© Карпов А., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Сегодня я убью своего отца.

Нельзя сказать, что мысль эта была для Андрея новой, что он только что сформулировал ее. Скорее наоборот: он давно ее вынашивал или, лучше сказать, она в нем жила, потому что вынашивал – значит согревал, обдумывал план действий и заботился о его исполнении, а ведь на самом деле никакого плана не было – он не знал, как это точно произойдет, чем сделает это. И мысль эта просто жила в нем сама по себе, и когда он ее произнес, то есть достал откуда-то из глубины и показал самому себе, это была очень знакомая и простая вещь, которая не вызвала восторга, удивления или трепета. Она пробудила в нем не больше чувств, чем программа телепередач, которую он видел каждый день на журнальном столике общей гостиной в «Лесной сказке», где собирались старики и где он провел последние три года.

Единственное, что он ощутил в тот момент, да и то мгновением позже, после того как обозначил свое намерение, – это презрительное отвращение, но даже не к жертве, не к самому факту ее убийства, а к ее существованию. Такое отвращение испытывает, пожалуй, дезинсектор к тараканам, когда они хрустят под резиновой подошвой новехоньких ботинок, которые ему только что выдало начальство. Он уже считал их своими и даже планировал прогуляться в них вечерком (нужно будет только прикрыть брючиной шеврон на голенище с названием фирмы) и очаровать их блеском какую-нибудь девицу, но теперь вынужден ступать по ковру из насекомых, растаптывая вместе с ними и свои грандиозные планы.

Комната Андрея находилась на четырнадцатом этаже гостиницы «Иртыш». Самая дешевая, которую предлагали почти за бесценок из-за ее потолка, потому что с него свисал прямо по центру прямоугольный беленый короб, занимающий две трети всего пространства. Так что, входя, постояльцы попадали в узкий коридор и могли обойти комнату только по периметру. Кровать стояла ровно под коробом, но надо отдать должное смекалке работников гостиницы, которые подпилили ее ножки так, что на нее можно было вкатиться боком и вполне комфортно переворачиваться во сне. Был, правда, еще один нюанс, о котором умалчивали и горничные, и портье, и метрдотель. За коробом был спрятан двигатель служебного лифта. Это становилось ясно, когда постояльцы, попавшиеся на удочку собственной скупости, обнаруживали его нестерпимый гул.

Особенно часто его было слышно рано утром, когда горничные собирались на пересменку, вечером – по той же причине, в середине дня – когда они готовили номера к новому потоку гостей, и еще добрую сотню раз в день, когда официанты и горничные поднимались и спускались на нем, исполняя прихоти и нужды своих постояльцев. Двигатель затихал только после полуночи, когда заканчивался рум-сервис. Но ровно в пять утра снова раздавался щелчок (кто-то нажимал кнопку вызова), затем нарастающее «у-у-у-у», которое сопровождалось металлическим скрежетом (железный трос наматывался на вал), – и все это происходило прямо над головой и представлялось в воображении так ясно, что очумевшие от шума гости ощущали всем телом каждую деталь невидимого механизма и могли, казалось, разобрать и собрать его по запчастям с закрытыми глазами. Это неприятное обстоятельство не сглаживало даже панорамное окно от пола до потолка, которое открывало незавидному постояльцу уходящий за горизонт город со всеми его бесчисленными трубами, беспрестанно чадящими и отравляющими легкие его жителей.

Но ни у Андрея, ни у Джонни (которая еще спала) не было возможности снять номер лучше, так как почти все, что они накопили за год (каждый день вытаскивая из пожертвований Свидетелей), потратили на проживание в этой гостинице.

Андрей сидел у окна в своей коляске, на тумбочке перед ним стояла пишущая машинка с золотым оттиском на каретке – «Ремингтон № 10», из нее торчал исписанный лист бумаги. Под окном вдоль берегов реки, запертой в каменный парапет, пролегали асфальтовые дорожки, по которым, несмотря на ранний час (он глянул на часы Джонни, лежавшие на прикроватной тумбочке, – они показывали четыре пятнадцать), уже бегали доморощенные спортсмены. В слабом утреннем свете их яркие майки – а по всем правилам они должны быть яркими – выглядели застиранными. Окно было открыто нараспашку, и на улице стояла такая тишина (и пока еще в комнате), что Андрей слышал, как подошвы спортсменов слегка касаются мокрого от росы асфальта, слышал тяжелое дыхание бегунов и, как ему казалось, различал музыку в их наушниках. Река, усмиренная бетонной рубашкой, была спокойна. Над ней стелился густой туман. Он смешивался с утренним запахом свежести, сладкой горечью кленовых почек и вваливался волнами в окно.

Андрей жадно ловил каждую из этих волн, если так можно сказать про немого паралитика, который был похож скорее на каменное изваяние, нежели на того, кто может хоть что-то поймать. Но так ему казалось, представлялось в воображении, когда воздух приносил в окно все эти звуки и запахи, что он хватал их всей своей кожей, всем своим существом, словно купался в его порывах. Если бы он мог бежать там (подумал он), вместе с ними, он бы мог остановиться у парапета и дышать кленовым туманом, пока не потеряет сознание.

Джонни проснулась, села на кровати и посмотрела на него:

– Закончил?

Даже если бы он не ответил ей, потому что не захотел, а не потому что не мог, она бы поняла его. Она подошла, взяла его руку, поцеловала ее и улыбнулась.

– У нас еще есть время.

Она стянула с себя одежду, в которой уснула вчера, и поплелась в ванную. Но она могла бы стоять рядом у парапета. Он вспомнил, что точно так же пахло кленом, когда он приехал в «Лесную сказку» и она встречала его с Настоятелем. Так что этот запах можно считать их запахом. И если бы он мог бежать там, то она непременно бежала бы рядом и они непременно остановились бы на повороте реки и вдыхали бы кленовый туман до головокружения.

Джонни уронила лейку душа. Андрей снова взглянул на часы. Четыре тридцать пять. Одиночество бегунов уже было нарушено. К ним один за другим примыкали обычные прохожие. Город постепенно просыпался. Андрей почувствовал себя разбитым. Его силы таяли вместе с утренней свежестью, предрассветными запахами, звуками и туманом. Бегуны расходились по домам, можно было сказать, что они разбегались, но это звучало бы, словно они струсили, так что они гордо расходились быстрым шагом, уступая тихую набережную шумным ботинкам, запаху табака, кашлю, телефонным разговорам, шуршанию болоньевых плащей, гулким утренним диалогам, густым шлейфам духов и алкогольных перегаров.

Вода в ванной перестала шуметь. Четыре сорок пять. Еще пятнадцать минут тишины. Лейка со стуком вошла в держатель. Андрей расслышал – или так ему показалось, но все же было абсолютно очевидным, – как Джонни ступила на холодную плитку и тянется за полотенцем, пока капли воды скатываются по ней. Ей приходится шагнуть за ним, и за это время под ее ногой успевает набежать небольшая лужица. Но ведь можно было даже просто стоять у парапета и курить, необязательно бегать. Вдыхать едкий пьянящий дым, а между затяжками – кленовый туман.

Набережная заполнилась прохожими. Андрей различил небольшой катер, идущий вверх по реке. Горизонт стал розовым, и серые лица прохожих обрели свои черты. Запоздалые спортсмены брезгливо протискивались сквозь толпу. Они выглядели как редкие ночные насекомые среди непримечательных рабочих жуков. Но прохожим было все равно. Они не жаловали их, не уступали место на тротуаре. Время бегунов вышло, теперь эта набережная принадлежала им. Город зашумел, еще не так явно, еще будто издалека, но все же в воздухе уже не улавливались отдельные звуки и запахи, а постепенно нарастала какофония. Катер подошел к гостинице, остановился у небольшого понтона, за которым на берегу стояла будка. Двое мужчин в рабочей форме перебрасывались шутками и затягивали швартовые. Они говорили, курили и работали руками одновременно, поэтому сигареты в их ртах то подергивались вверх-вниз, вторя артикуляции, то застывали от напряжения, когда мужчины тянули трос. Дым разъедал им глаза, они щурились, но это, кажется, их только подзадоривало, и они действовали еще быстрее. Горстка людей на берегу, видимо, ждала их прибытия. Потому что, как только один из рабочих спрыгнул с катера, они подтянулись к будке, купили билеты и стали забираться на катер. Андрей снова взглянул на часы Джонни. Четыре сорок восемь. Значит, примерно в пять отправляется первый рейс.

Джонни вышла из ванной. Голая, она подошла к Андрею, развернула его кресло от стоящей перед ним пишущей машинки к себе и начала игриво одеваться. Такая же тонкая, как в первый день их знакомства, белокожая, как будто время только вытягивало ее вверх, не прибавляя возраста и объема. Она хотела что-то сказать ему, но внутри короба раздался щелчок, и двигатель взвыл, заглушая ее. Она засмеялась, но ее не было слышно. Она подскочила к машинке, вытащила исписанный лист, ловко вставила чистый и напечатала: «спщусь к завтрку, хочешь ченить?» Затем повернула его к машинке и положила на черные клавиши его руку: «курить». Она улыбнулась, достала из рюкзака сигареты и прикурила одну, села на стол рядом с машинкой и вставила сигарету ему в губы. Он затянулся. Она отняла сигарету в ожидании выдоха. Потом дала ему сделать еще несколько затяжек, затянулась сама, кинула окурок вниз из окна и, опершись руками о раму, наблюдала за ним, пока он не пролетит четырнадцать этажей и не упадет, брызнув искрами, на асфальт.

Лифт затих. Она еще раз спросила: «Есть будешь?» И, не дождавшись ответа, пошла к выходу: «Ладно, на мое усмотрение». Она сняла с ручки табличку «Не беспокоить» и вышла из номера.

Двигатель снова взвыл. На этот раз его движение было дольше обычного. Он идет вниз, до конца. Слышно, как балласт поднимается ближе и ближе к комнате, остановка, несколько щелчков, кто-то с шумом входит в кабину, снова щелчки, работает привод дверей, трещит металлический трос, балласт шумно скользит вниз, лифт едет наверх, двери открываются.

Джонни вернулась в шесть. Принесла Андрею сок и помогла выпить. Затем придвинула стол с машинкой вплотную к коляске и положила руку Андрея на клавиши.

– Ну все, мне пора. Отдохни, если хочешь. Я его найду.

Андрей ударил по клавишам: закончил.

Она посмотрела на него испуганно, будто не ожидала, что все произойдет так скоро. Глаза ее стали влажными, она потянулась к исписанному листу, но осеклась и замерла.

– Прочту позже.

Джонни накинула бесформенную куртку, в которой была похожа на мальчишку, спрятала волосы под бейсболкой, укрылась капюшоном и вышла.

Андрей снова взглянул на город. Набережная, пристань, река и парк за ней уже были залиты солнцем. Оно светило из-за гостиницы, и ее длинный силуэт лежал строгой тенью прямо посредине пейзажа, как отрезанный серый ломоть между рекой и парком. Он никогда раньше не видел этого места с высоты. Впрочем, теперь это не имеет никакого значения. Теперь он чувствует себя чужаком, частью совсем другого мира, чувствует, что больше не имеет к этому городу никакого отношения. Вся его прежняя жизнь, вместе с воспоминаниями о ней, растворилась в этом густом воздухе, в смоге этого города, умерла. У него больше нет прошлого.

Ему стало не по себе от этой мысли. Он попытался отделаться от нее, посмотрел на пристань, надеясь увидеть катер, но его уже не было. Только небольшой прогулочный пароход выделялся мертвым белым пятном, отражая своей белизной ядовитое солнце, и яд этот медленно проникал в Андрея. Он слышал, как в его животе открывается дыра, будто стоило только вернуться в этот город, глотнуть этого воздуха, чтобы почувствовать снова эту огромную язву, ноющую, тошнотворную. Она отдавала мучительной тоской, неистовым и необъяснимым волнением, неуемным животным страхом, оглушала его до звона, обжигала, заставляла его сердце биться с бешеной скоростью.

Пронзительно загудел лифт, лучи солнца потекли в комнату, медленно, как ртуть из переполненной раковины, заполняли светом все. Разъедали жидкие шторы, заливали своей желчью стены и предметы.

Андрей сквозь дикий гул лифта слышал, как бьется его сердце неистовым галопом, будто пытается вырваться из груди его недвижимого тела.

Он посмотрел на исписанный ночью лист, и ему показалось, что он произнес вслух (только лифт заглушил его и он не расслышал собственный голос): «Я закончил. Сегодня я убью своего отца». И он поверил в это, как поверил в свой прорвавшийся голос, поверил, как паломник, которому молитвой удалось сдвинуть гору.

Все началось, когда рыжий предок Андрея, похожий на бродягу, ранним весенним утром, изнывая от бесконечных переходов по горам и долинам в поисках серебряной руды, потому что он был послан за тысячи километров от столичной жизни именно за этим, награжден имперской грамотой и указанием употреблять любые силы для изысканий, вел за собой еще два десятка таких же грязных и оборванных бродяг, покрытых язвами, изувеченных, с онемевшими ногами, гнившими в изодранных сапогах от бесконечной ходьбы, грязи, грибка, развороченных кровавых мозолей, но бродяг, не одухотворенных даже императорским благословением, как он сам, а идущих за деньги, которых они не видели еще ни разу вот уже несколько лет, потому что этот поход не имел конца, а некоторые из них не могли даже рассчитывать и на деньги, потому что по чьей-то воле, которая никак не укладывалась в их голове, но была неоспоримой, неотвратимой и неподвластной им, принадлежали этому рыжему бородачу, были его собственностью, его крепостными, выполняли все его приказы и знали, что за ослушание их ждет смерть. Так вот, это рыжее существо, а иначе не скажешь, потому что одежда его покрылась потом и кровью, заросла грязью, таким слоем, что можно было сажать в нее мелкий кустарник – ну или, по крайней мере, мох, а сам он оброс так, что едва были видны воспаленные глаза и уши, это рыжее существо занесло ногу над островерхим валуном, где лежала оранжевая ящерица, обнявшая цепкими лапками самый пик камня и еще не ожившая после ночного холода, наступило на нее, слегка поскользнувшись на ее тонком хвосте, который тут же оторвался и скрылся под тяжелой подошвой, а сама ящерица, очнувшись, юркнула под камень, и глянуло на открывшуюся ему долину.

Это была конечная точка его путешествия, причем конечная во всех своих смыслах, потому что валун, на котором стоял Рыжий, был испещрен жилами серебра, а долина, на краю которой лежал этот валун, была окружена такими же валунами, пусть даже еще и не отделенными друг от друга и составляющими обширную горную цепь, распираемую изнутри тем, что искал этот грязный бородач. И те из двадцати, перед которыми тоже открылась эта долина, смертельно уставшие от приказов выполнять самую тяжелую работу в этом бесконечном походе: нести инструмент, обеспечивать Рыжего всем необходимым, обслуживать мастеровых, геологов и всех тех, кто был здесь не по принуждению, как они, не по неведомому им, неоспоримому и неотвратимому року судьбы, а рассчитывал на деньги и по собственному желанию питался корой и корнями, заваривал кипятком хвою вместо чая, разбивался в ущельях, ломал конечности и шеи и замерзал насмерть (ведь в начале похода было сто человек, а теперь осталось двадцать), эти крепостные, немногие выжившие, тоже решили, что это их конечная точка. И решили они это не головой, не потому что заметили испещренный серебром валун, но, опираясь на какое-то внутреннее чутье, еще не осознавая, что нужно сделать для того, чтобы это стало правдой, знали, что если понадобится, то они убьют его, этого рыжего бородача, и, опять же, если понадобится, и всех тех из двадцати, что здесь не по принуждению, как они, а за деньги. Но дальше они не пойдут и обратно не пойдут, ведь если представить, сколько возвращаться назад, а это не меньше нескольких месяцев, и сейчас весна, и живописная долина, как невеста, полна обещаний прокормить их не один год, заворожила их, а если идти обратно, снова жить впроголодь, спать на деревьях, сдирать с них кору и жевать ее – и еще неизвестно, дойдешь ты в конце концов или нет, то лучше убить.

Рыжий вздохнул, прыгнул с камня в глубокий мох, присел на корточки, вырвал с корнем заячью капусту и стал медленно жевать кислые листья. Борода его мерно качалась в такт челюсти, а голубые глаза смотрели прямо. Он доел траву, сплюнул, уселся на землю, снял мешок со спины, достал кисет и свернул самокрутку из ржавого табака, такого же ржавого, как и его борода, и даже если настричь с нее волос и кинуть рядом табак, то отличить одно от другого было бы невозможно. Он сделал несколько затяжек подряд и посмотрел на камень, с которого прыгнул. Среди острых граней он заметил блестящие прожилки, которые окутывали поверхность, будто маленькие речушки. Они были чуть светлее камня, но как только на них упало солнце – вспыхнули, и глаза Рыжего засветились. Одни грани сверкали серебром и золотом, другие отливали зеленым. До середины камень был заботливо укутан нежным мхом, который, казалось, один только и удерживал его от падения с горы – под таким он стоял наклоном, так тянулась его вершина к солнцу. Рыжий на коленях подполз к камню, плюнул самокрутку и стал очищать валун от мха. И чем больше он его снимал, тем ярче сияли его родниковые глаза. Нет, не увязал камень во мхе, он был спрятан от посторонних, но только не от этого ученого бродяги с бородой из ржавого табака.

Осмотрев камень, Рыжий вытащил из мешка молоток с истертым грязным древком, выхватил железный брусок и принялся долбить. Несколько граней послушно откололись. Рыжий вытряхнул табак из бархатного кисета в ладонь, сунул его в карман, отряхнул кисет от оставшихся ржавых крошек и заботливо вложил в него куски породы.

Он встал и огляделся вокруг. Солнце острыми лучами пробивалось сквозь густые опахала сосен. Он видел это солнце много раз, много раз оно слепило его, резало его воспаленные глаза, но теперь этим можно насладиться, потому что это в последний раз, потому что его поиски закончены. И как бывает в минуты душевного подъема, теперь можно увидеть нечто божественное в самом простом. Например, как иглы сосен режут солнечное полотно на тонкие, такие же как и они сами, острые, слепящие, горячие, колющие лучи. Можно вдохнуть полной грудью весенний воздух, обнять взглядом двадцать выживших, искалеченных годами, голодом и болезнями тел.

Рыжий посмотрел на долину. В самом ее центре встречались две реки, мирно и спокойно, словно две тихие подруги, перешептывались плавными перекатами и шли в обнимку. И чуть дальше, вниз по реке, уже в самом конце долины, природа будто присоединялась к подругам, украшала их устье зелеными обрывами берегов, от которых отталкивался и уходил во все стороны хвойный лес, густой, напоенный любовью и влагой. Здесь они обе будто обретали новую силу, дополняли друг друга, здесь им удавалось победить камень и степь и родить тайгу, богатую зверем и птицей. Голодные корни сосен спускались с обрывов к реке, торчали корявыми, причудливыми кистями рук, черпали силу воды. Острые горы вокруг долины тоже обросли рыжими соснами, у их подножья, ближе к реке, росли березы, а вдоль стоял ивняк, укрывая русло от посторонних глаз. Оазисы ивняка сменялись пляжами с круглыми, серыми, отшлифованными камнями, бархатистыми на ощупь. Эти пляжи переходили в степь, покрытую ковылем, клевером и полевыми цветами, которые от весны до осени сменяли друг друга, но всегда наряжали долину в разные цвета, не оставляя ее нагой.

Рыжий приказал спуститься к реке и разбить лагерь. Теперь ему нужно собраться с мыслями. За долгие годы похода он разучился думать, он шел инстинктивно, как зверь, доверяя своему чутью, но теперь нужен был план. Он должен послать гонцов с письмом и образцами, ему нужна разведка, ему нужны руки, ему нужны люди, но самое плохое, что эта горстка изувеченных тел нуждается в отдыхе, на который теперь, после всех этих лет поисков, совсем нет времени. Теперь, когда он нашел то, что искал, оно поджимало. Теперь нужно спешить, иначе кто-то другой, более сильный, более предприимчивый, придет сюда. Надо действовать, пока какая-нибудь непреодолимая сила, до сих пор позволявшая ему идти и выживать, не передумала и не обрушилась на него своей мощью, не прекратила все, к чему он стремился. У него все еще есть эти жалкие люди, которых после всех мук – или, лучше сказать, пыток – и людьми-то назвать трудно, и они способны работать. Но они захотят глотнуть воздуха, захотят умыться, разбросать свое тряпье на камнях, высушить под солнцем кровоточащие язвы. Это разумно и было бы правильно, ведь до сих пор он не давал им никакого отдыха. Самое большее – день и то, когда кто-нибудь умирал или не было сил тащить кого-нибудь дальше. Семь лет ни у одного из них не было отдыха. Но если бы только была его воля, то есть если бы он мог повелевать этими грязными телами так же, как своим собственным, он бы никогда не позволил им присесть. Завтра может не наступить, сегодня может оборваться, нельзя давать себе слабину. Не имеет человек права на отдых, пока не исполнит предназначения, – так он рассуждал.

Но вдруг ему пришла мысль, которая заставила его вскочить, хоть он даже и не сидел. Эта мысль будто ударила его по затылку, и он сделал несколько шагов, показавшихся ему прыжками, и почувствовал, что задыхается и сердце его бешено колотится, и на секунду даже забыл, о чем была мысль, которая вызвала такое волнение, потому что ему стало так сильно не по себе, но потом он узнал ее. Узнал, даже не по тому, как она была оформлена в словах, ведь этого еще не произошло, он узнал ее по форме, по манере поведения, движению в голове, змеиному, скользящему движению в голове. Она всегда вот так мелькает, впрыскивая в мозг свой яд, заставляет подпрыгнуть, будоражит, как порция нашатырного спирта, затем ускользает, оставив укус, и теперь невозможно больше усидеть, что бы ты ни делал. Он узнал ее, потому что она приходила в его голову не раз, и теперь ее даже не нужно было формулировать, достаточно ее напоминания о себе. Он и не хотел ее озвучивать, потому что если что-то произнести, то это произойдет. Он знал, что, если сейчас он скажет этим людям, что эта мысль снова пришла к нему, что нужно повиноваться ей, его собственной мысли и больше ничьей, этому существу, которое без сна и отдыха гонит их вот уже семь лет и пожирает одного за другим, но только почему-то не его, и он знает, что среди этого жалкого остатка, среди этих скомканных, выжженных, корявых тел есть те, кого можно сожрать и сегодня… Так вот, если только он признается в появлении этой мысли, нет, даже если он еще хоть немного будет вот так нервно прыгать, пока эти тела заняты лагерем, пока несколько охотников ушли за добычей в лес и к реке, пока несколько комков грязи, лишь вблизи похожих на людей, отправились копать землю и отбивать грани пород, чтобы принести образцы, а он прыгает здесь, разбуженный змеей мысли… Если хоть кто-то заметит его таким, то случится что-то непоправимое.

Скажи он им, что нужно идти дальше, что он ошибся, что это не та порода, не тот валун, не те прожилки на нем, даже если это не так и у них будет возможность его переубедить, все равно случится, случится что-то, с чем ему уже не справиться. А что, если все это действительно так? Может быть, за все эти годы он разучился отличать одно от другого? Что, если эти годы уничтожили, высушили, выморозили в нем все то, что он знал, что считал своим ремеслом и что многие считали его талантом и из-за чего Петр Алексеевич вручил ему грамоту и горячо похлопал его по плечу, так что он еле сдержал слезу от волнения? Что, если он ничего не смог сделать, а только уничтожил свой отряд, убил восемьдесят человек, пусть и не сам, не своими руками, но своей волей, своим одержимым стремлением найти то, что ему поручил государь? Он сейчас содержит его семью, его сына, его жену, которая тоже стояла там, на площади, и когда государь похлопал его по плечу, она тоже еле сдержала слезу, это было видно, а этих восьмидесяти уже нет в живых: они закопаны под елями, отправлены по течению рек, разодраны на куски животными, есть только эти двадцать из ста. Нет, нужно только дождаться, пока эти комки грязи выкатятся из леса, пока вынесут мешки, и лопаты, и кирки. Они скажут, они точно скажут, они принесут и скажут «это оттудова», он посмотрит, оценит, и все станет понятно. И они будут стоять у его плеча и смотреть на породу, на камни в его руках и высказывать свои предположения. Вот тогда он сможет понять. Так что змея подождет, необязательно ей сейчас, когда это солнце так светит, мелькать в темноте мыслей. Нужен отдых, всего несколько часов, пока его люди не вернутся со своим «оттудова» и он не увидит, что все хорошо. Они придут, принесут, скажут, он оценит, и всем все станет понятно, не нужно будет никому ничего объяснять. И может, тогда время успокоится и даст пару дней на отдых.

Рыжий попытался скрыть волнение и побежал к реке. Никто не заметит, если он будет бежать. И когда бежишь, думаешь только о камнях, впивающихся в ступни, и совсем не думаешь о змее в голове. Можно даже кричать, будто ты собираешься нырнуть в ледяную воду, чтобы смыть с себя все, что накопилось за эти годы, заново родиться, совершить ритуал. И он закричал и побежал к реке, скидывая на ходу одежду.

К концу дня появились образцы. Бо́льшая часть людей сидели у костров. Их было два. У одного – он и те, кто нанялся к нему за деньги. У второго – крепостные. За спиной, из темноты доносилось их бурчание, смешки. Их оживленные разговоры, возбужденные мечты, в которых им хотелось остаться здесь, в этой райской долине. Теперь можно было разглядеть лица, потому что все отмылись, немного обрезали бороды, только чтобы они не мешали, не путались перед глазами, и на коже обнажились язвы, заработанные за все эти годы безумной гонки. Рыжий поворачивался через плечо и смотрел на них. Пытался увидеть в них людей, но видел только кровавые овалы лиц и не узнавал ни одного, с кем отправился в экспедицию семь лет назад. И не потому, что костер набрасывал на них красный свет. Эти люди гнили заживо, их лица превратились в месиво из мяса, кожи и вен. Но это ничего: несколько ночей сна, несколько дней отдыха, солнца, чистой воды – и все будет как прежде. Здесь есть травы, и охота, и рыба. Здесь можно снова сделаться человеком. Да, пришлось эту грязь отдирать с кожей, с мясом, но нарастет, сейчас костер жаром подсушит струи сукровицы, стекающей, будто слезы, по воспаленной коже.

Он решил поступить так: на рассвете он отправит людей с образцами в Петербург, а остальным велит двигаться дальше. Если все будет хорошо, то есть если те, кто понесет эти образцы, не умрут с голоду, не будут задраны медведем или убиты кочевниками, если смогут добраться до Тобольска, чтобы там или самим сесть, или посадить казенного курьера в экипаж и отправить в столицу, то через полгода сюда придет отряд. Это значит, что времени совсем нет, он должен продвинуться дальше, и у него есть еще пятнадцать человек, с ними он может продержаться, а к зиме он снова вернется сюда, но нужно дойти до конца, использовать все время, что у него есть. Полгода, всего полгода. И если он скажет им, что ему нужно всего полгода, – они согласятся. Он убеждал себя, что такое может случиться. Ведь они столько прошли. Они будут знать, что через полгода здесь будет отряд и новые люди, и начнется стройка, и закипит жизнь, и они сами снова станут людьми. Он скажет им горячо, он даже помнил, как горячо (он сделает так же), искренне наставлял его Петр Алексеевич, как жал ему руку и хлопал по плечу. Можно даже ввернуть про Отечество и императора, хотя никто из них не знал определенно, существует ли еще то и другое, и сам он не знал и решил не говорить, просто сказать про полгода, сказать: это все, что ему нужно.

Через полгода сюда придет отряд и люди, и закипит жизнь, здесь будет форпост, крепость и рудники. Мы открыли с вами будущее для новых поколений, так он скажет, и теперь все, что мне нужно, – это полгода, мы двинемся дальше, чтобы завершить поход, и если даже ничего не найдем, если даже эти полгода будут похожи на предыдущие семь лет, но не по времени, а по результату, то мы вернемся сюда со спокойной душой и нас здесь уже будут ждать. И мы не будем спешить, нет, обещаю, теперь у нас есть точное время, – он уже говорит им, стоя между двух костров, – больше никакой гонки, нужно просто убедиться, что уже край света и мы нашли то, что искали, и дальше ничего нет. Я не оставлю вас! Я буду с вами до конца!

На рассвете четверо тех, что ходили все эти семь лет за деньги, собрали образцы руды, бережно укутали их в тряпье, положили в мешки все, что могло помочь им в дороге, взяли у Рыжего грамоту, набили самокрутки, подымили, сидя у остывающего кострища, обнялись с остальными и молча пошли к горизонту. Он был еще серым, люди были похожи на плоские силуэты, которым, если они проходили мимо костра, он придавал объем. Силуэты четверых исчезли из виду, уже не было слышно их шагов, а оставшиеся пятнадцать, включая Рыжего, смотрели в ту сторону, где исчезли гонцы, и выдыхали пар.

Стало так тихо, что Рыжий слышал, как пульсирует кровь в его висках. Эти удары вдруг поглотили тишину, и все вокруг для него превратилось в пульсирующую массу. Он закрыл глаза, стоял пьяный от бессонной ночи и слышал, как шумит кровь, накатывает волнами к его голове, пульсирует в его конечностях, омывает кисти и ступни – и вот уже весь он пульсирует и его истончившаяся кожа готова лопнуть.

Он мог бы тоже пойти с этими четырьмя, у него ведь есть на это право, полное право, даже несмотря на то что бросали жребий и он выпал им, этим счастливчикам, и остальные смотрели на них со звериной завистью. Он мог бы пойти, потому что там, в Петербурге, у него есть сын, который за эти семь лет, наверное, вырос, хотя теперь он уже сомневался в его существовании, как и всего того, что осталось в воспоминаниях. Все это происходило не с ним, так ему казалось. Реальными были только последние семь лет, восемьдесят мертвецов и надежда, которую давали несколько образцов.

Но он точно знал, что в прошлой жизни у него были сын и жена. Он представил, как эти четверо, если им только удастся, дойдут, доедут до Петербурга и окажутся там, на его улицах, а потом новый отряд двинется сюда, и ему нужно будет вернуться, когда этот отряд придет, вернуться к жене и сыну и вспоминать, как жить, заново учиться их любить. Ведь кто они для него теперь? Не больше чем воспоминание, совсем чужие люди. Он вспомнил, как она улыбнулась, когда Петр Алексеевич похлопал его по плечу, и сдержала слезы, вся в белом, с кружевным зонтом, пшеничными волосами, убранными назад и спрятанными под шляпой и словно светящимися от солнца. Вспомнил ее шелковую белую кожу, плотную сладковатую смесь запахов ее мыла, талька и духов (он даже глубоко вдохнул, будто может почувствовать, – ему казалось, что он чувствует эту сладковатую смесь, – вдохнул сырой холодный воздух и тяжело, вместе с клубами пара, выдохнул обратно). Он вспомнил, как шуршало ее белье, когда она снимала его с себя в спальне, у кровати, и смотрела на него грустно в тот последний вечер, и ее белая кожа бронзовела от свечи, и было так же тихо. Он почувствовал возбуждение, тепло, которое разливается по телу, и легкую дрожь и понял, что он не вспоминал свою жену все эти годы, и если бы не ее волосы, ее кружевной зонт, если бы не эти пятнадцать изувеченных и гниющих существ рядом с ним, тогда бы ее, наверное, не существовало, то есть она бы, конечно, была, но он не смог бы в этот самый момент удостовериться в ее реальности.

Он попытался вспомнить сына, но никак не мог нарисовать его лицо. Вспоминалась почему-то только рама, обрамлявшая его портрет в гостиной, массивная, деревянная, покрытая позолотой, и слева внизу прямо на углу небольшой скол. Он так его и не починил, хотя собирался, нужно было всего лишь подкрасить. Ему захотелось провести пальцем по этому сколу, и он как будто даже провел. Если бы он только оказался на месте, этот самый скол, когда он вернется, тогда ему не пришлось бы заново учиться жить, он бы просто выбросил все эти годы, забыл, вычерпнул бы их словно поварешкой из своей головы, как из кастрюли с густым супом.

И если бы лифт, двигатель которого находился прямо за спиной Андрея, вдруг издал щелчок, как издавал, когда горничная нажимала на кнопку вызова, если бы он завыл, заскрежетал и опустился на триста лет назад и на четырнадцать этажей ниже и даже еще глубже, потому что за эти триста лет ботинки, пролетки, экипажи, автомобили тех, кто проходил, проезжал (и даже если не делал ни того ни другого, то за него это делало время), нанесли сюда еще несколько этажей пыли, земли, костей и крови, если бы этот лифт опустился на все это расстояние и время, то можно было бы выйти из него и увидеть, как на этом самом месте, в тот самый момент, когда Рыжий стоял и вдыхал сладковатый запах тела своей жены и проводил пальцем по сколу багета, над его головой одна из теней, которая при свете костра стала объемной, превратилась в месиво из грязи и мяса, занесла кирку и с размахом опустила ее прямо в его спутанную шевелюру, похожую на табак, и, как говорится, размозжила ему башку. Рыжий рухнул на землю, и из его разбитого черепа брызнул столб крови.

Сложно сказать, было это сговором толпы или порывом одного человека, у которого под рукой в ту самую минуту оказалась кирка, но взмахом ее, а может даже самим намерением или согласием, под напором толпы, или своим собственным желанием с поддержкой этой толпы, или даже своим существованием, одним его фактом, он определил судьбу своего дальнейшего рода. И конечно, рода того, у кого в голове на мгновение застряло отупевшее от времени и испещренное зазубринами острие кирки.

Но самое потрясающее: оба этих человека – и тот, что лежал на камнях у реки с расколотым черепом, и тот, что стоял над ним с окровавленной киркой и обветренным до костей лицом, – оба они были прародичами Андрея (конечно, можно дойти до Адама и Евы, но эти двое были именно те, кто имел самое прямое отношение к его появлению на свет), и их тесное знакомство, если только так можно назвать убийство с использованием длинной рукояти с металлической насадкой, состоялось ровно на том месте, над которым триста лет спустя Андрей достал ту же мысль об убийстве, что и его предок-крепостной по отцовской линии.

Как сказал бы Настоятель, из копилки которого Андрей и Джонни тайком извлекали пожертвования прихожан, он достал эту мысль из запасников подсознания, времени, из длинной процессии искалеченных и счастливых жизней своих предшественников, чтобы вернуть ее тому, кому она принадлежала, – человеку с киркой.

Убийца взмахом кирки не только навеки обездвижил имперского посланника, размозжил его безудержное стремление дойти до цели, оборвал его волю, без которой невозможно вести экспедицию семь лет, оставляя за собой могилы с изуродованными телами, прекратил его страх перед возвращением на родину, разбросал кровавыми сгустками по берегу мысли об облупившемся багете и уничтожил тысячи людей и предметов, созданных его восприятием, любимых и нет, но и разрезал и само пространство, рассек настоящее на прошлое и будущее (превратив первое в воспоминания, которые больше никак не будут связаны с его следующей жизнью, а второе наделив неопределенностью и страхом). Он отмахнулся от всего, что у него было, что могло и не могло быть, обрек себя на бегство и скитания, отказался от возможных вариантов собственной жизни, чтобы через триста лет Андрей сидел на четырнадцать этажей выше или даже больше, потому что за все эти годы люди, лошади, дикие животные принесли и оставили здесь тонны земли, костей, пыли и крови, и думал над тем, что сегодня убьет своего отца. И можно с полной уверенностью сказать, что та же необъяснимая, непостижимая, неведомая убийце воля, по которой он должен был принадлежать другому человеку, привела Андрея на четырнадцатый этаж гостиницы на набережной. Более того, эта же воля заставила убийцу через минуту после удара бросить кирку и скрыться в темноте. И эта же воля, как только рассвело, привела на место убийства отряд джунгаров-кочевников, после набега которого из соратников и крестьян рыжего бородача остались в живых лишь те четверо, что ушли еще затемно. Остальные умерли до полудня гораздо более мучительной смертью, нежели их предводитель.

Никто не принуждал Сашу к вере. Никто не сидел с ней вечерами, не рассказывал нравоучительные жития святых старцев. Не было даже брошюр, которые раздают Свидетели на угрюмых загородных станциях, где нет даже билетной кассы и расписания поездов и где уж точно самое место уповать на Бога. Вера в Бога, и именно вера, потому что никакой религией или учением ее не назовешь: все, что в ней было от религии, – это Сашина внутренняя проповедь самой себе, эта вера пришла к ней сама. Как нечто данное кем-то свыше, как неотъемлемое и всегда пребывающее в ней, вера постепенно пробудилась и захватила Сашу целиком, оправдала ее существование, сделала логичными и упорядоченными все события ее жизни, объяснила для нее все то, что с ней происходило раньше. И самое главное – эта вера день за днем строила и укрепляла в ней фундамент, который в будущем должен был выдержать то, о чем она еще не могла догадываться. Будто кто-то невидимый предупредительно взращивал в ней нечто, что поможет ей выдержать предстоящие ужасы.

Она стала встречаться с Костей в двадцать один год. Тогда вся ее будущая жизнь представлялась ей восходящим движением, ничем не пресекаемым полетом, конца которого не было видно вовсе не из-за густых облаков, а скорее из-за слепящего солнца, потому что она, по ее же выражению, была безмерно счастлива, насколько может быть счастлива женщина, окруженная любовью и вниманием мужчины, достойного принять все то, что она может ему дать. Она готова была пойти даже против воли отца, которого боготворила и который после знакомства с ее избранником заклеймил его без всякой надежды и возможности на оправдание.

Саша работала в школе. Ее амбициозность как учителя поддерживалась, взращивалась и подогревалась нежными одобрениями любовника, который вселял в нее уверенность и указывал ту самую восходящую кривую. Так она видела, так она чувствовала. Костя был кочегаром на металлургическом заводе и с восьми утра до пяти вечера поддерживал нужную температуру, для того чтобы руда, найденная когда-то предком Саши на месте того самого города, где они теперь жили, и на том самом месте, где нога этого предка – рыжего рудокопа – наступила на хвост ящерицы еще триста лет назад, не прекращала плавиться. Разгоряченный, с красным обожженным лицом (впрочем, это было скорее свойством его кожи), он возвращался домой и восхищался ее красотой. Но в этом восхищении, в этой тайной зависти самому себе от обладания Сашей, в этой победе, как он называл их союз, была какая-то «вредная примесь», какая бывает в руде, примесь, превращающая драгоценный металл в ломкую и бесполезную железяку, примесь, отравляющая и обесценивающая его же чувство. Он боялся признаться себе, что Саша слишком хороша для него. Вернее, он признавал это, но это признание, невысказанное, несформулированное, не могло свидетельствовать против него, а потому оставалось лежать где-то очень глубоко.

Но если эту примесь он запивал тем, что обладал своей любовницей, брал ее каждый день и выплескивал в нее все свое возбуждение, то с другой примесью, отравляющей его жизнь и угрожающей ей, он совладать не мог. Он не разделял Сашины взгляды на жизнь, не постигал ее способность видеть в каждой мелочи присутствие Бога, не понимал ее наивную радость от того, что он называл бытом, не разделял ее умение доверять каждой минуте своей жизни, распоряжаться ей мудро, спокойно и рассудительно, без ощущения погони, как будто она была выточена из глыбы руды, не поддающейся никакой классификации, температуре и земным законам.

Он понял еще задолго до их свадьбы, что она далека от него, что ее восходящая кривая никогда не пересечется с его кривой, направление которой он даже не мог вообразить (и не пытался), как не смог никогда после понять ее, свою супругу.

Что бы она ни делала – рисовала или играла на фортепиано (что больше всего его раздражало), о чем бы она ни говорила ему – о закате, столовых приборах, системах воспитания учеников начальной школы или о своей собственной, которую она пытается построить, начертить в вечности, чтобы оставить после себя след, – он отвечал ей горячими любовными объятиями. В ее понимании это означало, что он восхищается ее умом и талантом, а он поступал так, всего лишь чтобы овладеть ею – и, скорее, не только в физическом смысле, но и в моральном: он всякий раз хотел доказать себе, что она в его власти, какими бы умозаключениями его ни терзала. Он понимал, что никогда не достигнет высоты полета ее мысли, и пытался таким образом поравняться с ней, встать с ней рядом или даже чуть выше. Превосходя ее физически, он забирал у нее то, чем способна привлечь и восхитить любого мужчину умная и красивая женщина, украдкой воруя тайну, которую может раскрыть женщина вообще, забирал у нее право быть лучше его. Но эта его скрытая месть, облеченная в страсть и горькое восхищение Сашей, не могла жить вечно. Он понимал это (хоть и прятал это знание глубоко в себе) и знал, что когда-нибудь она призовет его к ответу – и тогда он не сможет ничего сказать, ему нечего будет возразить и нечем оправдаться. И она осознает, что он всего лишь кочегар, никогда не разделявший, не понимавший ее, кочегар без роду и племени, сын алкоголика, которого размозжило по мостовой такси, когда тот отправился за очередной бутылкой, кочегар, разгоряченный лишь пламенем домны. Он боялся этого разоблачения, как преступник, скрывающийся от наказания.

Однажды они лежали обнявшись и Костя выслушивал ее «лепет» (так он называл про себя ее монологи). На его лице застыла дежурная, уже давно отрепетированная улыбка и такое же выражение заинтересованности, смешанное с глубокой задумчивостью над ее словами. Но на самом деле он пропускал их мимо, превращая в фон для своих мыслей, в которых он возбуждал себя, глядя на ее изящные, тонкие формы, будто все еще стоял у печи и кидал в нее уголь. Он ждал момента, когда она закончит и он сможет ее взять. Его взгляд скользил по ее телу, остановился на бедрах, где выступал бугорок целлюлита, совсем крохотный, едва поднимающийся над молодой упругой кожей. И Костя осекся. Насторожился, как его мать, когда наступала на соринки голыми ногами. Он вспомнил, как каждый день, возвращаясь домой, она босиком проходила по всей квартире, затем садилась в кресло, смотрела на ноги и, если хоть одна соринка прилипала к ее желтым мозолистым ступням, подзывала Костю, совала ноги ему под нос и заставляла вычищать полы. Ему стало не по себе от этого воспоминания, от этой болезненной связи с матерью. Но соринки – это одно, а женщина – другое. В его воображении этот маленький бугорок обещал безобразные гроздья, которые раз и навсегда отвернут его от нее. Он мог мириться с ее одухотворенностью и наивностью только при условии, что ее тело и обладание им будут извинять ее. Он зависел от ее стройного тела, от его форм, считал его совершенным, возбуждался лишь от одной мысли о ней. Но эта маленькая преступная халатность природы оборвала в нем стройный порядок вещей, на котором, как на невидимом скелете, держалось все его нервное существование. И он понял, что никогда не сможет этого принять.

В его мерных, годами отрепетированных движениях лопатой, в его ритуалах ежедневных переоблачений в рабочую одежду и обратно, четко выверенных минут и секунд пробуждения, принятия душа, поедания завтрака, выхода из дома, проезда на автобусе, затем на катере до завода, протискивания в очереди на проходной, спуска в лифте к раздевалке, входа в ангар по свистку – во всех этих строгих, ни на йоту не отклоняющихся закономерностях не было места, не было даже времени для того, чтобы думать о ее изменениях. Она должна была оставаться такой, какой он ее встретил, такой, какой ее взял. Когда она начала стареть? Он стал проходить взглядом по ее шее и заметил новые складки чуть истончившейся кожи. Потом еще и еще признаки легкого увядания, и его пыл начал остывать. Она болтала, не замечая в нем перемены, и ждала, когда он страстно возьмет ее, как берут драгоценный дар, желая слиться с ним, растворить его в себе, присвоить, прикоснуться к прекрасному в восторге и восхищении. Он же, оскопленный своими мыслями, искал выхода, понимая, что попал в ловушку, которая ставит его в тупик, пугает и попасть в которую он не рассчитывал.

Костя подумал, что это, возможно, тот самый момент, когда лучше всего бывает уйти. Уйти, пока ничем не обременен, и вспоминать о ней как о победе, поставить ее статуэтку на полку памяти и хвастаться при случае друзьям. Саша обнимала его, а он прислушивался к себе и ждал ответа, как будто решил не вмешиваться в ход своих мыслей, как будто в нем жил чревовещатель, который требовал терпения и тишины.

Саша провела большим пальцем по его бровям, приглаживая их, и с возбуждением посмотрела ему в глаза. Он не заставил ее долго ждать. Из него вырвалось то, что можно было оценить как самое неразумное и несправедливое решение, никак не связанное со всеми его мыслями и желаниями. Он и сам с трудом поверил в то, что произнес, но чревовещатель уже вынес приговор, который Костя смог по достоинству оценить лишь много позже.

Когда несколько лет спустя полиция опрашивала соседей, а они смотрели в открытую дверь его квартиры на лужу крови, под которой еле угадывался входной коврик, кто-то из них сказал: «Он был (почему-то все говорили о нем в прошедшем времени) отличным парнем! Кажется, она сама доставала его! Работал как проклятый у своей печи, и ясно, что его не устраивали ее замашки. Кому хочется слушать великосветскую болтовню после девятичасовой смены? Раз уж ты вышла за простого парня – живи как все. Не удивлюсь, если это она его располосовала!»

И это именно то, что ему было нужно. Он мог позволить себе уйти только жертвой, которая вырвалась из лап хищника, но никак не победителем в глазах других. Не мог поставить ее статуэтку на полку и хвастаться. Поэтому, когда она пригладила его брови большим пальцем и с возбуждением посмотрела ему в глаза, он спросил: «Ты выйдешь за меня?»

Желал ли он этого? Нет, говорит Настоятель. Могли не спрашивать? Нет, говорит Настоятель. Он поддался своей патологической тяге к насилию, созревавшей в нем, будто опухоль, которая наконец нашла выход. Эта опухоль стала разрастаться и задушила в нем орган, отвечающий не за любовь и уважение, а за право других людей быть другими. Все его прошлое, настоящее и будущее требовали от него задать этот вопрос.

Саша мечтала познакомить Костю с отцом. С таким же неподдельным восторгом, с каким, пожалуй, ребенок хочет показать родителям, как он выучился нырять, стоя по колено в воде, или прыгать с дивана на гору подушек с криком: «Папа, смотри, как я умею!» Она искренне верила в то, что отец ответит ей с тем же восхищением, с каким встречал каждое ее «смотри». Но все вышло иначе. Костя вызвал не то чтобы снисходительное одобрение, которое выражают родители, когда дети показывают им свои умения, и даже не отторжение, с которым еще можно бороться и спорить, и даже не равнодушие, которое было бы, кажется, опаснее всего. То, что испытал отец Саши, было намного хуже. Это было похоже на тревогу, какую испытывает одинокий солдат, окруженный трупами в окопе, когда, прислонившись к скосу земли спиной, чувствует топот приближающейся многотысячной пехоты врага. Он боялся не самого человека, а того, что скрыто в нем. Будто нечто многоликое, взращенное веками и воплощенное в будущем зяте, улыбалось ему и протягивало мозолистую от лопаты руку. Это чувство хоть и возникло единожды, но не покидало старика вплоть до той самой минуты, когда через много лет это многоликое существо смогло его погубить. В день знакомства Сергею Николаевичу показалось, что он знает этого человека, видел его, или почти его, или его в чьем-то ином обличье в прошлой жизни.

Знакомство состоялось в квартире Кости, маленькой и неуютной. Он жил в ней со своей матерью. Она говорила каждому, кто появлялся у них: «У нас бедно, но чисто», не только предупредительно пресекая всякие претензии и оценки, но как бы сразу заявляя статус хозяйки, которая гордится своим положением и одновременно выдает всю тщетность этой гордости. Эта ее поговорка «бедно, но чисто» накрепко засела в сознании Кости (как и мозолистые пятки матери) раньше, чем таблица умножения. Идеальная чистота в квартире была главным мерилом и добродетелью. Здесь каждый гость должен был ходить босиком.

Вдоль стен единственной комнаты стояла кровать с тремя тяжелыми подушками под накрахмаленными ажурными платками, коротконогий сервант, словно пухлый карлик, напичканный посудой и фарфоровыми статуэтками, телевизор на столике, накрытый, опять же, ажурным платком. Затем галерею предметов прерывало окно с дверью, выходившей на тесный балкон, дальше размещался обеденный стол со стеклянной вазой в центре, стоящей, опять же, на белом платке, и наконец, раскладной диван, на котором спал Костя. В центре комнаты, словно отражение ковра над диваном, лежал второй ковер точно такой же расцветки и размера. Чтобы описать всю обстановку, хватало ровно одного взгляда, брошенного вскользь. Ничего выдающегося, примечательного, требующего внимания в комнате не было.

Но кое-что все-таки скрывалось от глаз, не попадало в поле зрения, не стояло в ряду всех предметов. За дверью, открывавшейся внутрь комнаты и делавшей невидимым один из ее углов, стояла швейная машина, вернее деревянная тумба от нее (саму машинку и механизм давно выкрутили и выбросили за ненадобностью), которая служила небольшим хранилищем для тряпья и хлама. Над ней на алюминиевых крючках висели домашние халаты разных расцветок, несколько курток и пальто. Они-то и прикрывали, но можно сказать и наоборот – приоткрывали, стоявшую на тумбе старинную черную пишущую машинку с золотой надписью на каретке «Ремингтон № 10». Это был предмет настолько чуждый всей обстановке, что всякий раз, когда дверь в комнату закрывалась, машинка моментально бросалась в глаза и становилась центром комнаты, к которому начинали стремиться все остальные предметы, словно на представление в амфитеатр. Убогие на ее фоне, покалеченные практичностью и дешевизной, тянулись к ней, как прокаженные за подаянием. И казалось, сослали машинку в этот угол только для того, чтобы она не слепила, чтобы комната не опрокинулась, не перевернулась в ее сторону, настолько она привлекала внимание.

И вот отец Саши, Сергей Николаевич, стоит посреди комнаты, его будущий зять улыбается, пожимает ему руку, а он силится понять, отчего его внутренности разъедает кислотой. Отчего все предметы в комнате, поверхности которых блестят, как леера только что спущенного на воду лайнера, словно зависли в густом тумане. Как будто не их, а его самого накрыли белой ажурной салфеткой и заставили смотреть на все сквозь накрахмаленные узоры. Он чувствует себя чужим, боится двинуться с места, стоит как вкопанный на ковре так, что его приходится обходить, чтобы накрыть на стол. Он не слышит, что говорит ему Костя, он слышит пульс в висках.

Но вот дверь, которая до этого момента прятала угол, хлопает, Костина мать сдергивает с крючка цветастый фартук и открывает «Ремингтон № 10». Сергей Николаевич смотрит на машинку и начинает задыхаться. Перед ним в ажурном тумане возникает дом, теперь не принадлежащий ему, а находящийся под охраной государства в лице пьяного директора городского архива; кабинет отца, в котором он был несколько лет назад и нашел его заваленным грудой документов; стол, за которым сидел тот же пьяный директор в тот день, когда брезгливо отказал ему в помощи найти хоть что-то касающееся его семьи и только после уговоров и взятки позволил забрать портрет ребенка, обрамленный в багет со сколом в нижнем правом углу. Он вспоминает фотокарточку, на которой его отец, немецкий принц, стоящий рядом с ним, и еще несколько человек позируют у книжного шкафа. Слева рабочий стол отца, а на нем, в центре, между нагромождений бумаг – «Ремингтон № 10».

Сергей Николаевич поворачивается и идет к машинке. Медленно через всю комнату, как ледокол, прорезает тяжелый воздух и время своим суровым телом, в котором с бешеной скоростью стучит сердце. Звуки вокруг него становятся неразборчивыми, стихают, он подходит к машинке, несколько мгновений смотрит на нее, затем разворачивает к себе тыльной стороной и читает надпись на немецком языке: «Ремингтон № 10. Поднесена в дар его Превосходительству Николаю Алексеевичу Федорову. 29 сентября 1910 год. Поселок Зыряновский рудник».

Когда человек стоит перед выбором, он, конечно, не знает, чего от него требуют все те, кто был до него и будет после, он просто поддается этому требованию, сгибается под ним, как лист под напором дождя. И если бы Сергей Николаевич знал, что благодаря своему молчаливому бездействию, продиктованному нелепым этическим предрассудком, утверждающим, что сын за отца не в ответе, он перечеркнет жизнь дочери, внука и свою собственную, он и тогда бы не стал жаждать возмездия, потому как, говорил Настоятель, выбор этот мнимый и, желая взять под контроль то, что от нас хочет время, мы лишь оттягиваем тетиву и усиливаем силу удара, который непременно обрушится на нас так, как этого требуют прошлое, настоящее и будущее. Поэтому спустя чуть больше получаса Сергей Николаевич уже сидел за общим столом. Молчаливый и хмурый. К еде он не притронулся и вместо ответа на вопрос «почему?» поправил салфетку на коленях и спокойно начал рассказывать:

– 10 сентября 1929 года ваш дед, Костя, Федор Афанасьевич Быков, пришел к моему отцу, Николаю Алексеевичу Федорову, жившему в селе Зыряновское на Большой улице в доме номер 5. До этого ваш дед был начальником шахты номер 17, которая находилась в управлении немцев, а в тот день стал народным комиссаром и наведался, конечно, не в гости, а исполнить свои обязанности. Мы с матерью были дома. Отец велел нам подняться на второй этаж, в его кабинет. Мы не слышали разговоров внизу, только возню и топот. Ваш дед требовал добровольно сдать имущество. В числе всего живого и неживого была, – он повернулся назад, чтобы показать машинку, но дверь в комнату заслоняла ее, – пишущая машинка «Ремингтон» 1876 года выпуска. Та, что стоит за этой дверью. Если бы вы были внимательны, то могли бы прочесть надпись сзади на корпусе и понять, кому она принадлежала. Я не знаю, рассказывал ли вам отец, откуда она у вас взялась, но она стояла на столе в кабинете моего отца, пока мы в нем сидели с матерью. Затем нас вывели на улицу. Матери сказали, чтобы она собрала вещи, потому что Советская власть требует всех, кто имеет отношение к управлению рудниками, прибыть в Усть-Каменогорск, то есть сюда, для допроса. Она ушла, а я остался во дворе и видел, как ваш дед, Федор Афанасьевич, поднял руку, и мне тогда показалось, что она была слишком длинной для обычного человека. – Сергей Николаевич сделал паузу и напряженно прищурился, как будто что-то сдавило внутри, потом громко вздохнул и продолжил: – Он выстрелил моему отцу в голову. – Снова пауза. – Нас заперли в доме и приставили к нам охрану, а после привели еще несколько семей, в общем нас было человек двадцать. На счастье, я хорошо знал тех, кто нас охранял, и вечером мне удалось бежать. Больше я своей матери не видел. – Снова пауза. – А всех, кто остался в нашем доме в тот вечер, убили и сбросили в шахту рудника. Ну вот, теперь вы знаете, откуда у вас эта машинка.

Сергей Николаевич встал, отодвинул стул, положил салфетку на край стола, спокойно прошел по комнате, остановился у крашенной белой краской двери, которая прятала за собой «Ремингтон», постоял несколько секунд, будто пытался заглянуть машинке в душу, затем вышел из комнаты, и через несколько мгновений раздался холодный щелчок, осечка ответного выстрела: он захлопнул за собой входную дверь.

Как только машинка стала уликой, которая вдруг обнаруживается по истечении срока давности преступления, Костя понял, что проигрывает. Он хоть и становится победителем в этой истории (благодаря своему деду), но победа эта без чести, без признания и к тому же не его собственная. Кроме того, машинка может в любой момент обрушить на белый лист свои литеры и выплюнуть приговор на всеобщее обозрение. Достаточно и того, что он уже дважды краснел за своего отца. В первый раз, когда тот, пьяный в стельку, отправился за очередной бутылкой и выскочил на дорогу из-за поворота прямо под колеса такси, которое размозжило его и влетело в столб, погубив водителя и двух пассажиров. И во второй раз, когда Костя увидел его в гробу с заштопанным зелеными нитками лицом, и заштопанным так паршиво, что ему хотелось взять ножницы и обрезать их торчащие концы. Неужели теперь он должен краснеть за деда, который взял на себя смелость казнить двадцать с лишним человек, кем бы они там ни были? Нет, его честолюбие не может этого позволить. Он не станет почить на чужих лаврах, ему нужны его собственные.

Поэтому он стал торопить свадьбу, выдавая свое рвение за покаяние. Как будто своими обещаниями любви и счастья он мог покрыть, оправдать те иски, которые предъявила ему жизнь. Он заставил мать рассказать все, что она знала о родне, о делах деда, и четко уяснил: Саша не просто женщина, которая будоражила все его инстинкты, она другой крови, у нее в наследстве были титул и власть над его предками. И в пылу борьбы за свое оправдание его вдруг осенила еще одна мысль. Женитьба на Саше – его единственный шанс выбраться из шахты на поверхность, стереть с лица копоть и пыль, которые выдавали в нем весь его ничтожный род. Возможно, у него получится если не взорвать эту шахту и засыпать ее, то, по крайней мере, потянуть за собой в нее тех, кто может это сделать.

Каждый раз, когда он смотрел на Сашу, он представлял предков, которые голыми, грязными и окровавленными телами выбивали из-под земли руду, плавили ее в своей крови и доставляли на горбу ее предкам. И хоть он всем существом ненавидел свой род за унизительное существование и винил его в собственном унизительном существовании, доставшемся ему по наследству, с той же ненавистью он относился и ко вторым. Эти мысли он закидывал в печь по девять часов в сутки, переплавлял их изо дня в день, и пламя (свойство его кожи), отражающееся на его потном и красном лице, вполне правдиво иллюстрировало состояние, в котором он находился. Его внутренняя брань не прекращалась ни на минуту.

Он стал видеть в Саше (без всяких, кстати, на то действительных оснований) ищейку, которая только и ждет момента, чтобы выудить из своего волшебного цилиндра улику его преступления и сунуть ему в лицо, показать ему ту правду, которой он так боялся, скрывал и ненавидел, вытащить на поверхность все трупы его бездарных предков, похоронивших себя под пластами руды, заклеймивших свой род чередой убийств.

Итак, в 1722 году лифт времени тронулся на четырнадцатый этаж. Если вести отсчет от рыжего рудокопа и его крепостного, который взмахом кирки освободился от всякой зависимости и сам себя наделил правами свободного человека, а говоря современным языком – провозгласил своим единственным попечителем Господа Бога, и обозначить их обоих номером один в цепочке предков Андрея, то сам он, Андрей, становился в этой цепочке как раз четырнадцатым. Это можно считать или чистым совпадением (номер этажа и поколение Андрея), или вымыслом, если не принимать во внимание слова Настоятеля.

Спустя много лет, сидя на диване в своем домике в «Лесной сказке», он говорил Косте, который готовился задушить его диванной подушкой, следующее: «Вовсе не обязательно спускаться на „лифте“ вниз до страшного убийства, чтобы установить эту символическую связь, достаточно знать, что этого требуют прошлое, настоящее и будущее. Невозможно знать, чьи повозки, пролетки, ноги, копыта, лопаты и кирки нанесли толстый слой пыли и грязи, которые погребли под собой предыдущие поколения, но мы должны знать, что нет параллельной вселенной с другими нами. Мы – результат того, что осталось под пылью и грязью столетий, и наш выбор состоит не в том, чтобы убить или нет, а в том, чтобы поддаться телу и сделаться им побежденным или жить с победившей душой. Так что делай то, зачем пришел».

Бесхвостая ящерица вынырнула из-под угловатого камня, скользнула на самый его верх и на мгновение замерла. Затем нервно дрогнула, выстрелила тонким языком в прохладный воздух, метнулась к острой вершине, обняла ее цепкими лапками, беспокойно заерзала, подставляя тонкую спинку уходящему теплу.

Свинцовые тучи расходились. Лениво, как рыхлые толстяки, раскатывались по голубому небу и открывали огромную долину солнцу. В воздухе пахло озоном, хвоей, подгнившим ковром прошлогодних листьев, еще укрывающих под собой прохладу зимы. Темные облака угрожающе перешептывались, скрываясь за вершинами гор. Побитая холодным дождем трава распрямлялась, листья берез подмигивали друг другу мокрой молодой зеленцой.

Повеяло прохладой. Река, стремившаяся к подножью гор через долину, сменила свое ровное и спокойное после дождя полотно на тысячи зеркал. Теперь в них отражалось и солнце, и небо, и горы, и зеленая щетина сосен. От дуновения ветра река забеспокоилась и, кажется, потекла еще быстрее к вершинам, чтобы посмотреть закат с первых рядов.

Туши облаков окончательно исчезли из виду, освободив сцену для спектакля. Ветер перестал. Ящерица повернула маленькую головку к солнцу и попыталась слизнуть его с неба. Поверхность реки, отразив солнце, вспыхнула, как софит, и все замерло. Представление начиналось!

На авансцене в окружении черных, давно потухших и размытых дождем кострищ лежали холодные тела искателей, пронзенные копьями и стрелами. Их и без того изувеченные лица, руки и ноги теперь были растерзаны хищниками, зияли запекшимися дырами, пустыми глазницами, блестели оголенными костями и пораженными цингой беззубыми деснами.

Над вершинами гор появились прозрачные струи тонких облаков. Они отразились в реке, окрасившись в красный, оранжевый, розовый, голубой, и прикрыли нагое солнце полупрозрачными полосками шелка. Круглое и могучее, оно опускалось за горизонт. Вот оно исчезло наполовину… на три четверти… вот осталась только верхушка. Тонкие облака, закончив партию, растворились в воздухе.

Спектакль продолжался. Теперь небо из нежно-голубого, будто под действием темного зелья, влитого в сосуд, стало окрашиваться в черный с серебряными отметинами звезд. Разделилось на три части: черную, голубую и красную, которая утопала за горами. Солнце скрылось, оставив жидким облакам кровавый, кричащий, захлебывающийся чернильным ядом ночи цвет. Наконец зелье добралось до острых верхушек гор и отравило всю долину.

Некоторое время и река, и ящерица, и трава, и листья берез, и иголки сосен молчали в темноте. Они уже тысячи раз смотрели этот спектакль, и все же сегодня в нем было что-то новое, едва уловимое. Никто не объяснит случайному зрителю, откуда взялась эта жалкая горстка мертвых людей у реки, куда они шли и что их остановило. Этот безмолвный погост стал частью пейзажа. Без следа имперского благословения, без знаков отличия он постепенно растворялся в земле, во времени, во всем окружающем. Все «обитатели» долины не вставали со своих кресел, не аплодировали стоя, но погрузились в молчание, размышляя над тем, что произошло.

Небо зажгло миллионы звезд, будто успокаивая зрителей, напоминая им, что это было всего лишь представление, можно расходиться по домам, но все вокруг пронизывала необъяснимая тревога.

Тишину нарушил шумный вздох ветра. Долина снова ожила, зашевелилась. Только ящерица так и не успела нырнуть обратно под камень. Приняв его серый цвет, она застыла на холодной верхушке до первых лучей солнца.

Бывший крепостной уже перебрался через реку и, истратив последние силы на безоглядный бег, залег в сырой темноте ночи в зарослях ивняка. Он дрожал всем телом, вмерзал в холодную землю. Его истощенное тело, налитое болезненным жаром, с трудом боролось с молодой весенней ночью, и эта неравная борьба заставляла его сотрясаться, подпрыгивать, окатывала его ледяным потом. Он чувствовал, как постепенно коченеет, как холод земли проникает в него, заставляет неметь его члены, окутывает внутренности, будто околдовывает бесчувственным сном, отнимает у него тело часть за частью, увлекает туда, глубоко в недра, к корням деревьев, к слоям руды, за которой он пришел, глубже и глубже, где похоронены воспоминания детства, тусклые очертания его дома, силуэт матери, семь лет бессмысленных каторжных скитаний обрывками хлещут его. Он видит следы на снегу, кусок сухаря, лицо Рыжего с горящими голубыми глазами и восковыми морщинами, яркое оранжевое пятно солнца, потом потрепанную бечевку на поясе, гнилой ноготь, чей-то беззубый рот. У него сушит во рту, он чувствует тепло от печи, слышит хруст ветки, перед глазами плавают цветные пятна – и вот он уже летит в темную бездну, летит долго, и от радостного волнения у него перехватывает дыхание. Дрожь отступает, и он забывает, кто он и где, и не может совладать ни с мыслью, ни с памятью, ни с происходящим, а только проваливается глубже, безо всякой надежды вернуться. Ему становится тошно, и страх обдает его чем-то колючим, сложно понять, то ли кипятком, то ли ледяной водой, он вытягивает руку, но ему не за что ухватиться, чтобы остановить это падение. Он шепчет: «Кто я?» в надежде ухватиться за этот вопрос, как за уступ, но ответа нет. Он снова и снова спрашивает, повторяя вопрос, как заклинание, но его остывающее сознание отчаянно бьется о черепную коробку. Он начинает задыхаться, и теперь уже паника охватывает его, и в этой панике он видит, как разламывается чей-то череп и из густой поросли ржавого табака фонтаном вырывается кровь, кирка падает на камни, и ее металлический звук будит его, и он открывает глаза.

Этот вопрос, который он бесконечно задавал себе в миг падения, так и мучил его всю оставшуюся жизнь. То ли часть его мозга в ту ночь оказалась безнадежно повреждена, то ли сам он убедил себя, что не хочет знать ответ, но для джунгар, в племени которых он очнулся (он так никогда и не понял, сколько времени прошло с момента падения), он был русским юродивым, тряпкой, о которую вытирают сапоги, потехой в пьяный вечер и шутом в скучный и частенько живой мишенью. Сам же он не знал или не признавался себе, что знал, какой идет год, какой месяц, какой час дня, не различал погоды, поэтому мок под дождем и замерзал под снегом, пока кто-нибудь его не укрывал, как беззащитного плешивого котенка. Он слонялся, как перекати-поле, от одной юрты к другой на стоянках, плелся за караваном во время переходов, спал и ел вместе с псами, но даже у последних хватало ума сохранять свои привычки и достоинство. А он, подчиняясь все той же неведомой силе, был словно со всех сторон обглоданным, изъеденным жуками и гнилью листом, который носил ветер и в котором только при близком рассмотрении на свет можно было угадать жилки, где когда-то текли соки. Но та же неведомая сила еще задолго до всего этого, до убийства и похода, и даже до его рождения, и еще раньше, уже замыслила, что он будет тем, от кого оттолкнется, пусть даже расплющив и уничтожив его, лифт, чтобы подняться на четырнадцатый этаж. И потому овдовевшая после очередной схватки с имперскими отрядами, совсем юная и бездетная джингарка разбудила в нем мужчину и забеременела мальчиком, первое имя которого неизвестно, но второе, Петр, полученное при крещении уже на другом берегу реки, на том самом месте, где его отец совершил убийство много лет назад, записано в церковных метриках.

Он работал на шахтах Усть-Каменогорска, пока не сбежал в горы, затем перебрался на Зыряновский рудник, где устроился наемным рабочим на шахту № 17. Этой шахтой управлял уже повзрослевший мальчик, чей портрет (со сколом на багете) сохранился и висел триста лет спустя в гостиной Сергея Николаевича.

Свадьба была скромной, устроенной наспех, за закрытыми дверями, после которой Костя решил не сбавлять обороты и очень скоро работал у печи уже не девять часов в сутки, а все двадцать четыре, продолжая кидать уголь в топку и сам сгорая без остатка. Он взялся за обустройство квартиры, налаживание семейного быта, общего досуга, каждый день удивляя супругу неистощимой энергией и энтузиазмом, и делал это с такой скоростью, которая не позволяла ей оглянуться назад и задуматься хоть на мгновение. Так что все, чего она опасалась, чем были отравлены ее мысли после рассказа отца, его выходки, как она это называла, проносилось мимо, мелькало нелепыми воспоминаниями. И очень скоро Саша успокоилась.

Но и Костя быстро понял, что устал и долго так не протянет. Если в этой безумной гонке ему удавалось прятать истинные чувства, то, когда он окончательно выдохнется и остановится, она сумеет разглядеть, что он вовсе не страдает одышкой, он задыхается рядом с ней. И он снова поступил вопреки здравому смыслу. Он снова дал волю своему внутреннему голосу, будто освободил, отпустил себя, как бы сказал «действуй, а я посмотрю, что получится».

Он уговорил Сашу зачать ребенка. Сначала она была против, будто ее безусловная женская интуиция еще сопротивлялась тому, чего требовало прошлое, настоящее и будущее, но потом сдалась и благодаря его последним усилиям, которые может выказать лишь бегун перед финишем, обгоняя мировой рекорд, заразилась его желанием. И как оказалось неожиданно для нее самой (и для него тоже), это желание только прибавило страсти в любовные отношения и разнообразило досуг.

Он чувствовал приближение победы, особенно в те моменты, когда она обнимала его, позволяла делать с собой все, что он хочет, взглядом, а часто и вслух соглашалась с тем, что он мужчина, который имеет над ней власть. Но что делать после победы, он не знал. К тому же мысль о том, что ребенок может быть так же реален, как и ее объятия, начинала пугать его. Словно своим предложением он всего лишь приглашал ее в постель, не подозревая о последствиях. Поэтому вскоре после каждого акта (как он говорил) его начала охватывать ненависть к себе, к ней. Он сидел в ванне и истязал себя кипятком, который с шумом лился из крана. Вместе с тяжелым паром вверх поднимались молитвы: «Только бы она не забеременела». Тогда он сможет спокойно довести ее до состояния расплавленной руды, которая выльется на него, сделает его жертвой, что даст ему право уйти, как по гудку, звучащему в конце смены. Он со страхом переживал время, пока не становилось ясно, что у них не получилось. Потом успокаивался, и в следующем месяце все снова повторялось.

Но как бы он ни старался, какой бы силы ни включал напор кипятка, природа, которая действует по своему плану, а не повинуется ритуальным купаниям, взяла свое, потому что через полгода Саша забеременела.

«Могла ли она поверить мне или своему отцу, – спрашивал Настоятель, – когда ее вера была всего лишь надеждой на будущее, в которое она торопила настоящее, и относилась к прошлому как к несуществующему?» И сам отвечал: «Нет». Она предпочла верить обещаниям, намекам, словам, ласкам, которые укрывали ее мечты, как шлак укрывает драгоценный металл от посторонних глаз. А она, хоть и знала это, все же надеялась, что получит их в чистом виде. Но надо сказать, что именно эта надежда, эти мечты день за днем укрепляли в ней фундамент, на котором выстроилась ее вера.

Как только Саша забеременела, Костя понял, что зашел слишком далеко. Пусть благодаря внутреннему голосу, но все же сам он этого не желал. Он начал искать выход, призывая на помощь весь свой почивший род, сила которого наконец волной ненависти вырвалась из него и захлестнула его семью. Он срывался на Сашу по пустякам, неохотно возвращался домой, а то и вовсе не возвращался, зарабатывая надбавки на заводе. Он остервенело раскалял печь, выжимая из себя все соки, смотрел в белое пламя часами, как будто оттуда, из бурлящего жерла, как из чрева ада, должен был прийти ответ от его мучимых огнем праотцев. Но ответа не было. И остывал только дома, выплеснув весь свой жар на Сашу.

Гонка остановилась, и теперь можно было разглядеть пейзаж за окном и различить то, чего они так боялись, осознать, что они сделали. И как только поняли, что обманули сначала себя, потом друг друга, а теперь связаны человеком (результатом недавнего прошлого, существующего в настоящем и со своим будущим), которого они еще не знают, но который требует от них того, чего они дать друг другу не могут, они попытались продолжить гонку, бежать дальше не оглядываясь, но споткнулись в первый же вечер, когда Саша решила обсудить их отношения.

Костя не желал ничего обсуждать. Его план был только его планом, и он не предполагал не то чтобы обсуждения его с ней, но и самого ее существования в его жизни по завершении. И он совершенно справедливо рассудил, что если бы она только узнала этот план, то сошла бы с ума. Значит, правду говорить он не мог, а лгать на прямые вопросы не умел. Он знал эту свою слабость, поэтому проявлял другую (и в этом снова нужно отдать ему должное), рассуждая, что из двух зол выбирать лучше меньшее. Он выбрал конфликт, раздражался на ее вопросы и возвращал их ей же.

Они начали ссориться. Любой их диалог очень быстро выводил Сашу и Костю из равновесия и приводил к перебранке, градус которой повышался с каждым разом. В пылу ссор они переступали запретную черту, открывали в себе что-то новое, что сначала ужасало их, и они останавливались, ошарашенные этими открытиями, но в следующий раз, уже пережив накопленное, приняв ужасающее их прежде и переварив его в обыденное, переступали следующую невидимую границу, заходя все дальше и дальше. Их упреки друг другу были все больнее и извращеннее, и когда они добрались до родственников, а это, пожалуй, был последний рубеж, который можно было взять без шансов вернуться назад, в ход пошли руки.

Нет, это была не драка. И сказать, что он бил ее, – значит солгать. Он не мог позволить, чтобы кто-нибудь – а ведь рано или поздно все станет известно (и это было частью его плана) – сказал, что он поднимал на нее руку. Нет, его удары были точнее. Он находил ее самые больные места и бил по ним, не оставляя видимых синяков, что не исключало внутренних кровотечений, которые очень скоро выплеснулись и наружу. Она была бессильна против его красноречия и потому защищалась руками. На этом-то он ее и поймал. То есть, опять же, выдал ее слабость за свойство характера. И она чувствовала себя виноватой перед ним, ощущала свое ничтожество.

Как только он почувствовал, что знает про нее все, что нужно, чтобы держать ее в узде, он хладнокровно, даже не возбуждаясь на ее парирования, вонзал пики, точно зная куда, как фокусник, протыкающий свою сидящую в шкафу партнершу.

Он тоже всегда оставлял ей немного воздуха и позволял перевести дыхание, как зрителям, ожидающим ужасной смерти партнерши фокусника, но, впрочем, осознающим, что все обойдется. Он понимал, что каждый раз может стать последним, а его чревовещатель еще не удовлетворен и, кроме того, он все еще зависит от ее тела и ничего не может с этим поделать. Распаленный печью и ссорами, он с той же силой желал ее, с какой еще несколько мгновений назад хотел уничтожить. И каждая их ссора заканчивалась тем, что он вымаливал ее израненное тело, а она склонялась перед ним.

У Саши случилось кровотечение, но все обошлось, и она осознала, что их отношения отражаются на будущем ребенке, и перешла от драки к мольбам. Но он, еще сильнее подстегиваемый ее страхами, не унимался и дошел до мысли о том, что выкидыш, который вполне мог случиться и о котором предупредили врачи, вытащил бы его из этой ловушки и даже – ведь подобное происходит часто, особенно на поздних сроках, – убил бы и ее. Но несмотря на то что это было бы идеальным разрешением его плана, потерять свой добродетельный вид он боялся все же больше и потому отмел эту мысль, предпочитая пока оставаться в ловушке победы за счет своих предков.

Андрей родился парализованным. Его маленькое тело оставалось бесчувственным к ласкам матери, как бы она ни осыпала его поцелуями, ни омывала слезами. У него лишь немного двигалась левая кисть и указательный палец. Это угнетало Сашу, обездвиживало, а для ее мужа стало поводом обвинить ее в еще одном грехе. Он легко это сделал и отдалился, ослабил цепь, оставил одну погибать под ядовитым солнцем, мертвенно-желтым, как кожа покойника.

От отчаяния она не находила себе места и, если бы не глаза Андрея, нежно-голубые, бездонные, живые и любопытные, в которые она всматривалась часами, отыскивая в них ответы на свои вопросы: слышит ли он ее, чувствует ли; если бы не эти глаза, в которых она тонула, скрываясь от того, что ждало ее на поверхности; если бы не они (говорит Настоятель, который не принимает сослагательных наклонений), она бы покончила с собой. Но они отвечали ей такой живостью, как будто восполняли всю немоту своего тела.

Вот тут-то в ней и стала зарождаться вера. Слабый намек, подмигивание вселенной, которое родило в ней жажду знать, что оно значит. Этот маленький человек, пусть немой и обездвиженный, заставил ее одной только глубиной своих глаз ощутить себя частью чего-то большего. Она смотрела на него и не могла понять, как он мог появиться на свет, не верила, хоть и прекрасно знала анатомию со школьной скамьи, что это может свершиться без участия чего-то бо́льшего, чем она сама, чем ее муж, чем те две клетки, которые соединились в одну, неумолимо делились внутри нее, создавая органы и части тела ее сына.

Его глаза будто говорили ей, что нет времени, разделенного на прошлое, настоящее и будущее, это миг, огромный, всеобъемлющий, нескончаемый миг, в котором нет рождения и смерти, нет предела, нет ее самой, ее мира, города, всей планеты и вселенной. Они как будто знали то, что она тоже когда-то знала, но забыла, они возвращали ее к жизни, к истокам, к Богу!

Она неустанно, изо дня в день рассматривала своего сына, вглядывалась в каждую его черту, каждую складку, исследуя его, как ученый пришельца. У нее было чувство, что этот ребенок – неотделимая часть ее тела, которая всегда, с самого ее рождения, была при ней, но оставалась незаметной до этого момента. Она говорила так, рассказывал Настоятель Андрею: «Он как будто всегда, сколько я себя помню и знаю, летал рядом моим знакомцем, но невидимым духом, летал, как мотылек у фонаря, но теперь обрел форму и мы рядом».

Как только за Костей захлопнулась дверь, Саша встала, быстро оделась и собрала Андрея. Первый автобус в «Лесную сказку» отправлялся в восемь часов, и уже была половина, а ей еще нужно было успеть добраться до автостанции и купить билет. Она волновалась, что не успеет, что то, к чему она готовилась несколько дней, не случится. Но, может, это и к лучшему, думала она, что Костя задержался, что ей пришлось ждать, а он не торопился будто специально и теперь она опаздывает, может, ей не нужно туда ехать, может, она бросается в крайности. Но разве не крайность, что всего несколько дней назад она готова была сойти с ума от бессилия, равнодушия мужа, от отчаяния и безнадежности, от приговора врачей, что Андрей никогда не сможет двигаться, если только не чудо? Ведь, кроме него, не осталось ничего, совсем ничего, больше не за что зацепиться. Вот почему она поехала тогда к отцу в «Лесную сказку» сама не своя, словно без чувств, без памяти, будто кто-то ее вел, будто это было последнее место, ее последняя надежда. Так что, может, и сейчас стоит поехать, стоит сделать еще один шаг, попытаться успеть, потому что все равно хуже быть не может. Если она не успеет, значит, не успеет, но она должна сделать все возможное хотя бы потому, что они с Настоятелем договорились и он ждет ее, хотя бы потому, что отец постарался и все подготовил и она не может подвести его.

Она выскочила на улицу и взяла такси до автостанции. Ехала по городу, который еще не проснулся, не узнавала его пустым и серым и благодарила его за то, что он был с ней заодно, за то, что он решил сохранить ее тайну в своей тишине, чтобы она не расплескала ее, глядя на его суету, и потому не выпускал на свои улицы никого, удерживал их всех в душевых, на кухнях, в прихожих, чтобы она успела, пока дороги свободны, чтобы она сохранила в своих мыслях страх и волнение перед тем, что ей предстоит.

Она купила билет и села в автобус с еще несколькими сонными попутчиками. Автобус тронулся, и они выехали за город. Андрей спал у нее на руках. Она дрожала, но не могла понять отчего: от волнения, или от утренней прохлады, или от того и другого. Когда отец рассказывал ей о Настоятеле и о Свидетелях, она относилась к этому несерьезно. Это была его жизнь, неизвестная ей, жизнь, в которую он ее не посвящал, и теперь, много лет спустя, когда она сама попросила убежища, перед ней открывались ворота нового мира, о существовании которого она даже не подозревала, которого она боялась. В первый же миг, когда отец познакомил ее с Настоятелем, она почувствовала его силу, которая может примирить ее с жизнью, успокоить ее. Да, она должна была к этому прийти сама, ведь нельзя заставить человека верить, нельзя насильно привести его в церковь, потому отец и не уговаривал ее раньше, потому и сам стал Свидетелем только после смерти ее матери, которую она не знала и не помнила, а значит, и Настоятель, воспитывавший отца с детства, не заставлял его насильно верить в своего Бога. Отец сам пришел к этому, сам захотел и был счастлив вернуться в «Сказку», когда Саша с Костей поженились. Значит, все будет хорошо, успокаивала она себя, это добровольно, это по моему собственному желанию. Я смогу.

Впрочем, ее пугала не сама церковь, не ее прихожане, она боялась того, что никогда прежде не доверяла чужому человеку свои тайны и мысли – и вот теперь, когда ее посвятят в Свидетели, она должна открыться. Никто, конечно, не будет вытягивать из нее признания, она должна сделать это сама, иначе нет смысла. Это ее первая Исповедь, а значит, она должна рассказать все, очиститься от того, что в ней живет, что в ней накопилось. Кто знает, поехала бы она когда-нибудь в «Сказку», если бы была счастлива с Костей, если бы Андрей родился здоровым… Нет, она продолжала бы жить, не зная, что есть нечто большее ее самой.

Саша составила список своих грехов: он лежал в правом кармане ее брюк, обжигая бедро. Она несколько раз репетировала в уме, как достанет его из кармана и будет читать, дополняя своими словами, расшифровывая свои тезисы. Хотя лучше все сказать наизусть, ведь она столько раз повторяла этот список. Но как только представляла себе, что начнет говорить, то обязательно собьется, ей не хватит мужества произнести вслух, слишком много всего она успела натворить в этой жизни, так что придется читать, но она должна вынести это испытание, должна проговорить, чтобы своими ушами услышать то, в чем оправдывала себя все эти годы. И даже если Бога нет, если никто ей не поможет, то, по крайней мере, она освободится от того, что у нее на душе, и это будет осознанно и разумно, потому что лучше знать себя, чем жить в неведении, а это поможет, это уже помогло, когда она составляла этот горький список поражений своей души.

Она прикоснулась к карману, чтобы потрогать листочек, но карман был пуст. Саша испугалась, еще раз проверила карманы, затем стала судорожно искать в сумочке, но не нашла, и ее охватило отчаяние, что без шпаргалки она не справится. Она снова засомневалась, сможет ли, но обратного пути уже не было: автобус шел в один конец. Она попыталась успокоиться и проговорить все еще раз. Ведь это единственный выход, единственный выход, единственный.

Надо только попросить, чтобы при этом не было отца, пусть кто угодно, но только не он. Он не должен знать, что творится у нее на душе, ведь она согрешила и против него, но попросила прощения – и этого достаточно. Ему необязательно знать, что она презирала его за трусость, за эту его выходку с машинкой, за то, что он бросил все, замкнулся и уехал в «Сказку», молча согласился на ее брак. Теперь она не винит его, она виновата в этом сама. Она согрешила, это безусловно, она была малодушной; она поддавалась на провокации мужа и отвечала ему тем же; она виновата в том, что начала жить с ним до свадьбы, была ослеплена этим; виновата в том, что сквернословила, чревоугодничала, пьянствовала, обзывала его, била его, не контролировала себя, свой гнев, обрушивала на мужа всю мощь этого гнева, не думала о ребенке, доводила себя до истерики… Что же дальше по списку? Пытаясь вспомнить, она почувствовала, что все, что говорит, звучит фальшиво, списано у кого-то, не ее. Ей стало стыдно, неловко за себя, как будто в ней жили два человека, один из которых обманывал другого. Но она справилась и с этим и подумала, что, если Бог есть, Он поможет, Он подскажет, какой список зачитать: тот, что она написала и вызубрила, или тот, что не может произнести даже для себя, ведь что-то сидит в ней, она чувствует, что-то внутри ее есть, оно мешает ей открыться, поверить, признаться себе в том, что она сделала или не сделала. Бог поможет. Нужно только попробовать, раз она смогла опуститься на дно своего безумия, раз она родила ребенка, но не дала ему права на полноценную жизнь, то сможет и сказать, пусть все узнают, как она безумна, пусть показывают в нее пальцем, ей уже нечего терять. Наверное, так и приходят к Богу, приходят, когда нечего терять, когда познают это, когда все меркнет перед тем, что ты погубил другого человека, и ты понимаешь, что, даже имея все блага в этой жизни, терять тебе нечего. Пусть раздерут ее на куски, пусть ненавидят и презирают ее, она заслужила это. Даже если это не поможет, даже если она не поверит в их Бога, даже если все эти люди останутся ей чужими и она больше никогда не вернется туда, пусть будет так, она все равно попытается открыться, перешагнуть препятствие, которое мешает ей услышать себя. Главное – начать, пусть даже по списку, а дальше Он поможет.

Автобус остановился у «Лесной сказки». У ворот Сашу ждал отец. Он был одет во все белое: брюки, рубашка, повязка на голове, как будто для него было праздником то, что лишало ее сил. Он взял Андрея на руки и повел их к домику Настоятеля.

Настоятель жил отдельно от всех стариков пансионата, в глубине леса. Здесь не было ни церкви, ни прихода. Свидетели собирались по воскресеньям в актовом зале. Церемония посвящения проходила в гостиной Настоятеля. Это было таинство, на которое приглашались несколько главных Свидетелей. У них было право вместе с Настоятелем слушать первую исповедь тех, кто приходил в церковь. К дому вела усыпанная цветами тропинка. Перед входом Сашу встречал сам Настоятель и еще несколько человек. Все, как и ее отец, были одеты в белое, но Настоятель вместо брюк носил плотную юбку до пола. Он обнял Сашу искренне и тепло. Затем к ней подошла женщина с грубым мужским лицом, улыбнулась, повязала на ее пояс белый платок и аккуратно вложила за ухо бутон лилии.

Вошли в дом. В гостиной курился ладан, стены были украшены цветами. Свидетели сели в широкий круг на полу посреди гостиной, Настоятель разместился в центр круга, а затем жестом пригласил Сашу занять место напротив него. Он сказал, что ее отца на церемонии не будет, что родственникам не стоит знать, что на душе у их близких, это исповедь Богу, а не извинения перед родными. Затем он произнес короткую молитву и накрыл Сашу пологом своей широкой юбки.

Ей вдруг показалось, что она под чьей-то невидимой защитой, спрятанная от всего мира, в темноте, как в детстве, когда она укрывалась отцовским одеялом с головой от своих страхов, своих воображаемых преследователей, она закрыла глаза и успокоилась. Но сердце ее продолжало бешено биться, и она подумала, что не сможет сказать ни слова, ей не удастся даже разомкнуть губы. Она услышала, как заговорил Настоятель, полушепотом, спокойно и твердо. Он сказал, что рад ее видеть, затем обнял и сказал, что она хороший человек, очень хороший, и она тут же разрыдалась, из нее вырвалась вся ее боль, которую уже ничто не могло сдержать.

Она говорила громко, сквозь слезы, взахлеб, почти кричала, что ей хочется снять с себя кожу, содрать ее вместе со всей прошлой жизнью, уничтожить себя за то, что она сделала. Ведь это невыносимо, когда ни в чем не повинный человек, младенец, уничтожен тобой, твоим безумием и злостью! Как же это страшно! Как же это страшно, Господи! Может ли простить ее Бог, хватит ли этого дурацкого списка, который она вызубрила, чтобы покрыть этот грех, Господи? Нет, нет! Не хватит никогда! Всей ее жизни не хватит, чтобы искупить его! Тысячи жизней не хватит, чтобы искупить его! Она всегда будет чувствовать себя виноватой! Это убивает ее! Изматывает ее! Андрей, прости меня, прости меня, прости! Господи, прости меня! Она кричала, что не знает, как жить дальше и есть ли в этом смысл, кричала, что ненавидит себя, что, если бы только было возможно вернуться назад, она не хотела бы Андрея не потому, конечно, что не любит его, она безумно его любит, но он страдает, страдает из-за нее и обречен страдать всю свою жизнь. Кричала, что, наверное, не имеет права так говорить и ненавидит себя за эти мысли, но не знает, что с этим делать, она совсем запуталась! И это ужасно! Ужасно! Чувствовать, что ты не в силах исправить, изменить того, что сделал, и это чувство непоправимого, того, что нельзя искупить, загладить, пожирает ее! Но самое главное – она ненавидит своего мужа, желает его смерти, не любит его и знает, что он не любит ее, и эта пустота, жуткая пустота разъедает всю ее любовь к Андрею, уничтожает ее, делает бесполезной, бесплодной, как и ее собственную жизнь! Прости меня, Господи, за мое отчаяние! Господи, прости меня за мою нелюбовь, прости меня за то, что я натворила! Прости, прости, прости!

Она рыдала в объятиях Настоятеля, не могла остановиться, пока не обессилила, не выплеснулась вся, без остатка, и наконец затихла. Она не смела пошевелиться, ждала своего приговора. Настоятель снял с нее полог юбки, поднял с пола и обнял: «Моя хорошая! Искренняя, добрая!» И больше ничего. Она снова заплакала у него на плече, но на этот раз тихо, как будто примирилась с тем, что с ней происходит.

Настоятель взял ее за плечи, посмотрел в глаза, улыбнулся и сказал, что несколько месяцев назад ему подкинули новорожденную девочку, оставили сверток прямо у порога, без записки и имени, и теперь, когда все формальности улажены, он счастлив, что обрел дочь и еще одну, ее, Сашу, и что церемония посвящения будет самой желанной, потому что она будет для троих самых близких ему людей.

Сергей Николаевич принес Андрея и смотрел, как Настоятель, Саша с Андреем на руках, женщина с грубым мужским лицом с еще одним младенцем и несколько Свидетелей вошли в дом и закрыли за собой дверь. Он был счастлив. Он подумал о том, что когда-то и его сюда принесли, как эту девочку, только ему было десять, вспомнил, как не мог примириться с этим, как ссорился с Настоятелем, как убегал несколько раз, но его всегда возвращали, и как он ушел отсюда уже взрослым. Подумал о том, как он метался долгие годы, пока снова не вернулся сюда и не обрел покой. И еще он подумал, что ради этой минуты он ничего не хотел бы изменить в своей жизни, потому что ее, эту минуту, требуют прошлое, настоящее и будущее – Настоятель прав.

Когда Сережа (Сергей Николаевич) появился здесь в первый раз, то был полон ненависти, не был готов принимать то, что дала ему жизнь; он хотел бороться, и это не давало ему покоя. Он смотрел на стариков, которые окружали его, и думал, что каждый из них ждет конца, потому что они обессилели, запертые здесь, потому что все, чего они ждали от жизни, не случилось, и надежда их остыла, и даже тщетные попытки Настоятеля разогреть эту надежду своими проповедями превратились для них не больше чем в развлечение, досуг, который они проводят с таким же энтузиазмом, с каким ходят на процедуры. Он не был готов это понять и сделаться таким же.

Ему казалось, что каждый из них мечтает о стихийном бедствии, которое обрушится и уничтожит «Лесную сказку», прекратит их жалкое существование и не оставит даже намека и повода думать о том, что здесь хоть что-то было. И когда их тела начинали нестерпимо ныть, он слышал их крики и радовался за них, что вот-вот наступит их конец, но санитарки успевали, медсестры справлялись и вливали в них все новые и новые лекарства, которые заставляли жалобно биться сердца стариков, отсрочивая их ожидание. Он ненавидел это место. Ему казалось, что Настоятель своими молитвами и проповедями о жизни, ее силе, о Боге и Любви только противоречит всему, что здесь происходит.

Но теперь, когда он снова вернулся в «Сказку», он понял, чего ждут старики, потому что сам стал одним из них. Они ждали того же, что и он, когда ему было десять, чего он наконец дождался. Они ждут, что к ним придут, их попросят о помощи, им скажут «прости», их обнимут, дадут им понять, что они нужны.

Домой Саша ехала на последнем автобусе, снова он был полупустой, снова прохлада врывалась в форточку, но не беспокоила ее. Она смотрела на мелькающие тени деревьев, из-за веток которых еще пыталось пробиться закатное солнце, и не могла ухватить ни одной своей мысли. Она лишь улыбалась. Она была уверена в себе, твердо знала, без всяких репетиций и повторений и даже мыслей об этом, что придет домой и скажет, что они с Андреем посвящены в Свидетели. Теперь ей нечего бояться, она не станет больше украдкой вставать по утрам, чтобы Костя не знал, куда она едет.

Она стала прокручивать весь день, минуту за минутой: вспомнила утренний страх, напрасный, теперь кажущийся нелепым и глупым, вспомнила отца, который сиял, когда она, напуганная, спускалась по ступенькам автобуса, вспомнила, как боялась осуждения людей в кругу. Но ничего этого не случилось, и даже к лучшему, что никто не утешал ее, как подруги, к которым она убегала от отчаяния из дома, никто не давал ей рецептов. Настоятель был с ней спокоен и рассудителен, ровно таким же, как при обдумывании, как расставить стулья, чтобы уместить всех за праздничным столом. Тогда все, кажется, куда-то исчезли, и они остались в комнате вдвоем. Он сказал как-то просто, что она сама сделала свой выбор, сама вышла замуж за Костю, никто не заставлял ее, не тянул насильно, значит, она ответственна за этот выбор и должна смириться, зная, что не сможет изменить человека, но способна помочь ему своим примером, своей любовью.

Настоятель говорил: «Ты была влюблена в мужа, и это не грех, но влюбленность проходит, а два человека в браке могут говорить только на одном языке, на языке Бога, на языке прощения. Прости его. Это сложно, он будет сопротивляться твоему прощению, но другого пути нет. И путь этот нелегкий, потому что мы привыкли получать плоды сразу, видеть их, щупать их, но то, что предлагает нам Господь, не поддается этой логике, и в этом весь секрет. Прощение, молитва, всякое слово, сказанное с любовью, дают плоды через время, иногда даже десятки лет, и может случиться так, что мы не увидим их в нашей земной жизни, но они вырастут на ветвях будущих поколений. Потому что все, о чем говорит нам Господь, идет вопреки логике земной. То, что случилось с Андреем, уже случилось, и ты видишь в этом призыв к страданию и готова винить себя за это и уничтожить. Ты видишь или думаешь, что и он страдает, но ты не можешь этого знать наверняка. Убивая себя, разве не показываешь ты и ему, что он причиняет тебе боль, разве не разрушаешь ты и его любовь? Разве не воспитываешь ты в нем то, что чувствуешь сама? Так ты погубишь и себя, и его. Господь простит тебя, но ты должна простить саму себя и мужа, должна принять немоту сына, полюбить ее, только тогда Андрей полюбит ее тоже. Не вини себя больше, молись о нем, о себе, и эти молитвы, эта энергия, которую ты посылаешь от всего сердца, сделают вас счастливыми».

И еще он сказал то, чего она не поняла до конца, но что показалось ей близким и важным, как аксиома, на которую можно было опереться и жить дальше. Он сказал: «Самое нелогичное, что можно произнести в этом мире, – это то, что страданиями мы очищаемся, но только если полюбить эти страдания, если благодарить за них Бога. Как полюбить страдания? – мир крутит у виска. Верой, что они нам во благо. Как поверить? Молиться, прощать, жить осознанно и каяться – только это принесет плоды. Пусть и не сразу, пусть и невидимые. Без страданий и молитвы мы остываем, как чайник, снятый с плиты».

Нет, она не понимает этого, не может уложить это в голове, она может только верить. Теперь она спокойна, дышит полной грудью, как будто вырвалась наконец из душной комнаты, где заперла себя сама. Теперь она слышит запахи, звуки, она смотрит на Андрея, в его бездонные голубые глаза и видит в них любовь.

Теперь, когда Саша стала ездить в «Лесную сказку» через день, Костя почувствовал себя свободным. Свободным от ее слез, потому что она наконец успокоилась, свободным от сына, с которым он не знал, как себя вести, и он подумал, что может сделать что-нибудь для себя. «Раз она позволяет себе мотаться в такую даль, – рассуждал он, – и получает от этого удовольствие, которого мне пусть и не понять, но которому я не могу препятствовать, то я тоже имею право на личную жизнь».

На заводе он договорился о новом графике работы и оставался один дома, когда Саша с Андреем уезжали. Он высыпался, затем плотно завтракал и отправлялся бесцельно гулять. Когда он обнаружил, что не знает, что делать с собственным временем, а обнаружил он это очень быстро, то нашел простой выход. Он брал несколько бутылок пива, усаживался в парке на набережной и смотрел, как заводчане отправляются на работу, сходя с катера на противоположном берегу, и возвращаются оттуда таким же способом. Он просиживал дни, одурманенный пивом, ни о чем не думая, не вынашивая никаких планов. Мысли его приятно разбегались после первых глотков, ничем не отягощали его чувств, путались, оставляя лишь смутные воспоминания о прожитом дне. И это ему нравилось. Он был доволен, что все наконец улеглось и что у его жены, во что бы она там ни верила и с кем бы ни встречалась, хватало ума не втягивать в это его. Вечером он, пошатываясь, приходил домой еще до возвращения Саши из «Сказки», заваливался спать, а на следующий день шел на работу.

Иногда Саша просила его остаться с Андреем, и он оказывался рад ей помочь. Но не потому, что в нем вдруг проснулся отцовский инстинкт, а потому что сын, обездвиженный и молчаливый, никак не мог помешать его выходному ритуалу, к тому же оправдывал его отцовство и, более того (он это понял не сразу, а когда понял, то счел знаком, что все делает правильно), эти прогулки оправдывают еще и его новый график. Он стал делиться на работе впечатлениями от своих родительских вылазок, чем заслужил еще большее уважение на производстве. Это льстило ему.

Однажды его лавочка, с которой открывался вид на пристань и к которой он так привык за последний год, оказалась занята. До сих пор он не встречал здесь никого, кто мог бы утром в рабочий день очутиться без дела в парке. Но тем не менее на лавочке сидела девушка. Он заметил ее еще издалека, немного испугался и расстроился, остановился, начал колебаться, но все же решил идти дальше, чтобы не выдать своих чувств. И пока шел, решительность овладевала им все больше. Ближе к лавочке он уже хотел не просто разглядеть нарушительницу его ритуала, но и дать ей понять, что она здесь лишняя. Но как только он поравнялся с незнакомкой и остановился, делая вид, что разглядывает пристань за рекой, девушка окликнула его и поздоровалась. Ее улыбка растопила его настрой. Он понял, что она не претендует ни на его лавочку, ни на его пиво, она пришла к нему. Оказалось, что девушка тоже работает на заводе, у нее выходной и Костю она знает, потому что работает в отделе кадров. Они разговорились, и он, незаметно для себя выпив приготовленный запас пива, пригласил ее домой.

Как бы Андрей ни старался много лет спустя представить глубину падения своего отца, он не мог ее осознать и вместить в себя. Вспоминая каждый его поступок, пытаясь понять их логику и последовательность, он оказывался в тупике.

Он живо помнил отцовские измены. Немое тело научило его слушать и воображать то, что он слышал, поэтому он знал в лицо всех женщин (хоть и не видел их), которых отец приводил домой.

Прихожая в их квартире была небольшая и заканчивалась дверью в гостиную. Из нее можно было попасть в детскую, где Андрей, как правило, сидел в своем кресле.

Он помнил самый первый раз. Тогда он услышал незнакомые перешептывания в коридоре, услышал, как отец развязывает шнурки и ставит ботинки на обувную полку, а она отзывается металлическим «у-у-у». Андрей помнил, что не смог уловить настроение отца, хотя до этого всякий раз понимал его по звукам, дыханию, понимал, зол отец или весел, спокоен или торопится. Затем Андрей услышал, как снимает обувь кто-то чужой, потому что знал, как снимала туфли мать: небрежно бросала на пол, о чем говорил звонкий удар металлических каблуков об пол, и они ждали, лежа на боку, до тех пор, пока отец не замечал их и не убирал на полку, шумно выдохнув. Андрей знал каждого, кто приходил в их дом, включая соседку (ничем не примечательную, кроме своей обыденности), узнавал по движениям, звукам, запахам и дыханию. Но теперь это была незнакомая обувь, незнакомое дыхание, незнакомые звуки. Андрей понял, что это женщина, потому что через минуту к нему в комнату пробрался запах ее духов. И он помнил, как в первый раз почувствовал, что в его животе открывается язва, ноющая, обжигающая пропастью и пустотой. Он смотрел на узоры обоев в своей комнате и слушал.

Эти встречи повторялись. Андрей стал понимать и видеть, как незнакомка снимает свои, скорее, кеды или мягкие босоножки, но не туфли, которые почти бесшумно ложились на пол прихожей. И еще он точно знал, что она ходит на цыпочках. Он слышал каждый поворот ее головы, когда отец отлучался в уборную, а она набиралась смелости пройтись по квартире. Он слышал, как она рассматривала фотографии его родственников на стеллаже, выдвигала книги на полках, брала тетради его матери с рабочего стола, листала их, открывала шкафчик серванта, где лежали фотоальбомы. Он слышал, как шелестит ее платье, как волосы задевают ее плечи, вслушивался в ее шепот, в ее стоны. И наконец, он сумел нарисовать ее портрет, сплел его из золотых нитей на зеленых обоях детской, которые легко поддавались его воображению, показывая то, что он хотел увидеть. Она нравилась ему. Нравилась своим тонким телом и белой кожей лица, кудрями до плеч, завитыми на свидание (он слышал запах плойки, такой же как и у матери, еще оставшийся в волосах, и лак, удерживающий кудри). Она была легкая, как ее платья (половицы не прогибались под ней), и скучающая от собственной глупости (уж очень она была нетерпелива). И этот портрет он вскоре страстно захотел увидеть на самом деле. Не ради любопытства, нет. Ему хотелось знать, есть ли на свете женщина, способная быть нежнее, добрее и заботливей его матери (во что он, конечно, не верил), и если она есть, если отец нашел ее, то он хочет знать наверняка, как она выглядит. И еще он хочет, чтобы она увидела его, узнала о его существовании, узнала о том, что он слышит и знает ее, и знает о ней то, чего она наверняка не хотела бы знать сама.

Один раз он был очень близок к мечте, когда незнакомке, видимо, уже наскучила гостиная и она попыталась приоткрыть дверь в детскую. В щели между дверью и косяком уже показалась ее тень, но вдруг она замерла, прислушалась (отец возвращался из уборной), осеклась и исчезла. Незнакомка забыла прикрыть дверь, а отец захлопнул ее с такой силой, что даже ленивый спросил бы, что за ней. Но только не она.

Когда она уходила, отец вел себя как ни в чем не бывало, потому что знал, что мог не стараться, знал, что при всем желании Андрей не сможет ничего сказать ни ему, ни матери, ни кому бы то ни было еще. Да и он не был уверен, может ли в принципе его сын хотеть этого. Но не это было для Андрея самое тяжелое. Тяжелее ему было видеть, как после, вечером, отец пытается быть ласковым с матерью, как будто она стала свидетелем его измен и он вынужден заглаживать вину перед ней. Андрей чувствовал себя соучастником отцовских преступлений, и дыра в его животе становилась все больше и больше, обещая вскоре поглотить в свою пустоту.

Он помнил, как однажды в дверь позвонили. Они с отцом сидели в гостиной. Отец вышел открыть дверь, и на пороге стояла она (запах, голос, кеды или босоножки). У них был какой-то спор (громкий, неразборчивый шепот, всхлипывания), ему не удавалось ее угомонить (он злился, а когда он злился, воображение и легкость изменяли ему). Он позволил ей пройти в прихожую (подъезд гудел их голосами), чтобы не слышали соседи, и попытался ее усмирить (но злился). И теперь Андрей не только слышал их, но и видел в отражении серванта. Ему стало жаль ее, тонкую, кудрявую, с бледным лицом (все-таки кеды). Жаль, что она даже не та, которую рисовали ему узоры (ее красота не могла скрыть глупость). И еще больше ему стало жаль отца, который ошибся, сделал что-то такое, что уже никогда не сможет исправить (не нашел ту, что лучше матери), и теперь вынужден с этим жить, вынужден успокаивать это нетерпеливое, расстроенное существо, стоящее перед ним в слезах, вынужден врать ему, в паузах поглядывать в глазок, не слышали ли соседи их перебранки на лестнице, еще даже не зная, какое разочарование и стыд он испытает, когда его любовница через мгновение в том же отражении, из которого на нее смотрел Андрей, увидит немого калеку, сына своего любовника.

Она увидела, замерла, и лицо ее перекосилось – стало еще более глупым и некрасивым. Отражение произвело нужный эффект, и она выбежала из квартиры. Отец за ней не погнался. Он спокойно закрыл дверь, вошел в комнату, посмотрел на Андрея и скрылся на кухне.

– Тогда я простил его, – скажет Андрей Настоятелю много лет спустя, – потому что он был унижен собой. Мне даже показалось, что больше этого не повторится, так он смотрел на меня, не винил, а будто чувствовал виноватым себя. Он принес из кухни ведро и тряпку и давай намывать квартиру как заведенный, будто воевал с грязью. Воображение и легкость вернулись к нему. Он сыпал всякими словечками: окружаем, нападем на грязь, огонь, лил воду, кидал тряпку, устроил целое представление передо мной. Пожалуй, это был единственный момент, когда отец был прекрасен. Да. Мне было жаль его. Но я помню, как эта жалость переродилась в нечто иное. Даже не ненависть, нет. Как будто ты не знаешь этого человека, он стал чужим и безличным.

После перерыва, может через месяц или два, все снова пошло по кругу. Только стало грубее и проще. Я больше не был его секретом. Все приходящие – их было несколько – смотрели на меня с сочувствием, но испытывали его не ко мне, а к отцу. И это было противно. Нет, мне не нужно было их жалости и участия, меня тошнило оттого, что отец принимал их. Он делал такой вид, будто я его тяжелая ноша, крест, который он взвалил на себя, но не перестал радоваться жизни. И это противное чувство чего-то необратимого съедало меня. И еще солнце, такое низкое, неестественно-желтое, окутывало детскую, как будто заливало ее чем-то мертвым, загустевшим… только пылинки шептались в его лучах.

Как-то раз он ушел и оставил меня одного. Его не было долго. Я сидел в этом свете и чувствовал, будто меня сжигают изнутри и снаружи. Я вздрогнул от щелчка двери. Услышал, как он вошел, как аккуратно снял мягкие туфли и как обувная полочка с низким «у-у-у», как струна рояля, которую случайно задели пальцем, приняла их. Потом наступила тишина, пауза, которую я никак не мог разгадать, никак не мог понять, что происходит. Будто он снял свои туфли и исчез. Но через несколько мгновений появились шорохи, и я услышал шум одежды, спадающей на пол. Чье-то платье соскользнуло с тела. Я понял это, потому что знал, как трещит статическое электричество, такие щелчки при трении одежды по телу. Потом началась возня, и меня стошнило прямо на рубашку. Я заплакал. Я никогда не плакал от боли, но от обиды мог, и то редко, потому что боюсь. Это, наверное, из-за паралича, когда я плачу, то начинаю задыхаться, как будто что-то перекрывается внутри. Несколько раз мать вызывала cкорую из-за этого, так что я старался не плакать. Но тогда я ничего не мог с собой поделать. Я чувствовал, как слезы подступают все ближе, и понимал, что если зареву – захлебнусь, а эти двое, которых уже было слышно в гостиной, ни за что не услышат меня.

Я попытался справиться с собой, но слышал их тяжелое дыхание, которое все нарастало и нарастало – оглушало меня! Я слышал громкое мерзкое чавканье, как хлюпанье калоши, которую нервно пытаются вытянуть из грязного болота. Меня снова вырвало, и я заревел. В этот момент я заметил, что дверь в мою комнату тихонько открывается. То ли от движения воздуха, то ли они задели ее, когда проходили мимо. И вот щель становится все больше и больше и наконец открывает мне диван, над которым скачет его блестящий от пота зад. И вот дверь со стуком уперлась в книжный шкаф, отец повернулся, и мы встретились взглядами.

Он был как бешеный. Я помню его, это лицо… в нем была какая-то первобытная ярость, он напоминал зверя, разрывающего свою жертву. Я захлебывался рвотой и слезами, но отец не шевельнулся. Он смотрел на меня все с той же гримасой на лице и не двигался с места. Я перестал дышать: рвота попала в легкие – и мое тело было не в состоянии вытолкнуть эту кислую кашу, которая все сильнее сжигала меня изнутри. Меня вырвало еще раз, и я стал чувствовать, что слабею. Мне даже казалось, что я вытянул руку, может, так, а может, ничего подобного и не было, но отец все еще смотрел на меня искореженным лицом через плечо, не отворачивая блестящего зада, и будто ждал моей смерти. Я еще помню, о чем подумал, перед тем как отключиться: солнце не оставит меня в покое, пока не сожжет дотла.

Я очнулся в больнице. Рядом сидела мать, а чуть поодаль он. Она обняла меня, а он подошел и взял ее за плечи. Мне захотелось вырвать ему руки. И кажется, он понял это, потому что отнял их тут же и с того момента стал чужим, безликим. Да, не я сделал его таким, он сам стал им для меня. Может быть, понял тогда в первый раз, что я способен чувствовать и мыслить.

Свидетели собирались по воскресеньям в небольшом актовом зале «Лесной сказки». Это было странно для Кости. Он всегда представлял себе церковь, какой бы она ни была, храмом с иконами, изображениями святых, гравюрами, резьбой или росписью на худой конец. Но он увидел обшарпанный зал с высокой сценой и несколькими рядами деревянных кресел, соединенных по три между собой, уже покрытых грибком, исписанных ручками (видимо, кресла достались по наследству от какой-то школы), выжженных на них посланиях в духе «здесь был Вася». Пока шло собрание, он с интересом вчитывался в эти послания, рассматривал рисунки и формулы, чьи-то шпаргалки и шифры, оставленные, как наскальная роспись, с расчетом на вечность. Он так увлекался, что терял связь с тем, что происходило на сцене, был так погружен в собственные мысли, что порой производил впечатление горячо молящегося послушника.

После того как Андрей очнулся, пережив пятичасовую операцию, реанимацию и недельную кому, Костя испугался, что все зашло слишком далеко. Не потому, что его сын чуть не погиб, в этом он себя не винил, хоть смутно и понимал, что отчасти стал причиной, катализатором, как он это называл. Его скорее пугало то, что вся эта история доставляла слишком много хлопот, финансовых затрат, требовала постоянного участия, походов в больницу, бессмысленно просиженных там часов после тяжелых смен, переживаний его супруги, ее слез, которых он не переносил, поскольку терялся, когда она начинала плакать, а нужно было как-то ее утешать, что ему претило. Все это не могло не отразиться на его жизни, потому что он снова работал каждый день и брал дополнительные смены, чтобы покрывать расходы. Сначала ему пришлось примерить на себя роль образцового мужа и отца (этим он решил очистить себя от всяких подозрений в своей причастности к случившемуся), но потом он вошел в нее и после первых сочувственных отзывов соседей и родственников о его нелегкой судьбе понял, что эта роль играет ему на руку, и стал горячо участвовать в жизни семьи.

Саша, едва пережив случившееся, сумела разглядеть в муже его старания и решила для себя, что эта трагедия может их объединить. Она вспомнила, что говорил ей Настоятель: единственный язык, на котором могут говорить двое, – это язык веры. И эти слова после возвращения Андрея стали для нее толчком, и, как ей показалось, она сумела внушить их мужу так, что жизнь их переменилась. Они вместе стали ходить на собрания Свидетелей.

С потолка актового зала свисала огромная люстра. Цепь, на которой она держалась, уходила в дыру потолка, обрамленную колосьями лепнины, покрытой тем же зеленым грибком, что и кресла, только гораздо гуще, будто грибок этот удерживал штукатурку, которая отставала тонкими пластами и не падала благодаря ему да еще молитвам собравшихся. Но сыростью не пахло, пахло ладаном, и Косте это нравилось.

В центре сцены, которая была слишком высокой, чтобы наслаждаться происходящим на ней (участники собрания были вынуждены задирать головы к Всевышнему, и можно было заметить, как периодически они разминают затекшие шеи, пытаясь снять напряжение), стоял алтарь. Он представлял собой каменный столб шириной в метр, заканчивающийся наверху домиком с покатой крышей. На алтаре были высечены изображения животных и растений, тонко, детально и так искусно, что произвело на Костю глубокое впечатление, правда чисто профессиональное: ему стало интересно, из чего сделан этот столб и при какой температуре он плавится. Под крышей священного домика на алтаре находилось углубление, пещера или карман – как угодно, в котором курился ладан и куда в начале службы помещали общее подношение Тому, чье Имя не произносят. Подношением назывался плетеный поднос, обложенный цветами, куда прихожане заранее клали небольшие букеты или икебаны.

На сцене Настоятель читал проповедь. Но Костю больше интересовало, кто и сколько может высидеть, не сломав себе шею. Он наблюдал за хором вертящихся голов (они вращались словно по цепной реакции уже через пятнадцать минут после начала собрания), пытаясь понять, существует ли какой-то закон или последовательность, которым подчиняются эти головы. Затем он увлекся самими шеями, грудями и бедрами прихожанок, но тоже быстро остыл, потому что женщины здесь были слишком унылы и непонятны ему, и он не отпускал свои мысли дальше оценок.

Проповедь Настоятель произносил если не горячо, то так убедительно, судя по лицам и отсутствию жалости прихожан к собственным шеям, что и сам Костя, хоть и не вникал в суть слов Настоятеля, был очарован энергией старика и его обаянием. А после поймал себя на подлой мысли, что испытывает трепет и даже страх, похожий на тот, что у него был в школе перед экзаменами, когда немели руки, щекотало под копчиком и приходилось по нескольку раз бегать в уборную. Так что во время речи Костя предпочитал опускать голову и вчитываться в наивные послания школьников на креслах.

Настоятелю прислуживала женщина с мужским лицом, похожим на наковальню (она тоже пугала Костю одним своим видом), и Сергей Николаевич, его свекор, превратившийся уже в дряхлого старика, слабость которого выдавали дрожащие руки и медленная походка, будто он нащупывал ступеньки. Оба – старик и Наковальня – в паузах между пассажами Настоятеля подносили к нему венки, которые тот благословлял для возложения на алтарь.

Он всегда, думал Костя, был слаб, этот старик. И девять лет назад, когда смиренно вышел из квартиры Костиной матери, не взяв даже машинку своего отца, а ведь знал, за кого собирается замуж его дочь, но все равно молча ушел, согласившись с приговором; и потом, когда оставил им квартиру, уехал в «Сказку»; и потом, когда не желал вмешиваться в их жизнь; и после приступа Андрея, когда сам перенес инфаркт. Эту слабость Костя воспринимал как болезнь, которая поражает людей, пусть даже одаренных и унаследовавших титул, состояние и кровь предков, но не способных к жизни, а потому прячущихся от нее в религии, писательстве – да в чем угодно, подменяющих реальность вымыслом. Они предпочитают сидеть здесь и спасаться от естественного отбора. И даже его жена, Саша, вымерла бы, как мамонт, если бы не он, каким бы ей ни казался, который обеспечивает ее существование.

Конечно, он не думал о том, что сам лишил ее мечты, сам сломал ее жизнь, которая когда-то представлялась ей восходящим движением, ничем не пресекаемым полетом, конца которого не было видно вовсе не из-за густых облаков, а скорее из-за слепящего солнца.

После речи Настоятеля к алтарю выстраивалась цепочка из людей, и каждый произносил короткую молитву, называвшуюся посланием, – говорил от себя пожелание миру, природе, человечеству. Затем прихожане целовали руку Настоятеля, а он в ответ осенял каждого не крестом, за чем наблюдал Костя в церкви, а кругом, зажав между указательным и средним пальцем бутон цветка.

Но как только служба доходила до этой части и Костя представлял, что ему придется целовать дряхлую руку старика, которого боится, он морщился, но все же вставал в очередь прихожан, глядя в пол, считал до двадцати у столба (примерно столько секунд, как он понял, в среднем длится послание), подходил к Настоятелю и склонял голову еще ниже, чувствуя, как бешено бьется его сердце и расслабляется прямая кишка. Он получал благословение и, избежав поцелуя, направлялся скорее в уборную.

Саша оставалась после собрания побеседовать с Настоятелем, а Костя брал коляску с Андреем и прогуливался по «Сказке». За ними иногда увязывалась Джонни, девочка возраста Андрея, которая жила здесь с Настоятелем, и Костя рад был вручить ей коляску, чтобы она катила впереди, а сам шел за ними.

«Лесная сказка» была домом престарелых, руководство которого, ведь оно у него было, рассуждал Костя, не имело никакого отношения ни к Свидетелям, ни к Настоятелю. Как старику удалось развернуть здесь свою общину, для Кости оставалось загадкой. Конечно, приход был безобидным и состоял из тех несчастных, кому легче было поверить в цветочного, как он его называл, Бога, чем самим справиться со своими проблемами и взять свою жизнь под контроль. Все эти нытики, бо́льшую часть из которых составляли старики «Сказки», собирались здесь, по его мнению, чтобы сложить с себя ответственность за собственную жизнь на Бога, Настоятеля, на кого угодно, поплакаться в жилетку, посплетничать о невзгодах, обсудить чужие грехи, короче говоря, отвлечься от своей унылой и горькой жизни и разойтись по конурам до следующего воскресенья. Никакого желания вникать в их цветочные песнопения у Кости не было. Он быстро повесил на Настоятеля и его приход ярлык «секта для обездоленных» и, пока ждал жену, пребывал в собственном воображении, уходящем далеко за пределы актового зала и собственного тела.

Джонни укатывала Андрея к небольшому пруду, где играла с ним. Костя бродил по аллеям, смотрел на высохшие лица стариков и думал о том, что ему трудно даже представить, были ли все эти люди младенцами или хотя бы мужчинами его возраста. Теперь уже невозможно понять и определить, как они выглядели раньше. Измученные горем, высушенные ветром, потрепанные годами, как флаг на забытом флагштоке, серые, бесцветные и безжизненные, воспаленные, бледные и ороговевшие, как мертвый коралл, безымянные, забытые, превратившиеся в массу из бугров и глубоких впадин, похожих на куски использованного пластилина, эти лица не давали ему покоя. Он не верил, что когда-нибудь это случится и с ним, не верил в свою старость, в смерть, не верил, что человек может довести себя до того, чтобы каждое воскресенье целовать чужую руку в надежде на спасение. Но еще больше его пугали глаза некоторых из них. Они выглядывали из-под опущенных усталых век в никуда, подальше от этого места.

Старики сидели серыми неподвижными буграми на стульях и колясках, как будто поток лавы много сотен лет назад пронесся по этому месту, оставив за собой застывшие валуны, ожидающие конца света. Их тела были здесь, а мысли умчались в прошлое, пожирая воспоминания, прокручивая пленку жизни так быстро, что старики даже сами не улавливали, о чем думают. Когда на мгновение вспыхивали их глаза, потому что они все еще живы, когда вспыхивали их глаза, чтобы увидеть, где находится их тело, никто из них не мог сказать, о чем он думал и куда возвращался, потому что на самом деле они ничего и не помнили, а лишь предполагали, что у них была память, была жизнь и что-то в ней происходило. Невозможно сказать, что именно, так это было давно, да и стены вокруг, санитарки, процедуры и лекарства навсегда вытравили из них прошлое. И теперь все они испытывают лишь слабый намек на то, что когда-то чувствовали: радовались, плакали, восхищались, пугались, волновались до покалывания в пальцах, вытирали потные ладони перед первым свиданием.

Но Косте было неведомо, что у этих стариков есть душа, которая нисколько не состарилась с того самого момента, как они появились на свет, и не состарится никогда; даже когда тела их перестанут быть застывшими буграми, а примут горизонтальное положение и остынут навечно, их душа останется прежней. Он видел в них лишь уродливость и насмешку жизни и надеялся избежать их участи.

После прогулки Костя возвращался в актовый зал и своим уставшим видом призывал супругу домой. Иногда успешно, а иногда она мучила его дальше. Они шли в здание пансионата, где в одной из комнат жил Сергей Николаевич. Это были особенно неприятные минуты. Во-первых, с самого момента свадьбы они друг друга невзлюбили. А во-вторых, он не переносил запах, который который наполнял комнаты и коридоры пансионата. Это был запах не предметов, а человеческой старости, который взял верх над койками, белеными стенами, мраморным полом, проник в поры ковров и накидок, лег невидимой пылью на глянец мебели. В нем угадывалась смерть, которая гнилью поражает кости и плоть. Будто всех этих стариков пожирали изнутри невидимые черви.

Костя не мог привыкнуть к этому запаху ни через пятнадцать минут, ни через час, а жена все говорила, говорила с отцом, и эти мучения кончались, лишь когда в комнату приходила санитарка для процедур.

В доме Кости тоже появился алтарь. После долгих уговоров супруги он доставил ей эту радость и даже почувствовал нечто похожее на удовлетворение. Но это было такое удовлетворение, которое испытываешь скорее от приема пищи, чем оттого, что сделал счастливым другого. И пока Саша находилась в состоянии эйфории от его щедрости, он в первый раз за долгие месяцы взял у нее то, чем может осчастливить мужчину красивая женщина. Прямо под алтарем, глядя на его вертикальный стержень, который напоминал ему собственный член, а не святыню. И только после ему стало чуточку противно оттого, что он пошел на поводу у жены из-за своей похоти. Он не подумал о том, что она станет совершать подношения теперь и дома, и тем более не подумал, что заставит заниматься этим и его.

Но Саша, как будто угадав его страхи, стала учить Костю, как служить тому, чье имя не называют. Подношения нужно было делать каждые три часа, чтобы свеча на плетеном подносе, обложенном свежими цветами, не гасла, чтобы тлел ладан, наполняя комнату своим ароматом.

Костя пересилил себя и здесь, принял это как игру, в суть которой ему и не нужно было вникать. Вместе с супругой он плел, зажигал, подносил, потом работал у печи, вбрасывая в нее всю свою ненависть, а по выходным надевал белую сорочку под костюм примерного отца и мужа.

Саша забеременела вторым и испугалась. Испугалась, что история может повториться, что ребенок родится калекой. Ее успокаивала лишь мысль о том, что их жизнь хоть пока и не выглядит как жизнь двух любящих друг друга людей, но все же проходит без скандалов – и они с мужем (ей удалось внушить Косте слова Настоятеля, как ей казалось) говорят на одном языке.

Костя, наоборот, обрадовался новости, но потом, рассмотрев свою радость пристальнее, понял, что это не более чем сарказм над самим собой и что этот ребенок – лишь новое препятствие, с которым ему предстоит столкнуться. И он хотел скорее увидеть того, кого они зачали под алтарем. Если это вновь будет калека, думал он, значит, у моего чревовещателя чувство юмора гораздо лучше, чем у меня.

Вопреки всем страхам, Максим родился здоровым. Его неугомонность и веселость не могли не растрогать даже отца. И он, поддаваясь настроению сына, будто воскрес сам, вытащил из тайников души воображение и легкость и стал проводить с ним столько времени, сколько могло ему позволить жерло печи. Теперь Костя бросал уголь с неподдельным внутренним ликованием, раздувая пламя отцовской любви. Он видел в сыне деятельную натуру, которая пыталась подчинить себе всех, кто был рядом, и у нее это получалось. Он никогда не капризничал, не болел, не доставлял лишних хлопот и волнений, как будто решил освободить от всего этого родителей, переживших столько горя и забот с Андреем. И эта легкость общения с Максимом притягивала, обезоруживала, влюбляла, доставляла наслаждение и счастье.

Впервые Костя понял, что в его жизни появился человек, которому он может передать то, что имеет сам, и обогатиться взаимно. Только он не знал, что именно он может дать, если не считать любви и времени.

Но было кое-что мешающее ему насладиться отцовством сполна – религиозность жены, которая только укрепилась во время беременности (и опрокинулась на него), и опека Свидетелей. Всю беременность Саши прихожане молились за ребенка, а Настоятель посвящал ему службы. И теперь, когда он родился, выяснилось, что каждые три месяца нужно проводить ритуалы и церемонии, пока мальчику не исполнится год, а затем посвятить его в Свидетели и проводить те же ритуалы и церемонии с той же частотой, ездить по воскресеньям в «Сказку», а может и чаще, потому что Саша хочет, чтобы Макс обучался у Настоятеля. Костя расценил это как посягательство на сына. Он чувствовал, что его обкрадывают, отнимают у него то единственное, что дала ему жизнь. Он терпел еще несколько лет, но когда почувствовал, что Макс и сам уже не может обходиться без поездок в «Сказку», начал действовать: он запретил Саше возить сына к Свидетелям.

Автобус медленно плыл в тягучем зное. Раскаленный летним солнцем, он задыхался, но двигался дальше через силу, как будто знал, что, сто́ит ему остановиться, и он погибнет, застрянет навечно под жгучими лучами.

Сергей Николаевич ехал в салоне один. Он сидел в самом конце, ровно по центру длинного дивана, спрятавшись в тени крыши. Перед ним покачивался широкий проход с креслами, и где-то там, впереди, за перегородкой, крутил руль невидимый водитель. Форточки и двери были открыты, но это не спасало от жары. Волны раскаленного воздуха врывались внутрь и обжигали своими гребнями. Сергей Николаевич знал, что в такую жару ему нельзя выходить из комнаты, но дочь сказала, что он должен хоть раз в жизни себя проявить. Он должен что-то сделать, пусть даже не для нее, но для своих внуков, нельзя вот так просто сидеть и смотреть со стороны на жизнь, надо поговорить с ними. Она отчитывала его так, будто он никогда для нее не старался, хотя с тех пор как в родах умерла ее мать, он только и делал, что старался изо всех сил быть ей и отцом, и матерью. Да ведь она сама просила его не лезть в их жизнь, говорила, что эта его выходка за столом – это слишком. Мол, она, конечно, понимает, что больно все осознавать, но сын за отца не в ответе, он совсем другой человек, при чем тут он и его дед, это не должно мешать ее будущему, но если он не поменяет своего отношения, то лучше не лезть, не мешать, не провоцировать конфликт, но он и не провоцировал, он уехал в «Лесную сказку». Пансионат был его единственным прибежищем, из него он вышел и оттуда, вероятно, пойдет дальше, когда его жизнь закончится.

Но разве мог он тогда поступить по-другому? Не мог, потому что он видел в Косте, в его глазах то же, что видел тогда, когда дед Кости вытянул руку и выстрелил его отцу в голову. Разве мог он поступить по-другому? Не мог. Да, он не пытался ее отговорить, он видел, ведь он точно знал, что видел, когда она принесла машинку и поставила перед ним, что она сомневается. Тогда он обрадовался, что она передумает, и дал ей возможность решить самой, но, видимо, этого оказалось мало, надо было ее убедить.

Может, это она и имела в виду, когда говорила вчера, что он не старался? Может, она хотела, чтобы он постарался именно тогда, убедил ее, отговорил от этой свадьбы? Но он не мог поступить по-другому, потому что это ее жизнь, ее решение. Разве он не прав?

А теперь она просит его помочь, потому что Костя узнал о ее вылазках с детьми в «Сказку» за его спиной. Будто она не понимала, что он узнает, рано или поздно, но узнает, тем более что в этом замешаны дети. Разве можно требовать от них молчания? Требовать молчания от детей – значит только разжигать в них желание говорить. Вот Максим и сказал, не вытерпел, все как есть рассказал отцу: и про службы, и про подношения, и про помощь Настоятелю, и про Джонни, в которую влюблен, – захотел поделиться, потому что любит и его, своего отца. Стоило ему только заговорить про Джонни, с которой он каждый день играет и скучает по ней в выходные, когда отец запирает их, а дальше уже не смог остановиться.

Костя вытянул из сына все, будто нитку из шва, медленно и спокойно. Он узнал, что они собираются на бегу, когда он уходит на смену, и спешат на автобус в «Сказку», потому что он идет по расписанию. Еще мать разрешает ему выглянуть в форточку или руку высунуть на худой конец, если только он будет молчать, не говорить отцу, как бы ему ни хотелось. Андрей сказать не может, а у Макса язык чесался, вот он и выложил: «Только ты маме не говори».

Как только Костя услышал от сына, что ему нравятся и службы, и подношения, и старики, и Джонни, что его посвятили в Свидетели (какой красивый обряд был) и что он исповедовался, сразу взбесился, испугался, что и про него наговорил Макс Настоятелю в своей исповеди. Да и как не взбеситься, когда тебя обманывают несколько лет сряду? Удивительно, как раньше этого не случилось. Взбесился и запер их, и всю его любовь к сыну как смыло, как и не было ее, а Максим теперь мучается, бедный ребенок, и отец с ним не разговаривает, и в «Сказку» не пускает, и нет ни служб, ни подношений, а самое главное – Джонни, к которой он привязался.

А Саша неправа, конечно. Какой бы ни был ее муж, обман есть обман, хоть и прикрыт благими намерениями. Да только чего она добилась ими? Теперь Костя ненавидит ее и детей, напивается каждый день – вот и все благие намерения. Обман есть обман, его оправдать нельзя. Ничего не говорила никому, не только мужу, а теперь вот сделай что-нибудь хоть раз в жизни, папа. Костю понять тоже можно, но только что он может дать детям, когда у самого ничего нет, кроме прошлого? Обман есть обман. Но мальчикам у нас хорошо, и Джонни с ними не скучает. Удивительно, как близки детство и старость, но Косте этого не понять теперь, когда он себя в дураках чувствует, и на прощение он не способен, вот и доходит до исступления, вспомнил привычку своей матери, которая его терзала, – пятки под нос совать, а теперь и он терзает сыновей. Нетрудно представить, как он приходит после смены, демонстративно снимает ботинки, носки, изображая досаду, как будто сожалеет об этой горькой необходимости, и вышагивает босиком по квартире, гимнастом эдаким, перекатываясь с пятки на носок, потом таким же манером перемещается на кухню, аккуратно, стараясь не растерять все, что прилипло на его влажные ступни, и уж тут задирает желтые пятки вверх, показывая их жене и сыну, и если там оказываются соринки, – а они там, безусловно, оказываются, – заставляет их убирать квартиру. Что Костя может дать сыновьям? Чистота не добродетель, если нет ее в мыслях.

Автобус заглох на набережной. Водитель показался из-за перегородки, оглядел салон и заметил старика, который задумчиво уставился в стекло, потому что люди, которые просто смотрят в окна, сами могут понять, что автобус стоит. Но старик смотрел в стекло, в его мутную, хрупкую толщь, которая разлетится на куски, стоит только ударить по ней острием молоточка. Водитель крикнул, что закипел и что старик может идти. Но тот не отзывался. Тогда он взял микрофон, и его искаженный хрипотой динамика голос произнес, что автобус закипел и дальше не двинется. Старик оторвался от стекла и сказал, что подождет, водитель ответил, мол, как хотите, и тоже стал ждать, пока остынет радиатор. А Сергей Николаевич снова уставился в стекло.

Воздух превратился в плотное марево. На набережной не было ни души. Сама река стала как будто бетонной, все замерло, не смело даже пошевелиться, боялось себя обнаружить под солнцем, чтобы не сгореть в этой разлитой в воздухе кислоте. Лишь громкоговоритель на пристани кастрированным эхом объявлял, что экскурсия по реке начнется в тринадцать тридцать и каждые полчаса от пристани будет отходить теплоход. И голос этот, не находя слушателей, безнадежно резонировал между раскаленным асфальтом и стенами зданий, лишь добавляя уныния, и сам, казалось, не верил даже в возможность того, что хоть кто-то придет на теплоходную прогулку, и растворялся в зное без следа.

Сергей Николаевич наблюдал, как к пристани причаливает катер. Двое мужчин в робе, согнувшись под лучами солнца, перебрасывались короткими фразами и затягивали швартовые. Они говорили, курили и работали руками одновременно, поэтому сигареты в их ртах то подергивались вверх-вниз, вторя артикуляции, то застывали от напряжения.

А ведь он тогда причалил именно сюда, только ночью. Он огляделся по сторонам. Тогда не было еще этой стеклянной гостиницы напротив и всех этих домов, река не была зашита в бетонный рукав, на ее берегах валялись кучи руды, песка и шлака, бревна и мусор. Он вспомнил, как его вытащили из насыпи, взяли на руки, понесли, его голова была запрокинута, и он видел, что мимо него проносятся люди вверх ногами, проносятся огни, все эти кучи со шлаком и мусором, от которых теперь не осталось и следа, кто-то кричит, курит, указывает путь тому, кто его несет. Жаль, у него не хватило сил, чтобы поднять голову и посмотреть на того человека: может, он смог бы отыскать его после и отблагодарить. Хотя что бы он сказал ему? Спасибо, что, мол, не оставили меня умирать? И вот мельтешат в небе звезды, чей-то кашель, костер, соленые губы матери: беги, беги, мой хороший, – и потом все, он не помнит или потерял сознание, и следующее, что он увидел, – это лицо Настоятеля.

Как быстро прошло время. Тогда ему казалось, что нет его, этого времени, потому что нет отца и матери, есть только тот, со слишком длинной, как ему показалось, рукой. Он запомнил его лицо и руку, он был слишком полон ненависти, чтобы помнить о времени, и ему казалось, что если он убьет того, с рукой, то сможет вернуть отнятое, поэтому это не выходка, как она говорит, это меньшее, что он мог сделать. Разве мог он поступить по-другому? И сейчас, сидя в автобусе, он все еще жалел, что послушал мать, не остался, не вгрызся зубами в глотку этого длиннорукого, не разорвал его. Он столько раз проделывал это в своем воображении, что точно знал: смог бы, обязательно смог бы разорвать его (и он еще раз мысленно прошел все этапы неосуществленного убийства). Но мог ли он тогда знать, что мать обманула его? Она сказала, плача и целуя его солеными губами, что встретится с ним на баркасе, а если не успеет, не сможет, задержится, то уже в Усть-Каменогорске найдет его обязательно, беги, беги, мой хороший.

Мог ли он знать, что всю свою жизнь он будет искать ее, обивая пороги архивов и администраций, и так и не найдет, потому что пьяный директор архива, его же собственного дома, где он родился, на который он рассчитывал, плюнет через стол его же отца, стоящего в том же кабинете, как будто только на нем и держался этот мир, что ничего не осталось, а если и осталось, то нужны годы, чтобы отыскать то, что он просит, и что государство не может тратить свое время и деньги на удовлетворение прихоти каждого гражданина? И уж конечно, он не мог знать и так и не узнал, что Макс перед самой своей смертью найдет прабабку на глубине двадцати четырех метров, нетронутую временем, держащую на руках десятилетнего мальчика так, будто это ее Сережа, который спасся, добрался до Усть-Каменогорска, выжил.

Может, Саша и права, что он не старался, ведь все, что он смог сделать, когда увидел убийцу отца с неопровержимой уликой на тумбе из-под швейной машины, было всего лишь выходкой, по словам его дочери. Увидел не самого, конечно, убийцу, а это многоликое существо в его внуке, вобравшее в себя плоть и кровь предков, унаследовавшее желание убивать; существо, которое теперь издевается над своими детьми и женой, считая, что дисциплина и чистота – единственные добродетели, которые могут сделать человека человеком; существо, которое сделало все, чтобы его квартира выглядела как мавзолей, где под слоем пыли хранится идеальная чистота. При встрече с ним у него внутри что-то оборвалось от страха, что на него наступает из темноты целая армия. И он ушел. А надо было задушить его, но только что бы это изменило? Надо было и раньше впиться в глотку директору архива, проверить на нем свой план.

Почему он не мог поступить по-другому? Почему не поступил? Неужели она права? Но он же видел тогда, когда она принесла машинку и поставила ее перед ним на стол, видел в ее взгляде, что она сомневается, что напугана, что, хоть и говорит ему слова о любви, времени и предрассудках, но не верит в них, как будто они не ее. Тогда ему показалось, что он уже достаточно постарался, раз она сомневается, постарался, чтобы она приняла правильное решение, что теперь ему нужно просто молчать, что она сама должна сделать выбор, что прошлое, настоящее и будущее потребуют от нее того, что должно быть, и он им верит. И он смирился даже с тем, что она выбрала, смирился с ее возможным будущим, но это не значит, что он не старался, поскольку, чтобы смириться, тоже нужны силы, чтобы не сказать, не сделать, тоже нужны силы, нужно постараться, нужно принять прошлое, из которого на тебя смотрят убитый отец и мать, и примирить его с настоящим, в котором сын их убийцы смотрит на твою дочь. Он старался, он молился за нее, он думал о ней, его сердце разрывалось без нее. Когда она приехала в «Сказку» с Андреем на руках, он почувствовал отдохновение, почувствовал, что все, что он сделал и не сделал, было правильным, значит, он обманул себя.

Автобус дернулся, Сергей Николаевич покачнулся и продолжил поездку сквозь жидкий воздух.

Но может, она и права. Может, мне и Настоятеля не нужно было слушать, не нужно было принимать от него помощь, принимать его молитвы и любовь, жить с ним в «Лесной сказке», слушать его проповеди, и нужно не благодарить того, кто принес меня к нему, а умереть сразу. Или когда меня еще несли к нему, найти в себе силы спрыгнуть с рук – может, и не было бы ничего, и не умерла бы мать Саши, рожая дочь, жила бы другой жизнью, тонкая, светловолосая, и не было бы тогда всего этого марева, не было дочери, которая упрекает тебя в бездействии, не было бы ее мужа, не было бы всего этого раскаленного города, чужого, закованного в бетон, придавленного выхлопами плавящейся руды, вынужденного существовать в этом пекле да еще и гореть изнутри домнами и печами заводов. Но она все же умерла, бросив свое отражение на дочь, точное свое отражение, тонкое, светловолосое, и сейчас, быть может, говорит ее устами, что я должен постараться, если она без сил справится сама. Я постараюсь, может быть, этого и требует от меня прошлое, настоящее и будущее.

Что-то потянулось в его груди, сперло дыхание, щелкнуло, оборвалось. Нельзя ему в такие дни выходить из своей комнаты, но она права: он должен поговорить с ним.

Сергей Николаевич медленно спустился со ступенек автобуса и пошел осторожной походкой к дому, в котором еще несколько лет назад жил сам. Он оставил его дочери и ее мужу, оставил со всем, что в нем было: фотографиями предков, картиной с отколотым багетом в нижнем правом углу, с возвращенным «Ремингтоном № 10». Он не был здесь четырнадцать лет и теперь чувствовал себя чужаком, который не имеет к этому месту никакого отношения. Его окатило чувство стыдливой ревности. Но тем лучше, подумал он, будет больше сил на разговор с Костей. Саша права, он постарается.

Он вошел в гостиную. У книжного шкафа в коляске сидел Андрей. Костя стоял посреди комнаты, держа руки в карманах и опершись на шкаф, как будто желал прибавить виду непринужденности, но он нервничал, Сергей Николаевич это видел. Макса и Саши не было. Дед подошел к внуку, поцеловал его и улыбнулся.

– Я любил его, – скажет Андрей Настоятелю несколько лет спустя, – его тонкие морщины, будто выточенные из камня, его глаза. В этих глазах было то, что мы, рождаясь, забываем, а потом ищем всю жизнь.

Дед попросил воды, но отец не сдвинулся с места. Тогда дед сказал, что не будет разговаривать при мне. Но отец упрекнул его, что он трус и слабак, и пусть говорит, раз набрался сил и притащился сюда в такую жару. Дед сказал, что лучшее, что мог бы сделать отец, – это оставить в покое свою семью и дать возможность детям выбирать то, что они хотят. Если Макс хочет приезжать в «Сказку», то он не может ему мешать, ведь в этом нет ничего предосудительного. Если бы его тащили насильно, другой разговор, но он сам рвется туда, и если ты позволяешь Андрею ездить, то почему не позволить и Максиму? Это же логично. Ведь запрещая ему то, что он хочет, ты сам отворачиваешь его от себя, а говоришь, что любишь, так почему бы не сделать то, что он хочет, пока и в его сердце живет любовь к тебе?

Но у отца всегда была своя логика, и он сказал, что если он позволяет своей жене держать дома алтарь и ходить на службы, то это не значит, что она должна посвящать в свою секту и Макса. Сказал, что не желает, чтобы его сын рос среди унылых, несостоявшихся людей, которые только и делают, что оплакивают свои грехи и участвуют в бесконечных ритуалах и подношениях. Сказал, что дед, и Настоятель, и вся их цветочная секта отнимают у него то единственное, что у него есть, – его сына, который его любит, а теперь он вынужден бороться с ним, потому что они успели загадить ему мозги так, что мальчишка себя не помнит, только и говорит, что о «Сказке» и Джонни, и плачет. Сказал, что, мол, вы хотите уничтожить меня – отца, значит, – отомстить мне, но я буду бороться до конца и не позволю отнять у меня сына, и если надо будет, то я лучше убью его сам, так и сказал, но не дам вам его растерзать.

Дед ответил, что не считает поступок мамы правильным, но что отец должен ее понять: нельзя решать проблемы насилием, ни к чему хорошему это не приведет; сказал, что отец превращает нашу жизнь в ад и свою тоже, разве он этого не видит, что ведь никто не против, чтобы он был с сыном и любил его.

Но отец засмеялся и сказал, что все, что говорит дед, – блеяние трусливого старика, что неужели он готов и правда терпеть рядом со своей дочерью внука убийцы его родителей, что за своим смирением старик прячет ненависть, а за своей трусостью – желание отомстить, что он и делает, только втихомолку, навязывая цветочную религию детям. Вы слабаки, сказал он, которые не могут принять бой, а только действуют исподтишка, сказал, что его отец, то есть отец деда, тоже был слабаком и не смог защитить свою семью, и если бы он убил моего деда, то есть деда отца, он бы теперь уважал старика больше, потому что на это нужны смелость и сила, а склонять голову перед каждой опасностью и учиться смирению, которое значит только безволие и трусость и ничего больше, он своему сыну не позволит. И когда он перешел к Тому, Чье имя нельзя произносить, и начал демонстративно швырять с алтаря подношения, дед закричал, чтобы отец умолк и остановился, но отец взял алтарь так, будто хотел его бросить. Дед попытался остановить его, схватился за столб, пытаясь отнять, и отец толкнул его в грудь. Дед попятился, уткнулся в стену, присел, начал задыхаться, а потом тихонько опустился на пол и умер.

Саша, может, и могла бы обвинить Костю в смерти отца, но даже не подумала об этом. Все было очевидно: слабое сердце, уже перенесенный инфаркт, жара. Она обвинила себя. Обвинила в том, что просила его приехать, поговорить с мужем, упрекала его и наговорила кучу гадостей, и он поехал в эту жару из-за нее и умер из-за нее, и она будет жить с этим вечно и никогда не простит себе.

Но если она переживала утрату, то ее муж переживал убийство. И это сказывалось на нем гораздо хуже. Он прекрасно понимал, что сделал, и в нем проснулся животный страх. Сначала он успокаивал себя тем, что тонко, но точно усиливал чувство вины у супруги, но потом и это перестало ему помогать. Он чувствовал на ладони хилую грудь старика, тонкую кожу под влажной рубашкой, его взгляд, испуганный, недоумевающий, и представлял, как просела эта грудь под его рукой, и, кажется, слышал, как что-то оборвалось. Он наблюдал за соседями, слышали ли они, смотрел в глазок, будто ждал, что за ним придут. Если бы он не считал себя виноватым, то не заметал бы следы, не поднял бы тогда алтарь, не сделал бы новых подношений, не закурил бы ладан, сказал бы Саше, что произошло. Но он не тронул старика, пока не привел все в порядок, пока не выбросил испорченные подношения. Он помнил, что, когда она приехала, вызванная новостью о смерти отца, ладан курился, а ведь в ее отсутствие он никогда не поджигал его. Она могла помнить это, могла заметить свежие цветы. Но не заметила, не смогла заметить. Если бы он не чувствовал себя виноватым, то не смотрел бы на Андрея так часто, будто он может что-то сказать, не вспоминал бы день, когда Андрей чуть не захлебнулся, не вспоминал бы его взгляд в больничной палате, когда он взял Сашу за плечи. Значит, он боялся, значит, он был виноват, значит, он убил старика.

Он помнил, как старик лежал в гостиной на ковре, и, каждый раз проходя это место, невольно переступал его и оглядывался, не заметил ли кто-нибудь. Но страх нарастал в нем, и вскоре покойник начал смотреть на Костю из карточек своих предков, стал приходить во сне, сидеть в темном углу за «Ремингтоном», в мрачных клавишах которого, как ему казалось, таились самые страшные свидетельства. Он видел, как черные лакированные костяшки устроились амфитеатром, глядя на белый лист, в ожидании момента, когда смогут выплюнуть из каретки обвинительный приговор.

Вот почему тогда он не открыл дверь. Дело было в лодыжке. Вернее, даже не в самой лодыжке, а во вмятине, которую на ней оставляли резинки носков. Может, он и теперь не откроет, когда Джонни придет к нему домой. И все будет напрасно. Эта мысль испугала Андрея. Может, он снова ходит по квартире в широких трусах, с голым торсом, чтобы меньше потеть. А в таком виде он никогда никому не показывался, кроме нас, и уж точно ни за что не покажется Джонни. Для него это всегда было нарушением всех законов. Даже не этики, о которой он и понятия не имел, а его собственных законов, один из которых, видимо, гласил, что светить перед людьми голым торсом и семейными трусами запрещено, если только твое тело не объект для подражания, а трусы не выглажены со стрелками. Но в его случае лишь трусы могут быть безупречны. Следуя своим непреложным законам, он никогда не осмеливался раздеваться даже на пляже, хотя истекал потом и мучился от желания нырнуть в прохладную воду. Он предпочитал отсиживаться в тени, если все же его семье удавалось вытащить его на берег, и отдуваться холодным пивом.

Справедливости ради надо сказать, что Костя все же восхищался подтянутыми торсами в заводской раздевалке, хотя и сам когда-то имел такой. Одно время даже желал вернуть себе мускулистые руки и грудь и живот с твердыми кубиками, но, поразмыслив – несколько раз поразмыслив, – в конце концов отказался от этой затеи, потому что находил ее слишком затратной, а ведь он ценил свое время, слишком навязчивой, потому что за таким внешним видом следовал и соответствующий образ жизни, и слишком, как он говорил, скучной, потому что лучше пыхтеть, глотая холодное пиво из запотевшей бутылки в тени, чем перед печью на заводе. Жизнь отпущена не за этим, нельзя тратить ее на подобные вещи, рассуждал он. Он, ему казалось, был создан для чего-то бо́льшего, что должно было прийти (но не приходило, потому что его чревовещатель молчал), нужно было только ждать, хоть ожидание это слишком затянулось. Но если говорить прямо, минуя выдуманные законы, оправдания и самообман, втайне от других и даже от самого себя, хотя он знал эту тайну и иногда поглядывал на нее в замочную скважину, он стыдился своего тела и ненавидел его, находя его слабым, неспособным к красоте, сложенным крайне неудачно и нелепо, так что без одежды не желал даже взглянуть на него в зеркало, пусть и мимоходом. А если такое случалось, то он мгновенно впадал в отчаяние и бессилие (это тело действительно вряд ли кого-то могло восхитить, но не потому что оно было нелепым, а потому что было запущенным), порождающие злость и агрессию, о которых не понаслышке знали его дети и жена.

В его воображении они смеялись над ним, но понимали, что об этом стоит молчать, хотя на самом деле никто из них и думать не думал о его теле, носках, резинках и вмятинах, если он только сам не давал повод, яростно растирая лодыжки. Но Костя был одержим, перепробовал всякие носки и так и не нашел решения, хотя дело было не в резинках вовсе, так безыскусно, по его мнению, встроенных в верхушку голенища, а в том, что он слишком много пил, чтобы усмирить ежедневное похмелье, и отекал, как беременная на последнем месяце. Так что да, он был готов пойти на все, лишь бы никто никогда не увидел вмятин на его лодыжках.

Потому он и не открыл дверь в тот день, когда в нее ломились врачи неотложки, чтобы заткнуть ему дыру на запястье, из которой фонтаном хлестала кровь. Он стоял у двери в луже крови, смотря в глазок на искаженную его объективом бригаду врачей, и держал ручку, чтобы не дай бог она не сплоховала или кто-то ее не перехватил. Он подпирал дверь плечом, пошатываясь спьяну и переминаясь с ноги на ногу, придавая силу своим действиям, чтобы если кому-то и взбредет в голову вышибить дверь, то тот не смог этого сделать. И так он держался, глядя на лодыжки и трусы, с которых от потасовки с женой и драки с сервантом (его стекло разлетелось вдребезги и рассекло ему руку) исчезли стрелки, но этот факт только помогал ему налегать на дверь, что он и делал, пока не рухнул без сознания.

Что же его раззадорило в тот раз, Андрей не мог вспомнить. Видимо, та же маниакальная тяга к упорядочиванию, выравниванию, разлиновке, полному внешнему аскетизму, завершенности и чистоте, как и у его матери, когда все предметы вокруг должны были играть не свою роль, а скорее роль декораций, дополнять определенную геометрию пространства, не нести какую-то функцию, а существовать лишь для того, чтобы угол одного предмета переходил в угол другого, продолжался линией в третьем и так далее в порядке и последовательности, видимых только Косте. В квартире была идеальная чистота, все предметы находились, как говорится, на своих местах. Глядя на комнату, можно было только поражаться, с какой точностью здесь все было расставлено и разложено. Но нарушение прямых линий, ровных углов вызывало у Кости непримиримую агрессию к устроителю этого дисбаланса: все должно было замереть, даже умереть, стать склепом, куда Костя мог войти, окинуть обстановку взглядом и удовлетворенно вздохнуть. Пять пар одинаковой обуви на полке, выстроенные ровным рядом, пять одинаковых тюбиков пасты, закрепленных в специальной виселице в ванной, ряды выглаженных и накрахмаленных рубашек в шкафу, галерея одинаковых склянок с туалетной водой, ровные стопки носовых платков и белья, книги в идеально ровных шеренгах на полках стенного шкафа, отсутствие мелких предметов, по струнке натянутые чехлы для мебели и прочее, и прочее – все это должно было оставаться недвижимым, законсервированным для неясного будущего, неприкосновенным.

В этот стерильный мир не вписывались предметы, обувь и одежда остальных членов семьи, поэтому были тщательно спрятаны на невидимые глазу полки, в шкафы и антресоли, призванные уберечь строгий музейный вид квартиры. Но в этом идеальном, настолько идеальном порядке, что, казалось, он был лишен всякой жизни, стоило только задержать на нем взгляд, открывалось нечто бо́льшее. Нечто чудовищное, вышколенное, выверенное до тошноты, отталкивающее и пугающее. Стоило только попытаться охватить комнату целиком, отойти подальше, как отходишь, чтобы увидеть масштаб картины, потому что вблизи видны лишь детали – ими можно восхищаться, но никогда нельзя понять их предназначение без понимания целого, так вот, если хотя бы мысленно отойти на такое расстояние, чтобы квартира предстала в воображении или воочию целиком со всей ее географией и предметами, то становилось понятно, что это ловушка. Вся эта система, которую Костя выстроил вокруг себя, была сотворена не для себя самой, а была лишь поводом, возможностью, вероятностью, а лучше сказать воплощенным желанием, даже не страстью, а именно желанием, потому что страсть несет в себе хоть какое-то чувство, а его желание было холодным, маниакальным: он хотел наказать, уничтожить и раздавить того, кто попадется в эту ловушку. И чтобы это желание было удовлетворено, Косте всегда нужен был виновник. А не нарушить порядок в этом идеальном мире было невозможно, а тем более для ребенка; а тем более для двух маленьких мальчишек, один из которых хоть и не причинял внешнего беспокойства и не мог самостоятельно нарушить никакого порядка, но все же не вписывался в любую систему, не составляло никакого труда, даже если они прилагали все свои неловкие усилия, чтобы сохранить все как есть.

В тот день, вероятно, все наложилось. И резинки, и трусы, и мимоходом выхваченное боковым зрением отражение обрюзгшего тела в зеркале. Сработал взводимый годами капкан и захлопнулся с такой силой, какой не ожидал сам охотник. К тому же он был нетрезв и находился так близко к своему орудию, что никакие меры безопасности, как бы тщательно он их ни продумал, не помогли уберечься самому.

Костя в очередной раз надрался до чувства стыда и отвращения к себе, как происходило и всегда, когда он оказывался пьян, потому что его состояние далеко не соответствовало его собственной системе ценностей и не гармонировало с внешним порядком вещей в его квартире. Это очередное разочарование, эта досада от неспособности подчиняться тем же законам геометрии, каким он подчинял книги и тюбики с зубной пастой, от слабости, с которой он никак не мог совладать, переварилась еще до того, как он дошел до двери квартиры в его больном воображении, в гнев, если не сказать в ярость, от которой он должен был немедленно избавиться. Поэтому, как только Костя снял туфли (и ему удалось с невероятным усилием, что его еще больше разозлило, поставить их в один ровный ряд с остальными) и носки, он обнаружил досадные вмятины на лодыжках и тут же стал искать повод, чтобы раз и навсегда покончить с несовершенством этого мира.

Макс и Андрей спали. Саша молилась о детях и помощи мужу, но молитва ее прерывалась дурными мыслями, рожденными ее безусловной женской интуицией, которые врывались, путали слова, и она понимала всю тщетность своих усилий и предчувствовала, что что-то сегодня изменится навсегда. И чем больше она старалась сосредоточиться на словах, которые произносила про себя, чем больше пыталась вникнуть в их суть, тем сильнее понимала, что ни одна ее молитва не может совладать с этим предчувствием Эти слова оказываются бессильными и беспомощными до такой степени, что ее незыблемая вера, которую она обрела благодаря насилию и нелюбви своего мужа, готова была пошатнуться и уже стояла на краю, как большая, но все же хрупкая ваза, которой, чтобы разбиться, не хватает легкого толчка кошачьей лапы. Саше оставалось сидеть на кухне и ждать.

Костя вошел в гостиную и мельком взглянул в темноту. Ему не нужно было всматриваться, чтобы понять, что капкан на взводе, что он по-прежнему не виден и ждет своего часа, затаившись в совершенстве геометрического порядка. И все выглядит даже лучше, чем днем, потому что мрак съедает старые обои, которые местами истерлись и сквозь которые уже виднелись предыдущие и даже те, что были наклеены до них. По обоям, как по годовым кольцам на срезе ствола, можно определить возраст этой квартиры и даже возраст Андрея, потому что первые были наклеены в год его рождения, а остальные обновляли каждый следующий год по весне. Костя не утруждал себя снимать прежний слой, как будто знал, что когда-нибудь ему нужно будет посмотреть на все слои сразу, чтобы почувствовать, ощутить всю тяжесть этих лет и самих задубевших от времени обоев. Они нависали со стен над всей семьей и сохранили в пыльных порах весь стыд, все грехи, всю боль и крики, любовь и страдания, измены и объятия, которые воплощали затейливые узоры.

Затем Костя приоткрыл дверь и заглянул в детскую, где на двухъярусной кровати спали его мальчишки, а вернее должны были спать, но сейчас только делали вид. Он это сразу понял, потому что в тишине их спальни не было слышно дыхания, легкого, детского, которое безошибочно можно отличить от любого другого, и вообще ничего не было слышно, потому что дети сами слушали и сами создавали сейчас эту звенящую, напряженную тишину, которая вытесняла все посторонние звуки. Мальчики внимательно вслушивались в каждый шорох и движение и пытались угадать, что произойдет, остановить силой мысли и желания то, что уже предугадала безусловная интуиция их матери и что они сами знали наверняка по поводу задуманного их отцом.

Итак, Костя выяснил, что они не спали, и молча согласился с тем, что дети станут свидетелями его ярости, которую он намеревался выпустить наружу. Смирился, что они примут еще одну порцию боли, еще один удар, разрушающий их детство, надламывающий священный столб алтаря, на котором будет стоять вся их будущая жизнь, смирился осознанно, даже с некоторым торжеством, потому что его разрушительная победа навсегда останется в их памяти и запретит им любить его, с его безобразным телом и вмятинами от носков. И следуя бессмысленной привычке, он прикрыл дверь в детскую, будто она могла хоть как-то защитить детей.

Пошатываясь, он вошел в кухню. Сначала еще пытался держаться, следуя еще одной бессмысленной привычке соответствовать своим ценностям, старался показаться трезвее, чем есть, но его усилие быстро истощилось, и он обмяк, рухнул на стул рядом с женой. Саша смотрела в черное окно, но видела в нем лишь отражение его лица. Она не понимала, что больше его искажает – кривое стекло или хмель, который бродил в ее муже и заставлял, будто под действием газов, непроизвольно сокращаться мышцы его лица. Костя демонстративно поднял кверху пятки, высматривая на них соринки, которые должны были прилипнуть, пока он ходил по квартире (забыл пройтись гимнастом), но ничего не нашел. Затем он осмотрел кухню, давая понять жене, что ищет причину, по которой должен захлопнуться капкан, но в действительности ничего не искал, потому что уже понял, что не найдет. Он проверял Сашу, косился на нее, пытаясь понять, разгадала ли она его. Ему больше не нужны были зрители его гнева, он хотел, чтобы она сама яростно сопротивлялась, корчилась в капкане, пыталась проскользнуть между зубьев. Он готов был дать ей этот шанс и даже слегка приподнять дуги, дать выскочить ей, подраненной, истекающей кровью, но так, чтобы у нее остались силы оправиться и никогда больше не возвращаться в это место. Она подготовилась, думал он, она сделала все, чтобы квартира выглядела идеально и не было соринок на ступнях, и куда бы он сейчас ни заглянул – все будет идеально. Но Саша всего лишь хотела сделать так, чтобы сегодня все случилось иначе, хотела, чтобы мальчишки спокойно уснули своим детским сном, хотела слышать их дыхание, которое ни с чем нельзя спутать, ни с одним другим дыханием, ни с одним другим движением воздуха.

Костя не нашел повода и именно поэтому еще сильнее почувствовал бессилие и злость. Он подумал, что эти люди, эта женщина с ним за столом и двое не спящих детей в спальне (именно так он формулировал в тот момент свои мысли, потому что ему показалось, что это могла быть любая другая женщина и любые другие дети, что они чужие, они не его), может, и любят его своей жалкой, бессмысленной любовью, может быть, молятся за него своему цветочному Богу, может, еще где-то в них осталась искра надежды, но они уже ни за что ему не поверят, потому что слишком много он сделал для того, чтобы не было возможности повернуть назад и все изменить. Ему первый раз в жизни захотелось ударить Сашу, замахнуться рукой, как когда-то его предок замахнулся киркой, и рассечь настоящее на прошлое и будущее. Эта мысль прельстила его, словно опасное приключение. Но еще мгновение он колебался, перед тем как поддаться ей. В его голове вдруг пронеслись картинки другого будущего, счастливого, в которое он мог так легко попасть, просто обняв эту женщину, прижав ее к груди, поверив, что она ему еще не чужда, а потом просто лечь в кровать, а назавтра встать и улыбнуться ей и детям. Но это маленькое действие, объятие, требовало от него таких невероятных усилий, которых не мог совершить весь его род, начиная с того самого убийцы-крепостного, и он ощущал эту тяжесть всем телом. Обнять ее сейчас значило бы признать свои ошибки и жить дальше уже вместе с ними, все время носить их с собой, как живот и вмятины на лодыжках, помнить о них, страдать из-за них, смириться перед позорным покаянием этой женщине, то есть покориться ей, признать, что она выше и лучше его, что она не ничтожество, в чем он убеждал себя и ее долгие годы. Значит, это он виновник того, что капкан каждый день отнимал у нее и ее детей по части тела, разрывал их плоть, оскоплял их жизнь. Именно этого он и испугался.

И вслед за этим в его голове пронеслась еще одна мысль, которая затмила собой все его грехи, которая как будто разрешила, нивелировала, отпустила их. Где-то в глубине души он знал, что эта мысль оправдывает и будет оправдывать все, что он сделал и что не сделал, и все, что он будет делать по отношению к этой женщине. То, что он никогда не любил ее и обманул себя, он знал, но он понял, что это она, эта самая женщина, заставила его обмануться, заставила оправдываться перед ее предками, перед ее отцом, браком с ней, заставила заглаживать вину своих предков-убийц. И эта машинка, которая, как соглядатай, стояла долгие годы на антресоли… Если бы не она, если бы только не она! Вот чего хочет чревовещатель – чтобы он ударил ее, согнул ее прямую спину, смял ее расправленные плечи!

И хотя он подумал так, все же какая-то внутренняя сила подняла его руку, чтобы обнять Сашу. Будто сам Костя еще сопротивлялся своему чревовещателю и хотел опробовать хотя бы возможность объятий. Он медленно вытянул руку, но то ли из-за алкоголя, то ли из-за его мыслей, страхов и сомнений движение получилось неестественным и нелепым. Казалось, что он хотел не обнять, а как раз ударить. В этот момент Саша повернулась к нему от черного окна и резко закрыла ладонями лицо – подумала, что он ее ударит. Костя заметил ее страх и понял, что она прочитала в его жесте опасность, а не то, что он имел в виду, поэтому отдернул руку назад, размахнулся сильнее и захлопнул капкан. От удара Саша упала на пол и притихла.

Андрей почувствовал, как дернулась кровать, услышал, как Макс шумно спрыгнул на пол со второго яруса и помчался в кухню, где «кирка» взмывала в воздух и обрушивалась тупыми ударами на мать, а она молча и безропотно их принимала.

Сначала Саша еще чувствовала боль, но потом, словно ее молитвы наконец дошли до адресата, боль прекратилась и Саше стало казаться, что кто-то просто раскачивает ее тело. Она ничего не видела и не слышала, кроме темноты и звенящей тишины, которые обещали ей долгожданный конец и успокоение, укрепляли веру в то, что она не напрасно молилась все эти годы, что небесная почта исправно работает и теперь наконец удовлетворит все ее просьбы. Андрей слышал, как брат с криком накинулся на отца, толкнул его в спину, а затем был звон.

В приоткрытую дверь детской падал ломоть желтого едкого света, освещая кусок зеленых обоев, на которых аккуратно, через равные расстояния были расставлены выдуманные кем-то крупные бутоны несуществующих цветов, окруженные плющом. Андрей не узнал рисунок, хоть долгие годы смотрел на него, ему показалось, что обои вдруг подменили. Он не помнил этого узора и такого цвета он прежде не видел. Он посмотрел на стену.

Цветок множился по всей глади, превращая ее в ночном мраке в заляпанное зеленое полотно. Один из бутонов – тот, что лежал на границе света и тени, переходящей в темноту комнаты, – вдруг ожил, зашевелился и будто переплавился в страшную рожу, захохотал шипами плюща, словно обнажая зубы. Этой пляске поддалась вся стена, она перекинулась на другие бутоны, и все они залились зловещим хохотом.

Все закружилось. Андрей закрыл глаза и попытался услышать то, что происходило в гостиной, но огромная язва, всепоглощающая дыра, ноющая, тошнотворная, изливающая кислоту, открылась в его животе. Она заныла мучительной тоской, неистовым и необъяснимым волнением, каким-то неуемным животным страхом, оглушила его до звона, жгла, заставляла его сердце биться с бешеной скоростью, низводя все окружающее до пустоты, превращая его самого в ничто. Ему казалось, что вот-вот что-то оборвется, случится непоправимое, немыслимое, такое, что никогда, ни за что невозможно будет сделать прежним, оно надломится и перед ним откроется бездна, с которой ему не совладать. Он улетит в эту бездну и никогда не вернется, и не вернется даже его эхо, даже память о нем, все будет навечно поглощено этой чернотой, все до последнего атома, до последнего звука. Он будет мучиться в этой вязкой черноте бездны, не в состоянии выбраться из нее, не обретет покой, не сможет ничего сказать и сделать, чтобы сообщить о своем нахождении, а просто исчезнет, и его никто не найдет, не придет спасение и не будет конца этому мучению, этому страху и тоске, большой, в тысячи раз больше его тоски, не знающей предела.

Но металлическое клацанье капкана возвратило его в реальность. В комнате наступила тишина. Всего на миг, который, оставаясь мигом, все же застыл, чтобы усмирить бутоны, дать осознать ужас того, что в воздух взмыла кирка и сейчас обрушится на мать, расколет пространство, открывая вязкую бездну. Разбилось большое стекло серванта, отчаянный крик вырвался из груди Макса (значит, он жив), донесся сдавленный крик матери (значит, она жива): «Вызывай скорую!» Значит, с ней все в порядке, кирка промахнулась.

Костя смотрел на фонтан крови, бьющий из его рассеченного запястья. Саша с Максимом выбежали из квартиры. А Андрей слушал, как отец идет в коридор и ревет зверем, беспомощно пытаясь заткнуть дыру, как закрывает дверь на замок, как опирается на дверь, как ее пытаются вышибить соседи, а потом врачи, как на лестничной клетке кричат мать и Макс и как наконец тяжелое тело отца падает в лужу собственной крови.

Утром мать собрала детей и они уехали на дачу. Когда вернулись, к вечеру, отца уже не было. Вместе с ним исчезли углы, линии и предметы, которые их создавали. Появилось эхо. Оно разбежалось по комнатам со звуком закрывшейся двери, ударилось о голые стены и вернулось обратно. Андрей подумал, что теперь вся квартира обрела то геометрическое совершенство, которое отец так искал. Прямоугольники комнат, оклеенные обоями, пустые и незнакомые, распластанный на полу гостиной ковер с бурым пятном запекшейся крови, безглазый сервант, самодельный стеллаж с книгами, двухъярусная кровать в детской и «Ремингтон № 10» на антресолях – это все, что осталось.

Мать и Макс стояли в проеме двери, будто случайные гости, нерешительно мялись, не зная, с чего начать.

Солнце, тяжелое и низкое, заливало комнаты желтым унынием. Отравляло их, как смертельный газ, незаметно пущенный кем-то большим, разъедало старые жидкие шторы, душило желчью стены и предметы. Слишком желтое, чтобы оставаться просто солнцем, слишком теплое, чтобы быть уютным. Тошнотворное, пугающее, желтушное и мертвое, как обескровленное тело покойника.

Нужно было что-то делать. Саша с Максом стали перемещать оставшиеся предметы и мебель, но их было мало – изменить вид комнат так, чтобы они не напоминали о прошлом, не удавалось. Что-то выходило удачно, как, например, книжный стеллаж, который установили посреди гостиной, тем самым разбив ее на две части, но, как бы ни менялась композиция вещей, как бы ни двигались столы, тумбочки и кровати, ОН все еще был здесь: в стенах, в окнах, в отражениях зеркал.

Цветные язвы от придвинутой прежде мебели, висящих картинок или фотографий яростно слепили, обжигали воспоминаниями, глазели со стен сохранившимися узорами, как будто следили за этими троими из прошлого. Узоры не выгорели от солнца и времени, не были залапаны руками и затронуты пылью и теперь лежали на стенах, как тени. Это мучило. Они говорили: ОН не умер, ОН жив, ОН просто ушел, равнодушно и скоропостижно, без сожаления и горя, ОН оставил их вам, а мы посмотрим, как вы ими распорядитесь.

Ковер с багровым пятном выбросили, и эхо, которое появилось в квартире после ЕГО ухода, приобрело дребезжащий, раздражающий звук, который, ударяясь о стену, будто никак не мог от нее оттолкнуться, бился и бился снова, с дикой скоростью, пока ему наконец не удавалось оторваться. Но и тогда он ударялся о другую стену, и мучительное дребезжание повторялось снова и снова и замирало долго, только после того, как обходило пустые комнаты, и потом даже не умирало, а растворялось в воздухе – еще долго жило тонким, едва различимым фоном, раздражая слух, пока кто-то не произносил новое слово или не появлялся новый звук, который тут же превращался в мерзкое эхо, обнюхивал квартиру и угасал к ночи.

Чтобы успокоить эхо, мать привезла с дачи ковры и закрыла ими пустые стены, повесила в детской картинки и фотографии, расставила книги и цветочные горшки, но эхо не хотело покидать дом. Оно брюзжало своим гипнотическим звоном, еще больше усиливая пустоту, которая образовалась внутри каждого из троих.

Как только Саша поняла, что не сможет победить ненасытное эхо, не сможет заткнуть раны на обоях, как только прошел ее первый запал забыть, изменить и уничтожить прежнюю жизнь, вернее как только она приняла, что бессильна перед ней, все изменилось.

Болезненное раздражение стало нарастать. Саша и Макс пытались увлечь себя повседневными заботами и играми, но каждый из них был безучастен к делу, общим, быстро рассыпающимся разговорам, угрюмым вечерам. Поначалу они молчали, чтобы не раздражать эхо, но очень скоро молчание превратилось в привычку. И теперь каждое утро им нужно было сделать неимоверное усилие над собой, чтобы поздороваться, встретиться взглядом с другим, сесть за обеденный стол, где один стул всегда оставался свободным.

Саша наконец сломала, сожгла этот стул и, как ей самой показалось, этим актом наполнила себя новыми силами, но ее возбуждение прошло и тяжелое отупение навалилось с еще большей яростью.

Сыновья наблюдали за ней, искали ее участия и проявлений бывшей энергии. Макс провоцировал ее на ласки и игры, ухаживал за ней, но Саша не поддавалась и все глубже погружалась в оцепенение. Их небольшая квартира, в которой прежде едва можно было уединиться, стала местом, где они растворились, сделались невидимыми друг для друга, сродни пустоте, которая уже проникла в каждую их клетку, поразила их своей разрушительной силой, лишила их сил, эмоций, стремлений и даже элементарных желаний. Но болезнь, которая распространялась по их организмам, в каждом развивалась по-своему.

Макс испытывал ненависть ко всему, что было связано с отцом. Избегал любых о нем разговоров и упоминаний. После того как в доме не осталось ничего, что говорило о присутствии Кости, Макс начал тщательно присматриваться к себе – искал, что могло быть намеком на их связь. И, к своему разочарованию, он нашел, что связь эта была слишком сильной. Он понял, что отца в нем так много, что потребуется время и силы, чтобы избавить себя от него. И он начал действовать.

Он следил за походкой, проверял каждое свое движение, манеру говорить и одеваться и сравнивал с тем, как это делал отец. И если находил сходство (а находил он его по чьей-то неведомой воле, с которой он никак не мог смириться, слишком часто), то пытался исправить в себе привычки и движения, а когда понимал, что не может этого сделать, впадал в отчаяние. Но это было лишь небольшой частью того, к чему он пришел позже.

Наступила новая фаза, когда он понял, определил и сформулировал, что он в руках судьбы и ему не отвертеться оттого, что с ним происходит. У него не отнять того, чем наградил его отец. Но нельзя сказать, что он принял себя. Наоборот, он стал смотреть на себя со стороны, впав в полное безразличие, ожидая, что еще может сделать, на что способны его тело и душа, вобравшие в себя привычки, жесты, страсти и желания отца. Он отпустил себя и наблюдал за собой с презрением.

Но вскоре он пережил и этот этап и пошел еще дальше. Он отделил где-то внутри себя отца оттого, что, как ему казалось, есть он сам, и стал не просто наблюдать за собой-отцом, но специально подкидывать испытания на прочность. Его фатализм очень скоро перерос в настоящую религию, саркастическую, доставляющую истинное удовольствие.

Сначала Макс решил, что проживет до сорока четырех лет (как он говорил, кукушка прокричала именно столько), а после стал проверять свою теорию с такой яростью, будто сумел победить природные страхи, боль и инстинкты силой одного лишь самовнушения. Он не делал, кажется, ничего необычного, выходящего за рамки разумного, но при всяком удобном случае показывал, что незыблемое чувство самосохранения, на котором держится любая жизнь на этой планете (только благодаря ему и существовал сам Макс), у него отсутствует.

Самым сильным его увлечением стали драки. Он ввязывался в них при малейшем конфликте и бился с таким упоением, что очень скоро перестал находить противников, потому что по всему городу, в каждой подворотне знали, кто он и до какого отчаяния может дойти в бою. Чем сильнее был его соперник, тем быстрее он доходил до исступления, но всегда побеждал, потому что ярость, которую он демонстрировал, способна была напугать любого. Боль радовала его и возбуждала. Чем острее он ее чувствовал, тем больше ему хотелось, и если он не находил удовлетворения, то спасался алкоголем. А после чувствовал, что отчаяние наваливалось на него еще сильнее, к тому же, напиваясь, он понимал, что идет по стопам отца, и терзал себя, ненавидел еще больше. Каждый день он приходил домой с синяками, кровавыми подтеками, вывихнутыми суставами, ранениями, словно его жизнь была передовой, с которой он возвращался лишь для того, чтобы обработать раны и набраться сил перед следующим боем.

Это сводило его мать с ума. Она испытывала животный страх, тошнотворное бессилие, которые сжигали ее изнутри. Она то рыдала часами, то молилась, то снова рыдала безутешно, шаталась по квартире, как пьяная. Макс ненавидел себя за то, что поступает с ней так, и потому дрался еще отчаяннее, будто хотел самоуничтожиться.

Коротким отдыхом для Саши были лишь часы с того момента, когда Макс, уже ночью, тихо открывал дверь, стараясь не разбудить тех, кто, впрочем, не спал (он это знал), и до утреннего пробуждения (мгновенного, как от удара, когда, кажется, за Максимом захлопывалась входная дверь). Она лишь находила его окровавленные и изуродованные вещи как знак того, что он действительно был здесь, что он еще жив, и принималась молиться, горячо, требуя невозможного от Того, Чье имя не принято называть. А вечером все повторялось. Макс возвращался, скидывал окровавленные доспехи и ложился спать, доказывая всем свою неуязвимость.

Андрею казалось, что вот-вот жизнь матери иссякнет и оборвется, потому что не может человек вынести то, что оказывается бо́льшим, чем он может себе представить.

Однажды Андрей услышал, как мать разговаривает сама с собой. Нет, не напевает песенку, не мурлычет у плиты, не молится, как прежде, а с кем-то спорит. Это стало повторяться, и с каждым разом споры были горячее и горячее. Ее невидимый собеседник, казалось, пререкался и изо дня в день все больше раздражал ее. О чем она говорит, разобрать было невозможно: эхо разбивало ее слова, смешивало их в дребезжащий поток, усиливало его, превращая в нестерпимый гул.

Саша стала путать предметы, иногда забывала одеться. Когда появлялись знакомые, она трезвела. Чаще всего приходили несколько женщин, простые, не запоминающиеся ничем, кроме своей обыденности, такие, которым можно только завидовать, удивляясь их легкости и беспечности, умению занимать время разговорами и бесконечной эрудиции в вопросах семейных отношений. Они, как им казалось, утешали Сашу, топя в грехе ее бывшего мужа, но на самом деле вываливали тонны рассказов о его изменах. Саша поражалась их осведомленности и залежам всего того (как неожиданно оказалось для нее), что копилось в утробах этого города, переплавлялось в его печах, бережно хранилось до нужного момента, втайне пересматривалось, пересказывалось, обсуждалось, вертелось на языках за углами, смаковалось за окнами, а теперь поднялось на поверхность и вылилось наружу.

Вопреки всей ненависти к сплетням, лжи и домыслам Саша жадно пожирала рассказы соседок, горячилась, дополняла их истории новыми подробностями своей жизни. Ей стало доставлять удовольствие, когда в поступках Кости, даже самых безобидных, вместе с подругами они отыскивали мотивы, отражающие его самую низкую суть. Она поносила бывшего мужа с жаром и наслаждением, удивляясь своим открытиям и прежней слепоте. И этот ничем не сдерживаемый поток ненависти уносил за собой и детей. Они слушали эти разговоры, прячась за дверью, делая вид, что заняты или спят.

Затем наступил новый этап, когда, будто насытившись, переполнив себя ненавистью, обжегшись ею, она сгорела дотла, затихла и перестала открывать двери своим гостьям, да и вообще всем.

Саша уже несколько месяцев не ходила на собрания Свидетелей, и они пришли к ней сами – Наковальня и Джонни. На самом деле девочку звали Женя, но она дала сама себе такое прозвище, потому что предпочитала вести себя как мальчишка. Она и одета была как мальчик, и выдавали в ней девушку только два пучка растрепанных соломенных волос, которые, вероятно, когда-то были косичками (их заплели еще неделю назад и то неумело и наспех), торчащими из-под кепки, да небесно-голубые глаза с длинными ресницами. Невероятно тонкая, но полная жизни, как сочный стебель, белокожая, с красивыми чертами лица и будто спрятанной за спокойным его выражением улыбкой.

Они появились в квартире вдруг, без стука, звонка, звуков, просто оказались, словно выросли посреди комнаты, в которой Андрей сидел в коляске. Они молча смотрели на него, пытаясь понять или услышать, о чем он думает. Смотрели с сочувствием хирурга, который вынужден делать сложную операцию, хоть до конца и не уверен в ее исходе. Смотрели долго, неподвижно, будто ждали его согласия. Андрей тоже смотрел на них, но сначала по-другому: так, будто оказался лицом к лицу с огромным псом, уверенно оскалившимся перед беззащитной жертвой. Но потом Андрей понял. Понял, что эта операция – последний шанс, и он согласен на все, даже если ее исходом станет смерть. Он кивнул им взглядом, и женщины ушли в кухню, где сидела Саша.

Они застали ее в том положении, когда она уже ни с кем не спорила, ничего не путала, она просто сидела, глядя сквозь предметы, пространство и время. Казалось, ее душа покинула тело и унеслась в неведомое место. Вряд ли Саша могла бы вспомнить, о чем именно думала, в обрывки каких воспоминаний и куда она устремлялась от этого дома.

Наковальня и Джонни провели с ней около часа и исчезли так же тихо и незаметно, как и появились.

А на следующий день соседки, те самые, ничем не примечательные, кроме своей обыденности, видели, как во двор медленно вкатился грузовичок с надписью «Лесная сказка». Из него вышли мужчина и женщина (похожие на санитаров ветслужбы, бездушные, бесцеремонные) и проследовали в подъезд, затем в квартиру (как к себе домой), пробыли там около получаса (наверняка укололи ей что-то, она даже не сопротивлялась), неторопливо наполнили небольшой чемоданчик вещами (я узнала ее чемодан! они все продумали, действовали так, будто точно знали, что и где лежит), взяли Сашу под руки, обессиленную и безропотную (обвисла на их руках, глаза закрыты), и бережно усадили в кабину грузовичка. Затем мужчина (плюгавый, с плешивой бородкой) уехал, а женщина (лицо каменное, широкое, похлеще, чем у мужика) вошла обратно в подъезд.

– Что может примирить человека с тяжелой болезнью, смертью, врагами, предательством, преступлениями против него? – спрашивает у Саши Настоятель и отвечает: – Вера. Вера в то, что ты часть этого мира с его болезнями, смертью, врагами, предательством и преступлениями, вера в то, что ты сам болен, смертен, ты чей-то враг, ты предаешь и преступаешь, но способен и на гораздо большее – способен покрыть это все примирением, верой и любовью.

Она лежала перед ним, обездвиженная, пожираемая раком, и слезы катились по ее щекам. Но это были слезы не бессилия, а примирения, о котором он говорил. Он знал это.

Она сказала:

– Когда я умру, вы должны взять его сюда, в «Лесную сказку».

Он ответил:

– Я возьму.

Каждый день Настоятель сидел у ее кровати, и они говорили. Она рассказывала ему о прошлом, с которым она должна была примириться теперь, когда ее надежда уже переросла в веру и стояла на пороге любви.

Она ни о чем не жалела – ни об обмане мужа, ни о том, что обманула себя, ни о его истязаниях, ни о его нелюбви, ни о том, что родила Андрея и Макса, потому что благодаря ровно тому порядку, в котором все это случилось, порядку, определенному заранее смертью рыжего рудокопа, его сына, еще нескольких поколений, родителей ее отца (так можно дойти до Адама и Евы), благодаря этому порядку она стала такой, какой стала, она обрела будущее.

Она жалела Макса, жизнь которого ей теперь виделась сплошным мучением, пеклом, в котором он сжигал себя сейчас и был обречен гореть в будущем, и молилась за него.

Женщина из «Лесной сказки» принадлежала к Свидетелям. Она действительно была награждена мужским лицом с широкой, будто вытесанной топором нижней частью с выдающимся вперед тупым плоским подбородком. Формой ее лицо напоминало наковальню, что вызывало у людей не удивление, а какой-то трепет. Она никогда не говорила, по крайней мере Андрей никогда ее не слышал, но это и не было ей нужно, поскольку действовала она даже не взглядом или жестами, а лишь внутренним желанием, передавая мысли на расстоянии тому, кому хотела, и адресат в тот же миг покорно подчинялся ей, точно исполнял то, что требовалось.

В день отъезда Саши Наковальня наняла сиделку для Андрея. Впрочем, в течение нескольких месяцев, в которые она заглядывала в квартиру, сиделки менялись так быстро, что Андрей не успевал запоминать их имена. Наковальня не терпела неряшливости и грязи, лишних разговоров, халатности, запаха табака, непунктуальности и неопрятности. Но эти недостатки так или иначе выявлялись в каждой сиделке, а порой всем этим набором обладала какая-нибудь одна. Впрочем, нельзя сказать, что Наковальня была придирчива. Скорее, те, кто брался за эту работу, питались мыслью, что она дастся им легко. Но всегда выходило так, что переворачивать тридцатикилограммовое тело Андрея и подмывать его в конце концов приходилось самой Наковальне. Сиделки, пытаясь справиться с его бездействующим телом, оставляли на нем синяки, сажали Андрея мимо горшка, роняли в ванну, выкручивали ему руки, забывали подложить подушки от пролежней, кормили так, что он захлебывался.

Каждый вечер Наковальня проводила осмотр Андрея в присутствии сиделки, скрупулезно проходила взглядом каждый сантиметр его тела и, если замечала синяк или царапину, говорила об этом прямо.

В конце концов Наковальня сдалась. Это стало ясно, когда она закурила на кухне, а после села в кресло напротив Андрея и, практически не раскрывая тяжелой челюсти (Андрей так и не понял, как ей это удавалось), сказала:

– Я не смогу сидеть с тобой вечно. Ты должен что-нибудь предпринять. Твоя мать больна раком, так что тебе нужно позаботиться о себе.

Затем она взяла паузу и смотрела ему в глаза в мертвой тишине так пристально, долго и неподвижно, что стала казаться Андрею ненастоящей, несуществующей, как что-то рожденное его воображением, из узоров на старых обоях. Они уже начинали обвивать ее, как плющ, своими завитушками, увлекать в плоскость стены, размывать ее грубые черты, и казалось, еще мгновение, еще миг – и она исчезнет, растворится в этих рисунках навсегда, будто ее и не было. Даже ее способность безмолвно подчинять себе людей и предметы станет бесполезной, бессильной, превратится в заколдованный цветок, который поблекнет и высохнет, а потом и вовсе исчезнет. Но она прервала его мысли, вернула в реальность:

– Будешь учиться печатать на машинке.

Она встала, достала «Ремингтон» с антресолей и поставила его на тумбочку в центре комнаты. Подкатила Андрея и положила его руку на клавиши. Затем она открыла сервант, нашла лист бумаги и провернула в каретке.

– Давай!

Андрей опустил палец, клавиша поддалась, рычаг приподнялся, но недостаточно, чтобы ударить с нужной силой, запнулся, опустился нерешительно, без звука. Наковальня не сводила с Андрея взгляд. Андрей снова нажал на клавишу, рычаг занес свою литеру над бумагой, щелкнул, завис в воздухе и вторым щелчком оставил блеклый след – букву К. Челюсть Наковальни дрогнула. Андрей сдвинул руку, нажал на другую клавишу, литера взмыла вверх, задержалась, будто набрала воздух в металлические легкие, и с шумным выдохом уверенно обрушилась на бумагу четкой О. Андрей посмотрел на Наковальню. Ему показалось, что ее власть над ним (удар – Г), ее магическая возможность бессловесно управлять (удар – Д) разрушается с каждым ударом (А). Рычаг снова поднял литеру и опустил ее резко, как нож гильотины, – вопросительный знак. Эхо разнесло вопрос по комнатам. Тяжелая челюсть Наковальни размякла и задрожала:

– Может быть, год.

Андрей начал писать. Наковальня задавала ему вопросы, вставляла листы, двигала каретку и послушно ждала, пока хилая рука Андрея выбьет ответ. Так они общались. Разговор, умещавшийся на половине страницы, мог длиться несколько часов, но это были самые счастливые часы в жизни Андрея. Когда беседа заканчивалась, Наковальня вставляла чистый лист бумаги и уходила, а Андрей продолжал писать. Вскоре он уже начинал нервничать, если она задерживалась с заменой листа, и чувствовал себя разбитым, когда ему не удавалось напечатать ни слова.

Макс после отъезда матери перестал жить дома, а скитался по друзьям, подвалам и чердакам, и на него не действовали ни взгляд, ни внушения Наковальни. Как-то вечером он пришел, чтобы помыться и залечить раны, и застал брата у машинки. Наковальня дремала в гостиной. Макс нагнулся над «Ремингтоном», заглянул Андрею в глаза и улыбнулся:

– Я знал, что ты справишься, брат. Ты не похож на него, хоть и с виду точная копия.

Макс оперся на тумбочку и нагнулся так близко, что Андрей невольно почувствовал запах перегара. Но это был не легкий флер, а тошнотворный, кислый, резкий запах, такой, каким он слышал его от отца после нескольких дней запоя. Лицо Макса потемнело, красные глаза ввалились, зубы пожелтели, от него пахло потом и гнилью. Его руки слегка дрожали, и эта дрожь передавалась тумбочке. Макс заметил это, отнял руки и выпрямился.

– Когда мы были маленькими, в парикмахерской, той, на площади, помнишь, одна тетка шутила, что мы не родные братья. Я ее страшно за это ненавидел. Толстая, еле протискивалась между креслом и зеркалом. У нее была такая большая грудь, что, когда она стригла мне чуб, я дыхание задерживал, чтобы в ней не задохнуться. Мама отвечала, что мы самые родные, роднее не бывает. Просто один похож на папу, а другой на маму. Я смотрю на тебя сейчас и просто поражаюсь, как ты на него похож. Но тебе повезло. У тебя сердце как у матери, в тебе ее кровь. А я ненавижу себя так же, как и его, но ничего не могу с этим поделать. Природу не обманешь…

Андрей нажал на клавиши: «ТЫНЕОН».

Макс попытался засмеяться, но осекся, поймав себя на том, что фальшивит. Он прошелся по комнате, открыл одну за другой дверцы серванта, безразлично заглянул в них, будто заранее знал, что в них нет того, что он ищет.

– Когда я узнаю в себе его жесты, я просто бешусь! Иногда даже говорю как он. Слышу, как говорю его интонациями и словами, представляешь? – Он обежал взглядом книжные полки стеллажа, пошарил рукой на верхних, оглянулся по сторонам и заметил сумку Наковальни на кресле. – Я как-то нашел письмо отца, не помню, о чем оно было, но важно то, что у меня почерк один в один! Просто фантастическая точность! Как будто я писал. – Посмотрел на брата, усмехнулся то ли своей находке, то ли тому, что Андрей не может ему помешать. – Завитки, буквы, все! Я чуть тогда с ума не сошел. – Подошел к сумочке, открыл ее и выудил несколько купюр. – В тот же день начал придумывать себе новый, буква за буквой, тысячу раз перепроверял, чтобы ничего не совпадало. – Пересчитал, взял одну и сунул в карман. Остальные купюры вернул и поставил сумочку на место. – Писал слова, тренировался. Я, конечно, стал писать по-другому, но штука в том, что, как бы я ни старался, ничего не выходит, постоянно вылезает из меня что-нибудь похожее на него… – Фальшиво засмеялся. – Так что, брат…

Макс подошел к окну, отдернул штору, открыл форточку, достал из кармана помятую сигарету, расправил ее пальцами и закурил. Он курил молча, частыми, мелкими затяжками, будто спешил или старался скорее унять желание, но выходило нелепо. Казалось, он примерял на себя чью-то чужую привычку, причем неудачно, как плохой актер, который неумело рыдает, а потому вызывает лишь сочувствие и стыд. Он затягивался, покашливал и с силой выдувал струю дыма в окно. Но и здесь его подводило не умение даже, а какое-то курьезное стечение обстоятельств, потому что поток свежего воздуха был сильнее и тут же возвращал дым в квартиру. Макс понял это, выбросил окурок в окно и вышел из комнаты.

Грузовичок с надписью «Лесная сказка» вкатился во двор так же тихо, как и полгода назад, и все тот же мужчина, что и тогда, бережно вынул из кабины Сашу и отнес ее в дом.

Ее трудно было узнать. Она похудела, а вернее сказать высохла. Ее и прежде тонкое лицо теперь было обтянуто кожей, скулы и острый подбородок углами выступали вперед, глаза ввалились так, что нужно было заглянуть под выдающийся над лицом лоб, чтобы встретиться с ней взглядом. Она не могла идти сама, но если тогда, полгода назад, чтобы посадить ее в машину, мужчине и Наковальне приходилось тащить ее на себе изо всех сил, то теперь он (этот плюгавый и с плешивой бородкой) нес ее, как небольшую куклу (кажется, она даже стала меньше ростом), легко, без напряжения, стараясь лишь не споткнуться и не оступиться, чтобы не уронить ее. Но несмотря на то что она была похожа на мумию, глаза ее снова блестели жизнью, в них теплился и готов был разгореться (нужно только время) тот огонек, который питал ее, ее детей и все, к чему она прикасалась.

Когда Наковальня вкатила Андрея к Саше в комнату, она уже лежала на кровати, тихая, не властная над своим телом, каким бы желанием им обладать она ни горела. Ей не хватало сил даже для того, чтобы порадоваться возвращению и своим сыновьям. Только глаза выдавали ее участие. У нее получилось улыбнуться. Но и это отняло столько энергии, что улыбка быстро потухла, и Саша прикрыла глаза – нужно было передохнуть. Она не могла говорить. Все, что у нее выходило, – даже не шепот, а скорее шуршание, еле заметное движение связок, услышать которое можно было, лишь наклонившись к ее губам. И все, что она смогла произнести, – это имя Андрея, когда немощной рукой (которую Наковальня положила ему на ноги) похлопала сына по колену.

Когда Макс узнал о возвращении матери, первым его порывом было оказаться дома. Но он быстро осекся, попытался найти отговорки, чтобы отсрочить встречу, привести себя в порядок, но ничего не придумал, пришел, долго мялся у двери, прежде чем войти. Ведь она никогда не видела его таким. Если бы она наблюдала, как он меняется изо дня в день, что видели Наковальня и Андрей, все было бы не так явно, а теперь все его перемены разом обрушатся на нее. Но он все же решился, потому что желание увидеть мать и обнять ее было сильнее страхов, а еще больше он хотел дать ей почувствовать его объятия, порадовать ее, показать ей, что все в порядке, что он любит ее.

Макс стоял на пороге, пытаясь успокоить себя, думал закурить, но не стал, размял лицо, как будто это могло снять его отечность, и в конце концов, смирившись с тем, что отступать некуда, вошел в комнату.

То, что он увидел, тут же лишило его всех страхов и сомнений, будто окатило холодной водой, отрезвило, смыло тяжелый налет, разрушающий реальность. Он увидел женщину, которую не знал прежде. Все, что было когда-то его матерью, стало чьим-то чужим, не имеющим никакого отношения ни к нему, ни к ней. Это было тело, обезображенное болезнью или кем-то, в чьей власти было так уничижать, уродовать до неузнаваемости. И если бы не ее взгляд, который один только придавал этому чужому телу еле уловимые прежние черты, он сказал бы, что не знает, кто это, что это подмена, обман, жестокая шутка. Он вдруг понял, как близко он оттого, чтобы ее потерять, что даже то, что он видит сейчас, – самое дорогое, что у него есть. Мать, в которой почти не осталось жизни. Большего, чем обнять и раствориться в ней, он не желает. Макс начал задыхаться, почувствовал резкий удар в переносицу, как будто кто-то изнутри разворачивал ее ломом, и зарыдал беззвучно, чтобы не напугать мать, зарыдал так сильно, что весь звук, который он топил в себе, отдавался в голове нестерпимой болью.

Саша не искала в нем перемен, ей не пришлось даже делать вид, что она не замечает их, ей не нужно было разбираться в причинах. Она обняла его голову, когда он бросился к ней, и тихо произнесла его имя, нежно и ласково, так, что Макс уже больше не смог сдерживать своих рыданий.

Первые дни Саша не вставала с постели. В квартире по-прежнему жила Наковальня, которая ухаживала теперь и за ней. Андрей любил лежать вместе с матерью, слушал ее дыхание, рассматривал ее черты, прикасался к ней, как будто мог всем этим ускорить ее выздоровление.

Макс общался с матерью редко. Пока она лежала, ему удавалось скрывать свои отлучки. Страх перед тем, что он может ее ранить, снова навалился на него, и он уже не мог победить его никаким желанием увидеть ее и прикоснуться к ней. Так рушились его надежды на встречу. Он заглядывал в ее комнату через щель двери, смотрел, как они лежат вдвоем, мать и Андрей, и, успокоенный тем, что она окутана любовью брата, уходил.

Мать стала поправляться: у нее появился голос, она начала садиться, затем вставать – и очень скоро Андрей услышал ее песни у плиты, ее молитвы, почувствовал ее крепкие объятия. Однако чем лучше становилось Саше, чем быстрее она обретала силы, чем больше участвовала в жизни дома и детей, тем труднее приходилось Максу. Она стала замечать, когда он уходил, и тревожилась из-за этого.

Лишь несколько дней они были счастливы по-настоящему. Тогда они переклеили обои во всей квартире, выбелили потолки, выкрасили уборную, купили ковры и застелили ими комнаты, расставили безделушки, повесили фотокарточки предков. Эхо исчезло, как и болезненные воспоминания, и семейство увидело, что больше нет в этой квартире ничего общего с прошлым, почувствовало, как она наполнилась новой жизнью.

Но радость лишь усиливала тревогу Макса. Среди всей этой свежести он ощущал свою уязвимость, ему казалось, что он остался единственным носителем проказы, которая долгое время пожирала их всех. Макс знал, что он не сможет избавиться от нее никогда. Он стал отстраняться еще больше, словно боялся заразить своих любимых. Теперь она увидит, теперь она разглядит, теперь она все про меня поймет, думал он. Она узнает во мне ЕГО и возненавидит.

Саша действительно улавливала в нем черты мужа. Но это ничуть ее не беспокоило, а действительно пугало скорее то, что Макс избегает близкого общения с ней. Когда они оказываются рядом, он принимает на себя чей-то чужой образ, надевает маску не по форме и размеру, из-за чего выглядит вычурно и нелепо. Это понимал и сам Макс и, чувствуя собственную фальшь, приходил в еще большее отчаяние. Саша не раз пыталась поговорить с ним, но не складывалось: она спотыкалась о его молчание – или Макс отшучивался и уходил. Она не мучила его нравоучениями, не лезла, как говорится, в его жизнь. Она ждала, что он поймет сам: она любит и принимает его таким, какой он есть, и старалась сделать для этого все. Но ничего не помогало.

Вернулись совместные игры и досуг, но теперь они были с привкусом тоски, будто их заставляли радоваться насильно, и ощущением грядущей катастрофы. Они знали, что, сто́ит им только остановиться, прекратить усилие быть счастливыми, на один лишь миг забыться в своих собственных мыслях, которые убивали эту, кажется, только что обретенную непосредственность, и они потеряют все, чем живы, и уже никогда смогут повторить все снова. Им просто не хватит сил, поскольку человеку отпущено то, что он может вынести, а то, чего они ждали, что воображали в своих самых тяжелых мыслях, представлялось невыносимым.

Невидимый для Макса парадокс заключался в том, что чем меньше он хотел огорчать мать, тем чаще уходил из дома и сильнее расстраивал ее. Чем меньше он хотел походить на отца, тем больше сторонился ее, совершал обидные для нее поступки, терял над собой контроль – походил на Костю. Он понимал абсурдность своего поведения, чувствовал вину перед матерью, но и запутывался еще больше.

Несколько лет спустя, когда Андрей слушал теорию поступков Настоятеля, он понял, почему Макс убил себя. У его брата не было другого пути, не было даже мнимого выбора, он поступил так, потому что того требовали все прежние жизни его предков, этого требовала отцовская и материнская кровь, которая боролась в нем, требовало все то, что было до него, вместе с ним, будет после него. Все эти моменты, названные прошлым, настоящим и будущим, объединились в один миг, который тоже требовал этого поступка. Он убил себя, чтобы умерла мать, чтобы Андрей сидел перед Настоятелем, чтобы Андрей сделал задуманное.

Но сейчас Андрей видел, как страдают мать и Макс, и ему было тяжелее, чем им обоим, потому что он как губка впитывал отчаяние и той и другого, при этом не мог им помочь. Они могли помочь друг другу, но какая-то сила, бо́льшая, чем они сами, мешала им, путала их желания с реальностью и отдаляла их, несмотря на молитвы Саши.

Наконец небесная почта сделала свое дело. Не совсем так, как хотела Саша, и с опозданием, но все же сделала.

В очередной драке Макс избил полицейского, который разнимал его с верзилой, способным, кажется, одним ударом пристукнуть кого угодно. Видимо, Макс этого и добивался, потому что, когда полицейский разнял их и попытался упокоить, Макс не выдержал и налетел на него с такой яростью (вцепился зубами), что даже сам верзила какое-то время не решался подойти и разнять их, хотя моментально сообразил, чем это может закончиться.

Таким образом, можно сказать, нашелся компромисс между тем, чего хотела мать, а ее желание было очевидным, и тем, как на ее просьбы ответил Тот, Чье имя не называют. Компромисс, может быть, сомнительный, потому что Макса упекли за решетку на пять лет (уже через неделю он ехал в поезде с другими заключенными к новому месту своего жительства), но, если рассудить, вполне справедливый. Ведь на чаше весов лежало два отчаяния – молитвенное, с которым мать обращалась к Главному Судье, и то, с каким Макс разрушал себя без отдыха.

Осознав случившееся, Саша поблагодарила Бога и успокоилась, потому что теперь на Макса надели узду, чего она сама была сделать не в состоянии. Он под присмотром, рассуждала она, за высоким забором из кирпича и, по крайней мере, проживет еще пять лет. Кроме того, благодаря случившемуся она смогла убедить сына покаяться, когда приехала вместе с Андреем повидать его в колонию. Теперь у нее были на руках все карты, и Макс, конечно, согласился с ней и покаялся, но – и это заметил Андрей – видимо, только потому, что был подавлен новой обстановкой и кастрацией необузданной свободы, которую подарила ему ненависть к себе и к которой он так привык.

Время навалилось на Макса всей своей бесконечностью, и это его тяготило. Весь последний год он отчаянно убивал его и в себе, и себя в нем, а теперь оно будто стало ему мстить длинными часами, минутами и секундами, которые в тюрьме уважал каждый, поскольку знал им цену и счет, и ежедневно складывал их в дни, недели, месяцы, годы и целые жизни. Теперь Макс вынужден был оставаться наедине с этим временем и мыслями, запертый в периметре стен, в расписании побудок и отбоев, в ежедневном отсчете, который, казалось, должен был закончиться в чьей-то другой жизни, но не в его через непостижимые пять лет.

Он был так напуган этими мыслями, что притих, отрезвел и неожиданно оказался даже не самим собой, а чистым листом, не заполненным ничем сосудом, в который он пока не знал, что может влить. Через некоторое время он понял, что люди, которые его окружают, не знают его, не знают его отца, а значит, не могут сравнить, уличить его в сходстве с ним. Получается, ему больше нечего прятать, стесняться и ненавидеть. Он может быть отцом, самим собой или кем угодно, кого он сможет разглядеть в себе и достать наружу. И он быстро воспользовался этой возможностью, но на этот раз не стал ничего выдумывать, примерять маски и образы, а поддался прежнему решению – отпустил себя, только теперь уже без наблюдения, контроля и критики.

Единственное, что его тревожило и с чем он не мог справиться, – это с визитами матери и Андрея. Он был рад, что близкие навещают его, поскольку безумно скучал по обоим, но в то же время рядом с ними он словно вынужден был возвращаться в прошлое и надевать на себя ненавистную маску, к которой они привыкли, быть сыном и братом, каким они его знали (как будто требовали), скрывать перемены. Он не мог переломить себя и разрушить их ожидания так же, как не могут матери относиться иначе к своим сыновьям, сколько бы лет им ни было, и на третьем или четвертом свидании попросил больше его не навещать.

Это было ударом для матери, которая тут же нафантазировала себе невесть что, но все же разглядела в таком решении очередной компромисс. Ведь ее сын все еще оставался под присмотром закона за высоким забором из кирпича, где точно не сможет сделать с собой ничего.

Сашу успокоило письмо, которое Макс прислал через месяц. Он сообщал, что заочно поступил в университет и по окончании срока получит профессию. А еще он заведует библиотекой и читает столько, сколько не мог себе позволить и мечтать. Так что мать окончательно примирилась и с его желанием не видеться, и с компромиссным решением того, кому она посылала молитвы.

Их жизнь с Андреем приобрела прежний вкус. Андрей радовался уверенности матери и тому, как быстро она набирает силы. Она радовалась тому, что Андрей не расстается с «Ремингтоном» и пишет. Правда, она не знала, что именно, потому что читать свои страницы он ей запрещал. Но она была счастлива знать, что оба ее сына обрели занятия и, быть может, смысл жизни, пускай доставшийся им не самой легкой ценой.

Саша расцвела. Ее дом снова ожил, начал дышать, наполнился молитвами и подношениями, которые дарили им с Андреем спокойствие и уверенность.

Много лет спустя, когда Андрей говорил о ней с Настоятелем (вернее сказать, отбивал свои слова на машинке), он вспоминал, как до самого своего конца, каждый вечер, она повторяла один и тот же ритуал: ложилась с ним, клала голову на ладони и молча, с кроткой улыбкой смотрела на него восторженным взглядом, будто он был пусть и покалеченным, обездвиженным, но все же исключительным даром небес.

Но прошлое не давало Максу покоя. Однажды он получил письмо от Джонни. Она писала ему, чтобы он не отчаивался, помнил о Боге, о том, что он всегда храним Им, о том, что она молится за него и будет молиться все эти пять лет. Она писала, что помнит, как он тайком приезжал в «Сказку», чтобы посмотреть на больную мать, и верит, что у него большая душа, хоть она и нездорова, но, может быть, эти годы исцелят его – и, как бы ужасно это ни звучало, мы все получаем по заслугам и должны искупить свою вину. Все, что происходит, предопределено Богом. Он любит нас и желает нам добра и исцеления. В конце она послала ему свои молитвы и пообещала писать.

Ее письмо взбудоражило Макса. Он надеялся, что после их последней встречи, их ссоры, она больше никогда не даст о себе знать, а он больше никогда не сунется в «Сказку», но теперь Джонни волновала его больше, чем мать и Андрей. Письмо снова пробудило в нем надежду, которую он запрещал себе испытывать, потому что был уверен, что она умрет, не сбывшись, умрет вместе с ним. А теперь Джонни пишет ему. Разве она не знает, что убивает его этим? Она хочет его исцеления, но даже не понимает причины его болезни. А ему так и не хватило духу сказать ей. Ни о каком Боге, Настоятеле, ни о каком прошлом, настоящем, будущем, душе и теле он знать не хочет.

Если бы она только знала, что с тех самых пор, как отец запретил им ездить в «Сказку» и они появлялись там тайными вылазками, все, чего он хотел, – это видеть Джонни. И потом, когда он по своей глупости рассказал отцу все, нет, он, кажется, и не хотел рассказывать, он просто сказал что-то про Джонни. Отец купил ему мороженое, и он сказал, что она, Джонни, любит такое же, и отец спросил, что за Джонни. Почему он тогда сразу не понял, что прокололся? Отец же знал ее и сейчас вытянет из него все, как фокусник вытягивает из кармана бесконечную веревку, и он выложил ему: помнишь, та в «Сказке» у Настоятеля?

Отец задавал вопросы и был так участлив, что Макс не мог понять, он просто не мог понять, не верил, не знал, что скрывается за его вниманием и лаской, и рассказал, как ветер обдувает лицо, когда выглядываешь в форточку автобуса, и что, когда они приезжают в «Сказку», то целый день после собрания и церемоний он проводит с Джонни. Она старше его, но ведь так бывает, что жена старше мужа, нужно только догнать ее в росте, но и жениться же не сейчас. Отец обманул его, он предал его, потому что до этого он всегда говорил на любой проступок Макса: хочешь быть как папа – не делай так, и он не делал, но отец обманул его, когда Макс просил не говорить матери. Отец сказал ей, кричал на нее так, что Макс больше никогда не хотел быть на него похожим.

Если бы Джонни знала, что с тех пор, как отец запер их, контролировал каждый его шаг, заставлял по несколько раз убирать квартиру и еще раз после того, как совал свои желтые пятки ему под нос, если бы она знала, что он думал о ней все эти годы. Как только отец ушел, он хотел сразу ехать к ней, но только матери было плохо и нужно было ухаживать за Андреем, и потом прошло столько времени, что он никак не мог найти повод и боялся, что она не примет его, потому что он, «как папа», уже полон ненависти и злобы. Если бы она знала, что, когда его мать увезли в «Сказку», он наконец нашел этот повод и поехал к Джонни, сказал, что приехал повидать мать, но только тихонько, чтобы она не догадалась, посмотреть в окно. Он обманул Джонни, чтобы увидеться, и все полгода, пока мать была там, лежала под капельницами, он ездил не к ней, а повидать Джонни, светловолосую, бледную, тонкую.

Нет, он, конечно, переживал за мать, но она была поводом. Он признавался себе в этом, может быть даже винил себя, но все равно ехал, чтобы пробраться к Джонни и идти с ней рядом по темным аллеям к окну палаты матери, смотреть в него вместе, как будто они совершают что-то преступное, не видеть ничего за мутным стеклом, кроме силуэта на кровати, стоящего рядом Настоятеля и белых стен. Он чувствовал, как волосы Джонни касаются его лица, вдыхал ее запах, когда они сидели под окном и хихикали шепотом. Макс слушал рассказы о Боге, о Настоятеле, показывал разбитые кулаки и ссадины, которые получил в драке, что, конечно, было лишним, потому что Джонни не принимала и не понимала такое, а потом бежал на последний автобус и ехал, и ехал, и ехал, и думал, и думал, и думал о ней.

Если бы она знала, что дерется он, защищая ее от себя самого, потому что больше всего на свете он боится быть похожим на отца, потому что она, бледная, голубоглазая, никогда не примет его таким. Он боялся, что она старше его, он боялся, что она разглядит в нем страх самого себя, он боялся ее и потому тогда напился для храбрости и приехал к ней пьяный, чтобы сказать чего так и не сказал. Даже алкоголь не помог ему побороть страх, и поэтому он пил дальше и делал неудачные попытки признаться. Поэтому они ссорились с ней, она закрывалась от него. Если бы она не принимала это как недостаток, а поняла его, верила в него с самого начала, если бы любила его так же, как он ее, он бы не дрался, не ненавидел себя, а ей не пришлось бы писать о Боге или вообще писать. Но он чувствовал между ней и собой пропасть, которую вырыл и наполнил страхом отец и которую Макс не мог преодолеть.

Макс написал Джонни, что надеется на свое исцеление, и попросил больше его не беспокоить.

Прошло три с половиной года, и Макс вернулся. Вернее сказать, вернулся он не сразу. По крайней мере не домой. Когда ему сообщили, что он амнистирован и теперь может идти куда захочет, он неожиданно для себя воспринял это как предательство, как подвох, как очередную жестокость, которую приготовила ему судьба, как будто кто-то невидимый решил разрушить все то, к чему он стремился, что обрел за эти годы. К этому времени он уже успел разделить жизнь на прошлое и настоящее (в будущее еще не был готов смотреть), созрел для того, чтобы быть собой, примириться со всем, что у него есть, но еще не окреп в этом, не обрел уверенности, как ребенок, который едва научился ходить и которого любое, даже самое маленькое препятствие способно вернуть на четвереньки. И вот такое препятствие возникло перед Максом.

Он поймал себя на мысли, что не хочет идти. Ведь он только-только перестал судорожно считать секунды, минуты и часы, складывать их в годы (может быть, поэтому не заметил, как быстро пролетели эти три с половиной), научился наслаждаться ими, принимать их как условность, как погоду или температуру воздуха, но не зависеть от них, а теперь время снова обрушилось на него, теперь с ним снова нужно бороться, нужно снова подчиниться ему. Он понял, что стены тюрьмы дают ему больше свободы, чем выбор, перед которым он сейчас стоит, а он еще не готов к этому выбору и даже не готов к мысли, что этот выбор у него есть. Здесь, в окружении кирпичного забора и под присмотром закона, ему все понятно, а там…

Но его торопили, лишали возможности все обдумать, вели коридорами, щелкали гулкими засовами бесконечных дверей, подталкивали к выходу, словно теперь он был так же опасен для этого места, как был опасен для общества три с половиной года назад. И вот ворота закрылись за его спиной, не оставив ему надежды приготовиться к тому, что он за ними увидит.

Перед ним до горизонта лежала степь. Ему не за что было зацепиться ни взглядом, ни мыслью, нельзя было найти хоть какой-то ориентир, знак, который укажет, что он должен делать. Конечно, Макс должен был вернуться домой, но он ужаснулся этой мысли. Не потому, что он не хочет туда идти (как раз наоборот), а потому, что боится вернуться туда, где его помнят и знают другим, где от него будут ждать, где за ним будут наблюдать, бояться его – и ему ничего не останется, кроме как соответствовать этим представлениям. Он испугался встречи с собой прежним. Он ужаснулся финалу, который был неизбежен, если только он поддастся искушению увидеть мать и брата, которых он любит всем своим существом и желает страстно обнять. Он подумал и о Джонни, о том, что может поехать к ней.

Последнюю мысль он отмел сразу. Его спасла другая – у него есть еще полтора года до наступления известного срока. И эта отсрочка – пусть мнимая, потому что он уже знает, что будет считать дни, часы и секунды до встречи с родными, – хоть немного, но отдалит финал. И он пошел навстречу горизонту, думая о том, что у него есть недолгое время побыть с самим собой. И может быть, чья-то неведомая сила, которая подарила ему надежду, а потом отняла ее, даст ему еще один шанс. Может быть, сделает даже так, чтобы все они исчезли – мать, Андрей, все, кто знал его и не знал, сделает так, чтобы он шел и шел и не мог пересечь степь, сделает так, чтобы он не нуждался в пище, стал пустотой, тишиной, ничем и в конце концов сделает его счастливым! Как он был бы счастлив!

Макс устроился маляром в ближайшем поселке. Там, на месте небольшого полустанка, возводили вокзал, который должен был укрывать от дождя и холода тех, кто приезжает на свидания к заключенным. И как только все работы были закончены, он стал первым, кто сидел в новехоньком зале ожидания, а затем поднялся в поезд с новехонького перрона и поехал в город, о котором ничего не знал. Не знал даже того, что 10 сентября 1929 года, когда этот город еще был селом Зыряновское, на Большой улице, в доме 5 его прадед по отцу Федор Афанасьевич Быков конфисковал все имущество и застрелил его прадеда по матери Николая Алексеевича Федорова на глазах сына и жены.

Но город этот не был выбран осознанно: Макс просто сел в первый поезд, который остановился на выкрашенном им же вокзале, а его назначение, скорее всего, было предопределено, следуя теории Настоятеля, прежними жизнями предков, отцовской и материнской кровями, которые снова начинали бороться в нем, – тем, что было до него, вместе с ним и останется после него.

К тому времени, как Макс оказался в Зыряновске, его рудники давно были завалены и забыты. Они представляли интерес лишь горстке любителей поживиться на артефактах, которые скучали здесь в дешевых полупустых и грязных гостиницах, а вернее общежитиях (позже выяснилось, что общежитие одно-единственное и никаких гостиниц в городе нет), потому что постояльцы вряд ли чувствовали себя в них гостями – скорее, сбродом в условиях чуть лучше, чем палаточных. В свободное от пьянства время искатели ошивались либо в местной библиотеке, которая по совместительству была еще и архивом, – там они спали над талмудами либо, надев полевую форму, отправлялись на раскопки бывших шахт, где вся их работа сводилась к бумажной отчетности, минуя практическое применение знаний, а то и вовсе не сводилась ни к чему, а лишь переносила посиделки на свежий воздух.

Соседей по комнате у Макса не было, чему он только обрадовался. Прогулка по городу заняла у него не больше часа, и половину этого времени Макс пытался найти сам архив, чтобы устроиться туда на работу. Архив находился в довольно ветхом, лишь местами сохранившем чувство вкуса бывшего хозяина доме номер 5 по улице Ленина.

Работы для Макса не оказалось, но ему удалось познакомиться с двумя немцами, которые были заинтересованы больше, чем директор архива, в восстановлении исторической правды. Они предложили Максу партнерство: он должен был отыскивать в документах все, что касается шахты номер 17 (потому что по-русски они не понимали, а директор не желал понимать их), а в полевые дни (которые были определены заранее, вне зависимости от дня недели и степени похмелья) участвовать в ее раскопках, поскольку никто из горстки местных копателей не желал, во-первых, работать на немчуру (по словам директора архива), а во-вторых, за зарплату. Ведь добытые нелегально артефакты (по словам того же директора) стоили значительно больше годового оклада, а полевые дни для их добычи определялись день в день, а не заранее – и напрямую зависели от количества выпитого накануне. Макс согласился.

Благодаря усидчивости и способности к систематизации, которым он научился за три с половиной года в тюрьме, он быстро понял, что степень похмелья директора архива значительно превышает степень его интереса к работе. Документы, даже не годами, а уже десятилетиями копившиеся здесь, представляли собой макулатуру, сброшенную когда-то в утиль и забытую, кажется, навсегда. Несколько комнат дома были беспорядочно завалены папками, стопками, связками бумаг, один вид которых приводил в отчаяние не только немцев, но и самого директора. Однако после продолжительной пытки, в которую входили сначала отрезвление, а потом и опохмел директора, Максу стали известны хотя бы периоды и порядок, в котором успешно захламлялись комнаты архива.

Немцы, видя его напор уже в первый день работы, несказанно обрадовались и прониклись к Максу уважением. Его появление обещало им значительное сокращение их ссылки в этот унылый город, где, как они выражались, даже вода из крана ленится течь.

Максу они тоже понравились – иностранцы жаждали работы, не зная отдыха. Они были всегда облачены в полевую зеленую робу (как два близнеца, которых Макс так и не научился отличать) и нагружены всевозможными инструментами и приборами (их назначение Макс пока не знал), словно были не археологами, а солдатами, ежедневно вступающими в неравный бой с местными жителями за историческую справедливость. Собственно говоря, так оно и было, потому что немцы чувствовали сопротивление и неприязнь на каждом шагу и очень скоро делегировали общение с горожанами, включая местных чиновников и напомаженных продавщиц, Максу.

Шахта номер 17, представлявшая для них интерес, была в свое время одной из крупнейших и самых глубоких. По их словам, она была арендована немецким принцем (Макс вообразил его в зеленой робе, но не запомнил, как зовут) у императора Александра, оснащена по последнему на тот момент слову техники, а с приходом Советской власти разрушена, затоплена (оставалось непонятно кем, белогвардейцами или большевиками) и использовалась как могила (уже понятно кем), в которой в числе прочих были захоронены подданные Германии и сам принц (в зеленой робе с незапоминающимся именем). Их задачей было найти подтверждение своим словам.

Макс взялся за работу с незнакомым ему прежде рвением. Он знал, сколько времени у него в запасе, и, глядя на груды бумаг, на заваленный землей, принесенной сюда ногами, лопатами, повозками, вход в шахту, боялся, что не успеет, боялся так, словно это стало делом его собственной жизни, а не жизни двух облаченных в робу близнецов-немцев, которые исполняют его даже не по собственной воле, а по воле такого же безымянного немца, пославшего их сюда. Он так торопился (хотя это и нельзя было назвать спешкой, потому что за три с половиной года он научился спокойствию и вдумчивости в каждом деле), что забывал про отдых и сон, так старался найти ответы, что даже немцы, хоть и зараженные его трудолюбием, пытались успокоить его расписанием и задачами на день. Но он обгонял их желания, и уже через полгода архив стал похож на тюремную библиотеку, с той лишь разницей, что в тюрьме порядок и четкая систематизация слеплены не усердием заключенных, а скудностью выбора, а здесь все было наоборот. Даже директор протрезвел и надел чистую, хоть и с протертыми манжетами и воротничком, рубашку, чтобы взглянуть на данные ему под опеку владения.

В тот же день в архив пришла администрация города, которую пригласил директор, и заключила, что нельзя использовать иностранные инвестиции в обустройстве городского архива. Поэтому своим постановлением и устным предупреждением она запрещает Максу трудиться в архиве за немецкий капитал, а немцам, в свою очередь, запрещает нанимать бывших заключенных, которые обязаны государству своим исправлением, а значит должны трудиться на его, государства, бескрайних нивах.

Макса уволили. Вечером немцы обнаружили его пьяным на полу общественного душа в общежитии. Из забитой ржавчиной лейки на него несколькими острыми струями била холодная вода. Когда он увидел их, неотличимых друг от друга, в зеленой робе, выглаженных и бодрых, ему захотелось уничтожить их вместе со стрелками на брюках, с преданностью к своему делу, с неотступным желанием найти правду и послужить своему принцу, имя которого он вдруг вспомнил, но не смог произнести. Он вскочил, замахнулся, но, поскользнувшись, упал, ударился о единственный белый ломоть кафеля (остальной зарос зеленым грибком) и потерял сознание. Немцы несли его, голого, в комнату через все общежитие. Заботливо, как первый и единственный артефакт своих раскопок.

На следующий день в то время, когда Макс шел к вокзалу, на который он приехал полгода назад, все та же неведомая сила, что привела его сюда и волей которой он лишился жизни по окончании отсрочки, что-то внушила директору. Он, не поддающийся обычно никаким внушениям, кроме разве ежедневного – выпить, чтобы не умереть, занюхивая грязной шторой первую похмельную рюмку, – вдруг разглядел в трудах Макса единственную для себя возможность пить и опохмеляться за счет государства. От этой мысли директор отрезвел, надел единственную чистую рубашку и, вылив на себя приличную дозу одеколона, изъятую из-под груды хлама, одеколона, который мог отбить не только его перегар, но и всякую жизнь, посмевшую к нему приблизиться, отправился на поклон в беленое здание на центральной площади.

Результатом его визита, о котором еще долго вспоминали и из-за которого в кабинете главы города уборщицы экстренно откупоривали заклеенные с зимы окна, стала синяя трудовая книжка с записью о приеме Макса на работу в городской исторический архив помощником архивариуса на половину ставки. Директор нес книжку как хоругвь на крестном ходу и от гордости за свой поступок разговелся, даже не добравшись до места службы. Сначала оставшимся одеколоном, а потом в честь праздника решил побаловать себя водочкой. Немцы нашли его в рюмочной в заляпанной и порванной рубашке, потому что та же неведомая сила, которая чуть меньше ста лет назад позволила (понятно кому) убить и бросить в шахту номер 17 их сородичей, видимо, берегла рубашку исключительно для этого случая (и больше она не понадобится). Они выслушали его хвалебную себе речь на незнакомом языке, но такую эмоциональную, что даже им стало понятно: они обязаны уважать и признавать его власть. Они обнялись и побежали на вокзал ловить Макса.

Макс вернулся в архив и, поняв, что этот город способен на все и даже на то, чтобы сократить его отсрочку, принялся за работу с еще большей яростью. Теперь половину дня он законно трудился в архиве, вторую половину (немцам пришлось поменять график) тайно выезжал на раскопки шахты, а ночами (днем ему удавалось, впрочем без особого труда, выносить архивные документы) он продолжал работу в общежитии. Но очень скоро он пожалел, что оказался в этом городе, взялся за эту работу, поддался тогда, на вокзале, уговорам немцев вернуться, не принял запрета администрации, которая, как ему теперь ясно открылось, говорила голосом судьбы, а он его не услышал.

Разве мог он поступить иначе, рассуждал много лет спустя Настоятель, когда говорил о причинах любого, даже самого мелкого поступка, обусловленного исключительно волей прежних поколений и требований будущих.

Макс открыл для себя то, что потрясло и покалечило его больше, чем когда-то осознание отца в себе, которое теперь казалось ему лишь короткой вспышкой самолюбия и гордости. Все его прежние переживания были многократно усилены, возведены в степень ужаса и неуемного отчаяния оттого, что он обнаружил благодаря своей усидчивости, мимолетному (равному трем с половиной годам) спокойствию и умению систематизировать и выделять суть.

Первое, что он выяснил, – это прежнее название улицы, на которой стоял архив. В 1929 году она еще называлась Большая (а не Ленина), а этот дом, в котором он работал сейчас на полставки, был под тем же номером 5 и принадлежал его прадеду, а до него – его прапрадеду (и еще на несколько колен ниже). В этом доме родился его дед, а на этом столе, за которым директор (в уже рваной рубашке, потому что судьба приберегла ее чистой только для одного случая) ежедневно пил и опохмелялся за государственный счет, стоял «Ремингтон» (он помнит эту фотографию). Тот самый, на котором теперь набирал и, может быть, набирает в этот самый момент свои слова Андрей.

Макс вдруг почувствовал, что не то чтобы скучает по Андрею, нет, хотя и это тоже, конечно, но скорее он чувствует вину перед ним, только еще не знает, почему и какую именно. Как ни странно было для него самого, он уже знал, что поймет это не сам, не вытащит наружу из подсознания, а прочтет обо всем в архивах. И они поддались ему.

Столько повозок, людей и времени нанесли так много земли на это место и так много пыли на эти бумаги, что для того, чтобы разобраться во всем, нужно собрать все эти поколения в голове, с их именами, историями, желаниями и волей. Итак, прадед Макса по матери был застрелен в голову его прадедом по отцу Федором Быковым.

Федор Быков родился в семье рудокопа Афанасия Быкова, который трудился, как и все поколения до него, на этой самой шахте, арендованной у императора Александра немецким принцем. Они добывали серебро, опускаясь под землю каждый день, с того момента, как могли осознать, что они делают (по документам с 5–6 лет), до 27–32 лет (по документам), когда легкие их останавливались, забитые рудной пылью, истощенные нехваткой кислорода, разжиженные пневмонией, задушенные раком.

Прадед Макса по матери, князь Николай Федоров, был потомком Дмитрия Федорова, командированного в Зыряновск (а тогда еще Зыряновский рудник) его величеством для надсмотра (по документам) над имперскими шахтами и исполнения поставок добываемого собственными рудниками серебра ко двору в Санкт-Петербург. Он же, Дмитрий Федоров, и заключил договор аренды шахты номер 17 с немецким принцем.

Федор Быков был начальником этой шахты. Он руководил теми, кто еще не захлебнулся, не был смертельно отравлен рудой, не был убит взрывами газа и не погиб под завалами. И когда имперские шахты по воле той же неведомой силы, которая поднимет через несколько лет Андрея на четырнадцатый этаж в комнату, где лифт заглушает мысли, той силы, которая прикрыла хламом огуречный одеколон директора архива, чтобы он не был выпит раньше, чем тот наденет единственную чистую рубашку, когда по воле этой неведомой силы имперские шахты в одночасье перестали быть имперскими, Федор Быков взял в руки власть над всем поселком так же уверенно, как две сотни лет назад его предок взял кирку и размозжил рыжую голову отца князя Дмитрия Федорова, чей младенческий портрет с отбитым уголком рамы был последним, о чем тот подумал перед смертью.

Когда дед Макса, Сергей Николаевич (тогда еще Сережа), пробирался на баркас, сплавлявший руду в Усть-Каменогорск, и делал это не потому, что знал, что может случиться, останься он вместе с матерью, а потому, что мать сама сказала ему: «Беги» и теперь он исполнял ее волю, не больше, Быков собрал в доме номер 5 по улице Большой всех его родственников, семьи немецких подданных, включая самого принца, в чьей аренде находилась шахта, и объявил, мол, Советская власть требует выдать ей всех, кто имеет отношение к управлению и владению шахтами, а также их семьи (по документам), всего 24 человека, поэтому сегодня вечером все они, то есть вы, будете отправлены в Усть-Каменогорск для учинения допроса. В связи с этим организованы подводы, запряженные лошадьми, числом восемь, по три человека со скарбом на каждый. А до того часа всем присутствующим требуется оставаться в этом доме, для чего нанята охрана (исключительно для порядка) и налажено питание.

Впрочем, количество охраны явно не соответствовало задаче. Она была выставлена по всему периметру дома таким частоколом, что скрывала собой забор. Охрану набрали из тех рабочих, кто знал находившихся в доме, и надо сказать, что Быков проявил здесь настоящую смекалку. Никто из вызвавшихся не догадывался о его плане, кроме того, что прочел приказом сам Быков, а потому не проявляли агрессии и нет-нет да перекидывались парой слов с заключенными. Все шло тихо-мирно.

Всем, кто был в доме, готовила хозяйка, прабабка Макса, питания Быков не успел устроить, а может и не стал делать этого, чтобы не было лишних глаз. И прабабка, возможно, одна только знала и чувствовала, для какого допроса их собрали. Но она молчала, искусно скрывала то, что произошло утром, и, более того, вела себя настолько непринужденно, что все чувствовали себя гостями, включая охранников, шумно беседовали за общим столом, обсуждали оснащение шахт (по документам), организацию безопасности, строительство новой больницы для рабочих и создание фонда для их лечения.

На закате прибыл Быков с отрядом красноармейцев, которые сменили охранников-рабочих. Всех разогнали по комнатам, приказали уложить личный скарб, после чего мужчины под конвоем погрузили его на один из выстроившихся длинной вереницей подводов на улице перед домом. С наступлением темноты конвой начал выводить узников из дома. Командовал сам Быков. Всех распределяли семьями. Хозяйку дома, раз она была одна, посадили с немецким принцем, его супругой и сыном, которому не исполнилось еще и десяти лет. Их подвод был в колонне последним. Повозки трогались по мере наполнения так, что расстояние между ними было по 100 саженей (около 200 метров) и разглядеть впереди идущий даже при свете дня было невозможно. Быков ехал верхом впереди колонны.

Дорога выходила из поселка и петляла к реке, на которой узников (по приказу) должны были пересадить на баркас. Она огибала собой шахты с разных сторон. Как раз перед семнадцатой был мост, перекинутый через овраг. За мостом следовал подъем, а за ним возвышалась насыпь, под которой был вход в семнадцатую шахту. Когда первые подводы подошли к мосту, Быков остановил поезд и скомандовал переходить его спешившись. Он сослался на то, что мост сломан, поэтому подводы пойдут в объезд и нужно будет дождаться их на другой стороне.

Сам он отправился ко входу в шахту, где его ждали соработники – два человека с кирками и лопатами – и красноармейцы с винтовками. Сюда же заранее привезли доски и хлам, которыми планировалось засыпать шахту. Подводы разворачивались у моста и съезжали на другую дорогу. Люди под конвоем переходили реку, и как только они оказывались за насыпью, конвойные вели их к шахте, где Быков, в генах которого уже было заложено абсолютно точно наносить удары киркой в темечко, глушил их, а если удавалось, и убивал, пока у него были силы (по документам 7 человек сряду), а потом стал наставлять соработников.

Оглушенных или убитых заключенных сбрасывали в шахту. Но, как выяснилось на месте, убивать людей киркой не легче, чем выколачивать ей же руду из породы. Поэтому все трое выдохлись уже после двенадцатого человека. К тому же один из соработников Быкова после первого удара – довольно неудачного, потому что он промахнулся и воткнул кирку в плечо заключенного (по документам это был ребенок, и убийца не рассчитал траекторию, «дал маху»), занервничал от его крика и, бросив орудие, убежал в лес. Тогда красноармеец («точно не помню кто, не разобрать было в темноте») проткнул ребенка штыком, а Быков столкнул его («все еще орущего») в горло шахты, и тот скоро затих. Пришлось сделать паузу и остановить подводы.

Нужна была новая тактика, действенная и быстрая, потому что крик ребенка взволновал не только сбежавшего товарища, но и заключенных у моста. Быков решил просто сталкивать людей, а уже потом, когда все они окажутся внизу, подорвать шахту бомбой. По его приказу один из красноармейцев принес снаряды из поселка, и казнь продолжилась. Тактика работала даже лучше, чем предполагал Быков. Первый проход шахты в глубину был около пятидесяти метров, из-за недавнего взрыва газа ее подтопило, а по мере спуска из стен то и дело торчали доски и разбитые укрепления. Поэтому те, кто летел вниз, прежде чем оказаться в воде, несколько раз бились об уступы, ломали себе руки и ноги, сворачивали головы и наконец мирно затихали внизу.

Наступила очередь повозки с немецким принцем (этой части в документах было уделено особое внимание, показания убийц по поводу гибели немцев, которая грозила международным политическим скандалом, были даны более полно). Первой вели мать Сергея. Она увидела столпившихся перед шахтой («нас») и произнесла: «Господи, прости им! Ибо не ведают, что творят!», после чего была оглушена прикладом, и ее тело, натыкаясь на доски, ломая их, тараня мусор, который скопился в проходе, полетело вниз. За ним («таким же макаром») были отправлены тела сына и жены принца.

Последним шел сам немец. Его подвели к шахте, «ударили обухом», но неудачно. Он упал, застрял перед входом и очнулся («к тому времени я ослабел и, видимо, не сильно шмякнул: считай, всю ночь не спали, вот и подвел товарища Быкова»). Сам Быков, который тоже выбился из сил, разозлился. Он кричал («на нас»), красноармейцы тыкали в немца штыками, били ногами, но тот ухватился за опору и не поддавался. Тогда Быков нагнулся к нему, попытался расцепить руки, но немец взял его за обшлаг («он [Быков] начал вырываться и кричать, чтобы немца ударили киркой»). Но товарищ («я», имени в документах не было) Быкова никак не мог прицелиться и медлил («Боялся я, что ранить могу председателя, оттого и медлил»). Немец потянул Быкова на себя, («как будто») обнял его, и они вместе начали падать. В последний момент один, вовремя бросивший кирку, поймал Быкова за ноги. (Он «дергался, кричал “братцы вытаскивайте меня”», но «немец вцепился в него как мертвый».) Наконец кто-то из красноармейцев («в темноте было не различить») догадался выстрелить немцу в голову, тот отпустил Быкова и полетел («благополучно») вниз.

Выбравшись, Быков приказал засыпать яму, но один из конвойных вдруг закричал, мол, стойте братцы, слушайте, все замерли, из ямы было слышно церковное пение, какой именно псалом пели, никто не разобрал, кто-то запаниковал: «Что ж это делается, братцы», но Быков заорал: «Бросай гранату!», и я бросил.

Все замерли («была такая тишина») так, что слышно было, как граната летит вниз, бьется о стенки и уступы, ухает, как тяжелый булыжник, и, кажется, можно было сосчитать, сколько их там, этих уступов, и представить, как тем же макаром летели тела, потом «снова тишина и пение». Взрыва не было.

Все испугались, началась перебранка и паника, кто побежал к подводам, кто начал креститься, но Быков выхватил у конвойного пистолет и выстрелил сначала в воздух, а потом и в Середникова: он первым начал рыдать и разводить панику. Затем Быков приказал одному скакать в город, у него в шкафу были бомбы, нам он объяснил, что ни черта, ни Бога не боится, пироксилиновые гранаты попали в воду и потому не сработали. Пока мы ждали, спустились к подводам и говорили меж собой, чтобы не слышать пения, но Быков грозил всем судом и Советской властью, успокаивал и обещал наградные.

Новые бомбы привезли уже на рассвете. Быков сам кинул одну в шахту, и она тут же взорвалась, после чего мы начали заваливать проход. Сначала бросили вещи осужденных, затем валили частокол, бревна, прутья, землю – все, что попадалось под руку, трудились несколько часов, но когда закончили, пение все еще слышалось. Тогда еще один, Рябов, из красноармейцев, и сошел с ума, упал, в грязи как свинья валандается, причитает, не весть что будто в него вселилось. Пришлось Быкову его остановить. Это потом мы их, Середникова с Рябовым, списали, мол, эти сволочи немецкие с нашими расправились, и Быков говорил, что хорошо даже, потому как есть мотив у нас, коли расспрашивать будут. А ежели немцы за своего подданного встанут и международный конфликт может выйти, то мы и ответить можем: он убил представителя Советской власти – и все тут. Мы это и в документах зафиксировали, засекретили их, а куда и кто делся из этих двадцати четырех, никому не объясняли тогда, исчезли, мол, испугались коллективизации. Да и кому объяснять? Никто и не спрашивал, такой бардак был, пес с ними, так вот, приструнил Быков Рябова, значит, пистолетом и приказал поджигать шахту. Быстро все занялось и дымом затянуло, тогда-то только пение и прекратилось, так мы их, то есть врагов Советского государства, и изничтожили.

Только о Рябове допрашиваемый сожалел и еще об одном, не разглядел которого в темноте, о Середникове, кажется.

Полтора года прошло, и Макс вернулся домой, ровно в тот день и час, как и должен был, как если бы отсидел положенный срок. С его возвращением ко всем вернулось и осознание неотвратимой катастрофы. Нет, никто не смотрел за ним, не боялся его, не подглядывал, не ждал от него. Это было новое, сильное чувство. Как будто солнце теперь висело низко всегда (как в тот день, когда их отец ушел), день и ночь не разделяя, не давая никому из них сомкнуть глаз. Оно разъедало их своей желчью, тошнотворным присутствием, тягучей, кислой отравой ковыряло в них затянувшиеся язвы, которые теперь нельзя было заткнуть, заглушить, вылечить.

Макс был молчалив и угрюм. Он знал (хоть и не хотел этого), что должен поехать к Джонни, как будто его воля (если верить Настоятелю) подчинилась чему-то бо́льшему, чем он сам, как будто его поступки были заранее определены теми и тем, кто и что были до него и будут в будущем.

Андрей понимал, несмотря на слова Настоятеля, что не может человек жить спокойно, если знает, что отец его или отец отца его был убийцей, если чувствует связь с ним, если в крови его течет та же кровь и сердце его каждым своим ударом, словно в колокол, бьет по убиенным. Но сам он не чувствовал этого. Как будто не его была эта кровь, как будто чья-то неведомая сила отняла у него это чувство. Он жалел Макса и ненавидел отца, но не находил его в себе. Несколько лет спустя, уже после того как Макс вместе с немцами раскопали шахту, нашли там двадцать четыре тела, хорошо сохранившиеся, как будто забальзамированные, и опознали их не только по вещам, но и по фотографиям, уже после того, как они обнаружили женское тело – матери Сергея, почти на самом верху, в объятиях которой лежал десятилетний мальчик, сын немецкого принца, а рядом истыканный штыками, с простреленной головой, и сам принц, уже после того, как их перезахоронили, и после похорон самого Макса – только после всего этого Андрей осознал не без помощи Настоятеля, что он единственный наследник и титула, и материнской крови. Как будто та же неведомая сила, которая соединила два непримиримых рода в один, разделила его снова в братьях и одному дала задание уничтожить род отца и всей своей жизнью извинить себя перед прошлым, настоящим и будущим, а другого, Андрея, сделала немым свидетелем перед свершившимся, как бы говоря: «Смотри, вот отмщение твое и рода твоего, и будь этим спокоен».

Было воскресенье. Случилось (не могло не случиться), что Макс подрался (не мог не подраться), кажется, так совпало (не бывает совпадений), из-за мелочи (нет ничего незначительного). Сын одной из не примечательных ничем, кроме своей обыденности, соседок назвал его уголовником, что было, по сути, правдой, и Макс даже драться не хотел, но сын соседки тоже не мог поступить иначе. Он был ничем не хуже директора архива, который после всех процедур с опознанными телами и устроенными им самим поминками сгорел даже не от похмелья, а от пожара, сгорел вместе с архивом. У него, у этого соседа, тоже есть прошлое, настоящее и будущее, которые требуют, чтобы он сделал все, чтобы быть избитым.

Соседка пришла к Максу домой и сказала его матери, мол, ваш сын снова вернется туда, откуда пришел, только теперь на гораздо больший срок – и она постарается, чтобы это случилось как можно скорее. Макса эта мысль не задела, а обрадовала. Он даже подумал о том, что это, возможно, то, что он должен услышать от судьбы (но не был уверен, потому что язва внутри говорила обратное). И судьба действительно приготовила ему совсем другое, сразу после того как он пошел в магазин, через ту самую дорогу, где его деда-алкоголика по отцу размозжило такси, когда тот шел в тот же магазин, что теперь Макс, и за тем же, за чем и Макс, но не смог взять по причине своей смерти то, что Макс взять смог. Макс пошел в гараж, где стояла машина его друга, сел в нее, выпил содержимое того, что купил в магазине через дорогу, и поехал в «Сказку». Он встретился с Джонни, и говорил с ней не больше пятнадцати минут, и сказал ей то, чего не мог сказать раньше.

И Макс услышал, что приготовила ему судьба, а потом снова сел за руль и поехал туда, где утром следующего дня его в изувеченной машине нашел сначала водитель «поливалки», оказавшийся отцом избитого соседа. Он решил, что так Максу и надо, но и мало ли, подумают, будто у него есть мотив к убийству, поэтому поехал поливать еще три улицы водой от греха подальше. Потом Макса нашел кто-то, кто сообщил. И это сообщение, разными словами и фразами, сначала от кого-то в полицию, потом от полиции в cкорую, от скорой в морг, снова от полиции участковому и от участкового соседке (которая уже знала от мужа, он заезжал на обед, но сделала вид, что не знает), потому что участковый встретил ее раньше, а уж потом от участкового к Андрею, вернее к его матери. Андрей просто услышал, как это сообщение от «Здесь авария, вы можете кого-нибудь прислать?..» превратилось в «Максим Константинович найден мертвым, разбился на машине. Вы не знаете, кому она принадлежала?»

– Может ли человек, – рассуждал Настоятель много лет спустя, – быть убит или погибнуть от одной фразы, если ни сам он, ни эта фраза не имеют прошлого, настоящего и будущего? Если не были бы сказаны тысячи фраз до нее и не будут сказаны тысячи после? – И отвечал: – Не может.

– Не может, – говорил и Андрей.

Но Настоятель и Андрей – это одно, а мать Макса – другое. Тогда она не знала ответа и потому начала его искать, вооружившись версией убийства. Даже заключение полиции о том, что Максим Константинович находился в алкогольном опьянении и вылетел в кювет, не справившись с управлением, ее не устраивала. Но, надо сказать, эта версия и не была верной.

Мать проводила собственное расследование гибели Макса, в котором, как в самом запутанном деле, не было свидетелей, отпечатков пальцев, никаких других следов присутствия убийцы. Но она не верила, что он мог просто взять и разбиться на машине, просто не справиться с управлением, просто быть в алкогольном опьянении. Это же был ее сын, а не письменное заключение полиции. И она была права, только еще не знала почему. Она допрашивала друзей Макса, пыталась восстановить события секунду за секундой, но всегда спотыкалась обо что-то невидимое и начинала сначала. Она призывала на помощь всю свою логику, но всегда не хватало одного элемента, одного звена цепи, которое бы соединило все вместе. Она почти дошла до исступления в своих поисках, в бесконечном проворачивании барабана времени и этих последних часов его жизни, пока наконец не стала искать улики там, где они были.

Саша поехала в «Сказку» поговорить с Настоятелем и сообщить ему о смерти Макса и узнала, что в тот вечер Макс приезжал к Джонни. Она начала трясти ее, тонкую, светловолосую, трясти, как куст, выбивая из нее молитвами ответ на вопрос: зачем он приезжал? Джонни еще не знала, что она виновата, она рыдала сама и, конечно, рассказала Саше все, минута за минутой, и наконец вспомнила, что сказала Максу сразу после того, как он признался, что любит ее, попытался обнять, но она оттолкнула его, оттолкнула без злобы, без умысла и сказала ему смертоносную фразу легко, без всякого намерения, может быть даже с игривой улыбкой. Она сказала фразу, которая сама по себе не может убить человека, если только у него нет прошлого, настоящего и будущего. Она сказала: «Ты такой же, как твой отец!»

И как только она ее сказала, Макс будто увидел, услышал, как проломился череп рыжего рудокопа, полетели в шахту двадцать четыре жизни, истыканные штыками и оглушенные прикладами, полились молитвы сквозь грохот бомб и дым, сошел с ума и был застрелен Середников, затем Рябов, его дед Сережа прыгнул на баркас, зарылся в руду и провел так ночь и еще день, пока его, полуживого, не достал один из докеров и не отвез в «Лесную сказку». Макс увидел, как мать встретила мужа, как из кресла смотрел на него брат-калека, изувеченный ссорами родителей, а потом на него смотрела Джонни с мороженым в руках – и надежда, что его примут, несмотря на то что он «как папа», угасла. Он увидел, как отец ударил мать, потом разбил стекло серванта и ушел, оставив после себя ковер с багровым пятном и звенящее эхо, которое отскочило от стен и понеслось на четырнадцать поколений назад и обратно и теперь звучало в его голове непрестанно. Перед глазами стояла улыбка Джонни, будто она смеялась над ним. Он видел все это и чувствовал до тех пор, пока не схватился за руль и не повернул машину в кювет.

Могла ли Джонни сказать что-то другое? «Нет», – говорит Настоятель. Знала ли она в тот момент, что произносит запретную фразу, код, запускающий машину смерти? «Нет», – говорит Настоятель. Виновата ли она в том, что сделала? «Нет», – говорит Настоятель. И говорит дальше, стоя у ямы два на полтора, в которую уже опущен заколоченный гроб в красном бархате: «Можно было бы сказать, что смерть Макса – это случайность или стечение обстоятельств, можно было бы даже сказать, что смерть Макса – это самоубийство, но вернее было бы сказать, что смерть Макса – это убийство отца, которое он никогда бы не совершил в действительности, но которое он совершил в себе. Вот что он сделал. Он убил того, кто пожирал его изнутри, кто отравлял его существование. Он прекратил то, что требовали от него прекратить прошлое, настоящее и будущее. Поэтому смерть Макса – это его освобождение!»

Речь была хорошей. Но одно дело – Настоятель, а другое – мать. Ее рассудок не мог вместить в себя того, что произошло, и она начала его терять. И уже через две недели снова лежала обескровленная, в бреду. Снова приехала Наковальня и снова ухаживала за ней и за Андреем. Но только теперь ничем не примечательные соседки знали наверняка, чем все закончится.

Еще через неделю ее кожа стала расходиться в разные стороны от небольшого усилия, как старая простыня. По ночам Саша кричала от боли. Наковальня колола ее обезболивающими, расходуя недельный запас в два дня.

Андрей просил Наковальню класть его рядом с ней. Он лежал, смотрел на нее, как когда-то она смотрела на него, как будто хотел вернуть ей то, что она дала ему, пока она еще не ушла. Будто он мог облегчить ее страдания одним лишь взглядом, в который вкладывал все свои силы, мысли, молитвы. Иногда боль возвращала ей рассудок, она поворачивала голову к Андрею и криво улыбалась, но ее губы лопались от напряжения и сквозь трещины сочилась кровь. В эти моменты у Андрея появлялась надежда, он начинал верить в то, что его взгляд все еще может исцелить ее. Но уже через мгновение она снова впадала в забытье.

У Андрея было только одно занятие: он прислушивался к ее дыханию и ждал, когда она наберется сил, чтобы повернуться к нему. Все, чего он хотел, – это встретиться с ней взглядом хоть ненадолго. Но с каждым разом ее взгляд тускнел, она перестала улыбаться и даже замечать его, и если поворачивалась, то смотрела мимо него, сквозь него. Он слышал, как рвется плоть в ее пересохшем горле. Как лопаются ее органы. И тогда он стал молиться о другом. О том, чтобы она поскорее умерла.

Он не винил Джонни, он уже тогда верил Настоятелю, слова которого казались ему настоящими. А потому, когда мать начинала затихать, не испытывал отчаяния и страха, а думал о том, что и она освободится, о том, что она тоже находится в прошлом, настоящем и будущем и она тоже не могла поступить иначе.

Андрей понял, что мать умерла. Понял сквозь липкий сон, по потокам холодного воздуха из прихожей, движению дверей, по беспрестанному шарканью чьих-то ног в ее комнате, по приглушенным неразборчивым разговорам, всхлипываниям, гулу, который доносился с лестничной клетки (входная дверь была открыта). Все эти звуки врывались в его сон, становились его частью, а то и разбивали вдребезги своей реальностью сладость и негу. Кто-то заботливо прикрыл дверь в комнату. Стали разговаривать громче. Вероятно, было четыре или пять утра – слишком рано, чтобы знать, что случилось.

Андрей попытался вернуться в свои видения, но они дробились, мерцали, теряли смысл, мелькали неясными ошметками, распадались на отдельные неуловимые картинки, которые уже стало невозможным собрать воедино.

Он проваливался в уже другой сон, тяжелый, будто вязкой кашей замешанный на всех этих утренних звуках, болезненный, безликий, рваный, пустой, с привкусом железа во рту и тянущей болью в желудке. Затем очнулся, как от удара, и ему на мгновение показалось, что не было никаких дверей и шагов, и что мама тоже спит, и его поднимут, когда солнце взойдет, и он снова ляжет к ней, к ее высохшему, похожему на гнилую ветку телу – и так пройдет еще один день.

К нему вошла Наковальня, наклонилась над ним, и ее дыхание и запах (от нее самой еще пахло сном, подушками и кремом, которым она мазала лицо на ночь и который Андрей не любил) окончательно разбудили его своей реальностью. Он почувствовал ее взгляд, но притворился спящим. Слишком рано, чтобы знать. Она поймет. Слишком рано. Всего четыре или пять утра. Она молча смотрела на него, а он слушал ее. Слушал, как работает ее кишечник, как она сглатывает слюну и сдерживается, чтобы не зарыдать и не выплеснуть свою боль на него.

Он знал, что и она слушает его и даже знает, что он не спит, потому что и сам слышит свое нервное и неровное дыхание. И он представил, как она говорит (или уже сказала-внушила): «Я знаю, что ты не спишь, но ты прав, слишком рано, чтобы получать такие новости, попытайся уснуть, пусть реальность, тяжелая и неизменная, подождет, она все равно успеет обрушиться на тебя и раздавить, изменить твою жизнь навсегда, но сейчас в моей власти дать тебе отсрочку, и я даю ее тебе. Ты будешь готов принять это, когда сделаешь вид, что проснулся».

Она постояла над Андреем несколько секунд или даже вечность, потому что, как ему показалось, за это время он успел несколько раз провалиться в сон и вернуться обратно, и когда вернулся окончательно, Наковальни уже не было в комнате.

Электрический теплый свет прихожей сочился сквозь стекло двери и таял в холодном марганце, наполнявшем комнату. Андрей представил, как мать лежит сейчас за стенкой, в самом центре широкой кровати, которой хватало даже на четверых, той самой кровати, в которой они вместе с ней, и братом, и, кажется, даже отцом валялись по выходным, нежились, как называла это мать, в объятиях друг друга. Она осыпала их гроздьями поцелуев, двух своих сыновей, гроздьями горячих и влажных поцелуев, и брат смеялся. Пахло чистым бельем, и теплое солнце падало на обои, узоры которых замирали в своих замысловатых линиях и не решались нарушить утреннюю негу этих троих (или четверых). А теперь она там одна, высохшая, тонкая, как складка одеяла, совсем не похожая на себя, в кругу людей, которые по какой-то причине изображают горе, или вынуждены его изображать, или искренне верят, что чувствуют его, но на самом деле подчинены даже не страху перед неизведанным, не безмолвию перед смертью, не сочувствию к тому, кто еще вчера обладал этим телом, а подчинены внутреннему инстинкту оплакивать собственное бессилие перед тем, что случилось и когда-то случится с ними. И все, что им остается, – это попытаться упорядочить то, что они могут, распределить обязанности между собой, заказать гроб и катафалк, венки, цветы, обмыть, одеть. Все это ему знакомо. Все это уже было. И потом, когда они придут сюда, они захотят увидеть его бессилие и немощь – и это вдвойне паршиво, потому что одно дело видеть немощь и бессилие в его теле (что видно даже без всякого желания разглядеть), но совсем другое, когда они захотят заглянуть в душу и увидеть их там, будут смотреть в его глаза, думал он, чтобы убедиться, что он уничтожен до конца, будут любопытствовать, как это бывает, когда ты, парализованный и немой, теряешь последнего родного человека, который заботился о тебе. Она бы не хотела этого. Но она не сможет ничего сделать. Будет лежать складкой на широченной кровати для четверых, безмолвная и успокоенная. Да, успокоенная. Он тоже чувствовал этот покой.

Ее смертью они освободили друг друга. Он, оставшись здесь, освободил ее от бесконечных о нем забот, переживаний, молитв и – самое главное – вины за него, которая медленно лишала ее сил, истончала ее, как неспокойная волна истончает песчаную косу, вымывая песчинку за песчинкой. А она, оставив под одеялом свое тело, похожее теперь на шкуру змеи, ненужную, обветшалую, истрепанную оболочку, которую, кажется, возьми в руки, и она рассыплется в пыль, освободила его от своих бесконечных переживаний, безудержной и отчаянной опеки, освободила его от своей вины за смерть Макса. Последнее она никогда не высказывала вслух, но вина соединяла в терпкое облако судорожную опеку и патологические переживания и нависала над всеми ними. И что еще важнее, мать освободила его от той вины, которую он чувствовал перед ней за свое рождение, как будто он без ее согласия и желания вторгся в ее жизнь и наполнил ее переживаниями и страхами. Да, он не мог выразить это своим немым телом и только жег себя ею изнутри, глядя, как мать изнемогает, обвиняя себя в его неполноценности.

Если бы он мог убедить ее в том, что она ни в чем не виновата и не обязана угнетать себя за его неподвижность. Но он не мог, она доходила до крайностей, и он чувствовал себя ее жертвой. Жертвой, исполненной бесконечной любви к своему мучителю, жертвой, которая взяла на себя всю вину за его деяния. И даже вчера, когда он еще не понял ее слов, как ему показалось, она продолжала чувствовать себя виноватой даже за то, что уходит и оставляет его. Как же она смотрела на него? Как на неудавшееся создание или плод греха, за который несут справедливое искупление, пусть даже длиною в целую жизнь, как на крест, который с радостью готовы облить кровью по пути на Голгофу, зная, что даже там не получить прощения. Она готова была и на это. Но если бы он мог убедить ее, что нет такого греха, из-за которого она взяла на себя это безнадежное и горестное восхождение… Но может, она и это поняла, когда говорила ему вчера: «Прости», а потом: «Я не должна была». Может, она поняла и просила прощения за то, что все эти годы обрушивала на него свою вину? Этого никто не узнает. Как же она смотрела на него? С любовью или сожалением? Они были так рядом вчера в ее глазах!

Комната стала серой. Будто темнота уплывала в сливную дыру и обнажала погребенные прежде под своей толщей и казавшиеся плоскими предметы, придавала им объем. Появилась геометрия. Большое темное пятно, угрожающе восстававшее прежде из пола в темноте, обрело черты фортепьяно, на котором и над которым были расставлены и развешаны фотографии предков. Вышел из темноты «Ремингтон № 10», стоявший на небольшой тумбе. Черный, еще почти невидимый, поблескивал синевой хромированных деталей, как далекие звезды. Андрей подумал, что хотел бы прикоснуться к нему, нажать на одну из клавиш, услышать щелчок, громкий, разрывающий тишину комнаты, одинокий и неизбежный, как точка.

Андрей смотрел на стоявшие рядом инструменты: один рождал музыку, второй – историю. Когда-то живые под гибкими пальцами его родичей, а теперь грузные, омертвевшие, далекие, чужие, словно незнакомцы. Казалось, со смертью матери разорвалась пуповина, питавшая их смыслом, жизнью и значимостью.

Бессмысленной и страшной показалась ему жизнь, в которой он мог надеяться только на зыбкую память и воображение, воспитанное на узорах обоев и том немногом, что он мог видеть, но к которой он не мог прикоснуться, не мог обнять и почувствовать. Мать ушла, а он так и не шепнул ей на ухо слова любви, не смог исторгнуть из своего тела ни единого звука. С этой мыслью в него просочилось что-то горькое, уселось на языке, потянулось рукой к желудку и вывернуло его наружу. Вот и все, подумал он. Вот и все, повторили траурные карточки мертвых предков. Существует ли дальше? Существую ли я в этом дальше?

Возможен ли предел мыслей? Их остановка, оцепенение? Если да, то именно это случилось с Андреем в следующий момент. Вся работа его мозга, вся его сила была направлена лишь на то, чтобы билось его сердце, а желудок, сокращаемый нервами, будто ударами плети, послушно выплевывал наружу свое содержимое, принимая на себя весь ужас, который испытывал Андрей.

Еще несколько минут провел он в отупении, пока через едкую кислоту собственной блевотины не услышал запах машинного масла и слегка горьковатых чернил «Ремингтона». Перед ним снова закружились воспоминания и образы, сквозь которые он увидел отца. А ведь он еще жив, подумал Андрей, мой отец. Он где-то жив. По неисповедимой небесной логике. По своему жадному умению вгрызаться, паразитировать, всасываться в эту жизнь, пить ее соки похмельным ртом, окруженным ядовитой щетиной. Жив, снедаемый огромным червем совести, – так хотелось думать. Где-то лежит или сидит, трет лодыжки, освобожденный ее смертью от наказания, как ему кажется. И когда он узнает, а он ведь обязательно узнает, ведь он ждет своего освобождения, как узник, молится ее смерти, как помилованию, и он узнает, вздохнет с облегчением, даже улыбнется улыбкой освобожденного смертника. Ведь теперь ему некуда спешить, потому что в своей прогнившей камере, которую он воздвиг себе сам, он пережил единственного возможного обвинителя на этой земле, смиренно и с любовью принимавшего все его истязания. И теперь освобождение не обжалуют, не продлят, не подсунут судье новые факты. Теперь он успокоится.

Или, может быть, нет? Может, ему не даст покоя и мое существование? Вспомнит ли он обо мне, немом свидетеле его измен, преступлений и убийств? Тех, о которых не знает никто, кроме меня. Только он знает, что я знаю, только он видел, что я видел. И даже если понимает, что я ничего не могу сделать, – непременно вспомнит. Значит, не конец. Значит, и мне придется жить хотя бы для того, чтобы и он жил в этом аду вместе со мной – немым напоминаем его преступлений, памятником его безумию.

Вот и все. Теперь не нужно притворяться, можно входить и объявлять о том, что она умерла. Я готов.

Четыре дня спустя, когда все закончилось, когда все было исполнено в соответствии с тем, как должно быть исполнено, судя по тому, что угрюмые лица родственников и соседей вдруг стали просветленными и успокоенными, будто перенесли все муки смерти за покойницу и при этом сохранили непроницаемый траурный вид, можно было с облечением вздохнуть.

Обрядили ее как должно, заказали гроб, какой нужно, организовали все как подобает – и оплакали в меру, и помянули хорошо, и место для захоронения выбили удачно: пришлось расширить, перенести оградку, заплатили, конечно, кому следует. Зато теперь будут рядом, это главное, мать и сын, лежать вместе. Пока поставят крест из тесаных досок, а на будущий, а может еще через год закажут камень, лучше белый и по краям не ограненный, как бы говорящий о несовершенстве этого мира. Надо будет только придумать пару строк для плиты, что-то вроде «она была…» или «мы помним…», сейчас ничего не приходит в голову, но придет (садитесь здесь). Слишком много всего и неожиданно свалилось, и хорошо, что там хватит еще места и для второго сына, не дай бог, конечно (кровать для троих или даже четверых), а пока можно что-то посадить: цветы, розы, кусты роз. Она любила розы, нет, лучше дерево, чтобы укрывало их тенью (одеяло для троих или даже четверых). Надо будет еще раз взглянуть, осталось лишь отвезти ее туда (долго он возится с коляской). Жаль, что не заказали музыку, она была достойным человеком, хватит и наших молитв, нашего траура, музыка – слишком пошло, слишком громко, ей бы не понравилось, она была скромной, если бы без труб (мужчины, помогите с коляской водителю), что-то тихое, как будто музыка звучит издалека, но они так не умеют, дуют в свои тазы, бьют в тарелки на всю зарплату, но и священника не будет, ведь она была Свидетелем. Тетка хотела священника, у них там черт ногу сломит, кто главный, кто нет, тот, что в «Лесной сказке», – кажется, он и не старик, в общем-то, но, кажется, и не ходит. Ходит-ходит, только они сами к нему наведываются, словно паломники. Приезжал он на похороны Макса, долговязый, статный такой (поставьте здесь коляску-то), они там развлекают весь пансионат, жертвуют, хорошее дело. Она была с ним знакома, поддержал он ее, говорит хорошо (так не разложишь, гроб, что ли, двигать), она там и жила как-то несколько месяцев, когда болела, ухаживал он за ней, хорошие люди, хоть и странные, ничего не разберешь у этих Свидетелей, не от мира сего, слишком добрые (на руки его, что ли, брать, не разложить коляску-то), как будто камень за пазухой, либо юродивые, либо шпионы (хи-хи), но про Сашу такого не скажешь, а других мы особо и не знали. Да вот они, нормальные, не знаю, меня все это пугает (вытаскиваем обратно, зря старались, не разложишь), а она никогда не навязывала, не говорила, не проповедовала, не вербовала (хи-хи), не пугала, да и какая разница, кто будет молиться о ее душе, если это искренне, вы молитесь, например? (Гроб, что ли, двигать?) У меня хороший знакомый на кладбище, присмотрит (вытаскивай! куда его, пусть остается), они хотели и без креста, но сестра настояла, крещеная, они и не сопротивлялись, хорошие ребята, безобидные, говорят, понесут гроб, знаете, если гроб упадет – не к добру, есть такая примета (что значит – остается? как же мать не проводить? – так некуда ставить его, какие идеи?). Что может случиться? Все самое страшное уже случилось, но бедный парень, кто теперь за ним присмотрит? (Так что, не поедет он? – ну куда городить, выше крыши?) Она просила отправить его туда, к Настоятелю, или как он у них там называется, к старикам, но это не одно и то же. Он калека, молодой среди стариков, это странно, а разве есть варианты? Там полный пансион зато: кормят, поят, ухаживают, к тому же ее отец там похоронен, в «Сказке» (не проводит мальчишка мать). Его тетка разве не присмотрит за ним? У самой семеро по лавкам, она хотела в приют для таких, но они настояли, как мать хотела. Свидетели? Одна из Свидетелей, та, видите, мужичка с лицом в форме наковальни, она и говорила с предводителем, или как его там, вожаком (хи-хи). Грустно, когда такое случается (в последний путь не проводить – грех, кто на себя возьмет? я возьму, только поехали), иногда думаешь, слава тебе, Господи, что не со мной. Не накаркайте, тьфу-тьфу-тьфу, через левое, через правое, детям бы счастья, а мы, что мы, зеркала закрыли, ногами вперед, жизнь продолжается, продолжается – и без нас продолжится, когда-нибудь и мы так. Не плачьте. Нет, нет, что-то попало просто, посмотри, в левом глазу (долго он будет возиться еще с этой коляской? не затащить, не вытащить, может, и не надо Андрею никуда ехать? Так его не спросишь). Все? Нет, не все, посмотри получше, мелкая, должно быть, соринка попала.

Рыжий «пазик» был приспособлен под катафалк. В проходе между рядами сидений стоял гроб, в борта которого пассажиры упирались коленями. Она лежала, тонкая, как ветка, оторвавшаяся от дерева, с иссохшей улыбкой, смиренно слушающая перешептывания. Грузный водитель, обливаясь потом и беззвучно ругаясь губами, вытаскивал из двери коляску Андрея.

Андрей поймал себя на мысли, что всю свою жизнь он так же, как и сейчас, смотрел на все, что происходит вокруг него, с тупым и безучастным ожиданием, как соглядатай, спрятанный за портретом с вырезанными глазами, смотрит на муравейник, пусть оживленный, бурный, но не имеющий к нему никакого отношения. Все эти годы он ждал того, что должно было произойти, но не происходило. Он сам не знал, не понимал, чего именно ждет, не мог поторопить это, но все же каждое утро он словно вдыхал это ожидание. Оно пробуждало в нем чувства, давало надежду, пусть тупую, оскопленную, иногда пульсирующую страхом, иногда накатывающую волнами восторга, возбуждения или отчаяния. Будто какая-то мысль, какое-то знание витало вокруг него, и от невысказанности, неспособности понять, что именно витает, от неспособности сформулировать эту мысль его обжигало изнутри. Каждый его орган, каждую клетку тела, даже ту, которую он не мог почувствовать физически, обжигало волной отчаяния, которая, откатываясь, оставляла надежду. Если бы он только мог знать, чего он ждет столько лет под своей непроницаемой маской. Если бы хоть кто-то знал, что происходит в этом окаменелом теле, которое невидимо горело, как кусок урана. Он не чувствовал прикосновений, не мог двинуться из-за своего тайного портрета, не мог произнести ни слова, чтобы не выдать себя, он смиренно ждал.

Теперь, когда у него не осталось ни матери, ни брата, а только отец – где-то там, неизвестно где (сидит, или лежит, или трет лодыжки), теперь, когда сам Андрей окончательно опустошен годами бессмысленных наблюдений, теперь, когда с ним случилось, кажется, все, что может случиться с человеком (если он только может это вынести), надежда вспыхнула в нем с новой силой. Его волновало чувство того, что ожидаемое приближается. Как после глубокого падения бывает взлет, как к человеку, напившемуся горя и отчаяния, вдруг приходят нежданное облегчение и помощь, так к нему, когда он глядел вслед уходящему автобусу с телом матери, снова вернулась надежда. Но он все еще не мог понять на что. В нем будто боролись знания с воспоминаниями. То, что он пережил и помнил, слишком истончилось, как кошмарный сон после нескольких часов пробуждения, казалось далеким и нелепым, а может и вообще несуществующим. А то, что он знал, было слишком ужасно, чтобы верить в его правдивость. Как будто прошлое ушло вместе с матерью и Максом, а страшные воспоминания оказались эфиром.

Я ведь не знаю его, думал он, совсем не знаю его. Но теперь я буду ждать. Пусть придет, убьет меня, своего последнего свидетеля, или расскажет правду, оправдает себя или… или мне придется прийти к нему самому.

Несколько дней спустя Андрей ехал в «Лесную сказку».

Джонни вышла из гостиницы, подошла к парапету набережной и взглянула наверх, пытаясь угадать на стеклянном полотне здания окно их с Андреем комнаты. Нашла. Оно было единственным открытым на последнем этаже, но Андрея в нем не было видно. Видит ли он ее оттуда? Поймет ли, что происходит? Угадает ли, что она обманывает его? Из всех возможных адресов, которые они выписали из справочника еще неделю назад и где она могла найти его отца, она обошла уже все, причем безрезультатно. И вот уже второй день просто шатается по улицам города и заглядывает в лица прохожих. Это все, что ей осталось. Не может же она сказать Андрею, что все кончено.

Она и себе боялась в этом признаться. Ей и самой было жизненно необходимо увидеть этого человека. Ей, у которой никогда не было собственного отца, которая считала своим отцом Настоятеля, которая узнала, что он ее опекун, только когда ей исполнилось восемнадцать. Она чувствовала, что в этом поиске есть нечто важное и для нее, что отец Андрея может оказаться отражением ее отца и, если когда-нибудь ей придется отправиться на поиски своего, она уже будет вооружена опытом. Ей хотелось увидеть и услышать, что скажет и почувствует тот, кто оставил тебя. И еще одну мысль она прятала от себя: если Костя не захочет даже принять Андрея, даже вспомнить его, значит, это может случиться и с ней, – и тогда лучше не искать, не разочаровываться.

Когда Андрей сказал Джонни, что хочет найти отца, она вдохновилась его желанием и открыла для себя, что даже идея о том, что можно разыскать того, кого не видел много лет или вообще не знал, возможна. Она ведь никогда не думала об этом раньше. Может быть, потому, что у нее не было воспоминаний, которые стали для Андрея топливом, а было лишь неясное чувство, что отец существует. Даже не отец, а его тень, силуэт на обоях, растворенный в воздухе призрак. Но в этом поиске чужого отца вдруг проснулись и соединились все ее инстинкты: иметь своего, узнать его, быть с ним. Она вдруг поняла, что, хоть все, что есть у нее в жизни, она обрела благодаря Настоятелю – ее силы и вера – родное и привычное ей, оно все же остается насажденным извне, а сама она живет с чувством, будто кто-то посадил в нее чужие семена, которые не дают прорасти и вытянуться в стебли ее собственным.

Она не была разочарована, нет, но подозревала, что у нее могла быть и другая жизнь, что в ней спят, находятся в зачатке черты характера, о которых она не знает. И вот теперь, когда она ищет с Андреем его отца, что-то новое, неведомое ей проснулось внутри и начало вытягиваться. Может, этот город, в котором она была всего несколько раз по делам Настоятеля, а теперь прожила здесь неделю, сделал ее старше и больше. Она еще не могла сформулировать, как именно, но радовалась этому, наслаждаясь новыми границами. Всю свою жизнь она провела в «Сказке» среди стариков и Свидетелей, где не было даже ее сверстников, и когда появились сначала Андрей, а потом Макс, она открыла, что за пределами этого пансионата существует что-то еще. И потом, когда она стала задавать вопросы и когда Настоятель рассказал, что ее оставили на пороге, как куклу, она ощутила, что ей не хватает воздуха. Но теперь Джонни дышала полной грудью.

Она спрашивала себя, почему не хочет найти мать, и отвечала, что Настоятель дал ей ту заботу, какую может дать женщина. И потом, он всегда был с ней бережен, да, не ласков, не нежен, а именно бережен, как с чужой, очень дорогой даже не вещью, а даром, наследием, к которому нельзя прикоснуться, которое нельзя присвоить, его можно только хранить и оберегать для кого-то другого. Он никогда не смог бы стать ей отцом. Ее отец был сильнее, намного сильнее, и эту силу она чувствовала в себе. Но не осталось ничего, никаких документов, никаких примет, которые могли бы ей помочь найти его. Поэтому всякий раз, когда она шла, ехала по возможным адресам, где мог жить Костя, она всматривалась в мужчин, которых находила привлекательными, всматривалась грубо и нагло, выпрашивая их взгляда и внимания, и когда они, одолев смущение, повиновались и отвечали, она пыталась понять, мог бы тот или этот быть ее отцом. Но все они оказывались слабаками: снова смущались, прятали взгляды, избегали ее. И когда она приходила в квартиры, в которых мог жить Костя, то и там, если открывали мужчины, долго смотрела на них, не оставляя надежды угадать отца. Она ждала, что ее окликнут, но вместе с тем и боялась этого: кто мог узнать ее, спрятанную под толстовкой, похожую на мальчишку? Желая всем своим сердцем быть вновь обретенной чьей-то дочерью, она зачем-то пряталась в мешковатой одежде.

Если бы ее отец, говорила она себе, поступил с ней так же, как отец Андрея поступил с ним, с его братом и матерью, она бы все равно любила его. Она ведь любит его теперь, когда знает, что он ее бросил, оставил. Она ведь находит для него множество оправданий и обвиняет только свою мать, которую не знает и даже не чувствует. Она представляет варианты развития событий, где всегда виновата мать, а отец, кем бы он ни был, случайным любовником или насильником, но чаще любовником или мужем, становится жертвой ее неуемного самолюбия. Ведь это мать оставила ее. Неважно как, у него на руках ли, и он вынужден был подкинуть ее в «Сказку», сама ли подкинула ее, но все же она, мать, сделала это первой.

Мой отец, воображала Джонни, живет, снедаемый чувством вины за то, что позволил матери бросить меня, он вернулся тогда, а Настоятель уже забрал сверток. Ведь если она чувствует, что он нужен ей, значит, и он чувствует то же самое, не может быть ничего логичнее этой мысли. Если следовать ей, тогда и отец Андрея тоже должен желать с ним встречи. Не может же человек просто жить, зная, что у него есть сын или дочь, говорят, когда людям отнимают руку или ногу, они продолжают чувствовать ее всю жизнь, будто она еще на месте, чувствуют каждый палец, каждый сустав и даже боль в несуществующей конечности. С отцами должно быть так же, они, зная, что у них есть дети, чувствуют их боли и переживания, может даже принимают их за свое плохое настроение или подменяют это чувство давлением из-за плохой погоды. Она верит, что с отцом Андрея просто что-то произошло, какой-то надлом, он тоже хочет быть рядом с сыном, но почему-то не может, слишком много условностей, слишком много всего, чего она не знает, не понимает.

Джонни не знала, куда идти. Она стояла, опершись на парапет, и глядела на пристань. Мимо нее шли рабочие, выстраивались в очередь к кассе, угрюмо покупали билеты, спускались на небольшой понтон на реке и усаживались в катер. Он отходил, подходил другой, и вереница рабочих и катеров шла по кругу, не заканчивалась. Катера плыли на другой берег, где находился завод. Простые мужчины, думала Джонни, глядя на рабочих с простыми, уставшими лицами.

Мужчины молчали, курили, ожидая отправления. И ее вдруг осенило: отец Андрея работал на заводе. Она поняла, что ей нужно туда, с этими мужчинами. Она сможет найти его там. Даже если там тысячи трудяг, вряд ли среди них найдется больше однофамильцев, чем в целом городе. Джонни побежала к кассе и купила билет.

Катер был битком. Джонни протискивалась в поисках места, вдыхая кислый запах пота, перегара, табака и копоти. Она забралась на самый нос катера и стала смотреть на работяг сверху. Они сидели на узких, деревянных, кое-как приделанных к бортам досках, отполированных задницами и временем, прижавшись друг к другу плечами. У каждого из них есть дети, думала Джонни, и все они, должно быть, счастливы, и все они, должно быть, хорошие отцы.

Катер тронулся, быстро набрал скорость и теперь несся, задрав нос, который разрезал волны и окатывал Джонни брызгами. Ей стало весело. Но лица мужчин были по-прежнему черны и угрюмы. Ни брызги, ни утреннее солнце, которое будто зажигало их в полете, не радовали работяг. Все до единого молчали, то ли потому, что двигатель работал слишком громко, лишая их возможности слышать друг друга, то ли потому, что они все еще дремали, оставаясь мыслями в своих кроватях, в объятиях родных.

Джонни заметила, что работяги изредка поглядывают на нее, но не так, как она, открыто и прямо, а не выдавая своего интереса, недоверчиво и даже брезгливо. Она почувствовала себя неловко, будто нарушила утренний ритуал, в котором участвуют только мужчины, почувствовала себя лишней, закурила и стала смело отвечать им взглядом: я своя, я с вами, я вас понимаю. Но они не выспались, они устали, их интерес к ней угас, они снова уставились в пол и погрузились в утреннюю дрему, пока еще есть на нее время, пока катер укачивает их. Джонни подумала, что среди них нет ее отца. И быть не может. Слишком далеки все эти люди от портрета, который она себе нарисовала.

Она стала выискивать отца Андрея. Она помнила его с тех пор, как он приезжал в «Сказку», и была уверена, что узнает его сразу, ведь не может измениться человек до неузнаваемости, в нем всегда остается что-то постоянное, черты, по которым можно понять, как он выглядел даже в младенчестве. Глядя на стариков в «Сказке», она часто представляла их детьми, стоило только мысленно разгладить их морщины, ведь они и вели себя так же: капризничали, требовали внимания и помощи. Но он еще не старик, ему, как и ее отцу, примерно сорок пять.

Джонни заметила в толпе мужчину, который напугал ее своим видом. Его лицо было полностью обожжено, будто стянуто страшной маской из кожи и бугров. Его голова была спрятана под кепкой, но видно было, что ожог уходит под нее и еще вниз, под ворот светлой рубашки. Они встретились взглядами. Он поднял руку и поправил кепку, и она увидела, что и руки его обожжены. От кистей под рукава уходили те же шрамы, что и на лице, натянутые, готовые лопнуть от прикосновения, они, казалось, мешали ему свободно двигаться. Ей стало не по себе. Она подумала о том, что человек этот, должно быть, хороший, потому что страдают только те, кто этого достоин. Как Андрей, как Макс, как она.

Катер подошел к небольшому пирсу, и рабочие, не дожидаясь, пока на тумбу накинут швартовые, начали спрыгивать. Берег реки был спрятан высоким ивняком, через который тропинка пролегала от пирса и упиралась в проселочную дорогу. На ней стояло несколько автобусов. Следом за первым катером подошел второй, затем третий, и уже целая толпа текла к автобусам. Рабочие шумно набивались в них, чтобы ехать на завод. Джонни несло людским течением. Она неожиданно для себя оказалась в тесном проходе автобуса и не могла шевельнуться, удерживаемая со всех сторон горячими телами. Один из рабочих уступил ей место, она села, прижалась лбом к стеклу и смотрела, как те, кто не влез, курили и оживленно болтали в ожидании следующего рейса. Она снова увидела того, в шрамах от ожога, он смотрел прямо на нее. Автобус тронулся, а он так и смотрел, провожая ее взглядом. Она подумала, что, если бы он оказался ее отцом, она смогла бы полюбить и его маску.

Тот, что уступил Джонни место, стал расспрашивать ее, куда она едет. Она сказала, что к отцу, на работу, выдумала, что ей нужно срочно с ним повидаться: он кое-что забыл, а это очень ему нужно, но только она не знает, как его найти. Мужчина спросил, как зовут отца, и сказал, что поможет ей, нужно только взять пропуск в бюро, там знают, в каком цехе искать, а уж он ее проводит.

Они вышли из автобуса. Толпа поспешила через проходную, рядом с которой стоял вагончик бюро пропусков. Джонни не пришлось ничего говорить, мужчина все сделал сам, она только наблюдала, пока ждала его, как подъезжают автобусы с новыми и новыми партиями рабочих и как их бурлящая масса вливается в узкие двери проходных и растекается по заводу.

После проходной Джонни с попутчиком снова сели в автобус, который повез их через завод. Они подъехали к высокому глухому зданию из красного кирпича, опоясанному трубами. Вошли в ворота, прошли по коридору и оказались в большом холле, который, видимо, был комнатой отдыха для рабочих. Одна сторона по периметру была уставлена шкафчиками, где переодевались рабочие, на другой стороне стояли столы и стулья, несколько диванов, теннисный стол и буфет. Мужчина попросил ее подождать, а сам скрылся за дверью, ведущей в ангар.

Джонни села на стул и услышала, как бьется ее сердце. Она не знала, что скажет Косте, – наверное, что приехала сюда с Андреем и он хочет увидеться. Что будет дальше – неясно, она оказалась не готова к этой встрече. Ее отрепетированной речью было (когда ей открывали двери квартир) «здесь ли живет тот-то и тот-то?». И все эти дни, пока она искала его, она готова была только к ответу, что ошиблась адресом. Бывало, что ее спрашивали, зачем он ей нужен, и она отвечала, что надо. Дальше разговор никогда не заходил. А теперь, когда она точно знает, что нашла его, ведь ей выдали пропуск, значит, он наверняка здесь, они не могут ошибиться там, в своем бюро, теперь она не знает, что скажет ему, и уж тем более не знает, что он ей ответит. Все ее воображение, когда-то подсказывавшее, что он будет рад тому, что сын хочет его увидеть, вдруг перестало ей отвечать. А вдруг он ее не вспомнит? Слишком много времени прошло. Да и кем она была для него? Обычная девчонка, мужчины не обращают внимания на обычных девчонок. И она решила, что единственный способ остановить волнение – это скорее увидеть его. Она вскочила со стула и вошла в ангар.

Работы еще не начались. Ангар был темным, мертвым и оттого казался дырой, бесконечно длинной шахтой. Лишь несколько подвесных фонарей выхватывали из темноты ее куски. Джонни заметила своего провожатого. Он беседовал с мужчиной, но она не могла его разглядеть – оба были в сотне метров от нее. Рядом с ними над полом нависала огромная печь, но она не горела, а застыла в воздухе безжизненной глыбой. Джонни двинулась к мужчинам. Провожатый стоял спиной и заслонял собеседника. Когда он взмахнул рукой, Джонни вдруг увидела манжет светлой рубашки – он прятал шрамы ожогов, ускользающих под него, словно змеи. Мужчина почувствовал ее и выглянул из-за спины провожатого. Это был он, тот обожженный, тот, что смотрел на нее. Он кивнул, и провожатый ушел, оставив их вдвоем.

Она смотрела на Костю, он на нее. Они молчали так долго, что она смогла разглядеть его лучше. Лицо было обожжено настолько, что не хватало кончика носа и правого уха. Нос открывался двумя черными дырами. Не осталось и следа от прежнего лица, лишь небольшая полоска гладкой кожи на лбу, перед тем местом, где обычно начинают расти волосы. Обожженные веки, казалось, не держали глаз, из-за чего те были навыкате. Моргал он, ей казалось, с большим усилием. Голова тоже была обожжена, на ней не было волос, только небольшой клок слева, в остальных местах их щетина пробивалась сквозь корявые бугры, обтянутые ломтями красной кожи. Все лицо было искорежено, будто из него вырвали клочья мяса и наспех замазали пластилином. Она не верила своим глазам, теперь она не могла вспомнить его прежним.

Джонни сказала, что ошиблась, но Костя заговорил и остановил ее. Это был тот же голос, она узнала его, только теперь звучал он со свистом. Костя произносил слова медленно и шепелявил, будто натянутая кожа мешала до конца сомкнуть челюсть. Нужно было догадываться, прокручивать услышанное еще раз, чтобы понять его слова.

Костя сказал, что помнит Джонни, назвал ее по имени, которое она себе выдумала. Спросил, зачем она пришла, а она спросила: что с вами случилось? Он сказал, что если что-то с Андреем, то у него нет денег и ему сейчас не до этого. Она сказала, что дело не в деньгах и что с Андреем ничего не случилось, он здесь, в городе, и хочет повидаться. Он сказал, что вряд ли это возможно, он работает целыми сутками, его печь погасла – и теперь ему нужно запустить ее снова, и потом, о чем они могут говорить с Андреем, ему сказать нечего, а Андрей сказать ничего не может. Костя сунул руку в карман, нашарил там мелочь и протянул Джонни. Сказал: вот, купи себе мороженого и поезжайте обратно в «Сказку», это было плохой идеей приходить сюда. Но Джонни сказала, что Андрей может говорить, потому что умеет печатать на машинке и так общается.

Костя умолк. Смотрел на Джонни, а она не могла понять, о чем он думает, потому что невозможно понять, о чем думает человек, когда лицо его спрятано под маской. Он и сам, видимо, понимал, что его мыслей не угадаешь, поэтому не отводил от Джонни взгляда, смотрел смело и через минуту молчания сказал: что тебе нужно? Она сказала: чтобы вы встретились с Андреем. Он сказал: что вы задумали? Она сказала: с тех пор как погиб Максим, я все время думала, чем он может быть похож на вас, я ведь не особенно хорошо знала вас тогда, но мне казалось, что у вас может быть такая же большая душа, как у него, и если вы боитесь своего внешнего вида, то… Костя оборвал, крикнул: перестань нести свою цветочную чушь, убирайся отсюда, и если не можешь сама, тогда я позвоню твоему отцу Настоятелю, чтобы он приехал за вами! Она сказала: он мне не отец. А потом: я знаю, что вы заканчиваете в пять. Мы живем в городе, в гостинице у причала, куда приходят катера, и будем ждать вас там, на берегу, сегодня. Она развернулась и ушла.

Джонни неслась к проходной так быстро, как только могла. Проскочила через турникет, выбежала на проселочную дорогу и пустилась к пирсу. Бежала, пока не выбилась из сил, упала на траву, и из нее вырвался крик, крик отчаяния и ужаса, которые ей пришлось пережить. Она уткнулась в землю и заплакала.

Обратный катер был полупустым. Джонни ехала по реке, по берегам заросшей ивняком, и думала о том, стоит ли говорить Андрею, что она нашла его отца. Он знает, что это практически невозможно, но если так, если промолчать, продолжить обманывать его, то ей придется выдумывать и имитировать эти поиски еще очень долго. Она должна ему сказать. Но если она скажет ему и они будут стоять вечером там, на причале, и ждать его, а он не придет, сможет ускользнуть от них, это разочарует Андрея, убьет его. Она больше не хочет, чтобы то, что она говорит, убивало кого-то, хоть Настоятель и сказал ей, что она не виновата в смерти Макса, что она не знала, что говорит, не знала, что у фразы, которую она произнесла тогда, ночью, есть прошлое, настоящее и будущее.

Наш выбор, говорил ей Настоятель, всегда остается предопределенным. Но вопрос не в этом. Вопрос в том, каким человек приходит к этому выбору – побежденным своим телом или с победившей душой. Только вот сейчас она не знала точно, что именно в ней побеждает и одержит победу к тому моменту, когда она вернется в гостиницу.

Она вспомнила, как Макса привезли совсем маленького, а ей тогда уже было десять. Разве она могла относиться к нему иначе, разве могла принять его за кого-то большего, чем просто мальчика, который вырос у нее на глазах? Она любила его, только другой любовью, не так, как он хотел, хоть он повзрослел, вытянулся и стал мужчиной. Она не могла. А он требовал от нее этой любви, дрался каждый божий день, как будто угрожал не себе, а ей, но даже тогда она не могла. Она всегда знала, о чем он молчит, когда приходит, и молилась о том, чтобы он не сказал ей это, делала вид, что не понимает. Когда он пришел к ней перед той дракой с полицейским, перед тем как его посадили в тюрьму, был пьян и схватил ее за руку, а она боялась, что он решится сказать и ей придется ответить, что они просто друзья и не больше, а если она скажет это, то потеряет его – и неизвестно, что он сделает с собой или даже с ней, потому что он так отчаялся к тому времени, что она стала по-настоящему переживать и даже бояться его, но он держал ее за руку и в конце концов ничего не сказал, но поступил по-другому. Он потянул ее к себе, и она подалась за его рукой, не смея обидеть его чувства, а может просто испугавшись, что Макс может причинить ей боль, и она позволила ему там, в темноте, взять себя и сразу же пожалела, потому что это было еще хуже, чем сказать ему «мы просто друзья». Но она поняла это потом, когда сказала ему «уходи, ты получил что хотел» и даже ничего не добавила про друзей.

Теперь она точно знала, что в тот момент ее тело победило ее, потому что если бы победила душа, то он хоть и поступил бы так же, то есть прицепился к тому верзиле, а потом избил полицейского, она все же осталась бы с ним честна, и то, что он сделал, было бы, конечно, тем же самым, но как будто другим на вкус. Но она обманула своим телом, позволила тому, кто рос у нее на глазах, думала, что, соединившись с ним, она успокоит его, но все было наоборот: она погубила его. Сейчас благодаря Андрею она знает, что когда любишь кого-то и соединяешься с ним, то как будто берешь у него часть души, которая неразлучно с тобой, хочешь ты этого или нет. И с того вечера Макс стал носить эту ее часть души, но хотел полноты, что было невозможно, это мучило его, а она ненавидела себя, ведь если бы она этого не сделала, не струсила, не позволила ему тогда взять ее, он бы не пришел к ней второй раз в ту ночь, когда разбился, а она бы не сказала ему того, что сказала. А потом она опять смалодушничала, когда писала ему в тюрьму, посчитала, что может помочь ему, но дала ему еще одну надежду, которую сама же и похоронила в ту же проклятую ночь. Но разве могла она поступить иначе? Не могла.

Катер причалил к пирсу, остановился в тени гостиницы. Им нужно будет быть здесь в пять, чтобы не пропустить его, прийти пораньше. Джонни посмотрела на часы: двенадцать десять. Значит, у них есть еще пять часов. А у нее есть время, чтобы понять, что она должна сказать Андрею, а вернее понять, что побеждает: ее тело или душа.

Несколько месяцев назад Андрей сидел в комнате Настоятеля и тот говорил:

– Ты спрашиваешь меня, способна ли душа, которая обрела веру и стоит на пороге любви, на убийство? Да, способна по двум причинам. Первая – она снова сдалась телу. Так поступила Джонни, когда сказала Максу: «Ты такой же, как твой отец!» И вторая причина – душа преследует высшую цель, которая одна только и может оправдать убийство, но притом только если убийство это предопределено. Так поступил Макс, когда решил убить отца в себе.

Андрей спрашивал:

– Но насколько душа должна поддаться телу, чтобы совершить убийство?

Настоятель отвечал:

– Ровно настолько, насколько и возвыситься от него, чтобы стоять на пороге любви.

Андрей проснулся от грохота лифта. Он не понимал, сколько прошло времени: Джонни забрала часы. Солнце уже начинало клониться вниз, доставало до верхушек деревьев на противоположной стороне реки. Его жар остывал, а желтизна становилась уютной.

Он посмотрел на лист, который напечатал ночью, и перечитал его:

«Может ли человек радоваться жизни, если он прикован к коляске и не способен двигаться, если его брат погиб, убивая в себе отца, а мать сразила болезнь, если его отец оставил его? Может! Если этот человек знает про себя все, если он знает, что он принадлежит роду, который дал начало этому городу и поддерживал в нем жизнь, если он знает, что ему выпала честь продолжать этот род, каким бы немощным он кому-то ни казался, если он знает, что обладает силой и навыками, которые помогут ему сделать то, чего от него требуют прошлое настоящее и будущее. Я не могу говорить, но могу писать, я не могу двигаться, но способен мыслить, и в этом моя сила.

Я хочу, чтобы ты знал, что я презираю все, что в тебе есть. Я хочу, чтобы ты знал, что я помню каждый твой шаг, все твои преступления против нашей семьи, я знаю о том, что сделали твои предки, я знаю, что ты сам убил моего деда, когда толкнул его, я помню, как ты пытался убить и меня. Я хочу, чтобы ты знал, что я желаю твоей смерти, твоего исчезновения, что я не буду молиться о тебе, не буду вспоминать тебя, мне достаточно знать, что тебя не существует. И если бы я только мог, я бы сделал больше: я смыл бы с себя твою внешность, избавился от нее, выжег, уничтожил. Снял бы с себя, как грязную одежду, и бросил в костер!

Я хочу, чтобы ты знал, что я напечатал это своей рукой на машинке своих предков!»

Лифт гудел. Джонни вошла, подошла к машинке и написала: «Я нашла его, он будет здесь через час, пойдем прогуляемся». Она взяла его коляску и покатила к выходу.

Они вышли на набережную. Пахло свежестью и кленовой горечью. Катера привозили с дневной смены первые партии рабочих. Доморощенные спортсмены вышли на вечернюю пробежку и обегали, огибали рабочих, будто боялись к ним прикоснуться.

Джонни прикурила сигарету, дала затянуться Андрею и посмотрела на часы. Есть еще полчаса, и она покатила коляску вдоль парапета. Мимо них шли парочки и одинокие мужчины, и Джонни поймала себя на мысли, что она больше не смотрит на них, не выискивает своего отца. Она подумала, что так и должно было быть, теперь, когда она сделает шаг, который не может сделать Андрей, его будет достаточно, чтобы понять, что те, кого мы ищем и ждем, не придут, пока будут побеждены своим телом, своим страхом оторваться от него и последовать за душой. Прошлое, настоящее и будущее требуют от нас этой борьбы. Ее результат и есть наш единственный выбор. И теперь она сделала его, и она сделает так, что они встретятся.

Солнце опустилось за деревья, и они стали возвращаться к пирсу. Набережная неожиданно опустела. Когда они подошли к понтону, куда приставали катера с завода, рабочий накрывал их брезентом. Джонни спросила, когда приходит последний, и он сказал, что это и есть последний. Она оглядела набережную. Кости нигде не было видно.

Как только Джонни вышла из ангара, Костя сразу же отправился к бригадиру смены и пожаловался, что неважно себя чувствует. Его отпустили домой. Он вышел с завода, перебрался в город на катере и сел на автобус в «Лесную сказку». Когда он приехал туда, солнце уже пряталось за верхушками деревьев. Автобус останавливался напротив проходной, где сидел сторож, поэтому ему пришлось проехать на одну остановку дальше, а потом возвращаться назад. Он не пошел по дороге, решил срезать через лес и рассчитал, что если пойдет по прямой, обрезая ломоть поворота дороги, то упрется прямо в домик Настоятеля. Только бы он был дома. Нехорошо будет, если придется его дожидаться.

Он шел по зарослям в белых летних туфлях, белых брюках, в светлой рубашке с длинным рукавом и подумал, что нужно было переодеться, пожалел, что не взял с собой рабочие сапоги, потому что его туфли уже промокли, а брюки стали грязными. Но было поздно, не было времени возвращаться, придется их выбросить. Он подошел к забору «Сказки». Забор был довольно высокий. Костя подпрыгнул, зацепился руками за край, но подтянуться ему не удалось. Он огляделся по сторонам, как будто точно знал, что то, что ему нужно, лежит здесь, взял бревно, упер его одним концом в забор, а другим в основание ближайшего дерева, забрался по бревну, как по мостку, и посмотрел поверх бетонного края. Значит, он все правильно помнил – домик Настоятеля был прямо перед ним, угадывался, спрятанный деревьями и кустарником. Все тот же, с облупившейся штукатуркой, неказистый, уютный. Хотел бы он и сам провести свою старость в таком домике. Он оттолкнулся от бревна, подпрыгнул и вытянулся на руках, затем перекинул по одной ноге через забор и шумно рухнул на землю. Одна туфля отлетела в сторону, и порвалась брючина. Костя чертыхнулся, встал, поправил рубашку и поскакал на одной ноге за туфлей. Обувшись, пригнулся и стал пробираться к окнам дома.

Вход в домик находился с противоположной стороны, и у Кости была возможность осмотреть комнаты по кругу. Первое, что он увидел, – скромную кухоньку с переносной газовой плитой на деревянном столе в углу. На нем же железные кружки, несколько приборов. Над ними небольшой самодельный деревянный шкаф, на полу пара табуреток. Остальное пространство было заставлено хозяйственными предметами: метлами, лопатами, ведрами. Алюминиевый умывальник висел над облупившейся раковиной, в которой лежало несколько грязных тарелок. Подоконник был заставлен пыльной мелочовкой и горшками.

Он двинулся дальше. Это была спальня, и Настоятеля в ней тоже не было. Здесь все в порядке, подумал он, когда увидел аккуратно застеленную кровать и две голые тумбочки по краям. Ничего лишнего, линия переходит в линию, ровные углы – в квадраты. Он зашел за угол и оказался напротив гостиной. Настоятель сидел к нему спиной на диване. Перед Настоятелем по центру комнаты у стены стоял священный столб, в кармане которого курилось подношение. Костя обогнул домик еще раз и дернул дверь. Тонкая, она легко подалась, он медленно открыл ее и вошел. Пахло ладаном, как тогда, на службах, и еще стариком. Как же он ненавидит этот запах! Он на цыпочках прошел по комнатам, как будто хотел убедиться наверняка, что никого, кроме Настоятеля, нет, и только потом вошел в гостиную. Костя встал у Настоятеля за спиной и решил, что может просто взять и размозжить ему голову, но это было бы слишком – убить спящего человека, поэтому обогнул диван и встал перед Настоятелем. Оказалось, что тот не дремал, смотрел на Костю, будто знал о его присутствии с того самого момента, как он упал с забора.

– Я знаю тебя, – сказал Настоятель. – С этим лицом ты похож на себя больше, чем с прежним.

– А вы постарели.

– Ты боишься. Я слышу, как стучит твое сердце. Трудно себе представить, что человек, которого ты всю жизнь считал безнадежным калекой, оказался способным на многое, правда? Велик Господь! Ты хочешь спросить, что я знаю. Слишком много, чтобы ты мог спать спокойно. И я знаю все, что ты хочешь сказать мне, так что делай то, зачем пришел.

Костя взял диванную подушку и накрыл лицо Настоятеля. В конце концов он сам этого хотел. Костя постоял несколько минут, затем отнял подушку и поднес ухо ко рту старика. Убедился, что тот не дышит, и аккуратно положил подушку на место. Теперь нужно вернуться в город, к гостинице. Он снова перелез через забор, прошел по лесу до остановки и сел в автобус. В город он приехал в пять пятнадцать. Он испугался, что не застанет их. Последний катер давно причалил, и они наверняка уже поняли, что его на нем не было. Но когда он подходил к набережной, то заметил на понтоне Джонни – она разговаривала с матросом. Он понял, что она уже ищет его, но решил не показываться, последить за ней и вошел в небольшое кафе на первом этаже гостиницы, откуда мог наблюдать из окон.

Кафе было пустым. Только пара мужчин сидела в самом углу за столом, уставленным пустыми рюмками. Он подошел к стойке и заказал сто граммов водки. Выпил, подсел к окну и стал смотреть на Андрея. Неужели Настоятель был прав и он испугался его, немого и обездвиженного, жаждущего мести, как будто он мог ее воплотить, неужели он все помнит? У этого парня ведь было столько шансов умереть и не мучиться параличом, но он не воспользовался ни одним из них. И эта чертова машинка, которую он хотел разобрать еще до того, как старик заметил ее за дверью, она всегда мешала ему одним своим существованием. Джонни что-то говорила Андрею, затем пошла вдоль набережной, оставив коляску у понтона. Костя громко попросил принести ему еще сто. Бармен не разобрал его просьбы, переспросил, Костя повторил просьбу, и мужчины в углу засмеялись. Костя понял, что над его голосом, нелепым, натянутым, шепелявым, который он и сам ненавидел, и это разозлило его. Но когда бармен поставил перед ним графин, один из мужчин крикнул:

– Эй, урод, не хочешь и нас угостить?

Костя повернулся, встал со стула, молча подошел к ним и хотел ударить крикнувшего в челюсть, но промахнулся. Оба резко вскочили. Один схватил бутылку и ударил Костю по голове. Он упал, но все еще был в сознании и чувствовал, как на него сыплются удары, как звенит в ушах, он попытался встать, но ему удалось подняться только на четвереньки. Костя пополз к выходу, или, вернее, туда, где, как ему казалось, должен был быть выход, он ничего не видел. Те двое помогали ему ногами, что-то кричал бармен, Костя понял, что у него разбиты нос и голова, но не мог открыть глаза, чтобы понять, где находится. По хлынувшему потоку свежего воздуха он понял, что дверь открыли, сильный удар в живот вытолкнул его наружу, он выкатился, снова попытался встать, но несколько ударов в лицо остановили его попытку, потом толчок ноги в спину, он упал, уткнулся лицом в асфальт и только слышал, но уже не чувствовал, как его бьют ногами в живот.

Он начал терять сознание, затем чей-то визг, крики, женский голос, еще голоса, наконец все замерло, его оставили в покое, он открыл глаза и увидел перед собой Джонни. Она пыталась поднять его, но он обмяк и не поддавался. Он слышал только, как она разговаривала с барменом и сказала, что они разберутся сами, это ее родственник, не надо полиции. Он провалился, но снова пришел в сознание, когда Джонни лила на него холодную воду из бутылки. Перед ним сидел Андрей. Костя сказал, вернее попытался что-то сказать, но распухшие, онемевшие губы превратили его речь в невнятное месиво, и никто, даже он сам, ничего не понял. Джонни снова попыталась его поднять:

– Вам надо умыться, идемте.

Костя еще раз попытался встать на ноги, оперся на Джонни, они прошли несколько шагов, присели на парапет. Тогда он понял, что Джонни ведет его в гостиницу, он не хотел этого, он хотел уйти, но она влекла его за собой. Кто-то помог им войти, и он не смел сопротивляться, только услышал, как щелкнула кнопка лифта, как он остановился, раскрыл двери и принял их. Они ехали так долго, ему казалось, целую вечность, за которую можно прожить не одну, а несколько жизней. Они поднялись на четырнадцатый этаж. Джонни открыла комнату и втащила Костю, включила свет в ванной, усадила его на ее кафельный пол и вышла. Он слышал, как дверь за ней захлопнулась, подумал, что нужно выбираться отсюда, попытался оглядеться, чтобы ухватиться за что-то и встать, но вдруг почувствовал запах дерьма. Он оглядел себя и понял, что его прямая кишка не выдержала этой драки и он в западне.

Ванная представляла собой коробку, разделенную надвое. В одной половине друг на друга смотрели раковина и унитаз, вторая половина была душем, но без поддона, с ровным полом, отделенная от уборной и висящей раковины лишь шторкой. Костя медленно перекатился под лейку и стал раздеваться, даже не скидывая, а срывая с себя остатки одежды. Он хотел сделать все быстро, еще до их прихода, но ничего не выходило. Все происходило как во сне, где пытаешься убежать от врага, но твои ноги вязнут в воздухе. Наконец одежда поддалась, разорвалась окончательно, он стянул окровавленные брюки, рубашку, затем носки и заметил на лодыжках постыдные вмятины. Он открыл кран, хотел дотянуться до лейки, но понял, что она находится от него на недосягаемой высоте и встать он не сможет. Тогда он уселся прямо под кран и открыл струю на полную. Его окатило холодной водой, он немного отрезвел и стал смывать себя кровь и испражнения. Он знал, что они придут с минуты на минуту, торопился, но сливную дыру забило. Он пытался прочистить ее руками и услышал, как хлопнула входная дверь. Затем открылась дверь в ванную. Андрей и Джонни смотрели на Костю из проема. Костя сидел перед ними абсолютно голый, изуродованный ожогами и побоями, сидел в луже собственного дерьма и крови, которая образовалась у забитого слива.

Он зарыдал. Отчаянно, взахлеб, сотрясаясь всем телом под струей холодной воды. Джонни подскочила, сняла лейку, сунула ему в руки, затем опустила руку в лужу и вытащила из слива решетку. А он сидел, держа над собой лейку, и рыдал. Джонни сказала:

– Не волнуйтесь, все будет хорошо, и не стесняйтесь, мне приходится такое проделывать каждый день с Андреем и по несколько раз, так что все в порядке.

Но Костя оборвал ее гулким коротким эхом коробки, уложенной кафелем. Он говорил громко, но медленно, проговаривая каждое слово, пытаясь донести все, что он хочет сказать:

– Где-то внутри я всегда знал, что это может произойти. Хорошо, что в ваших рядах нет Макса, он знал, чем это может кончиться. Но мне уже ничего не страшно, потому что я уже прошел чистилище! Я знал, что однажды ты придешь и потребуешь. Захочешь отмщения, захочешь уничтожить меня. Но ты ведь ничего не сможешь доказать, ничего. Все, что я сделал, юридически нельзя назвать преступлениями, любой тебе скажет. И потом, все знают, что я был хорошим отцом.

Когда ты чуть не задохнулся, я поднял на уши всю больницу, я заставил их поработать. Они хотели, чтобы мы заплатили за все, но я написал в газету, и приехали журналисты, стали фотографировать, размахивать удостоверениями и ручками, они и забегали как миленькие – ничего не могли поделать. Лучшая палата, лучшие условия. Идиоты, как можно отказать инвалиду в бесплатной медицине? В газете вышла статья, и они закрутились пуще прежнего. Так что все знают, что я сделал и как я о тебе заботился.

Ты можешь вспомнить деда. Хорошо, но я скажу тебе, что это была самооборона, он бросился на меня, и я просто его оттолкнул. Ничего не было, ты ничего не докажешь. Сердце, и только! Этому старику нельзя было даже цветы на клумбе поливать. Ты можешь убиться со своей девчонкой, но все, что ты напишешь, если, конечно, можешь, если это не блеф, все это пустые слова, брехня на листе.

Вы отняли у меня Макса. И я не виноват, что ты родился таким. Не виноват, что твоя мать сектантка. А если ты хочешь от меня денег, то, поверь, тебе нечего взять. У меня жена и ее дети. Они каждый день сосут и сосут из меня на шмотки, побрякушки, на то, на се, это бездонная яма. У меня нет сил, понимаешь? Я устал, смертельно устал. А теперь они хотят учиться, и за это тоже нужно платить. У них всегда куча проблем, у ее детей, как будто все тяжести мира свалились только на них и теперь они пытаются повесить их на меня. И это им удается! Удивительные люди! Все, что я получаю по инвалидности, всю свою зарплату я отдаю ей, мне ничего не остается. А им еще нужно купить по машине, она говорит.

Ты зря сюда пришел, ты хорошо устроился, тебе не на что жаловаться, я бы тоже сейчас сел под березку и ноги свесил с коляски, а эта женщина выпивает из меня все соки. Когда моя печь остыла, когда мне приходится зубами выгрызать застывший металл, чтобы разбудить ее, она пьет из меня все соки! Получаю копейки, всю страховку, которая мне была положена после взрыва, она забрала, купила новую кухню и сделала ремонт на даче, а я все грызу и грызу эту печь. Она больше не горит, не горит, ты слышишь?! Она остыла, эта чертова печь!

Костя продолжал говорить, но Андрей не слышал его. Он думал, что битва наконец закончена. Все их предки, которые неустанно убивали друг друга, которые соединились в его отце и матери и которые растворились в нем и Максе, стали в них нераздельны, но все еще пытались бороться. Им удалось даже увлечь за собой Макса, мать, искалечить его самого, но теперь все кончено. Теперь он не чувствует себя ничьим, он не может отделить в себе род от рода, отца от матери, в нем закончилась эта битва. Все, что он может, – это видеть перед собой своего отца и принять его. Он теперь понял, чего он хочет на самом деле. Он понял, что хочет обнять этого человека.

Если бы только отец мог знать, что внутри его немого бесполезного тела бьется мысль, способная на многое, способная сказать ему: «Я прощаю тебя за все твои преступления. Я ни в чем больше тебя не виню. Я видел все, что ты делал, я слышал все, что ты делал, я помню твой каждый шаг, каждый твой звук. И я прощаю тебя, потому что люблю тебя, папа. Я хотел бы тебе сказать, что ненавижу тебя, что хочу твоей смерти, но это не так, потому что я не хочу обманывать себя. Мне не нужно от тебя ничего! Я хочу услышать от тебя лишь несколько фраз: „Прости, я не должен был этого допустить. Это было ужасной ошибкой, прости меня, сын. Я виноват перед тобой. Я понимаю, что не могу восполнить того, что случилось. Не могу что-то поправить, но ты должен знать, что я есть, я существую, я думал о тебе все эти годы и теперь прошу у тебя прощения“. И я сам готов просить его у тебя за то, что родился таким, за то, что не смог тебе помочь. Теперь ты можешь жить дальше как пожелаешь, жить своей собственной жизнью, ведь я и сам могу позаботиться о себе. Я просто должен знать, что ты любишь меня. Это все, что мне нужно. Знать, что ты любишь меня, знать, что ты существуешь. Я просто хочу перестать прислушиваться, пытаясь уловить твои шаги и твое дыхание, я хочу перестать смотреть на дверь, в которую ты должен войти, я хочу перестать тебя ждать».

Костя кричал. Джонни закрыла дверь в ванную. Они стояли несколько секунд перед дверью и слышали, как из уборной доносились проклятия и рыдания. Она взяла рюкзак, собрала в него вещи и выкатила Андрея из номера.

Костя поднялся с пола, зацепился за раковину, встал и посмотрел в зеркало. По его лицу стекала тонкая струйка крови. Он стянул полотенце и заткнул рану. Постоял, вытер лицо. Поправил мыло в мыльнице, повесил полотенце, расправил его, обмыл раковину от крови, затем взял лейку и окатил водой душевую, посмотрел по сторонам, убедился, что все аккуратно лежит на своих местах, поднял ногу, посмотрел на вмятину на лодыжке и шагнул в комнату.

Куб, свисающий с потолка, оглушительно зашумел, заскрежетал железным тросом так, будто кто-то кричал из глубины четырнадцати этажей и поколений. В голове Кости звенело, он захотел избавиться от этого звука, разрывающего его изнутри, он побрел вдоль комнаты, подошел к окну, распахнул его, вдохнул влажную кленовую горечь и посмотрел вниз. Он увидел, что на набережной в легком тумане под светом фонаря у понтона, куда он каждый день приходил всю свою жизнь, чтобы сесть на катер и поехать на завод, стоит Джонни и рядом с ней в коляске сидит Андрей. Они смотрят вверх, смотрят на него. Он подумал о том, что если бы тогда, когда они сидели с Сашей на кухне, он бы смог обнять ее, а не бить, если бы она только правильно поняла его жест, тогда еще можно было что-то вернуть назад, но не теперь. Теперь он не может никого обнять, потому что произошло слишком много всего, слишком много он натворил, чтобы сын простил его, слишком много того, что можно было исправить. Он поднял ступню, посмотрел на нее и увидел соринки, впившиеся в желтую кожу. Крик троса нарастал, оглушая его.

Время вдруг перестало существовать. Прошлое, настоящее и будущее стали одним мигом, и Костя подумал, что всегда убегал от прошлого, а теперь может сделать к нему шаг. Пусть это и будет единственный возможный шаг, который он может сделать.

Джонни видела, как отец Андрея шагает в окно, летит с четырнадцатого этажа и разбивается об асфальт. Он пролетел бы и ниже, если бы не балконы, люди и автомобили, которые нанесли сюда несколько этажей земли, пыли, крови и костей, и упал бы ровно на то место, где триста лет назад его предок размахнулся киркой и рассек голову рыжеволосому рудокопу.

Мужья! Истинно говорю я вам, что всякий из вас воплощает Господа Бога перед сыновьями вашими. Ибо всякий сын радость своему отцу не потому, что он наследник всему нажитому отцом его, но потому, что из поколения в поколение сохраняется установленное Господом и продолжается род ваш, а вместе с тем и непреложные истины. Радуемся мы сынам своим, потому что и Господь радуется о нас и всякому, кто имеет сына, да будет успокоение, ибо он оставил память о себе и самого себя во веки веков, пока не прервется род его. Но и здесь, братие, требуется от нас неусыпное внимание и бдение, ибо только доброе приносит плоды, а злое погибает и вводит в погибель делающего его. Каждый из вас, рождая сына своего, пусть помнит, что он как Господь Бог для него до тех пор, пока тот во младенчестве. И каждое движение ваше, и слово ваше, и мысль ваша – непреложная истина для сыновей ваших. И всяким, что вы делаете, проникается младенец ваш и все принимает на веру, как пустой сосуд принимает все, что ни вольешь в него, и пропитывается этим, и насыщается этим. Если спустя много лет влить в него другое, то и это другое будет все же с привкусом или запахом прежнего, каким бы ярким ни был новый напиток или новая жидкость. И если воспитанный в добром будет соблазнен худым в будущем, то не даст корней худое, ибо засеяна душа уже плодами добрыми и нет места в ней сорнякам. Но и на этом не до́лжно вам останавливаться, если хотите снискать память вечную и войти в Царствие Небесное. Ведь и после, когда сын ваш взрослеет, все так же перенимает он у вас. Часто слышим мы: вылитый отец! Оттого что сыновья наши говорят как мы, делают как мы, пишут как мы, ходят как мы, смотрят и улыбаются как мы. Всякий отец мечтает, чтобы сын сказал его: хочу быть как отец мой, ибо он поступал праведно и дал мне камень, на котором стою твердо и не пошатнусь. Но всякий муж пусть рвет волосы на себе, если сын скажет его: не хочу быть похожим на отца моего, отвергаю его, ибо дела его мерзки и богопротивны, отрекаюсь от него, ибо унаследовал я от него проказу, отравляющую душу мою и повергающую тело мое в геенну огненную. Горе таким сынам, ибо все, что унаследовали они от отца своего, ненавидят они, но носят в себе. Исполосованы души их плетью страстей отцовских и не найти им покоя, пока не потрудятся они вернуть то, что дал им Господь и отнял отец их.

Неповинны сыны за грехи отца, говорите вы, но я говорю вам: носят сыны печать грехов отцов своих и смущаются ими. И не каждый способен выстоять в битве с ними.

Вот почему, братие, велика ответственность ваша перед Господом. А потому перед Ним и сын ваш, и сын вашего сына то передаст следующему поколению, что вы сделали и что вы оставили ему в наследство. И если посадите вы доброе зерно, то взрастет оно в доброе дерево через ваших внуков и правнуков, но если худое зерно посадите, то погубит оно и потомство ваше, и все, что вокруг него. И еще потому велика наша ответственность перед Господом, что должны мы вернуть сынам нашим то, что отнято у нас диаволом, ибо Господь примером своим показал, как до́лжно поступать, и, будучи нам Отцом Небесным, дал пример жизнью своей и смертию. Помните об этом, братие, и будьте бдительны всякую секунду.

И вот что еще скажу я вам! В рождении сына не только ответственность, но и великая благодать и радость, ибо новая жизнь и новый шанс даются для вас самих. С рождением сына оставьте прежнюю жизнь не только ради него, но и ради себя. Ибо теперь у вас есть возможность последовать Господу своему – быть примером для сына своего, как Он стал примером для всех нас. И если получили вы благодать от Бога и жена ваша зачала от вас – пользуйтесь этой благодатью, следуйте путем Истины, чтобы доброе взял от вас сын ваш. И если прежде не было надежды у вас, то теперь она открылась перед вами в сынах ваших. И если прежде вы не знали, куда приложить доброе, то теперь приложите его и умножьте в потомках своих! И если прежде вы не имели желания покаяться, то с рождением сына покайтеся, оставьте грехи ваши и пребывайте примером чистым и живым для сына вашего. Поступайте, как Господь наш заповедовал нам, и оставите о себе память во веки веков! Это ли не есть счастие и созидание!

Аминь!