© Нарин А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Гаятри рассказывает о своей семье и Фатиме

Вымотанная за ночь, я собиралась на работу, густо наносила пудру, подводила глаза, клеила точку бинди на лоб и с ужасом думала о том, как понесу Девику младшей невестке. Даже если дочка мирно спала, я шла в большой дом точно на казнь.

– Супрабхат[1], сестрица, – говорила я робко.

– Супрабхат, – бросала младшая невестка. Видно было, что и она издёргана, собирает своим сыновьям завтрак, а школьный кеб уже едет по переулку. – Положи её на софу, провожу мальчиков и возьму.

– Спасибо тебе, сестрица, – бормотала я, опуская дочь на гору мятого белья, и выходила, стараясь быть незаметной, молясь, чтоб Девика не раскричалась.

Если бы Джатин не заболел, разве пришлось бы мне работать?

До рождения дочери мы с Джатином представляли семейные прогулки, пикники на траве, качели из баньяновых корней, купание в розовом тазу, покупку маленьких браслетов и платьев. Всё оказалось не так. Жизнь проносилась в ядовитом тумане. Но это не значит, что я не любила дочку. Я не представляла своей жизни без неё, готова была стерпеть всё. В выходные я носила её на руках в магазин, покупала разные игрушки для младенцев. Эти дни были похожи на проблески счастья, хотя Девика заливалась и орала, теряя голос. Ни бутылочка, ни укачивание не утоляли её огромного горя.

В тот день я была настолько обессилена её ночными криками, что мне хотелось прийти на вокзал, лечь в зале ожидания и провалиться в сон до самого вечера. Спать под стук колёс, под электрический голос, объявляющий о прибытии поездов. Но нужно было сдавать просроченный проект. Шеф постоянно меня ругал, забыв обо всей хорошей работе, которую я выполняла раньше. Мне было так грустно, жалость к себе мутной водой стояла в сердце: меня едва терпят во всём мире, я нужна только Джатину и Девике, и ради них я борюсь, хотя кровь едва циркулирует.

На работе я закрылась в кабинке туалета и, положив голову на колени, немного поспала. Мне даже стало легче, и я закончила проект конференц-зала гостиницы. Едва пережив остаток дня в офисе, заехала в госпиталь к моему дорогому мужу и вернулась домой. Сунула руку между решётками, подняла засов калитки.

Страшная тишина обрушилась на меня, как пощёчина. В окнах застряла темнота, двери были закрыты. Не слышно ссор племянников, рокота телевизора, разговоров. Я шагнула внутрь – никого. Полоска света рассекла комнату пополам. Слабый сквозняк прошёл по дому, коснулся занавесок, страниц в журналах.

Из своей каморки показалась, ковыляя, тётка Джатина.

– Украли девочку, – сказала она, – наши поехали в участок. Только Джатину не говори, не сообщай пока, ему и так несладко. А тебе нечего было заводить игрушку, раз она не нужна.

Пульс стал таким громким, вот-вот разобьёт череп. Я быстрым шагом бросилась через кварталы. Мужчины на мотоциклах таращились на меня, единственную женщину на улице в этот час. Я ворвалась в грязную темноту парка, посреди которого торчал уродливый глобус. Обошла этот глобус, с нелепой надеждой найти хоть что-нибудь – носочек или шапочку.

Они всегда гуляли в этом парке, глупая младшая невестка, её сыновья и моя дочка. Пока эта идиотка отвлеклась, Девику унесли. Конечно, невестка не следила, ведь это не её ребёнок; наверно, она даже была рада, что малышку забрали.

Я знала, что полиция ничего не сделает. Зря наши пошли туда, только потеряли время. Я вернулась домой и позвонила по номеру, который за девять месяцев выучила наизусть, сказала, что заплачу за помощь.

Моего дорогого мужа я знала ещё до рождения. Наши дома стояли рядом в Талси-нагар. Отцы и дядюшки вместе ходили в чайную, играли в карром[2] и в карты. Старики выносили табуретки и сидели у дверей до ночи, женщины вместе смотрели телевизор.

Я плавала в животе, слушала, как моя мама жуёт и глотает жареное тесто, а Джатин елозит на коленях своей матери. «Пойдём в парк, сестрица, пусть Джатин побегает», – говорила моя мама, и мы шли в конец квартала – там находился парк. Меня качало в околоплодных водах, как рыбку в полиэтиленовом пакете. Я слышала, что Джатин кричит и смеётся, гоняется за белочками и попугаями. Мы с ним были близкими людьми уже тогда, до моего появления, и потом, когда играли в тени наших домов. И после, когда нас навечно сблизил яд одной декабрьской ночи.

В ту бесконечную ночь медленные ветры дули на север. Шакти-нагар, колония Рисладар, дома у железнодорожной станции стали районами мёртвых. Хуже всех пришлось жителям трущоб у подножия фабрики – они очутились внутри облака.

Нашим семьям хватило ума не идти в кварталы, на которые «Юнион Карбайд»[3] выворачивало токсичной рвотой. Хотя отрава затекала в узкие переулки, окна, щели, мы не погибли, как жители северных районов. Наши дома находились на западе города, и это нас спасло.

В ту тихую ночь я спала на полу у кровати мамы и папы. Соседи постучали в дверь, стали звать отца. Голоса были знакомыми и не испугали нас. Родители поднялись, перешагнули через меня и открыли дверь. Я тоже встала, ступила босиком на бетонное крылечко. По улицам крался нежный туман. Свет в храме превратился в зыбкую точку. Фонарь над входом в дом Джатина растёкся в блёклое пятно.

На мгновение я застыла от волшебства и таинственной красоты. Но тут же мне обожгло глаза, будто кто-то рассыпал в воздухе специи. У меня запершило в горле, взрослые тоже закашляли, стали тереть веки. Острая приправа проникла в грудь, на сетчатку глаз, попала в кровь. Взрослые говорили, что где-то горит склад пряностей.

Тогда ещё никто не думал на фабрику. «Юнион Карбайд» в то время не был чем-то важным – обычный завод среди города. На него никто не обращал внимания, если не работал там. Но именно фабрика прославила Бхопал, Город озёр, а вовсе не его поэтичная природа и древние мечети.

В ту долгую ночь воздух был густым, заколдованным. Весь город плавал в околоплодных водах. По улице скользили полутени, образы людей. Их становилось всё больше, они сливались в рыхлую массу, закрашенную тьмой и туманом, текли на север, к больнице, к вокзалу. Кто-то из мужчин нашей семьи, опасаясь смятения толпы и паники, решил, что нужно идти в другую сторону.

Мы ничего не взяли с собой, думали, что вернёмся утром. Тогда никто не думал о вещах. Да и дома внутри заволокло, ничего нельзя было отыскать.

Мы двинулись на трассу, за город, прижимаясь к стенам домов, чтобы нас не смели толпы. Я уже забыла, а Джатин говорил, что было очень холодно, но в то же время холод был словно где-то далеко. Меня и Джатина закутали в большие куртки взрослых и понесли на руках. Казалось, что мы пьём огонь. Лицо чесалось, словно от прикосновения к ядовитой траве.

Люди вокруг теряли сознание. Невестка из семьи Джатина сказала, что больше не может идти, её муж остался с ней. Больше их никогда не видели, даже тела исчезли. Моей маме было труднее всех, она останавливалась, сжимала пальцами мутный воздух. Она ждала тогда второго ребёнка. Это был мальчик, братик. Я читала потом, что плоды мужского пола умирали гораздо чаще, как более уязвимые и восприимчивые к потрясениям. В газете, которую я нашла в офисе общины, было написано так: «При любом внутриутробном шоке вероятность потери плода мужского пола выше». Когда я прочитала это, то порадовалась, что мой любимый муж к тому времени уже родился, успел стать самостоятельным существом.

Отец оторвал кусок своей рубашки, намочил в уличном кране и повязал маме на лицо. Мы продолжали идти сквозь агонизирующий город. В голове что-то нарушилось, я не воспринимала происходящего вокруг. Под ногами валялись потерянные туфли, шали. Умирающие собаки сучили лапами на земле. Бабушку вырвало, и для меня это оказалось страшней, чем задыхающиеся толпы. Мама совсем потеряла силы, отец поволочил её на себе. Люди опускались у стен, заходили в чужие дома и ложились там на пол. Джатин помнит, как один человек лёг на землю и засыпал себя листьями и мусором.

Мои глаза уже едва видели, яд забрался под веки. Я хотела, чтоб меня положили в колодец или выкопали мне яму глубоко в земле, только бы перестало жечь кожу, горло и глаза.

Внезапно сгустки тумана рассёк свет фар – ехал грузовик. Наши отцы и дядюшки стали кричать, хрипло, будто вороны. Я боялась, что их крик не достигнет шофёра. Но тот остановился и посадил нас. В кузове была женщина, она лежала в тёмной луже. Нам с Джатином велели отвернуться. Наши женщины завозились вокруг той, пытаясь помочь. Джатин держал меня за руку, я чувствовала, как ослабли его пальцы. Ночь по-прежнему казалась трагически волшебной.

Проехал джип, кто-то объявил в громкоговоритель: «Возвращайтесь домой, закройте окна. Мы контролируем ситуацию». Никто не слушал. А даже если слышал, то не понимал смысла слов. Вернуться было невозможно, каждый шаг причинял боль.

Внизу, у колёс грузовика, в тумане шевелились человеческие существа, закутанные в одеяла, похожие на призраков. Наш водитель больше не останавливался. Видно, хотел спасти свою жизнь. К рассвету он вывез нас на междугороднюю трассу. Мы сошли у ближайших домов.

В красном утреннем свете деревья скрючили узловатые ветви без листьев. На обочине лежал мёртвый телёнок. Все плохо видели, глаза превратились в щели на распухшей воспалённой коже. Отец Джатина попросил, чтобы нас впустили в какой-то дом на окраине. Хозяйка хотела дать нам молока, но оно оказалось зелёным, как свежий мох. Она вылила молоко на землю, дала нам чаю, но никто не смог пить – так горело горло.

Вечером мужчины попросили у соседей мопед и поехали в город за вещами. Вернувшись, они сказали, что там всюду тела, их никто не убирает. Все вперемешку: люди, собаки и коровы. Только мухи медленно ползают по ним. Видно, насекомым яд нипочём. Мужчины сказали, что деревья у наших домов засохли и плоды почернели. Больше мы не вернулись в Бхопал. После долгих дней рвоты и слабости мы все перебрались в Лакхнау, примкнули к общине пострадавших от аварии. Там мы и жили, когда случилась эта история с Фатимой.

Однажды мы с Джатином были в горах, в Уттаракханде[4], и вдруг пошёл снег. Я вытянула руку, на ладонь легли узорные кристаллы, безупречные слёзы бога. Я никогда не видела ничего подобного. Смотрела на них, как на самое прекрасное творение, но они стали таять от тепла моей кожи. Я подумала, что наша община подобна этим снежинкам.

Тают и исчезают мужчины и женщины, тихие и незаметные, умирают дети, которые никогда не были в Бхопале, но родились от тех, кто жил там. Иногда смерть перескакивает через поколение, как хищник, и внезапно начинают болеть внуки тех, кто дышал воздухом декабрьской ночи. Уходят активисты, всё меньше людей борются за справедливую компенсацию, пишут разоблачительные статьи, дают интервью. Я боюсь, что однажды мир совсем забудет о нас. Мы держимся вместе, мы дрейфуем, как прокажённые, которых посадили в лодку и отправили в океан.

Мы выручаем друг друга. Помогаем детям с хрупкими вывернутыми конечностями, тем, кто не может отличить день от ночи, с аутизмом, умственными отклонениями и серьёзными трудностями в обучении. Помогаем взрослым с раком сетчатки, всем, кому тяжело работать из-за странного изнеможения. Мы поддерживаем тех, кто потерял близких, а это случается постоянно. Бхопал никогда не останавливается, он пожирает новых и новых людей. Вы понимаете, что значит Бхопал? Он просочился в будущее и кончится только смертью последнего человека.

В то декабрьское утро, обожжённое ядом, мы сидели на полу в чужом доме возле междугородней трассы. Я расчесала себе уши до крови, Джатин не выходил из туалета. А маме стало совсем плохо, она сжимала зубами пыльную дупатту[5] и смотрела на меня с тоской и жалостью. Врачей и «Скорую помощь» найти было невозможно – все отправились на место аварии. Папа снова попросил у соседей мопед и повёз маму по ближайшим городкам. Они проехали один, другой город, все больницы были переполнены. Тогда они повернули в деревню, где был только ветеринар. Он и принял дитя, но малыш, мой младший братик, крепко спал. Я навсегда осталась единственным ребёнком.

Пока я росла, родители с тревогой думали: «Какой же изъян проявится в нашей Гаятри? Что же с ней будет не так?» В детстве я часто ловила на себе их взгляды: они смотрели, будто ждали, не отрастёт ли у меня хвост, не выпадут ли волосы. Мне было даже смешно: «Ну чего они так боятся?»

Я была здоровой девочкой, внешне не отличалась от других детей. Только кожа желтовата и белки глаз мутные, возможно, из-за ожога. Я чаще простужалась, отставала в школе, даже два раза сходила в пятый класс, но благодаря своему прилежанию справилась с учёбой, окончила колледж. Эти небольшие сложности казались ерундой по сравнению с тем, что происходило в общине, и с теми, кто не смог уехать из Бхопала. До нас доходили газетные статьи и слухи о слепцах, сумасшедших, женщинах, которые рожали чудовищ. Родители смотрели на меня и радовались, что всё обошлось. Но яд всё это время жил во мне и разрушал моё тело.

Мои родители ушли из жизни рано: оба заболели раком. Община предложила мне выйти за Джатина. Наши главные сказали, что он проверялся у врачей, с его здоровьем, в том числе репродуктивным, всё хорошо. Родителей Джатина тоже не стало, он жил с дальней роднёй, седьмой водой на киселе. Эти его родственники были из Лакхнау, все крепкие и сильные. Я боялась, что они не одобрят девушку с отметиной Бхопала, но они приняли меня дружелюбно.

Нашу свадьбу отмечали всей общиной. Кажется, в тот прекрасный день я даже видела маму и папу в праздничных огнях, среди уставших от болезней, но радостных людей. Наша свадьба всем давала надежду. Она значила больше, чем весёлая церемония, понимаете?

Мы поселились в колонии Бумажной фабрики – это кварталы для работников умственного труда между старым и новым городом. Родственники Джатина жили в большом доме в два этажа, а мы в другом, с одной спальней. Чтобы зайти к нам, нужно было обойти главный дом, пройти через внутренний дворик с высокой оградой, изуродованной колючей проволокой для защиты от воров. В ограду вдавливался старый баньян, чьи летучие корни меланхолично свисали. Я мечтала привязать среди этих корней колыбель нашего ребёнка.

В первые дни после свадьбы над постелью висели бордовые воздушные шары, перевязанные золотыми лентами. Ленты стекали с потолка, как баньяновые корни. Мы с Джатином бросались под это праздничное облако. Мы не стеснялись друг друга, потому что всегда жили рядом, росли в одной общине. Наши тела были заранее близки. Мы будто продолжали оставленную в детстве игру. Днём касались друг друга через окно прачечной, дурачились среди ветвей, с нетерпением дожидаясь ночи, когда из большого дома раздаётся только тихий рокот телевизора.

Я думала, что вот-вот во мне появится новая жизнь, микроскопическая планета с тончайшими прожилками вен и нервов. Но ничего не менялось. Сначала я не думала об этом, но постепенно во мне разрастался страх: так не должно быть, здесь какая-то ошибка.

Тогда в некоторых аптеках стали появляться тесты на беременность, я покупала их каждый месяц. Аптекарь взглядом желал мне удачи. Но через месяц я снова возвращалась. Потом мне стало стыдно перед аптекарем, я начала покупать тесты на других, дальних улицах.

А свадебные шары постепенно сдулись, их мёртвая блестящая кожа долго валялась под баньяном.

На нашей узкой кухне я готовила только чай, а есть мы ходили в большой дом. Там на нас смотрели хитро, игриво, как на актёров народного театра, которые должны спеть или сплясать. Все ждали, что мы сообщим новость о ребёнке. На встречах общины нас встречали уже как делегатов научной конференции, что приехали выступать из-за границы. Мы были упованием для измученных людей.

Я не представляла, что говорить тем и другим. Джатин был здоров, об этом все знали. А я ездила на автобусе в дальние аптеки, ходила к врачам, пила травы, купленные по объявлению в газетах. Жила женскими циклами, а не по обычному календарю.

Однажды на встрече общины с адвокатом, который вёл дело о компенсации, я листала папку с материалами. Взгляд зацепился за статью: «Данные свидетельствуют о том, что взрыв оказал неблагоприятное воздействие на женщин, в том числе на тех, кому на момент аварии было всего несколько дней от роду, а также на тех, кто пережил аварию внутриутробно, девочек и девушек разных возрастов. Авария на «Юнион Карбайд» вызвала высокий уровень бесплодия, мертворождений, ранней менопаузы, сбоев менструаций». Я спросила у юриста, что он знает об этом. Он рассказал, что многих женщин в Бхопале по-прежнему бросают мужья из-за того, что они не способны выполнять ожидаемые семейные обязанности. Так я поняла, какой изъян оставил мне город детства.

Теперь я делала тесты уже с остервенением, но в моей моче, конечно, так и не появился нужный гормон. Потом что-то надломилось в душе, и я стала бояться самой беременности. Думала: что, если у меня родится несчастное существо с искорёженными суставами, бессмысленным взглядом? Таких детей приводят на встречи в общину, они лежат на полу или сидят в колясках, как поломанные игрушки. Ничего не чувствуют даже к своим преданным матерям. Я уже не знала, что страшней – получить такого ребёнка или состариться бездетной.

Женщине труднее смириться, чем мужчине. Идея материнства закладывается в голову в самом начале жизни. Я, как все девочки, играла в кукольную маму, на сборах общины кормила больных детей с ложечки. Быть матерью казалось естественным, а не быть – чем-то разрушительным.

Джатин отвлекался на работу, он несколько раз получал повышение, так что сильно обогнал меня, потом перешёл в другую компанию, хотя начинали мы в одном кабинете. Я медленно падала в бетонный колодец.

Я завидовала девушке из офиса, которая забеременела вне брака и была вынуждена переехать в Дубай, подальше от осуждения. Соседям, которые без конца ссорились за забором, а их сын слушал крики. Мошенникам и проституткам, пьяницам, чьи дети играют у канав, засыпанных мусором. Я не понимала, как распределяется право иметь детей и почему все эти люди более достойны, чем я.

На старых улицах Лакхнау я смотрела на детишек в куцых футболках и заляпанных штанах, которых отправили побираться, едва они научились ходить. Я думала: вот, их матери не пьют витамины, не принимают аюрведические добавки, но эти дети вылупляются, как воробьи. Я спрашивала Джатина, можем ли мы взять такого ребёнка.

Джатин ничего не отвечал. Он записал меня на операцию. Отравленное тело трижды отвергло эмбрионы. Столько мучений, анализов, и всё зря. Я сидела в нашем дворе, летучие корни баньяна покачивались и чуть слышно скрипели. Я думала: «Зачем всё это? Для чего я живу?»

Родственники Джатина всегда дышали чистым воздухом в Лакхнау, у них дети появились легко и просто. Я покупала племянникам книжки и машинки, ждала, чтобы они пришли поиграть. Я бы почитала им, вдыхая голубиный запах их волос. Но в наш дворик малыши не бегали, всегда носились в палисаднике перед главным домом, там им установили качели.

Однажды через окно прачечной я услышала, как младшая невестка говорит своим сыновьям:

– Тёте и дяде грустно оттого, что птичка не приносит им ребёночка, не бегайте рядом с их комнатами.

Я подумала: «Какая она глупая! У неё что, булыжник вместо сердца?» После этого мне хотелось умереть, но я ничего не сказала Джатину, чтобы не расстраивать его ещё больше.

С каждым месяцем нам становилось всё трудней ложиться в общую постель. Мы устраивались под простынями и закрывали глаза, но сон не шёл. Мы реже и реже занимались любовью, потому что знали – это бессмысленно и ни к чему не приведёт. Удовольствие пропало, всё чаще мне казалось, что сухая бумага неизвестно зачем трётся о древесную кору.

Старый Лакхнау – город полумёртвый, в его трещины осыпаются хижины бедняков. Он похож на обнищавшего до последней степени аристократа. Но мы с Джатином любили ветхие кварталы, пёстрые от вывесок. Любили каждое здание, как человека со своей судьбой. Мысленно счищали пыль с разрушенных фасадов. Любовались тяжёлыми лепестками на воротах Руми, руинами Дворца зонтиков.

Так совпало, что мы оба изучали архитектуру, вместе начинали работать в компании, которая строит комплексы в Готми-Нагар для растущего как на дрожжах среднего класса. Старый Лакхнау, город навабов[6], умирал, новый город пил его соки. Мы с Джатином с увлечением создавали этот современный мегаполис, который отступал, брезгливо отворачиваясь от нищеты и ветоши старого Лакхнау.

Мы играли в преступников – воровали на погибающих улицах элементы декора, чтоб отдать их новым кондоминиумам и торговым центрам. Мы украли башенки вокзала для частного дома, у Бары имамбары[7] похитили лепнину для декорации подъездов элитного комплекса. Мы тайно унесли в своих блокнотах орнаменты, арки и витражи, пока они не раскололись на тысячу частиц цветного стекла и штукатурки. Элементы, инкрустированные в бетон, выполненные из современных материалов – металла и пластика, уже не казались крадеными. Заказчикам нравились наши изящные проекты, и мы любили свою работу, делали её с душой.

Люди говорят: построенные дома для архитектора – как дети, книги для писателя – всё равно что сыновья и дочери. Потомство – сотканные кашмирские ковры, сари из Бенереса с расшитой каймой, рисунки паттачитры[8]. Но это полная ерунда. Книга – не ребёнок, макет не скажет тебе «мама», а картина не обнимет маленькими ладошками. Даже обожаемая работа не могла заменить мне прикосновения к родному человечку.

Как-то мы стояли на торговой улице Хазратгандж, перерисовывая рассыпающуюся галерею, и я предложила Джатину развестись. Он захлопнул блокнот, поволок меня в какую-то сумрачную чайную и там, глядя в глаза, сказал, чтоб я не смела никогда произносить такое.

– Гаятри, мы были предназначены друг другу с рождения, мне без разницы, есть дети или нет. Ты со мной, и мне этого достаточно.

В его карих глазах появились тонкие красные нити.

Холодный воздух ударил мне в горло. Было стыдно плакать в чайной, под взглядами всех этих людей в кофтах, залатанных на локтях.

– Хватит, Гаятри, наплевать на это всё, давай жить, – сказал Джатин.

Но мне было не плевать. Я не могла думать ни о чём другом. Я уверенно шла к краю бездны, когда нас с Джатином пригласили в общину и предложили помочь. Активисты собрали для нас деньги. У нас были и свои накопления, всё-таки мы оба работали и почти не тратили. Мы не ездили в путешествия, только раз были в Уттаракханде и видели снег в крошечном городке у облаков. Не покупали дорогую технику и мебель. Только золото иногда, браслеты, кольца. Мы боялись, что может случиться какая-то беда. Не говорили об этом прямо, но всегда думали об этом. А тут старшие в общине сами предложили деньги из фонда. Они сказали, что поедут с нами в клинику.

Так наше семейное дело стало делом общины. Я стыдилась, хотела, чтоб всё происходило только между мной и Джатином. Нет, точнее, я хотела быть в этом одна, как в туалете, когда проводила тесты. А тут получалось, будто ко мне в уборную зашла толпа. Но я настроилась пережить стыд. У меня будет ребёнок, придётся потерпеть.

Община взяла нас под покровительство, дала шанс нам и себе. Они выбрали нас, потому что мы были относительно здоровой парой, не отравленной метилизоцианатом до самого позвоночника, как другие. Люди устали и иссохли от многолетнего горя, им нужен был родник, из которого можно пить.

Активисты общины поехали с нами в Дели. Эти люди много лет вместе с адвокатами боролись за справедливую компенсацию жертвам, ходили на митинги и тут снова взяли инициативу в свои руки. Конечно, мне хотелось приехать в клинику тихо, с Джатином, поговорить с суррогатной матерью, узнать, что она за человек. Но попросить старших, чтоб они остались дома, было немыслимо. Их лица светились радостью, они взахлёб говорили о ребёнке. К тому же они уже внесли предоплату в клинику, оплатили проживание и улучшенное питание этой женщины, суррогата, а также «повышенное медицинское обслуживание» – до сих пор не знаю, что это такое. По сути, я в той поездке была не нужна. Все формальности уже уладила община. От моего организма взять было нечего, требовалось только участие Джатина.

Но я поехала, потому что всё-таки речь шла о моём ребёнке. Кто бы ни платил, кто бы ни устраивал всё это, я должна была стать матерью этого малыша. Мы ехали на машине Джатина и к утру добрались до Дели. В предрассветной столице мне стало нехорошо, казалось, все на улицах знают, куда мы направляемся. Чудилось, что бездомные смеются, шевелят ртами, грязными от пана[9]: «Вот едет Гаятри, подделка, пустая оболочка, у неё внутри ни черта нет». С каждой минутой рос стыд за то, что я нанимаю женщину, которая выносит моего ребёнка, и что мы едем за ним, как на базар.

Клиника была где-то на окраине Дели, и мы долго плутали по закоулкам. Я подумала: «Можно ли вообще доверять такой клинике?» Активисты, словно услышав мои мысли, сказали, что клиника работает уже давно и цены приемлемы.

В холле мне казалось, что камиз надет на мне задом наперёд, бельё торчит, шальвары сзади грязные. Хотя на мне был аккуратный хлопковый костюм, который лишь слегка помялся в дороге. И волосы мои казались мне лохматыми, в веточках и гусеницах, хотя я тщательно расчесалась в машине.

Хозяин принял нас, как дорогих гостей. В его кабинете было множество вещей с разных концов Азии. Утренний свет падал на могольские миниатюры, серо-голубой ковёр, бронзовых черепах. Мы словно оказались в зачарованном мире, и сам хозяин сказал мягким, как его шерстяной ковёр, голосом:

– Вам нечего смущаться, Гаятри. Не тысячи, а миллионы женщин проходят через подобное прямо сейчас. Вы пережили страшную техногенную катастрофу, не меньшую, чем Чернобыль и Хиросима. Для нас честь помочь вам. Мы все здесь как одна семья, все наши помощницы живут ради этого.

Я не знала, что ответить, и просто кивнула. Потом нам показали Фатиму. Нас познакомили как-то бегло, уже не в кабинете, а у лестницы. Мы едва успели поздороваться, как хозяин сказал:

– Пожалуйста, Фатима, не будем утомлять тебя, можешь идти в процедурную.

Маленькая проворная санитарка подхватила её под локоть.

– Пусть отдохнёт, ей тоже многое предстоит, – сказал хозяин.

Я смотрела, как она поднимается. Круглые бёдра качались под платьем, натягивали ситцевую ткань. Я подумала: «Какая же она прекрасная, сильная, какая молодая». Мне стало грустно, что я потратила столько времени на ожидание, моя молодость рассыпалась, как фасады старых домов. Я поблёкла, моя кожа увядала. С Фатимой нас разделяли эпохи. Она состояла из свежего молока с куркумой. Я подумала, что хозяин не обманул, он и правда выбрал очень крепкую, очень здоровую женщину. Тогда уже я начала ревновать к ней ребёнка. Я была даже рада, что нам не пришлось долго разговаривать.

Мне дали чаю и сладостей, а Джатин ушёл на процедуру в соседний кабинет. Было отвратительно думать, что ему включат неприличный фильм или дадут журналы с голыми женщинами. Горько от того, что доктора сочли меня настолько некрасивой и непригодной, что не позвали в кабинет вместе с мужем. Мне было очень больно. Сердце скручивалось, как мокрая тряпка. Я ревновала к Фатиме и Джатина.

Я выпила ещё чаю и поела. Постаралась успокоиться. Коснулась своего живота, словно во мне зерно, которое нужно согреть, чтоб оно проросло.

Моё имя приглашает во дворцы, где на потолках сплетается узор тонких стеблей, где луна отражается в воде купален, а в луковичные окна лезут красные цветы гульмохара. Такой задумывалась моя жизнь родителями. И вот в дни ожидания нашего ребёнка она стала такой. Мир развернулся прекрасным полотном, сотканным богами, волшебной легендой, которая происходит наяву.

Мы с Джатином ездили на рынки и в магазины. По дороге раздавали деньги нищим детям, и они слетались, как птицы на рис, приманивали и других детишек в шлёпанцах на босу ногу, в грязных растянутых кофтах и платках. Они курлыкали: «Мадам, мадам», трясли ладошками, будто сломанными крылышками. Джатин покупал им хлеб, выгребал из кошелька всю мелочь. Мы были так счастливы, что хотели разделить свой свет со всеми попрошайками, таксистами, продавцами газет и сладостей.

Мы выбирали костюмчики, одеяльца, ещё не зная, мальчик будет или девочка. Это не имело значения, мы сразу любили этого ребёнка, боготворили его. Цвета для детской одежды мы выбирали красные и жёлтые, как специи, которые наконец осыпали нашу пресную жизнь.

Между нами возникла сумасшедшая страсть, как у солдат, которые отслужили много лет на пустынной границе. Внутри меня потекли неведомые раньше реки. Моя кожа светилась, я располнела, так что люди стали спрашивать: «У тебя хорошие новости?», и я таинственно кивала. Да, так было. А теперь я снова рассыпаюсь, как ветхие дома, оставленные жильцами.

Мы никогда не задумывались, почему хозяин клиники не дал нам выбрать суррогата. Мы даже не знали, что у нас есть выбор. Мы слышали, что некоторые люди становятся очень близки с женщинами, которые вынашивают им ребёнка. Но хозяин изначально провёл между нами и Фатимой черту, дал понять, что мы люди разного сорта и сближение станет помехой для дела.

Фатима тоже не стремилась общаться с нами. А мы… Пожалуй, мы смущались, робели перед ней. Стыдились того, что ей приходится выполнять за нас такую работу. Работу, в которую включены внутренние органы. Понимаете, это было за гранью того, к чему мы привыкли. Было мучительно, что мы обратились за таким «лечением», как назвали его врачи клиники. Потом, на фоне этой роскошной молодой женщины мы с Джатином смотрелись бледными потусторонними тенями и стеснялись самих себя.

Да, ещё я ревновала. Это тоже. Возможно, это главное. Я ревновала мужа к красавице, ревновала ребёнка к молодой матери. Я не хотела видеть ту, что меня раздражала.

Иногда на праздники неведомая сила тянула нас в Дели. Джатин заправлял машину, мы мчались по ночным трассам и наутро были в столице. Но войти в клинику не решались. Не сговариваясь, придумывали себе дела на Си-Пи[10], ездили смотреть могольские гробницы, сидели в ресторанах, нарочно оттягивая время. Бывало, под вечер мы всё же собирались навестить Фатиму. На подъезде к Мехраули мой муж говорил:

– Не будем её беспокоить, вдруг она уже отдыхает.

Я соглашалась не тревожить её, мы завозили пакеты с гостинцами, передавали охраннику у двери, но в саму клинику никогда не заходили.

Понимаете, не существует правил насчёт того, как нужно разговаривать с суррогатной матерью. Как с богиней? Как с прислугой? Никто не знает. Что-то подсказывало мне: мы будем злить Фатиму и от этого станет хуже нашему ребёнку.

Хотя, конечно, мы очень хотели посмотреть, как он растёт. Мне казалось, его душа во мне, а тельце – в Фатиме. Иногда я думала, что нас связывают невидимые провода и ребёнок существует в каждой из нас. Во снах я была беременной, просыпалась, чтоб напиться воды, и ощущала, что живот растёт, поднимается во мраке. Утром я чувствовала лёгкую тошноту и слабость, опаздывала в офис и добиралась на такси.

Мы просили хозяина, чтоб нам присылали данные УЗИ, все медицинские отчёты. Оказалось, то, что родители не видятся с суррогатными матерями, – обычное дело. Многие заказчики из-за границы прилетают только в начале и возвращаются к родам. Мы подумали, что это правильно: если Фатима не будет нас знать, то не станет много думать о ребёнке потом, когда мы заберём его. Какие наивные мысли рождались в наших головах. Мы сами были двумя детьми, которые потерялись в парке.

В некоторые дни я тревожилась: «Вдруг она плохо выносит моего ребёнка». Я не знала, что такое «плохо», но считала, что я сделала бы это лучше, если бы могла. Под «лучше» я имела в виду не питание и отдых, нет, – мы знали, что в клинике дают всё необходимое. Это было о чувствах, о связи.

Также я думала о стыде как о чём-то, что свалится на нас всей тяжестью после рождения. Спрашивала мужа:

– Джатин, что мы людям скажем? Ладно в общине, но остальные. Соседи, коллеги видят, что я хожу на работу, я не беременна. Откуда мы взяли ребёнка? Из приюта? Будут разговоры.

– Мы ничего не будем говорить людям. – Джатин обводил в воздухе невидимый круг.

Перед сном я вышла почистить зубы у раковины под баньяном, когда младшая невестка закричала из прачечной:

– Джатин, тебе человек звонит.

Я всё поняла, наспех сполоснула рот, сплюнула. Пена зубной пасты потекла по стволу и летучим корням. Я бросилась за Джатином в большой дом. До того я меняла бельё на постели, так и забыла ворох во дворике у стены. Бельё потом намочил дождь, и оно покрылось плесенью.

Хозяин клиники заорал в трубку, будто между нами не шесть часов по национальной трассе, а целый океан. Он просил прощения за внезапность:

– Обычно мы такого не допускаем, но природа порой оказывается сильней наших планов.

– Да, да, конечно, – бормотал Джатин.

Все мои косточки зазвенели, будто струны. Значит, у Фатимы начались естественные роды, а ведь мы должны были приехать на плановое кесарево. Так было написано в нашем договоре. В животе у меня начались такие рези, что я едва могла ходить. Провода, которые связывали нас с Фатимой и ребёнком, искрили и брызгали током. Из большого дома я пошла к нам, держась за стены. Я подняла глаза: квадратик неба был наклеен над двором, как детская аппликация.

Я взяла сумку, собранную заранее, от вещей исходил свежий аромат стирального порошка «Нирма». Шатаясь, вышла на дорогу перед домом. Джатин пытался завести машину, я заметила, как дёргается его нога на педали.

– Давай поедем на автобусе, – сказала я.

Из большого дома мы вызвали такси. Родственники смотрели на нас, как на каракули своих детей, – с жалостью и снисходительной улыбкой. Такси опаздывало, мы боялись пропустить вечерний автобус. Пошли пешком по тёмной обочине, встретили таксиста по дороге – он запутался в наших улицах без названий, не смог отыскать дом.

Мы выехали на Фаизабад-роад. В свете фар поднимались облака пыли. Вечер казался жёлто-коричневым. У меня между ног будто бы проламывалась голова, похожая на ядро. Все органы скручивались в узлы. Я тихо попросила Джатина передать водителю, чтобы остановил у заправки.

Над бензиновыми колонками роились насекомые. В закутке уборной стоял острый запах, я закрылась дупаттой, из пор хлынул ледяной пот. Не знаю, сколько времени я провела в этой щели. Джатин стал дёргать за ручку двери, крючок прыгал. Я дрожащими руками помылась из ковшика, заляпанного мазутными отпечатками пальцев.

– Может, вернёмся? – спросил муж. – Завтра поедем, в крайнем случае на самолёте полетим утренним рейсом.

Я покачала головой: нет, нет, роды начались. Я не хотела, чтобы Фатима лежала рядом с нашим малышом, кормила грудью, трогала его. Нужно было забрать младенца сразу, как только он выйдет из суррогата. Я больше не хотела называть её по имени, вычеркнула его. Я боялась, что, если мы опоздаем хоть на минуту, наш ребёночек привыкнет к ней, будет считать её матерью.

В вечернем столпотворении такси едва двигалось, мы поздно приехали к мосту Матияри, откуда отходили междугородние автобусы. Джатин тащил сумку с детскими вещами. На ней оседали пыль и выхлопные газы. Я ковыляла за мужем, согнувшись. Мы искали автобус на одной, потом на другой стороне моста. На огромной магистрали торговцы, бродяги, автомобили слились в гремящий поток. Тьма была разорвана на клочки светом фар и лампочек с лотков. Мы потеряли наш автобус, пропахли бензином и дымом. Я боялась, что ребёнок не захочет идти к нам после тёплого чрева суррогата, в котором, должно быть, царит аромат лаванды и париджата[11]. Я заплакала от нашей ничтожности: «Мы опоздаем, ребёнок никогда не полюбит нас».

– Ну что ты плачешь? – сказал Джатин. – Сейчас найдём другой автобус.

Мы нашли ещё один слипер[12] до Дели. Забрались на верхнюю полку, под потолок, обклеенный золотистой плёнкой. Вокруг летали москиты, звенели и кусались. Джатин сразу уснул, а я не сомкнула глаз в ту ночь. Всё думала: «А что, если она не родит нам ребёнка? Если возьмёт деньги, а ребёнка не будет? А если они оба умрут?»

Электрические разряды носились по моему телу. Фантомные боли вспыхивали в животе и бёдрах. Потом я вспомнила, что мы забыли позвонить в общину, возможно, этим мы обидели наших старших.

Перед рассветом мы сошли в Дели, где-то под эстакадой. На дороге шевелился мусор и одеяла, под которыми спали бездомные. Из остывающих костров тёк горький дым. К нам тут же ринулись озябшие рикши и таксисты, стали вырывать у Джатина сумку. Мне не хотелось, чтоб они трогали вещи моего ребёнка, те и без того потеряли свежесть. Джатин сунул сумку в ближайший «Хиндустан Амбассадор» с залатанными скрипучими сиденьями, и мы поехали в клинику.

У меня было плохое предчувствие. Я думала, что кто-то умрёт. Возможно, суррогат. «Только не наш ребёнок», – молилась я. Улицы из тысяч лоскутков убегали в глубокое чрево города. Нищие просыпались среди холода, окунались в ледяной смог. Вдоль дороги брела маленькая девочка с младенцем на бедре. Потом застонали минареты, в храмах запели мантры. Громкоговорители разнесли по закоулкам тяжёлый, дребезжащий звук.

«Грех, преступление», – стучало сердце. Я не знала, куда деться от предчувствия. Связь с Фатимой порвалась, провода вспыхнули и сгорели дотла. Что-то не то мы делали, какую-то страшную ошибку совершали. Мы должны были развернуть такси и уехать, не нарушать порядок. Мы, дети Бхопала, должны жить так, как было предопределено. Ведь нас с Джатином и поместили туда, в ядовитое облако, чтобы мы исчезли и не мешали другим.

Мы заняли слишком много места в мире, где и без того тесно. Даже на тротуаре и то негде спать. А мы сейчас принесём сюда ещё одного человека. Что он будет делать здесь, когда нас не станет? Ведь мы не проживём долго. Я хотела крикнуть всё это Джатину, но губы мои были сухими и тяжёлыми, как старые камни.

Мы вошли в клинику, бесприютность и ветхие клочья города остались позади. В коридоре стоял сладкий аромат масел, в нишах переливался свет.

– Вам нужно подождать совсем чуть-чуть! – Санитарка почти сомкнула большой и указательный палец, оставив между ними щель. С вытянутым вперёд лицом, она была похожа на ящерицу.

– Только отдайте нам ребёнка сразу, – дрожащим голосом сказала я. – Никаких прикладываний к груди, ничего не надо. Сразу принесите.

– Хорошо-хорошо. – Ящерка выставила вперёд маленькую ладонь.

– Может, выйдем на крышу? – сказал Джатин. – Подышишь, ты бледная.

Я покачала головой: не хотела больше смотреть на город из фанеры, бетона и тоски. Джатин пошёл узнать у врачей, как дела. Ящерка подала чай, я выпила его быстрыми глотками.

Чуть посидев, я решилась подняться в родовую. Когда я открыла дверь, мне стало жутко от клеёнчатого кресла, зелёной занавески, кусков марли, женских ног, между которыми торчало что-то уродливое, ужасающее. Меня затрясло так, что зуб на зуб не попадал, я вышла в коридор. «Неужели женщинам приходится проходить через такое?» Я забралась в кресло с ногами и замоталась дупаттой. Мне хотелось, чтоб принесли ещё чаю, но все занимались роженицами, их за дверью было две.

Я встала, чтобы найти горничную, но тут раздался гнусный крик, похожий на кошачий, а следом за ним другой. Тут я испугалась, что не смогу полюбить этого ребёнка, ведь это совершенно чужое существо. «Как отвратительно он вопит. Почему я раньше не думала об этом? Зачем согласилась?»

Но почти сразу нам и ещё одной паре, которые ждали в кабинете хозяина, вынесли два свёртка. Утреннее солнце пробилось через грязную вату смога, брызнуло в коридор клиники. Я заглянула в свёрток и поняла, что теперь у меня есть кто-то дороже Джатина, дороже всего в моей жизни.

Никто не любит слушать о чужих болезнях, и я не стану вам долго рассказывать, что случилось с моим милым мужем. Много лет он держался, как сильное дерево, но яд подтачивал корни, расщеплял кору. Все эти годы «Юнион Карбайд» продолжал жадно глотать жизни. Люди Бхопала гибли, незаметные, как микроорганизмы. Нам повезло, мы успели полюбить друг друга, создать много красивых зданий, пожить в уютном доме. Однажды даже видели снег. У нас появилась дочка, в которой мы души не чаяли, боялись дышать рядом, но Джатин уже не мог с ней играть. Почти сразу после того, как мы привезли малышку домой, он попал в госпиталь.

Девочку в общине назвали Девика, и мы, чтобы проявить уважение, согласились на это имя. Мы и так едва оправдались за то, что не сообщили о родах. Торжественного намаркана[13] мы не проводили – не до того было. Один из активистов приехал в дом, написал имя на рисе, который невестка высыпала на бронзовое блюдо. Но было не празднично, тревожно, зимний смог окружал дом со всех сторон.

Моя жизнь понеслась, как сломанная карусель: нужно было работать, ездить в госпиталь и ухаживать за младенцем. Община сразу подыскала нам няню, но счета за лечение были огромны, будто в госпитале лежал не Джатин, истощённый болезнью, а исполин, требующий слоновьих доз лекарства. Наши финансы быстро таяли. Община не могла нам больше помогать, они и так оплатили почти все счета, связанные с ребёнком. Услуги няни стали для меня слишком дорогими, я отказалась от неё. Я попросила младшую невестку забирать Девику в большой дом. У меня просто не было другого выхода. Невестка криво улыбнулась:

– Ладно, сестрица, ради Джатина посмотрю за ней, но у меня своих двое. Постарайся приходить пораньше.

В те дни я покупала невестке браслеты, серьги, раз принесла даже бенаресское сари из оранжевого шёлка. Младшая невестка принимала подарки, её губы ложились в неровную линию.

– Девочка кричит. Мои дети так не плакали. Это потому, что ты не кормишь грудью.

Какая глупая! Как можно говорить такое? Неужели я не кормила бы свою единственную дочь, если бы могла?

На работе люди чувствовали мою слабость, как стая чувствует раненое животное. Мне делали много замечаний, подчёркивали успехи других сотрудников. Намекали, что надо заниматься материнством, а не работой. Какие жестокие люди. Если бы была возможность, то, конечно, я сидела бы дома со своим долгожданным ребёнком. Но кто тогда оплачивал бы счета?

Да, качество моих проектов падало, я это видела. Всё валилось из рук, в голову ничего не приходило. Я выдавливала слабые идеи, как женщины, в груди которых перегорело молоко, пытаются нацедить хоть полбутылочки.

После работы я ехала в госпиталь, привозила Джатину еду, которую покупала в закусочных по дороге. Но у него не было аппетита.

– Оставь, Гаятри, дорогая жена, я потом поем, когда буду смотреть передачу.

Но ничего он не ел. Как-то я увидела, что всю эту еду запихивает в рот нищий у крыльца клиники. Никакие передачи Джатин не смотрел. Я спрашивала его, а он отвечал:

– Обычная болтовня, Гаятри, пустая болтовня. Лучше расскажи, как там Девика.

Я не хотела идти к ней, мне хотелось лечь рядом с Джатином и спать, спать, пока не кончится жизнь. Но я знала, что младшая невестка будет недовольна, будет ругать меня при всей родне:

– Что за мать? Зачем ей ребёнок, если она о нём не заботится? Подбросила мне и ходит развлекаться в офис.

А мне придётся молчать, потому что иначе с кем я оставлю дочь? Я и в доме стала слабым животным.

После госпиталя я ехала по вечерним пробкам на автобусе, заходила в дом, проглоченный сумерками. Младшая невестка совала Девику мне в руки, как надоевшую куклу. Дочка ворочалась и начинала вопить, едва мы вступали в наш дворик. Нужно было вскипятить воду, сделать смесь. Я заносила дочь в тёмную пустую комнату, устраивала её посреди кровати, включала телевизор. Бежала в кухню, готовила порошковое молоко. Она вопила, я делала телевизор громче, чтобы не слышать этот визг.

Дрожащими руками я совала ей в рот бутылочку. Девика жадно, с хлюпаньем глотала, смесь стекала по щёчкам. Её глазищи смотрели на яркие пятна в телевизоре и потом слипались. В эти секунды я чувствовала острую, удушающую нежность к ней. Мы засыпали – я прямо в камизе, в котором пришла с работы, она в пелёнках, иногда мокрых, но согретых теплом её тельца.

Мы спали, а по телевизору продолжали идти новости, сериалы, музыкальные клипы. Экран мерцал, по нашим лицам бегали цветные тени, пока в полузабытьи я не выключала его. В мире воцарялась тишина, глубокая, будто пещера, прорытая в плоти ночи. Мы спали на дне этой великолепной норы, я обнимала дочь ладонью. От её невесомого дыхания всё вокруг становилось тонким, как крылья мотылька.

Потом Девика ворочалась и, не открывая глаз, начинала вопить на высокой надрывной ноте. Я снова шла готовить смесь, спотыкаясь, ударяясь об углы мебели, как доходяга, который бродит в полночь по окраинам. Приносила тёплую бутылочку, взбалтывая её на ходу. Совала соску в распахнутый ротик. Девика выворачивалась, выплёвывала пустышку, выгибалась дугой и кричала, кричала, отчаянно, истошно и безутешно. Я знала – она зовёт Фатиму.

Человек под зимним одеялом рассказывает о недавнем прошлом и Фатиме

Лежу здесь, у стеклянной ограды. На ней разводы влаги и соли. Это дыхание людей окислилось, замутнило прозрачную чистоту. Уже несколько часов смотрю на это стекло в синтетическую щель – укрылся зимним одеялом, чтобы на меня поменьше пялились. Валяюсь, как мигрант из Кашмира, в грязных штанах и жилетке, голова обмотана шарфом. Я нарочно так вырядился. Слушаю, когда объявят мой рейс. Когда объявят, так и пойду в одеяле, хромая, а для верности закрою один глаз.

Не спрашивайте, куда полетит самолёт. Не узнавайте моё имя – теперь в документах всё равно написано другое. Я должен улететь, а тут пусть разбираются сами. Столько добра сделано, и что? Кто оценил? Кропотливая работа не нашла признания.

Что заказчики понимают в искусстве? Не могут по достоинству оценить миниатюру, узор ковра, звук фарфора, когда по нему тихонечко стучишь ложечкой. Куда уж им разобраться в красивых младенцах! Сколько раз я посылал мудрых моих помощниц искать самых лучших суррогатов по всем штатам. Как муравьи, бежали они во все концы – от Шимлы до Каньякумари, искали красивейших женщин. Времени мы не жалели. Кто ещё так делает? Ремесленники запускают конвейеры, с которых сходит штампованный товар. Завели инкубаторы, где плодятся неотличимые друг от друга птенцы, одинаково клюют зёрна, одни и те же мысли крутят в голове. Кто думает о генах, о будущем?

Мы работали аккуратно, вплетали в узор человечества лучших. Не всегда такое возможно за счёт эмбрионов, искусственного оплодотворения, всей этой суеты. Да и какую ветошь нам приносили? Молодые ведь редко приходят за такими услугами. Ждут до последнего, приносят свою требуху, пропитанную элитным алкоголем и сигаретами, а я должен из неё слепить кого-то очень выдающегося, умного и прелестного. И я леплю, никому не отказываю. Но для этого нужна живая плоть, золотые гены.

Иногда узор сплетается сам собой. Хорошо же получилось, что паре, которой не везло с прежними суррогатами, досталась Лила. А Фатима, предназначенная для них, словно по воле Аллаха попала к обречённым, которые в детстве вдохнули бхопальского облака. Заказчики, которым мы нашли Фатиму, внезапно захотели выбирать вживую, посмотреть девочек. Их можно понять, после всех этих сложностей. Фатима им нагрубила, а Лила была покладистой. Ну, они и взяли Лилу.

Тогда я решил предложить Фатиму этим несчастным из бхопальской общины. По виду они плохо соображали во всех наших делах. Конечно, я немного опасался, что индуисты не захотят мусульманку. Знаете, часто начинается нытьё: «Она ест говядину, что в её крови?» Но эти даже не спросили о религии. Они из тех, кто соглашается на то, что дают. Чересчур вежливые, привыкли терпеть. Они весь срок не появлялись в клинике, только женщина задавала по телефону обычные вопросы.

Но в итоге-то каждый получил здорового красивого ребёнка. Делийские нувориши хотели мальчика – Лила предоставила им сына. Измождёнышам нужен был хоть какой-то младенец, чтоб утешиться, – Фатима выдала им крепкую девчонку.

Деньги, правда, мне пришлось разделить не поровну, я доплатил Фатиме из денег Лилы за молчание. А Лиле пришлось сказать, что её малыш родился с дефектом. А где я должен брать деньги? Я не печатаю их на станке.

Я заплатил Фатиме, но ошибся. За десять лет практики в клинике и те четыре года, что я работал стажёром на фабрике младенцев в Ананде[14], ни одна женщина не боролась за ребёнка. Может быть, они страдали, сожалели, но уходили молча. У суррогатов свои семьи, они и приходили к нам ради лучшей жизни для них. Чаще заказчики отказывались от детей, особенно если получался сбой и малыш рождался с каким-нибудь синдромом. В таких случаях заказчики даже не просили деньги обратно, а бежали из клиники сломя голову. Суррогаты же никогда не требовали себе ребёнка. И вот пожалуйста, Биджоя привезла нам прекрасное существо с неподходящей историей.

Эта девочка, Фатима, зашла далеко, подняла много шума. Полиция, газетчики, сумасшедшие феминистки, активисты Бхопала, чиновники всех мастей – кто только не начал сновать по нашему тихому переулку. Ну, я попросил у одного сторожа старую одежду и купил билет. Моя семья уже улетела другим рейсом, врачи тоже разбежались кто куда. Карточки таких, как Фатима, мы сожгли, хотя там было написано всё как надо. Пусть теперь разбираются сами, без нас. Если делать всё как положено, человечество будет подобно тем калекам из бхопальской общины. А те похожи на духов-ветал, которые закапываются в землю возле кладбищ, а потом выбираются, чтобы вызывать выкидыши.

Что стало с беременными, которые ждали в общежитии, не знаю. Возможно, скоро в бедных районах родятся детишки с белой кожей, веснушками и рыжими волосами, малыши с азиатским разрезом глаз. Ну и остальные, они затеряются среди коричневых братиков и сестёр. Как их будут разыскивать заказчики – тоже не имею понятия. Клиника распущена. А вот если бы вы ценили нашу работу, то такого бы не случилось.

Самолёт задерживается из-за смога, я выглядываю из-под одеяла. Ноги тысяч людей идут мимо – тонкие щиколотки и полные икры, спрятанные в дорожных штанах, аккуратные пальцы в сандалиях и стопы с выпирающей вальгусной косточкой. Думаю, если бы заказчики давали больше времени, я бы отбирал суррогатов ещё тщательнее. Я смотрел бы на форму черепа, пропорции, даже на длину мизинцев. Но они иногда и девяти месяцев подождать не могли, хотели унести готового ребенка, едва зайдя в клинику.

Я говорил, что первые четыре года я работал в Ананде стажёром. Мой колледж закрылся, руководство испарилось вместе с деньгами. Я не смог стать врачом. Мама лежала в обмороке, я сказал: «Мама, я верну всё до последней рупии». – «Как ты вернёшь, сынок? Тебе придётся продавать обувь, подносить коробки и преклоняться, вдыхать нечистый запах». Уж не знаю, с чего матушка так решила. Уже скоро в маленькой гостинице мы с друзьями организовали первый заказ.

Я сам бродил по трущобам. Ради прекрасных лиц пробирался через свалки, мимо собачьих стай. Бывало, иду, брезент шевелится от горячего ветра, в узкой щели между лачугами полумрак. Тут внезапно лицо с великолепными скулами покажется и исчезнет за занавеской, тяжёлой от пыли. Тонкой рукой коснётся грязной стены настоящая Шачи[15], прикроет губы пёстрым платком. Вдоль канавы, в которой плавает мусор, словно в танце пройдёт махарани с тазом на голове.

Таких красавиц я искал. Но случалось, слишком симпатичная женщина могла и не понравиться мадам заказчице. На этот случай я держал несколько суррогатов попроще. Но как правило, женщины, даже ревнуя, не отказывались от красоты. Просто после родов просили скорей отдать ребёнка и сразу надёжно прятали его от нищей матери за оградами особняков.

Заказчиков с каждым годом становилось всё больше, люди писали из других стран. Нам платили через хавалу[16]. Мы оказывали трансграничную медицинскую помощь. Наша цена «под ключ» была меньше четверти цены в Америке, только без проживания и питания суррогата. Да и ещё никаких строгих правил. Сколько эмбрионов хотите, столько и подсадим. Хотите смуглого младенца – пожалуйста, хотите белого, как мрамор, – милости просим. Делать ничего не надо, выпейте чаю, а потом езжайте посмотреть Тадж-Махал в Агру и дворцы в Джайпур. Я заключил договор с турагентством, чтоб заказчики могли отдохнуть и получить хорошие воспоминания. У нас даже был свой фотограф, он снимал заказчиков у архитектурных памятников, а потом вместе с ребёночком.

Дела шли в гору. Мы перебрались в большое здание. У меня появились агенты, новые врачи, медсёстры. И конечно, люди, которые охраняли наш радж плодородия. Лаборатория, палаты, кабинет УЗИ, общежитие для суррогатов. Кому от этого было плохо? Одни несчастные получали детей, другие – деньги. Всё работало, как смазанный механизм. Всем было хорошо.

Собственные дети суррогатов поступали в частные школы, у них в домах появлялись телевизоры, книги, хорошая одежда. Да что и говорить, суррогаты, которые приходили несколько раз, переезжали из хижин в новые дома. Мы сохраняли семьи обеспеченных, но бездетных людей. А что, лучше было бы, чтобы мужья заводили на стороне вторую семью? В древние времена по закону «Манусмрити» человек мог взять вторую жену, если первая бесплодна. И вторая жена с сыном имели преимущество, если в первом браке не было мальчика. Думаете, в голове у людей что-то сильно изменилось?

В глухих деревушках и в наше время родственники идут в семью бесплодной жены и просят дать замену. Или брат мужа заглядывает ночью к снохе. Никто не должен знать, если не получается у мужчины. Мужское бесплодие – табу и среди богачей. Жена берёт на себя вину и молчит.

В нашей стране бездетность – большое горе. Никто не придёт к человеку в старости. Общество терзает таких женщин, жизнь в семье становится невыносимой. Женщины живут с чёрной печалью в сердце день за днём. Подруги и соседки считают её незрелой, эгоисткой, неспособной понять ребёнка. Они обсуждают детские сады, музыкальные классы. А она стоит и не знает, что сказать. Разве это хорошо? Усыновлять долго и мучительно, тем более неизвестно, кого в итоге передадут. У нас в клинике всё было быстро, меньше года, и уставшие люди получали своего наследника.

Ну вот, объявляют наконец посадку, я сворачиваю одеяло и иду в очередь. Не просите, не скажу, куда летит мой самолёт. Но в той стране тоже полно бездетных и прорва бедных, а вести дела я умею. Так что за меня не волнуйтесь. До свидания!

Лила рассказывает о Фатиме и других женщинах

На меня летела водяная пыль, а Фатима желтела и дрожала от холода.

– Ужас, всё равно что на улице мыться, – бормотала она.

Её широкая спина покрылась гусиной кожей. На позвоночнике сверкал красный глаз уродливой подвески в виде рыбы. Фатима перевернула её, пока мыла себе впереди.

– Споласкивайся скорей и выходи.

Я обращалась к ней, как к младшей сестре, держала пёструю простыню, загораживала её от других женщин. Те сидели на корточках возле вёдер, не снимая дешёвые сари, тёрли друг другу открытые участки спин и плеч. Мокрая синтетика прилипала к телам. По полу текли струи серой пены, уносили за собой волоски. Гудело эхо ожесточённой стирки и разговоров.

Нагреватель воды едва работал: пустит тёплую струю, и снова льётся ледяная. Босые ноги Фатимы нетерпеливо переступали по кафелю.

– Лейла, – она произносила моё имя по-арабски, с выдохом «а» на конце, – пожалуйста, попроси Риту, пусть принесёт горячую воду из кухни, терпеть нельзя, да мне и волосы не промыть.

Такая она была нежная. Понятно, у них в Керале и зимы-то не бывает. Я попросила одну женщину подержать ей простынь. Фатима не могла стоять голой на глазах у стольких людей, пусть и таких же женщин, а мыться в одежде казалось ей диким.

Я подняла подол, перешагнула серые пенные ручьи, обошла мокрых соседок. Многие в первый раз попали в настоящую душевую. Прежде они купались лишь в старых храмовых прудах, в реках, по которым плывут бензиновые разводы и пластик. Ополаскивались в утренних сумерках, до пробуждения мужчин. Эти женщины посмеивались над чувствительностью Фатимы, но тихо, с уважением и восхищением.

Я принесла ей тёплую воду. Я жалела её, возилась с ней. Очень она была молода для всего, что с нами там происходило. Мы оберегали её, просто потому что она ещё девчонка. Хотя не глупая, нет, себе на уме.

Зубы Фатимы стучали так, что, казалось, расколются друг об друга. Я помогла ей смыть шампунь с жёстких, как проволока, волос и скорей набросила на них полотенце. Она натянула на влажное тело ситцевое платье с бордовыми узорами. Нам всем выдали такие, похожие на домашние сорочки. Мне – серую и розовую, в мелкий узор. Эти расцветки совсем мне не шли. Мне всегда подходили оттенки мха, пыльной листвы. На праздники – нефрит и опалово-зелёный. У меня дома много платков таких цветов, я ношу их с камизом и джинсами. Зимой сверху надеваю тёплую куртку. До того как связаться с клиникой, я любила сочетать вещи. Любила ходить по улицам, чтоб люди глазели и думали: «Вот Лила идёт, ни стыда ни совести. Дети от разных мужей». Любила, чтоб мужчины скорбели оттого, что дети мои не от них.

Пока я помогала Фатиме помыться, Хина уже приготовила нам чай, принесла на подносе стаканы из столовой, поставила на кровать. Риту устроилась с ногами на постели, свежая Фатима – рядом, вся в химическом аромате шампуня, как пластиковый цветок. Мы ещё в самом начале сдвинули наши четыре койки так, что получился уголок вроде комнатки. За долгие месяцы мы, четверо, стали как семья. Иногда, правда, раздражались друг на друга, но каждая умела урегулировать – вовремя принести воды, если подгорает.

Не думайте, что мы объединились из-за религии. Риту же из индуистской семьи. Да и Фатима, мусульманка из Кералы, – не то же самое, что девушка из исламского гетто в Джайпуре, как Хина. И уж конечно, культура каждой из них далека от того образа жизни, что я веду в Дели.

Не мне вам рассказывать, что керальские мусульмане маппила, к которым принадлежит Фатима, далеки от северных ортодоксов. Маппила не живут в сегрегации, им без разницы, едят ли соседи свинину. Они обучают своих девочек наравне с мальчиками и не устраивают детских браков. Мусульмане Кералы – потомки арабских торговцев либо брамины, принявшие ислам в Средние века. В общем, они не мы, они не оглядываются по сторонам.

Но вот лицо Фатимы было не арабским, скорей с едва уловимой индонезийской примесью, с кожей оттенка риса и невероятными продолговатыми глазами. Она отличалась от нас, северянок. И наверное, отличалась от темнокожих южанок с курчавыми волосами. Глядя на неё, я часто думала: «Что за подкидыш джиннов?» Она была очень молодой, но в то же время будто бы старой, не из этого времени, а из каких-нибудь пятидесятых. Разговаривала, как прогрессивная девушка, но других эпох. Она знала, как красиво расположить слова в речи.

О Хине и Риту я расскажу. Вы поймёте, мы были разные, но сдружились, потому что нам было о чём поговорить, кроме мыльных опер, которые крутили в столовой по вечерам. Только мы и пользовались местной библиотекой, если её можно так назвать.

Эта библиотека вообще-то состояла из одного стеллажа. Сначала там были в основном легкомысленные книги вроде Четана Бхагата или Абишека Капура[17], туристические брошюры и журналы о кино, но хозяин по нашей просьбе добавил на полки сборники поэзии и прозу. Хозяин приносил нам из книжных всё, что мы заказывали. Ему нравилось выполнять наши безобидные капризы. Выпускать нас в маленькую область свободы, вдали от границ, за которыми начиналось недозволенное. В этой области мы могли быть не просто арендованными телами, а людьми с сердцем и мыслями. Потому мы с удовольствием и подолгу решали, какие книги попросить. Обсуждения занимали у нас часы.

Фатима перечитывала рассказы Манто[18], просила книги об истории Дели, архитектуре моголов. Она подолгу рассматривала фотографии старых особняков-хавели. Хина любила книги о том, как достичь успеха, Риту – альбомы по искусству. Мне нравилось читать всё подряд, лишь бы время прошло.

За наше проживание и питание платили заказчики. Для многих женщин это была прекрасная возможность отдохнуть в хороших условиях. Для некоторых даже роскошью – душевая, столовая, спальня, туалет в конце коридора с вечным запахом освежителя воздуха. Туда часто залетали летучие мыши, а раз забралась израненная макака. В тот день все делали свои дела в душевой. Потом узкое окно закрыли решёткой.

В спальне женщины сменяли друг друга, но обычно занято было около двадцати кроватей, расставленных вплотную. На бледных стенах – единственная картинка, павлин из старого календаря. На окне тоже установили решётки якобы от обезьян, но на самом деле от нас самих. Пол отдавал хлоркой: в комнате мыли каждый день, чтоб не было инфекций. Только в плафоне скопились высохшие тела насекомых, из-за этого свет казался грязным.

Внизу находилась приёмная, кабинеты для процедур и родовая. Все помещения утрамбовались в узкий дом с пыльными стенами в блоках кондиционеров. Между клиникой и высокой оградой, посыпанной стеклом, – палисадник шириной в шаг. Выходить в палисадник нам запрещалось. Под присмотром санитарок мы могли постоять на крыше, глотнуть воздуха.

Таким, как я, проверенным, разумным женщинам из Южного Дели, разрешалось уйти ненадолго, но не больше двух раз за весь срок. К таким, как Хина, мог пару раз прийти муж, но за встречей наблюдал персонал. Да пожалуй, у нас было своё кастовое и классовое общество, с маленькими привилегиями для тех, кто поумней. Но привилегии были едва ощутимы, потому что хозяину не нравился беспорядок. Да и поощрял он одних, чтоб управлять всеми.

Сами по себе мы не были важны, понимаете? Только дети внутри нас. Хозяин получал за детей огромные деньги; если бы что-то случилось, у него начались бы проблемы. По контракту мы должны были сидеть в общежитии клиники весь срок. И мы сидели.

День нужно было перекантоваться, а ночью всё менялось – коридоры втягивали ночной ветер, неутомимый стон города, экстатический и мученический одновременно. Мне нравилась ночь, без женской суеты, тряпиц, пустой болтовни. Я лежала, глотала звуки. Мой родной район Мехраули поскрипывал, шуршал, как прислужник в ногах господина-столицы. Мой древний район, обедневший и ставший пригородом, точно разорившийся махараджа, собирающий металлолом.

Иногда по ночам я слышала, как псы воют на пустыре, где они жили вместе с дикими свиньями. Пустырь был одной границей Мехраули, а другой служила дорога к минарету Кутаб-Минар. Между ними хаотично сплетались улицы. Большинство женщин понятия не имели, где находятся.

Я сама, прожив в Мехраули с рождения, не представляла, что тут есть такая клиника. Я знала, конечно, что район наш состоит из слоёв. На одном – сидят достопочтенные тётушки, детишки бегут в школу, одинокий охранник из Археологической службы скучает у руин Зафар-Махала[19]. На другом – грабят прохожих, продают квартиры в незаконно построенных домах и восстанавливают девственную плеву. Я и сама не раз прибегала к таким услугам, сама жила и в том и другом мире. Вот для меня и нашёлся дом в прослойке посередине.

Мы четверо так сдружились, что называли мужа Хины, Малика: «Один мужчина на четверых». Бывало, он стоял под окном, а Хина торчала у решётки. Они кричали друг другу разную ерунду, как будто у них роман и это ему она вынашивает сына. Все чувствовали неловкость и стыд. Одна из женщин как-то сказала в окно:

– Слушай, там у неё ребёнок другого мужика, хватит блажить на всю округу.

Малик покраснел, стал оправдываться:

– Знаю, я знаю, что он не мой, но я не могу не любить его. Он часть Хины, моей луны. Но я всё понимаю.

Он ушёл грустный тогда, – может быть, не надо было говорить такое? Он так любил Хину, что даже если бы она забеременела от другого обычным путём, он бы её не прогнал.

Иногда мы просили Малика купить нам сладости на базаре. Он передавал через охранников коробочки с гулаб джамуном, сочным от сиропа. Сотрудники проверяли, нет ли внутри папирос. Нас держали строго, говорю. Мы же не на праздник пришли. Вы спрашиваете, могла ли Фатима передать через Малика весточку? Нет, за нами всегда смотрели санитарки, и потом охранники заметили бы. Думаю, она была осторожна. Не хотела потерять привилегию жить в общежитии. Я же говорю, выходить запрещалось – в нас находились дети заказчиков, их запрещалось уносить, рисковать их жизнью. Я знаю, что девчонок, у которых сдавали нервы, просто запирали внизу. Там нельзя было психовать. Да и поначалу Фатиму всё устраивало, она пришла выносить и отдать ребёнка, как и мы все.

Ну а что до Хины, муж любил её, как богиню. Очень страдал из-за того, что ей пришлось подписать контракт. Они собирались купить дом, а пока арендовали две каморки в ветхом здании в мусульманском гетто в Джайпуре. Им было тесно с двумя детьми, с родителями и братом Малика. До того как подписать контракт, Хина ещё кормила родную дочку грудью.

Хина оказалась очень послушной. Её словно создали для этого ремесла. Ни рвоты, ни слабости, ни плохого настроения, лишь полудикое, скрытое за детской улыбкой удовольствие от беременности. Она делала всё, что говорят. Утром молилась, пила воду и ела замоченный миндаль. Тщательно мылась по полчаса, даже если холод стоял невыносимый, пользовалась бритвой, чтоб не смущать врача. В нашей столовой налегала на овощной самбар и яйца, пила много молока.

Вечерами по общему телефону в коридоре внизу Хина говорила со своей «старшей диди»[20], так она называла заказчицу. Курлыкала, будто голубка, рассказывала, «что поел малыш», а иногда просто стояла, приложив трубку к животу.

– Меня сейчас вырвет, – закатывала глаза Фатима.

– Успокойся, – говорила я. – Эти люди о ней заботятся, они имеют право на разговор и прочие глупости.

– Она пытается навязаться к ней в сёстры, но ведь ясно, что мы для них никто. – Фатима не могла угомониться.

– Слушай, она хочет подружиться, чтоб потом хоть иногда видеть ребёнка.

Фатима отмахивалась. Она, я и Риту лишь раз встречались со своими заказчицами, но старшая диди Хины много раз приезжала с шофёром. Пока водитель затаскивал внутрь пакеты, полные фруктов, шарфов, красивых браслетов, её старшая диди медленно шла, придерживая пустой живот. Хина спускалась вниз, в красивый холл, и они просиживали там, обсуждая ребёнка. Потом весь вечер мы рассматривали подарки.

Нам всем было немного грустно. Хину баловал муж, дети, заказчица, даже хозяин. Хина словно притягивала свет, это получалось само собой. У неё было круглое детское лицо, сама она была невысокой, мягкой, как будто сшитой из материи. Чистая, даже после подписания этого дьявольского контракта. Даже Фатима со своими коммунистическими взглядами и подростковым максимализмом не могла на неё злиться всерьёз. Хина приносила в общежитие домашний уют, которого нам всем не хватало. Мы тянулись к ней, как блёклые бабочки к ночной лампе.

С Фатимой мы пришли вместе. Она в первый раз, а я в третий. Хозяин улыбнулся мне:

– Лила, благодаря вам мы спасаем семьи.

В клинике обожали выставить всё в ослепительном свете добра. Но меня не волновали семьи, я просто копила на учёбу сына. Мой сын – от первого брака, а муж не выносит тратиться на него. Ему кажется, что он перечисляет деньги на счёт моего бывшего. Когда-то муж был моим любовником, я ушла к нему из брака, устроенного общиной. Я любила его, с ума сходила от страсти. Но не рассчитывала, что мой возлюбленный окажется прижимистым. Когда мы тайно встречались, прятались в лабиринтах Мехраули, он был щедрым, разговаривал со мной на языке романтики. Но когда мы поженились – переменился в одну ночь. От одних печалей я ушла к другим. Мой муж неплохой человек, но обожает только нашу общую дочь.

Он работает в конторе бухгалтером, вместе с матерью держит магазин с сигаретами, чаем, разной мелочью. До клиники я зарабатывала тем, что вела уроки английской грамматики по домам, этого хватало на оплату расходов, но мне нужно было где-то взять деньги для сына, чтобы он перешёл в хорошую школу, а потом в колледж. Я знала, что муж не даст и рупии.

Когда я впервые сказала, что заключу контракт, думала, от ярости мужа по стенам пойдут трещины. Он просто взбесился, орал, что это грех, что Аллах накажет нас всех. Я подождала, пока он утихнет, потом пошла и подписала бумаги. В нашей клинике не требовалось согласие мужа, хозяин плевал на правила. Наверное, он договорился с чиновниками и полицией. Я не помню, чтобы кто-то хоть раз проверял клинику. Всё решалось вдалеке.

В общем, я подписала договор, вернулась домой и сообщила, что пути назад нет, мне подсадят эмбрион. Муж снова орал:

– Лила, что у тебя в голове? О чём ты думаешь?

Потом я принесла первые деньги, часть положила под процент в банк. И мужу отдала немного. Он смог купить холодильник в магазин, к ассортименту добавились йогурты, ласси, мороженое.

Он больше не орал. Говорил ночью, прижимая меня к себе:

– Лила, может быть, ты правда помогла кому-то.

Я плакала в те ночи, мне было так горько. Я всё время думала о ребёнке, молилась о нём. Мне выписали лекарство для подавления лактации, но оно почему-то не подействовало, и я чувствовала, как набухает и болит грудь. Мне казалось, ребёнок где-то рядом, спит и тихонечко дышит. Вдохи и выдохи слабые, скользят, как воробьиные тени. Я лежала и прислушивалась до тех пор, пока красное солнце не прорывалось через волокна смога.

Я вставала, сцеживала молоко, разбивала комки в груди. Относила молоко в клинику, чтоб передали моему ребёночку. Не знаю, передавали ли они на самом деле, но для меня это была хоть какая-то связь с малышом. Некоторые женщины берут деньги за своё молоко, а я просто хотела, чтоб он поел.

Мне не сказали, девочка это или мальчик. Я почти не видела заказчиков, даже не запомнила их лиц. Если бы мы встретились на улице, то не узнали бы друг друга. Потому часто в магазинах и в парках я останавливалась и смотрела на семьи с младенцами. Думала: «Вот несут моего сыночка», «Это моя дочь плачет, почему они держат её так неловко». Мне хотелось подойти, поправить шапочку, натянуть задравшуюся кофту. Все дети города стали моими в те дни. Я шла за ними, как собака. Иногда подходила к людям слишком близко, заглядывала в лицо ребёнка, и люди отшатывались от меня, как от ненормальной. Один человек даже грубо накричал на меня: «Отойди, чего ты пялишься? Ты его сглазишь».

По ночам я тряслась мелкой нервной дрожью, у меня пропал сон. Днём в ушах стоял шум, руки потели, сердце начинало бешено стучать. Я думала, что Аллах и в самом деле проклял меня, при жизни я попала в ад. Муж отвёл меня к врачу, тот назначил успокоительные. Стало лучше, прошлое медленно отдалялось.

Через полтора года я снова вернулась в клинику: нужно было думать об учёбе сына. Денег от первой сделки не хватало. После следующих родов я тоже страдала. Казалось, об сердце затушили сигарету. Я не могла как следует заботиться о своих детях, быть хорошей женой и невесткой. Долгое время я не хотела видеть мужа, ждала ночи, чтоб он уснул, делала вид, что занята домашними делами. Мыла стены в нашем магазине. Со злостью думала: «Если бы ты не был таким жадным, мне не пришлось бы терпеть всё это». Я не могла работать, мысли всё время куда-то убегали. Я старалась сосредоточиться на том, что помогла другой несчастной.

Мой организм очень устал, под глазами появились морщины. Я перестала быть той женщиной, что когда-то соблазнила мужчину, просто покупая сахар в его магазине. Даже не у него, а у его матери. Он-то смотрел из дальней комнаты. Но я вернулась в клинику в третий раз. Нужно было достать ещё немного денег.

Извините, если мой рассказ сбивчивый, я как-то поглупела от всех этих процедур.

Как только мы с Фатимой поселились в клинике, хозяин сказал, что приедут клиенты, будут выбирать «помощниц». Там избегали слов «суррогаты» или «матери». Нас сразу приучали к тому, что мать – это заказчица, а отец – её муж. Никто не говорил и об аренде матки, не употреблял слов, которые намекали на то, что мы собрались здесь из-за денег. Нам с утра до вечера твердили, что мы делаем доброе, почти святое дело. В конце концов мы даже поверили, что так оно и есть.

Мы спустились в холл, где воздух был так ароматен от масел, что хотелось глотнуть его, как сладкую воду. После нашей спальни, где смешивались женские запахи, в холле было приятно. Лампады подсвечивали статуи богов в нишах. Позолоченные стены копировали дворцы Джайпура. Я уже знала, нас ждёт небольшое унижение, которое будет оплачено позже. Относилась спокойно к этому кастингу – не они, так следующие выберут кого-то из нас. Чем скорей начнёшь, тем раньше получишь деньги. А Фатима не знала, что будет. Она замкнулась, насупилась. Я сказала: «Слушай, расслабься, такая работа, нам заплатят за неё». Но вокруг Фатимы как будто образовалась ограда, из-за которой она сверкала продолговатыми глазищами.

Хозяин и врачи поставили нас у стены. Заказчики без обуви прошли по мягкому ковру, заглянули в наши лица. Я надеялась, что они пытаются разглядеть что-то в душе, в сердце, а не только цвет кожи, фигуру, здоровье волос. Санитарка, которая хорошо меня знала, сказала, что этим заказчикам уже несколько раз не повезло с суррогатами. Они боялись ошибиться, нервы их так и искрили, вот-вот подожгут клинику. Поэтому они позвали нас, обычно так не делали, просто брали того, кого назначал хозяин.

Сначала на нас пялился мужчина в очках с красной оправой в мелких стразах. Глаза у него были сухие, а очки поблёскивали. Мужчина не скрывал раздражения из-за того, что ему досталась неудачная жена, дурацкая клиника и он вынужден терпеть все эти неприятности.

Женщина осторожно ступала маленькими ногами с круглыми ноготками, покрытыми синим лаком. На ней был льняной костюм, она носила много крупных золотых украшений, но в теле, укрытом дизайнерскими вещами, образовалась плотина из мусора, сгустков крови, гормональных лекарств, которые не помогли. Я увидела ужас в её глазах цвета сажи. Но Фатима не заметила печали женщины в дорогом наряде. Она впервые попала на этот отбор, он унизил её.

– Что происходит? Почему они смотрят на нас, как на товар? Вы с ума сошли! Мы что, занимаемся здесь проституцией?

Она сказала не так уж громко, но все услышали. Хозяин принялся извиняться, а врачи увели Фатиму.

Пепел засыпал глаза заказчицы, в порыве сострадания я коснулась её руки.

– Как тебя зовут? – сказала она откуда-то из глубины своего пожарища.

Её золотые украшения тревожно блестели.

– Меня зовут Лила. На моём счету две успешных процедуры. У меня также двое своих детей. Я помогу, сестра, – сказала я искренне, чувствуя глубокую связь наших страданий.

Так и получилось, что вместо Фатимы, которая предназначалась этим людям, выбрали меня. «Как хорошо, Лила, что ты снова пришла, – сказал хозяин, – им нужна мусульманка для их ребёночка». Фатиму хозяин записал каким-то простакам, которые соглашались на всё, что им дадут, не разбирая.

Как я объясняю её поступок? Послушайте, думаю, просто вначале у неё не было связи с ребёнком. Она хотела передать ребёнка людям, которым он нужен. Она не могла сказать семье, её опекал старший брат. Как бы она сказала? Это маленький городок, это не Дели. Неизвестно, чем бы кончилось такое.

Повторите, пожалуйста, свой вопрос. Нет, я не осуждаю её. Она выбрала свою дорогу. Не самую плохую, надо сказать. Но разве мы разбираем моё личное отношение к поступку Фатимы? Вы же хотели узнать, как мы жили в клинике, так можно продолжать?

Спасибо. Фатима не забивала собой пространство, она была ненавязчивой, не то чтобы тихой. Нормальной. Больше всех хлопот доставляла Риту. Вот уж кто состоял из слёз. Её глаза были двумя морями в ядовитой нефти. Если бы не живопись, она бы точно не выдержала.

За работой она забывалась. Сидела на полу в столовой, покрывала полотна смесью мела и клея из семян тамаринда. Масса впитывала краску, как будто втягивала её тысячами маленьких губ. Риту никогда не рисовала эскизов карандашом. Она работала сразу. Вместо рамки по краям картины извивались в танце девушки, к центру стремился орнамент из тонких цветов, которые Риту выцарапывала в краске. Узор стекал в колодец, в колодце лежали эмбрионы.

Мы удивлялись фантазии Риту, её умению с помощью древней техники паттачитры изобразить наши современные страдания. Мы ходили в столовую смотреть. Свитки сохли на пластмассовых столах, а мы бродили, как по музею. Это добавляло нам эмоций. Хозяин тоже приходил, хвалил работы Риту. Даже купил несколько. На одной из них мужчины из маленьких красных точек гнались по полю за девушкой.

Из-за натуральных красок на этаже пахло сотворением мира. Белый цвет Риту создавала из варёной яичной скорлупы, измельчённой в ступке. Она замачивала и нагревала порошок до получения молочной пасты. Красный делала из глиняных черепков, чёрный – из них же, только прокопчённых над огнём. Зелёный – из листьев, которые рвали для неё санитарки на улице. До конца срока Риту запрещалось выходить, даже на крышу подниматься. Её считали чокнутой.

У Риту была мечта, и ради неё она терпела бурю внутри. Она хотела открыть лавку, продавать холсты, делать большие заказы на праздник повелителя вселенной, во время которого улицы её родного Пури затоплены шествиями и сам город похож на разноцветное полотно. Родители не давали Риту учиться. Она сама осваивала искусство. Чтобы заниматься им, ей пришлось выйти замуж за пожилого мастера, много старше, который поддерживал её. Дома у неё остался маленький сын.

В общем, Риту была женщиной с призванием. Но её уничтожали инъекции и лекарства, которые заставляли тело принять чужие эмбрионы. Несколько раз по ночам у неё открывалось кровотечение, её отводили вниз по лестнице и кололи столько гормонов, что не выдержал бы и вол. Лекарства разбивали её, как ядра стены крепости. Мы привыкли к тому, что Риту постоянно плачет. Посреди дня она ложилась на кровать и захлёбывалась рыданиями.

– Я не смогу, не смогу.

Стоны смешивались в её булькающем горле. Мы садились к ней на постель, гладили её. Думаете, мы никогда не хотели того же?

– А как же твой сынок? – приговаривала Хина. – Потерпи немножко, скоро вы разбогатеете, ты откроешь лавку радом с пляжем, твой сын пойдёт в хорошую школу.

Фатима чаще всех бегала в уборную: её малыш что есть сил упирался в мочевой пузырь. Так вот однажды ночью она увидела, как Риту привязывает скрученную простынь к решётке окна. Фатима подняла шум, мы сбежались, пришли санитарки. В грязных сумерках утра мы сели вокруг Риту на холодном кафеле. Работницы клиники, мы с Фатимой и Хиной, женщины из трущоб и деревень, с разных концов страны. Мы сидели там, как ком глины, как многорукое божество печали. Ждали, пока стихнет истерика.

Одни и те же слова мы слышали с утра до поздней ночи, а порой и ночью, когда вставали по нужде или бродили по коридору в бессоннице.

– То, что вы делаете, – прекрасно, очень важно, – подбадривал нас хозяин, когда мы шли на процедуры. – Люди жертвуют органы, их хвалят за это, а вы жертвуете гораздо большее, ваше время, силы. Правительство должно награждать таких женщин.

– Ваша работа – исламская, – приговаривали санитарки, обращаясь к нам.

– Это не грех, это достойная работа, – убеждали они нескольких христианок.

– Вы создаёте жизни, как великие богини, – говорили они беременным, исповедующим индуизм.

Старые мантры звучали, как проржавевшие колокольчики. Я пришла в третий раз, я знала, что эти слова – ядовитый туман. Как только мне рассекут живот и достанут младенца, моя значимость рассеется. Останутся только паутинки в глазах от яркого света операционной, только разводы молозива на тесном бюстгальтере. Ненужная оболочка отправится домой пешком, будет обрабатывать шрам на животе.

А до того момента мы росли, точно споры в пробирке хозяина. В жаркие дни, когда вентиляторы мусолили застоявшийся воздух, и в муссон, что грохотал, как война, и в холодный сезон.

Но постойте, вы можете подумать, что мы изнемогали от скуки и ждали дня операции кесарева. Нет, это не так. Мы хотели как можно дольше прожить с детьми, наслаждались их близостью, тем, что чувствуем их. Впереди нас ждала разлука, огромная, вечная, и мы радовались каждой минуте. Мы баловали детей ласковыми прикосновениями. Мы пели им песни.

Потом какие-то житейские мелочи радовали нас. Многие женщины были счастливы даже в этих стеснённых условиях. Здесь им не приходилось добывать деньги, стирать в мутной реке у подножия хижин, мучиться под взглядами семьи, ожидающей ужина из нескольких пригоршней риса. Мы хорошо питались, могли вдоволь купаться, наряжаться, мы доставали из сумок помады и тени для век, делали друг другу макияж.

Помню, под присмотром персонала мы стояли на крыше и смотрели, как в коричневом мху смога движутся тени самолётов. В углу над чем-то расхохотались две молодые подруги из пригорода. Они закрывали рот ладошками, как будто им было стыдно смеяться, но смех всё равно прорвался, полетел над крышами Мехраули.

Бывало, по ночам мы шептались о разной ерунде. Например, обсуждали слухи о том, что из нашей крови, которую мы сдавали на анализы, делают крем от морщин, а из плаценты – витамины для игроков в крикет. Конечно, пусть делают что хотят, если им надо. Просто каково богачам мазать такое на лицо?

Каждый находил себе дело: рисунки, вязание, вышивка, сериалы. А Фатима вообще организовала в столовой курсы грамотности. Для своего удовольствия она обучала женщин чтению и письму. Её ученицы водили пальцами по газетным статьям, проговаривая шёпотом слоги на английском. Эти женщины рано оставили школу, а Фатима объясняла им, что такое политика, права человека, что такое контракт. Она хотела, чтобы беременные осознали, что значит самоуважение. Её глаза светились во время этих уроков.

Однажды ночью Фатима прилегла ко мне на кровать и зашептала, от её дыхания ушная раковина покрылась испариной:

– Лейла, упроси хозяина, отведи меня на Кутаб-Минар. Так хочу посмотреть, сестрица.

Я знала, она любит все эти исторические вещи, хотелось подарить девочке радость. Я была той, кому хозяин доверял. На тот момент я провела в клинике в общей сложности двадцать пять месяцев. Хозяин знал, что я не обману. Я зашла в его кабинет с серо-голубым кашмирским ковром во всю стену. Там было мрачно, как в глубине озера, только лампа светила, будто луна, утонувшая в храмовом пруду. Хозяин, великолепным столом отгороженный от мира, казался таким далёким. Я помолчала, вдыхая древесные и шерстяные ароматы кабинета, запах богатого мужчины. Подумала, что, пока была красивой, нужно было соблазнить хозяина клиники, а не владельца магазина в Мехраули. Потом сказала сдержанно, что очень хочу проведать своих, и добавила:

– Господин, Фатима серьёзная девушка, она не натворит глупостей. Позвольте, она сходит со мной навестить мою семью.

Он был недоволен. Помолчал, щёлкнул выключателем настольной лампы. На секунду комнату затопил мрак, потом снова расплылся свет. Я посмотрела на одну из миниатюр на его стене: женщины сидят в купальне, а хитрый юноша подглядывает из-за колонны. Ну точно мы все и хозяин.

Он ещё пощёлкал выключателем лампы, наклонил голову, задумчиво осмотрел мою фигуру и ответил:

– Надеюсь на твоё благоразумие. Стоимость контракта тебе известна, а я знаю, где лавка твоего мужа и на какой дороге любят играть твои ребятишки.

Я тут же пожалела, что затеяла эту дурацкую прогулку.

Фатима нарядилась в своё самое нарядное сари, жирно подвела глаза, от чего они стали ещё длинней. Хина дала ей громадные серьги в виде полумесяцев, на которых висели капельки разноцветного стекла.

– Мы просто идём ко мне домой, а не к премьер-министру, – улыбнулась я, хотя и сама насколько возможно скрыла живот слоями ткани, на голову надела изумрудный платок, накрасила губы розовой помадой. На уставшее лицо нанесла слой персиковой пудры. Мне хотелось показаться мужу.

– Вы очень красивы, прямо как актрисы, – ласково улыбнулась Хина.

Мы вышли на волю, счастливые, как школьницы, прогуливающие математику, чьё наказание ещё так далеко. Поплыли по пыльным дорогам, мимо коричневых стен полулегальных построек, между которых задыхались старые особняки. Фатима увидела чёрные глазницы Зафар-Махала, зажатого со всех сторон бетоном.

– Этот дворец кричит, – сказала она.

Но мы были в таком настроении, что даже делийская меланхолия не коснулась нас. Мы сверкали среди ветхих стен. Заходили в магазины одежды, будто с неба свалились. Перещупали все ткани, заставляя продавцов распаковывать целлофан, хотя у нас не было с собой ни рупии. Толпы людей казались нам ненастоящими. Долгие месяцы мы видели одни и те же лица соседок и санитарок, теперь мы заново узнали, что в мире полно мужчин, старух, детей и женщин разных возрастов без гигантских животов.

Мы шли, пока над крышами не показался красный минарет. У нас не было денег, чтоб войти в комплекс, но Фатима издалека с пристальным вниманием смотрела на руины. Казалось, она изучает каждый завиток арабской вязи, каменный орнамент ворот и луковичных сводов гробницы Илтумиша[21]. Я подумала: «Этой девочке нужно на лекциях сидеть, а не бродить беременной по чужим городам». Потом я сказала:

– Фатима, пойдём уже, меня дети ждут.

Она опомнилась, и в бесконечных глазах погас свет, как от щелчка выключателя. Мне вдруг показалось, что со мной не женщина, а призрак, живущий в далёких веках.

– Как жаль, что я не могу даже принести твоим детям сладости и банановые чипсы[22], – пробормотала она беспомощно.

Я сказала:

– Не смейся, какие чипсы. Посмотри на нас.

Она даже не улыбнулась. Я потянула её мимо пыльных фасадов с геометрическими узорами в стиле семидесятых, мимо балконов, увешанных бельём. Разноцветные дупатты раскачивались, почти касаясь дна улиц.

Дома очень обрадовались, что мы пришли. Свекровь приготовила курицу, дети от меня не отлипали, а муж развлекал Фатиму беседой. Он поставил рядом с Фатимой обогреватель, раскалил его докрасна, так что бедняжке стало душно. Он расспрашивал про Кералу, рассуждал о политике, а она отвечала, взвешивала каждое слово на миниатюрных весах.

Настал вечер, холодная темнота просочилась в приоткрытые двери, зашевелила бумажные цветы, которыми дочка украсила стены. Пора было возвращаться. Муж и дети хотели проводить нас до самой клиники, но у меня бы сердце разорвалось. Я хотела, чтобы между домом и общежитием осталось время утихомирить печаль. Муж поймал рикшу и недолго подержал меня за руку, пока все обувались на маленькой террасе.

Мы сели, закрылись занавесками от ветра. Поехали переулками, которые становились всё темней. Я ещё жила в запахах дома, в мыслях о будущем, когда Фатима выпрыгнула из рикши на повороте. Её качнуло, живот наклонился в сторону, казалось, он прорвётся и ребёнок вылетит наружу, ударится об асфальт. Фатима схватилась за стену, но тут же выпрямилась и зашагала во мрак, разбавленный грязным светом окон. От шока я не могла пошевелиться и, только когда мы уже проехали несколько метров, заорала рикше:

– Останови.

Я выбралась, матка окаменела, будто меня пнули в живот. Я поковыляла за Фатимой, которая была уже далеко, в тёмной глубине между домами. Как раненая, она то бежала, то шла, хватаясь за выступы стен.

– Фатима, – крикнула я, – куда ты собралась? Наелась и думаешь, всегда будешь сытой?

Страх сменился злобой: я хотела ей добра, а она с такой лёгкостью подставляла меня.

– Хозяин разрешил тебе уйти только вместе со мной, что я скажу, послушай!

Я шла за ней с пакетом, который мне собрали дома: ланчбокс с курицей, завёрнутые в газету роти.

– Ты совсем сбесилась? – кричала я.

Она продолжала идти, придерживая живот рукой. Я мельком подумала, как же уродлива беременность. Я догнала её, хотя мне трудно было идти быстро. Я дышала, как бездомная псина в жаркий день.

– Фатима, послушай, надо вернуться в клинику. Мы подписали договор, у нас будут большие проблемы. Хозяин не такой простой человек, как кажется, я знаю, про что говорю.

– Мне наплевать на контракт, мой ребёнок не принадлежит клинике.

– О Аллах, пожалей хотя бы меня, – только и смогла сказать я. – Хозяин мне не простит такого, Фатима, он сделает что-то плохое.

Она осыпала меня искрами ненависти из своих глазищ, потом ударила ладонью по стене.

Ради своего малыша Фатима готова была идти куда глаза глядят без пайса в кармане. Ей было наплевать на меня и мою семью, на то, что хозяин сделает с нами. Не знаю, где я находила слова, чтобы уговорить её вернуться. У меня дрожали руки, я пыталась успокоиться, а сама хотела заорать: «Дикарка, террористка, что она творит?»

Мы добрались в клинику ближе к полуночи. Охранник молча открыл нам ворота. Мы вошли, и я вздрогнула: среди мерцающих лампад ждал хозяин. Его лицо окаменело. Он молчал несколько долгих минут, оглядывая нас с ног до головы. А потом отчитал нас, как девчонок. Но это было лучшим, что могло случиться. Я боялась, что нас просто закроют внизу до родов. Я извинялась и бормотала что-то о рикше-мигранте, который с грехом пополам отыскал дорогу в переулок. Фатима молчала.

– Как можно так относиться к своей работе? Что скажут заказчики? Дети под моей ответственностью каждую чертову секунду, – сказал он и махнул рукой. – Идите в спальню.

Между мной и Фатимой образовалась преграда. Было обидно, что она хотела использовать меня, мою доброту. Мне не хотелось разговаривать с ней. Я врала, что мне нужно на процедуры, уходила с книгой в конец коридора и читала в сумерках, не понимая целых абзацев. Хина и Риту не могли понять, какая кошка между нами пробежала.

– Мы же все как сестрёнки, – говорила Хина.

Я отмахивалась:

– Усталость накопилась, срок-то уже немаленький.

Правда, потом мы сблизились снова. Опять стали разговаривать. Помирились в ту ночь, когда приходил муж Прии, красивой женщины из нищего района. Нас тогда разбудили крики и удары камней по стене. Человек орал внизу:

– Прия, спускайся сюда, на землю.

Мы с Хиной и Риту потихонечку подобрались к окну и смотрели, не высовываясь. Вышел охранник, при нём муж Прии присмирел, вежливо попросил жену спуститься.

– Я не займу много времени, господин. Мне надо сказать ей пару слов.

Хозяина не было, и кто-то из врачей разрешил Прии выйти, постоять у ограды, только чтобы прекратился шум. Стоило ей шагнуть за калитку, как муж схватил её за волосы и ударил о забор. Всё происходило стремительно. Он требовал денег, а ведь у нас их нет. Этот мужчина, похоже, был пьян. Охранник тут же вмешался, но в этот раз муж уже не говорил вежливо, он резанул охранника чем-то острым, порвал рубашку. Мы увидели, как растекается пятно.

Охранник отступил, возможно, он в жизни не дрался, устроился на эту лёгкую работу – сидеть у дверей и не выпускать женщин. В настоящей драке спасовал. Он просто расставлял руки, пытаясь подступиться к пьяному. Муж порезал Прии голову, снова ударил её об ограду, так что мы все закричали в своём окне. Врач позвонил каким-то людям, и скоро мы услышали из глубины улиц вой мотоциклов.

Пока мы стояли у окна, зажав ладонями рты, Фатима побежала на лестницу: она хотела уйти. Но выход из клиники только один, и врач, конечно, её задержал. Парни на мотоциклах утихомирили мужа Прии, поволокли его куда-то. Прия стонала:

– Пожалуйста, не делайте ему ничего плохого, пожалуйста.

Врач утащил её обратно. Слишком много шума они подняли, санитарки боялись, что соседи и вправду вызовут полицию. Но никто не вызвал. Возможно, хозяин договорился и с этими людьми, чтоб они закрывали глаза, когда нужно.

Прия поднялась наверх и легла на пол. Она лежала не шевелясь, её прекрасное лицо было неподвижно. Только крошечная металлическая серёжка мерцала на тонком носу.

Фатима тоже свернулась на своей кровати и пожаловалась на тонус матки:

– У меня внутри всё будто бетоном залили.

Мне стало её жалко, она хотела убежать и перенервничала. Я сказала:

– Полежи, нужно подышать, расслабиться.

Я стала гладить её по животу круговыми движениями, как, бывало, делала своей дочке. Я чувствовала, как под ладонью шевелится ребёнок Фатимы. «Не повезло тебе, малыш», – подумала я.

Хина села возле Прии, стала осторожно распутывать её волосы. Санитарка принесла воду и йод – обработать рану. Прия разжала сухие губы и пробормотала:

– Он всегда забирает все деньги, тратит на выпивку. Он ничего мне не даёт. Я терплю все эти муки, но не вижу денег. Я прихожу сюда, и что? Он всё забирает и снова заберёт.

Женщины вздохнули – что тут скажешь. Мужчины привыкают к лёгким деньгам, перестают работать, а жёны снова и снова приходят в клинику, пока от них не остаётся лишь труха.

Подходило наше время. Дети зимнего сезона появлялись на свет. Меланхолия наполнила комнату. Женщины перестали краситься, шутить. Говорили мало. Ночи больше не приносили покоя. Беременная двойней задыхалась. Она стояла, опёршись руками на кровать, говорила, что так освобождается немного места и можно сделать вдох. Санитарка приносила ей мясо, и женщина ела прямо в спальне. В комнате стоял запах карри, пота и шампуня.

Иногда на нас всех разом находила необъяснимая тревога. Индуистки шептали мантры перед богами, немногочисленные христианки обращались к Деве Марии, мусульманки совершали намаз. Мы с Хиной повторяли дуа для облегчения родов. Фатима шёпотом говорила с ангелами, которые следят за утробами матерей, записывают пол, рисуют линии жизни детям. Фатима просила их спасти судьбу её ребёнка. В своей молитве она была так неистова, что переставала замечать, как начинает говорить вслух. Я снова вздыхала: «О чём она раньше думала?» И сама же оправдывала её: «Слишком молодая, без матери или сестры, которые могли бы дать совет».

У половины женщин в комнате были примерно одинаковые сроки, с разницей в пару недель. Всем нам предстояло кесарево сечение. Так было удобнее для заказчиков: они приезжали к назначенному времени с красивыми вещами и забирали ребёнка.

В те дни мы все чувствовали одно, думали об одном: кому достанется ребёнок, будут ли эти люди добры к нему, пройдут ли роды нормально, не обманет ли хозяин? Правильно ли вообще мы поступаем? Может быть, наш страх истощал и детей, они хотели поскорей уйти. Многие женщины не выхаживали положенного срока. Всё чаще по ночам нас будили сдавленные стоны. Раз – ложные схватки, дважды – настоящие роды. Санитарки, которые спали с нами в комнате, отводили женщин вниз.

В течение часа после начала родов в переулке появлялся дорогой автомобиль заказчиков. Под утро роженица возвращалась. Её живот ещё выделялся под платьем. Она собирала вещи. Всё происходило тихо, как приход смерти. Обычно мы говорили:

– Сестра, ты помогла людям, теперь в твоей семье всё будет хорошо.

Но, говоря это, мы не вполне верили себе. Мы знали, что так бывает не всегда, – заработанные деньги может пропить муж, могут выманить жадные родственники. И вот женщина снова в клинике. Для себя я решила, что никогда сюда не вернусь. Денег мне хватит, и муж больше не требует, чтобы я отдавала ему часть. Банк начисляет проценты. Мне не нужно возвращаться.

Конечно, я боялась разлуки и с этим ребёнком, боялась опять провалиться в липкую грязь тоски. Я повторяла себе, что он будет счастлив с новой матерью. Вспоминала её глаза цвета сажи. В них было написано, что эта женщина умрёт за него и убьёт. Конечно, я хотела бы принести ребёнка к нам домой, разделить с ним нашу простую жизнь в комнатках над магазином. Но ведь ребёнок создан из клеток других людей, я просто была его временным убежищем.

– Очень люблю тебя, чоту[23], очень, очень тебя люблю, – говорила я, чтобы он запомнил мои слова навсегда.

Я часто думала о двух других отданных детях. Они росли где-то в богатых семьях, я знала, у них есть всё, что только можно пожелать. Они ходят в хороший садик, где говорят на английском, получают любые игрушки, гуляют с няней на площадке, занимаются музыкой – играют на пианино или разучивают раги классической музыки хиндустани. У них каждый день есть вкусная еда – мяса больше, чем риса. У других моих детей ничего нет в нашем старом районе, но благодаря деньгам на счёте они смогут выучиться и найти хорошую работу.

Я опять плохо спала в те ночи, смотрела в темноту, на силуэты женщин, которые казались причудливыми рыбами, брошенными на берегу отравленной реки. Слушала, как гудит город. Фатима ворочалась на соседней кровати, иногда вскрикивала. Я теребила её:

– Сестричка, началось?

– Нет, нет, – говорила она спросонок, – страшный сон приснился.

Та ночь была такая холодная. Одеяла не грели, обогреватель на полу едва тлел. Пальцы замёрзли, собственное дыхание казалось неприятно влажным. Я хотела сходить на кухню, выпить чаю, чтобы согреться. Тут в нашем уголке из сдвинутых кроватей раздался тонкий звук. Спросонья я не поняла кто: Фатима, Риту? Но это стонала Хина. Она закусила подушку, боясь разбудить остальных. Заметив, что я поднялась, сказала чуть слышно:

– Скажи внизу, чтоб позвонили соседям, пусть Малик приедет. Со мной случится что-то плохое.

– Зачем говоришь такие вещи? – шепнула я ей строго. – У тебя обычные роды начались.

– Нет, – простонала Хина, – я знаю, какие бывают роды. Скажи, чтоб позвонили, у них записан номер соседей, они передадут Малику.

Фатима услышала разговор, вскочила, зажгла лампу. Стало больно глазам, беременные заворочались, закрывая головы одеялами от света. Мы увидели, что ласковое лицо Хины становится серым, будто бы грязным от бетонной пыли.

– Мне вчера дали какое-то лекарство, старшая диди хотела, чтоб ребёночек родился к годовщине свадьбы. – Хина не произнесла, а проскрипела эти слова.

– Пойдём к врачу, – сказала Фатима, – я помогу.

Хина поднялась, и мы увидели яркую кровь на её постели. Кровь просочилась через бамбуковый каркас на пол. Ситцевая сорочка промокла. Мы осторожно повели Хину вниз, на ступеньки закапало алое масло. По этажам распространился запах горячего ила.

Ночь перевернулась вверх дном. Из столовой выскочила санитарка, похожая на ящерку, она спала там на полу, на одеяле. Ящерка подхватила Хину под руку. Перепуганная Риту пошла вниз, попросить, чтобы охранник позвонил по телефону в Джайпур.

– Как же Малик приедет? – бормотала она, спускаясь. – Дорога займёт часа четыре, не меньше, и то если будет гнать как сумасшедший.

Врач спал на диване в комнате для персонала. Пока его растолкали, пока он умылся холодной водой, чтоб очнуться, Хина мучилась в ожидании в родовой. Мы массировали ей ноги и плечи. Она ополоумела от боли. Страшно смотрела сквозь стены, сквозь район Мехраули, через лес Санджай Ван. Её пухлое лицо осунулось и стало совсем уродливым.

– Коэль кричит, как кричит коэль[24], – сказала она вдруг, хотя было тихо.

Мы поняли, что дело дрянь. Пришли медсёстры, выгнали нас за дверь. Мы сели на полу против родовой, как бездомные кошки. Я закрыла глаза и стала молиться. Что ещё оставалось?

Матка напряглась, ребёнок притих в каменном мешке, как в гробнице. Времени я не замечала. Приехала старшая диди Хины, вся сверкающая, нарядная и с полным макияжем. За ней с сумкой тащился её ни на что не способный муж. Они вошли прямо в операционную. Мы с Фатимой и Риту хотели ворваться следом, но перед нами захлопнули дверь. Мы прикладывали уши к двери, старались разобрать, что происходит, но слышали только крики, споры, гул голосов, как в базарный день.

Наступило утро, приехал хозяин, зашёл в палату. Выскочила незнакомая медсестра. Мы бросились за ней с расспросами, она отмахнулась и сказала: «Ребёнок застрял, будут спасать ребёнка». Фатима, кажется, куда-то уходила, потом вернулась, я не помню точно, не до неё было. Солнце поднялось высоко, в коридоре стало душно. Мы услышали, как внизу кричит Малик, его не пускали. Я посмотрела в окно: Малик сел на дорогу и обхватил руками голову.

Где-то далеко в улицах выли и скулили собаки, просили мясо в утренних лавках. На соседней крыше вопил лангур[25]. Из палаты никто не выходил. Мы помахали Малику, крикнули, что роды ещё идут. Мы ничего не знали, а от страха плохо соображали.

Малик снова вскочил, он умолял охранника открыть двери. Охранник разрешил Малику зайти, чтоб не было криков под окнами. Малик влетел на этаж и без стука распахнул дверь родовой. Мы увидели разрубленную плоть. От неё шёл пар, как от чана с бирияни. Врач тут же захлопнул дверь перед Маликом и закрылся на ключ. Малик стал ломиться, он рвался внутрь, как какое-то неказистое обречённое насекомое:

– Что вы стоите? Вы стоите, как камни! – Его голос стал почти женским.

Хозяин сказал холодно:

– Парень, ну тебя же попросили – без шума.

Охранники, которых было не дозваться, когда Прию бил муж, тут же набежали, поволокли Малика обратно на улицу. Потом всё стихло, мы услышали плач ребёнка. Старшая диди Хины вышла из родовой и спешно понесла младенца по коридору, как покупку из торгового центра. Мы увидели, что Хины больше нет. От неё осталось разрезанное тело, лицо стёрлось, вместо него – кусок серой измятой кожи. Сальные волосы ниспадали с кушетки, как ручейки нефти. Медсестра закрыла её простынёй.

– Девочки, не надо вам смотреть, самим скоро рожать, – сказала она.

Хозяин велел нам идти в спальню. Мы поднялись, шатаясь, будто нас ударили мешком с кирпичами. Фатиму трясло, зубы её громко стучали. У Риту началась истерика, она завопила, как кошка:

– Выпустите, выпустите меня отсюда. Дайте мне уйти!

Её обняла наша соседка, худенькая женщина из трущоб, чей живот казался костяным панцирем черепахи, приделанным к тонкому телу.

– Хина освободилась, освободилась, – уговаривала она тихим голосом.

Как же они все мне надоели. Я хотела дать Риту пощёчину. Закрыть уши руками и вдавить их в голову, чтобы никогда не слышать этих воплей. Зашить себе глаза, чтобы не видеть эти уродливые тела и своё тело, которое стало отвратительным.

Я достала из косметички мятую сигарету, которую берегла всё это время, пошла в туалет, забралась кое-как ногами на унитаз, который качнулся под моей тяжестью, и стала курить, пуская дым в окно. Сигарета чуть отломилась от фильтра, я зажала щель пальцами. Терпкий гвоздичный дым всё равно вытекал, но я втягивала его жадно, чтоб до матки дошло.

– Прости, чоту, нам с тобой надо успокоиться, – сказала я ребёнку, который замолотил изнутри пятками.

Пока я ходила курить, женщины убрали простыни и матрас с кровати Хины, отнесли их в стирку и вымыли пол.

Тяжёлый смог лежал на крышах Мехраули. Обезьяны горестно вопили, криком прогоняли стаи чужаков. Город гудел монотонно, напоминая, что где-то ещё существует жизнь. В тупике было тихо, никаких торговцев под окнами, никаких прохожих. Мы были подавлены, будто смертники в ожидании казни. Хозяин сам поднимался к нам, предлагал заказать что-нибудь из еды, привезти новые книги. Нам было слишком тоскливо.

– Спасибо, сэр, теперь уже не успеем прочитать.

– Я закажу, заберёте домой. Ещё куплю журналы, вы их быстро прочтёте.

Вечером мы вместе с другими женщинами смотрели телевизор в столовой. По экрану носились вихри красок, барабаны отбивали ритм, бёдра стройных небеременных актрис двигались в такт. Мы смотрели как загипнотизированные, чтоб не думать о приближении ночи. Ночью дети зимнего сезона рвались на волю, они хотели оставить своих матерей навечно.

В один из таких вечеров заказчики Риту прибыли из Канады. Мы думали, поднимется шум, слёзы. Но Риту удивительно быстро собралась, аккуратно застелила постель, вскипятила воду и вымылась в душе. Только попросила:

– Лила, полей мне, пожалуйста, на волосы.

Искупавшись, она надела свежую сорочку и без единого слова отправилась вниз. Она даже улыбалась, и эта жестокая улыбка испугала нас.

– Уж не сошла ли она с ума? – сказала Фатима. – Пойдём-ка спустимся.

У палаты ждали седой мужчина с розовым лицом и худенькая сутулая женщина с рыжими волосами, в просторном бордовом платье, – многие заказчицы в день выписки приходили в одежде для беременных.

Врач по-английски позвал их в палату. Рыжая женщина растерялась, в её веснушках и морщинках, как в паутинке, забился испуг. Её муж тоже выглядел беспомощным. Он подхватил пакеты с подарками, потом поставил, потом снова взял, и они зашли к Риту. Мы походили по коридору и довольно скоро услышали крик младенца.

– Интересно, кто у неё? – сказала Фатима.

Дверь раскрылась, и мы увидели, что Риту смеётся, шутит с заказчиками. Мы никогда не слышали её смеха. Казалось, что льётся золотая вода.

Риту не выходила, так что мы пошли есть. Она вернулась в спальню уже в сумерках. Её лицо было бледным и чистым. Санитарка-ящерка внесла её подарки – пакеты с европейской одеждой, хлопковыми футболками, джинсами, сарафанами.

– Куда мне это носить? Я вечно вся в краске, – улыбнулась Риту. – Отдам племяннице, пусть ходит в колледж.

Мы впервые увидели, какая она очаровательная женщина.

Юркая санитарка стала просить Риту:

– Может, всё-таки останешься? Они так умоляют, чтоб ты кормила ребёночка.

– Правда? – удивилась Фатима. – Они просят, чтоб ты кормила грудью?

– Да, они ещё три месяца общежития готовы оплатить и улучшенное питание, ну и зарплата за кормление, само собой, – выпалила санитарка-ящерка.

– Я сегодня же уеду на вечернем дуронто[26]. Деньги теперь есть, могу себе позволить. А этого ребёнка видеть не хочу. С самого начала он был мне чужим. Настоящий дьявол внутри, он меня с ума сводил. Наконец-то он попал к своей мамочке.

Пусть кормит его чем хочет, только не моим молоком.

Фатима смотрела своими глазищами, кусала волосы, по её лицу носились тени.

– Аджала, – обратилась Риту к санитарке-ящерке, – принеси мне поскорей таблетки от лактации. Я хочу домой к сыну, к мужу, хочу выбрать помещение для лавки. Обязательно на набережной у пляжа, где много народа.

Коричневый мох утреннего воздуха прорастал из окна, заполнял комнату. Риту собрала сумку и осторожно двинулась вниз. Свежий шрам на животе не давал ей идти быстро.

– Ну куда ты торопишься? – суетилась ящерка Аджала. – Тебя ж никто не прогоняет.

Но глаза Риту уже видели её древний город на изнаночном шве страны. Она ушла. Мы долго махали авторикше из окна, пока тот не скрылся за поворотом. Потом отправились в столовую, сквозняк трепал разноцветные холсты паттачитры на пластиковом столе. Мы подошли и стали смотреть на многоглазых птиц, на деревья с листьями в форме капель, на слониху, которая ведёт двух слонят к реке.

Фатима продолжала свои бессмысленные разговоры о побеге. Какая же всё-таки она была глупая. Начиталась книг, научилась красиво говорить, а ума не нажила.

– Лейла, попроси своего мужа, одолжите мне деньги на билет, – пристала она как-то ночью. – Я верну, как доберусь до дома.

Я взяла в руки её длинные ладони.

– Сестрица, милая, о чём ты думала, когда ехала сюда? Тут дела так просто не делаются. Эти люди зарабатывают на нас целые состояния. Даже если ты дойдёшь через Мехраули к моей семье, они тебя поймают. Я уже третий раз в этой чёртовой клинике, ты не первая, кто передумал и хотел уйти вместе с ребёнком. Сколько можно повторять: они тут же отправляют бандитов искать сбежавших беременных, их легко ловят, но селят потом не в этой спальне, дорогая, а закрывают в комнате за железной дверью. Нам туда даже спускаться нельзя. Что с ними дальше происходит, понятия не имею, но думаю, там не пятизвёздочный отель. Ты подписала контракт, дорогая, ты должна скрепить сердце. Я не смогу попросить по телефону мою семью, все услышат. Я не могу рисковать своей семьёй после всего, что я здесь пережила.

Она отворачивалась к бледно-жёлтой стене. Ей не нравились мои слова.

– Девочка, это не Керала, где ты привыкла ходить как королева даже тёмной ночью. Здесь с наступлением сумерек лучше не таскаться по незнакомым улицам. Есть парни, которые не посмотрят, что у тебя живот лезет на глаза. Они не уважают женщин, понимаешь?

Фатима только засовывала руку под голову, всё её большое тело шевелилось, как рисовый кхир, – воткни ложку и ешь.

– Подруга, ты ещё молодая, ты выйдешь отсюда, и у тебя будут деньги. Сможешь жить в отдельном доме и доучиться в колледже. Послушай, всё заживает, даже это.

Фатима вставала и уходила в столовую. Упрямая девчонка. Я надеялась, что хоть что-то из моих наставлений задерживалось в её голове. Про тот случай, когда она хотела сбежать по дороге из моего дома, я не вспоминала. К чему ворошить старое, когда и так несладко.

Вы думаете, раз я делийка, то должна была помочь ей уйти вместе с ребёнком? А как же моя семья, мои дети? Хозяину и пяти минут хватило бы разобраться, что к чему. Нет, раз мы пришли в клинику, мы должны были нести свою судьбу до последнего дня. И подумайте сами, у неё подходил срок. Что, если она начала бы рожать прямо на дороге?

Вышло так, что и дети наши появились в одну ночь. Только у меня было плановое кесарево, а у Фатимы накануне вечером роды начались сами по себе. Когда она почувствовала первую схватку, то снова принялась за своё:

– Лейла, скажи своему мужу, пусть даст мне три тысячи рупий на дорогу. – И тут же схватилась за спину.

– Да ты рожаешь, сестрица! – воскликнула одна женщина. – Живот у тебя ещё позавчера на самые ноги сполз.

Тут же прибежала санитарка-ящерка, будто через стены услышала пульсацию схваток. Фатиму увели. Естественные роды в этой клинике считаются нехорошими: из-за них мать сильней привязывается к ребёнку, больше думает о нём, да и заказчикам неудобно. Меняются их планы. Но ребёнку разве объяснишь всё это?

Целую ночь Фатима маялась, не знала, куда девать своё большое красивое тело. Я приходила массировать ей то ступни, то голову. А утром и сама легла на соседнюю кушетку. Мне делали операцию под наркозом, а Фатима билась рядом, будто карп на берегу. Её жёсткие волосы промокли от пота, лоб блестел.

В комнате включили электрические обогреватели. Приехали заказчики. Лампы светили в глаза под потолком, лица самых разных людей склонялись над нами. В какой-то миг мне показалось, что мы лежим на земле посреди базара Мехраули, а мимо едут повозки, кричат торговцы, побираются нищие, люди выбирают товар.

Фатиму гладили по большим коленям, говорили ей, что надо вытолкнуть ребёнка, а она вместо того, чтоб раскрыться, сжимала ноги.

– Ты ребёнка задушишь, шею ему свернёшь, ну-ка.

Санитарки развели ей бёдра и стали держать. Она застучала руками по клеёнке, как раненая птица крыльями.

Вокруг неё собрался весь персонал, они отгородили от меня лицо с глазищами, из которых мелким стеклом сыпалась боль.

Я увидела в этой суете её заказчицу, жёлтую, безликую. Зашёл и заказчик, а Фатима крикнула:

– Пусть мужчина выйдет!

Хотя и без него в палате хватало мужиков. Заказчик опустил глаза и шагнул за дверь. Почти сразу после этого появился мой, а затем её малыш. Их завернули и унесли. Так хотели заказчики: никакой связи, никаких прикосновений. Я только видела золотистую ножку, торчащую из-под красного зимнего одеяла. Но не знаю, мой ли это был ребёнок или ребёнок Фатимы.

Ферхан рассказывает о Фатиме и предметах прошлого

В первый раз я услышал её крик в сумерках утра. Подумал, что скулит грязный котёнок, из тех, что побираются у сараев рыбаков. Мяуканье было жалобным, пропадало за голосом муэдзина, за разрывами петард в индуистском храме, в шорохе кокосовых деревьев. Бриз отрывал от него кусочки, бросал в окно, пока дул мне на голое тело. Я захотел посмотреть, кто плачет, встал, пошёл искать.

Спустился в щель между домом и оградой, в сумерки, коричневые от пыльных колонн и деревянных лошадей с высунутыми языками, резных панелей из старых мечетей, статуй Арджуны и окровавленного Иисуса. Эти древности дедушка свозил на грузовиках и рикшах со всего побережья. Я поискал среди ветоши – крик исходил из китайского кувшина, покрытого чёрной глазурью.

Я заглянул в кувшин: она возилась на дне. Сладковато-гнилостный аромат распространился от неё, как от погибшего в воде стебля. Я потянулся, мои руки застряли в керамическом горле, и я заплакал.

Наш общий плач слился и потёк, окунаясь в пыль многоярусных каменных фонтанов, бронзовых ламп и медных урули[28] с запахами пищи, приготовленной в прошлых веках. Мы так кричали, что мама с дедушкой пришли и разбили кувшин, а нас осыпали глазурованные осколки.

Мама тогда ещё жила с нами. Она дала девочке имя – Фатима, «отнятая от груди». Мама умела подбирать имена и названия. Она назвала нашу лавку «Чудеса Малабара» и подарила имя единственной в городке парикмахерской – «Стригись и беги». Мама сказала, что оставит ребёнка. Заберёт себе, потому что в доме нет живых: я злой, как береговой пёс, а от дедушки не дождёшься слова.

Мама была водной лилией, которую вытащили из пруда и бросили на горячую пыль. Она задыхалась среди старинных предметов, умирала от скуки в лавке, куда покупатели заходили редко. Злилась, когда дедушка Саддик привозил в сад фигуры слонов, двери с традиционными малабарскими защёлками, каменных будд и резные кресла. Она свирепела, будто это не антиквариат доставляли, а мусоровоз сваливал нечистоты.

Дедушка, как все мужчины города, в молодости работал в Заливе[29]. Он вернулся обеспеченным человеком, но не открыл гостиницу или чайную, не стал продавать женское бельё, стройматериалы и ножницы, как другие, а истратил все деньги на предметы старины. Люди в городе решили, что он тронулся умом. Нас с мамой и Фатимой считали ненормальными заодно. Мама хотела хорошей жизни, а не разговоров, которые щекотали ей затылок в каждой лавке.

От отца же остались только зловонные окурки в изящных пепельницах по углам дома. В Заливе он завёл себе другую семью, новых сыновей и дочерей, а про нас забыл.

Мама говорила, что я, как все мужчины побережья, должен выучить арабский, уплыть на ржавом корабле, заработать денег с привкусом пустыни и нефти, открыть своё дело.

– Хоть кокосы продавай или пальмовое вино, всё лучше, чем торговля рухлядью. – Мама запускала руку мне в кудри и массировала голову длинными пальцами.

Она ещё не знала, что дедушка сажает дерево, чьи плоды созреют в своё время, когда в городок потекут туристы, а пучки оптоволокна соединят наш дом с целым миром.

Дайте ещё немного воды, пожалуйста, и я вам расскажу.

В воскресный полдень, изнемогая в медресе, пока учительница писала на доске арабские буквы, похожие на пересохшие родники, я думал только о своей сестрёнке, об её липких ладошках, о наших играх среди ширм и сундуков. Фатима пряталась неумело, её личико с жёсткой линией скул, длинные глаза отражались через боковые зеркала английского трельяжа. Верхние веки почти без складки намекали, что предки девочки жили на далёких архипелагах. Гены её пересекли океан, как семена, застрявшие в перьях птиц.

Большеголовая Фатима сидела между трельяжем и готическим алтарём, сжавшись, стараясь не дышать, не зная, что я смотрю на неё через зеркала. А я не шевелился и думал: её кожа такая светлая, цвета бумаги в книге учёта. Мне становилось грустно, как зверю, хотелось сжать её запястье, на которое мама повязала красную нитку.

Я кричал: «Сестрёнка, жирная свинья, я сейчас поймаю тебя!» Она хохотала, срывалась с места, и пыль взметалась в солнечных лучах. Я гнался за ней по лестницам дома, по крыше, где бельё выгорело почти добела, потому что много дней его никто не снимал.

Я боялся, что Фатима упадёт в высохший колодец, но она лишь запиналась, роняла швабры и метлу, исчезала в сумрачной щели с древесными панелями в коранической вязи, мелькала за колоннами погибших особняков. Одна её косичка расплелась, лента зацепилась за высокий подсвечник. На жёстких волосах остался волнистый след.

Мы вбегали в кухню, откуда навсегда исчез запах тушёных овощей и хлеба, возвращались в сад, где среди стволов стояли хитрые статуи. Мы неслись через комнаты, пустые и полные шелеста кокосовых деревьев. Никого не было в нашем мире. Дедушка уехал на холмы за масками, а мама ушла. Только зелёная бусинка каталась туда-сюда по пустому комоду.

Спустя годы я стал продавать в лавке предметы нашего с Фатимой детства. Я не уехал в Залив, позабыл арабский, кроме слов «полдень» и «спасибо». Остался, потому что не мог предать вещи, которые дедушка собирал с таким отчаянием в нашей земле приправ и муссонов. Пока мои сверстники улетали в Катар, Эмираты, Бахрейн и Кувейт, возвращались, покупая дома, я расширил коллекцию старыми магнитофонами, слайдами и плакатами кинофильмов. В «Чудесах Малабара» появились комиксы, книги, открытки, наручные часы и видеокассеты. Я открывал для себя когда-то известные на всю страну фильмы и удивлялся, что не знал о них. В детстве мы с Фатимой были далеки от всего, что происходило на свете. Мы играли фигурками черепах и слонов, старинными украшениями, фотографиями незнакомцев.

Мимо нашего заколдованного мира текла жизнь. Высокий суд Кералы запретил женщинам входить в горный храм бога Айяппы, католическая монахиня была найдена мёртвой в колодце, забастовку рабочих разогнали выстрелами, главный министр попал в аварию, в Майнагаппалли взорвалась бомба, пять сотен девушек вышли в защиту обиженной мужем и его друзьями Каннур Котте[30]. До нас доносилось лишь приглушённое эхо этих событий, телевизора у нас не было, а по радио мы слушали музыку, радиоспектакли и сказки.

В те годы семьи проводили вечера на пустырях, которые называли то крикетными полями, то парками, смотрели Рамаяну, и дети говорили о ней в школе. Мы с Фатимой стыдливо поддакивали, не зная толком сюжета и актёров. Некоторым нашим одноклассникам отцы привезли из Залива тетрисы. По вечерам мы слышали их пиликанье из садов в округе. Мы могли только из-за плеча посмотреть, как квадраты мечутся по серому экрану. Если Фатима просила дать поиграть, ей говорили: «Ты посадишь батарейки». Она бледнела от горечи, грызла свои волосы, похожие на чёрную проволоку.

Мы с Фатимой были чужестранцами всюду, кроме нашего дома. Я уводил её за руку в наш заколдованный мир. Однажды, когда она была очень расстроена, я вытащил из ящика подвеску – грязно-жёлтую рыбку с глазом цвета голубиной крови – и надел сестрёнке на шею. Рыбка длинно болталась на её плоской груди.

Не признанные улицами, мы ложились на горячую крышу нашего дома. Я ловил детскую передачу. Океан приносил в радиоприёмник помехи. Вечернее небо покрывала тонкая плева облаков.

– Фатима, я поеду в Залив, заработаю много денег, куплю тебе тетрис, телевизор и мигающие кроссовки.

– Мне ничего не надо, братик, лучше не уезжай, останься в городе, – говорила она серьёзно, как женщина.

Небо желтело, луна выкатывалась из-под кокосового листа, пялилась на Фатиму. Слышно было, как от станции отходит последний поезд, идёт до конечной в заводи.

Я говорил:

– Залазь ко мне на спину, я отнесу тебя на сон.

Мне нравилось, как её влажные ладошки обнимают меня за шею, а жёсткие волоски лезут со всех сторон, щекочут спину. Перед сном я читал ей библиотечные книги, стараясь менять голос, как актёры в радиоспектаклях.

По пятницам вместо молитвы мы ходили за книгами в публичную библиотеку. Потом, в старших классах, это здание закрыли. Голубая краска на фасаде облупилась, сухие листья и старые коммунистические газеты остались валяться у входа.

Мы шли с волнением и надеждой – вдруг в библиотеке окажутся комиксы, детские журналы «Тинкл», «Чампак» или детективы Энид Блайтон, какие приносили в школу одноклассники. Пока я говорил с библиотекарем, Фатима ходила между полок и ловила в пригоршню густой солнечный свет.

В библиотеку не привозили современных книг. Приходилось довольствоваться «Сказками попугая», «Историями животных из джунглей» и «Днями Мальгуди». Иногда нам доставались потрёпанные журналы «Чандамама» за прошлые годы. Фатима могла очень долго смотреть на одну картинку, тянула время – не хотела, чтобы журнал заканчивался.

Мне стало очень грустно, когда я узнал, что «Чандамама» купила компания из Мумбаи. Они хотели запустить издание с полувековой историей в цифровом формате, но обанкротились, и журнал исчез. Единственный настоящий комикс нашего с Фатимой детства, с картинками нарядных богов индуизма для нас, мусульманских детей.

Но вообще-то мы и сами рисовали свои истории о рыбаках и собаках, о продавцах кокосов и пекарях. И о Фатиме, побеждающей змей и останавливающей бурю. Позвольте ещё глоток воды? Так жжёт внутри.

Мы ходили на автостанцию, чтобы встретиться с нашей матерью. Сидели, сгорбившись, на бордюре, пока из автобусов вытекало человеческое месиво. Перепуганные глаза Фатимы выискивали самую прекрасную женщину на земле. С других рейсов на нас вываливались люди, потные, измятые, осыпанные родимыми пятнами и шелухой украшений, тёмные, как земля.

Наконец появлялся коричневый автобус с голубой надписью на стекле. Автобус летел мимо кокосовых пальм, надпись рвалась, а потом соединялась на станции.

– Ти-ру-ва-нан-та-пу-рам, – читала Фатима по слогам, а у меня сердце обмирало от нежности. Куцее имя «Тривандрум», данное англичанами нашей столице[31], Фатима, как и я, не любила даже маленькой.

Мама, красивая, как месяц, выбиралась из давки. Она придерживала подол бледно-жёлтого сари, полиэтиленовые пакеты с зубной пастой, хозяйственным мылом, футболками и мармеладом. От неё пахло автобусом и сладкой туалетной водой.

Мама тащила нас в ближайшую закусочную, где в шуме вентиляторов кормила хрустящими досами, вадами – дешёвой едой, которую мы макали в самбар. Официант ходил мимо столиков с бидончиками и поварёшкой и подливал нам самбар в тарелки из нержавейки. Он знал, что, когда подлив закончится, мама уедет. Мы с сестрёнкой ели жадно, как бездомные щенки. Мама ничего не пробовала, только смотрела на нас по очереди взглядом, полным ужаса. Она говорила, гладя Фатиму по голове:

– Сынок, в пакете мыло, постирай её одежду, её школьную форму.

Я кивал. Я умел стирать. Даже заплетал Фатиме несимметричные косички, из которых к концу дня волосы торчали в разные стороны. Я помню это чувство в пальцах – голова Фатимы на ощупь напоминала скорлупу кокосовых орехов.

Время на пластиковых часах над кассой бежало как сумасшедшее. Мама торопилась на автобус обратно в столицу штата, а мы всё ели и ели. Фатима доставала из пакета личи, очищала их от кожуры. Под ногтями у неё собиралась бордовая кашица. Красота сестрёнки росла и требовала пищи. Мама говорила:

– Проверяй её домашние задания, сынок.

Я кивал, Фатима ластилась к жёлтому сари мамы. Вентиляторы кружились, а дым палочек с благовониями у алтаря тёк в вечернюю улицу, пыльную и душную. Через проём были видны черепичные покатые крыши, похожие на китайские пагоды, позолоченная статуя местного политика в костюме, киоск, торгующий пальмовым вином.

– Помойте руки, – говорила мама, и мы понимали, что сейчас мир затопит свинцовой волной. Мы захлебнёмся, наши маленькие тела будет долго крутить штормом печали.

Мы тщательно мыли руки за фанерой, заплёванной паном, полоскали рот. Фатима тихонечко скулила: «У-у-у». В её долгих глазах не было слёз – всё выжег страх потери. Я шептал:

– Улыбайся, поблагодари маму, а то она больше к нам не приедет.

Фатима вытирала мокрые руки о розовую футболку. Она выполняла всё, как кукла. Целовала маму, говорила: «Спасибо, мамочка» на малаялам и английском. Она дарила ей на память картинки красавиц, срисованные из «Сказок попугая». Но это не помогло. Мама перестала приезжать. Мы ждали долгие месяцы. Коричневый автобус с голубой надписью привозил чужих людей. Они рассыпались, как головастики, которых вспугнули в застоявшейся воде.

– Тируванантапурам, – читала Фатима уже бегло, одним глотком, и вопросительно смотрела то на двери, то на меня.

Я перестал ходить на станцию, но часто забирал Фатиму оттуда. Она сидела почти под колёсами, точно капля флуоресцентной краски в хаосе человеческой плоти и мусора. Мне казалось, что вечернее солнце сожжёт её дотла. А ведь женщина, которую она ждала, была даже не настоящая её мама.

От густого света всё вокруг напоминало размытые акварели. Наклонные крыши, отступающие далеко от стен, чтобы защитить дома в муссон; каменные ограды, из которых лезли растения; целые улицы пустых особняков, ожидающих хозяев из Залива, – всё сожрала тишина и солнце.

Лучи сочились в наш дом, и я сидел в глубинах золотистого потока. Чистил чеснок за обыкновенным пластмассовым столом, хотя владел роскошными столами из тика времён колонии, а также изящным кофейным столиком с крышкой в узоре стеблей, выпуклых на ощупь, и низким, возле которого можно есть лёжа.

Я освобождал головки чеснока от шелухи, а жирные лучи ползли по лестнице, нагревая вещи Фатимы. Она разложила на каждую ступеньку по предмету – расчёску, шампунь, мыло, зубную щётку и пасту, чистящие средства, термос. Когда она умывалась по утрам в раковине, приделанной к этой лестнице, то брала вещи со ступенек, как с полок. Её маленький музей повседневности успокаивал меня.

Фатима вплыла в солнечный сок комнаты, искажая его своим телом. Взяла из раковины атемойю – сметанное яблоко. Откусила, и муравьи, которые жили в нём, разбежались по широкому рту, круглым рукам, по груди. Я увидел, что майка на тонких бретельках мала ей, вот-вот разорвётся. Фатима смотрела на меня, её длинные глазищи издевались.

– Сегодня в театре показывают катхакали[32], – сказала она, и блеск её влажных глаз притушил солнечный свет.

Она хотела посмотреть, знала, что деньги есть. Один ресторан купил у нас многоярусный фонтан. Австрийка, что открыла отель на утёсе, заказала традиционную керальскую дверь с цветами, высеченными глубоко в древесной плоти. Дверь уже стояла, прислонённая к ограде, завёрнутая в плёнку, дожидалась грузовика.

Дедушка Саддик всё-таки знал, что его время придёт. Этот молчаливый мудрец выведал из будущего, что однажды люди захотят снова вдохнуть ароматы исчезнувших эпох. По всему штату стали открываться лавочки, а в Еврейском квартале Кочина и вовсе целая улица антикварных магазинов.

После долгих лет в нашей лавке наконец появились покупатели. В городок стали приезжать туристы, им было скучно. У нас не было ни баров, ни дискотек, только на дальней скале открылось несколько кафе и один рыбный ресторан. Туристы скитались по улицам, заходили к нам и от безделья покупали деревянных слонят, серёжки и браслеты с колокольчиками внутри, открытки шестидесятых, фотографии городов.

Я добавил лавку во все каталоги, а когда в городе появился интернет, пошёл в салон. Он находился неподалёку от позолоченной статуи, у той закусочной, где мама кормила нас с Фатимой. Я дал рекламу и заказал сайт. Товары, которые дедушка свозил со всех концов Малабара под насмешки соседей, теперь видели наши земляки в Дубае, Манаме и Торонто. Они прижимали руки к сердцу от глубокой ностальгии. Они покупали мебель и платили за доставку.

Дедушка Саддик, уже почти слепой, не удивлялся. Он знал и о том, что однажды люди придумают интернет, будут видеть, что делается на другом конце земного шара. Раз в неделю я ходил в салон, проверял заказы, рассказывал дедушке. В глубине изношенного лица мерцала радость.

Как только появились деньги, я оплатил учёбу Фатимы, купил ей нужные книги. Она хотела стать учительницей. Но мы по-прежнему жили экономно, никуда не выбирались из дома.

– Ферхан, – сказала она, смахивая муравьишек с губ, – у нас даже телевизора нет. Давай хоть представление посмотрим.

Я увидел, как в мякоти её грудей сверкнул камень цвета голубиной крови. Фатима, которая всегда разгуливала при мне в домашних штанах и детских майках, взяла со стула полотенце и накинула на себя.

Повсюду открывались киоски и закусочные. На улицах всё чаще встречались незнакомцы. Сыновья рыбаков учились сёрфингу и становились инструкторами. Рикши изображали мудрецов и йогов, собирая деньги с наивных туристок. Мы с Фатимой смеялись над тем, что вчерашний таксист разводит на пляже костёр, прикидываясь гуру, проводит обряд для белых женщин в хлопковых шароварах и свободных блузках. Женщины послушно закрывали глаза и принимали позу бабочки. На дальнем утёсе по вечерам рассыпались огни, светили кафе и отели для приезжих.

Мы шли в театр, поглядывая на утёс, как на далёкий порочный город. Бриз поддувал в улочки, будто ребёнок на пёрышко. Фиолетовое небо изогнулось под его слабым дыханием. Сумерки петляли в кокосовых деревьях. Дома стояли безмолвно, только одичалые сады шуршали за оградами.

Мы брели на представление медленно, точно насекомые, потому что вели под руки дедушку. Он ступал тяжело, торжественно, как патриарх вселенной. На нём была клетчатая рубашка, белое мунду с золотой полосой[33]. Мы чувствовали крепкие кости, спрятанные в его худых руках с дряблой кожей.

– Фатима, девочка, ты взяла мои очки? – спросил он в который раз, с трудом выдавливая голос из древнего горла.

– Взяла, дедушка. – Она показала завёрнутые в газету очки, которые держала в свободной руке, как раненого птенца.

Сама она была в горчичном сари и блузе цвета фуксии, самой нарядной её одежде.

Я подумал в то мгновение, как же мы счастливы, какая хорошая у нас семья. Я размечтался о том, что, когда Фатима закончит учёбу, мы поженимся. Каждую неделю будем ходить на представления через лабиринт улочек, и, когда станем старыми, как дедушка Саддик, внуки поведут нас в театр. Мы пойдём в толпе наших потомков, а в городе будут провожать нас взглядами, полными уважения: «Смотрите, идёт семья антиквара. Знаете, какие он гребёт деньжищи на продаже рухляди?»

Перед представлением мы купили чаю, потому что дедушка должен был отдохнуть. Мы смотрели, как чайвала высоко поднимает руки, переливает напиток из стакана в стакан так, чтобы получилась пена. Мы стояли у киоска, и городок огибал нас зыбкими огнями. Ночь созревала в небесах, беременела ливнем, из тех, что мы называем «кофейным» или «манговым», потому что от него зреет урожай.

В театр мы пришли поздно, мест уже не осталось. Дедушке дали пластмассовый стул, он закрыл глаза и слушал музыку. Фатима села на пол. Я стоял у стены и наблюдал, как по-детски она смотрит на Ханумана в расписной маске, пока тот нежно шевелит пальцами с приделанными когтями, как следит за похищенной Ситой и злобным Раваной[34]. Зрачки в её длинных глазах двигались, руки повторяли движения танца. Её волновали страдания украденной Ситы, а я не мог оторвать глаз от её лица, знакомого и неизвестного.

Начался ливень. Сквозь фанерные стены театра проник звук капель и шум кокосовых деревьев, и это придало драматизма представлению. Запахло землёй и влажными листьями, как в то утро, когда я нашёл Фатиму в кувшине.

Попросите, чтоб поставили укол, боль подступает. Пусть вколют, и я продолжу.

После представления я уложил дедушку и двинулся по тёмным комнатам, полным шорохов, вскриков ночных птиц. Я заметил, что Фатима в душевой, – шампуня и расчёски на ступенях не было. Я стоял под дверью, слушал, как бежит вода, а потом зашёл, как часто делал в детстве, не думая о стыде.

В ванной было темно – лампочка перегорела. Только в маленькое окно падал свет гирлянды с соседнего дома. Фатима стояла с куском ткани, обёрнутым вокруг бёдер, с голой грудью, как древняя женщина Малабара, и ожесточённо драла расчёской мокрые волосы. Когда я вошёл, она замерла. Густая утробная тишина обхватила нас в кафельном колодце.

Я коснулся круглого плеча, ощутил под ладонью гусиную кожу. Стоял так, не шевелясь, словно в задумчивости. В каплях на её мокрой груди переливались отсветы разноцветных лампочек. Фатима вывернулась, а в моей ладони осталась прохладная влага. Прикосновение длилось мгновение, но казалось, прошла целая ночь.

С тех пор я перестал отдавать себе отчёт – мерцающая оголённая кожа стояла в моих глазах. Беззащитная, как растение, и одновременно сильная, как мрамор.

Через несколько дней сосед позвал дедушку посмотреть телевизор. С тех пор как дела в лавке наладились, соседи стали приглашать его выпить пальмового вина за закусками и вечерней программой. Они угощали дедушку аппамом[35] и жареными овощами. Им хотелось, чтобы Саддик поделился с ними удачей. Они забыли, что вовсе не везение, а многолетний воловий труд и страсть к работам старых мастеров привели дедушку к тому, что под конец жизни у него появилось немного денег.

Дедушка Саддик почти не видел, ему нужно было объяснять, что происходит на экране. Мы с Фатимой привели его. Я уселся с хозяевами, а она встала в дверном проёме. Её ноги в старой юбке нашей матери напоминали рыбий хвост. Она походила на русалку с камбоджийских и тайских картинок, Суваннамакчу, дочь демона Раваны, которая воровала у Ханумана камни, пока тот строил дорогу на Ланку.

Я посматривал на Фатиму в проёме, сравнил себя с Хануманом, о котором мы смотрели спектакль[36]. Суваннамакча безумно влюбилась в Ханумана. Я надеялся, что, может быть, и моя сестрёнка наконец посмотрит на меня другими глазами. Я опять размечтался, что скоро женюсь на ней. Поговорю с дедушкой, и тогда ничто не разлучит нас.

По телевизору шёл местный конкурс красоты. Индианки уже не раз становились Мисс Мира и Мисс Вселенная, и люди помешались на этих шоу. Каждый втайне надеялся, что его красивая дочь или племянница однажды победит на таком конкурсе.

– Вот кто должен стать Мисс Мира, вот у кого лицо на миллион рупий, – приторным голосом сказал сосед дедушке, кивая на Фатиму.

Мои лёгкие обожгла смола ревности. Мне не понравились эти слова, захотелось толкнуть соседа и сказать: «Послушай, смотри на свою жену». Потом я вспомнил, что у него есть сын, который работает в Бахрейне, бывший одноклассник Фатимы. Я понял, для чего они позвали дедушку смотреть эту дурацкую передачу. Я разозлился, но вместо того чтобы нагрубить соседу, сердито сказал Фатиме:

– Ты всё равно не смотришь, иди домой, тебе надо заниматься.

Её глаза сверкнули, она рванулась и исчезла, только пурпурный штрих расчертил воздух, взбитый стонами цикад, как масло.

Утром в сумерках, под небом цвета голубиной крови Фатима бесшумно собирала завтрак, до открытия первых чайных убегала на остановку. Возможно, чтобы не видеть меня, она бродила по улицам городка, мимо мечети, мимо ворот в китайском стиле с бирюзовыми драконами, вдоль заборов с расклеенными одинаковыми портретами усатых политиков. Я думал целый день: что она делает, с кем разговаривает. Что, если познакомилась с кем-то на своей учёбе? С проходимцем в тёмных очках и на мопеде. От одной мысли об этом в груди взрывалось солнце.

Мне нужно было составлять каталоги. Дедушка за долгие годы завёз в дом столько предметов, что мы сами не знали, какие сокровища рассованы у нас по этажам, в ящиках шкафов. Целый день я описывал тяжёлые серьги, которыми прежде женщины Кералы растягивали себе уши до плеч; глиняные лингамы, которые беременные бросали в реки и ручьи, чтобы родился сын; деревянных кобр, палочки для нанесения сурьмы и картины.

Дедушка вёл путаную классификацию в разрозненных тетрадях. Записывал не по времени, а по происхождению предметов: искусство племён, элементы исламской архитектуры, индуизм, христианское искусство. Последнее выражало страдание больше, чем что-либо в нашей коллекции.

Я не знал, куда записывать некоторые вещи, если следовать дедушкиному методу. Например, рисовую мельницу из камня, деревянные сандалии, традиционные керальские засовы или орехокол. Я ходил мимо полок с артефактами прошлых столетий, вдыхал пыль, передвигал статуи и сундуки. Думал распределить вещи по эпохам. Начать с возникновения княжеств, перейти к эре торговли с Арабским Востоком и Китаем, оттуда к прибытию европейцев, выделить колониальный период. Потом собрать уголок истории после независимости вплоть до нашего с Фатимой детства. Я хотел сделать лавку атласом человеческой жизни, музеем, в котором хранится красота повседневности разных времён.

Эта работа отвлекала меня от сжигающих мыслей. Я постоянно посматривал на японские настенные часы с маятником. Считал, что, даже если автобус опоздает, Фатима будет в городке в три часа. Я представил, как она пойдёт от станции, минуя позолоченную статую, нашу с мамой закусочную, которая ещё недавно называлась «Утро», а теперь из-за туристов превратилась в «Кафе солнечный рис». Я думал, что, возможно, Фатима остановится выпить чаю на углу, а потом спустится в переулок, обняв свои учебники. Но она не пришла в расчётное время. Я взбесился, бросил амбарную книгу, прошёл садом, потряс деревянные колонны, расставленные одиноко. На меня осыпались комья пыли.

По безмолвной улице пробежали школьницы в серо-розовой форме. На велосипеде проехал продавец лотерейных билетов. Этот рано состарившийся мужчина прежде был сильным игроком в крикет, но его не взяли в сборную из-за того, что он из Кералы. В команду принимали людей из Бомбея и Дели, он оказался не нужен. Красивый и гордый человек тлел на наших пустынных улицах.

– Друг, ты не видел мою сестру? – спросил я его.

Тут же пожалел о своём вопросе: что подумают люди – Ферхан не знает, где его Фатима.

– Она спустилась на пляж, – сказал продавец. – Купишь лотерею?

– В другой раз, друг, – сказал я и сунул ему несколько рупий.

По пустой улице я отправился к обрыву. Океан был плоским, серебристо-серым, как посуда из закусочных. Я стал спускаться по лестнице из пористых камней. Ступени круто уходили вниз, вдоль них крючились панданы и фиговые деревья. Круглые листья фикусов осыпали ступеньки и красную землю склона.

Через заросли я увидел лиловый камиз Фатимы. Она заметила меня и ушла за линию прибоя, как будто перешагнула границу. Океан брызгал на шальвары, пена рисовала карты неизвестных земель, которые тут же распадались. Фатима ходила среди пузырьков, словно в лабиринте.

– Пошли, – сказал я, – пора есть. Дома надо заниматься, у тебя есть дом.

Она подобрала книги, которых почти коснулся прилив. Пока она поднималась, я смотрел, как широко выпирает у неё под камизом. Как жёсткие и прямые волосы, собранные в хвост, мотаются по спине. Я чувствовал злость на Фатиму, словно она не выполнила какое-то обещание. Меня раздражало, что она, как многие мусульманки в нашем штате, не носит платок, не закрывается никабом. Да, у нас есть кварталы, в которых кажется, что приземлился в Саудовской Аравии, там молодёжь изо всех сил пытается приблизиться к арабской культуре. Они знают, что их будущее в Заливе, но в основном женщинам всё равно. Я взбесился из-за того, что сам избаловал Фатиму.

Мне хотелось сказать: «Слушай, хватит вилять бёдрами перед всем городом». Потом я снова посмотрел на её волосы, вспомнил, как заплетал их в косички. Мне захотелось скулить от того, во что превратилась моя сестрёнка.

Никто не ходил по этой лестнице, спрятанной в зарослях. Туристы толпились у главного пляжа, там же индуистские священники проводили обряды по умершим. Рыбаки ловили рыбу в другой бухте. Остальным незачем было идти к океану. Я подумал: «Мы всё равно поженимся, мы всегда будем вместе». Потом я подумал, что сосед может уговорить дедушку и тот отдаст Фатиму этому идиоту из Бахрейна. Я рассвирепел ещё больше и сказал:

– Фатима.

Она вздрогнула. Я поднялся к ней, притянул её к зарослям на склоне, рядом со ступеньками. Она дёрнулась, я прошептал:

– Ну хватит.

Я прижал её, направил к земле. Она была горячей от солнца, состояла из того же запаха, что я сам – запаха старых статуй и фруктов, солоноватой воды, что скапливалась в ведре в нашей душевой. В её волосах был аромат песка и застарелых красок. От лиловой ткани тянуло измельчёнными ракушками и стиральным порошком «Нирма», с девочкой в голубых носках на упаковке.

Я глотал воздух, как голодный у пекарен. Потом стянул её шальвары, другой рукой расправил на себе хлопковую ткань. Жадный прилив бросил меня внутрь. В подмышках по синтетике у Фатимы растеклись пятна пота. Мне было тесно, я хотел прорвать мякоть и разлиться. Я двигался, проверял, чтобы никто не шёл по ступенькам, зажимал ей рот ладонью – боялся, что она закричит. Но она не кричала, она смотрела с удивлением, как в детстве, когда я рисовал для неё комикс.

На земле у её плеча были рассыпаны зелёные и бурые осколки стекла. Солнце сверкало на них, словно на редких самоцветах. Мне захотелось сгрести их. Внутри у меня закололо. Всё мучение этого душного дня, целой жизни вырывалось из меня толчками. С океана подул ветер, зашевелил острые листья панданов. Я оторвался от Фатимы, поднялся, одёрнул ткань, присел на корточки. Она закрыла лицо дупаттой. Я погладил её по руке:

– Нам не обязательно ждать, мы всё равно поженимся.

Она ничего не ответила. Я поправил на ней камиз, как на ребёнке. Она отвернулась и продолжала лежать на земле.

– Ты пойдёшь домой? – спросил я как можно ласковей.

Она молчала. Я достал из кармана рубашки мятые рупии. Я хотел отдать ей деньги, но она не шевелилась. Она дышала под дупаттой, и ткань едва заметно приподнималась. Тогда я положил купюры на стёклышки возле её плеча.

– Сходи, поешь досу, я сегодня ничего не готовил, делал опись. Купи чатти-патири[37].

Я помню, как в детстве она смотрела своими глазищами на эту сладость из слоёного теста и орехов, но мама редко покупала нам.

Я ещё посидел рядом, погладил её по руке. Она не двигалась. Потом я пошёл дописывать каталог. Фатима всё лежала, а портрет Ганди слегка шевелился среди стеклянных вспышек.

Каждый день я ждал её возвращения, с той же тоской, с которой когда-то высматривал на автостанции маму. Но Фатима стала скользкой, как хитроумная русалка с камбоджийских картин.

Я ходил встречать её. Отправлялся заранее, садился на тротуар, глотал пыль и выхлопные газы. Из Тируванантапурама приезжал автобус, Фатимы среди пассажиров не было. История одинокого детства повторялась. Я шёл домой, мне хотелось сдавить что-то неуловимое, выжать из него весь сок. Жаркими вечерами внутри у меня было сыро, как в яме.

Доро́гой продавец лотерейных билетов, бывший крикетный игрок, говорил мне:

– Видел твою сестру, она пошла к дальнему утёсу.

Гнев во мне раскалялся ещё сильней. Я собирался поговорить с дедом Саддиком насчёт свадьбы, но не знал, как подступиться к разговору. Я не был уверен, что дедушка вообще поймёт, о чём речь. Но надо было как-то начинать.

Она не приходила до самой ночи, а в сумерках сидела у ног дедушки, разложив учебники. Я спрашивал:

– Ты ела?

Она кивала, хотя я видел, что еда, которую я приготовил днём, почти не тронута. Дедушка дремал. Мне хотелось подойти, обнять её сзади, прижать к прохладному полу.

Дни проходили однообразно, а ночами я крался к комнате Фатимы, дёргал дверь, но сестрица закрывалась на задвижку. Я хотел вырвать дверь с мясом, но боялся поднять шум.

В тот вечер я не ходил на автостанцию. Ездил в Кочи забирать домашний алтарь, выполненный в форме лютеранского храма, и бронзовую статую Шивы. В Кочи я познакомился с бригадой рыбаков, которые добывают рыбу с помощью чинавал – сетей, подвешенных на длинных бамбуковых шестах. Эти сети завезли на наши берега китайцы в четырнадцатом веке, и я думал, как бы поставить такую конструкцию возле лавки. Она привлекала бы внимание, туристы заходили бы спросить, что это такое.

Мы поговорили о том о сем. Бригадир рыбаков с лицом старого ханьца сказал, что ловится одна мелкая рыбёшка.

– Все каналы вычерпали до дна, зарабатываем только фотографиями с туристами.

Потом я отправился в Еврейский квартал. Посмотрел антикварные лавки и понял, что наша ничуть не хуже. Заглянул в синагогу с керамическим полом, расписанным вручную. Если бы мог, я бы унёс к себе всё, что было в Еврейском квартале: от уличных фонарей и оконных ставен до кружева и швейной машинки из магазинчика «Ручная вышивка Сары». Среди датских особняков, еврейских мастерских, в которых нынче торгуют малаяли[38], я почти не думал о Фатиме.

Уже в глубокой темноте водитель остановился у нашего дома, захваченного шорохом кокосовых деревьев. В густых звуках ночи мы с шофёром выгрузили алтарь и статую, оставили их в саду. Я расплатился с водителем и поспешил в дом. Мне показалось, что из тысячи запахов, которые всегда переплетались здесь, исчез один, самый главный. Я нюхал воздух, как ищейка. В темноте белели чистые простыни, Фатима сложила их стопкой на стол. В зеркале мелькнуло моё отражение. Я подошёл к двери её комнаты, собираясь ломиться, пока она не откроет, выкорчевать задвижку, но дверь легко поддалась, так что я чуть не упал в комнату.

– Фатима, – сказал я.

Никто не отозвался. Я подошёл к кровати, чтоб навалиться на Фатиму всей своей измученной тяжестью, но постель оказалась пустой. Она была аккуратно застелена, украшена полосой традиционной ткани, мерцающей, как металлический мостик среди затопленных островов.

Я зажёг лампу, распахнул шкаф: ткани на вешалках дрогнули. Я дёрнул ящик стола, там валялась разная ерунда: пластиковые браслеты, серёжки из лавки, которые Фатима взяла поносить, заколки, похожие на позолоченных крабов, разноцветные резинки для волос, помада, тетради. Отсюда она ничего не забрала.

Я стал трясти тетради. Оттуда выпали накорябанные на листочках стишки от идиотов из колледжа, полные воняющей нежности и штампов из мелодрам. Я подумал: «Фатима, ты у меня узнаешь, сестрица!»

Я вышел из комнаты, во мне ещё жила ядовитая надежда, хотя в груди всё выгорело, и чёрный пепел кружил, прилипая к рёбрам изнутри. Я поднялся на крышу. На бетонном полу распростёрлась ночь, гирлянда у соседей переливалась разноцветными огоньками. Мне хотелось сорвать её, обжечься электричеством и заплакать. Я вдруг подумал, что не плакал с тех самых пор, как ушла мама.

Я заметался по крыше. Тёмные деревья надвигались со всех сторон, как толпы призраков. Потом надежда снова подступила к моему горлу, как рвота. Я спустился по лестнице, увидел, что расчёска и зубная щётка Фатимы лежат с краю ступенек. Я подумал: «Какой я дурак, она моется». Но и в ванной её не было. Капли воды падали в ведро, звук всплеска создавал глубокое эхо. В ведре были замочены её вещи, смешанные в скользкий разноцветный ком.

Страх, вот что я испытал. Я уменьшился – из мужчины превратился в ребёнка, которого бросила семья. Мне нужно было лунное молоко Фатимы, я пил бы его, захлёбываясь пеной. Она оставила меня умирать от голода.

Я вышел из дома, быстрым шагом двинулся по улицам. Меня окружила тёплая темнота. Только в киоске в конце улицы ещё сидел продавец, смотрел телевизор. Киоск был единственным источником света.

Аджала-ящерка рассказывает об аренде утроб и Фатиме

Скажите, верная ящерка, прирученная к ладоням хозяина, как ты посмела? Предала господина, который кормил тебя столько лет. Говорите, как нравится, но я сделала так, потому что глаза мои кровоточили от дел, которые он вёл.

В доме были тайные этажи и невидимые комнаты. Девочки, которые провинились, жили под кабинетом с голубым ковром. Долгие месяцы только и развлечений, что смотреть телевизор. Эти девочки не ходили по коридорам, а уж тем более на улицу. У них для этого оказался слишком буйный нрав. Хозяин приказывал заваривать им настои, от которых они все время спали.

Хозяин говорил нам, санитаркам: «Следите, слушайте разговоры, мы не можем выставить себя перед клиентами в плохом свете». Мы следили. За девочками глаз да глаз. Даже паиньки иногда срывались. Раз одна такая послушная сговорилась с охранником, убежала, потерялась в лесу Санджай Ван. Видно, упала или встретила бродяг. Не знаю. Ее нашли, обглоданную дикими собаками и свиньями. Хозяину пришлось искать замену для заказчиков. Он усилил охрану, боялся рисковать. Дай ему волю, он бы всех запер в той комнате за железной дверью.

Но конечно, он не мог этого сделать. Заказчики-то должны были видеть, что суррогатам хорошо, условия приятные. Никто не хотел психически больного ребёнка, выношенного нервной матерью. Потому мы показывали покладистых девочек на верхнем этаже. Они находились в хороших условиях. А бунтарки внизу томились в тесноте, как курицы в клети. Их заказчики в основном жили за границей, просили присылать им результаты УЗИ и анализы, а приезжали только к дате планового кесарева. Суррогаты их не очень волновали, главное, чтоб плод был в порядке.

Хозяин слушал, что происходит под полом его кабинета. Бывало, девочки там же и рожали, если заказчики не хотели присутствовать при родах. Тех, кто хотел, хозяин обычно отговаривал, ведь неизвестно, как строптивая роженица поведёт себя. Да и в основном только иностранцы любят торчать на родах. Наши-то редко приходят смотреть от начала до конца. Роды нечисты, прикосновение к плоти оскверняет. Роды всегда были делом повитух и акушерок из низших каст.

Какие ещё были суррогаты, спрашиваете? Да, были ещё, особенные. Они жили под родовой. Две-три девушки, у каждой – по комнате. В комнате широкая кровать, большое зеркало, свой душ, как в гостинице. Этим девушкам не подсаживали эмбрион. Будущие отцы приходили сами и жили с ними, пока те не забеременеют. Жены? Те всё знали, конечно, но терпели, только бы получить ребёнка. Девочки из номеров всегда были особенно красивые, хозяин выбирал их тщательно. Хозяин любил красоту. Он смотрел на глаза, ресницы, губы, талию. Смотрел, блестят ли волосы.

Мужчины приходили, теряли голову, платили хозяину за возможность остаться в комнате подольше. Они приносили девочкам подарки, забывали жён. Пару раз было так, что они забирали девочек с собой. Не знаю, что с ними было потом. Но чаще они пресыщались за долгие месяцы. Получали ребёнка и отдавали жене.

У нас было так заведено: одни девочки не должны знать про других. Мы и кормили их в разное время, посетителей впускали по графику. К девочкам из тайных комнат врачи сами приходили, проверить здоровье. Так у нас было. Что ещё вам сказать?

У хозяина случались приступы плохого настроения, какие-то проблемы в бизнесе. Нужно было платить полицейским, чиновникам, не знаю точно. Тогда он говорил: «Скажите роженице, что ребёнок не выжил, просто тихо отдайте его родителям». Ребёнка отдавали, а суррогату платили, как за выкидыш. Иногда дети и вправду умирали. Тогда обе матери кричали от горя.

Случалось, появлялись нездоровые детки, заказчики таких не хотели. Хозяин говорит: «Аджала, отнеси их». Я брала старую простынь, заворачивала ребёночка и несла в христианский приют. Там сделали окно с корзинкой, и я оставляла в ней младенцев. В приюте прекрасно знали, кто приносит им грудничков с недугами. Монахини приходили к нам, шумели, хозяин перечислял деньги на счёт приюта, и пыль оседала.

Бывало, рождались здоровые дети, только чуть недоношенные или очень темнокожие, их тоже не хотели заказчики, и я несла их среди ночи в корзину. Конечно, мне было жалко младенцев, бывало, несу и говорю: «Угораздило же тебя родиться таким смуглым. Родился бы светлым, ехал бы сейчас в дорогой машине в большой дом».

Помню, раз родился такой красивый мальчик, крепкий, сильный, но заказчики развелись, уже не жили вместе, не разговаривали друг с другом. Они отказались приехать. Сколько мы им звонили, упрашивали. Каждый из них сказал: «Оставьте меня в покое, деньги мы отдали, какие проблемы». Хозяин пригрозил было договором, но они в ответ пригрозили своими адвокатами, судьями и важными шишками из полиции. Хозяин притих. Ну не всучишь же ребёнка силой. А у девочки, которая его родила, четверо своих в пригороде. Я понесла его в корзинку. Только не надо ругаться, кричать, говорить: «Аджала, где твоё сердце?» Мы уносили детей в приют, но я знаю, что в других клиниках их просто оставляют на улице.

Что ещё вы хотите знать? Женщины плачут, потому что им нельзя видеть ребёнка, если заказчики не разрешат. В основном заказчики не хотят, чтобы суррогаты смотрели на детей. Они покупают грудное молоко и уносят ребёночка. Да, у нас были женщины, которые продавали молоко. Они жили в отдельной комнате, сидели с молокоотсосом, сцеживались. Мы называли ту комнату «Молочная ферма». Я следила, чтоб у девочек были чистые руки, чистая грудь. Я хорошо работала в клинике.

Иногда я возвращалась домой с работы под утро. Бывало, оглянусь, а там младенцы. Ползут за мной, как черви. Не плачут, личики злые. А в щелях между домами – беременные. Стоят, смотрят, ничего не говорят, а из живота кровь – кап-кап, как-кап. И так всю дорогу, до окраин Мехраули, до самого пустыря, куда выходит единственное окно моего дома. Прибегу домой, моюсь, лью на себя из ведра, а женщины стоят на пустыре, смотрят в окно, усмехаются над моей худобой. Я машу на них полотенцем.

За что они так? Они же как дочери были для меня. Я и с тарелками вокруг них, и с тряпками. То кровь потечёт, то молозиво, я всё убираю и не брезгую. Потому что из женской крови сделан этот мир. Я стою на родах и вижу, сколько её хлещет, – в мясной лавке с телёнка и то не сойдёт так много. А женщина ничего, полежит, полежит и встанет. Всё в ней зарастает.

Девочки все мне родные. Были такие умные и вежливые девочки, как Фатима и Лила. «Сестрёнки» – так мы их называли между собой. Лила старшая, а Фатима вроде как младшая сестра, девчонка ещё. Хозяин поступил с Лилой нечестно. Он видел, что в ней сил уже не осталось, что она последний раз к нам пришла и больше не сможет вынашивать. Он велел ей сказать, что ребёнок родился без рук. «Как без рук, хозяин, ведь здоровый мальчик?» – даже врачи удивились.

Заказчики забрали крепкого красивенького сыночка, увезли на машине и молока из груди Лилы не купили. Торопились, боялись, что сын привыкнет к Лиле и не полюбит поддельную мать. Засунули ребёнку в ротик резиновую соску со смесью из козьего молока. Оставили пакет со сладостями и были таковы. Сладости слиплись и потекли, пока Лиле шили живот.

Она не поверила, что мальчик без рук, просила хозяина отдать все деньги. Он отдал что-то, но всё равно не рассчитался до конца. Лила почернела от гнева. Она летала по лестницам, как птица. Потом пришёл её муж и сказал ласково:

– Пойдём, дорогая, больше ты не вернёшься в это место. У нас теперь всё хорошо, есть холодильник. Откроем ещё и кондитерскую, нам ничего не надо.

И он увёл её. А Фатима скулила, плакала, просила, чтоб ей показали ребёнка, а его тоже увезли быстро. Она кричала и создавала много шума. Хозяину это надоело, он велел дать ей лекарство и посадить в поезд. Его охранники вместе с врачами так и сделали. Я даже не простилась с бедняжкой, ей сделали укол, затолкали в авторикшу и повезли на станцию.

Прошло немного времени, как Лилу и Фатиму отправили домой, и к нам устроился новый охранник. Красивый, но лицо его я забыла, узнать не смогу. Не просите меня узнать. Он стал много говорить со мной, этот красавец. Стал пить со мной чай, телевизор смотреть по ночам, пока девочки спят. Однажды, когда мы остались одни, взял за руку. Я чуть не сгорела: «Какой стыд мне, ведь он молодой, а от меня что осталось?» Я испугалась: что он сейчас скажет. Он зашептал, и я так обрадовалась, что он ничего зазорного не хочет. Он сказал:

– Аджала, помоги. Мою жену обманули в клинике. Мы дадим тебе сколько хочешь денег.

Голос ласковый, честный. Я сказала, что мне не нужны деньги, я и так помогу. Может быть, тогда видения оставят меня и грех будет забыт.

Я дождалась вечера и начала мыть там, где хранятся карточки. Эти карточки даже не сторожат, потому что никому в голову не приходит их читать. Лежат себе в комнате рядом с гостиной, где отдыхают врачи. А роженицы и знать не знают, что есть такая комната. На меня никто не подумал, все привыкли, что Аджала-ящерка суетится по этажам.

Я взяла тряпку, закрыла дверь покрепче и стала листать бумаги за этот год. Я грамотная, училась в школе, даже по-английски знаю. Не думайте, что Аджала-ящерка глупая. Это врачи так думали, потому не беспокоились, что я надолго осталась в той каморке. А я нашла месяц, когда приехали Лила и Фатима, нашла договор, а в нём – имена и адрес людей, которым отдали ребёночка Фатимы. Я выписала всё на бумажку и спрятала в блузу между грудей.

Федерика рассказывает о Ферхане и Фатиме

Мы с приятелями заплатили рыбакам, чтобы посмотреть закат в океане. Рыбаки толкали лодку, тугие волны прибоя никак не давали ей отплыть. Один рыбак глядел на нас ласково, как на своих детей:

– Сейчас перелезем через волну и помчимся.

Рыбакам было тяжело, а мы сидели без дела, смотрели по сторонам. На дальнем утёсе загорались огоньки. Вечерние облака растекались, как яичный желток на великой кухне.

Потом яичница мира заклокотала и обуглилась. Я увидела, как на берег по ступенькам спускается Ферхан с какой-то вульгарной местной девицей. Я увидела её длинные глаза, волосы цвета персидской лилии, химически-вишнёвое сари. Она показалась мне дикой птицей с оперением, испачканным краской. Ферхан посмотрел на меня, я вздёрнула руку, чтоб помахать ему, но он отвёл глаза. Отрёкся от меня. Моя рука упала, как раненый лосось.

Мотор затрещал, лодка на мгновение встала на дыбы, перескочила волну и понеслась. Мне хотелось, чтоб лодка разогналась ещё сильней и разбилась о небо, утонула в чернильном океане, отправляя наши тела на дно. Мы отдалялись от пляжа, я смотрела на синтетическую фигурку рядом с Ферханом. Она была прекрасной, странной, и её красота ранила, как ржавый нож.

По сравнению с ней моё лицо выглядело набором черт, набросанных кое-как, словно родители собирали их на блошиных рынках. Круглые голубые глаза сами по себе красивы, нос с горбинкой и тонкие губы могли бы выглядеть благородно, но на моём прямоугольном лице смотрелись холодно и немило. Увидев туземку, я ещё сильней ощутила это. Её красота была частью великолепия утёсов, кружевной пены прилива, острых зарослей на террасах у пористых ступеней.

Лодка остановилась, закачалась среди жидкой боли. Ферхан и девушка в вишнёвом всё шли и шли по берегу, крошечные на фоне красных скал. Знакомые шутили и прыгали в воду, молодой рыбак продолжал смотреть на всех заботливо, как на выводок цыплят. Я тоже бросилась в океан, чтобы никто не видел моих слёз. Синева была глубокой, как венозная кровь.

В первый раз я увидела Ферхана в лавке «Чудеса Малабара». Он шёл на звук дверного колокольчика из глубины пыльного царства. Обходил статуи львов и рыб, каноэ, подвешенное к потоку на цепи. На нём была линялая рубаха, вместо брюк – длинный кусок ткани, похожий на старую простынь. Я поразилась, каким смуглым может быть лицо, какими тёмными радужки, растворяющие зрачок.

Он показал мне деревянных слонов и подставки для благовоний. Он думал, что, раз я туристка, мне это интересно. А мне нравился граммофон и чёрно-белые снимки незнакомцев. Я не знала, что они здесь слушали музыку на пластинках и фотографировались так же торжественно, как мои бабушка с дедом. Я думала, у них вообще раньше не было фотоаппаратов.

Я смотрела на руки Ферхана, слушала, как он произносит долгие слова. Он ничего не пытался продать, как торговцы в киосках у пляжа. Его длинные пальцы сливались в любовном союзе с каждым предметом. Печаль пронизывала всё, чего он касался, даже солнечные лучи и пыль, дотрагиваясь до него, уплывали с грустью. Я не смогла просто так уйти, сказать: «Спасибо, подумаю». Я купила одну очень дорогую шкатулку. На другой день пришла снова и сказала:

– Теперь мне нужно что-то положить в ту шкатулку.

Он предложил мне огромные серьги, которые делали моё лицо длинным и грубым. На другой день я взяла тяжёлый металлический браслет с чеканкой, позеленевший от времени.

– Украшения нужно носить, а не хранить в шкатулке, – сказал Ферхан и ловко сомкнул застёжку на моём запястье.

Его пальцы напомнили незнакомые растения. Я коснулась их, задержала руку в его руке.

Я сама продавала себя, как назойливый торговец. Ферхан быстро решился на покупку, тем более цена была ничтожной. Он сказал:

– Я вам покажу интересные места в нашем городе. – Потом посмотрел на мои бледные ноги. – Нужно надеть что-то длинное, мы пойдём в храм.

Мы ходили в храм. На дереве нагалинга висели сотни кукол и деревянных ящичков-колыбельных. Кукольные лица, листва и цветы с толстой масляной сердцевиной кишели на фоне небес.

– Если женщина хочет ребёнка, она вешает куклу на это дерево, – объяснил Ферхан.

Мы бродили по улицам, где пыль пропиталась солнечным жиром, вдоль рыбного рынка с запахом чешуи и кишок, мимо кафе арабской кухни с надписью «Халяль».

В этом городе ничего интересного не было. Мы шли на берег и там стояли на камнях в кружеве мидий, смотрели, как цветные доски сёрфингистов колеблются в бухте, загораживают океан и не дают проплыть рыбацким лодкам. Рыбаки возле ветхих складов разматывали сети. Они не понимали, почему сёрфингисты выбрали их бухту, так что и рыбачить толком нельзя, но их сыновья, как сказал Ферхан, стали тренерами, зарабатывали этим, поэтому старики терпели.

– Рыбаки могут спать в океане на дне лодок, когда на них льёт дождь, – объяснил Ферхан тихо. – Они играют под ливнем в карты и пьют пальмовое вино.

Люди смотрели на меня и Ферхана с насмешкой и удивлением. Один рыбак сказал ему несколько слов на малаялам, но Ферхан отмахнулся и промолчал. Что-то постыдное пряталось в незнакомом языке, как ящерица среди скользких камней.

Мы много ходили, Ферхан был несчастлив всюду, он тосковал по «Чудесам Малабара», словно младенец, которого оторвали от груди. Тогда я сказала, что хочу знать всё о винтажных предметах, хотя не особо интересовалась антиквариатом. Ферхан оживился, и мы пошли в лавку. Там он стал рассказывать о своей коллекции, я не запоминала. Где-то в глубине дома шаркал старик, древний, как океан.

От глаз этого старика Ферхан закрыл нас в ванной. Мне показалось, что меня насилует незнакомец в общественном туалете. Он думал, что я прошу этого. Он не знал, что я пришла из-за одиночества. Он смял моё достоинство и бросил в колодец.

У меня в голове не хватало какого-то участка мозга, чтобы понимать Ферхана, не говоря уже о других людях на этом берегу. В них было двойное дно, они смеялись надо мной, сохраняя при этом вежливые лица. Все в этом городке знали что-то, о чём я не догадывалась. Губы официантов и лавочников складывались в вежливую и сдержанную улыбку:

– Пожалуйста, сдача, мадам, пожалуйста, ваш чай, – а глаза хохотали.

Я всё понимала не так. Думала, что понравилась Ферхану, но он водил меня всюду лишь из-за традиции гостеприимства. Ему не было дела до того, что я могла его полюбить. Это я осознала потом.

Тогда я хотела заполучить Ферхана, дать ему лучшую жизнь в развитой стране, забрать его, как забирают другие женщины красивых сёрфингистов, сыновей рыбаков. Рожают им детей со смоляными малаяламскими кудрями. Я хотела подарить ему комфорт, цивилизацию, права человека, но ему хватало и солнца, гуляющего по пальмовым рощам.

Раз я осталась у него до утра. Он сказал, чтобы я вела себя тихо – из-за дедушки. Весь день тот сидел в ротанговом кресле в саду среди статуй и колонн. А мы зашли через лавку, поднялись наверх в какую-то грязную комнату, где, кажется, давно никто не жил. Для меня нашлась только такая, ненужная комната без электричества.

Утром в ворота постучали сборщики тодди[39]. Они пришли собрать сок кокосовых деревьев, чтобы тот забродил и стал вином. Гибкие, как змеи, они привязали себя верёвками к стволам и полезли вверх. Ферхан вдруг разволновался, что они увидят меня через окно.

– Вернись в отель, я потом приду, – сказал он, и в его голосе звучало сочувствие моему положению, пробившему дно местного стыда.

Я лежала на ситцевых простынях в горошек и не шевелилась.

– Иди, – приказал он и всучил мне одежду.

Я вышла через лавку. Неумытая, с сонными глазами направилась в свой отель. И всё равно, не замечая унижения, жаждала Ферхана.

Я ходила к дереву нагалинга. Купила пластмассового пупса в киоске и загадала, чтоб у нас родился ребёнок цвета молочного чая. Потом я улетела в моросящие дожди. Я работала очень много, брала подработки, чтобы скорей вернуться. Я вернулась и встретила его с другой женщиной на берегу. Он больше не печалился, он был счастлив. Его радость сверкала, как кусочки бутылочного стекла в солнечный день.

Пролежав сутки в номере, как мёртвая, я поднялась: надо было что-то предпринять. Мимо домашних столовых, от которых в переулки тёк едкий дым, мимо бетонных оград я вышла к «Чудесам Малабара». У антикварной лавки я остановилась и прислушалась. Изнутри не доносилось ни звука, только в пальмах кричала птица. Скульптуры в саду смотрели из-под полуопущенных век.

Ферхан исчез, та женщина забрала его куда-то. На много дней всё замерло. Я искала его, выходила на главную дорогу, которая огибала позолоченную статую местного политика. Горячая пыль оседала в моих тонких волосах, солнце иссушало кожу. Мне хотелось, чтобы оно сожгло меня дотла.

Вечерами я сидела с приятелями в рыбном ресторане. Острые листья гигантских драцен шевелились от бриза, кололи тёмно-синее небо. Приятели говорили о курсах йоги, о бедных художественных галереях в Кочи, которые торгуют чаем и сладостями, чтобы люди приходили смотреть картины. Об их разговорах я думала: «Какая всё это ерунда, их впечатления, все эти снимки, которые они проявят дома. Они просто гости, которые проходят мимо, не замечая таинственной глубины. Вот я-то почти стала частью этого мира, загадочного, как улыбка бога». Мне казалось, что я другая, не обычная туристка, я прикасалась ко всему здесь с изнанки. Но на самом деле этот мир положил меня в рот, съел мою мякоть, выплюнул косточку.

Дни ползли однообразно. И вот однажды я увидела, как Ферхан и эта девица пьют кокосовый сок возле автобусной станции. Я вздрогнула, выдохнула и стремительным шагом направилась к ним. Мне нужно было, чтоб Ферхан сказал мне, как положено в цивилизованном мире, чтоб он объяснил, какие между нами отношения. Я хотела знать.

Я подошла и увидела, как он держит перед туземкой кокос, она пьёт и смотрит длинными глазищами. Увидела, как он вытирает пальцем ей уголок губ. Заметила, что она ещё совсем юная, почти школьница. Потом я обнаружила, что в её фиолетовой синтетической накидке что-то шевелится. Я подумала, это маленькая собака, а потом разглядела золотистую ножку ребёнка, который возился под тканью.

– Ферхан, мы можем поговорить? – потребовала я со всем отчаянием, которое скопилось в моём теле.

– Мы можем потом поговорить, позже, – ответил Ферхан, продолжая поить девицу.

Вульгарная туземка посмотрела на меня с жалостью. Она улыбнулась мне, её большой рот был влажным от кокосового молока. Я заметила, что лица обоих измучены, на рубашке Ферхана соляные разводы пота, а от неё несёт испорченным сыром.

Они допили кокос и медленно двинулись вглубь улиц. Я пошла за ними, боль и ненависть сжигали меня изнутри. Ферхан остановился, оглянулся и сказал:

– Мы поговорим потом.

А эта дешёвка в фиолетовом пробормотала ему что-то обо мне. Мне даже показалось, она выступает в мою защиту. Ферхан отмахнулся и от неё, ускорил шаг. У меня помутилось в голове: «Разве так можно поступать? Какое он имеет право?» Про ребёнка я не думала, мне было неинтересно. Я думала про Ферхана и себя.

Я проследовала за ними соседним переулком, увидела, что они вышли к реке. Я встала за деревьями, смотрела. Ферхан поддерживал девицу, пока она ступала по камням вниз. Её шлёпанцы постукивали: флип-флоп, из-под них разбегались маленькие крабы. Ферхан заплатил рыбаку, чьи руки изошли розовым пигментом. Помог девице забраться в лодку.

Лодочник отталкивался шестом от берега, тихо говорил с Ферханом на малаялам. Женщина гладила ребёнка, закрывала его от вечернего солнца. Ферхан с восхищением смотрел на них. Какие мне ещё нужны были слова? Я стояла среди неизвестных мне растений, как инородное тело.

Они поплыли в заводи. Когда мангры надвигались на женщину, Ферхан отводил ветви. Я стояла на берегу долго, пока они не исчезли в сине-зелёных сумерках. Над водой пробежал поезд, обрызгал спутанные ручьи светом окон, проскулил и исчез. Куда он ехал, разве дальше ещё существует мир?

Оглушённая и убитая, я брела по спирали переулков. Сады шевелились тихо, но назойливо. Казалось, кто-то следит из пустых особняков. Ферхан рассказывал, что их хозяева уехали в страны Персидского залива, вернутся только к старости и будут жить в этих виллах, тратить деньги, накопленные за лучшие годы.

Мне захотелось пройти мимо антикварной лавки, как будто это могло продлить чувства Ферхана, которые я себе вообразила. Меня маниакально тянуло туда. В доме во всех окнах горел свет, из-за этого он выглядел празднично. Статуи в саду напоминали толпу гостей. Старик сидел в ротанговом кресле и смотрел на небо в чернильном узоре пальм. Огромный джип стоял у ворот, люди у террасы кричали на дедушку – так дети бьют мячом в стены, и стенам всё равно. Старик ничего не отвечал. Точно так же, как и Ферхан, старик сказал:

– Потом поговорим. Когда-нибудь потом.

Из дома вышли мужчины в коричневой форме. Я не сразу поняла, что это полицейские. Потом заметила, что дальше в переулке припаркована машина полиции. Полицейские тоже спрашивали дедушку, уже ласково, но он будто не замечал их, продолжал смотреть на кроны.

Один полицейский пошёл к машине, прямо на меня. Тут я спросила по-английски: «Что случилось? Могу ли я помочь?» Человек, который орал на дедушку, повернулся ко мне и сказал, как в драматическом фильме:

– Украли ребёнка у одних очень хороших людей.

Тут моя ненависть к Ферхану прорвалась. Вот, оказывается, какой ты человек. Хуже самого страшного преступника. Как я могла верить тебе? И я сказала:

– Я знаю, где этот ребёнок, могу показать.

Дедушка, до того неподвижный, дрогнул и затрясся в ротанговом кресле, как старый куст. А полицейский внезапно прошипел:

– Зачем вы раскрыли рот? Ведь они могли уйти, а теперь…

Он махнул на меня рукой, как на умственно отсталого нищего, который побирается на автобусной станции. Потом принялся колотить себя ладонью по лбу. Окончательно перестав что-либо понимать, я решила: поскорее бы уехать отсюда.

Суреш рассказывает о Фатиме и младенце

Откуда вывернулась эта глупая баба? Выпрыгнула, как лягушка, что воет ночью под окнами. Ох и разозлился же я. Мы с напарником тянули время, весь день морочили голову бандитам с севера. Кормили их обедом, поили чаем, хотели отвезти к жене напарника на ужин – она лучшая стряпуха из всех полицейских жён. Из ланч-бокса у напарника всегда несёт жирным и пряным, хоть пей оттуда. Ну это так, к слову. Потом мы хотели ехать к мадам в массажный салон, там нас знают. Но эти ребята заводились всё больше, им не нравилась наша программа.

Ну что я мог поделать? Вот скажите, что? Закон-то был на их стороне: они трясли перед носом договором, где были фамилия, имя и адрес нашей девочки. У них были документы от клиники, нотариальная доверенность от родителей младенца. Короче, весь пакет.

Мы с напарником нарочно долго читали этот договор и остальные бумаги. Делали вид, будто разбираемся, что к чему, прикидывались, дескать, плохо понимаем хинди и английский, на которых составлен договор, знаем только малаялам. Мы читали и переговаривались, притворяясь идиотами. Но нам всё было понятно: наша девочка обязалась выносить ребёнка для бездетной пары, отказалась от всех прав. А потом выкрала этого ребёнка.

Но разве такое бывает, чтоб наша керальская мать отреклась от малыша? Даже женщины, что начинают день с пальмового вина, так не поступят. Было ясно, что девчонку обманули, может, заставили силой. Но по закону всё шито-крыто. Тем более ее брат Ферхан ещё в начале года принёс заявление о пропаже девчонки, но мы не знали, где искать. Мы тогда сказали Ферхану, который доставал нас в участке: «Братец, может, у тебя самого не всё гладко в хозяйстве? Почему женщины бегут из твоего дома?» Он перестал ходить к нам.

Ну, оказалось, девочка была где-то в заложниках. Мы решили немножко загладить свою вину перед земляками и отвлечь парней, что приехали за ребёнком. Пока мы говорили с бандитами в участке, напарник шепнул стажёру съездить и узнать, в чём там дело, заодно предупредить беднягу Ферхана.

Стажёр за час смотался на побережье на служебной машине. Узнал, что девочка и Ферхан сами только приехали из Лакхнау. Добирались попутками. По дороге, конечно, их никто не спрашивал: «Откуда у вас этот ребёнок?» На нём же не написано, что он краденый.

Мы ещё поизображали суету перед делийцами и отправили сотрудников в аэропорт, якобы проверять рейсы с севера. Дали им папирос, чтоб они там постояли покурили и потом доложили, что не видели ни одной женщины с младенцем. Сам начальник участка достал ром и пригласил бандитов в свой кабинет с кондиционером.

Всем участком мы тянули время, показывали, что в Малабаре дела любят основательность. А сами надеялись, что простофиле Ферхану хватит ума увезти девочку и младенчика подальше. Но в конце концов у северян лопнуло терпение. Они вспылили, сказали, что камни работают быстрее, чем люди в нашей полиции. Мы решили везти их в аэропорт, и когда они увидели, что это курятник, где всё как на ладони, разозлились пуще прежнего, велели ехать по адресу Ферхана и Фатимы. Они, конечно, и без нас спокойно могли забрать кого угодно откуда хочешь, но для клиентов им нужно было, чтоб ребёнка передавали перед представителями государства.

После того как бабёнка, похожая на отощавшую лягушку-альбиноса, сдала ни в чём не повинных людей прямо в руки бандитов, мы ещё уговаривали тех подождать утра.

– Там в заводях и днём не разберёшь, где рука, где голова.

Но бандиты сказали нам такие слова:

– Вы все тут мафия, время тянете уже сутки, а эта дама бегает по джунглям с чужим ребёнком. Родители места себе не находят. У вас что, нет матери? Что за полиция здесь? Даже из трубочки вам лень сделать глоток. Зажигайте фонари, и поплывём.

В общем, застряли мы в пальме, упавшей с неба.

Ночью в заводях слышались вопли из темноты: то ли утопленники кричат, то ли птица, то ли плачет младенец. Лодочник отталкивался веслом от тёмного дна. Он знал, конечно, на каком острове искать беглецов, но нарочно петлял и неспешно отводил нас подальше. Ночной поезд пробежал по мосту, осыпал огоньками заросли, и снова лишь вода плескала, ударялась об острова. Мангры сплели свои ветви, скрыли беглецов.

Мы с напарником расслабились, вытянули ноги: видно же, что целый мир помогает ребёнку и его глупой матери. Я предложил всем по сигарете и лодочнику сказал:

– Присядь с нами, дядя, положи свой шест, отдохни.

Но тут где-то за спиной раздался плач. Настоящий, живой. Я стал кашлять, будто в горло мне высыпали пакет перца. Потом стал во весь голос говорить разную ерунду о рыбах, что заплывают сюда в заводи, сбиваясь с пути, о том, какой вкус становится у карри, если морская рыба чуть погуляет в пресной воде. Один из бандитов поднял палец в чёрное небо и прошипел:

– Помолчите хоть минутку, уважаемый. Слышите, ребёнок? Скажите лодочнику, чтоб плыл обратно.

Я сказал на малаялам, чтобы старик не спеша обогнул острова, но они стали его торопить. Потом среди тёмных силуэтов пальм и мангровых сплетений мелькнул крошечный огонёк – словно драгоценный камень в бездне. Ничего поделать было нельзя, лодка пошла навстречу этой звёздочке. Лодочник едва-едва ворочал шестом. Главный бандит с раздражением крикнул:

– Дядюшка, можно побыстрей! Что ты доишь это весло, как свой вялый причиндал.

– Попробуй сам, сынок, – сказал лодочник, протягивая шест бандиту. – Дно такое илистое, шест глубоко уходит.

Потом лодка скользнула в узкий канал и, разорвав дорожку света, остановилась. Тёмно-зелёная вода застучала в берег, обложенный мешковиной и фанерой. Бандиты спрыгнули на землю и бросились к ветхому дому. Мы поднялись, чтоб не допустить беспредела.

В лачуге горел свет, рыхлый, керосиновый. Радио орало довольно громко, вот они и не услышали наших голосов, плеска вёсел. На плитке кипел чай в кастрюльке. Пахло масалой[40], детской кожей и грудным молоком. Фатима качала ребёнка. После того как мы вошли, они ещё с минуту сидели так, словно нас и нет, а их прежняя жизнь ещё длится. Мы все на мгновение замерли, словно боялись нарушить уют, спрятанный среди влажной ветоши.

Может быть, мы стояли бы так, пока ребёнок не вырастет, не получит аттестат и не уедет к чёртовой бабушке подальше отсюда, в Залив, к огням богатых городов. Я не помню, кто первым полоснул лезвием по этой картине. Кажется, один бандит крикнул, что парочку надо арестовать за похищение. Я сказал растерянно:

– Кто же будет в таком случае кормить ребёнка?

Они ответили, что в гостинице ждёт женщина, которая знает, как справляться. У этой женщины заготовлены специальные смеси, которые только водой развести. В это мгновение Фатима ринулась в окно. Широкая и тяжёлая, она неожиданно легко выбралась. Ферхан вскочил, готовый защищать своих, но мы-то были у двери, а он загородил окно. Бандиты побежали в проход, он бросился за ними. Я сказал:

– Ферхан, не дури, суд во всём разберётся.

Я скрутил ему руки для вида, несильно, честно говоря. Он сразу вырвался. Он был похож на ворона, который сражается за своё гнездо. Вообще-то Ферхан не боец, он всю жизнь работал в лавке подержанных вещей, знаете?

Бандиты нагнали Фатиму, когда она уходила по ручью, унося младенца в темноту заводей. Ребёнок испачкался, закричал. Ей велели помыть его, но не дали закончить дело, вырвали грудничка, окунули прямо в воду. Ребёнок завопил, Фатима завыла, укусила одного делийца. Лучи фонарей метались по дебрям, то прорезали небо, то окунались в воду.

Я крикнул, чтобы все успокоились и чтоб ребёнка отдали матери, пока мы будем плыть обратно. Она помыла его, вытерла дупаттой, дала грудь, не прячась. Грудь торчала, как луна посреди ночи. Мы опустили глаза.

Мир затих, только птицы коротко вскрикивали, да из оставленной лачуги доносилась музыка. Нам пришлось арестовать бедолаг. Пусть не злятся, мы старались, как могли, нашей вины нет, что они ушли так недалеко. Потом в лодке началась такая чертовщина, из-за которой я чуть не потерял работу.

Биджоя рассказывает о Фатиме и своей работе

Был сезон праздников. Вся страна тронулась в путь: сикхи с их строгими жёнами, студенты, ортодоксы и бесплодные в поисках благословения богов. В затхлых поездах мы ехали вместе с паломниками в чёрных одеждах, из тех, что не говорят с женщинами и не стригутся до возвращения домой. Лица их заросли, а от тел исходил запах гнили. Моя кожа тоже прогоркла, рыжая пыль набилась в поры. Я выходила на платформу, искала уборную и мылась над раковиной. Мой муж держался в стороне, за всю дорогу мы не обменялись и тремя словами.

Год назад он лишился пальцев левой руки, когда работал на фабрике упаковок – резал картон на сломанном станке. Я устроила его в нашу клинику, попросила хозяина. Работа много легче, чем на фабрике. Но он опять недоволен. Его унижает, что он ходит со мной, как помощник. Я говорю: «Дорогой, без тебя мы не сладили бы ни одного дела». Хотя, конечно, это неправда, я и без него справлялась.

Мы ехали всё дальше и дальше. В такие дебри я никогда не забиралась. Но я не находила того, за чем меня послал хозяин. Я стояла у больниц в маленьких городках, бродила по трущобам, рассматривая женские фигуры. Подбиралась к чуть округлившимся девушкам, говорила, как всегда:

– Сестрёнка, дорогая, послушай-ка, что я тебе скажу.

Но когда они узнавали, что мне нужно, то в ужасе отмахивались, спешили уйти. Я ехала в новый городок и порядком нервничала. Муж плёлся следом, терпеливый и почти немой.

Чем ближе я придвигалась к краю страны, тем чище становилось вокруг, воздух свежел, мелькали яркие домишки. Но тревога скручивала сердце: я уже почти достигла Каньякумари[41], а дело не сдвинулось с мёртвой точки. Я боялась, что мы оба потеряем работу.

Вы скажете, что случилось, Биджоя, почему ты ввязалась в это? Послушайте, я бы окончила колледж, стала бы гинекологом, но семейный бизнес разорился. Отец пристрастился к азартным играм, и дела сложились так, что мне пришлось оставить учёбу и поскорей выйти за простого рабочего, лишь бы обойтись без расходов. Он нашей касты, но беден, а других вариантов для меня не нашлось.

Я стала санитаркой, помогала на операциях, ставила клизмы, брила лобки, успокаивала. Я ладила с девочками, поддерживала ласковым словом. Что и говорить, без добрых слов не каждая у нас выдержит. Благодаря мне девочки часто возвращались к хозяину. Да, им нужны были деньги, но я делала их жизнь лучше.

Однажды хозяин сказал: «Биджоя, дорогая, ты не должна заниматься всей этой грязной работой, трогать кровь и тому подобное. Ты будешь агентом, как тебе такое?» Конечно, я согласилась. А кто бы отказался от денег? Даже люди с образованием не получают столько.

Я стала агентом, и вот хозяин дал мне это задание. Вы спросите, почему я не пошла в бедные районы Дели, где ютятся мигранты из Бихара, Ориссы и Ассама? Я скажу – потому что хозяину нужна была идеальная девочка, красивая, умная, а не абы что. Разве не знаете, как растёт цена благодаря религии и светлой коже? Неужели не слышали, что полнота девушки добавляет по крайней мере еще один лакх[42] в прайс? Никто не хочет тощих и полуголодных, чьи ножки-веточки гнутся под тяжестью живота. Всем нужны здоровые женщины с широкими бёдрами и вдумчивым взглядом.

Люди с запада предпочитают христианок, а богатые мусульмане – индийцы и арабы – просят девочек из Кералы. Они любят их аккуратные носы с горбинкой, кровь, смешанную много веков назад с кровью первых торговцев Аравийского полуострова, гены собственных предков, отшлифованные Малабаром.

На моей работе мне приходится знать такие вещи. Вы же понимаете, что дом с садом и окнами на восток дороже хибары в переулке? Одни выбирают по фотографиям и анкетам. Другие просят, чтоб девочки построились в коридоре, ходят и смотрят, задают разные вопросы. Я знаю, что бедняжкам неприятно. Но и цена слишком высока, никто не хочет ошибиться. А вы бы хотели? Хотели бы получить глупую некрасивую женщину?

Хозяин запретил мне шастать по свалкам, как это делают агенты в других местах. Ему нужны были девочки, которые знают, как сказать. Девочки, от которых сладко глазам. Хозяин обращал внимание даже на форму пальцев. Да, он понимал в красоте. Окружал себя ею. Он, знаете, даже с железного подноса не ел, только из фарфора. Служанка всегда подавала чай в чашечках с тонкими цветами. Фарфор был желтоват, и как-то я осмелилась и спросила, не хочет ли он обновить посуду. Так хозяин сказал, что это драгоценные чашки: «Биджоя, им почти сто лет».

У него в кабинете висело много картин, на полках стояли азербайджанские чайники с длинными носами и еврейские меноры, а одну стену полностью покрывал серо-голубой ковёр ручной работы. Такие ковры ткут в Кашмире, хозяин сказал, что туда это искусство пришло из Персии. Стоит такой ковёр, как квартира в небольшом городке. Какой же великолепный ковёр. Каждый раз, приходя в кабинет, я незаметно касалась ладонью ворса.

Вот я и ехала с мужем, молчаливым, как кувшин. Смотрела по сторонам, тряслась за свою работу. Да, в тот раз задание было особенным. Дело в том, что одной богатой паре с самого начала не везло. Первая девочка сбежала, её так и не нашли. Говорили, что тут замешано колдовство, – не могла же она сквозь стены просочиться. Но мы с хозяином догадались, что она ублажила сторожа. После этого побега хозяин стал часто менять охранников – не хотел, чтобы те знакомились с девочками, привыкали к ним, чтоб закручивались шашни.

Первая сбежала, у второй открылось кровотечение, так что вся работа пошла прахом. У третьей оказался дефект плода. Эти богачи уже хотели идти в полицию. Разозлились они не на шутку. Еще бы, такие деньги заплачены, а дело стоит на месте. Мы с хозяином едва их утихомирили. Хозяин всегда звал меня в таких спорных случаях, говорил: «Биджоя, ты как ласковый ветерок на раскалённой кухне». В комнате с голубым ковром мы сами подавали заказчикам чай и разные закуски, уверяли, что всё будет хорошо. Хозяин обещал, что больше сбоев не случится.

Когда заказчики ушли, он подумал немного и сказал: «Биджоя, приведи кого-нибудь, кто уже носит плод и отдаст ребёнка на усыновление. Если эмбрионы снова не приживутся, шум будет такой, что уже не унять».

Чему тут удивляться, вы думаете, это какой-то редкий случай? Некоторые клиники вообще не вживляют зародышей, просто покупают младенцев в бедных семьях. Конечно, все анализы записаны как положено. Если кто-то сомневается, их посылают в больницу, где работают свои люди. Но вы думаете, многие проверяют? Вот вы делали генетический тест своему ребёнку?

Хозяин не хотел, чтоб налаженный бизнес обрушился из-за одной неудачи. Тем более заказчик был среднего ума, пенджабский нувориш. Из тех, кто любит сесть посреди ресторана и раздавать официантам по сто рупий чаевых за то, что те принесут им пан или пачку сигарет. Жёны таких, раз побывав за границей, называют мужей «ди-джи»[43]. В их машинах – телевизор на приборной панели, а на заднем стекле надпись: «Это машина Рошана». Такой человек немного понимает в медицине.

Они выбрали традиционный путь, потому что у заказчицы были большие проблемы с овуляцией. Мы решили сказать этой семье, что суррогат получит клетки отца, всё по протоколу. А потом? Знаете, пока суд да дело, они бы привыкли к ребёночку. Они бы не стали бегать к полицейским и вести борьбу за права.

Поэтому я и моталась по стране, искала беременную на раннем сроке. Думаете, я мало встретила таких? Просто вы работаете на своей работе, а я на своей. У меня глаз намётан. Но те девчонки были совсем нищими, здоровье плохое, двух слов связать не могут. Они никуда не годились, хозяин точно сказал бы: «Биджоя, мы же не требухой на суп торгуем. О чём ты думала?»

И вот я ехала, смотрела по сторонам так, что зрачки болели, пока мы не добрались в тот город на юге. Воздух в нём пах шампунем, будто в душевой, где мои девочки только что помыли волосы. Этот воздух был такой ароматный, что я подумала: «Славно жить в этом месте. Здесь у женщин должно быть хорошее здоровье». Прямо возле станции приткнулся маленький храм с фонтанчиком – чаша на чаше. Храм украшал Ганеша и богини в бело-золотых одеждах. Я сразу почувствовала большое счастье в своём сердце. Пока муж курил в стороне, я помолилась и уже знала, что всё выйдет как нужно.

Побродив по городу, я устроилась в чайной против кабинета гинеколога и стала наблюдать. Кабинет с выцветшей табличкой «Альфия медикалс» ничем не отличался от киоска специй. По всей стране натыкано немало таких табличек, приглашающих на консультацию к подпольному гинекологу. Некоторые виднеются над садовой оградой в тихих кварталах, другие прячутся в офисных зданиях среди контор, за дверью магазина аюрведических лекарств, в жилых многоэтажках.

«Альфия медикалс» примостилась с краю улицы, на которой нищие сортировали мусор и работали приёмные разных политических партий. Отбросы, политика, анализы и таблетки – всё смешалось в кучу. На этой улице, конечно, уже никаким шампунем не пахло. Даже ветер с моря не выдувал зловония.

Это ужасное место совсем не подходило моей девочке. Когда она уселась на ступеньки у «клиники», я увидела её лицо. Её тоскливые глазищи я разглядела с другой стороны дороги. «Вот кто у нас мисс Вселенная», – подумала я.

Она, видно, уже не в первый раз приходила туда за этот день, прижимала к груди книжки. Доктор её не принимал, она села на ступеньку. Рикши проносились мимо, закрывали, а потом вновь открывали взору её отчаянные глаза. Я велела мужу подождать, а сама перешла на ту сторону.

– Он всё равно тебе не нужен, милая. Чем он станет? А так ты поможешь хорошим людям. Ещё и деньги домой привезёшь, большие деньги. Тот парень, что оставил тебя в таком состоянии, ещё пожалеет, какой ты вернёшься королевой, – приговаривала я, пока поила её чаем, угощала банановой халвой.

Она сказала:

– Он меня не бросал.

Я погладила её по руке: ничего-ничего, мол, не обязательно говорить об этом. Сама наглядеться не могла, всё думала: «Какая красавица, почти ребёнок, бог благословил меня ею. Глаза долгие, почти до висков. Чуть раскосые, но в меру, едва заметно, мужчин такие манят. Лицо точно с картин, какие развесил в своём кабинете хозяин».

Знаете, бывает, что кровь кочует по миру вместе со специями и золотом. В неё капнет по чуть-чуть то с одного острова, то с другого. Вот так было с этой девочкой, Фатимой. Я запомнила её имя, хотя обычно не держу имена в памяти. Девочек прибивает к берегу, как сор, и смывает обратно в жизнь. А вот её запомнила – слишком долго искала. Ещё подумала: «Вот хозяин обрадуется, может, даст прибавку».

Что вы спрашиваете? Конечно, я знала, что она совершеннолетняя. Почти ребёнок – эта я так, к слову, имею в виду, что молодая. Конечно, я спросила, сколько ей лет. О чём вы говорите? Я заботилась о ней.

После чайной я купила ей зубную щётку, массажную расчёску для её жёстких волос. Сказала, что её ждёт будущее, полное денег и удачи. Обещала, что она приедет в свой город другим человеком, современной, независимой женщиной. Да и вообще может не возвращаться на этот берег, где делать нечего, разве что пытаться продать туристам тряпки, работать на фабрике или учительницей в школе и смотреть, как ученики один за другим уезжают в Залив. Я говорила, гладила её пальцы, касалась ногтей с облупленным лаком.

Да, конечно, она согласилась. Думаете, я не знаю своей работы? Хозяин не раз говорил, что согласие женщин должно быть только свободным и добровольным. «Мы не занимаемся криминалом, Биджоя, мы не мясники, мы не гангстеры». Я прекрасно знаю, о чём написано в статье 365 Уголовного кодекса – «похищение с целью ограничения свободы». Но мы и близко не делали ничего подобного, мы договаривались, и потом девочки уезжали с хорошими деньгами, которые они никогда бы не заработали у себя в провинции за такой короткий срок. Мой муж просто ходил в другом конце улицы, он никого не заставлял, нет. Он был там на всякий случай. Нехорошо женщинам мотаться одним из города в город, сами понимаете. Фатима даже не знала, что он здесь. Никакого давления не было, спросите у неё сами. Да она рада была, что я избавлю её от проблем.

Ну да, я взяла у неё паспорт, а как бы я купила ей билет? Отдала ли я ей её паспорт? Я на время положила его в сумочку. Дело в том, что бедняжку сильно тошнило, я боялась, что она испортит документ. Слушайте, там столько людей ехало в вагоне, неужели если бы кого-то принуждали, не поднялся бы шум? Всё было по согласию, клянусь моим мужем.

Не стоит думать, что у нас была какая-то тюрьма или что-то незаконное. Девочки сами приезжали и жили в клинике. И потом, как вы себе представляете, если бы они оставались в своём районе беременными? Что сказали бы люди? А так они говорили, что уезжают работать, и возвращались как ни в чём не бывало, никакого осуждения от соседей и родни.

Вечером мы уехали на поезде второго класса. Я опустила для Фатимы полку и, когда она забиралась, ещё раз обратила внимание на круглые бёдра, крепкие, тяжёлые. «Всё хорошо, – сказала я себе, – всё хорошо». Муж лёг в другом отсеке, Фатима, а потом и другие девочки даже не поняли, что он едет с нами.

В поездах второго класса шумно, двери болтаются туда-сюда. Окна распахнуты, из-за этого грохот колёс слышится сильней, чем в поезде с вентиляторами. Я то засыпала, то просыпалась. Я и ночью была на своей работе.

Раз встала посмотреть: вдруг девочка замерзла. По вагону метался свет, проезжали какой-то городок. Полка Фатимы была пустой. Я испугалась не на шутку: «Сбежала, сбежала! Всё теперь надо начинать сначала!» Уже хотела растолкать мужа. Но тут же расслабилась: в грязном свете тамбура увидела Фатиму, стоящую у распахнутой двери. Дупатта дрожала над её головой от ветра. Рука лежала на животе. Я вспомнила, что она уже беременна и потому часто бегает в уборную. Ребёночек хоть и мал, но ничему не оставляет места. Я успокоилась.

У нас были агенты и в других городах, и в Махараштре, на безымянной станции, к нам подсели две девочки. В Аурангабаде мы подобрали ещё одну. Все очень красивые и бедные. Да, жемчужины иногда закатываются в щели ветхих кварталов, алмазы бывают рассыпаны вдоль фабричных станков. Их красота недолговечна – её уничтожает сухая пыль, химические краски. Хозяин даже говорил:

«Красоту нужно поймать, как мотылька, что живёт лишь день».

Агентам, которые привели девочек на станцию, я заплатила процент. А девочкам сказала:

– Милые, вы получите свою сумму, когда заказчики получат детей. Но не надо переживать, вам помогут заработать ваши деньги. Мы все будем заботиться о вас.

Я увидела на их лицах тревогу, только Фатима смотрела в окно и всё гладила свой живот. Так сильно водила по нему ладонью, что я спросила:

– Детонька, у тебя ничего не болит?

Она покачала головой. Чтобы всех успокоить, я купила у торговца бирияни, он высыпал его на газету на столе, девочки стали есть. Бедняжки, когда в последний раз они ели мясо? Только Фатима не прикоснулась к еде. Может, не привыкла есть с газеты в таком нечистом вагоне, может, тошнота подступила.

Пока они жевали рис, я рассказывала, как всегда, про то, что везу в Дели благословение для бездетных пар. Я говорила:

– Милые, то, что вы сделаете, подарит людям такой свет, такое счастье. Я горжусь, что еду с вами в одном поезде. Выносить ребёнка для тех, кто отчаялся, – вот истинное доброе дело. Вы не должны сомневаться. С древних времён избранные женщины делали это. Вспомните, что родителей Кришны, Васудеву и Деваки, злодей Камса заключил в тюрьму. Камса боялся пророчества, ведь ему говорили, что сын Деваки убьёт его, потому уничтожил шесть её младенцев. Тогда седьмого ребёнка перенесли из чрева Деваки в чрево другой жены Васудевы, Рохини. Так сделали, чтоб спасти его. И вот у Рохини родился Баларма – старший брат Кришны. Видите, даже в древние времена благословенные женщины вынашивали для других женщин. А теперь люди приезжают к нам из-за границы, потому что в их странах никто не может им помочь.

Девочки скатывали тонкими пальцами шарики риса, кивали и смотрели на меня, ожидая новую легенду. Я собралась было рассказать о царевне Мадхави, имевшей благословение рожать, сохраняя девственность, которую отдавали в жёны разным царям, но Фатима перебила меня:

– Похоже, рынок суррогатного материнства следует постколониальной модели расового и экономического неравенства. Беднейшие делают это для богатых, люди из развитых стран получают услугу в экономически нестабильных регионах.

Другие девочки даже не поняли, о чём она, я и сама не поняла толком. В Керале любят давать девушкам много образования. Такая молоденькая, а говорит разные слова. Я захотела поскорей добраться до города, пока она не спугнула мне остальных.

Вагон шумел, люди входили и выходили, торговцы сновали с вёдрами закусок. Небо затягивали облака, в окна дуло всё сильней. В ночь перед приездом похолодало. Девочки свернулись на своих полках, как котята. Я достала из сумки все свои платки и накрыла Фатиму. «Эту надо беречь», – подумала я с удовольствием. Я так хотела показать её хозяину.

Наконец мы сошли в Дели. Люди хозяина уже встречали нас на платформе. Пыль, смог, толкотня, крики грузчиков испугали девочек, они сбились в кучу. Все они родились в маленьких городках, беспорядок вокруг был им непривычен, а нам на руку.

Я посадила их в машину, тесно-тесно друг к другу. Мужчины-охранники поехали за нами на втором автомобиле. Мы двинулись через паутину улиц, опутанных проводами, под эстакадами, где мигранты строят себе посёлки из ветоши. Мимо джунглей и окровавленных обезьян, мимо закусочных с хайдерабадским пловом и лавок, украшенных огоньками. Девочки смотрели во все глаза, боялись дышать. Я должна была спрятать их на краю столицы, там, где их никто не найдёт.

Человек, чьё имя мы скоро забудем, рассказывает о Гаятри и Фатиме

На галерее окружного суда курю уже пятую сигарету. Тут так тихо, что слышно, как дым влетает и вылетает из моих лёгких. Звуки города далеко. На красной земле узоры солнца, исполинские деревья склонились над зданием классической керальской архитектуры. Здание напоминает дома Запретного города в Пекине. Древний Шёлковый путь повсюду разбросал свои споры.

Заседание задерживают, и я хожу туда-сюда по галереям. Я покурил с судьёй и задал пару вопросов насчёт дела, а он ответил простодушно, не скрывая деталей от свободной прессы:

– Дело затягивается, брат, даже если я вынесу решение, потерпевшая обжалует. Ты же знаешь, отец малышки скончался от болезни, тело его сожгли по индуистским обычаям. Мы не можем подтвердить генетическую принадлежность. А в той клинике суррогатов уничтожено всё подчистую. Считай, один пепел остался. То же самое с парнем, кого Фатима называет отцом ребёнка. Он хоть и мусульманин, но за его телом никто не пришёл, так они его кремировали.

Судья втянул дым, а потом выпустил его, распахнув рот. Дым поплыл в кроны деревьев, потерялся в листве.

– Сэр, а кто ещё не давал показания? – уточнил я, выдыхая тонко в сторону от судьи.

– Так уж почитай всех, кто жив, допрашивали. Подружек подсудимой, санитарок, всех, кого нашли, кого успели. Только толку-то от них никакого. Пустая болтовня, ни документов, ни справок.

Я не знал, что ещё спросить, и мы молча докурили, прислушиваясь к треску папиросной бумаги. Потом судья ушёл в зал, а я остался ждать женщин, которые заварили эту кашу.

Моя коммунистическая газета отправила меня сюда написать заметку. А что писать? Дело идёт не первый месяц, и люди потеряли к нему всякий интерес. Только ленивый не привёл сравнения с судом Соломона и старой индуистской легендой, в которой две женщины стирали бельё, а детей положили на берегу. Ребёнок у одной упал в реку и утонул. Тогда она захотела отнять ребёнка соседки. Начался спор, женщины пошли к мудрецу. Тот начертил веткой линию на земле и велел женщинам встать друг против друга, а ребёнка положил на линию, приказал: «Тяните. Ребёнок принадлежит той, кто вырвет его из рук другой». Они потянули, младенец заплакал от боли. Одна из женщин отпустила ножки, другая торжествовала: «Он мой». Тогда мудрец сказал, что только мать имеет нежное сердце к своему ребёнку, и передал младенца первой женщине. Но в этом деле обе женщины, кажется, любят ребёнка.

И про что писать? Может быть, об эксплуатации бедных богатыми классами? Что-то в духе: «Богатым даже лень рожать и вынашивать ребёнка, они используют бедных». Но Фатима не такая уж и бедная, живёт в большом доме, её семья владеет антикварной лавкой, а Гаятри не так и богата, обычная служащая в архитектурной конторе. Кроме того, Гаятри – жертва кровожадных капиталистов, которые в погоне за прибылью своего завода сгубили население целого города. Нет, такая заметка не подойдёт нашей газете.

Может быть, написать, что обе лгут? Так, по крайней мере, люди будут читать статью.

Я думаю, что судья должен отдать ребёнка хоть кому-нибудь. Пока они разбирают это дело, где неизвестно, кто от кого забеременел, а половина участников умерли или исчезли, младенец томится в детском доме. Закуриваю очередную. Какой длинный день, скорей бы домой, жена приготовит вкусный ужин. Наемся, посмотрю телевизор и лягу спать. Папиросы уже не лезут в глотку.

Вот, наконец, едет одна из матерей. Люди приезжают в суд, как на рынок – когда им вздумается. Она выходит из такси вместе с адвокатом. У толстого адвоката в руках кожаная папка, он пыхтит и потеет, как старый бык. Женщина в красивом камизе, синем с золотой вышивкой, у неё сумка из приличного магазина, туфли на каблуках, волосы – в мелировании. Но всё это плохо отвлекает от измождённого жёлтого лица. Чем-то она напоминает человеческий плод, плавающий в формалине. Она заходит в арку, в глазах – тревога. Такая женщина не будет тянуть ребёнка за голову, но будет требовать защиты своих прав.

Я жду, когда приедет вторая. К суду подъезжает полицейский автомобиль. Она выходит, как юная богиня, танцовщица Каджурахо[44]. Полицейские, которые сопровождают её, должно быть, всю дорогу предавались мечтам. Хотя нет, полицейские – тоже женщины, теперь вижу. Конечно, мужчинам ни к чему разъезжать с такой красоткой. На ней чистый светлый камиз, похожий на школьную форму, – такие всем выдают в тюрьме. Вот уж правда, невинность и эротизм у стен окружного суда. Она идёт, и кажется, что на землю льётся сироп. Как же она прекрасна! Разве с ней сравнится та первая дама, которую словно выкопали из могилы, принарядили и отправили в люди?

Достаю ещё одну. Выкурю, пока они начинают, а потом потихонечку зайду в зал. Честно говоря, я бы не отдал ребёнка ни той и ни этой. Что это за матери? Одна того и гляди упадёт в обморок, вторая не замужем, ходит, соблазняет мужчин. В христианском приюте девочке дадут лучшее воспитание.

Фатима говорит о себе и ребёнке

А не забыли ли вы, что у меня тоже есть голос? Его заперли сначала в одной тюрьме, потом в другой. В этом здании суда, воняющем старой бумагой, вентиляторы режут мой голос, и он расползается, извиваясь, как разрубленные черви. Таких червяков мы выкапывали с Ферханом среди статуй в саду, там, где из рваного шланга сочилась вода и красная земля становилась жирной, как самбар. Ферхан, братец, что же мне теперь делать?

По коридорам летят медленные потоки пыли, никто не ведёт счёт времени, а моя дочка растёт одна. Как манговый плод, оторванный от ветки, валяется в траве чужого сада. Незнакомая женщина подала заявление против настоящей матери. Одни теперь говорят: «Фатима, какая ты глупая. Что ты наделала? Ты сама виновата в этих проблемах». Другие вторят: «Идиотка, зачем ты связалась с бандитами. Как можно заключать такие сделки?» Людям нравится наставлять меня. На моем фоне они умны, они знают, как поступать во всех случаях. У них в жизни всё идёт гладко: сначала помолвка, потом свадьба, а следом дети.

А есть такие, кто любит собственные вопли. Про меня они кричат: «Убийца, злой дух высосет тебя, и одна кожа останется». А кого я убила? Покажите хоть один труп? Я никого и пальцем не тронула. Мёртвые в этом деле – моя горечь до конца времён, но я ли доставала против них нож? Разве я стреляла из пистолета? Да и пусть себе говорят что хотят, лишь бы отдали мне дочку.

Я ни перед кем не собираюсь оправдываться, и судить меня может только тот, кто был мной. Как судья собрался решать дело? У него есть две груди, матка? Разве молоко льётся у него по чёрной мантии? У меня до сих пор от молока кофта мокрая насквозь. Вы всех послушали, господин судья, так и меня послушайте с самого начала.

Марко Поло писал, что видел в китайском порту Зайтун[45] корабли из Малабара, загруженные корзинами с перцем. Странствующий купец Ибн Баттута говорил о джонках из Поднебесной, что увозили из Квилона, Каликута и Эли[46] кокосовые орехи и бананы. На наших берегах ткани менялись на золото, серебро и медь, керамику, гвоздику. Моряки из разных стран бросали здесь свой якорь, от них оставались крыши-пагоды, мечети, ворота с драконами, орлиные носы и монголоидные веки. От них остался и мой кувшин. Период его создания дедушка так и не успел определить до того, как сосуд превратился в осколки. Но, судя по описанию, кувшин был из Китая, с широкими боками в чёрной глазури, гладкий на ощупь.

В чьё царствование меня оставили в нём? Может быть, я лежала на прохладном дне ещё до того, как европейцы вступили на наш берег? Может быть, китайский купец по дороге в Малабар подобрал меня на одном из островов индонезийского архипелага и позабыл, что у него в кувшине младенец? Я сохранилась там, как окаменевшее зёрнышко риса, слиток камфоры или нарост плесени. Ожила, когда братец Ферхан потянулся внутрь своими ручонками.

Не лучше ли думать так, чем гадать, что какая-то женщина зашла ночью в сад и сунула меня куда попало? Интересно, выбирала ли она семью или ей просто понравился кувшин, блестящий во мраке?

Одно я знаю – она была не из нашего городка. Может быть, из соседнего, там, где большой порт, может быть, из деревеньки в заводях. В нашем городе я бы узнала её: выдало бы лицо, дрогнула бы рука в очереди за мукой. Люди бы говорили: «Глазищи у Фатимы точь-в-точь как у неё». Но мне нет дела до той, что бросила меня в кувшине. У меня была та же мама, что и у Ферхана, хоть и она оставила нас в конце концов.

Она была моей богиней, мама Ферхана. Я любила её запах – ткани, высушенной на ограде, плотной от солнца. В её сари лучи переплетались с синтетическими нитями. Я смотрела, как она ходит по дому, резкая, с тряпкой в руке, в вечной борьбе с пылью от старых вещей. Братец Ферхан не желал делиться со мной маминой лаской. Он сразу сказал:

– Она не настоящая твоя мама, мы нашли тебя в кувшине, тебя подбросила нищенка. Но если хочешь, можешь звать её мамой.

Так великодушно он отдал мне кусочек этой женщины, отмерил немного её полуденного аромата. Но она никому не принадлежала. Она отплыла, точно рыбацкая лодка, что отходят по плоскому морю, а потом падают за горизонт.

Отца Ферхана я не застала, он уехал в Залив до моего появления и там завёл другую семью. В доме о нём не говорили. Потом к маме в сумерках стал приходить человек. Человек состоял из темноты, проступал во мраке, как глазурованный кувшин. Я прижималась к решётке окна и слушала, как ночной бриз играет их с мамой шёпотом. Мои ладошки и лицо потели, на решётке окна оставалась горячая испарина. Я слушала изо всех сил. Так я узнала, что чёрный заберёт маму себе.

Из-за него в ночи по саду рассыпались алмазные крошки смеха, а днём мама скучала и была рассеянной. Она больше не сражалась с пылью, а раскладывала по кровати наряды, вытаскивала из ящиков браслеты и бусы. Ждала вечера, нас же не замечала.

В доме всем хватало места, меня ещё маленькой поселили в отдельной комнате с кроватью, фанерным шкафом и столиком с ящиками. В этой комнате всё занимала пустота. Звуки деревьев и пляжа сновали в ней, как маленькие духи, заполняя собой то, что я не могла заполнить своим тельцем. Они втекали в окно и вытекали, как прибой.

Однажды через окно проникли тревожные шорохи. Я выставила лицо в решётку. Из маминого окна лилось золото, ржавое, как старые украшения. Я прокралась посмотреть. С лестницы я увидела, как мама складывает в большую спортивную сумку свои красные, кирпичные, тыквенные сари. Я спустилась босиком по ступенькам, вышла на террасу, сердитая, как гухьяк[47]. Я была в трусах и поношенной футболке Ферхана. Человек, чёрный, точно глазурь, сказал:

– Китаец, почему не спишь? Быстро в кровать.

Я испугалась и убежала. Утром проснулась, а мамы нигде нет. Я ходила по саду и ревела, словно голодный телёнок. Никто не выходил, только высоко под небесами шуршали листья. Божества в саду улыбались безмятежно. Вышел сонный Ферхан, взял меня на руки и понёс умываться. Приказал:

– Сморкайся.

А потом сам заревел, и так мы выли, пока дедушка не позвал нас есть оставленные с вечера паротты[48]. Каждый их слой ещё пах мамиными руками.

С тех пор мама заботилась о нас издалека, урывками, насколько позволял ей тот человек с кожей цвета нефти. Теперь-то я понимаю, что он страшно ревновал принадлежащую ему женщину к детям от другого мужчины. Не знаю, говорила ли она ему, что я не родная? В любом случае чёрному невыносимо было видеть живое напоминание о её прошлом. Хотя, возможно, сначала, очарованный любовью, он обещал взять нас с Ферханом, а потом переменился и увёз её далеко, туда, где кончается море.

В ночной кухне мы с Ферханом готовили овощной бирияни, как дети, что у дороги варят обед из песка и листьев. Мы жевали горелый рис, кормили дедушку. Потом голодные носились в царстве старых ламп, граммофонов и резных дверей. Наши пальчики отпечатывались в пыли.

Мы разыгрывали спектакли. Вместо актёров у нас были открытки и чёрно-белые фотографии.

– Я люблю тебя, – торжественно говорил Ферхан, подражая голосам из радио.

– Родители обещали меня хозяину фабрики, – пищала я, стараясь сделать свой голосок трагическим.

Ферхан доставал открытку с улицами старого Дели, по которым едет голубой «Хиндустан Амбассадор» и идёт девушка в сари цвета шафрана. Этот кадр обозначал похищение. Я доставала из ящика открытку с крошечным махараджей – у беглецов рождался ребёнок. Мы переселяли их в альбомы по искусству с выгнутыми от влаги страницами.

Наши герои жили внутри сфотографированных особняков.

Лохматые и чумазые, мы кое-как собирались в школу, натягивали форму, которая с каждым днём сжимала нас всё сильней. Носки – порваны, на рубашках – брызги чернил. Вместо тетрадок – лохматые листы, карандаши, сточенные до крошечных огрызков. Кожа в цыпках. Такими мы ходили в городскую школу на обрыве. Стояли перед входом в класс на поле блёклой травы, убегающей к бездне над океаном, пели утренние гимны, гордо выпрямив спины.

Дедушка замечал, только когда мы уже окончательно становились похожими на обезьян в коростах со свалявшейся шерстью. Он отправлял Ферхана в парикмахерскую «Стригись и беги». Я ждала братца у дверей, обклеенных фотографиями европейских мужчин и актёров Болливуда. Ковырялась палочкой в земле, а парикмахер говорил:

– Фатима, возьми-ка леденец.

Я грызла старую конфету. Блестящие, словно пропитанные бензином, кудряшки Ферхана падали на пол. Со временем мы сами, сравнивая себя с людьми на улицах, стали понимать, когда нам идти покупать вещи, когда мыться, когда стричь ногти.

Перед школой Ферхан пытался причесать меня.

– Ох, Фатима, у тебя кусты на голове.

Он так драл мне волосы, что из глаз летели слёзы и искры. Я отрезала косу большими ножницами, чтоб он больше их не трогал. Когда косы опять отросли, стала расчёсываться сама. Потом мы и сами выросли. Почему мы повзрослели, Ферхан? Наш сказочный мир стал мал, как футболки, купленные мамой.

Когда твой взгляд, Ферхан, стал то идиотским и собачьим, то грозным? Я хотела, чтоб мы, как раньше, лежали на крыше и ловили музыку радиоприёмником. Но твоё лицо пылало гневом, поджигая волосы, а потом текло вниз. Оно душило меня издалека. Я думала, ты уедешь в Залив, как все мужчины в этом городе, но ты остался, чтоб заниматься лавкой и следить за каждым моим шагом.

Вы с дедушкой заплатили за колледж, где я изучала историю. Я хотела рассказывать о прошлом, только не в нашей убогой школе на обрыве, а в большом городе, где всегда происходит что-то удивительное и никто не знает, что я – девочка, которую подкинули в кувшин. Я мечтала участвовать в конкурсе красоты, уплыть на лодке за горизонт, туда, где вода отрезана от неба, как ткань. Да, я жаждала этого тогда. Послушайте, я только начинала свою жизнь. Откуда мне было знать, что я затоскую по нашему городку, в который с утра до вечера стучат волны?

Я ездила в колледж и обратно на автобусе. Ферхан не давал мне прохода, встречал меня с лоснящимися глазами. Говорил, что мне делать.

– Фатима, возвращайся раньше, Фатима, не ходи той дорогой.

Он командовал мной, говорил со мной ужасным голосом. Почему-то он решил, что я его собственность. Он поправлял мои слова, он не разрешал мне никуда ходить, хотя и без того ходить было некуда.

Я любила бывать одна и брала книги на берег. Он спускался ко мне на пляж. Мы бродили у берега по тонкой воде. Невесомая сетка пены опутывала ноги Ферхана в чёрных волосках. Раздражение сменялось жалостью к нему. Он был похож на беспомощного ребёнка, который потерялся на станции. Так жалко, будто в сердце пошерудили острой палочкой. Хотелось прижать Ферхана к груди, умыть солёной водой, как он в детстве умывал меня и заставлял высмаркиваться.

Однажды мы шли с пляжа, поднимались на нашу улицу на утёс. Ферхан притянул меня к себе на террасе возле кустов пандана. Он заполонил собой небо. Я слушала, как океан внизу бьётся в берег и как Ферхан бьётся об меня. Мне было больно, как будто он толчёт во мне стекло. Вы спрашиваете, было ли это по принуждению? Не знаю, я же не сопротивлялась. Наверное, это случилось из жалости к Ферхану. Ведь мне до сих пор так жаль его.

Потом я думала: разве то, что случилось в зарослях на террасе, стоит таких страданий, о которых пишут поэмы? Неужели ради этого плывут через океаны и ждут тысячи ночей? Что в этом такого? Внутри остаётся слизь, смешанная с песком, которую едва смоешь горячей водой, а сердце точит грусть.

Я не хотела, чтобы Ферхан снова касался меня, а он, наоборот, будто с ума сошёл. Его глаза тосковали, зрачки стали цвета засохшей крови. Он ходил по моим следам. С автостанции я спешила не домой, а в медресе на дальние улицы. Там моя бывшая учительница вела уроки арабского. Она разрешала мне посидеть в углу. Детишки готовились к отплытию в Залив, тянули: «Ба, та, са, джим», елозили и оглядывались на меня.

К нам я возвращалась в сумерках, кралась через лавку и закрывалась в комнате на засов. Я не боялась Ферхана. Что мне было бояться того, кого я знаю с рождения? Но я не хотела принадлежать ему, не хотела, чтоб он заявлял на меня права. Мне нужно было сдать экзамен и уехать. Понимаете, я мечтала узнать что-то другое, кроме нашего дома и лавки. Меня пугало то, что жизнь всегда будет одинаковой, никогда ничего не изменится. Только старые вещи, послушание и короткая дорога до рыбного рынка. Разве не страшно знать всю свою судьбу заранее до самого конца? Я задыхалась от этих мыслей, меня манил мир, плавучий, как океанская вода. Разве вы никогда не хотели того же? Почему вы заставляете меня оправдываться за это?

Когда во мне завелось что-то, я испугалась. В те дни это был не ребёнок, а сгусток беды. Я была сломлена, мечты валялись у обочин, как бумага из-под закусок. Я ничего не сказала Ферхану, потому что тогда мне пришлось бы выйти за него и остаться навсегда в городке, где ничего не происходило много веков, с тех пор как европейцы вытеснили отсюда китайских купцов. Мне казалось, я заживо сгнию, как упавшие на землю цветы нагалинга с жирной уродливой сердцевиной.

Постоянная тошнота не оставляла мне сил подумать обо всём как следует. Я не могла даже доехать до колледжа, каждое утро просила остановить автобус. Сгорая от стыда и шатаясь, шла по проходу. Люди, которые ехали на работу в Тируванантапурам, говорили: «Фатима, ты отравилась? Сходи к врачу». Я выбиралась на обочину, и меня выпрастывало до самой изнанки на нежные растения, стволы деревьев, в пыль.

Было так плохо, словно существо во мне приказывало: «Убирайся отсюда, я теперь хозяин этого тела». Само тело будто отказалось от меня, устроив такую подлость. В колледже я не понимала, о чём говорят на лекциях, глаза слипались, голова тяжелела и клонилась к парте колониальных времён, исписанной чужими именами. Я думала: «Как же так?», хотела расцарапать Ферхану лицо – зачем он был так неосторожен? Себя я просто ненавидела.

А если подумать, ну что было злиться? Откуда нам было знать, что делать? У нас не было телевизора, новых книг, друзей, которые могли рассказать нам, как избежать такого, отца и матери, которые могли хотя бы намекнуть. Это уже в клинике из разговоров опытных женщин я узнала, как считать правильные дни, какие таблетки пить. Тогда я ничего не знала и не умела дружить с другими девушками, у которых могла бы спросить совета. У меня всегда был только один друг и один враг – Ферхан.

Я очень страдала. Больше всего мне хотелось убрать из себя то, что он в меня засунул, стать такой, как раньше.

Часто в те дни я вспоминала о девочке, которая училась со мной в старших классах. Она забеременела, от кого и где, никто не знал. Вероятно, так же в прибрежных зарослях. Слухи о ней распространились, как пожар. Над ней все смеялись, оскорбляли за спиной, учительница математики била её по рукам линейкой. Никто не вступался, я и сама издалека пялилась на неё. Мне было любопытно тогда: как она осмелилась. С ней никто не говорил, и однажды я попросила у неё тетрадь – списать несколько предложений. В тот миг я увидела благодарность и счастье в её глазах. Она радовалась тому, что даже такое ничтожное существо, приёмная внучка сумасшедшего Саддика, обратилась к ней, как к человеку. Потом она исчезла из городка, но её родители и братья остались жить в доме у мечети.

В те дни я как будто ела пыль, ничего не понимала, не знала, как мне поступить. Хотелось кричать: «Уберите из меня это, пусть оно уйдёт». Я думала рассказать кому-нибудь. У нас в группе учились две девушки, которые казались мне опытными. Из подслушанных разговоров я узнала, что иногда они остаются с туристами в гостиницах. Я удивлялась, как люди могут быть такими смелыми. Эти девушки жили в Тируванантапураме, после занятий переодевались из камизов в джинсовые юбки и футболки и уходили туда, где собираются иностранцы. Раз я увидела, как они курят в зарослях у колледжа, там, где через старые покрышки прорастают кусты. Я хотела рассказать, что со мной случилось. Пошла к ним через заросли, но они посмотрели на меня, потушили сигареты о покрышки и ушли.

Тогда я сама пошла в клинику, которую заметила у вокзала. Мне велели принести паспорт, и я привезла его на другой день. В клинике сказали, что нужны деньги. А у меня не было денег, Ферхан давал мне только на проезд.

Но главное, они сказали, что я смогу очиститься, только если беременность угрожает моей жизни, если ребёнок имеет отклонения, также если надо мной надругались и есть справка из полиции. Ещё если я замужем и забеременела из-за неэффективности контрацептивов. Для последнего нужно было согласие мужа. Мои страдания им были безразличны.

– Мы работаем легально, мы не хотим проблем, пойми. Поищи другую клинику.

Я была оглушена: «Оно останется во мне, оно родится». Я сидела на пороге клиники и не знала, как быть, где мне искать такую гинекологию, где примут без всех этих условий. Я ничего не знала в Тируванантапураме, кроме станции и колледжа. Пойти к единственному врачу в нашем крошечном городке было немыслимо. Я помню, что не могла даже плакать, думала только: «Если бы мама была с нами, такого бы не случилось».

Мимо проезжали рикши и мотоциклы. Я захлёбывалась паникой. У меня словно отняли множество волшебных жизней, которые я могла бы прожить. От этого мне хотелось биться головой о столб, на котором трепыхалась шелуха политических плакатов. Тогда-то своими мыслями я и накликала горе. Я увидела, как, выставив руку, чтоб её пропустили машины, ко мне идёт женщина.

Вы, конечно, скажете: «Какая ты глупая, Фатима, ведь ты не маленькая девочка». Но поймите, я росла в закрытом мире с дедушкой и Ферханом, я много знала о прошлом, знала мифологию, искусство, архитектуру, почти не глядя могла отличить друг от друга вещи разных эпох, но ничего не слышала о настоящем, о том, что бывают плохие люди, мошенники. В нашем городе я никогда их не встречала.

Голос Биджои тёк, как ручеёк прохладной воды течёт по раскалённому асфальту. Она гипнотизировала меня своими обещаниями. Я подумала: «Вот же, Фатима, ты хотела уехать, и эта женщина откликнулась на твои мысли, пришла к тебе из закоулков мира».

Со ступенек клиники она увела меня в чайную. Хвалила мою красоту, окружила меня заботой. Мне казалось, что я снова с мамой, сижу в закусочной у автостанции. Биджоя колдовала, а мое сердце, сжатое тисками многолетнего одиночества, раскрывалось. Она в тот момент была для меня добрым духом женского мира. Она уговорила меня отдать ребёнка на усыновление:

– Милая, так будет гораздо лучше для всех.

Она сказала, что знает людей, которые очень хотят этого ребёнка, он нужен им, много лет они не могут иметь детей. Она сказала, что моё сердце будет спокойно, потому что это хорошие люди, ребёнок будет счастлив. А если я поступлю, как задумала, то вина сгложет меня и не отпустит до конца дней.

– Милая, ты ещё не знаешь, как это изведёт тебя. Ведь он уже живой, у него крошечное сердце. Оно стучит.

Биджоя сказала, что мне хорошо заплатят. С учётом того, что у меня вообще никогда не было денег, кроме нескольких рупий, которые Ферхан оставлял мне на автобус, это тоже сыграло роль. Я могла исполнить свои мечты.

Что вы спросили? Да, тогда я не воспринимала эмбрион как человеческое существо. Я просто хотела освободиться.

Я думала заехать домой, но Биджоя сказала, что сама позаботится об этом, она позвонит и придумает что-нибудь, представится моей учительницей. Уже тогда мне нужно было бежать сломя голову подальше от неё. Но она не давала мне опомниться, покупала сладости, поливала наш путь сиропом.

В колледже моё исчезновение никого не взволновало: девушки моего возраста часто бросали учёбу из-за замужества или семейных дел. Никто не спрашивал, где они, надолго ли ушли.

Мы с Биджоей отправились на станцию. Несколько раз я останавливалась и склонялась у заборов. Биджоя поливала мне руки водой из бутылки. На станции нас втянула в себя толпа паломников, которые возвращались из Каньякумари на север. Бородатые мужчины заполонили перрон. Они плыли на меня, словно маски с красным росчерком в центре лба. Вокруг будто бы кружился бешеный танец катхакали: он подхватил меня, и я сама стала Ситой, которую Равана уносит к берегам Ланки сквозь чёрные облака.

Я плыла в тёмном потоке. Но хотела лишь одного – пусть моя проблема решится. Я не знала, что в ту ночь Ферхан пришёл в полицию писать заявление о моём исчезновении. Что толку? Никто не помог ему найти меня.

Простите, что вы спросили? Подтверждаю ли я, что пошла с агентом добровольно? Да, сначала я пошла добровольно. Говорю же, я хотела передать ребёнка на усыновление. Это был лучший выход. Понимаете, ведь и меня саму не лишили жизни. Я оказалась не нужна женщине, которая меня родила, но она не убила меня. Моя жизнь не была идеальной, но это лучше, чем вообще не существовать. Всё-таки я увидела много прекрасного, у меня был океан и чудеса нашей лавки, а это уже немало. Женщина, которая опустила меня в кувшин, а потом и мама Ферхана показали, что ребёнок будет в порядке, он вырастет, даже если его оставить. К тому же в моём случае я не бросала ребёнка, а передавала его людям, которые ждут и любят его.

Что, простите? Да, конечно, моя вера тоже в какой-то степени повлияла. Наша семья не была ортодоксальной, но страх греха знала. Мне казалось, что усыновление будет правильным поступком, наименьшим грехом – я не уничтожу жизнь и даже передам её тем, кому она необходима.

Финансовая сторона также повлияла на моё решение. Денег у меня не было, в случае же усыновления я получала деньги, а ребёнок получал взрослую женщину, готовую к материнству.

Что я думала о близких? Ну, дедушка, скорей всего, даже не заметил, что меня нет, а на Ферхана я злилась. Я даже хотела, чтоб он испугался, чтоб он понял – я не его вещь. Я знаю, что ошиблась! Я раскаиваюсь. Ферхан заботился обо мне как умел. Он сам ни черта не знал. Он сам был брошенным ребёнком.

Во мне всё смешалось – страхи, гормоны, чувства, остатки переваренной еды. Поезд разогнался, рассекая ржавыми боками пальмовые рощи. Я стояла в тамбуре и смотрела, как летят мимо разноцветные домики, как маленькие фабрики тонут в перезрелой зелени. Подошла Биджоя:

– Тише, тише, девочка, куда ты высовываешься?

Она ворковала, укладывая меня обратно на полку. Мои глаза наполнились влагой, её выдувал ветер из раскрытых окон.

Биджоя увидела слёзы и закурлыкала:

– Что ты, милая, съездишь, сделаешь все дела и вернёшься к своим, привезёшь деньги в дом. А переживать не надо, у нас все хорошие люди. Все как одна семья.

Я немного полежала, но меня затошнило так, будто я съела тухлое мясо, пропитанное керосином. Мясной ком извивался в горле. Я пошла в туалет, меня выворачивало в аммиачных испарениях. Вагон качался, и всё лилось, брызгало. Мне так хотелось встать под чистую воду.

Я мучилась всю ночь, снова выходила в грязный свет тамбура. На рассвете проводник совершал фаджр намаз на серой простыне. В распахнутых с двух сторон дверях проносились серые сумерки. В их порах скопился запах коры и реки. Было так одиноко, что хотелось умереть.

Утром Биджоя вставала, щебетала, обещала золотые горы. Она не оставляла меня одну. Меня почти безостановочно рвало в туалете, Биджоя стояла за дверью. Она говорила, что, когда доедем, врачи мне помогут, рвота прекратится, всё пройдёт.

На станциях она следила за мной цепким взглядом, не позволяла выходить, сама покупала мне алу-тикки из гороха и картофеля. Я была голодна, но не могла есть, так меня мутило. Потом стали заходить другие женщины, старше меня. Я видела, как Биджоя на перроне отдаёт каким-то людям деньги и женщины заходят в вагон. Они были перепуганы и угнетены. Скоро в нашем отсеке стало тесно.

Биджоя давала мне воду и снова провожала меня в туалет, где от зловония резало сетчатку. Держась за стенку в туалете, я ополаскивала пальцы. Меня мотало из стороны в сторону. Так продолжалось всю дорогу: рвота, дребезжание поезда. Танец измученной плоти, разрываемой незнакомым существом.

Накануне приезда в Дели мне снилось, как мы несёмся с Ферханом по нашей кухне, кокосовые деревья шуршат у окон. Свет прорывается на кафельную плитку, мы скользим по её узорам, мы дети, и миг невинности длится, но тут врывается ветер, океан кокосовых деревьев за окном стучит, бьётся, чернеет.

Я проснулась от холода. Я дрожала, Биджоя накидывала на меня какие-то тряпки. В окна дуло, пахло прогорклым воздухом, тысячью тел. Что-то огромное, изгнившее надвигалось на нас.

В вагон в сумерках утра заходили торговцы, разливали чай. Пар поднимался над алюминиевыми бидонами. Люди доставали с полок сумки. Я пожалела, что у меня нет телефона. У тех двух девушек из колледжа, что переодевались после занятий и шли к отелям, сотовые были. Они любили носить их в руке, выкладывать на парту, будто ждут звонка. У одной мобильник был чёрный с маленькой антенной, а у другой серебристый, гладкий, как мидия. Я просила Ферхана: «Братец, вот бы мне телефон». Но он никогда не покупал мне, говорил: «Зачем, Фатима? Кому ты собралась звонить? Парни увидят, начнут просить номер, станут писать плохие вещи». На окраинах Дели я бы позвонила тебе, Ферхан, я бы поговорила с тобой, братец. А так я лежала под шалью, мучаясь от гормонов.

– Милая, ты такая бледная, прямо луна в темноте, – сказала Биджоя и купила мне горячего чая.

Чайвала налил его в бумажный стакан, я увидела, что под его длинными ногтями забилась грязь. Мне опять стало дурно, я, качаясь, пошла в туалет, который за время пути стал моим смрадным гнездом, смыла за собой из кувшинчика, схватилась за решётку окна. Я больше не могла этого выносить, не знала, куда себя деть.

В незакрашенной части окна побежали дома из тёмно-рыжего кирпича, разноцветный мусор, стекающий в канавы, костры, взрослые и дети, которые мылись на холоде, сновали в узких ходах улиц. Замелькали узлы проводов, пыльные вывески, эстакады. Город придавил меня своей массой, как незнакомец, вторгающийся в личное пространство без спроса.

Поезд вонзился в человеческую кутерьму. Мы вступили в поток безобразных в своём равнодушии людей. Я испугалась, дёрнулась в сторону, но Биджоя крепко схватила меня за локоть.

– Нам туда, милая. – Она кивнула на мост, который трещал по швам под сотнями ног.

Я хотела высвободиться из её пальцев, острых, как кошачьи когти, но кто-то уже взял меня за другой локоть.

– Осторожно, сестра, – сказал крупный мужчина, северянин с рыжеватой кожей.

Я запомнила его лицо, хищное и одновременно покорное тем силам, которым он служил. Может быть, он и не хотел удерживать женщину, касаться руки, но делал свою работу. Других девушек охранял безликий человек, чья голова была замотана шарфом. Следом шёл мужчина из поезда, расставляя руки широко, как в детской игре. На одной кисти у него не хватало пальцев. Почему я раньше не понимала, что он едет с нами, принимала за постороннего пассажира?

Если бы мы все, сговорившись, ринулись в разные стороны, то, пожалуй, могли бы уйти. Но мы тогда ещё не хотели уходить, не знали, что нас ждёт, и брели, как стадо коз. Толпа напирала, грузчики-кули тащили на головах чемоданы и спортивные сумки. Народ толкал нас на лестницы виадука. Там внутри нечем было дышать, пассажиры просачивались медленно.

В каком-то дурмане мы вползли в здание вокзала, где голоса бились о своды и люди лежали на зимних одеялах в ожидании поезда. Мужчина с рыжей кожей больше не касался меня, но и не отставал, цепко следил ржавыми глазами. Мы вышли на дорогу, где воздух выл от сигналов машин. Справа и слева толкались, пробка вопила, я не успела ничего понять толком, как нас на глазах всей столицы втолкнули в машину. Двери защёлкнулись на автоматический замок.

Мы ехали по чудовищным улицам, в каждой щели копошилось что-то похожее на человека. На перекрёстках бездомные дети сбегались к машине, лезли лицом в стекло, стук их грязных пальчиков напоминал град. Нищие распахивали тёмные рты, испачканные паном, будто хотели заглотить всех нас. Разве встретишь такое в Керале? Только в месяц Рамадан в штат стекались бедняки, но в нашем городке я их не встречала, только иногда в Тируванантапураме. Столица же лезла на нас с выпученными глазами. Я никак не могла выстроить мысли в цепочку. Страх и тошнота вили из меня верёвки. Я сказала, что меня сейчас вырвет, попросила: «Выпустите меня», но мне просто дали пакет и тряпку.

Я вытерла лицо, готовясь к тому, что скоро меня разрежут на органы и мой остывший труп поплывёт по Ямуне, ударяясь о шины, ветки, рыбацкие лодки и рыхлые берега. Но вот мы добрались до тупика в неизвестном районе. Через крошечный палисадник вошли в обыкновенное похожее на соседние дома здание. Его бледно-жёлтые стены обросли кондиционерами, дверь была железной, с дополнительной решёткой.

Мы шагнули внутрь, и нас окутал аромат благополучия. В лампадках таяло масло. Огоньки мерцали у ног индуистских богов. Женщина, юркая как ящерка, выскользнула нам навстречу.

– Девочки, милые, – защебетала она, как Биджоя, только более искренне, – сейчас будет ужин, а потом можно искупаться и отдыхать. После дороги вам надо много отдыхать. Главное сейчас беречь ваше здоровье, главное, чтоб вы были спокойны, а мы будем делать для вас всё, как матери для дочерей.

В ту минуту снова ложное тепло пробралось внутрь меня. Напряжение стекло с уставшего тела. Только гул поезда продолжал жить в ногах и руках. Я подумала: «Как же хорошо. Я отдам этого ребёнка, и все проблемы кончатся».

Потом мы поднялись в маленькую столовую, где ужинали другие женщины. У многих выпирали животы. Женщины ласково улыбнулись нам, плоским и проворным. Нас покормили цыплёнком махани, подали тугой наан[49], в чью резиновую плоть я вгрызлась с мыслью: «Вот я и на севере, в столице. Где-то совсем рядом ходят знаменитые политики, отсюда передают наши любимые радиоведущие». Мысль о том, что я ем в Дели, принесла мне наслаждение. От еды я почувствовала покой.

Ящерка проводила нас в комнату. Я увидела красивую женщину, которая по-хозяйски, привычно застилала кровать. Тонкое лицо обрамлял изумрудный платок. Персидские глаза посмотрели безразлично на нас, новеньких. Но я обрадовалась, что встретила мусульманку. Хоть наши общины различались и я сама никогда не покрывала голову, даже когда Ферхан, сходя с ума от ревности, просил меня это сделать. Я сказала:

– Мир тебе, сестра. – И коснулась пальцами переносицы, чуть наклоняясь[50].

Она сдержанно улыбнулась и ответила:

– Перестань, мы же не в мечети.

Она сняла изумрудный платок, и по плечам рассыпались волосы, чёрные с отливом зелени. Я устроилась на соседней кровати и спросила ее имя.

– Лила, – сказала она.

Но я стала называть её так, как зовут наших девочек, готовя к жизни в Заливе, – Лейла. Это имя означает «сумерки».

Я спросила у неё, смогу ли я позвонить. Она оглядела комнату, щёлкнула языком и покачала головой. Оказалось, телефон сторожит охранник, приглашают только тех, кому звонят заказчики. Всё во мне снова окаменело от тревоги.

– Прими душ, – посоветовала Лейла, – легче будет после дороги. Если хочешь, я погрею воду, тут тёплая едва течёт.

Сразу после душа меня позвали к хозяину, и я подписала контракт. Волосы были ещё мокрыми, и на бумагу капнуло, но подпись читалась хорошо. Хозяин кивнул, врачи посмотрели строго. Мне сказали, что теперь я должна находиться в клинике в интересах ребёнка и что я обязана передать его. Мне также объяснили, что другим девочкам эмбрион подсаживают в клинике, поэтому я должна молчать, что приехала уже с зародышем внутри. Я не возражала. Я собиралась довести дело до конца и передать ребёнка на усыновление. В тот момент я хотела этого больше всего на свете. «Пусть его достанут, пусть его заберут», – думала я. Люди, которые собрались в кабинете, казались мне самыми добрыми на земле, моими спасителями.

– Если ты будешь говорить, в каком состоянии попала в клинику, нам придётся изолировать тебя, – объяснил хозяин. – У нас есть отдельные закрытые комнаты, ты не сможешь ни с кем общаться, не сможешь выходить подышать. Понимаешь? Не создавай себе проблем, я вижу, ты умная девочка, не порти себе жизнь.

Подтверждаю ли я, что выражала добровольное согласие? Да, я ещё выражала согласие. Да, никакой возможности уйти у нас больше не было. Решать надо было до подписания контракта, на тот момент я всё решила. Выражали ли остальные? Я не знаю, думаю, что все пришли в клинику по своему желанию. Я не исключаю, что там находились другие женщины, как я. Они молчали, и я тоже.

Когда я передумала? Это произошло постепенно, не было какой-то точной даты. Я осталась наедине с долгим временем, со многими мыслями. С возможностью каждую минуту прислушиваться к тому, что растёт внутри. Хозяин допустил ошибку, позволяя нам столько думать. Он пытался отвлечь нас книгами и телевизором. Я и сама стала учить неграмотных женщин, но времени всё равно оставалось очень много.

Чем больше я думала о том, что во мне живёт кто-то, кого можно усыновить, тем больше привязывалась к нему. Это существо становилось моим тайным другом, я невольно говорила с ним. В своих мыслях я боялась обидеть его. Казалось, что раз он сидит внутри, то может слышать мои мысли.

Невыносимая тошнота прекратилась, а однажды в животе будто забилась рыбка с округлыми, гладкими, как галька, плавниками. Потом это скользкое трепетанье случалось ещё не раз. Я чувствовала, что он доносит до меня какие-то сигналы, просит не отдавать его, что он обещает быть преданным мне всегда.

Расставание с ним стало казаться предательством верного друга. Я захотела уйти, вернуться в наш городок. Подумала: «Пусть будет ребёнок, что такого, чего страшного в этом? Он вырастет, и всё, а я ещё молода, я успею насладиться моей жизнью». Большой город, о котором я мечтала, больше не казался чем-то заветным. Он тёк теперь за окнами, унылый и безобразный. Только существо внутри будто бы подбадривало меня, даже заботилось обо мне. Такое крошечное, оно уже любило меня. Так моё сердце изменилось. Я решила уйти из клиники. Но это было запрещено. Никто не мог уйти.

Только Лейла, которая была в клинике уже третий раз, могла отлучиться ненадолго. Хозяин знал её адрес, она жила поблизости, в Мехраули. Когда я поняла, что не хочу расставаться с ребёнком, то стала держаться с ней рядом. Я собиралась сбежать, но понимала – если действовать резко, будет только хуже, надо прикинуться, что следуешь правилам. Нельзя, чтобы они посчитали меня психованной. Нужно скрывать от них, что я больше не собираюсь отдавать им ребёнка.

По ночам я прислушивалась к звукам клиники, думала, как теперь поступить. Здесь ни у кого не было мобильных телефонов, звонить можно было только «старшей сестре», заказчице. За разговором следил охранник и обязательно кто-то из врачей, говорить нужно было на знакомом врачу языке: на хинди или английском. Иногда они заставляли положить трубку.

Люди, которым я предназначалась, выбрали Лейлу. С моими заказчиками хозяин не дал мне поговорить. Я даже не запомнила их тогда, так быстро меня увели санитарки. Только бледно-жёлтое пятно женского лица, на которое я оглянулась с лестницы. Только пальцы, переплетённые в отчаянии. Всё, что выдавил из себя её муж, скорей всего, спустили в унитаз. Я не смогла рассказать ей, что никакого искусственного оплодотворения мне не делали. Меня увели, сказали, что бросят диким свиньям на пустыре, если я открою рот.

– Просто помолчи немного, и всё, просто держи рот закрытым, – сказал хозяин. – Не пересоли мне хорошее блюдо.

Я ждала заказчиков каждый день, надеялась, они зайдут и я как-нибудь сумею шепнуть им, что нуждаюсь в помощи, напишу записку. К некоторым соседкам приходили заказчицы. Соседки спускались вниз и там беседовали при санитарках и врачах. Когда они возвращались, от них пахло кремом и арабскими духами – их ситцевая одежда впитывала запах заказчиц.

Те благополучные женщины тискали своих суррогатов, покупали им красивые подарки. Я ждала, когда ко мне придёт желтокожая женщина, тихая, как тень. Я ничего не имела против этих людей, просто больше не собиралась отдавать им своего ребёнка. Да, я передумала. Да, я оставалась там не по доброй воле. Я хотела встретиться с ней и сказать всю правду. Но они не приходили и никогда не звонили.

За мной следили очень пристально, сильней, чем за другими девочками. Знаю, что нескольким женщинам из трущоб хозяин велел наблюдать за мной. Они следовали по коридорам клиники неотступно, с тупыми, ничего не выражающими лицами. Их тёмные, мутные зрачки прожигали на мне дыры.

Если я шла мыться, одна из них поднималась и доставала мочалку из пакета. Если я брала в руку книгу, они усаживались на пол неподалёку и смотрели. Они же были первыми, кто пришёл на мои уроки чтения и письма.

Раз я дождалась ночи и встала, будто в туалет. Тихонько пошла по лестнице. Я спустилась в самый низ, под кабинет хозяина. Там была железная дверь, могу поклясться, что за ней звучали голоса. Потом я оглянулась и увидела, как в темноте светятся белки моей преследовательницы.

Я молча вернулась в кровать. Она тихо поднялась за мной, чем-то похожая на нищенку, которая таскается за людьми по базару, тряся ладонью. Может быть, в прошлом она и была такой нищенкой. Я лежала, повернувшись к стене, и знала, что она смотрит мне в спину. Я понимала, что за лишние пятьсот рупий для своей семьи она не спустит с меня глаз. Санитарки, врачи, охранники тоже пялились.

А выход строго охраняли. У нас не осталось никакого выбора.

Я ничего не говорила соседкам, не знала, кому можно доверять, а кому нет. Риту всё время рыдала, у неё в голове что-то нарушилось. Лейла и Хина заботились обо мне как о младшей сестре. Можно сказать, относились как к неразвитому ребёнку. Впрочем, как всегда. Ферхан относился ко мне так же. Возможно, это было и к лучшему, что меня считали юной и не слишком умной. Я тем временем наблюдала, думала, осматривала клинику.

Приходилось быть аккуратной: дёрнись я, потеряю и этот клочок свободы, окажусь за железной дверью в подвале. Я старалась, чтобы все поверили мне, думали, что я, как и другие, пришла сюда заработать. Неделю за неделей я изображала покорность, ела, мылась, ходила к врачам на второй этаж, сдавала анализы. Даже разговаривала с хозяином.

Раз я попросила разрешения посмотреть старинные вещи в его кабинете. Сказала, что изучаю историю и разбираюсь в антиквариате. Рассказала о кочинском торговце, который обманывал людей, показывая им посох Моисея и серебряные монеты, которыми подкупили Иуду. Хозяин смеялся. Пока мы обсуждали старые вещи, смотрела, что есть у него в кабинете. Окна, как всюду в клинике, были с решётками. Телефонный аппарат стоял в шкафу из тика.

Я расспрашивала хозяина о картинах и посуде, обнаружила у него поддельную вазу. У меня с детства было развито чувство подлинности, оно появилось само собой, без обучения. Я заметила, что вазу состарили искусственно, с помощью химии, слишком симметрично, чего не может быть при обычном старении. На узорном кресле под сиденьем я обнаружила маленький гвоздик с головкой крестиком. Хозяин утверждал, что это кресло конца прошлого века, а ведь такие гвозди появились только в тридцатые годы. Я сказала, что эти две вещи – фальшивки, они сделаны в наши дни. Хозяин улыбался, его лицо снисходительно говорило: «Надо же, у этой керальской девчонки есть какие-то мозги». Он похвалил меня и даже спрашивал потом антиквара. Тот подтвердил мои слова.

Шли месяцы, мы привыкли друг к другу, хозяин, кажется, увидел во мне смирение. Полностью он не верил никому, но точно не считал меня нарушительницей порядка. Даже мои соглядатаи ослабили хватку, забывали следить за мной. Сама я разрослась, стала похожа на китайский кувшин. Теперь я уже не могла отрицать, что во мне живёт настоящий ребёнок, он чувствует и знает всё обо мне.

Я попросила Лейлу взять меня в город. Говорила, что мечтаю посмотреть Кутаб-Минар, раз я изучаю историю. Хотя до памятников ли мне было? Лейла сжалилась надо мной, поговорила с хозяином. Он позволил нам уйти на вечер. Тогда я спрятала под сари одну из картин Риту, думала продать её. Много за неё не дали бы, но мне хватило бы на один междугородний звонок.

Хозяин не был идиотом, чтоб просто так отпустить товар гулять по улицам. Он отправил за нами одного из своих бандитов. Этот человек с головой, замотанной шарфом, пошёл следом, чуть поодаль, часто останавливался покурить, выпить чаю. Лейла его не замечала, а я не стала рассказывать – она и без того едва согласилась поговорить с хозяином насчёт меня. Она бы сильно занервничала, если б узнала, что за нами следят.

Лейла привела меня к Кутаб-Минару, денег на билет у нас не было, и мы смотрели из-за ограды. Я делала вид, что пытаюсь прочитать арабскую вязь на стенах, а сама думала, как бы сбежать. Минарет окружал пустырь, только в стороне дымилась одинокая закусочная. Некуда спрятаться. Охранник, замотанный шарфом, как назло, подошел слишком близко. Я думала, как бы дойти до поворота ограды, а там пуститься бежать. Я так разволновалась, что ребёнок начал нырять и биться. Ножки несколько раз ударили в паттачитру, кожу живота закололи шершавые краски. Я боялась, как бы узор не осыпался.

– Нравится? – спросила Лейла, подбородком обводя красноватые стены.

Я рассеянно ответила, что даже бывший раб может оставить после себя великолепие руин[51]. Лейла взглянула на меня как на сумасшедшую.

Я чувствовала охранника почти у себя за спиной. Он курил под деревом и пялился на нас. Люди тоже разглядывали двух беременных, которые зачем-то пришли посмотреть архитектурное наследие.

– Ну, пойдём уже, – сказала Лейла раздражённо, – времени мало, я домой хочу.

Мы отправились к ней, охранник не отставал. Шёл вдоль стен по переулкам, скрывался за спинами прохожих и появлялся вновь.

По лабиринту улиц Лейла привела меня в сумрачный закуток. Через крошечный магазин мы вошли в дом. В семье Лейлы меня встретили хорошо. Усадили возле горячего обогревателя, накормили куриным карри. Я смотрела, как сын и дочка льнут к Лейле, и думала: «Ей-то что переживать, у неё всё есть». Потом её дочь спросила:

– Мама, эти детки растут в твоём животе, но почему они никогда к нам не приходят?

– Помолчи, – сказал муж Лейлы и тихонько ударил девочку по губам.

Она притихла, насупилась, а я заметила, что в ресницах Лейлы застряли слёзы. Она поднялась и ушла в туалет, свекровь покачала головой.

Пока Лейлы не было, я попросила у её мужа телефон. У меня затряслись руки, я представила, как звонок раздастся в нашем доме, рассечённом светом луны, и лица деревянных статуй вздрогнут.

Но оказалось, домашний телефон отключён за неуплату.

– Мы ждём, когда она вернётся из клиники, так сразу покроем все долги, – смущённо ответил её муж.

Тут Лейла подошла к столу с влажным от умывания лицом, и я перевела тему – подальше от огня:

– Какая вкусная курица, у нас в Керале готовят иначе.

Короткий миг волшебства и надежды рассеялся, по ногам пополз зимний холод. Лейла сказала, что нам пора, мы и так засиделись. Я смотрела по сторонам: в её крошечном доме не было запасных выходов. Мы пошли через магазин на первом этаже. Муж Лейлы с гордостью показал холодильник. Свекровь положила сморщенные руки на наши животы и неразборчиво прочитала дуа. Дочка Лейлы выстрелила в темноту из водяного пистолета. Я посмотрела в переулок: там стоял охранник, дым его папиросы тонкой белой струйкой вливался в смог. Сердце моё упало в мусор, рассыпанный вдоль стен.

Муж Лейлы поймал нам рикшу, и охранник тоже стал искать шофёра. Мы тронулись, разогнались по Мехраули и чуть притормозили на повороте у закусочной, утонувшей в дыму уличных плит и мангалов. В это мгновение я решилась. Прыгнула в едкий дым, чуть не упала, живот больно потянуло. Стены покачнулись, в тандыре вспыхнул огонь.

Я ринулась в ближайший закоулок, разбухший живот не давал мне идти быстро. Я опиралась на стены, хваталась за выступы. Между домами застряла тишина. Я слышала дыхание Лейлы. Мир наполнился её ужасом, но мне было всё равно.

Я перестала быть женщиной, превратилась в тигрицу, которая спасает детёныша, уводит охотников от пещеры. Я была птицей, которая кричит на целое небо, чтобы отвлечь коршуна от своего гнезда. Я хромала среди пыльных стен, оглядывалась – отстала ли Лейла, мой враг, моя паутина.

Она едва поспевала, ей мешал живот, мешал полиэтиленовый пакет, который дала свекровь. Карри в ланчбоксе клокотал, а дыхание, казалось, разорвёт ей лёгкие. Она умоляла меня остановиться. Я не слушала: это был мой единственный шанс. Охранник потерял нас из виду, переулки Мехраули путались, как шерсть. Я ускорила шаг, придерживая живот рукой.

Тут у Лейлы вырвались звуки отчаяния. Я оглянулась: она хватала губами воздух, ловила руками невидимые потоки. Её платок сбился. У меня в глазах всё стало грязно-жёлтым, как будто карри расплескался в этой безымянной улочке. Из раненого зверя я снова стала человеком. Остановилась, попросила Лейлу, чтоб она позволила мне уйти. Но она схватила меня за руку.

– Пожалуйста, Фатима, – сказала она, задыхаясь, – ведь мы только что принимали тебя, как сестру. Ты хочешь, чтоб они сожгли магазин, из-за которого я рожала столько раз и отдавала своих детей? Ты хочешь, чтоб они уничтожили мою семью? Неужели тебе не жалко моих детей?

Ей не хватало голоса.

Я взяла у неё пакет с ланчбоксом, и мы двинулись пешком в клинику. Денег на рикшу у нас не было. Мне хотелось умереть. Из-за детей Лейлы я должна была лишиться своего ребёнка. Я мысленно говорила ему: «Не бойся, Аллах даст нам ещё возможность, поверь мне», хотя я уже сама не верила в это. Все месяцы стараний пошли прахом.

Мы вошли в клинику глубокой ночью, хозяин ждал нас в холле. Его лицо было напряжённым, как у бизнесмена, которому задержали поставку двух фур товара. Кожа на скулах натянулась, взгляд отяжелел. Лейла что-то бормотала про рикшу-мигранта, он не слушал, повёл рукой, будто убирая паутину, бросил:

– Поднимайтесь в спальню.

Из-за своей глупой доброты я потеряла всё. Я не знала, что делать, не могла говорить с Лейлой, а она – со мной. Потом, когда муж избил Прию, а следом умерла Хина, мы снова сблизились. Вообще-то у Лейлы большое сердце, с ней я узнала, что такое дружба.

Не знаю, была ли смерть Хины вторым шансом на побег. Мы ждали у родовой, но что-то нарушилось в течении мира. Вместо свободного потока образовался чёрный водоворот, засасывающий мусор, ветки, трупики животных.

В палату поспешили врачи и сам хозяин, что значило – дело дрянь. Голоса отдавали металлом, роились по клинике. Пока Лейла перекрикивалась с мужем Хины через окно, я, придерживая живот, спустилась в кабинет хозяина. Сердце колотилось, ребёнок бился головой в кости промежности. Я набрала номер нашей лавки, руки вспотели, с них текло. «Только бы Ферхан взял, только бы Ферхан», – но в трубке раздалось тяжёлое старческое дыхание.

– Дедушка, дедушка, – зашептала я, закрывая трубку ладонью. – Дедушка, это я, Фатима.

По коридору за дверью кабинета кто-то пробегал, сердце провалилось на дно матки, к ребёнку.

– Не слышу, не слышу. Ферхан занят, к нему его подруга пришла, перезвоните, – прохрипел дедушка и положил трубку.

Я вышла из кабинета. Никто не заметил, все были заняты с Хиной. Я была оглушена: «К нему подруга пришла». Они там что, с ума посходили? Просто забыли меня, и всё. Конечно, ведь я им чужая, девочка из кувшина. Да они только рады, что меня нет. Обида обожгла горло, как рвотная масса.

По узкой лесенке я выползла на крышу. Огромный живот едва протиснулся в маленькую дверцу. Ребёнок во мне стал размером с мула-детёныша. Я замерла у края, слушала, как тысячи дорог Дели производят горловой монотонный звук. Смотрела на забор внизу, посыпанный битым стеклом. Я не знала, как мне теперь жить. Тоскливый крик Малика, потерявшего жену, дребезжал по Мехраули. Я тоже закричала:

– Помогите! Меня держат здесь насильно.

Никто не ответил, окна соседних домов остались серыми и немыми. Запыхавшись, на крышу вылетела санитарка-ящерка и сказала:

– Ты что, с ума сошла? Пойдём скорей. Если хозяин услышит, знаешь, что будет?

Меня опоясала тянущая боль, к пояснице будто привязали тяжёлые камни. До этого дня я хотела одного: задержать моего ребёнка внутри до тех пор, пока Ферхан не отыщет нас. Каждый день я просила: «Звёздочка, моё сердце, подожди ещё немного». Теперь я знала, что Ферхан нас не ищет, ему там весело.

Всё чаще женщины из нашей спальни уходили вниз и возвращались с опустевшими, будто проткнутыми телами. Они переодевались в сари и тёплые кофты, сцеживали молоко и исчезали.

Я надеялась на чудо, думала, что-то спасёт меня, со мной будет по-другому. Моя беременность продлится дольше, и мы с моим малышом останемся вместе. Но вот под платьем потекла серебристая жидкость. Приступы боли закрутили тугие узлы. Я просила: «Ну пожалуйста, не торопись, я придумаю что-нибудь», но ребёнок рвался, как лосось, который не знает ничего, кроме бешеного течения реки.

К матке словно привязали грузовик, он тянул мои внутренности железным тросом. Я прислонялась к стенам, пытаясь скрыть боль. Но врачи тут же узнали, что я рожаю, разозлились. Они не любили естественные роды. Всем резали животы под наркозом, платили деньги и отправляли домой.

Лейла гладила меня по волосам и икрам, держала за руки. Наутро и у неё было назначено кесарево, её положили рядом. Врачи орали на меня: «Дави, ну», а я ничего не делала, хотя боль не резала, а разбивала меня, как стекло, в которое бросили камень. Снова и снова, каждую секунду, булыжник падал и летели осколки. Я скрещивала дрожащие ноги, чтобы ребёнок остался со мной. Врач ударил меня по лицу:

– Задушишь плод.

– Делай, как они говорят, – слабым голосом просила Лейла. – Фатима, хуже будет, давай тужься.

Я видела, как врач готовит инструменты для операции Лейлы, инструменты показались мне ржавыми. Я зажмурилась, втянула в себя боль всех женщин, живших на земле. Но мой ребёнок всё равно прорвался сквозь эту боль, упрямой головой рассёк меня и выскользнул, как дикая рыба из сети. Завопил, весь в белом налёте и крови. В его вопле была злость на врачей и акушеров, на холод Дели, на Ферхана, который не пришёл, на океаны, из которых возникла жизнь.

Младенца тут же подхватили и понесли куда-то. Я пыталась встать, я кричала. Мне сказали: «Успокойся, ляг, тебя надо зашить». Я вскочила, тут же у меня подогнулись ослабевшие ноги. На пол тяжёлой бордовой каплей упал послед. Врач толкнул меня обратно на кресло. Санитарка-ящерка сказала ласковым голосом:

– Фатима, потерпи, ребёнка покажут. Нужно привести тебя в порядок, ты до позвоночника порвана.

Они шили меня там, внизу, иглой без анестезии, но я ничего не чувствовала. После боли родов и страха за ребёнка боль от иглы оказалась просто ничем. Я дёргалась, пыталась встать и бежать за своим малышом. Медсёстры и охранники держали меня за руки и ноги. Кто-то гладил меня по коленям, кто-то грубо сжимал плечи, пригвождая к клеёнке.

Они обманули. Младенца унесли быстро, как воры на рынке уносят из кармана кошелёк. Я боролась, я не помню толком, расцарапала чью-то кожу, укусила человека, так что на нём тоже проступило красное. Помню грустные глаза Лейлы, её обескровленное измученное лицо. Потом мне что-то сунули в рот, сделали укол.

Человек с головой, замотанной шарфом, и другой, неизвестный, отвезли меня на станцию, сунули в вагон. Я хотела заорать, рассказать всем людям, что случилось, но, как в страшном сне, едва могла мычать. Перед глазами бежали флуоресцентные пятна, тело налилось металлом. Меня бросили на полку, как мусор, поезд тронулся, я не могла пошевелиться. Так и пролежала до самого Тируванантапурама, где сошла, обезвоженная, с болью в промежности, которую жгло так, словно я села на раскалённые железные опилки.

Воздух родных мест обхватил меня. Запахи юга окутали высохший язык, ноздри, забитые пылью. Я прикасалась к голубым киоскам, где в нашем с Ферханом детстве продавали яблочный сок, к лоткам с униаппамом[52] и бананами во фритюре. От слабого ветерка на стенах шевелилась чешуя плакатов.

На мгновение я подумала, что ничего не было, я просто ходила на учёбу и никогда не встречала ведьму. Но нестерпимое жжение внутри доказывало, что всё случившееся – правда. Это мой ребёнок вопил, проклиная мафию.

У меня не было и рупии, чтоб доехать до дома. Муравьиными шагами я добралась до банка, хотела проверить счёт. Хозяин вернул мне паспорт, его люди засунули под блузку. Странички слиплись от молока, которое сочилось из меня всю дорогу, пока я лежала в забытьи. Я пришла в банк, как бродячая собака, грязная, со спутанными волосами, высохшей кожей. Служащие проверили и удивились, что у такой жалкой женщины есть перевод на три лакха. Такую цену хозяин назначил моему ребёнку.

Я вернулась домой, в тишину нашего зачарованного мира. А куда ещё мне было идти? В конце концов, из-за Ферхана всё это случилось, он должен был мне помочь.

Я упала в ноги дедушке, он гладил мои волосы невесомой рукой, смотрел в глубину пальмовой рощи, будто искал что-то среди стволов. Ферхан плакал, я скулила на полу. Моё сердце было переполнено любовью к этим людям. Я поняла, насколько привязана к ним, какими глупыми были мои детские мечты о больших городах и конкурсах красоты.

Ферхан сжимал меня в объятиях. Он думал, что кто-то из приезжих обидел меня и бросил в море, полиция меня не нашла, а сам он исходил весь берег, надеясь отыскать хоть клочок от моей одежды. Мы вытерли слёзы, я рассказала обо всём.

Ферхан был счастлив, что у нас есть ребёнок. Мы не знали, мальчик родился или девочка, но радовались какой-то наивной светлой радостью, не связанной с реальностью жизни.

Потом я спросила Ферхана, что у него за подруга. Он сказал, что это никакая не подруга, а просто покупательница, которой нравится антиквариат. Он окружил меня такой любовью, что я и думать забыла о ней и о том своём звонке из клиники. Ферхан изменился, правда, он был очень добр.

Я тщательно смыла с себя делийский смог и железнодорожную копоть. Пока я принимала душ, струи молока текли из груди по телу, смешивались с водой и убегали в водосток. В маленькое окошко светили гирлянды соседского дома. «Ты будешь с нами, мы станем жить здесь, в нашем радже счастья», – говорила я своему ребёнку. Я знала, что он слышит, сколько бы штатов ни разделяло нас. Мой малыш меня не забудет.

Чистая, с волосами, завёрнутыми в полотенце, в домашней футболке и штанах, я прошла через кухню, чувствуя под ногами гладкую плитку. Кокосовые деревья перестукивались за окном, лунный свет падал на раковину, плиту и газовый баллон. Я прокралась к Ферхану и легла с ним на кровать. Я ощутила, что вернулась женщиной, а лохматой девочки в тесной майке больше нет.

– Мы заберём нашего сына, заберём, – сказал Ферхан, – мы всё продумаем как следует и поедем за ним.

– Я даже не знаю, сын или дочь.

Ферхан гладил меня по влажному полотенцу на голове, повторяя:

– Мы заберём его себе.

Мы недолго оставались в нашем масляном городке. В те дни я сцеживалась и замораживала молоко в полиэтиленовых пакетах в нашем красном маленьком холодильнике. Просила Ферхана покупать мне рыбу, чтоб молоко не пропало. Он спускался на берег на рассвете, выбирал из улова малабарскую триссу, мы вместе отмывали её от песка, чистили и жарили, вдыхая сочный дым. Я ела, набиралась сил.

К лавке не раз подходила незнакомая белая женщина, худая и некрасивая, как лягушка. Приходила и трогала статуи, но мне было не до неё. «Наверное, это та любительница антиквариата», – думала я вскользь. Когда она приближалась, Ферхан исчезал в закутках дома.

Изорванное тело я смазывала пастой куркумы, и всё заживало на мне. Зарастало, как на рыбе, которая сорвалась с острого крючка и ушла на глубину, оставив позади кровяное облако. Хозяин забыл обо мне, заказчики вычеркнули меня из своей жизни, но я шла к ним.

Я надела никаб, оставшийся от покойной бабушки Ферхана, закрыла лицо, а Ферхану не нужно было прятаться. Мы приехали в Дели, сняли комнатку в неприметном отеле в Мехраули. К Лейле я не пошла, чтоб не пугать и не впутывать её. Она и так была измучена.

Я знала, что в клинике часто требуются охранники. Ферхан пришёл к хозяину, представился мигрантом с юга. Он понравился хозяину тем, что разбирался в старинных вещах, тот нанял его сидеть на входе по ночам.

Днём Ферхан отсыпался в нашей комнате, а я ходила туда-сюда по дороге мимо тупика, в котором провела долгие месяцы. Из-под чёрной вуали смотрела, как привозят новых девочек, как человек с шарфом на голове слоняется у забора, как подъезжают блестящие машины заказчиков.

По моей подсказке Ферхан сошёлся с санитаркой, говорил с ней, пил чай в полуночной тишине клиники. Мы думали дать Аджале денег, но ящерка нашла данные и так. Ни рупии не взяла и не сказала ни слова в упрёк.

Так мы узнали имена и адрес заказчиков. С бьющимся сердцем отправились в Лакхнау на поезде. Почему мы не обратились в полицию? А кто бы нам поверил? Нам даже в голову такое не пришло. Тем более у Ферхана уже были дела с полицией: как видите, никакого толку.

Мы приехали в Лакхнау на поезде. Рикша подсказал нам нужную улицу в колонии Бумажной фабрики – унылое место, пыль да коробки домов, покрашенные белым. В одном из них жил наш ребёнок. Мы нашли этот дом и следили за ним издалека, сидели у магазина в конце улицы. Лиц жильцов было не разглядеть, однако фигуры людей были видны хорошо.

Нам понадобилось всего три дня, чтобы заметить: в полдень приезжает школьный кеб. Потом женщина, судя по всему, кормит старших детей, вернувшихся с учёбы. Они находятся в доме около получаса. Затем она выносит нашего малыша, и они все вместе идут в парк. Я никак не могла понять: зачем ей понадобился ещё один ребёнок, ведь у неё и так двое здоровых сыновей?

На третий день мы прошли за ними в парк. Ждали в зарослях у ограды, смотрели, до боли сжимая друг другу руки. Ничего не происходило. Так было и на другой день. А потом мальчик прыгнул с качелей, ударился коленями, женщина бросилась к нему, оставила малыша на скамейке. На мгновение все трое повернулись к нам спиной. Ферхан подошёл стремительным шагом, взял нашего ребёнка, и мы быстро, прижавшись друг к другу боками, не оглядываясь, двинулись к воротам, забрались в авторикшу, которого я поймала заранее, и тут же уехали в пригород, а оттуда на попутках дальше и дальше на юг.

Пока мы ехали через Лакхнау, Ферхан сам держал ребёнка, застыв от нервного напряжения. Только в пригороде он передал младенца мне. Я испугалась: маленькие ручки и ножки бились, казалось, я должна удержать тысячу скользких ящериц. Лицо нашего ребёнка было первобытным, огромные веки опухли.

От ужаса перед содеянным мы онемели. Сердце грохотало, но постепенно нас укачала дорога. Мы были уже далеко от города. В трясущемся кузове грузовика, который петлял среди жёлтых полей горчицы, мы развернули пелёнки, расстегнули безобразную мальчишечью кофту и увидели, что у нас девочка.

Ферхан постучал по крыше грузовика и сказал:

– Брат, дай папиросу.

Тот протянул ему через окно пачку и спички. Ферхан отсел от нас, чтобы не дымить, отвернулся и смотрел, как на жёлтые цветы оседает пыль из-под колёс. Я не видела его лица, не знаю, что он там думал. Мне было всё равно, я любовалась нашей прекрасной дочерью. Её слипшимися чёрными волосиками, длинными глазищами. Она так много плакала с чужими людьми, что её глаза отекли от бесконечного страдания. Я позвала Ферхана:

– Братец, а я была такой же, когда ты нашёл меня в кувшине?

Он выдохнул, я отогнала сигаретный дым от ребёнка. Далеко в желтизне поля показались женщины в розовых сари, с разноцветными тазами на голове. Грузовик въехал на мост над маленькой рекой, нас сильно тряхнуло, но дочка не проснулась. Она очень устала за свою маленькую жизнь. Ферхан молчал. Потом он взял девочку и долго смотрел ей в лицо. – Да, ты была такая, Фатима, точно такая.

Я радовалась, что мы так легко нашли нашего ребёнка, так запросто забрали его. Я чувствовала, что Аллах встал на нашу сторону, помогает нам, иначе у нас не вышло бы так гладко. Мы ехали в Малабар, и все дороги бежали к югу, как молочные протоки в женской груди – к соску.

Мы ели в придорожных закусочных, останавливались в гостиницах для рабочих в безымянных городках. Ночевали в комнатах с простыми узкими кроватями, вентиляторами и туалетом за домом. Бродили по незнакомым улицам, на которых спят стада бродячих коров. Никому до нас не было дела.

Ферхан, похоже, сначала не обрадовался, что у нас девочка, но быстро привык, стал часто брать её на руки, петь ей. В те дни мы были очень близки. Наши мысли перетекали из головы в голову. Когда я мылась, то чувствовала сквозь стену, что дочка вот-вот заплачет, выходила и видела, как Ферхан носит её на руках, строит глупые рожи, чтоб рассмешить её и отвлечь. Когда мы шли по улицам чужих городов и ребёнка нужно было помыть, Ферхан без слов покупал бутылку воды и мы отходили в сторону. Наш ребёночек был липким и потным, но прекрасным, как рассвет над океаном. Я смеялась:

– Братец, ты будешь строго её воспитывать, будешь её ругать?

– Я никогда не буду её ругать, – говорил он серьёзно.

Так и вышло.

Наверное, нам просто нужно было ехать на старых грузовиках, ходить по пыльным дорогам, пока одежда не истлеет, пока дочь не станет взрослой, а мы не состаримся. Бесконечно странствовать вдоль ржавых ангаров, где фасуют специи, мимо фабрик каучука, оплетённых яростными бугенвиллеями. Никогда не возвращаться в наш городок. Но мы волновались за дедушку, думали об одиноких древностях, рассыпанных по дому и саду. Каждая вещь звала нас тонким голосом.

Нам не терпелось показать дедушке правнучку. Мы соскучились по дому, нашему сказочному раджу с мягким светом на полу кухни, шорохом радиопомех, перестукиванием листьев кокосовых деревьев.

Мы приехали в городок и вошли в него с берега, а не с автобусной станции. Поднялись по пористым ступенькам, возле которых создали ребёнка. Скользнули между бетонными оградами, оглядываясь, чтоб нас никто не заметил. Улицы были пусты, пропитаны жирным горячим воздухом. Все вокруг погрузилось в рисовый сон[53].

Мы лишь ненадолго задержались дома, показали ребёночка дедушке. Мы вымотались в дороге, но нужно было уходить, затаиться на время. Мы отправились к заводям, только раз остановились попить кокосовый сок на углу. Тут и появилась та белая женщина, покупательница антиквариата, и я увидела, как жадно она влюблена в Ферхана, как глотает его глазами, и он дрожит в её яркой радужке. Тогда же я заметила, что Ферхан красив. Я бы никогда не увидела этого, если бы не те голубые алчные глаза.

Эти жестокие глаза заметили малышку, когда та завозилась в складках ткани. Я укутала её сильней, как будто взгляд иностранки мог поранить дочку. Мы пошли, а она последовала за нами. Она что-то требовала от Ферхана, как жена. Я думала: «Ну, ты у меня ещё узнаешь, братец, я тебе ещё устрою, подожди». В другой раз я бы сразу подняла крик, но сейчас нам нужно было скорей уходить. Я просто шла, словно не вижу её, но внутри меня всё клокотало. Эта женщина плелась за нами до самого берега, как собака, которой дали сахара. Мы сели в лодку, а она осталась стоять в кустах, худая и будто собранная из разных запчастей, отмытых, но от этого не ставших красивыми.

Мы уплыли на лодке в заводи – решили пожить в одном из заброшенных домов. Несколько лет назад в заводях случилось сильное наводнение, люди ушли, пустые хижины остались. Мы уже обсудили, что так сможем навещать дедушку по вечерам, приплывать в городок в сумерках и не привлекать внимания днём.

Знакомый перевозчик повёз нас паутиной речушек, огибал острова, заезжал в ручьи, над которыми сплелись мангры. Ферхан взял спящую дочку и смотрел на неё, пока мы не достигли берега.

Луна в воде растеклась каплей молозива. Мы заплатили перевозчику, он дал нам немного керосина и уплыл. Плеск вёсел слабел, потом растворился в шорохах. Мы зашли в дом. В нём осталось древнее радио, плита, рассохшийся стол в чёрных побегах плесени, бамбуковые табуретки и циновка в углу. Люди ушли, бросили ненужные вещи. Забытая утварь пропиталась сыростью. У нас с собой было немного муки. Мы зажгли лампу, затопили плиту, стали готовить ужин. Ферхан повертел ручку древнего приёмника, и тот внезапно заработал. Это развеселило нас. Мы устроились, как вороны в гнезде из веток и проволочек, положили нашего птенца под чёрные крылья.

Мы не прожили в том доме и нескольких часов, как ворвалась полиция вместе с бандитами. Я выбралась через широкое окно вместе с дочкой, побежала по ручью, спотыкаясь о корни. Но разве скроешься от мужчин? Они настигли меня, выхватили дочку. Я кричала, как я кричала, даже луна скрыла своё лицо в мангровых деревьях.

Они заставили нас поехать с ними, втолкнули в лодку. Свет в доме так и остался гореть, радио не выключили, и весёлая мелодия лилась в первобытную тишину. Музыка ещё была слышна, когда мы повернули в тёмную реку, укрытую ветвями. Ферхан вдруг выхватил у лодочника шест, ударил им одного бандита и ткнул полицейского в грудь. Лодка закачалась, старик выпрыгнул в воду и удержал её, чтоб она не перевернулась. Там было неглубоко – по пояс лодочнику. Ферхан размахивал шестом как сумасшедший. Он не умел драться, не помню, чтобы он дрался хотя бы раз. Если в школе на перемене начиналась потасовка, он отходил к обрыву над океаном, к кустам пандана, и там пережидал.

В лодке белки его глаз сверкали, как две падающие звезды. «Прыгай, Фатима, уходи, сестрёнка!» – велел Ферхан. Я прыгнула и тут же пригнулась к воде из-за грохота выстрела. Даже не знаю, кто стрелял, полиция или бандиты.

Потом, уже в тюрьме, я узнала, что Ферхан умер в больнице. Помощница адвоката, которая приходила записать его показания, сказала, что братец вспоминал наше детство, говорил, что полюбил меня в тот момент, когда нашёл на дне кувшина. Ферхан заменил мне всех мужчин, которые должны быть в судьбе женщины, я так горюю по нему.

Сердце дедушки Саддика не выдержало всего этого. Он был очень старым человеком, но, если бы не это несчастье, мог бы еще жить, как драгоценные предметы живут вечно в заботливых руках. Некому было посмотреть за ним. Дом опустел, и дедушка потерялся в нём, среди антиквариата, который он так беззаветно любил, которому отдал сердце и разум.

Хорошо, что я не видела, как Ферхан и дедушка ушли. Мне всё кажется, что мы встретимся, ещё пойдём вместе на спектакль в наш бедный театр, где вечно не хватает стульев. Я всё ещё жду, как когда-то маленькой ждала у парикмахерской, ковыряясь в красной земле.

Судья не может ничего решить, поскольку муж заказчицы тоже умер от болезни и тело его сожгли на гхате. Нет больше и Ферхана, его сожгли в крематории больницы. Дедушку похоронили чужие люди. Моя экспертиза не играет роли, только результаты заказчика. Ведь по договору у нас было традиционное суррогатное материнство, при котором суррогату вводят семя отца, а не гестационное, когда вживляют ещё и оплодотворённые яйцеклетки заказчицы. Получается, моя экспертиза, как и экспертиза заказчицы, не влияет на решение.

Суд не знает, кто отец: Ферхан или муж заказчицы по договору с клиникой. Нет дедушки, который мог бы предоставить свою кровь. Родственников заказчика судья посчитал слишком дальними и неподходящими, чтобы подтвердить родство и генетические связи. Он, правда, взял у них анализ, но результат, конечно, ни о чём не сказал. Хозяин и все врачи сбежали кто-куда, здание клиники опустело, все бумаги сгорели.

В той клинике, возле которой меня нашла Биджоя, никто меня не помнит, записей о том, что я приходила, тоже нет. Никто не поверил словам Биджои, что она встретила меня беременной, – никаких справок об этом не было, как никаких явных доказательств беременности. Показания санитарки Аджалы не приняли всерьёз. Они не подтверждали, что беременность возникла до клиники.

Лейлу позвали на суд как свидетельницу, но никто не поверил и ей, раз она не знала всей истории, а ещё слишком часто говорила: «Сестрица Фатима то, сестра Фатима это». Суд посчитал её предвзятой и необъективной. А как она должна была меня называть, если мы столько месяцев просидели вместе в одной комнате? Никто не смог достоверно подтвердить, что я была беременна до прихода в клинику.

Теперь я снова взаперти, шью вещи, учу неграмотных женщин писать своё имя, пока моя девочка плачет в государственном приюте.

Нур говорит о себе и своей семье

Полдень давит на крыши города, на засаленные гаражи. Лучи нагревают ржавую вывеску букинистического магазина, где продают книги с блондинками на обложках, с недостающими страницами. Аммачи иногда читает такие в пятницу, когда у неё выходной. Я научила её читать на этом языке. В кафе-мороженом притаилась прохлада, молодые мужчины курят в арке у киоска. Дым разливается в горячем воздухе, как нефть в море. Я ни за что не скажу, что это за город. Ни одной улицы не назову, а то вы найдёте по интернету.

Могу только намекнуть, что весной здесь дует ветер, он врывается в череп и уносит все мысли. С некоторых улиц видны бесцветные танкеры на горизонте. Больше ни слова. Мы живём в опасении, мы не хотим разлучаться. Скорей всего, нас давно никто не ищет. Но гарантии нет.

Я привыкла быть осторожной, но теперь по дороге с женских курсов при медресе я думаю совсем о другом. Иду мимо старых дверей и арок, которые уводят в подслеповатые дворы с ветхими галереями. Грязные кошки сидят на тротуарах и грызут корм, который жильцы насыпали на газеты. В подвалах пекут хлеб, бледно-жёлтые стены пахнут гнёздами стрижей. Известняк, из которого сложены стены, местные называют плачущим камнем. Машины проносятся, разбрызгивая музыку моей страны. Мелодия томит сердце и тает за поворотом.

Я иду с курсов, где после школы изучаю мусульманское право, фикх. Я хочу помогать людям, которые страдают от всяких мошенников и бандитов, как моя семья. После школы я буду изучать также светское право. У меня все тетрадки исписаны.

Но думаю я не о праве. Я про это рассказала, чтобы вы немножко меня узнали и не решили, что у меня в голове одна любовь и мечты. Это просто чтобы вы знали: я скрываюсь в одном городе вместе с моей семьёй и ещё учусь целый день.

На самом деле в моей голове – сплошные фантазии. Дело в том, что мне написал один парень. Я ничего ему не отвечу и ничего никому не расскажу. Во-первых, он другой национальности и это может стать большой проблемой. Во-вторых, скоро мы уедем отсюда в мир из фотографий аммачи. В-третьих, если я сейчас отвечу на его сообщение, то потом буду страдать. Я не хочу совершать необдуманные поступки.

Поворачиваю в наш переулок, здания невысокие, песочных и серых оттенков. Но может быть, тут есть дома и другого цвета, точно говорить не буду, а то вдруг вы сможете определить, что это за место. Скажу одно: улица пустынна и семейный бизнес не особо выгодный. Наша закусочная даже на карты не нанесена, мама не разрешила. А когда кто-то из посетителей всё-таки добавил, она сказала, чтоб я удалила. К нам приходят только по слухам или случайно. Часто бывает, что люди распахивают дверь, смотрят на тесноту и уходят дальше, вниз к старому городу, где хорошие рестораны и кофейни.

В нашей закусочной только один пластмассовый стол в углу. Сейчас над едой склонились двое приезжих, с виду пакистанцы. Не пойму – туристы или рабочие, выглядят тёмными, пыльными. Может быть, просто так кажется после солнца. Аммачи готовит тут же, при посетителях, раскатывает тесто худыми проворными руками и бросает на раскалённую поверхность тандыра. Бордовая косынка аммачи пропиталась потом. В помещении жарко и душно, в воздухе кружит мука.

Запах закусочной оседает на моей одежде. Мне такое не нравится – не хочу, чтоб от меня несло терпкой едой нашей покинутой земли. Здесь другая кухня, больше похожа на турецкую. Я поднимаюсь по лестнице на второй этаж и по дороге трясу ткань платья у груди, чтобы запах отстал. Аппачан сидит на ступеньках, грозный, преграждающий. Но я знаю, его власть и сила давно укатились вниз и потерялись в этом городе. Он чёрный-чёрный, его кожа высохла, точно он туарег и всю жизнь скитался по пустыням. В этом городе не найдёшь таких темнокожих людей.

– Выучилась, моё сокровище? – спрашивает он. – Много узнала?

Аппачан меня обожает, хотя сначала был совсем не рад. Об этом ему напоминает мама, когда они ссорятся. Мама с ним не ладит, и, когда они скандалят, мама говорит в сердцах:

– Из-за тебя у меня было детство, как у ободранной собаки.

Аппачан, трясясь, ищет моей защиты:

– Скажи этой женщине, моё сокровище, напомни ей, кто принял её с ребёнком, кто дал ей кров?

Они кричат, повышают голос, а я думаю, что с маминого детства прошло так много лет, что даже моё детство закончилось, и нет никакого смысла в ссоре. За это время Аллах уже простил аппачана. Чёрный аппачан искупил свой грех вместе с аммачи.

Когда я думаю о старших, мне становится смешно. Они, взрослые, творили такие глупости: влюблялись, скитались по чужим городам, как герои дешёвых мелодрам. Я такого не хочу, я планирую заниматься карьерой. Если я заработаю деньги, то не будет всех этих проблем. Не понадобится раскатывать тесто в прокопчённой щели и каждый вечер стирать платок и платье из-за того, что они пахнут тандыром.

Я говорю аппачану:

– Много узнала сегодня, очень много, всю тетрадку исписала.

Он кивает – для него это показатель качества. Я поднимаюсь, мне нужно поскорей помыться, боюсь, что от меня несёт крыльями стрижей и жареным тестом. Наверху две комнатки, одна аппачана, другая женская – аммачи, мамина и моя. Комната аппачана воняет старыми газетами и незаконными папиросами, которые он курит днём, пока мама на работе.

Наша женская комната лучше, в ней пахнет кремом. Повсюду подушки, гирлянды лампочек, календарь с фотографиями разных городов (не нашего). Антресоли забиты вещами. Я обожаю нашу комнату, а мама говорит:

– Бедная девочка, она не знает, что такое настоящий дом.

Но многие мои подруги из семей приезжих живут в похожих комнатах, которые делят с матерями и сёстрами, а иногда и со всей семьёй, включая мужчин и стариков.

Окна у нас завешены цветным бельём, потому что в доме нет террасы и балкона. Верёвки аппачан приладил к решёткам. В комнате всегда разноцветные сумерки. Я иду в душ и тщательно моюсь: на мне много пыли и пота, сегодня была физкультура, я бегала в платке. Учитель меня ругал: «Нур, сними ты эту тряпку хоть на уроке». Учитель – светский человек, ему плевать, что у людей в сердце. Я помоюсь, но толку от этого не будет, потому что потом я пойду помогать бабушке в закусочную, «в наш ресторан», как мы говорим. Придётся ещё раз мыться, хоть аппачан и ругает потом всех за счётчики воды. Он прикрепил к счётчикам магниты, но всё равно они считают.

Я помогу аммачи, помоюсь, затем сделаю уроки, и будет ужин. Насчёт этого мальчика, про которого я думаю с утра до ночи: не знаю, что и делать. Дело в том, что мы недолго будем в этом городе, ведь мне скоро восемнадцать лет. Уже никто не сможет причинить мне вред.

Мама возвращается в сумерках, входит через закусочную. За несколько мгновений, пока она огибает стойку, на неё тоже оседает мучная пыль и дымный запах тандыра.

– Дочка, этот парс опять стоит под окнами, – строго произносит она.

Где-то в глубине её голоса зарыта улыбка. Но возможно, так только кажется. Мама не очень разбирается в сердечных делах, она всю жизнь любила одного человека – моего умершего отца. Ну а мне-то что делать? У меня не было такой удачи – встретить счастье, едва успев родиться.

Я чуть-чуть отодвигаю от окна рубашку аппачана. Мой одноклассник смотрит прямо в окно печальными глазами. В этих глазах – вся скорбь эмиграции. Его семья тоже из тех, кто прячется в закутках этого города, невидимая и неслышимая.

Одно мгновение я смотрю ему в лицо, а он смотрит на меня. Потом я резко отпускаю рубашку. Мама расстилает на полу клеёнку с бирюзовыми цветами, я приношу снизу остатки еды. Мы доедаем то, что не съели посетители. Все устали, кроме аппачана. В комнате душно и жарко, тандыр на первом этаже и раскалённое солнце прогрели дом, выпарили из него весь воздух. Но так бывает только в этом сезоне. Зимой здесь так холодно, что мы ходим в шерстяных жилетах и носках.

Я ем и знаю, что мой одноклассник смотрит в окно. Не хочу называть его имя и привыкать к его вкусу. Он стоит там, за стеной у дороги, печаль его глаз шуршит в белье на окне.

Не знаю, что ему понравилось во мне! Я всегда ношу платок и дешёвые очки, купленные на базаре наугад, без посещения офтальмолога. Я ем, а он стоит. Может быть, он голоден? Может быть, его семья сейчас также собралась вокруг клеёнки. Наверное, его будут ругать. Мама посыпает мой рис свежим луком и кинзой. Я не могу думать о еде. Сразу после ужина я почищу зубы, не хочу, чтоб от меня пахло зеленью.

Все ослабели за этот долгий душный день. Жар застрял в комнате, как ком в горле. Я не знаю, как мы будем спать.

Мама неуверенно говорит:

– А там у нас такие хорошие условия.

– Потерпи ещё немного, – говорит аммачи, – меньше года осталось, и будем спокойны.

– Хватит говорить об этом, – ворчит аппачан. Он не хочет никуда ехать. – Мы хорошо живём здесь. На этой улице меня все знают.

Мама грустно вздыхает:

– Столько лет мы прятались в этой трещине мироздания.

Я опускаю глаза: я виновата, это из-за меня. Мама слишком боится, что меня отнимут. Та другая женщина, которая однажды украла меня у мамочки.

По улице под нашими окнами проходят рабочие, они громко говорят на незнакомом языке. Я делаю вид, что пошла набрать воды, а сама выглядываю в окно, чуть отодвигая рубашку. Рубашка пахнет солнцем, порошком и сигаретами. Я смотрю, так в старые времена девушки смотрели из окон-джарокх[54] на своих возлюбленных. Улица пуста, и становится так грустно, что невозможно терпеть.

Я уношу посуду вниз и мою. Потом, накинув платок, выхожу опустить рольставни на окне. В горчичных сумерках по-прежнему никого. Я закрываю закусочную. Почему он ушёл? Почему не дождался, пока я поем? Разве не знает, что у меня строгая семья? Мне так грустно, что хочется лечь на асфальт.

Стою и смотрю на нашу закусочную. Как она называется, тоже не скажу до тех пор, пока мне не исполнится восемнадцать лет. У неё дурацкое название, наверное, аппачан придумал. После восемнадцати я больше не буду считаться ребёнком, значит, отпадёт угроза. Но что, если та сумасшедшая женщина давно забыла обо мне и вовсе не хочет меня украсть? Что, если все эти годы, вместо того чтобы жить в хорошем доме, мы совершенно зря провели в изнаночном шве планеты, забившись в него вместе с ветошью и пылью?

Образ той женщины преследует меня, как детский страх перед ведьмой, скрытой в темноте. Мне противно от её запаха, хотя, конечно, я не могу его помнить, я была крошечной. Но мне кажется, что я всё-таки помню: запах газовой плиты в то мгновение, когда конфорку включили, а спичку еще подносят.

Если бы я росла с ней? Понимала бы или нет, что нахожусь не на своём месте? Всё было бы другим, даже праздники и еда. Даже язык! Значит, и мысли были бы совсем другие. Захотела бы я тогда стать юристом? Мне могли подсунуть фальшивку, а я бы и не знала. Не поддельную сумку или телефон, а целую огромную жизнь. С ума они, что ли, сошли, ведь я человек, у меня есть свои права.

Там я никогда не встретила бы свою любовь. Может быть, познакомилась бы с каким-нибудь идиотом и молилась бы на него, как на пуп земли, думала бы, что он тот единственный, а он тоже был бы подделкой. Никогда не узнала бы своих подруг. Мы не собирались бы на набережной, не слушали нашу любимую музыку, глядя на серое море, на тонкие линии танкеров.

Мои подруги ссорятся с родителями, они хотят поскорей выйти замуж и уехать в одну из соседних стран (для меня это странно, поскольку мы скрываемся здесь и считаем это место неплохим вариантом). Я ничего не говорю, когда девочки строят планы и показывают руками далеко, за море. Их нефтяные волосы лоснятся в потоке ветра, а я затягиваю платок туже, чтоб не сорвался.

Все мои подруги другой национальности, но большинство тоже мусульманки, не считая пары девочек, рождённых в смешанных браках. Почти все они бунтуют против семей. Я не ссорюсь со своей мамой, у меня никого нет, кроме неё, на всей земле. Есть аммачи, но она уже слишком устала жить, чтобы вникать в мои дела. Ей главное, чтобы не было разговоров, и всё. «Пришла – так закрывай дверь, занавесь окна», – так она говорит. Ещё смотрит, чтоб все поели. Её высушил горячий воздух тандыра. Пусть мы живём без папы, он умер, но мама – всё для меня.

Я только думаю, что всё могло быть иначе, и я сейчас страдала бы с той сумасшедшей, у которой тоже умер муж. Всё могло быть ужасно, если бы бабушка однажды не попросила у торговца из нашей страны завернуть тамаринд и шафран в газету. Торговец только вернулся из Кералы, газета оказалась свежей, на малаялам. Аммачи готовила, а её глаза купались в родном языке. Так она истосковалась. Но скоро аммачи затрясло, будто в неё вселились худшие из джиннов, руки пошли ходуном, она заплакала, завыла и бросилась на стену. Потом взяла нож для мяса и наставила его на аппачана:

– Если ты меня и в этот раз не отпустишь, я зарежу тебя, клянусь, зарежу. А твоё вонючее мясо сожгу в тандыре.

Аппачан, который до того из ревности не разрешал ей проведать собственного ребёнка от первого мужа, на этот раз уступил. Что-то треснуло в нём, как в стенах древней тюрьмы, которой он сам и был. Они заняли денег тут и там, и аммачи полетела на самолёте. Всю дорогу она молилась не переставая. Люди на соседних креслах ей говорили: «Успокойтесь, тётушка, долетим». Она не боялась высоты и авиакатастрофы, она боялась не успеть. Мама помнит, как аммачи ворвалась к судье, от неё, как от пса, в разные стороны летели капли пота.

Когда мама рассказывает эту историю без аммачи, то говорит, что едва узнала в исхудавшей, измученной женщине свою приёмную мать. Ведь она помнила её красавицей, от которой пахло сладкими духами. Помнит, как её синтетические сари переливались в солнечном свете, а от стразов, которыми была расшита кромка, в воздухе бежали бензиновые радужки.

– Вы здесь все сидите, как камни! – кричала аммачи на весь суд. – Заберите мою кровь и сверьте с кровью внучки. Вы увидите, что это одно и то же. Ну же, делайте свой анализ!

Она выставила вперед руки, и все посмотрели на вены, спрятанные под сухой кожей. Никто не мог ей поверить, принимали её за сумасшедшую. Аммачи в суд-то едва пустили, она сунула деньги охраннику. Никто не хотел слушать.

Наконец адвокат поехала в дом и нашла там свидетельство о рождении моего папы и старые фотографии. На них аммачи держит годовалую маму на коленях, а маленький отец в шортах, с тонкими ногами, положил аммачи руку на плечо. Это была их единственная совместная фотография. Помощница адвоката также принесла рассказ папы, записанный на диктофон в госпитале.

Судья посмотрел на документы. Он не хотел назначать ещё одну экспертизу, дело было уже почти решённым – он хотел передать меня той женщине, руководствуясь договором с бандитами и похитителями людей. Он также посмотрел на мамин счёт – банк дал документы о том, что мама получила все деньги за работу суррогата. Адвокат той женщины, воровки, говорил: «Этого достаточно, господин судья. Сколько можно мучить человека? Она и так натерпелась, моя клиентка. Имейте уважение». А что, моя мама не мучилась?

Аммачи упала в зале суда, стала рвать на себе волосы и вопить, пока судья не назначил экспертизу. Аммачи очень раскаивалась, потому что из-за безумной ревности аппачана она не могла шагу ступить из дома. Пока они жили в Малабаре, она потихоньку убегала к детям, уезжала к ним на автобусе, но как только они отправились далеко (я не скажу куда, пока мне не исполнится восемнадцать), тогда поездки домой стали для неё невозможны.

Мой чернолицый аппачан так за ней следил. Стоило ей посмотреть в окно, он подлетал, как орёл, что ныряет за рыбой прямо в волны: «Кого ты там высматриваешь, своего любовника?» В первые годы их жизни он и на рынок за мясом с ней ходил. Очень её ревновал, даже когда красота её поблёкла, а потом и вовсе высохла. Он и теперь ревнует, а что вы думаете?

Но теперь-то вся мощь его дурного нрава перекинулась на нас с мамой. Когда он не в духе, у него даже волосы шевелятся. Он говорит: «Нур, где ты была, что делала после школы?» Он очень мнительный и сумасшедший, но всё равно всех нас любит, как умеет, и мы привыкли к его характеру. Аммачи говорит, что к старости он уже не настолько бешеный, как прежде. Она благодарит Аллаха: «Хоть перед смертью дал отдохнуть, а то всю жизнь мне сжёг своей ревностью».

В общем, судья взял кровь аммачи, взял мою кровь, и оказалось, что мы самые настоящие родственники. Меня тут же отдали маме, но та женщина кричала и плакала. Она сказала, что будет обжаловать решение в высшем суде штата, ведь по договору я принадлежу ей. Она сказала, что так дело не оставит, если не поможет закон, так помогут те, кто стоит на другой стороне закона. Из-за этих людей и погиб мой папочка.

Пока эта женщина подавала жалобу, пока звонила бандитам, мама и аммачи побросали вещи в большую сумку, привязали меня куском ткани и сбежали.

Чем старше я становлюсь, тем чаще мама говорит о возвращении. Говорит, что в моём возрасте она хотела жить в огромном городе, а теперь, наоборот, стремится в заколдованный мир, где прошло её детство. Там они с папой слушали радио на крыше, а солнце и тени кокосовых деревьев рисовали узоры на их детских руках. Там в саду живут задумчивые статуи, а дом полон чудес со всего света. Маленькой я тоже мечтала об этом, но теперь, когда мой любимый стал каждый вечер приходить на нашу улицу, уже не знаю, хочу ли уезжать. Скоро я с ума сойду от всех этих мыслей.

Чтобы успокоиться перед сном, я слушаю дом: воркование соседей, рокот вечерних передач за стенами. В душевых и кухнях льётся вода, гудят трубы. Дом, как живой, дышит порами комнат и тайными пространствами, запаянными в кирпич и раствор.

Душно, я встаю отодвинуть бельё от решётки окна, чтобы впустить немного воздуха. Нет, на самом деле я хочу посмотреть: не пришёл ли он, моя жизнь, мой месяц. Его, конечно, нет, слишком позднее время. У него тоже строгая семья. На улице темно, только на углу ещё светится витрина продуктового магазина, как прорезь в волшебную страну.

Я слушаю. Дети соседей ещё не спят, устроили возню. Стиральная машинка наверху отжимает бельё. В уютный рокот дома вплетаются другие непривычные звуки, какие-то маслянистые вздохи. Скоро я понимаю, что это мама плачет. Она закуталась в простыню, закрыла голову подушкой. В её тканевой пещере светится телефон. Я подхожу и ложусь к ней на её циновку. Спрашиваю:

– Мамочка, ты что?

– Ничего, Нур, просто грустно стало, сейчас пройдёт.

Забираю из её рук телефон. Открыта вкладка: сайт «Страж Лакхнау». Я никогда в жизни не видела некрологи, поэтому сначала не понимаю, что это за заметка с нечёткой, разбитой на пиксели фотографией. Я увеличиваю буквы и читаю: «От нас после продолжительной болезни ушла Гаятри Чатурведи. Преданная жена, невестка, друг, активистка общины жертв бхопальской катастрофы, ты навсегда в наших сердцах». B подписи: «Семья, друзья, соратники». Глажу маму по плечу:

– Ну что ты, не плачь.

Невольно я нажимаю историю её поисковых запросов: Бхопал, общины Бхопала, бесконечный кризис здоровья, влияние бхопальской катастрофы на репродуктивное здоровье, женщины Бхопала, дети Бхопала.

– Мамочка, ты разве была в Мадхья-Прадеш?

– Нет, дочка, просто знала одного человека оттуда.

– Это твоя подруга?

– Не совсем, но можно и так сказать.

Я придвигаюсь к маме, обнимаю её, она засыпает. Слушаю, как ночной ветер шевелит рубашки и платки за окном. Мне не терпится, чтоб настало утро.

Теперь в Индии действует закон, запрещающий коммерческое суррогатное материнство. Правительство и правозащитники были всерьёз обеспокоены тем, что бизнес использует женщин с низким доходом, «существует без какой-либо правовой основы», при этом «зарегистрировано много случаев неэтичной практики»[55]. В настоящее время возможно только альтруистическое, неоплачиваемое суррогатное материнство. Сфера фертильного туризма стала угасать. Но до сих пор остаётся вопрос: что это было?

Доброе утро (хинди).

Индийская настольная игра, «бильярд на пальцах».

Химический завод по производству пестицидов в городе Бхопал, принадлежащий американской компании «Юнион Карбайд». В результате аварии на заводе в воздухе оказался метилизоцианат, смертельно опасное высокотоксичное ядовитое вещество.

Уттаракханд – штат на севере Индии, на территории которого находятся горы Гималаи.

Длинный шарф, похожий на шаль.

Разбогатевшие колонизаторы, обосновавшиеся в Индии.

Зал собраний для мусульман-шиитов, архитектурный памятник Лакхнау.

Паттачитра – традиционная живопись на тканевых свитках в штатах Одиша, Западная Бенгалия. На санскрите патта означает «ткань», а читра означает «картина».

Индийская жевательная смесь на основе растения бетель.

Сокращённое название Коннот-Плейс – оживлённый деловой и экономический район Дели со зданиями в георгианском стиле. На территории района много магазинов, ресторанов. Больше о Коннот-Плейс в романе Александры Нарин «Украденный город».

В индийской мифологии коралловое дерево, одно из райских деревьев.

Автобус со спальными местами.

Церемония наречения.

В городе Ананде, в штате Гуджарат, была особенно развита индустрия репродуктивного туризма до официального запрета коммерческого суррогатного материнства в 2021 году.

Шачи – богиня, известная красотой и чувственностью.

Хавала – система неформальных расчётов, производится в обход банков и официальных платёжных систем.

Авторы незатейливых, но популярных в Индии романов так называемой поп-литературы.

Саадат Хасан Манто – индо-пакистанский прозаик (1912–1955).

Зафар-Махал – летний дворец, построенный на закате эпохи Великих Моголов, сейчас находится в упадке.

Ласковое обращение к сестре.

Шамсуд-Дин Илтутмиш – первый мусульманский правитель Дели, бывший раб, основатель Делийского султаната.

По традиции те, кто приезжает из Кералы в другие штаты, везут с собой чипсы из банана.

Обращение к малышу на хинди, буквально «маленький».

Коэль – азиатская кукушка.

Род обезьян.

Дуронто – на бенгальском означает «скоростной», поезд-экспресс.

Здесь и далее переводы автора.

Урули – кухонная посуда неглубокой круглой формы из глины, меди или бронзы, традиционная для индийских штатов Керала, Тамил Наду.

Так обобщённо называют в Индии страны Персидского залива, многие жители субконтинента уезжают в этот регион на заработки.

Некоторые события в начале девяностых в штате Керала.

Столица штата Кералы получила своё название от сочетания слов «тиру-ананта-пурам», что на малаялам значит «город бога Ананты», англичане сократили сложное для европейцев название до Тривандрум. В 1991 году городу вернули первоначальное название – Тируванантапурам.

Катхакали – танцевально-драматическое искусство штата Керала, произошедшее из народных спектаклей. Артисты в танце изображают обычно сцены из древнеиндийских эпосов Махабхарата и Рамаяна.

Мунду – традиционная одежда в южноиндийских штатах Керала, Тамил Наду; похож на саронг, представляет собой кусок ткани из хлопка. Мунду для торжественных случаев украшен золотой полосой. Когда мужчины работают, ездят на велосипеде или мотоцикле, то складывают мунду пополам, как короткую юбку, а на праздники носят длинной.

Сюжет Рамаяны о похищении Ситы демоном Раваной изображается в народном танце. Хануман – божество в облике обезьяны – играет важную роль в спасении Ситы.

Аппам – блинчики из рисовой муки.

Суваннамакча – в восточноазиатской версии Рамаяны (в Таиланде, Камбодже) русалка, которая пыталась сорвать строительство моста на Ланку, которым занимался Хануман, но вместо этого влюбилась в него. Хануман оставил Суваннамакче семя, и вскоре она родила сына. В индийской версии легенды Хануман роняет в океан каплю пота, оплодотворяя рептилию.

Доса – тонкие хрустящие блинчики, которые едят как отдельное блюдо с подливой; чатти-патири – сладости из слоёного теста, традиционные закуски Южной Индии.

Малаяли – народ Индии, основное население штата Керала.

Тодди – пальмовое вино.

Масала – чай со специями.

Каньякумари – самый южный город Индии.

Лакх – сто тысяч рупий в индийской системе исчисления.

От «darling ji», дорогой джи, джи – уважительный суффикс.

Кхаджурахо – храм, который украшают изящные скульптуры женщин, сурасундари.

Так арабские купцы называли китайский город Цюаньчжоу.

Древние порты Малабара.

Гухьяк – аналог гнома в индийском фольклоре, буквально «тот, кто скрывается».

Паротты – лепёшки из слоёного теста.

Наан – лепёшки, которые готовятся в тандыре.

Приветственный жест в исламе (адаб), при котором правая рука поднимается к лицу, кончики пальцев почти касаются лба, в то время как верхняя часть туловища наклоняется вперёд.

Возле минарета Кутаб находится мечеть, построенная Кутб-уд-Дин Айбеком, бывшим рабом, прославившимся благодаря талантам полководца.

Южноиндийские закуски.

Рисовый сон – аналог сиесты на субконтиненте, сон после обеда, «сон после употребления риса».

Эркерное окно в индийской архитектуре, закрытое экраном. Оно позволяет видеть то, что происходит на улице, но скрывает тех, кто находится внутри дома. Эстетика этих окон показана в романе «Украденный город».

Из статей «Hindustan Times», февраль 2020 г.; «Time», июнь 2021 г.