумаги и решаю порисовать. Хорошо успокаивает, раз уж ночь обещает быть бессонной (точнее, уже раннее утро, у горизонта появляется полоска рассвета). Через два часа все равно вставать в университет.

Сегодня я обязана выловить Даниила. Пока я не знаю, о чем с ним буду говорить, но у меня еще много времени. Хватит, чтобы понять, как выстроить диалог.

Рисую до самого утра. На сей раз – без смысла. Орнаменты, круги, фактуры и прочие радости, которые позволяют отвлечься от тяжелых мыслей. На кухню снова иду с опаской, самая первая из всей семьи, поэтому переживаю, что странная женщина снова будет меня пугать. Но нет – сегодня с утра все тихо. Зеркало, помутневшее от времени, не таит никаких секретов.

Варю кофе, как учила бабушка: медленно и неторопливо. Тогда он получается густым, бодрящим и дает заряд хорошего настроения на весь день. Медленно зеваю и жалею, что немного недоспала. На пары выхожу раньше чем за час и иду быстрым шагом, наслаждаясь осенним воздухом. Специально выбираю длинный путь, чтобы прогуляться. Народу немного, несмотря на утренние часы. Наш район не в самом центре, и здесь достаточно спокойно даже в семь утра в будни.

Неторопливо ползущую за мной по пятам машину замечаю не сразу. Как-то не привыкла, что за мной кто-то может следить. Но машины мчатся по своим делам, обгоняют меня, и только один большой черный внедорожник тащится с черепашьей скоростью, немного меня обгоняет и притормаживает у обочины. А едва я вырываюсь вперед, снова начинает медленно тащиться за мной. Это напрягает.

Спешат люди по своим делам, машины, следующие в плотном потоке, изредка сигналят ползущему с черепашьей скоростью внедорожнику, а я понимаю, что совершенно беззащитна среди толпы. Машина снова притормаживает, и я притормаживаю вместе с ней, делая несколько неуверенных шажков назад и готовясь бежать.

Из приоткрывшейся двери показывается высокий широкоплечий мужчина. Такой же, похожий на первого, как две капли воды, появляется со стороны пассажирского сиденья.

Я не жду, куда они направятся, а разворачиваюсь и кидаюсь бежать. Едва не сбиваю держащуюся за руки парочку, чудом огибаю бабульку и ускоряюсь, увидев пустое пространство перед собой.

Бежится легко. Я понимаю, что даже не задыхаюсь, а еще убеждаюсь, что мужчины следуют за мной. Вопрос: зачем? Неужели меня хотят похитить прямо среди улицы? Но это бред! На нас и так подозрительно косятся, но пока никто не вмешивается.

Сворачиваю в сквер и несусь в сторону университета, понимая, что преследователи не отстают, а знакомая уже машина поджидает меня на выходе из парка. Сворачиваю на боковую тропинку и продолжаю бежать, поражаясь тому, что никто по-прежнему не обращает на меня внимания, словно не видят. Выскочив через боковой проход из парка, вижу, что черный автомобиль уже подъезжает, а со спины меня теснят мужчины.

– Девочка, тебе помощь нужна? – спрашивает сухонькая бабулька, единственная из встреченных мной людей, кто обратил внимание на погоню и не остался равнодушным.

– Я… – теряюсь, понимая, что могу ее подставить.

– Да вот племянница опаздывает, – отзывается мой преследователь, и я киваю. Потому что бабулька мне точно не поможет. Мне никто не поможет.

– Хозяйка ждет тебя, Марья, – говорит мужчина, едва старушка уходит.

Чувствую на локте давление руки, но, едва мы выходим за ворота, вырываюсь и вновь бросаюсь бежать, понимая, что машина совсем близко и от нее мне не уйти. А вот от грузного неповоротливого мужика – вполне реально. Оказывается, я быстрее и, похоже, выносливее.

Ускоряюсь и почти врезаюсь на повороте в притормозивший передо мной хищный мотоцикл. Парень, сидящий за рулем, мне кажется смутно знаком, но лицо скрывает глухой шлем. А стройное спортивное тело затянуто в кожу. Так сразу сообразить, кто это, не могу, но, судя по словам, он собирается мне помочь.

– Быстро садись! – бросает он.

Я вскакиваю за спину гонщику, не сомневаясь ни секунды. Кто бы это ни был, он пугает меня меньше, чем преследователи.

Мотоцикл с визгом тормозов срывается с места, и я иррационально вжимаюсь в спину парня, обхватывая его руками за талию и прислоняясь пылающей щекой к кожаной куртке. Он ведет уверенно, лавируя между автомобилями. От преследователей мы отрываемся очень быстро. Попетляв по городу, мотоцикл тормозит перед университетом. Откуда гонщик знает, что я тут учусь?

Парень ждет, пока я слезу.

– Спасибо… – начинаю я, но незнакомец перебивает:

– Держи! – Он достает из кармана потемневшие от времени четки. – Не расставайся с ними. Защитят.

– Что это? Кто ты? Что вообще происходит?

Но парень не слышит. Он уже дает по газам и скрывается за поворотом, а я потрясенно смотрю ему вслед.

Несколько сообщений от Андрея и звонок от Ольки. Конечно, в пылу погони я ничего не слышала. В итоге перед университетом получаю двух взволнованных параноиков. Хорошо хоть, ни тот, ни другая не видели, с кем я приехала. А то вопросов было бы еще больше.

– Ты где была? – набрасывается на меня взволнованная Олька, у которой глаза на мокром месте. – Я думала, с ума сойду!

– Решила прогуляться пешком, – растерянно отвечаю я, не понимая, с чем связана такая бурная реакция. Нет, меня, конечно, хотели похитить, но об этом знаю только я и таинственный парень, который мне помог сбежать.

– Я тебе звонила! – всхлипывает подруга, однако уже почти успокоившись. Только руки немного дрожат.

– Маш, я тоже тебе звонил, – присоединяется к общей паранойке Андрей. Впрочем, он выглядит гораздо более спокойным, нежели Оля. – Ты не отвечала! – добавляет слегка обиженно и подходит ближе, пытаясь приобнять, а я ловлю взгляд Оксаны.

Она стоит от нас достаточно далеко, но, видя действия Андрея, поджимает губы и, сложив руки на груди в защитном жесте, разворачивается и уходит. Мне ее немного жаль. А еще непонятно, почему Андрей выбирает меня. Мы год жили порознь, я его уже не люблю, и, кажется, он меня тоже. К чему тогда все это? Зачем усиленно изображать моего парня?

– Целых десять минут? – хмыкаю я. – Вы серьезно? Я просто не слышала. Телефон в сумке, на улице шумно, машин много.

– Серьезно, Маш! Тебе напомнить, что ты уже один раз пропадала! Мы просто волнуемся, а ты!

– А что я? – начинаю закипать. – Простите, конечно, что заставила вас дергаться, но правда это не повод. Я просто проснулась рано и решила пройтись пешком. Это не преступление, как и пропустить несколько звонков.

– Маш, не пугай меня так больше. Это неосмотрительно. – Андрей внимательно меня разглядывает и отступает. – Я на пары. Увидимся потом!

Кажется, разозлился. Ну что же. Я ничего не могу с этим поделать, а Ольку жалко. Она хлюпает носом рядом.

– Ну прости, я правда не слышала. Серьезно. Ты сама тоже не всегда берешь трубку, когда я тебе звоню!

– Я больше так не буду, – серьезно говорит она и добавляет с надеждой: – У вас первую пару отменили, а я прогуляю. Мне срочно нужно заесть стресс. Пошли съедим эклер? А? А то я перенервничала.

– Пошли, – соглашаюсь я, хотя эклер совершенно не хочется, но Ольке отказать не могу. – Я тебе его даже куплю.

На этой позитивной ноте она окончательно успокаивается, идет тихонечко рядом и подозрительно принюхивается.

– Пешком, говоришь, шла… – интересуется она с нажимом.

– Да, – Я пожимаю плечами, все еще не понимая, куда она клонит.

– А почему от тебя пахнет мотоциклом?

Я впадаю в ступор от такой проницательности и даже не нахожу в себе сил соврать.

– Оля, тебе нужно было поступать не на ювелира, а на дознавателя!

– Так, кто тебя подвез? – настаивает она. – Новенький?

Я молча кусаю губы, но понимаю: кому-то я должна рассказать о том, что происходит вокруг меня. Вариант «Оля» мне нравится больше, чем вариант «Андрей». Подруга понимает меня намного лучше.

– Пошли хоть сядем, и я все тебе расскажу.

– Все-все? – настойчиво уточняет подруга.

– Все-все сама не знаю, – отрубаю я.

В кофейне тихо. Народу почти нет, все на парах, но по залу ползет одуряющий запах хорошего кофе, выпечки и корицы. Занимаем столик у окошка, и я иду к стойке, чтобы сделать заказ.

Кофейня совсем маленькая – несколько столиков, сейчас не занятых студентами (что случается крайне редко), и барная стойка. Десерты и кофе нужно заказывать самим и забирать от стойки тоже. Зато здесь всегда вкусно и недорого. Сама кофейня тоже уютная, цветы на больших окнах с низкими подоконниками, удобные кресла цвета капучино и нейтральные стены, на которых висят картины, отражающие кофейно-десертную тематику.

Выбираю раф для сладкоежки Ольки и латте без сахара себе. Синнабон и два эклера.

– А почему эклеров два? – с подозрением уточняет подруга.

– Поверь, одного тебе будет мало, – со вздохом признаюсь я.

– Ты меня пугаешь, – замечает Оля, но тарелочку к себе подвигает, приготовившись слушать и заедать сказанное быстрыми углеводами.

– Не знаю, что со мной произошло год назад, но, кажется, я схожу с ума. А еще сегодня за мной охотились… – начинаю я, и Олька от волнения первый эклер запихивает в рот прямо целиком.

Я б тоже запихала, если бы думала, что это поможет снять стресс.

Я пересказываю сумбурно, перескакивая с события на событие, и испытываю благодарность за то, что Олька не перебивает. Возможно, она и считает, меня умалишенной, но хотя бы дает высказаться, а не сразу отправляет на прием к психиатру.

– В это все, конечно, сложно поверить, – замечает она, печально разглядывая пустую тарелку. – Но спасибо тебе большое за два эклера. Одного здесь точно не хватило бы. И ты совсем-совсем не помнишь, что произошло?

– Нет. – Я качаю головой. – Туман. Понимаешь, я даже не могу вспомнить, как оказалась в той экспедиции. Вот в упор! Помню, как собиралась, как изучали маршрут, он уже был разработан, а в остальном непонятно. То есть я знаю, что согласилась ехать с Андреем, но в какой момент? И зачем?

– Ну, это как раз просто, – отмахивается подруга. – Это я могу тебе подсказать. В экспедицию тебя уговорил ехать Андрей. Ему казалось, что ты обязана побывать в местах, которые исторически связаны с твоей семьей. Он даже экспедицию назвал «В поисках сокровищ Хозяйки Медной горы».

– Нда-а, – тяну я, вспоминая черноволосую женщину в зеркале. – Сдается мне, что-то мы точно в той экспедиции нашли. Вопрос только, что именно? И где я была целый год…

– Неужели нет никаких воспоминаний? Вот прям ничего?

– Только вчерашний сон. И в нем был новенький… который Даня.

– Ты его знаешь?

– Представления не имею… – отстраненно замечаю я, хотя очень хочется ответить: «Да, знаю!» Только вот за этим «да, знаю», к сожалению, нет ничего, кроме смутного ощущения, которое не подкреплено ничем.

– Ну, значит, нам это непременно нужно выяснить, – воинственно заявляет Оля и решительно поднимается. – Пошли!

– Куда? – подозрительно уточняю я. Зная Олькин нрав, можно предположить, что она хочет найти и пытать Даниила прямо сейчас, а я не готова.

Но подруга, оказывается, на редкость разумна.

– Пока учиться, а потом видно будет, – заявляет она и поднимается из-за стола.

После разговора с Олей мне становится легче. Подруга понимает меня, она не пытается закрыться от действительности. Хотя было бы проще признать, что я просто схожу с ума, и предложить обратиться к психотерапевту. Почему-то я уверена: Андрей сделал бы именно так.

Пока идем на пары по территории университета, в моей голове всплывает странный гонщик и неудавшееся покушение. А когда проходим мимо ворот, я вижу, как на противоположной стороне дороги, достаточно далеко, тормозит знакомый мотоцикл.

Дергаю Ольгу за рукав, чтобы она притормозила, и пытаюсь разглядеть парня. Оля понимает без слов и послушно останавливается, уставившись на мотоциклиста. Я тоже изучаю. Сейчас на нем другая куртка, но шлем тот же. Незнакомец слезает и убирает снятый с головы шлем в задний то ли багажник, то ли бардачок, который кажется слишком маленьким, но шлем вмещает отлично.

– Так это же… – потрясенно бормочет Ольга.

– Даниил, – я утвердительно киваю. – Теперь нет сомнений: он знает, что со мной случилось и почему идет охота. Я уверена, он не просто так появился в городе тогда же, когда и я. Только если он знает, то почему молчит и шарахается от меня?

– Он ото всех шарахается, – отмахивается Олька. – Красивый, но… – Она хмурится, пытаясь подобрать слова. – Но дикий.

– Все равно ничего не понимаю!

– Сейчас поговоришь?

– Нет, – я отрицательно мотаю головой, – позже. Мне нужно уложить все в мыслях. А потом, Даниил сейчас явно идет на пары. Если попытаюсь остановить – это будет хороший повод уйти от разговора. А мне не хочется оставлять для него такую возможность.

– Ну, смотри… – подозрительно тянет Оля. – Мне кажется, ты просто трусишь.

– Возможно, – я пожимаю плечами. – Но теперь он точно никуда от меня не денется. А завтра ты сходишь со мной к Роману Георгиевичу. Хочу поговорить с ним о той экспедиции. Вдруг он расскажет что-то, о чем я не помню? Может быть, у него остались какие-то материалы из экспедиции. Андрей говорит, что не осталось почти ничего. Телефоны, вещи… во время обвала многое пропало.

– А почему не сегодня? – настороженно интересуется Олька, снова подозревая меня в нерешительности, но все намного проще.

Я просто привыкла выполнять данные себе обещания.

– Сегодня не могу, – с сожалением отзываюсь я. – Обещала папе помочь в мастерской.

– О! – радостно восклицает подруга. – Ты решила постепенно возвращаться к работе? Говорила же, что тебе пока не хочется! Я рада, что ситуация изменилась.

– Не изменилась, – признаюсь я со вздохом. – Но надо меняться принудительно. Мне вчера стало плохо в музее. Это неправильно, я все же учусь на ювелира! Бояться камней иррационально.

– Ну, удачи! – скептически тянет подруга. – Что я тебе могу пожелать?

– Да хотя бы просто выдержки. Черт с ней, с удачей, – хмыкаю я, и мы расстаемся на втором этаже. Я направляюсь в свою аудиторию, а Оля уходит в свою.

Весь день таращусь на Даниила. Кажется, я изучила каждую черту его лица. Просто не могу отвести взгляд. Парень красивый, и мне кажется, я совершенно иррационально теряю голову от незнакомца. И это при том, что, вообще-то, встречаюсь с Андреем.

В течение сегодняшнего дня окончательно убеждаюсь в том, что прошлые чувства умерли. Смутная потребность расстаться с Андреем перерастает в окончательную уверенность: нельзя быть с одним, но так смотреть на другого. Это неправильно. Прежде всего – по отношению к себе.

Правда, сам Даниил не обращает на мои взгляды никакого внимания. Он прилежно что-то записывает в тетради, внимательно слушает преподавателя и не поворачивает голову в мою сторону. Хотя, кажется, я готова взглядом прожечь в его затылке дырку. Любой другой уже давно бы поинтересовался, что это я на него так пялюсь, и я бы непременно рассказала, почему. Может быть, Даниил как раз и боится этого вопроса.

Решаюсь подойти к парню уже после пар. Целеустремленно двигаюсь следом за ним по коридору, но уже у самого выхода из университета, среди всей этой разномастной, спешащей по своим делам толпы меня ловит Андрей:

– Маш!

Парень возникает передо мной, как чертик из табакерки, и заставляет злобно зашипеть. Да что же это такое! Не мог найти другое время поговорить? Не тогда, когда я почти догнала Даниила!

– Андрей, я тороплюсь, – отрезаю я и пытаюсь обойти своего парня, который широкими плечами закрывает мне вид и проход.

– Куда, Маш? Скажи, ты меня избегаешь? – Он очень не ко времени решает выяснить отношения.

– Я? Нет. Просто действительно спешу. Обещала помочь папе в мастерской.

– А… – Парень заметно расслабляется. – Так пойдем, я провожу. Мы с тобой почти не видимся. Давай хоть сходим куда-нибудь вечером?

У меня нет ни малейшей причины отказываться. Даниила я упустила, он, наверное, уже умчался на своем железном коне, а выяснить отношения с Андреем тоже нужно.

– Хорошо, пойдем, – соглашаюсь я и даже позволяю Андрею взять себя за руку, но раз уж так совпало, решаю расспросить и его.

– Скажи, пожалуйста, – начинаю я издалека, – а как тебе вообще пришла идея той экспедиции год назад?

– Маш, ты все о старом? – Он вздыхает, явно не желая продолжать разговор, но я не собираюсь отступать.

В конечном счете это он меня вызвался проводить. Он упрекает в том, что мы редко общаемся. Вот, пусть наслаждается общением, но вслух я, конечно, говорю немного не то.

– Я пытаюсь вспомнить. Ты ведь поможешь?

Смотрю на парня. На его скулах появляются желваки, взгляд темнеет, и я жду очередной проповеди о том, что прошлое нужно отпустить. И у меня даже ответ готов – вместе с прошлым я тут же отпущу Андрея. Но после непродолжительной паузы парень все же нехотя отвечает:

– Мы в конце первого курса писали курсовую. Ты взяла что-то по металлам.

– Это я помню.

– А мне захотелось углубиться в изучение камней. Ты предложила историю твоего предка, и я увлекся. У Даниила Зверева была интересная судьба. От его работ дух захватывает! Одна карта Франции из флорентийской мозаики чего стоит! А его экспедиции в горы? Это все интересно и увлекательно.

– Да, он с сыновьями участвовал в экспедиции, где собирали камни для кремлевских звезд, – припоминаю я.

– Вот именно! Он знал цену камням, умел отличить уральские самоцветы от балканских. Интересный типаж, к тому же послужил прообразом Данилы-мастера. Ну не просто же так!

– Ну, вот это уже легенды, – фыркаю я, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок.

– Да, но Роман Вячеславович предложил мне маршрут. Сказал, что было бы интересно побродить по местам не столько Даниила Зверева, сколько Данилы-мастера.

– Я думала, ты разработал маршрут сам.

– Нет, конечно, ты что. Экспедицию – да, организовал. Все эти закупки, разрешения и прочее. Но идею мне подал Роман Вячеславович.

– По следам Данилы-мастера… – бормочу я себе под нос задумчиво.

– Ты что-то вспомнила? – участливо спрашивает Андрей, но я отрицательно мотаю головой. – Нет. А напомни, что мы пытались там найти?

– Да нет… – Андрей, кажется, несколько смущается. – Ничего. Просто шли по памятным местам, ночевали в сторожке, где, по легендам, останавливается он с сыновьями, смотрели места разработок и так, по мелочи…

Но я отчетливо чувствую: Андрей или врет, или чего-то недоговаривает, и мне это не нравится. Но я понимаю: больше от парня я ничего не узнаю. По крайней мере, сейчас. А вот с Романом Вячеславовичем хочется побеседовать все сильнее. И сравнить их с Андреем рассказы.

– Значит, ничего мы не искали и ничего не нашли… – задумчиво отзываюсь я и ускоряюсь, направляясь к припаркованной прямо напротив ворот машине парня. Когда открываю дверь, замечаю, как с рокотом срывается с парковки мотоцикл Даниила и, заложив крутой вираж, скрывается за поворотом.

– Напокупают себе колес, хрустики! – пренебрежительно бросает Андрей.

– Кто? – непонимающе переспрашиваю я.

– Хрустики, – отмахивается парень.

– Почему «хрустики»?

– А потому что первая авария – и они все переломанные, в лучшем случае!

Представляю Даниила, слетевшего с мотоцикла, и к горлу подкатывает ком желчи. Не хочу никуда ехать с Андреем, но снова молчу, потому что прежде чем порвать с ним отношения, мне нужно поставить если не точку, то хотя бы многоточие в вопросе экспедиции. Так он хоть что-то мне рассказывает, а если я его брошу, перестанет. Поэтому решаю немного потянуть время и, когда он высаживает меня на углу у ювелирной мастерской, даже обещаю позвонить, когда освобожусь. Прекрасно понимая, что этого делать не буду.

Папина ювелирная мастерская находится в центре города, но чуть в стороне от оживленных улиц, в небольшом старинном кирпичном здании, которое в полуразрушенном состоянии получилось выкупить у города на заре двухтысячных годов, еще до моего рождения. Прямо в тени липовой аллеи, за променадом. Тут на одной из старейших улиц расположен художественный салон, несколько магазинчиков, антиквариат, букинистика и что-то такое же специфическое, библиокафе и первая рюмочная в городе. Она работала еще до революции, не закрылась и в советское время, пережила девяностые и действует до сих пор. Менялись владельцы и ассортимент, но не суть. Сейчас она стилизована под питейное заведение девятнадцатого века и предлагает большой ассортимент настоек. В общем, ювелирная мастерская очень гармонично вписывается в антураж.

Когда я стала достаточно взрослой, чтобы сюда приходить, ювелирная мастерская уже была хорошо известна в городе. Заднюю ее часть переоборудовали под мамину студию скульптуры. В передней, выходящей на улицу, располагался небольшой ломбард. Там же можно было заказать ювелирное изделие или принести в ремонт свое.

Папа – настоящий творец, поэтому у нас редко бывают случайные люди, которым нужно припаять дужку у сережки. Этим занималась я лет до пятнадцати, а потом даже мне стало неинтересно. Обычно для этого у нас есть один или два наемных работника, они же помогают в зале.

Сейчас это лишенный таланта, но практически безотказный Илья, двадцати пяти лет от роду. Ничего сложнее ремонта и приема лома золота ему доверить нельзя, но парень не амбициозен, со своей работой справляется отлично, поэтому помогает папе вот уже пять лет.

Но не амбициозные ленивые работники без цели в жизни тоже нуждаются в выходных. И, как правило, достаточно часто. Поэтому сегодня я и спешу к папе. Чтобы он не отвлекался от интересной и хорошо оплачиваемой работы на текучку. Ну, это по официальной версии, а по неофициальной я буду снова учиться любить работу.

Мастерская у нас – произведение искусства. Обычные белые оштукатуренные стены, но вывеска выполнена флорентийской мозаикой. Не из драгоценных камней, конечно же. Битое стекло, в основном бутылки. А на окнах – витражи. Кованая дверь и мощенный плиткой асфальт. Две клумбы, за которыми тоже ухаживает Илья, и даже лавочка, чугунная, резная. Подарок одного папиного друга. Она смотрится арт-объектом, и сломать ее нельзя, как и утащить. Очень ценное качество для городской среды.

– Привет! – здороваюсь я, оказавшись внутри.

Здесь все очень уютно и привычно. Мягкий свет, кофемашина на входе, в углу диванчик и кресло, между ними – антикварный журнальный столик, восстановленный мамой. Всего один посетитель, с которым папа уже заканчивает работу, поэтому, чтобы не мешать, сразу прохожу в дверь для персонала.

За тот год, что я здесь не была, поменялся только ассортимент на витринах и добавилась пара мозаик. Одна – из янтаря. Когда я пропала, папа только начал ее делать, по впечатлениям от поездки в Калининград и на Куршскую косу. Другая – миниатюра в зеленых тонах: черноволосая женщина в кокошнике, ящерка у ног и малахитовый фон.

Сердце подскакивает в груди, и знакомое тягостное ощущение от обилия камней падает на плечи. Подступает паническая атака. Я близка к тому, чтобы сбежать куда глаза глядят, но все же собираю волю в кулак и заставляю себя остаться на месте. Мне просто необходимо побороть этот непонятно откуда взявшийся страх, но сделать это, не представляя, что лежит в его истоках, очень непросто.

– Нравится? – кричит папа из-за прилавка, попрощавшись с посетителем.

– Красиво, – отвечаю я, понимая, что оставаться с картиной наедине категорически не хочу. Только вот папе об этом знать совершенно не нужно, как и о моих внезапно проявившихся фобиях.

– Ты ведь сегодня доработаешь до закрытия? – спрашивает папа.

– Конечно, я за этим и пришла.

– Тогда я уйду пораньше. Мы с мамой хотим сходить на ювелирную выставку, – сообщает он. – Ты ведь про нее слышала?

– Вчера там была, – одобряю я их выбор. – Мы ходили от института. Обязательно посмотрите, там много интересного и вдохновляющего.

– Вот и отлично! Тогда поешь. Бабушка тебе передала суп и картошку. И в мастерской тебя ждет один интересный экземпляр. Старинный перстень. Надо его почистить и припаять парочку элементов декора. Справишься?

– Конечно, – не очень уверенно отвечаю я, но папа дрогнувший голос не замечает или просто не придает значения.

– Вот и отлично! Тогда я закончу дела в зале, пока жду тебя, потом мы с мамой уйдем, а ты нас здесь сменишь. Мы сто лет никуда не выбирались. После того как ты пропала, как-то было не до развлечений.

– Но я вернулась. А значит, пора наверстывать упущенное.

В мастерской ничего не изменилось за последний год. Вспоминая каждую деталь, я медленно обхожу небольшое помещение, скрытое от взглядов посетителей. Даже старые весы стоят на том же месте, на котором я их оставила год назад.

Мастерская погружена в тишину, которую нарушает лишь тиканье старинных часов на стене. Приглушенный свет настольной лампы отбрасывает длинные тени на стены, заставленные стеллажами с инструментами и коробочками с драгоценностями. В углу – микроволновка, на которой стоит знакомый контейнер с ярко-желтой крышечкой: обед от бабули.

На душе становится легко и приятно. Это не музей, где все пропитано духом старинных артефактов и витает слишком много чужой энергетики. Тут камней меньше, а по-настоящему древняя вещь в этом месте только одна: массивный золотой перстень с крупным гранатом, через который проходит некрасивая трещина. Надеюсь, она поверхностная и камень не раскололся пополам, тогда восстановить его будет невозможно.

Увидев украшение, я забываю про еду и чувствую зуд в пальцах. Если папа заметит, что я не поела, будет ругаться, но я не хочу оттягивать время еще дольше. Присаживаюсь за стол и ощущаю мелкую дрожь. Год назад все было иначе. Иначе пахло: металлом, пылью, свободой. Азарт был другой – жадный. Я хотела творить, а не преодолевать. Год, который вырвали из памяти, оставив лишь смутный страх, теперь живущий под кожей, что-то все же сломал внутри меня. Драгоценности, раньше манившие бликами, теперь кажутся осколками чужого кошмара. Или, быть может, моего собственного?

Я отгоняю неприятные мысли, поудобнее устраиваюсь за рабочим столом и склоняюсь над старинным перстнем. Пальцы, казалось бы, привыкшие к тонкой работе, дрожат, как у новичка. Стараюсь сосредоточиться, но переливы света на гранях камня, отблеск металла вызывают неясную тревогу, с которой я борюсь каждый миг.

Очень странное состояние. С одной стороны, мне хочется привести в порядок перстень, мне интересно с ним работать, с другой – в груди ледяной ком. Я словно не имею на это права. Словно если вернусь к любимому занятию, непременно потеряю себя.

Не понимаю, откуда такие мысли.

Беру тонкую кисточку, аккуратно смахиваю с камня мелкие пылинки и пытаюсь рассмотреть трещину на гранате, напоминающем застывшие капли крови. Темно-красный кабошон в перстне кажется почти черным при тусклом свете настольной лампы. Она освещает лишь пятачок стола, на котором я работаю. Остальное помещение погружено в темноту.

От украшения будто исходит сила – подавляющая, разрушающая и пугающая. Чувствую, как холодный пот стекает по спине. Хочется бросить работу, но заказчик придет за перстнем сегодня вечером. Не сделаю – придется доделывать папе, а он опаздывает, да и оставил мне самое интересное. Раньше я всегда любила такие вещи. Не хочу, чтобы он понял мое состояние. Родители и так слишком переживают. Уж с этой-то проблемой я вполне могу разобраться самостоятельно.

Постепенно втягиваюсь в работу. Когда папа заходит попрощаться, я нахожусь на финишной прямой, поэтому лишь машу ему на прощание и снова склоняюсь над перстнем.

Золото блестит как новое, несколько завитушек припаяны, камень сияет, и лишь уродливая трещина, от которой не получилось избавиться с помощью шлифовки, портит вид.

Раздраженно смотрю на нее и провожу подушечками пальцев по граням граната, ощущая легкое, едва ощутимое покалывание. Когда убираю руку, ошарашенно замечаю, что трещина исчезла.

– Что за дела? – потрясенно бормочу я, разглядывая перстень и так и этак. Куда делась трещина? Совершенно очевидно, ее убрала я. Но как? С того момента, как я вернулась, не покидает ощущение сюрреалистичности происходящего. Я словно попала в другую реальность, не ту, в которой жила раньше.

От мыслей отвлекает перезвон колокольчика, который говорит о том, что пришел посетитель. Вздрагиваю от неожиданности, но быстро беру себя в руки и, прихватив перстень, выхожу в зал. Папа сказал, что как раз должен зайти хозяин украшения. Других посетителей я не жду.

На пороге – мужчина лет сорока. Высокий, худощавый, в несколько старомодном деловом костюме.

– Перстень готов? – спрашивает он, и я киваю, выкладывая работу на прилавок перед собой.

– Да, готов. Камень был сильно поврежден, но я постаралась вернуть ему первоначальный вид. Вроде бы получилось… – заканчиваю я, до сих пор не понимая, как это могло выйти.

Мужчина протягивает руку к кольцу, и от видимого спокойствия посетителя не остается ни следа. Его пальцы дрожат, когда он берет перстень. Багровый камень пульсирует в такт дыханию хозяина.

Становится не по себе. Руки начинают трястись. Возможно, со мной сыграла шутку мелкая работа и пульсация камня – это всего лишь плод моего воображения и усталость глаз.

– Наконец-то… – Мужчина с тихим выдохом надевает кольцо на палец.

Мне хочется закричать ему: «Брось!», но я, естественно, молчу, так как подобное поведение кажется бредовым.

Сперва появляется дымка – тонкая, как паутина, которая медленно вытекает из камня, словно очищая его цвет и делая более насыщенным и ярким. Дым проникает в рот мужчины, глаза его стекленеют, становясь пустыми, как у мертвеца. Посетитель стоит неподвижно, словно кукла, а затем его губы растягиваются в неестественной улыбке. Я замираю, зажав рот рукой и не понимая, почему еще не ору и не падаю в обморок. В воздухе появляется запах металла и пепла, что пугает меня еще сильнее.

– Что с вами? – шепчу я, отступая и ругая себя за вырвавшийся идиотский вопрос.

А мужчина поворачивает голову в мою сторону.

Лампа мигает. В углу мастерской в трепете теней на миг мелькает женский силуэт с короной из малахита. «Не сейчас, только не сейчас…» – испуганно бормочу я.

На деревянном прилавке, где лежал перстень, след: обугленный отпечаток кольца. А в мастерской – тишина, густая, как та тьма, что пряталась в трещинах граната.

Прикрываю глаза, чувствуя, как прошлое, которое я забыла, настигает меня. Мне даже не нужно поворачивать голову, чтобы точно понять, где стоит призрачная женская фигура. Я не знаю, зачем я ей, но сейчас понимаю, кто приходит за мной раз за разом. Хозяйка Медной горы. Неужели, я, как и мой предок, задолжала ей?

– Ты пойдешь со мной, – произносит мужчина, в глазах которого уже клубится тьма, которая до этого была в перстне.

– Нет. – Я качаю головой и пячусь, понимая, что бежать мне некуда и на помощь никто не придет.

Я отступаю шаг за шагом, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Незнакомец двигается за мной с какой-то нечеловеческой угловатой грацией. Его глаза пусты, но губы растянуты в жуткой, неестественной улыбке.

Я бросаю взгляд на стену – там, в трепете теней, мелькает силуэт. Хозяйка Медной горы. Она лишь тень на обоях, но ее присутствие ощущается каждой клеткой моего тела. Да что же такое!

– Не подходи… – шепчу я, но мужчина продолжает надвигаться на меня. Его шаги тяжелые, словно он не совсем контролирует свое тело.

Разворачиваюсь и бросаюсь в подсобку. Хватаюсь за дверную ручку. Сердце колотится так громко, что я едва слышу собственные мысли. За спиной шаги – он идет за мной. Словно не пытается схватить, а загоняет, как дикого зверя. Я понимаю: решение уйти за Хозяйкой я должна принять сама. Но мне страшно! Зубы клацают, а руки дрожат, поэтому я не могу даже открыть дверь.

Пока я тыркаюсь, входная дверь мастерской с грохотом распахивается. Подпрыгнув от неожиданности, оборачиваюсь то ли с надеждой, то ли с еще большим ужасом. Вдруг это вернулся папа? Не хочу, чтобы он пострадал из-за меня.

Но это не папа. В мастерскую врывается черноволосый парень с янтарными глазами. Даниил. Тот, кого я совершенно не ожидаю увидеть.

Даниил высокий, выше, чем казался сначала. С широкими, но не массивными плечами. Черные волосы слегка растрепаны, будто он бежал сюда, и несколько прядей падают на лоб, оттеняя янтарные глаза. Теплые, как мед, со скрытым огнем, который заставляет мое сердце биться чаще. Возможно, от ужаса.

Взгляд парня мгновенно находит меня, потом переключается на мужчину, который уже тянет ко мне руку с мерцающим перстнем.

Даниил мгновенно оценивает ситуацию. Я поражаюсь, насколько он быстрый и маневренный. Смазанное неуловимое движение – и вот уже нападающий отлетает от меня, как тряпичная кукла. Он врезается в деревянное ограждение между прилавками, за которое уже успел зайти, и спиной летит на пол, но успевает извернуться и подняться.

Драка начинается мгновенно. Мужчина, словно марионетка, движется резко и неестественно. Его руки тянутся к Даниилу, пальцы сжаты в кулаки, но движения механические, будто кто-то другой управляет его телом. Даниил уклоняется от первого удара, плавно перетекает в сторону, как вода. Его перемещения быстрые, точные и словно текучие.

Когда парень уклоняется от ударов, плавно меняет местоположение, стараясь подобраться к противнику поближе, его тело кажется одновременно сильным и грациозным. Каждый мускул напряжен, но в движениях нет лишней резкости – только точность и уверенность. Я замечаю, как сильные руки с длинными пальцами сжимаются в кулаки, когда он бросается на мужчину. Предплечья напряжены, и я не могу отвести взгляд от того, как кожа натягивается на мышцах, когда Даниил со всего размаха бьет противника в солнечное сплетение. Этот удар должен вырубить мужчину, но тот даже не вздрагивает, словно не чувствует боли. Это ненормально!

И тут меня осеняет. Когда посетитель пришел, он был обычным, а вот когда примерил перстень…

– Сними кольцо! – кричу я, понимая, что, возможно, это единственный способ остановить нападающего. Молюсь только, чтобы Даниил меня послушал, потому что предложение звучит глупо.

Тени на стенах темнеют, становятся гуще. Хозяйка злится, ведь что-то идет не по ее плану.

К счастью, Даниил не спорит и не пытается задавать уточняющих вопросов, а делает то, что я сказала.

Но отобрать перстень не так-то просто.

Парень выглядит сосредоточенным. Мышцы напряжены, а сам он будто готовится к прыжку. Он хватает мужчину за руку, пытаясь скрутить, но противник с нечеловеческой силой вырывается, отбрасывая Даниила. Парень ударяется о стол у входа. На пол летят каталоги, несколько ручек и папина любимая чайная пара. Черт!

– Даниил! – кричу я, но он уже поднимается. Лицо напряжено, но в глазах – решимость. Не пострадал, слава богу! В отличие от изящной фарфоровой кружечки и блюдца. Антикварных, естественно. Других не держим.

Мужчина снова наступает. Его движения становятся все более угловатыми, словно дух, управляющий им, теряет терпение. Даниил использует это. Он делает ложный выпад влево. Противник на миг теряет бдительность и переводит взгляд, и в этот момент Даниил резко бросается вперед, хватает его за руку с перстнем и с силой дергает. Надеюсь, он не сломает ему палец.

На наше счастье, перстень сидит неплотно.

Раздается глухой щелчок, и кольцо соскальзывает с пальца. Мужчина замирает на мгновение, а потом обмякает и падает на пол как подкошенный.

– Что с ним? – с ужасом выдыхаю я и кидаюсь к безжизненному телу. Но тут же притормаживаю, так как из кольца вырывается черный клубящийся дым. Он выглядит зловеще. Дух, заключенный в перстне, теперь свободен. В помещении будто кто-то приглушил свет. Тени становятся длиннее и гуще, а дух мечется по мастерской, словно ищет новое убежище. Его взгляд – если это можно назвать взглядом – останавливается на Данииле.

– Нет! – кричу я, но уже поздно.

Дух бросается на парня, но зависает в полуметре, уткнувшись в невидимую стену, Даниил резко выкидывает вперед руку, на которую намотаны простые деревянные четки. Они начинают светиться тусклым теплым светом, разгоняя темноту вокруг.

– Не получится, – сквозь зубы выплевывает Даниил. Его голос тверд, но в глазах мелькает напряжение. – И не только поэтому. Ты ведь знаешь: тут нет того, кто подходит тебе! Уходи! И ее забери!

Дух отскакивает, словно обжегшись. Он мечется по комнате. Со стены падает задетая им картина, разлетаются по всему полу визитки и рекламные проспекты.

– Спрячься за деревянный прилавок! – кричит Даниил, не сводя глаз с духа.

Я прижимаюсь к стене и послушно сползаю вниз, укрывшись между коробкой печенья, мусорным ведром и бутылками для кулера. Чувствую, сердце готово вырваться из груди. Хозяйка Медной горы все еще здесь, ее тень на обоях кажется более четкой, будто она наблюдает за происходящим с холодным интересом. Перед входом слышится возня, и я, не удержавшись, осторожно выглядываю, вцепившись в деревянный угол старинного прилавка.

Даниил делает шаг вперед, четки в его руке светятся ярче. Дух, словно загнанный зверь, бросается в угол, но там его встречает свет от четок. Он издает звук, похожий на шипение, и начинает растворяться, как дым на ветру.

– Уходи, – говорит Даниил, его голос звучит как приказ. – Уходи, пока еще можешь! Быстро!

Дух исчезает, оставляя лишь запах гари и тишину, которая после всего этого хаоса кажется оглушающей. Вместе с ним уходит и Хозяйка, но, мне кажется, на дальней стене, оклеенной зелеными ретрообоями, я до сих пор вижу ее едва заметную тень. Остроконечный кокошник, извивающуюся змеей косу и стройный силуэт, затянутый в малахитовый сарафан.

Выбравшись из своего закутка, я приваливаюсь к стене. Сил подняться и оценить ущерб нет. Руки дрожат, а голова кружится. Даниил подходит ко мне, его лицо напряжено, но в глазах – облегчение.

– Маш, ты в порядке? – спрашивает он и протягивает руку, помогая мне подняться.

Его голос – низкий и немного хрипловатый, будто парень только что пробежал марафон.

«Ну, или дрался», – напоминаю я себе.

Он произносит мое имя, и что-то в его интонациях заставляет меня вздрогнуть. Рука, помогающая мне подняться, кажется такой сильной, но при этом нежной. Когда его пальцы касаются моей ладони, я чувствую, как по коже пробегает легкая дрожь. Наверное, это просто дурацкое волнение.

Смотрю на него внимательнее, пытаясь понять, не пострадал ли парень в драке. На первый взгляд нет. Даже дыхание не сбилось и одежда в полном порядке. На нем простая черная футболка, обтягивающая торс, и темные безразмерные джинсы. Сверху короткая кожаная куртка, а на руке – деревянные четки, которые кажутся такими же древними, как и перстень, который принес мне столько неприятностей.

Мне хочется задать кучу вопросов, в том числе и почему четки светились, почему исчез дух. Истерично закричать: «А что, духи вообще бывают?» Но пока я просто не могу найти слов и на настойчиво продублированный вопрос Даниила способна только кивнуть.

Мой взгляд падает на лежащего без сознания мужчину и на перстень, который теперь валяется на полу, ничем не примечательный. Просто кусок металла с камнем.

– Что? Что это было? – наконец выдыхаю я, в одном вопросе выразив все смятение и эмоции. Голова кружится, перед глазами все плывет, и, признаться, я боюсь позорно отключиться перед парнем, который мне, кажется, нравится. Впрочем, видимо, в голове у меня полнейший кисель, если я думаю об этом, а не о том, что в центре пола в папиной мастерской лежит тело.

Даниил смотрит на меня, его янтарные глаза кажутся еще глубже в полумраке мастерской.

– Это долгая история, – говорит он, отвечая на вопрос, который я уже забыла, что задала.

Наблюдаю за парнем и невольно залипаю на его губах, с трудом понимая, что Даниил от меня хочет.

– Но сейчас тебе нужно отдохнуть.

Я киваю, но не могу отвести взгляд от его губ. Он замечает это, и уголки его рта слегка приподнимаются в улыбке, которая заставляет мое сердце биться еще быстрее. Это по-любому реакция на стресс. Я слышала, что экстремальные ситуации сближают и заставляют испытывать влечение. Похоже, со мной происходит именно это.

Глаза в глаза. Замерев, мы стоим и смотрим друг на друга. Сердце бухает как сумасшедшее, и я плыву. От его взгляда, от неестественных янтарных глаз. От запаха – смеси чего-то древесного и теплого, напоминающего костер в холодную ночь.

– Нам нужно убрать за собой, – тихо говорит Даниил, мягко отнимая ладонь и указывая на тело.

– А он вообще жив? – уточняю с подозрением, пытаясь унять дрожь.

– Жив, – уверенно говорит парень.

Я киваю. Правда, мне почему-то кажется, Даниил лукавит, чтобы меня успокоить, но верю в лучшее. Мужчина, лежащий на полу, не виноват. Нападал на меня дух, который управлял им. Мы не можем просто оставить его здесь. Это неэтично по отношению к нему и к папе. Как вообще это все объяснять? Если я скажу родителям, что на меня напал дух и за этим наблюдала Хозяйка Медной горы, меня упрячут в дурку сразу же. Я не представляю, как выйти из этой ситуации!

Впрочем, похоже, Даниил знает, что делает. Он совершенно спокоен и собран, словно не первый раз избавляется от нежелательных свидетелей. Парень присаживается рядом с телом и обращается ко мне:

– Поможешь?

«Не помогу!» – хочется смалодушничать мне, но я закусываю губу и вымученно киваю.

– На раз-два. Но учти, он тяжелый! – предупреждает Даниил. – Поднимай ногами, а не спиной, а то сорвешь. Один я его не вытащу… – Парень задумывается. – Ну так, чтобы не поранить.

Мы осторожно поднимаем мужчину. Он действительно тяжелый и обмякший. Похож на тряпичную куклу. Мне хочется еще раз спросить, жив ли он, потому что дыхания я не чувствую, но я вспоминаю детское правило. Не задавай вопросов, на которые не хочешь слышать ответы.

Даниил подхватывает тело под мышки, а я поддерживаю за ноги. Это невероятно тяжело и неудобно. Это даже не мешок картошки. Я нелепо семеню к двери, не понимая, как Даниил передвигается задом. Кажется, я не могу сделать больше ни шагу. Просто кину свою ношу, но так нельзя, и я превозмогаю, понимая, что сильнее, чем о себе думала. И, похоже, Даниил откуда-то это знает.

Мы выносим мужчину из мастерской, стараясь двигаться как можно тише. На улице уже темно, и это на руку – меньше шансов, что нас кто-то заметит.

– Лавочка, – шепчет Даниил, указывая головой на скамейку у входа в мастерскую.

Мы аккуратно усаживаем мужчину, прислоняя к спинке. Его голова слегка падает на грудь, но дыхание ровное. С ним все будет в порядке, я уверена.

– Надо вызвать «Скорую»… – предлагаю я, с жалостью изучая осунувшегося посетителя.

– Давай закроем мастерскую и позвоним. Я уверен, ему ничего не грозит, а «Скорая» приедет быстро. Ты же не хочешь, чтобы нас поймали рядом с ним? Уверена, что сможешь объяснить случившееся?

Я отрицательно мотаю головой и неуверенно отступаю от лавочки, чувствуя себя отвратительно. Этот человек пострадал из-за меня, а я думаю, как прикрыть свою задницу вместо того, чтобы помочь ему.

– Перстень, – напоминаю я, когда мы заскакиваем в распахнутую настежь дверь мастерской.

Даниил берет кольцо с пола, его лицо напряжено. Он кладет перстень в маленькую бархатную коробочку. Нечаянно касаюсь кончиками пальцев его руки и вздрагиваю. Хочу отдернуть, но залипаю в колдовских янтарных глазах – в них плавится золото. В вороте майки короткая, но толстая золотая цепочка, на руке массивное кольцо – кажется, Даниил не зря учится на ювелира. У него определенно страсть к драгоценностям. Разорвать зрительный контакт непросто. Тепло разливается по моей груди, и я все же отворачиваюсь.

Взяв из рук Даниила футляр, прячу коробочку в сейф и закрываю тяжелую дверцу, чувствуя легкое облегчение.

– Давай убираться отсюда, – предлагает парень, и я соглашаюсь.

Собираю раскиданные вещи, проверяю, все ли в порядке, и звоню отцу, чтобы сказать: кольцо в сейфе, а заказчик не пришел. После этого тут же набираю «Скорую».

Кладу трубку и смотрю на Даниила. Он стоит рядом. Его руки в карманах, но я вижу, как он напряжен. Взгляд скользит по моему лицу, и что-то внутри меня сжимается.

– Пора уходить, – порывисто замечает Даниил, нервно оглядываясь.

И мы отступаем в сторону от запертой двери мастерской, прячась в тени зданий. Не останавливаясь, идем до конца улицы, перебегаем дорогу и ныряем в темноту дворов спального района. Сегодня мой спаситель без своего «железного коня». Даже жаль.

Мы останавливаемся в переулке, и я чувствую, как напряжение начинает спадать, хотя сердце еще рвется из груди. Да и вопросы, которые крутятся в голове, не дают покоя.

– Дань, – начинаю я, поворачиваясь к нему. – Что это было? Кто ты? И почему ты здесь? Ты ведь знаешь меня… ну ту, прошлую. Почему же шарахаешься? Расскажи мне, я не могу вспомнить.

Он смотрит на меня, его глаза поблескивают в полумраке. В них читается борьба между желанием рассказать и необъяснимым страхом.

– Это долгая история, Маша, – признается он, и по голосу я понимаю, что ничего от него не добьюсь.

Это злит! Я должна докопаться до правды!

– Мне нужно знать, – настаиваю я, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. – Это касается меня.

Он вздыхает и проводит рукой по волосам, взъерошивая их каким-то до боли знакомым жестом.

– Я понимаю, но пока не могу. Давай я провожу тебя домой, нужно поспать.

– Будто получится уснуть! – раздражаюсь я.

Парень усмехается:

– Поверь, сегодня ты будешь спать как младенец.

Я хочу возразить, но понимаю, что он прав. Усталость накрывает волной, даже подташнивать начинает.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Но обещай, что расскажешь.

Он смотрит на меня, и в его глазах появляется что-то теплое, почти нежное.

– Пока не могу, – повторяет он, а я даже теряюсь.

Но зато честно.

– Но они же так и будут охотиться за мной? Так ведь? Что мне прикажешь делать?

– Быть осторожной… – Он пожимает плечами и вырывается немного вперед, заставляя двигаться следом.

– Всю жизнь? – шиплю я, но Даниил бесстрастен.

– Нет, какое-то время.

– А потом?

– А потом я все решу. Верь мне.

Не знаю почему, но я ему верю. Больше не спрашиваю, это бесполезно. Но чем дальше, тем сильнее хочу разобраться в том, что происходит.

Прикрываю дверь, прислонившись к ней спиной. В прихожей пахнет старыми книгами и лавандой – бабушка, как всегда, расставила сухие букеты по вазам восемнадцатого века. Из гостиной доносится мерный стук клавиш: она печатает статью, не отрываясь от ноутбука даже вечером. В моей семье все творческие, увлеченные и вечно занятые.

– Маш, – зовет бабушка с кухни, – зайди на минуту.

Она сидит за кухонным столом в кремовом твидовом костюме (видимо, так и не успела переодеться, пришлось срочно что-то доделывать), волосы убраны в безупречный пучок. На столе – чашка с позолотой из сервиза прадеда, рядом стопка книг с пометкой «Горные мифы Урала».

– Выпей чаю. Ройбуш с мелиссой. – Она не отрывает взгляда от экрана, но рука уже тянется к серебряному подносу. – Ты сегодня выглядишь… неконгруэнтной.

Кусаю губу. Словарь ее вежливых уколов я изучаю с детства. «Неконгруэнтная» – значит «как загнанный лось».

– Просто устала. Голова болит, – беру чашку, чтобы скрыть дрожь в руках. Фарфор звенит о блюдце.

– Мигрень? – Она, наконец смотрит на меня, поправляя очки в тонкой золотой оправе. – Или последствия гиперстимуляции лимбической системы?

Черт. Она читала мои учебники по психологии и физиологии высшей нервной деятельности? Или за год моего отсутствия прикупила свои?

– Второе, – бормочу, делая глоток. Травяной напиток обжигает язык.

– Интересно. – Бабушка со щелчком закрывает ноутбук. – Гиппокамп, как известно, тесно связан с…

– Бабуль, завтра, правда? – перебиваю, ставя чашку так резко, что жидкость расплескивается на салфетку с гербом. – Я еле на ногах держусь. И голова правда сейчас взорвется.

Бабушка замирает, оценивающе скользя взглядом по моим сжатым кулакам и дрожащим ресницам. Потом вздыхает, доставая из ящика флакон с маслом лаванды.

– Нанеси на виски. И спи не менее восьми часов. Завтра, если захочешь поговорить… я закончу с Георгием Семеновичем к полудню.

Кивнув, бегу в комнату. Бабушка в своем репертуаре. Парой слов умеет вывернуть тебя наизнанку.

Сбрасываю кроссовки, падаю на кровать лицом в подушку. За стеной снова стрекочут клавиши. Под этот успокаивающий знакомый звук хорошо засыпать. Переворачиваюсь на спину и, как и велела бабушка, наношу на виски лавандовое масло. Прикрываю глаза и плаваю в этом запахе, невольно прокручивая в голове события сегодняшнего вечера.

Передо мной в голове – глаза Даниила. Не янтарь – жидкое золото, как на византийских мозаиках из бабушкиных лекций. Камни в мастерской словно оживали, когда он приближался. А тот черный дым… Будто иллюстрация из старинных книг в библиотеке деда – зловещая пульсирующая масса. И чешуйки, мелькнувшие на скуле, когда он наклонился подобрать мой телефон. Крупные, как у змеи. Кто же ты такой, Даниил, и как тебя найти?

Вскакиваю, лихорадочно листая чаты. Оля… Папа… Даже сантехник дядя Витя. Нет. Ни одного следа. В общем чате группы, куда меня включили девчонки, Даниила тоже нет.

– Призрак, – шиплю, швыряя телефон в груду подушек. – Или галлюцинация?

Но тогда не только у меня. На пары Даниил приходит исправно.

– Понедельник, – шепчу, утыкаясь лицом в прохладную простыню. – Я найду его в понедельник.

Просыпаюсь поздно и с удивлением понимаю, что не одинока. Семья только начинает собираться за большим овальным столом в столовой. По дому плывет запах блинчиков и клубничного варенья.

Завтракаем не спеша, как можем себе позволить только в выходные. Папа ковыряется в тарелке больше, чем ест. Он снова увлечен. Размышляет вслух о новом заказе – колье из уральских аметистов. Мама уже ушла в мастерскую, оставив на столе пустую тарелку, недопитый кофе и телефон. Опять весь день будет без связи.

– Странно, – говорит папа, поднимая на меня взгляд и совершенно неожиданно меняя тему. – Владлен Олегович так и не появился. Говорил, перстень нужен срочно. Может быть, ты просто его пропустила?

– Как ты себе это представляешь?

Глотаю комок в горле. Вспоминаю того человека с каменным лицом, черный дым, сбегающий из трещины… Становится жутко.

– Не в курсе, почему он не пришел, – бормочу, отодвигая тарелку. – Может, передумал.

Папа хмурится, помешивая чай в чашке серебряной ложечкой ручной работы.

– Передумал? За такие деньги? – Он пожимает плечами. – Сомневаюсь.

Вскакиваю из-за стола, едва не опрокинув стакан сока.

– Сегодня явится, наверное. Может быть, вчера у человека просто поменялись планы? А сейчас мне пора! Оля ждет! Мы с ней сегодня договорились прогуляться по ТЦ.

Бабушка провожает меня задумчивым взглядом, но молчит. Ее пальцы замерли над клавиатурой, будто она уловила фальшь в моем голосе.

Погода сегодня не радует. Сейчас льет как из ведра. Я тоскливо смотрю из-под козырька подъезда на лужи и вызываю такси. Успеваю вымокнуть до нитки, пока бегу в сторону машины.

Кафе «Мельхиор» пахнет корицей и подгоревшим кофе. Оля уже сидит у окна, размазывая капучино-арт в виде сердечка. Ее рыжие кудри (замечаю, что они совершенно сухие, видимо, везучая подруга успела до дождя) сливаются с осенним пейзажем за окном.

– Ты выглядишь как мокрый еж, – бросает она, подвигая мне тарелку с круассаном. – Что случилось? Взорвала мастерскую?

– Ты в окно вообще не смотрела? – бурчу я и, игнорируя круассан, хватаю обжигающе горячую чашку.

Оля, видя мое состояние, уже налила в нее ароматный горячий чай из стоящего на столе пузатого чайничка. Значит, не только смотрела в окно, но и позаботилась обо мне. Это мило.

Плюхаюсь в кресло и как на духу рассказываю подруге подробности вчерашнего вечера.

– Ничего себе у вас приключения… – восхищенно тянет Оля. – Я теперь официально в команде Данечки. Маша, хватай и не отпускай.

– Я бы рада! Но я даже номер его телефона не знаю!

– Я предлагаю действовать по старому доброму принципу, – выдохнув, говорит Олька.

– И как же?

– Отстреливать зайцев по одному. Сегодня у нас визит к Роману Георгиевичу. Вот и пойдем порадуем его своим присутствием. А то, поди, скучает мужик субботним днем. А здесь мы, такие красивые. Он нам выложит все, что мы хотим узнать. А потом подумаем, как найти твоего Даниила, если потерпеть до понедельника не вариант.

– Пошли. – Я согласно киваю и брезгливо надеваю все еще сырую куртку. – Только захватим чего-нибудь к чаю. Идти с пустыми руками как-то неприлично.

– Как скажешь! – легкомысленно отзывается Олька. – Зайдем в пекарню на углу Кленовой и Ленина, там шикарные эклеры. Пальчики оближешь.

Согласно киваю, и мы выходим на улицу. Сквозь тяжелые низкие тучи пробивается лучик солнца, и дождь прекращается. Это отлично, потому что зонта ни у меня, ни у подруги нет.

Мы покупаем набор эклеров, в котором, кроме традиционных, есть с карамельным кремом, фисташковые, с голубикой, малиновые и с кленовым сиропом, и направляемся к подземному переходу. Роман Георгиевич живет в новостройках на другой стороне дороги. Это новый, недавно отстроенный район.

Оля ежится перед дверью в квартиру, прижимая к груди коробку с эклерами – ее версии «тактичного подкупа». Дверь открывается с легким шипением, и нас окутывает запах старой бумаги и розы. Ароматизатор с тонкими бамбуковыми палочками стоит на полочке у входа, рядом с ним валяется связка ключей.

Квартира Романа Георгиевича похожа на библиотеку будущего: стеклянные стеллажи до потолка, подсвеченные мягким желтым светом. Книги стоят идеальными рядами, корешки переливаются золотым тиснением. На столе у окна – бар-глобус, а на стене – огромная карта Урала, истыканная красными флажками. Места нашего края, которые успел посетить Роман Георгиевич.

– Мария, Ольга, проходите. – Преподаватель указывает в сторону комнаты. – Извините за беспорядок. Готовлю материал к конференции.

Роман Георгиевич поправляет модные очки в тонкой черной оправе, и я замечаю: пальцы у него дрожат. Как тогда, когда он пришел ко мне в больницу. Я чувствую, он в моем обществе ощущает себя некомфортно. Как с призраком. «Или живым мертвецом», – приходит в голову еще одно сравнение.

Оля, не дожидаясь приглашения, плюхается на диван, отодвинув в сторону книги и папки.

– Мы тут, собственно, по делу, – начинает она, открывая коробку. – Вам эклеры! Маша испекла.

Я? Серьезно?

Я бросаю на нее убийственный взгляд. Иногда Олин креатив пугает.

– Благодарю. – Преподаватель вежливо отодвигает десерт и с подозрением косится на меня. Конечно, я бы тоже не поверила в озвученный Олей бред. – Чем могу помочь?

Оля толкает меня локтем в бок, но подобрать слова непросто.

– Эм… – Пока собираюсь с мыслями, непроизвольно тереблю кончик косы. – Вы знали, что Андрей интересовался моим прадедом?

Роман Георгиевич замирает, словно этот вопрос его напугал. Какое-то время мужчина не отвечает.

– Да, – наконец говорит он, вздыхает и, сняв очки, трет переносицу. – Он пришел позапрошлой весной. Сказал, хочет сделать сюрприз своей девушке – восстановить историю ее семьи.

– И вы поверили? – вырывается у меня. – Ну то есть… причина звучит, мягко говоря, странно.

Оля наступает мне на ногу, призывая помолчать.

– Он показался… увлеченным. – Преподаватель встает, подходит к шкафу с ящиками, помеченными годами. – Просил доступ к архивам и заметкам Данилы Зверева. Говорил, мечтает узнать больше о предке девушки. Почему я не усомнился? Наверное, потому, что фигура Даниила Зверева действительно выдающаяся. Нет ничего противоестественного в желании изучить его получше. Неважно, твой он предок, предок твоей девушки или просто выдающийся житель твоего края.

Это объяснение меня удовлетворяет. Роман Георгиевич достает папку с надписью «Экспедиция-2023». Внутри – ксерокопии пожелтевших страниц, карты с пометками, распечатанные GPS-координаты.

– Вот его маршрут. – Он кладет передо мной лист. Красная линия петляет по карте, упираясь в Чертово ущелье. – Я советовал обойти этот участок. Он не то чтобы сложный или опасный… Скорее никакой. Вдали от привычных туристических троп, поэтому малоизученный. Но Андрей почему-то хотел идти именно здесь. Мне кажется, это не было прихотью. В Чертовом ущелье, где произошла трагедия, находилось то, что на самом деле интересовало Андрея. Что именно, я не знаю.

Мои пальцы сжимают край стола. Тот самый обрыв. Камни, падающие с ревом. Испуганные глаза Андрея и бесконечное ощущение падения… По спине течет холодный липкий пот.

– А это. – Преподаватель достает стопку листов, – копии из дневника вашего прадеда. Оригинал, увы, не сохранился. Разве что в личной коллекции твоей бабушки. Но мне об этом ничего не известно.

– Мне тоже, – задумчиво отзываюсь я и беру дневник.

Страницы испещрены угловатым почерком. Открываю на середине пожелтевших, небрежно скрепленных листов.

«3 июня 1897 г. Рада показала мне пещеру. Здесь спит сердце гор…» Дальше текст обрывается, будто страницу вырвали.

– Почему не все страницы? – спрашиваю, листая.

– К сожалению, это все, что у меня есть. – Роман Георгиевич смотрит в окно, где дождь стучит по стеклу. – Некоторые записи… утеряны.

– Спасибо, – шепчу, забирая папку. – Это… важно. Вы очень нам помогли.

– Мария… – Он запинается, будто слова застревают в горле. – Будьте осторожны. Некоторые тайны пусть лучше остаются погребенными. Не знаю, что пытался найти Андрей, но повторения трагедии допустить нельзя. Горы не хотят раскрывать свои тайны.

Мы с Олей прощаемся и выходим под дождь, который теперь льет как из ведра. Подруга молчит. Это необычно для нее. В такси открываю папку. На карте Чертово ущелье обведено в кружок. Мне кажется, его нарисовал Андрей.

Дождь стучит по крыше как каменная дробь.

– Как ты думаешь, он все знал? – спрашиваю подругу. Мне даже имя не нужно произносить. И так понятно, о ком идет речь.

– Ты должна у него спросить сама, – уверенно говорит Оля.

Я сомневаюсь.

– Мне не хочется с ним говорить. А если в том обвале на самом деле, пусть и косвенно, виноват Андрей?

– Тогда ты тем более должна с ним встретиться и все обсудить.

Не сговариваясь, мы едем ко мне. По дороге молчим. Дождь прекращается, и я вижу, как между низкими тучами мелькает солнце.

Дома тихо. Папа в мастерской, мама в студии, бабушка тоже ушла по делам. Даже зеркало сегодня отражает меня, а не Хозяйку. Возможно, потому, что я не одна. Со мной Оля.

Приношу нам чай в комнату. Оля, устроившись на моей кровати, разглядывает нарисованный мной в порыве вдохновения портрет Даниила.

Ставлю поднос с пузатым прозрачным чайником и чашками на небольшой журнальный столик и устраиваюсь рядом с подругой.

– Звони! – приказным тоном говорит она, а я сжимаю телефон до побелевших костяшек. На экране – фото с прошлого лета: мы с Андреем на вершине Чертова ущелья, его рука обнимает мои плечи, лицо залито беззаботной улыбкой. Теперь, кажется, это был спектакль.

Сложно сказать, почему я так и не убрала это фото. Когда я упала с обрыва, телефон был в лагере. Его передали родителям, и он дождался моего возвращения. Старые фотографии… Контакты… Я словно перешагнула через год и продолжила жить дальше. Ну, если судить по галерее моего телефона.

– Он все скрывал, – говорю Оле. – Использовал мою семью, мой интерес к прадеду… Но зачем? Я ведь согласилась на тот поход, потому что Андрей реально сумел меня заинтересовать…

Оля откладывает портрет и вопросительно смотрит на меня.

– Может, он действительно хотел как лучше? – она пожимает плечами. – Люди часто зацикливаются на сомнительных идеях. Выслушай его – вдруг это недоразумение?

– Недоразумение? – Голос дрожит. – Из-за его маршрута погибли люди!

Оля на мгновение замирает, ее взгляд становится серьезным.

– Именно поэтому тебе нужны факты. Собери их, а потом решай. Одну сторону ты выслушала. Поговори с Андреем, а потом с остальными оставшимися в живых. Это будет правильно.

Сопротивляюсь, но пальцы сами нажимают кнопку вызова. Сердце колотится, будто пытается выскочить из груди.

– Да? – Андрей отвечает на втором гудке. За его спиной слышны приглушенные звуки – сложно разобрать, где он. Точно не дома.

– Привет… – Голос звучит хрипло, приходится прокашляться. – Можем встретиться? Сегодня.

Пауза. На заднем плане раздается смех.

– Сегодня? – переспрашивает парень. – Если честно, Маш, не очень удобно…

– Пожалуйста, – с нажимом прошу я. – Мне нужно с тобой увидеться.

Молчание затягивается, но потом Андрей коротко отвечает:

– Ладно. Давай через полтора часа в парке на лавочке. Хорошо? Где обычно.

– Видишь, все не так сложно! – довольно заключает Оля, а я вздыхаю, потому что сложно. Этот разговор словно вытянул из меня все силы.

Переодеваюсь в свитер и джинсы – хотелось бы платье, но погода не располагает. Накидываю куртку и выхожу на улицу. Сначала провожаю до дома Олю, у меня еще много времени, а потом иду на встречу с Андреем, пообещав подруге держать ее в курсе.

Парк встречает шепотом опавших листьев. Андрей уже сидит на лавочке, щурится в экран телефона. В синей куртке, нашей «парной», он кажется чужим. Свою я так и не достала из шкафа.

– Привет. – Сажусь на почтительном расстоянии. Запах его одеколона – все тот же, древесный и резкий.

– Маш… – Он прячет телефон в карман. В глазах мелькает что-то вроде беспокойства. – Я слушаю.

Глотаю комок в горле. Вспоминаю Олины советы: без обвинений, только вопросы.

– Зачем ты это сделал? – начинаю осторожно. – Маршрут, дневник прадеда… Ты же знал, что там опасно.

– Ты снова за свое… – Он отводит взгляд к сухому фонтану, где когда-то под наш смех кружили голуби. – Думал, может быть, ты хочешь поговорить о нас.

Становится неловко. Я не хочу говорить «о нас». Более того, в моей сумасшедшей голове никаких «нас» уже и не существует.

– Прости, – почти искренне выдыхаю я, – но мне правда нужно во всем разобраться.

– Хотел помочь тебе, – бормочет он. – Ты всегда мечтала узнать правду о семье. А я… – внезапно его рука тянется ко мне, но останавливается в воздухе. – Я думал, мы найдем то, что свяжет тебя с предком.

– Но люди погибли, Андрей! – Голос срывается, но я тут же беру себя в руки. – Я чуть не погибла. Почему ты проложил маршрут именно там?

Он сжимает переносицу, будто борясь с неприятными воспоминаниями.

– А я не разрабатывал его… – Его голос дрожит. – Поверь, я не хотел этого. Карты и схемы маршрутов мне дал Роман Георгиевич. Я просто попросил составить наш путь таким образом, чтобы он совпадал с передвижениями Данила Зверева…

Смотрю на его лицо – знакомые черты, но теперь они кажутся чужими. Нет зловещих искр в глазах, только усталость и растерянность. Кто же из этих двоих мне врет?

– Но ведь поездка была полностью твоей идеей. Что тебе на самом деле нужно было в горах?

Андрей резко встает, поправляя куртку.

– Я пытался сделать что-то важное! Для нас! – В его голосе мелькает обида, и мне снова становится немного стыдно.

– Для нас? – Тоже поднимаюсь, чувствуя, как дрожат колени. – Но ведь маршрут, детали… все это ты разрабатывал без меня. Ты и позвал-то меня в последнюю очередь.

Он замирает, а потом медленно отступает к дорожке.

– Прости. Я правда не хотел, чтобы все закончилось так. И не ищи, пожалуйста, виноватых. Было расследование. Это просто несчастный случай. Чудовищный, страшный… но так бывает.

Сказав это, Андрей разворачивается и уходит прочь, даже не прощаясь. Мне кажется, это точка в наших отношениях. Даже не больно. Смотрю ему вслед, обнимая себя за плечи. Сердце не рвется на части – лишь ноет.

Достаю телефон. В галерее удаляю наше последнее совместное фото. «Мой» превращается в безликое «Андрей К.» Так бывает.

Домой иду коротким путем, срезая по старой, не восстановленной части парка. Тропинка петляет между кустов, как змеиный след. Темнота здесь гуще, чем в остальном парке, – свет фонарей не проникает сквозь спутанные ветви терновника, но сейчас еще сумерки, поэтому можно разглядеть не только силуэты, но и цвета. Небо окрашено в розовый. Шуршание листьев под ногами кажется слишком громким. В ушах до сих пор звенит голос Андрея: «Не ищи виноватых». Ага, конечно. Будто я могу отрешиться от ситуации и выкинуть ее из головы, как, очевидно, выкинул ее сам Андрей.

Ветер рвет с веток последние листья, и я вздрагиваю, когда что-то цепляет куртку сзади. Оборачиваюсь, но это лишь колючка, впившаяся в ткань. Выдыхаю. Но через три шага слышу хруст гравия. Уже не под моими ногами.

– Кто здесь? – Голос звучит хрипло, будто не мой.

Тишина. Потом – шаги. Медленные, тяжелые. Из тени деревьев выступает мужчина. Высокий, с неестественно квадратными плечами. Лицо… словно высечено из камня, с грубыми сколами вместо черт. Глазницы пусты, но я чувствую, как он смотрит. Отступаю, спотыкаясь о корни.

Каменная рука хватает меня за предплечье. Боль пронзает до кости, хриплый крик вырывается из горла – и тут внутри что-то щелкает. Тепло растекается по венам, как расплавленный металл. Тело движется само: выкручиваюсь из захвата, чувствую, как сухожилия мужчины скрипят, словно перетираемый щебень. Жесткая подошва ботинка врезается противнику в колено – раздается треск, будто ломается бетонная плита.

Мужчина падает, но тут же вскакивает, и теперь я вижу: трещины на его лице светятся тусклым малахитовым отсветом. Чертовщина в моей жизни набирает обороты!

– Отстань же! – шиплю, отпрыгивая в сторону. Рука тянется к земле, хватает обломок ветви – сучья впиваются в ладонь, но боль лишь подстегивает.

Каменный человек бросается вновь. Время замедляется: вижу, как его кулак летит к лицу, каждую неровность кожи-камня, каждый скол. Приседаю, ветка со свистом рассекает воздух и вонзается ему в бок. Звук, будто топор ударил по мрамору.

Он замирает. Трещина от удара расползается по торсу, как паутина. Зеленоватый свет пульсирует изнутри. Еще удар – висок. Каменная голова взрывается осколками, от которых я едва успеваю увернуться. Тело разрушается, превращаясь в груду булыжников, и только теперь я замечаю: среди обломков блестят крошечные кристаллы. Я не знаю, откуда приходит понимание: именно они вдохнули в голема жизнь.

Дышу так, будто пробежала марафон. Ладонь жжет. Закатываю рукав – от запястья до локтя тянется тонкая прожилка. Не синяк, не царапина. Малахит. Изумрудно-зеленый, с переливами, как на броши бабушки. Трогаю – холодный, твердый. Безумие набирает обороты.

Из кустов доносится шорох. Второй? Третий? Не жду. Бегу, не разбирая дороги, пока огни улицы не бьют в глаза. Останавливаюсь у фонаря, дрожащими пальцами закатываю манжет и снова смотрю на руку. Прожилка тускнеет, становится почти невидимой. Но она там.

– Что со мной происходит? – шепот растворяется в скрипе веток.

В кармане вибрирует телефон. Сообщение от Оли.

«Как встреча? Все ок?»

Глотаю комок в горле. Пишу: «Да». Потом стираю. Печатаю: «Есть новости». И быстро добавляю: «Но все завтра».

Поворачиваю к дому. Снова начинается дождь. Но холод не чувствуется. Меня немного колотит, думаю, из-за сильного выброса адреналина.

Дом встречает тишиной и привычным запахом лаванды. Здесь тихо, все разбрелись по своим комнатам, бабушка, скорее всего, спит. Родители, наверное, сидят, смотрят сериальчик, поэтому прохожу к себе, стараясь никого не разбудить.

Запираюсь на все замки, прислоняюсь спиной к холодной древесине и медленно сползаю на пол. Рукава свитера задрались, обнажая малахитовую прожилку – теперь она тянется от запястья почти до локтя, будто река на карте неизвестного континента.

Трогаю пальцем: гладкая, холодная, чужая. Но когда закрываю глаза, чувствую под кожей слабую пульсацию, будто в жилах течет не кровь, а расплавленная руда.

Что за фигня со мной творится? Это вообще опасно?

Немного прихожу в себя и отправляюсь в ванную, стараясь побыстрее проскользнуть мимо зеркала, которое теперь мертво и безмолвно. Я знаю почему. Хозяйка перестала меня просить, теперь она действует силой, и только одному богу известно, как долго получится от нее бегать. Мне нужно как можно быстрее во всем разобраться, только так получится найти решение проблемы.

В голове вата. В ванной включаю ледяную воду. Брызги попадают на лицо, стекают за воротник, но в себя прийти не получается. В зеркале – бледное лицо с синяками под глазами, волосы в колючках репейника. Выгляжу как персонаж кошмара. Морщусь и вдруг замечаю: в зрачках мелькает зеленоватый отсвет. Моргаю – исчезает.

– Соберись, – шепчу себе и остервенело умываюсь холодной водой. А потом и вовсе встаю под холодные струи, чтобы смыть с себя этот вечер.

Выключаю свет и залезаю под теплое одеяло. Я замерзла, но зато перестает трясти. Правда, пока не получается уснуть. Глаза сами открываются, выискивая на потолке трещины и узоры, которые вдруг складываются в очертания каменного лица нападавшего. Поворачиваюсь на бок, впиваюсь взглядом в часы: 2:47. Время тянется как расплавленная смола.

Как засыпаю, сама не понимаю, просто мир вокруг медленно меркнет. Точнее, одна реальность заменяется другой.

Травяной запах влажного мха бьет в нос раньше, чем открываю глаза. Лежу на спине, а надо мной небо ясное и неестественно синее – такого не бывает в реальности. Поднимаюсь, ощущая под пальцами упругий ковер из лишайников. Вокруг лес, вечнозеленые величественные ели и низкорослый кустарник, усыпанный мелкими красными ягодами.

Это место одновременно и знакомо, и нет.

Иду на звук воды. Ручей извивается меж камней, вода прозрачная, кристально чистая. Наклоняюсь и опускаю в нее руку. Ледяная.

– Не пей, – шипит что-то за спиной, будто я собиралась.

Оборачиваюсь. Между стволами скользит огромный полоз – чешуя переливается черным нефритом с золотыми отблесками, глаза – как два огненных шара. Он поднимает голову, касаясь мордой моей руки. Ожидаю от себя страха, паники, но внутри лишь спокойная уверенность, будто встретила верного пса.

– Ты… мой? – Провожу ладонью по холодной чешуе, чувствуя перекатывающиеся мышцы. Полоз огромный, сильный и, пожалуй, красивый. Насколько может быть красивой огромная змея.

Полоз урчит, вибрируя всем телом, и устремляется вперед, оглядываясь, словно ждет. Иду за ним. Лес редеет, уступая место скалам, испещренным жилами меди. Перепрыгиваю через трещины, откуда валит дым с серным душком, и вдруг понимаю: я не устаю. Возможно, потому что я во сне, а может, потому что уже не совсем человек.

– Марья-искусница! – Голос гремит над горами, как удар молота о наковальню. Кажется, он доносится отовсюду.

Поднимаю взгляд. На вершине утеса в платье из кованой меди стоит Хозяйка. Черные волосы заплетены в тугую косу, в которой тонкими прожилками сверкает золото и серебро. Она манит рукой, и земля под ногами вздымается, образуя ступени. Полоз толкает меня мордой в спину, заставляя двигаться вперед.

– Пора, – говорит Хозяйка, когда я оказываюсь перед ней. Ее пальцы касаются моей малахитовой прожилки, и та вспыхивает, прожигая свитер. – Горные жилы зовут тебя. Много работы для новой искусницы.

Сердце колотится, но не от страха – от восторга. В груди распирает. Меня ждут великие свершения.

– Что я должна делать? – спрашиваю настороженно.

Сегодня я вижу ее впервые. С тех пор, как сын великого полоза нашел меня в лесу после обвала, минул месяц. Магические камни Урала помогли мне восстановиться. Она, Хозяйка, позволила мне жить, и я благодарна ей за это и готова вернуть долг. Не только свой, но и Даниила Зверева, который не закончил свою работу для Хозяйки и сбежал из Горного царства.

Хозяйка улыбается, но ее лицо словно высечено из камня. Ноль эмоций и будто приклеенная улыбка.

– Работы много, пойдем…

Я протягиваю руку, но Хозяйка не успевает ее взять. Полоз вдруг взвивается, чешуя с грохотом рассыпается, и из облака пыли выходит Даниил. Тот самый – с глазами, как расплавленное золото. Но сейчас его кожа покрыта тонкими змеиными чешуйками. Хватает меня за запястье.

На лице Хозяйки появляется первая эмоция – гнев. А я понимаю, что это уже не воспоминание. Или воспоминание, которое относится совсем к другому времени. Мы будто перескочили на несколько месяцев вперед. На мне изменилась одежда, волосы отросли, и теперь лоб перехватывает шнурок. А еще вдохновение сменяется усталостью.

– Не слушай ее. Каждый узор, каждое творение будет высасывать из тебя силу. Ты сгоришь, как твой прадед.

Это наш первый разговор про опасность служения Хозяйке.

Отдергиваю руку, смеюсь – звук звенит будто стеклянный.

– Ты же сам часть этого мира! Почему против? Здесь мы можем быть вместе. Не этого ли ты хотел?

– Потому что видел, как они гибнут. – Голос Даниила дрожит. – Ты еще не понимаешь, что значит отдать душу горам.

– Она сильнее других, Данила. Ты знаешь это, – вступает в разговор Хозяйка. – Ее место здесь. В мире людей Марья не сможет раскрыть свой талант в полной мере, а здесь для нее все самоцветы гор, огненные помощники и бесконечное количество времени. Ни болезней, ни старости…

– Она врет! – Даниил упрямо сжимает губы и смотрит на меня с вызовом, а я не знаю, кому из них верить.

Внезапно из тумана выходит Андрей. На нем та самая синяя куртка, а в руках – прядь моих волос. Они переливаются малахитом, как живая руда.

– Прекрати, Маш. – Он сжимает прядь, и я чувствую жгучую боль у виска. – Посмотри на себя! Ты превращаешься в каменную прислужницу. Ты уже не человек, ты мертва… погибла тогда, в обвале. И чем дольше ты в Горном царстве, тем меньше в тебе человеческого. Твой предок понимал опасность, вот и сбежал.

Подношу руку к лицу – пальцы полупрозрачные, с прожилками камня. Но вместо ужаса чувствую восторг.

– Это прекрасно, – шепчу. – У меня впереди вечность. Вечность, когда я могу творить!

Андрей бледнеет, отступает. Он слишком человек и в Горном царстве долго быть не может. Он вообще чужеродная фигура в этом сне.

– Ты сойдешь с ума. Статуей станешь, как те истуканы в мастерской деда!

Хозяйка кладет руку мне на плечо, и ее прикосновение прожигает ткань.

– Они боятся твоей силы. Иди ко мне.

Делаю шаг вперед, но Даниил бросается между нами.

– Одумайся! Если ты начнешь творить для нее, обратной дороги не будет.

– А я и не хочу назад! – кричу, и эхо разносится по ущельям, срывая камнепады.

Вскакиваю на кровати, задыхаясь. Простыни мокрые от пота, в горле першит, будто надышалась пеплом. Стучу кулаком по груди – под кожей бьется обычное сердце, а не кусок магмы.

– Сон. Это был сон.

Но когда задираю рукав пижамы, малахитовая прожилка все еще там. Теперь она тянется до плеча, и от нее расходятся тонкие веточки к ключице. Трогаю – холодно. В зеркале, в полутьме, глаза светятся слабым зеленым отсветом. Сон или не сон? Мне кажется, я потерялась между двух реальностей.

Не знаю, как дожить до понедельника. Я припру Даниила к стенке и выясню все, что он знает! Только так! Он не уйдет от меня!

Сползаю с кровати и сажусь на пол, прижимая колени к груди. Из-под двери тянет сквозняком.

Тело дрожит, но внутри – странное спокойствие. Хозяйка права. Я чувствую это в каждом камне под кожей: я сильнее, чем думала. Сильнее их всех. В этом сон прав. Может ли он быть воспоминанием о прошлом или это просто мои страхи, мысли и терзания, которые больное воображение пытается ночью переварить? Вполне реальный сценарий, но какая-то истина во сне есть. Понять бы еще, какая. Что из увиденного ночью произошло со мной на самом деле?

Достаю телефон. 5:12. Сообщение с неизвестного номера: «Будь осторожна с камнями».

Сна ни в одном глазу. За окном только-только начинает светать. В комнате совсем темно, поэтому пробираюсь на кухню, варю себе кофе и возвращаюсь с дымящейся чашкой. От привычного плывущего по комнате аромата в голове немного проясняется.

Включаю настольную лампу и сажусь в кресло у окна. Закидываю ноги на подоконник и не спеша пью кофе. Свет раннего утра рисует на штукатурке причудливые тени – то ли ветви за окном, то ли трещины, как в каменном лице напавшего на меня голема.

Незнакомое слово всплывает в моей голове сразу с пояснениями. Големов Хозяйка использует для мелких поручений, в том числе и в мире живых, куда ей нет хода.

Не знаю, откуда это в моей голове. Кажется, ко мне начинают возвращаться воспоминания. Пока их очень мало. Они обрывочные и не складываются в общую картину. Я до сих пор не знаю, что со мной случилось, зачем я нужна Хозяйке и что скрывается за тем обвалом. Был ли он случайностью, как все говорят.

Перебираю в голове обрывки сна: Хозяйка, Даниил-полоз, Андрей с малахитовой прядью… Рука машинально тянется к прожилке на предплечье, спрятанной под рукавом свитера. Она холоднее, чем кожа вокруг. Неужели я и правда превращаюсь в камень? Как такое может быть?

– Бред. Просто мозг перегрелся от вчерашнего, – бормочу, опуская ноги с подоконника и отставляя пустую чашку. Тело ноет, будто меня переехал каток.

Достаю телефон. Неизвестный номер светится в списке сообщений как угроза. Печатаю: «Даниил, это ты?» Отправляю. Три точки танцуют, исчезают. Ответа нет.

– Ладно. – Встаю, потягиваюсь до хруста в позвонках. – Подождем до девяти.

До семи пью чай на кухне, разминая пальцами виски. Бабушкины травы горчат сегодня сильнее обычного. В восемь начинаю ходить кругами по комнате, наступая на скрипучую половицу у книжного шкафа. В восемь сорок пять набираю номер.

– Алло? – Голос мужской, сонный. Не Даниила.

– Извините, я… ошиблась номером, – бормочу смущенно. Ну вот, испортила человеку выходной.

Вешаю трубку, чувствуя, как горит лицо. Что за чертовщина? Хочется есть. Дом за пределами моей комнаты начинает потихоньку оживать.

В столовой пахнет гречневой кашей и топленым маслом – бабушкин воскресный завтрак. Солнце бьет в окно, раскрашивая скатерть в ромбы света через жалюзи.

– Маш, садись, остынет! Ты сегодня проснулась очень удачно, не к холодной каше. – Мама машет ложкой, ее фартук испачкан глиной. Видимо, уже успела поработать над эскизами в углу гостиной.

Усаживаюсь на «мое» место за столом. Творческие люди все с чудинкой. У нас дома поделены ложки, вилки, чашки и посадочные места. Если на мой стул садится кто-то другой, я чувствую себя некомфортно. Но такое бывает редко, как правило, если дома гости.

Бабушка наливает ройбуш в старинную чашку. Ее взгляд скользит по моему лицу, задерживаясь на синяках под глазами.

– Ты сегодня бледная, Маш. Опять мигрень? Тебе бы врачу показаться.

– Нет, просто плохо спала, – отмахиваюсь я и тут же вру: – Пришла в голову идея броши. Вставать зарисовывать было лень, а уснуть я не могла, боялась забыть. Вот и крутилась с боку на бок. Обычное дело.

Мама оживляется, доставая из кармана эскиз:

– Я тоже сегодня спала урывками! Посмотри! Заказали скульптурную группу для сквера у администрации – «Семья горняков». Придется переехать в мастерскую, но это того стоит!

Киваю, впитывая ее эмоции. Мама всегда так, новая работа вызывает у нее восторг. Про «переехать в мастерскую» она, конечно, шутит. Скорее, имеет в виду, что будет уходить ни свет ни заря и возвращаться ночью. Впрочем, как правило, так и бывает.

– Георгий Семенович прислал новые материалы по уральским сказам. После завтрака посмотрим? – обращается ко мне бабушка.

Я часто помогаю ей разбирать материалы для научных исследований, но на сегодня у меня свои планы.

– Потом, – отвечаю автоматически, пряча руки под столом. Малахитовая прожилка пульсирует под свитером, будто напоминая о себе.

После завтрака сбегаю к себе в комнату, где меня ждет дневник предка. Точнее, его копия. Она не внушает такой сильный трепет, но все равно руки дрожат перед погружением в историю.

«3 мая 1897 г.

Сегодня Рада показала пещеру с жилами, что светятся без огня. Говорит, это жилы самого Горного Царя. Предупредила не трогать…» – читаю я.

Листаю дальше. Пропущенные страницы, обрывки фраз. Карта, нарисованная дрожащей рукой, – горы, помеченные крестиками. Один из них – в Чертовом ущелье.

– Да что же ты скрывал? – шепотом спрашиваю бездушные страницы. Неужели и правда был в горном царстве и потом сбежал оттуда?

За окном гудят машины, где-то кричат дети во дворе. Закрываю глаза, пытаясь собрать мысли. Обрывки снов, каменный человек, малахит под кожей… Дневник почти пуст – одни намеки да полуистлевшие страницы.

«Одной не справиться», – понимаю я и утыкаюсь лицом в ладони.

Встаю, поправляя свитер, чтобы закрыть руку. Бабушка у себя, наверное, разбирается с материалами, присланными ее знакомым краеведом.

– Бабуль, можно войти? – Стучусь в полуоткрытую дверь кабинета.

Бабушка сидит за бюро с зеленой лампой, разбирая стопку пожелтевших листов. На стене портреты. Есть и фотография прадеда в деревянной раме, его пронзительный взгляд будто следит за мной.

– Конечно, солнышко. – Она откладывает документы, поправляя шаль на плечах. – Что-то случилось?

Достаю из кармана ксерокопию дневника прадеда, которую мне дал преподаватель.

– Ходила к Роману Георгиевичу, – поясняю я. – Мне не дает покоя та экспедиция. Почему Андрей выбрал такой путь? Что он там искал? Или искал не он… Короче, Роман Георгиевич дал мне ксерокопию дневника Данилы-мастера, но она неполная. Может быть, у тебя есть расширенный вариант.

Бабушка берет из моих рук листы и читает вслух.

«…18 сентября 1899 г.

С. П. хвалил, говорил, что я достиг больших успехов… Скоро новая экспедиция. Думаем направиться в сторону Чертова ущелья».

– С. П?.. – Поднимаю взгляд. – Это кто?

– Самоил Прокопьевич Южаков, полагаю. Учитель Данилы Зверева. Твой прадед до самой смерти переписывался с ним. Был дружен. Это уже после смерти Данилы родственники его учителя решили, что часть славы и открытий твоего предка принадлежит и им.

– Но… – Я теряюсь. – Как так-то?

– Жадность и жажда наживы. – Бабушка пожимает плечами. – Так часто бывает.

– Так что с дневником?

– Дневник Данилы… – Она вздыхает, проводя рукой по старой фотографии на столе. – Он пропал еще до моего рождения. Мама говорила, что после его смерти часть записей забрали в архив, а остальное сгорело при перевозке. То, что у тебя, – это, к сожалению, все. Мне самой безумно жаль.

– Но Андрей… Он мог откуда-то знать больше?

– Даниил и правда часто бывал в Чертовом ущелье. Это не какая-то тайна. Общедоступная информация, которая есть везде. Там он собирал образцы редких минералов.

Бабушка достает альбом с вырезками из газет тридцатых годов. На пожелтевшей странице заголовок: «Геолог Зверев открыл новое месторождение кварца».

– Но почему это интересует тебя сейчас?

– Андрей… – Имя обжигает губы. – Его маршрут совпал с прадедовым. Думаю, он что-то искал там.

Бабушка хмурится, ее пальцы сжимают край альбома.

– Это как раз объяснимо. Самоил был не только учителем Даниила. Они с Данилой десятилетиями работали вместе. Вот, – тычет в строчку, – в девятьсот пятом году он финансировал экспедицию в Чертово ущелье. Южаковы… – Она произносит это, словно горький упрек. – Самоил считал, что без его наставлений твой прадед не совершил бы ни одного открытия. И Данила уважал учителя, но не думал, что после смерти его дети попытаются присвоить себе часть открытий.

– А при чем здесь Андрей?

– Бабушка Андрея была Южаковой. Она помнила и суды, и скандалы с требованием прав на коллекцию минералов. Семья Южаковых всегда тянулась к славе, как моль к огню. Возможно, Андрей наткнулся на старые записи Самоила. Одно время они даже требовали, чтобы рядом с фамилией твоего деда на всех трудах стояла и фамилия его учителя. Но это требование было бредовым.

Как интересно и неожиданно. Я перебираю в голове обрывки разговоров с Андреем. Его одержимость маршрутами прадеда, странные вопросы о «наследии Зверевых»…

– То есть в Чертовом ущелье могло быть что-то, что искал еще Самоил?

– Возможно. – Бабушка встает, поправляя складки платья. – Но все это домыслы. Южаковы десятилетиями рылись в архивах, пытаясь найти «неопубликованные работы» Данилы. Думаю, это просто попытка присвоить чужую славу.

– Значит, Андрей мог найти какие-то… заметки Самоила? – не унимаюсь, чувствуя, как сжимается желудок.

– Возможно. – Бабушка закрывает тетрадь, ее голос звучит приглушенно, будто она признается в грехе. – После смерти Данилы Самоил забрал часть его полевых заметок. Самоил знал о Чертовом ущелье больше, чем кто-либо. Если его записи сохранились… – Пауза. В ее глазах мелькает что-то похожее на страх: – Там могло остаться то, что Данила боялся обнародовать.

– Например? – не отступаю.

– Гипотезы. Слухи. – Она резко встает и подходит к окну. – В те времена геологию часто смешивали с мистикой. Кто-то говорил о кладах, кто-то – о том, что именно там расположен вход в Горное царство… Но это уже выдумки Бажова, которые Южаковы поддерживали очень активно. Они вообще любили громкие заявления. Помню, в шестидесятые один из их родственников утверждал, что нашел «секретную карту» Данилы. Оказалось, подделка.

Я киваю, но внутри все кипит. «А если не подделка? Если Андрей все-таки нашел что-то реальное?»

– Спасибо, бабуль, – бормочу, вставая.

– Машенька… – Она вдруг берет мою руку, и я замираю, боясь, что бабуля заметит малахитовую прожилку. – Не зацикливайся на этом. Южаковы лишь сеют сомнения. Твой прадед был великим ученым, и его наследие – здесь. – Она указывает на полки с книгами.

Медленно киваю и возвращаюсь к себе в комнату. Мне нужно хорошенько обо всем подумать. Значит, про экспедиции моего прадеда Андрей мог знать задолго до знакомства со мной?

Что же получается? Андрей нашел в архивах своей семьи информацию о том, что находится в Чертовом ущелье? Снарядил экспедицию и отправился в надежде найти… Только что? «Клад» звучит намного реалистичнее, чем «вход в Горное царство».

Если верить легендам, Даниил Зверев сбежал из Горного царства от Хозяйки Медной горы. Он же мог прихватить самоцветы? Сказания переплетаются с реальностью. Интересно, во что из всего этого верил Андрей? И, главное, при чем здесь я?

Вообще, наша встреча с Андреем случайна? Или он специально познакомился со мной, зная, кто мой дед?

И если предположить, что в записях своего предка Андрей нашел упоминания о спрятанных сокровищах, которые их семья почему-то считала своими или просто хотела присвоить, зачем он взял меня с собой в горы? Разумнее было бы отправиться одному? И этот обвал? Он случайность или нет?

Ничего не понятно! Мне нужно попасть к Андрею домой, это необходимо. Я знаю, где находится кабинет. Именно там, скорее всего, хранится архив. Только так я смогу что-то выяснить. Но рассчитывать на приглашение в гости опрометчиво. Мы поругались, и я слишком явно продемонстрировала свое желание разобраться в случившемся.

Понимаю, что не могу во всем этом разобраться, и звоню Оле – одна голова хорошо, а две лучше. Рассказываю подруге о том, что узнала, и тут же получаю ответ:

– Я знаю, как можно попасть домой к Андрею! – радостно говорит она. – Я постараюсь это провернуть.

– Как? – удивляюсь я.

– Сейчас же конец октября! На следующей неделе Хэллоуин, будет традиционная вечеринка. У Андрея родители уехали на конференцию. Он всем уже растрепал, что дом в его распоряжении на неделю. Постараюсь в понедельник взять его на слабо.

– Хочешь заставить Андрея провести вечеринку на своей территории?

– Мне кажется, это хорошая идея.

Я не считаю идею хорошей, но не спорю. В любом случае у меня самой других идей нет. Даже если я пересилю себя и приду домой к Андрею, допустим, чтобы попросить прощения за то, что наговорила… он не спустит с меня глаз, и попасть в кабинет будет проблематично. Если же у Оли получится развести моего бывшего на вечеринку, то придут все. В толпе будет несложно затеряться.

Следующее утро встречает меня туманом, вязким, как желе. Автобус до университета ползет сквозь молочную пелену, стекла заляпаны грязью – вчера шел дождь. Прижимаю лоб к холодному стеклу, пытаясь прогнать остатки сна: черные с золотым отблеском чешуйки на скуле Даниила, тень полоза на стене… Иногда мне кажется, явь смешалась со сном. Или все же с навью.

Прожилка под свитером пульсирует в такт биению сердца. Как моя жизнь превратилась в бесконечную сверхъестественную карусель?

Я устала, не выспалась, и единственная причина, по которой я сегодня еду учиться – Даниил. Мне нужно поговорить с ним.

Но место на первом ряду пустует. Если на первой паре я надеюсь, что парень просто проспал, то к третьей понимаю: ждать бессмысленно. Даниила сегодня не будет.

Ловлю на себе взгляд старосты Кати – рыжей девчонки с серебряным кольцом в носу. Она хихикает, перешептываясь с соседкой. Заметила, как я буравлю взглядом пустующее место. Становится слегка не по себе.

На учебе сосредоточиться не получается. Я витаю где-то в облаках, иногда тупо таращусь за окно, иногда гадаю: неужели Даниил не пришел из-за меня? Не хотел отвечать на мои вопросы или все прозаичнее и просто так совпало?

– Мария, а вы как считаете? – Голос Федора Петровича разрывает тишину аудитории.

Вскакиваю, роняя конспект. Листы разлетаются по полу, обнажая мои каракули на полях – спирали, похожие на змеиные кольца.

– П-простите… – блею я, ругая себя за рассеянность. – Кажется, я прослушала вопрос.

Он хмурится, поправляя очки.

– И всю предыдущую часть лекции. Советую меньше витать в облаках. Геология не терпит рассеянности.

Скомкано прошу прощения и стараюсь до конца пары держать себя в руках и не отвлекаться, а едва звенит звонок, вылетаю из аудитории и взглядом нахожу нашу старосту Катю. Остановившись возле стены, она копается в рюкзаке. Вокруг галдят студенты, пахнет кофе из автомата.

– Кать, у тебя есть номер Даниила? Или его соцсети? – спрашиваю как можно нейтральнее, будто мне все равно. И вопрос, скорее, дежурный.

Она поднимает взгляд, поправляя рыжую прядь волос.

– Соцсетей у него нет. Вроде вообще не сидит нигде. – Она роется в телефоне, листая список чатов. – Вот номер, только он редко онлайн. А тебе зачем?

– Спасибо! – Я быстро записываю цифры сразу в память телефона и тут же набираю, проигнорировав вопрос.

«Абонент недоступен», – сообщает мне нейтральный женский голос.

Катя уже уходит в сторону столовой, смеясь с подругой. Бегу следом, едва не врезаясь в парня с подносом.

– Катя, подожди! А адрес его знаешь? – кричу ей вслед, пытаясь заглушить шум столовой.

Она оборачивается, приподнимая бровь. Рядом ее подруга Лера ежится, жуя булку.

– Адрес? – Катя смотрит на меня с подозрением. – Ты вообще в себе? Зачем? Ты к нему в гости, что ли, решила заявиться? Маш, я все понимаю, парень симпатичный, но это перебор.

Лера хихикает и тыкает ее локтем:

– Ой, да она влюбилась! А говорили, что она вернулась… – Лера машет рукой у виска и дипломатично говорит: – Странная. Нормальная она, дай ей адрес.

– Не влюбилась! – Краснею, будто меня поймали на чем-то постыдном. – Он… он забыл толстовку в аудитории. Хочу вернуть. Ничего такого…

Но, кажется, мои слова только убеждают подружек в том, что их догадки верны. А может быть, виной всему вспыхнувшие щеки.

Катя закатывает глаза и издает скептический смешок, но потом все же листает список студентов на телефоне.

– Ладно. Пиши: улица Шахтерская, семнадцать. Представления не имею, где это. Судя по всему, какая-то окраина… Удачи тебе! И будь осторожнее, район подозрительный! Ольку, что ли, возьми с собой.

О нашей дружбе знают все. В том числе и моя новая группа. Как и о том, что я встречаюсь с Андреем. Странно, что мне это не припомнили. Наверное, стоит свалить как можно быстрее, пока кто-нибудь из девчонок не уточнил, чего это я бегаю к одному парню при наличии другого. А снова оправдываться и доказывать, что мы расстались, я не хочу.

– Спасибо огромное! – выдыхаю, хватаясь за телефон, будто адрес, который я только что туда внесла, может испариться.

Последнюю пару прогуливаю. Все равно на учебе сосредоточиться не могу. Надо найти Даниила, поговорить с ним и хотя бы немного отвлечься от всей этой мистики. Я уверена, парень может ответить на мои вопросы. Только вот захочет ли? И у меня на него есть ответ: нет, не захочет. Но это неважно. Я умею быть настойчивой, и на этот раз у него не получится избежать разговора.

Трамвай номер семь везет меня на окраину, где асфальт сменяется гравием. Дома здесь покосившиеся. Многие с заколоченными окнами. По адресу, записанному в телефоне, нахожу черные ворота с облупившейся табличкой: «ул. Шахтерская, 17».

Это не покосившаяся избушка. Особняк девятнадцатого века. Некогда величественный, сейчас он напоминает разлагающийся труп. Выбитые окна – пустые глазницы, обвалившаяся черепица – клочья кожи. Ветер свистит в щелях, выдувая из-под двери клубы пыли. За домом в зарослях крапивы притаился черный мотоцикл.

«Даниил здесь», – екает сердце. Но… неужели парень действительно живет в этом странном месте? Это же бред! Получается, у Даниила просто нет своего дома?

Сердце болезненно сжимается в груди, а вопросов становится еще больше.

Дверь противно скрипит. Внутри пахнет плесенью и железом. Пыль оседает на губах, заставляя кашлять. Жутковатое, совершенно нежилое место. Тонкий лучик фонарика телефона выхватывает обломки мебели: шкаф с вырванными дверцами, кресло с торчащими пружинами, словно ребра скелета. На каминной полке – потускневшая фарфоровая ваза, изъеденная временем.

Когда-то, лет этак сто, а может быть, и сто пятьдесят назад здесь было красиво, а сейчас дом мертв и разлагается.

Передергиваю плечами. От подобных сравнений не по себе.

– Даниил?! – кричу я. Эхо разносится по комнатам и растворяется в полуразрушенных стенах. Ответа нет.

В гостиной натыкаюсь на зеркало в раме из черненого серебра. Трещина делит его пополам, искажая отражение. В правой половине – я, бледная, с синяками под глазами. В левой – пустота. «Зазеркалье», – думаю я, но на ум приходит другое, смутно знакомое слово: «Навь». Я почти готова увидеть там Хозяйку, но она, как и обещала, больше не приходит ко мне сама.

Вздрагиваю, когда замечаю, как за спиной по стене скользит тень. Извивающаяся, гибкая. Чешуйчатый контур мерцает в полутьме. Словно гигантский змей, сотканный из тьмы.

– Что за… – Шепот застревает в горле.

Осторожно отступаю. Нога неудачно натыкается на кирпич, и я начинаю заваливаться набок. Взмахиваю руками, пытаясь поймать равновесие, но ничего не получается. Падаю, ударяясь локтем о пол. Боль пронзает до самого плеча. В глазах искры, но я не свожу глаз с тени. Та замирает, будто наблюдая за мной. Мне несложно представить немигающие янтарные глаза. От страха перехватывает дыхание. Но я вспоминаю свой сон и, сама не веря, что я это делаю, шепчу:

– Это ты? Даниил? – вскакиваю и прижимаюсь спиной к стене и стараясь скрыть дрожь в голосе, говорю: – Покажись!

Тень дергается, устремляясь к потолку. Воздух густеет, пахнет серой. Прожилка на руке горит, будто предупреждая.

«Беги», – шепчет инстинкт. Я и бегу, но не из дома, а к лестнице. Именно там в последний раз мелькнула тень змеи. И мне кажется, если я поймаю полоза, то смогу поймать и Даниила.

Ступени скрипят под моим весом. Перил нет – только гнилые балки. Наверху коридор с дверями, сорванными с петель. В последней комнате – следы: свежая грязь на подоконнике, смятые газеты, недавно заваренный «дошик». В углу на покосившемся комоде – вполне современный электрический чайник.

– Даниил! – кричу, подбежав к окну. Сама не понимаю, зачем. Понятно же, он не откликнется.

Шорох за спиной. Оборачиваюсь. Тень полоза в дверном проеме, чешуя переливается малахитовым блеском.

– Хватит! – Психуя подхватываю с пола кусок кирпича и бросаю в стену. Осколки штукатурки осыпаются, тень растворяется.

Злюсь. На то, что разговор сорвался. За то, что меня пугали. Не знаю, Даниил или кто-то другой. Из меня будто разом выкачали все силы.

Спускаюсь, спотыкаясь о каждую ступень, и выскакиваю на улицу.

Воздух резко пробивает рев мотора, из-за угла дома с визгом шин вылетает черный мотоцикл. За рулем парень в черной куртке, лицо скрыто шлемом. Но я не сомневаюсь, кто под ним.

– Гад! – кричу, делая шаг на дорогу.

Но он уже исчезает за поворотом, оставляя за собой шлейф пыли. Сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Ну, ничего! Вечно ты от меня прятаться не сможешь!

Мысли обрывает вибрация телефона.

Достаю его дрожащими пальцами. В Телеграме горит сообщение от Оли:

«Вечеринка в 20.00, нужно быть красивенькими. Встречаемся у ТЦ в 16:00. Не опаздывай, а то останешься в рваных джинсах!»

Взгляд цепляется за время: 15:37.

«Черт! Черт!» – Мысленно выругавшись, окидываю взглядом улицу. Автобусная остановка в двух кварталах, но между ними стройка с перекрытым тротуаром. Бегу, перепрыгивая через лужи и бетонные блоки.

Ветер хлещет по лицу, смешивая запах выхлопных газов с ароматом осенней гнили из придорожных канав. На остановке толпа. Школьники с рюкзаками, бабушка с тележкой, парень в наушниках, отбивающий ритм кроссовкой по асфальту. Как назло, автобус отъезжает, когда я уже в пяти метрах.

– Стой! – кричу и машу руками, но водитель равнодушно закрывает двери. – Паразит!

Красный габарит огоньков тает в тумане. Следующий только через двадцать минут.

– Супер, – шиплю я, плюхаясь на мокрую скамейку.

Телефон снова вибрирует.

Оля: «Куда ты пропала? Почему не отвечаешь?»

Устало печатаю ответ:

«Все нормально, просто на другом конце города. Немного задержусь. Не начинай без меня примерку».

Туман сгущается, превращая соседние дома в серые призраки. Перевожу дыхание и почти перестаю злиться на сбежавшего от меня Даниила, но все равно не понимаю. Зачем? И что делать, если и завтра он не придет в университет? Снова ловить его дома? Но таких домов целый город… Нет никакой гарантии, что парень продолжит прятаться здесь, может запросто перебраться в соседний. Неужели больше негде переночевать?

Врываюсь в торговый центр, едва переводя дыхание. Оля машет мне из кафе за стеклянной витриной. Подруга устроилась в уютном уголке за столиком из светлого дерева. Тут мягкие коричневые диваны и гирлянды в виде медных шестеренок. Запахи ванили и свежемолотого кофе обволакивают, как плед.

Заказываю латте с сиропом лесного ореха и плюхаюсь напротив подруги, сбрасывая рюкзак. Состояние, будто я разгружала вагоны. Мысль, что сначала придется гулять по ТЦ, а потом ехать на вечеринку, удручает. Я хочу упасть в кровать и накрыться одеялом с головой, а открыв глаза, проснуться в другой жизни. Еще бы понять, в какой? А раз этого понимания нет, то придется разбираться с этой.

– Ты выглядишь как загнанный лось. – Оля ковыряет ложкой пенку на капучино. – Что случилось?

– Хотела поговорить с Даниилом. А он сбежал. Буквально. На мотоцикле. – Выдыхаю, делая глоток. Горячий кофе обжигает язык, но я не останавливаюсь. – Мне девчонки дали его адрес. Он был в том доме. Я его видела… Точнее, не видела. Только тень. И живет он в таком странном месте… Зачем он сбежал, Оль? Мне кажется, я схожу с ума.

Оля скептически хмыкает и говорит:

– Разве что на пару со мной. Ты не похожа на сумасшедшую, Маш… просто… – Она неопределенно машет ложечкой с мороженым.

Рассказываю про разрушенный особняк. Оля закатывает глаза.

– Тень, мотоцикл, старый дом… Может, он призрак? Ладно, хватит. Сегодня ты будешь богиней, а не Шерлоком. Ты должна показать Андрею, чего он лишился!

Выпиваю последний глоток латте, ставлю чашку на деревянный стол, Оля уже достает помаду, поправляя макияж в крошечном зеркальце.

– Ну что, принцесса? – Она щелкает сумочкой. – Пора превращать Золушку в роковую красавицу.

– Оль, а ты помнишь же, что мы идем за дневником предка Андрея, а не веселиться? – осторожно уточняю я, но подруга только фыркает.

– Конечно, – подтверждает она и тут же добавляет: – Но одно другому не мешает. А потом, Маш… как давно ты покупала себе красивое платье?

– При условии, что год своей жизни я просто не помню? – спрашиваю я, и подруга утвердительно кивает.

– Вот именно. Платье жизненно необходимо. И туфли. И сумочка.

Мы выходим из кафе, и поток тепла сменяется прохладой кондиционированного воздуха торгового центра. На втором этаже, у эскалатора, останавливаемся перед витриной Velvet. За стеклом – манекен в платье цвета ночи, расшитом серебряными нитями.

– Вот твой вариант. – Указываю, а Оля уже тянет меня за рукав внутрь.

Продавщица в строгом костюме кивает, оценивающим взглядом скользя по моим поношенным джинсам. Оля, не обращая внимания, срывает с вешалки бархатное платье:

– Примеряй. Сразу.

Киваю, потому что спорить с подругой бесполезно.

В узкой примерочной зеркало отражает мое недовольное лицо. Ткань скользит по коже, облегая каждый изгиб фигуры. Вырез на спине оголяет еще одну недавно появившуюся малахитовую прожилку, и я поспешно набрасываю волосы на плечи.

– Вау! – Оля без предупреждения распахивает занавеску. – Ты всех покоришь одним видом. Определенно, этот год неизвестно где пошел тебе на пользу. Ты стала как статуэтка.

Смущенно морщусь и осекаю слишком болтливую подружку.

– Убью, если не заткнешься, – шиплю, но ловлю ее восторженную улыбку в зеркале.

От платья с сожалением отказываюсь: не хочу привлекать внимание к малахитовым прожилкам, которые стали появляться на моем теле. Их немного, но они явно выглядят чужеродно и могут вызвать интерес. А я не хочу пытаться кому-то объяснять то, чего сама не понимаю.

Час прогулок по магазинам сливается в одну бесконечную прогулку. Оля меня все же уговаривает, и я возвращаюсь за тем самым платьем, просто решаю распустить по спине волосы. В одном из фирменных магазинов примеряю лодочки на шпильке, пока Оля крутится перед зеркалом в неоново-розовых туфлях на танкетке.

– Смотри, я как диско-единорог! – Она пританцовывает, сверкая стразами.

– Больше похоже на выросшую фею. – Смеюсь, снимая туфли. От каблуков я определенно отвыкла, но эти шпильки так божественно прекрасны, что я определенно не готова с ними расстаться.

Продавец в следующем магазинчике уговаривает нас на кожаные корсеты, но Оля, ухмыльнувшись, тащит меня к стойке с аксессуарами:

– Серьги-пауки. Твое все, – говорит она.

Но я отрицательно мотаю головой и выбираю другие. В форме змеек. После сегодняшних приключений они кажутся мне актуальными.

Собрав образы, уставшие, но довольные спускаемся на первый этаж, где воздух пропитан ароматом ванили из салона красоты Lumiere. За стеклянной дверью визажист с синими волосами что-то оживленно объясняет клиентке.

– Давай, твой выход. – Оля толкает меня вперед. – Я сделала нам хорошо, и пока ты мчалась с другого конца города, записала нас на макияж и укладку.

Недоверчиво двигаюсь вперед. Макияж и укладку я делала только на выпускной в школе. Я вообще очень ровно отношусь к улучшениям внешности. Я училась в художке, и рука у меня поставлена хорошо. Уж нарисовать стрелки, чтобы они были ровными, для меня не проблема. Как и наложить тени.

Но, пожалуй, Оля права. Иногда приятно, когда это делает кто-то другой.

Мастер усаживает меня в кресло с белой обивкой. Расслабляюсь и отдаю себя в руки профессионала. Пальцы, усеянные кольцами, ловко выводят стрелки, пока я пытаюсь не моргать.

– Драматичный смоки айс, – поясняет аккуратно и ярко накрашенная девушка с сережкой в носу. – Чтобы подчеркнуть глубину взгляда. У тебя невероятно красивые глаза.

Оля, устроившаяся рядом с чашкой капучино, подмигивает мне через зеркало:

– Ты сегодня будешь неотразима.

– Мы, – поправляю я. – Мы сегодня будем неотразимы.

Указываю Оле на освободившееся соседнее кресло. Парикмахер завивает мои волосы в локоны, украшая шпильками с жемчугом. В зеркале отражается незнакомка – шикарная, хрупкая, с глазами, подернутыми дымкой. «Маска готова», – думаю я и улыбаюсь своему отражению.

На парковке таксист щелкает жвачкой, листая TikTok. Оля втискивается на заднее сиденье, поправляя складки своего розового монстра. Мы с ней сегодня хорошо сочетаемся: черное и розовое.

Машина трогается, и я прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Улицы мелькают, как кадры старой пленки. Прожилки под кожей пульсируют в такт ускоряющемуся сердцу. Возможно, хоть одно сегодняшнее мероприятие увенчается успехом. Сердце колотится в груди: признаться, я нервничаю перед встречей с Андреем. Наверное, избежать ее не получится. Все же вечеринка будет проходить в его доме. А если парень меня просто выгонит? Мы же не очень хорошо расстались.

Но я отгоняю от себя такие мысли. Вряд ли. Народу будет много. Одним больше, одним меньше… Зная Андрея, скорее, сделает вид, будто мы незнакомы.

Оля словно читает мои мысли.

– Все будет огонь. – Подруга сжимает мою руку, и блестки, которыми обильно посыпали уложенные локоны, оставляют след на моей ладони.

Расплачиваемся с таксистом и выходим на улицу возле загородного дома Андрея, который переливается разноцветными огнями, как гигантский светящийся в ночи череп. Андрей готовился к Хэллоуину загодя. Такое за полдня точно не организуешь.

Замираю в восторге.

За металлическим забором, обвитым искусственной паутиной, толпятся гости: зомби с реалистичными ранами, черти с трезубцами из картона, парочка человек в костюмах Человека-паука и Женщины-кошки. Несчетное количество вампиров и медсестричек. Музыка бьет из открытых окон, смешивая крики с ревом басов. Праздник в разгаре, и у меня отлегает от души. В такой шумной и разномастной толпе очень легко затеряться.

Оля цепляется за мою руку, блестки на ее щеках мерцают в свете прожекторов.

– Ты помнишь план? – шепчет она, поправляя мою полумаску в виде вороньих перьев. – Готова?

Киваю, хотя план прост: смешаться с толпой, найти кабинет, обыскать до того, как все напьются. Но дом огромный – два этажа с террасой, и я ни разу не была внутри, хотя Андрей постоянно звал к нему на выходные. Но я понимала, такое приглашение – это попытка перейти на новый уровень отношений, к которому я определенно не была готова.

На улице не задерживаемся. Во-первых, холодно, а во-вторых, здесь нет ничего для нас интересного. Только перекидываемся парочкой дежурных приветствий со знакомыми. Тут много как второкурсников, так и ребят из моей прошлой группы, где сейчас учатся Оля и Андрей.

Холл встречает волной тепла и запахом глинтвейна. Стены увешаны паутиной из марли, на люстре качаются резиновые летучие мыши. Атмосфера праздника и легкой сумасшедшинки. Кто-то мимоходом сажает Ольке на плечо игрушечного паука, и подруга на радость всем визжит и стряхивает его на пол, откуда его тут же подхватывает очаровательный вампирчик.

Через толпу пробираемся к лестнице, где Оля внезапно исчезает, увлеченная парнем в костюме Франкенштейна. Остаюсь одна, прижавшись к перилам. Изучаю зал. Слишком много людей, света и звуков, но несмотря на некоторую скованность, мне скорее нравится, чем нет. Я отвыкла от такого, и сейчас словно оказалась в другом мире.

В зеркале напротив ловлю движение – Ксюша. Она стоит у буфета с бокалом в руке, ее латексный костюм очередной Женщины-кошки выглядит слишком пошло, на мой вкус. Впрочем, здесь много таких образов. На грани. Мы с Олей в этом плане почти по-пуритански скромны.

Поймав мой взгляд, Ксюша отворачивается, резко ставит бокал на барную стойку и, развернувшись на каблуках, стремительно уходит.

И что это было? Проанализировать поведение не успеваю, возвращается Оля.

– И что теперь? – Подруга возникает справа. В руках она держит два стакана с кроваво-красным коктейлем.

– Второй этаж. Кабинет должен быть там, – говорю, вспоминая рассказы Андрея о «тихом месте для работы».

Поднимаемся по лестнице, минуя пару, целующуюся в нише под портретом чьей-то прабабушки. Верхний коридор погружен в синий полумрак, лишь из-под некоторых дверей пробиваются полоски света. Не хочу думать, что сейчас происходит в гостевых спальнях. Иду на ощупь, ладонь скользит по шершавым обоям.

– Вот, кажется, здесь. – Я останавливаюсь у массивной дубовой двери.

Осторожно берусь за ручку двери, но дернуть не успеваю, доносятся голоса, смех и шум. Из-за угла вываливается группа в костюмах вампиров, громко споря о том, где туалет.

Несколько человек идут в нужном направлении, а остальные занимают полкоридора. Один из вампирчиков подмигивает Оле. Приходится сначала поддержать разговор на отвлеченную тему, а потом поспешно ретироваться. Пока спускаемся по лестнице, мимо нас проходит еще несколько человек. Да что им на втором этаже – медом, что ли, намазано?!

– По крайней мере, мы поняли, где он… – философски замечает Оля. – Попробуем подняться попозже.

– Поздно, – бормочу я, отступая к окну. За стеклом – сад с тыквами-светильниками и силуэты гостей, курящих в тени беседки.

Возвращаемся вниз, растворяясь в танцующей толпе. У барной стойки Оля заказывает нам воду, а я прислоняюсь к колонне, сканируя зал. Ксюша теперь у камина, смеется с парнем в костюме Дракулы. Ее взгляд скользит по мне, холодный, как лезвие. Андрея по-прежнему нет. Но это и неплохо. Не уверена, что хочу сегодня с ним пересекаться. Смутно понимаю, как себя вести и о чем с ним говорить.

– Ничего. – Оля протягивает стакан. – После полуночи все разбегутся по углам и наступит наше время.

– До полуночи долго, – мрачно вздыхаю я, но делать нечего. Подруга права. Нам остается только ждать. Ну и постараться получить удовольствие.

Пью медленно, чувствуя, как малахитовая прожилка под рукавом пульсирует в такт музыке. В зеркале за баром вижу, как Ксюша исчезает в коридоре, ведущем к кухне.

– А давай попробуем зайти через террасу, – внезапно решаю я. – Там есть выход на второй этаж. Вдруг можно попасть и в сам кабинет.

Оля поднимает бровь:

– Ты уверена?

Нет, но киваю, и мы пробираемся через стеклянные двери в сад. Ночной воздух обжигает лицо, музыка звучит глуше. На каменной лестнице, ведущей к балкону, замечаю окурки и пустые банки. Кто-то уже опробовал этот путь.

– Маш, смотри! – Оля указывает на окно второго этажа. За ним можно с трудом разглядеть массивный стол, заваленный бумагами. Кабинет. И из него есть выход на террасу, как я и предполагала.

Сердце колотится, но внезапно сзади раздается смех. Оборачиваюсь – группа в костюмах призраков вываливается из кустов, размахивая бутылками.

– Назад, – шепчу, оттягивая ее к стеклянным дверям. – Пока не заметили. Да что же им неймется?

Обещаю себе, что больше не буду пытаться зайти в кабинет через это странное место. Мы просто дождемся, когда станет тихо в коридоре второго этажа, и незаметно проскользнем, а то на нас уже скоро начнут странно коситься.

Возвращаемся в дом, где музыка сменилась. Толпа на танцполе раскачивается как маятник. У барной стойки бармен в маске Джейсона разливает шоты, а гости в костюмах зомби заливают в себя все подряд. Думаю, скоро всем точно станет не до нас.

У дальней стены вижу Андрея, который болтает с кем-то из парней. На моем бывшем обычные джинсы и черная майка. Он сегодня не в образе. Странно, вообще-то он любит разные тематические тусовки и с удовольствием принимает в них участие. В то, что он не успел прикупить костюм, не верю.

Он не обращает на меня внимания. Скорее всего, не заметил в толпе. Но я делаю Оле знак, и мы перебираемся в нишу под лестницу. Здесь тише и не так людно. Нас почти не видно из зала, зато мы можем наблюдать и за холлом, в котором идет основная движуха, и за лестницей: сразу видно, кто поднимается на второй этаж, а кто спускается. Ну, и тут подальше от Андрея.

Мы выжидаем момент и делаем третий заход, который наконец-то оказывается удачным. Коридор второго этажа пуст. И я решаю, что глупо тянуть время.

– Ты иди, я постою в коридоре. Если что, дам знак, – говорит Оля, остановившись на повороте.

Киваю и, пока коридор пуст, устремляюсь к нужной двери.

Кабинет погружен в густую темноту, которую слегка рассеивает лишь лунный свет, пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы. Воздух пахнет старым деревом, воском и еще чем-то неуловимым. Ощупываю стену в надежде отыскать выключатель, но потом понимаю, что так я могу себя выдать. Приходится включить фонарик на телефоне.

Луч выхватывает массивный дубовый стол, заваленный бумагами и геологическими картами. Над ним – полки с книгами в кожаных переплетах: «Минералы Урала», «Дневники экспедиций XIX века», «Мифы горных народов». В углу – витрина с образцами пород: малахит с зелеными прожилками, пирит, сверкающий как золото, кварц, пронизанный трещинами.

Да уж… может быть, и зря я отказывалась приезжать с Андреем сюда… Так я бы намного раньше узнала, что его семья интересуется минералами и горами.

Рядом со столом – глобус позапрошлого века, где половина стран названа иначе. На стене – карта Чертова ущелья с пометками красным карандашом. Наш маршрут. Интересно, почему Андрей не выкинул ее после трагедии? Зачем хранит?

Подношу палец к отметке, но в это время скрипит окно.

Сердце останавливается. Отпрыгиваю к стене, роняя телефон. Свет фонаря бьет в потолок, а в проеме окна, занавешенного шторами, возникает силуэт. Человек спрыгивает на пол бесшумно, как кошка.

Дрожащими руками поднимаю телефон с пола, не понимая, что делать дальше. Бежать? Кричать? Замереть?

– Кто… – начинаю, но фонарик выхватывает знакомые черты.

– Даниил?

Он замирает, прижавшись к стене. Его черная водолазка покрыта пылью, волосы растрепаны. В руке тоже телефон.

– Ты? – выдыхаю то ли с облегчением, то ли со страхом.

Он резко подносит палец к губам, приказывая молчать. За дверью слышны шаги – кто-то проходит по коридору. Сердце пропускает удар, но я успокаиваю себя. Там Оля, она предупредит об опасности… если эта опасность будет идти не с улицы. Встречу с Даниилом предусмотреть мы не смогли.

– Как ты… – начинаю шепотом, но он перебивает:

– Что ты здесь делаешь?

– Могу задать тебе тот же вопрос, – огрызаюсь я. – Ну и еще один: какого ты от меня бегаешь?

– Предлагаешь выяснить это именно здесь?

– Ну, другой вариант ты отмел, сначала не явившись в университет.

– У меня были дела, – уклончиво отвечает он.

– А потом сбежав от меня из дома.

– Ты обозналась, – врет он, но я качаю головой.

– Я неплохо изучила твой мотоцикл. Не спутаю с другим. Тебе придется мне все объяснить. Ну или… – Я делаю паузу и указываю подбородком на окно. – Можешь сбежать, но тогда то, что мы ищем, я найду одна. У меня есть подозрение, что мы пришли сюда за одним и тем же.

Кабинет тонет в сизом свете луны, пробивающемся сквозь щель в бархатных шторах. Пыль кружится в луче фонарика, оседая на стопках геологических карт и стеклянных витринах с минералами. Даниил стоит у окна, его плечи напряжены под черной водолазкой.

– Ты как тень, – шиплю, перебирая бумаги в ящике стола. Старые отчеты, фотографии карьеров – ничего полезного. – Появляешься, когда тебе выгодно. И так же неожиданно исчезаешь! Будто так и надо! Я не понимаю тебя!

Парень поворачивается, и свет скользит по острым скулам, подчеркивая упрямый изгиб губ. Сердце подпрыгивает в груди. Красивый. Яркий и необычный. И почему-то хочется добавить «мой».

– Тебе необязательно меня понимать. – Голос Даниила ровный, но в нем слышится надтреснутая нота. – У меня свои причины быть здесь. Как и у тебя.

– Какие? – Я хлопаю пустым ящиком. – Любишь приключения? Или Андрей должен? Мои причины ясны и понятны. Я хочу выяснить, что случилось год назад. А ты?

Даниил резко подходит и, опираясь руками о край стола, нависает надо мной. От него пахнет дождем и чем-то горьким – полынью, может. Лесом и горами.

– Ты не единственная, кому нужно знать правду об обвале. Оставь вопросы на потом. Сюда могут зайти в любой момент. Может быть, лучше потратим время с пользой?

Переводя дыхание, отворачиваюсь к шкафу с книгами. На полке замечаю потрепанный том «Легенды Уральских гор» с закладкой. Листаю – между страниц выпадает пожелтевший листок с координатами.

– Смотри! – Протягиваю Даниилу. – Это те же точки, что были в нашем маршруте.

Он изучает записи, резко поднимает голову.

– Нам надо найти дневники Южакова. Они должны быть здесь.

Начинаем методично обшаривать кабинет. Книги, семейные альбомы, еще много разных мелочей. Один из ящиков стола закрыт на ключ. Даниил внимательно изучает замок, но вскрыть его ногтем нереально.

– Держи. – Достаю из волос шпильку и демонстрирую ее Даниилу. Иногда полезно позволять делать укладку профессионалам. Сама я шпильками не пользуюсь. Они мне кажутся чем-то забытым, из прошлых веков. Но, оказывается, могут быть полезны.

– Ты серьезно? – Парень вопросительно приподнимает бровь, но отступает, предоставив мне доступ к замку.

Пальцы дрожат. Первая попытка заканчивается неудачей, шпилька выскальзывает. Вторая успешнее. Раздается щелчок, но замок не поддается. Опыта у меня маловато. Сюда бы Ольку, она в этом спец и меня научила еще в детстве от нечего делать. Одни летние каникулы выдались на редкость дождливыми, а нас отправили на дачу к Олиной бабушке. Вот мы и развлекались как могли.

– Давай я. – Даниил наклоняется, его рука накрывает мою.

Тепло от прикосновения заставляет дернуться.

– Сама справлюсь, – раздраженно рычу и вырываюсь, чувствуя, как горит лицо. Слишком резко и остро я на все реагирую. Это не злость на Даниила, это злость на себя. Да что такого в этом парне? Почему его присутствие рядом так сильно влияет на меня?

Третий щелчок – замок сдается. В ящике… почти пусто. Только старая смятая карта, которую мы не успеваем рассмотреть, так как раздается стук в дверь.

Два одинарных, один двойной – сигнал Оли. Кто-то идет.

– Черт! – ругаюсь я и начинаю заполошно озираться по сторонам. Почему мы с Олей не обсудили это момент? Куда бежать в случае опасности? Совершенно очевидно, что выходить в коридор рискованно.

Даниил хватает меня за запястье.

– Шкаф. Быстро!

Узкое пространство старого дубового шкафа едва вмещает нас. Даниил залезает первым, я втискиваюсь следом и замираю, прижавшись спиной к его груди. Дверца захлопывается, погружая нас в густую и тягучую, как смола, темноту.

– Не дыши так громко, – шепчет парень мне в волосы.

– Сам не дыши, – бормочу я обиженно. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно за дверью.

Мы стоим опасно близко, соприкасаясь всеми изгибами напряженных тел. Даниил старается отодвинуться, но в узком пространстве шкафа это нереально, и мы лишь плотнее прилипаем друг к другу.

– Прости, – парень даже голову повернуть свободно не может, его дыхание обжигает шею.

– Ничего… – вру я, чувствуя, как по спине бегут мурашки от вынужденной близости.

Даниил крепче, чем кажется. Мускулы рук напряжены. От парня пахнет полынью, дождем и чем-то неуловимо опасным. Даже сейчас, в кромешной тьме, он напоминает хищника, затаившегося перед прыжком.

Щелчок выключателя. Я выглядываю в щелку между дверцами шкафа. Свет просачивается из коридора, рисуя на полу две тени.

Даниил невольно прижимает меня сильнее, его ладонь непроизвольно ложится мне на талию, то ли чтобы удержать равновесие, то ли чтобы успокоить.

– Здесь мы можем спокойно поговорить, – раздается знакомый низкий голос, и мурашки пробегают по спине.

Андрей.

Ему отвечает девушка. Ее я тоже знаю, но Андрей раздраженно ее обрывает. Вполне в его стиле.

Интересно, что эти двое здесь забыли?

Темнота шкафа давит на виски, а я упорно пытаюсь разглядеть хоть что-то. Даниил сзади дышит ровно, тепло от его тела проникает сквозь тонкую ткань платья, а губы, случайно коснувшиеся мочки уха, заставляют екнуть сердце.

– Что она здесь делает? – резкий шепот Ксюши разрывает тишину. Слышу, как она цокает острыми шпильками по старинному паркету. – Андрей, как долго это будет продолжаться?

Пальцы непроизвольно впиваются в край полки. Даниил, будто чувствуя мой порыв, предостерегающе сжимает мою талию.

– Это вечеринка. Здесь могут быть все. – Голос Андрея звучит устало, будто он повторяет это в сотый раз. – В том числе и Маша…

– Вы же расстались? Расстались, Андрей? – Ксюша повышает голос, и я замираю. Воздух в шкафу становится таким густым, что тяжело дышать.

Андрей не отвечает. Он проходит по кабинету и садится на край стола.

– Маша нам нужна, – наконец произносит он, и от этих слов по спине пробегает холодок. Они звучат как-то… зловеще?

– Мне кажется… – начинает Ксюша, но внезапно замолкает, ее слова превращаются в тихий растерянный всхлип.

Приподнимаюсь на цыпочках, пытаясь через щель лучше рассмотреть происходящее: Андрей притягивает Ксюшу к себе, его пальцы впиваются в ее бедра. Парочка жадно целуется с приглушенными стонами. Ксюша вцепляется в его волосы, каблук бьет по ножке стула.

Непроизвольно откидываюсь назад, вжимаясь в Даниила. Его руки автоматически сильнее прижимают меня к себе плотнее, я чувствую каждый мускул. Стыдно. Больно. Но… проще. Я поступила правильно, поставив точку. И совершенно точно никому не сделала больно. Я давно поняла, что не люблю Андрея, но видеть, как его язык скользит по шее Ксюши, все равно неприятно.

– Надеюсь, мы все выяснили? Мне нужна ты. – Андрей отстраняется первым. Его голос хриплый, а дыхание срывается, будто он пробежал марафон.

Ксюша тоже тяжело дышит и поправляет спустившуюся с плеча бретельку.

– Я все еще боюсь…

– Не переживай. – Он проводит пальцем по ее подбородку, оставляя блестящий след от помады. – Я все держу под контролем. И не устраивай, пожалуйста, больше скандалов на людях. Мы всегда можем поговорить спокойно. Наедине. Договорились?

Ксюша покорно кивает. К счастью, парочка двигается к выходу, не планируя здесь задерживаться. Их шаги удаляются, дверь кабинета захлопывается с глухим стуком.

Даниил первым нарушает тишину.

– Твои ноги дрожат, – замечает он шепотом, осторожно разжимая объятия.

– От тесноты, – бурчу, вылезая из шкафа. Колени и правда подкашиваются, но признаваться в этом я совершенно не хочу.

– У тебя точно все хорошо?

– Точно, – отвечаю я.

– Андрей ведь твой парень.

– Бывший, – отрезаю я и решительно направляюсь к столу, показывая, что разговор окончен. – Держит под контролем, – повторяю я фразу Андрея, стирая ладонью пыль с платья. – Интересно, что?

– Узнаем, – говорит Даниил, и в его голосе впервые звучит не злость, а скорее вызов. – А сейчас давай поспешим, пока еще кто-нибудь не заявился.

Тонкий луч телефонного фонарика скользит по корешкам книг, выхватывая золотые буквы на потрепанном переплете: «Южаков 1897–19…» На последних числах тушь расплылась, сделав их нечитаемыми.

Сердце замирает. Тянусь к полке, но Даниил опережает – снимает толстую, потрепанную от времени тетрадь аккуратно, будто боится, что она рассыплется в пыль.

– Вот он, – шепчет парень, открывая пожелтевшие страницы с чертежами и заметками. – Снимай. Быстро.

Быстро переключаю телефон на камеру и фотографирую, даже не пытаясь вчитаться в текст. Надеюсь, в дневнике окажется хотя бы что-то полезное. Вспышка слепит, и я тут же приглушаю ее ладонью. Каждый шорох за дверью заставляет вздрагивать.

На двадцатой странице Даниил резко хватает меня за запястье:

– Хватит. Кто-то идет.

Возвращаем дневник на полку, смещая соседние тома, чтобы скрыть следы. Даниил уже у окна, откидывает штору и, кажется, не собирается ждать меня.

– Ты обещал дать мне объяснения, – шиплю я, ухватив его за рукав.

Парень оборачивается. В полутьме в его бездонных глазах вспыхивают золотые искры.

– Не здесь, – бросает он сквозь зубы, видимо, признавая мое право на правду. – Идем.

– Оля… – Я оглядываюсь на дверь, будто могу разглядеть подругу сквозь стены. – Она ждет меня.

– Так напиши ей. – Парень пожимает плечами. – Скажи, что уехала. Какие проблемы?

Действительно, никаких. Просто в голову сразу не пришло. Пальцы дрожат, набираю: «Мне нужно уехать. Позже напишу. Не волнуйся, у меня все хорошо».

Парень протягивает мне руку с подоконника. Позволяю втянуть себя и осторожно переминаюсь возле открытого окна. Прыгать высоковато и страшно, особенно в туфлях, поэтому снимаю их. Платье задирается, холодный ветер бьет по голым ногам.

– Не смотри вниз, – говорит Даниил, обхватывая мою талию, чтобы помочь спуститься.

Я и не смотрю. Только на пальцы, впивающиеся в ткань платья, и на луну над крышей, которая светит слишком ярко, наблюдая за нашим побегом.

Его пальцы сжимают мою руку так крепко, будто парень боится, что я растворюсь в темноте.

– Я сейчас спрыгну, – шепчет он мне на ухо, – а потом поймаю тебя. Ничего не бойся. Просто прыгни.

Сжав зубы, киваю, хотя высота здесь приличная. Второй этаж, но под окном плоская крыша террасы, на которую мы выбираемся из открытого окна. Даниил легко спрыгивает на землю, приземлившись грациозно и плавно, как огромный кот.

У меня же дрожат ноги. Присаживаюсь на край и начинаю осторожно сползать, сжимая в руках шпильки.

– Так не пойдет, – замечает он. – Сначала туфли брось, а то попадешь мне в глаз.

Разумно. Скидываю туфли и, зажмурившись, лечу вниз сама, успев подумать, что, если Даниил меня не поймает или не удержит, я переломаю себе ноги.

Но он без труда справляется с поставленной задачей. Я попадаю в его объятия, и Даниил мягко ставит меня на ноги.

Осенняя земля обжигает холодом ступни в тонком капроне. Я ойкаю и, как цапля, поджимаю одну ногу, чтобы хотя бы частично сохранить тепло.

– Подожди, – усмехается Даниил, подбирает мои туфли и помогает обуться.

– Спасибо, – смущенно благодарю я, радуясь, что темнота скрывает вспыхнувшие щеки.

Парень берет меня за руку и тянет за собой через двор, где клубится дым от гриля и слышатся вопли пьяного Человека-паука, который поет караоке. Платье цепляется за ветку куста. Даниил высвобождает мой подол, и мы продолжаем путь. Моя куртка осталась в гардеробе, а в одном платье осенней ночью прохладно.

Даниил накидывает мне на плечи свою кожанку, которая пахнет его парфюмом и немного бензином. Она еще теплая от его тела. Меня сразу перестает бить дрожь.

Проходим через двор на улицу, и я замираю.

– Мы на этом… – начинаю я, но Даниил перебивает, указывая на черный мотоцикл у ворот:

– Садись.

Вечернее платье явно не предназначено для прогулок на мотоцикле. Подол задирается выше колен, когда пытаюсь перекинуть ногу через сиденье. Даниил, будто читая мысли, усмехается:

– Для вечеринки – идеально. Для поездки – не очень. Еще есть время передумать.

Он перекидывает ногу через сиденье мотоцикла и смотрит на меня выжидающе.

– Не дождешься, – отвечаю я, вцепляюсь в его плечи и устраиваюсь за спиной.

Парень заводит мотор, рычание которого заглушает мое сердцебиение.

Город проносится мимо. Он сейчас выглядит как акварельный рисунок. Фонари тянутся желтыми мазками, витрины кафе мерцают оранжевыми бликами. Дождь начинается внезапно – первые капли бьют по лицу, холодные и резкие, как иголки.

Даниил прибавляет скорость, и ветер хлещет по щекам, размазывая воду, как слезы. Сильнее прижимаюсь к спине парня в поиске тепла и обнимаю за талию, чувствуя под тонкой тканью футболки крепкие мышцы пресса. Подушечки пальцев покалывает там, где они касаются парня. И я не знаю, чего мне хочется больше: отдернуть ладони или прижать их сильнее.

Запахи смешиваются: мокрая асфальтовая пыль, его шампунь с мятой, дым из ближайшей шашлычной. Повороты мотоцикл закладывает такие крутые, что приходится вжиматься в Даниила, чтобы не слететь. Но парень сосредоточен и уверен. Он управляет мотоциклом так, словно является его продолжением.

Заброшка возникает внезапно, как гриб после дождя. Даниил тормозит резко, шины взвизгивают на мокром асфальте. Мотоцикл дергается, и я падаю грудью парню на спину.

– Приехали. – Даниил глушит двигатель, и на нас обрушивается оглушительная после рокота мотора тишина.

Дождь стучит по ржавой крыше, а я все не могу разжать пальцы, впившиеся в майку Даниила. Он не торопится отстраниться, а я словно выпала из реальности. Не знаю, сколько мы сидим так. Наверное, довольно долго.

– Маша… – Голос звучит приглушенно, как сквозь вату. – Мы на месте.

Отрываюсь, будто обожженная. Его куртка распахивается, но холодно почему-то не становится, придерживаю ее чисто по инерции, чтобы она не упала в грязь.

Дождь стучит по плечам, а я стою, уставившись на облупившиеся стены. Окна, забитые досками, напоминают слепые глазницы.

По спине пробегает холодок. Неприятное место. От него веет тоской и безысходностью, а еще – пронизывающим могильным холодом. Как здесь живет Даниил, не знаю. Свои мысли тут же высказываю вслух.

– Зачем здесь жить? – Голос звучит громче, чем хотелось. – Здесь даже пола нет, не то что стен… брр…

Даниил оборачивается на пороге. Улыбка скользит по его губам, словно он только и ждал этого вопроса.

– Проще показать, – говорит он и протягивает руку.

Шаг за ним по направлению к старому дому, и воздух вокруг густеет, как желе. Под ногами хрустит гравий, но уже не рыхлый, а укатанный. Поднимаю голову – облупившаяся краска на стенах отслаивается, как старая кожа, открывая кирпичи цвета темного вина. Окна вспыхивают янтарным светом, стекла собираются из осколков, будто невидимые руки склеивают их заново. Крыша расправляет плечи, черепица ложится ровными рядами, словно чешуя.

Я изумленно открываю рот и послушно делаю шаг за Даниилом в дом.

– Это… как? – шепчу, но Даниил уже тянет меня за собой через парадную дверь, которая стала массивной, дубовой, с бронзовой ручкой.

Внутри запах плесени сменяется ароматом воска и старой бумаги. Под ногами скрипит паркет, а не проваливается трухлявый пол. Люстра с хрустальными подвесками вспыхивает, освещая стены, покрытые старинными, но хорошо сохранившимися гобеленами. Обрушенный камин обрастает резным порталом из черного мрамора. На его полке появляются часы с маятником, начинающие тикать ровно в такт моему сердцебиению. Языки пламени в каминном портале лижут поленья, которых секунду назад не было.

Над головой с потрескавшегося бетонного свода вырастает фреска: горные пики, окутанные туманом.

– Смотри. – Он проводит пальцем по облупившейся колонне. Штукатурка нарастает, как кора, образуя резные капители.

Слева диван с торчащими пружинами наполняется конским волосом, обтягивается бархатом цвета спелой сливы.

– Этот дом… дышит, – восхищенно произношу я, прикасаясь к стене, где трещина затягивается, словно рана.

– Не он. Мы. – Даниил подходит к окну, и шторы сами расправляются – тяжелый шелк с вышитыми драконами. – Наша сила оживляет это место. Просто нужно знать, как.

Столовая справа материализуется из теней: длинный стол из мореного дуба, стулья с грифонами на спинках. Хрустальные бокалы возникают на скатерти. Свечи, столовое серебро и сложенные хитрым образом салфетки. Это настолько поразительно и красиво, что у меня перехватывает дыхание от восторга.

На лестнице, где еще минуту назад отсутствовали ступени, теперь ковровая дорожка вьется вверх, как ручей. На перилах – статуэтки горгулий: одни смеются, другие скалят клыки.

Никогда бы не подумала, что этот старый, заброшенный дом может быть таким!

– А что было здесь раньше? – указываю на нишу, где сейчас стоит ваза с живыми орхидеями.

– То же, что и везде. – Он ломает печенье с подноса, и крошки превращаются в мотыльков. – Пыль. Паутина. Забытые истории.

Дождь за окном стихает, ударяясь о стекло последними каплями. Дом замирает, балансируя между прошлым и настоящим, будто ждет, какое время мы выберем. А у меня отпадают вопросы, почему Даниил остановился здесь. Это место между мирами удивительным образом ему подходит.

– Кто ты? – спрашиваю я, поглаживая бархат дивана, все еще не в силах поверить, что меня окружает не иллюзия.

Даниил опускается в кресло напротив меня. Откидывает челку и внимательно смотрит, перед тем как дать ответ, словно прикидывая, готова ли я услышать правду. Его движения плавные, завораживающие. Да и сам он, не совсем реальный.

– Не человек, – отвечает наконец просто, будто говорим о погоде. – Хотя ты уже догадалась, так ведь?

Нет смысла отрицать очевидное, и я киваю. Но спрашивала я не совсем об этом.

Даниил поднимается, чтобы перейти в столовую и сделать чай. Я внимательно наблюдаю за его движениями, за тем, как парень закладывает круглую плотную горошину в прозрачный чайник. Завороженно смотрю, как она раскрывается в красивый цветок, и обдумываю то, что услышала.

– Ты… наг? – спрашиваю, когда Даниил ставит передо мной на стол чайник и две небольшие чашки.

В глазах парня мелькает искорка смеха:

– Мы же не в Индии, Маша. Хотя если попросишь…

– Не надо. – Я краснею, отворачиваясь к окну. За стеклом в саду шелестят кусты, будто кто-то крадется, но я знаю: это просто ветер.

– Слышала про Великого Полоза? – Даниил разливает по чашкам золотистый, как мед, чай.

Кажется, об этом говорили на уроке литературы. Вспоминаю обрывки: змей-великан, охраняющий сокровища. Обрывки смутных воспоминаний и ничего полезного.

– Змей из сказов Бажова?

– И это тоже. – Он садится, развалившись в кресле. – В отличие от сказов Бажова, Великий Полоз не просто ползает по горам. «Он реки поворачивает, руду растит. Кому-то удачу приносит, а жадных… – щелкает пальцами, – превращает в угольки».

Даниил явно что-то цитирует. Не знаю, что, да это и неважно.

Сердце бешено колотится, но я стараюсь сохранять спокойствие:

– Так ты… он? Великий Полоз?

Даниил наклоняется вперед, и в его глазах вспыхивает что-то древнее, опасное:

– Нет, – пауза, – я его сын. Чуть меньше ответственности, чуть больше свободы.

Смотрю внимательно, не понимая, что чувствую по этому поводу. Информация не вызывает удивления. Словно кусочки пазла сложились воедино.

– Не бойся. Я же не кусаюсь. – Даниил по-своему трактует затянувшееся молчание.

– Пока что, – бормочу, но невольно улыбаюсь.

За окном ветер играет листьями, а в доме пахнет чаем и тайнами. И кажется, еще вчера я была обычной студенткой, а теперь сижу в волшебном особняке с парнем, который…

Нет, лучше пока не думать об этом.

«А вчера ли я была обычной студенткой?» – мелькает в голове мысль. Или эта студентка пропала тогда, когда случился обвал в горах? Больше года назад. Руки дрожат от предвкушения. Сегодня я узнаю, что со мной произошло.

– Мы знакомы? – задаю следующий вопрос, сжимаю в руках остывающую чашку. Этот вопрос тоже риторический. Подсознательно я знаю на него ответ.

– Конечно! – Он фыркает, откидываясь на спинку дивана. Солнечный зайчик от хрустальной люстры играет на его скулах. – Ты же сидишь сейчас со мной здесь, учишься на одном курсе, каталась на мотоцикле, – пауза, ухмылка. – Да. Мы определенно знакомы.

Мотаю головой, показывая, что имела в виду совсем не это. Волосы падают на лицо, но я даже не пытаюсь их убрать.

– Ты знаешь, о чем я. Мы были знакомы до того момента, как я пришла учиться неделю назад?

Даниил замирает, а на его лицо возвращается серьезное выражение. Видно, что он пытается оттянуть неизбежный и почему-то неприятный для него разговор.

– В Нави? – произносит он так, будто это проклятие, а не мифическое место.

Киваю, хотя до сих пор не уверена, что понимаю, о чем идет речь.

Поэтому просто закусываю губу и пожимаю плечами. Парень внимательно разглядывает меня, словно принимая окончательное решение. Я вижу, что ему трудно, и не тороплю.

– Давай я лучше покажу тебе, – вдруг говорит он, вставая, и снова протягивает мне руку.

Моя ладонь дрожит, когда касаюсь его пальцев. Сердце бешено колотится, будто пытается вырваться из груди. В голове множатся вопросы, но я молчу, следуя за ним через гостиную.

Даниил ведет меня к зеркалу в золоченой раме. Оно почти не изменилось – обрамление такое же старое и потускневшее, мы отражаемся словно в дымке. Я в помятом вечернем платье, он в черной футболке и джинсах, которые странно сочетаются с антикварной мебелью.

– Готовься, – предупреждает он, и его голос звучит так, будто мы стоим на краю обрыва перед прыжком. – Приятно не будет. Воспоминания, возвращаясь, шокируют и ранят…

Но я уже готова, и остальное неважно. Главное, узнать правду.

– Мы отправимся туда? – Голос дрожит, выдавая мой страх. Пальцы непроизвольно сжимают его руку.

– Нет, – Даниил качает головой, и черные пряди падают на лоб. – Это слишком опасно для тебя. Обратно Хозяйка тебя не выпустит, поэтому просто посмотрим со стороны.

– А отсюда? – шепчу, вспоминая ледяные глаза из моих кошмаров. – Она не сможет нас достать?

– Нет, – наконец говорит парень, но пауза перед ответом длиннее, чем нужно. – Она ждет, когда ты сама придешь. Но тебе нельзя, Маш. Там опасно.

– Но почему? – вырывается у меня, хотя я уже догадываюсь.

Даниил перемещает пальцы, медленно закатывая рукав платья. Пальцы скользят по коже, вызывая мурашки.

– Потому что в Нави ты… – Его голос прерывается, когда подушечка большого пальца касается малахитовой прожилки. Зеленая линия пульсирует в такт сердцебиению, – перестаешь быть человеком… меняешься. И изменения ведут к смерти. Ты же не хочешь, чтобы твое сердце превратилось в камень?

Отдергиваю руку, но Даниил не отпускает, разворачивает и прижимает ладонь к своей груди. Под тонкой тканью футболки четко чувствую удары его сердца.

– А ты? Почему тебя это не убивает?

Он усмехается, но в глазах – пустота.

– Потому что я не человек, – он отпускает мою руку, и внезапно становится холодно. – А ты… ты слишком живая.

Ветер за окном подхватывает его слова, унося в ночь. А я стою, гладя пальцами зеленую черту на руке, которая теперь кажется не проклятием, а ключом. К чему – пока не знаю.

Не знаю, злюсь я на Даниила или благодарна ему. В груди все сжимается, будто кто-то запутал клубок из колючей проволоки.

– Зачем ты помогал мне? – голос дрожит, предательски выдавая слабость. – Кто я для тебя?

Он молчит. Слышу, как за моей спиной скрипит половица, и через секунду руки осторожно ложатся мне на плечи. Тепло от прикосновения разливается по телу, но не расслабляет – заставляет сердце биться чаще.

Зеркало перед нами мерцает. Наше отражение искажается: мой черный наряд плавно превращается в сарафан из синего шелка, расшитый серебряными нитями. Даниил теперь в длинном кафтане с узорами, а его глаза… Они горят, как два расплавленных солнца.

– Что это… – начинаю я, но картинка дергается, словно плохая связь.

Вспышки. Обрывки.

Падаю. Ветер свистит в ушах, скалы мелькают острыми пиками внизу. Руки цепляются за пустоту. «Это конец», – успеваю подумать, прежде чем боль разрывает сознание. Но это не просто видение – я чувствую все: холодный пот на спине, хруст костей при ударе, металлический привкус крови и гнетущее понимание: это все.

Тихо. Лежу на камнях, тело будто раздавлено. Сквозь пелену боли вижу его. Даниил склоняется надо мной, руки в крови, глаза горят. «Держись», – шепчет он, и в голосе слышится что-то древнее, горловое. Его слова эхом отдаются в моей голове сейчас, будто я до сих пор нахожусь там, распластанная, на скалах.

– Зачем? – бормочу, глядя, как в зеркале Даниил несет мое безжизненное тело через пещеры к Хозяйке. Ладонь непроизвольно тянется к ребрам – туда, где в памяти все еще ноет от удара. – Чем я тебя зацепила? Почему ты решил мне помочь?

– Я почувствовал, чья кровь в тебе, и принес к Хозяйке. Знал: в ее силах исцелить тебя. Сам бы я не справился.

Отражение снова плывет. Вижу себя в цепях из малахита и Хозяйку. Ее пальцы сжимают мое лицо, как будто оценивая товар.

«Ты будешь служить мне, Марья-искусница», – звучит ее голос в голове, и я понимаю: это не просьба. Это приказ. В висках пульсирует. Я помню, как ее ногти впивались в кожу, как воздух пах серой и страхом.

– И все же, ты мог меня бросить. Так сильно хотел угодить ей?

Даниил вдруг резко отворачивается, и зеркало гаснет, оставляя нас в тишине. Его руки все еще на моих плечах, но теперь они дрожат.

– Потому что ты… – Он обрывает фразу, будто слова слишком опасны. – Потому что не смог пройти мимо. Вот так просто, и не понимал, чем это обернется для тебя… – Молчит и тихо добавляет: – Для нас.

И в этом признании – больше правды, чем во всех зеркалах мира. Я поворачиваюсь к нему, ловя отблеск золота в его глазах. Теперь понимаю: эти обрывки – не случайные картинки. Это моя жизнь, вырванная из памяти, но она еще есть где-то глубоко под кожей. Как шрамы, которых не видно, но они болят перед дождем.

– Я все помню, – говорю тихо, и он замирает. – Как ты нес меня. Как умолял хозяйку спасти меня. И как… – Голос дрожит. – Как я стала ее рабыней. Знаешь, мне нравилось служить ей. Я… чувствовала себя значимой. И я могла создавать шедевры. А здесь… – обвожу рукой комнату и смотрю в пустоту, – в этом мире так не могу. Я посредственность…

Он не отрицает. Просто смотрит, будто ждет, что я сломаюсь от правды. Но я крепче, чем он думает.

В зеркале снова мелькают кадры. Так началась моя жизнь в Нави. Дни сливались в череду тренировок и тайных встреч. Даниил учил меня читать узоры на камнях, словно они были картами забытых троп. Мы бродили по пещерам, где сталактиты светятся, как хрустальные люстры, а под ногами шелестят серебряные ручьи. Он показывал мне мир, где горные духи танцуют в тумане, а древние боги шепчут секреты сквозь трещины в скалах.

– Смотри. – Даниил в зеркале поднимает ладонь, и светлячки из малахита кружатся вокруг пальцев.

Я смеюсь, пытаясь повторить трюк, но у меня получаются лишь искорки. Он ловит мою руку, поправляя движение, и его прикосновения оставляют на коже мурашки.

По вечерам мы прячемся за водопадом, чьи капли звенят, как стеклянные колокольчики. Там, в тайном гроте, он впервые поцеловал меня. Тайно, будто боялся, что Хозяйка услышит биение наших сердец.

– Она никогда не узнает, – шепчет он, прижимая лоб к моему.

Но Навь не терпит счастья. Моя мастерская, где я создавала украшения для Хозяйки, стала ловушкой. Каждое украшение забирало частичку жизни – я худела, а малахитовые прожилки на руках пульсировали ядовитым светом.

– Ты исчезаешь! – Даниил ворвался однажды ночью, сметая со стола кристаллы. Его глаза горели, как тогда в пещере. – Этот мир и эта служба убивают тебя. Каждый созданный шедевр забирает твои силы. Скоро от тебя не останется ничего. Только… бездушная малахитовая статуя. Я отправлю тебя домой.

Потрясенно замираю. Тогда он не сказал, что сотрет у меня все воспоминания о Нави.

– Зачем? – со слезами в голосе спрашиваю я. – Зачем ты заставил меня забыть все и даже тебя?

– Чтобы ты жила. – Он тянется ко мне, но я отшатываюсь.

– А потом? Прикидывался незнакомцем? Следил за мной, как тень? Мы могли уйти в этот мир вместе. Не нужно было лишать меня воспоминаний! Это подло.

Он молчит. Это и есть ответ.

– Я должен был убедиться, что она тебя не достанет, – наконец говорит Даниил. – А потом… когда понял бы, что у тебя все хорошо… хотел уйти. Ты не должна была снова сблизиться со мной… Я жалею, что не получилось сохранить дистанцию.

– Да? – выдыхаю. Его слова ранят.

Бью его по груди, чувствуя, как дрожат его мышцы под ударом. Он даже не пытается уклониться.

– Прости, – шепчет он, но я уже бегу вниз по лестнице, срывая с плеч его куртку. И на ходу вызывая такси.

Мне везет, и я влетаю в машину, которая только что высадила пассажира тут недалеко, за углом.

– Маш, стой! – Его крик тонет в шуме подъезжающего автомобиля. Заскакиваю в теплый салон, хлопнув дверью прямо перед протянутой рукой парня. Водитель давит на газ, а я прижимаюсь к стеклу. Даниил стоит под дождем и смотрит мне вслед. Не хочу его видеть. Не прощу.

Дождь бьет по крыше, сливаясь со стуком сердца. На телефоне мигает сообщение от Оли: «Где ты???» Но я просто выключаю экран. Потому что дом теперь там, где нет ни Нави, ни лживых золотых глаз.

В такси не шевелюсь, впившись ногтями в потертый кожзам сиденья. Город за окном расплывается, а в голове возникают кадры, яркие, как вспышки фотоаппарата.

Даниил тянет меня за руку к радужному туману, где вода падает с высоты пятиэтажки. Брызги леденят кожу, а он смеется, ловя ладонью кристаллики льда, которые тут же тают в его пальцах. «Смотри, это не просто вода – здесь спят духи рек!» – кричит он через грохот, и я верю, потому что в струях мелькают тени с серебряной чешуей.

Мы несемся по узкой тропе, где камни осыпаются под ногами.

«Быстрее!» – Его голос сливается с ветром. Легкие горят, но я не останавливаюсь, пока он не хватает меня за талию перед пропастью.

«Учись чувствовать землю», – дышит он мне в волосы, а я дрожу не от страха – от того, как его руки прижимают меня к гранитной стене.

Утро. Роса на траве горит, как алмазная крошка.

«Стойка!» – командует Даниил, поправляя мои запястья. Раз за разом тренируем удары. «Не сила, точность», – повторяет он, и я злюсь, когда у него получается с первого раза, а у меня – только с десятого. И вот мы снова бежим по горам, легкие уже не жжет болью, пожалуй, я даже начинаю получать от этого удовольствие.

В мастерской пахнет ладаном и медью. Пальцы сами плетут проволоку вокруг причудливо ограненного малахитового сердца – Хозяйка велела встроить в узор свою печать.

«Не торопись», – Даниил кладет мне руку на плечо, но я даже не сразу это замечаю, словно уже окаменела.

Голова гудит, будто в ней поселился рой ос. Руки дрожат, цепляясь за подлокотник такси, а в ушах до сих пор звенит голос Даниила: «Ты слишком живая для этого места». Даже сквозь шум дождя по крыше слышу, как водитель щелкает пальцами перед моим лицом.

– Эй, девочка! – Он поворачивается, и я вижу в зеркале его нахмуренные брови. – Приехали. Выходи уже, иначе включу трафик.

Телефон в кармане вибрирует – приложение такси показывает оплату. Механически киваю, не в силах оторвать взгляд от лужи за окном. В ней отражается фонарь – желтый, размытый, как те воспоминания, что рвутся наружу.

– Выходим! – Водитель стучит ладонью по рулю, явно теряя терпение. – Ты вообще нормальная – расселась тут?

Рывком открываю дверь, спотыкаюсь на мокром асфальте. Холодный ветер бьет по лицу, смешиваясь с запахом бензина и мокрой листвы. Из-под капюшона замечаю Олю. Она съежилась на лавочке у подъезда, прижимая к груди мой розовый пуховик. Ее рыжие волосы слиплись от влаги, а кроссовки давно промокли насквозь.

– Машка! – Она вскакивает, роняя зонт. – Где ты пропадала?!

Бежит ко мне, не замечая луж. Хватает за плечи так, что сумка падает в грязь.

– Ты в порядке? – Ее пальцы скользят по моим щекам, будто ищут синяки. – Глаза красные, платье порвано…

Пытаюсь улыбнуться, но губы дрожат. За ее спиной водитель все еще снимает нас на телефон, высунувшись из окна.

– Оль… – хриплю, поднимая сумку. – Дома все расскажу. Пойдем быстрее, а то погода просто жуть!

Она кивает, сует мне пуховик. Ткань пахнет ее духами – ванилью и яблоками. Знакомый запах, который теперь кажется единственной ниточкой, связывающей с реальностью.

Трясущимися пальцами натягиваю куртку и застегиваю до подбородка, будто он может скрыть дрожь. Оля молча поправляет мой съехавший капюшон, ее брови сведены в строгую черту. Поднимаемся по ступенькам, и я цепляюсь за перила, чтобы не споткнуться. Каждый шаг отдается в висках, как удар молотка. Только сейчас понимаю, насколько сильно я замерзла.

Поднимаясь передо мной, Оля быстро печатает в телефоне, приглушив яркость экрана. Ее ноготь стучит по стеклу. Думаю, подруга набирает сообщение маме. В подтверждение этой догадки Оля даже не спрашивает, а говорит утвердительно:

– Ночуем здесь. Одну я тебя не оставлю. Мне совершенно не нравится, как ты себя чувствуешь.

С облегчением киваю. Мне само́й не хочется оставаться одной. Входная дверь бесшумно открывается, а теплый воздух из коридора заставляет дрожать сильнее. На стене мерцает LED-подсветка – мамин новый дизайнерский прикол. Из гостиной доносится тихий звук телевизора.

– А, это вы, девочки? – Мамин голос звучит сонно. Она появляется в дверях спальни, поправляя пояс на шелковом халате цвета марсалы. Ее волосы уложены в небрежный пучок, а лицо светится после вечернего ухода. – Как вечеринка?

– Да… все отлично, замерзли только… – Мое «да» вырывается хриплым шепотом.

– Спокойной ночи, тетя Лена! – Оля перебивает, толкая меня в сторону длинного коридора. Улыбка подруги неестественно яркая, словно под вспышками камеры.

Мама машет нам рукой и исчезает, оставляя за собой шлейф дорогих духов. Прислоняюсь лбом к прохладной стене, вдыхая запах лаванды из диффузора. Дрожь не прекращается, даже когда Оля снимает с меня промокший пуховик.

– Оль… – Голос срывается. – Я… в душ. Замерзла как собака, до сих пор трясет. Сделай, пожалуйста, чай.

Подруга кивает и исчезает на кухне. Вода в душевой почти кипит – ставлю на максимум, пока кожа не краснеет от жара. Пар заполняет кабину, скрывая слезы. Из-за шипения воды едва слышно, как Оля возится с чайником: звенит ложками, открывает шкафчики с чаем.

– Маш, ромашковый или с медом? – кричит она через дверь.

Не отвечаю. Просто стою под почти обжигающими струями, пытаясь смыть с себя запах дождя, малахита и его рук. Какая разница, с чем чай? Не хочу решать даже такую мелочь.

Вытираю волосы полотенцем и делаю глубокий вдох. Пар от душа еще клубится в ванной, а зеркало запотело, скрывая мое отражение.

– Маш, ты там живая? – обеспокоенно интересуется Оля через дверь, и я, сдаваясь, щелкаю засовом на двери. – Чай остынет!

Кутаюсь в безразмерный уютный халат и выхожу. В спальне пахнет мятой. Оля, как всегда, добавила ее в чай. Руки больше не дрожат, но под ребрами все еще ноет, будто я проглотила колючий комок.

Подруга сидит в моем любимом кресле, укутавшись в плед с космическим принтом. На столе дымится прозрачный чайник, где плавают лимонные дольки и веточки розмарина.

Беру чашку, обжигая пальцы, и плюхаюсь на кровать, которая недовольно скрипит от такого бесцеремонного обращения.

– Ну? – Оля поджимает ноги, устраиваясь удобнее. Ее взгляд острый, как скальпель. – Говори.

Рассказываю медленно, сжимая чашку так, что пальцы белеют. Про темноту кабинета Андрея, где пахло старыми книгами и пылью. Про то, как Даниил схватил меня за руку, когда услышали шаги за дверью. Как мы втиснулись в узкий шкаф, где его дыхание обжигало шею, а сердце колотилось так громко, что я боялась – нас услышат.

– Мы нашли дневник под столом. – Голос срывается, и я отпиваю чай, чтобы прогнать ком в горле. – Он… Даниил хотел его забрать, но я успела сфоткать страницы.

Оля наклоняется вперед, ее браслеты звенят, ударяясь о чайник.

– И что там? Вы успели посмотреть?

– Мы еще не успели. – Качаю головой. За окном завывает ветер, а тень от лампы дрожит на стене, будто пытается сбежать. – Но он сказал, что объяснит все. Про те сны. Про то, почему я… – Закатываю рукав, показывая малахитовую прожилку. – Только если поеду с ним сейчас.

Оля вскакивает, чуть не опрокидывая стул.

– Ты согласилась?! – Ее голос режет тишину. – Маш, он же тебе почти незнаком… Как можно быть такой беспечной! Надо было позвать меня!

– Знаю! – Встаю, чтобы не видеть ее осуждения. – Но это моя жизнь, Оль. Я должна была понять, поэтому и уехала с ним. К тому же ничего мне с ним не грозило. Ну, кроме моего прошлого… Мы поехали к нему, – продолжаю рассказ, теребя край подушки с выцветшими звездами.

Оля хрустит яблоком, откусывая слишком агрессивно. Крошки падают на мой плед, но я даже замечания не делаю.

– Мы поехали в тот страшный полуразрушенный дом. Но все не так просто, – добавляю, ловя ее взгляд. – Стоило нам переступить порог, стены… ожили. Штукатурка нарастала, как короста, окна сами собирались из осколков. Я никогда в жизни не видела ничего подобного. Это какая-то чертова магия. Если бы я не видела все это своими глазами, никогда бы в жизни не поверила.

– Ну, это очень странно, – тянет она недоверчиво. – В разруху мне поверить проще.

– И мне тоже, но против фактов не поспоришь, – огрызаюсь я, указывая на фото в телефоне. На снимке – восстановленная лестница с позолоченными перилами. – Он провел рукой по стене, и…

Оля перехватывает мой телефон, увеличивая изображение. Ее брови ползут вверх.

– Это фотошоп. Или ты трюк с линзами…

– Оль, ну какой фотошоп! Я это видела сама, своими глазами, полчаса назад! Мне кажется, ты уже поверила, что в моей жизни есть место сверхъестественному, а сейчас заставляешь меня в чем-то тебя убеждать? Не хочу! – Вырываю гаджет обратно. – Я сама видела, как колонны превращались в мраморные. Как воздух густел, будто мы вошли в другое измерение. Если не веришь, давай просто закроем этот разговор и ляжем спать. Я правда устала.

– Ну не злись, – просит она. – Я верю, просто в шоке.

Рассказываю про коридоры, где ковры сами расстилались под ногами, а старые обои сменялись шелковыми обоями с драконами. Как Даниил коснулся моей руки – и в голове вспыхнули воспоминания: мастерская с ткацкими станками, цепи из малахита, холодные пальцы Хозяйки на моей шее.

– Маш, как это может быть?! – Оля вскакивает, едва не опрокинув кружку с чаем.

– Сама не могу поверить, – шепчу я, рассматривая зеленую прожилку. Она пульсирует, будто подтверждая мои слова. – Но я видела. Помню, как создавала украшения для Хозяйки, отдавая свой талант. Мне кажется, именно поэтому я не могу заставить себя творить сейчас. Просто там я отдала слишком много.

– А ты вспомнила все? – Она присаживается на край кровати, холодные пальцы хватают мое запястье. – Даже то, как…

– Не все, – перебиваю, отдергивая руку. – Вот мы с Андреем у костра… Он смеется, достает из рюкзака зефир… Потом идем к обрыву… – пальцы сами сжимают горло, – а дальше – только падение. Я не помню, почему случился обвал. Было это чьим-то умыслом или это просто случайность? Не знаю.

Оля замирает. Ее дыхание учащенное, неровное.

– Может, это… защитная реакция? – предполагает она. – Мозг стирает травму. Там случилось что-то совсем плохое?

– Тогда я взломаю свой мозг. Я хочу знать всю правду. А еще мне кажется, я не смогу вечно скрываться от Хозяйки.

Ее взгляд скользит к окну, где за шторой мелькает тень пролетающей птицы.

– Тебе нельзя возвращаться к ней! – испуганно говорит Оля.

– Нельзя, – соглашаюсь я. – Но и прятаться всю жизнь – это тоже не вариант.

– Хорошо, – подруга вздыхает, сдаваясь, – давай тогда посмотрим, что в дневнике, который ты нашла у Андрея. Вдруг там есть ответы, – предлагает она, и я киваю, доставая телефон.

Оля подвигается ближе, ее колено упирается в мое. Экран телефона отбрасывает синеватый отсвет на стопку учебников, валяющихся на кровати. Я пролистываю галерею, отыскивая снимки, сделанные в кабинете Андрея.

– Вот, – выдыхаю я, увеличивая первую страницу. Пятна непонятного происхождения съедают часть текста, но кое-что читается: «12 июля 1897. Сегодня Данила вновь отказался вести меня к шахте. Говорит, горы не прощают любопытства…»

– Смотри, здесь печать. – Оля указывает на угол снимка, где угадывается старинный герб. – Похоже, это из архива геологического общества. Андрей явно рылся в исторических документах. Он серьезно подошел к делу.

Мы пролистываем галерею дальше. Выцветшие чернила, кляксы, обрывки фраз. Внезапно Оля замирает.

– Подожди, это же не почерк Южакова. Смотри – буквы угловатые и наклон другой.

Я приближаю фото. «В Чертово ущелье соваться не надо. Там нет ничего для мира людей. Д. З.» Инициалы дрожат в конце строки, будто рука подвела писавшего.

– Д. З. – Данила Зверев, – шепчу я. Пальцы сами тянутся к малахитовой прожилке на запястье. – Он спрятал шкатулку Хозяйки Медной горы в ущелье? Так получается? Даже учитель не смог заставить его раскрыть тайну.

Оля выхватывает телефон, листая дальше. На следующем снимке – письмо на пожелтевшей бумаге с выцветшей сургучной печатью.

Еще какие-то письма и отчеты. Несколько засаленных карт.

Обрывки переписки: «Он утверждает, что сокровища опасны. Но не объясняет чем». Я так понимаю, это про моего предка, который определенно знал больше, чем был готов рассказать.

Тишина в комнате густеет. За окном воет ветер, стуча веткой по стеклу. Оля обнимает себя за плечи, будто внезапно замерзла.

– Значит, Андрей не просто так таскал вас в те горы? Он искал шкатулку. – Ее голос дрожит. – Но зачем ему ты? Это же вообще нелогично? Если он хотел заполучить себе сокровище, логично не афишировать это наследникам?

Мне тоже это кажется очень странным. И пока какого-то внятного объяснения этому у меня нет.

– Не знаю. – Сжимаю кулаки. – Может, думал, я что-то помню из семейных легенд? Но я даже не слышала про сокровища до сегодняшнего дня.

– Нет. Это бред. – Оля резко встает, закручивая прядь рыжих волос вокруг пальца. – Если бы ему нужна была от тебя информация, он бы сначала постарался хоть намеками выяснить, в курсе ли ты. Но вместо этого он просто уговаривает тебя отправиться в поход, якобы по местам путешествий твоего предка. Все очень подозрительно. Но чем дальше, тем больше мне кажется, что обвал не был случайностью. Андрей пытался прорваться к шкатулке, а вы… – Она оборачивается, глаза блестят влагой. – … вы оказались на пути? Или просто случайно пострадали?

Не знаю. Чем дальше, тем сложнее разобраться.

Молчание висит между нами. Его разрушает только тиканье часов. Я закрываю галерею в телефоне, будто отсекая прошлое. Ничего нового там нет. Все ответы у живых. Тех, кто был в этой экспедиции. Только вот Андрей ничего не скажет. В этом я уже убедилась, но сдаваться не намерена.

– Нужно пообщаться с выжившими, – твердо говорит Оля.

Я киваю, глядя на тени под дверью. Там, в коридоре, маячит силуэт маминой вазы – изогнутый, как змея. Переставить, что ли?

– Завтра. С утра, – соглашаюсь я. С момента возвращения я общалась с Андреем, с Оксаной, которая, очевидно, заодно с Андреем, и с нашим преподавателем. Но ведь есть и другие выжившие. – А сейчас давай спать, а то голова трещит.

Оля тянется к выключателю, но замирает. В ее позе читается напряжение.

– Маш… – Она облизывает пересохшие губы. – А если они не захотят говорить?

– Ну, кто-нибудь что-нибудь скажет, – отмахиваюсь я. – Не драматизируй.

Этой ночью долго не могу уснуть. Ворочаюсь в кровати и пытаюсь считать сначала овец, а потом драгоценные камни, которые когда-либо ограняла. Лунный луч пробивается сквозь щель в шторах, рисуя на стене полоску света – тонкую, как лезвие. События вечера крутятся в голове каруселью: тени в кабинете Андрея, дрожащие страницы дневника, обжигающее дыхание Даниила в темноте шкафа. Каждый раз, когда веки слипаются, перед глазами всплывает малахитовая прожилка на руке. Она пульсирует в такт сердцебиению.

Засыпаю только под утро, когда за окном уже сереет.

Будильник не звонит. Просыпаюсь оттого, что Оля тихонько трясет меня за плечо. Солнечный свет режет глаза.

– Сколько вообще сейчас времени? – хрипло спросонья интересуюсь я. Кажется, мы проспали все на свете.

– Почти двенадцать. Твои родители ушли на работу, – сообщает она, поправляя спутавшиеся рыжие пряди. – Сказали, что один раз учебу можно и прогулять.

Это решение мамы и папы откликается в душе. Не хочу сегодня на учебу. Там Даниил, которого я не готова видеть. И Андрей. А еще мало просто отсидеть на парах, надо вникать, думать, что-то отвечать… А у меня в голове сумбур и каша. Кажется, я почти приблизилась к разгадке. Чувствую, осталось найти совсем немного деталей, чтобы собрать этот разрозненный пазл, и думать ни о чем другом не получается.

Встаю и, зевая, плетусь в ванную. Холодный кафель леденит босые ступни, а из крана капает вода, отсчитывая секунды: кап-кап-кап. Умываюсь и расчесываю волосы. Из зеркала на меня все равно взирает уставшее и помятое существо. Но с этим я ничего сделать не смогу.

Прохожу мимо зеркала в коридоре – того самого, с дубовой рамой, покрытой паутиной трещин. Останавливаюсь, будто кто-то дернул за невидимую нить. Стекло почернело от времени, искажая отражение. Раньше в этой глубине мерещилась Хозяйка: бледное лицо, пальцы с ногтями-клинками. Сейчас лишь рваная трещина пересекает поверхность, как шрам. Я точно помню, раньше ее здесь не было. Знакомый липкий ужас пробегает мурашками по спине.

Подношу руку к стеклу. Палец скользит вдоль щели, и вдруг вижу буквы. Словно кто-то вывел их изнутри влажным пальцем: «Вернись».

Отскакиваю так резко, что задеваю вазу на тумбе. Фарфоровый лебедь подпрыгивает, едва не срываясь вниз. Прижимаюсь спиной к стене, сердце колотится где-то в горле. Смотрю на зеркало снова – надпись исчезла. Лишь трещина зияет на месте последней буквы. Глупо надеяться, что Хозяйка забыла обо мне. Нет. Она просто сменила тактику. Ждет, когда я сдамся и вернусь к ней.

– Маш, ты там живая? – Оля выглядывает из кухни с кружкой в руке.

– Да… все хорошо, – бормочу, отворачиваясь от зеркала. Но холодок между лопаток не исчезает.

Запах ванили и топленого масла встречает нас на кухне. На столе, под серебряной крышкой с причудливой гравировкой, дожидается стопка блинов. Рядом – записка бабушкиным почерком, выведенным с нажимом: «Ушла на собрание географического общества. Не забудьте поесть».

– Боже, храни бабушку. Без нее в этом доме все бы ходили голодными, – бормочу я, включая газовую плиту. Синее пламя шипит.

Ставлю турку с молотым кофе на конфорку. Зерна для этой смеси бабушка до сих пор перемалывает вручную, как будто живем в девятнадцатом веке. Оля, уткнувшись в телефон, ерзает на табурете в ожидании своей порции бодрящего напитка.

– Когда-нибудь я куплю тебе кофемашину, – грозится она, будто я против. Это мама и бабушка считают, что настоящий кофе может быть только из турки. – Хочешь с розовым корпусом?

– Бабушка тебя проклянет и перестанет кормить, – фыркаю я и, когда пенка начинает подниматься, снимаю турку с плиты.

Блины исчезают со скоростью света. Сахарная пудра остается на губах, но нас это не волнует, как и калорийность нашего завтрака, плавно переходящего в обед. Потому что я вообще не помню, когда ела в последний раз. Оля, подозреваю, тоже.

– Так… – Подруга допивает кофе и переходит к делу: – Раз у нас сегодня свободный день, предлагаю не откладывать разговор с участниками похода. Начать можно с Иры. После обвала она отчислилась, но работает в кофейне «У моста». Я знаю, где это.

Я тоже знаю, даже бывала там. Когда-то давно, еще в прошлой жизни.

– Той самой, с фиолетовыми стенами? – переспрашиваю, вспоминая витрину, заваленную старыми книгами. – Кажется, мы с Андреем… – Голос сам собой обрывается. Не хочу вспоминать бывшего и его друзей.

– Все так, – кивает Оля, – Ира встречалась с Сашей… После его смерти она разорвала все связи… Я ее понимаю. Она поехала только потому, что Саша дружил с Андреем. И сам Саша мало интересовался горами, камнями и всем таким…

– Да, – соглашаюсь я, – Саша был школьным другом Андрея. Он и с Иркой познакомился, потому что постоянно тусил с нами.

– Его смерть в том обвале буквально сломала Иру, но если кто-то и знал настоящие планы Андрея, – это Саша. А он мог что-то рассказать Ире.

– Ты уверена, что она захочет говорить? После всего…

– Думаю, она не меньше тебя хочет знать, что произошло.

С этим сложно поспорить. Мы решаем не тянуть время и навестить Иру прямо сейчас, если нам повезет, то она на работе. Если нет, там можно узнать, где она живет. Потому что у меня даже номера телефона ее никогда не было. Мы общались постольку поскольку.

Солнце бьет в окно, отражаясь в лужах на асфальте. После вчерашнего ливня воздух из приоткрытой форточки пахнет мокрой листвой и землей. Город будто заново родился за ночь.

Открываю шкаф, и луч света выхватывает из полумрака красное пальто. Оно висит здесь с позапрошлой весны. Сегодня у меня настроение на яркое. К пальто достаю шарф. Мягкий, цвета индиго. Джинсы, свободный свитер и высокие ботинки на шнуровке. Тоже красные. В зеркале мелькает девчонка, которую я почти не узнаю: слишком яркая, слишком… живая.

Оля прислоняется к дверному косяку, жуя кончик распустившейся косы. Ее взгляд скользит по моему наряду, и мне становится немного не по себе. Подруга из-за меня не заскочила домой, а второй день ходит в несвежем вечернем платье – так себе удовольствие.

– Ты выглядишь, как модель из модного журнала, – бросает она, а я делаю жест в сторону открытого шкафа.

– Прошу! У меня этого добра много. Половину вещей я даже не доставала с момента возвращения.

Оля копается в груде свитеров, отбрасывая в сторону все, что кажется ей «слишком Машиным». Наконец вытаскивает бежевое платье с широким поясом, длинное и стильное. Прижимает его к себе, поворачиваясь перед зеркалом.

– Кажется, я потолще тебя на размер, – ворчит она, но молния все же застегивается. Платье слегка тянет в плечах, зато подчеркивает талию.

– Идеально, – говорю я, а она корчит рожу, поправляя складки на животе.

Куртку и туфли Оля оставляет свои. Перед выходом она еще раз крутится перед зеркалом, поправляя пояс.

– С идеальностью я бы поспорила, но определенно лучше, чем платье с хеллоуинской вечеринки.

– Готова? – спрашиваю, поправляя шарф.

– Как никогда, – отзывается подруга и первая выскакивает за дверь.

Солнце слепит, отражаясь в лужах, но я замираю на выходе из подъезда, будто наткнулась на ледяную стену. Он последний, кого я ожидаю увидеть. Даниил стоит у тротуара, облокотившись на мотоцикл. На нем короткая кожаная куртка и широкие, низко сидящие джинсы. Ветер треплет черную, закрывающую глаза челку. Что он тут делает? Ответ, конечно, очевиден, но я все равно не могу этого осознать. Не верю, что Даниил приехал ко мне. Сам.

Оля тоже резко замирает и переводит взгляд с меня на Даниила. Не хочу с ним говорить. И видеть не хочу.

Поджимаю губы и пытаюсь пройти мимо, буркнув Оле:

– Пойдем быстрее!

– Эй! – Оля тормозит меня, ухватив за рукав пальто. – Вы двое определенно должны поговорить. Я тебя подожду.

Подруга коварно сбегает от меня, оставив меня рядом с парнем.

Даниил отталкивается от мотоцикла. Широкие джинсы болтаются на бедрах. Когда он поднимает руку, чтобы снять перчатку, куртка приподнимается, обнажая полоску кожи у пояса – загорелую, с татуировкой, рассмотреть которую не получается.

– Маш… – Голос у него хриплый, уставший. И вообще, вид у парня, будто он не спал всю ночь.

Даниил протягивает руку, но я отступаю, упираясь спиной в холодную стену подъезда.

Молчание тянется так долго, что в ушах начинает звенеть. Где-то смеются дети, громко разговаривают люди, проезжают машины, но я все это слышу словно через плотное облако ваты.

– Нам надо… – начинает он, но я перебиваю, скрестив руки на груди:

– Мы спешим. – Голос звучит резче, чем хотелось. Уголком глаза замечаю, как Оля подается вперед, словно пытаясь читать по губам. – Давай в следующий раз? Правда некогда.

Даниил сжимает челюсти. Его пальцы непроизвольно дергаются, будто ловят невидимые нити.

– Тогда я поеду с вами.

– На мотоцикле мы все не поместимся, – бросаю я, уже жалея, что не прошла мимо.

– Без проблем. Оставлю его здесь.

Даниил смотрит на меня с решимостью, и я, немного подумав, все же киваю. Наши разногласия сейчас не имеют значения. Если кто и может оказаться полезен в нашем деле, то это Даниил. С ним мы быстрее найдем ответы на вопросы. А поговорить мы еще успеем.

Даниил идет с нами. Не рядом, а в двух шагах позади. И каждый раз, когда я замедляюсь, слышу его шаги на асфальте. Присутствие парня ощущается спиной, и я ловлю себя на желании то ли обернуться, то ли передернуть плечами.

Оля нервно перебирает ключи в кармане, и они раздражающе звенят. Гнетущее молчание действует на нервы, но я не могу выдавить из себя ни слова. Оля тоже молчит, хотя обычно болтлива сверх меры. Сейчас подруга, похоже, просто не определилась, как вести себя с Даниилом.

На остановке ветер срывает с берез последние желтые листья. Они оседают в лужах, образуя мокрые пятна-витражи. Даниил прислоняется к рекламному щиту, его куртка шуршит, когда он скрещивает руки. Я упорно смотрю на дорогу, но краем глаза замечаю, как он поднимает выше воротник и ежится от ветра.

Автобус подъезжает, расплевывая грязные брызги из-под колес. Даниил неожиданно шагает вперед, его рука мелькает у меня в поле зрения. Инстинктивно хватаюсь за нее, чтобы подняться на ступеньку. Его ладонь теплая и сильная. Отдергиваю руку, едва попав в салон, и прячу пальцы в карман, будто обожглась.

В салоне пахнет мокрой резиной и дешевым освежителем с ароматом «морской бриз». Кондукторша, жующая жвачку, даже не поднимает головы от романа в потрепанной обложке. Мы проходим к свободному заднему ряду. Оля плюхается на сиденье у окна, я устраиваюсь рядом.

Даниил замирает на секунду, словно решая, не лучше ли остаться стоять, но затем опускается рядом со мной. Его колено случайно касается моего, и я прижимаюсь к Оле, словно подруга может меня защитить. Она смотрит на меня удивленно, но ничего не говорит, признавая мое право на тараканов в голове.

Оля достает наушник, но не включает музыку, просто крутит его в пальцах. Ее взгляд мечется между мной и Даниилом, как мячик в пинг-понге. Автобус дергается, трогаясь, и парень невольно наклоняется ко мне. От него пахнет дождем и чем-то горьким – полынью или тлеющими листьями.

За окном автобуса мелькают деревья, почти лишившиеся листьев, их оголенные ветви рисуют ажурные узоры на фоне яркого неба. Солнечные лучи пробиваются сквозь стекло, оставляя на сиденьях золотистые блики. Желтый ковер из опавшей листвы на тротуарах притягивает взгляд. Даниил сидит, откинувшись на спинку кресла, его пальцы барабанят по подлокотнику в такт работе двигателя.

– Может, расскажете, куда мы едем? – наконец спрашивает он, поворачиваясь ко мне.

Я упрямо сжимаю губы, но Оля, не дожидаясь моего язвительного ответа, перебивает:

– Кофейня «У моста». Там работает Ира – девушка Саши, который погиб в обвале. Думаем, она могла слышать что-то от него про планы Андрея. Саша и Андрей дружили с детства.

Даниил кивает, изучая нас обеих взглядом. Его глаза сужаются, будто он мысленно сопоставляет факты.

– Вы уверены, что она захочет говорить?

– Нет, – честно отвечаю я, глядя в окно. – Но сидеть сложа руки тоже не вариант. Других зацепок у нас пока нет.

Автобус плавно останавливается, и на электронном табло мигает название нашей остановки. Оля первой вскакивает с места, ее рыжие волосы вспыхивают на солнце, как медная проволока.

– Выходим!

Мы высыпаем на тротуар, где осенний воздух прогрелся достаточно, чтобы напомнить о давно минувшем лете. Оля уверенно сворачивает в переулок, даже не сверяясь с навигатором. Она идет быстрым шагом, позволяя нам послушно следовать за ней.

– Почти пришли, – бросает она через плечо, показывая рукой на здание с фиолетовым фасадом. – Видишь вывеску?

Кофейня «У моста» действительно выделяется: стены цвета лаванды, окна в резных рамах, а на подоконниках – горшки с суккулентами, которые цепляются за жизнь вопреки холодам. Возле входа висит деревянная табличка с названием.

– Готовы? – Оля поворачивается к нам, поправляя сумку на плече.

Я киваю. Даниил молча смотрит на вход, его лицо непроницаемо. Он засовывает руки в карманы куртки, и я замечаю, как напряглись его плечи. Даже сейчас, под солнцем, он кажется частью другого мира – холодного и недосягаемого.

– Пошли, – говорю я, толкая дверь.

Звонок над входом мелодично звякает, а запах свежемолотого кофе окутывает нас, как теплое одеяло. За стойкой, спиной к нам, стоит девушка в фартуке. Она увлеченно расставляет чашки на полке.

– Ира? – осторожно спрашивает Оля.

Девушка оборачивается. Ее светлые волосы собраны в небрежный пучок, а в глазах мелькает что-то вроде испуга, прежде чем она успевает его скрыть.

– Маша? Оля?.. Вы… как вы меня нашли?

– Нам нужно поговорить, – отвечаю я, чувствуя, как малахитовая прожилка на запястье начинает пульсировать.

Ира замирает. Ее пальцы сжимают край фартука так, что костяшки белеют. Она отступает на шаг, задевая полку с кофейными чашками. Фарфор звенит, едва не падая. В ее глазах – паника, будто я пришла не из мира живых, а из ее кошмаров.

– Маша… – Ее голос дрожит, словно она пытается убедить себя, что я настоящая.

Этот испуг кажется наигранным, после того как секунду назад она уже меня поприветствовала. Впрочем, может быть, просто сначала не сообразила? А сейчас пытается осознать, что я жива? Хотя городок у нас небольшой, неужели не слышала громкую новость?

– Мне правда очень надо кое-что у тебя узнать, – говорю я как можно спокойнее, словно боюсь ее спугнуть. – Можешь уделить нам несколько минут?

Она переводит взгляд на Олю, потом на Даниила, который стоит у двери, скрестив руки.

– Я… – Ира нервно облизывает губы. – Мне нужно обслужить пятый столик. Подождете минут десять? И я к вам приду. Хорошо?

– Конечно, – тут же подхватывает Оля, улыбаясь так ярко, что это кажется неестественным. – А пока мы закажем кофе. И десерт! – Она указывает на витрину, где под стеклом выставлен черничный торт с каплями конфитюра, малиновый чизкейк, несколько видов меренговых рулетов, эклеры и еще что-то такое же привлекательное. – Говорят, у вас здесь лучшие в городе тортики.

Ира кивает, все еще не сводя с меня глаз, будто боится, что я испарюсь. Или, наоборот, надеется на это? Потом резко разворачивается и почти бежит к стойке, на которой уже стоят две высокие чашки с латте.

Мы занимаем столик у окна. Солнце греет спину через стекло, а за окном прохожие в легких куртках спешат по своим делам. Оля листает меню, закатывая глаза от предвкушения:

– Здесь и правда три вида чизкейка… Как выбрать? Ты смотри, Маш, здесь есть карамельный с соленой крошкой!

– Бери все, – усмехаюсь я беспечно, но пальцы сами сжимают край меню, выдавая волнение.

Даниил опускается на стул рядом. Его движения медленные, будто он боится спугнуть нас. Он даже не открывает меню, сухо озвучивая свои предпочтения:

– Черный кофе.

– Кто бы сомневался. Брутальные мальчики сладенькое не любят, – бормочу я, поймав взгляд Оли.

Она подмигивает, явно пытаясь снять напряжение.

Ира возвращается через семь минут (я наблюдаю за медленно ползущей стрелкой на часах, отсчитывая каждую секунду). В руках девушки поднос с чашками и тарелками. Латте в моей кружке украшен пенкой в виде листа, Олин капучино посыпан корицей, а перед Даниилом она ставит простой эспрессо. Черничный торт пахнет ванилью и детством. Но я сегодня без десерта, тошнота встает комом в горле.

– Присяду? – Ира указывает на свободный стул. Ее голос звучит тихо и неуверенно.

Я киваю, отодвигая тарелку, чтобы освободить место. Она садится, поправляя фартук, и я замечаю, как дрожат ее пальцы. От Иры пахнет молотым кофе и тревогой.

– Вы… – неуверенно начинает она и тут же замолкает, будто слова застряли в горле.

– Мы хотим узнать правду об обвале, – говорю я прямо. Не вижу смысла заходить издалека. Малахитовая прожилка на запястье пульсирует в такт биению сердца. – Андрей что-то скрывает про тот поход. Как ты думаешь, Саша что-то мог знать, они ведь дружили? Зачем Андрей тогда пошел в горы, почему именно по тому маршруту? Он что-то искал?

Ира вздрагивает, услышав имя своего погибшего парня. Ее глаза темнеют.

– Я не хочу это вспоминать, – глухо говорит она.

– Верю, – тихо, со вздохом соглашаюсь я. – Но если ты что-то знаешь… помоги мне, пожалуйста. Ты тогда потеряла любимого человека, а я – себя.

Солнечный луч скользит по столу, освещая крошки от торта. Где-то на кухне звякает посуда, жизнь идет своим чередом. Но здесь, за этим столом, время будто остановилось. Ира смотрит на свои руки, сцепленные так, будто она молится.

Девушка отворачивается к окну. За стеклом прохожие спешат по своим делам, а ветер гонит по асфальту желтые листья, будто торопясь убрать следы осени.

– Если вы думаете, что я что-то скрываю… – раздраженно отзывается она, хотя ее никто ни в чем не обвинял, – это не так. Но в том походе действительно было много странного.

Замираю, опасаясь даже дышать, лишь бы не спугнуть Иру. Кажется, она готова нам рассказать хоть что-то. Даниил сидит неподвижно, но его глаза неотрывно следят за ней, будто пытаясь прочесть то, что она недоговаривает.

Ира вдыхает так резко, что звук напоминает шипение проколотой шины. Ее руки опускаются на стол, и я замечаю, как дрожат кончики пальцев.

– Саша… – Она сбивается, произнося имя погибшего парня.

У меня сжимается сердце, когда я представляю ее боль.

– Он обожал дорогие часы, клубы, эти дурацкие тачки с кожаным салоном… А тут вдруг – поход на неделю! Горы, палатки, консервы. Я думала, он шутит. Это совершенно не тот вид отдыха, который мог бы его привлечь. Саша любил комфорт, когда выбирал отель для путешествия, мог устроить скандал из-за пятна на ковре, не так работающего кондея и недостаточно наполненного мини-бара. Вы видели мини-бар в палатке?

Оля наклоняется вперед, ее локти упираются в стол.

– Может, хотел поддержать Андрея?

– Не настолько, – Ира фыркает, но в ее глазах вспыхивает боль. – Он… – она замолкает, – говорил, что любит меня. И всегда ставил меня на первое место. Но когда перед походом я не захотела ехать, он просто сказал: «Как знаешь…» Он был готов ехать в этот дурацкий поход даже без меня! Сильно сомневаюсь, что Андрей был для него дороже.

– Но ты все же поехала, – осторожно вставляю я.

– Потому что Алинка с третьего курса ему глазки строила! Она в этот поход начала собираться, когда услышала, как мы ругаемся! – Ира упрямо вздергивает подбородок: – Она постоянно с Сашей заигрывала, смеялась над его тупыми шутками… Я не дура, чтобы оставить их вдвоем в походе! Пришлось ехать!

После слов Иры на какое-то время повисает тишина. Даже шум кофемашины за стойкой кажется приглушенным. Я глажу малахитовую прожилку на запястье, понимая, что это движение стало уже автоматическим.

– А что было дальше? – спрашиваю я. – Не в самом походе… Я помню костер. Алеська спалила гречку, Ромка пытался играть на гитаре… А потом… – горло сжимается, – Андрей позвал меня прогуляться. Мы стояли на краю ущелья, и дальше не помню.

Я зажмуриваюсь, пытаясь выдавить из памяти хоть что-то. Но там только черная дыра. Звуки гитары, смех, запах гари… и пустота.

– Ты не помнишь? – Ее голос звучит хрипло. – Совсем ничего? Наверное, тебе повезло. Я помню все.

Ира отводит взгляд, ее пальцы теребят край фартука. За стойкой звякает посуда, а запах жареных тостов смешивается с горьковатым ароматом эспрессо. Наша собеседница медленно выдыхает, собираясь с мыслями.

– А я помню все, но я уже об этом говорила, – начинает она. – Когда вы с Андреем ушли от костра, Ксюши и Лики уже не было. Думала, они… – она краснеет, мотнув головой, – ну, в кусты отошли. Потом ушел Саша. Я хотела за ним, но он… сказал что-то типа: «Минуточку, вернусь». А Алинке кинул что-то вроде: «Готовить не все умеют!» Мы тогда посмеялись…

Ее губы дрожат, когда она рассказывает.

– Потом… – Ира закрывает глаза, и я вижу, как по ее щеке скатывается слеза, оставляя блестящий след. – Мы услышали грохот. Как будто гору взорвали. Кинулись к краю, а там… Там уже ничего не было. Пыль и камни. Вернулись только Андрей и Ксюша.

Чувствую, как начинаю задыхаться, поэтому сильнее сжимаю край стола, даже не замечая, что костяшки пальцев побелели.

– Мы сразу же позвонили по 112, пытались кричать в надежде, что нам кто-то отзовется из-под завалов. Ребята пытались спуститься, но это было очень опасно, из нас никто не обладал навыками скалолазания. Прибывшие спасатели сказали, что край плато откололся. – Ира машет рукой, будто отгоняя невидимых мух. – МЧС, вертолеты, допросы… Андрея и Ксюшу таскали по кабинетам, как преступников. Это все сломало меня, больше я ничего вам сказать не могу. Простите.

– Но ты же понимаешь, это не случайность, – не унимается Оля. – Сама же говоришь, Саша был не из тех, кто полезет в горы ради Андрея.

Ира пожимает плечами.

– Он твердил, что это «шанс». Не спрашивай, какой… Саша увлекался сразу всем, не представляю, что Андрей ему пообещал. Совершенно очевидно, никто из них не получил того, зачем они шли.

Ира уходит обслуживать гостей, а мы остаемся за столом. Мой латте остыл, а пенка на нем осела, как разбитые надежды. Даниил наконец разжимает руки и подносит чашку ко рту. Его взгляд скользит по окну, где за стеклом спешат по своим делам люди.

Тишина после ухода Иры кажется густой и вязкой. За стойкой шипит кофемашина, а за окном проезжает грузовик, грохот которого на секунду заглушает тиканье часов. Оля вертит в руках пустую ложку, оставляя на скатерти сахарные крупинки. Даниил сидит, откинувшись на спинку стула, его пальцы медленно барабанят по краю чашки с эспрессо.

– Значит, ты единственная, кто мог бы вспомнить детали, – наконец нарушает молчание Оля и выжидающе смотрит на меня.

Я растерянно молчу. Получается, что так, но в голове у меня пустота. Если кто и знает правду, это не я, а Андрей и, может быть, Ксюша. Но их допрашивали не раз, и в конечном счете следствие закрыли. Когда я вернулась, беседовали и со мной, но в целом моя версия совпадала с версией Андрея.

По сути, единственное, что у меня есть, – это сомнения и догадки.

Может быть, я и правда слишком много надумала? А все просто: Андрей оказался слишком самонадеян, а горы не прощают ошибок. И я, и еще несколько человек просто стали жертвами обстоятельств и роковой случайности? Может, не стоит в этом копаться?

Именно такую мысль я планирую высказать своим друзьям, но меня что-то гложет. И я не могу отмахнуться от этого странно гнетущего чувства, заставляющего меня все глубже погружаться в эту историю, докапываясь до истины, которая, вполне возможно, весьма банальна и лежит на поверхности.

Даниил резко ставит чашку на блюдце. Дребезжащий звук заставляет меня вздрогнуть.

– И ты до сих пор ничего не вспомнила?

– Если бы Андрей столкнул меня со скалы, я бы запомнила. Наверное… – огрызаюсь, сжимая кулак, чтобы скрыть дрожь пальцев. – Но зачем он вообще взял меня в тот поход?

– Это очевидно. – Даниил наклоняется вперед, его глаза сужаются. – Данила Зверев спрятал сокровища Хозяйки не просто в ущелье. Он запечатал ее кровью своей крови. Твоей кровью. Это было бы логично. Андрей догадывался об этом.

Оля роняет ложку. Металлический звон разносится по тихой кофейне.

– То есть… чтобы открыть тайник, нужна Маша?

– Именно, – Даниил кивает. – Андрей пытался добраться до сокровищ, но что-то пошло не так. Обвал – лишь следствие его ошибки.

В словах Даниила есть смысл.

– Тогда ответ в ущелье. Мы должны повторить маршрут.

– Не самая хорошая идея, – скептически замечает Даниил. Между его бровями пролегает хмурая морщина. – В горах ты окажешься на ее территории. Хозяйка не отпустит тебя снова.

– Идея, может, и не очень, но других определенно нет! – Голос дрожит, но я не отвожу взгляд. – Пойми же: мне нужно узнать, что произошло, и поставить точку в этой истории. Да и от Хозяйки я не смогу прятаться вечно.

Оля нервно сжимает чашку в руках.

– А если это правда опасно?

– Ну и что? – Я упрямо задираю подбородок, не желая сдаваться.

Ветер за окном подхватывает листья, швыряя их в стекло. Тень от витрины падает на стол, разделяя нас полосой тьмы. Даниил молчит, размышляя над чем-то.

– Хозяйка не прощает предателей, – говорит он тихо, почти шепотом. – Но если ты решилась… я поеду с тобой. Так хотя бы смогу попробовать защитить вас.

Оля переводит взгляд с меня на него, ее рыжие волосы кажутся медным щитом в тусклом свете.

– Значит, едем?

– Едем, – отвечаю я, чувствуя, как малахитовая жилка теплеет.

Кофе допиваем в молчании. Оля ковыряет ложечкой остатки десерта. Даниил смотрит в окно, сжимая в руках чашку с уже остывшим эспрессо, из которой он хорошо если сделал пару глотков.

– Оль… – начинаю я, проводя пальцем по краю своей кружки. На дне осталась лужица холодного латте, напоминающая грязный снег. – Если хочешь, можешь не ехать. Там действительно будет непросто…

– Ну уж нет! – Подруга фыркает и воинственно смотрит на меня. В ярких глазах горит решимость. – Одну я тебя не отпущу. Даже если придется спать на камнях, я смирюсь!

– Она будет не одна, – говорит Даниил уверенно, буравя Ольгу холодным взглядом.

– С тобой тоже не отпущу! – Оля, прищурившись, возвращает взгляд. – Ты мне доверия не внушаешь! Я поеду с вами, и это не обсуждается.

Даниил приподнимает бровь, но не спорит. Оля торжествующе улыбается.

– Тогда завтра с утра выезжаем? – уточняет она. – Машину беру я.

– А может, не надо… – Я опасаюсь, что на Олиной старушке мы далеко не уедем. – Она же древняя!

– Лучше древняя, чем никакая! – перебивает она. – Или вы хотите втроем на одном мотоцикле ехать?

Даниил прячет усмешку, прикрываясь чашкой. Оля замечает это и щурится.

– Или у тебя есть предложение получше?

Даниил поднимает руки в жесте капитуляции, но в уголках его губ продолжает играть улыбка. Мы расплачиваемся и оставляем небольшие чаевые Ире. На самом деле это плата за откровенность.

У выхода висит колокольчик, который дребезжит, когда я толкаю дверь. Осенний воздух бьет в лицо, смешиваясь с запахом свежесваренного кофе. Оля надевает солнечные очки, а Даниил застегивает куртку, пряча руки в карманы.

– За снаряжение тогда отвечаю я, – уверенно говорит он, и мы согласно киваем.

Я представления не имею, что надо брать с собой в поход в горы.

От кофейни Оля уезжает первой. Ее остановка в другой стороне. А мы с Даниилом, не договариваясь, обходим автобусную остановку, сворачивая в парк, и решаем пройти до моего дома пешком. Там у подъезда все еще стоит мотоцикл парня, поэтому то, что Даниил идет со мной, не вызывает недоумения и раздражения.

Октябрьское солнце висит низко, окрашивая небо в сизо-голубой оттенок, словно кто-то размыл акварель по мокрой бумаге. Под ногами хрустят листья. Клены и березы сбросили почти весь свой наряд, и теперь их скелеты тянутся к небу, как треснувшие кисти. Лужи вдоль тропинок превратились в желто-бурую кашу. Воздух пахнет прелой листвой и дымком из частного сектора. Кто-то на окраине города сжигает опавшие листья.

Мы идем молча. Даниил держит руки в карманах кожаной куртки, его шаги совпадают с моими, но дистанция между нами сохраняется. Прохожие спешат мимо. Их голоса тонут в шуме машин.

– Маш, прости меня… – просит Даниил, кажется, совершенно искренне.

Я останавливаюсь, рассматривая яркие носы своих ботинок. Мне пока сложно поддерживать разговор на эту тему.

– Давай не будем, – говорю я тихо, делая вид, что наблюдаю за двумя сороками, дерущимися возле лужи за корку хлеба. – Ты хотел спасти меня? Спас. Теперь я должна докопаться до правды… А ты вернуться туда, где твое место.

Он делает шаг ближе, и от него снова пахнет полынью и дождем. Запах, от которого кружится голова.

– Я люблю тебя, – звучит четко, без тени сомнений и заискивания. Это не попытка вымолить у меня прощение. Это крик души, который вырвался непроизвольно.

Сердце бьется так громко, что, кажется, его слышно через куртку. Слезы подступают, но я резко смахиваю их тыльной стороной ладони, оставляя на щеке влажную полосу.

– Ты сам решил, что у нас нет будущего. – Голос не слушается, дрожит, но я заставляю себя говорить твердо: – Ты из Нави, я из Яви. Эти миры не пересекаются, ты сам это говорил.

– Говорил… – Он опускает глаза, челка падает на лоб. – Но не думал, что…

– Ты был прав, – перебиваю, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Поворачиваюсь к подъезду, где на лавочке спит соседский кот. – И давай больше не будем поднимать эту тему.

Захожу в подъезд, не оглядываясь. Знаю, что он стоит там, у мотоцикла, руки в карманах, плечи ссутулены. Ветер шевелит его волосы, а в глазах боль и вечность. Заставляю себя не оглядываться, даже когда слышу рев двигателя. Я поступила правильно.

Мы выезжаем на следующий день ранним утром. Родители все еще спят, когда я оставляю записку на холодильнике, что уехала в студенческую экспедицию в Пермь. Вряд ли они заподозрят подвох, короткие путешествия с курсом у нас не редкость. Мама скорее обрадуется, что я потихоньку оживаю.

На улице темно, лишь фонари отбрасывают желтые круги на асфальт, покрытый инеем. Днем еще тепло, а вот ночи уже служат напоминанием о скорой зиме. Воздух колет щеки, и я кутаюсь в шарф, пока Оля паркует машину у подъезда. Она уже захватила Даниила, и сейчас он что-то раскладывает в багажнике. Подозреваю, наводит порядок в Олином бардаке, чтобы влезли не только ее вещи, но и наши.

Услышав мое приближение, парень распрямляется и оборачивается в мою сторону. В свете фар его силуэт кажется выше и острее, чем обычно. Он молча кивает мне и возвращается к своим делам. Закидываю переполненный рюкзак в салон и устраиваюсь на переднее сиденье рядом с Олей. Так Даниил точно не сможет сесть со мной рядом.

– Кофе брали? – первым делом спрашивает Оля, включая фары.

– Термос в рюкзаке, – отвечает Даниил с заднего сиденья.

Дорога до Кунгура занимает шесть часов. Первые полчаса едем молча, слушая, как мотор Олиной колымаги воет на оборотах. За окном постепенно светлеет: черное небо сменяется сизым, потом розовеет по краям. Рассвет пробивается сквозь туман, окутавший поля. Я прижимаю лоб к холодному стеклу, следя, как сверкают в лучах тусклого осеннего солнца лужицы по краям дороги.

– Эй, Маш, не усни! – Оля барабанит пальцами по рулю. – Ты же наш штурман.

– Твой штурман вон, закреплен на приборной панели, – бормочу я, но все же отлипаю от окна и сонно тру глаза.

– Это пока, – возражает Оля. – А как только связь окончательно уйдет, придется возвратиться к старым добрым бумажным картам.

– Ну не до такой же степени, – отмахиваюсь я. – Даже если маршрут слетит, в смартфоне смотреть удобнее.

– Нет в тебе ни капли романтики, Машка, – фыркает Оля.

– Во мне и кофе ни капли нет, – мрачно замечаю я. – Давайте на заправку заедем?

– У меня еще остался, – говорит Даниил с заднего сиденья, но я отрицательно мотаю головой, не беспокоясь, что он меня не видит.

– Нет уж. Меня может воскресить только латте с сиропом.

Оля вздыхает, но смиряется с неизбежным, и уже через пятнадцать минут машину наполняет бодрящий аромат кофе и сладкий – карамели.

Кунгур встречает нас серым небом и ветром, свистящим сквозь щели в приоткрытых для проветривания окнах. Проезжаем мимо рекламы «Ледяной пещеры» – местной достопримечательности для туристов.

После города дорога сужается, асфальт заканчивается и начинается грунтовка. Олина машина подпрыгивает на ухабах, а я придерживаю стакан, чтобы кофе не пролился даже через маленькую дырочку в крышке. Надо было пить быстрее.

Пейзаж за окнами меняется: вместо полей появляются холмы, поросшие соснами, чьи верхушки теряются в низких облаках. Даниил молчит, а Оля ругает каждую яму:

– Эй, я же подвеску меняла! Вы слышали этот скрежет?!

Мы тактично молчим. Оле надо менять машину, а не подвеску, но желающих проспонсировать эту покупку нет, альтернативного транспорта тоже, поэтому возмущаться кажется несколько неправильным.

К полудню добираемся до поселка. Перед нами десяток покосившихся домов, магазин с выцветшей вывеской «Продукты». Гостевой домик с резными ставнями в числе других похожих расположился в самом предгорье за низким деревянным забором. На крыльце нас встречает хозяйка – немолодая улыбчивая женщина в стеганой куртке.

– Проходите, – говорит она, жестом приглашая нас внутрь. – Только сейчас не сезон. Может быть прохладно и влажно. Я печь растопила, но изба еще не прогрелась. Дрова во дворе, замерзнете – подкиньте.

Мы киваем и заходим в деревянное помещение с низкими потолками. Комнаты холодные, пахнут сыростью и печным дымом. Оля сразу кидает спальник на кровать возле печи.

– Я сплю здесь!

Даниил разгружает рюкзаки, а я выхожу на крыльцо. Воздух здесь острый, и от каждого вдоха щемит в груди. Где-то вдали, за соснами, виднеются горы, что скрывают вход в настоящий мир Хозяйки.

– Завтра придется выходить снова рано, – говорит Даниил, появляясь за моей спиной, – с рассветом. А то можем не успеть дойти до места следующего привала.

Кивнув, я сжимаю кулаки. Малахитовая прожилка на запястье пульсирует, будто чувствуя близость Нави.

Здесь все иначе. Не так, как в городе. Небо – словно растянутое над головой синее стекло. Оно кажется бездонным, а первые звезды уже мерцают, будто кто-то рассыпал алмазную крошку по черному бархату.

Я стою на скрипучем крыльце, изучая горы. Вершины, укутанные дымкой, напоминают спящих великанов – очертания размыты, но в каждом изгибе скал читается древняя мощь. Снежные шапки на пиках розовеют в лучах заката, а у подножия клубится туман, прячущий сосновые рощи. Воздух звенит от холода, пробираясь под куртку, но я не спешу уходить. Мне хорошо и спокойно, наверное, гораздо лучше, чем среди шума городских улиц, заполненных людьми и выхлопными газами.

За спиной слышен грохот ведра. Это Оля пытается добыть нам колодезной воды. Кажется, не очень успешно.

– Здесь вода ледяная, как в Арктике! – кричит она, и тут же раздается всплеск.

– Осторожно! – ворчит Даниил, замахиваясь. Он рубит дрова у старого сарая.

Я закрываю глаза, вдыхая смесь хвои и дыма. Где-то за холмом мычит корова, кудахчут куры, а ветер шелестит высохшей травой под крыльцом. Звуки такие простые, такие земные, что на секунду кажется: никакой Нави нет. Это обман. Мир замирает.

– Держи. – Спустя десять минут Оля высовывается из двери, протягивая металлическую кружку. Пар поднимается клубами, смешиваясь с запахом мяты, черники и чего-то терпкого. Может, чабреца?

Делаю глоток. Горячий чай обжигает губы, но я не останавливаюсь. Сладковатый привкус диких ягод, горечь боярышника, свежесть листьев – все это мне очень нравится. Такого необычного вкуса в городе не встретишь. Присаживаюсь на ступеньку, чувствуя, как холод дерева проникает через джинсы.

– Смотри-ка! – замершая на пороге Оля указывает пальцем на небо, где за горами исчезает падающая звезда. – Если загадать желание, Хозяйка исполнит? Мне дед в детстве рассказывал, что было такое поверье.

– Только если заплатишь, – бормочет Даниил, проходя мимо нас в дом с охапкой дров. Его голос звучит глухо, будто из другого измерения. – И поверь: цена тебе совершенно точно не понравится.

Оля фыркает, усаживаясь рядом. Мы молча смотрим, как тускнеют краски. Поселок с покосившимися избами, забором из серых досок и покинутым колодцем будто застрял вне времени. Дым из печной трубы стелется над крышами, а в окнах гостевого дома мерцает тусклый свет.

– Чувствуешь? – шепчу я. – Как будто мы на краю. Вот она – Явь, – киваю на избу и припаркованный у ворот автомобиль. – А там… – Взгляд сам тянется к горам, где тени становятся гуще.

– Навь, – заканчивает Оля. Ее голос теряет привычную насмешку. – Но это не страшно. Мы же вместе. И со всем справимся.

Ветер усиливается, срывая с крыши сухие листья, Оля уходит, а я продолжаю сидеть на крыльце. Через какое-то время на плечи падает тяжелое стеганное покрывало. Даниил проявляет заботу, но с разговорами больше не лезет.

Чуть позже к нам наведывается хозяйка дома с подносом. На нем горшочек и плоская тарелка, закрытая крышкой.

– Ужинать будете? Самолепные пельмени и пирог с озерной рыбой, – тянет она, словно предлагает не еду, а кусочек уральской души. – Доплатить можно завтра, с утра.

– Спасибо, – с искренним восторгом отзываюсь я и забираю из рук женщины поднос. Желудок печально урчит. Думала, что придется есть макароны быстрого приготовления. А здесь – такой подарок судьбы.

Несмотря на вечернюю прохладу, решаем ужинать под навесом на улице с видом на горы. Воздух уже остывает, и я кутаюсь в принесенное Даниилом стеганое покрывало. Пальцы обхватывают кружку с чаем – металл обжигает, но это единственный источник тепла, кроме разведенного в уличном очаге костра. Оля раскладывает еду на тарелках, Даниил задумчиво сидит напротив меня, изучая скачущие огоньки пламени. Пельмени блестят от растопленного масла, а пирог манит золотистой корочкой. В воздухе витает запах укропа и аромат запеченной рыбы.

Отламываю кусочек пирога и с наслаждением отправляю его в рот, кровожадно покосившись на ближайший плавающий в горячем бульоне пельмень.

– Ты хоть ложку возьми, а не руками, – фыркает Оля, протягивая мне потемневшую от времени оловянную ложку.

Ужин съедаем молча, под треск пламени и шепот ветра в соснах. Оля сдается первой, зевая, поднимается с лавки.

– Я валюсь с ног. Поэтому вы как хотите, а я спать, – она тянется, ее тень пляшет на стене дома, сливаясь с тенями деревьев.

Оставшись вдвоем, мы с Даниилом не спешим уходить. Звезды разгораются все ярче. Я украдкой наблюдаю за парнем. Огонь подсвечивает его профиль: резкие скулы, прямой нос, губы, сжатые в тонкую линию. В глазах, когда он поворачивается к свету, вспыхивают янтарные искры – словно где-то внутри тлеют угли, напоминающие о его связи с Навью.

– Тебе не холодно? – спрашивает он, вдруг поворачиваясь.

– Нет, – лгу я, хотя ветер пробивается даже под стеганое покрывало. Но, с другой стороны, совсем рядом жар костра.

Парень снимает свою куртку и накидывает мне на плечи взамен покрывала, а потом сверху водружает и его. Ткань куртки сохраняет тепло тела Даниила и запах дыма, смешанный с полынью. Рука парня на секунду задерживается на моей спине, и я вздрагиваю.

– Спасибо, – бормочу, уткнувшись носом в чашку.

Даниил молча подбрасывает в огонь сухую ветку. Пламя взвивается, освещая лицо – красивое, но чуждое, словно высеченное из горной породы. Нечеловеческое.

Где-то за рекой ухает филин, а звезды, кажется, придвигаются ближе, наблюдая. Остается только гадать, какие из них принадлежат Яви, а какие – миру, где правит Хозяйка.

Тишина давит на уши, лишь треск догорающих углей нарушает ее. Я сглатываю, чувствуя, как ком в горле мешает говорить. Огонь в очаге почти гаснет, оставляя багровые отсветы на скулах Даниила. Где-то за спиной какой-то мелкий грызун шуршит в сухой траве, а ветер играет пустой жестяной банкой под крыльцом.

Молчание становится таким тяжелым и гнетущим, что задать сложный, давно волнующий меня вопрос оказывается проще, чем сидеть в давящей на уши тишине.

– Неужели в Яви нет ничего… – Голос срывается, и я тянусь за остывшим чаем, чтобы смягчить горло. Кружка звонко стукает о край тарелки, когда я ее случайно задеваю, – что ты мог бы полюбить?

Он поворачивается резко. Пламенные блики танцуют в его глазах, превращая янтарный цвет в жидкое золото. Его колено случайно касается моего, и я чувствую, как по спине пробегают мурашки.

– В Яви есть ты. – Слова срывают с губ Даниила неожиданно, кажется, даже для него самого.

А я чувствую жар, опаливший щеки.

Воздух между нами сгущается, наполняясь запахом дыма и полыни. Даниил наклоняется ближе, и я вижу, как светлячки-искорки в его глазах пульсируют в такт моему учащенному сердцебиению. Рука парня медленно поднимается, замирая в сантиметре от моей щеки, будто боится нарушить хрупкую связь между нами.

Я втягиваю воздух, в котором смешиваются ароматы сосновой смолы и его кожи, теплой, с горьковатыми нотками полыни. Все тело напрягается, предвкушая прикосновение, которое помнит лишь подсознание. Пальцы сами тянутся к его воротнику, задевая холодную металлическую молнию застежки.

– Маш… – Он шепчет мое имя будто заклинание, растворяя последние преграды. Его губы оказываются в миллиметре от моих, дыхание обжигает, как глоток крепкого алкоголя.

Разум кричит, что это ошибка, что завтра он исчезнет в тумане Нави, но тело не слушается. Я упираюсь ладонями в его грудь, втягивая запах дождя и горных трав. Пусть этот миг остановится. Пусть завтра не наступит.

Ладонь Даниила наконец касается щеки. Я чувствую тепло его пальцев. Шероховатые подушечки проходятся по моей холодной коже. Парень склоняется ниже, и мир вокруг замедляется. Губы прижимаются к губам. Сначала осторожно, будто пробуя на вкус, а потом жадно, словно и не было разлуки. На меня накатывают эмоции и воспоминания. Чувствую вкус лесной ежевики, летнего солнца и счастья.

Руки сами обвивают его шею, пальцы вплетаются в черные пряди. Где-то далеко, может быть даже в другом мире, падает кружка. Наверное, разлился чай, но нам уже все равно. Пальцы парня впиваются в мою талию, и даже куртка и толстый плед не кажутся помехой. Даниил прижимает меня так близко, что я чувствую биение его сердца – тяжелый ритм, напоминающий удары молота о наковальню.

– Я не могу… – Даниил отстраняется, прижимая лоб к моему. Дыхание сбивается, превращая слова в хрип. – Если мы продолжим… Я не отпущу тебя снова.

– Тогда не отпускай, – шепчу я, целуя уголок его дрожащих губ. – Хоть до рассвета.

Огонь в очаге гаснет, но звезды над головой вспыхивают ярче. Мы уже не чувствуем холода, нас греет изнутри огонь страсти.

Он медленно наклоняется, словно давая мне шанс отстраниться. Его дыхание смешивается с моим – теплое, с легким привкусом мятной жвачки. Я не отступаю. Наоборот, сама подаюсь вперед, пока наши губы не соприкасаются. Сначала это едва заметное прикосновение, будто крыло бабочки, но потом его рука скользит к моей шее, и поцелуй становится глубже.

Пальцы сами впиваются в его черные жесткие волосы. Он вздрагивает, и я чувствую, как его рука сжимает мой бок сквозь толстую ткань свитера.

Сердце сначала замирает, будто проваливается в пропасть, а потом начинает колотиться как сумасшедшее. В висках пульсирует, в ушах звенит. Мир сужается до треска догорающих углей, прикосновений его пальцев к моей коже и гула крови, бегущей по венам.

Даниил отстраняется на секунду, чтобы перевести дыхание, и я ловлю себя на мысли, что даже воздух здесь пахнет иначе – смесью мороза, полыни и чего-то незнакомого, древнего. Его глаза в полутьме светятся слабым янтарным отсветом, как тлеющие угли, и это пугает… но не останавливает.

– Маш… – Он хрипло произносит мое имя, и я чувствую, как его губы дрожат.

Не даю ему договорить. Тяну ближе, целуя снова, уже без осторожности. Его руки скользят под мой плед, прикосновения обжигают, как огонь. В костре падает ветка, рассыпая искры, но нам все равно. Даже холодный ветер, бьющий в спину, кажется частью этого безумия.

Может быть, завтра все это обернется пеплом, но сейчас… сейчас я готова раствориться в этом моменте и не думать ни о чем.

Даниил отстраняется первым, но его лоб все еще прижимается к моему. Дыхание – прерывистое, горячее – смешивается с моим, образуя облачко пара на холодном воздухе. От его прикосновения по спине бегут мурашки, а по груди расползается обжигающее тепло. Голова кружится, словно я только что сошла с карусели, но я цепляюсь за его куртку, чтобы не потерять опору. Мне хорошо и легко. Не хочу, чтобы этот миг прекращался. Не хочу остаться без тепла его рук и сводящих с ума поцелуев.

– Пойдем в дом. – Голос Даниила звучит хрипло, будто парень пробежал марафон. Пальцы слегка дрожат, когда он проводит рукой по моей щеке, смахивая капельку дождя, упавшую с неба.

– Пойдем, – с легким сожалением выдыхаю я, чувствуя, как жар разливается по щекам. Даже сквозь свитер ощущаю, как его ладонь на моей талии оставляет след, словно выжигая метку.

Он усмехается, и в уголках его глаз собираются морщинки, которых я раньше не замечала. Наклоняется, чтобы помочь мне подняться, но вместо этого резко подхватывает на руки. Я вскрикиваю от неожиданности, а он прижимает меня к груди, целуя в кончик носа.

– Маш… – Его голос становится серьезным, но в нем все еще играют нотки той нежности, что была минуту назад. – Я долго пытался убедить себя, что отпустить тебя – это правильно. Но каждый раз, когда видел тебя с Андреем… – Он замолкает, сжимая меня так, что ребра ноют. – Все во мне переворачивалось, потому что я понимал – ты не его. Ты моя. И я останусь здесь. Для меня это важнее, чем красоты Нави. Она ничего для меня не значит, если там не можешь жить ты.

Слова падают между нами обломками стены, которую он сам же и построил. Я замираю, впитывая их смысл, пока ветер играет прядями его волос. Коса совсем растрепалась, но сейчас это не имеет значения.

– Я твоя, – шепчу, прижимаясь к его шее. Кожа здесь теплее, чем на щеках, и пульс под ней бьется в такт моему.

Он осторожно опускает меня на землю, но не отпускает. Руки забираются под плед, обнимая так, будто он боится, что я рассыплюсь. Голова сама находит место на его плече, а пальцы вцепляются в ткань куртки.

Вокруг тишина, которую нарушает лишь крик совы где-то за лесом. Звезды мерцают так ярко, что кажется, они подмигивают нам, сохраняя секрет этой ночи.

Даниил проводит пальцами по моей спине, рисуя узоры, от которых мурашки снова бегут вниз по позвоночнику.

– Назад пути не будет, – шепчет он тихо.

И я соглашаюсь. Потому что сейчас есть его дыхание на моей шее, запах костра в его волосах и тепло рук. Что будет потом – совершенно неважно.

Его губы нежные, но движения порывистые, словно он боится, что я исчезну, если все замедлится. Дыхание смешивается с моим, создавая ритм, под который пульсирует кровь в висках. Его пальцы скользят под свитер, касаясь кожи у поясницы, и я вздрагиваю от неожиданности. Холодный воздух ласкает щеки, но в объятиях Даниила жарко, словно возле разожженного костра. Даже сквозь одежду чувствую, как бьется сердце парня. Кажется, будто он только что бежал через все ущелье.

Поцелуй становится резче, откровеннее. Я впиваюсь пальцами в сильные плечи, цепляясь за складки куртки, чтобы не потерять опору. Ветер гонит по небу редкие облака, открывая звезды. Их свет мерцает, как гирлянда, растянутая над нашими головами, но я не обращаю на это внимания.

Когда мы наконец размыкаем объятия, дыхание все еще сбивается, а губы горят. Даниил прижимает меня к груди, и я чувствую, как дрожит его рука, которая гладит мои волосы. Лежим молча, слушая, как потрескивают головешки в почти погасшем костре. Пальцы рисуют круги на моей спине, а я зарываюсь лицом в шею, вдыхая такой родной и сводящий с ума запах. Как ни странно, я совершенно не чувствую холода, мелькает мысль, что наша страсть на короткий миг перенесла нас в Навь, где не бывает ни жары, ни холода. Иначе чем объяснить эту магию, я не знаю.

Ближе к рассвету Даниил осторожно поднимает меня на ноги. Руки все еще обвивают мою талию, будто не в силах отпустить. Прокрадываемся в дом, стараясь не скрипеть половицами. Оля спит, свернувшись калачиком на кровати, ее рыжие волосы раскиданы по подушке. Даниил приглушенно смеется, когда я спотыкаюсь о порог, и прижимает палец к губам: «Тише, а то разбудим медведицу».

В комнате пахнет старой древесиной и пеплом. Даниил натягивает на меня свой свитер, слишком большой, пахнущий им, и мы ложимся на узкий диван, прижавшись друг к другу. Рука парня тяжелеет на моем поясе, дыхание выравнивается. За окном сереет небо, но мне все равно. Сейчас он здесь. Настоящий. И этого достаточно.

Просыпаюсь от ледяных мурашек, бегущих по спине. В доме так холодно, что пар от дыхания висит в воздухе, как дымка. Затопленная вчера печь давно остыла, оставив лишь горстку пепла. Оля ворочается на своей кровати, ее рыжие волосы торчат из-под одеяла, как взъерошенный хвост белки.

– Брр… – Она садится, кутаясь в плед, и тут же замирает, заметив нас с Даниилом на узком диване. Его рука все еще обнимает меня за талию.

– Кажется, я что-то пропустила, – тянет Оля, поднимая бровь. Ее голос звучит игриво, но в глазах мелькает обида. Интересно, когда я была должна поделиться с подругой тем, что мы помирились с Даниилом? Пока я вообще не готова обсуждать эту тему.

Я выскальзываю из-под одеяла, стараясь не разбудить парня. Пол ледяной, даже через носки пробирает холод. На улице туман такой густой, что соседний сарай едва виден. Бочка с водой покрыта тонкой коркой льда. Осторожно разбиваю ее. Вода обжигает кожу, как тысячи иголок.

Возвращаюсь в избу, растирая полотенцем покрасневшие руки. Даниил уже на ногах, пакует рюкзаки.

Завтракаем вчерашним пирогом. Сегодня он не такой вкусный, как вчера, отчетливо чувствуется, что рыба отдает тиной. Растворимый кофе горчит, как зола, и отчетливо хочется цивилизации. Оля морщится, но допивает до дна, заедая шоколадным батончиком.

– Машину оставляем здесь, – напоминает Даниил, застегивая рюкзак. – Дальше можно пройти только пешком.

Выгружаем снаряжение из багажника и распределяем на троих. Спинка рюкзака впивается в плечи, а ботинки хрустят по инею. Оля идет первой, весьма бодро и уверенно.

– До хижины добираться часов семь, если будем держаться в графике, – говорит Даниил, сверяясь с картой на телефоне. – Там есть дровяная печь.

Я оглядываюсь на поселок, тонущий в тумане. Хозяйка машет нам с крыльца, ее фигура медленно растворяется в дымке.

– Пошли. – Подталкивает меня Даниил, и мы начинаем подъем.

Сначала идем по проселочной тропе, петляющей между покосившихся изб. Окна забиты досками, а на крышах – гнезда. Ветер свистит в щелях. Оля подбирает ржавый гвоздь с дороги, крутит в пальцах и бросает в кусты.

– Привет из прошлого, – бормочет она, а я невольно ускоряю шаг.

За заброшенной деревней тропа выводит на поле. Стадо овец, похожих на грязные снежные комья, разбегается при нашем приближении. Пастух в потертой шапке машет рукой, крича что-то на диалекте, но мы уже сворачиваем к мосту.

Старая переправа скрипит под ногами, как расстроенная скрипка. Доски прогнили по краям, но центральные еще держат. Оля замирает, вцепившись в перила.

– Мне страшно, – ее голос дрожит. – Кажется, он сейчас развалится.

Даниил шагает первым, проверяя доски весом.

– Иди за мной, – он протягивает руку Оле. – Не смотри вниз.

Пока они переходят, я останавливаюсь на середине. Под мостом бурлит ручей, выгрызающий в камнях причудливые узоры. Вода пенится, ударяясь о валуны, и брызги долетают до меня, холодными иголками обжигая кожу на лице и руках. Завороженно слежу, как солнечный луч пробивается сквозь туман, превращая поток в жидкую сверкающую радугу.

– Маш, ну что ты там застряла?! – кричит Оля с противоположного берега, и эхо повторяет ее слова, будто дразнится.

Спускаюсь с моста и догоняю друзей, спотыкаясь о корни. Тропа резко уходит вверх, превращаясь в каменную лестницу, выщербленную временем. Валуны по сторонам напоминают застывших великанов, покрытых мхом и лишайником. Воздух густеет от запаха хвои и влажной земли.

– Ты же говорил, это легкий маршрут! – Оля плюхается на валун, вытирая лоб. Ее щеки пылают, а рыжие волосы слиплись от пота.

– Он и есть легкий, – парирует Даниил, подавая ей флягу. – Просто ты неподготовленная. Неподготовленным в горах всегда тяжело. Воздух разреженный, дышится хуже.

Карабкаемся дальше, цепляясь за корни берез и кедровый стланик. Пальцы в перчатках скользят по мокрым камням, а рюкзак тянет вниз, будто набит свинцом. В ущелье темнеет быстрее: солнце прячется за пиками, бросая фиолетовые тени на склоны. Где-то выше кричит ворон, и звук разносится эхом, словно небо отвечает ему.

Идем молча, прислушиваясь к шорохам. Ветер гонит по камням сухие листья, а под ногами хрустит ледяная корка. Первозданная тишина Урала обволакивает, как тяжелое одеяло, но в ней нет покоя – только ожидание. Что-то наблюдает за нами из чащи. Или мне кажется?

Оля выбивается из сил первой. Пока мы с Даниилом перепрыгиваем с валуна на валун, будто играем в гигантские классики, она плетется сзади, спотыкаясь о каждый камень. Ее рыжие волосы повисли сосульками, а куртка расстегнута, несмотря на холод.

– Эй, горные козы! – кричит она, останавливаясь и опираясь ладонями на колени. – Может, замедлитесь немного? Я же простой и несчастный городской житель!

Даниил оборачивается, пряча усмешку. Его дыхание ровное, будто он гуляет по парку, а не карабкается по склону.

– Через час будет речка. Там отдохнем.

Оля швыряет в него сосновую шишку, но промахивается. Шишка катится вниз, подпрыгивая на камнях.

У узкой, быстрой горной реки останавливаемся. Вода бурлит, разбиваясь о черные валуны, покрытые скользким мхом. Оля падает на плоский камень, раскинув руки, как морская звезда.

– Бросьте меня здесь. Заберете, когда пойдете обратно.

Я сажусь рядом, доставая из рюкзака протеиновый батончик. Разворачиваю и с наслаждением вгрызаюсь. Не очень вкусно, но зато питательно. И есть не хочется потом долго.

– Не надейся, – шепчу, сунув второй батончик Оле в руку. – Пойдешь с нами до победного, даже если придется тащить тебя на спине.

Оля фыркает, но разворачивает обертку протеинового. Зубы впиваются в липкую массу с ароматом лесных ягод, которых здесь явно никогда не было.

– Это вообще съедобно? – Морщится она, но послушно жует.

Даниил тем временем наполняет флягу из ручья. Вода ледяная, с привкусом железа. Он бросает в нее таблетку-обеззараживатель, и жидкость бурлит.

– Только чайник в хижине, – говорю, протягивая Оле термос. – Здесь еще остался чай.

Оля пьет маленькими глотками, морщась от горечи. Ее пальцы оставляют отпечатки на стальной поверхности.

– Если там нет печки, я вас обоих придушу спальником.

Поднимаемся тяжело. Перед нами река широкая, но мелкая. Под прозрачной водой переливаются камни, обточенные течением до гладкого блеска. Осенние дожди превратили ее в бурлящий поток, который с глухим рокотом разбивается о валуны, вздымая веера ледяных брызг. Воздух пропитывает водяная пыль, оседающая на ресницах колючими кристалликами. Даниил швыряет рюкзак на берег, растирая ладони, – пальцы у него красные, с побелевшими от холода костяшками.

– Летом здесь по колено! – Его голос рвется сквозь рев воды, рука резко указывает на цепочку камней, едва выступающих из пены. – Сейчас тоже можно перебраться на другой берег, но очень скользко.

Оля приседает на корточки, разглядывая ближайший валун – блестящий и словно натертый маслом.

– Я не смогу… – бормочет она испуганно, с ужасом уставившись на бурную реку. – Один неверный шаг – и рухнешь в воду, а течение здесь очень быстрое. Да и сама вода ледяная. Даниил, ты точно уверен, что…

– Не переживай, мы справимся! – говорит парень спокойным, уверенным голосом, которому хочется верить. – Давайте мне рюкзаки. Я сначала перенесу их на ту сторону, потом вернусь за вами. Оль, ты сможешь, я подстрахую. И тебя, и Машу.

Даниил забирает наши рюкзаки. Один вешает впереди, и два других – за спиной, точнее, по бокам, перекрестив бретели, чтобы рюкзаки не слетали. И, обвешанный, как новогодняя елка, вступает на первый скользкий камень.

Он движется как канатоходец: ставит ногу на камень, вжимает подошву в скользкую поверхность, замирает на долю секунды, ловя равновесие, и делает шаг вперед. Потом – еще один. Легко, словно идет не по скользким камням, а по асфальту. Его грации могут позавидовать цирковые акробаты.

Даниил легко перескакивает с одного мокрого валуна на другой, даже не глядя под ноги. Вода бурлит вокруг, разбиваясь о камни белыми гребешками, но он будто не замечает опасности – каждый прыжок точный.

Я замираю, наблюдая, как он запрыгивает на последний камень у берега. За всю дорогу он даже темп не сбавил. Подошва кроссовка в один момент начинает скользить, но Даниил ловко переносит вес на другую ногу, сохраняя баланс. Ни капли напряжения, будто река для него просто детская полоса препятствий.

– Эй, Маш, дыши! – Оля тыкает меня локтем в бок, но я не отвожу взгляд от парня.

Она прищуривается, переводит взгляд с меня на Даниила, который уже машет нам с противоположного берега. Ее рыжие брови ползут вверх, образуя кривую ухмылку.

– В общем, девочка у нас окончательно пропала. – С притворным сожалением вздыхает подруга.

Я наклоняюсь, делая вид, что поправляю шнурок на кроссовке, чтобы не отвечать, но в уголках губ прячу едва заметную улыбку.

– Это пока очень осторожное «вместе»… – бормочу, чувствуя, как жар поднимается от шеи к ушам. – «Вместе», у которого, возможно, нет будущего.

Оля фыркает, поправляя капюшон ветровки. Ее голос становится тише, серьезнее:

– Ты уверена, что он…

Шуршание гравия под ботинками обрывает вопрос. Даниил подходит, встряхивая мокрыми волосами, как собака после купания. Видимо, брызги долетели до волос, когда он возвращался. Теперь капельки сверкают на его ресницах. Он бросает быстрый взгляд на Олю, потом на меня, и уголок губ дергается в полуулыбке.

– Переходим? – спрашивает он, кивнув в сторону сложного маршрута. – Я подстрахую. Оль, давай ты первая.

Оля мешкает и явно хочет пропустить меня вперед. Но я понимаю: Даниил прав. Я преодолею маршрут проще, поэтому пусть она идет первой.

Пока я думаю, как донести эту мысль до подруги, парень уже разворачивается, указывая на самую коварную часть переправы – плоский камень, покрытый зеленым налетом водорослей.

– Там скользко. Лучше через левый уступ. Давай осторожненько.

Река ревет, вырываясь из узкого ущелья. Мутная вода, взбаламученная до каменистого дна, яростно бьется о валуны, оставляя на них пенную бахрому. Мы выстраиваемся цепочкой: Даниил впереди, я сзади, а между нами – Оля. Ее пальцы впиваются в руку парня так, что суставы белеют. Капюшон ее ветровки съезжает, открывая рыжие волосы.

Даниил двигается медленно, подстраховывая каждое движение нашей подруги. Его кроссовки уверенно находят опору даже на валунах, покрытых скользким мхом. Я вижу, как напрягаются его плечи, когда он разворачивается, чтобы перехватить Олю под локоть. Ее нога дрожит, когда девушка ступает на плоский камень.

– Не смотри вниз! – кричит он, перекрывая рев воды, когда мы начинаем двигаться слишком близко к обрушивающемуся вниз водопаду.

Но Оля уже заглядывается на стремительно бегущую воду. Колени подкашиваются, и она резко приседает, едва не выскользнув из хватки Даниила.

– Я не могу… – Ее голос срывается, когда камень под левой ногой качается, и от его края откалывается кусок, который тут же исчезает в бушующих волнах.

Я бросаюсь вперед, забывая о собственной безопасности. Кроссовки скользят по мокрым валунам, каждое приземление отдается болью в коленях. Рука сама тянется к плечу в тот миг, когда Оля, потеряв опору, резко наклоняется в сторону потока.

– Держись! – рычит Даниил, обхватывая ее за талию.

Моя ладонь впивается в ткань ее куртки, но рывок оказывается слишком резким. Нога соскальзывает с края камня, погружаясь в ледяную воду по щиколотку. Холод такой резкий, что я невольно вскрикиваю и едва не теряю равновесие, но Даниил успевает перехватить меня свободной рукой и теперь удерживает нас обеих. Я со стоном все же ловлю равновесие, потому что понимаю: если не сделаю это, мы полетим в холодную воду втроем. Даниилу просто не хватит сил удержать меня и Олю и при этом не потерять равновесия.

– Осторожно! Сделай шаг вправо! – Даниил, пятясь, тянет Олю к плоскому камню. Его рука дрожит от напряжения, но голос спокоен. Я осторожно отпускаю его руку, понимая, что могу удержаться самостоятельно, и вижу, как парень благодарно мне кивает. У Оли трясутся колени, совершенно очевидно, сама оставшиеся метры не преодолеет.

Мы двигаемся как единый механизм, осторожно, понимая, что одно неловкое движение – и окажемся в воде. Когда Оля наконец ступает на берег, ее ноги подкашиваются. Она падает на мокрую гальку и тяжело дышит.

– Все. Больше ни шага, – выдыхает она несчастно. – Никогда в жизни я больше не поддамся на ваши уговоры и не пойду в горы.

Я решаю, что негуманно сейчас напоминать Оле, что мы ее предупреждали и на своем участии в походе она настояла сама. Опускаюсь рядом, стирая ладонью грязь с джинсов. Помогает им это слабо. Даниил стоит чуть поодаль, всматриваясь в узкий проход между скалами. Начинает накрапывать мелкий дождь, оставляющий темные отметины на куртке парня.

– Осталось совсем недалеко, – говорит он, подбадривая нас. – Нужно сделать последний рывок.

Оля поднимает голову. Ее веснушчатое лицо искажает несчастная гримаса.

– Ты сказал «последний рывок» еще на том берегу!

– Тот был предпоследний, – Даниил лишь пожимает плечами, поправляя сползший ремень рюкзака. – Давайте, девочки, поднимайтесь! Чем быстрее пойдем, тем быстрее окажемся в тепле.

Последние пятьдесят метров выжимают из нас все силы. Ноги будто налиты свинцом, каждый шаг заставляет мышцы дрожать. Я спотыкаюсь о корень, покрытый слоем гниющих листьев, и едва успеваю схватиться за каменный уступ, обдирая ладони в кровь.

Оля идет сзади, ее дыхание тяжелое и вырывается из легких со свистом. Она запинается за тот же корень, что и я, и сдавленно ругается. В ее голосе отчаяние и подступающие слезы. Я сама вымотана и едва держусь на ногах. Двигаться вперед меня заставляет только понимание, что заночевать под валуном определенно не лучшая идея.

Даниил оборачивается, поправляя ремень рюкзака, съехавший набок. Его лицо серое от усталости, капли дождя застыли в ресницах.

– Не останавливайтесь только, – бросает он сквозь стиснутые зубы. – Иначе потом не встанете.

Холод пробирается под куртку, правый ботинок хлюпает при каждом шаге, мокрый задник кроссовки натирает пятку. Голова кружится от разреженного горного воздуха. Вроде бы делаешь вдох как можно глубже, а воздуха все равно не хватает.

Чертов дождь, зарядивший пару часов назад, не прекращается. Мелкий, как пыль, но бесконечно назойливый. Капли лезут за воротник, стекают по шее за спину. Волосы прилипают ко лбу, мешая обзору. Я всматриваюсь в туманную пелену впереди. Там, за поворотом тропы, едва угадывается темный прямоугольник хижины.

– Вижу! – хрипло кричит Оля, указывая дрожащим пальцем вперед.

Мне кажется, она так не радовалась, даже когда в старших классах школы выиграла приз за лучший костюм на новогоднем балу.

Даниил не отвечает. Он ускоряет шаг, а мы плетемся следом, спотыкаясь о камни, которые дождь превратил в скользкие ловушки.

Десять шагов. Пять. Хижина лесника, сложенная из почерневших бревен, стоит на краю обрыва. Стекла мутные от пыли и паутины, а дверь висит криво. Даниил зажигает фонарик, толкает ее плечом, и внутри хижины в тусклом луче света взметается пыль.

Мы валимся внутрь и падаем как подкошенные кто куда. Оля сразу плюхается на гнилую лавку у печки, я просто сползаю по стене, чувствуя, как дрожь постепенно отступает. Пожалуй, если я сейчас переведу немного дух, то даже смогу встать.

Один Даниил не поддается слабости. Он закидывает в печь сухую охапку дров, которая лежит тут же, в хижине, и разжигает пламя. Набрав на улице дождевой воды из бочки, стоящей рядом с хижиной, ставит старый, потемневший от времени чайник. Откуда у парня только силы берутся? Впрочем, он ведь не человек, и, возможно, поэтому более вынослив. Или просто привык жить без удобств.

Дождь стучит по крыше, намекая, что вряд ли закончится в ближайшее время, вероятнее всего затянется на ночь. Но мы под крышей и в тепле, от этого становится особенно хорошо. Еще бы найти в себе силы переползти на широкую лежанку возле маленького мутного окошка, за которым только разводы воды.

– Уютненько, – фыркает Оля, подсвечивая себе тонким лучиком фонаря на мобильном телефоне. – Прям как в сказке про Бабу-ягу.

Хижина пахнет сыростью и копотью, но после ливня это кажется раем. Даниил щелкает зажигалкой, поднося огонек к фитилю керосиновой лампы. Стеклянный колпак покрыт паутиной трещин, но свет все равно разливается желтыми пятнами по стенам, выхватывая из темноты грубые деревянные полки и ржавый крюк для котла. Оля находит старое, не очень чистое одеяло и тут же заворачивается в него.

– Здесь мышиные гнезда, – предупреждает Даниил, роясь в ящике стола. Вытаскивает полупустую банку с огарками свечей, один из которых обкусан по краям.

Даниил оставляет нас одних, позволяя переодеться. Я дрожащими руками стягиваю через голову мокрый, потяжелевший свитер. И радуюсь, что захватила запасной и не поленилась взять носки. Свитер, а точнее, безразмерная толстовка доходит почти до колен. У нее объемный капюшон и длинные рукава. Носки с оленями довершают образ, и я чувствую себя почти счастливой.

Оля тоже переодевается в сухое, и мы развешиваем одежду у печи. У меня второй сменки нет, и надеюсь, что эта высохнет до утра.

Возвращается промокший Даниил и переодевается прямо перед нами. Ни капли не стесняясь. Впрочем, я понимаю, что сейчас ни за что не согласилась бы выйти на улицу, туда, где все еще по жестяной крыше барабанит дождь, заливая окна сплошным потоком.

Чайник начинает бурлить, и Оля достает три пакетика макарон быстрого приготовления. Желтая упаковка местами порвалась, но содержимое цело, а значит, у нас будет ужин.

– Без специй, – говорит она, вручая мне порцию, и я благодарно киваю. – Ты же не любишь острое.

Пар от лапши смешивается с дымом, который тянется от керосиновой лампы. Даниил сидит рядом на скрипучем табурете, его плечо касается моего. И от этого ощущения тепла мне становится уютно и спокойно.

Чай завариваем на травах, которые Оля находит здесь в жестяной банке. На вкус как мокрое сено, зато обжигает горло, прогоняя остатки холода. Живот ноет от голода, и даже безвкусные, почти несоленые в моей тарелке бэпэшки кажутся пищей богов.

Оля засыпает первой, свернувшись на лавке в клубок и замотавшись в присвоенное одеяло. Ее рыжие волосы торчат, как пучок медной проволоки. Даниил гасит лампу, и мы остаемся в темноте, которую нарушает лишь слабый фитилек свечи в жестяной банке.

– Нужно спать, – говорит парень. – Завтра предстоит еще один сложный день.

Я киваю, чувствуя, как усталость накатывает волнами. Спина ноет, замерзшие ступни еще до конца не отогрелись, и их покалывает, а мышцы ломит от усталости, но я почти этого не замечаю, потому что рядом со мной Даниил. Он поправляет одеяло на моих плечах, его рука задерживается на секунду дольше нужного.

Закрываю глаза под звук его ровного дыхания. Голова тяжело лежит на плече Даниила, а его рука неподвижно покоится на моей талии. От него пахнет дымом костра, горьковатой полынью и чем-то еще неуловимым. Тепло его тела ощущается сквозь ткань и разливается по всему телу, прогоняя остатки озноба. Я прислушиваюсь к ровному и глубокому дыханию. Кажется, парень уже спит.

Оля ворочается на лавке у противоположной стены. Свеча догорает в жестяной банке, отбрасывая дрожащие тени на потолок, испещренный паутиной. Дождь за окном стихает, но редкие капли все еще отбивают удары по подоконнику, будто кто-то лениво стучит пальцами.

Даниил вздрагивает во сне, его пальцы непроизвольно сжимают мой бок. Я замираю, боясь пошевелиться. Он не просыпается, лишь глубже втягивает воздух, а рука расслабляется. Сегодня мы ни разу не поговорили о нас. Было не до этого, но почему-то мне кажется, что наше хрупкое, зарождающееся чувство важно Даниилу не меньше, чем мне. Это чувствуется по тому, как он на меня смотрит и как заботится. В некоторых случаях слов не нужно.

Его ладонь сейчас лежит на моем предплечье, едва касаясь кожи, нежно и осторожно. Даже во сне он не отстраняется, будто я якорь, который удерживает его в этом мире.

Оля громко вздыхает во сне, и Даниил непроизвольно притягивает меня ближе. Его подбородок упирается мне в макушку, дыхание шевелит волосы. В груди что-то сжимается от щемящей нежности и смутных опасений. Страшно, что наше хрупкое счастье слишком легко разрушить. Завтра мы дойдем до ущелья, а сегодня… Сегодня его рука на моей талии, и этого достаточно.

Закрываю глаза, вдыхая смесь дыма и его запаха. Даже сквозь сон чувствую, как его пальцы слегка шевелятся, рисуя невидимые узоры на моей руке. Никаких слов не нужно, нам и так все понятно.

Я вздрагиваю, словно от резкого толчка. Веки слипаются, но холодный воздух заставляет их открыться. Хижина… не та. Стены, еще вечером темные от копоти, теперь отливают зеленоватым малахитовым блеском. Пол под ногами покрыт инеем, кристаллики льда узорами расползаются от моих босых ступней. Дыхание превращается в пар, хотя печь все еще тлеет в углу, но ее огонь теперь голубоватый, призрачный.

Оля спит на лавке, завернувшись в одеяло, но сквозь ее тело просвечивает спинка кровати. Даниил лежит на диване, но тело, как и у Оли, кажется прозрачным. Я пытаюсь дотронуться до ладони парня, пальцы проходят сквозь пустоту, не встречая сопротивления.

– Ну, здравствуй, Марья-искусница…

Голос звучит со всех сторон сразу, как эхо в пещере. Хозяйка материализуется из туманной дымки у двери. Ее черные волосы струятся, будто под водой, не касаясь плеч. Кокошник усыпан изумрудами, и они мерцают изнутри, словно в каждом камне заточена магия. Зеленый сарафан переливается чешуйчатым узором, а ее ступни, босые и слишком бледные, не оставляют следов на инее.

– Дань… – шепчу я, пытаясь разбудить парня, но в этой реальности лишь только призрачный образ парня, не имеющий материального тела. Это пугает еще сильнее. Даниил просто меня не слышит, находясь сейчас в Яви.

Хозяйка приближается неслышно. Ее движения плавные, как у змеи, но с каждым шагом в воздухе остается дымчатый шлейф. Она останавливается в метре, и я замечаю, что у нее нет зрачков и белков. Глаза полностью залиты малахитом с золотыми прожилками.

– Не утруждайся. – Она поднимает руку, и ее ноготь, длинный и острый, касается моей щеки. Холод ощущается, как ожог. – Твои друзья сейчас в Яви, а ты… – Палец скользит к виску, оставляя ледяную дорожку, – в Нави.

Я отшатываюсь, испуганно оглядываясь по сторонам. Даниил действительно не просыпается, словно не слышит нашего разговора. Его лицо спокойно, а дыхание ровное и глубокое.

– Он не слышит. – Хозяйка смеется, и звук напоминает треск ломающегося льда. – Смог укрыть тебя в городе, но здесь… – Она обводит рукой хижину, и стены вдруг растворяются, открывая вид на черное небо с лиловыми сполохами. – Ты на моей территории.

Холодный воздух Нави обжигает легкие, словно я вдыхаю ледяную крошку. Хозяйка стоит в двух шагах, ее платье из малахита даже не колышется при движении. За ее спиной мерцают стены хижины, но уже не такие, как в начале нашего разговора, а из черного обсидиана, испещренного зелеными прожилками.

– Я не пойду к тебе, – говорю твердо, сжимая кулаки. Ногти впиваются в ладони, но боль не перекрывает страх. – Ты не можешь забрать меня против воли!

Она медленно проводит пальцем по спинке лавки, оставляя за собой иней. Ее смех звучит как скрип льда под сапогом.

– Не могу, – соглашается Хозяйка, и в этом согласии кроется угроза. – Но ты придешь сама.

Оля лежит на скамье, подложив руку под щеку. В Яви она просто спит, но здесь, в Нави, ее кожа просвечивает, как пергамент. Под грудью пульсирует малахитовый узор – тонкие нити, словно корни ядовитого растения, тянутся к сердцу.

– Не бойся. – Хозяйка делает шаг вперед. Ее босые ноги не оставляют следов на каменном полу. – Я лишь покажу правду.

Я отступаю, пока не упираюсь в стену. В горле пересыхает, но я выдыхаю:

– Что это?

Хозяйка касается пальцем Олиной груди. Малахитовые нити вспыхивают ядовито-зеленым, заставляя подругу стонать во сне.

– Печать Горного царства, – голос Хозяйки становится сладким, как сироп из забродивших ягод. – Очень скоро ее сердце превратится в камень и не сможет качать кровь. Как думаешь, долго ли проживет твоя подруга?

Ледяная дрожь бежит по спине. Я смотрю на подругу, и в желудке сжимается холодный комок страха.

– Твои нити, – Хозяйка поворачивает ко мне лицо, и я вижу, как ее радужки переливаются, как жидкий малахит, – росли медленно. Ты адаптировалась. А она… – Хозяйка резко сжимает ладонь в кулак. Оля вскрикивает, свертываясь калачиком. – Сначала ей будет очень больно, а потом она умрет.

– Перестань! – Я бросаюсь вперед, но Хозяйка взмахивает рукой. Невидимая сила прижимает меня к стене.

– Три дня, – говорит она, приближаясь так, что я чувствую холодное дыхание на своем лице. – Три дня, иначе она умрет. Поведаешь сыну Полоза – она умрет. Завершай свои земные дела и приходи ко мне. Таков был наш уговор, мне нужна моя Марья-искусница. Тебя ждут руда и самоцветы.

За окном воет ветер, принося запах мокрых листьев. Оля тихонько стонет, обхватывая грудь. Хозяйка отступает, растворяясь в тени, но ее последние слова висят в воздухе, как горная лавина перед падением:

– Выбор за тобой, юная Зверева.

Холод Нави пробирает до костей, будто в жилы влили ледяную воду. Стены хижины здесь покрыты инеем, а воздух пахнет железом и сыростью пещер. Хозяйка стоит у обсидиановой печи, ее пальцы с длинными ногтями цвета окисленной меди барабанят по каменной плите. Каждый удар отдается эхом, словно где-то далеко рушатся своды подземелий.

– Если я пойду с тобой, то погибну? – переспрашиваю я, сжимая кулаки. На щеках ледяными кристалликами замерзают слезы.

Она поворачивается, и ее волосы, кажутся тонкими змейками, как у Горгоны.

– Все имеет цену. – Губы Хозяйки не шевелятся, но голос заполняет пространство, вибрируя в висках. – Год назад ты была обречена. Я дала время. Разве оно того не стоило?

Вспоминаю год, проведенный в Нави, знакомство с Даниилом, зуд в пальцах, когда я создавала ювелирные шедевры для Хозяйки.

– Нет… но… – Голос срывается.

Хозяйка бесшумно приближается, будто плывет по покрытому инеем полу.

– Жаждешь большего? – интересуется она голосом, в котором нет ни одной эмоции. – Выбирай: ты или твоя ни в чем не повинная подруга. У нее три дня. У тебя… – Холодная ладонь ложится мне на грудь, заставляя малахит под кожей пульсировать. – У тебя будет больше, и ты сможешь оставить след в веках. А она просто умрет. Жалкая и никому не нужная. Умрет потому, что ты не захотела отдать долг. Будет ли твоя жизнь с этим грузом такой же безоблачной, какую ты уже нарисовала у себя в голове?

Сердце колотится так, что, кажется, вырвется наружу. Глотаю ком в горле.

– А Даниил?

– Он вернется за тобой в Навь, там его дом, но ты оттолкнешь его. Это цена. Он раз за разом будет пытаться тебя спасти, и раз за разом из-за этого будут страдать твои близкие.

– Ты хочешь, чтобы я стала твоей рабыней? Пленницей?

– Ты сама выбрала этот путь год назад. Ты могла остаться медленно умирать на дне ущелья, но выбрала жизнь. Жизнь и вечное служение мне. Но сейчас… жизнь ты хочешь оставить, а от служения избавиться? Так не бывает.

То, что говорит Хозяйка, болью отзывается в душе, но правда в ее словах есть. Я не могу отдать жизнь Оли взамен своей. Не могу рисковать жизнями своих близких. Я ведь и правда умерла год назад, Хозяйка не просит от меня ничего сверх меры. Она не спасала мою жизнь, она просто забрала ее себе.

– Я вернусь, но сначала позволь узнать правду об обвале.

Хозяйка останавливается. В ее глазах вспыхивают зеленые искры, как в малахитовой печи. Я замираю, пока она думает.

– Три дня. Мои условия не изменились, – произносит Хозяйка, растворяясь в воздухе. Перед исчезновением ее шепоток оседает в ушах ледяной крошкой: – Скажешь Полозову сыну – следующей будет твоя мать. Ее мастерская полна моего камня… Как будешь готова, позовешь.

Возвращаюсь в Явь с резким вдохом, будто вынырнула из ледяной проруби. Даниил поворачивается на скрипучем топчане, его рука тянется ко мне во сне.

– Все нормально? – бормочет он, не открывая глаз.

– Да, – отвечаю, прижимаясь к его спине. Его свитер пахнет знакомым гелем для душа и немного костром. – Просто кошмар приснился.

Оля тихо посапывает на лавке. Малахит под ее кожей невидим, но я знаю: он там. Три дня. Достаточно, чтобы дойти до ущелья. Чтобы узнать, что произошло год назад, и чтобы попрощаться.

Даниил обнимает меня во сне, его дыхание согревает шею. А я смотрю в щель между ставнями на кусочек неба. Дождь закончился, тучи расползлись, и теперь в хижину заглядывают яркие звездочки.

Ночь тянется бесконечно. Я лежу, уткнувшись лицом в подушку, и кусаю ее край, чтобы заглушить рыдания. Каждый вдох обжигает горло, словно внутри застрял осколок малахита. Даниил спит. Хочется разбудить его, прижаться к груди и выплакать всю правду, но я не могу этого сделать. Хозяйка не оставила мне выбора. А значит, надо взять себя в руки и провести эти три дня как ни в чем не бывало. Чтобы друзья не догадались.

К утру глаза опухают, приходится умываться ледяной водой из ведра у печи. Оля, разминая затекшую шею, косится на меня и спрашивает:

– Маш, у тебя все хорошо? – Ее голос звучит подозрительно бодро.

Я резко отворачиваюсь, делая вид, что копаюсь в рюкзаке. Руки дрожат, едва удерживая пакет с кашей быстрого приготовления.

– Все отлично, – отвечаю слишком быстро. – Просто плохо спала. И кофе закончился.

Оля молча кивает и начинает рыться в своем рюкзаке, из недр которого скоро достает несколько пакетиков кофе.

– Моя ты спасительница, – неловко пытаюсь шутить я.

Запах дешевого растворимого кофе смешивается с ароматом дымка, когда я завариваю напиток в старой металлической кружке.

Даниил уже готов. Я заметила, кофе он почти не пьет. В его чашке чай.

– Ты сегодня странная, – говорит он, поднимая взгляд от ботинок, которые только что закончил шнуровать.

– Не выспалась, – бросаю через плечо, делая очередной глоток кофе. Разговаривать не хочется. Не сейчас. Мне нужно хотя бы немного принять неизбежное.

Даниил задерживает взгляд на моих красных глазах, но не допытывается. Собираемся молча, будто после ссоры. Оля напевает что-то под нос, пакуя рюкзак, точнее, пытаясь запихнуть рандомные, не влезающие в него вещи.

Эта милая и уютная картина заставляет сердце сжиматься сильнее. Я не хочу это все потерять, только вот мнение мое никому не интересно. Мне предоставили выбор, и я его сделала. И менять не собираюсь. Не имею права.

Дорога начинается с крутого подъема. Ноги автоматически переступают через корни и камни, пока сознание прокручивает варианты, которые позволят все же избежать незавидной участи Пленницы Медной горы. Что, если рассказать Даниилу? Но Хозяйка права: спасая меня, он пойдет по головам, и не исключен вариант, не пожалеет ни Олю, ни маму. А я никого не хочу подвергать опасности. Никто не должен своей жизнью расплачиваться за мою.

– Эй, тормози! – Оля хватает меня за рукав, когда я слишком близко подхожу к краю обрыва, узкая тропа петляет между валунами по самому краю горы. – Ты вообще в себе?

– Прости, задумалась, – отмахиваюсь я, и, мягко вырвавшись из хватки подруги, продолжаю путь уже более внимательно.

К полудню туман рассеивается, открывая вид на Чертово ущелье. Даниил идет впереди, Оля останавливается перевести дух, и я замечаю, как ее пальцы непроизвольно теребят участок куртки над сердцем. Волнение сжимает горло. А что, если Хозяйка заберет меня и не отпустит Олю? Эта мысль пугает, но у меня нет причин не верить Хозяйке Медной горы.

– Ты точно в порядке? – не унимается подруга, снова поймав мой мрачный, задумчивый взгляд.

Киваю, делая вид, что поправляю рюкзак на спине. Три дня. Семьдесят два часа. Время течет, как расплавленная смола: медленно, но неумолимо. А что, если я не найду ответов в Чертовом ущелье? Получится, что все было зря? Я просто сама пришла в руки Хозяйки? Или в этом и суть? Как бы я ни старалась сбежать из Нави, она манит меня, а все остальное лишь предлог?

– Да, все хорошо, – запоздало отзываюсь я и, чтобы сменить тему, спрашиваю: – Как долго нам идти?

Даниил оборачивается, щурясь против солнца:

– До перевала час хода. Успеем до темноты.

Хоть одна хорошая новость за сегодня. Мы поднимаемся все выше, петляем между валунами, сосны здесь ниже и более корявые. Оля, идущая впереди, спотыкается о скользкий валун, и я машинально протягиваю руку, но Даниил уже хватает ее за лямку рюкзака.

– Эй, осторожно! – кричит он.

Подруга кивает. Видно, что она вымотана. Да и сама я еле держусь на ногах и не могу дождаться привала.

Мои кроссовки предательски скользят по мху, покрывающему камни маслянистой пленкой. Мы почти на месте, а у меня минус один день из оставшихся трех. Это грустно. А может быть, тайна Чертова ущелья откроется мне раньше, и тогда я уйду в Навь. Кто знает? Возможно, завтра с утра.

– Маш, держись левее! – Оля оборачивается. Ее лицо под капюшоном посерело, но она натужно улыбается. – Здесь совсем скользко.

Я киваю и с тревогой смотрю на подругу. Оля бледная, ей явно не очень хорошо. И я не могу отделаться от мысли, что так на нее влияет магия Хозяйки Медной горы.

Дождь начинается внезапно – свинцовые тучи разрываются, обрушивая колючие струи. Вот только его не хватало. Не мог дождаться, когда мы поставим палатку. Вода попадает за воротник, стекает по спине ледяными ручейками. Даниил, идущий последним, кричит что-то, но слова уносит порыв ветра.

– Что? – оборачиваюсь я, поскальзываясь на мокром уступе.

– Па… ла… – доносится сквозь шум ливня.

Оля жестом показывает на узкую тропу, вьющуюся вдоль обрыва. Камни здесь покрыты красноватым лишайником, похожим на запекшуюся кровь. Я прижимаюсь к скале, стараясь не смотреть в пропасть, где внизу клубится туман.

– Маш! – Резкий окрик заставляет вздрогнуть. Даниил стоит в метре, протягивая руку. – Давай я тебя подстрахую.

Его ладонь теплая даже сквозь перчатку. На секунду представляю, как говорю ему правду. Как его глаза темнеют, а пальцы сжимаются в кулаки…

– Спасибо, – бормочу, отдергивая руку.

Довольно скоро дождь сменяется ледяной моросью, но от этого не легче, мы уже вымокли насквозь, и зуб не попадает на зуб.

Сумрак сгущается быстрее, чем ожидалось. Мы подходим к Чертову ущелью, когда последние лучи солнца уже тонут за зубчатыми скалами. Две каменные глыбы вздымаются вверх, как гигантские клыки, а между ними – узкая щель, заваленная обломками. Серые валуны, поросшие лишайником, напоминают кости давно умершего зверя.

Оля указывает пальцем в темный провал:

– Это произошло здесь?

– Да, – резко отвечаю я и отворачиваюсь. В висках стучит от нахлынувших воспоминаний: крики, грохот, пыль… Сжимаю кулаки, пока ногти не впиваются в ладони.

Даниил сбрасывает рюкзак на сырую землю. Металлические пряжки гремят, нарушая зловещую тишину ущелья.

– Нужно разжечь костер и поставить палатку, – говорит он, и я слышу, как стучат его зубы. Дров вокруг не очень много, но мне удается набрать сухих веток, сучьев и даже найти приличное полешко, возможно, оставшееся от привала какой-то другой туристической группы.

Оля копается в рюкзаке, доставая смятый тент. Ее пальцы дрожат, когда она пытается распутать веревки. Даниил разжигает мокрые ветки и какое-то время охраняет слабое, с трудом разгорающееся пламя. Но скоро огонь начинает весело трещать и становится уютнее. Я ставлю котелок, Оля справляется с тентом, и мы помогаем Даниилу поставить палатку, правда уже из последних сил.

– Переодевайтесь, – бросает Даниил, расшнуровывая ботинки. Он кивком указывает в сторону палатки. – Я здесь. Не стоит долго оставаться в сыром.

Даже здесь, в палатке, холод пробирает до костей. Стягиваю мокрые джинсы – кожа покрывается мурашками. Сухой свитер пахнет дымом и плесенью, но это лучше, чем ледяная влага. Переодеваемся быстро, стараясь не упустить ни крупицы тепла, и тут же заворачиваемся в одеяла. Я выглядываю из палатки, чтобы позвать Даниила, и замираю.

Он стоит спиной к нам, скинув промокшую футболку. Лопатки выступают резкими линиями, когда он наклоняется, чтобы подкинуть ветки в огонь. Любуюсь четко очерченными мышцами и ямкой, идущей вдоль позвоночника. Даниил будто не чувствует холода.

– Сумасшедший, – бормочет Оля, закутываясь в одеяло.

Отчасти я с ней согласна. Погревшись немного, выходим с ней к костру. Даниил уже в теплом сухом свитере и куртке с капюшоном разливает из котелка кипящий чай, пахнущий мятой и еще какими-то незнакомыми травами.

У костра, пожалуй, даже теплее, чем в палатке, натянутый тент защищает от измороси. Тени от пламени пляшут на скалах, превращая трещины в ущелье в извивающихся змей.

Я прикрываю глаза, но тут же открываю. В отблесках огня четко вижу то, чего нет: силуэты ребят в осенних куртках, Сашу с гитарой у костра, Андрея, указывающего куда-то в темноту. Призраки прошлого шепчутся в треске углей. Где-то на границе сознания звучит смех. Не могу понять, это мои воспоминания или грезы.

– Маш? – Оля тыкает меня локтем, протягивая кружку. – Ты как будто привидение увидела.

– От усталости, – вру я, заставляя себя улыбнуться. Чай обжигает губы, но не согревает. – Ну и место такое… навевает мысли о призраках.

Даниил молча доедает разогретую на костре тушенку, его глаза не отрываются от темного провала между скал. Завтра мы войдем туда и, возможно, поймем, что так сильно манило Андрея.

Холод и усталость не дают долго рассиживаться, и мы забираемся в палатку, которая для троих тесновата. Я лежу на боку, прислушиваясь к шуму ветра, бьющегося о тент палатки. Оля сопит слева, уткнувшись носом мне в плечо. Ее дыхание теплое и спокойное. Даниил лежит напротив, его лицо в полуметре от моего. От парня пахнет дымом и мокрой землей, а на щеке засохла тонкая полоска грязи, которую хочется стереть пальцем.

Он не спит. Глаза, пронзительные и глубокие, изучают мое лицо, будто пытаясь запомнить каждую деталь. Я медленно провожу рукой по его скуле, чувствуя под пальцами шероховатую кожу и едва заметный шрам у виска. Его веки дрожат, но он не отводит взгляд. Мир сужается до нас двоих.

Его рука находит мою под одеялом. Пальцы сплетаются, словно корни деревьев. Большой палец водит по моей ладони, рисуя невидимые узоры.

Оля ворочается, нечаянно бьет коленом по моему бедру. Мы замираем, но она лишь бормочет что-то про «горячие пончики» и затихает. Даниил приглушенно смеется, его дыхание смешивается с моим, образуя облачко пара в холодном воздухе.

Достаю телефон. Экран слепит в темноте, подсвечивая его лицо синевой. Он хмурится, но не отворачивается, когда я навожу камеру. На снимке парень получился размытым – тени скрывают черты, оставляя только силуэт и блеск глаз. В галерее уже двадцать три таких фото за последние несколько дней: его спина у костра, рука на руле мотоцикла, профиль в автобусе. Архив обреченности.

– Маме покажешь? – шепчет он, заметив, как палец зависает над кнопкой «отправить».

– Возможно, – одними губами шепчу я.

Даниил притягивает меня к себе ближе. Его рука тяжелеет на талии, обнимая теснее. Губы касаются лба легко, едва заметно, и я утопаю в нежности.

– Спи, – говорит он, закрывая глаза. Его пальцы все еще переплетены с моими.

Телефон гаснет, оставляя нас в темноте, где нет ни прошлого, ни завтра. Только прерывистое дыхание Оли, стук сердца Даниила под ухом и ощущение безысходности.

Сон не идет, и я лезу в галерею телефона, где хранятся воспоминания о нас. Палец скользит по экрану, листая снимки: мы в кофейне еще зло смотрим друг на друга. Это Оля подловила момент. Четкий профиль Даниила на фоне автобусного стекла. Несколько фоток из университета. Оля кряхтит во сне, переворачиваясь на бок, и я замираю, пока ее дыхание снова не выравнивается.

Дальше в галерее дневники, которые я сфотографировала у Андрея. Несколько писем Зверева. Фото страниц с выцветшими чернилами. Увеличиваю фрагмент: «…не для смертных рук сокрыто, ибо плата за дерзость – сама жизнь...» Пальцы дрожат, когда скроллю дальше.

Ветер бьет в тент, заставляя нейлон хлопать как парус. От этого звука мурашки бегут по спине.

«Запечатано кровью моей и потомков…» – строчка на обороте схемы ущелья.

Внезапно понимаю: Зверев не просто спрятал клад. Он украл что-то у Хозяйки. Что-то, что принадлежит Нави. Но зачем? Украл и не забрал себе? Эта мысль не дает мне покоя.

Телефон вибрирует, предупреждая о разряде батареи.

Даниил ворочается, его колено упирается мне в голень. Отодвигаюсь на сантиметр, стараясь не скрипеть спальником.

Гоняю в голове мысли, которые почему-то раньше мне не приходили. Данила Зверев вынес что-то из Нави и спрятал, запечатав своей кровью. Он не пытался это забрать, не хотел, чтобы это забрали другие. Он не оставил никаких сведений, и, если бы не переписка с его учителем, который знал слишком много, мы бы и не узнали ничего о спрятанном кладе.

А если Зверев спрятал не золото, а то, что Хозяйка хочет вернуть? Ключ, артефакт, часть ее власти… Что-то, что бесполезно в нашем мире, но имеет значение для Хозяйки?

Телефон гаснет, а я еще долго смотрю на потемневший экран, и в голове начинает рождаться смелый и шальной план. Впервые у меня появляется надежда. Возможно, у меня все же получится выкупить свою свободу? Мысль настолько неожиданная и сладкая, что учащается пульс.

Но что, если это не сработает? Если мой предок спрятал не то, что нужно Хозяйке? Рука сама тянется к Даниилу, но останавливается в сантиметре от его плеча. Не могу рисковать. Не сейчас.

Мне нужно дождаться рассвета и посмотреть, что скрыто в пещере. Если обмен не удастся совершить, значит, придется вернуться к первоначальному плану, про который лучше не знать ни Оле, ни Даниилу.

Холодный воздух кусает щеки, как только я выползаю из палатки. Рассвет начинает размывать черные контуры скал, окрашивая небо в грязно-серый цвет. Под ногами хрустит иней, и я замираю, услышав, как Оля ворочается внутри палатки. Секунда, и ее дыхание снова становится ровным. Не хочу, чтобы кто-то заметил мой уход.

Коченеющими пальцами застегиваю куртку, крадусь к входу в ущелье. Камни под ногами, скользкие от ночного дождя, с утра прихватил легкий морозец. Идти приходится очень осторожно, контролируя каждое движение.

Где-то за спиной щелкает камень, но оборачиваться некогда, я почти у цели. Здесь край плато очень неровный, именно тут, у самого входа в узкую расщелину, в прошлом году произошел обвал.

Шаг. Еще шаг. Рука тянется к телефону, чтобы подсветить себе фонариком, когда слышу скрежет гравия слева. Резко оборачиваюсь и замираю от неожиданности и шока.

– Андрей? – непроизвольно вырывается шепот, прежде чем успеваю осознать, кого я вижу перед собой.

Парень выходит из расщелины, заслоняя собой бледный рассвет. Куртка с капюшоном, лицо скрыто в тени, но я узнаю его по походке и манере держаться. Андрей совершенно точно здесь не случайно. Неужели он следил за нами?

– Не ожидала? – Его голос звучит презрительно и холодно. Бывший делает шаг мне навстречу, и я замечаю в его руке пистолет. А вот это вообще немыслимо. Что Андрей задумал?

За его спиной появляются еще трое мужчин. Один – мужик лет тридцати в камуфляжной куртке с обветренным лицом, другой – еще подросток с перекошенной ухмылкой, лицо третьего не могу разглядеть в тени капюшона. Незнакомец молча курит, прикрывая сигарету ладонью. У мужчины в камуфляже тоже замечаю пистолет. Да и оставшиеся двое, думаю, при оружии.

– Что ты здесь делаешь? – задаю я совершенно идиотский вопрос. Не то чтобы ответ на него был мне неочевиден, но мне нужно потянуть время, чтобы собраться с мыслями. За моей спиной палатка, где спят совершенно беззащитные Даниил и Оля.

– Какая разница? – с усмешкой спрашивает Андрей. – Главное, мы снова вместе с тобой там, где ты можешь оказаться полезна. Пикнешь, и твоим друзьям в палатке не поздоровится. Ты ведь не хочешь втягивать их в наши дела?

– Как ты вообще узнал, что я буду здесь? Следил?

– Нет. И не думал. У тебя была возможность не копаться в этом. Ты же все забыла, Маша, и не стоило пытаться вспомнить. Я бы не стал тебя заманивать в Чертово ущелье еще раз. Но раз ты пришла сюда сама… грех было не принять это предложение. К тому же, Маша, мне не нужно, чтобы кто-то раскручивал историю, случившуюся год назад… А как узнал… – Андрей усмехается. – Друзья есть не только у тебя. Мы с Ирой встречались когда-то, до тебя. Потом расстались, я нашел тебя, а она переключилась на Сашу. Но любить продолжала меня. Тебя же она терпеть не могла. Думаю, сама понимаешь почему.

– Зачем тебе это? – Пытаюсь выиграть время, пятясь к скале.

Андрей смеется коротко и сухо. Его люди расходятся полукругом, отрезая путь к палатке. Подросток с ухмылкой щелкает откидным ножом.

– Ты ведь уже догадалась. Мне нужно то, что спрятал твой предок в тайнике в пещере. Пойдем, поможешь достать это.

Ветер приносит запах табака и металла. Где-то вдалеке кричит ворон, и этот звук сливается со звоном в ушах.

Холодный ветер продувает ущелье насквозь, срывая капюшон с головы. Андрей подталкивает стволом пистолета меня в спину, заставляя спотыкаться о камни. Кроссовки скользят по мокрому лишайнику, и пару раз я едва не падаю.

– Не стоило ворошить воспоминания… – Голос Андрея звучит приглушенно и даже с каким-то сожалением, а я понимаю: неважно, открою я тайник или нет, живой меня никто не отпустит. Андрей подтверждает мои догадки: – Зря, Маш. Тебе было бы проще забыть. К чему омрачать нашу с тобой историю не самими радужными воспоминаниями?

Замираю, споткнувшись о камень, а Андрей с руганью налетает на меня. Пульс на секунду замирает и потом пускается вскачь. Резко разворачиваюсь, понимая, что от злости даже щеки пылают.

– Так ты меня все же толкнул? – шиплю, чувствуя, как малахит на запястье, который не напоминал о себе с момента разговора с Хозяйкой, снова пульсирует в такт сердцебиению.

Андрей смотрит на меня с вызовом. Его лицо, освещенное косыми лучами рассвета, кажется старше. Возможно, виной тому жесткий взгляд.

– Не совсем… – Он делает паузу, доставая из кармана мятую пачку сигарет. – Не совсем… формально тебя толкнул Саша.

Слова повисают в воздухе, как дым от его зажигалки. Где-то за спиной его люди перешептываются, перебрасывая ломы и веревки. Подросток с ножом ерзает на камне, рисуя лезвием узоры на мшистой поверхности.

– Зачем? Что я тебе сделала? – выдавливаю я, наблюдая, как его пальцы сжимают пистолет. Рукоятка старая, с потертой голограммой – явно нелегальный ствол.

Андрей затягивается, выпуская дым клубами. Его глаза сужаются, будто вспоминая детали:

– Мы неправильно расшифровали дневники. Думали, «кровь потомка» – метафора. Жертва, понимаешь? А оказалось… – Он резко бросает окурок под ноги, давит его каблуком. – Просто тайник можешь открыть только ты. Иди давай. Холодно. Хочу все это закончить побыстрее.

– То есть… тогда ты вез меня, чтобы убить, – это не вопрос. Это констатация факта.

Андрей хрипло смеется, снова подталкивая меня вперед.

– Это горы, Маша. Здесь несчастья случаются… сами. – Пистолет упирается мне под лопатку. – И сегодня произойдет еще одно. Но с тобой одной или со всеми вами – зависит от твоего поведения.

Как же меня это раздражает! Сначала Хозяйка, потом Андрей. Все пытаются манипулировать мной, угрожая жизни близких мне людей.

Солнце поднимается выше, окрашивая скалы в кроваво-красный цвет. Малахит на руке горит, будто предупреждая об опасности, но я игнорирую боль. Запоминаю каждый камень под ногами, каждый шепот ветра на случай, если это мой последний рассвет.

Холодный воздух обжигает легкие, но внутри царит странное умиротворение. Камни под ногами шершавые, но зато сухие. И в этом месте я чувствую себя на удивление комфортно.

– Шевели ногами! – Андрей толкает меня вперед. Его фонарь выхватывает из темноты сталактиты, свисающие с потолка, как клыки древнего чудовища.

Между камнями мелькает тень. Змея? Нет, слишком крупная. Или тень? Замешкавшись, замираю, но Андрей не намерен ждать.

– Руку! – командует он, хватает мою ладонь, и поворачивает ее вверх. В темноте блестит лезвие. Боль острая, но короткая. Кровь не успевает стечь – алые капли замирают в воздухе, превращаясь в сверкающие сферы. Они пульсируют, излучая теплый красный свет, и медленно плывут к потолку. Завороженно смотрю за ними, понимая, что становлюсь свидетельницей чего-то невероятного.

– Ничего себе… – бормочет подросток с ножом, отступая к стене.

Кристаллы в стенах вспыхивают один за другим. Синие, зеленые, фиолетовые – лучи переплетаются, рисуя на камнях паутину из света. Воздух гудит, как трансформаторная будка перед грозой.

– Быстрее! – Андрей тащит меня к месту, где лучи сливаются в ослепительно-белый шар. Его лицо искажено жадностью, а в бешено горящих глазах отражается мерцание.

Кровь продолжает сочиться из раны, но капли теперь тянутся к свету, образуя тонкую алую нить. Камни под ногами вибрируют, будто пещера пробуждается. Я боюсь, что будет очередной обвал.

– Ты знала? – Он бросает на меня взгляд, полный подозрения. – Ты ведь все знала!

Качаю головой, притворяясь растерянной. Пальцы левой руки незаметно скользят по стене, нащупывая трещину.

– Врешь ведь! Впрочем, какая сейчас разница? – Андрей толкает меня к эпицентру света. Его люди двигаются следом, отрезая мне пути к отступлению.

Белый луч бьет в стену, обнажая под слоем известняка небольшую дверцу с малахитовыми венами. Резьба на поверхности изображает спирали и руны, которые пульсируют в такт моему сердцу.

– Открывай! – требует он настойчиво.

Прикладываю окровавленную ладонь. Дверь гудит как улей. Где-то в глубине пещеры слышится грохот – будто гигантские жернова пришли в движение.

«Ну же, – молю я мысленно. – Ты же считаешь меня своей собственностью! Ты считала своей собственностью моего предка, так почему же позволяешь кому-то использовать меня в своих целях на твоей территории?»

Андрей не замечает, как тень позади него вытягивается, принимая очертания женской фигуры с короной из самоцветов. Хозяйка наблюдает. И ждет.

Тени от сталактитов пляшут на стенах, словно живые. Андрей нервно крутит пистолетом, ствол дрожит в его руке. Его люди перешептываются, бросая взгляды на змеиную тень, которая уже растворилась в трещинах. Воздух гудит от энергии, исходящей от светящихся кристаллов.

А я внезапно понимаю, что уже не впервые мир Нави служит для меня спасением, защитой от Яви. Андрей еще не в курсе, но чаши весов сдвинулись.

– Тебе смешно? – Андрей прищуривается, подходя так близко, что чувствую запах табака и пота. – Говорят, ты после обвала… – Он крутит пальцем у виска, имитируя сумасшествие.

Я медленно провожу пальцами по холодной стене, чувствуя, как малахит на запястье резонирует с породой. Где-то в глубине пещеры слышится скрежет, словно каменные плиты сдвигаются сами по себе.

– Не боишься? – спрашиваю с вызовом, наблюдая, как подручный в камуфляже нервно крутит пистолет. – Данила Зверев писал, что это место отвергает чужаков. В прошлый раз вы принесли жертву, но горы ее не приняли. Вдруг в этот раз они решат забрать вас?

Андрей резко хватает меня за плечо, пальцы впиваются в кожу сквозь ткань куртки:

– Не говори глупости! Слышишь?

– Глупости? – смеюсь сухо, показывая на трещину в потолке, откуда сыплется мелкий щебень. – Саша столкнул меня, но обвал поглотил его самого. Горы взяли свою цену. Кто будет расплачиваться сейчас? Ты уже выбрал?

– Открывай! – требует Андрей решительнее, и чтобы его слова звучали убедительнее, приставляет ствол к виску. Дыхание парня учащенное, неровное.

Делаю вид, что подчиняюсь. Ладонь с окровавленным разрезом прижимаю к холодной поверхности. Кристаллы вокруг вспыхивают ярче, ослепляя всех, кроме меня. Воздух наполняется гулом, как перед землетрясением.

– Ты уверен, что хочешь это увидеть? – кричу сквозь грохот, замечая краем глаза, как тень Хозяйки скользит по стене за спинами людей.

Андрей не отвечает. Его пальцы сжимают мое плечо так, что немеет рука. Внезапно камень под моей ладонью проваливается внутрь, обнажая узкий проход. Из темноты вырывается порыв воздуха, пахнущий железом и вековой пылью.

– Вперед! – Он толкает меня к отверстию, но я цепляюсь за выступ.

Малахитовые прожилки на стене светятся ядовито-зеленым, и где-то в глубине пещеры раздается низкий рев, будто проснулось что-то древнее.

– Ты все еще думаешь, что контролируешь ситуацию? – шиплю, чувствуя, как вибрация под ногами усиливается.

Андрей поднимает пистолет, но в этот момент с потолка обрушивается дождь мелких камней. Его люди кричат, закрывая головы руками. В хаосе я успеваю заметить, как змеиная тень мелькает у входа, прежде чем белый свет поглощает все.

Хаос вокруг обрушивается грохотом падающих камней. Я ныряю в сторону, цепляясь за неровную стену, и пальцы натыкаются на холодный выступ. В нише, прикрытой слоем вековой пыли, лежит каменная шкатулка. Осторожно достаю и вижу: она малахитовая, с трещинами, будто ее вырезали из самой горы. Золотая ящерка на крышке сверкает даже в полутьме, ее глаза – крошечные рубины.

Прижимаю находку к груди.

Белый свет гаснет, оставляя только дрожащий луч фонаря Андрея. Он встряхивает головой, вытирая кровь с рассеченного виска, и поднимает пистолет.

– Шкатулку! – рычит он, делая шаг вперед. Под сапогами хрустит мелкая обвалившаяся порода.

Я отступаю к стене, чувствуя, как за спиной Андрея сгущается воздух. Гигантский полоз, черный как смоль, высовывается из трещины в скале. Его чешуя отражает блики фонарей, а вертикальные зрачки сужаются, фокусируясь на Андрее.

– Нет. – Я качаю головой, сжимая шкатулку так, что жесткие края малахита впиваются в ладонь.

Первый выстрел глохнет в реве полоза. Пуля рикошетит от его спины, оставляя лишь искру. Подросток в камуфляже визжит, спотыкаясь о камни, а его напарник швыряет пистолет и бросается к выходу.

– Отдай по-хорошему! – Андрей не смотрит на полоза, кажется, не слышит воплей своих соратников. Его глаза прикованы к шкатулке, словно она гипнотизирует.

– Она не принадлежит тебе! – кричу, пятясь к трещине, откуда тянет ледяным ветром. В тенях шевелится что-то большее, чем мрак, – силуэт с короной из сталактитов. Хозяйка наблюдает.

– Тебе, что ли, принадлежит?! – Он щелкает предохранителем, палец на курке дрожит.

– Не мне! Она вообще не принадлежит миру живых.

Полоз атакует одним бесшумным броском. Андрей успевает заметить лишь краем глаза и прыгает в сторону, но змеиное тело уже обвивает его ноги. Пистолет падает из руки, свет кружится, выхватывая из темноты оскаленную пасть.

– Нет-нет-нет! – Андрей бьет кулаком по чешуе, звук металлический, звонкий. Полоз не реагирует, он просто сжимает кольца.

Подручные Андрея исчезают на выходе, прекрасно понимая расстановку сил, а я прижимаю шкатулку к животу, чувствуя, как малахит пульсирует в такт сердцу. Хозяйка выступает из тени и поднимает руку. Пещера замирает, будто в ожидании приговора.

Холодный воздух застывает, словно сама Навь затаила дыхание. Я делаю шаг навстречу Хозяйке. Шкатулка в моих руках тяжелее, чем кажется, будто внутри спрятана не просто безделушка, а целая эпоха.

– Маша! – слышу крик Даниила. Полоз отпускает Андрея, и на месте огромной змеи появляется парень.

Мой бывший с ужасом оглядывается по сторонам, но решает не испытывать судьбу. И пока на него не обращают внимания, начинает осторожно, на четвереньках пробираться к выходу.

Даниил смотрит лишь на меня. Я тихонько качаю головой, призывая парня не вмешиваться, и, надеюсь, он меня послушает. Это мой бой.

– Мне кажется, это принадлежит вам, – говорю, протягивая Хозяйке шкатулку. Мои пальцы дрожат, но не от страха. Малахит на запястье пульсирует, как будто одобряет решение.

Хозяйка медленно протягивает руку. Ее пальцы, словно высеченные из белоснежного мрамора, касаются шкатулки. В глазах, обычно холодных, как горные озера, мелькает искра удивления.

– Ты знаешь, что я могу забрать ее, только если ты отдашь добровольно, – произносит она, и ее голос впервые звучит без привычной ледяной отстраненности.

– Знаю. – Я вытираю щеку тыльной стороной ладони, оставляя на коже полосу от пыли и слез. Шкатулка переходит в ее руки, и в тот же миг Даниил снова обвивает меня руками. Его грудь прижимается к моей спине, а губы касаются макушки. – Она ваша. Я не лукавила, когда говорила, что эта вещь не принадлежит миру Яви. А теперь я готова идти.

– Я не оставлю тебя ни на миг, – шепчет Даниил мне в макушку, не разжимая объятий. – Я последую за тобой хоть в бездну и буду рядом до последнего вздоха. Я отдам тебе свою жизнь, свою кровь, все на свете, чтобы ты смогла выжить в Нави. Если так суждено, мы погибнем вместе, но я максимально отсрочу этот миг…

Слезы наворачиваются на глаза, но я лишь благодарно вжимаюсь спиной в сильное тело Даниила.

Хозяйка щелчком открывает заржавевший замок. Свет, вырывающийся из шкатулки, окрашивает стены в радужные цвета. Внутри лежит цветок, вырезанный из малахита и усыпанный изумрудами и алмазами, которые сверкают, как капли росы. Лепестки, вырезанные с невероятной точностью, будто вот-вот дрогнут от ветра.

Хозяйка замирает, проводя пальцем по шершавой поверхности. Слезы – прозрачные, как горный хрусталь – катятся по ее щекам и падают на каменный пол с мелодичным звоном. Каждая слезинка превращается в бриллиант, рассыпаясь звездной пылью по серому, усыпанному обломками породы камню.

Даниил стискивает меня сильнее. Его горячее дыхание обжигает шею, но я не отрываю взгляда от Хозяйки.

– Я думала, он украл у меня самоцветы, драгоценные каменья, за которые люди, испокон веков одержимые жадностью, были готовы убивать. Но вы, Зверевы, не такие… Вы забираете с собой сердце. Много лет я думала, он не любил меня, но ты… Марья-искусница… доказала мне обратное. Он забрал самое ценное – символ нашей любви, так как считал, будто я предала его. Данила узнал, как Навь губит людей, и решил, что его ждет такая же участь. Он не знал, что я готова была подарить ему вечность… сделать равным себе, чтобы мы могли быть счастливы бесконечно. Я бы приносила ему каменья, а он создавал шедевры, уникальные артефакты, которые иногда в горах находили бы люди…

Она грустно улыбается, и последняя слеза, превратившаяся в алмаз, падает на пол пещеры. Хозяйка поворачивается к нам, и в ее улыбке – печаль тысячелетий.

– Ты вернула мне веру в любовь и людей, и я награжу тебя за это.

Сердце замирает. Мы с Даниилом синхронно перестаем дышать. Хозяйка делает шаг вперед, ее платье из горного хрусталя звенит, как ветер в сталактитовой пещере. Она останавливается в полуметре от нас. Ее глаза – два осколка изумруда – изучают Даниила. Воздух густеет, пахнет железом и мокрым камнем.

– Что готов ты отдать, чтобы остаться с Машей в Яви? – Голос Хозяйки звучит глухо и отстраненно. Она снова превращается в холодную каменную деву.

Даниил не шевелится, но его руки вокруг меня сжимаются так, что ребра ноют. Я чувствую, как его сердце бьется быстро, но ровно, будто он уже принял решение.

– Все, – отвечает он. Ни колебаний, ни паузы.

Хозяйка поднимает руку. Ее пальцы с длинными ногтями цвета окисленной меди касаются его лба. От прикосновения на коже остается ледяной след.

– Тогда я заберу змеиную кожу. – Ее голос эхом отражается от стен пещеры. – Ты будешь стареть. Не сможешь оборачиваться. Часы в Нави станут для тебя ядом.

Желудок сжимается. Мне кажется, это очень много и Даниил не согласится. Но он без сомнений отвечает:

– Готов.

Хозяйка щелкает пальцами. Звук похож на треск ломающейся скалы. Даниил вздрагивает и на мгновение обмякает, но не отпускает меня. По обнимающим меня рукам парня пробегают волны судорог, будто под кожей рвутся невидимые нити.

Черная чешуя появляется из воздуха, как пепел после пожара. Она медленно оседает к ногам Хозяйки, сверкая в свете кристаллов. Теперь это просто шкура – мертвая, безжизненная. Еще один щелчок пальцев – и чешуя превращается в пепел.

Даниил тяжело дышит, его ладони дрожат. А я чувствую, как и воздух вокруг тоже дрожит, словно Явь и Навь стали дальше друг от друга.

Хозяйка медленно опускает руку. Ее пальцы бережно сжимают малахитовый цветок, словно он может рассыпаться от одного неверного движения. Она поворачивается ко мне, и ее взгляд, обычно пронзительный, как лезвие, на долю секунды смягчается.

– Тебя, Марья-искусница, я не спрашиваю. – Голос ее звучит тише, но каждое слово отдается эхом в висках. – Единственно ценное, что у тебя есть… – она делает паузу, будто проверяя, не передумала ли я, – это талант.

В ушах звенит. Ладони становятся липкими от пота, а в горле встает ком, мешающий дышать. Вспоминаю, как вчера еще держала карандаш, вырисовывая узоры на обрывке карты. Как дрожали пальцы, когда смешивала краски для эскиза маминого кольца. Понимаю, Хозяйка отнимет у меня это… Творческий зуд в пальцах, умение работать с металлом и камнем. Слезы жгут глаза. Или Марья-искусница в Нави и скорая смерть, или обычная Маша в Яви и жизнь…

– Ты больше никогда не создашь украшение. Не нарисуешь картину. – Хозяйка делает шаг ближе, и от нее тянет холодом. – Искра художника погаснет.

Даниил сжимает мою руку так, что белеют костяшки. Его дыхание учащается, но он молчит, давая мне выбрать. А я не могу. Точнее, я уже выбрала, но от этого не легче, потому что я хочу оставить себе все.

– Ты готова заплатить эту цену?

Слезы жгут глаза, но я не моргаю. Где-то за спиной с грохотом откалывается кусок скалы, падая в пропасть. Пыль оседает на губах, оставляя горький привкус. Времени совсем не осталось.

– Да, – киваю я, и тут же чувствую, как что-то рвется внутри. Будто невидимая нить лопается где-то у меня в душе.

Хозяйка изучает меня, потом резко отворачивается. Ее платье шуршит, как сухие листья под сапогами.

– Идите, вы свободны. – Она машет рукой в сторону выхода из ущелья. – Здесь вам не место. И заберите мои прощальные подарки. Они вам пригодятся.

Даниил соображает быстрее, чем я, и собирает застывшие алмазами слезы Хозяйки. Я бросаюсь ему помогать. Хозяйка исчезает в рассветной дымке, а пещера начинает разрушаться.

Даниил дергает меня за руку, и мы бежим, спотыкаясь о валуны. Камни сыплются с потолка, один осколок пролетает совсем близко, заставив меня взвизгнуть. Воздух наполнен известковой пылью, от которой першит в горле. На миг мне кажется, что Хозяйка обманула. Забрала самое ценное, что есть у нас, но свобода – это лишь иллюзия. Наши жизни тоже станут ценой.

– Левее! – кричит Даниил, пригибая мою голову. Над нами с ревом пролетает глыба, разбиваясь о стену в метре от нас.

Мы выскакиваем из пещеры, и за спиной раздается оглушительный грохот. Оборачиваюсь в последний миг – Чертово ущелье рушится, как карточный домик. Камни перекрывают вход, погребая под оставшимися на каменном полу алмазными слезами и историю, которой не будет в учебниках.

Даниил останавливается, тяжело дыша. Его рука все еще сжимает мою, но теперь в его ладони нет прежней силы. Только тепло, хрупкое и человеческое.

– Все кончено, – говорит он, но я молчу, еще не понимая, как буду жить дальше.

Хватит ли мне обычной человеческой любви, чтобы закрыть черную дыру в душе, которая образовалась после того, как Хозяйка забрала у меня дар художника.

Утро туманное, воздух пахнет хвоей и сырой землей. Мы подходим к палатке, когда из нее выползает Оля, заспанная, с торчащими в разные стороны рыжими прядями. Она трет глаза и лениво зевает.

– Вы вообще нормальные – вставать в несусветную рань ради прогулки? – ворчит подруга, но тут же замечает нашу перепачканную одежду и замолкает.

Даниил сбрасывает рюкзак на землю, и из приоткрытого клапана вываливается пустая фляга. Я опускаюсь на валун, чувствуя, как дрожь в коленях наконец стихает.

– Ты… проспала, – говорю, пытаясь улыбнуться, но вместо этого из глаз снова катятся слезы. – Все проспала…

Оля замирает. Ее взгляд перемещается между мной и Даниилом, который молча сжимает мою руку.

– Рассказывайте. Все. Сейчас же, – требует она, усаживаясь возле потухшего костра.

Приходится пересказывать. Про Хозяйку, про шкатулку, про змеиную кожу Даниила. Оля слушает, не перебивая, но ее пальцы все сильнее сжимаются. Когда дохожу до момента, где Андрей убежал, она резко вскакивает:

– И я все проспала? Серьезно? – В ее голосе неприкрытое удивление с нотками обиды. – Вас чуть ли не убивали, а я в это время дрыхла? Как это могло получиться?!

Даниил поднимает голову. Его лицо бледное, под глазами синяки от усталости:

– Прости. Я… – Он проводит рукой по волосам, то ли приглаживая, то ли взлохмачивая. – …я тебя усыпил, а на палатку повесил морок. Боялся, что не смогу защитить и тебя, и Машу.

Оля закусывает губу, разглядывая его, а потом машет рукой.

– Ладно. Выжили – уже хорошо. Но Андрей… – Ее голос становится жестким. – Он просто сбежит? Неужели и на этот раз ему все сойдет с рук?

Даниил пожимает плечами:

– Горы не прощают подлости и самонадеянности, как и Хозяйка. – Он смотрит в сторону обвалившегося ущелья, где туман уже скрывает груду камней. – Думаю, Андрея ждет расплата.

Оля фыркает, но не спорит. Достает из рюкзака шоколадку, разламывает на три части. Мы едим молча, слушая, как где-то вдалеке кричит птица.

– А ты… – Оля указывает на меня. – Точно больше не сможешь рисовать?

Я сжимаю кулаки, пытаясь представить эскиз кольца. Но в голове пустота, будто кто-то выжег все дочиста.

– Неважно, – говорю, глядя на Даниила, который осторожно поправляет мои спутанные волосы. – Мы живы, и мы вместе. Большего подарка Хозяйка сделать нам не могла.

Мы сворачиваем лагерь под мелким промозглым дождем. Нам предстоит долгий и тяжелый путь назад, но я верю: он дастся нам проще, потому что это путь домой.

К вечеру уставшие добираемся до машины, но решаем не оставаться ночевать. И домой отправляемся в ночь.

Двигатель Олиной машины надсадно тарахтит, будто вот-вот развалится на части. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу, наблюдая, как за окном мелькают пожухлые осенние поля. Запах бензина смешивается с ароматом соснового освежителя, который Оля воткнула в дефлектор еще в прошлом году. Даниил сидит сзади, его колени упираются в мой подголовник. Оля щелкает каналами на радио, потому что связь пропала и Яндекс-музыка вырубилась.

– …тела троих мужчин обнаружены в районе Чертова ущелья, – пробивается сквозь треск помех голос диктора.

Я замираю, впиваясь ногтями в потертый пластик сиденья.

– При них найдено незарегистрированное оружие. В кармане одного был дневник с подробным описанием событий годичной давности…

– Тише! – Оля прибавляет громкость.

Диктор монотонно перечисляет детали произошедшего. Несчастный случай, по версии следователей, произошел из-за плохой видимости и дождя. Мое дыхание сбивается, словно кто-то сжал горло. Андрей мертв. Его записи все раскрыли. Справедливость? Нет. Просто горы поставили точку.

– Видишь? – Даниил наклоняется вперед, его дыхание касается моей шеи. – Горы не прощают самонадеянности. Я же говорил.

Дальше едем в тяжелом молчании.

– Включай музыку, – прошу я, чтобы разрядить напряжение.

Оля крутит регулятор, пока не находит поп-волну. Веселый припев заполняет салон, и мы трогаемся, оставляя позади грузовик с ворчащим водителем.

– Светлое будущее, говорите? – Оля комментирует звучащую песню и стучит пальцами по рулю в такт музыке. – Тогда вперед, голубки!

Даниил ловит мой взгляд в зеркале заднего вида. Его глаза больше не светятся янтарем. Они просто теплые, карие, человеческие. Парень протягивает мне через сиденье руку, и я сжимаю ее, чувствуя прилив тепла и нежности.

За окном мелькают первые дома поселка. Дым из труб, дети на велосипедах, старушка с авоськами. Оля напевает что-то о любви и звездах, а я закрываю глаза. Светлое будущее? Оно уже здесь – в запахе бензина, хриплом смехе Оли и крепкой ладони, которая не отпустит. Даже если завтра все изменится.

Дождь барабанит по подоконнику старой съемной квартирки, оставляя дорожки на стекле. Открываю окно, вдыхая запах мокрого асфальта и прелых листьев. Осень в Бажовске пахнет железом и грустью. На столе рядом с ноутбуком дымится кружка чая с облепихой, которую мама привезла в прошлые выходные. Она до сих пор не может смириться с тем, что я бросила ювелирку.

– Ты же родилась с карандашом в руке, – повторяла она, когда я озвучила свое решение.

Папа молчал, но я видела, что он тоже переживает. Истинную причину своего решения я не смогла им открыть ни тогда, ни сейчас. История с Хозяйкой Медной горы навсегда останется тайной. Ну… или почти тайной.

Щелкает замок. Даниил входит, стряхивая капли с кожаной куртки. В руках – бумажный пакет с ароматом свежей выпечки.

– Твой папа заставил меня делать копию золотого перстня какого-то очень древнего века, – смеется он, вручая мне пакет с вкусняшками.

В отличие от меня Даниил сохранил умение чувствовать металл и камни, разбираться в них и придавать им форму. Поэтому мои родители несколько смирились – папе в мастерской вместо меня помогает Даниил. И у него это получается не хуже, чем у меня. Точнее, у меня-прежней. Впрочем, все, что ни делается, – к лучшему.

Я думала, что сложнее буду переживать потерю возможности рисовать и создавать украшения, но выяснилось, что свято место пусто не бывает.

Компьютер на столе издает мягкий «дзынь». В почтовом ящике появляется новое письмо. «Ваша рукопись взята в работу», – светится на экране, заставляя сердце сделать кульбит в груди и начать стучать так быстро и часто, что хочется придержать его руками.

– Дань, смотри! – указываю пальцем на монитор.

Даниил наклоняется, читая строчки.

– Вторая книга о Хозяйке и Даниле-мастере? – Он улыбается, обнимая меня за плечи. – Ты же обещала сделать хеппи-энд?

– Непременно, – соглашаюсь я. – Они это заслужили. Правда ведь?

За окном проезжает трамвай, брызги с колес взлетают вверх. Вспоминаю, как месяц назад мы сидели на этом подоконнике и я плакала из-за первой отрицательной рецензии. Даниил тогда молча принес два стакана горячего шоколада с зефиром и просто обнимал меня. Я начала писать свою историю Хозяйки Медной горы сразу, как только мы вернулись из Чертова ущелья.

Оказалось, что талант не исчезает совсем, он просто видоизменяется. И если ты не можешь выплеснуть свою душу через картины, значит, им на смену придет музыка или буквы, как случилось у меня.

Хозяйка, видимо, не учла того, как сложно устроены люди. Они всегда смогут заполнить пустоту в душе. Магию заменить творчеством, вечную жизнь – произведениями искусства, которые останутся в веках. А невозможность создать материальные артефакты компенсируют художественные тексты. А может быть, как раз и знала, просто позволила нам разобраться во всем самим.

Разглядывая радостную весть от издательства, тереблю на шее подвеску с маленьким парящим бриллиантом – подарком Даниила на день рождения, сделанным из подобранной в Чертовом ущелье слезы Хозяйки. Ее прощального подарка.

Ну а через три месяца выйдет заключительный том моего подарка ей. История, в которой она будет счастлива со своим Мастером в Горном царстве.