Художественное оформление серии Натальи Портяной

津島修治

人間失格

© Цуру, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Когда-то я уже видел три снимка этого человека.

Первый – можно сказать, времен его детства, на нем мальчику около 10 лет. Он, окруженный многочисленными женщинами (предполагается, что это были его родные и двоюродные сестры), стоит в саду вблизи пруда, одетый в хакама[1] в крупную полоску. Голова его слегка наклонена влево, а на лице застыла уродливая улыбка. «Уродливая»? Хотя нечуткие люди (то есть те, кому безразличны красота и уродство) с равнодушным видом неубедительно льстили ему, используя избитое: «Какой миленький мальчик!», эта лесть все же не была такой пустой. Нельзя сказать, что его улыбка была полностью лишена того, что принято называть «милым». Тем не менее люди, хоть немного разбирающиеся в красоте, едва взглянув на него, с глубоким отвращением пробормочут: «Какой противный ребенок!» – и сметут это фото со стола, словно гусеницу.

И правда, чем дольше вглядываешься в лицо этого улыбающегося мальчика, тем больше чувствуется в нем нечто странное и неприятное, как будто пугающее. Да ведь это и не улыбка. Кто вообще улыбается, крепко сжимая кулаки? Обезьяна. Это гримаса мартышки, а «усмешка» – сеть безобразных морщин на лице. На этом снимке у него было очень странное, чем-то даже мерзкое и тошнотворное выражение лица, из-за которого хотелось обозвать его «морщинистым старикашкой». Ребенка с такой странной мимикой я раньше никогда не видел.

На второй фотографии его лицо тоже до удивления искажено. Не поймешь точно, каких времен это фото: старшей школы или университетских годов, но здесь юноша выглядит довольно симпатичным. Однако, как ни странно, снова кажется неживым. Одетый в форму ученика с выглядывающим из нагрудного кармана белым носовым платком, он сидит на плетеном стуле нога на ногу и, как прежде, смеется. Но на этот раз его улыбка очаровательна и совсем не похожа на обезьянью гримасу. И все же чем-то она отличается от человеческой. Юноша как будто весь какой-то незаконченный: совсем не видно, что в нем кипит молодая кровь или что он ощущает какой-либо вкус к жизни. Легкость даже не птички, а лишь тонкого, как перышко, листа бумаги сквозит в улыбке юноши. Иными словами, от макушки до кончиков пальцев он кажется искусственным. Назвать этого человека жеманным или неискренним в равной степени будет недостаточно. «Обольстительным» или «щеголеватым» он тоже не был. Если присмотреться получше, то в его привлекательности проступит что-то жуткое от монстров из кайданов[2]. Я раньше никогда не видел юноши со столь странной, необъяснимой красотой.

Последняя фотография самая удивительная. Здесь уже действительно непонятно, сколько ему лет. Местами в волосах у мужчины виднеется седина. В углу очень грязной комнаты (на фотографии отчетливо видно, как три стены в ней заваливаются) он обеими руками накрывает хибати[3], но в этот раз на его лице нет улыбки. У него вообще нет эмоций. Словом, этот снимок по-настоящему смердит, будто мужчина и впрямь умер, держа руки над хибати. Но удивительно здесь не только это. Лицо изображено довольно крупно, поэтому я смог внимательно изучить его черты: среднего размера лоб, обыкновенные морщины, ничем не примечательные брови и глаза; нос, губы и подбородок также ничем не выделялись. Ах, точно! Лицо его не просто лишено эмоций, оно даже не оставляет после себя какого-либо впечатления. Никаких отличительных черт. К примеру, если посмотреть на снимок и закрыть глаза, лицо мужчины тут же забудется. Я смогу вспомнить стены комнаты или маленькую хибати, но вот образ хозяина комнаты рассеется так легко, словно дым, и мне уже ни за что не вспомнить, как выглядит его лицо. В моем воображении оно не отпечатывается даже в виде портрета или карикатуры. В итоге, открыв глаза, я буду недоволен тем, что так и не смог правильно воссоздать его черты. И даже если я еще раз взгляну на фотографию, то все равно не смогу мысленно воспроизвести его облик. После этого мне станет неприятно, и я раздраженно отведу взгляд.

То ли печать смерти, то ли нечто иное стерли всякое выражение с его лица и производимое им впечатление. Во всяком случае, было в этом человеке что-то такое, что заставляло вздрагивать и с отвращением морщиться каждого, кто смотрел на снимок (прикрепи к телу мужчины голову вьючной лошади, эффект будет тот же). Столь непонятное мужское лицо я не видел никогда в своей жизни.

Я прожил жизнь, не зная ничего, кроме позора.

Я не имею ни малейшего представления о том, что значит быть человеком. Родившись в деревне на северо-востоке Японии, я впервые увидел поезд, только когда уже был достаточно взрослым. Переход по железнодорожным эстакадам стал для меня делом привычным, но мне и в голову не приходило, что их возводят ради удобства и безопасности. Долгое время я искренне верил: они созданы для того, чтобы сделать станцию сложнее, интереснее и элегантнее, как в каком-то заграничном парке развлечений. Подъем и спуск по эстакаде казались мне утонченным ритуалом, игрой, полной скрытого очарования. Для меня это была одна из самых приятных услуг, которую оказывала железная дорога, но позже я обнаружил, что это всего лишь сугубо практичная лестница для пересечения путей. И в тот же миг исчезла вся ее таинственность, а вместе с ней угас и мой интерес.

Кроме того, в детстве, видя в книжках иллюстрации с изображением метро, я был уверен, что оно было придумано не из практических соображений, а просто потому, что ездить под землей казалось необычнее и увлекательнее, чем на поверхности.

Будучи болезненным ребенком, я с малых лет часто лежал в постели и разглядывал простыни, наволочки, пододеяльники, принимая их за скучные украшения, лишенные всякого смысла. Лишь ближе к 20 годам я понял, что у этих вещей есть практическое назначение. Это осознание внезапно навеяло на меня чувство тоски и печали, словно в нем скрывалась вся горькая правда о ничтожности и бренности человеческой жизни.

Более того, я не знал, что такое чувство голода. Не в том смысле, что вырос в достатке, в доме, где не было проблем с едой, вовсе нет. Просто само это ощущение было мне непонятно. Как бы странно это ни звучало, но я не осознавал, что хочу есть, даже если желудок пустовал. Когда я возвращался из школы, начальной или позже средней, родные встречали меня словами: «Наверняка проголодался, да? Помним-помним, как сильно хочется есть после школы. Сладкие бобы будешь? Есть еще бисквит и хлеб». Слыша это, я, стремясь угодить окружающим, поддакивал: «Да, есть хочется» – и нехотя бросал в рот десяток сладких бобов. Говорил-то, что голоден, но совершенно не понимал, что значит испытывать голод по-настоящему.

Конечно, я ем немало, но не припоминаю, чтобы мной двигало чувство голода. Я ел то, что казалось редким или выглядело роскошно. В гостях я тоже пробовал все предложенные угощения, даже если приходилось себя пересиливать. Но в детстве трапезы в кругу семьи были для меня самой мучительной частью дня.

В нашем доме, в деревне, семья из десяти человек собиралась поесть в специальном зале, где все садились друг напротив друга за отдельные низкие столики, которые стояли в два ряда. Я, как самый младший, занимал место в самом конце. Во время обеда тускло освещенная комната казалась мне особенно мрачной. Каждый раз, наблюдая за членами семьи, которые молча сосредоточенно поглощали пищу, я чувствовал, как кровь стынет у меня в жилах. К тому же наша семья придерживалась старых традиций, поэтому еда была скромной и почти однообразной. О чем-то необычном или изысканном не приходилось даже мечтать. С каждым днем мысли о предстоящей трапезе вызывали во мне все большее отвращение и страх. Сидя в самом углу этой тускло освещенной комнаты и дрожа от холода, я медленно подносил ко рту небольшие порции риса и погружался в свои мысли. Почему люди едят трижды в день? Почему в этот момент их лица становятся серьезными, сосредоточенными? Может быть, эта непреложная трапеза в полумраке – не просто повседневная нужда, а нечто большее, своего рода священный обряд? Обряд, при котором все члены семьи собираются в одном и том же месте, в одно и то же время и молча пережевывают пищу, склонив головы. А может, даже и возносят молитву невидимым духам, что обитают в этих стенах.

Фразу «Если не будешь есть, то умрешь» я слышал так, словно меня неприятным образом пытались запугать. Это суеверие (я до сих пор могу воспринимать его только так) породило внутри меня постоянный страх и тревогу. Из всего, что я когда-либо слышал, ничего не казалось мне таким сложным, загадочным и даже угрожающим, как это утверждение: «Нужно работать, чтобы заработать на еду, ведь если не будешь есть, то умрешь».

Выходит, я не понимаю, как устроена человеческая жизнь. Мое представление о счастье не совпадает с тем, как это представляют другие люди, и это несоответствие внушало мне беспокойство, которое, бывало, не давало мне спать по ночам, сводя с ума. Интересно, был ли я вообще когда-то счастлив? С самого детства мне часто говорили, что я счастливчик, однако чувствовал я себя, как узник ада. Люди, которые твердили, что мне повезло, напротив, казались гораздо более спокойными и безмятежными, чем я сам.

Порой мне казалось, что, если бы хотя бы одно из моих несчастий пришлось на долю другого, оно бы полностью его сломило.

Я просто не понимаю. Я не могу представить себе ни природу, ни глубину страданий окружающих. Возможно, именно те муки, которые можно преодолеть, если просто поесть, – самые невыносимые и настолько ужасающие, что мои собственные несчастья померкли бы перед ними. Мне непонятно вот что: если это так, то почему тогда люди не сходят с ума, не совершают самоубийства? Почему они продолжают спорить о политике, бороться за свое существование, не теряют надежду и не ломаются? Может быть, им не так уж тяжело? А может, они просто эгоисты, которые ни разу не усомнились в себе и воспринимают свое существование как должное? Если так, то, наверное, им легко. Но что, если все люди такие и в этом нет ничего особенного? Не понимаю… Они все спят по ночам спокойно, а утром тогда просыпаются бодрыми? Какие сны им снятся? О чем они думают, когда идут по улице? О деньгах? Вряд ли – неужели только об этом? Фразу, что люди живут, чтобы есть, я слышал, но вот чтобы они жили ради денег – еще нет. Хотя… а вдруг? Нет, этого я тоже не могу знать наверняка. Чем больше я думаю об этом, тем сильнее запутываюсь. Мне кажется, я совершенно не такой, как все, и это пугает меня. У меня не получается разговаривать с окружающими. Я не понимаю, что им сказать и как себя вести.

И вот так я нашел для себя выход – стать шутом.

Я предпринял последнюю попытку сблизиться с людьми. Для меня они всегда были чем-то пугающим, но также и завораживающим, поэтому я решил не сдаваться. И притворство было единственным, что пришло мне в голову. Подобие улыбки никогда не сходило с моего лица, но внутри я чувствовал лишь отчаяние, казалось, будто еще мгновение, и я сорвусь.

Сейчас я понимаю, что не имел представления о том, чем живет моя семья, с какими трудностями она сталкивается, и не мог выносить всей неловкости ситуации. Возможно, из-за этого я стал лучше скрывать свои истинные чувства. И сам того не замечая, за все детство не сказал ни одного правдивого слова.

Когда смотрю на эту фотографию, вижу серьезных членов семьи и только я снова корчу некое подобие улыбки. Еще одно мое ничтожное детское притворство.

Я никогда не пререкался с семьей, даже когда их замечания приводили меня в бешенство, и всегда считал, что их слова и есть та самая многовековая человеческая «истина», но сил постигнуть ее у меня не было и, вероятно, из-за этого я не мог нормально жить среди людей. Поэтому я никогда не отвечал на нападки, не пытался оправдываться. Когда люди говорили обо мне плохо, я лишь отмалчивался, думая, что делаю все не так, и это до смерти меня пугало.

Понятное дело, никому не нравится, когда его ругают и обвиняют в чем-либо, но именно благодаря чужой злости я мог видеть истинную звериную сущность людей, и она в разы страшнее, чем какой-нибудь лев, крокодил и даже дракон. Обычно люди ее не демонстрируют, но иногда она прорывается наружу. Возьмем, к примеру, корову: вот она мирно дремлет на лужайке, а потом вдруг как ударит хвостом по брюху, где присел слепень. Так и люди временами неожиданно показывают свое истинное лицо. Я чувствовал себя беспомощным и впадал в отчаяние от осознания того, что это неизменная часть человеческой натуры.

Каждое взаимодействие с людьми вызывало у меня панику, испуганную дрожь, я не понимал, что значит быть человеком, из-за этого всю свою агонию, все страдания я отчаянно прятал внутри себя, все так же отыгрывая роль шута, отточенную мной до совершенства.

Я делал все, пытаясь рассмешить людей, чтобы они не заметили, как я живу вне нормы так называемой жизни, или по крайней мере не принимали меня за белую ворону. Я – ничто, я – ветер, я – небо. Из-за постоянных мыслей об этом я все сильнее вживался в роль вечного шутника даже для прислуги, которую не понимал и которая пугала меня больше, чем собственная семья.

Помню, однажды летом я рассмешил всю семью, надев шерстяной свитер под юкату[4]. Даже старший брат, который особо никогда не смеялся, захохотал в голос. «Ё-тян, ты чего это свитер напялил?» – умиленно бросил он. Но я не был чудаком настолько, чтобы летом ходить в теплой одежде. Я взял у сестры гетры и натянул их на руки, чтобы казалось, будто под юкатой на мне свитер.

Отец также часто подолгу оставался в Токио по работе. У него был домик в Уэно, в районе Сакураги, где он жил большую часть месяца. Когда он возвращался домой, то привозил много подарков для всей семьи, можно сказать, это было его своеобразным хобби.

Когда отец уезжал в Токио снова, то собирал нас всех в гостиной и спрашивал по очереди о том, какие подарки кто хочет, и, легко посмеиваясь, записывал наши пожелания в ежедневник. Отец никогда не был особо близок к нам, поэтому видеть его таким было непривычно.

– Ёдзо, что тебе привезти?

И этот вопрос застал меня врасплох. Когда я услышал его, то перестал хотеть чего-либо. В голове то и дело мелькала мысль о том, что на свете нет ничего, что сделало бы меня счастливым. Но отказываться от подарка тоже было неловко, даже если он был мне не нужен. Мне становилось неловко отказываться от предложенного, а когда я получал то, что могло мне понравиться, чувство ужаса накрывало меня, словно отпетого вора. Проще говоря, мне приходилось выбирать из двух зол. Возможно, отчасти поэтому мое существование в поздние годы жизни было таким позорным.

Мое застенчивое молчание вызвало у отца недовольство, и он сказал:

– Может привезти тебе книгу? А помнишь, на торговой улице в районе Асакуса львиный костюм для новогоднего танца? И размер у него подходящий. Не хочешь себе такой?

Очередной вопрос, на который невозможно ответить. И не покривляться никак. Для шутника это абсолютный провал.

– Книга же и правда хороший подарок, – с серьезным лицом сказал старший брат.

– Тогда книга. – Отец безразлично захлопнул блокнот, так ничего и не записав.

Что же я наделал? Разозлил отца, а ведь его гнев так страшен. Как же мне все исправить? В ту ночь я долго думал над этим, трясясь под одеялом. Затем встал, прокрался в гостиную, открыл ящик, куда отец должен был положить свой ежедневник, достал его и пролистал до страницы со списком подарков. Найдя ее, я облизнул карандаш, написал «львиный костюм» и отправился спать. На самом деле он мне не нужен, вместо него я бы лучше выбрал книгу. Но это предложение отца, так я смогу исправить ситуацию и угодить ему. Вот почему поздней ночью я решился на подобное.

Как и ожидалось, мои старания окупились. Вернувшись из Токио, отец пошел к маме и говорил так громко, что я даже в детской слышал следующий разговор:

– Открываю я свой блокнот в магазине игрушек, а там написано «львиный костюм». А ведь почерк-то не мой. Странно, подумал я, а потом меня как осенило – это же Ёдзо. Когда я его спросил, он все мялся с ответом, а потом, похоже, захотел и сам вписал. А я только рад. Ну, чудак же, правда. Притворился, что ничего не знает об этой записи. Если захотел, так лучше подойди и сразу скажи об этом. Я прямо в магазине рассмеялся. Иди скорее, позови его ко мне.

Еще один случай. Как-то я собрал всех слуг и служанок в гостиной. Одного я заставил сыграть какую-то бессмыслицу на пианино (мы жили в деревне, но в доме у нас было почти все), а сам стал под это танцевать индейские танцы, чем всех очень рассмешил. Средний брат сфотографировал меня в процессе, и когда фотографии проявили, все в очередной раз вдоволь насмеялись. Оказалось, что ситцевый платок, который я повязал себе на бедра, не полностью прикрывал мой маленький орган. Вероятно, и это можно добавить к списку моих побед.

Ежемесячно я получал более десяти новых выпусков журналов для мальчиков, а также книги из Токио. Я их быстро прочитывал, поэтому такие личности, как «Доктор Белиберда» и «Доктор Шутник», были мне прекрасно знакомы. Также я довольно сильно увлекался историями о привидениях, драматичными рассказами, комедиями и маленькими анекдотами эпохи Эдо, поэтому, когда говорил смешные вещи с серьезным лицом, смех домочадцев был мне обеспечен. Однако, какой же это ужас – школа!

Там я заработал уважение. Только вот оно очень сильно меня пугало. Я ведь обманываю самых близких мне людей, когда для Всезнающего и Всемогущего виден насквозь: это был такой стыд, словно ты мгновенно сужаешься до точки и умираешь. Вот чем оно стало для меня в школе. Даже при всем уважении, как только кто-то один прознает об обмане, об этом становится известно и другим. Какова будет их ярость, когда они все поймут! А какой может быть месть! Мне не по себе от одной только мысли об этом.

В школе я добился уважения не столько своим происхождением из богатой семьи, сколько умениями. Я с детства отличался слабым здоровьем и часто мог пропускать месяц-другой, было даже так, что я почти весь учебный год провалялся в постели. Все еще слабый, я приезжал в школу на рикше, чтобы попробовать написать итоговые экзамены, и на удивление сдавал их лучше всех. Однако, даже чувствуя себя хорошо, я не учился прилежно. Приходя в школу, во время занятий я рисовал мангу, а во время перерыва показывал ее ребятам в классе, объяснял сюжет, отвечал на вопросы, и мы все вместе смеялись. Мои сочинения всегда были забавными историями, из-за чего преподаватели делали мне замечания, но я не прекращал их писать. На самом деле я знал, что учителю нравится читать их. Однажды я описал свой провал, добавив в рассказ грустные нотки, как обычно и делаю. Это сочинение было о нашей с мамой поездке в Токио, когда я сходил по-маленькому в плевательницу, находившуюся в коридоре пассажирского вагона (но на тот момент я уже знал, что такое плевательница, и сделал так специально, чтобы изобразить детскую невинность). Я сдал это сочинение преподавателю, уверенный, что точно его рассмешу, а затем последовал за ним до учительской. Как только преподаватель вышел из аудитории, то сразу же нашел мою тетрадь среди чужих. Идя по коридору, он начал чтение и захихикал. Войдя в кабинет, преподаватель уже был красным от хохота. В итоге он сразу же стал показывать мою работу другим учителям, чем я был ужасно доволен. Восхитительно.

Я успешно создал образ шута, и мне удалось избежать всеобщего уважения. В школьном табеле у меня были десятки по всем предметам, кроме поведения – за него я получал семерки или даже шестерки. Это тоже частенько становилось поводом для громкого смеха в семье.

Но моя истинная сущность была совершенно противоположна этому образу шута. В то время стараниями горничных и слуг я познал горькую истину, и мое целомудрие было ими осквернено. Сейчас я думаю, что совершать такое с ребенком – это одно из самых отвратительных, низких и жестоких преступлений, на которые способен человек. И все же я это молча выдержал. Для меня будто раскрылась еще одна сторона человеческой природы, и потому я лишь беспомощно улыбался. Если бы я с детства привык говорить правду, возможно, без тени сомнения рассказал бы родителям о тех преступлениях. Но я не мог до конца понять даже своих отца и мать. Я совсем не надеялся, что люди мне помогут, если я попрошу у них помощи. Какой смысл обращаться к отцу, матери, полицейскому, правительству? Разве не закончится это тем, что меня в конечном итоге оглушат доводы тех, кто пользуется благосклонностью общества?

Очевидно, что в любом случае правда будет искажена и кто-то все равно останется обделенным. Обращаться к людям – просто пустая трата времени. Казалось, мне ничего не остается, кроме как молча терпеть, скрывая правду, и продолжать играть роль шута.

Кто-то, наверное, насмехается надо мной: «Что?! В смысле ты не веришь в людей? С каких это пор ты стал думать, как христианин?» Но, как мне кажется, недоверие к людям вовсе не обязательно связано с религией. В конце концов, даже те, кто, возможно, высмеивает меня, сами окружены недоверием и при этом даже не вспоминают о Боге.

Помню, когда я был ребенком, в наш город с речью приехал один из известных представителей политической партии, к которой принадлежал мой отец. Слуги отвели меня в театр послушать его выступление. Зал был полон, и среди слушателей я заметил много знакомых лиц, в том числе и тех, кто близко дружил с моим отцом. Все они восторженно аплодировали. Но когда выступление закончилось, толпы людей разошлись небольшими группами по заснеженным улицам, и я услышал, как они язвительно обсуждали, критиковали увиденное. Среди них слышались голоса тех, кто был особенно близок с моим отцом. Они громко обсуждали его вступительное слово, говорили, что оно было нескладным, а речь знаменитого политика – запутанной и непонятной. Все это произносили раздраженным, почти гневным голосом так называемые единомышленники и товарищи моего отца. Именно эти люди потом приходили к нам домой и с восторгом уверяли отца, что вечер прошел с огромным успехом. Даже слуги, когда мать спрашивала их, беззаботно отвечали, что было очень увлекательно. Хотя на обратном пути я слышал, как они жаловались, что нет ничего скучнее политических собраний.

Однако это всего лишь небольшой пример. В человеческой жизни полно такого недоверия. Люди постоянно обманывают друг друга и, что удивительно, даже не осознают, что живут во лжи. Когда же лгут, то не испытывают угрызений совести. Но мне ли судить о лжи, если я сам провожу дни напролет, притворяясь шутом и вводя людей в заблуждение. Меня мало привлекают нравоучительные речи из учебников о таких моральных концепциях, как, например, справедливость. Гораздо более загадочно для меня то, что есть люди, которые, обманывая друг друга, умудряются жить спокойно, с улыбкой на лице, а порой – даже с непоколебимой уверенностью в своем праве на это. Никто так и не объяснил мне эту замысловатую тайну. Если бы только я это понял, то наверняка так не боялся бы людей и не тратил бы силы на то, чтобы угодить им. Тогда, возможно, я бы не оказался в полном противостоянии с человеческим миром, и не испытывал бы каждую ночь адских мучений. В конце концов, я никому не рассказал о том, как отвратительно поступили со мной слуги, вовсе не из-за недоверия к людям, и уж точно не из-за каких-то религиозных убеждений. Просто люди сами воздвигли вокруг себя стены недоверия. Даже мои родители временами раскрывали передо мной такие стороны своей личности, которые до сих пор оставались для меня абсолютной загадкой.

И вот так у меня появилось ощущение, будто женщины каким-то неведомым образом, инстинктивно чувствовали мое одиночество, которое я так старался скрыть, и со временем именно это стало одной из причин, по которой мной так легко и часто пользовались.

Проще говоря, в их глазах я был тем, кому можно было без опаски доверить любовные тайны.

Конец Первой тетради.

На побережье вблизи линии прибоя возвышались довольно большие деревья горной вишни с угольно-черной корой; их там было не меньше 20. С наступлением нового учебного года вместе с липкой молодой листвой коричневатого цвета распускались пышные цветы сакуры на фоне голубого моря. Вскоре, когда ветер превращал их в метель из цветков, ее многочисленные лепестки осыпались и дрейфовали на поверхности моря, вновь и вновь ударяясь волной о линию прибоя. И это песчаное побережье, заполненное сакурой, служило прилегающей территорией к средней школе на северо-востоке Японии, в которую я благополучно смог поступить без надлежащей подготовки. Поэтому и на эмблеме форменной фуражки, и на пуговицах школьной формы красовались цветы сакуры в качестве узора.

Недалеко находился дом тех людей, которые попадают под категорию дальних родственников, поэтому отец и подобрал для меня эту школу у моря посреди цветов. Меня отдали на попечение этой семье, и, поскольку их дом был рядом со школой, я ленился и бежал на занятия лишь после того, как слышал звук колокола, предупреждающего о начале урока. Но при этом изо дня в день я все-таки завоевывал популярность в классе своим простым шутовством.

Впервые в жизни я оказался, так сказать, на чужбине, и она показалась мне более приятным местом, чем дом, где я родился. Наверно, это можно объяснить тем, что к тому времени я наконец в совершенстве овладел мастерством фарса и мне больше не требовалось столько усилий для обмана людей, как раньше. Однако, вероятно, все же есть разница в том, насколько сложно исполнять роль дурака перед родственниками или чужими людьми, в родном доме или на чужбине, которая неподвластна никому, даже Иисусу, Сыну Божьему. Самая сложная игра для актера – в театре его родного города, и даже самые выдающиеся артисты не смогут спокойно играть в зале, где собралась вся их родня. Но я сыграл; и к тому же весьма успешно. Ведь такому прожженному плуту, как я, не было необходимости репетировать, прежде чем выступать перед чужаками.

В глубине моей души страх перед другими людьми периодически то увеличивался, то уменьшался. Однако в то же время в школе я играл по-настоящему легко и постоянно смешил весь класс. Учитель тоже прикрывал рот рукой от смеха, высказывая при этом слова недовольства: «Вот если бы не Ёдзо Оба, отличный бы был класс». Мне даже удавалось до слез рассмешить прикомандированного к нашей школе громогласного офицера.

Как раз в тот момент, когда я уже было успокоился, что мое истинное лицо полностью скрыто, я внезапно получил удар в спину. И, как это часто бывает, нанес мне его тот, похожий на слабоумного, одноклассник с бледным одутловатым лицом, самый немощный в классе. Он носил старый пиджак как будто с плеча отца или старшего брата с длиннющими рукавами, как у принца Сетоку Тайси[5], почти не учился, и даже на занятиях по физической культуре и строевой подготовке он всегда был зрителем. Естественно, я не видел необходимости проявлять рядом с такими учащимися бдительность.

В тот самый день во время урока физкультуры этот ученик (фамилию его я уже не помню, но звали его Такэити), этот Такэити как обычно наблюдал со стороны, пока нам было велено упражняться на турнике. Когда пришла моя очередь, я нарочно сделал самое серьезное лицо, которое только мог, и, нацелившись на турник, с воплем прыгнул в длину и грохнулся на песок, ударившись задом. Все это было подстроено. Как и ожидалось, все разразились громким смехом, и когда я тоже с кривой улыбкой, поднимаясь, отряхивал штаны от песка, откуда ни возьмись ко мне подошел Такэити и, постучав меня по спине, тихо шепнул: «Это нарочно, нарочно было».

Меня затрясло. Я даже подумать не мог, что раскусит меня Такэити, именно такой как он, поймет, что я специально допустил ошибку. Я словно чувствовал, как в одно мгновение мир охватило адское пламя и испепелило его, и мне потребовалось море отчаянных усилий, чтобы подавить в себе вопли безрассудства.

С тех пор мои дни наполнились страхом и тревогой.

Внешне я все так же придерживался своей роли, заставлял людей улыбаться, но иногда непроизвольно вздыхал, зная, что Такэити видел меня насквозь. От мысли, что он побежит рассказывать всю правду остальным, меня бросало в холод. Из-за самой ситуации, словно сумасшедший, я оглядывался по сторонам, боясь того, что меня разоблачат. Была бы возможность, я бы следил за Такэити и днем и ночью, чтобы он не проболтался о моем секрете. Какое-то время я околачивался возле него, пытаясь убедить его, что то падение было «случайностью», и возможно, стремился показать, что хочу с ним подружиться, но в случае неудачи был готов молиться о его смерти. Конечно, сам бы я его никогда не убил. Всю свою жизнь я сам много раз хотел, чтобы меня кто-нибудь убил, но никогда не желал смерти другим. Я считал, что это принесет счастье тем, кого я так боялся.

Чтобы расположить к себе Такэити, я сначала строил добродушное лицо, словно был святым с картины, слегка наклонял голову, а затем мягким, манящим голосом звал к себе в гости, на что он отвечал недоуменным взглядом и никогда не соглашался прийти.

Однако однажды летним вечером после уроков начался ливень, из-за чего многим ученикам приходилось думать о том, как бы побыстрее попасть домой и не промокнуть насквозь. Мой же дом находился достаточно близко, поэтому для меня дождь не был серьезной проблемой. Я уже приготовился бежать, как вдруг заметил Такэити, который грустно сгорбился у входа, возле обувной стойки. Я посмотрел на него и показал на зонт. Взяв Такэити за тонкую руку, я помог ему встать, и мы вместе добежали до моего дома. Оказавшись в тепле, мы сняли верхнюю одежду, которую тетушка потом по моей просьбе повесила сушиться, и пошли в мою комнату.

В доме жили трое: вечно болезненного вида тетушка лет за 50, ее старшая дочь (она съехала после свадьбы, но однажды вернулась. Как и все остальные, я звал ее Анессой), и вторая дочь, круглолицая Сэттян, которая недавно окончила женскую гимназию. Они владели маленьким ларьком с канцелярскими и спортивными товарами на первом этаже этого дома, но основную прибыль получали от сдачи в аренду дома на пять-шесть квартир, который достался им от покойного главы семьи, что его и построил.

– Уши болят, – сказал Такэити, перед тем как войти в комнату.

– Под дождь попал, вот и болят.

Я взглянул на его уши и заметил гной внутри, который чуть ли не вытекал из них.

– Ужас какой! Конечно, они будут болеть!

Я преувеличенно сильно удивился.

– Прости, что потащил тебя домой под таким дождем.

Я по-доброму и по-женски нежно извинился, спустился вниз за ваткой и спиртом и вернулся обратно в комнату. Уложив голову Такэити к себе на коленки, я аккуратно стал чистить его уши. Судя по всему, Такэити во всем этом не заметил наигранности.

– Ты наверняка будешь любимчиком у девушек.

Не понимая смысла своих собственных слов, сказал он, не поднимая головы.

Однако это, скорее всего, стало неким дьявольским пророчеством, о котором Такэити и не подозревал. Эти слова «любить» и «быть любимым» всегда звучат как некая насмешка, что от любого их упоминания, каким бы ни был повод, возникает ощущение, будто все исчезает и остается только пустота. Однако если использовать что-то более художественное вроде «горечи любви» вместо «любовной тоски», то некоторый оттенок меланхолии все еще остается.

Такэити сделал мне глупый комплимент, сказав, что того, кто помогает чистить уши, любая будет обожать. Я же просто покраснел и улыбнулся, ничего не ответив. Тогда я еще ни о чем не догадывался. Но ответить на такие вульгарные слова, создающие неприятную атмосферу, как «быть обожаемым», было бы настолько нелепо, что даже шутки молодого, но недалекого персонажа в ракуго не дотянули бы до подобного уровня. И конечно, я не был в таком состоянии, чтобы о чем-то «догадываться».

Мне казалось, что понимать женщин гораздо сложнее, чем мужчин.

В моей семье женщин было больше, чем мужчин. Среди родственников тоже преобладали девочки, и даже прислуга, совершившая надо мной то самое «преступление», была женщиной. Думаю, не будет преувеличением сказать, что с самого детства я рос, играя только с девочками. И все же каждый раз, общаясь с женщинами, я ходил по тонкому льду. Мне практически никогда не удавалось их понять. Я словно блуждал в тумане, время от времени совершая ошибки. Каждый раз это ощущалось так, словно я наступал на хвост тигра, получая серьезные раны. Эта боль не была похожей на ту, что причиняют мужчины: она ощущалась как внутреннее кровоизлияние: незаметная, мучительная и трудноизлечимая.

Женщины притягивали меня к себе, а потом бросали. При других людях унижали, вели себя холодно и пренебрежительно, а наедине – обнимали. Женщины спят крепко, как мертвые. Мне порой кажется, что они живут только для того, чтобы спать. С детства я уже многое подмечал о женщинах и пришел к выводу, что хоть они и принадлежат к тому же виду, что и мужчины, но в то же время совершенно иные существа. И эти непостижимые для меня создания почему-то обращали на меня внимание. Такие слова, как «быть обожаемым» или даже «нравиться кому-то», совсем мне не подходят. В моем случае, может быть, лучше подойдет выражение «получать внимание» – это хотя бы ближе к реальности.

Женщины, казалось, чувствовали себя в компании шутов куда свободнее, чем мужчины. Когда я всех развлекал, то мужчины, конечно, смеялись, но не бесконечно. К тому же я понимал, что если слишком увлекусь, то все может плохо кончиться. Поэтому всегда старался вовремя остановиться. А вот женщины напротив – понятия не имели о мере. Они требовали все больше новых шуток, и я, снова и снова выходя на бис ради них, в итоге оказывался выжат как лимон. Они действительно умеют много смеяться. Вообще, кажется, женщины способны получать куда больше удовольствия, чем мужчины.

Сестры из той семьи, у которой я жил в школьные годы – и старшая, и младшая, – стоило только выдаться свободной минутке, обязательно поднимались ко мне на второй этаж. Каждый раз их появление пугало меня до дрожи, и я буквально подпрыгивал от страха.

– Учишься?

– Нет, – отвечал я с улыбкой, закрывая книгу.

– Знаешь, сегодня в школе наш учитель географии Комбо… – дальше с ее губ с легкостью слетали какие-то нелепые истории.

Однажды вечером сестры снова пришли ко мне в комнату, как обычно заставили меня дурачиться, и под конец одна из них сказала:

– Ё-тян, давай посмотрим, как на тебе будут смотреться очки!

– Зачем?

– Не спорь! Надень очки сестры! – Они всегда со мной говорили повелительным тоном. И я, как подобает шуту, покорно подчинился. И в тот же миг обе девушки разразились неудержимым смехом.

– Да ты прямо вылитый Ллойд!

В то время в Японии был популярен какой-то иностранный киноактер-комик по имени Гарольд Ллойд.

Я встал, подняв руку, и сказал:

– Дамы и господа!

И продолжил:

– А сейчас пару слов для моих японских поклонников…

Попытка произнести речь вызвала у сестер громкий смех, и каждый раз, когда в кинотеатре того городка показывали фильмы с Ллойдом, я ходил на них, тайком изучая его мимику, поведение и прочее.

А еще в одну осеннюю ночь, когда я лежал в постели и читал книгу, старшая сестра быстро, как птица, влетела в комнату, внезапно рухнула на одеяло и прорыдала:

– Ё-тян, ты ведь поможешь мне, правда? Знаю, что поможешь. Давай сбежим из этого дома? Помоги мне… Помоги…

Она продолжила плакать, выдавливая из себя по слову. Однако я не в первый раз видел такое поведение у женщин, поэтому не особо удивился ее словам, а скорее даже почувствовал, как во мне угас интерес из-за их банальности и бессмысленности. Я тихонько выбрался из-под одеяла, почистил и порезал хурму, лежавшую на столе, и передал ей один ломтик. Тогда она, всхлипывая, начала его есть и сказала:

– У тебя нет какой-нибудь интересной книги? Дай почитать.

Я выбрал для нее с полки роман Сосэки «Ваш покорный слуга Кот».

– Спасибо за хурму.

Сестра, застенчиво улыбнувшись, вышла из комнаты. Но размышлять о том, с какими чувствами живет женщина, не только сестра, мне всегда казалось делом еще более запутанным, обременительным и неприятным, чем попытка понять, что на уме у червячка. Единственное, с детства я из собственного опыта знал: если женщина вдруг начинает плакать, стоит дать ей что-нибудь сладкое, и, как правило, съев это, она немного успокаивается.

Кроме того, ее младшая сестра Сэттян приводила ко мне в комнату даже своих подружек, а я как обычно старался развеселить их всех. Но когда они уходили, сестренка вечно плохо о них отзывалась, говоря гадость про каждую: «Она та еще штучка, будь осторожен». Если так, то зачем их тогда вообще сюда приводить? В итоге почти всеми моими гостями оказывались женщины.

Однако все это еще отнюдь не означало, что Такэити был прав, когда сказал, что «меня будут обожать». Иначе говоря, я оставался всего лишь Гарольдом Ллойдом из северо-восточной Японии. Лишь спустя несколько лет пустые и невежественные комплименты Такэити стали правдивыми, словно начало сбываться его зловещее пророчество.

Кроме того, Такэити сделал мне еще один важный «подарок». Однажды, придя ко мне в гости, он с гордостью показал принесенную с собой цветную картинку, объяснив, что это «изображение привидения».

«Что?» – подумал я. В тот момент мне показалось – и позже, с годами, это ощущение только усилилось, – что именно тогда была вымощена моя дорога в ад. Я тогда знал… Знал, что это всего лишь автопортрет Ван Гога. В наши детские годы в Японии были в моде картины французских импрессионистов, и почти каждый начинал свое знакомство с западной живописью именно с них. Полотна Ван Гога, Гогена, Сезанна, Ренуара – даже сельские школьники знали их по фоторепродукциям. Я и сам видел немало цветных изображений с картинами Ван Гога и находил удовольствие в его интересной манере живописи и яркости цвета. Но мне и в голову не приходило назвать это изображением привидения.

– Ну, а как тебе вот это? Правда же привидение, – сказал я, достав с книжной полки альбом Модильяни и показав Такэити изображение голой женщины-привидения с кожей цвета сякудо[6].

– Невероятно! – Глаза Такэити округлились от удивления.

– Похоже на лошадь из ада.

– Это и правда призрак.

– Вот бы мне научиться так рисовать!

Люди, которые боятся себе подобных, горят желанием убедиться в существовании призраков, и чем сильнее их нервозность и пугливость, тем больше они желают, чтобы буря уже наконец грянула и как можно сильнее. Художники, когда чудовища под названием «люди» замучивают их настолько, что они начинают верить в фантомов, отчетливо видят призраков средь бела дня и серьезно относятся к изображению увиденного. Как и говорил Такэити, они рисуют привидений. Я был потрясен до слез, когда понял, что здесь находятся мои будущие товарищи. Осознав это и почему-то максимально понизив голос, я сказал Такэити: «Я тоже буду писать. Напишу картину с призраком. И с лошадью из ада».

Я с начальной школы любил как рисовать картины, так и разглядывать их. Однако о моих рисунках говорили меньше, чем о сочинениях. Я изначально не очень доверял словам людей, поэтому для меня сочинения были просто шуткой, анекдотом. В начальной и средней школе они веселили преподавателей, но мне самому казались совершенно неинтересными. Только над картинами (это была не манга) я сидел, страдая от незнания, как донести свою точку зрения. Я не мог найти вдохновение в учебниках, работы преподавателя выглядели отвратительно, и мне нужно было пробовать собственные различные, самые глупые, методы выражения чувств. В средней школе у меня было все необходимое для рисования маслом, но книги на эту тему были созданы для импрессионистов, а мои картины получались небрежными и плоскими, словно абсолютно бездарные детские каракули. Но, как и говорил Такэити, я заметил, что мое отношение к прошлым картинам было неверным. Глупо стараться передать всю красоту увиденного. Известные художники творят ее из ничего. Например, даже из такого отвратительного зрелища, как приступ тошноты во время мероприятия, они могут вынести радость, не скрывая своего интереса. Другими словами, как я узнал от Такэити, самый примитивный совет – это не обращать никакого внимания на мнение других людей. Так я спрятался от девушек-гостей и начал потихоньку работать над автопортретом.

Даже я испугался того, каким грустным он получился. Однако именно это – мое истинное «Я», которое я прячу всеми силами в самой глубине души. На людях я весело улыбаюсь, смешу толпу, но на самом деле на душе у меня тоска. И так сойдет – заключил я, но все же не смог показать портрет никому, кроме Такэити. Я не хотел, чтобы остальные узнали о той печали, которая скрыта в глубине души шутника, и сразу после относились бы ко мне с жалостью и осторожностью. Помимо этого, я опасался, что люди не узнают в портрете истинное «Я», а увидят еще одну шутку и засмеют меня. Это бы меня убило, поэтому я затолкнул картину в глубины своего шкафа.

И во время рисования в школе я молчал о «Методе привидения». Как и прежде, я рисовал простыми штрихами, изображая все красиво и посредственно. Только Такэити я смог спокойно показать свою ранимую сторону, а также автопортрет, который он похвалил и затем сказал продолжать рисовать картины чудовищ. Он предсказал, что я стану прекрасным художником. И вот, держа в голове два пророчества дурака Такэити – о женском внимании и становлении выдающимся художником, – я отправился в Токио.

Я хотел поступить в художественную школу, но отец уже решил, что я стану госслужащим, и я не мог ему возразить, поэтому повиновался и продолжил обучение. За четыре года сакура и море в средней школе мне надоели, и я, не переходя на пятый год, успешно сдал экзамен в старшую школу Токио и сразу же переехал в общежитие. Но мне опостылели царящие там грязь и грубость, так что я пошел на медицинское обследование и попросил доктора выдать мне справку о загрязнении легких. Получив ее, я сразу же переехал из общежития в виллу своего отца в районе Уэно-Сакураги. Я вообще не могу существовать в коллективе. Кроме того, слыша такие слова, как «пылкость юности» или «юношеская гордость», я покрывался мурашками. Я не мог уследить за школьным духом. И аудитории, и общежитие были развращены похотью, создавалось ощущение, что это какая-то помойка. Даже мое близкое к совершенству дурачество здесь не помогло.

На время парламентских сессий отец приезжал на виллу только на одну-две недели в месяц, поэтому в его отсутствие в таком просторном доме находились только три человека – я и пожилая пара, присматривающая за домом. Я часто прогуливал школу, но у меня не было желания осматривать достопримечательности Токио (возможно, я так никогда и не посмотрю ни на храм Мэйдзи, ни на бронзовую статую Кусуноки Масасигэ, ни на могилы 47 ронинов в храме Сэнгаку), поэтому я сидел дома, читал книги и писал картины. Когда отец возвращался, я каждое утро быстро собирался в школу, но шел в мастерскую художника Ясуды Синтаро, который работал в западном стиле. Я мог проводить там по три-четыре часа, рисуя скетчи. После отъезда из общежития старшей школы у меня в голове появилось предубеждение, что я хоть и посещаю классы в школе, но словно как вольный слушатель. Когда стал думать об этом, осознал, что все сильнее не хочу ходить в школу, что стало проблемой. Я окончил школу до того, как смог познать такую вещь, как «любовь» к ней. Даже гимн ее не запомнил.

Через какое-то время ученик, который посещал эту студию, научил меня распивать алкоголь, познакомил с проститутками, рассказал, какие вещи и за сколько можно сдать в ломбард, а также посвятил в идеи левых. Странно звучит, но это так.

Этим учеником был Хорики Масао. Родился он где-то в пригороде Токио, был старше меня на шесть лет, а еще окончил художественное училище. Домашней студии у него не было, поэтому он частенько забегал в эту и рисовал картины в европейском традиционном стиле.

– Не одолжишь пять иен?

До этого момента я видел его только мельком, и друг с другом мы не общались. И все же пять иен я ему дал.

– Отлично, пошли пить, я угощаю. Давай-давай!

Я не стал отказываться. Он взял меня под руку, и мы пошли в ближайшее кафе. Так и началась наша дружба.

– Я уже давненько тебя приметил. Эта твоя неловкая улыбка, выражение лица, самое то для творца. Ладно, за нас! А Кину-сан красавчик, да? Не влюбись только! Из-за этого парня в студии я вечно у девушек теперь в запасе.

Хорики был парнем смуглым, с красивыми правильными чертами лица. Мне казалось немного необычным то, что в студию он ходил в хорошем костюме со строгим галстуком, а волосы аккуратно укладывал.

В новом месте мне было непривычно и ужасно неловко. Я то и дело елозил на месте, не зная куда деть руки, но после нескольких стаканчиков пива почувствовал непривычную легкость и непринужденность.

– Я думал, может, в художественное училище поступить…

– Да не нужна тебе эта скукотища. Там только тоска и уныние. Природа – вот твой учитель! Настоящий двигатель искусства!

Однако уважения к его словам я не питал. Думал, что он дурак и картины у него не очень, но вот так, просто посидеть с ним неплохо. Иными словами, я впервые встретился с городским бездельником. Несмотря на все различия, нас сближало то, что у него тоже не было никаких целей. Как и я, он притворялся, но, казалось, весь ужас своего положения еще не осознавал.

Я презирал его, стыдился нашей дружбы, виделся с ним только чтобы скоротать время, но в конце концов он оказался тем, кто смог меня понять.

Поначалу он мне показался на редкость хорошим человеком, и я немного ослабил бдительность несмотря на боязнь людей, считая, что мне повезло с проводником по Токио. Я боялся ездить в электричке из-за кондукторов, в театре кабуки страшился швейцаров, стоявших в ряд по обе стороны покрытой алым ковром лестницы у главного входа. В ресторанах ситуация была схожей, меня напрягали официанты, замиравшие позади меня или приносящие блюда, не говоря уже о моменте, когда нужно было расплачиваться. В магазине, уже на кассе, меня охватывал страх, а вдруг, я купил слишком мало. От этого становилось ужасно неловко и в глазах темнело. Бывало, что от всех этих чувств я забывал сдачу, а мысль о том, чтобы сторговаться, даже не мелькала в моей голове. Из-за этого я предпочитал не выходить из дома.

Поэтому когда мы выбирались куда-нибудь с Хорики, я отдавал ему свой кошелек. Он много и удивительно умело торговался. Благодаря Хорики почти все доставалось нам за бесценок. Также он продемонстрировал свое умение добираться до места назначения в кратчайшие сроки, избегая дорогих поездок на такси, отдавая предпочтение автобусам, электричкам и катерам. Благодаря ему мы очень быстро могли добраться куда угодно. Он объяснял, где можно провести ночь с женщиной, чтобы поутру еще принять ванну или отведать элитного отварного тофу и опохмелиться после смеси джина и бренди. В его присутствии я не чувствовал страха или тревоги.

Более того, сближение с Хорики спасало меня, потому что он совершенно игнорировал своего собеседника и продолжал нести бессмыслицу в любое время (возможно, он всегда был так увлечен рассказом, что переставал обращать внимание на кого-либо), поэтому неловких пауз у нас во время общения не возникало. Сам я достаточно неразговорчивый и, чтобы избежать той самой неловкой паузы, постоянно строил из себя комика. Но теперь Хорики, сам того не осознавая, взял эту роль на себя, мне же оставалось только улыбаться и иногда реагировать на его фразы, говоря: «Не может быть!» – и все в таком духе.

Вскоре я понял, что алкоголь, курение и женщины помогают мне временно забыть о страхе перед людьми. Я даже подумывал продать все свое имущество ради средств на это, не заботясь о последствиях.

Проституток я в принципе за людей не принимал, считая их слабоумными, сумасшедшими существами. Однако именно в их окружении я чувствовал спокойствие и мог крепко спать. Они все, что очень печально, были лишены каких-либо настоящих желаний. И возможно, ощущая во мне что-то родственное, немного ко мне привязывались. Были ночи, когда, словно у святой Марии, вокруг их голов появлялся нимб.

В своем стремлении забыться по ночам я снова и снова возвращался к ним. Сам того не замечая, я словно сам стал источать что-то неприятное. В какой-то момент это стало так заметно, что внимание обратил уже Хорики. Когда он сказал об этом, я оцепенел от ужаса и почувствовал глубочайшее отвращение к самому себе. Можно сказать, я постигал искусство общения с женщинами только через проституток и преуспел в этом, ведь именно у них, как говорят, можно получить самые правдивые знания о женщинах. И то, что приводило меня в ужас, в итоге помогало завоевать их сердца.

Думаю, Хорики по большей части льстил мне, но и я имел тяготившие меня воспоминания о женщинах. Например, помню, как получил наивное письмо от девушки из закусочной. Или как двадцатилетняя дочь генерала, жившего по соседству в районе Сакураги, каждое утро слегка припудренная вертелась у ворот собственного дома будто бы просто так, когда я шел в школу. Помню поведение служанки из столовой, куда я ходил молча поесть мяса. Помню девушку из табачного ларька, которая подсовывала мне кое-что в сигаретных пачках… Еще была девушка, сидевшая рядом со мной в театре кабуки… Помню, как поздно ночью пьяный заснул на плече одной особы в электричке… А дальняя родственница однажды прислала мне откровенное письмо. И еще эта самодельная кукла от тайной поклонницы, которую она оставила у меня дома в мое отсутствие… Все эти эпизоды были единичными, никак не развивались дальше, ведь сам я был крайне пассивен. Но наверное, все же было во мне что-то такое, что заставляло женщин мечтать обо мне. И говорю я так, не потому что хочу нелепо пошутить о любви и всяком таком, а потому что все это было неопровержимыми фактами. Мне сказал об этом такой человек, как Хорики, и от этого я почувствовал в этой ситуации что-то унизительное, поэтому резко потерял интерес к любовным утехам с проститутками.

Хорики однажды привел меня в тайный научно-исследовательский кружок, под названием то ли коммунистического книжного клуба, то ли читательского сообщества (я уже плохо помню). Сам он вступил туда под влиянием модных тенденций того времени (в случае с ним другой причины я не могу и представить). Для таких как Хорики тайные собрания были чем-то вроде очередной достопримечательности Токио. Меня познакомили с так называемыми товарищами, вынудили купить буклет, а потом уродливый молодой паренек за почетным местом, предусмотренным обычно для самого старшего и уважаемого человека из всех присутствующих, объяснял нам экономическое учение Карла Маркса. Все, что он рассказал, оказалось для меня очевидным. Наверное, его теория была правдива, однако я знал, что в человеческой душе есть что-то более непостижимое, что-то пугающее. Это не алчность или не тщеславие, и даже не похоть. Сам не знаю, что именно, но на самом дне человеческой души таится кое-что пострашнее жадности, что-то похожее на настоящий мрак. И хотя я признавал материализм естественным как поток воды явлением, я не мог освободиться от страха перед обществом и ощутить торжество надежды, даже глядя на молодую листву. Однако я все же посещал это читательское сообщество (кажется, так оно называлось), не пропуская ни одного собрания, и мне казалось смешным, как мои «товарищи» предавались изучению теории, похожей на простейшую арифметику, с таким строгим видом, как будто речь шла о чем-то чрезвычайно важном. Не выдержав этого зрелища, я применил свойственное мне мастерство фарса, чтобы разрядить обстановку, и, возможно, благодаря этому наше общество постепенно приободрилось и даже нарекло меня своим незаменимым популярным членом. Эти простаки скорее всего видели во мне себе подобного – бесхитростного и жизнерадостного товарища-весельчака, но если они действительно так считали, то только потому, что я их всех одурачил. Ведь я не был им товарищем. Тем не менее, я присутствовал на всех собраниях, оказывая услугу местного шута.

Все потому, что они мне нравились, мне были по душе эти простаки. И уж точно не от симпатии к Марксу.

Тем, что доставляло мне смутное наслаждение, была беззаконность. Я ощущал себя уютно в этих условиях. В то же время законность в этом мире, наоборот, казалась мне страшной (я ощущал в ней что-то безгранично мощное), а механизмы ее – абсолютно необъяснимыми. Поэтому я не мог усидеть в этом пронизанном холодом пространстве без окон, и, имея море беззаконности снаружи, я бы воспринял за облегчение прыгнуть в него и пойти ко дну.

Существуют «изгои». Так обычно называют жалких, безнравственных и опустившихся людей. Мне казалось, я был отверженным с самого рождения. Поэтому я всегда настолько глубоко симпатизировал другим людям, которых общество называло изгоями, что даже сам восхищался своей сострадательностью.

Еще есть выражение «преступное сознание». Всю свою жизнь среди людей я страдал от него, но в то же время оно было моим верным спутником, а жалкие игрища с ним являлись одним из принципов, по которым я жил. В народе еще говорят: «совесть нечиста». Честно сказать, порочной моя совесть оказалась сама собой еще с пеленок и с возрастом совсем не очистилась, а только стала еще более грязной, достигла самых глубоких уголков души и теперь мучительно терзала меня. Однако (это прозвучит очень странно) совесть постепенно стала мне ближе кровных уз, и боль ее разливалась у меня в груди шепотом любви, исходящей от моей живой души. Для меня обстановка в обществе простого подпольного движения оказалась до странности спокойной и комфортной, что объясняет, почему мне больше был по душе характер этого движения, нежели его изначальные цели. Что касается Хорики, он лишь однажды забавы ради посетил это собрание, чтобы представить меня и слабо сострить что-то вроде: «марксисту необходимы исследования не только со стороны производства, но с точки зрения потребления». Он сторонился собраний и всячески зазывал меня вместе заниматься изучением только этой «потребительской стороны». В то время марксисты были самых разных толков. Такие как Хорики причисляли себя к ним из-за современных тщеславных нравов; а другие, такие как я, засиживались здесь, вдохновляясь запахом беззаконности. Но если бы истинные приверженцы марксизма раскрыли наши настоящие мотивы, они бы впали в ярость и тут же прогнали бы нас как отъявленных предателей. Все же пока что ни мне, ни тем более Хорики не грозило исключение из этого общества. А мне вообще, как многообещающему «товарищу», начали давать различные поручения до такой степени «секретные», что даже смешно становилось. И делали они это по той самой причине, что в отличие от законного мира джентльменов в мире беззаконности я легко мог вести себя, так сказать, «адекватно». По сути, я ни разу не отказывался от таких поручений и как-то безразлично принимал их, и если вдруг цепные псы (в то время так в обществе называли полицию) чуяли что-то неладное, на допросах я ни разу не раскололся и, смеясь и веселя других, справлялся со своей опасной «работой» хорошо (надо сказать, что все участники движения сильно волновались и проявляли крайнюю бдительность, нелепо подражая героям детективных романов). И хотя мне казалось, что все поручения были поразительно скучными, мои «товарищи» не упускали возможности похвастаться их рискованным характером. В то время я ощущал себя таким опустошенным, что, если бы вступил в партию, попался бы и вынужден был провести остаток своих дней в тюрьме, мне было бы все равно. Испытывая глубинный страх реальной жизни среди людей, я считал, что даже гнить в тюрьме будет приятнее, чем стонать по ночам в аду бессонницы.

С отцом я виделся раз в три-четыре дня дома в Сакураги; остальное время он либо был занят гостями, либо и вовсе отсутствовал. Жить с ним было удушающе страшно. И только я подумал о том, чтобы съехать на съемную квартирку, как от нашего старого сторожа услышал, что отец намеревается продать дом.

Срок службы отца на посту близился к концу, и он не собирался больше выдвигать свою кандидатуру на выборах (чему наверняка были разные причины). Он построил дом для жизни на пенсии у себя на родине, по Токио особо не тосковал, а содержать особняк и прислугу там лишь для школьника, то есть меня, ему, вероятно, казалось бессмысленным (намерения отца я не понимал точно так же, как и остальных людей). В любом случае наш дом вскоре достался новому хозяину, а я переселился в мрачную комнатку в старом доме в районе Морикава и разом оказался без денег.

До этого я каждый месяц получал от отца определенную сумму на карманные расходы, и пусть этих денег хватало всего на пару дней, у меня дома всегда были сигареты, алкоголь, сыр и фрукты. А книги, канцелярию и даже одежду я всегда мог получить в долг в ближайших магазинах. Даже если я угощал Хорики лапшой или тэндоном[7], то, если это был один из тех ресторанов, где отец был уважаемым клиентом, я мог спокойно покинуть заведение без объяснений.

Когда я переселился в съемную комнату и стал жить один, все внезапно изменилось, и мне приходилось выживать на те скромные деньги, которые я получал ежемесячно из дома. Я был сбит с толку: эти деньги исчезали за два-три дня. Тревога и чувство собственной беспомощности сводили меня с ума. Я слал телеграммы с просьбами о помощи всем по очереди: отцу, брату, сестре, писал им письма с подробными объяснениями (которые были глупыми выдумками, так как я считал, что, прежде чем просить о чем-либо, нужно сначала рассмешить человека). Одновременно с этим по совету Хорики я начал регулярно сдавать вещи в ломбард. Но даже так денег все равно не хватало.

Я не умел выживать в одиночестве в съемном жилье, где не знаю ни души. Я боялся оставаться в той комнате – казалось, кто-то вот-вот ворвется и побьет меня. Я старался не задерживаться дома: помогал на активистских мероприятиях, ходил пить дешевое саке с Хорики, почти полностью забросил учебу и рисование. А на втором году обучения в старшей школе, в ноябре, я попытался совершить двойное самоубийство с замужней женщиной старше меня. Именно с этого момента вся моя жизнь резко изменилась.

Я прогуливал занятия и совсем не учился, но, несмотря на это, мне удавалось придумывать разумные ответы на экзаменах, что помогало скрывать правду от семьи. Но вскоре из-за плохой посещаемости школа передала отцу конфиденциальный отчет, и тогда старший брат начал посылать мне длинные, серьезные письма от его имени. Однако меня настораживало лишь отсутствие денег и то, что дела с активистским движением становились настолько напряженными и неотложными, что их уже нельзя было воспринимать как развлечение. Я стал лидером марксистского движения студентов всех школ в таких токийских районах, как Хонго, Койсикава, Ситая и Канда. Когда до меня дошли слухи о возможном вооруженном восстании, я начал носить в кармане купленный ради этого маленький нож (вспоминая это сейчас, я понимаю, что им не получилось бы даже карандаш заточить). Тогда я мотался по городу, стараясь «установить контакты» с людьми. Хотел бы я просто напиться до потери сознания, но у меня не было на это денег. К тому же мне вечно поступали просьбы о помощи от «П» (кажется, так мы называли партию, хотя, возможно, ошибаюсь). Мое слабое тело уже не выдерживало этого. Изначально я помогал из интереса к нелегальной деятельности, но когда дела приняли серьезный оборот, я понял, что больше так продолжаться не может, и начал отказываться. Мне хотелось сказать им, чтобы они нашли на мое место кого-то из самой партии, но не мог. Не в силах избавиться от этих мыслей я сбежал. Но, как и следовало ожидать, побег мне не помог, и я решил покончить с собой.

В то время ко мне питали особые чувства три женщины. Первая – дочь владельца пансиона «Сэнъюкан», где я снимал комнату. Каждый раз, когда я возвращался домой, измученный участием в тех самых активистских движениях, и, не притронувшись к ужину, сразу валился в постель, она заходила в мою комнату с бумагой и перьевой ручкой в руках и говорила:

– Извините. Внизу мои братишка и сестренка так шумят, что совсем невозможно сосредоточиться на письме.

После этого она присаживалась за мой стол и в течение часа что-то писала.

Я мог бы спокойно притвориться спящим, но она смотрела так, будто ей очень хотелось, чтобы я с ней заговорил. Хотя у меня не было желания произносить ни слова, из-за своего внутреннего стремления всем угодить я, перевернувшись на живот, доставал сигарету, закуривал и говорил:

– Слышал, иногда мужчины сжигают любовные письма от девушек, чтобы нагреть воду в ванне.

– Неужели?! Ты тоже так делаешь?

– Я так только молоко себе подогревал.

– Ну и ладно. Пей сколько хочешь.

Скорей бы она ушла… Ну ведь видно же, что никакого письма она не пишет. Наверняка глупые рожицы рисует.

– А ну-ка покажи, что написала, – говорил я, думая, что уж лучше бы умереть, чем увидеть это. А в ответ лишь: «Ой, ну нет…» – которое она произносила, сияя от радости, и это выглядело так нелепо, что только портило настроение.

Тогда я придумывал для нее поручение.

– Прости, можешь сходить в аптеку за снотворным, которая на той улице, где трамваи ходят? От усталости у меня будто лицо горит, не могу заснуть. Прости, что так утруждаю. И насчет денег…

– Да что ты! Не беспокойся о них, – говорила она, радостно вскакивая с места.

Я понимал, что, когда мужчина поручает женщине какое-то дело, это вовсе не унижение, а напротив, это приносит ей радость.

Вторая – моя «соратница» по делу, студентка факультета литературы из педагогического училища. Хотел я того или нет, но из-за нашей активистской деятельности мне приходилось видеться с ней каждый день. Даже после собраний она не отходила от меня и без всякой причины постоянно дарила мне подарки.

– Можешь думать, что я твоя настоящая старшая сестра.

Эти слова тогда заставили меня содрогнуться, и я с печальной улыбкой на лице ответил:

– Я так и считаю.

Мне было страшно ее обидеть, и, не зная, как от нее отделаться, я продолжал ухаживать за этой неприятной женщиной. А когда она дарила мне подарки, я притворялся довольным и шутил, чтобы рассмешить ее. (Стоит отметить, что все, что она дарила, было настолько безвкусно, что я отдавал это старику ресторана, где обычно ел жареную курицу.) Однажды летом, когда она не хотела от меня отходить, я, желая, чтобы она ушла, отчаявшись, поцеловал ее в каком-то темном уголке города. Ее это настолько возбудило, что она вызвала машину и повезла меня в тесную комнату в офисном здании, которую снимали активисты движения для собраний, и мы провели там время до самого утра. Я, ухмыляясь, думал: «Ну ничего себе, старшая сестрица».

Так уж вышло, что с дочкой арендатора и с сестрицей мне приходилось видеться ежедневно. Я не мог их избегать, как других женщин, и из-за своей трусости изо всех сил пытался угодить им обеим. В итоге я оказался в ловушке.

В это же время в одном из больших кафе в Гиндзе я познакомился с официанткой, и ее внимание произвело на меня такое впечатление, что я не смог выкинуть ее из головы. Чувство пустоты и беспокойство снова овладели мной. Тогда я уже мог без помощи Хорики самостоятельно ездить на электричке, ходил в театр кабуки, однажды я даже набрался храбрости, надел броское кимоно и зашел в нем в кафе. Но в действительности людские самоуверенность и насилие все еще приводили меня в ужас, хоть внешне я и мог сохранять серьезное выражение лица. Хотя нет, я все еще не мог общаться без кривой улыбки. Но в целом, уже более-менее начал справляться с элементарными разговорами. Приобрел ли я эту «уверенность» благодаря вечной суете? Или может, благодаря женщинам? Алкоголю? Наверно, причина все же кроется в вечной нехватке денег. Страх всюду преследовал меня, но в кафе, полном пьяниц, молодежи и официантов, бегающих по заведению, чувство, что меня преследуют, пропадало, и я наконец-то мог вздохнуть спокойно. Подумав об этом однажды, я пошел в то кафе в Гиндзе с десятью иенами в кармане, и, улыбнувшись официантке, сказал:

– У меня только десять иен.

– Никаких проблем, – сказала она с легким кансайским акцентом.

После ее слов я почувствовал необычное спокойствие, дрожь утихла и сердце успокоилось. Рядом с ней я не думал о деньгах, я лишь чувствовал, будто все переживания меня покинули.

Я выпил. Чувствуя себя в безопасности, я расслабился, перестал как-то кривляться и с угрюмым выражением лица молча пил алкоголь.

– Может, что-нибудь еще?

Официантка в ряд выложила передо мной несколько блюд, но я просто покачал головой.

– Только алкоголь? Тогда, если вы не против, я тоже выпью.

Была холодная осенняя ночь. Мы договорились с Цунэко (кажется, официантку звали именно так, хотя я не уверен. Вот такой вот я, забыл имя человека, с которым совершил двойное самоубийство) посидеть в маленькой забегаловке, рядом с Гиндзой. Я ел безвкусные суши. Хоть название забегаловки я позабыл, но вкус тех отвратительных суши я помню до сих пор. Даже лицо того повара, что их делал, я все еще отчетливо вижу перед глазами: лысый, похожий на ужа мужчина, который важно мотал головой, словно готовил кулинарный шедевр. Иногда в электричке я видел людей с похожим лицом и щурился, путая их с ним, и горько ухмылялся. И вот, я не могу вспомнить ту, что подарила мне чувство спокойствия, но могу вспомнить и нарисовать в мельчайших подробностях лицо человека, что готовил те самые отвратительные суши. Видно, настолько они были ужасны, что я не мог забыть те ощущения холода и страданий. Я ходил в разные заведения и везде пробовал суши, но в итоге мне они ни разу не понравились. Слишком большие. Неужели их нельзя делать поменьше, примерно с большой палец?

Цунэко снимала комнату на втором этаже в доме плотника, где-то в районе Хондзе. В тот день мы сидели в ее комнате, я, не скрывая своего угрюмого настроения, пил чай, подперев рукой щеку, словно страдал от зубной боли. И как ни странно, мое поведение пришлось ей по душе. В этом мире она была такой же одинокой, словно оторвавшийся лист, кружащийся в воздухе холодным осенним днем.

Пока мы были вместе, я узнал, что она на два года старше меня и родом из Хиросимы. Еще у нее был муж, который владел там парикмахерской, а весной прошлого года переехал в Токио, но не смог найти нормальную работу, ушел в подполье, за что угодил в тюрьму. Она сказала, что каждый день носила ему передачки, но с завтрашнего дня прекратит. Однако женские откровения почему-то не производили на меня никакого впечатления. Может, в своих рассказах девушки делают акцент не на тех вещах или говорят не очень умело, поэтому чаще всего я пропускал их слова мимо ушей.

– Тоска.

Я надеялся, что не тысяча женских откровений, а одно лишь слово, сказанное шепотом, сможет зацепить меня. Но ни одна женщина за всю мою жизнь так и не произнесла «то самое» слово, что кажется чем-то удивительным. Хоть Цунэко ничего не сказала, словно покрывалом, она была окутана тоской и одиночеством, поэтому стоило мне приблизиться, и я попадал под ее влияние, сливаясь с ней в своей печали. И тогда, как осенний лист, лежащий на каменном дне, я на мгновение освобождался от всех тревог.

Ночь, которую я провел с женой осужденного мошенника, стала для меня временем счастливого облегчения (далее в своих мемуарах я не буду так легко использовать столь смелое выражение). Она была совершенно иной по своей сути, чем те сладостные спокойные ночи, проведенные на груди глупых блудниц, этих на редкость веселых девушек.

Однако то была лишь одна-единственная ночь. Наутро я проснулся прежним льстивым весельчаком, которым всегда притворялся. Трусы боятся даже счастья, ведь они слишком слабые. Вот и я старался быстрее расстаться с ним, со счастьем, чтобы не обжечься, и как обычно спрятался за завесой своего шутовства.

– Говорят, женщины отказывают мужчине без денег. Но на самом деле все наоборот. Мужчина, который остался без денег, впадает в хандру, начинает ощущать свою бесполезность и становится обидчивым. В конце концов он отчаивается и сам отвергает женщину, впадая в безумие. И я понимаю такого мужчину.

Помню, Цунэко рассмеялась над этой возмутительной глупостью. Тогда я, опасаясь задержаться у нее надолго, спешно покинул ее дом, даже не умывшись. Однако позже мои наобум брошенные слова про мужчину без денег мне аукнулись.

За следующий месяц я ни разу не встретился с Цунэко, ставшей моей спасительницей в ту ночь. По мере того как проходили дни после нашей разлуки, моя радость угасала. Наша связь с ней тогда стала казаться мне ограничением, что тревожило и пугало. И даже такая обыденность, как оплаченный ею счет в кафе, постепенно усиливала мою тревогу. Еще мне стало казаться, что Цунэко угрожает мне, точно так же как и те двое: дочка арендатора и «сестрица». Я все время боялся встретить Цунэко, хоть мы и были далеко друг от друга. И поскольку меня постоянно преследовала мысль, что женщина, с которой я имел неосторожность повеселиться, при встрече вдруг сразу придет в ярость, мне решительно не хотелось с ней встречаться. Так что Гиндза окончательно стала местом, которого я избегал. Но мое нежелание идти туда возникало не потому, что я лукавил, а потому, что пока плохо понимал этот странный и загадочный феномен женщины, которая превосходно отделяет мир проведенной вместе ночи от мира следующего за ней утра, будто погружаясь в совершенное забытье.

Как-то в конце ноября в районе Канда мы вместе с Хорики пили дешевое саке в уличном кабачке. У нас уже кончились деньги, но мой дурной приятель настаивал, чтобы мы выпили где-нибудь еще, и все приставал ко мне, мол, пойдем да пойдем. К тому моменту я уже был пьян и осмелился согласиться:

– Что ж, покажу тебе «Страну грез». Там саке рекой льется.

– Это бар?

– Да.

– Тогда поехали!

Собравшись, мы сели на трамвай. И Хорики там совсем развезло:

– Знаешь, я так соскучился по женскому телу. Поцеловать официантку, что ли?..

Я очень не любил пьяные выходки Хорики, и он знал об этом, но испытывал мое терпение.

– Ладно, поцелую. Поцелую ту, что сядет рядом со мной, хорошо?

– Делай что хочешь.

– Прекрасно! А то я так соскучился по женщинам…

Мы вышли в четвертом квартале в Гиндзе и зашли в огромный бар. Поскольку у нас не было ни гроша, воспользовались именем Цунэко, чтоб войти бесплатно. Без проблем пройдя внутрь, мы сели за свободный столик друг напротив друга, и сразу к нам подбежали две официантки, одна из которых была Цунэко. Незнакомка подсела ко мне, а Цунэко плюхнулась рядом с Хорики, и я вздохнул: сейчас он начнет к ней приставать.

Это не было раздражением, да и собственничеством это не назвать, но все равно временами возникало ощущение некой внутренней скупости. И даже в это время у меня не было сил смело заявить о своих чувствах и драться с людьми за то, что принадлежит мне. Позже я даже молча наблюдал за насилием над собственной гражданской женой.

По возможности, я не хотел быть втянутым в чужие проблемы. Оказаться в этом водовороте событий было страшно. Мои отношения с Цунэко были только на одну ночь, она не принадлежала мне. Я не должен был чувствовать раздражение и иметь прочие подобные мысли. Но тут я оцепенел.

Я с грустью наблюдал за тем, как прямо у меня на глазах Хорики страстно целовал Цунэко. Наверное, мне и Цунэко, оскверненной Хорики, придется расстаться, но у меня не было желания удерживать ее. На мгновение я оцепенел от жалости к Цунэко, осознав, что это конец, но сразу же успокоился, подобно воде, сдался и лишь смотрел на их лица, ухмыляясь.

Но на самом деле события развернулись хуже, чем я мог себе представить.

– Хватит! – сказал Хорики, скривив рот. – Даже для меня чересчур дрянная девка… – Он скрестил руки, как будто его ничего не интересовало, и, криво улыбаясь, наблюдал за Цунэко.

– Принеси алкоголь. Но денег у нас нет, – прошептал я на ухо Цунэко. В тот момент я хотел напиться до потери сознания. С точки зрения какого-то сноба, Цунэко не была достойна даже пьяного поцелуя, была настолько жалкой, дрянной девкой. На меня как будто обрушилась неожиданно появившаяся гроза. Я все пил и пил, как никогда раньше. Напившись до головокружения, встретился взглядом с Цунэко и неловко ей улыбнулся. На самом деле, если так посмотреть, мне и правда подумалось, что она просто измученная и жалкая женщина. Люди без гроша легко находят взаимопонимание и могут проникнуться чувствами друг к другу. (Конфликт богатых и бедных – избитая тема, но она кажется мне бесконечно драматичной.) Я вдруг почувствовал эту близость: Цунэко для меня – родная, впервые за всю свою жизнь я ощутил трепет любви в своем сердце. Мне поплохело: перед глазами потемнело. Я впервые напился так, что потерял сознание.

Когда я очнулся, у изголовья кровати сидела Цунэко. Я спал на втором этаже мастерской плотника.

– Хоть ты и сказал: «Денег нет и отношений тоже» – я не думала, что это серьезно. А ты не пришел. Да и разошлись мы странно. Может, будем жить вместе на мои деньги?

– Нет, так нельзя.

После и она прилегла отдохнуть, а на рассвете первым, что она сказала, было слово «смерть». Должно быть, ей уже опостылела человеческая жизнь. Но ведь и я такой. Страх перед миром, всякие заботы, деньги, нелегальная деятельность, женщины, учеба – все это не давало мне нормально жить. Поэтому я принял предложение этой девушки так легко.

Однако в то время я все еще не мог полностью принять реальность этого «умрем». Где-то в этом виднелась нотка развлечения.

Утром того дня мы вдвоем прогулялись по улице Рокку в районе Асакуса, зашли в кафе и выпили молока.

Я встал, достал из рукава кошелек, чтобы расплатиться, а там оказались только три медные монетки. Мне не то чтобы было стыдно, нет, меня накрыло чувство отвращения. Я сразу погрузился в себя, до меня дошло, что в моей комнате осталась только форма и одеяло – больше я ничего не смогу заложить. Разве что кимоно с узором брызг, в котором я сейчас хожу, да и плащ. Вот такая моя реальность, я сразу же осознал, что жизнь мне противна.

Цунэко, увидев мою растерянность, подошла со своим кошельком и добавила:

– А, вот такие дела?

Эти слова, сказанные с некой невинностью, отозвались во всем мне невероятно сильной болью. Впервые мне было так плохо от одного лишь голоса любимого человека. Да, вот такие… Ничего больше, только три медные монеты. Это был такой позор, которого я ранее еще никогда не испытывал. Позор, из-за которого хочется умереть. А ведь в ту пору я был человеком из состоятельной семьи. Именно тогда я понял смысл слов «давай умрем вместе» по-настоящему и принял окончательное решение.

В тот вечер мы бросились в море в районе Камакура. Цунэко сняла пояс, который, по ее словам, она одолжила у подруги в магазине, и положила его на камень. Я, следуя ее примеру, снял с себя плащ и положил туда же, а после мы вместе нырнули в воду.

Цунэко в тот день скончалась. Спастись смог только я.

Я тогда еще учился в гимназии и носил известную фамилию отца, поэтому в газетах наделали столько шума из-за случившегося.

Меня положили в приморскую больницу. С родины примчался родственник, чтобы разобраться со всякими процедурами, а также перед отъездом он передал, что все дома, в особенности отец, находятся сейчас в ярости и, возможно, я больше никогда не смогу с ними воссоединиться. Но в тот момент меня это совсем не волновало. Я навзрыд плакал по моей погибшей любимой Цунэко. Все потому, что на самом деле до этого момента я любил только одного человека, и им была эта дурная девушка – Цунэко.

От девочки из пансиона пришло длинное письмо, в котором были 50 коротких танка[8] и все они начинались со слова «живи». Помимо этого, в мою палату с веселым смехом заходили поиграть медсестры, также были и те, кто просто крепко сжимал мою руку и уходил.

В этой больнице у меня обнаружили проблемы с левым легким, что очень удачно сыграло мне на руку. Вскоре оттуда меня забрали в полицию по обвинению в подстрекательстве к самоубийству, но из-за того, что мне нужна была медицинская помощь, меня поместили в изолятор.

Глубокой ночью старичок, который находился в ночном дозоре в комнате соседней от моей, осторожно открыл дверь.

– Эй! – позвал меня он. – Должно быть холодно, да? Иди сюда, погрейся.

Я нарочито нехотя вошел в дежурную комнату и сел на стул у печки.

– Ты, похоже, и правда любил ту умершую девушку.

– Да, – ответил я, специально понизив голос и сделав его жалостливее.

– В конце концов, в этом и проявляется истинная человеческая природа, – сказал он, постепенно принимая все более важный вид.

– Где был твой первый раз? – Он спросил это так, будто был судьей.

Казалось, он считал меня ребенком, и, коротая скучный осенний вечер, разыгрывал из себя важного следователя, пытаясь таким образом вытянуть из меня непристойные признания. Я сразу это понял и с трудом удержался от того, чтобы расхохотаться. Я знал, что в таких «неформальных допросах» можно вовсе не принимать участие, но ради развлечения в долгий осенний вечер я решил войти в роль. Я изображал крайнюю покорность, будто бы он действительно был следователем, от которого зависит, какое наказание мне назначат. Я проявлял так называемую искренность – напоказ и делал довольно расплывчатые признания ровно настолько, чтобы слегка удовлетворить его похотливое любопытство.

– Ладно, теперь в целом понятно. Если будешь на все отвечать честно, то и с нашей стороны будет послабление.

– Благодарю вас. Прошу вашего снисхождения.

Это была эмоциональная игра. Причем игра, которая не могла принести мне абсолютно никакой пользы.

Утром меня вызвал к себе начальник участка. На этот раз на официальный допрос.

Как только я открыл дверь и вошел в кабинет начальника, то услышал:

– О, да ты красавец. Знаешь, это не ты виноват, а твоя мать, что родила тебя таким симпатягой, – сказал смуглый, еще молодой начальник, похожий на выпускника университета.

От этих внезапных слов я почувствовал себя жалким, словно был калекой с красным пятном на пол-лица.

Этот допрос начальника участка, похожего на дзюдоиста или кэндоиста, был на удивление простой и короткий – не шел ни в какое сравнение с тайным, настойчивым и непристойным «допросом», разыгранным прошлой ночью. Когда все кончилось, начальник, заполняя бумаги для отправки в прокуратуру, сказал: «Тебе стоит заняться здоровьем. Ты, похоже, кровью харкаешь, я прав?»

Тем утром у меня был странный кашель, и каждый раз я прикрывал рот носовым платком, в результате чего на нем оставались пятна крови, и это выглядело так, словно на него обрушился кровавый дождь.

Однако та кровь была не из горла: прошлой ночью я расковырял маленький прыщ под ухом, и кровь на платке была оттуда. Но вдруг мне показалось, что если не говорить об этом, то это может сыграть мне на руку. Поэтому, опустив глаза, изображая покорность, я коротко ответил: «Да».

Начальник, дописав бумаги, сказал:

– Будет ли возбуждено дело – это решит господин прокурор. Но тебе, пожалуй, стоит попросить своего поручителя – телеграммой или по телефону, – чтобы он сегодня пришел в прокуратуру Йокогамы. У тебя ведь есть кто-нибудь: опекун или поручитель?

Я вспомнил, что в школе моим поручителем был человек по имени Сибута – сорокалетний торговец старинными картинами и антиквариатом. Этот невысокий холостяк был родом из тех же мест, что и я, и часто ходил в гости к моему отцу в его доме в Токио. Лицо этого человека выглядело странным: глаза у него были как у камбалы. Поэтому отец всегда звал его просто Камбала, и я тоже привык к этому прозвищу.

Я взял у полиции телефонный справочник, нашел номер Камбалы и позвонил ему, попросив, чтобы он пришел в прокуратуру Йокогамы. Он ответил каким-то надменным тоном, будто стал совсем другим человеком, но все же, в конце концов, согласился. После того как я вернулся в изолятор, раздался громкий голос начальника, отдающего распоряжение полицейским:

– Эй, продезинфицируйте телефонную трубку. Он же кровью харкает.

После полудня меня связали тонкой веревкой, которую позволили спрятать под пальто. Молодой полицейский крепко держал ее конец в руке. Мы вдвоем сели на поезд в Йокогаму. Но я не ощущал ни капли тревоги. И даже стал скучать и по изолятору, и по начальнику. Ну вот почему я такой? Почему мне было так спокойно в полицейском участке, где ко мне относились как к преступнику? И даже теперь, вспоминая то время и записывая все это, я действительно чувствую себя спокойно и радостно.

Однако среди этих дорогих сердцу воспоминаний того времени было лишь одно-единственное неприятное про случай, от которого меня до сих пор бросает в холодный пот и который стал моей ужасной неудачей, что мне не забыть до конца жизни. Я проходил краткий допрос в полутемной комнате прокуратуры. Прокурор был спокойным человеком 40 лет и выглядел как интеллигентный привлекательный мужчина (если мою привлекательность можно было назвать греховной или непристойной, то он обладал благородной красотой). Он показался мне простым человеком, и потому я совершенно утратил бдительность и начал рассказывать ему все, как вдруг – начался тот самый кашель. Я вынул носовой платок из рукава, увидел на нем кровь, и в этот миг в голове возникла мысль: а вдруг это можно обратить себе на пользу? С такой постыдной уловкой я нарочно добавил два громких фальшивых покашливания и, прикрыв рот платком, украдкой взглянул на прокурора. В тот же миг он спросил:

– Так это правда?

Даже сейчас, вспоминая этот момент, мне хочется провалиться сквозь землю. Это чувство было, пожалуй, даже сильнее, чем тогда, в средней школе, когда дурак Такэити хлопал меня по спине, повторяя: «Это нарочно, нарочно было», тем самым столкнул меня в самое пекло, и я мысленно оказался в аду. Тот случай и этот – два величайших провала в моей карьере шута. Иногда я думаю: уж лучше бы мне тогда дали десять лет тюрьмы, чем я бы терпел то мягкое презрение прокурора.

Меня хоть и освободили, но я не почувствовал ни капли радости. Я сидел на скамье в приемной прокуратуры в ужасном состоянии, дожидаясь, когда за мной придет мой поручитель – Камбала.

Сквозь высокие окна был виден закат, и чайки в небе летели, вычерчивая в воздухе фигуру, напоминающую иероглиф «женщина».

Конец Второй тетради.

Из того, что мне предрекал Такэити, сбылось только то, что я был популярен у женщин, но известным художником я не стал. Мне удалось лишь превратиться в жалкого создателя зарисовок для низкосортных журналов.

Из-за произошедшего в Камакуре меня исключили, и я поселился у Камбалы в маленькой комнате на втором этаже. Из родного дома мне приходило немного денег, и то не напрямую, а через Камбалу (видимо, братья отправляли ему на мое содержание чуть-чуть втайне от отца) – на этом все, больше я с семьей никак не общался. Камбала же постоянно хмурился. Как бы я ни пытался как-то с ним заговорить, он все игнорировал. Удивительно, как быстро человек может измениться. Сама ситуация была несколько абсурдной для меня и одновременно пугающей.

– Не высовывайся. Просто не выходи из дома.

Это все, что он мне говорил.

Похоже, Камбала действительно решил, что я покончу с собой и при удобном случае кинусь в море вслед за женщиной. Поэтому он строго-настрого запретил мне покидать дом. Но без алкоголя и табака, только листая старые журналы с утра до ночи словно идиот, я уже не мог найти в себе сил для самоубийства.

Дом Камбалы стоял рядом с медицинским колледжем в Окубо, там же находился антикварный магазинчик, с вычурным названием «Сэйрюэн». Он занимал лишь половину дома, был тесным, пыльным и заставленным разным хламом (хотя Камбала зарабатывал явно не на доходах с выручки магазина, а с посредничества на перепродажах, пытаясь второпях сбыть все подряд). Камбала часто отсутствовал, поэтому оставлял вместо себя семнадцатилетнего парня. При первой же возможности мальчишка убегал играть в мяч с ребятами во дворе. Меня же он считал дураком и постоянно поучал с недовольным видом. Я же не хотел спорить, подстраивался и делал вид, что внимательно его слушаю. Паренек вроде как был сыном Сибуты, но тот предпочитал это скрывать, да и вообще вел холостой образ жизни. Я помню, как мои родные упоминали о чем-то таком, но чужое существование мне было неинтересно, поэтому подробностей я не знал. Хотя в глазах паренька было что-то рыбье, из-за чего как раз и проскальзывала мысль о том, что он действительно внебрачный сын Камбалы… Если это так, то жила семейка довольно уныло. Иногда поздно ночью, они ели лапшу навынос втайне от меня в гробовой тишине.

В доме у Камбалы всегда готовил паренек. Три раза в день он аккуратно на подносе приносил еду мне в комнату, в то время как сам торопливо ел с Камбалой в маленькой комнате внизу – только посуда звенела.

Как-то вечером в конце марта Камбала пригласил меня за стол. То ли он получил выгодное дело, то ли это была уловка специально для меня – я не знал. На столе же красовалась бутылочка саке, что было не в духе Камбалы. Еще я заметил сашими, правда не из камбалы, а из тунца. Будучи в восторге от собственного гостеприимства, Камбала даже мне, скучающему нахлебнику, предложил немного выпить.

– Что планируешь делать дальше?

На его вопрос я не ответил. Я взял немного рыбы и стал разглядывать ее серебристые глаза. Из-за алкоголя меня пробило на эмоции, и я вдруг вспомнил, как до этого спокойно развлекался, гуляя по городу, и даже мысль о Хорики отозвалась во мне грустью. Скучая по свободе, я лишь вздохнул, сдерживая слезы.

С тех пор как я здесь поселился, мне не было смысла притворяться. Я просто существовал под презрительными взглядами паренька и Камбалы, которые не хотели со мной разговаривать. У меня же не было желания это менять, так что я просто оставался их полоумным затворником.

– Дело не возбудили, соответственно, и суда не будет. Все еще можно исправить, начнешь жизнь с чистого листа. Если одумаешься – обращайся, помогу, чем смогу.

В словах Камбалы, да и, наверное, всех людей было что-то мутное, уклончивое. Эта осторожность и бесконечные уловки, обычно бессмысленные, всегда ставили меня в тупик. Чаще всего я на такое просто кривлялся, либо кивал из невозможности их понять.

Позже я осознал, что скажи мне Камбала все прямо, то этим бы все и закончилось. Но тяга людей к показушной заботе и усложнению всегда все запутывали.

– Не важно, что ты решишь, но в апреле ты должен куда-нибудь поступить. Если поступишь, то будут присылать больше денег.

Лишь потом я узнал, что все было спланировано. Если бы он сказал мне это раньше, я бы еще прислушался. Но все эти формулировки, осторожные фразы привели к тому, что все пошло наперекосяк.

– Ну, раз не хочешь рассказывать, не заставлять же тебя.

– О чем рассказывать? – Я действительно не понимал, о чем шла речь.

– О том, что у тебя на душе.

– В каком смысле?

– В том смысле, что ты сам собираешься делать дальше?

– Я должен пойти работать?

– Да нет же, я говорю о твоем настрое. Чего ты сам хочешь?

– Так вы же сказали мне продолжить учебу…

– Для этого нужны деньги. Но вопрос не в них, вопрос в твоем желании, – неужели ему было так сложно сказать: «Захочешь учиться – получишь деньги»? Я бы сразу выбрал, но вместо этого продолжал колебаться.

– Ну что? У тебя мечты хоть какие-то есть? О тебе заботятся, думают – знаешь, как это нелегко…

– Простите.

– Ведь я же правда о твоей судьбе пекусь. И раз я взял на себя заботу о тебе, хочу, чтобы и ты задумался о своем будущем, чтобы показал готовность достойно ступить на путь исправления, вернуться к нормальной жизни. Попроси ты всерьез у меня совета о своих планах, я бы непременно их с тобой обсудил. Да, я не богат, так что, если собираешься и дальше мечтать о роскоши – это не ко мне. Но если ты все-таки возьмешься за ум, подумаешь и поделишься со мной своими соображениями, я – насколько это возможно, буду рад помочь тебе обрести твердую почву под ногами. Теперь понимаешь, каково мне? Чего же ты все-таки хочешь?

– Если мне не позволят и дальше оставаться здесь, начну работать и…

– Ты шутишь? В наше время только императорский университет окончи…

– Нет, служащим я не буду.

– Тогда кем?

– Художником, – решительно заявил я.

– Художником?!

Никогда не забуду, с каким ехидством он тогда посмеялся, наклонив голову. И презрение в этой улыбке – а может, не презрение – было тенью, колыхающейся в глубинах взрослой жизни, прямо как вскользь удивительное мелькание света в толще воды в океане.

– Об этом не может быть и речи. Ты все никак не соберешься с мыслями! Подумай хорошенько о своей жизни сегодня, у тебя вся ночь впереди.

После этих слов я побежал наверх в свою комнату, лег и начал размышлять, но на ум ничего не приходило. Так что с рассветом я убежал из дома Камбалы.

Большими иероглифами я написал на почтовой бумаге: «Обещаю, вернусь на закате. Только схожу к другу, чей адрес указал ниже, чтобы обсудить, как мне быть дальше. Не волнуйтесь». И, подписав адрес Хорики в Асакуса, украдкой выскользнул из дома.

На самом деле я сбежал не от навязчивых нотаций Камбалы. Он ведь был прав насчет бардака у меня в голове и того, что я совершенно не задумывался о планах на будущее. Все-таки я был для него обузой, о чем он жалел, и, если бы во мне, чего доброго, проснулось желание встать на ноги, мне бы пришлось ежемесячно принимать материальную поддержку от нищего. Мысль об этом была невыносима, вот я и сбежал.

Но я не собирался всерьез обсуждать мои так называемые планы на будущее с таким человеком, как Хорики. Я просто хотел немного успокоить Камбалу хотя бы на время. В тот момент я написал записку не только в качестве уловки, как в детективном романе, в котором герой сбегает как можно дальше, хотя такой мотив тоже имел место быть, но было бы правильнее сказать, что я просто боялся внезапно шокировать Камбалу и заставить его волноваться. (Вот так приукрашивать, боясь сказать прямо и зная, что тебя рано или поздно раскусят, – одна из моих печально известных привычек, за которую люди обычно нарекают тебя «вруном» и презирают. Я редко, если вообще когда-либо, привирал ради собственной выгоды, я делал так лишь для того, чтобы «отчаянно угождать» людям. Когда собеседник терял интерес, я задыхался от страха и, хотя понимал, что такие резкие перемены впоследствии пойдут мне только во вред, все равно пытался «угодить», приукрашивая детали, каким бы искаженным, ничтожным и абсурдным это действие ни казалось. Однако именно этой привычкой стали пользоваться так называемые честные люди.) Тогда из глубин моей памяти внезапно всплыл адрес Хорики, и как раз, чтобы приукрасить свой побег, я указал его в записке.

Я покинул дом Камбалы, добрел до Синдзюку, продал там книги, которые взял с собой, и… впал в ступор: не знал, к кому податься. Я был приветлив со всеми, но никогда не ощущал себя другом кому-либо, и, кроме приятелей для развлечений вроде Хорики, общение со всеми остальными было для меня лишь головной болью. Я отчаянно исполнял роль весельчака, чтобы уменьшить ее, но в конце концов, наоборот, переутомлялся от притворства, и при виде знакомых (или похожих на них) лиц меня от страха моментально пробирала отвратительная дрожь, от которой кружилась голова. Я знал, что нравлюсь людям, однако сам нуждался в способности любить других. (Впрочем, я очень сомневался, что человечество в принципе обладает таким навыком.) Поэтому у меня не могло быть ни так называемого лучшего друга, ни умения «ходить в гости». А двери домов незнакомцев казались мне более зловещими, чем врата ада из «Божественной комедии» Данте, за которыми без преувеличения ощущалось присутствие ужасающего смертоносного существа, извивающегося подобно дракону.

В общем, я почти ни с кем не общался и ни к кому не мог пойти, кроме…

Кроме Хорики.

Вот так и родился план. Я решил отправиться к Хорики в Асакуса, как и написал в письме. До этого я ни разу не был у него в гостях, чаще всего сам звал его к себе телеграммой. Сейчас у меня даже на нее не было денег, да и если бы были, не уверен, что Хорики бы примчался ко мне в эту трудную минуту. Пришлось взять себя в руки и решиться на то, в чем я совсем не смыслил – пойти в гости. Вздохнув, я сел в трамвай и отправился к приятелю. От осознания того, что в этом мире единственной надеждой для меня остается лишь Хорики, по моей спине пробежал жуткий холодок.

Хорики был у себя. Его двухэтажный дом находился в глубине грязного переулка. Комната в десять квадратных метров находилась на втором этаже. Внизу жили пожилые родители, а также трое молодых ремесленников, которые создавали ремешки для традиционных японских сандалий.

В тот день он показал себя с новой стороны, как городской повеса. Его холодный, хитрый эгоизм приводил такого деревенщину, как я, в полнейший шок. В отличие от меня он не был парнем, просто плывущим по течению.

– Ты меня удивляешь. Отец тебя простил? Или все еще нет?

Я не сказал, что сбежал. Как всегда, соврал. Хоть у меня и не было сомнений, что Хорики уже обо всем знает.

– Как-нибудь все наладится, – со смешком ответил я.

– Эй, это не повод для смеха. Вот тебе мой совет: перестань быть таким идиотом. Прости, у меня на сегодня есть планы, да и в последнее время я очень занят.

– Какие планы? – поинтересовался я.

– А ну хватит рвать нитки!

Во время разговора, сам того не замечая, я игрался с бахромой по краям подушки и резко дергал из нее нитки. Хорики берег каждую вещь семьи, даже эту ниточку. Он, не смущаясь, с укором смотрел на меня. Если так подумать, и до этого он виделся со мной из выгоды.

Мать Хорики принесла нам сируко[9].

– А, это, – Хорики, стараясь показать почтительность сына, неестественно вежливо разговаривал с мамой. – Это же сируко, да? Как замечательно! Не стоило так себя утруждать. Я ведь уже ухожу по делам. Но не пропадать же такой сладости! С радостью попробую! А ты не хочешь одну? Это мама приготовила. Как же вкусно! Просто прекрасно!

Он был ужасно радостным и с удовольствием ел, как будто все это не было частью его спектакля. Я и сам принюхался, но пахло кипятком. Попробовал моти, но это были не они, а что-то мне неведомое. Я никогда не презирал бедных (в то время, кстати, я не подумал, что это было безвкусно, меня очень тронуло внимание пожилой матери Хорики. Я боялся бедности, но не презирал ее). Угощение, радость Хорики от этой сласти – все стало для меня знаком столичной бережливости, тщательного деления на своих и чужих среди семей в Токио. Только я, тупица, постоянно убегающий от людской жизни и потому не понимающий, что где принято, оказался брошенным. Даже Хорики покинул меня. И все это я пишу только потому, что хотел сохранить те печальные мысли, которые посетили меня в то время, как я в растерянности орудовал облупившимися палочками, принесенными вместе с сируко.

– Прости, конечно, но у меня правда сегодня дела, – сказал Хорики, вставая и надевая верхнюю одежду. – Только не обижайся.

В этот момент к Хорики пришла гостья, и он моментально преобразился, как будто ожил.

– Простите, я как раз собирался к вам, но ко мне неожиданно пришли. Нет, конечно, вы не помешаете. Прошу, садитесь.

Так, пребывая в недоумении, я поднялся с подушки, на которой сидел, перевернул ее и протянул гостье. Но Хорики выхватил ее у меня из рук, перевернул обратно и сам предложил даме.

В комнате, помимо подушки Хорики, была лишь еще одна для гостей.

Это была высокая и стройная девушка. Она взяла подушку, подвинула ее поближе и села в углу, у входа.

Я же стал прислушиваться к их разговору. Похоже, она работала в журнале, который заказал у Хорики иллюстрацию, и сегодня пришла ее забрать.

– Я очень спешу.

– Все готово. Прошу вас.

В тот миг пришла телеграмма.

По мере ее чтения с лица Хорики сходила улыбка.

– Черт, да что с тобой не так?

Это была телеграмма от Камбалы.

– В любом случае, сейчас же возвращайся. Надо, конечно, тебя проводить, но времени у меня совсем нет. Ну ты даешь, ходишь с таким спокойным лицом, а сам из дома сбежал.

– А где вы живете? – поинтересовалась девушка.

– В Окубо, – неожиданно ответил я.

– Наша редакция находится рядом.

Я узнал, что ей 28 лет, она родом из Косю, живет в Коэндзи с пятилетней дочерью, и ее муж умер три года назад.

– У вас, наверное, было тяжелое детство. Такой чуткий, бедняга.

Первое время я жил у нее как содержанец. Сидзуко – так звали женщину – уходила на работу в редакцию, в районе Синдзюку, а я покорно присматривал за ее дочкой – Сигэко. До этого девочка играла одна в комнате управляющего, пока мама была на работе, но появился «чуткий» дядя, который ее развлекал, поэтому стало веселее.

Всю неделю я жил словно в тумане. Подходя каждый раз к окну, я смотрел на воздушного змея, что зацепился за провода. Несмотря на дыры, он все еще парил на ветру, отказываясь падать. Иногда казалось, что змей мне кивает, и тогда я слегка краснел и грустно улыбался. Я видел его даже в кошмарах.

– Денег хочется.

– Сколько?

– Много. Как говорится, есть деньги – есть друзья. И не зря все-таки.

– Глупости. Это устаревшие бредни.

– Думаешь? Хотя, конечно, тебе этого не понять. Но если так будет и дальше, то сбегу, наверное.

– Сначала говорите о бедности, потом о побеге. Странный вы.

– Хочется самому зарабатывать. Не на выпивку, так хоть на сигареты. Учитывая, что рисую я лучше, чем Хорики.

В голове сразу всплыли воспоминания времен старшей школы, когда я нарисовал несколько собственных портретов, которые Такэити прозвал «призраками». Потерянные во времени произведения искусства. Они были утрачены после череды многочисленных переездов, но я до сих пор считаю их лучшими. Я и позже писал картины, но ничто не могло сравниться с теми шедеврами, что остались в моих воспоминаниях. С тех пор я всегда чувствовал пустоту в груди, а чувство потери никогда меня не покидало.

Словно недопитая рюмка абсента.

В мыслях я всегда сравнивал чувство бесконечной досадной утраты с ней. Каждый раз, когда кто-то начинал говорить про рисование, в мыслях возникала та самая рюмка. Если бы они только видели те мои шедевры – наверняка поверили бы в мой талант!

– Ух ты, вы с таким каменным лицом шутки рассказываете, так мило.

Но я не шутил, а говорил чистую правду, и как же мне хотелось показать те картины. Но все эти мысли приносили лишь грусть, так что я просто сдался и сменил тему.

– То есть мангу. Уж ее я рисую лучше, чем Хорики.

Несмотря на мою очевидную неискренность, она мне поверила.

– Это точно. Знаете, ваша манга для Сигэко меня рассмешила. Если хотите, можете попробоваться к нам в компанию. Я поговорю с главным редактором. Что думаете?

Компания, где она работала, выпускала детский ежемесячник, далеко не самый популярный.

«Вы очень робкий, но при этом такой шутник… Так и хочется приласкать. Иногда заметно, что вам одиноко и вы поддались меланхолии, но это только заставляет женское сердце биться чаще».

Несмотря на то что Сидзуко постоянно твердила мне об этом, когда я начал осознавать свое положение «типичного альфонса», то все сильнее впадал в уныние от этих слов. Понимая, что нуждаюсь я далеко не в женщинах, а в деньгах, я стал постепенно думать о том, как сбежать от нее и начать жить самостоятельно. Но все было тщетно, и я стал еще сильнее зависеть от нее. Все последствия моего побега, а также другие мои проблемы легли на плечи этой мужественной женщины из Косю. И чем больше она мне помогала, тем чаще я вел себя как тот самый робкий и беспомощный мужчина.

Сидзуко встретилась с Хорики и Камбалой. В итоге я окончательно разорвал связи с домом и теперь официально проживал у нее. Благодаря ей я стал зарабатывать на рисовании достаточно, чтобы хватало на сигареты и алкоголь. Но вместе с тем я чувствовал растущую беспомощность и уныние. Когда я рисовал для ежемесячного выпуска «Приключений Кинты и Ото», внезапно вспомнил родной дом. Грусть одолевала меня, рука не двигалась, и я, не в силах сдержать слезы, просто опускал голову и плакал.

В такие моменты Сигэко была моим единственным спасением. Она без задней мысли называла меня «папочкой».

– Папочка, а если помолиться, Бог правда сделает для тебя все, что угодно?

Если честно, я бы сам хотел, чтобы так и было. Чтобы я наконец-то набрался мужества, понял, что такое «человек», осознал, что оттолкнуть кого-то не грех, чтобы он даровал мне маску гнева.

– Конечно. Если ты у него что-нибудь попросишь, Бог сделает для тебя все, что захочешь. Но для папочки это так не сработает.

Я боялся Бога. Я не верил в любовь Божью, лишь в Божью кару. Вера… Я воспринимал ее лишь как последние минуты спокойствия перед наказанием. Я верил в ад, но не верил в существование рая.

– Почему?

– Потому что я ослушался родителей.

– Правда? Но все говорят, что ты очень хороший человек.

Это потому, что я всех обманываю. Все жильцы этого дома хорошо ко мне относятся, ведь я их боюсь. Чем больше я их боюсь, тем больше они меня любят. А чем больше они меня любят, тем страшнее мне становится. Замкнутый круг, который заставил меня отдалиться от всех. Объяснить это Сигэко казалось почти невозможным.

– Сигэ-тян, а что ты хочешь попросить у Бога? – Я будто бы невзначай перевел тему.

– Хочу настоящего папу обратно.

Я онемел от ужаса, голова закружилась. Враг. Это я враг Сигэко? Или Сигэко – мой? Как бы то ни было, здесь оказался очередной взрослый, внушающий мне страх. Незнакомец. Таинственный неизвестный. Некто, полный тайн. Лицо Сигэко вдруг стало казаться именно таким. Я думал, хотя бы она не такая. Но как оказалось, девочка тоже ничем не отличалась от тех людей, которые подобно коровам одним взмахом хвоста убивают слепня. С тех пор даже перед маленькой Сигэко я начал робеть.

– Тук-тук, сердцеед дома?

Хорики снова стал приходить ко мне. Несмотря на то что он жестоко обошелся со мной в день, когда я сбежал, я все равно не мог ему отказать и потому мягко улыбнулся и принял его.

– Говорят, твоя манга стала популярной, да? С любителями не потягаешься. Они ведь безрассудны и упрямы. Но не расслабляйся. У тебя с рисунком по-прежнему все плохо, – заговорил он тоном учителя.

И я, чуть ли не дрожа от уже привычного страха, подумал: «Интересно, какое у него будет лицо, если я покажу ему тот рисунок с привидением?» Но вместо этого я сказал:

– Не говори так. Я сейчас заплачу.

Хорики, еще более довольный собой, продолжил:

– У тебя талант ладить с людьми. Но однажды твой секрет могут раскрыть.

«Талант ладить с людьми…» Мне оставалось только горько усмехнуться. Откуда у меня может быть талант ладить с людьми? Я же боюсь их, избегаю, обманываю – не значит ли это, что я живу по той самой хитрой, расчетливой житейской мудрости: «Не буди лихо, пока оно тихо»? Ах, люди… Люди ведь совсем не понимают себе подобных. Они ничего не знают друг о друге, и при этом думают, что стали лучшими друзьями. И возможно, проживают так всю жизнь, ни разу не осознав, как сильно ошибаются. А когда кто-то умирает – льют слезы и читают надгробные речи…

Надо признать, Хорики был тем самым человеком, который занимался всем после моего побега (конечно, он наверняка взялся за это нехотя, под давлением Сидзуко). И теперь вел себя так, будто он мой великий спаситель, как какой-нибудь сват или купидон. Поучал меня с серьезным видом, а потом мог поздно вечером заявиться пьяным переночевать или, как обычно, занять у меня пять иен (всегда только пять).

– Но, знаешь, пора бы тебе завязывать с любовными похождениями. Больше тебе такого общество не простит.

Что он вообще имел в виду под «обществом»? Просто множество людей? Где находится это самое «общество»?

Я ведь всегда жил, думая, что «общество» – это нечто сильное, строгое, страшное. Но после слов Хорики у меня вдруг на языке завертелось: «Уж не себя ли ты имеешь в виду?»

Но я ничего не сказал, не желая злить его.

(Общество тебе это не простит.)

(Не общество. Это ты не простишь, разве не так?)

(Если ты так поступишь, общество тебя жестоко накажет.)

(Не общество. Это ты меня накажешь, так?)

(Скоро общество тебя похоронит.)

(Не общество. Это сделаешь ты, верно?)

«Познай себя! Увидь, насколько ты жуткий, странный, злой, хитрый! Как ведьма!» – такие слова проносились в моей голове. Но я лишь вытер со лба пот носовым платком и с улыбкой на лице сказал:

– У меня аж холодный пот выступил.

Однако именно с этого самого момента во мне зародилась мысль: «Общество – это индивидуум?» И с тех пор как я начал думать, что общество – это, возможно, просто личность, я стал хоть немного, но все же чаще действовать по собственной воле. И вскоре для Сидзуко я стал чуть более упрямым и своевольным, будто перестал робеть, как прежде. Хорики заметил за мной странную скупость. А Сигэко сказала, что она теперь мне меньше нравится.

Без единой улыбки и молча я каждый день присматривал за Сигэко, рисуя между делом «Приключения Кинты и Ото», «Нетерпеливого Пинтяна» и «Беззаботного монаха», который был явной копией серии «Беззаботного монаха», и еще одну мангу с глупым названием, которое сам не мог понять. Я брался за заказы (понемногу, помимо издательства, где работала Сидзуко, начали поступать предложения и от других, но все это были третьесортные, еще менее известные издательства). И работал я очень медленно и ужасно подавленный. Теперь я рисовал только ради денег на выпивку.

Когда Сидзуко возвращалась с работы, я тут же выходил из дома и направлялся к продуктовым киоскам или в бар возле станции Коэндзи, чтобы выпить дешевого и крепкого саке. Слегка повеселев от алкоголя, я возвращался домой и говорил:

– Чем больше смотрю на тебя, тем чуднее у тебя лицо, знаешь? Кстати, Беззаботного монаха я нарисовал, глядя на спящую тебя.

– А вы, когда спите, между прочим, выглядите как сорокалетний старик.

– Это твоя вина. Ты вытянула из меня все соки. Потоки воды несут мое бре-е-енное тело. Моя жи-и-и-знь течет перед глазами, как рек-а-а. А на берегу реки растет и-и-и-ва… – начинал петь я.

– Перестаньте шуметь и ложитесь спать скорее. Или вы поесть хотите?

Она говорила со мной спокойно, как ни в чем не бывало, будто не желая продолжать разговор.

– Выпить – это всегда пожалуйста. Потоки вод-ы-ы и бренное тело, а-а… потоки тела… нет, потоки вод-ы-ы, а-а… – Я продолжал петь, пока Сидзуко раздевала меня. Уткнувшись лбом в ее грудь, я засыпал. Это повторялось изо дня в день.

«Кто не предается безмерным радостям – того и скорбь не коснется.

Как жаба, стороной обходящая камень на пути».

Когда я однажды наткнулся на эти строки в переводе Уэды Бина из какого-то стихотворения Шарля Кро, я покраснел.

Жаба.

(Так вот кто я. Нет мне ни прощения, ни презрения от людей. Нет ни забвения, ни славы. Я всего лишь жаба, что едва ползет.)

Я стал больше пить. Не только в забегаловках в окрестностях дома, но ездил также и в Синдзюку, и в Гиндзу, иногда даже ночевал в местной гостинице. Я хотел, что называется, «сменить стиль жизни», поэтому буянил в барах, целовался с каждой встречной. В общем, я стал таким же распутным пьяницей, как и после попытки суицида. Хотя нет, я опустился даже ниже. Будучи стесненным в средствах от бесконечного пьянства, я дошел до того, что начал выносить из дома одежду Сидзуко.

Больше года прошло с тех пор, как из окна ее дома я глядел на разорванного воздушного змея, горько усмехаясь ему. Весной, когда уже отцвела сакура, я снова заложил пояс и нижнее кимоно Сидзуко в ломбард и на вырученные деньги пил и ночевал в Гиндзе два дня. На третий день с нечистой совестью, конечно, отправился домой. Тихо подкравшись к комнате Сидзуко, я случайно подслушал их с Сигэко разговор.

– А почему папа пьет?

– Ему это не нравится. Просто он… слишком добрый.

– Добрым людям нужно пить?

– Я не это имела в виду…

– Ой, правда папа удивится ему?

– Может, он его будет раздражать. Смотри, выскочил из коробки!

– Он прямо как Нетерпеливый Пинтян!

– Ага.

Сидзуко низко засмеялась, и я услышал море неподдельной радости в ее смехе.

Я чуть приоткрыл дверь и заглянул внутрь: по комнате скакал заводной белый зайчик, а мама с дочкой гонялись за ним повсюду. «Они так счастливы. Стоит только мне, дураку, зайти – и их радость тут же развеется. Мои прекрасные девочки! Будьте всегда счастливы! О Боже, услышь мою просьбу, пускай только эту!»

Мне хотелось упасть на колени и сложить руки в молитве. Тихонько закрыв дверь, я снова отправился в Гиндзу и с тех пор больше не возвращался в тот дом.

Общество… Казалось, понемногу я начинал понимать, что это такое. Общество – это решающее состязание отдельных личностей друг с другом, в котором каждый стремится одержать победу. Человек ни за что не будет подчиняться другому человеку, а если и станет рабом, то будет отплачивать свойственной своему статусу жалкой раболепной монетой.

Именно поэтому у человечества нет других средств для продления жизни, кроме как полагаться на это решающее состязание здесь и сейчас. Несмотря на то что люди восхваляют великий моральный долг перед обществом, цель их усилий всегда будет касаться только их самих – победить других личностей. Проблемы общества – это проблемы каждого отдельного «я», даже целое море людей – собрание большого количества отдельных личностей. Поняв эту истину, я в какой-то мере освободился от страха перед огромным призрачным океаном всего общества. Я перестал быть столь внимательным к каждой мелочи и научился вести себя более нагло, так сказать, в соответствии с необходимой реакцией на ситуацию.

Я покинул квартиру Сидзуко и пришел в бар в Кебаси к его хозяйке, сказав: «Мы расстались». Одной этой фразы было достаточно, чтобы то самое «решающее состязание» закончилось: с тех пор я начал оставаться ночевать на втором этаже бара, даже если буянил. И то самое «общество», призванное устрашать, не причиняло мне никакого зла, а я, в свою очередь, никак перед ним не оправдывался. Да и раз хозяйка согласилась, для меня этого было более чем достаточно.

В этом заведении я считался и посетителем, и хозяином, и кем-то вроде мальчика на побегушках, и даже родственником хозяйки. Со стороны это, должно быть, выглядело несколько странно, но «общество» не задавало вопросов. А постояльцы вообще звали меня «Ё-тян» и относились очень по-доброму, угощая алкоголем.

Постепенно я переставал относиться к миру вокруг так настороженно. Мне стало казаться, что он не такой уж и страшный. Раньше, например, я верил, что в весеннем воздухе меня поджидает несколько сотен тысяч бактерий коклюша, в общественной бане – несколько сотен тысяч бактерий, вызывающих ячмень на глазу, в парикмахерской – бактерии облысения. Вирус? В электричке на поручнях меня обязательно поджидал чесоточный клещ, а внутри сашими и сырого мяса скрывались личинки ленточных червей, сосальщиков и еще чего-то подобного. Если бы я босиком прошелся по улице, в стопу мне обязательно впились бы какие-нибудь осколки стекла, по сосудам добрались бы до глаз и прокололи глазные яблоки, ослепив. Подобные «научные суеверия» ужасали меня, ведь «научно» доказано, что мир вокруг кишит сотнями тысяч бацилл. Тогда я понял, что если мне удастся полностью игнорировать их существование, то они превратятся не более чем в «призрак науки», который исчезнет сразу, как только перестанет иметь хоть какое-то отношение ко мне. Меня пугала «научная статистика», утверждающая, что если десять миллионов человек оставляли в своих контейнерах для еды по три несъеденных зернышка риса каждый день, то они уже выбросили несколько мешков риса. А если столько же человек ежедневно будут использовать на одну бумажную салфетку меньше, то сколько же целлюлозы будет сэкономлено? Каждый раз, оставляя на тарелке несъеденное рисовое зернышко или высмаркиваясь, я мучился от мысли, что совершаю тяжкий грех, переводя понапрасну целые горы риса и древесины. Однако помимо трех зернышек риса – этой воплощенной лжи науки, статистики и математики, были и другие совершенно примитивные, даже идиотские, примеры. Среди них подсчет вероятности того, сколько раз человек оступится и провалится в темной уборной без света или сколько пассажиров электрички, выходя на платформу, оступятся и попадут ногой в промежуток между дверью поезда и краем платформы. И возможно, такое могло бы случиться в теории, однако на практике я никогда не слышал, чтобы кто-то получил травму после падения в выгребную яму. И все те гипотезы, которые я считал «научными фактами», в которые я, до недавнего времени, верил и которых боялся, теперь вызывали у меня лишь умиление и смех. Таким образом, я постепенно стал понимать, что собой представляет этот мир.

Тем не менее, я все равно продолжал побаиваться людей и без стакана не мог заговорить даже с посетителем бара. И хочется, и колется. Как ребенок, страшно напуганный, но все же крепко прижимающий к себе мелкого зверька, я входил в бар, опрокидывал чашечку-другую саке и, осмелев, заводил с посетителями невнятные разговоры о теории искусства.

«Художник, рисую мангу». Но я был безымянным творцом, не знавшим ни великой радости, ни великой печали. В душе я стремился к дикой, сильнейшей радости, пусть даже и ценой страшных печалей, что наверняка посетили бы меня после. А пока моя радость заключалась лишь в том, чтобы болтать с посетителями ни о чем и пить их алкоголь.

Я вел такую ничтожную жизнь почти год. Моя манга стала появляться не только в детских изданиях, но и в дешевых, пошлых журналах, что продаются на станциях. Я писал их под хитрым псевдонимом «Дзёси Икита»[10] и размещал там непристойные рисунки, часто вставляя в них различные рубаи.

В то время все же был человек, который продолжал убеждать меня бросить пить.

– Так же нельзя! Каждый день приходите пьяным уже с утра.

То была невинная семнадцати- или восемнадцатилетняя светлокожая девушка с кривыми зубами из небольшого табачного ларька напротив бара. Ее звали Ёси-тян. Каждый раз, когда я заходил сюда за сигаретами, она с улыбкой предостерегала меня.

– Почему же? Что тут плохого? Тут, чадо человеческое, чтобы ненависть укротить – надо больше пить, вот у персов как было… Ладно, не важно. Но, чтобы дать надежду тоскующему и уставшему сердцу, стоит лишь налить немного саке в чашку и слегка порадовать себя. Ну, ты понимаешь.

– Не понимаю.

– Ну и ладно. Сейчас как поцелую тебя.

– Давайте, – без тени сомнения сказала она, слегка выпятив нижнюю губу в ожидании.

– Дура ты. Не понимаешь же, о чем просишь.

От Ёси-тян пахло невинностью, было понятно, что она не тронута другим мужчиной.

Холодным зимним утром, будучи пьяным, я пошел до табачного ларька, но перед ним провалился в люк и тогда позвал на помощь Ёси-тян. Она меня вытащила и тщательно обработала рану на правой руке.

– Снова переборщили, да? – смеясь, проговорила она.

Я спокойно относился к смерти, но вот истекать кровью или быть инвалидом мне не очень-то хотелось. Пока Ёси-тян осматривала мою руку, я подумал, что стоит завязать с алкоголем.

– Хватит. С завтрашнего дня бросаю пить.

– Правда?

– Точно бросаю. И, Ёси-тян, если я брошу, ты выйдешь за меня? – шутливо спросил я.

– Кншн.

Сказала она, слегка исковеркав слово. В то время это было популярно.

– Ладно. Больше ни капли в рот – даю слово.

Но на следующий день уже в полдень стакан был у меня в руке.

Вечером я вышел на улицу, дошел до киоска и остановился.

– Ёси-тян, прости. Снова выпил.

– Ну и к чему изображать из себя пьяного?

Я вздрогнул и сразу же протрезвел.

– Нет, я говорю правду. Я правда напился. Я не притворяюсь.

– Ну не издевайтесь. Это некрасиво… – сказала она уверенно.

– Да по мне же видно. Сегодня с обеда пил, не просыхая. Простишь меня?

– Ну и актер же вы.

– Да пьян я, дура ты. Сейчас как поцелую.

– Поцелуйте.

– Не могу. Такому, как я, о женитьбе даже думать нельзя. Посмотри на мое лицо. Красное, да? Потому что пил.

– Это из-за заката так кажется. Хватит врать. Вы вчера пообещали, что больше пить не будете, значит не пили. Это все ложь, ложь, ложь!

В полумраке комнаты я смотрел на светлое улыбающееся лицо Ёси-тян, невинное и чистое, по-своему святое. До этого я никогда не спал с девственницей, с женщиной моложе себя, и сразу подумал: «Женюсь». Пусть потом несчастья обрушатся на нас, но я справлюсь и испытаю ту самую безмерную радость. Я думал, что красота невинности – лишь идея сентиментальных поэтов, но как же я был не прав. Она действительно есть в этом мире. Весной, после свадьбы, мы вдвоем отправимся смотреть на водопад Аоба. Тут же все решив, без сомнений выиграв в «решающем состязании», я потянулся сорвать этот невинный цветок.

Мы поженились, но той самой «безмерной радости» я не чувствовал. Однако горе, что наступило после, было ужасающим. Мир вокруг все еще оставался для меня непостижимым. Оказалось, для такого места победы в одном «решающем состязании» было недостаточно.

Хорики и я.

Мы относились друг к другу с презрением, но не переставали общаться, чем взаимно унижались друг перед другом. Если такие отношения в обществе считаются дружбой, то мы с ним определенно дружили.

Я положился на рыцарский дух мадам из бара в Кебаси (использование словосочетания «рыцарский дух» по отношению к девушке звучит непривычно, но по собственному опыту могу сказать, что в случае со столичными людьми у женщин этого благородства больше, чем у мужчин. Мужчины в большинстве случаев нервничали, были красивы, но скупы). Так я смог сделать Ёси-тян своей гражданской женой, арендовал маленькую подвальную комнату в двухэтажном деревянном доме в районе Цукидзи, рядом с рекой Сумида. Мы жили вдвоем, я бросил пить и взялся за мангу, рисование которой превратилось в мою основную работу. После ужина мы вместе ходили в кино, а по дороге домой заходили в кафе, покупали комнатные цветы. Я наслаждался каждым движением моей маленькой жены, а в ее словах чувствовал доверие – в груди разлилось сладкое чувство надежды на то, что, возможно, теперь я смогу стать кем-то похожим на человека, что мне не грозит ужасная смерть. И как только я об этом подумал, в моей жизни снова появился Хорики.

– Здорово, сердцеед. Ой, да неужели ты за ум взялся? По лицу видно. Сегодня я к тебе с сообщением от госпожи из Коэндзи, – сказал он и сразу же понизил голос, поворачиваясь в сторону Ёси-тян, готовящей себе чай. – Ничего, что я при ней это говорю? – поинтересовался Хорики.

– Все нормально, можешь говорить что угодно, – ответил я спокойно.

На самом деле Ёси-тян была чрезвычайно доверчивой. Сначала история с мадам из Кебаси, после я также рассказывал ей о случае в Камакура[11], но она не ревновала меня к Цунэко. Дело не в том, что я хорош во лжи, иногда, даже когда я говорил все так, как оно есть, Ёси-тян думала, что это шутка.

– Как обычно, нос воротишь? Да не такое уж и большое дело. Госпожа из Коэндзи хочет, чтобы ты к ней пришел повидаться. Вот и все.

Вот как только начинаешь забывать неприятные вещи, прилетает страшная волшебная птица и расковыривает клювом рану в твоей памяти. В тот же миг воспоминания о стыде и грехе прошлого отчетливо встали у меня перед глазами. Я хотел кричать от страха и не мог усидеть на месте.

– Пойдем выпьем, – предложил я.

– Пошли.

Я и Хорики. А мы ведь похожи. У меня и раньше было такое чувство. Конечно, оно появлялось только после дешевого саке в желудке, но все-таки лицами мы оба походили на собак одной породы, слоняющихся без дела по заснеженным улицам.

С того дня мы потеплели друг к другу, вместе ходили в Кебаси и, как напившиеся в стельку псы, заглядывали к Сидзуко из Коэндзи. Даже оставались у нее на ночь и вместе возвращались домой.

Еще не могу забыть одну душную летнюю ночь.

Хорики на закате пришел ко мне в потрепанной юкате. В тот день по какой-то необходимости он заложил летную одежду, но, если его старушка мать узнает об этом, дела будут плохи, поэтому он хотел занять у меня денег. К сожалению, я и сам был на мели. Я послал Ёси-тян сдать ее вещи в ломбард. Часть вырученного я отдал Хорики, а остаток потратил на выпивку, с которой мы поднялись на крышу дома и устроили там небольшую вечеринку, спасаясь от жары, благодаря иногда дующему от реки Сумида ветерку.

Тогда мы начали играть в комические и трагические существительные.

Я это придумал. Все существительные делятся на мужской, женский и средний рода. Но в то же время их нужно распределять по комической и трагической группам. Например, пароход и поезд – трагические, а трамвай и автобус – комические. Как же их различить? Люди, не чувствующие разницу, не имеют права рассуждать об искусстве. Если драматург добавит хоть одно комическое слово в трагедию или трагическое – в комедию, его ждет провал.

– Ну, давай начнем, – сказал я, – «табак»?

– Трагедия, – быстро ответил Хорики.

– А «лекарства»?

– Порошок или таблетки?

– Инъекция.

– Трагедия.

– Точно? Можно же и гормоны колоть.

– Нет, определенно трагедия. Одна игла чего стоит. Ну точно, говорю же, прям идеальная трагедия.

– Ладно, твоя взяла. Но и «врачи», и «лекарства», несомненно, комедия. «Смерть»?

– Комедия. Как священнослужитель и духовный наставник.

– Молодец! А «жизнь» тогда трагедия.

– Ошибаешься. Тоже комедия.

– Нет, ну тогда все можно комедией назвать. А вот хочу тебя еще об одном спросить: «мангака». Ну, это же никак не комедия, правильно?

– Трагедия, абсолютная трагедия.

– Ой, да, абсолютная трагедия здесь – только ты.

Это была ужасная шутка. Игра же получилась слегка скучноватой, но я был горд своей чрезвычайной изобретательностью, благодаря которой она появилась на свет.

Помимо этой игры, тогда же я придумал еще одну – подбор антонимов. Антоним к слову «черный» – «белый». Но антоним к «белому» – «красный», а к «красному» – «черный».

– Антоним к «цветку»? – спросил я у Хорики, скривившего губы в раздумьях.

– Ну-у-у, был такой ресторан «Цветок и луна», поэтому, может, «луна».

– Нет, это еще не значит, что они антонимы. «Луна» тут, скорее, синоним. «Звезда» и «фиалка» – разве не хорошие синонимы? Так что это точно не антонимы.

– Понял. Тогда «пчела».

– «Пчела»?

– Или у «пиона» это, скорее, «муравей»?

– Ты уже начинаешь мыслить сюжетами. Это мухлеж.

– Ладно-ладно. К «цветку» – «облака».

– «Облака» лучше к «луне».

– Да, ты прав. «Цветку» тогда «ветер». Точно, «ветер»!

– Ну и пошлость. Это же из сопливой «нанива-буси»[12]? Вкуса у тебя, конечно, нет.

– Там «бива»[13], а не «нанива».

– Ну, не важно. Так, антоним к «цветку»… Надо найти такое слово, которое вообще не будет к нему подходить.

– Тогда… А, подожди, так это «женщина».

– Какой к ней синоним?

– «Потроха».

– Поэт из тебя так себе. Ладно, антоним к «потрохам»?

– «Молоко».

– А вот это хорошо получилось. Продолжим в том же духе. «Стыд»?

– «Бесстыдник». «Популярный мангака Дзёси Икита».

– А к «Хорики Масао»?

Тогда нам двоим стало не до смеха. Алкоголь ударил в голову, и я утонул в меланхолии.

– Вот же наглец. Меня хотя бы в камере не запирали, в отличие от некоторых.

Я обомлел. Хорики в глубине души не считал меня добросовестным гражданином, я для него был простым самоубийцей-неудачником. Бесстыдным, глупым, несуразным ходячим трупом. Он просто использовал меня в свое удовольствие, когда ему вздумается. Вот такая у нас была дружба. Как и ожидалось, я не чувствовал по этому поводу радости. Хотя на самом деле то, как меня видит Хорики, не стало откровением: я уже в детстве не обладал рядом качеств настоящего человека, так что, возможно, он был прав в своем презрении ко мне.

– «Грех». Антоним к «греху». Вот это уже сложно, – сказал я, как будто ничего и не произошло.

– «Закон», – спокойно ответил Хорики.

Я снова посмотрел ему в лицо, и в этот момент оно, освещенное красным светом мигающей неоновой вывески на близстоящем здании, показалось мне внушительным, как у какого-то строгого следователя. Я был совершенно ошеломлен:

– Понятие «преступления», знаешь ли, куда сложнее.

«Закон» – антоним «преступления»! Может, люди в этом мире и вправду воспринимают все так просто и живут себе спокойно, думая, что где нет полицейских, там нет и преступлений?

– Тогда что, по-твоему, «бог»? Ты чем-то напоминаешь буддийского священника. Это немного отталкивает, знаешь ли.

– Не переводи тему! Давай еще немного подумаем об этом. По-моему, это очень даже интересно. Кажется, по одному только ответу на этот вопрос можно понять о человеке абсолютно все.

– Неужели?.. Антоним «преступления» – это «добро». «Добропорядочный гражданин». То есть кто-то вроде меня.

– Не смеши. «Добро» – антоним «зла», а не «преступления».

– Разве «зло» и «преступление» – это разные вещи?

– Думаю, что разные. Понятия добра и зла – это выдумка человека. Всего лишь слова морали, которые люди сами придумали.

– Глупости. Значит, все-таки правильный ответ – «Бог»? Бог, Бог… Если все свалить на Бога, не ошибешься. Я проголодался.

– Внизу Ёси-тян сейчас готовит бобы.

– Вот как? Спасибо. Обожаю их, – сказал он и, положив руки под голову, лег на пол.

– Похоже, тебя вовсе не интересует, что такое преступление.

– Еще бы! Я ведь не преступник, как ты. Да, я могу повеселиться, погулять и пораспутничать, но я женщин не убиваю и не граблю!

Где-то в глубине сердца поднимался слабый, но отчаянный голос протеста: «Я не убивал. Не грабил». Но тут же привычка считать себя злом взяла верх.

Я совсем не умею спорить с кем-либо, глядя ему прямо в лицо. С каждой минутой я все больше мрачнел от сильного воздействия крепкого алкоголя и, не сумев сдержаться, пробормотал себе под нос:

– Преступление – это не только то, за что сажают в тюрьму. Если бы мы знали, что противоположно «преступлению», может быть, тогда и поняли бы его сущность и истинную природу… «Бог»… «спасение»… «любовь»… «свет»… Но у «Бога» есть антоним – «Сатана». У «спасения» – «страдание». У «любви» – «ненависть». У «света» – «тьма». У «добра» – «зло». «Преступление» и «молитва», «преступление» – «раскаяние», «преступление» – «исповедь», «преступление» и… Хотя нет… Это же все синонимы. Какой же тогда антоним?

– «Преступление»… Знаешь, что еще заканчивается на «-ение»? «Угощение»! Есть хочу. Принеси чего-нибудь перекусить.

– Может, сам пойдешь и возьмешь?! – Слова вырвались у меня с такой яростью, что, кажется, впервые в жизни я закричал так громко.

– Ладно, тогда я спущусь вниз и вместе с Ёси-тян совершу преступление. Лучше показать это на практике, чем спорить. «Преступление» – «угощение»!.. «Угощение»… Значит, «бобы»!.. – Он был пьян до такой степени, что еле выговаривал слова.

– Делай что хочешь! Только проваливай отсюда!

– «Преступление» и «угощение». «Угощение» и «бобы»… Хотя нет, это, наверное, синонимы.

Бормоча всякую чепуху, он поднялся с пола.

Преступление и наказание. Достоевский. В уголке сознания мелькнула, поразив меня, одна мысль. А что, если тот самый Достоевский считал «преступление» и «наказание» вовсе не синонимами, а именно антонимами? «Преступление» и «наказание» – абсолютно несовместимые понятия, как масло и вода, лед и уголь. Если Достоевский видел в преступлении и наказании антонимы, тогда… Кажется, я начинаю понимать хаотичные размышления Достоевского? Хотя нет, я все еще не прозрел.

Мысли крутились в моей голове, как вдруг я услышал голос Хорики:

– Ха, вот это бобы… Иди сюда!

Его голос и цвет лица изменились. Буквально только что он, пошатываясь, спустился вниз, но не успел я опомниться, как уже вернулся обратно.

– Что там?

Меня охватило странное напряжение. Мы вместе спустились с крыши на второй этаж и не успели пройти дальше на первый, к моей комнате, как вдруг Хорики меня остановил:

– Смотри! – тихо сказал он, указывая куда-то пальцем.

Через открытую форточку над дверью было видно, что происходит внутри: при включенном свете в комнате находились двое… животных.

Голова закружилась. Я пошатывался и только повторял про себя, тяжело и неровно дыша: «И это тоже – человеческий облик. Вот каковы люди. Нечему удивляться…» Я просто застыл на лестнице, не в силах сдвинуться с места, и даже не подумал о том, чтобы спасти Ёси-тян.

Хорики громко откашлялся. А я бросился наверх, на крышу, рухнул на пол и уставился в ночное летнее небо, полное дождевых туч. И чувство, что тогда обрушилось на меня, было не гневом, не отвращением и даже не печалью. Это был первобытный, всепоглощающий ужас – такой, что не выразить словами. Не тот страх, что возникает при виде привидения на кладбище, а древний, сакральный ужас, который могли испытать наши предки, неожиданно столкнувшись в священной роще с синтоистским божеством в белоснежных одеяниях.

Я утратил всякую уверенность в себе, все глубже погружаясь в сомнения и недоверие к людям. Надежда, радость, сочувствие – все это ушло безвозвратно.

Это определило мою судьбу.

Будто кто-то рассек мне лоб меж бровей – и с тех пор эта рана начинала ныть каждый раз, когда я приближался хоть к кому-то.

– Сочувствую, конечно… но, надеюсь, теперь ты усвоил урок. Я больше сюда не приду. Это место – настоящий ад… Но ты должен простить Ёси-тян. Ты ведь и сам, по сути, не лучше. Прощай.

Хорики не был тем человеком, который задерживается в неловкой ситуации.

Я поднялся, сел на пол, налил себе крепкого алкоголя и начал пить. А потом зарыдал – громко, в голос. Слезам не было конца и края.

Не успел я опомниться, как за спиной возникла Ёси-тян. В руках у нее было блюдо, полное вареных бобов, и она смотрела на меня растерянно, будто сама не понимала, зачем пришла.

– Он сказал… он сказал, что ничего мне не сделает…

– Ладно. Молчи. Ты просто не знала, кому можно доверять. Садись. Давай поедим бобов.

Мы сели рядом и стали есть.

Ах, неужели доверие – тоже преступление?

Человек, который изнасиловал Ёси-тян, был необразованным, низкорослым коротышкой лет 30. Он уже бывал у нас дома раньше – приходил заказывать у меня комиксы. Платил сущие копейки, делая вид, будто безумно щедр.

Тот торговец, конечно, больше не появлялся.

Но по какой-то непонятной причине я ненавидел не его. Нет. Больше всего я ненавидел Хорики – за то, что, увидев все первым, он не откашлялся, не окликнул их, а просто молча вернулся на крышу и сказал мне спуститься. В бессонные ночи эта ненависть вспыхивала во мне – жарко, мучительно, заставляя меня стонать от тяжести в груди.

Прощать или не прощать – это уже не имело смысла.

Ёси-тян обладала даром доверия к людям. Она просто не умела никого подозревать. И именно это обрекло ее на страдания.

Я вопрошаю Бога: неужели доверие – это преступление?!

Мою жизнь сделало невыносимой не то, что осквернили Ёси-тян, а то, что это сделали с ее доверием.

Для меня, человека отвратительно робкого, вечно озирающегося, вглядывающегося в чужие лица, давно утратившего способность по-настоящему верить, доверие Ёси-тян было водопадом Аоба – свежим, чистым, светлым. И за одну ночь его воды пожелтели и помутнели. Я заметил, что с той самой ночи она стала настороженно следить за каждым изменением в моем настроении.

Она вздрагивала, когда я ее окликал, и уже не знала, куда деть глаза. Как бы я ни пытался ее рассмешить, как бы ни шутил, она оставалась напряженной и нервной, а вскоре начала говорить со мной чрезмерно вежливо, как с посторонним.

Так неужели получается, что невинная доверчивость и есть источник всех преступлений?

Я перечитал много разных книг про насилие над замужними женщинами. Но ни одного рассказа про столь трагичный случай, что произошел с Ёси-тян, среди них не нашлось. Да и не написали бы о таком в книгах. Наверное, если б между Ёси-тян и тем коротышкой были хоть какие-то чувства, мне, напротив, было бы гораздо легче все это переносить. Но тем летним вечером она просто оказалась слишком доверчивой. Мой голос охрип от горя, виски окрасились сединой – отныне Ёси-тян была обречена жить в постоянной тревоге. В большинстве книг, что я прочитал, уделялось внимание тому, стоит ли мужу простить жене «содеянное». И хотя я не считал это столь важным, но как же повезло тем мужьям, у которых есть право на выбор! Те, кто не в силах забыть измену жены, без лишнего шума разводятся с ней и подыскивают себе новую. Если же этого они сделать не могут, то все-таки принимают случившееся и прощают ее. В любом случае дело можно уладить полюбовно в зависимости от чувств мужа. В общем, я всегда думал, что, хоть измена жены и является большим потрясением для мужа, но именно этот одиночный удар и злость, как естественная реакция на него, помогут справиться с такой бедой. Но в моем случае у мужа нет никакого права: как ни рассуди, именно я виноват в том, что произошло. Я не имею права ни злиться, ни высказывать упреков в сторону жены, которая была изнасилована за обладание редкой добродетелью. К тому же ею была та самая трогательная невинная доверчивость к людям, что так долго восхищала ее мужа.

Неужели невинная доверчивость все же преступна?

Разочаровавшись в своем единственном идеале, на который равнялся, я перестал видеть в чем-либо смысл и ударился в пьянство. С утра напивался дешевым саке, лицо мое стало выглядеть крайне жалко, а зубы испортились, и многие из них повыпадали; манга тоже превратилась во что-то похабное. Хотя нет, скажу прямо: я начал делать копии эротических картинок и продавать их из-под полы. Мне просто нужны были деньги на саке. Когда я смотрел на Ёси-тян, виновато отводившую от меня взгляд, я все думал: эта девушка ведь невероятно доверчива, а вдруг у них с торговцем это было не в первый раз? А может, и с Хорики случалось? Или вообще с кем-нибудь, кого я не знаю? Одни сомнения порождали другие, но решительно поговорить об этом у меня не хватало смелости, и от привычных мук тревоги и страха я напивался саке. В такие моменты пьяный я со страхом все же предпринимал жалкие попытки выпытать что-нибудь у Ёси-тян невнятными вопросами. Тогда я снова надевал маску весельчака, хотя в душе моей надежда сменялась унынием, и покрывал тело Ёси-тян грязными ласками, после чего засыпал как младенец.

Под конец того же года я вернулся домой пьяный в стельку поздно ночью и прошел на кухню развести себе подслащенной воды (Ёси-тян, казалось, уже спала). Открыв сахарницу, я не нашел там того, что хотел, но обнаружил черную вытянутую коробочку. Я достал ее, увидел приклеенную этикетку и удивился. Больше ее половины было содрано ногтями, но надпись с латинскими буквами уцелела и отчетливо читалась: DIAL.

DIAL – снотворное. В то время я пил исключительно саке, снотворное не употреблял. Но поскольку у меня развилась уже хроническая бессонница, большинство препаратов были мне знакомы. В одной такой коробочке, должно быть, содержалась смертельная доза препарата и даже больше. Он еще был новый, но его определенно припрятали здесь без этикетки на всякий случай. Бедняга не знала латинских букв и наивно полагала, что, если отдерет японскую надпись, никто ничего не поймет. (Ты не виновата, Ёси-тян!)

Стараясь не шуметь, я не спеша налил себе воды, тихонько вскрыл пачку и закинул все содержимое в рот. Спокойно осушив стакан, я выключил свет и лег в постель.

На трое суток я будто покинул этот мир. Доктор, видимо, думал, что я просто перепутал дозу, и повременил сообщить о случившемся в полицию (за что я ему очень благодарен). Мне рассказали, что, когда я начал приходить в себя, первое, что я пробормотал, было слово «домой». Я и сам не знаю, о каком доме говорил, но все же горько плакал, произнося это слово.

Постепенно туман перед моими глазами рассеялся, и я увидел ужасно мрачное лицо Камбалы, сидящего у изголовья кровати.

– В прошлый раз он тоже сделал это под конец года, когда у нас обоих голова шла кругом от количества дел. Он постоянно выбирает это время. Просто невыносимо! – подала голос хозяйка бара в Кебаси, которая тоже была тут.

– Госпожа, – позвал я ее.

– А?.. Что, оклемался? – спросила она с улыбкой, прижавшись своим лицом к моей щеке. Слезы у меня потекли ручьем.

– Заберите меня от Ёси-тян.

Такого я сам от себя не ожидал.

Хозяйка бара выпрямилась и еле слышно вздохнула.

Тогда я обмолвился (не знаю, что это было: случайная шутка или глупость):

– Хочу туда, где не будет женщин.

Сначала громко загоготал Камбала, вслед за ним захихикала и госпожа. Я же, плача, покраснел от стыда и тоже скривил лицо в улыбке.

– Вот так-то лучше, – говорил Камбала, продолжая, как всегда, беспардонно смеяться, – тебе бы пошло на пользу пожить без женщин. А то там, где они есть, – все у тебя идет не так. А вот побыть там, где их нет, – хорошая идея!

Место, где нет женщин… Кто же знал, что мое глупое желание впоследствии исполнится самым извращенным образом.

Ёси-тян считала, что я отравился за ее грехи вместо нее, и теперь пуще прежнего относилась ко мне с опаской: не улыбалась, как бы я ни шутил, и вообще почти не разговаривала со мной. Обстановка в доме стала удручающей, и находиться там было невозможно. Поэтому я невольно начал сбегать из дома и, как раньше, хлестать дешевое саке. Но после того случая со снотворным я заметно исхудал, ноги и руки мои стали вялыми, и рисовать мангу мне стало в тягость. Камбала навещал меня в больнице и однажды дал денег. Преподнес он их как личный подарок из своего кармана, но оказалось, что это был гостинец от моих братьев из отцовского дома (К этому моменту, в отличие от того дня, когда я сбежал из дома Камбалы, я уже мог, хотя и смутно, распознавать его хитрую игру, поэтому я, как будто ничего не заметив, покорно поблагодарил Камбалу за деньги. Но меня все мучила мысль, зачем такие, как он, проворачивают столь сложные махинации?) На эти деньги в одиночку я съездил на горячие источники в Минамиидзу, однако неспешные прогулки совсем не отвечали моим интересам. Вспоминая о Ёси-тян, я впадал в бесконечное уныние, и мое душевное состояние было очень далеко от того, чтобы в полном спокойствии наслаждаться видом гор из комнаты в гостинице. Я не переодевался в ватное кимоно и не окунался в горячую воду, и если ненадолго выходил на улицу, то сразу же залетал в противную чайную и заливал одиночество алкоголем. К концу путешествия состояние моего здоровья лишь ухудшилось, и с погубленным телом я вернулся в Токио.

Той ночью в Токио шел снег. Я бродил по Гиндзе, бесконечно напевал себе под нос: «Вдали от родины, вдали…», пиная снег, когда неожиданно закашлялся кровью. Капли попали на снег и, если приглядеться, стали напоминать флаг родины. Набрав в руки чистого снега, я вытер лицо и заплакал.

Куда ведет эта дорога?

Куда ведет эта дорога?

Вдалеке мне послышалось пение, девичий несчастный голосок. Несчастье. Многие люди несчастны. Нет, не так. Не будет преувеличением сказать, что все люди по-своему несчастны. Но, несмотря на свое горе, они противостоят ему, идут против общества, находя тех, кто посмотрит на них с жалостью, даже, может быть, посочувствуют. Но для меня такое невозможно. Свое несчастье я сотворил сам, и все попытки исправить что-либо – тщетны. Если же я попробую выступить против, что-то сказать, то не только Камбала, но и все общество скажет, что я не имею права так говорить. Возможно, я эгоист, либо же, наоборот, жалкий слабак, сам не понимаю. Зато я знаю точно, что мое существование – один сплошной грех, и я ничего не могу с этим поделать.

Подумав, что нужно взять лекарств, я встал и отправился в ближайшую аптеку. Когда я вошел, хозяйка заметила меня и тут же выпрямилась, замерла с широко раскрытыми глазами. В ее взгляде не было ни шока, ни отвращения, горела лишь просьба о помощи. Ах, как она была несчастна. Такая же, как и я, мне показалось, будто мы понимали друг друга. Хозяйка с трудом встала, опираясь на костыли. Сдержав порыв подбежать и помочь, я смотрел на нее, пытаясь не заплакать. Сама же хозяйка уже была вся в слезах.

Второпях я вышел из аптеки, не сказав ни слова. Запинаясь, вернулся домой, где Ёси-тян вскипятила мне немного соленой воды, после чего я сразу же уснул. Следующий день я тоже провел в постели и солгал Ёси-тян, что слегка простыл, умолчав, что кашлял кровью. Вечером, сгорая от беспокойства за самого себя, я отправился в аптеку, где с улыбкой честно рассказал о том, что со мной происходит, о самочувствии и что мне нужен ее совет.

– Вам стоит перестать пить.

Все же было у нас что-то общее, родное.

– Я, наверное, уже алкоголик. Даже сейчас хочу выпить.

– Даже не думайте. Мой покойный муж – туберкулезом болел – твердил, что алкоголь против болезни поможет. В конце концов спился.

– Мне тревожно, страшно… Я не могу бросить.

– Я дам вам лекарств. Только не пейте больше.

Хозяйка, постукивая костылем, подходила то к ящику, то к шкафу, подбирая мне лекарства. (Сама она вдова, сын учился на врача в Тибе, но вскоре, как и отец, был госпитализирован с таким же диагнозом. Она живет с парализованным свекром, и у самой из-за полиомиелита в пятилетнем возрасте одна из ног отнялась.)

Это для кроветворения.

Здесь витаминные инъекции. Вот шприц.

Тут таблетки кальция. Еще препараты с диастазой, а то желудок не выдержит.

Она с заботой объяснила мне, для чего каждое из пяти или шести лекарств, которые она мне подала. От ее доброты мне стало плохо. После этого она протянула мне аккуратно завернутую в бумагу коробку, сказав, чтобы я использовал это только тогда, когда желание выпить будет невыносимым.

Морфий.

По словам хозяйки, морфий менее вреден, чем алкоголь, и я верил в это сам, учитывая, что ненавидел быть пьяным и чувствовал себя отвратительно. Я обрадовался, что смог сбежать из-под демонического влияния, и вколол себе морфий. Тревожность, злость, зажатость – все они исчезли, я почувствовал радость и уверенность, мог беседовать на любую тему. Инъекции помогали забыть, что у меня проблемы со здоровьем, и я с новыми силами приступил к рисованию карикатур, иногда придумывая такие странные и необычные сюжеты, что сам невольно смеялся.

Сначала была одна инъекция в день. Потом две, затем четыре – без них я не мог работать.

– Нельзя так. Вы скоро себе зависимость заработаете.

Хозяйка это проговорила, и я почувствовал себя наркоманом со стажем. (К сожалению, я легко поддавался влиянию. Если мне кто-нибудь скажет, что эти деньги тратить нельзя, я сделаю с точностью до наоборот. Ведь люди уже ожидали, что я их потрачу. И я их не разочаровывал – спускал все подчистую.) Чтобы хоть как-то избавиться от тревоги, я стал принимать больше морфия.

– Пожалуйста! Еще одну упаковку. В конце месяца заплачу, клянусь!

– Тут не в деньгах дело. Если полиция явится с проверкой…

Да уж, меня всегда окружали подозрительные личности.

– С полицией я разберусь. Хозяйка, прошу! А я вас поцелую.

Она покраснела, и я решил воспользоваться моментом.

– Без лекарства даже работать нормально не могу. Оно как тонизирующее.

– Может, тогда лучше попробовать гормональные инъекции?

– Это не то. Тут либо лекарство, либо алкоголь, понимаете.

– Нет, никакого алкоголя.

– Вот и я об этом! Я вот когда лекарство принимать начал – вообще к алкоголю не прикасался. Да и настроение улучшилось. Думаю, вот пить бросил, здоровье поправлю, буду учиться и картины рисовать, а не эти нелепые карикатуры. Это важный шаг для меня. Прошу, дайте лекарство, а я вас поцелую.

Хозяйка на это рассмеялась.

– Ладно, так уж и быть. Только осторожнее.

Перебирая костылями, она подошла к ящику, доставая лекарство.

– Всю упаковку дать не могу, а то сразу используешь. Только половину.

– Жаль… Ну, ничего не поделаешь.

Я вернулся домой и сразу сделал себе укол.

– Не больно?

Нервничая, спросила Ёси-тян.

Больно. Но ради работы надо терпеть. Кажется, я сейчас выгляжу уже получше, нет? Ну, за работу! – воодушевленно проговорил я.

Поздно ночью я вернулся в аптеку. Хозяйка вышла в ночной сорочке, гремя костылями. Я быстро ее обнял и поцеловал, делая вид, что чуть ли не захлебываюсь слезами.

Она без слов протянула мне упаковку.

Когда до меня наконец дошло, что таблетки это то же самое, что и сётю[14], только в другом виде, было уже поздно. Апогей моего бесстыдства. Ради еще одной дозы я копировал и продавал эротические рисунки, а с хозяйкой аптеки вступил в отвратительную связь.

Я отчаянно твердил себе: «Хочу умереть. Лучше бы уж умереть. Время не повернуть вспять, что бы я ни делал, что бы ни предпринял – все обернется лишь провалом. Только приумножу позор. Мечты о чем-то вроде поездки на велосипеде к водопаду, окруженному свежей листвой, не для такого, как я. На мои грехи ложатся еще более жалкие, мерзкие проступки, и все это только усиливает мучения, делает их невыносимыми. Хочу умереть. Нет, я должен умереть. То, что я жив, – уже грех». Но в итоге все, что оставалось, – метаться в полубезумном состоянии между квартирой и аптекой.

Сколько бы я ни работал, вместе с этим росла и доза лекарств, и теперь долг за них вырос в огромную сумму. Аптекарша, завидев мое лицо, уже не могла сдерживать слезы. И сам я тоже плакал.

Ад.

Я решил написать длинное письмо отцу и во всем ему признаться (за исключением отношений с женщинами) – поступок, равносильный уверованию в Бога. Это был мой последний способ вырваться из этого ада. В противном случае оставалось только одно – повеситься. Однако в результате все стало только хуже: ответа не было. Ожидание и тревога только усилили мою одержимость, и я в отчаянии снова увеличил дозу препарата.

Однажды я окончательно решился ночью вколоть 10 ампул сразу, а затем броситься в реку. Но днем того же дня ко мне вдруг явился Камбала и привел с собой Хорики, который будто бы своим дьявольским чутьем унюхал мое решение.

– Говорят, ты харкал кровью, да?

Хорики сел передо мной, скрестив ноги, и сказал это с такой нежной улыбкой, какой я никогда прежде у него не видел. Эта теплая улыбка была для меня благословением. Я не смог сдержаться, отвернулся и заплакал. И только одной этой нежной улыбкой он меня полностью сокрушил и уничтожил.

Меня посадили в автомобиль. Камбала тихим голосом (таким спокойным и мягким, что его хотелось бы назвать даже милосердным) сообщил мне, что меня отправят в больницу и что я должен положиться на них. Всхлипывая, я следовал за ними, беспрекословно принимая все, что они говорили, будто во мне не осталось ни воли, ни способности принимать самостоятельные решения. Мы вчетвером – с нами еще была Ёси-тян – ехали в машине довольно долго, и когда уже начинало смеркаться, наконец прибыли к большой больнице, расположенной в лесу.

Я продолжал думать, что это санаторий.

Меня осмотрел молодой врач, манера общения которого была необычайно деликатной и подчеркнуто вежливой. Затем он слегка улыбнулся, будто стесняясь, и сказал:

– Побудьте здесь немного, отдохните и восстановите силы.

Камбала, Хорики и Ёси-тян собрались уходить, оставив меня одного.

Ёси-тян перед уходом передала мне сверток со сменной одеждой внутри, а потом молча достала шприц и остатки того самого «лекарства» из своего широкого пояса. Может, она все еще думала, что это всего лишь какой-то стимулирующий препарат?..

– Нет, больше не нужно.

Уникальный случай. Это был единственный раз в моей жизни, когда я отказался от предложенного мне препарата. Мое несчастье заключалось в неспособности говорить «нет». Я всегда жил в страхе, что если откажусь, то и между мной и другим человеком, да и внутри меня самого, неизбежно разверзнется пропасть, холодная и непреодолимая. Но в этот раз я так просто, так естественно отказался от морфия, который еще недавно отчаянно искал. Может быть, это стало возможным потому, что меня поразила своим ангельским неведением Ёси-тян? Может, именно в тот миг я перестал быть наркоманом?

Однако вскоре тот молодой врач с застенчивой улыбкой проводил меня в одно из отделений. Дверь за мной захлопнулась с лязгом замка.

Я находился в психиатрической больнице.

Мои бессвязные бредни под действием снотворного о том, что я хочу попасть туда, где нет женщин, странным образом стали реальностью. Все безумцы в моем отделении были мужчинами, и даже персонал состоял исключительно из мужчин. Ни одной женщины.

Теперь я уже не просто преступник. Я – сумасшедший. Но нет, я вовсе им не был. Ни на одно мгновение я не терял рассудка. Хотя… Разве не так говорит каждый безумец, пытаясь доказать обратное? Выходит, те, кто попал в психушку, – сумасшедшие, а те, кого сюда не забрали, – нормальные?

Вопрошаю Бога: грех ли не оказывать сопротивления?

Я заплакал от той необыкновенно прекрасной улыбки Хорики, и, забыв о сопротивлении, покорно сел в машину. Так меня и привезли сюда. И теперь я признан сумасшедшим.

Даже если я выйду отсюда, меня все равно заклеймят сумасшедшим. Нет, не просто сумасшедшим – неполноценным.

Без права называться человеком.

Я уже не человек.

Я попал сюда в начале лета. Сквозь железные решетки на окнах было видно, как в маленьком пруду на территории больницы распускались алые кувшинки.

Через три месяца, когда в саду зацвели космеи, совершенно неожиданно за мной приехал старший брат вместе с Камбалой. Тогда я узнал, что в конце прошлого месяца от язвы желудка умер отец.

– Мы больше не станем ничего спрашивать о твоем прошлом и позаботимся о тебе. Делать ничего не нужно, – сказал он в своей обычной, напряженно-серьезной манере. – Конечно, ты, наверное, привязан к этому месту, но тебе стоит покинуть Токио и продолжить лечение в деревне. Тем более всем тем, что ты натворил, уже занялся Сибута, так что об этом можешь не беспокоиться.

После этих слов перед глазами всплыли родные горы и реки. Я едва заметно кивнул.

И вправду «неполноценный человек».

Известие о смерти отца опустошило меня. Его больше нет в живых. Его родной и в то же время страшный образ, который ни на миг не покидал мое сердце, – исчез. Я почувствовал себя так, будто сосуд, в котором копилась вся моя боль, все мои страдания, вдруг опустел. Я даже подумал, может, корень всей моей боли был в отце? Все как будто потеряло смысл. Я утратил даже способность страдать.

Мой старший брат сдержал обещание. Он точно исполнил все, о чем говорил. На юге моего родного города, в четырех или пяти часах езды на поезде, находился теплый прибрежный курорт – редкость для северо-востока Японии. Там, на окраине одной деревни, он купил для меня дом – старую, почти развалившуюся хижину с пятью комнатами: ободранные стены, прогнившие от времени и насекомых балки, все в таком состоянии, что никакому ремонту уже не поддавалось. Вместе с этим домом он приставил ко мне служанку – безобразную женщину лет под 60 с ярко-рыжими волосами.

Так прошли три с лишним года. За это время я успел несколько раз вступить в близость со старой служанкой по имени Тэцу, и порой у нас бывали «супружеские» ссоры. Болезнь легких то отступала, то возвращалась; я то худел, то набирал вес, иногда харкал кровью.

Вчера я попросил Тэцу сходить в деревенскую аптеку купить снотворное. Она вернулась с коробкой, по виду отличающейся от обычной, к которой я привык, но я не придал этому значения. На ночь выпил 10 таблеток, как обычно, но сон так и не пришел. Это показалось мне странным. Вскоре после этого желудок подал сигнал тревоги, и я поспешил в туалет – у меня случился жуткий понос. Я бегал туда три раза.

Охваченный подозрениями, я повнимательнее присмотрелся к коробке с лекарством – это оказалось не снотворное «Карумотин», а «Хэномотин» – слабительное.

Я лег на спину, положив грелку с горячей водой на живот, и хотел было отчитать Тэцу за эту шалость, но только засмеялся. «Неполноценный» – будто слово из дешевой комедии. Хочешь уснуть – принимаешь слабительное. Вот уж действительно комедия!

Теперь у меня больше нет ни счастья, ни несчастья.

Все проходит.

Это единственная истина, хоть немного похожая на правду, в этом мире, где люди живут в агонии и муках.

Все проходит.

В этом году мне исполнится 28. Но из-за седины, которой стало заметно больше, почти все думают, что мне за 40.

Конец Третьей тетради.

Я лично не был знаком с хозяином этих тетрадей. Но я немного знал ту самую женщину из бара в Кебаси, которая в них упоминалась. Это была низкорослая девушка с крупным носом и узкими глазами на бледном лице. Она скорее походила на симпатичного юношу с весьма твердым характером. В этих тетрадях, похоже, описывался Токио где-то в начале 1930-х годов. Я ходил в этот бар вместе со своим другом раза два-три, чтобы расслабиться и пропустить стаканчик «хайбола». Однако позже Япония начала принимать активное участие в военных действиях, поэтому пересечься с автором этих тетрадей я не мог.

В феврале этого года, я отправился в Фунабаси в Тибе навестить своего друга, который эвакуировался. Когда-то он был моим однокурсником, а сейчас работает учителем, преподает в женском колледже. Я хотел попросить у него помощи в устройстве брака для одной родственницы. Накинув рюкзак на плечо, я отправился в путь, подумывая заодно пополнить там запас свежей рыбы для семьи.

Фунабаси – достаточно большой город с выходом к заливу, вода там мутная, илистая. Друг мой переехал сюда не так давно, поэтому даже местные не смогли подсказать мне, где он живет. Замерзший, с болью в плечах из-за тяжести рюкзака, я, услышав звуки проигрывателя в одной из кофеен, зашел внутрь.

Там я заметил ту самую женщину из бара в Кебаси, которую последний раз видел лет 10 назад. Она тоже меня узнала, и мы, слегка удивившись этому совпадению, рассмеялись. После, как это бывает при таких встречах, мы заговорили о жизни, не обсуждая, кто и как выживал во время воздушных атак и пожаров.

– Вы вообще не изменились.

– Да бросьте вы. Потихоньку на части разваливаюсь. А вы, вон, все так же молоды.

– Скажете тоже. У меня уже трое детей. Вот, за продуктами для них приехал.

Обменявшись дежурными любезностями, мы заговорили об общих знакомых. Она спросила, не знал ли я Ёдзо. Получив мой отрицательный ответ, она подошла к ящику, достала оттуда три тетради, три фотографии и протянула их мне.

– Может, сгодятся для рассказа, – бросила она.

Мне тяжело писать на темы, которые предлагают другие, поэтому я уже был готов вернуть записи, но взгляд мой упал на фотографии, о которых я уже писал во вступлении. Было в них что-то такое странное и цепляющее, что я согласился их взять, пообещав вернуть перед отъездом, и заодно уточнил, не знает ли она, как пройти по адресу, где живет мой друг, преподаватель из колледжа. Женщина, как и он, жила здесь недавно, поэтому, как оказалось, знала его, и сказала, что тот часто бывает в ее кафе, а его дом находится неподалеку.

Тем поздним вечером, мы с другом пропустили стаканчик-другой, и, оставшись у него на ночь, я не мог сомкнуть глаз, без остановки читая те тетради.

Записи определенно были достаточно старыми, но несмотря на это, даже сейчас люди бы с интересом могли с ними ознакомиться. Изучая их, я думал, что лучше просто опубликовать их в журнале, чем неумело попытаться на их основе написать что-то самому.

Поблагодарив друга за гостеприимство, я накинул рюкзак с сушеной рыбой – единственным гостинцем, который смог достать для детей, – на плечо и отправился в кофейню.

– Спасибо за помощь вчера. Кстати… – быстро сказал я. – Не могли бы вы одолжить мне эти тетради?

– Да, конечно.

– Этот человек… Он еще жив?

– Не знаю. Лет 10 назад в бар принесли коробку с этими тетрадями и фотографиями. Наверняка их Ёдзо отправил, но на ней ни его адреса, ни имени не было. Я во время воздушной атаки смогла их с собой забрать, но только совсем недавно прочитала.

– Вы плакали?

– Нет… Грустно было, но ничего уже не поделаешь.

– Наверное, он уже умер, 10 лет все-таки прошло. Скорее всего, он отправил вам все это в знак благодарности. Местами он преувеличивает, но вам, похоже, пришлось несладко. Если все это правда, то я бы тоже отправил его в психбольницу.

– Это все из-за отца, – небрежно бросила она. – Тот Ёдзо, которого я знала, был очень кротким и славным. Вот если бы он не пил… Хотя нет, пусть и так… Прекрасный был мальчик, словно Божье дитя.

Хакама – японские мужские длинные широкие штаны в складку.

Кайданы – фольклорный жанр в Японии, призванный испугать слушателя.

Хибати – японская переносная жаровня для обогрева.

Юката – традиционная японская одежда, представляющая собой летнее повседневное кимоно без подкладки.

Сетоку Тайси – японский принц-регент периода Асука (538–710 гг.).

Сякудо – сплав золота и меди, цвета розового золота.

Прим.: Рис с овощами и креветками, покрытыми тонким слоем теста.

Танка – японская поэма из 31 слога.

Сируко – сладкий суп, который готовится из красной фасоли адзуки, обжаренной в сахарном сиропе, с добавлением моти.

«Дзёси Икита» (情死、生きた) – «выживший самоубийца», главный герой подобрал псевдоним, похожий по звучанию с этой фразой.

Камакура – район рядом с Токио.

Нанива-буси – популярное японское искусство рассказа, часто трагического, сопровождаемое аккомпанементом сямисэна, трехструнного музыкального инструмента.

Бива и сямисэн – похожие музыкальные инструменты. Предположительно, герой упомянул первый из-за созвучия слов.

Сётю – крепкий японский напиток из риса, ржи и сладкого картофеля.