Проще сказать, что все началось с убийств, но на самом деле начало было положено, когда Маргарет Тэтчер стала премьер-министром.

– Это неправильно, что страной управляет женщина. Женщины не для этого, – сказала моя тетя Джин в день объявления результатов выборов. – Как будто последних событий мало… Она – начало конца для Йоркшира, и я объясню тебе почему.

Она суетилась на нашей маленькой кухоньке, энергично протирая поверхности, которые я уже протерла. Я, одетая в коричнево-оранжевую школьную форму, сидела за столом и лущила горох в дуршлаг, стоящий на щербатой желтой столешнице. Когда тетя Джин отворачивалась, я кидала пару горошин в рот. Мне хотелось напомнить, что она тоже женщина, как и Маргарет Тэтчер, но тетя Джин ненавидела, когда ее перебивали. Кроме нас, на кухне никого не было, и это означало, что от ее мнений никуда не деться, а их у нее было предостаточно. Так много, что она принялась перечислять.

– Номер один, – сказала тетя Джин, и ее похожие на проволоку седые кудряшки вздрогнули, когда она покачала головой. – Взгляни на это лицо, и ты увидишь, что власть делает с женщинами: она делает их жестче. Можно сразу сказать, что у нее нет сердца, ведь так? – Взяла с сушилки деревянную ложку и помахала ею для пущей убедительности.

– Гм, – произнесла я.

На мгновение я подумала, а не стоит ли кивать время от времени и тайком читать книгу, открытую передо мной и прижатую дуршлагом, чтобы не закрывалась. Однако, хотя слух у тети Джин был неважный, остальные органы чувств отличались остротой бритвы, и она, как охотничья собака, обязательно учуяла бы мое невнимание.

– Номер два. Она уже отняла молоко у бедных детишек и работу у трудолюбивых мужчин.

Я знала, что отчасти это так. Стишок «Тэтчер, похитительница молока» все еще звучал в нашей школе, а ведь прошли годы с тех пор, как она убрала те маленькие бутылочки с отвратительным теплым молоком, которое нам приходилось ежедневно пить.

– Три. Каждые пять минут – проклятое убийство. Йоркшир уже прославился ими. Мертвые девочки.

Тетя Джин отложила деревянную ложку и открыла наш древний холодильник с ржавыми углами. Дверца заскрипела в знак протеста. Посетовав на отсутствие внутри чего-либо существенного, тетя вытащила потрепанный блокнот на пружинке, который она всегда носила с собой, вынула из пружинки такой же потрепанный карандаш и облизала кончик.

– Сливочное масло, молоко, сыр…

Я видела, как тетя Джин проговаривает слова, выводя их аккуратным почерком, которым она так гордилась, и составляя список. Ей нравилось упорядочивать беспорядок жизни. Иногда я спрашивала себя, не это ли она попыталась сделать с нашей семьей.

Составив список, тетя Джин закрыла холодильник и посмотрела на меня.

– О, и не только мертвые девочки. А еще и эти женщины…

Я очень хотела спросить, каких именно женщин она имеет в виду и относятся ли они к тому же типу, что и Маргарет Тэтчер. Меня всегда интриговали женщины, которых осуждала тетя Джин – а таких женщин было множество, – однако я по опыту знала, что от меня не ждут и не желают никаких комментариев. Поэтому решила ничего не говорить и просто откинулась на спинку стула, а тетя Джин тем временем вернулась к своим мыслям. Надобности спрашивать, какие убийства она имеет в виду, не было. Весь Йоркшир знал, что у него есть собственное чудовище, вооруженное молотком и ненавистью к женщинам.

Впервые я услышала о Йоркширском Потрошителе два года назад, когда мне было почти десять. Я, мама, папа и тетя Джин – все мы сидели в нашей гостиной. Тетя Джин недавно переехала к нам, и я потихоньку привыкала к новому члену семьи, облекая себя в ту форму, которая от меня требовалась. Я постоянно пыталась сделаться поменьше и потише, однако, несмотря на все мои старания, особенности моего характера все время выскакивали наружу, как чертик из табакерки.

По маленькому черно-белому телевизору, примостившемуся на полке, показывали девятичасовые новости. Мама, папа и тетя Джин сидели на диване и таращились в экран, как на проповеди в церкви. Мои волосы еще не высохли после еженедельного мытья, поэтому мне пришлось сидеть в кресле, которое обычно занимала мама, когда она спускалась вниз. Кресло стояло рядом с газовым камином, его решетка ярко светилась, а тепло согревало мне лицо, когда я поворачивалась к нему. В остальной части комнаты было холодно, и это было видно по дыханию. Мой взгляд был занят тем, что следовал вдоль коричневых, оранжевых и горчичных завитков на нашем ковре – они были похожи на узоры, которые мы рисовали с помощью спирографа[1], подаренного мне на прошлое Рождество, – когда я почувствовала, что в комнате что-то изменилось, как будто из нее исчез весь кислород. Мне показалось, что все сделали вдох и затаили дыхание – мы так иногда делали в школе, пока не краснели, а потом сдавались и разражались хохотом.

Я подняла голову и увидела на экране серьезного полицейского, увешанного наградами. Я заметила, что папа пристально смотрит на маму, как будто проверяет, есть ли у нее признаки жизни. Ничего не обнаружив, он повернулся к тете Джин, при этом его брови двигались вверх-вниз. Обычно это было очень смешно, и я начинала хихикать. Но сегодня в этом ничего забавного не было. Я не могла понять, что только что изменилось.

– Сегодня я могу с уверенность утверждать, что двадцатилетняя Джин Джордан является шестой в списке жертв Йоркширского Потрошителя. Ее смерть была жестокой. Ей сначала нанесли удар по голове тупым предметом, а потом несколько ножевых ранений. Жертвой стала еще одна проститутка…

Я выпрямилась – раньше я этого слова не слышала. Папа закашлялся, перекрывая звук телевизора, а тетя Джин встала и переключила на другой канал, однако я успела спросить:

– Что такое проститутка?

Папа и тетя Джин переглянулись. Папа заерзал; тетя Джин словно окаменела. Мама продолжила безучастно таращиться в экран, и только короткий проблеск осознания свидетельствовал о том, что она смотрит; правда, сосредоточенность в ее взгляде исчезла так же быстро, как появилась. На меня никто не глядел. Наконец папа подал голос:

– Гм, это… э-э… человек, который помогает полиции.

– Хочешь «Хорликса»[2] перед сном? – спросила тетя Джин твердым, как гранит, тоном и поманила меня за собой, выходя из комнаты.

Когда я вернулась в гостиную, по телевизору показывали совсем другое, и чувство было такое, будто моего вопроса и папиного ответа и не было.

С того дня Потрошитель маячил где-то на задворках моего сознания. В школе салочки с поцелуями превратились в «салочки с Потрошителем», гораздо более страшную игру с участием мальчишек из моего класса, одетых в блестящие парки, застегнутые только у ворота. Когда мальчишки бегали, эти куртки развевались, как крылья хищной птицы. Они гонялись по игровой площадке за самыми красивыми девочками – в том числе и за моей лучшей подругой Шэрон, – а те с криками бросались врассыпную.

Я не особо задумывалась о жертвах Потрошителя до тех пор, пока за несколько недель до выборов не была убита девятнадцатилетняя Джозефина Уитакер, служащая строительной компании из Галифакса. Папа оставил газету на столе в кухне и ушел в паб, а я решила ее убрать. Тетя Джин ненавидела беспорядок. На первой странице были фотографии, которые врезались мне в память: лицо Джозефины – улыбающееся, с широко распахнутыми глазами, в обрамлении темно-каштановых волос, а рядом – ее частично прикрытое тело в местном парке, где ее убили, нанеся двадцать один удар отверткой.

Я восприняла ее смерть как смерть близкого человека. Возможно, из-за ее возраста – она была достаточно юна, чтобы в телевизоре ее называли «девочкой», – из-за того, что она была не сильно старше меня. Возможно, еще и из-за того, что ее описывали словами типа «невинная» и «приличная». Она была не из «этих» женщин, как их называла тетя Джин. Я смотрела и смотрела на те фотографии, переводила взгляд с одной на другую, и мое сердце билось так часто, что пульс отдавался в ушах.

В день выборов папа вернулся домой уже после чая, и я сидела за кухонным столом, изнывая от голода, и ждала, когда он вымоет руки и присоединится к нам. Когда он сел за стол и потрепал меня по волосам – что было одним из редких проявлений его любви, – кухню наполнил знакомый запах мускусного пота и пасты для очистки рук «Сварфега».

– Остин, почти готово, – сказала тетя Джин, кивая и ставя перед ним кружку дымящегося чая. Я от нетерпения заерзала. – Мив, прекрати, – строго велела она, поворачиваясь ко мне. – Ты прямо-таки как спущенный чулок.

Я тут же замерла и повесила голову, покусывая губу. Мама постоянно так меня называла. Только разница была в том, что мама говорила это с улыбкой.

– Если тебе нечего делать, можешь отнести это наверх, – сказала тетя Джин, протягивая мне поднос с тарелкой. От запаха густого томатного супа дырка в моем пустом желудке только увеличилась. Я бросила взгляд в гостиную и увидела, что в старом кресле никого нет. Должно быть, сегодня плохой день.

Я стала подниматься по узкой лестнице, не отрывая взгляда от подноса и с особой тщательностью ставя ногу на каждую ступеньку, чтобы не пролить ни капли. Наверху я опустила поднос на пол возле закрытой двери и легонько постучала. Я рассчитывала услышать какой-нибудь шорох, но внутри стояла тишина. Я на цыпочках спустилась вниз, и, когда моя нога ступила на последнюю ступеньку, сверху раздался тихий стон открывшейся двери. Я выдохнула с облегчением. Она хотя бы поест. День не такой уж плохой.

К моему возвращению в кухню тетя Джин уже сняла фартук и теперь была в обычном кардигане, заштопанном на локтях и застегнутом до самого горла. Если не считать ее мнения, все остальное у тети Джин было, образно говоря, застегнуто на все пуговицы – от ее тугих кудряшек, которые она еженедельно укладывала в парикмахерской под сушуаром[3], до толстых темно-коричневых колготок, полностью скрывавших плоть. Сейчас тетя Джин резала большой пирог и раскладывала его по тарелкам. Папа увлеченно читал новости крикета в «Йоркшир кроникл», но он тут же сложил газету, едва перед ним поставили еду. Потом мы все трое сидели за круглым столом, почти соприкасаясь локтями, и ели.

До того как тетя Джин переехала к нам, мы обычно пили чай перед телевизором на диване, где было достаточно места, чтобы шуметь и смеяться. В прежние годы во время забастовок, которые оставляли нас без электричества и тепла, мама умудрялась превратить все это в игру. Она делала вид, будто мы в походе и поставили палатку, и мы ели при свечах и в шапочках с помпонами, пели походные песни. И хотя нам приходилось есть в темноте, наша жизнь в те времена была залита ярким светом; в ней не было серости, которая опустилась на нас, когда мама замолчала, а тетя Джин поселилась у нас, чтобы заполнить брешь.

Тетя откашлялась, положила свой блокнот рядом с тарелкой, отчего на столе стало еще теснее, и открыла его. Она уже успела сделать дополнительные заметки, тоже аккуратно пронумерованные, о том, почему Маргарет Тэтчер – «это вред для страны, и в частности для Йоркшира». Слова были выведены на страничке так же четко, как они произносились.

Папа молча ел мясной пирог с почками, его взгляд был сосредоточен на еде перед ним. Он ничем не показал, что слушает, когда тетя повторила те же пункты, что излагала мне днем, а потом добавила еще несколько о том, как же это получается, что «у женщин появляются идеи, не соответствующие их положению», и о чем-то под названием «иммиграция», которая и была виновата в том, что Йоркшир «катится ко всем чертям».

Тетя вздохнула, ее кудряшки задрожали.

– Даже не знаю, Остин. Иногда мне кажется, что с таким же успехом мы могли бы сдаться и перебраться к Югу.

Я замерла с вилкой на полпути ко рту. Неужели она серьезно? В нашей семье юг Англии олицетворял судьбу худшую, чем смерть. «Мы йоркширцы до мозга костей, – обычно говорила тетя Джин. – У нас в крови вересковые пустоши и фабрики».

Я положила кусок пирога на тарелку, звякнув вилкой о ее край. Аппетит пропал. Папа поднял голову. Я не задумываясь выпалила:

– Мы не можем уехать отсюда.

Громкость голоса удивила даже меня. Они оба повернулись в мою сторону.

– Правда, что ли? – сказал папа, и его лицо стало веселым. А вот в лице тетя Джин веселья не было.

– Будет так, как скажут, – заявила она, указывая на мою тарелку и как бы говоря: «И с твоим ужином тоже».

– Но ведь у нас все здесь, – сказала я, имея в виду мою лучшую и единственную подругу Шэрон. В горле появился комок, и я тщетно пыталась его проглотить. Слезы были одним из многого, что не одобряла тетя Джин.

Папа отложил нож и вилку и впервые за все время внимательно посмотрел на тетю Джин, вместо того чтобы разглядывать мясной пирог. Затем взял из горки в центре стола ломоть хлеба, густо намазанный маслом, и вытер им соус с тарелки.

– Эх, а ты, может, и права, – сказал он после паузы. – Новая жизнь пошла бы нам всем на пользу. Надо об этом подумать.

Папа поднял глаза к потолку, где слышались шаги, медленно перемещавшиеся взад-вперед. Я тоже посмотрела вверх. А когда опустила взгляд, оказалось, что тетя Джин наблюдает за нами обоими. Я увидела в ее глазах чувство, которому не могла дать названия. Она быстро убрала его вместе с тарелками.

И тогда я поняла, что все серьезно.

В ту ночь я без сна лежала в кровати, мой письменный стол, книжные полки и тяжелый гардероб из ореха были освещены луной, которая заглядывала в щель между шторами, и отбрасывали молчаливые тени. Мне казалось, что глаза слишком детских для меня фигурок Уомблов[4] на давно выцветших обоях наблюдают за мной. Они были так хорошо знакомы мне, что у меня опять перехватило горло.

Я вцепилась в края кровати, чувствуя под руками жесткое, колючее одеяло, мои разум и желудок бурлили от мысли об отъезде из Йоркшира. Мне вспомнилось, когда мы в последний раз были на праздновании «Ночи Гая Фокса»[5] в нашем городе. Мама решила, что я достаточно взрослая, чтобы покататься на аттракционе «Вальс», и я чувствовала, что вот-вот вылечу с сиденья, когда чашка, кружась вокруг своей оси, скользила по волнообразной поверхности. Единственное, что мешало мне закричать от ужаса, была мамина рука, которая крепко сжимала мою. Я до сих пор помню теплый запах имбирного пряника, что мы ели тогда, – он исходил от ее кожи. Я знала, что больше все это не повторится. Последние два года показали мне, как сильно меняются люди. Так как на людей я рассчитывать не могла, мне были нужны хотя бы места и вещи, чтобы крепко стоять на ногах. Уехать отсюда мы не могли.

Я обратилась к единственной вещи, на которую всегда могла рассчитывать. В куклах или мягких игрушках я утешения не находила, поэтому потянулась к изрядно потрепанной книге Энид Блайтон[6], которую мама купила мне на распродаже. Книга всегда лежала наверху стопки возле кровати; от старости ее переплет растрепался, а страницы плохо держались на корешке. Это была одна из историй о Знаменитой пятерке. На людях я была уже слишком взрослой для нее, а вот наедине с собой эти книги были для меня давними друзьями. Мне нравилось, что все их приключения всегда заканчиваются суетой тети Фэнни, которая старалась приготовить для них кучу сэндвичей.

Чтение знакомых строк отвлекло меня, пока я ждала ежедневного утешения. С тех пор как мама замолчала, папа каждый вечер приходил ко мне в комнату, чтобы пожелать спокойной ночи. Это была скудная замена приходам мамы, когда она пела мне колыбельную, поглаживая меня по голове. Она никогда не пела дурацкие детские песенки, только мелодичные, печальные песни «Битлз» или «Карпентерс», которые ее красивый голос превращал в добрые. Но так как те мгновения были единственными, которые я проводила с папой наедине, это стало драгоценным ритуалом. После него папа спускался вниз и смотрел телевизор с тетей Джин или «убегал быстренько пропустить пинту пива», что случалось гораздо чаще. Я отложила книгу, когда его голова появилась в дверном проеме.

– Мы и в самом деле переедем? – спросила я.

Папа вошел в комнату, сел на край кровати и принялся вертеть в пальцах нитку, оторвавшуюся от моего одеяла.

– Неужели это так ужасно? – спросил он, улыбаясь. Кивнул на лежащую у меня на коленях книгу о Знаменитой пятерке. – Я думал, тебе нравятся приключения.

Я удивленно посмотрела на него. Это был удар ниже пояса – использовать против меня книги.

– А как же крикет? – спросила я. – Ты не можешь быть членом Йоркширского крикетного клуба, если не живешь в Йоркшире.

Крикет был единственной общей темой для нас с папой. Благодаря папиной одержимости этим видом спорта сложные правила и язык игры были вырезаны в моем сознании так же, как название приморского курорта на сувенирном длинном леденце. По семейному преданию, мама и папа едва не отказались от детей, потому что они помешали бы им ездить вместе с йоркширской командой и смотреть, как она играет. В конечном итоге им помешали, но не я. Я понимала, что немного исказила суть правила о том, что нужно родиться в Йоркшире, чтобы играть в команде, однако это не сработало. Папа посмотрел на часы, как будто пинта ждала его к определенному часу.

– Йоркшир теперь уже не тот, – произнес он, вставая и собираясь уходить.

Я почувствовала, как внутри меня снова закрутилась карусель.

– Из-за убийств?

– Да, ну, отчасти, – сказал папа, подходя к двери. – Но тебе не надо переживать из-за этого. – Он одарил меня слабой улыбкой, выключил верхний свет и медленно закрыл за собой дверь.

Я достала из-под кровати фонарик, включила его и вернулась к книге. Через несколько страниц мои разум и тело успокоились, слова подействовали как гипноз. Я знала, что моя любимая героиня Джорджина – известная как Джордж из-за внешности сорванца и еще чего-то под названием «кураж» – не испугалась бы переезда и даже Йоркширского Потрошителя. По сути, она, вероятно, призвала бы Пятерку, чтобы поймать его.

«А что, если кто-то поймает его? – задавалась я вопросом, уплывая в сон. – Что, если убийства прекратятся и мы сможем остаться? Тогда мне не придется расставаться с Шэрон, мы остались бы подругами навсегда».

Остин закрыл за собой входную дверь, постоял секунду и выдохнул. Он медленно расправил поникшие плечи и распрямил сутулое тело, как шахтер, вылезший из-под земли. Его дом превратился в место, наполненное необходимостями: необходимостью отвечать на вопросы, чем-то обеспечивать, что-то исправлять. Однако единственное, что Остин хотел исправить, исправить он не мог. Снаружи у него появлялось ощущение, что он снова может дышать. Остин пошел по улице, повторяя считалочку «Эники-беники ели вареники» под ритм своих шагов по потрескавшейся серой тротуарной плитке, и перебирал варианты, куда пойти в этот вечер. Дойдя до перекрестка, решил, что «Красный лев» ближе и там, скорее всего, будет относительно спокойно, несмотря на вечер пятницы. Большинство местных ходили в паб прямо после работы, никуда не заруливая и не откладывая посещение на попозже. Самым важным было то, что от него ничего не ждали, кроме покупки пинты пива.

Дойдя до паба, Остин открыл тяжелую черную дверь. На улице еще было светло, закат только начался, но внутри темно-красные ковровые покрытия и бордовые обои в крапинку создавали впечатление, будто уже наступила ночь. Он оказался прав в своем предположении насчет спокойствия. Завсегдатаи, естественно, были на месте, сидели на высоких табуретах у коричневой деревянной барной стойки; одетые в коричневое, они склонялись над коричневыми кружками, а над ними клубился дым.

Остин заказал свою пинту и указал на стопку газет рядом с посетителем.

– Ага, бери, – сказал мужчина, не глядя на него и не вынимая изо рта сигарету.

Остин порылся в стопке в поиске местной газеты с новостями о крикете. В центральных газетах всегда было много чепухи, и в сегодняшнем выпуске, как он знал, этого мусора было еще больше. Во всяком случае, хотя бы сегодня первые страницы не были заполнены Потрошителем. В заголовках появились новые интонации триумфа и оптимизма, которые Остин не разделял. Он листал страницы, и каждая была любовным посланием новому премьер-министру: «Мэгги, вперед», «Мэгги, у тебя получилось», «Ты в силах помочь ПМ снова сделать Британию великой».

– Топишь свои печали, да, Остин?

Его отвлек Патрик, невысокий, крепко сбитый бармен, который поставил перед ним пинту.

– Теперь, когда в руководство пришла эта женщина, у нас настоящие проблемы, верно? – добавил он так, будто новость была скорее забавной, чем губительной.

Как и его сестра, Остин не испытывал любви к Тэтчер и, учитывая ее послужной список, отлично видел дальнейшее ухудшение положения жителей Йоркшира. Он стал пить пиво, чтобы не отвечать, но Пэт перешел к еще менее приятной теме.

– Как дела дома? – спросил он, понизив голос, чтобы не услышали завсегдатаи.

– Ой, ты сам знаешь, – дал Остин тот самый расплывчатый ответ, который от него ждали.

Прежде чем Пэт успел заговорить, он взял свою пинту и местную газету и устроился за самым маленьким во всем пабе столиком, даже не столиком, а шаткой деревянной подставкой размером с открытку и с одиноким стулом перед ней.

Остин попытался углубиться в газету, но поймал себя на том, что прикидывает, что Мэриан – прежняя Мэриан – подумала бы насчет Тэтчер в качестве премьер-министра. Он представил, как она страстно рассуждает о правах рабочих, при этом ее щеки от возбуждения разрумянились, а когда он не выдерживает и целует ее, она хихикает и выкручивается из его рук: «Остин, я же серьезно».

Он вдохнул и медленно выдохнул, как проколотая покрышка.

Представлять такое смысла не было, но Патрик своим завуалированным вопросом вынудил его снова задуматься о доме. Что он должен чувствовать, когда у него дома замолчавшая жена, своевольная сестра и, что самое болезненное, заброшенная дочь, смотрящая на мир широко открытыми глазами? Он смыл глотком пива поднимающиеся угрызения совести.

Чтобы отвлечься, Остин огляделся и обнаружил, что в пабе появился еще один посетитель, если не считать тех, кто сидел, ссутулившись, за барной стойкой и кто считался практически частью обстановки, а не посетителями. Мужчина склонился над своей кружкой и сидел в противоположном углу, как будто они с Остином были ограничителями для книг. Он поднял голову, возможно почувствовав на себе взгляд Остина, и тот тут же отвернулся, узнав в этом коренастом мужчине с ледяными глазами Кевина Карлтона. Карлтон был из тех, на кого не пялятся. Остин старался жить своей жизнью и не особо заглядывать в личную жизнь других людей, однако присутствие в семье сестры означало, что ему не избежать сплетен, всегда витавших в таком маленьком городке. По словам Джин, Кевин имел дело с «сомнительными личностями», у него «целый выводок мальчишек», которые в конечном итоге «пойдут по плохой дорожке». Хотя его сестре очень многие казались сомнительными, он и сам однажды увидел, как Кевин ударил кого-то бильярдным кием за то, что тот человек слишком долго таращился на него, и знал, что только количество выпитого пива определяет, воспримет Карлтон зрительный контакт как агрессию или нет. К счастью, было еще рано, поэтому Остину сошла с рук его оплошность.

– Привет, Остин.

Он поднял голову и увидел Гэри Эндрюса, только что вошедшего в паб. Остин стал складывать газету и допил пиво.

– Привет, Гэри, – буркнул он, поймал взгляд Пэта, и они оба закатили глаза.

В пабе стало шумно; Гэри приветствовал всех остальных посетителей, хлопая их по спинам и называя по имени. За ним следовало его маленькое войско, кивками и смехом встречая каждое его слово. Остин никогда не понимал, почему за Гэри таскается так много молодых парней. Почему хихикают девицы, он понимал – как ни крути, Гэри был красивым мужчиной, – но вот, по мнению Остина, его нагловатая дружелюбность, образ «человека из народа» были всего лишь спектаклем. Он подозревал, что Пэт считает так же.

– Принести тебе еще? – спросил тот, кивая на пустую кружку Остина и явно оттягивая момент, когда придется обслуживать Гэри и его приятелей.

Остин посмотрел на часы. Его жена уже в кровати, дочь наверняка уткнулась в книгу, Джин суетится в большой комнате, которую он превратил в спальню для нее. Путь свободен. Но он еще не был готов к тому, чтобы вернуться домой.

В понедельник, как и каждый день, я перед школой зашла за Шэрон.

Дорога до ее дома была знакома мне, как страницы книг о Знаменитой пятерке. Я застегнула свой анорак, чтобы укрыться от колючего холодного дождя, и пошла быстрым шагом. В прошлом семестре, когда мы изучали Первую мировую войну, меня заворожил рассказ о людях, живших в окопах. Выстроившиеся в линию таунхаусы на моей улице заставили меня вспомнить о шеренгах измотанных сражениями мрачных солдат из учебников, многократно раненых или перевязанных за долгие годы борьбы и лишений. Я переходила с одной идентичной улицы на другую, пока не оказалась в более просторной и зеленой части города, где жила Шэрон.

По сути, заходить за ней смысла не было. Чтобы добраться до школы, мы все равно были вынуждены возвращаться тем же путем, что я пришла, но мне нравилось заходить за Шэрон. Мне нравились тихие, чистые улицы, а еще то, что ее дом сулил нечто такое, чего не было у моего. И различие было не в величине зданий и не в расстоянии между соседними домами. Оно было в мелочах: в тяжелых бархатных шторах на подкладке против ужасно колючих и тонких, через которые можно было видеть улицу. В табличке с фамилией против номера дома на двери. В свежеокрашенных окнах с двойными стеклами против обшарпанных деревянных рам. В неторопливой тишине улицы Шэрон, тишине, нарушаемой стуком дождя, криками птиц и шумом редких машин, против никогда не смолкающих воплей детей, которые играли на проезжей части моей улицы, лая собак и непрерывного стука футбольного мяча по мокрой стене.

Шэрон, пряча светлые волосы под капюшоном, ждала меня в конце своей улицы, и мы легко зашагали к школе. Если я была Джорджи из Знаменитой пятерки, то Шэрон – симпатичной и милой Энни. Я вся состою из прямых линий, как человечки, что я рисую в школе: невысокая, с прямыми каштановыми волосами, с прямым носом и прямым, без малейших выпуклостей телом. Шэрон же вся из плавных линий и изгибов: светлые волосы собраны в пучки; носик кругленький, как кнопка; платья в горошек. Даже почерк у нее округлый. Я всегда считала, что окружающим мы кажемся странной парой. Мы продолжили позавчерашний разговор практически с середины предложения, как будто и не прерывались.

Люди, которых мы видели по дороге, напоминали дома, мимо которых мы шли: такие же предсказуемые и неизменные. В восемь тридцать мы в унисон звонко крикнули «Доброе утро!» миссис Пирсон, выведшей гулять своего юркого джек-рассела. Мы знали, что после нее мы поздороваемся с мужчиной из углового магазина и поболтаем с ним, он обязательно будет стоять снаружи и раскладывать свежие газеты на стойку. Он назовет нас «Необыкновенной парочкой», и мы рассмеемся, как будто услышали это впервые.

Еще до того, как мы дошли до него, Шэрон пихнула меня локтем в бок и тихо произнесла:

– Берегись!

Проследив за ее взглядом, я увидела еще одного знакомого, единственного человека, с которым мы не здоровались по пути и которого, как мы откуда-то узнали, звали Брайан, хотя по имени мы к нему не обращались. Для нас он был просто «человек в комбинезоне».

Он бы молод, чуть за двадцать, и ни разу не встретился с нами взглядом. На нем была все та же застегнутая до самого подбородка темно-синяя куртка в масляных пятнах и вязаная желтая шапка с помпоном – ее неожиданная задорность резко контрастировала с его обликом, – и в руке у него был пластиковый пакет, из которого выглядывала газета.

Мы никогда не знали, появится он или нет, а когда появлялся, тут же переходили на другую сторону улицы. Сначала под тем предлогом, что от него, как говорила Шэрон, плохо пахнет, хотя мы никогда не приближались к нему настолько, чтобы определить, так это или нет. Вначале мы считали его безобидным, однако в последнее время наше отвращение к его неряшливому виду переросло в нечто более тревожное. Мы ускорили шаг и прошли мимо него по другой стороне улицы; Шэрон, вцепившись мне в руку, тащила меня за собой, спеша завернуть за угол, к безопасности.

Еще не наступило время, когда взрослые увидят для нас угрозу в Потрошителе. Пока серийный убийца убивал молодых женщин, и в школу мы ходили одни. Эти два аспекта существовали в идеальной изоляции друг от друга. Взрослые из нашей жизни не переживали за нас, однако после убийства Джозефины Уитакер над нами нависла зловещая тень Потрошителя. Мы стали внимательнее приглядываться к мужчинам, которые встречались нам по пути. Мы вглядывались в их лица, вместо того чтобы бросить «здоро́во» в обычном йоркширском стиле. Улыбки на лицах, прежде воспринимавшиеся как дружелюбные, теперь казались недобрыми ухмылками, демонстрировавшими намерения, которые мы представляли очень смутно, но про которые знали, что они плохие.

После магазина мы выбрали один из кратчайших путей, который повел нас через плотно заросшие зеленью проходы и открытые пространства, где можно было забыть, что мы дети из безликого промышленного города, и представить себя первопроходцами, открывающими новую страну. Признаком того, что мы приближаемся к цивилизации, был большой завод с высокими окнами, в которые невозможно было заглянуть, и обнесенный забором с колючей проволокой. Я всегда съеживалась, когда мы проходили мимо, вспоминая одно из наших «приключений», в которое я нас обеих втянула.

Годом ранее так уж случилось, что на Рождество я получила шпионский набор, а потом посмотрела первый для меня фильм с Джеймсом Бондом «Голдфингер», и эта комбинация помогла мне понять, что завод, по сути, прикрытие для русских шпионов. Я обсудила это с Шэрон, и та радостно согласилась, как всегда в те времена соглашалась со всеми моими идеями. А потом я предложила ей перелезть через забор и забраться внутрь.

В ответ на это Шэрон закатила глаза и просто постучала в дверь, заявив мужчине, который открыл нам, что нам очень надо в туалет. То было мое первое знакомство с ее изобретательностью в чрезвычайной ситуации, и она произвела на меня впечатление. Мужчина рассказал, как нам пройти до туалета, но мы, естественно, свернули в другую сторону, надеясь найти что-нибудь интересное, чтобы подтвердить мою версию о шпионах. В конечном итоге дошли до двери в маленький кабинет и заглянули внутрь. За обшарпанным коричневым письменным столом сидел мужчина в коричневом костюме и курил, и стены уже стали коричневыми от сигаретного дыма.

– Что вы здесь делаете? – спросил мужчина так спокойно, как будто это было обычным делом – увидеть в дверях своего кабинета двух одиннадцатилетних девчонок.

– Мы… э-э… ищем туалет, мы, наверное… – начала Шэрон.

– А что здесь происходит? – осведомилась я. Я еще не научилась скрывать любопытство.

Мужчина улыбнулся мне и положил сигарету на огромную коричневую пепельницу с горой оранжево-белых окурков.

– Мы производим вещи. Из металла. Из листового металла. – Он указал на табличку над головой. «Листовой металл Шофилдза» – было написано на ней.

Мы поспешно отступили. Никаких русских шпионов там не было, только Кеннет Пирсон, который жил на моей улице и бросил нам «здоро́во», когда мы уже у выхода прошли мимо него. Наша эскапада закончилась совсем не тем, чего я хотела, и с тех пор я торопилась миновать здание, не желая, чтобы оно напоминало мне о той истории.

Поворачивая за угол и направляясь к школе, обычно мы проходили мимо граффити на стенах заколоченной фабрики, где буквами в фут высотой было написано «В-ги прочь», но в этот день надпись была закрыта большим белым плакатом. Я остановилась и уставилась на него. Заголовок «Полиция Западного Йоркшира» почти полностью занимал верхнюю половину, а под ним жирными черными буквами было «ПОМОГИТЕ НАМ ОСТАНОВИТЬ ПОТРОШИТЕЛЯ И НЕ ДОПУСТИТЬ НОВЫЕ УБИЙСТВА».

У меня возникло ощущение, будто обращаются конкретно ко мне.

Шэрон, продолжая болтать, прошла еще несколько шагов, прежде чем заметила, что меня нет рядом, и остановилась.

– Что там? – спросила она.

– Как ты думаешь, мы его знаем? – спросила я. – Может так быть, что мы видим его каждый день и не знаем, что это он?

Шэрон вылупилась на меня и сморщила носик, словно отгоняя эту идею.

– Не хочу об этом думать, – сказала она. – Пошли, а то опоздаем.

Но я не могла не думать, и ежедневный призыв на плакате заставил меня искать его везде, во всех мужчинах, что мне встречались.

Вскоре после этого мы с классом поехали на экскурсию в городок в Северном Йоркшире, в Нерсборо, недалеко от Харрогейта. Тетя Джин назвала Нерсборо «роскошью Йоркшира». Она выплюнула эти слова с тем же презрением, что обычно относила к Югу, но в то утро, когда я встала, тетя упаковала мне с собой обед и дала подробные инструкции относительно того, что мне нужно взять с собой. Еще один список. Выцветшая желтая страничка, исписанная аккуратным почерком с завитушками, и дважды подчеркнутое «Не забыть» наверху вызвали у меня улыбку.

При посадке в оранжевый автобус, заляпанный пятнами ржавчины, все мы ждали, что первыми сядут Нил Каллахан и Ричард Карлтон. Это были те самые мальчишки, которые придумали «салочки с Потрошителем» и которые имели репутацию драчунов. Их даже поймали на курении. Автоматически предполагалось, что они займут задний ряд. Ричард, высокий, поджарый парень с холодными голубыми глазами, проходя мимо нас, послал Шэрон воздушный поцелуй. Шэрон скривилась и закатила глаза, но я видела, как под веснушками ее щечки покрыл легкий румянец. Выглядела она при этом очаровательно.

Не помню, когда точно это началось – то, что мальчишки стали по-другому реагировать на Шэрон, – но в какой-то момент я заметила, что она привлекает к себе совсем не то внимание, что я. После этого я пыталась смотреть свысока на мальчишек, а иногда и на мужчин, которые таращились на Шэрон или распускали перед ней хвост. Однако иногда от сознания, что я остаюсь невидима для них, у меня перехватывало горло.

– В сторону, – сказал Ричард тихому мальчику по имени Иштиак, собиравшемуся подняться по ступенькам в автобус.

Иштиак встал сбоку, не сказав ни слова. Мы с Шэрон поднялись следующими, морщась от едкого запаха застоявшегося табачного дыма и хлорки. Мы знали наше место и сели посередине; спереди же, под защитой наших учителей мистера Уэра и мисс Стейси, устроились самые тихие ученики, в том числе и Иштиак.

На пути туда я сидела молча, смотрела в окно и старалась, чтобы меня не затошнило. Стивен Кроутер, который сидел впереди, уже поблевал в ведерко, а все, кто был вокруг, с отвращением морщились. И хотя я тайком ненавидела наших мальчишек из класса, я знала, что такого рода внимание мне не нужно.

Шэрон оживленно болтала с девочками позади нас. Шум в салоне усиливался по мере того, как Нил и Ричард устроили веселую потасовку, а остальные стали хором повторять стишок, появившийся после выборов. Нарисовав человечка из палочек на одной руке, мы поднимали руку вверх и двигались в такт словам:

Скандирование заканчивалось триумфальным поднятием другой руки с рисунком. Маргарет Тэтчер была раздавлена и превращена в ничто.

Когда шум достиг передней части автобуса, мистер Уэр оторвал голову от спинки кресла, и тут же воцарилась тишина. Он оглядел нас, и казалось, что взгляд его темных глаз проникает внутрь каждого. Затем выждал несколько мгновений, удостоверяясь в том, что никто не подвергает сомнению его абсолютную власть, опустил глаза на листок перед собой и сказал:

– Итак, ребята. Матушка Шиптон родилась в тысяча четыреста восемьдесят восьмом году и прославилась как пророчица Нерсборо. Кто-нибудь знает, что значит это слово?

– Нет, мистер Уэр, – хором ответили все, кроме Стивена Кроутера, который сидел, уткнувшись в ведерко.

– Это значит, что она могла видеть будущее. Она жила в пещере, которую мы обязательно увидим, и весь город считал ее странной – примерно таким же, каким мы считаем тебя, Кроутер, – сказал он, глядя на беднягу Стивена. – Считается, что ее колодец волшебный, он превращает вещи в камни, и некоторые говорят, что, если бросить в него медяк, твои желания сбудутся. – То, как мистер Уэр закатил глаза и покачал головой, продемонстрировало нам, что именно он думает о легенде.

А мне понравилась легенда о матушке Шиптон и ее колодце.

Когда мы добрались до Нерсборо, потеплело и выглянуло солнце, что являло собой резкий контраст с темным и холодным колодцем и пещерой, в которой пахло плесенью и сыростью. По ней эхом разносился мерный, ритмичный стук капель, падавших с потолка, у входа висели похожие на каменные игрушки, обувь, шляпы и чайники; они напоминали предметы из мрачных сказок. Я подумала, что «окаменевшие» – подходящее слово для обозначения этих предметов.

– Так, тише все. Слушаем внимательно, – сказала мисс Стейси. – Доставайте свои медяки и загадывайте желание. Будьте очень осторожны с выбором того, чего желаете. Убедитесь, что не будет ничего плохого в том, что ваше желание осуществится. И самое главное: помните, что нельзя никому рассказывать о своем желании, иначе оно не сбудется.

Я стояла возле колодца и обдумывала несколько вариантов. Посмотрела на Шэрон, которой не нравился запах сырости, и поэтому она морщила веснушчатый носик. Один вариант был иметь такие же длинные светлые волосы, как у нее, – я немного стыдилась своих каштановых волос, постриженных по-мальчишески коротко. Еще я подумывала о том, чтобы пожелать вернуться в то время, когда мама не изменилась. Но я знала, что волшебства колодца желаний на это не хватит. Я прикинула, а не пожелать ли, чтобы мы не переезжали на Юг, чтобы мне не пришлось расставаться с Шэрон.

В конечном итоге я загадала желание, которое повлияло на жизни всех, кого я знала, желание, о котором мне суждено было пожалеть.

Бросая медяк в колодец, я загадала, чтобы именно я стала тем человеком, который схватит Йоркширского Потрошителя.

Мы с Шэрон не стали бы подругами, если б не ее мама Руби. Однажды в воскресенье она в церкви подошла ко мне и папе. Это случилось вскоре после того дня, когда мама изменилась и перестала посещать церковь, а вот папа продолжил ходить. У него сохранилась вера. Во всяком случае, он приходил послушать, как я пою в хоре, а пела я каждое воскресенье. Это было одним из моих любимых занятий, так как напоминало о маме. Пение помогало мне чувствовать себя ближе к ней. Примерно через год папа тоже перестал приходить. А тетя Джин никогда не ходила в церковь. «Милосердие начинается дома», – обычно говорила она.

Произошло это после утренней службы, когда викарий молился за душу Джин Джордан, последней жертвы Потрошителя, той, о которой говорили во всех новостях. Тогда никто, похоже, не забеспокоился. Всем казалось, что Потрошитель далеко от нашего маленького городка. Он рыскал по большим городам, о его жертвах говорили шепотом и с жалостью. Там были другие люди, не такие, как мы. В нашей церкви мы были в безопасности, нас защищала наша праведность.

Мы стояли у входа, и я разглядывала покосившиеся и заросшие мхом надгробия. Мне стало интересно, где закончили свой жизненный путь убитые. Было ли разрешено похоронить их на церковном кладбище, если учесть, какие слухи о них ходили. Я подняла голову, собираясь задать папе вопрос, но он о чем-то тихо беседовал с Руби, поэтому я ждала. Наконец они заметили меня. Руби – ее окружало облачко аромата «Чарли» – наклонилась, чтобы заглянуть мне в лицо. Я захлопала глазами, а она улыбнулась и сказала:

– Хочешь как-нибудь прийти к нам на чай? Чтобы мама и папа немножко отдохнули?

Я не понимала, что во мне есть такого утомительного, чтобы родители нуждались в отдыхе, но Руби напоминала Парди из «Новых мстителей», ее светлые волосы со стрижкой «паж» обрамляли улыбающееся лицо, и меня вдруг потянуло к этой улыбке и ее приятному запаху. По сути, к ней тянулись все, даже мой папа.

– С удовольствием, миссис Паркер, – сказала я, даже не думая скрывать радость в голосе.

В первый раз, когда я шла по дорожке к Паркерам, ноги у меня были словно ватные. Мне ужасно хотелось взять папу за руку, но я знала, что в десять лет я уже слишком взрослая для этого. Дом Шэрон стоял отдельно и был высоким, его широкие створчатые окна и белоснежные рамы сулили порядок и уют. Руби открыла мне дверь, и я увидела позади нее Шэрон, из-за спины матери выглядывал огромный, как в мультике, голубой глаз, а светлые вьющиеся волосы напоминали половинку золотистого нимба. Естественно, я уже знала, кто такая Шэрон, – как-никак мы учились в одной школе. Но для меня она была персонажем из сказки – принцессой или феей, – а мне места в сказках не было. Выскочив из-за матери, Шэрон протянула мне руку. Я озадаченно посмотрела на нее, и тогда она схватила мою руку в свою и потащила в дом, на лестницу, в свою комнату, горя желанием показать мне обои с Холли Хобби и куклу Холли Хобби. Папа и Руби остались болтать на крыльце. Я даже не попрощалась с ним.

У меня никогда не было столько кукол и мягких игрушек, как у Шэрон. Все они сидели вдоль ее кровати и напоминали мне разноцветную группу наблюдения. Что до меня, то я, будто окаменев, сидела на табуретке перед туалетным столиком, боясь сделать какие-то движения, которые могли бы навлечь на меня неприятности или привести к моему изгнанию. Несмотря на неудобную позу, мне так отчаянно хотелось оставаться там, что я даже испытывала боль. Я чувствовала, что у меня горят щеки, причем не только от застывших взглядов игрушек, но и от уютного тепла, исходящего от радиатора.

Я сидела и молчала. Ждала. К тому моменту я уже обнаружила, что люди готовы очень много раскрыть о себе, когда ты молчишь. За короткое время я узнала, что Шэрон нравятся морские свинки, что ее любимая игрушка – Холли Хобби, которую она назвала – немного неоригинально, на мой взгляд, – Холли.

– А ты неразговорчивая, да? – сказала Шэрон, склонив голову набок, словно я была диковинкой, в которой она никак не могла разобраться.

– Я просто слушаю, – ответила я.

Когда Руби позвала нас вниз к чаю, Шэрон еще ничего не знала обо мне, а я чувствовала, как оттаиваю под ее неустанным теплом и болтовней.

После того как мы съели рыбные палочки, картошку фри и горошек – даже еда в доме Шэрон была более яркой, чем наша, серая и коричневая, – я собралась встать из-за стола.

– Ты куда? Мы еще не ели пудинг, – сказала Шэрон.

После того дня, когда мама изменилась, все, что можно было считать лакомством, быстро исчезло из нашей жизни, и я совсем забыла о пудингах. Когда Руби поставила перед нами мисочки, в которых был рулет с джемом, политый заварным кремом, я едва не запрыгала на стуле от радости. Я замурлыкала от удовольствия – и тут заметила, что ко мне прикованы взгляды обеих, а на лице Руби отражается нежность, смешанная с болью.

Скоро мне доведется ловить на себе такие же взгляды мам других детей.

Перед приходом папы Руби завернула кусок рулета в бумажное полотенце, как будто это был гостинец с празднования дня рождения.

– Вот, – сказала она. – Полакомишься вечером. – Она поцеловала меня в лоб, а потом повторяла этот ритуал каждый четверг, когда я приходила к ним на чай, и так было до тех пор, пока все не случилось.

Так что, вы видите, у Шэрон действительно не было иного выбора, как стать моей подругой – она была доброй, вот и стала, – и каким-то образом мы настолько подошли друг другу, что со временем точки соприкосновения слились в одну большую плоскость и стали незаметны. Наша дружба напоминала качели-доску: я подавала идеи, Шэрон воплощала их. Мы обеспечивали друг другу баланс. Я не могла представить свою жизнь без нее.

И поэтому не могла допустить, чтобы мы уехали из Йоркшира.

После того как я загадала желание, Потрошитель стал являться мне в снах. Меня преследовал повторяющийся кошмар, в котором человек без лица запихивал меня в багажник своего грязного белого минивэна. Почему-то я знала, что он хочет увезти меня, и колотила в двери, однако все мои действия были беззвучными, и я понимала, что никто меня не слышит.

Просыпаясь, я с жадностью набрасывалась на новости. Что полиция упускает из виду? Как его найти? В «Йоркшир кроникл» напечатали интервью с офицером полиции, работавшим над делом; он рассказывал о «сложностях расследования и необходимости все строго структурировать». И хотя я не очень хорошо понимала, что это значит, я уцепилась за эти слова. Они вызвали в памяти тетю Джин с ее списками и попытками внести порядок в нашу жизнь.

Постепенно сформировалось ядро идеи.

Я прикидывала, не рассказать ли Шэрон о загаданном желании. Я помнила угрозу мисс Стейси о том, что желания не сбудутся, если о них рассказать, однако знала, что мне понадобится помощь, если я хочу найти Потрошителя. В конечном итоге я решила, что рассказать Шэрон безопасно – это же не то же самое, если рассказывать всем, это все равно что делиться с самой собой. Поэтому я заговорила на эту тему, когда в следующий раз пришла к Паркерам на чай.

Мы были в комнате Шэрон; я сидела на ее кровати, листая старый журнал «Блю джинс». Обои с Холли Хобби недавно были заменены на рельефные, а мягкие игрушки – на блеск для губ и постеры с «Блонди». Шэрон настояла на этом, когда ей исполнилось двенадцать, а вот мне всегда нравилось видеть куклу Холли Хобби на ее подушке. Шэрон сидела за туалетным столиком, недовольно глядя на свое отражение, и собирала светлые волосы в высокий хвост, как у девушки на постере.

– У меня есть одна идея, – сказала я. – Кстати, очень важная, – добавила я, чтобы отличить ее от глупых полетов фантазии, которыми я увлекала нас обеих. Первой был завод с русскими шпионами, и он был первой из многих. Потом была затея притвориться ведьмами – мы накладывали заклятия на тех, кто нам не нравился. Затем на короткое время мы уверились в том, что один из наших учителей – робот. Иногда – а потом все чаще – я переживала из-за того, что Шэрон может не присоединиться ко мне в этих воображаемых приключениях.

На этот раз она посмотрела на меня через зеркало, изогнула одну бровь, взяла флакон со спреем для тела «Импульс» и, пшикая, окутала себя таким плотным облаком сладковатого аромата, что я закашлялась.

– Я больше не буду притворяться инопланетянами, – сказала Шэрон.

Я покраснела, давясь кашлем. Я и забыла об этой забаве; мы придумали ее после того, как впервые посмотрели «Звездные войны».

– Нет, – сказала я. – Это насчет Потрошителя. А что, если мы попробуем найти его?

– О чем это ты? – спросила она. – Как мы будем ловить Йоркширского Потрошителя, если даже у полиции это не получается?

Я вздохнула. Ее сомнения в моих идеях были частым и неприятным элементом нашей дружбы. Но вопрос был резонным. Как его можно поймать? Нам был нужен какой-то план, способ находить улики и выстраивать их в правильном порядке.

Я подумала о «строгом структурировании», о котором говорил полицейский, потом о тете Джин с ее блокнотом и о своей идее, которая затвердела, как ириска. Я точно знала, что нам надо делать.

– Мы составим список, – сказала я. – Список людей и вещей, которые кажутся нам подозрительными. А потом… а потом мы будем исследовать их.

– И зачем нам этим заниматься?

– Ну, если поймаем его, мы получим то самое вознаграждение, которое предлагает полиция, – сказала я. – Только представь, что на это можно купить! Все книги, все блески для губ и все конфеты, что мы любим!

Отражение Шэрон мне не улыбнулось.

– Но даже если не получим, представь, скольких проституток мы спасем.

Хотя никто из нас не знал, кто такие проститутки, я подумала, что идея их спасения понравится Шэрон, добрее которой я человека не встречала.

– И все узнают, кто я – то есть кто мы такие, – сказала я.

Больше никакой невидимости. Больше никаких сочувственных взглядов от чужих мам.

– Гм, – сказала Шэрон, – я подумаю над этим.

На следующий день по дороге в школу над нами витала моя идея насчет Потрошителя. Я пыталась говорить о чем-то другом, позволить Шэрон свыкнуться с мыслью, но он постоянно был повсюду. От листовок, приклеенных к фонарным столбам, до надписей на стойке у углового магазина; мы не могли избавиться от Потрошителя, как ни старались. Идея поймать его становилась для меня все более и более разумной.

У школьных ворот мы, не сговариваясь, остановились и так стояли плечом к плечу, наблюдая, как перед нами разворачиваются салочки с Потрошителем. Ричард Карлтон с серьезным лицом несся по двору, быстро перебирая длинными ногами. Он нацелился на бедную девочку и не сводил в нее взгляда своих голубых глаз.

Я познакомилась с Ричардом, когда мы учились в младшей школе. Он был меньше других мальчишек, но казался старше, у него были ввалившиеся щеки, а глаза смотрели так, будто он знает то, чего не знают остальные. Он был робким – жался к маме, когда она привозила его в школу, – а потом сидел в дальнем углу, погруженный в себя, пока не наступало время идти домой. Мы первыми в классе научились читать, и, следовательно, у нас были особые привилегии: нам разрешалось читать свои книги, чем я очень гордилась в те времена, когда считаться умным было нормой. Мы часто сидели вместе, и между нами царила тихая гармония. Сейчас от того мальчика не осталось и следа. Его было не узнать в том мальчишке, что сейчас бегал по площадке.

Девочка, за которой он гнался, споткнулась о собственные ноги и упала, при этом ее лицо исказилось от ужаса. Она вскочила и побежала дальше. У меня бешено забилось сердце, когда я впитала ее страх, который не зависел от того, игра это или нет. Я попыталась представить, что испытывали женщины, которых преследовал настоящий Потрошитель. Поежилась – и почувствовала, как Шэрон взяла меня за руку.

– Ладно, – сказала она, – давай. Попробуем поймать его.

Я кивнула и быстро прошла в ворота, чтобы она не увидела улыбку, озарившую мое лицо.

К поискам Потрошителя мы приступили после занятий перед началом коротких майских каникул середины семестра. То был замечательный, по-настоящему теплый день. Солнце высветило ряды постиранного белья, развешанного на задних дворах таунхаусов, и на нашем пути простыни развевались, как привидения из мультиков, пока мы шли к угловому магазину под гул голосов женщин, высунувшихся в окна и обсуждавших положение дел в стране и то, как раньше все было лучше. Они очень напоминали мне тетю Джин.

Мы с Шэрон уже успели сбегать домой и подсчитать, сколько у нас карманных денег, так что в магазине мы могли купить самые свежие газеты.

Хотя Потрошителя на короткое время потеснила Маргарет Тэтчер, он продолжал занимать первые страницы. Даже солнечный свет, казалось, был приглушен его тенью.

Когда мы объединили наши средства, обнаружилось, что мы довольно богаты. В общей сложности у нас было четыре с половиной фунта. По большей части это были деньги Шэрон. Ей еженедельно выдавали двадцать пенсов, я же зарабатывала свои деньги делами по дому, так что получаемые суммы сильно варьировались в зависимости от моего настроя. Кроме газет, мы решили купить блокнот как у тети Джин, чтобы записывать результаты нашего расследования, и конфет на десять пенсов для поддержания собственных сил.

– Это же Необыкновенная парочка, – сказал хозяин магазина, когда мы открыли дверь и звякнул колокольчик. – Где вы были? Моя прибыль сильно упала с тех пор, как вы заходили в последний раз. – Он хохотнул, явно довольный собственной шуткой.

Мы прилежно рассмеялись и изложили свои пожелания, продолжая обсуждать, какую смесь конфет покупать, а хозяин стоял с совком в руке, готовый открыть любую банку из тех, что выстроились разноцветным калейдоскопом позади него. Вошел еще один покупатель, он улыбнулся ему.

– Надеюсь, вы не будете возражать, что придется немного подождать, пока мои самые ценные клиенты сделают свои покупки.

Мужчина что-то буркнул и встал за нами; у него из-под мышки торчала газета, которую он собирался купить.

– Это ваша машина припаркована снаружи? – спросил он. – Вы бы приглядывали за ней, а то вокруг ходят какие-то хулиганы. – Он мотнул головой в сторону улицы и принялся считать мелочь за газету, перекладывая ее из одной руки в другую.

Мы заплатили за конфеты и блокнот на пружинке и вышли из магазина. Стояли на тротуаре и, истекая слюной, заглядывали в наши пакетики и прикидывали, какие конфеты есть первыми, когда из магазина вышел хозяин, огляделся по сторонам и направился к своей машине. Проследив за его взглядом, мы увидели в отдалении троих парней. На таком большом расстоянии их бритые головы казались лысыми, как у младенца, и тем самым только подкрепляли их юный возраст.

– Спорим, это Нил и Ричард, – прошептала я Шэрон, узнав их самоуверенную походку. Думаю, она не услышала меня – подруга таращилась на них, и выражение ее лица я понять не могла. Хозяин магазина запер машину и бросил на мальчишек предостерегающий взгляд, прежде чем вернуться в магазин. Мы же пошли прочь, закинув в рот по «Летающей тарелке». Неожиданно мне в голову пришла одна мысль, и я схватила Шэрон за руку.

– Что это была за машина? – спросила я. – В смысле там, на улице, которую запер хозяин магазина? Ты заметила?

Она рассмеялась и покачала головой:

– С какой стати мне замечать?

Я развернулась, и мы вернулись к светло-коричневой машине, щурясь от ярких бликов металла. Я открыла блокнот с разноцветной обложкой и записала ее номер, а потом прочитала название модели, которое складывалось из серебристых букв, закрепленных на багажнике.

– Это «Форд Корсар», – торжественно выдохнула я, не делая попыток скрыть, как меня радует новая информация по нашему делу.

В нашей кладовке вместе с отрезами бечевки, вымытыми пластиковыми баночками из-под маргарина и тонкими пластиковыми пакетами, засунутыми друг в друга, тетя Джин хранила старые выпуски местных газет – так, «на всякий случай». Я никак не могла понять, что это за случай, но наступил момент, когда я возблагодарила ее за это. После загаданного желания я стала перетаскивать газеты в свою комнату и читала их вместо Знаменитой пятерки, выискивая информацию, которая помогла бы в нашем расследовании. Материала было хоть отбавляй.

По данным «Йоркшир кроникл», девятая жертва Потрошителя, сорокалетняя Вера Миллуорд, вышла из дома в десять вечера, чтобы купить сигарет. Ее нашли рабочие на следующий день, когда приехали убирать сад при Манчестерской королевской больнице. Ей нанесли несколько ударов молотком. Полиция смогла определить, что покрышки машины, которой пользовался Потрошитель, могут устанавливаться всего лишь на одиннадцать моделей, и одной из них был «Форд Корсар».

Шэрон с ужасом посмотрела на меня, потом на магазин.

– Ты же не думаешь, что он Потрошитель, – тихо сказала она. – Это нелепо, Мив. – Скрестив руки на груди, она в негодовании выставила вперед одну ногу. – Я в жизни не встречала более милого взрослого.

Я секунду размышляла над ее словами. Шэрон права. Мне не доводилось видеть, чтобы у хозяина магазина было плохое настроение; он принадлежал к тем взрослым, которые слушают и общаются с нами так, будто мы тоже взрослые. Такие люди – редкость в нашем мире, который все еще придерживается идеи, что детей нужно видеть, а не слышать. Я улыбнулась, вспомнив, как он, когда, кроме нас, в магазине никого не было, включал маленький магнитофон на прилавке и изображал игру на пианино под Элтона Джона, которого очень любил. «Он не поп-звезда, он истинный артист», – не раз говорил он нам.

Я все же прогнала эти сентиментальные мысли, понимая, что в расследовании им нет места, и продолжила делать записи в блокноте и пополнять список того, что мы знали о нем, озвучивая его Шэрон, которая стояла со скрещенными на груди руками и улыбалась, как всегда снисходительно относясь к моей потребности оказаться правой. Только сейчас до меня дошло, зачем тетя Джин составляет списки. Мне казалось, что я стала выше ростом и обрела больше уверенности в себе, записывая свои подозрения.

– Первое: у него темные волосы. Второе: у него усы. Третье: у него темные глаза. Четвертое: он не из нашего района. И пятое: он ездит на «Форд Корсаре».

Нигде не говорилось о том, что у Потрошителя темная кожа, зато в описаниях, что я читала, было множество упоминаний о его «черных» глазах и волосах и о его «мрачном» взгляде, о его «кустистых темных бровях» и «смуглом» лице. Многие из тех, кого я знала, шарахались от любого, у кого цвет кожи был темнее, чем у них. Это само по себе было подозрительно. Шэрон пихнула меня в бок и указала на табличку над дверью.

– Смотри, его зовут мистер Башир. Интересно, почему мы раньше не знали об этом? – сказала она. – Если мы хотим правильно вести расследование, советую тебе записать это.

Я проследила за ее взглядом; раньше я не присматривалась к табличке и сейчас, отойдя на шаг и глядя на дверь магазина, впервые внимательно разглядела ее. Я хочу сказать, что всегда была наблюдательной, замечая те мелочи, которые не видели другие люди, но сейчас надо быть сверхбдительной, если я хочу провести расследование, и провести его хорошо. Магазин располагался в конце ряда таунхаусов и появился там еще до нашего рождения; он стал элементом однообразного серого пейзажа, на который мы никогда не обращали внимания.

А вот внутри было много важного. Внутри – настоящая сокровищница сладостей, чипсов и газировки всевозможных расцветок и вкусов, а за прилавком всегда был улыбающийся мистер Башир. Я очень любила запах в этом магазине: забавную смесь приторной сладости и теплого, древесного аромата трубочного табака. Эта смесь укутывала посетителя, как уютное одеяло. Этот запах пьянил меня.

Когда мистер Башир открыл магазин, тетя Джин вернулась домой, полная опасений, что он привез с собой чужие специи, а соседи грозно перешептывались о том, что какой-то «чужак» стал выполнять работу урожденного йоркширца. В течение двух месяцев некоторые из обитателей близлежащих улиц категорически отказывались заходить в магазин. Они были готовы тащиться за много миль в город или ждать базарного дня, лишь бы не иметь дел с тем, у кого коричневая кожа.

И все же в большинстве своем люди, по всей видимости, смирились с неудобным присутствием мистера Башира. «Нужда научит», – вздыхала тетя Джин, и как-никак нашим соседям надо было где-то покупать молоко и хлеб. Дело в том, что – хотя Шэрон и была права, называя мистера Башира милейшим взрослым, – я знала, что он совсем не такой, каким кажется. Что под поверхностью скрывается кое-что еще, нечто крепко закрученное и управляемое.

Всего несколько недель назад, когда я в одиночестве ходила по магазину, разглядывая полки и решая, как потратить десять пенсов, заработанные за мытье посуды, я случайно услышала разговор Кеннета Пирсона, жившего дальше по улице и работавшего в «Шофилдсе», с местным старьевщиком Артуром о том, что «понаехали эти пакистанцы» и что «скоро они тут будут жить целыми улицами». Я замерла, не желая оборачиваться, чтобы проверить, слышал ли это мистер Башир. Я чувствовала, как у меня горят щеки, хотя все это сказала не я. Что-то было в самом этом слове и в том, как оно произносилось; обычно его выкрикивали самые плохие ученики в школе или цедили, как угрозу, взрослые. Даже Артур, кажется, лишился дара речи. Молчание затянулось, пока не стало невыносимым.

– Конечно, я имел в виду не вас. Вы другой, – сказал тогда Кеннет странно неестественным тоном, выкладывая товары на прилавок.

– Я отлично знаю, что вы имели в виду, – ответил мистер Башир, четко и выразительно произнося каждое слово.

Кеннет, по всей видимости, воспринял это как знак того, что всё в порядке, но я по голосу мистера Башира поняла, что все совсем не в порядке. По моему опыту, взрослые всегда так поступают: говорят одно, имеют в виду другое, а истина же где-то посередине. Жизнь с тетей Джин научила меня толковать запрятанный внутри смысл, и по почти незаметному прищуру глаз мистера Башира и слегка выпяченной челюсти я поняла, что он в бешенстве. После того как те двое ушли, я отнесла пакетик с хрустящими хлебцами к прилавку.

– Почему вы ничего не сказали? – спросила я и тут же прикрыла рот ладошкой. Я не собиралась заговаривать об этом, но у меня в голове звучали слова тети Джин, когда я рассказала ей о том, что в школе меня третируют. «Умей постоять за себя», – говорила она, а я боялась, и поэтому постепенно, становясь все тише и тише, сливалась со школьным фоном, пока от меня не отстали.

Мистер Башир посмотрел на меня с нечитаемым выражением лица.

– Потому что тогда у меня не останется покупателей, – процедил он сквозь стиснутые зубы; самообладание сделало его гнев более опасным. Именно этот момент пришел мне на память, когда я обдумывала вероятность того, что мистер Башир может оказаться Потрошителем, и всю остальную информацию о нем, что была нам известна.

Вот так он и стал первым подозреваемым, попавшим в список.

– Я тут подумала, – сказала я Шэрон, когда мы на следующее утро шли к магазину. День опять был солнечным, и мы обе сняли куртки, которые нас заставила надеть тетя Джин, и повязали их на талии. То была очередная инструкция тети Джин «на всякий случай», на этот раз – на случай дождя, хотя на небе не было ни облачка. – Нам надо побольше узнать о мистере Башире, – продолжила я.

– Что, например? – спросила Шэрон, на ходу наматывая прядь волос на палец.

– Ну, женат ли он. Если нет – почему, – ответила я. Это неслыханно в нашем мире – чтобы взрослый мужчина был не женат, это само по себе вызывает подозрения. – И чем он занимается, когда не в магазине.

Я решила, что это маловероятно, чтобы Потрошитель был женат. Я не могла представить, чтобы кто-то ухитрился скрывать подобные преступления от человека, с которым живет. У нас дома, хотя никто никогда ни о чем не говорил, мы видели и слышали, что происходит. По сути, вся наша улица знала, что происходит, если судить по жалостливым взглядам соседей.

– Но будет лучше, если расспрашивать станешь ты, – сказала я, поворачиваясь к ней и глядя на ее нежный, как у херувима, профиль. Она повернулась ко мне, на ее лбу появились морщинки от невысказанного вопроса, на который я ответила: – Ты нравишься людям. – «Больше, чем я», – я вслух не произнесла.

Когда мы зашли в магазин и расплачивались за банки газировки с одуванчиком и лопухом, Шэрон, продолжая играть со своим локоном, устремила на мистера Башира огромные глаза и чистым и певучим голосом спросила:

– Откуда вы приехали?

Я поняла, что сделала правильный выбор. Я бы споткнулась на вопросе, если б у меня хватило смелости вообще задать его.

Мистер Башир в ответ рассмеялся глубоким, рокочущим смехом. Хотя он обычно смеялся в ответ на любую реплику.

– Из Брэдфорда, – сказал он. К нашему явному удивлению, его лицо стало серьезнее. Мистер Башир выждал секунду, пока мы таращились на него, и я уже начала испытывать неловкость, пока он не продолжил: – Но моя семья родом из Пакистана.

Он улыбнулся и подмигнул. Затем указал на дверь позади себя, которая вела в складское помещение и жилую часть дома. На двери были приколоты маленькие квадратные фотографии его родственников, домов и пейзажей, совершенно чуждых нам обеим. Подняв прилавок, он предложил нам подойти поближе. Я колебалась, а Шэрон прошла вперед и поманила меня за собой. Когда мы подошли к мистеру Баширу, до меня донесся его резкий, теплый запах – запах, свойственный только отцам, – и мне захотелось подольше постоять рядом с ним. Шэрон тыкала пальцем в каждую фотографию на двери и спрашивала: «Кто это?» и «Где это?», а мистер Башир мягким, мелодичным голосом отвечал. В какой-то момент он посмотрел на меня и, нахмурившись, сказал:

– В чем дело? Язык проглотила?

Ответить я не успела, так как меня опередила Шэрон:

– Не беспокойтесь, мистер Башир, она такая тихая, потому что думает. – Потом добавила заговорщицким шепотом: – Мама говорит, что она думает слишком много.

Я отошла от них, озадаченная таким комментарием, потом пожала плечами, осознавая, что, вероятно, это так. Мистер Башир смотрел на меня, и его лицо тоже было задумчивым.

– Ясно, – сказал он, кивая мне, и я поймала себя на том, что киваю ему в ответ, чувствуя себя так, будто он распознал во мне нечто, чему я не могу найти название.

Именно в эту секунду дверь, ведущая в заднюю часть дома, распахнулась, и в помещение влетел смеющийся мальчишка. Мы трое аж подпрыгнули от неожиданности. Едва мальчишка заметил нас, он остановился и даже, кажется, сжался. Мы с Шэрон уставились на него.

– Вы знакомы с моим тихим, воспитанным сыном? – спросил мистер Башир, закатывая глаза. – Иштиак. – Мы с Шэрон помотали головами, хотя на самом деле были с ним, естественно, знакомы. Высокий и тощий, с черными как вороново крыло волосами и глазами, Иштиак учился в нашем классе. По выражению его лица я поняла, что он тоже узнал нас, но ничего не сказал.

– Будь дома в три, – с ласковой строгостью велел мистер Башир. – Я тебе говорил, что опасно вот так врываться в дверь. – И мальчик тихо исчез в задней части дома.

Так как чары взаимопонимания рассеялись, мы пошли к выходу, прихватив с собой нашу газировку из одуванчика и лопуха.

Позже я задумалась над тем, какой Иштиак разный: тихий, молчаливый в школе и бойкий, веселый дома. «А может, – предположила я, – он тоже много думает, как я?» Словно прочитав мои мысли, Шэрон высказала свое мнение по этому поводу.

– В школе я ни разу не видела, чтобы он улыбался, – заметила она.

Омар Башир смотрел вслед девочкам, а на его лицо уже вернулась привычная улыбка. Когда тяжелая дверь закрылась и колокольчик звякнул, он повернулся к приколотым к двери поблекшим фотографиям. Одна фотография, которую он любил и в той же мере избегал, одновременно и притягивала его, и отталкивала.

Это был обязательный портрет, сделанный для того, чтобы отправить домой в качестве доказательства их успеха и процветания после того, как они уехали от семьи. Тогда его волосы еще были черны – без соли, которая появилась сейчас, – и он очень неуютно чувствовал себя перед фотоаппаратом, хотя, когда стоял там, в центре Брэдфорда, одетый в транспортную форму, на его лице отражалось облегчение.

Как все молодые и крепкие мужчины из его деревни, он пошел работать на фабрику. Вскоре стал искать спасение от изнурительной, монотонной работы и нашел столь желанное место водителя автобуса, главным образом благодаря тому, что быстро выучил язык; его любовь к словам и книгам неожиданно принесла ему пользу в новой жизни. Облегчение он испытывал потому, что теперь Ризвана смогла приехать к нему гораздо раньше, чем он надеялся. На фотографии она была рядом с ним и смотрела на него, улыбающаяся и спокойная по контрасту с ним, таким чопорным и официальным. Она была прекрасна в бирюзовых шароварах.

Как всегда, скорбь налетела неожиданно, как удар под дых, и заставила его привалиться к прилавку. Когда боль утихла, он выпрямился, покачал головой и прошел в заднюю часть дома в поисках Иштиака. Сын повернулся к нему, и его темные глаза так напомнили глаза Ризваны, что у Омара перехватило дыхание.

– Пап, ты в порядке? – спросил Иштиак, в его тихом голосе отчетливо слышалось беспокойство.

– Конечно, – ответил он, наклоняясь над спинкой дивана, чтобы потрепать сына по голове.

Иштиак сосредоточился на мультике, что он смотрел, а Омар продолжил разглядывать его. Сын такой чувствительный, он постоянно переживает за него… Его часто изумляет собственная глубокая любовь к сыну, и ему трудно найти баланс между стремлением защитить мальчика и той свободой, которую они с Ризваной хотели ему дать.

– Будь осторожен на улице.

Иштиак обернулся, удивленный серьезным тоном отца.

– Там опять те парни, грубого вида, коротко стриженные…

Иштиак кивнул, успокоившись.

Остальная часть утра прошла за прилавком. Омар обслуживал покупателей и принимал товар; когда магазин пустовал, из магнитофона громко звучала «Прощай, желтая мощеная дорога». Когда они только переехали сюда, он все удивлялся, какой обыденной была здесь жизнь. Именно такой, какая нужна; ее успокаивающий, гипнотический ритм, когда одни и те же люди в одно и то же время покупали одни и те же товары, и помог ему пережить первые дни утраты.

Так как после полудня все было тихо, Омар пересортировал товары на полках и прибрался. В это время дня из завсегдатаев приходил только один покупатель, Брайан, молодой человек, живший через две улицы вместе с матерью, Валери, которая работала на фарфоровой фабрике. Она со своими подружками составила бы мощную конкуренцию кумушкам из Брэдфорда: они знали всё о каждом шаге жителей района. Омар часто гадал, не потому ли Брайан молчалив, что дома ему никогда не удается вставить в разговор словечко и у него атрофировались голосовые связки.

Омар подозревал, что Брайан предпочитает приходить именно в это время, так как знает, что в магазине будет пусто. Он иногда видел, как молодой человек в промасленном синем комбинезоне и желтой шапке с помпоном стоит снаружи и наблюдает за магазином, вероятно ожидая, когда все выйдут. Со временем Омар понял, что Брайан всячески избегает зрительного контакта, поэтому он собрал заказ – блок сигарет «Мэйфер» и экземпляр «Йоркшир кроникл» – и оставил его на прилавке.

Колокольчик на двери звякнул, возвещая о приходе Брайана, и Омар сделал то, что делал всегда: уменьшил громкость магнитофона. Он уже давно успел заметить, что Брайан морщится, когда музыка звучит громко, и приподнимает плечи, как бы пытаясь закрыть уши. Омар занялся товарами на полках, подавив желание поболтать, а Брайан взял свой заказ и оставил точную сумму мелочью; единственным признаком того, что он вообще побывал в магазине, был щелчок закрывшейся за ним двери.

Однажды за заказом Брайана приходила Валери, и перед уходом она угрюмо поблагодарила Омара за то, что он «присматривает за моим мальчиком». То был первый раз, когда она вообще заговорила с ним, если не считать пары слов при оплате, и это стало для него сигналом, что его приняли в этом районе, хотя он и сомневался, хочет этого или нет. С тех пор Валери приводила в магазин своих подружек и часто заводила беседу, всегда спрашивая про Иштиака.

Несколько часов спустя за дверью в дом замаячила голова Иштиака – ежедневное напоминание о том, что пора закрывать магазин и пить чай. Когда Ризвана заболела, она, не желая выдавать свои секретные рецепты крутившимся вокруг нее женщинам, настояла, несмотря на его протесты, чтобы он научился готовить любимые блюда их сына. Омар молча благодарил ее за это каждый день, зная, что привычная еда действует на мальчика успокаивающе.

Кивнув, он отправил Иштиака забрать с улицы стойку с газетами, а сам стал закрывать магазин. Неожиданно раздался сдавленный крик. Омар тут же подумал о стриженых мальчишках и выбежал наружу; увидев то, что было написано на стенах их дома, он зажал рукой рот, чтобы сдержать вопль. В глазах Иштиака стояли слезы. Омар знал, что сын достаточно взрослый, чтобы противостоять подобным вещам, помнить о них и хранить в сердце. Сам он сталкивался с этим всю свою жизнь.

– Пап, так не может продолжаться, – сказал Иштиак, и слова упрека, хоть и тихие, но резкие, ранили Омара так глубоко, что он даже поморщился, как будто они пропороли кожу.

– Не все такие, сынок, – ответил он. – Это всего лишь стайка невежд, которые кричат громче остальных. В последнее время дела обстоят лучше, правда?

Он, конечно, понимал, что это отчаянная попытка успокоить сына. Или это отчаянная попытка успокоить самого себя? Омар вдруг засомневался, и его плечи поникли; он почувствовал себя измотанным той борьбой, что вел каждый день после смерти Ризваны.

– Пап, ты говоришь это каждый раз. И нет, дела лучше не стали. – Произнося это едва ли не шепотом, Иштиак смотрел на свои ботинки.

От внимания Омара не укрылось, что сын часто возвращается домой с царапинами и синяками и на все вопросы об их происхождении отвечает пожатием плеч и «не знаю». В какой-то момент Омар сделал то, против чего Иштиак категорически возражал: пошел в школу, дабы лицом к лицу обсудить травмы сына. После того как все разошлись, он оказался в душной учительской напротив учителя своего сына и вдыхал застоявшийся сигаретный дым и запах кофе. Его стул был ниже того, на котором сидел учитель, и он гадал, не сделано ли это намеренно.

Мистер Уэр, высокий и импозантный, все время на что-то отвлекался и явно горел желанием поскорее от него отделаться.

– Если Иштиак не рассказывает, что с ним случилось, я не понимаю, что мы можем с этим сделать. Как можно утверждать, что это случилось в школе или вообще имеет отношение к школе? Знаю, вам, должно быть, сложно присматривать за сыном, учитывая вашу… ситуацию.

Слово «ситуация» было произнесено с неприязнью, которая позабавила Омара. Его ситуация состоит в том, что он вдовствующий отец и должен работать. Да, было бы лучше, если б у Иштиака была мама, живая и имеющая возможность проводить с ним время, но едва ли это то, чего надо стыдиться. Омар смотрел на учителя, ожидая, когда возникнет зрительный контакт, а потом сказал:

– Я хотел бы, чтобы вы пояснили, что именно подразумеваете под этим.

Он получил удовольствие, наблюдая, как изворачивается учитель; у него возникло ощущение, что этот человек не привык к тому, чтобы ему бросали вызов таким вот образом. Однако, несмотря ни на что, он ушел из школы без какого-либо результата. Пока Иштиак не скажет, кто нанес ему травмы, никакого разбирательства не будет. Омар был отчасти разгневан и отчасти горд тем, что сын не выдал их имена. Каждый раз, когда Омар нажимал на него, а делал он это часто, пробуя разные стратегии, от ласки и задушевной беседы до гнева и угроз, Иштиак говорил ему: «Пап, все станет только хуже, если ты будешь заступаться за меня. Я сам это решу». Его сын все больше походил на свою мать. Ризвану невозможно было сдвинуть с места, если она принимала решение.

– Пап… – Омара вернули в настоящее. – Может, нам и не надо было переезжать сюда…

Слова были твердыми и четкими, хотя и сказаны были тихо. Омар буквально физически ощутил каждое слово и едва не закрылся от них руками. Он всмотрелся в сына. Его спокойствие вибрировало эмоциями, и источник этих эмоций был так глубоко, что казалось, будто от них сотрясается весь магазин.

– Сынок, ты еще не родился, когда мы переехали сюда, – сказал Омар так же тихо, как Иштиак, – поэтому не знаешь, как тяжело было в Брэдфорде, как нас с твоей мамой постоянно мучили сомнения, что мы не приживемся здесь. Не знаю, что мы сделали, но со временем Брэдфорд стал для нас домом. – Он был вынужден замолчать, так как на него нахлынули воспоминания: их маленький домик в Брэдфорде, который Ризвана превратила в очень красивое жилище, как же они гордились им, как были счастливы, когда родился Иштиак… – Это место тоже станет домом. Обязательно, – закончил он, пытаясь вложить в интонацию уверенность, которую совсем не чувствовал.

Лицо Иштиака смягчилось.

– Ладно, пап, – сказал он.

Хотя сын и успокоился, Омар знал, что разговор не окончен, что, вероятно, он никогда не будет закончен, – и вдруг ощутил страшную усталость. Положив руку на плечо сына, он повел его внутрь.

Тем же вечером, когда мальчик уже ушел спать, Омар сидел у окна в кресле с потертой обивкой и выпирающими пружинами и испытывал запоздалый гнев такой силы, что его трясло. Он представлял, что сделал бы с людьми, которые написали такие вещи на стенах и причинили боль его сыну. Это была та самая ярость, которая часто овладевала им в вечерних сумерках и которая была одной из многих причин, вынуждавших его усердно трудиться днем. Ведь днем он не мог выпустить ее наружу.

«Нашему сыну нужен рядом хотя бы один родитель, – говорила ему Ризвана. – Как ты думаешь, что бывает, если таких, как мы, арестовывают в этой стране?»

Она вытянула из него обещание, что он никогда не будет физически давать сдачи, ради Иштиака. А он – человек слова…

Когда снаружи раздался шум, Омар вскочил, подгоняемый гневом и адреналином, и, отодвинув оранжевую нейлоновую штору, выглянул в окно сквозь выцветшую бежевую гардину в поисках стриженых парней. Всматриваясь в темный переулок и задворки обшарпанных крошечных таунхаусов, он понял, что все это очень похоже на Брэдфорд. У него в голове зазвучал голос Масуда, брата Ризваны, который, когда Омар объявил, что они переезжают сюда, подальше от друзей и семьи, сказал: «Нельзя убежать от горя, брат». Когда магазин выставили для аренды, Омар счел это знаком и настоял на своем, несмотря на предупреждения Масуда о том, что «будет не как в Брэдфорде». Масуд имел в виду, что здесь будет мало смуглых лиц. Омар же очень хотел начать новую жизнь подальше от напоминаний о последних месяцах Ризваны и, если честно, подальше от ее родственников – которые все приехали сюда вслед за ней – с их прилипчивостью. Он не желал жить среди тех, кто рос вместе с ней, был похож на нее или использовал те же выражения.

И они переехали в этот город, где негласное разделение улиц означало, что они и в самом деле стали единственными со смуглыми лицами. Если б они поселились на другой улице, в полумиле отсюда, то окунулись бы в новое, хотя и поменьше, сообщество друзей, но тогда это означало бы, что кто-то опять стал бы вмешиваться в их жизнь, а он не терпел, когда ему указывали, как воспитывать собственного сына, это право было только у Ризваны. Ему надо бы благодарить ее за то, что после объявления диагноза они вели бесконечные беседы, обсуждая, как он должен действовать во всем, начиная с языка – предполагалось, с Иштиаком он будет говорить и на урду, и на английском, – и заканчивая женитьбой и возможной карьерой их сына; и приходили к одинаковому мнению, что подход во всем должен быть один: не давить на него, иначе он будет сопротивляться. В чьем-то еще мнении Омар не нуждался.

Вскоре после того, как она умерла, ему стали недвусмысленно намекать на то, что он должен как можно скорее жениться, и указывать, как воспитывать Иштиака. Родственники Ризваны приводили свои доводы вплоть до того дня, когда они уехали, однако он держался стойко. Ризвана хотела свободы и возможностей для их мальчика и внушила ему, что он обязан позаботиться о том, чтобы у мальчика эти свобода и возможности были.

«Мы мусульмане, – заявлял Масуд. – Наш долг – заботиться друг о друге».

«Да, – отвечал ему Омар, – и я забочусь о своем сыне. Разве это не считается?»

А не был ли он эгоистом, спросил он себя. Человека, который честно ответил бы ему на этот вопрос, на свете уже не было.

– У меня идея, – сказала я Шэрон, когда зашла за ней на следующее утро. – Я знаю, как мы можем побольше узнать о мистере Башире и проверить, не Потрошитель ли он.

– Выкладывай, – с улыбкой сказала она, закрывая дверь своего дома и подходя ко мне.

Стремясь подольше сохранять таинственный вид, я покачала головой.

– Увидишь. Просто подыгрывай мне, когда мы придем туда.

Шэрон закатила глаза, но продолжала улыбаться, пока миссис Пирсон и ее джек-рассел проходили мимо нас. Бодро произнеся: «Здравствуйте!», мы направились к магазину. Мистер Башир энергично драил стену, мыльная вода в ведре рядом с ним стала грязно-розовой и растеклась по трещинам в асфальте.

– Доброе утро, мистер Башир! – хором поздоровались мы.

Он повернулся и посмотрел на нас, кивнул и улыбнулся, хотя до глаз его улыбка не добралась и даже, как нам показалось, вспыхнула неожиданной злостью. Я почувствовала, как напряглась Шэрон; меня же одолело любопытство. Он был чем-то разозлен, и мне стало интересно, потому что Потрошитель, как утверждалось, часто злился. Мистер Башир вернулся к своей работе. Я смогла разобрать очертания букв «Н» и «Ч», обведенных красным кругом, – это все, что осталось от надписи на стене, сделанной краской из баллончика. Я часто замечала такие символы на стенах и окнах и всегда думала, что это чьи-то инициалы. Никогда раньше не видела мистера Башира таким серьезным. Я представила реакцию тети Джин, если б такое случилось с нашим домом. «Нынешняя молодежь, – сказала бы она с холодной яростью, – вы живете, ни о чем не думая». Все это было бы произнесено так, будто я каким-то образом ответственна за это только потому, что я отношусь к молодежи.

Я огляделась по сторонам и обратила внимание на то, что соседи из-за штор наблюдают за мистером Баширом. Валери Локвуд – с соседней улицы – о чем-то тихо беседовала с местным старьевщиком Артуром, и они качали головами и кивали в сторону магазина. Я чувствовала, что случилось нечто более серьезное, чем граффити, но не могла понять, что именно.

– Иштиак дома? – чуть нервно спросила я, плохо представляя, какой реакции ждать.

Мистер Башир остановил работу и уже по-обычному оглядел нас, утирая пот со лба платком, который достал из кармана.

– Он в задней части дома, что-то смотрит по телевизору, – ответил он, а потом добавил: – Пока вы здесь, попросите его приготовить для меня чашечку чая. – Черты его лица смягчились, и я кивнула, радуясь, что вернулся тот самый мистер Башир, которого я всегда знала.

– Конечно, мистер Башир, – торжественно произнесла Шэрон, и я покосилась на нее. – Чем еще мы можем помочь?

Он покачал головой, и мы через магазин прошли в заднюю часть дома.

Когда мы открыли дверь в жилую часть, я с удивлением обнаружила, что коридор выглядит точно так же, как во всех других домах на улице. Не знаю, чего я ожидала, но точно не бежевые тисненые обои, как у нас. Единственным отличием был незнакомый, но восхитительный аромат, от которого у меня заурчало в животе.

Иштиак сидел в полутемной гостиной с задвинутыми шторами, его внимание было сосредоточено на телевизоре. Он не повернул головы, когда мы остановились в дверном проеме. Шэрон сильно пихнула меня и, указав на него головой, прошипела:

– Давай сама. Это была твоя идея.

Она толкнула меня вперед, и я влетела в комнату, едва не упав. Вот тут Иштиак обернулся.

– Приветик, Иштиак, – выпалила я.

Он изумленно уставился на нас.

– Привет… – В его голосе прозвучал неудобный вопрос. – Что вам надо?

– Мы… э-э… мы зашли повидаться, – продолжила я. – И… гм… узнать, нет ли у тебя желания прогуляться? – Я волновалась и увидела, как от удивления расширились глаза Шэрон, как будто она не ожидала от меня ничего подобного. Я перевела взгляд на телевизор и с облегчением обнаружила, что он смотрит крикет. Это давало мне шанс. – Ты играешь? – спросила я, указывая на экран.

Иштиак кивнул, не отрывая от меня взгляда, а потом прищурился, словно прикидывая, зачем я спрашиваю об этом.

– Я тоже, – сказала я, распрямляя плечи, как будто хотела продемонстрировать свое мастерство. Выражение лица Иштиака осталось скептическим. – Папа говорит, что я научилась играть, как только научилась ходить, – гордо объявила я. – Он говорит, крикет у меня в крови.

На лице Иштиака наконец-то появилась улыбка. То ли он успокоился, то ли удивился – этого я определить не смогла.

– Ну а почему бы нам не сыграть? – сказал он. – Завтра утром, в парке. Один может подавать, другой – отбивать, третий – ловить.

– Ладно, – ответила я. – Тогда мы зайдем за тобой утром? Когда магазин откроется?

Он кивнул, но все равно смотрел на нас вопросительно, как будто все еще не понимая, зачем весь этот разговор. Мы уже собирались уйти, когда Шэрон обернулась.

– Ой, – сказала она, – твой папа просил, чтобы ты приготовил ему чашку чая. – Ее голос звучал неуверенно, как будто она долго молчала и разучилась им пользоваться. У меня так случалось, когда я долго не пела. Иштиак улыбнулся ей и снова кивнул, а она опустила взгляд на свои ноги.

– Тогда до завтра, – сказала я, озадаченная неожиданной робостью Шэрон.

– Готовься к проигрышу, – услышала я его тихие слова, когда мы уже были на пороге.

– Что это было? – спросила Шэрон, когда мы вышли на улицу.

– Могу спросить тебя о том же, – ответила я, однако мое желание поделиться своим планом возобладало над любопытством. – Теперь, подружившись с Иштиаком, мы можем побольше узнать о мистере Башире, спрашивать у него, куда он пошел и все такое. Еще мы можем выяснить, что случилось с миссис Башир, – произнесла я не без торжества в голосе. – Ты обратила внимание, что мы никогда ее не видели?

– У тебя отлично получилось, – со смешком и даже с некоторым удивлением сказала она.

Всю оставшуюся дорогу до дома я шла с расправленными плечами, гордая похвалой Шэрон.

На следующее утро по дороге к дому Баширов Шэрон была необычно молчалива. Время было раннее – я всегда старалась выбраться из дома как можно раньше, даже во время каникул, а может, именно во время школьных каникул, – и тишину улиц нарушали лишь наши шаги, пение птиц и тихое урчание молочного фургона, доставлявшего молоко. Молчание Шэрон длилось слишком долго, поэтому я начала подозревать, что она передумала насчет сегодняшнего дня.

– Ты в порядке? Что-то ты тихая…

– Ага, – сказала она и замолчала.

Я ждала, зная, что Шэрон нужно время, чтобы признать, что все не так уж хорошо.

– Папа спросил у меня, чем мы занимались вчера, и я рассказала ему, – продолжила она. – Он не обрадовался тому, что мы собрались поиграть с Иштиаком.

Надобности спрашивать почему у меня не было.

Шазия Мир была первой из смуглокожих, появившихся в нашем классе в младшей школе. Под школьной юбкой она носила брюки и была первым человеком, которого я увидела с кольцом в носу. Тогда мне тоже захотелось такое же. Не помню, когда мальчишки стали зажимать нос, проходя мимо нее, или когда все стали отказываться садиться рядом с ней за обедом. Зато помню, когда появилась песенка:

Фиалки синеют, розы красны, Шазия воняет, как осел на лугу.

Сначала я пела вместе со всеми, хотя чувствовала себя при этом неуютно; просто мне хотелось быть частью чего-то. Так было до того момента, когда появилась песенка, направленная против меня.

Фиалки синеют, розы красны, Мать твоя из дурдома, там будешь и ты.

И я перестала петь со всеми. Хотя кажется, что это было давно, я все равно чувствую себя неуютно, когда вспоминаю о Шазии, как она сидела в одиночестве в уголочке игровой площадки, пока однажды не исчезла. Никто так и не рассказал нам почему. Тетя Джин тогда сказала: «Уверена, это милые, уважаемые люди, – она имела в виду ее семью, – но очень надеюсь, что они будут держаться подальше».

Эти слова выражали мысли большинства местных жителей.

Затем память вернула меня к настоящему, и я задалась вопросом, не может ли быть так, что чувства отца Шэрон проистекают из более давних времен. До того, как мама замолчала, до того, как здесь поселился мистер Башир, до того, как мы с Шэрон подружились, однажды в церкви кое-что произошло.

В те дни мама часто пела во взрослом хоре, и мы с папой сидели и слушали: папа – как завороженный, а я вертелась на жесткой деревянной скамье. Именно в то воскресенье мы оказались на одном ряду с мамой Шэрон, Руби, и ее папой, Малколмом. При встрече они лишь кивнули нам. Викарий заговорил о «радушном приеме в городе людей любого происхождения и вероисповедания», и Малколм тогда произнес: «Как бы не так» настолько громко, что все уставились на него.

– Хочешь сегодня заняться чем-нибудь другим? – спросила я. – Я могу и сама увидеться с Иштиаком, а потом тебе пересказать.

– Нет! – выпалила она, хмурясь. – Но если кто будет спрашивать, давай скажем, что мы просто играем. Мама с папой сильно ругались, и я не хочу, чтобы они поссорились и из-за этого. Папа опять уехал на несколько дней, так что он не узнает. В общем… – Шэрон не закончила свою мысль и отвернулась.

– Ты плачешь? – неуверенно спросила я.

Она медленно покачала головой, все не поворачиваясь ко мне.

Я знала, что никто не будет спрашивать, чем я занималась, но сказала «да» на ее просьбу, испытывая странную неуверенность из-за ссоры родителей Шэрон, как будто пол у меня под ногами закачался или я оступилась. Они всегда казались мне довольными жизнью и как бы служили доказательством того, что счастливые семьи существуют. Они были моей надеждой на то, что однажды у меня будет такая же семья.

Когда мы подошли к магазину, Иштиак был уже на улице; его явно снедало нетерпение. Его волосы были аккуратно причесаны на косой пробор, в джинсах и белой футболке он выглядел необычно привлекательно. В школе Иштиак, будучи смуглым и умным, страдал от двойного социального проклятия; сегодня же я впервые обнаружила, что он довольно красив. Опустив взгляд, я увидела, что у него с собой спортивная сумка с калитками и битами. Я изогнула бровь: он воспринимает все серьезно.

Мы уже собирались уходить, когда в двери магазина появилась голова мистера Башира. Он протягивал Иштиаку пухлый пластиковый пакет.

– Еда, – сказал он, сияя.

– Спасибо, пап, – буркнул тот и, словно засмущавшись, схватил пакет.

По дороге к парку Шэрон и Иштиак шли рядом по тротуару, а я – одной ногой по тротуару, а другой – по проезжей части. Мы с Иштиаком обсуждали наши любимые крикетные команды и гадали, кто следующим выиграет Эшес[7]; Шэрон же хранила молчание, так как совсем не разбиралась в этом виде спорта, однако ее взгляд был прикован к Иштиаку. Потом я вспомнила, ради чего мы всё это затеяли. Я заранее составила список вопросов и записала их в своем блокноте.

– А твой папа всегда в магазине? – спросила я. – Как мы ни придем, он там…

– Ага, – ответил Иштиак, улыбаясь.

Я сделала мысленную пометку.

– А что, если он заболеет или еще что-то? – спросила я, испытывая искреннее любопытство, и, прежде чем он успел ответить, продолжила: – У тебя есть мама?

Шэрон пихнула меня, и я поняла, что зашла слишком далеко. По лицу Иштиака пробежала тень.

– Была, но она умерла, – ровным голосом произнес он.

Я была потрясена и застыла как вкопанная. Такая вероятность мне даже в голову не приходила.

– Ой, прости… – Я знала, что все это надо произнести, хотя и не понимала, за что извиняюсь. Иштиак тоже остановился и прищурился.

– А к чему все эти вопросы? – В нем опять взыграла подозрительность.

– Простое любопытство, – честно ответила я. – Значит, вы живете вдвоем? А папа когда-нибудь оставляет тебя с другими людьми? С няней, с родственниками?

– Нет. Мы больше не общаемся с родственниками, – сказал Иштиак, и я увидела, как он закрывается, будто рольставни ползут вниз на окнах и двери магазина, исчезает внутри себя и опять становится обычным, тихим парнем.

– Ну а теперь у тебя есть мы, – мягко сказала Шэрон, дотрагиваясь до его руки.

Он посмотрел ей в глаза и после паузы заговорил, но так тихо, что мне пришлось напрячься, чтобы услышать его:

– После смерти мамы мы всегда вместе. Мы называем себя Динамичным дуэтом. Ой! А вы же Необыкновенная парочка… – Кажется, это показалось ему забавным, и он рассмеялся так заразительно, что мы с Шэрон присоединились к нему – и тем самым прогнали напряжение.

То, что отец и сын стараются держаться друг друга, стало для меня открытием, однако оно не разочаровало меня. Это означало, что мистер Башир чист. Раз он постоянно в магазине или с сыном, он не может быть Потрошителем, и я очень надеялась, что это так. Мне нравился мистер Башир. Я поймала взгляд Шэрон, и мы улыбнулись друг другу: она думала о том же, что и я.

Я прошла чуть вперед, возглавляя наш путь в парк, и вскоре поняла, что Шэрон и Иштиак заняты разговором. Я попыталась прислушаться, но Шэрон, чей мелодичный голос всегда звучал очень четко, сейчас говорила с той же громкостью, что и бормочущий Иштиак. Кажется, ей не составило труда разговорить его, и их тихие голоса звучали фоном всю дорогу до парка, где мы оборудовали поле для крикета с помощью калиток, принесенных Иштиаком, и наших курток.

На самом деле «парк» был большой лужайкой, которая заслужила свое название благодаря шатким качелям и ржавой карусели, занимавшим небольшой клочок пространства. Границы лужайки были обозначены кучами мусора: пакетами из-под чипсов, банками и бесконечным количеством окурков, однако состояние газона было вполне подходящим для игры. Парк располагался между моим домом и домом Шэрон, поэтому мы часто играли здесь после того, как подружились. Мы до сих пор предпочитали парк магазинам и автобусным остановкам, где любили тусоваться девочки из нашего класса в надежде познакомиться с парнями. Во всяком случае, я думала, что Шэрон чувствует по отношению к парку то же, что и я.

Один матч превратился в серию из трех побед, а потом – из пяти. Я радостно бегала от одного края парка к другому, растеряв всю свою застенчивость в желании победить, и преисполнилась ликования, когда Иштиак сказал: «А ты и в самом деле умеешь играть». В какой-то момент я поняла, что мне весело. Осознание этого подкралось незаметно, словно подошло ко мне сзади и похлопало по плечу, а я обернулась и с удивлением обнаружила его там.

В конечном итоге, набегавшись и устав, мы сели есть на клетчатом пледе, который прихватили с собой. Мистер Башир устроил нам самое настоящее пиршество, которым не побрезговала бы и Знаменитая пятерка: сэндвичи с сыром, банки с разной газировкой и несколько видов чипсов. Иштиак выложил все это из пакета и последним достал фотоаппарат.

– Я люблю фотографировать, – сказал он, хотя в объяснении не было необходимости.

Я взяла фотоаппарат и стала осторожно разглядывать его. Мой опыт обращения с камерами ограничивался папиными «Бокс брауни»[8] и кинокамерой, которые он брал с собой в отпуск, когда мы еще были нормальной семьей. Мне запрещали прикасаться к ним. Когда мы возвращались домой из Файли или Скарборо, приморских городков на побережье Северного Йоркшира, куда мы обычно ездили, он требовал – хотя мы только что приехали и все отлично помнили, – чтобы мы смотрели немые фильмы о том, как забегаем в воду и выбегаем на пляж.

Фотоаппарат Иштиака представлял собой маленькую прямоугольную черную коробочку с красной кнопкой; по сравнению с ним папины камеры выглядели как из каменного века. Я спросила у Иштиака, можно ли мне сделать снимок, и он, кивнув, показал, как его держать. Я один раз щелкнула Шэрон и Иштиака, поймав их в тот момент, когда они хохотали. Потом через маленькое окошечко посмотрела на две фигуры вдали, двигавшиеся в нашу сторону. Иштиак проследил за тем, куда направлен фотоаппарат, резко выпрямился и напрягся, как животное, почуявшее запах.

Заметив его тревогу, я опустила фотоаппарат.

Две фигуры уже приблизились. Это были Нил и Ричард из нашего класса. Сейчас, вне обычной школьной обстановки, они выглядели по-другому. Более взрослыми. На обоих были зеленые нейлоновые куртки-бомберы, белые футболки, джинсы с отворотами и черные ботинки до щиколотки и на шнуровке. Они были одинаковыми, как солдаты в форме.

Во мне начал подниматься страх, словно в одно мгновение случился выброс прямо в руки и ноги сахара, который только что попал в наш организм вместе с едой.

Иштиак принялся быстро собирать крикетную амуницию; его движения были дергаными, напряженными.

«Но мы же знаем этих ребят, они нас не тронут», – хотелось мне сказать, однако почему-то слова собрались в комок в моем горле, и я не могла его проглотить.

– Куда это вы собираетесь?.. – заговорила Шэрон, но ее перебил Ричард, который был уже достаточно близко, чтобы можно было разговаривать, не повышая голос.

– Башир, что ты там ешь? Карри? Им воняет за милю, – сказал он, ухмыляясь.

– Ничего, – буркнул Иштиак, не поднимая головы, поэтому выражение его лица видно не было. Я поймала себя на том, что спокойно наблюдаю за происходящим, словно меня здесь нет. Неужели и Иштиак чувствует то же самое каждый раз?

Ричард переключил свое внимание на нас с Шэрон и сказал:

– Чего вы обе играете с ним? У вас что, друзей нет?

Шэрон встала.

– Он и есть наш друг, – почти выкрикнула она, подхватывая с травы плед и с каким-то ожесточением принимаясь складывать его.

– Оставь их. Они всего лишь девчонки, – сказал Нил, кладя руку на плечо Ричарда, но тот сбросил ее.

– Вам нельзя играть вместе, – сказал он голосом, в котором слышалась тихая угроза. – Это неподобающе. Вы должны держаться своих. – Он дернул подбородком в сторону Иштиака.

Мне стало интересно, откуда он взял слово «неподобающе»; потом я вспомнила, как мальчик, которого я знала по младшей школе, сидел рядом со мной с книгой. Я пристально посмотрела на Ричарда, пытаясь взглядом воззвать к тому мальчику.

– Кто сказал?

Я вздрогнула от удивления – это заговорил Иштиак. Он уже встал и расправил плечи, словно пытаясь сравняться с мальчишками в росте, но вместо этого подчеркивая свою худобу на фоне их крепких тел.

– Пошли, – сказала Шэрон, глядя на Нила, который кивком дал понять, что нам надо уходить. И мы пошли прочь.

Я оглянулась. Ричард не мигая смотрел на Шэрон, а Нил держал его за руку, причем так крепко, что у него побелели костяшки. Шэрон была красной как рак, но я вдруг сообразила, что это не румянец смущения или робости. Шэрон была в бешенстве. Мы быстро прошли через парк, и она обратилась к Иштиаку:

– И часто такое?

– Постоянно, – ответил он, пожимая плечами.

Чем дальше мы уходили от Нила и Ричарда, тем оживленнее становился наш разговор. Словно решив, что шум поглотит присутствие мальчишек, мы обсуждали, кто лучше играет в крикет и кто взял больше мечей. Я то и дело оборачивалась в надежде не увидеть их позади нас.

В магазине нас ждали банки с холодным вишневым лимонадом. Я опустошила свою так быстро, что начала икать; это настолько рассмешило Шэрон, что лимонад пошел у нее носом. Мистер Башир и Иштиак присоединились к нашему веселью, и мы вчетвером безудержно хохотали, пока у нас не заболело все тело.

Вечером, когда я пришла домой, в доме стояла тишина, и потертое коричневое кресло, в котором сидела мама, когда спускалась вниз, пустовало, поэтому вмятины, оставшиеся после нее на кожаной обивке, были хорошо видны. Где-то дребезжало окно, и это заострило мое внимание на том факте, что по дому гуляет холодный сквозняк.

Я обнаружила, что задняя дверь открыта. Маму усадили в нашем крохотном садике; она все еще была в ночной рубашке и, ежась от холода, невидяще смотрела вдаль. Я пригляделась к ее осунувшемуся лицу. До того как все случилось, то, что на моем лице кажется прямыми линиями, на мамином описывалось бы в одной из моих книг как «тонкие черты». Я знала, что мама обладала особой, хрупкой красотой; сейчас же она была просто тощей.

Ее загнанный взгляд встретился с моим, и я медленно подошла к ней, как приближаются к раненому животному. Я чувствовала, что снова исчезаю внутри себя, и это чувство напомнило мне то, что я ощутила сегодня в парке. Я как бы находилась в ярмарочной комнате смеха и наблюдала, как одна из версий меня произносит: «Давай» и помогает ей встать, поддерживая руками, но не моими, и говорит это тоном, каким говорила мама, когда я была расстроена. Добрым, но твердым. Эта версия меня умылась и приготовила тосты для нас обеих, и мама откусывала маленькие кусочки и медленно жевала. Я услышала, как говорю: «Хорошая девочка, хорошая девочка!», уговаривая доесть до конца, а потом, до того как папа и тетя Джин вернулись с работы, уложила ее в кровать, будто она была моим ребенком, а не я – ее.

Я не вернулась в себя и позже, когда в дверях моей комнаты появился папа, чтобы пожелать спокойной ночи. Я была готова рассказать ему все – и об инциденте в парке, и о маме, которую я нашла замерзающей в саду, – но потом вгляделась в его лицо и заметила серую усталость в морщинах вокруг его глаз.

– Спокойной ночи, папа, – вместо рассказа сказала я.

– Спокойной ночи.

На следующий день погода испортилась, и воздух наполнился запахом весеннего дождя. Было слишком мокро, чтобы заходить за Шэрон, поэтому я решила провести утро на диване с книжкой, папа отправился на склад доставки, где он был начальником, а тетя Джин – в Бюро по трудоустройству, где она работала. Я удивилась, увидев маму внизу, такой же, какой она была вчера. Мама молча сидела в своем кресле и смотрела телевизор с выключенным звуком, ее бледное лицо сливалось с бежевой ночнушкой.

Днем я редко бывала дома, поэтому стало интересно, так ли она проводит каждый день и бывает ли ей скучно, хотя «скучно бывает только скучным» – так говорила тетя Джин, когда я жаловалась на скуку. Я уже смутно помнила те времена, когда мама наполняла дом звуками – всегда играло радио, а она ему подпевала, – хотя прошло всего два года. От мысли, как же ей одиноко, у меня защипало глаза, а горло сдавил спазм. Мне захотелось дотронуться до нее, но она словно окружила себя невидимым силовым полем, как в «Докторе Кто». Мне было трудно это вынести. Я ощутила непреодолимое желание убраться подальше от этой печали.

Как только дождь перешел в легкую морось, я, мучимая угрызениями совести, накинула куртку с капюшоном и побежала к Шэрон. Они с мамой ели яблоки с сыром, а вокруг них на столе были разбросаны листы бумаги для рисования с рисунками, сделанными фломастерами. Приглядевшись, я увидела, что на них изображены одежда и украшения одной из женщин, что мы видели на фото на двери в жилую часть в магазине мистера Башира. Чтобы не мешать нам, Руби чмокнула каждую из нас в лоб, собрала тарелки и понесла их на кухню. Я с удовольствием вдохнула ее запах – выпечки и духов.

– А давай зайдем за Иштиаком? – предложила Шэрон.

Это озадачило меня:

– Но мы же вычеркнули мистера Башира из списка, ведь так? Он не Потрошитель. Он всегда в магазине, как говорит Иштиак. Зачем нам идти туда и снова встречаться с ним?

Шэрон вздохнула:

– Я не то имела в виду. Давай зайдем за ним, чтобы просто погулять вместе.

– О, – произнесла я, вникая в такой поворот событий. – А зачем?

Шэрон сдвинула брови, но продолжала улыбаться:

– Затем, что вчера с ним было здорово, мы много смеялись, а ты любишь крикет. И еще он милый. Между прочим, нам никто не запрещает веселиться.

Не впервые я задалась вопросом, не была ли Шэрон посвящена в какой-то жизненный секрет, к которому у меня нет доступа.

– Ладно, – неуверенно сказала я. – А потом мы можем вернуться к списку?

Шэрон кивнула, продолжая улыбаться.

– Даааааа, – сказала она в той манере, когда потакают маленькому ребенку.

Я толкнула ее.

– Ну ты и нахалка, – сказала я, и она толкнула меня в ответ. Мы расхохотались, пихая друг друга. – Пошли за Иштиаком.

Когда мы подошли к магазину, увидели листок бумаги, скотчем приклеенный к двери. Неровным почерком синей шариковой ручкой было написано: «Закрыто на уборку».

Мы заглянули в окно: мистер Башир на четвереньках драил щеткой пол, его остекленевший взгляд был направлен в никуда. Я осторожно постучала по стеклу.

– Мистер Башир, Иштиак выйдет погулять?

Он медленно поднялся на ноги и открыл дверь под звуки «Рокетмена», доносившиеся из магнитофона. Почему-то песня звучала скорбно и печально, под стать выражению его лица.

– Пройдите между домов и зайдите через заднюю дверь, – сказал мистер Башир и тут же захлопнул дверь.

Мы так и сделали, озадаченные его резкостью. Шэрон постучала в заднюю дверь, и на стук вышел Иштиак.

– Пойдешь гулять? – спросила она.

Он стоял в дверном проеме, и в этот момент солнце, на мгновение выглянувшее из-за туч, высветило дорожки его высохших слез.

– Что происходит, что случилось? – выпалила я, не в силах молчать.

– Кто-то бросил в магазин бутылку с мочой, – проговорил Иштиак, со стыдом опустив глаза. – Она разлилась повсюду.

Сначала я решила, что ослышалась. Но то, как громко охнула Шэрон, дало мне понять, что я все расслышала правильно. Мы обе стояли словно громом пораженные и с ужасом таращились на Иштиака. Мы, как в сказке, как будто обратились в камень.

– А зачем кому-то это делать? – спросила я дрожащим голосом. – Вы вызвали полицию?

Иштиак поднял на меня глаза, его лицо ничего не выражало. Он покачал головой.

– Сегодня я не пойду гулять, – сказал он и попытался закрыть дверь, но Шэрон не позволила, выставив вперед ногу. Иштиак устремил взгляд на ее белую туфельку, потом озадаченно посмотрел на нее.

– У тебя есть какие-нибудь настольные игры? Чтобы можно было поиграть? – спросила она так, будто предыдущей части разговора не было.

– У меня есть «Операция», – еще более озадаченно ответил он.

Мы с Шэрон переглянулись. «Операция» была самой популярной игрой в школе: игровое поле было в форме человека, и нужно было пинцетом вынимать кости; если кости касались краев, то раздавался дребезжащий звук.

– Ну, тогда давай поиграем у тебя, если на улицу ты не идешь, – сказала Шэрон с таким видом, будто это было самым логичным предложением.

Иштиак молчал, и я затаила дыхание, гадая, каким будет его ответ. Тут он пошире открыл дверь и впустил нас внутрь.

Пока Иштиак ходил в свою комнату за игрой, а Шэрон – в туалет, я осматривала убранство гостиной. Она была полна противоречий. Телевизор стоял на деревянных ящиках с названиями фруктов и овощей, отпечатанными на рейках, коричневая обивка на диване была потертой, а швы кое-где расползлись; зато в темном углу была свалена крикетная амуниция Иштиака, а рядом в качающиеся башни были сложены последние игры и книги, своими яркими расцветками резко контрастировавшие с унылыми и грязными стенами и полом. На самом верху лежала моя любимая игра «Керпланк»; я считала ее очень интересной, если учесть, что она была построена на балансе и вся конструкция могла рухнуть, если убрать одну соломинку. Оглядев всю комнату, я поняла, что тетя Джин заявила бы, что «этому дому не хватает женской руки».

Мы сели и начали играть. Я молчала; меня переполнял ужас перед тем, что случилось с Баширами, однако я не находила в себе сил выразить свои чувства, Шэрон же вела беседу, слова мерным потоком лились с ее губ. Наблюдая за тем, как Иштиак медленно выбирается из своей оболочки и включается в игру, я поняла, что необходимости что-либо говорить нет. Возможно, одного нашего присутствия здесь было достаточно. Но я не могла оставить все как есть. Только после второй партии в «Операцию» – первую выиграла я, хотя, подозреваю, Шэрон хотела дать выиграть Иштиаку, – я ляпнула: «Мне так жаль…» Иштиак, в этот момент пытавшийся вытащить часть плечевой кости пациента, подпрыгнул, и игровое поле громко зажужжало.

– Чего тебе жаль? Не ты же это сделала. – Кажется, он рассердился, что я опять подняла эту тему, и я принялась извиняться.

– Она имеет в виду, что ей жаль, что все это случилось, правда, красавица?

Я подняла голову и увидела мистера Башира в дверном проеме; в руке он держал тряпку, его лоб был покрыт испариной. Я кивнула.

– Так, кто хочет «Фонтан с шербетом»[9]? – с наигранным весельем спросил он, доставая из кармана фартука три желтых тубуса с торчащими из них лакричными палочками.

– Я хочу! – крикнули мы хором.

Протягивая тубус, мистер Башир взъерошил мне волосы, и я неожиданно для себя сглотнула комок в горле, подавляя всхлип.

Уже потом, когда мы, попрощавшись с Иштиаком, шли между домами, он вдруг окликнул нас:

– Хотите, завтра опять пойдем гулять? Папа говорит, что можно, если вы согласны.

– Да, – твердо ответила Шэрон настолько быстро, что я не успела даже рта раскрыть.

– Да, – повторила я за ней.

Кажется, мы становились друзьями.

Когда мы опять двинулись в путь, я увидела темный силуэт, который исчез на другом конце переулка, и тишину нарушил громкий топот ботинок. Кажется, кто-то за нами наблюдал…

После каникул я увиделась с Иштиаком уже в школе. В первый день нового семестра я шла по главному коридору и была погружена в книгу – я недавно начала читать «Джейн Эйр». Мы едва не столкнулись, и оба вздрогнули и уставились друг на друга. Я пропустила момент, когда можно было дать понять, что я узнала его, но вместо этого пошла дальше как ни в чем не бывало. Опустила взгляд в книгу – и тут обнаружила, что у меня дрожат руки. Почему я с ним не поздоровалась? Не признала нашу дружбу?

Я пыталась сосредоточиться на тексте, но не могла разобрать ни слова; в животе у меня заворочалось тошнотворное чувство вины. Я оглянулась, собираясь окликнуть его, но он уже зашел в класс, и тишина коридора уже стала вытесняться шумом, так как ребята возвращались с перемены в классы. Я подумала было побежать за ним, сказать, что я не знаю, почему не поздоровалась с ним. Что я очень сожалею. Но я ничего этого не сделала. Вместо этого повернулась и посмотрела на тех, кто был передо мной.

Три девочки постарше, очень красивые, стояли, почти касаясь головами; на их губах была одинаковая розовая помада, у всех были идентичные прически. Рядом стояла еще одна девочка по имени Дженис, которую я знала плохо; на ней были носки в гармошку и стоптанные туфли. Как и я, она практически не существовала для девочек вроде тех. От нее пахло так, будто она давно не мылась, и все обзывали ее Четырехглазой из-за бледно-голубых очков, купленных на ваучер Минздрава и замотанных пластырем у дужки; зато все экзамены по математике она сдавала на отлично.

Одна из тех девочек подняла голову и увидела, что Дженис наблюдает за ними. Она прищурилась, и я откуда-то поняла, что сейчас случится что-то настолько плохое, что лучше оставаться невидимой. Я жалела, что рядом нет Шэрон. Она умела сглаживать подобные ситуации. Она была достаточно красивой, чтобы привлекать внимание популярных девчонок, и достаточно странненькой, чтобы иметь такую подругу, как я. Не сводя взгляда с Дженис, та девочка пихнула своих подруг, и все три вытянули вперед шеи, как птицы, нацелившиеся на червяка. Они начали перешептываться, обсуждая ее, потом замолчали, но результатом этого стало заплаканное лицо Дженис.

Я все стояла, словно приросла к месту. Тут в коридор влетели четверо школьных хулиганов; они бежали, размахивая своими рюкзаками, а школьные красавицы визжали и прижимались к стене. Один из мальчишек грубо оттолкнул с дороги Дженис, и красавицы захихикали, когда ее юбка задралась, выставив на всеобщее обозрение трусики того самого серого цвета, который когда-то был белым.

И это пробудило одно из моих самых болезненных воспоминаний. Однажды летом – я тогда училась в младшей школе, – еще до того как мы с Шэрон подружились, мы с мамой и папой поехали в отпуск в Файли. Там познакомились с семьей из нашего города; у них была дочь моего возраста, ее звали Джоанна. Я боготворила ее. Она была почти аристократкой, полностью выговаривала все слова и не использовала характерные для Йоркшира словечки типа «дитенок», «деваха» или «любо», как это делали все мы. Она казалась мне принцессой. Весь отпуск мы строили песчаные замки и исследовали пристань Кобл.

Когда мы после отпуска увиделись с ней в школе, я бросилась к ней, горя желанием поделиться новостями. Она посмотрела на меня, кивнула, отвернулась и подошла к своей подружке. С тех пор я перестала для нее существовать. Тогда я впервые осознала, что у меня нет того, что нужно, чтобы влиться в коллектив. Я была тем, с кем нельзя открыто дружить. Мне было ужасно больно, как будто меня оттаскали за волосы или отхлестали по лицу, и я испытала облегчение, когда она перешла в местную гимназию, а не в обычную школу, как я.

Отпрянув, чтобы не оказаться на пути у мальчишек, я задалась вопросом, откуда взялись такие правила. Правила, в которых говорится, что красивые девочки не общаются с бедными или умными. Правила, в которых говорится, что мальчики и девочки не могут быть друзьями и тем более что белые девочки, как мы с Шэрон, не могут дружить со смуглыми мальчиками, как Иштиак. Я не могла понять, как впитала в себя все эти правила и почему продолжаю подчиняться им. Коридор опустел, а я все стояла и прислушивалась к звуку голосов и скрежету стульев по деревянному полу. Наконец я пошла на свой первый урок и села за свою парту, рядом с Шэрон. Тошнотворное чувство вины так и осталось со мной.

Во всегда холодных классах Бишопфилдской средней школы рядами стояли деревянные парты со сколами и потертостями от многолетнего использования и с именами, выцарапанными циркулем. Для собраний имелся актовый зал с деревянным полом, где пахло антисептиком и по́том, игровая площадка представляла собой неухоженную лужайку. Туалетный блок был снаружи, и наши голоса эхом разносились по нему; каждый раз, когда надо было воспользоваться туалетом, нас охватывала дрожь. Школа очень напоминала мне ту, что описывалась в «Джейн Эйр». Школа была построена в викторианские времена, если верить историческим плакатам, развешанным у входа. Похоже, с тех пор мало что изменилось, но я могла представить, что когда-то здесь учились дети из более обеспеченных семей, чем сейчас.

То был первый день семестра после каникул, и казалось, что все тридцать человек нашего класса нервничают, теребят форменные воротнички и жалеют о том, что нам запрещено снимать джемперы. В тот момент мы проходили историю промышленной революции, рассказывая вымышленные истории от лица заводских рабочих Западного райдинга[10], одной из исторических областей Йоркшира. В этом не было ничего увлекательного, и всем нам хотелось домой. В дальнем конце класса началась тихая потасовка. Все обернулись, желая посмотреть, и я мысленно вздохнула. Подозреваемыми, как всегда, были те же, Нил Каллахан и Ричард Карлтон. Гул голосов резко усилился.

– Итак, – сказал мистер Уэр, в его тоне явственно звучало предупреждение, – всем замолчать. Руки за голову. – Чтобы волна выполнения приказа дошла до конца класса, потребовалось больше времени, чем обычно; в конечном итоге мистер Уэр встал из-за стола и сурово посмотрел на нас сверху вниз, ощетинив усы. – Хватит, – сказал он. Стальные нотки в его голосе вынудили самых заядлых хулиганов класса прекратить свои шалости. – Вы только что заработали себе дополнительное домашнее задание. Я хочу, чтобы вы нашли какую-нибудь историю о местной фабрике. Можете спросить у родителей, можете сходить в библиотеку, но я хочу, чтобы история была написана и сопровождалась иллюстрациями. Сдать задание вы должны к концу следующей недели.

Хотя я и поучаствовала в коллективном стенании, послужившем ответом на это объявление, в глубине души я была довольна. Мне нравилось делать домашние задания. К тому же я знала немало о фабрике, так как женщины нашей семьи там работали. У тети Джин, которая работала в шумных цехах с четырнадцати лет, были проблемы со слухом. Самым употребляемым среди женщин нашей семьи было слово «А?», а тетя Джин разговаривала криком.

– Если я услышу от кого-нибудь из вас еще один стон, я дам вам повод для новых, – сказал мистер Уэр, и на класс опустилась гробовая тишина.

Я попыталась сосредоточиться на работе, но меня отвлекла мысль, осенившая меня, когда я смотрела в сердитое лицо мистера Уэра.

Недавно в одной газете была статья, ее сопровождала подборка фотографий Потрошителя; еще в ней говорилось, что у него усы как у Джейсона Кинга[11]. Еще там описывались возможные характерные черты человека, которого разыскивает полиция: он может быть «озлоблен» на женщин, сообщалось в газете. Более озлобленного человека с усами, чем мистер Уэр, я в жизни не встречала.

Большинство учителей преподавали в Бишопфилде практически вечно; что до мистера Уэра, то он пришел в школу недавно, года два назад, откуда-то переехав в наш город. Как и с мистером Баширом, этот факт превращал его в подозреваемого: он был «не с нашего района». И не только это, но еще и то, что за такое короткое время он приобрел устрашающую репутацию. Мистер Уэр был ростом шесть футов и два дюйма[12], имея атлетическое телосложение человека, не чуравшегося штанги.

Как только он повернулся к нам спиной и стал писать на доске, я пихнула Шэрон и посмотрела на нее расширившимися глазами. Она ответила мне точно таким же взглядом. У нее явно были те же мысли, что у меня. Когда урок закончился, мы поспешили на игровую площадку и нашли там укромный уголок в тени большого дуба.

– Мистер Уэр! – сказала я. А Шэрон одновременно со мной произнесла: – Фабрика!

Мы обе замерли, уставившись друг на друга.

– Что ты сказала?

– Фабрика, – выпалила она. – Это же идеальное место.

Мы еще раньше решили, что нам нужно искать не только подозрительных людей, но и места, где Потрошитель мог бы прятать тела. Мои ночные изыскания выявили, что одну из жертв Потрошителя – Джейн Макдональд – дети обнаружили рядом с детским игровым городком. Другая жертва – Айвонн Пирсон – была спрятана на пустыре в Брэдфорде; прохожий заметил ее руку, которая торчала из-под скамейки, и подумал, что это манекен. Мы пришли к выводу, что если найдем подобные места, то, возможно, найдем и его. В нашем городе было полно заброшенных фабричных зданий – остатков некогда процветающей отрасли. Шэрон была права: они идеальное место, чтобы спрятать тело.

– Что ты говорила? Насчет мистера Уэра? – спросила она.

Некоторое время назад я вырезала из газеты заметку, в которой Потрошитель описывался как озлобленный на женщин, и засунула ее в блокнот, к нашему списку. Я достала из сумки и то и другое, и из блокнота выпала еще одна статья. В ней было о четырех детях первой жертвы Потрошителя, Вильмы Макканн. Мы читали ее вместе. Молча. Читая, я чувствовала, как у меня сжимается горло, и закашлялась, но кашель перешел в сдавленный всхлип. Когда я посмотрела на Шэрон, у нее по щекам тоже текли слезы.

– Почему ты плачешь? – спросила она с дрожащей улыбкой.

В рассказе о тех, кто остался сиротами, было нечто такое, от чего у меня щемило сердце. Мне хотелось сказать: «По женщинам, которые погибли, и по людям, которые их любили», но слова скрутились в узел, поэтому я просто пожала плечами, и она кивнула в ответ.

Потом я добавила в список «Мистер Уэр» и «Фабрика».

Майк выпускал свою ярость во время курения сигареты, глубоко затягиваясь и наслаждаясь жжением в легких; он словно загонял злость внутрь и позволял ей курсировать по телу, прежде чем выдохнуть и заразить ею всю комнату. Он, как всегда, расположился в учительской вдали от всех; сидел на стуле, обитом темно-зеленой тканью, специально выбранной для того, чтобы прятать неизбежные никотиновые пятна. Вокруг него коллеги болтали, пили бесконечный чай, но держались от него подальше, потому что его настроение нельзя было не заметить, как и элегантный костюм и галстук, которые он надевал в школу каждый день, хотя необходимости в этом не было.

В это утро ярость шлейфом пара последовала за ним от дома. Он вышел на крыльцо, сильно хлопнув дверью, которая задрожала так, что вибрация передалась на его зубы; за дверью осталась жена, рыдающая на полу в коридоре. Майк не оглянулся, не желая испытывать к ней жалость. Когда он садился в машину, шторы в доме напротив шевельнулись, и он сорвался с места с визгом покрышек. Представил, как соседка, женщина неопределенного возраста с именем, которое он отказывался запомнить, бросилась выяснять, что произошло, как только он скрылся из виду. Он знал, как все это выглядит. Он знал, каким выглядит сам. Подлым и злым, а его жена – прекрасной и беспомощной жертвой. Во всяком случае, все так считали.

Краем глаза Майк увидел, как к нему осторожно приближается слева одна из учительниц, Кэролайн Стейси; вид у нее был встревоженный. Большинство относились к нему именно так. Кэролайн была из «молодых» учителей, наивной и полной энтузиазма. Она верила в каждого ребенка, и они любили ее в ответ.

– Что? – спросил он тоном, сочащимся сарказмом. Она вздрогнула, как будто ее застали за чем-то нехорошим.

– Просто хотела поговорить с вами об одном из ваших учеников, но если сейчас не время…

Судя по виду, Кэролайн была на грани слез, и Майк сдался. Несмотря на наивность, она ему нравилась. Веселая и умная, она, в отличие от других, приняла его со всем радушием, когда он пришел в школу.

– Простите, утро непростое, – сказал он со слабой попыткой улыбнуться. – О ком вы хотели поговорить? – Жестом предложил ей сесть.

– Наверное, вы и сами догадываетесь, – сказала она, отвечая ему полуулыбкой и робко садясь на самый краешек, словно готовая вскочить в любой момент.

Майк закатил глаза:

– О ком из них? О Ричарде или о Ниле?

– Полагаю, об обоих. Они сильно подрывают дисциплину в классе. В том смысле, что больше, чем обычно. – Кэролайн замолчала на секунду, глядя на него. – Хотя из двоих верховодит, кажется, Ричард.

Майк, обдумывая ее слова, снова затянулся, на этот раз без ожесточения. Нил был более искренен в своей злости, более склонный к конфронтации, однако Майк мог справиться с этим, так как признавал то же самое в себе. В Ниле отсутствовало притворство; было абсолютно ясно, с чем имеешь дело. А вот как насчет Ричарда, тихого мальчика, который мог бы получать отличные оценки, если б старался, что он иногда и делает? С ним происходило нечто более тревожное.

Майк вспомнил последний раз, когда он поймал его на курении. Он привык к тому, что под его взглядом трепещут самые упрямые дети; этот же мальчик хладнокровно выдержал зрительный контакт, бросил сигарету на пол и ушел.

Майк отложил собственную сигарету:

– Думаю, вы правы.

– Может, дома что-то происходит, – сказала Кэролайн, с каждым словом ее голос звучал все сильнее.

Майк улыбнулся самому себе. Ну-ну… Однако она, вероятно, права и в этом. Кажется, его отец недавно лишился работы? Ничего нового, в этом городе всегда так. А еще, кажется, до него доходили слухи, что отец Ричарда, Кевин, не из тех, кому можно перечить. Что, если Кевин ведет себя точно так же и с сыном? Это был бы не первый случай, когда отец направляет гнев на своего чувствительного, прилежного ребенка.

– Я вот тут думаю… гм… а не следует ли нам разделить их… ну, в смысле, в классе? – продолжила она, в ее голос вновь вернулась неуверенность.

Это он так действует на коллег? Запугивает их до такой степени, что они боятся высказать свое мнение? Не об этом ли говорила его жена? На мгновение его охватило сочувствие к ней, но оно исчезло так же быстро, как появилось, и оставило после себя тлеющие угли той самой ярости, что он испытывал ранее. Майк знал: если будет и дальше думать о ней, огонь мгновенно разгорится, поэтому снова сосредоточил свое внимание на Кэролайн и медленно кивнул, соглашаясь с ней, к ее очевидному удивлению, о чем свидетельствовали румянец на ее щеках и робкая улыбка.

– Вы правы, – сказал он. – Они вредят друг другу, и, если мы разделим их, у Нила, возможно, появится шанс крепко встать на ноги и выйти из тени Ричарда. А вот насчет Ричарда не знаю. От него одни неприятности… Я поговорю с ними.

Глаза Кэролайн на мгновение расширились. Она явно ожидала, что он не согласится или, возможно, предложит более жесткие карательные меры.

– Спасибо, Майк.

Учителя расходились на уроки, поэтому учительская постепенно пустела.

Идя по коридору, он думал о собственном сыне. Какое счастье, что тот не пошел в школу вроде этой – ветхую, переполненную, где учатся неблагополучные дети из неблагополучных кварталов, – хотя сам он предпочел работать именно здесь, хотел помогать людям, которым повезло меньше, чем ему. Обычно он стыдился того, что живет, как выразились бы его ученики, в «элегантном» районе, однако сейчас испытывал признательность за то, что его семья благодаря его отцу смогла позволить себе дом именно там, и чувствовал облегчение от того, что они с женой смогли отдать Пола в частную школу, где его ребенку не доведется страдать под властью таких мальчишек, как Нил и Ричард. От этой мысли его передернуло. Майк пытался укрепить дух своего сына, но пока это плохо получалось, и из-за этого отношения с Полом стали натянутыми, а с Хейзел начались громкие ссоры по поводу того, что он якобы «издевается» над собственной кровью и плотью. Она не понимала, что он старается подготовить его к жизни в этом мире.

Майк прошел сквозь толпу детей, глядя, как они расступаются, давая ему дорогу, и добрался до двери в класс, где один из учеников скрючившись сидел на полу и собирал рассыпанные учебники в сумку. Он сразу понял кто это.

– Побыстрее, Кроутер. Хватит валять дурака, если не хочешь, чтобы об тебя вытирали ноги. – Его голос эхом разнесся по коридору и слился с хихиканьем учеников, стоявших вокруг.

– Да, сэр. Извините, сэр, – ответил Стивен Кроутер дрожащим голосом, свидетельствовавшим о том, что он вот-вот расплачется.

Стивен поднял голову и посмотрел на него. Его бледная кожа и расширившиеся глаза пробудили в Майке настоятельное желание вытрясти из мальчика слабость и уязвимость. Он переступил через него, сбив при этом стопку книг, что означало, что Стивену придется снова собирать их и укладывать в сумку. Поток детей обогнул его с обеих сторон. Мальчику пора научиться, как не быть жертвой.

В тот вечер я сидела по-турецки на своей кровати поверх разноцветного покрывала, сшитого тетей Джин из вязанных крючком квадратиков. В руке у меня был фонарик; я обложилась газетами и держала на коленях свой блокнот.

Каждый раз, когда читала о способе нападения – Потрошитель бил жертву по затылку молотком, потом наносил несколько ударов отверткой, – я останавливалась и зажмуривалась, как будто всего этого не случилось бы, если б я не видела слова. Однако сохранялись образы, и я часто замечала, как дрожат мои руки, когда я переворачиваю страницы.

Я мысленно вернулась к мистеру Уэру и к вопросу, возможно ли, чтобы он совершал все эти действия. Представить это мне было трудно, но я напоминала себе, что Потрошитель где-то живет своей жизнью и никто не думает, что он на такое способен. Полиция думала то же самое. На каждой странице я читала, что полиция призывает жителей быть бдительными и присматриваться к мужчинам, так как преступник может оказаться там, где мы меньше всего ожидаем. Я решила, что нашим первым шагом в проявлении бдительности по отношению к мистеру Уэру будет перемена места в школьном автобусе.

Я с радостью прервалась, когда папа пришел пожелать спокойной ночи. Он взял один из редких отгулов, чтобы посмотреть игру йоркширской крикетной команды на домашнем поле против ланкаширцев, «наших заклятых врагов со времен Войны роз», как говорила тетя Джин. Ожесточенный поединок продолжался весь вечер, пронизанный пивными ароматами. Лицо папы было розовым, его дыхание – теплым и кисловатым; усталые морщины немного разгладились.

– Хорошо играли, а, пап? – спросила я в надежде ненадолго отвлечься от убийцы. Затем легла на подушку и начала слушать рассказ папы о матче, и постепенно мое сознание стало погружаться в сон под медленный гипнотический ритм его голоса.

Наши уроки физкультуры проходили в местном развлекательном центре, где есть бассейн и открытая легкоатлетическая площадка, – в нашей части города ничего такого не было, поэтому приходилось ехать туда на автобусе в обществе мистера Уэра и специального сопровождающего. Поднявшись в автобус перед следующим уроком физкультуры, мы с Шэрон сели не на обычные наши места в середине, а впереди, прямо за мистером Уэром и мистером Фрейзером, чтобы можно было их слышать. Иштиак сел за нами.

– Как дела, Иш? – спросила Шэрон. Она говорила так громко, что все повернулись к нам.

– Привет, – сказал он тихим голосом; его взгляд скользнул по мне и остановился на ней.

– Привет, – сказала я, полная решимости искупить свою вину.

Иштиак посмотрел на меня, а потом уткнулся в книгу, что лежала перед ним. Я пала духом, хотя и не могла осуждать его, поэтому, дабы отвлечься от владевшего мною чувства неловкости, сосредоточилась на разговоре впереди. Мне было трудно представить, как учителя существуют за пределами классной комнаты, и я надеялась осторожно заглянуть в личную жизнь мистера Уэра. Но вместо него о своем классе стал рассказывать мистер Фрейзер.

– Дети пели «Поздравляю», ну, ты знаешь, песню Клиффа Ричарда. Это было очень забавно, но и сюрприз получился отличным. Потом все они спросили, можно ли прийти на помолвку. Я сказал, что должен узнать у мисс Стейси, и надеюсь, они уже забыли. – Я четко слышала улыбку в его голосе, но не видела ее.

– И долго у вас будет длиться помолвка? – спросил мистер Уэр; его голос звучал приглушенно, так как он сидел повернувшись к окну и на мистера Фрейзера не смотрел.

– Да, у нас пока нет денег на свадьбу. Мы оба никуда не ездим, чтобы сэкономить.

– Ну что ж, держитесь.

– В каком смысле?

Мистер Уэр всем корпусом повернулся к нему:

– Знаю, что сейчас все замечательно, но вы должны знать, что так будет не вечно, и с твоей стороны было бы правильно лишний раз убедиться, что ты поступаешь верно. Не соверши ту же ошибку, что совершил я, и не спешите с детьми.

Наступила долгая пауза. Хотя мы собирали информацию о мистере Уэре, мы пришли в восторг, когда узнали, что мистер Фрейзер и мисс Стейси обручились. Мы обожали мисс Стейси, и мне хотелось стать такой же, как она. Эта новость затронула в нашей душе романтические струны. Мысль о том, что они целуются и держатся за руки, вызывала у меня желание захихикать.

Мы подались вперед, чтобы лучше слышать.

– Я понимаю, Майк, у тебя сейчас трудное время, – сказал мистер Фрейзер, – но едва ли от тебя убудет, если ты порадуешься за меня.

Майк. Его зовут Майк. Я достала блокнот из сумки и записала имя.

– Прости, старина. С возрастом я становлюсь циничным и озлобленным. Я искренне рад за вас обоих… – Его голос стих, а сам он опять отвернулся к окну.

Пока они сидели в молчании, я сделала запись и показала ее Шэрон.

«Это он о своей жене?»

– Это ничего не значит, – прошептала она, пожимая плечами.

Во время урока физкультуры мистер Уэр был, кажется, еще злее, чем обычно, и еще более жестоким. День был на редкость холодным, и у меня заледенели ноги. Мы бегали эстафеты, и он издевался надо мной из-за того, что я из-за своей неуклюжести не даю вырваться вперед всей команде. Я была на грани слез, но в таком состоянии была не я одна. Еще он орал на Стивена Кроутера; тощий и невысокий, тот бегал с вывернутыми наружу ступнями и постоянно спотыкался на неровном поле.

– Шевелись, Кроутер, пидор ты этакий!

Стивен добежал до финиша и спрятался за спинами своей команды. Как и у меня, у него в глазах блестели слезы, и он изо всех сил пытался удержать их, чтобы никто не увидел. В этот момент я люто ненавидела мистера Уэра. Стивен часто становился мишенью для издевательств старших мальчишек. Однажды он забыл спортивную форму, и его заставили надеть юбку для игры в нетбол, в результате чего на него посыпались всевозможные оскорбления. Оскорбление Стивена со стороны учителя взбесило и Шэрон.

– А теперь они обзывают его пидором, – сказала она. – А знаешь, ты права, он заслуживает того, чтобы оказаться в нашем списке.

Ее обычно нежное, округлое личико в одно мгновение стало жестким от ярости, голубые глаза заблестели. Гнев придал ей скорости, и я смотрела, как Шэрон бежит с сосредоточенностью и напором, которых я от нее не ожидала, возвращая лидерство нашей команде, и ее «хвост» быстро качается из стороны в сторону. Победой она заслужила скупую похвалу мистера Уэра, но проигнорировала ее. На обратном пути в школу, когда мы сидели в автобусе, Шэрон повернулась ко мне и сказала:

– Он тиран. Надо бы узнать о нем побольше.

Я кивнула; в моей голове уже роились идеи о том, как это сделать. То, что было сказано им о своей жене, навело меня на мысль, что она может стать кладезем информации. Остальную часть дня я провела в тихой сосредоточенности, составляя план.

На следующее утро, когда мы пришли в школу, наше внимание захватил следующий пункт в списке. Нил и Ричард пробрались в Хили-милл, заколоченное здание на тихой улочке, и мы навострили уши. Западный Йоркшир кишел такими же заброшенными зданиями, вводящими в заблуждение своим внешним величием. Все они служили напоминанием о тех временах, когда в нашем городе бурлила жизнь.

– Да пробраться туда ничего не стоило, а внутри там просто грандиозно, – рассказывал Нил собравшимся вокруг одноклассникам, которые таращились на него огромными глазами.

– Ага, – соглашался Ричард. – А еще там было жутковато, все затянуто паутиной и пауки с ладонь.

Он всегда любил присочинить – вот и сейчас побежал на девчонок, размахивая руками, и те с визгом разбежались. Мы с Шэрон остались на месте.

– Такое впечатление, что там никого не было лет сто, – продолжал Нил. – Пыли столько, что дышать невозможно, а вокруг станки.

Вернувшийся Ричард добавил глухим голосом:

– А потом мы услышали это. Звук шагов. – Чтобы усилить эффект, он понизил голос, и Шэрон закатила глаза, как бы говоря: «Достал». Я проглотила смешок. – Там цокали сабо по деревянному полу, скрипели двери… – Нил сделал глубокий вдох, и его лицо из насмешливого стало серьезным, приняло торжественное выражение. – Когда мы стали подниматься по лестнице, случилось странное, честное слово: мы увидели в тени на стене силуэт маленького мальчика. А потом услышали, как кто-то насвистывает. Печальную такую мелодию…

Голос Нила стих, когда вступил Ричард:

– А потом ворвался старик и заорал: «Сейчас я вам задам, мерзкие мальчишки, вы у меня получите!» – Услышав от него интонации Скуби-Ду, мы застонали и разошлись, а он расхохотался нам вслед. Когда оглянулась, я увидела, что Нил не улыбается.

Мы зашли в класс.

– Ты веришь в привидения? – совершенно серьезно спросила Шэрон.

Я задумалась. Я давно перестала верить в фей, и эльфов, и гоблинов, о которых читала в книгах, но верю ли я в привидения?

– Сомневаюсь, – осторожно сказала я. У меня хватало проблем в реальном мире. – А ты веришь?

– Я тоже сомневаюсь. Но у меня такое чувство, что Нил говорил правду насчет маленького мальчика.

У меня тоже было такое чувство. Естественно, слухи об этом и других привидениях имели цель отбить у нас желание исследовать пустые здания, однако на некоторых детей подобные предостережения оказывали обратный эффект.

На следующее утро, когда я зашла за Шэрон, она уже ждала меня на углу улицы.

– Я все думала насчет Хили-милл, – сказала она так, будто продолжая начатый разговор. – Вчера вечером я спросила о нем у мамы, и она сказала, что там действительно есть привидение. Маленького мальчика. – Внимательно посмотрев на меня, она добавила: – Я не рассказала ей, что они видели силуэт маленького мальчика. – В ее глазах появился блеск; она сделала паузу, подчеркивая значимость своих слов.

– То есть?

– Именно. Нам надо расследовать это дело.

В ее голосе слышалось торжество, и мне захотелось рассмеяться до головокружения. Я всегда считала, что из нас двоих правильная – Шэрон. Тот факт, что она выразила желание изучить следующий пункт в списке, вызвал у меня ликование. Это сильнее сближало нас.

В ту ночь в моих снах Потрошитель уступил место силуэту маленького мальчика, прятавшегося за углами и в тенях. Кошмар резко разбудил меня, и я оглядела комнату, проверяя углы и тени в поисках присутствия ребенка-призрака. Но увидела лишь обычные очертания Уомблов[13]. В отличие от обоев Шэрон, мои не соответствовали моему вкусу, и мне совсем не нравился свой же выбор пятилетней давности. Не найдя ничего сверхъестественного, я забралась под одеяло с книжкой и фонариком и собралась читать, чтобы снова заснуть.

Несколько мгновений спустя, услышав медленный скрип, я поняла, что на самом деле меня разбудил тот, кто ходит по дому внизу.

Неожиданно я встрепенулась.

Если учесть, что туалет есть рядом с комнатой мамы и папы, ни один из них не мог спуститься вниз, чтобы воспользоваться туалетом или попить воды. Кроме того, папа говорил мне, что мама принимает особые таблетки, которые помогают ей спать таким глубоким сном, что ее из пушки не разбудишь. Он говорил мне это вскоре после того, как мама изменилась. В тот раз я забежала в их комнату, чтобы, как обычно, поиграть, и не смогла разбудить ее. Я тогда вышла в расстроенных чувствах.

Маловероятно и то, что это тетя Джин. Она спит внизу, в комнате в передней части дома, и я никогда не слышала, чтобы она выходила после того, как ее дверь закрывалась. Я села в кровати и выключила фонарик, передвинув кнопку медленно и осторожно, чтобы она не щелкнула. Замерла, как в игре «Музыкальные статуи»[14], – но слышала лишь пульсацию крови в теле.

Больше никаких звуков не было. Я подумала было, что ослышалась. Шэрон, когда я завтра расскажу ей, наверняка посмеется надо мной и назовет меня трусливой кошкой. Вероятно, история про маленького мальчика-призрака подействовала на меня сильнее, чем я ожидала. И тут, когда я уже собиралась снова свернуться клубочком и заснуть, меня остановили шаги в коридоре. Я опять резко села. Поддавшись импульсу, на цыпочках пробралась на лестничную площадку и затаила дыхание, услышав жужжание телефонного диска при наборе номера, а потом тихий голос папы. Я села на верхнюю ступеньку и напрягла слух. Разобрать мне удалось не все, потом я отчетливо услышала:

– Даже не знаю, что делать…

Я похолодела. Папа всегда знает, что делать. Ведь как все говорят: «Спроси у папы, он знает»… Я стала спускаться по лестнице, замирая на каждой ступеньке, чтобы убедиться, что меня не заметили. Как только слышимость стала хорошей, я села, вцепившись в балясину.

– Дела у нее неважно. Страшно утомляет. – Наступила пауза. – Не знаю, сколько я выдержу. – После еще одной паузы он сказал: – Мне нужно передохнуть.

Папа говорил серьезным тоном взрослого. Мне это не понравилось. У меня сжалось горло, когда я услышала его:

– Мы обсуждали, а вдруг переезд что-нибудь изменит. Уехать из Йоркшира. Но… – Он вздохнул так громко, что я услышала его вздох со своего места. – Это все равно не спасет нас от убийств, о которых талдычат по телику каждые пять минут.

Конечно. Речь шла о переезде. Обо мне. Папа знает о списке? Откуда? Разве он не понимает, что я занимаюсь этим именно для того, чтобы мы не переезжали? Мне показалось, что меня ударили в живот. Однажды в школе меня отругали за какую-то мелочь, и мистер Уэр посмотрел на меня свысока и сказал: «У твоих мамы и папы, барышня, проблем и без тебя хватает».

Я не знала, что он имеет в виду. Я только поняла, что чувствую разочарование. Словно в подтверждение его слов, мои глаза обжег стыд. Я медленно поднялась и стала подниматься наверх, сдерживая слезы до тех пор, пока не оказалась в своей комнате, где можно было безопасно плакать. Я лихорадочно дала себе слово больше не быть проблемой, а это означало, что надо прятать Список подозрительных вещей до того времени, когда мы поймаем Потрошителя.

Моего обещания хорошо себя вести хватило до тех пор, пока не представилась возможность узнать побольше о мистере и миссис Уэр. В субботу утром Руби устраивала в церкви кофепитие для местных мам. Оно было нацелено на сбор средств для игротеки, ею же и основанной, и она готовила и продавала торты на заказ. В помощь себе Руби позвала нас с Шэрон.

– Так, вы вдвоем будете обслуживать прилавок с тортами, – сказала она, и мы с готовностью согласились. Список давал нам повод покрутиться среди людей, а не сидеть в нашем крохотном пузырьке близких подружек. Я всегда предпочитала быть с Шэрон вдвоем, но никогда не спрашивала у нее, что предпочитает она. Руби оставила нас у большого длинного стола на козлах, уставленного тортами и булочками домашнего приготовления, чей аромат смешивался с затхлым запахом церкви, где всегда пахло так, будто она стояла запертой сотню лет, хотя ею пользовались каждый день.

– Говори ты, – сказала я Шэрон. – У тебя лучше получается. Я буду делать записи. – Я похлопала по блокноту, который, как всегда, лежал в переднем кармане рабочих брюк, сшитых для меня тетей Джин. У меня было несколько таких брюк разных цветов и фасонов, и все они были из мерных лоскутов, купленных у одного человека, торговавшего тканью на рынке.

Стоя вместе с Шэрон за столом в продуваемом сквозняком зале церкви, я наблюдала за тем, как люди улыбаются Шэрон. Одета она была красиво, в белую блузку с оборками – я бы такую испачкала за несколько секунд, – ее блестящие светлые волосы были собраны в пучки. Я опустила взгляд на свою мятую футболку и рабочие брюки и поняла: неудивительно, что она производит впечатление на людей, а меня не замечают.

Женщины и дети собирались группками, и шум усилился, когда в зал вплыла эффектная женщина в сопровождении угрюмого долговязого мальчишки, точной копии мистера Уэра. Женщины рядом со столом принялись пихать друг друга локтями, их голоса зазвучали приглушенно. Атмосфера в зале изменилась почти так же, как когда упоминался Потрошитель.

Я внимательно изучала женщину. Высокая и гибкая, с длинными золотистыми волосами, разделенными прямым пробором, она была одета в темно-синие джинсы и олицетворяла собой холодную элегантность. Мне сразу вспомнилась блондинка из «АББА», и я тут же влюбилась. Она была всем, чем мне хотелось бы быть и чем я не была. Она, кажется, была чем-то взволнована – даже это выглядело очень эффектно – и несколько раз обвела взглядом зал, прежде чем пройти к нашему столу. Мальчишка следовал за ней. Я повернулась к Шэрон, но та куда-то исчезла, поэтому именно мне пришлось, заикаясь, спрашивать, чем я могу помочь.

– Здравствуйте, барышня, – сказала она, улыбаясь. – Я ищу торт с надписью «Хейзел Уэр».

Она говорила без ровных, разболтанных интонаций, характерных для говора Западного райдинга, отчего казалась еще шикарней. Я стала оглядывать ряды тортов в поисках того, на котором должен быть приклеен листок с ее именем, и, воодушевленная ее дружелюбием, рискнула задать вопрос:

– Вы замужем за моим учителем?

Она улыбнулась:

– Если твой учитель – мистер Уэр из Бишопфилдской школы, то да. А ты?..

– Мив, – ответила я и протянула руку для рукопожатия.

– Мив, – сказала она, и мое имя прозвучало в ее устах очень экзотически. – Очаровательное имя.

Я распрямила плечи и, кажется, стала выше.

– Рада познакомиться с вами, – сказала я, так как откуда-то слышала, что так говорят вежливые люди. Хейзел Уэр определенно была вежливой.

Она протянула свою наманикюренную руку и пожала мою.

– Я тоже рада познакомиться.

Найдя ее заказ, я подала ей торт, отчаянно пытаясь придумать, какой бы вопрос ей задать, чтобы разговорить. Тут к ней подошла еще одна мама, и я отошла в сторону и навострила уши.

– Хейзел… как приятно видеть тебя. Я не знала, придешь ли ты, и рада, что ты здесь. – Она улыбнулась Хейзел, но ее улыбка получилась ледяной, натянутой. Она склонила голову набок, как будто выражая соболезнования в связи с чьей-то смертью.

– Как мило с твоей стороны, что ты подошла поздороваться, – сказала Хейзел. – И естественно, я пришла.

Ее слова звучали вежливо, голос был спокойным и мелодичным, как когда она говорила со мной, но в нем появилась твердость, которой не было раньше. Она обернулась, чтобы проверить, как там ее мальчик, а тот стоял, привалившись к стене, и, казалось, пребывал в других мирах; его голова была опущена, и волосы падали вниз, закрывая глаза. На вид он был старше нас на пару лет.

– Как дела? – спросила женщина сладким, как сироп, голосом, в котором присутствовала не понятная мне резкость.

– Замечательно, спасибо. Как всегда, вся в делах.

Я привыкла к тому, что взрослые ведут разговоры, в которых самое главное остается невысказанным, в моей семье такое случается постоянно, однако сейчас я не понимала, что здесь происходит. Хейзел кивнула в сторону мальчика.

– Кстати, о делах. Я веду Пола на встречу, так что мне пора идти. – Она отвернулась от женщины и посмотрела на меня, ее лицо при этом смягчилось. – Спасибо за помощь. Была рада познакомиться с тобой, Мив.

Не проронив больше ни слова, к явному шоку, отразившемуся на лице подошедшей к ней мамочки, Хейзел пошла прочь. Было совершенно очевидно, что таким внезапным завершением разговора, не дав никакой пищи для сплетен, она нарушила негласное правило Йоркшира. Я сглотнула, чтобы скрыть улыбку, которая могла бы только подстегнуть ярость. Мальчик неторопливо оторвался от стены и последовал за Хейзел, но, прежде чем он ушел, наши взгляды на мгновение встретились, и я увидела проблеск улыбки на его лице. Во мне что-то всколыхнулось. Я обнаружила, что стала еще выше, по телу разлилось тепло. Но я не успела проанализировать свою реакцию, потому что он уже был далеко.

Когда вернулась Шэрон, я ввела ее в курс дела и попросила слушать болтовню других мам на предмет информации об Уэрах. Вскоре мы наткнулись на золотую жилу. Женщина, остановившаяся поговорить с Хейзел, подошла к маленькой группке мамочек, пивших чай и выглядевших теми самыми взрослыми женщинами, которых я привыкла видеть. Вязаные юбки, загорелые ноги, на волосах перманент или укладка. Их, в том числе и тетю Джин, можно было встретить в парикмахерских на Хай-стрит; они сидели под огромными колпаками и походили на ряды штурмовиков, защищавших наш город от вторжения. Никакой экзотики, как у Хейзел, в них не было.

– Удивляюсь, как у нее хватило наглости показаться на люди, – сказала одна.

– Ой, да она же бесстыжая.

– Потаскуха, – сказала еще одна под одобрительный ропот остальных; потом все зашушукались, вспомнив, что рядом дети. – Но это правда, – настаивала она.

Я обнаружила, что не единственная подслушиваю разговор. Неподалеку стояла Руби и внимательно наблюдала за женщинами. Она раскраснелась, ее глаза блестели. В ее немигающем взгляде было что-то тревожное.

Развод был для нас с Шэрон совершенно новым понятием. Почти у всех, кого мы знали, родители жили в браке, и мы до недавних пор полагали, что у всех есть мама и папа и что родители женаты. Однажды – это было еще в младшей школе – в разделе урока «Новости» (на котором мы писали сочинение о том, как провели выходные, и рисовали картинки) один мальчик из нашего класса написал, что навещал отца в его новой квартире. Мы все смеялись над ним, решив, что он что-то напутал. Учительница объяснила нам, что такое развод, и сказала: «Иногда у мам и пап не складываются отношения, поэтому они живут раздельно». Она назвала такие семьи «разбитыми».

Я никогда не задумывалась о том, что в жизни нужно, чтобы у родителей складывались отношения. После того как мама замолчала, мы просто приспособились. Тетя Джин готовила, убиралась и говорила мне, что делать, а папа занимался практическими вещами. Я же просто старалась не нуждаться в маме. Я и представить не могла, что может быть так плохо, что от раздельного проживания станет лучше. Возможно, моя семья и распалась бы, но мы склеили ее самодельным клеем – во всяком случае, на данный момент. Я задалась вопросом, что такого могло произойти, чтобы поставить Уэров перед выбором такого рода.

Любопытно, но то, что мы услышали, не навело нас на мысль, что главный злодей этой истории – наш подозреваемый мистер Уэр. Как раз напротив, создалось впечатление, что вся вина лежит на миссис Уэр. Передо мной и Шэрон встал вопрос, что такого она натворила, чтобы он впал в ярость и захотел мстить всем женщинам. Обдумывая все это, я вдруг вспомнила, что было использовано слово «потаскуха». Я не раз слышала, как это слово употребляли в отношении проституток, которым отдавал предпочтение Потрошитель. Неужели Хейзел – одна из «этих женщин»? Если так, то возможно ли, что мы действительно что-то нащупали?

– Что будем делать дальше? – спросила Шэрон.

– Дай подумать, – сказала я. – А пока в следующий четверг, когда я приду к тебе на чай, давай сходим на фабрику. – Шэрон никогда не приходила ко мне на чай, это даже не обсуждалось. Откуда-то она знала, что в нашем доме не принимают гостей, и была так добра, что не спрашивала почему.

Утреннее кофепитие закончилось, и мы помогли Руби собраться. Оставшаяся часть дня была в нашем полном распоряжении.

– Давай зайдем за Иштиаком.

Предложение Шэрон заставило меня сжаться. Я так и не придумала, как рассказать ей о том, что случилось в школьном коридоре; может, сейчас мне представится возможность загладить свою вину…

– Давай, – сказала я, стараясь вложить в интонацию чуть больше бодрости, чтобы скрыть свою неуверенность перед встречей с ним.

Каждый мой нерв звенел от напряжения, когда мы шли к дому мистера Башира, а когда он взял меня за подбородок, мне стало еще хуже.

– Необыкновенная парочка, – сказал он, Шэрон громко засмеялась, а я ответила слабой полуулыбкой. – Иштиак в доме.

Глаза Иштиака загорелись при виде Шэрон, потом, когда его взгляд остановился на мне, он вежливо кивнул, как будто мы только что познакомились. Я поморщилась. В комнате был включен телевизор, на маленьком столике была разложена, как я поняла, шахматная доска. Увидев возможность, я сказала:

– Ты умеешь играть?

Мой вопрос был встречен показным закатыванием глаз и «естественно».

– А можешь научить нас? – с энтузиазмом спросила я. Я обожала еще один фильм с Джеймсом Бондом, «Из России с любовью», и там один злодей был гроссмейстером. Игра продолжала пленять меня, хотя я уже и отказалась от идеи шпионских заводов в Йоркшире.

– Ой, да, пожалуйста, – добавила Шэрон.

– Ладно, – сказал Иштиак, его голос был серьезным и командным. – Садитесь.

В течение следующего часа я увлеченно наблюдала, а Иштиак, разыгрывая шуточную партию против нас двоих, показывал нам каждую фигуру на доске и рассказывал, как они ходят. Раньше я никогда не слышала, чтобы он так много говорил, и меня он просто заворожил. Молчание Шэрон свидетельствовало о том же. В мягкой четкости его голоса и в напряженности его взгляда было нечто, что означало: у нас нет иного выбора, кроме как слушать и учиться.

– О нет… – Шэрон посмотрела на свои часы через некоторое время после начала игры. – Я опаздываю. – Она вскочила. – Я обещала быть дома в пять. Ты со мной или остаешься? – обратилась она ко мне.

Я перевела взгляд на Иштиака, он пожал плечами.

– Я остаюсь, – ответила я.

Уход Шэрон разрушил очарование шахмат. Мы повернули головы к телевизору, который все еще работал фоном. Шла программа «Трибуна», и только что начался репортаж о крикете. По негласной договоренности Иштиак подошел к телевизору и прибавил звук, и мы сидели в дружеском молчании, пока я не сказала:

– Прости меня.

К моему удивлению, Иштиак громко рассмеялся.

– Может, когда-нибудь мы пойдем погулять, и у тебя не будет поводов для извинений.

Я поймала себя на том, что по какой-то причине тоже смеюсь; смех бурлил у меня в горле, пока я не зафыркала, стараясь перевести дух. С Иштиаком творилось то же самое; с каждой новой волной смеха он хлопал себя по коленям. Мы хохотали так громко, что в конечном итоге к нам заглянул мистер Башир, качая головой и улыбаясь. Его появление вызвало у нас новый приступ смеха. Наверное, именно тогда я поняла, что Иштиак простил меня и что он гораздо лучше меня.

В тот четверг, когда мы пили чай у Шэрон, домой пришел Малколм. Он много разъезжал по работе и часто отсутствовал, так что его присутствие в нашей жизни было редким и ценным. Каждый раз, когда Малколм появлялся дома, он громогласно объявлял: «Привет, дорогая, я дома» с наигранным американским акцентом, который вызывал у нас смех, едва он открывал дверь. Сначала он поцеловал Руби, потом прижал к себе так, что ее голова оказалась у него под подбородком, и втянул в себя воздух, как будто вдыхал ее аромат. Я наблюдала, как она выкручивается из его объятий, отчасти смеясь, отчасти сердясь. Затем он обнял и закружил Шэрон и поцеловал ее в лоб со словами: «Как поживает моя любимая девочка?»

Малколм выглядел точно так же, как американские папы в телевизионных фильмах, которые нам разрешалось смотреть, когда я приходила к ним, – подтянутым, умным и красивым. Так что, когда он мне подмигнул, взъерошил волосы и сказал: «А как поживает моя вторая любимая девочка?», я дико покраснела и почувствовала, будто горю. Мне всегда казалось, что Шэрон, ее дом и семья напоминают раскрашенный в цвета «Техниколор» стоп-кадр из «Волшебника из страны Оз» – яркий, сочный, полный жизни. В то время как моя семья напоминала черно-белый, выцветший и потертый, напрочь лишенный красок.

Допив чай, мы спросили разрешения погулять. Я не привыкла к такому. Я приходила и уходила, когда мне хотелось, – так повелось в моей семье, вернее, так предпочитала тетя Джин, чтобы я не мешалась у нее под ногами.

– Ладно, девочки. Только вернуться вы должны до темноты. И обязательно наденьте куртки, – сказала Руби.

Получалось, что в нашем распоряжении два часа.

День, начавшийся солнечной погодой, перетек в холодный, ветреный ранний вечер. Мы застегнули свои куртки; Шэрон, ежась, даже накинула капюшон. Путь до Хили-милл пролегал по менее знакомым улицам в промышленной части города, застроенной новыми серыми фабриками и складами, выглядевшими еще более мрачно, чем заброшенные здания, которые они заменили. Все то, что современный мир добавил к ландшафту, ни в коей мере не улучшило его. Лучшим в нашем городе было то, что было здесь до войны. До обеих войн. Все самое красивое было построено задолго до моего рождения.

Мы подошли к фабрике. Небо затянули тучи, а когда мы свернули на Хили-лейн, пейзаж вокруг с угрожающе возвышающимся на фоне неба фабричным зданием стал напоминать черно-белые фото викторианских улиц. Не хватало только поднимающегося вверх дыма, чтобы перед нами предстала одна из картин Лаури с «дымными столбами», как в песне про спичечных людей и спичечных кошек и собак[15], которую пела мне на ночь мама.

Здание было высоким, в четыре этажа, с узкими окнами и выцветшей трафаретной надписью на кирпичах фасада: «Хили-милл, производство тканей из переработанной шерсти». Я вспомнила о том, что всякий раз говорила тетя Джин, когда в нашей жизни сгущались тучи: «Проблемы на ткацкой фабрике». Может, поэтому фабрики ассоциируются у меня с плохим?

– Давай поищем вход, – сказала я, громкостью пытаясь скрыть дрожь в голосе.

– Ш-ш, – сказала Шэрон, демонстративным жестом прижимая палец к губам и оглядываясь.

Мы обошли здание. Граффити и таблички «Опасно для жизни. Входа нет» на стенах дополнялись кислым запахом застоявшейся мочи. Все окна были заколочены, кроме одного, разбитого, но оно было слишком высоко, чтобы можно было до него дотянуться.

Наконец мы нашли проход, через который добрались до задней части здания, где узкие черные кованые лестницы обвили стену, как плети плюща. Мы подняли головы и стали смотреть вверх. На втором этаже я заметила пожарный выход, двери которого не давала закрыться тонкая деревяшка. Должно быть, именно через него в здание забрались Ричард и Нил. Я заранее заготовила легенду и захватила с собой коробку мелков. Шэрон взяла один и принялась рисовать на бетоне «классики», я же обходила территорию в поисках признаков жизни. Если нас застукают, мы с невинным видом заявим, будто искали подходящий камень в качестве биты для игры. Взрослые же не знают, что мы уже выросли из «классиков». Мой опыт подсказывал, что взрослые всегда считают, будто я слишком мала для всего интересного и уже слишком стара для всего, что приносит мне утешение.

Убедившись, что вокруг никого нет, я вернулась к Шэрон и сказала:

– Думаю, всё в порядке.

Она посмотрела в небо, где над нами нависали тучи.

– Пойдем внутрь вместе?

Шэрон кивнула, и я сообразила, что с того момента, как мы подошли к фабрике, она не произнесла ни слова.

– Ты в порядке? – спросила я.

Шэрон не ответила и стала подниматься по лестнице, ведущей на второй этаж, где находилась приоткрытая дверь. Наши шаги громко стучали по железу. Я достала фонарик, открыла дверь, и мы оказались внутри. Открывшаяся перед нами картина напомнила мне, как мы в школе пели гимн и в нем говорилось о «мрачных сатанинских фабриках»[16]. Повсюду стояли старые ржавые станки, покрытые паутиной, как скелеты – истлевшей одеждой. Мое сердце забилось где-то у горла, и я взяла Шэрон за руку.

– Не бойся, – сказала я, но дрожь в голосе выдавала мой страх.

– Я не боюсь! – прошипела она, вырывая свою руку.

Я направила на нее фонарик. Неужели ей не страшно так же, как и мне? Но когда я в свете фонаря увидела ее светлые широко распахнутые глаза, поняла, что она просто притворяется, как и я. Я опять протянула ей руку, и она взяла ее. Мы крепко держались друг за друга.

Чтобы понять, что собой представляет помещение, я обвела фонариком выщербленные стены и потолок, где тянулись и пересекались трубы и балки. Я представила, как под этим потолком мужчины и женщины трудятся на уже замолкшем оборудовании. Те самые люди, которые переместились в Бюро по трудоустройству, где теперь работает тетя Джин.

Я только раз видела, как тетя Джин плачет. Это даже нельзя было назвать плачем; это было скорее наблюдение за тем, как человек ведет безмолвную борьбу с эмоцией, которую удается быстро одолеть. Она тогда рассказывала, как сильно изменился ее отец – мой дедушка – после закрытия фабрики. Мне стало неуютно, когда я обнаружила, что у тети Джин есть эмоции.

«Тете Джин очень тяжело, – сказала мне тогда мама. – Она жила здесь еще в те годы, когда нашему городу было чем гордиться. Еще до того, как он сник и стал стыдиться самого себя. Это очень больно – видеть его таким, когда знаешь, каким он был».

Все звуки на фабрике усиливались – от скрипа усталых костей старого здания до ритмичного «кап-кап-кап» какой-то жидкости – и эхом отдавались от стен. Мне даже показалось, что слышу шуршание мышей или крыс, однако я отогнала эту мысль, посветив фонариком из стороны в сторону, как в полицейских сериалах по телевизору.

Каждый наш шаг сопровождался стоном пола, и я прикидывала, как будет лучше: освещать фонариком путь впереди или светить под ноги, чтобы мы никуда не свалились. Все предостережения взрослых вдруг оказались оправданными. Я почувствовала, как Шэрон сжала мою руку, когда снизу донесся громкий стук. Мы замерли и затаили дыхание; я выключила фонарь. Ни звука. Наверное, это ветер, решила я, но вспомнила свое ощущение, когда мне показалось, что за нами наблюдают у углового магазина. Ощущение было физическим, как ожог крапивой.

Я опять включила фонарик, и мы двинулись вперед и стали высматривать что-нибудь подозрительное; луч света скользил по полу, как луч маяка – по морю. Я старалась не смотреть на блики и тени на стенах, дабы в моем сознании не формировались какие-нибудь картинки. Мы искали тела, а не привидения. Мы на цыпочках крались вперед, оценивая безопасность каждого шага, и резко остановились, когда пол буквально содрогнулся от громкого удара.

Кроме нас, на фабрике был кто-то еще.

Тут же в моем сознании всплыли все истории о привидениях. Я представляла, как буду иметь дело с реальным человеком с молотком в руке, но не думала о том, что мы будем делать, если столкнемся лицом к лицу с призраком. Я заскрежетала зубами, чтобы не заговорить.

Удар превратился в тяжелые шаги. Это были не шаги маленького мальчика. Потом я услышала жутковатое веселое насвистывание. Не знаю, почему мы не побежали. Вместо этого стояли, будто приросли к полу, и слушали, как «Ты мое солнышко» эхом разносится в темноте. Эту песню мама тоже часто напевала мне, и сейчас обстоятельства сделали ее звучание зловещим.

Звук приближался, на другом конце помещения стали появляться отблески света, и наконец призрачное существо появилось в поле нашего зрения и оказалось мужчиной в куртке со значком, а вовсе не призрачным видением. Он шел в нашу сторону, и я видела, что его голова качается. Мы так и не сдвинулись с места.

– Говорить буду я, – прошептала Шэрон. – Простите нас, сэр, – сказала она, глядя в пол. Я последовала ее примеру и тоже опустила глаза.

– Эй, а что вы тут делаете, черт побери? Вы что, не знаете, что здесь опасно? – спросил мужчина. – Ну, выкладывайте! – добавил он, так как мы молчали.

– Мы пришли сюда, потому что у нас в школе проводится один проект, – сказала Шэрон, поднимая на него распахнутые глаза. Ложь слетела с ее губ очень легко, как будто лгать было для нее самым естественным делом.

– Это так? – сказал он. – Не поэтому ли я на прошлой неделе поймал тут двоих молодых людей вашего возраста?

Наверняка Нила и Ричарда. Мы обе кивнули. Он пробормотал что-то похожее на «чертовы учителя» и посветил фонарем нам в лица.

– Вы хотите узнать, что на самом деле происходит в зданиях вроде этого, а не те чертовы сказки, что вам рассказывают в школе.

Мы заморгали от яркого света и посмотрели в пол. Я обнаружила, что от слова «чертовы» мне хочется засмеяться.

– Между прочим, здесь погиб один парнишка. Спросите об этом у своих учителей. Спросите их о Джоне Харрисе. Его задушили именно в этом помещении.

Мы с Шэрон переглянулись.

– Иногда можно услышать стук его деревянных башмаков.

Тут я вздрогнула. Нил и Ричард рассказывали, что слышали именно стук деревянных башмаков. Может, это вовсе не миф.

– А теперь вы можете дать мне слово, что я больше вас тут не встречу? Или мне надо поговорить со старшими? – спросил мужчина, опять светя фонарем нам в лицо.

– Нет, сэр, – хором ответили мы.

– Тогда пошли отсюда.

Шэрон сразу отправилась домой, а я еще была не готова к возвращению, мое сознание было переполнено драматическими событиями дня. Поэтому я пошла к Баширам и там успокоилась за игрой в шахматы с Иштиаком, так что, когда собралась идти домой, была готова к молчанию.

К моему приходу тетя Джин давно вернулась с работы, а это означало, что ее шумная и усердная борьба за порядок уже сменилась спокойствием. Я с удивлением обнаружила, что мама тоже внизу и даже не в ночнушке, хотя толстый свитер и юбка были ей велики.

«Интересно, – подумала я, – как она отреагирует, если я расскажу ей о фабрике и о песне, которую насвистывал дядька». Меня так и подмывало спеть ее и посмотреть, долетит ли песня туда, где находится мама. Но мысль о том, что реакции может и не последовать, причиняла боль, поэтому я прошла прямо на кухню, где запах сосисок в тесте говорил о том, чего именно я лишилась за чаепитием.

Едва я вошла, ко мне резко повернулась тетя Джин; с лопаткой в руке она напомнила мне ковбоя, вытащившего пистолет.

– Даже. Не. Думай, – сказала она, и я поняла, что слева от меня на колченогом желтом столе стоит тарелка с остатками. Я тут же ощетинилась и уже собралась пылко заявить, что даже не знала об их наличии, когда наше внимание отвлекли звуки открывшейся и закрывшейся двери и тяжелых шагов моего отца, который, по-видимому, возвращался домой из паба. Он тоже прошел прямиком на кухню, как и я, идя на запах, и взял одну сосиску, к моему возмущению и к ужасу тети Джин.

– Остин! – сказала она. – Ты же не дитенок.

Так как тетя Джин довольно часто говорила это моему папе, я знала, что это йоркширский вариант «ты хуже ребенка». Я всегда считала несправедливым, что являюсь мерилом для всего плохого, но не стала спорить, потому что в этот момент мы снова почти ощущали себя семьей.

В пятницу после школы под предлогом, будто надо делать домашнее задание, мы отправились в библиотеку в расчете найти историю о Джоне Харрисе. Библиотека в нашем городе расположена в еще одном великолепном викторианском здании. Я часто пряталась в ее стенах, когда погода была не для прогулок или атмосфера в доме становилась слишком тяжелой. В библиотеке на меня нисходило спокойствие, не одиночество. Я и Шэрон познакомила с радостями, что дарит библиотека, и мы стали ходить туда вместе, испытывая к этому учреждению то же благоговение, что и к церкви.

В этот раз за стойкой был незнакомая женщина, моложе строгих библиотекарей, с которыми мы обычно имели дело. Склонив голову, с напряженным лицом и нахмуренными бровями, она проштамповывала книги и складывала их в стопку. При нашем появлении женщина подняла голову; бледная до голубизны кожа придавала ей призрачный, сверхъестественный вид.

Она сначала посмотрела на Шэрон, потом на меня и улыбнулась. При этом ее лицо полностью преобразилось. Женщина стала выглядеть так, как, по моим представлениям, должны выглядеть пикси и эльфы из моих книг Энид Блайтон: маленькими, с изящными чертами, блестящими зелеными, как у Одри Хепбёрн, глазами. Судя по табличке, звали ее миссис Эндрюс. Я тут же прониклась к ней симпатией: она казалась мне ребенком, вселившимся в тело женщины.

– Чем могу вам помочь, барышни? – спросила она.

Я пихнула локтем Шэрон, чтобы она выдала нашу заготовленную легенду. После похода на фабрику мы договорились, что я буду думать, а она – говорить.

– Нам задали домашнее задание по фабрике, и мы ищем историю о Джоне Харрисе и Хили-милл, – сказала она. – Вы поможете нам?

Брови мисси Эндрюс снова сошлись на переносице, и она посмотрела на нас так, будто хотела еще что-то спросить, но вместо этого повела нас в секцию местной истории. А после недолгих поисков оставила нас с книгой, открытой на странице с заглавием «Повесить Палмера».

– Если что-то будет непонятно, подходите и спрашивайте, – сказала миссис Эндрюс, уходя к своей стойке. Я заметила, что она то и дело поглядывала на нас, пока мы читали.

Хелен Эндрюс наблюдала за девочками, которые склонились над книгой по местной истории; их сосредоточенность была насколько велика, что они казались маленькими взрослыми. Хелен надеялась, что история не окажется слишком страшной для юных умов; по сути, она сомневалась в том, что поступила правильно, дав им эту книгу. Ей было двадцать три, и она все еще чувствовала себя ребенком. Хелен задавалась вопросами, как родители принимают то или иное решение, как они решают, что хорошо и что плохо для их детей.

Услышав тихое покашливание, она перевела взгляд с девочек на следующую посетительницу.

– Доброе утро, Валери, – сказала она женщине.

– Доброе утро, Хелен, – ответила Валери Локвуд, разводя руки и выкладывая на стойку стопку книг о Второй мировой войне. Хелен, недавно закончившая обучение, знала, что лимит выдачи составляет пять книг, но также она знала и то, что откажется от соблюдения правила. Хотя это была и новая работа, Хелен без расспросов поняла, что эти книги – для сына Валери, Брайана, который не зайдет в библиотеку, если там много народа. Она не сомневалась, что он, в натянутой до самых глаз желтой шапке, стоит снаружи, курит и ждет маму. Хелен решила, что будет считать, будто книги выданы на двоих. Пока она ставила печати на формуляры, девочки вернулись к стойке и оставили на ней книгу, что она им выдала.

– Спасибо, миссис Эндрюс, – прощебетали они.

Женщины смотрели им вслед, пока Валери, качая головой, не повернулась к стойке.

– Бедняжка, – сказала она, и, хотя Хелен впервые официально виделась с Мив, ей не надо было спрашивать почему: все знали о маме Мив. – Ну а как вы, дорогая? – спросила Валери. – Как идут дела?

Она кивнула в сторону стойки, давая понять, что имеет в виду работу. Хелен изобразила на лице обычное «всё в порядке, спасибо» и кивнула. В последние месяцы, после смерти ее мамы, она попала под пристальное внимание местных сплетниц и прилагала все силы к тому, чтобы этот интерес охладел, пусть для этого ей и приходилось скрывать свое горе.

– Рада видеть вас в хорошей форме. Берегите себя.

Хелен медленно выдохнула, когда Валери ушла.

Позже она занялась тем, что стала расставлять книги на полки. Это была любимая часть ее работы. Хелен с удовольствием вдыхала запах затхлости, исходивший от длинных рядов книг, и иногда быстро читала какой-нибудь отрывок или делала мысленную пометку, какую книгу ей хотелось бы почитать. В какой-то момент она глубоко погрузилась в «Кэрри» Стивена Кинга. Миссис Херст, старший библиотекарь, была явно шокирована, когда однажды поймала ее за чтением этой книги в перерыв. «Ты же не из таких», – сказала она, качая головой. Хелен уже собралась со смехом спросить: «А из каких?», но тут вспомнила о местных кумушках и просто кивнула и улыбнулась. Она намеренно выбирала книги, где рассказывалось об ужасах мира, а так как дома читать возможности не было, она использовала перерыв для того, чтобы заглянуть в другую жизнь. Ее коллегам хотелось верить, что окружающий мир – безопасное и уютное место, выступающее противоядием от реального мира; вполне вероятно, он и был для них реальным. Но она знала, что это не так.

После смены Хелен шла домой с незнакомым ей чувством легкости. Она приложила немало усилий, чтобы убедить Гэри в том, что пойти работать – это хорошая идея. Решающей стала перспектива так необходимого дохода в дополнение к его заработку сантехника, а также то, что работать она будет неполный день – то есть домой будет приходить к чаю, – и тот факт, что в местной библиотеке мало шансов встретить привлекательного молодого человека.

Хелен зашла в магазин на углу, намереваясь побаловать себя сладостями в награду за хорошо отработанную первую неделю, и поймала себя на том, что подпевает партии Кики Ди в «Не разбивай мне сердце», звучащей из магнитофона на прилавке. Она подпрыгнула от неожиданности, а потом рассмеялась, когда из двери, ведущей в задние помещения, появилась голова Омара, напевающего партию Элтона Джона. Взяла пакетик «Тоффос» и тут же положила его обратно, когда заныл шатающийся моляр, а вместо этого попросила пакетик леденцов с ревенем и заварным кремом.

– Вы сегодня в хорошем настроении. Приятно смотреть, – заметил Омар, когда она расплачивалась.

Хелен, отсчитывавшая монеты, подняла взгляд на его лицо, ожидая насмешку, но увидела мягкость в его глазах и добрую улыбку.

– Да, – неожиданно для себя сказала она, – наверное, я в хорошем настроении. – Еще не договорив, поняла, что это действительно так.

– Как новая работа? – спросил Омар, как будто знал, что именно работа – причина хорошего настроения.

– Ах, Омар, она мне очень нравится, – сказала Хелен, в ее голосе прозвучала радость. – Это так здорово – быть, как бы правильно выразиться, полезной! И все такие дружелюбные, и так здорово выйти из дома и… – Она замолчала, испугавшись, что сказала слишком много, однако улыбка Омара стала только шире, и он кивал на каждое ее слово.

– Я очень рад за вас, – сказал он.

На улице Хелен остановилась, чтобы закрыть сумку, и ощутила покалывание в затылке. В ней поднялось слишком хорошо знакомое чувство, что за ней наблюдают. Вспомнив о Потрошителе и о том, что вокруг полно угроз, она огляделась и покрепче прижала к себе сумку.

Улица казалась пустой, поэтому Хелен продолжила путь, постоянно осматриваясь. Она привыкла к бдительности, и ее тело откликалось рефлекторно, а чувства обострялись, чтобы ничего не пропустить. При звуке шагов она резко обернулась и увидела, как человек в черных рабочих ботинках скрылся в магазине, о чем возвестило звяканье колокольчика. Вот и всё. Со звенящими, как этот колокольчик, нервами Хелен пошла дальше. Чем ближе она подходила к дому, тем больше с каждым шагом замыкалась в себе.

Следующая неделя принесла нам ежемесячные занятия по плаванию в местной водолечебнице, и эти занятия ассоциировались у меня с сильнейшим страхом. Я ненавидела холодные вонючие раздевалки и то смущение, что я испытывала, натягивая купальник на обтянутые кожей ребра; от холода меня трясло так, что клацали зубы, и я задавалась вопросом, почему никого это не волнует.

Я много раз пыталась отвертеться от плавания: забывала купальник, поднимала руку, когда мистер Уэр громко вопрошал: «Кто сегодня освобожден?» В конечном итоге он пригрозил бросить меня в бассейн голой, если я забуду купальник, и все дружно хохотали. Унижение только усилило мою неприязнь к нему.

На этой неделе, переодевшись, я стала судорожно глотать воздух еще до того, как залезла в воду. Я успокаивала себя мыслью, что это хороший способ последить за мистером Уэром, который в этот день вел себя тихо и казался рассеянным, пропуская очевидные возможности поорать на нас. Шэрон, словно почуяв мою тревогу, помогла мне открыть шкафчик и взять полотенце, пока я рылась в своей сумке. Мы последними вышли из раздевалки и подрожали под холодным душем – это была еще одна часть уроков плавания, которую я ненавидела. Неожиданно мы услышали громкий всплеск и крик и выбежали на бортик, где царил хаос.

Ричард Карлтон держал Стивена Кроутера под водой. В его глазах горел тот же холодный огонь, что и когда он играл в Потрошителя. Я почувствовала, как во мне узлом завязывается страх. Под всеобщий шум и гам, которые усиливались эхом в просторном помещении, на лице Ричарда появилось выражение спокойной ярости. Нил Каллахан подзуживал его, держа Стивена за руки, а Иштиак и еще двое мальчиков пытались его оттащить. Неожиданно воздух разорвал резкий свист, и по бортику побежал мистер Уэр.

– Немедленно прекратить!

Ричард не шелохнулся, и все разом затаили дыхание. А потом он отпустил Стивена, подняв вверх руки в притворной капитуляции.

– Мы просто бузили, сэр, – сказал Ричард; его лицо неожиданно преобразила задорная улыбка, как будто это и в самом деле была игра.

Мы все ждали, что Стивен выпрямится, но он остался там, где и был; его волосы плавали веером вокруг его головы. Все дальнейшее стало видеться как в замедленной съемке. Мистер Уэр прыгнул в бассейн и подтащил к лестнице безвольное тело. Мы с ужасом наблюдали, как он уложил Стивена на бортик и принялся делать искусственное дыхание «рот в рот». Редко бывало, чтобы весь класс хранил молчание. Я почувствовала, как Шэрон взяла меня за руку.

Раздалось бульканье. Потом кашель.

Мисс Стейси, которая в эту неделю дежурила вместе с мистером Уэром, быстро загнала нас обратно в раздевалки, а работник бассейна тем временем звонил по «девять-девять-девять»[17].

Когда мимо нас проходил Иштиак, я схватила его за руку.

– Ты как? – спросила я. – В порядке?

Он кивнул, переводя взгляд с Шэрон на меня и обратно; на его лице застыло выражение шока. Шэрон протянула к нему другую руку, и он на мгновение сжал ее.

Когда мы выходили из помещения, я оглянулась и увидела, что мистер Уэр склонился над Стивеном. По его лицу текли слезы.

– Прости меня, прости меня, – снова и снова повторял он, и я спросила себя, за что он просит прощения.

На пути в школу в автобусе было тихо. У нас никогда не было такой тишины. Даже Нил, кажется, был напуган тем, что почти произошло, и сидел с опущенной головой, а вот Ричард сидел прямо, с поднятой головой. Шэрон молча кипела; ее гнев излучал жар точно так же, как красная решетка обогревателя в нашей гостиной. Наконец она повернулась ко мне и с нажимом произнесла:

– Я рада, что мы составляем список. – Я не увидела связи, и она, должно быть, поняла это по моему лицу. – Я не могу терпеть такое. Когда причиняют боль тому, кто не может дать сдачи. И эти женщины…

Наши взгляды встретились. Я поняла.

На следующий день на собрании директор мистер Эсквит сделал объявление:

– Как многим из вас известно, вчера в бассейне произошел печальный инцидент. С радостью сообщаю вам, что Стивен поправляется и снова с нами, – сказал он, а мы все повернулись к Стивену, которого сильно трясло. Подозреваю, ему никогда не доводилось быть центром такого пристального внимания. – Однако Ричард Карлтон и Нил Каллахан были в срочном порядке отстранены от занятий. На следующем собрании инструктор прочтет лекцию о мерах безопасности в бассейне, чтобы напомнить нам, насколько опасной может быть глубокая вода.

О мистере Уэре не упоминалось, хотя он отсутствовал и его без объяснения причин заменил внештатный учитель. В этот раз мы не воспользовались ситуацией – обычно внештатные учителя обязательно становились жертвами нашего плохого поведения. Вместо этого все в классе, словно контуженные, выполняли обязательные действия, и мы на удивление хорошо себя вели, хотя это вполне можно было объяснить отсутствием Нила и Ричарда. Стивен обрел бо́льшую, чем обычно, популярность – драматические события подняли его социальный статус, – и во время перемены на площадке стоял в окружении ребят.

– Так мы не расспросим его о мистере Уэре, – раздраженно вздохнула я. То, что мистер Уэр плакал и просил прощения у Стивена, навело меня на мысль, что тот может обладать полезной информацией о мотивах мистера Уэра, если учесть, что о таком бурном проявлении эмоций мы и подумать не могли.

– Расспросим, – сказала Шэрон и стала проталкиваться через толпу.

Глаза Стивена загорелись при виде нее, и он повернулся к нам, игнорируя остальных. Он рассказывал о случившемся с видом человека, напрактиковавшегося в изложении истории и дополнившего ее красочными драматичными деталями. Я спросила его о плакавшем мистере Уэре.

– Я этого не помню, – сказал Стивен, нахмурившись. – Серьезно, плакал?.. Он поехал со мной в больницу.

– Что он говорил? – хором спросили мы с Шэрон.

– Вообще-то нечто странное, – сказал Стивен. – Он сказал, что очень сожалеет о том, что все это случилось со мной, типа что в этом есть его вина. А потом сказал, что просит прощения за то, что обзывал меня. – Он сделал паузу, а мы осмысливали сказанное. Я никогда не слышала, чтобы взрослый вот так вот извинялся перед ребенком, особенно такой взрослый, как мистер Уэр. – Ну а потом он сказал, что я должен давать отпор таким, как Нил Каллахан и Ричард Карлтон.

За три года, что учились в одном классе, мы впервые слышали такую длинную речь из уст Стивена Кроутера. Когда собрались уходить, он остановил нас, схватив Шэрон за руку, и добавил:

– Мама говорит, что мистер Уэр разводится, так как жена бросила его ради другого мужчины, что из-за этого он немного не в себе, а вообще он милый человек, который не заслуживает подобного отношения. Она сказала, что он собирается переезжать, так как ему невыносимо жить рядом с ней. – Стивен замолчал и перевел дух. Он пересказывал эту поразительную сплетню так, будто запомнил каждое слово своей мамы. Тетя Джин могла бы гордиться тем уверенным кивком, которым он закончил свою речь.

Мы, потрясенные откровениями Стивена, оставили его в кругу поклонников, но, прежде чем отойти, я заметила, как Стивен и Шэрон переглянулись.

– В чем дело? – спросила я, когда мы пошли прочь.

– Ой, ни в чем, – ответила Шэрон, отмахиваясь от меня. – После последнего урока физры – ну, ты знаешь, когда мистер Уэр назвал его пидором, – я просто помогла ему научиться бегать.

Интересно, и когда она помогала? Когда я была на хоре? Как получилось, что я об этом не знаю?

Тут я сообразила, что, как и наши подозреваемые, Шэрон может вести тайную жизнь, о которой я не ведаю. Интересно, чем еще она занимается, когда я не с ней?

Еще я обнаружила, что мои чувства по отношению к Хейзел Уэр противоречивы. Я все еще считала ее замечательной, но представляла, что сказала бы тетя Джин о ее поведении. Мои чувства по отношению к мистеру Уэру были еще более противоречивыми. Его описание как «милого человека» и его сожаления о плохом обращении со Стивеном дали мне повод для сомнений в том, что он может быть виновен в таких страшных преступлениях, как убийства, совершенные Потрошителем. Следует ли нам вычеркнуть мистера Уэра из списка?

Перед своим уходом в отпуск он проставил нам оценки за домашнюю работу по фабрике. Моя состояла из истории про Джона Харриса. В моей тетрадке под этой историей он выразил беспокойство моим «непрестанным, возможно, нездоровым интересом к смерти».

Мистер Уэр не ошибся. Однако он не понял главную мысль, что бояться надо живых, а не мертвых.

– Вы навещаете родственника?

Мужчина, сидевший рядом с Майком, делал медленные и долгие затяжки сигаретой, держась за капельницу, подсоединенную к его руке. Майк подозревал, что мужчина не так стар, как выглядит. Разрушительные последствия болезни и, возможно, курение добавили лет чертам, однако его глаза оставались молодыми. Они вдвоем сидели на шаткой деревянной скамейке у входа в больницу. После «инцидента» Майк стал приходить сюда каждый день, хотя Стивена уже давно выписали. Он просто не знал, куда еще пойти.

В первый раз, когда Майк привез Стивена, он оставался в больнице до тех пор, пока не приехала его мама, а потом вернулся в школу, где они с директором встретились с родителями Ричарда и Нила. Встреча получилась удручающей. В то время как родители Нила заставили сына принести извинения, нашли кучу оправданий его поведению, заявив, что «это же мальчишки», Ричард даже не извинился, и Майк воочию убедился, почему у Кевина Карлтона такая репутация. Мужчина не произнес ни слова, просто таращился, не мигая, на директора, который почему-то мямлил и запинался в его присутствии. Говорила его жена, и она дала понять, что инцидент был «недоразумением». Единственным признаком уязвимости, что Майк выявил в Ричарде, было то, что мальчик постоянно следил за выражением лица отца, пока говорил, выискивая одобрение. Майка передернуло – настолько все это было знакомо.

После той встречи он взял отпуск. Каждое утро надевал костюм и галстук и приходил в больницу, где целыми днями сидел, наблюдал и думал. Однако объяснять все это мужчине Майк не собирался.

– Не совсем. Я навещаю своего ученика, – солгал он, поворачиваясь к мужчине и сухо улыбаясь.

– О, то есть вы учитель? Значит, мне стоит последить за своим произношением… – Мужчина рассмеялся, но смех перешел в кашель, сотрясший его костлявое тело, и Майк кивнул. – Ну, вы молодец, – сказал мужчина, отдышавшись. – Надо же, прийти проведать ученика… Не могу представить, чтобы кто-то из моих учителей был так заботлив. Ублюдки.

Майк снова кивнул, не зная, что сказать на это.

– В мои времена учителя скорее были бы рады запихнуть тебя сюда, – продолжал мужчина, качая головой. – Я не раз приходил домой весь в синяках. Может, сейчас все по-другому… – Он бросил сигарету на землю, придавил ее тапком, поднялся на ноги и стал медленно брести к раздвигающимся дверям больницы, тем самым спасая Майка от необходимости комментировать.

Тот размышлял над словами мужчины, радуясь тому, что не понадобилось отвечать. Что он мог сказать?

«Я совсем не отличаюсь от тиранов, что учили тебя…»

«Я, по сути, виноват в том, что мальчик оказался здесь…»

В дни, последовавшие за нападением на Стивена, Майка преследовали воспоминания об отце. Он помнил себя в доме своего детства, в похожем на пещеру коридоре, а под ногами был клетчатый пол в черно-белую холодную плитку. Майк был одет в форму подготовительной школы – шорты и блейзер, – коленки у него были в ссадинах, а волосы торчали дыбом после того, как он снял фуражку. Он уже не мог вспомнить, что его так расстроило, зато помнил, как над ним нависал отец.

– Хватит. Плакать, – приказал тот с типичной суровостью военного. Майк медленно поднял на него глаза, из которых текли слезы. – Плачут только неженки, – зарычал отец, и от этого слезы потекли только сильнее.

Он заставил Майка стоять в углу до тех пор, пока тот не перестал плакать.

Позже, когда он рассказывал матери, что произошло, та прижала его к себе.

– Постарайся не обижаться на папу, – сказала она, гладя его по голове.

По словам матери, отца изменила война, хотя Майк не помнил, каким отец был до нее. В тот день он принял решение никогда не стать таким, как отец. Отказавшись от военной карьеры, он, к постоянному и глубокому презрению своего отца, стал учителем в государственной школе.

Майк помнил тот страх, что после того случая поднимался в нем каждый раз, когда отец входил в комнату. Помнил, как чашки дребезжали на блюдцах, когда мама за завтраком ставила их на стол. Помнил и таблетки, что она стала принимать «от нервов», причем в таком количестве, что вскоре и сама стала дребезжать. А сейчас? Майк не понимал, когда или как это случилось, но почему-то, несмотря на все усилия, он стал именно таким, каким поклялся не быть.

В тот вечер, когда вернулся домой, он вдруг сообразил, что делает – вставляет ключ в замок, – и вместо этого постучал. Он внимательно наблюдал за реакцией Хейзел, когда та открыла дверь, и поморщился, когда она отпрянула в ответ на его попытку поцеловать ее в щеку.

– Входи, – сказала Хейзел, и он последовал за ней на кухню, где она готовила ужин. Они еще раньше договорились, что он сможет приходить, чтобы поговорить, когда Пол будет на хоре или на репетиции оркестра, или на занятиях тем, что никогда не интересовало Майка.

– Надеюсь, день прошел хорошо? – спросил он, веря, что его голос звучит непринужденно. Хейзел повернулась к нему и посмотрела с изумлением. Неужели он так давно об этом спрашивал?

– Гм. Да. Спасибо, – ответила она. – А у тебя? – Хейзел раскраснелась от жара, стоявшего в кухне, и сейчас в макияже и босиком напоминала ему ту девушку, с которой он когда-то познакомился.

Майк заскрежетал зубами, выдвигая стул из-под большого обеденного стола, где они обычно ели в полной тишине.

– Сядь, – мягко сказал он и указал на место напротив. Она села, глядя на него, как на сумасшедшего, что, как он предположил, возможно, было правдой. – Я… в общем… я просто хотел сказать, что очень сожалею, – сказал Майк, понимая, что его слова звучат высокопарно. – Обо всем. Я знаю, что жить со мной было нелегко. И длится это давно.

Хейзел несколько мгновений пристально смотрела на него.

– Ну-ну, – сказала она так, будто сомневалась в том, что правильно его расслышала.

– Я просто хотел спросить, не поздно ли. В смысле, для нас. – Майк опустил взгляд на стол, не желая видеть выражение ее лица или читать ответ в ее глазах.

Хейзел протянула руки через стол, и он ухватился за них, все еще не в силах поднять глаза. До него донеслось ее прерывистое дыхание.

– Майк. Спасибо за эти слова. За то, что сожалеешь. – Ее голос дрогнул от эмоций. – Ты даже не представляешь, как много они для меня значат. – Она резко втянула в себя воздух. – Но уже слишком поздно.

Летние каникулы начались как нельзя лучше – с горячего чая. Я пришла из школы домой, окрыленная свободой, и тетя Джин уже ждала меня.

– Я слишком устала, чтобы готовить, – сказала она, даже не поздоровавшись, и достала потрепанный блокнот. – Итак, давай составим список. Что мы хотим заказать?

После нескольких плохих дней, превратившихся в несколько плохих недель, мама уехала на одну из своих «передышек», так что дома остались только я, папа и тетя Джин. Я знала, что, по идее, должна бы скучать по маме, но я не скучала. Когда она уезжала, словно срабатывал невидимый клапан давления, и я получала возможность дышать. Даже тетя Джин возвращалась в беззаботную версию самой себя.

А вот по той личности, которой когда-то была мама, я скучала. Хотя тот человек часто раздражал меня, указывая, что делать, – умойся, почисть зубы, причешись, не чавкай, – все равно с ним было хорошо, потому что мамы такими и должны быть, а она умела говорить все эти вещи легко, мелодично, словно пела. Теперь все это мне говорила тетя Джин, и говорила по-другому: тяжело и без напевности.

Когда мы пришли в закусочную, миссис Пирсон – ее жизнерадостный джек-рассел был привязан к фонарному столбу снаружи – и Валери Локвуд – она делала заказ для себя и своего сына Брайана, человека в комбинезоне, – уже стояли в очереди. Это означало, что у тети Джин есть шанс предаться своему любимому занятию: громко, без стеснения пообсуждать жителей нашего города. Работая в Бюро по трудоустройству, тетя Джин больше всех знала о частной жизни других людей, но я подозреваю, что она и без такой должности ухитрялась бы находить информацию; она обожала сплетничать, а особенно ей нравилось знать больше других.

– Я слышала, у братьев Блэкберн неприятности, – сказала миссис Пирсон.

Тетя Джин прикрыла глаза и покачала головой с осуждающей печалью.

– Да. Претендуют на пособие по безработице и при этом продают металлолом на сторону. Прискорбный бизнес, – сказала она.

– Какое бесстыдство, – встряла миссис Локвуд. – Как подумаешь, сколько усилий честные люди тратят на что, чтобы у них на столе была еда… О них кто-то из Хауденов сообщил?

Хаудены были богатой семьей, владевшей местной свалкой. Они слыли йоркширской аристократией, что означало, что у них есть деньги, но они не шикуют. Тетя Джин поджала губы: Хаудены были еще одной вещью, которую она не одобряла.

Разговор был прерван появлением трески с картошкой фри для миссис Пирсон (и сосиски в тесте для ее собаки), после чего она ушла. Вскоре за ней последовала и миссис Локвуд.

За прилавком нас обслуживал сам хозяин, которого, как я считала, зовут Барри, если учесть, что закусочная называется «У Барри».

– Я добавил шкварки для бедного ребенка, – сказал он и кивнул в мою сторону, как будто меня там не было. У меня зачесались глаза, и я была уверена, что это от запаха уксуса. Вдыхая его аромат, я вспоминала, как мы с мамой вместе готовили бутерброды с картошкой фри. Мама намазывала ломти белого хлеба маргарином и кетчупом, я посыпала их шкварками, а потом раскладывала ломтики картошки. У нас был конвейер по приготовлению этого восхитительного блюда. Добавление шкварок было моим любимым этапом.

– Сомневаюсь, что Марджори следовало заказывать сосиску в тесте для этой собаки, – недовольно фыркнула тетя Джин, когда мы уже шли домой. Хотя вечер был теплым, она, выражая свое отвращение, придерживала ворот кардигана. – Ты видела, какого она размера? Имею в виду, я не уверена, что ей следовало заказывать рыбу с картошкой и для себя. – По понятиям тети Джин, чем шире талия, тем свободнее моральные устои.

Пока я, обжигаясь и пачкая руки сочащимся уксусом, несла наш ужин, завернутый в газету, и старалась игнорировать урчание в животе, тетя Джин продолжала рассказывать о братьях Блэкберн, о Хауденах и своем неодобрении всех, кто пытается «обмануть систему». Она была так же оживлена, как когда говорила о Маргарет Тэтчер, и так же рассеянна, как когда говорила о том, «как было раньше», поэтому я позволила себе отвлечься на Потрошителя и нашего списка.

Ее мнения по поводу Хауденов (грубияны) и о «криминальном элементе» (головорезах), с которыми они имеют дело, навели меня на мысль о подозрительном характере свалки. В памяти сразу всплыло огромное пространство, заваленное разбитыми машинами и поломанным оборудованием. Если б мы с Шэрон обследовали свалку Хауденов – еще одно великолепное место, чтобы спрятать тело, – и выявили бы какие-нибудь нарушения, есть шанс, что я тем самым заработала бы одобрение тети Джин.

Я нашла очередной пункт в нашем списке.

На следующий день я зашла к Шэрон, чтобы рассказать ей о свалке. Она открыла дверь, когда я шла по дорожке, и стояла на крыльце, едва не пританцовывая.

– Давай, давай, – сказала Шэрон, жестом показывая, чтобы я спешила наверх.

Прежде чем я начала рассказывать ей о Хауденах, она села за туалетный столик и включила маленький магнитофон.

– Папа разрешил взять его, чтобы я записала «Топ–40», а я вместо этого сделала запись с телевизора.

– Это запись Потрошителя? – спросила я, разозлившись, когда она шикнула на меня.

Магнитофон ожил, и из него зазвучали слова, которые мы уже выучили наизусть – ведь их повторяли везде, куда бы мы ни пришли, Это был голос Уирсайда Джека[18] – человека, который заявил, что он и есть Потрошитель, и отправил запись со своим голосом помощнику главного констебля Джорджу Олдфилду, возглавлявшему следствие по Потрошителю.

Его чуждый нашему слуху невнятный северо-восточный говор звучал пугающе. Мы прослушали запись в молчании, и Шэрон снова запустила ее.

– Как ты думаешь, это на самом деле он? – спросила я. – Думаешь, мы на самом деле слушаем его?

После того как запись прокрутили в первый раз, люди насторожились и ходили по улицам, готовые услышать этот голос. Если им случалось услышать запись по радио в магазине мистера Башира, они прекращали делать то, чем занимались, и зависали, пока запись не заканчивалась. Каждый раз, когда нам с Шэрон встречался человек, говоривший без йоркширского акцента – большая редкость, – мы спрашивали себя: «Это он? Это он?»

Даже тетя Джин хранила молчание, когда в первый раз слушала запись, а папа сокрушенно качал головой и громко вопрошал, куда катится мир, – редкий случай, когда он выражал свое мнение по поводу чего-то еще, кроме результатов крикетных матчей. Я гадала, слышала ли эту запись мама или ее держали подальше от всего, что связано с Потрошителем. Я даже не представляла, знает ли она, кто это такой.

Появление записи сопровождалось объявлениями на фабриках и в других производственных помещениях о том, что женщины не должны возвращаться домой в одиночку. Мы начали понимать, что Йоркшир изменился навсегда, хотя не представляли, как именно, и это стало очевидным в тот день, когда папа запер заднюю дверь, прежде чем мы пошли спать. Чтобы найти ключ, ему пришлось перерыть все ящики на кухне.

Конечно, некоторое облегчение принесло то, что говор не йоркширский, однако это лишь усилило всеобщее недоверие в нашем городе к неместным. Подозрения, что Потрошитель окажется «одним из нас», исчезли, и у нас появились поводы – раньше мы даже не догадывались о надобности таких поводов – держать чужаков на расстоянии и не впускать их в наш круг.

– Я знала, что он окажется не йоркширцем, – сказала тетя Джин.

– Значит, мы можем остаться тут? Значит, нам не надо переезжать? – тут же спросила я. Заметив, как переглянулись тетя Джин и папа, я поняла, что между ними велись разговоры, о которых я ничего не знала.

Я так и не рассказала Шэрон об угрозе переезда, и, сидя на ее кровати, слушая запись и наблюдая за ее оживленным лицом, решила оставить это на другой день, а пока рассказать ей о свалке и напомнить о том, что тело Джейн Макдональд было найдено детьми, а тело Айвонн Пирсон – спрятано в мусоре. Шэрон уставилась на меня с открытым ртом, и я осознала весь ужас, крывшийся за моими словами. Мы договорились, что свалка должна стать следующей в списке.

Когда Остин сидел в маленькой бытовке, пропахшей сигаретным дымом и застоявшимся кофе, ему всегда казалось, что он в бункере. Все называли бытовку «Сараем», но на самом деле она была конторой, где Остин и другие менеджеры могли заниматься бумажной работой, наблюдая за приезжающими и уезжающими машинами и, что важнее, приходящими и уходящими людьми. Лес, его босс, поставил бытовку на это место специально, чтобы из нее открывался вид на погрузочную площадку. Остин, когда работал здесь, всегда включал радио на полную громкость, так как тишина слишком напоминала дом, хотя иногда, когда звучала песня, которую любила петь Мэриан, ему приходилось выключать звук. Раньше она всегда напевала, и неожиданное прекращение пения сделало тишину невыносимой. Он жаждал шума.

Однако в последнее время – после того как Мэриан снова оказалась в больнице – он все чаще ловил себя на том, что невидяще таращится в окно перед письменным столом и игнорирует свою бумажную работу. Появление посетителей застало его в один из таких моментов, когда ручка едва не вываливалась из руки. Строгие линии их формы резко контрастировали с пыльным и грязным складом и его рабочими. Остин встал, машинально потянулся к дверной ручке и, открыв дверь, заметил воцарившуюся тишину. На складе всегда орало радио, люди кричали, смеялись, ругались друг на друга, но, увидев представителей власти, все замолчали.

– Чем я могу вам помочь? – спросил Остин, удивленный собственным официальным тоном.

– Мы можем зайти? – спросил тот из полицейских, что был постарше.

Небрежность в его манерах немного успокоила Остина. Он пригласил их пройти в бытовку и принялся освобождать стулья от стопок документов, и убирал пепельницы и кружки, после которых на столе остались коричневые круги. Закрыв дверь, он услышал, что на складе снова поднимается обычный шум, а в воздухе витают неизбежные домыслы о том, зачем эти двое заявились.

– Я сержант Тэннер, – садясь, сказал тот, что постарше. – А это констебль Рэдклифф.

– Остин Синьер. – Он кивнул обоим мужчинам.

Рэдклифф тоже сел и выложил на стол маленький магнитофон.

– Мы здесь по поручению следственной группы, занимающейся Потрошителем, – сказал Тэннер и задержал взгляд на Остине, вероятно давая тому время, чтобы осмыслить сказанное.

Остин непроизвольно затаил дыхание, чувствуя, как на шее учащенно забился пульс.

– Вы слышали о записи? – спросил Рэдклифф, явно не ожидая от Остина ответа. – В общем, мы обходим все склады и фабрики и проигрываем ее всем на тот случай, если кто-нибудь узнает его.

По непонятным причинам – он и себе не смог бы их объяснить – Остин облегченно выдохнул, радуясь, что пришли не по его душу.

– Ясно. Что вы хотите: чтобы запись слушали все или каждый по отдельности? – спросил он.

Тэннер оглядел погрузочную площадку и кивнул, сосчитав количество людей.

– По отдельности, – ответил он. – И давайте начнем с вас.

У Остина снова часто забилось сердце, и он обошел посетителей, чтобы сесть на свое место. Он изо всех сил старался сбросить с себя напряжение.

– Ладно, без проблем, включайте.

Голос, зазвучавший в записи, был таким знакомым, что он едва не начал повторять за ним, однако одернул себя и сосредоточился на своем лице, желая показать полицейским, что внимательно слушает, но так, чтобы при этом у них не возникло впечатления, будто он проявляет излишний энтузиазм или ему есть что скрывать.

– Значит, вы узнали голос? – спросил Тэннер, подаваясь вперед и внимательно глядя на него.

– Нет, – твердо сказал Остин. Он не узнал. Мужчины кивнули.

Следующие два часа Остин работал с грузчиками, подстраховывая их, пока рабочие один за другим заходили в Сарай и выходили из него. Он видел, что они заходили с бледными и напряженными лицами, а выходили под шумное облегчение остальных, ждавших снаружи и, чтобы развеять неловкость, встречавших их возгласами «Ну что, тебя сцапали?»

– Хорошо, что Джим сегодня не за рулем, – услышал Остин чей-то голос, когда шел в комнату отдыха, откуда слышались взрывы смеха и приветствия «Здорово, чувак!» в подражание Джиму Джеймсону, водителю грузовика, их единственному джорди[19]. Остин гадал, каково это – быть в том положении, в каком сейчас оказался Джим, – под пристальным вниманием, предметом шуток и, возможно, тем, кого подозревают в самых страшных преступлениях, совершенных в Йоркшире.

Остин наблюдал за парнями, когда они выходили друг за другом: горластые, самоуверенные, как Энди и Джефф, всегда готовые задирать других и при любом удобном случае отпускать грубые шуточки; тихие, сдержанные, как Стэнли и Питер, настолько замкнутые, что об их присутствии часто забывали; семейные мужики со своими сыновьями, мальчишками-подростками, которые тоже работали здесь, идя по стопам отцов. Они такие же, как он, в глубине души? У всех ли есть свои истории? Можно ли, глядя на них, угадать их секреты? Никто лучше Остина не понимал способность некоторых людей делить свою жизнь на части, чтобы продолжать жить дальше.

Не это ли делал Потрошитель?

Лгал в глаза тем, кого любит?

Как это делает сам Остин…

Летние каникулы – это мое любимое время года. Единственное правило, даже для Шэрон, состояло в том, чтобы быть дома до темноты, и к июлю мы вовсю пользовались своей свободой, играя в крикет с Иштиаком или устраивая пикники с чтением книг.

С обследованием свалки мы ждали до Недели пробуждения. На время этого ежегодного праздника в Западном райдинге закрывались все фабрики и заводы, и рабочие получали недельный отпуск. Хотя в Йоркшире бо́льшая часть фабрик была заколочена, традиция Недели пробуждения все равно соблюдалась, и даже мистер Башир закрыл свой магазин на неделю и вместе с Иштиаком отправился навестить родственников в Брэдфорд. Мы знали, что Хаудены тоже закроются, и пока ворота свалки будут заперты на замок, мы, достаточно маленькие, сможем пролезть под ними. Это был шанс оглядеться там.

Я всегда первым делом заходила за Шэрон, чтобы мы как можно больше времени проводили вместе. Это был солнечный, но холодный день, и мы шли к Хауденам, одетые в джинсы и футболки; кардиганы же, которые заставила нас захватить Руби, мы повязали на талии. Расположенная в конце узкой неряшливой улочки, над которой склоняли свои зеленые ветви деревья, свалка Хауденов была огромной, и тетя Джин называла ее бельмом на глазу. Из-за гор балансирующих друг на друге машин, запчастей, покрышек, труб, оград и прочего металла это была очень опасная для детей игровая площадка – и идеальное место, чтобы спрятать тело.

Шэрон первой пролезла под воротами, а когда я последовала за ней, она в предостерегающем жесте положила руку мне на ногу. Я замерла и посмотрела туда, куда она показывала. Из бытовки, которую обычно занимал один из братьев Хауденов, куривший одну сигарету за другой и выпивавший бесконечное количество термосов с чаем, вышел небритый мужчина в темной одежде и шапке с помпоном. Он был слишком далеко, чтобы его можно было разглядеть, однако в его походке, когда тот подошел к пластиковой бочке, снял шапку и начал умываться, было нечто знакомое.

Пока он умывался, мы с Шэрон прокрались к ближайшей куче мусора и спрятались за ней. Я аж дрожала от возбуждения.

Затем мужчина снял темно-синюю спецовку. Я пихнула Шэрон, указывая на спецовку и кивая. Она пожала плечами, на ее лице отразился вопрос, и я помотала головой, как бы говоря: «Не заморачивайся». К нашему ужасу, он стал снимать с себя один предмет одежды за другим и продолжил процесс умывания. Ни одна из нас никогда прежде не видела обнаженного мужчину, и сейчас мы разрывались между желанием смотреть и необходимостью спрятать лицо в ладонях при виде его бело-розовой, как бланманже, груди. Мы на четвереньках отползли подальше, чтобы он нас не услышал.

– Ты видела, ты видела? – воскликнула я шепотом, в панике выдыхая слова.

– Ш-ш, потише… Да, видела, – прошептала Шэрон.

– Спецовку?

Ее лицо снова стало озадаченным. Я втянула в себя воздух и судорожно выдохнула, чтобы успокоиться, а потом сказала:

– Помнишь, мы читали, как выглядит Потрошитель? Там говорилось, что он носит темно-синюю спецовку.

Многих своих жертв Потрошитель убил, но были среди женщин и те, кто выжил. Одна из них описала нападавшего: темно-синяя куртка, именно такая, как та, что снял мужчина на свалке. Мы прятались до тех пор, пока не стих плеск воды и не хлопнула дверь бытовки, а потом побежали, пролезли под воротами и не останавливались, пока не достигли конца улочки. Посмотрели друг на друга, смеясь и одновременно ужасаясь пониманию того, куда мы едва не вляпались.

– Что теперь? – переводя дух, спросила Шэрон.

– Подожди минуту, – сказала я, запыхавшись. Я злилась на саму себя за то, что мы убежали, и в то же время испытывала облегчение от того, что мы убежали. Мы сели на траву, и пока приходили в себя, я размышляла над тем, что мы видели.

– Как ты все это помнишь? – спросила Шэрон. – Ну, я про спецовку.

– Не знаю, – сказала я. Это вопрос показался мне странным, потому что мне никогда не приходило в голову «попытаться» что-либо запомнить. Я просто что-то замечала и удерживала это в своей голове.

– Думаешь, он бомж?

– Не знаю, я его не разглядела, чтобы понять… Только… тебе не кажется, что в нем было что-то знакомое? – Шэрон прищурилась, сообразив, что знакомое действительно было, и кивнула, подтверждая мою правоту. – Надо вернуться. Подобраться поближе и взглянуть, – сказала я с отвагой, которой совсем не чувствовала.

Шэрон помотала головой:

– Я, наверное, не смогу; думаю, это плохая идея. А что, если он… – Она замолчала при звуке машины, ехавшей по улочке от свалки, и мы забежали за деревья и легли на землю, чтобы нас не заметили. Так как видеть мы не могли – слушали и не шевелились, пока машина не проехала и не наступила тишина. Не знаю, кто был в машине, но со свалки он уехал.

– Надо возвращаться, – решительно сказала я. – Там больше никого нет.

– А что, если он вернется?

– Ну, может, тогда ты постоишь на стреме, пока я буду обследовать? Обещаю, мы уберемся оттуда, как только ты кого-нибудь увидишь. А что, если это наш единственный шанс?

– Ладно. – Шэрон пожала плечами.

Мы опять пролезли под воротами и направились прямиком к бытовке. Она была заперта, и я заглянула внутрь, а Шэрон сторожила. Внутри была куча всего. На стуле была навалена одежда, под столом лежал спальник с подушкой, еще там была походная плитка и пустые консервные банки. Здесь явно кто-то жил. Необычным было то, что рядом с импровизированной кроватью на перевернутом ящике стояла позолоченная рамочка с черно-белой фотографией жениха и невесты; снимок, сделанный в стиле старого Голливуда, казался чужеродным элементом в убогом интерьере бытовки. Я записала все это в свой блокнот.

Когда шли домой, мы молчали, что было необычно для нас. Я строила версии о том, почему человек живет на свалке. Для этого просто не может быть веских причин. И если это Потрошитель, как нам доказать это и схватить его без вреда для себя? Вдали от свалки я была храброй героиней.

Я подозревала, что у Шэрон были более здравые мысли, потому что, когда настало время разойтись по домам, она посмотрела себе под ноги и сказала:

– Думаю, надо рассказать взрослым.

Я отвергла эту идею.

– А мы можем чуть-чуть подождать? Пожалуйста, Шэр. Прошу тебя… Я просто хочу подумать над тем, можем ли мы сначала выяснить, кто это. Может, ничего в этом и нет. Может, он никто. – Я считала, что это не так, и надеялась, что Шэрон не распознает ложь. – Обещаю, если случится что-то страшное, мы расскажем. Обещаю. – Я молитвенно сложила руки и взглядом упрашивала дать мне еще времени.

– Ладно, – буркнула она, – я над этим подумаю.

Я выдохнула с облегчением.

На следующий день мы приостановили свое расследование, так как вместе с Руби отправились поплавать. Шэрон пришлось потрудиться, чтобы уговорить меня ехать с ними в местный бассейн.

– Никого из класса там не будет, и мистер Уэр не будет орать на нас, – сказала она. – А потом мама купит нам горячий шоколад.

Вечером, когда Руби подъехала к нашему дому, папа уже вернулся с работы и вышел поболтать с ней; я же тем временем собрала свои вещи и вылезла из машины. Я краем глаза наблюдала за ними; их лица были серьезны, а тон – озабоченный. Я надеялась, что речь не обо мне.

– Приходи утром, и мы составим план по Хауденам, – сказала я Шэрон, не спуская глаз с папы и Руби.

Мы с ней переглянулись, когда Руби сказала папе: «Остин, это нечестно», и в ее голосе прозвучали подавленные эмоции, которые никто из нас не мог распознать. Папа пристально смотрел на нее. Ее напряженное лицо напомнило мне, как она наблюдала за другими мамочками, обсуждавшими Хейзел Уэр. И тогда я поняла, что речь не обо мне, а, должно быть, о маме. Такое лицо бывало у папы, когда я замечала, как он, забывшись на минуту, смотрит на маму, вероятно выискивая в ней ту женщину, которой она была раньше. Шэрон кашлянула, и чары разрушились. Оба посмотрели на нас, и их губы снова сложились в улыбки. После этого Руби с Шэрон уехали.

Утром следующего дня Шэрон зашла за мной, и мы решили снова прогуляться до свалки Хауденов. Когда шли по улице, на которой стоял магазин мистера Башира, услышали знакомый крик:

– СТАААААААААААААРЬЕБЕРЕМ!

– СТАААААААААААААРЬЕБЕРЕМ!

Я схватила Шэрон за руку как раз в тот момент, когда она тихо охнула. Мы отчетливо поняли, где раньше видели мужчину со свалки. Это был наш местный старьевщик, Артур, чей крик, возвещавший о его появлении на улицах нашего города, где он собирал ненужные вещи, уже стал таким же привычным, как пение птиц.

Артура знали все. Казалось, он был в нашем городе всегда. Я не знала, сколько ему лет, не знала, какая у него фамилия. Он всегда был просто Артуром. Наши родители помнили, что он уже был в городе, когда они были юными. Однажды я спросила у тети Джин, чем занимается старьевщик, и она сказала, что это «благородная» профессия, хотя я и не поняла, что это значит. Мама же объяснила мне, что раньше он собирал старую одежду, а потом продавал ее фабрикам, чтобы они производили ткани из переработанной шерсти; потом, когда фабрики закрылись, он стал собирать ненужные предметы домашнего обихода, а затем перешел на металлолом. До того как мама замолчала, она обычно выходила на улицу, когда он появлялся на нашей улице, угощала кусочком сахара его лошадь и чмокала Артура в щеку, отчего его румяное лицо становилось пунцовым.

У него до сих пор была лошадь с тележкой; все дети обожали Манго, в том числе и мы с Шэрон. Он разрешал нам погладить его и покормить морковкой из его сумки. Артур и Манго были частью жизни нашего города – тетя Джин называла его «закоренелым йоркширцем», – так что он не мог быть Потрошителем, верно? На записи точно был не его голос. Если только он намеренно не говорил с акцентом…

Без всяких раздумий и обсуждений мы пошли к нему навстречу, терпеливо ожидая, когда Артур закончит все сделки с людьми на улице.

– Приветствую, юные дамы, – сказал он. – Как у вас дела в такой замечательный день? – Он указал на голубое небо. Он всегда разговаривал с нами в такой манере. Словно был из старых времен, хотя на самом деле и был оттуда. Говор у него был такой специфический, что иногда даже мы с трудом его понимали. Я не могла представить, чтобы он говорил как джорди, то есть житель северо-востока, но кто знает…

– Все хорошо, спасибо, Артур, – сказала Шэрон. – У нас каникулы, – добавила она в качестве объяснения.

– Да, знаю, и погода подходящая, – сказал он, улыбаясь нам.

– На днях мы ходили на свалку Хауденов, – выпалила я. Шэрон посмотрела на меня, шокированная моей храбростью. – Мы тебя видели.

Улыбка Артура осталась на месте, а вот выражение лица изменилось. Наступила пауза, прежде чем он сказал:

– Там небезопасно гулять. Там опасно.

– Да, но почему ты там живешь?

– А… – Артур замолчал, явно придумывая, как ответить, потом снисходительно улыбнулся. – Я решил, что мне нужно сменить обстановку, – сказал он. – Знаете, как говорят: перемены хороши, как отдых. – Повернулся к нам спиной и собрался пойти дальше. – Ну все, прощайтесь с Манго. Скоро увидимся.

Глядя ему вслед, я почувствовала руку Шэрон в своей руке.

– Взгляни, – тихо произнесла она так, словно не желая, чтобы кто-то видел, что она говорит, – кто там на улице.

Я повернулась и увидела человека в комбинезоне напротив магазина мистера Башира; сначала он смотрел на магазин, потом на Артура с Манго, и напоминающий теннисный мячик желтый помпон на его шапке болтался из стороны в сторону при каждом движении его головы. Создавалось впечатление, будто он не может решить, за кем наблюдать. Наконец Манго победил, и, когда Артур проходил мимо, он робко погладил лошадь по носу. Его лицо смягчилось, и он стал почти похож на ребенка. Я повернулась к Шэрон и сказала:

– Завтра же первым делом идем на свалку Хауденов. – Хотя бы для того, чтобы исключить Артура. – К тому, чтобы внимательно рассмотреть человека в комбинезоне, я была не готова.

Ночью мне снилось, что меня преследует и ловит темноволосый незнакомец на минивэне. Потом минивэн превратился в тележку Артура, однако у сотканной из теней фигуры, преследовавшей меня, лица так и не было. Даже в моих кошмарах злодей из Артура не получался.

На следующее утро мы не без трепета шли по улочке к свалке и гадали, будет ли там Артур, а если будет, что нам тогда делать. Я колебалась между уверенностью в том, что он ни в коем случае не может быть плохим, и крепнущим осознанием того, что у каждого взрослого есть история, о которой я ничего не знаю. Кто может утверждать, что Артур не преступник? Когда мы пролезли под воротами, нам в ноздри ударил запах бекона, а из маленького транзистора доносилось аббовское «Ватерлоо». Артур расположился на раскладном стуле перед походной печкой. У меня громко заурчало в животе, и мы с Шэрон попытались проглотить смешок, но у нас не получилось.

– Приветствую, дамы. Желаете бутерброд с беконом, сотворенный моими руками? – Судя по голосу, наше появление Артура не удивило. Вчера нас явно выдало едва скрываемое любопытство.

– Да, спасибо, – без колебаний ответила Шэрон.

Я сомневалась, что нам следует принимать пищу из рук Артура – ну, вдруг он преступник, – но вид хлебного мякиша и коричневого соуса вполне убедил меня, и я кивнула. Артур методично приготовил три сэндвича с беконом.

– У меня нет тарелок, так что обойдемся без них, – сказал он. Он придвинул к нам старый контейнер из-под масла, принес из бытовки коврик и предложил нам сесть, а потом протянул сэндвичи. Мы сели и какое-то время сосредоточенно ели, пока Шэрон с полным ртом не задала ему тот же самый вопрос, что и вчера:

– Почему ты здесь живешь?

Артур глубоко вздохнул.

– Это не постоянно. Только когда свалка закрыта, а Хаудены в отпуске. У них были проблемы, когда к ним вламывались молодые головорезы, – сказал он.

Облегчение накатило на меня, как теплая волна.

– О, и всё? – спросила я. Шэрон сердито зыркнула на меня, призывая заткнуться, так как у Артура есть что сказать.

– Ну, есть еще кое-что… просто… – Он замолчал и посмотрел вверх, словно в поисках поддержки у какой-то невидимой силы. – Вы знакомы с моей женой Дорин? – Мы уставились на него, удивленные столько резкой сменой темы. Мы не были знакомы с его женой, но знали о ее существовании, потому что ее облик был таким же знакомым, как облик Артура: полная седовласая женщина, которая постоянно щеткой мыла крыльцо своего дома. Как и Артур, она была напоминанием о том времени, которое скоро станет историей. – В общем, – сказал он, – она… она умерла. – Он говорил так тихо, что нам пришлось наклониться вперед и перестать жевать, чтобы услышать его. – Несколько месяцев назад.

Он медленно встал и исчез в бытовке. Мы сидели молча. Артур вернулся, прижимая к груди ту самую черно-белую свадебную фотографию, что я видела в бытовке, и протянул ее нам. Красавица с черными как вороново крыло волосами на снимке ни в малейшей степени не походила на ту Дорин, которую я знала, а вот в молодом человеке с гордо расправленными плечами рядом с ней безошибочно узнавался Артур.

– После похорон я вернулся в дом – и не узнал его. Наши дети давно уехали отсюда, у них свои семьи, так что я остался один, и это было неправильно. В то смысле, что я не хотел оставаться там.

– А почему ты не переселился к кому-нибудь из детей? – спросила Шэрон, ее глаза сияли.

Артур посмотрел на нее со скорбной добротой.

– Ах, барышня, я не хочу никому становиться обузой. И вот, решил пожить здесь. У меня есть ключи от ворот и бытовки, так что я могу привозить сюда металлолом, а еще я держу здесь Марго. Думал устроить себе каникулы на природе, пока вы не прищучили меня. – Он улыбнулся нам.

Громкий всхлип заставил нас повернуться к Шэрон.

– В чем дело? – озадаченно спросила я.

Артур накрыл мою руку своей.

– Пусть поплачет, – тихо сказал он.

Мы трое сидели и молчали. Шэрон плакала. Артур кивнул в сторону радиоприемника, а я доела свой сэндвич. Когда Шэрон наконец перестала плакать, Артур подал ей носовой платок из своего кармана.

– На. Высморкайся, детка.

Шэрон посмотрела на него и шмыгнула носом, потом громко высморкалась.

– Моя бабушка умерла, и я ужасно скучаю по ней, – дрожащим голосом сказала она, грозя опять разрыдаться. – Хотя прошло уже много лет… Я все равно по ней ужасно скучаю.

Артур взял ее за руку, и я, глядя на их общую скорбь, очень надеялась, что мне не доведется испытать ее. А потом вспомнила маму.

В тот день по дороге домой мы опять хранили молчание, пока не настало время прощаться.

– Я… я не знала о твоей бабушке, – сказала я; мне было не по себе. Как же так получилось?

Шэрон вздохнула:

– Знаю. Это случилось, когда стало плохо с твоей мамой. Незадолго до того, как мы подружились.

Что-нибудь сказать в ответ я не смогла. Мы никогда не говорили о том, что произошло с мамой.

Идя домой, я пыталась справиться с очень неприятным чувством. В церкви нам говорили, что нужно помнить о других, что бы мы ни делали, и «быть добрыми к своим соседям». Я действительно хотела быть добрым человеком, а так как не знала о печали Шэрон, у меня возник вопрос, добрая ли я. Не поэтому ли маме и папе нужна «передышка» от меня? Шэрон, кажется, на подсознательном уровне знала, как заботиться о других. Она заботилась обо мне, о Стивене Кроутере, об Иштиаке. Я решила повнимательнее понаблюдать за ней и научиться у нее быть хорошей. Что до нее, то лучше человека я не знала.

Всю Неделю пробуждений мы почти каждый день навещали Артура. Время, проведенное с ним, было наполнено и более невинными вещами. Мы вместе пили чай из его термоса, и он рассказывал о Дорин и детях, а мы рассказывали, как проводим наши дни, хотя и умалчивали об охоте на Потрошителя. Мы с Шэрон обсуждали, не стоит ли познакомить с ним Иштиака, когда тот вернется из Брэдфорда, однако все еще опасались рассказывать взрослым о том, что мы подружились со смуглым мальчиком.

Однажды утром по приходе мы были шокированы, когда увидели, что вещи Артура разбросаны по всему двору, а дверь бытовки едва держится на петлях. Сам Артур сидел на раскладном стуле, его глаза были закрыты, а кожа приобрела сероватый оттенок. В его руках была фотография с ним самим с Дорин.

Я вытянула руку, словно предостерегая Шэрон подходить ближе. Мы переглянулись.

– Он умер? – прошептала Шэрон.

Мы с бьющимися где-то в горле сердцами на цыпочках двинулись к нему и с облегчением увидели, как он шевельнулся, пусть и чуть-чуть.

– Артур? – робко позвала я.

– Доброе утро, – прохрипел он, приоткрыв глаза.

– Что случилось? – высоким и дрожащим голосом спросила Шэрон.

– Да все те же молодые головорезы, – сказал он. – Пришли… – Казалось, остальные слова застряли.

Я огляделась по сторонам, а он тем временем медленно встал со стула, морщась при каждом движении.

– Ты в порядке? – спросила я, бросаясь к нему, чтобы помочь.

– Эх, красавицы… – Он отряхнулся. – Они мне ничего не сделали. Просто решили воспользоваться тем, что я старик. А теперь давайте поищем печку и вскипятим воду, ладно?

– Они что-нибудь взяли?

– Так, по мелочи, – ответил он. – Трубы и всё в таком роде.

– Ты узнал кого-нибудь из них? – спросила Шэрон. На этот раз ее голос звучал увереннее, и в нем слышалась решимость. Но Артур просто пожал плечами и отказался от дальнейших разговоров о случившемся, поэтому мы молча помогли ему навести порядок, а потом он установил на место дверь.

Шэрон первой увидела стойку с газетами перед магазином на углу.

– Они вернулись! – сказала она, и на ее лице впервые за день появилась сияющая улыбка. Мы зашли в магазин и решили купить конфет на двадцать пенсов. – Это для Артура, – сказала она мистеру Баширу. – Вы знаете, какие конфеты он любит?

– Конечно, знаю, – сказал мистер Башир и набрал в пакет мятных леденцов, лакричных и жевательных конфет «Миджит джемз». Шэрон называла их «конфетами для пожилых». – Очень правильно с вашей стороны вот так тратить карманные деньги, – сказал он.

Остановить Шэрон я не успела: она тут же рассказала мистеру Баширу про Артура, свалку и нападение. Сомневаюсь, что Артуру хотелось бы, чтобы об этом кто-то знал, но мы испытали сладкое облегчение от сознания, что несем эту ношу не одни. Мистер Башир кивал и внимательно слушал.

– Иштиак в задней части, – сказал он, поднимая прилавок. – Он будет рад видеть вас.

Мы прошли в заднюю комнату и обнаружили, что Иштиак читает книгу, склонившись над ней так низко, что почти исчез за ней. Он не слышал, как мы вошли, поэтому я пихнула Шэрон, и мы хором во весь голос произнесли: «Здоро́во, Иштиак!» Он подскочил, книга выпала из его рук, но его лицо быстро расплылось в улыбке.

– Как съездили в Брэдфорд? – спросила я.

Иштиак пожал плечами.

– Спасу не было от тетушек, всё хлопотали вокруг меня, – сказал он, морщась. – Я рад, что мы дома.

– И мы рады, что вы дома, – сказала Шэрон, почему-то тихо. Я посмотрела на нее, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке. Ее взгляд был прикован к Иштиаку.

– «Операция», карты или шахматы? – спросила я.

И остальную часть дня мы играли в «Счастливое семейство» и кричали друг на друга так громко, что пришел мистер Башир и попросил нас вести себя потише.

– Не всем клиентам интересно знать, кто выиграл, а кто проиграл, – сказал он, улыбкой выражая свою радость от того, что нам весело.

Впустив девочек в жилую часть дома, Омар вернулся за прилавок. Их история про Артура все не выходила у него из головы. Первой его мыслью было, что на Артура, возможно, напали те же самые мальчишки, что создают проблемы ему. Он был уверен в том, что именно они виноваты в ущербе, нанесенном магазину, если учесть, что один из них проходил мимо, когда он смывал граффити, и как бы «случайно» толкнул и повалил его и опрокинул ведро, отчего мыльная вода растеклась по тротуару. Он тогда вскочил и побежал за ним, но у мальчишек было преимущество в виде юности и форы по времени, поэтому Омар остановился, тяжело дыша, и смотрел, как исчезают вдали их зеленые куртки и подвернутые джинсы.

Распаковывая недавно доставленные банки с фасолью и осторожно расставляя их на полках так, чтобы они были повернуты к покупателю одной и той же стороной, он прикидывал, нужно ли что-либо делать по поводу Артура. Как и все жители соседних улиц, тот был постоянным клиентом, но не из тех, кто задерживался, чтобы поболтать. И одновременно он был не из тех, кто игнорировал его или избегал зрительного контакта. Артур произвел на него впечатление тем, что принадлежал к «йоркширской старой гвардии» – держался особняком и никогда не жаловался на судьбу, – и не относился к тем, кто легко просит о помощи. Особенно у таких, как Омар.

Неожиданно он сообразил, что он не видел Артура с тех пор, как умерла Дорин, и от шока уронил банку с фасолью на пол. Как можно было этого не замечать? Когда Омар услышал о смерти Дорин, он откликнулся на печальную весть всей душой и изо всех сил старался не сломаться под тяжестью скорби. Они с Ризваной были женаты пятнадцать лет, и утрата жены проделала в его сердце огромную дыру, которая вряд ли когда-нибудь затянется. А Артур с Дорин были женаты целых тридцать пять лет.

Дверь магазина открылась, и вошла миссис Спенсер, жена местного викария. Она принялась с каким-то странным нетерпением снимать товары с полок.

– Добрый день, миссис Спенсер, – сказал Омар и наклонился, чтобы подобрать упавшую банку. Он воспользовался этим моментом, чтобы сделать глубокий вдох и успокоиться.

– Добрый, – ответила она, не оглядываясь на него и не переключая своего внимания, продолжая наманикюренными пальцами теребить жемчужное ожерелье, которое носила постоянно. Омар прикинул, не стоит ли рассказать ей – учитывая ее статус – об Артуре. Наверняка тот быстрее откликнется на заботу жены местного викария, чем местного лавочника, к тому же это ее работа – опекать местное сообщество.

– Свежее сливочное масло есть? – спросила она.

– Сожалею, нет. Там вон есть маргарин.

Омар увидел, как она поморщилась, всмотрелся в ее заострившееся лицо с прищуренными глазами – и решил не рассказывать. Едва ли миссис Спенсер способна на сочувствие и мягкость. Она вся состоит из острых углов и суждений. Он решил подождать, пока не приедет дочь Артура, и поговорить с ней.

Миссис Спенсер переместилась к прилавку и выложила целую гору, водрузив на вершину газету. Омар указал на заголовок, пробивая покупки на кассе.

– Его необходимо поймать, – сказал он, имея в виду главную тему выпуска: «Помогите нам найти этого человека. Вы слышали о записи?»

Миссис Спенсер издала нечто, похожее на «гм».

– Он просто еще один символ нашей страны, где ширится безбожие, – сказала она громко и отчетливо, как человек, привыкший делать заявления, не предусматривающие возражения. И впервые прямо посмотрела на Омара. – Без обид, естественно.

Пока она рылась в кошельке, собираясь заплатить, Омар обменял купленную ею банку с фасолью на мятую, ту, что он уронил, потом открыл перед ней дверь, а когда она вышла, с удовлетворением захлопнул дверь.

Позже, когда он готовил чай для них с Иштиаком, вдруг сообразил, что наготовил слишком много. Столько, что пришлось переложить лишнее в контейнер «Таппервэр», которым постоянно пользовалась Ризвана и который он никак не мог выбросить. После чая Омар дал Иштиаку указания никому не открывать дверь и поехал к свалке Хауденов; рядом на пассажирском сиденье лежал контейнер «Таппервэр», а поверх него – завернутые в фольгу чапати[20]. Съезжая на улочку, ведущую к свалке, он одной рукой крутил руль, а другой придерживал контейнер и раздумывал, не окликнуть ли Артура, дабы убедиться, что с ним всё в порядке. Припарковавшись у запертых ворот, заглянул в щелочку и увидел темный двор; тусклый свет лился только из окна бытовки. Прежде чем свет погас, Омар заметил, как в бытовке движется тень Артура. Он оставил контейнер у ворот, три раза мигнул фарами, пока свет в бытовке не включился, и уехал.

На следующий день после нападения мы помогли Артуру упаковать вещи и вернуться в дом, где он жил вместе с Дорин. В качестве награды тот позволил нам сесть в тележку, и мы ехали по улицам города, махая всем прохожим, как королева. Когда тележка громыхала мимо рынка с его оживлением у прилавков, установленных прямо на булыжной мостовой, и криками продавцов фруктов и овощей, я увидела знакомый силуэт; светлые волосы этой женщины блестели на солнце.

– Смотри, Шэр, это миссис Уэр. Хейзел.

Мы обе уставились на нее, словно зачарованные, как будто это была кинозвезда, покупающая фунт помидоров. Когда мы проехали дальше, я обернулась и вытянула шею, чтобы не выпускать ее из виду, и заметила, что она улыбается кому-то позади нее, кому-то, кто держит ее за руку. И это был не мистер Уэр. Окруженные золотистым ореолом, они выделялись из всех, такие красивые и ни на кого не похожие. Она: элегантная, светловолосая. Он: высокий, темноволосый, с грубоватым, но красивым лицом. Пока я наблюдала за ними, меня охватило какоето непонятное чувство, смесь восхищения и ревности, сожаления о том, что я никогда не буду такой, как она, что я слишком проста.

За ними тащился Пол Уэр. Он смотрел под ноги, его глаза скрывала челка. Мне стало интересно, как он воспринимает то, что его мама держится за руки с мужчиной, который не его отец.

Когда мы подъехали к дому Артура с развевающимися сетчатыми занавесками на окнах, Шэрон спрыгнула с тележки и сказала бледному и притихшему Артуру:

– Если дашь мне ключ, я открою дверь.

Его лицо смялось в медленную, печальную улыбку. Как она поняла, что нужно войти первой?

Он сглотнул:

– Спасибо, солнышко.

Мы, как и раньше, регулярно навещали Артура по субботам, а он тем временем подбирал упавшие вожжи своей жизни и продирался через скорбь. Чаще всего мы находили его в саду за домом, где он ухаживал за голубями, которых недавно завел.

– Дорин мне не позволила бы. Она считала этих птиц грязными, – сказал Артур.

Он постоянно напоминал нам, чтобы мы берегли себя и были осторожны, поэтому мы решили не рассказывать ему о нашем расследовании.

Однажды, когда мы пришли, Артур сидел в саду на полосатом раскладном стуле и читал газету. По первой странице я поняла, что почти вся газета посвящена Потрошителю. Я пихнула локтем Шэрон.

– Артур, а что ты думаешь о нем? – Я указала на первую страницу.

Артур еще раз пробежал глазами по статье.

– Вам нечего переживать из-за него, – сказал он; тон у него был твердым, а выражение лица – нечитаемым.

– Почему? – не отставала я. – Он же «опасен для всех женщин и девушек», – указала на заголовок.

– Да, но не для таких, как вы. – Артур медленно оторвался от спинки стула и сел прямо. – Так, я собираюсь поставить на огонь чайник.

На этом, как я поняла, тема была закрыта. Кажется, никто не желал говорить с нами про Потрошителя.

Хелен могла бы поклясться, что говорила Гэри о своем плане навестить отца тем вечером. Она давно у него не была, и это не давало ей покоя уже несколько недель, и сейчас, когда Омар из магазина рассказал странную историю на свалке Хауденов, Хелен поняла, что идти к отцу надо. Она говорила себе, что не навещала его, потому что была слишком занята на своей новой работе, хотя знала, что причина гораздо глубже.

Хелен стояла в кухонной зоне их крохотной квартирки-студии и накрывала фольгой приготовленный ужин, когда Гэри вернулся с работы.

– Что ты делаешь? – спросил он, кивая на тарелку на столе. – О, – произнес он, когда она напомнила ему о том, что собирается навестить отца; его голос и выражение лица сразу стали обиженными, как у маленького ребенка.

Хелен знала, что сейчас будет, что Гэри не захочет отпустить ее; она заранее позаботилась об этом.

– Просто поставь это в духовку, чтобы подогреть, тебе не надо ничего делать, – сказала она, стараясь, чтобы голос не звучал покровительственно, в чем он уже не раз обвинял ее.

– Дело не в этом, – сказал Гэри, и Хелен увидела, как он располагает черты в очаровательное выражение, то самое, которое все любили, благодаря которому никто не мог ему отказать, особенно она. – Я просто хотел отвести тебя в паб. Туда собираются ребята с работы, чтобы выпить по пинте, и я хотел всем показать, какая у меня красавица-жена. – Пока он говорил, успел подойти к ней и ласково ткнул ее в плечо, оболь-щая.

Сама того не желая, Хелен просияла от его похвалы. Это было своего рода рефлексом. Она заглянула в его печальные глаза и рассмеялась.

– Ладно, – сказала она, не давая себе времени подумать. Навестить папу можно и завтра.

Позже, когда Хелен стояла в ванной, подкрашивая глаза и втирая губную помаду в бледные щеки, с ее губ непроизвольно сорвалось: «Между прочим, мы целую вечность не выходили в свет». Она мгновенно почувствовала, как воздух в помещении загустел от напряжения, и поняла, что сказала не то. Ее рука замерла между раковиной и лицом, но тут по радио раздались первые аккорды песни «Доктора Хука» «Когда ты влюблен в красивую женщину». Гэри очень нравился «Доктор Хук». Момент напряжения прошел.

Хелен вышла из ванной, чувствуя себя почти кокетливой школьницей, собравшейся на свою первую дискотеку. Она сделала над собой усилие и сейчас была одета в блузку, которая, как ей было известно, ему нравилась – бледно-розовую с кружевом по воротнику – и которая была более вычурной, чем ее обычная одежда. Гэри одобрительно улыбнулся.

– Из нас получается красивая пара, – с гордостью сказал он, выставляя локоть, чтобы она взяла его под руку, готовый идти в паб вместе с ней, как будто они были обычной любящей парой.

Было уже поздно, когда они вышли из дома, и в «Красном льве» было полно народа; им пришлось лавировать между группами людей, как в лабиринте, чтобы добраться до барной стойки. Естественно, Гэри знал всех по имени, и продвигались они медленно, так как он останавливался поболтать, хлопал знакомых по спине, подмигивал их женам и оглушительно хохотал при любом возможном случае. Хелен шла за ним, держа его за руку, и наблюдала, как у него, будто у хамелеона, меняются тон и выражение лица в зависимости от того, с кем он разговаривает. Когда они добрались до стоявших у барной стойки его друзей с работы и их жен и подружек, его голос стал еще громче, а комментарии – грубее.

– А теперь познакомьтесь с моей любимой женушкой, – сказал Гэри, притягивая Хелен к себе и обнимая ее за плечи. Она покраснела и кивнула, глядя на море лиц перед собой. Мужчин Хелен видела и раньше, а вот женщины были ей незнакомы.

Гэри наклонился к стойке и громко заказал у бармена Пэта всем выпивку. Хелен знала, что он будет снова и снова угощать своих друзей, заказывая новые порции выпивки, и наслаждаться имиджем щедрого, несмотря на то что им это было не по средствам. Ее это заставило поморщиться, а вот приятели боготворили его.

– Здоро́во, старина! – крикнул Гэри мужчине у стойки и хлопнул его по спине с такой силой, что тот поперхнулся и закашлялся. Его приятели загоготали – над чем, Хелен не поняла, – а мужчина повернул мальчишеское лицо к Гэри и улыбнулся – потакает ему, подумала Хелен. Пока Пэт заново наполнял пинтовый стакан пивом для мужчины, Гэри посмотрел на нее, увидел озадаченное выражение лица и сказал: «Джим у нас джорди. Между прочим, как Потрошитель» – так, будто это имело какое-то значение. Она окинула взглядом стойку и успела заметить, как Пэт и Джим переглянулись, изогнув брови. Когда оба дружески улыбнулись ей, она тут же смутилась, разглядев в их лицах сочувствие. Пэт кивнул и бросил: «Привет». Хелен удивилась тому, что он помнит ее, – ведь она редко сопровождала Гэри в паб. Она уже собиралась кивнуть ему в ответ, когда поняла, что Гэри тоже обратил внимание на их обмен взглядами. Хелен едва заметно улыбнулась Пэту в надежде, что он увидит ее улыбку, и повернулась к группе, присоединяясь к поклонению Гэри: со всем имевшимся у нее энтузиазмом она смеялась над его историями и ловила каждое слово.

Когда они вышли из бара, Хелен вложила свою руку в его. Он сжал ее и держал крепко, да так крепко, что едва не раздавил пальцы; ей стало больно.

– Гэри? – сказала она. Ее голос звучал мягко, вопросительно, она не хотела показывать свой страх.

Но обаятельный мужчина уже исчез.

– Завтра я не смогу пойти гулять, – сказала Шэрон, когда мы с ней расставались после проведенного вместе августовского дня. – Мы едем по магазинам, покупать все для школы, ну, ты знаешь, форму и все такое прочее, – добавила она, ради усиления эффекта закатывая глаза. До этого момента мне и в голову не приходило, как близки мы к концу каникул.

Когда я шла домой, пиная камешки и тем самым губя и так сильно поношенные туфли, я оглядела свои потертые, выцветшие джинсы. Они болтались вокруг моих щиколоток и явно были мне коротки. Как же я раньше этого не замечала? Открыв дом ключом, который носила на шнурке на шее, я сразу побежала наверх и вытащила из шкафа форму. Сняв футболку и джинсы, надела школьную блузку и посмотрела на себя в зеркало над туалетным столиком.

Как я и подозревала, застежка расходилась, и между пуговицами зияли прорехи. Я предпочла игнорировать тот факт, что очертания моего прямого как палка тела меняются, даже после того, как кто-то – скорее всего, тетя Джин – несколько недель назад оставил на моей кровати «подростковый бюстгальтер». Я запихнула его в ящик, даже не примерив; сейчас же я поняла, что игнорировать этот факт больше нельзя. Достала из-под кровати школьные туфли и тоже их надела; пальцам ноги стало так больно, что я тут же скинула туфли и плюхнулась на кровать.

При звуке ключа, вставляемого в замок, я подскочила, снова надела футболку и джинсы и спустилась вниз. Тетя Джин уже суетилась на кухне. Она успела поставить на огонь чайник и доставала из ящиков и шкафов консервные банки, сковороду и деревянную поварешку. Я остановилась в дверях и наблюдала за ней, пытаясь придумать, как поднять тему моей школьной формы и обуви.

– Чего ты ждешь? – спросила тетя Джин, не оборачиваясь.

Я зажмурилась и съежилась, словно спасаясь от удара чем-то тяжелым по голове.

– Скоро мне возвращаться в школу, и моя, в общем, одежда мне мала, – сказала я, готовясь к тираде на тему «когда я была девочкой», в которой наверняка будет о том, что туфли не носили, а одежду носили ту, что передавалась из поколения в поколения с эдвардианских времен. Но вместо этого ответом мне были короткий кивок и долгое молчание.

– Предоставь это мне, – деловым тоном сказала тетя Джин, все так же не глядя на меня; она стояла прямая, как карандаш, пока я не ушла, и я чувствовала ее беспокойство.

Чем дольше мамы не было дома, тем больше разговоров велось за кухонным столом.

– Тот водитель, о котором я рассказывал, Джим Джеймсон; сегодня он приехал на склад, – сказал папа в тот вечер тете Джин, перемежая свою речь рагу из солонины. Хотя она сидела сбоку от меня, я точно знала, что Джим Джеймсон проверку на годность не прошел, – это было ясно по развороту ее плеч, – однако я не знала почему. Меня всегда изумляло, как много неодобрения тете Джин удается передать едва заметными движениями тела или лица. Ее приподнятые брови были способны уничтожить целую личность.

– Мы разнесли его в пух и прах. Один из парней все цитировал ему запись. Я уж думал, что в какой-то момент он расплачется. – Так как папа сделал глоток чая, я решилась задать вопрос:

– Кто такой Джим Джеймсон?

– О… Это один из водителей грузовика.

– Ты говоришь о записи Потрошителя? – спросила я, не осмеливаясь называть его имя и надеясь, что меня не заткнут. Папа что-то буркнул, поставил кружку с чаем на стол и озабоченно посмотрел на меня.

– А что вы, барышня, знаете о записи Потрошителя?

– Да о ней все знают, – ответила я, полностью уверенная в этом.

– А. Ясно. – Он помолчал, словно взвешивая правдивость моих слов и приходя к выводу, что я, вероятно, права. – Между прочим, я говорю о записи. Джим из Ньюкасла, видишь ли, так что он не только покрыл себя позором из-за того, что он джорди, но и нарвался на неприятности. – Видя мои широко раскрытые глаза, папа рассмеялся и добавил: – Не переживай, солнышко. Он не Потрошитель. Он слабак.

Однако семя было брошено, и ему предстояло взойти в ближайшие несколько дней.

Папа контролировал погрузку-разгрузку машин и работу людей. Он гордился своей должностью, которую получил после нескольких лет безработицы и случайных подработок. Сам он начинал грузчиком и до сих пор считал себя одним из ребят, несмотря на громкий титул «начальник». Папа всегда принимал меры к тому, чтобы люди знали: он «начинал с самых низов и сам поднялся по карьерной лестнице». Я никогда не была у него на работе, но после того разговора стала подыскивать повод, чтобы навестить его и хоть одним глазком взглянуть на джорди Джима Джеймсона. Однако мысли о его работе стали вызывать в моем сознании картины, которые я не хотела видеть. Картины того дня. Дня, о котором мне не хотелось думать. Дня, когда все изменилось.

В школе были каникулы, и папа, как обычно, ушел на работу, несмотря на событие предыдущей ночи – событие, о котором я слышала из своей комнаты, так как выйти мне не разрешили.

– Мив, оставайся у себя! – крикнул мне отец, когда я чуть-чуть приоткрыла дверь, услышав, что мама вернулась домой после игры в лото.

Примерно в середине следующего дня я пришла домой с прогулки и обнаружила маму на полу в ванной; из ее рта на пол подтекала рвота. Я попыталась разбудить ее, но не смогла; меня подташнивало, как на аттракционе «Вальс».

К счастью, рабочий номер отца висел на стене рядом с телефоном; я набрала его и сказала тому, кто поднял трубку:

– Вы могли бы передать папе, чтобы он пришел домой? Маме плохо.

Потом была «Скорая» и все такое. К нам приехала тетя Джин, чтобы присматривать за мной, пока папа находился с мамой; домой она так и не уехала.

То был первый раз, когда у нее случилась «передышка». Это слово вызывало в сознании образы наших поездок в Бридлингтон и Уитби, но я откуда-то знала, что дело обстоит по-другому. С тех пор я не слышала, чтобы мама разговаривала. То был день, когда я поняла, что жизнь может измениться одномоментно, что надо быть начеку на случай опасности. Быть бдительной.

Допивая чай, я гадала, какую причину придумать, чтобы пойти на склад и изучить Джима Джеймсона. Я принялась убирать тарелки и тут заметила, что тетя Джин шевелит бровями и кивает мне, стараясь привлечь мое внимание. Быстрым движением головы она велела мне покинуть комнату, что я и сделала, хотя и была озадачена; правда, ушла я не дальше дивана, чтобы слышать, о чем пойдет дискуссия, но так, чтобы меня не заметили.

– Неужели ты сама не можешь? – спросил папа.

На это тетя Джин ответила:

– Ей нужен хотя бы один родитель, чтобы определять ее существование. А я не создана для того, чтобы воспитывать детей.

– С чего ты решила, что я создан?

– Если б ты не закрывал глаза и видел, что происходит в твоем собственном доме, вместо того чтобы сосредотачиваться на других вещах, ты бы все заметил, – сказала тетя Джин, и голос у нее был таким ледяным, что замерзла даже я, хотя обращалась она не ко мне.

– Что ты имеешь в виду? – спросил папа. Такого тона от него я еще не слышала.

– Остин, не думай, что я не вижу, куда направлено твое внимание, – ответила тетя Джин.

У меня сдавило горло – и тем самым не дало выхода множеству чувств, поднявшихся в моем теле. Смотреть на эти чувства желания не было. Вместо этого я стала думать о списке и о Потрошителе. Уходя в паб, папа прошел мимо дивана, на котором я сидела.

– Наверное, в выходные поедем по магазинам, – сказал он.

В ту субботу я готовилась к походу по магазинам с тяжелым сердцем. И дело было не только в том, что поездка мешала мне насладиться тем немногим, что осталось от каникул, но и в том, что по тому, как папа громко вздыхал и закатывал глаза, ожидая меня, было ясно, что делает он это против воли.

– Пойдем пешком или поедем на автобусе? – к моему удивлению, спросил папа. Я-то думала, что он хочет, чтобы вся эта история побыстрее закончилась…

– Пойдем пешком, – решительно ответила я, и мы пошли в сторону магазинов.

В горячих лучах летнего солнца мы лениво шли мимо бесконечно повторяющихся рядов идентичных домов, соединенных, как нервы и вены, которые мы изучали на биологии. В какой-то момент мы свернули в переулок, в конце которого находился переход на Хай-стрит. Этот огороженный проход был коротким и располагался между рядов гаражей и парковкой. Именно там папа вдруг остановился и уставился на маленький грузовичок, припаркованный в углу, в стороне от проезжей части.

– Гм-м-м, – сказал он, – очень интересно.

У меня возникло ощущение, что папа разговаривает с самим собой, но, горя желанием показать себя хорошей девочкой, я решила быть вежливой и дать понять, что я слушаю.

– Что интересно?

– Это грузовик Джима Джеймсона, – сказал папа. – Я думал, он на выходные уехал домой. Интересно, что он здесь делает… – Сделав шаг вперед, он продолжал: – На этой неделе его задержали и допросили насчет поездок. У меня такое чувство, что они думают, что Потрошитель может быть водителем грузовика.

Тут я насторожилась:

– Ты имеешь в виду полицию?

– Ага, – рассеянно сказал он, а потом посмотрел на меня, словно вспомнив что-то.

Ища возможность записать номер грузовика в свой блокнот, я сказала:

– Может, тебе стоит проверить, в машине ли он и всё ли с ним в порядке?

– Ага, так и сделаю. А ты жди здесь.

Папа подошел поближе к грузовику, выкрикивая на ходу «Эй!», а я поспешно записала номер машины. На его оклики никто не отозвался, вокруг никого не было, поэтому мы продолжили наш путь к магазинам. Папа казался рассеянным; я же была так воодушевлена появлением следующего пункта в списке, что, после того как мы купили форму, к облегчению папы, согласилась на первые же предложенные им туфли, ужасно некрасивые.

Как только мы вернулись домой, я тут же отправилась к Шэрон, чтобы рассказать ей о Джиме Джеймсоне, его грузовике и полиции и получить ее согласие на то, чтобы добавить его в список. Решила пройти через магазин мистера Башира и по пути взглянуть на газеты, чтобы проверить, не упоминается ли там версия о водителе грузовика. Дверь магазина была нараспашку, чтобы впускать в помещение легкий бриз. Держа в руке блокнот, я заглянула внутрь и улыбнулась, когда из-за полок до меня донеслось фальшивое пение мистера Башира «Субботний вечер хорош для драк». Я уже собралась переступить порог, но тут резко остановилась.

– Шэр? – Шэрон вышла из задней комнаты и шла к выходу. Ее лицо в одно мгновение застыло.

– О, привет, я зашла, чтобы…

– Погулять с Иштиаком? – закончила я за нее предложение, видя, что она запинается на каждом слове.

– Да, – буркнула Шэрон, рассматривая свою обувь.

Я проследила за ее взглядом. На ней были лучшие босоножки с нежно-голубыми ремешками, обычно она приберегала их для вечеринок и школьных дискотек. Я взяла газету, расплатилась и сказала Шэрон: «До завтра» таким же неуверенным голосом, как у нее. Повернув в сторону дома, быстро оглянулась и увидела, что Шэрон смотрит мне вслед, а позади нее стоит Иштиак. Я даже не стала рассказывать ей о Джиме Джеймсоне. Я всегда считала Шэрон частью себя, а тут вдруг осознала, что мы с ней разъединены, и мне это не нравилось.

Шэрон пришла ранним утром следующего дня.

– Знаю, сегодня воскресенье и мы увидимся в церкви, – сказала она, запинаясь, – но я решила прийти и объясниться.

– Всё в порядке. Ты не обязана объяснять, почему встретилась с Иштиаком без меня, – сказала я. Мне было стыдно за свою вчерашнюю реакцию, и от этого у меня пылали щеки. Ей не надо знать, как сильно я нуждаюсь в ней.

– Не всё в порядке, – с нажимом сказала Шэрон. – Я заходила за тобой, но дома никого не было, и тогда я пошла к Иштиаку. – Она ловила мой взгляд.

Я кивнула, признавая, что так вполне могло быть и что она не предпочла его мне. И с облегчением выдохнула.

– Хочешь знать, кто у нас следующий в списке? – спросила я, взяла ее за руку, и мы вместе пошли к церкви. Ее кивок был почти не заметен, однако я все равно продолжила, достав блокнот и рассказав ей о Джиме Джеймсоне и его грузовике. Ее молчание действовало на меня гнетуще; я допускала, что ее интерес к списку ослабевает.

– Я сказал Джиму Джеймсону, что мы видели его грузовик, – как-то на неделе за чаем сообщил папа, кивая мне. – Я сказал ему, что если он собирается ночевать в нем, то ему лучше припарковать его в каком-нибудь более укромном месте.

Я плохо понимала, что изменилось после нашего с папой похода по магазинам, но что-то точно изменилось. Он стал общаться со мной почти как со взрослой.

– Ты в том смысле, что он живет в грузовике? – спросила я, не в силах скрыть свой интерес.

На этих словах в разговор вклинилась тетя Джин:

– А зачем, ради всего святого? Да, я всецело поддерживаю тяжелый труд – видит бог, в наши дни трудяг мало, – но если серьезно?

– Знаю, знаю, – сказал папа, озадаченно качая головой. – Подозреваю, его выгнала из дома жена. Он сказал, что это временно, поэтому я сказал ему припарковаться в переулке рядом Уилберфорс-стрит.

После этой новости мой интерес только усилился. Уилберфорс-стрит – это там, где живет Артур.

Следующая суббота началась с прохладного ясного утра, которое перешло в жаркий день, поэтому мы, направляясь на Уилберфорс-стрит, повязали наши кардиганы на талии.

– Ох, жарко, как в семьдесят шестом, – сказала я, подражая тете Джин, и Шэрон громко рассмеялась в ответ. – Тогда было жарко, и сейчас жарко. – Все взрослые, кого мы знали, относились к лету тысяча девятьсот семьдесят шестого года как к барометру, сравнивая с ним любую жаркую погоду, и готовы были обсуждать его бесконечно. Для нас это превратилось в шутку.

Когда мы пришли к Артуру, он возился с голубями на заднем дворе. Мы прошли по дорожке и поздоровались; он поднял голову и просиял.

– Ну-ну-ну, смотрите, кто тут у нас…

Наш визит проходил, как обычно, в дружеской обстановке. Артур показал свои последние посадки на цветочные клумбы, мы поговорили с голубями, он рассказал нам о своих детях и внуках. У него было два сына, и оба «жили далеко» – то есть за пределами Йоркшира, – и одна дочь, которая недавно вышла замуж и с которой он видится редко.

– А все из-за ее муженька. Пустое место, – сказал Артур, указывая на свадебную фотографию на тумбочке рядом с кухонной дверью. На ней был высокий, потрясающе красивый мужчина с вьющимися волосами и крохотная девушка, почти девочка, в широкополой шляпе, которая почти полностью скрывала ее лицо. По тому, что я смогла разглядеть, она показалась мне смутно знакомой.

– Это они? – спросила я.

– Ага, – ответил Артур, и на его лице отразилась боль.

Уходя, мы пообещали вскоре навестить его; мы планировали поискать грузовик Джима Джеймсона на близлежащих улицах и очень надеялись, что удастся хоть одним глазком взглянуть на него самого. Идя по тротуару, я открыла блокнот, чтобы освежить в памяти номер грузовика, и тут Шэрон сказала:

– Здравствуйте, миссис.

Я подняла голову и увидела миссис Эндрюс, библиотекаршу.

– Здравствуйте, девочки, – с улыбкой сказала она.

Хелен продолжала улыбаться, уже пройдя мимо девочек. Такие серьезные – Шэрон сосредоточенно смотрит по сторонам, а Мив сконцентрировалась на своем блокноте, – они напомнили ей ее саму в том же возрасте: напряженную, начитанную. Как хорошо, что они есть друг у друга! Она была единственной девочкой среди братьев и изо всех сил старалась завести друзей в школе – и всегда радовалась, когда кто-то проявлял к ней интерес. Что и привело ее к краху…

Хелен глубоко вздохнула, подходя к дому и прикидывая, как лучше: постучать или открыть дверь своим ключом. Она давно не была здесь, поэтому чувствовала себя гостьей. В конечном итоге открыла дверь ключом, зная, что отец расстроится, если она этого не сделает. Он мыл посуду на кухне и повернулся на звук ее шагов. Его лицо засветилось радостью, и ей стало плохо – настолько сильными были угрызения совести. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы выглядеть буднично, как будто ее появление здесь – обычное дело.

А ведь, по сути, вдруг с ужасом осознала Хелен, в последний раз она была здесь после похорон – тогда в доме ее детства собрались жители всего города, да и соседнего тоже, чтобы выразить свое почтение. Эти люди заполонили комнаты, стоя вплотную друг к другу в саду и даже выстроившись в очередь на крыльце, пачкая грязной обувью то, что мама еще недавно так тщательно вымыла. Отец принимал посетителей в гостиной, рассказывал истории из жизни и изображал из себя радушного хозяина, но как только все разошлись, он упал на диван, вдруг ощутив тяжесть утраты. В тот момент он даже, кажется, сжался. Тот энергичный, полный жизни мужчина, которого она знала, неожиданно превратился в старика.

А потом к ней подошел Гэри – ему не терпелось поскорее вернуться домой. Хелен пыталась убедить его в том, что ей нужно быть здесь и помочь отцу прибраться, но он настаивал, говоря, что пусть братья «порвут задницы», как он это называл, и что теперь, когда она замужем, она не обязана делать все за отца.

– Привет, пап. Вот, решила заглянуть, узнать, как ты…

Хелен заранее решила, что даст ему шанс рассказать о случившемся на свалке до того, как сама начнет расспрашивать его.

– Не так уж и плохо. Похвастаться нечем, – сказал он, поворачиваясь к раковине и ставя на плиту чайник. – Сейчас приготовлю чай. Бисквиты будешь?

Он занялся приготовлением чая, а Хелен села в кресло. Она отказывалась садиться на диван – то место, где всегда сидела мама, еще сохранило вмятину. Оглядевшись, с болью увидела толстый слой пыли на всех поверхностях. Затем перевела взгляд на фотографии, избегая смотреть на свой свадебный снимок. В той огромной шляпе с широкими полями ей было ужасно некомфортно – она предпочла бы традиционную фату, – но Гэри убедил ее, что в этой шляпе она будет выглядеть великолепно. У него это здорово получается. Убеждать людей.

Хелен вспомнила тот день, когда они познакомились. Оба поступили в местный колледж, Гэри – чтобы учиться на слесаря, она – чтобы учиться на отлично; он стоял, привалившись к стене, и курил, а Хелен проходила мимо на обед. Она тогда еще подумала, что он напоминает Джеймса Дина; когда поравнялась с ним, Гэри, вынув сигарету, пошел с ней в ногу, задавая кучу вопросов о ее жизни, и она впервые почувствовала себя интересной и привлекательной. Когда она вместе с ним вошла в столовую, все девчонки едва не рвали на себе волосы от зависти…

Хелен взяла более старую фотографию и рукой стерла с нее пыль. Улыбнулась, вспомнив день, когда был сделан снимок, и провела пальцем по очертаниям девочки – той, какой она тогда была. Это был конец первого класса в начальной школе; на ней была темно-синяя форма, которая даже после целого года носки все еще была велика ей, поэтому она выглядела так, будто затерялась в одежде. Хелен сомневалась, что когда-нибудь дорастет до нее; мама говорила, что дорастет, отказываясь платить полную цену за форму, которой хватит в лучшем случае лишь на один год. На фото она держала перед собой ярко-синюю розетку, которой ее наградили как лучшую ученицу по английскому языку. Была такая же розетка и за математику, но получить первую ей хотелось сильнее. Братья смеялись над ней, называя «ботаником», и папа осадил их, оттаскав обоих за уши.

Уже тогда Хелен хотела преподавать. Казалось, это самое подходящее для такой девушки, как она. Хелен кашлянула, чтобы подавить внезапный прилив эмоций. Ее амбиции, и без того невеликие, постепенно угасали, и ей больше не было чем их подпитывать. Возможно, библиотека даст ей шанс возродить их…

Хелен пошла на поиски отца и обнаружила, что тот стоит в кухне и, ссутулившись и свесив голову, готовит чай. Он еще и уменьшился в росте.

– Пап, когда ты собираешься рассказать мне о Хауденах? И о нападении?

Он резко повернулся с той прытью, что противоречила его возрасту, однако осунувшееся, серое лицо этот возраст и выдавало.

– Мне рассказал Омар из магазина, – продолжила Хелен. – И предваряю все твои замечания: он переживает за тебя.

– А, – сказал он с таким видом, будто получил решение запутанной задачи. – Значит, вот кто принес еду…

– И он не единственный, кто беспокоится. – Хелен набрала в грудь побольше воздуха. – Гэри передает тебе привет. – Она попыталась не поморщиться, ожидая вспышки по поводу Гэри, однако Артур лишь что-то буркнул.

– Ну а ты как, доченька? – сказал он.

Смена темы была такой очевидной, что Хелен едва не рассмеялась, но решила пока не давить.

– Пап, действительно все хорошо. В библиотеке дела идут отлично, у меня много работы… ну, ты знаешь, каково это, – сказала она, надеясь, что он поймет, как она сожалеет о том, что давно не заходила к нему.

– Пойдем, посмотришь на сад, – сказал отец.

Он повел ее на экскурсию по безупречному саду и показал последние посадки, и Хелен поймала себя на том, что внешне кивает и восхищается, а внутренне продирается сквозь чащу в сознании. Она жалела о том, что они не могут нормально поговорить – об утрате, о нападении, о Гэри, – и при этом знала, что они не говорят нормально, так как в случае разговора могут столкнуться с реальностью и необходимостью что-то изменить.

Когда Хелен собралась уходить, отец взял ее руку в свою, и она напряглась, как только он коснулся нежного, покрытого синяками запястья. Она надеялась, что он не заметил, как она вздрогнула.

– Возвращайся поскорее, доченька. Я всегда так рад видеть тебя.

Хелен уже собиралась переступить порог, когда он опять окликнул ее, и настойчивость, звучавшая в его голосе, заставила ее обернуться.

– Будешь дома, позвони мне. Всего три звонка, чтобы я знал, что ты в целости и сохранности.

– Пап, сейчас же середина дня, – сказала Хелен, улыбаясь.

– Знаю, знаю, – сказал он. – Но этот человек, он все больше наглеет; ему плевать, который час и кто перед ним… Я просто хочу, чтобы с тобой ничего не случилось.

Хелен разрыдалась бы от такой иронии, но вместо этого кивнула.

– Хорошо, папа.

Выйдя из дома, она посмотрела на часы и побежала, обнаружив, что пробыла у отца слишком долго. Гэри с другом пошел смотреть игру «Лидс»[21] на домашнем поле, и ей нужно еще много чего сделать, пока его нет, в том числе позаботиться о том, чтобы был готов чай к его приходу. Едва ли Гэри будет недоволен тем, что она навестила отца, Хелен знала это. Просто он настаивал на том, чтобы она не отдавала слишком много душевных сил. Особенно сейчас, когда пошла работать. Ведь Гэри всего лишь заботится о ней, правда? Он сам всегда так говорит. И именно в это она и предпочитает верить.

В ту секунду, когда заметила, как припарковался потрепанный грузовик, я едва не взвизгнула. Сделав над собой усилие, пихнула Шэрон и указала в ту сторону. Она проследила за моим взглядом, потом повернулась ко мне и рассмеялась.

– Что? – спросила я обиженно.

– Ты. Делаешь вид, будто спокойна как танк, хотя я знаю, что это не так.

Мне захотелось возмутиться, но я против воли улыбнулась.

– Ну, пойдем и взглянем? – добавила Шэрон, закатывая глаза, и моя улыбка стала шире.

Уилберфорс-стрит с рядом прилепившихся друг к другу таунхаусов была нам знакома и повторяла все улицы нашего города. Единственное отличие состояло в том, что на Уилберфорс-стрит дома изначально были построены для административного состава фабрики, а это означало, что они больше и сады при домах немаленькие. Переулок в конце улицы когда-то служил переходом на другую улицу, которая уже давно была застроена более современными зданиями – домами, которые напоминали идентичные серые коробки, составленные в ряд. Сейчас переулок стал тупиком и медленно разрушался, зарастая мхом и сорняками, а дома на этом конце улицы – полуразрушенные, заколоченные – перестали быть жилыми, и это означало, что относительно небольшой грузовик мог спокойно парковаться там и оставаться незамеченным.

Когда мы подошли поближе, услышали, как через открытое окно из радио звучит «Верь в нас, малышка» Дэвида Соула, и замедлили шаг. Однако человек в машине все же увидел нас в зеркале заднего вида, и дверца открылась. Оттуда вылез низкорослый круглолицый мужчина со светло-каштановыми волосами. Пухлые розовые щеки и широченная улыбка делали его похожим на гоблина. Я отметила, что, хотя волосы у него не темные, у него есть усы, – а цвет волос можно легко менять.

– Чем помочь? – Отрывистый, но мелодичный говор уроженца Нью-Гемпшира подтвердил, что это точно Джим Джеймсон. Я уже давно прикидывала, как завести с ним разговор, и, к удивлению Шэрон, прежде чем она успела произнести хоть слово, уверенно заявила:

– Вы работаете вместе с моим папой, Остином, на складе, так?

Он внимательно оглядел нас. Его брови сошлись на переносице, однако выражение лица оставалось дружелюбным.

– Ага, я знаю Остина.

– В общем, мы, ну, мы просто хотели проверить, в порядке ли вы, – сказала я и услышала, как рядом хмыкнула Шэрон – моя актерская игра не соответствовала ее высоким стандартам.

– Э, да у меня всё в порядке, – сказал он, еще сильнее хмурясь.

– Вот и хорошо.

После короткой неловкой паузы мы пошли прочь. Когда я обернулась, Джим Джейсон смотрел нам вслед, и его лицо было озадаченным.

– Это не он, – твердым голосом сказала я.

Шэрон покосилась на меня:

– Почему ты так уверена?

– Он слишком… даже не знаю… нормальный, – сказала я.

Шэрон остановилась и повернулась ко мне:

– А может, и Потрошитель выглядит нормальным? Я в том смысле, что если б он не выглядел нормальным, то его давно поймали бы.

Я тоже остановилась и задумалась, не права ли она. Сможем ли мы определить? Или он покажется нам таким же, как мы?

– Это несправедливо. Несправедливо, если нельзя определить, – сказала я, удивленная той яростью, что поднялась во мне. Мне хотелось затопать и закричать. – И как же нам беречься?

Однажды вечером на той же неделе я читала в своей комнате. Папа пришел домой и позвал меня вниз. Его лицо было мрачным.

– Вы с Шэрон виделись с Джимом Джеймсоном? – сказал он, явно зная, что мы ходили туда.

– Ну, мы шли в ту сторону и увидели его. – Я лихорадочно искала обоснование, заметая наши следы. – Артур живет на той же улице.

– В общем, я не желаю, чтобы вы опять туда ходили. – Улыбка так и не появилась у него на лице.

Хотя его тон не допускал никаких возражений, я не удержалась и спросила:

– Почему?

Папа вздохнул:

– Послушай, детка, опять приходила полиция и расспрашивала насчет него. Я просто… я думаю, вам стоит держаться подальше.

С одной стороны, меня охватило разочарование оттого, что меня ограничивают. С другой – я неожиданно для себя увидела теплый проблеск заботы. Уже позже до меня дошло: это может означать, что что-то грядет.

В новостях постоянно крутили запись. Я внимательно вслушивалась, стараясь распознать в ней голос Джима Джеймсона. Мы разговаривали с ним недолго, поэтому точно определить я не могла, но голос на записи был ниже и ровнее, чем у того мужчины, с которым мы виделись. Я даже не была на сто процентов уверена, что говор тот же.

Впервые я узнала об акцентах, когда мы поехали на школьную экскурсию в Скалистый край и ночевали в молодежном хостеле. Группа девочек из другой школы подражала нашим голосам и обзывала меня Хоувис[22]. Я подумала, что в их представлении мы звучим по-дурацки, и так узнала, что у меня йоркширский говор. До того момента я считала, что все говорят, как я. Осознание этого пронзило меня стыдом, словно молнией. Я попробовала представить, как Джим Джеймсон воспринимает свой акцент сейчас, когда его навсегда связали с Потрошителем.

Когда Шэрон узнала о моем разговоре с папой, ее комментарий удивил меня.

– Ну и когда мы туда пойдем?

Не в первый раз я задавалась вопросом, а не получается ли так, что свою репутацию «хорошей девочки» из нас двоих Шэрон заслужила главным образом своими большими голубыми глазами и невинным личиком, а не поведением как таковым.

На следующий день по пути к Уилберфорс-стрит мы столкнулись с Ричардом Карлтоном, который стоял, привалившись к указательному столбу, на углу у магазина мистера Башира. Мы не видели его с того происшествия в бассейне и его отчисления из школы. Он пихнул в бок еще одного знакомого, более высокого и постарше, в шапочке с желтым помпоном, сидевшей набекрень, и с явным нежеланием встречаться с нами взглядом. С каких это пор человек в комбинезоне якшается со школьниками?

Почему-то в компании этого мужчины Ричард выглядел старше. Его щеки запали сильнее, чем обычно, а под глазами лежали такие темные тени, что напоминали синяки. Все это делало его более ярким и красивым, но в то же время жестоким. Когда мы проходили мимо, он с ухмылкой оглядел меня и перевел взгляд на Шэрон, которая, как я чувствовала, тут же ощетинилась. Ричард хмыкнул.

– Что, не хотите увидеться со своим п… приятелем? – процедил он, кивая на магазин.

Мужчина в комбинезоне молчал, а его лицо ничего не выражало.

Я мгновенно схватила Шэрон за руку и потянула за собой, ощущая, как ее тело вибрирует от ярости.

– Не поддавайся, – сказала я тихо, чтобы они меня не услышали. – Бессмысленно.

Всю оставшуюся дорогу она молчала.

Придя на Уилберфорс-стрит, мы с разочарованием обнаружили, что грузовика нет. Без особого энтузиазма обыскали переулок на предмет подсказок, но там было так много мусора, что определить, какие предметы представляют для нас интерес, было трудно.

Мы уже собирались сдаться и пойти к Артуру, когда в переулок въехал грузовик с Джимом Джеймсоном за рулем. Мы стояли и наблюдали, пялились на то, как он паркуется и выпрыгивает из кабины. Его лоб пересекала повязка, нос распух и был свернут на бок, и сам Джим поморщился, когда приземлился, а его некогда румяные щеки стали серовато-бледными.

– Что с вами? – спросила Шэрон.

Мое внимание привлекли слова на боку грузовика. «Здеся был Потрошитель» было написано красной краской из баллончика. Мне сразу вспомнился мистер Башир, как он смывал красные пятна со стены своего магазина. И парни на углу.

Джим что-то проворчал.

– А ты как думаешь? – сказал он, снова морщась. Приглядевшись к нам, с трудом сложил губы в слабую улыбку. – О, опять вы…

Я всмотрелась в его лицо, в его сияющие и дружелюбные глаза. Неужели чудовище может выглядеть вот так? В этот момент я вдруг приняла решение.

– Можно вам помочь? Принести вам что-нибудь? – спросила я, а Шэрон пихнула меня в бок. Я отодвинулась от нее.

– Нет, – сказал он с горестным выражением лица. – И лучше вам не шататься здесь. Сомневаюсь, что твоему папе понравится.

– А почему не понравится?

Джим весь как-то сник, вид у него был усталый и грустный.

– Парни с работы, – сказал он, – они думают, что я кое-что натворил. Кое-что нехорошее. – Его глаза стали наполняться слезами, и у меня сдавило горло. Мужчины не плачут. Все это неправильно. Он, кажется, встряхнулся и со смешком, в котором, по всей видимости, не было ничего смешного, сказал, почти самому себе: – Ирония в том, что я не способен прихлопнуть даже чертову муху. – На мгновение он исчез в себе, потом снова сосредоточился на нас. – В общем, вам лучше уйти отсюда подальше; со мной все будет в порядке.

Мы нехотя пошли прочь, гадая, что же такое случилось, что он получил такие увечья.

Выяснила я это несколько дней спустя, когда папа пришел домой вместе с Джимом Джеймсоном и спросил у тети Джин, может ли она посадить за стол еще одного человека. Я напряглась, когда она недовольно фыркнула, однако все же согласилась, едва заметно кивнув. С головы Джима уже сняли повязку, и теперь были видны длинный порез и синяк. Отек на носу спал, однако его глаза потемнели и ввалились, из-за чего его лицо стало похоже на череп. Джим улыбнулся мне и подмигнул, когда папа и тетя Джин отвернулись. Я надеялась, что это означает, что он не расскажет о нашей встрече. Я оказалась права, доверившись ему. Он не сказал ни слова.

Чаепитие прошло оживленно. В нашем доме редко появлялись те, кто не был членом нашей семьи, мы как будто стали другими людьми. Ощущение было такое, будто смотришь про семью по телевизору. Даже тетя Джин улыбалась и время от времени смеялась, и я каждый раз подпрыгивала от ее смеха – настолько чуждым для меня был этот звук. Джим Джеймсон каким-то образом очаровал меня. Он был весел и в хорошем настроении и, кажется, поднимал на поверхность веселость и хорошее настроение у моего папы. Тетя Джин выложилась по полной и даже приготовила картофель фри, а потом удивила нас крамблом[23] на десерт.

– Давайте, угощайтесь, – сказала она, подав Джиму блюдо с высокой горкой пудинга, и вооружилась ложкой, чтобы положить ему побольше; себе же положила только капельку. – Вам нужны силы, – продолжила она фразой, которую часто повторяла моему папе. Я подумала: забавно, что именно мужчин призывают быть сильными, хотя, согласно газетам, под угрозой оказываются женщины. Я положила себе добавку крамбла, когда тетя Джин не видела.

Я узнала, что у Джима двое детей, оба мальчики. Еще узнала, что они с женой разошлись, поэтому он живет в грузовике, но очень надеется, что вскоре она пустит его в дом. Узнала я и то, что Джим Джеймсон умеет делать веселые рамки для любых картин, даже самых мрачных. Когда мы с тетей Джин стали убирать тарелки после чая, разговор между папой Джимом стал тише и велся в серьезном тоне.

– Джим, я еще раз повторяю, что дико сожалею, – сказал папа.

– А, не переживай. Все закончилось, старина, да и не сказать, что ты приветствовал все это.

– Да, но и не остановил. А должен был. Парни не должны были…

– Послушай, никто не пострадал… ну, если не считать вот это, – сказал Джим, улыбаясь и указывая на свой нос.

– Окажись я на твоем месте, не был бы таким всепрощающим.

– Ну, понимаешь, старина, я считаю, что мне по большому счету повезло. – Голос Джима слегка дрогнул. – Я в том смысле, что меня не напрягает въедливость полиции. Уж лучше так, чем никак. Просто жаль, что все узнали, что меня взяли.

Он замолчал, и они оба отпили чая.

– Ой, я говорил тебе, что письмо мне подписал сам папаша, Джордж Олдфилд? – Джим достал из кармана конверт, театральным жестом достал из него письмо и развернул, а потом протянул папе, чтобы тот прочитал, и все с таким видом, будто он получил автограф какой-нибудь знаменитости.

– Тебе, наверное, приятно получить такое, – сказал папа, возвращая ему лист.

– Это точно, старина. Меня наверняка снова загребут, пока все не закончится, и тогда я покажу им это. Я очень, черт побери, надеюсь, что они скоро его схватят. Впервые в жизни я порадовался тому, что у меня большие ноги. – Джим рассмеялся. – Однажды, думаю, это будет чего-нибудь да стоить, – сказал он, помахав письмом, как Чарли – Золотым билетом[24].

Перед уходом Джим потрепал меня по подбородку.

– Увидимся, детка, – сказал он, кивая.

Позже от папы я узнала, что в жуткой пародии на «Золушку» Джим Джеймсон был в конечном итоге очищен от всех подозрений благодаря его рабочим ботинкам, которые оказались слишком большими и не соответствовали следам, найденным на месте убийства Джозефины Уитакер. Произошло это недостаточно быстро, чтобы Джим Джеймсон мог избежать побоев от парней на работе, зато его спасло письмо от Джорджа Олдфилда, подтверждавшее, что он больше не является «лицом, представляющим интерес». Я сидела на диване с широко распахнутыми глазами, пока папа объяснял все это мне и тете Джин. После ухода Джима мы с папой играли в домино. Я жалела, что жизнь не может быть всегда такой.

На следующий день домой вернулась мама, и у нас воцарилось молчание.

Чтобы подготовиться к первому дню учебного года, у меня ушло больше времени, чем обычно. У меня была новая школьная форма, и я решила поработать со своей внешностью. Правда, это решение никоим образом не было связано с теми слухами, что просочились к тете Джин через разговоры у веревки с развешанным бельем – маршрут гораздо более эффективный, чем телефонная линия, – о том, что к нам в класс приходит Пол Уэр.

– Денег на оплату учебы в шикарной школе больше нет, – сказала тетя Джин вечером перед первым учебным днем, и я не знала, кому она это говорит, мне или маме, которая снова заняла свое место в кресле и сидела молча, глядя в пространство. На серванте рядом с ней тихо играло радио, и я даже различила мелодию «Не плачь по мне, Аргентина» в исполнении Джулии Ковингтон, одной из любимых песен мамы. Я спрашивала себя, может ли она ее расслышать, слышит ли, подпевает ли, как раньше. Я почти смогла увидеть ее такой, как прежде, плывущей по дому, оживленно жестикулирующей в подкрепление своих слов, как на сцене; ее голос звучит чисто и безупречно. После ее «передышек» ничего, кажется, не менялось, и я часто задавалась вопросом, а зачем они вообще нужны.

– Тем более сейчас, когда они разводятся, – продолжала тетя Джин, резко возвращая меня к разговору. Хотя этой новости, касающейся Хейзел и мистера Уэра, ждали, она все равно всех шокировала, и я могла думать только о Поле. Слова тети Джин сопровождались серией недовольных хмыканий, так как «развод» и «шикарная школа» фигурировали в списке вещей, которые она не одобряла.

В то утро, глядя на себя в зеркало, я закрепила заколку с пластмассовой бабочкой на только что вымытых волосах, которые отросли, перестав напоминать миску для пудинга и превратившись в некое подобие боба-каре. Затем пощипала щеки. Моя уверенность в себе пошатнулась только чуть-чуть при виде Шэрон, поджидавшей меня в конце своей улицы; ее длинные, сильно отросшие за лето светлые волосы были собраны в высокий хвост, и вьющиеся пряди каскадом ниспадали на спину. В последнее время она взяла моду разделять челку и поливать ее лаком для волос так, что она становилась монолитной, как у одной из ангелов Чарли. Подойдя поближе, я обратила внимание, что губы у нее искрятся. Они выглядели так, будто были усыпаны блестками, которые мы всего несколько месяцев назад приклеивали к нашим фотографиям, и я уставилась на них.

– Что ты сделала со своими губами? – спросила я. – Это один из тех блесков?

Последним писком моды стал блеск для губ в тюбиках с шариком; они продавалась в магазине мистера Башира и имели вкус малины, клубники или вишни. Шэрон кивнула.

– Мама разрешила купить один, – ответила она.

Я почувствовала, как у меня внутри медленно разгорается искра зависти. Шэрон достала из карманчика на школьной сумке розовый прозрачный тюбик с рисунком и протянула мне.

– Я взяла его, чтобы ты тоже могла попробовать.

Чувство зависти исчезло, когда я отвинтила крышку и нанесла блеск с приторно-сладким вкусом клубники. Мы посмотрели друг на друга, одновременно выпятили губы и расхохотались. С новым бюстгальтером и блеском для губ мне все было по плечу.

На пути домой день резко принял зловещий оборот. Мы шли неторопливо, Шэрон демонстрировала победный гол, который она забила в нетбол, и тут я вдруг увидела заголовок в одной из газет на стойке у магазина мистера Башира – и замерла как вкопанная.

– В чем дело? – спросила Шэрон, потом проследила за моим застывшим взглядом и увидела черные заглавные буквы:

Не говоря ни слова, мы схватились за руки, как когда-то в далеком детстве, цементируя наше единение и черпая из него силы. Я стала осознавать, что происходит на улице вокруг меня. Все выглядело выцветшим и блеклым, словно кто-то смыл все краски. Сентябрь уже принес с собой холодную и ветреную погоду, и я наблюдала, как голубой пакет с шуршанием летит по улице, кружась в облаке серой пыли, от которой у меня саднило горло.

Мы зашли в магазин, чтобы купить газету. Мистер Башир, кажется, почувствовал наше настроение и просто кивнул нам; обычной улыбки на его лице не было.

У газетной стойки уже столпились четыре женщины, и Валери Локвуд с соседней улицы указывала на «Йоркшир кроникл».

– «Двадцатилетняя Барбара Лич стала одиннадцатой жертвой печально известного Йоркширского Потрошителя, – читала она вслух своей аудитории. – С последнего нападения прошло сто пятьдесят девять дней. Она была студенткой университета, убийство произошло в Брэдфорде. Ей нанесли удар молотком по затылку и колотые раны – такой способ убийства уже стал визитной карточкой Потрошителя. Убийца бросил ее тело за стеной, окружающей мусорные баки, и накрыл его старым ковром».

Одна из женщин охнула, другая поднесла руку ко рту, третья бурно закачала головой.

– Она даже не была проституткой, – сказала Валери, ее голос дрожал от ярости.

Одна из ее приятельниц заметила нас и пихнула ее. Валери сложила газету и, сунув под мышку, зажала рукой, облаченной в рукав коричневого пальто.

– Я возьму ее домой для нашего Брайана – он любит быть в курсе, – сказала она и кивнула на дверь.

Мы машинально повернулись в том направлении и увидели знакомые очертания человека в комбинезоне – мужчина стоял на противоположной стороне улицы и наблюдал за магазином. По мне прокатилась дрожь беспокойства. Валери заплатила за газету и ушла, за ней последовали остальные, и я взяла экземпляр того же выпуска. Мистер Башир покачал головой, глядя на фотографию Барбары на первой странице, когда пробивал покупку на кассе.

На снимке была улыбающаяся женщина с короткими волосами и в твидовом берете. Она напоминала модных студенток, которых мы видели выходящими из местного колледжа искусств, где когда-то училась и мама, изучая музыку, хотя сейчас мне, естественно, трудно было это представить. Барбара выглядела примерно такой, какой мне хотелось бы стать, когда я вырасту.

– Это несправедливо, – сказала Шэрон, когда мы остановились на улице у магазина, впитывая в себя каждое слово из статьи. – Он выбросил ее, как мусор, а она не мусор. Она личность.

– Знаю, – ответила я, не зная, что еще сказать.

– Кто следующий в списке? Надо его найти. Я этого не вынесу, – уверенно произнесла Шэрон.

Мое сердце возликовало при мысли, что ее, возможно, снова заинтересовал список, однако мне тут же стало стыдно. Чему я радуюсь? Она прямо посмотрела на меня; ее глаза блестели от слез, черты лица искажала боль.

– Неужели полиции плевать? Чем они там занимаются?

Я и сама задавалась теми же вопросами. Единственный полицейский, у которого брали интервью по поводу расследования, был старше моего папы. Те, кто был не в форме и носил костюм, говорили с пафосом в голосе, общаясь, как казалось, только между собой. Создавалось впечатление, будто они за миллион миль от нас и еще дальше – от молодых женщин, которых убивал Потрошитель. Имеет ли значение расстояние, спрашивала я себя. Влияет ли оно на их отношение к этому расследованию, на то, поймают они его или нет?

– Давай узнаем, – сказала я. – Давай заглянем в полицейское расследование и выясним, что они упускают.

Всю оставшуюся дорогу до дома мы чувствовали беспокойство на улицах, как будто новость въелась в кирпичи и раствор. Казалось, вокруг только и шепчутся об этом убийстве: женщины сбивались в группки у своих домов и, постоянно оглядываясь, как будто Потрошитель мог объявиться в любой момент, произносили его прозвище.

Тетя Джин уже ждала меня; когда я вошла, она сидела за желтым кухонным столом, перед ней стояла кружка с чаем. Тетя даже не сняла пальто, и это только усиливало тревогу, витающую в воздухе. Мамы нигде не было видно – вероятно, она была наверху, в кровати. Тетя Джин кивнула на газету у меня в руке, потом на стул напротив, и я села.

– Значит, ты видела новости? – сказала она едва ли не с облегчением от того, что не надо рассказывать мне про убийство еще одной женщины.

Я кивнула.

Ее серые кудри были жесткими.

– Думаю, ты достаточно взрослая, чтобы понимать, – сказала она так, будто убеждала саму себя, – и думаю, что пора поговорить о том, чтобы ты не теряла головы.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я, вдруг обнаружив, что мне тяжело глотать.

– Ну, когда выходишь из дома, ты должна смотреть по сторонам и обращать внимание на всех незнакомых мужчин. Особенно на тех, кто не из наших мест, – сказала тетя Джин. Казалось, она с трудом поддерживает со мной зрительный контакт, и я не понимала почему. – И с приближением вечера тебе не стоит возвращаться домой в темноте, – добавила она. Наступила тишина, и я оставила вопрос о том, кто будет провожать меня домой или забирать, незаданным. – И если за тобой вдруг кто-то идет, ты должна перейти на другую сторону. Если этот человек тоже перейдет, беги.

– Ладно, – почти пропищала я, плохо представляя, как относиться к новому положению дел.

– А теперь – что ты хочешь к чаю?

Сочетание неожиданного страха тети Джин и этого вопроса – обычно он задавался только на день рождения – заставило меня расплакаться. Тетя Джин никак это не прокомментировала, сняла пальто, повесила его и стала суетиться на кухне.

Папа, когда позже вернулся домой, выложил на стол еще один экземпляр этой газеты. После чая он крякнул, глядя на нее, и сказал:

– Тетя Джин поговорила с тобой, объяснила, что надо быть бдительной?

Я молча кивнула.

Новости мы смотрели все вместе в полной тишине.

Ближе к концу той недели, когда убили Барбару Лич, на короткое время вернулось солнце, словно дразня нас, жестоко напоминая, что лето прошло и мы вернулись в школу. То, что солнце светит, когда еще одна женщина мертва, казалось неправильным – чтобы соответствовать настроению, царившему в городе, небо должно было быть темным и хмурым.

Миссис Эндрюс сидела в библиотеке за стойкой и обмахивалась газетой, когда мы проходили мимо; она помахала нам, а мы помахали в ответ. Мы решили использовать читальный зал библиотеки – где можно было бесплатно просматривать национальные и местные газеты, – чтобы составить мнение по поводу того, как ведется полицейское расследование; однако, едва мы вошли туда, тут же пожалели об этом. Маленькая тесная комнатка благоухала вонью немытых тел и застоявшегося сигаретного дыма, поэтому мы старались дышать ртом, собирая выпуски «Йоркшир кроникл», давние и недавние. От статьи к статье росло разочарование тем, что после опубликования записи нет прогресса в поисках Потрошителя. Мы тоже испытывали разочарование, выискивая дыры в полицейском расследовании.

И тут я заметила заголовок: «Кто те женщины, что есть в жизни Потрошителя?» Подняла голову и показала статью Шэрон.

– Может, он все же женат? – прошептала я.

– Может, вместо того чтобы искать мужчину, нам нужно искать женщину, которая что-то прячет? Может, она прячет Потрошителя? – прошептала она в ответ.

Из библиотеки мы ушли рано. Когда только шли туда, Руби расспрашивала Шэрон, куда та собирается и когда будет дома. Мы допускали, что расспрашивала она по той же причине, по которой мне велели быть бдительной, однако Руби ничего не сказала. Расставшись с Шэрон, остальную часть пути я шла в одиночестве и, вспомнив слова тети Джин, внимательно смотрела по сторонам, проходя по улицам, и прислушивалась к шагам, когда сворачивала в темные переулки.

Я размышляла обо всех женщинах в нашей жизни. Если не считать Хейзел Уэр, все они были, кажется, одинаковыми по форме и размеру заурядности, своего рода обоями нашей жизни, в которых не было ничего представляющего интерес для нашего расследования. Они как бы принадлежали к отличному от нас виду. Я не могла представить, что у них есть какие-то секреты, тайная жизнь, как у меня или как наверняка у жены Потрошителя. От этого стало грустно, что меня удивило. Неужели это то, к чему мы должны стремиться, когда вырастем?

Интересно, спросила я себя, если посмотреть со стороны, могут ли женщины моей семьи выглядеть подозрительными? Больше ни у кого нет молчащей мамы. Больше ни у кого нет переехавшей к ним тети Джин. Я затрясла головой, чтобы избавиться от этой мысли, пока она не засела в мозгу; я не желала додумывать ее до логического вывода. Я не была заинтересована в том, чтобы обращать взгляд на свою семью. Меня гораздо сильнее интересовали странности других.

На следующий день после школы мы опять пришли в библиотеку. Там было холоднее, чем вчера, да и миссис Эндрюс держалась прохладно. Когда мы шли к читальному залу, она даже не повернула головы, а ее бледное лицо и потемневшие глаза наводили на мысль о том, что с нашей вчерашней встречи она не ложилась спать. Один глаз у нее был фиолетового цвета. Нам она не помахала. Когда мы сели на наше обычное место, Шэрон то и дело поглядывала на стойку и поникшую миссис Эндрюс за ней. В этот день в нашем списке ничего не прибавилось, поэтому мы вскоре собрались уходить. Когда мы поравнялись со стойкой, Шэрон остановилась.

– Здравствуйте, миссис Эндрюс, – сказала она, и я удивленно обернулась.

Я не собиралась заговаривать с миссис Эндрюс, чувствуя, что ей хочется, чтобы ее не трогали. Казалось, внутренне она находится в другом времени и месте, и, хотя мне хотелось выдернуть ее оттуда, я откуда-то знала, что лучше этого не делать.

– Миссис Эндрюс, – повторила Шэрон, не получив ответа.

Миссис Эндрюс стояла спиной к нам и неотрывно смотрела в какую-то точку на стене. При втором обращении она как бы встряхнулась и повернулась к нам.

– Здравствуйте, девочки, – слабым голосом сказала она.

– С вами всё в порядке? – спросила Шэрон. – Мы просто заметили, что вы не такая, как всегда. – При этих словах она покосилась на меня, и я энергично закивала, соглашаясь с ней. Щеки миссис Эндрюс залил румянец, она покачала головой и сказала: «Да-да, я в порядке», однако ее лицо говорило об обратном.

– Ладно, – сказала Шэрон, бросая на меня многозначительный взгляд, и мы ушли. Как только оказались на улице, она тут же стала приводить доводы, почему миссис Эндрюс надо включить в наш список.

– Помнишь, в статье говорили, что нужно обращать внимание на изменения в поведении? – спросила она. – И полицейский говорил, что он может быть членом чьей-то семьи. Я просто думаю, что миссис Эндрюс вызывает подозрения. Сегодня она радостна и оживлена, а завтра ведет себя так, будто не знает нас, да и выглядит грустной и… гм… побитой, что ли. Ты обратила внимание на ее глаз? А что, если это дело рук ее мужа? Она точно что-то скрывает.

Я не могла отрицать истинность ее доводов. И внесла миссис Эндрюс в наш список.

Омар распахнул дверь и замер на пороге. Закрыв глаза, он подставил лицо солнцу и на мгновение позволил себе поверить в то, что может оказаться где угодно.

Последнее убийство лишило город всякой надежды. Люди с трудом пережили предыдущее, когда была убита Джозефина Уитакер, претерпели все тревоги и недоумения, навалившиеся после ее смерти, все разговоры в магазине и домыслы о том, что теперь они все в опасности. И тут он нанес новый удар. Ужас постепенно захватывал город. Становился частью ландшафта. После первого шока от новости Валери и ее подруги вернулись и принялись обсуждать количество колотых ран, нанесенных телу Барбары, так, будто обсуждали состояние нестираных гардин Марджори Пирсон.

Омар уже собрался зайти внутрь и переставить товары на полках, когда услышал позади себя другие, более грозные голоса и насторожился. Он знал: если обернется, увидит коротко стриженных мальчишек на другом конце улицы, на том месте, где они обычно собираются, чтобы покурить и поглазеть по сторонам. Место это было достаточно далеко, чтобы можно было заговорить с ним или нанести какой-нибудь ущерб на виду у всех, и достаточно близко, чтобы Омар ощущал их присутствие и от этого нервничал.

Однако на этот раз они приближались; их ботинки ритмично стучали по тротуару, усугубляя их агрессию. Омар оглянулся, чтобы проверить, где они, и судорожно втянул в себя воздух, обнаружив, что, зажатый, словно в сэндвиче, между двумя парнями, идет Брайан – его выдавала желтая шапка, натянутая на голову, несмотря на теплый сентябрьский день. Они шли по улице, по противоположной от магазина стороне. Омар сразу узнал среди них того высокого, стройного парня, который сбил его ведро с водой примерно месяц назад. Тогда Иштиак сказал, что парня зовут Ричардом и что они учатся в одном классе. Другой парень был явно старше, но внешне походил на Ричарда – может, старший брат?

Омар молча наблюдал. Все его защитные инстинкты были в состоянии повышенной боевой готовности, как будто Брайан был Иштиаком, а не двадцатитрехлетним парнем. Он внимательно смотрел на Брайана, пытаясь понять, по доброй воле он с ними или по принуждению. Взгляд Брайана был прикован к земле, внимание сосредоточено на тротуарных плитках – что было необычно для него, – однако что-то в этой сцене было неправильным. Создавалось впечатление, будто его тянут невидимыми цепями, и Брайан слегка подволакивал ноги, прикрываясь их преувеличенной бравадой. Когда один из парней толкнул Брайана так, что тот споткнулся, крик слетел с губ Омара прежде, чем он успел обдумать свои действия.

– Эй! – крикнул он.

Они остановились, явно удивленные. Высокий первым пришел в себя.

– Пошел ты, – сказал он, хохоча, и посмотрел на Ричарда, который, кажется, понял намек и тоже расхохотался. Брайан все так же смотрел в землю.

– Отстаньте от него.

Брайан поднял голову и посмотрел на него, и впервые их взгляды на мгновение встретились. Потом он снова опустил голову, а вокруг начали открываться двери: люди выглядывали на улицу, пытаясь понять, что там за шум.

– До встречи, Брайан, – сказал парень повыше, и оба, приостанавливаясь, чтобы сплюнуть, пошли по улице, оставив Брайана стоять на месте.

Омара трясло.

– Заходи, – сказал он Брайану как можно спокойнее, самым обычным тоном, чувствуя, что тому это необходимо. – У меня готов твой заказ.

Брайан вслед за ним зашел в магазин и, сунув руку в карман, стал отсчитывать деньги. Омар обернулся и остановил его, взяв за руку.

– Эти двое, – сказал он, – что они от тебя хотели?

Голос Брайана звучал тихо. Неуверенно. Омару пришлось напрячься, чтобы расслышать.

– Они хотят, чтобы… чтобы… я примкнул к ним, – сказал он. – Чтобы… делал… всякое для них.

– Брайан, они нехорошие. – Омар изо всех сил старался не выдать тоном свою ярость. – Держись от них подальше, если можешь.

Брайан кивнул, и Омар понял всю тщетность своих попыток предостеречь этого, по сути, одинокого, не имеющего друзей человека от тех единственных, кто проявил к нему интерес. Он отдал Брайану газету и сигареты, отказался брать деньги за заказ и смотрел ему вслед, когда он вышел и побрел по улице к своему дому. Может, надо бы поговорить с Валери… Рассказать ей о парнях, если она еще не знает. Предупредить ее, что они нацелились на Брайана. Но как она отнесется к его вмешательству? Йоркширцы – мастера сплетничать, однако насчет своей собственной жизни они держат рот на замке, с гордостью и неуместной решимостью отказываясь проявлять хоть какие-то чувства. Омар на секунду улыбнулся, представляя, что на это сказали бы тетушки. Может, они и правы. Может, то, что он называет вмешательством, и есть тот самый способ обезопасить людей. Может, именно так и становятся частью сообщества. Он обязательно поговорит с Валери.

Пола Уэра я увидела на следующий день в школе – именно в тот день, когда, к своему большому разочарованию, забыла попользоваться роликовым блеском для губ Шэрон. Пол был на расстоянии от меня, в другом конце коридора. Я стояла и наблюдала за ним, а он то и дело сдувал длинную челку, падавшую ему на глаза. Он стоял, привалившись к стене, у входа в класс – вероятно, ждал, когда разрешат войти; его руки и ноги выдавали беспокойство, и я каким-то образом чувствовала это беспокойство, несмотря на все его усилия выглядеть непринужденно. Он был один; ребята сновали вокруг, не обращая на него внимания, как будто он был неодушевленным предметом. Я не могла не смотреть на него. У меня было ощущение, будто я попала в одну из фотоисторий журнала «Джеки»[25], которые так обожала Шэрон; только вместо того чтобы «лишиться чувств» при виде него, я ощутила, как у меня внутри что-то сжалось от мысли, что у него нет друзей. Даже у меня есть одна подруга – и даже больше, если включить сюда Иштиака, мистера Башира и Артура.

В школе я стала все больше времени проводить с Иштиаком. В первый учебный день мисс Стейси объявила, что в этом году нас будут разделять по потокам в зависимости от способностей. Она сказала, чтобы мы просмотрели списки, развешанные на стене, и выяснили, в какой класс нас распределили – английский, математический или естественных наук. Я с ужасом обнаружила, что мы с Шэрон больше не будем учиться в одном классе, так как я оказалась в числе лучших.

– Естественно, ты в лучших, – сказала она, рассмеявшись при виде моего расстроенного лица. – Ты гораздо умнее меня.

– Разве? – спросила я. Мне стало неуютно от этой мысли. Шэрон покачала головой, явно озадаченная.

– Да, глупая ты курица. Мы будем видеться на переменах и на уроках рисования.

В тот первый день я нехотя добрела до своего нового класса. Впереди меня в класс уверенно вошел Иштиак, сел на первую парту и стал смотреть на доску, не оглядываясь и не обращая внимание на то, что делают остальные. Я села рядом с ним, испытывая причудливую смесь гордости и страха перед тем, что подумают другие. Так мы и сидели весь урок, вместе пользуясь учебниками, а в конце Иштиак сказал:

– Хочешь, приходи ко мне. Будем вместе делать домашку.

Мы сидели за столом у него на кухне, а мистер Башир готовил для нас чай и в полный голос пел «Бенни и команда Джетс», пока Иштиак не сказал ему, что нам надо работать, и тогда пение превратилось в жужжание, которое тоже отвлекало.

Иштиак в новом классе чувствовал себя абсолютно непринужденно. Кажется, ему было плевать на то, что люди знают, как он умен, и он никогда не кичился этим. Я заметила, что Иштиак часто читает на переменах, но с таким же удовольствием играет в крикет, если кто-нибудь предлагает. Он одинаково общался и с мальчиками, и с девочками, и его не волновало, включают они его в свой круг или нет, и это делало его еще более привлекательным для других, даже для тех, кто когда-то третировал его.

У меня было ощущение, будто я вижу его впервые.

Я решила скопировать один аспект его поведения – поверить, что не надо быть такой же, как все, чтобы понравиться людям. Я стала усердно трудиться над тем, чтобы не беспокоиться о том, захотят ли девочки из списка лучших подружиться со мной. Это здорово помогало, так как очередь не выстраивалась, а я всегда сидела с Иштиаком.

– Повезло тебе, – задумчиво проговорила Шэрон, когда я рассказала ей об этом. – А мне приходится терпеть на уроках Нила и Ричарда… – Она помолчала. – Ричард все так же достает меня.

– В каком смысле достает?

– Ой, ты и сама знаешь. То он смеется надо мной и обзывает, а то спрашивает, нет ли у меня желания потусоваться на большой перемене. Только я всегда отвечаю «нет».

Я кивнула, как будто отбиваться от мальчишек было для меня обычным делом. Тут я заметила, что Шэрон помрачнела.

– Они меня немного пугают… эти мальчишки, – сказала она. – Они… жесткие… понимаешь?

Я вспомнила, когда в последний раз видела Нила и Ричарда. Они всегда были хмурыми и агрессивно настроенными. Эти выражения на их лицах стали как форма, которую мы надевали каждый день в школу. Я гадала, что заставило измениться некогда веселых, озорных мальчишек. Что превратило робость Ричарда в гнетущее молчание?

Они и меня немного пугали.

Страх усилился уже в субботу. Мы навестили Артура и сидели в саду, рассказывая ему о Джиме Джеймсоне и о том, что планировали увидеться с ним. Я удивилась, обнаружив, что история сильно подействовала на него. У него на глаза навернулись слезы, и я поспешила успокоить его.

– Артур, всё в порядке, – сказала я. – С него сняли подозрения. И он получил письмо.

– Эх, детка, я знаю… Дело не в этом, – сказал он, стараясь не встречаться со мной взглядом.

– А в чем? Что случилось? – спросила Шэрон, когда слезы потекли по его щекам.

– Просто… Просто вот он живет в грузовике, – пытался объяснить Артур, глядя на наши озадаченные лица. – Вы вряд ли поймете. Знаю, я мягкосердечный старик… Но никто не должен быть так одинок.

Вообще-то я все поняла.

– Я бы сходил с вами, когда вы решите заглянуть к нему, если он все еще там, – сказал Артур. – Предложу ему помыться, если нужно.

Вскоре мы втроем отправились в путь и шли по улице медленнее, чем обычно, из-за того, что Артур то и дело останавливался и рассказывал, кто где живет, обращал наше внимание на различные цветы и птиц. Мы с Шэрон делали вид, будто восхищаемся соседским садом, и вдруг я ощутила какую-то смену в состоянии Артура; он словно застыл и судорожно втянул в себя воздух.

– Артур, что такое? – Шэрон тоже это почувствовала, и мы обе посмотрели на него. Его пристальный взгляд был прикован к какой-то точке вдали. Мы повернулись и тут же узнали Ричарда и Нила. С ними были двое парней постарше, которых мы не знали, и оба были так сильно похожи на Ричарда, что было ясно: они его родственники.

– Артур, не переживай из-за них, – сказала я уверенно, хотя никакой уверенности не испытывала. – Мы их знаем. Они из нашей школы.

– Это те же, кто забрался на свалку, – произнес он нетвердым голосом.

– Ты уверен? – спросила Шэрон, с тревогой глядя на меня. – Они же далеко.

– Ну, я так думаю. В том смысле, что это не наверняка, но… – Я услышала, как его дыхание участилось. – Я хочу домой, – сказал Артур, и мы развернулись и двинулись в обратный путь.

Я заметила, что Шэрон то и дело оборачивается и следит за парнями. Может, нам и правда стоило бояться их, если Артур, взрослый, боялся…

На следующий день мы решили после церкви сходить на Уилберфорс-стрит, чтобы проведать Артура и убедиться, что с ним всё в порядке. К нашему удивлению, он был в отличной форме и наводил порядок в кухне.

– Я договорился, что Джим Джеймсон переедет ко мне в следующие выходные, – сказал Артур, чем сильно изумил нас. – Я все же сходил к нему, и мы поговорили, – добавил он, объясняя. – И я хочу, чтобы он здесь чувствовал себя как дома. Вы не против помочь мне?

Я посмотрела на Шэрон и увидела, что ее глаза сияют так же, как мои.

Я никогда раньше не видела Артура в таком приподнятом настроении. Оставшись внизу, я принялась вытряхивать пыль из многочисленных кружевных салфеток, покрывавших каждый дюйм мебели; Шэрон же поднялась наверх, в гостевую комнату, и стала складывать вещи в коробки, чтобы унести их в сарай. Комната, элегантная, в розовых тонах, обставленная и отделанная в едином стиле, являла собой разительный контраст всему дому и самому Артуру.

– Это была комната Хелен, – сказал он, обводя помещение затуманенным взглядом. – Она была младшей и последней уехала из дома. – Мы уже сто раз слышали об этом. Хелен была его любимицей, а ее муж – самым нелюбимым из всех пополнений в семье.

– Ему не нравится быть с семьей, – часто повторял Артур. – Я бы и не переживал, если б он позволял Хелен ходить куда ей нравится, но его раздражает, если она не дома. Когда умирала наша Дорин, он даже не дал ей попрощаться с ней в больнице. – При этих словах его глаза начали блестеть от слез и ярости.

Я уже собиралась присоединиться к Артуру на кухне и взяться за приготовление чая, когда услышала, как меня сверху зовет Шэрон. Я не поняла, что у нее за тон, но голос явно был возбужденный. Когда я поднялась наверх, Шэрон стояла в дверях спальни и манила меня к себе, чтобы я взглянула на фото в изящной латунной рамке у нее в руках.

– Смотри, – сказала она полным нетерпения голосом. – Кого это тебе напоминает?

Я взглянула на черно-белый снимок школьницы. У нее было знакомое личико эльфа, более длинные, чем сейчас, волосы были заплетены в косички. Она широко улыбалась и уже в детстве обладала неземной красотой. Это точно была миссис Эндрюс. Мы обе поспешили вниз, Шэрон крепко прижимала к себе фотографию.

– Артур, а Хелен работает в библиотеке? – хором спросили мы.

– Да, – ответил он, и его лицо засветилось гордостью. – Всегда сидела уткнувшись в книгу. А что? Вы знакомы с ней?

– Да! – сказала я. – Мы постоянно с ней видимся. Просто не верится, что мы не знали, что она твоя дочь. – Я оглядела фотографии внизу, недоумевая, как мы могли не заметить этого, потом вспомнила свадебную фотографию, где лицо Хелен оставалось в тени. На остальных снимках она была значительно младше.

Артур обратил внимание на то, что я рассматриваю фотографии.

– Знаю, ты подумаешь, что я спятил, – с тоской сказал он, – но мне нравится вспоминать их, когда они были маленькими, а мы с Дорин были молодыми и только поженились.

В тот день, когда мы прощались, успев подготовить комнату для Джима Джеймсона, мы договорились, что придем в следующее воскресенье, чтобы помочь Джиму устроиться.

– Попробую уговорить Хелен прийти, пусть поможет, – к нашей радости пообещал Артур. Мы уже собирались выйти, когда он окликнул нас, наклонился, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и сказал: – Будьте осторожны на пути домой, слышите меня?

Надобности спрашивать зачем не было.

Я не могла определить, как открытие, что Артур отец Хелен, повлияло на расследование, усилило оно подозрения против нее или нет. С одной стороны, Артур, которому, кажется, нравятся все люди, не любит ее мужа – следовательно, может ли он быть Потрошителем? Может ли она защищать его? С другой, Хелен недавно потеряла маму, так что может ли ее странное поведение объясняться скорбью? Мы своими глазами видели, как разрушительно подействовала на Артура потеря Дорин. С ней то же самое? Мы надеялись, что в следующие выходные у нас будет шанс проверить это.

В следующее воскресенье, после полудня, когда мы вошли в дом, в помещении стоял сильный запах горелого. Артур попытался приготовить викторианский сэндвич[26], чтобы встретить Джима, но с треском провалился – он никогда в жизни ничего не пек. Окна и дверца духовки были открыты нараспашку, а Джима усадили на полосатый складной стул в пышном саду за домом, даже несмотря на то что было довольно холодно, чтобы сидеть снаружи. Артур вынес ему большую кружку черного чая, «такого крепкого, что в нем ложка стоит», как сказала бы тетя Джин, и сел на такой же стул рядом с ним. Перед Джимом стоял маленький ящик, примерно такой, в каких мистер Башир выставлял перед магазином фрукты или овощи, однако в этом были свалены вещи: будильник, фото в рамке, пара книжек и стопка чего-то, вероятно одежды. Меня сразила мысль, что это, возможно, все, что есть у Джима Джеймсона.

Несмотря на столь скудный скарб, казалось, что он живет здесь вечность и его присутствие наполнило дом жизнью. Скорбь и запущенность, которые правили бал в этих стенах, словно притихли, ограничившись робким шепотом. Мы уже собирались присоединиться к ним, когда нас остановили шаги на лестнице, и появилась миссис Эндрюс.

– Здравствуйте, миссис Эндрюс, – хором поприветствовали мы.

Она нам широко улыбнулась.

– Здравствуйте, девочки, – сказала она. – Какой приятный сюрприз, что вы здесь… Я рада, что вы составили компанию папе. Это очень любезно с вашей стороны.

– О, нам это в радость, – сказала Шэрон, тоже улыбаясь ей. – Он наш друг.

– А мистер Эндрюс с вами? – вмешалась я.

Миссис Эндрюс на мгновение застыла.

– Э, нет, – сказала она, явно озадаченная вопросом, – но скоро он придет за мной. Давайте выйдем наружу. И пока мы здесь, называйте меня Хелен. Я не чувствую себя такой старой, чтобы меня называли миссис Эндрюс, – и она рассмеялась.

Мы все сидели на сентябрьском солнышке. Артур и Джим пытались перещеголять друг друга историями о былых днях, хотя Джим был лет на двадцать младше Артура. Все истории начинались с «Когда я был мальчишкой…». Я, Шэрон и миссис Эндрюс – я так и не смогла пересилить себя и называть ее Хелен – сидели на клетчатом коврике, таком шершавом, что он напоминал наждачную бумагу; мы снисходительно кивали и пили холодную газировку из одуванчика и лопуха. Атмосфера была такой мирной, что я даже забыла о том, что миссис Эндрюс тоже в нашем списке. Когда у дома припарковалась машина, миссис Эндрюс встала и пригладила волосы.

– Это наверняка Гэри, – сказала она дрожащим голосом. – В последнее время он не разрешает мне одной ходить по улицам. Я пойду. – Ее взгляд метался между нами и калиткой. Она даже не успела попрощаться с Артуром, как рядом с калиткой появилась высокая фигура.

– Привет, привет, привет, – сказал мужчина.

Я таращилась на него, а он заглядывал в сад, и я чувствовала, что Шэрон тоже не может оторвать от него взгляда. Он был одет в потертые джинсы клеш, у него были вьющиеся волосы до плеч и искрящиеся зелено-голубые глаза. Мужчина был завораживающе красив. Открыв калитку, он направился к нам.

– Я Гэри Эндрюс, – сказал он с наигранной официальностью, протягивая руку. Мы пожали ее, и он кивнул и улыбнулся Артуру и Джиму.

– Похоже, у вас тут милый пикничок, – сказал Гэри чарующим голосом. – Надо было приехать раньше, чтобы присоединиться к вам.

Артур что-то проворчал, и я заметила, что миссис Эндрюс теребит в руках свою сумочку, явно чувствуя себя неловко. Я наблюдала за ними, и они вдруг переглянулись. В их взглядах была какая-то напряженность, которой я не могла дать названия.

– Пап, мы пойдем. – Миссис Эндрюс подошла к Артуру и поцеловала его в щеку. – До свидания, Джим. До свидания, девочки.

После их отъезда Артур стих, и Джиму потребовалось время, чтобы расшевелить его. У него это отлично получилось, и мы уходили с чувством, что теперь Артур в надежных руках.

– Даже не знаю, подозрительна она или нет, – сказала я, когда мы шли домой. – Думаю, Артуру мистер Эндрюс не нравится, наверное, потому, что он увез ее из дома.

– Гм, может, ты и права… И теперь понятно, почему она грустная. У нее умерла мама.

– И мистер Эндрюс подозрительным не кажется, – сказала я, с улыбкой вспоминая его.

– Согласна. – Я видела, что Шэрон зарделась точно так же, как когда упоминался Иштиак.

– А он очень красив, правда? – не удержавшись, добавила я и непроизвольно хихикнула.

– Очень, – сказала Шэрон, и мы улыбнулись друг другу.

Остальная часть пути была проделана в молчании. Я не представляла, о чем думает Шэрон; сама же я думала о мистере Эндрюсе.

На следующий день Шэрон сказала, что сразу после школы пойдет домой, так как она для чего-то понадобилась маме. Я же отправилась в библиотеку в одиночестве в надежде, что у миссис Эндрюс будет настроение поговорить. Она стояла за стойкой боком ко мне и штамповала книги с тем же отстраненным лицом, что мы видели на прошлой неделе. Я сомневалась, что она захочет поговорить, но решила идти напролом и приблизилась к стойке. Когда миссис Эндрюс повернулась ко мне анфас, я попятилась. Вся правая сторона ее лица распухла, а под глазом был огромный синяк.

– О нет! Вам больно? – спросила я и тут же покраснела от того, что так явно разглядываю ее.

– Не переживай, – сказала она с улыбкой, которая, кажется, далась ей с трудом. – Я споткнулась, но не успела опереться на руки и упала. Знаю, выглядит ужасно, но все пройдет через несколько дней.

– Вы плакали, когда это случилось? – спросила я.

Миссис Эндрюс огляделась с таким видом, будто собиралась раскрыть мне секрет.

– Да, плакала, только никому не рассказывай. – Она снова попыталась улыбнуться, но вместо улыбки получилась болезненная гримаса. – Ладно, ну а как ты? – спросила она, и я изумленно уставилась на нее. Ни один взрослый никогда не задавал мне этот вопрос, и я не знала, как на него ответить. Ее лицо, несмотря на увечья, смягчилось, пока она смотрела на меня. Я почувствовала, как у меня защипало глаза, а в горле появился комок, только не могла понять почему. – Знаешь, Мив, если тебе захочется поговорить о чем угодно, я всегда здесь, – сказала она очень тихо, почти шепотом.

Затем миссис Эндрюс бросила взгляд на часы на стене позади меня, и ее рука непроизвольно подлетела ко рту.

– Ой, надо заканчивать работу, – сказала она. – Гэри будет ждать.

Уходя, я заметила мистера Эндрюса в машине, припаркованной напротив библиотеки. Окно машины было открыто. Он курил и выдыхал тонкой струйкой дым, который растворялся в облаке, обволакивающем его лицо. Мне стало интересно, вытирал ли он ей слезы, когда она упала, а потом я представила, как он вытирает слезы мне, когда я плачу по ночам, скучая по маме…

Омар поднял прилавок, чтобы пропустить Шэрон в жилую часть дома, где ждал Иштиак, который уже воспользовался отцовским кокосовым маслом, чтобы аккуратно уложить набок волосы. Запах масла смешивался с запахом дешевого дезодоранта, которым Иштиак щедро опрыскал себя, и теперь этот липко-сладкий аромат заполнял все помещение магазина. Омар даже открыл входную дверь из страха, что покупатели задохнутся.

Он давно заметил, что Шэрон стала приходить одна и что ее визиты участились, и он гадал, как к этому относится ее подружка. Раньше девочки были неразлучны, а Мив, в частности, поражала его своей удивительной восприимчивостью; ее огромные глаза впитывали буквально все, что происходило вокруг, а выразительное лицо девочки быстро менялось в зависимости от эмоций, царивших в помещении. Он чувствовал родство с этой худенькой девочкой с серьезным лицом.

Сам Омар испытывал смесь душевных мук и радости, видя, как расцветают отношения между Шэрон и Иштиаком. Ему нравилось, как сын улыбается, произнося ее имя, а это случалось довольно часто, так как Иштиак упоминал ее при любой возможности. Однако Омар отлично понимал, что эти отношения могут привести детей к боли, равной по мощи тому счастью, что сейчас чувствовал Иштиак. А если учесть цвет кожи Иштиака, то такой исход становился наиболее вероятным. Омар хорошо помнил гнев и восторг, сопровождавшие его первую любовь, которая случилась задолго до того, как он создал семью с Ризваной.

Конечно, сейчас для Иштиака и Шэрон все по-другому. Они, по крайней мере, могут проводить время вместе, стать друг для друга по-настоящему близкими людьми. Были времена, когда он такого не одобрил бы. Времена, когда для него имели значение другие аспекты и тот факт, что Шэрон белая, повлиял бы на его отношение к первой влюбленности сына. Но они с Ризваной много говорили на эту тему. О неизбежности того, что Иштиак захочет попробовать что-то новое, в том числе и отношения. В больнице у них была масса времени для таких разговоров; он тогда сидел на пластмассовом стуле рядом с ее кроватью и наклонялся пониже, чтобы ей не надо было напрягаться и говорить громко. Вот так они и беседовали о будущем их сына.

«Пусть он немного поживет, прочувствует жизнь. Пусть сам выберет традицию, не дави на него», – говорила Ризвана, и он соглашался главным образом потому, что в тот период соглашался на все, о чем она просила, хотя понимал, что она права, уже позже. Он может позволить своему сыну испытать радость юношеской любви. Ведь они не собираются пожениться, верно? Наибольшее беспокойство ему доставлял вопрос, знают ли ее родители. Ему трудно было поверить, что знают.

Омар включил магнитофон, но скорбные мотивы «Рокетмена» вытащили на поверхность воспоминания о жене, которая вместе с ним именно под эту песню покачивалась в танце на холодной, сырой кухне их крохотного домика в Брэдфорде. Обычно музыка помогала ему заново пережить те моменты, но строчка о том, как космонавт скучает по жене, вызвала такую сильную боль, что Омар взял «Пост» и попытался через прочтение статьи вернуться к настоящему, сбежать от мучительных ран прошлого.

На всех страницах речь шла о Потрошителе. Каждый раз, когда случалась новая смерть, в газетах повторялись все факты, фотографии и цитаты, относящиеся к предыдущим убийствам. Его внимание привлекла статья внизу пятой страницы. Всего два абзаца о большой демонстрации праворадикалов в Лидсе. Омар покачал головой, чувствуя, как разгорается гнев. На маленькой фотографии были улицы, запруженные людьми с национальными флагами и плакатами «Стоп магерам»[27] – под магерами подразумевались такие, как он, а не белые, что воспринималось им как ирония, если учесть, что вся страна оказалась в рабстве у одного-единственного белого в образе Потрошителя. В центре снимка был оскаленный лысый мужчина, который потрясал кулаком в камеру. Внезапно мысль об отношениях между Иштиаком и Шэрон приобрела дополнительный оттенок, окрашенный страхом.

Звук шагов выдернул его из размышлений и принес некоторое облегчение; он с радостью обнаружил, что пришла Хелен. Это давало ему возможность спросить об Артуре. Тут он заметил, что на ней надето. Учитывая не по сезону теплый сентябрь, шляпа, которую она низко надвинула на один глаз, казалась неуместной, а в свитере с длинными рукавами и высоким воротом наверняка было жарко. Хелен огляделась по сторонам с таким видом, будто оказалась здесь впервые; ее лицо выражало замешательство, словно она пыталась определить, где выставлены нужные ей вещи.

– Чем могу вам помочь? – спросил Омар, удивляясь собственному официальному тону. Она посмотрела на него, тоже удивленная, потом покачала головой, давая ему короткую возможность разглядеть ее увечное лицо. Ему вовремя удалось притормозить выражение ужаса, уже начавшее изменять его черты. «Интересно, – спросил он себя, – что сделала бы Ризвана, будь она здесь».

Замерев в нерешительности, Омар обратил внимание на то, что Хелен оглядывается на дверь, и разглядел на противоположной стороне улице ее мужа, наблюдавшего за магазином с ледяной сосредоточенностью. Омар слышал, что люди говорят о Гэри Эндрюсе. В магазине он слышал, как люди говорят обо всех, и часто прикидывал, стали бы они говорить друг другу все, что говорят в его присутствии, если б знали, что он говорит по-английски. Гэри часто называли «обаяшкой», и обычно это слово сопровождалось ухмылкой и снисходительным закатыванием глаз. Сам Омар ничего очаровательного в нем не видел. Он всегда считал его холодным. Каждый раз, когда Гэри заходил в магазин – а это случалось редко, – он молча выкладывал свои покупки на прилавок, медленно пересчитывал сдачу и внимательно поглядывал на Омара.

Сейчас их взгляды встретились, и Омару показалось, что в лице Гэри что-то промелькнуло. Хелен быстро собрала все, что ей было нужно, подошла к прилавку, расплатилась и вышла.

В тот вечер Джим Джеймсон пришел к папе. Мы его не ждали, и я сразу ощутила напряжение в комнате, как только в дверь позвонили. На нашей улице все постоянно «заглядывали на огонек» ко всем, кроме нас. Когда мама была дома, разрешалось приходить лишь членам семьи, то есть только тем, кто уже жил здесь. Мама молча встала с кресла и поднялась наверх в спальню, когда папа впустил Джима Джеймсона; тетя Джин тут же ринулась на кухню готовить чай, при этом она производила шума больше, чем обычно и чем требовалось. Тетя казалась взволнованной и порозовела, и я представила, как румянец подбирается к ее седым кудрям и окрашивает их в тот самый забавный оттенок сиреневого, в который ежемесячно красились все ее подруги. На одно мгновение у меня возникла мысль, не втюрилась ли она в Джима Джеймсона, но я с ужасом прогнала ее, с трудом представляя, что она вообще способна испытывать такие чувства.

– Тебе что-то надо? – спросил папа, удивленный неожиданным визитом.

– Просто проходил мимо, – добродушно ответил Джим. – Хотел узнать, не хочешь ли ты по-быстрому выпить пива.

– Я не большой любитель пабов, – сказал папа.

Я внимательно посмотрела на него, зная, что это неправда. Папа кивнул и поднял взгляд к потолку, указывая на то, что наверху.

Джим покраснел и, запинаясь, сказал:

– Ой, да, прости, Артур говорил… Не сообразил, когда заявился без приглашения. Ну я тогда пойду?

Я видела, что тетя Джин крутится у кухонной двери. Она уже сняла фартук и расстегнула верхнюю пуговицу кардигана. Мне захотелось хихикнуть: это шокировало так же, как если б она вошла в комнату в нижнем белье.

– Привет, Джин, – сказал Джим, идя к входной двери. Румянец все так же покрывал его щеки, вероятно из-за того, что он заявился без приглашения. Я проводила его до двери и, воспользовавшись шансом, спросила:

– Артур общался с миссис Эндрюс?

Он нахмурился:

– Со вчерашнего дня нет. А что, должен был? Она в порядке?

– Ну, она просто упала, – сказала я, не очень хорошо понимая, зачем рассказываю ему все это. – С ней всё в порядке, только она вся в синяках.

Он на мгновение задумался:

– Я все же расскажу ему. Он переживает за нее.

Примечательным было то, что папа ушел сразу после Джима, несмотря на свое заявление, что он не ходок в паб. Когда никто не видел, он просто выскользнул из дома и скрылся в переулке позади, никому ничего не объяснив.

На следующий день после школы я поделилась с Шэрон своими мыслями насчет миссис Эндрюс – правда, об остальных событиях вечера не рассказала. Мы листали журналы в ее комнате.

– Не знаю, что это, но точно что-то важное.

– Думаешь, ей плохо? От всех этих синяков? Когда умерла моя ба, она вся была в синяках из-за рака. Никто не говорил мне, что она болеет. Сказали, что хотели уберечь меня. Может, и она пытается уберечь Артура…

Я задумалась:

– Может, ты и права… А давай сходим к ней! До чая еще есть время. И ты сама скажешь, что думаешь насчет синяков.

Когда мы вошли в библиотеку, я поняла, что миссис Эндрюс совсем не рада нас видеть. Кажется, она тяжело вздохнула, оставляя то, чем занималась, и ожидая, что мы пройдем в читальный зал. Я пихнула Шэрон, призывая ее взглянуть на синяки, и тут сообразила, что они исчезли. Шэрон прямиком направилась к стойке.

– Миссис Эндрюс, – сказала она, ее голос звучал звонко и уверенно, – вы могли бы указать нам, где находится медицинская энциклопедия?

Миссис Эндрюс подняла голову и рассказала, где можно найти то, что нам нужно. Объясняя, она непроизвольно придвинулась к нам. Как только это случилось, я поняла, что синяки на месте, просто они замазаны косметикой.

– Кстати, пока вы не ушли, – сказала она тихим, но твердым голосом. – Я знаю, что вы рассказали Джиму о том, что со мной произошло. – Она непроизвольно дотронулась до того места на лице, где был синяк. – А он пересказал моему папе, который теперь нервничает из-за меня. – Она попыталась улыбнуться, но этот жест явно причинил ей боль. – Вы знаете, каково это, я не хочу, чтобы папа переживал из-за меня. Я же взрослый человек. – Она все же выдавила из себя слабую улыбку, демонстрируя свою беззаботность, хотя никакого беззаботного настроя у нее не было.

Я прикинула, сколько ей лет.

– Извините, – сказала я так же тихо. – Это я рассказала. Я не подумала. – И опустила взгляд долу.

– Ой, пожалуйста, не извиняйся, – при виде моего покаянного лица сказала она с такой поспешностью, что слова налетали друг на друга. – Забудь, что я сказала. Я не хочу, чтобы ты переживала, я просто… – Она замолчала и вздохнула. – Не обращай на меня внимания. Когда упала, я сильно ударилась головой и немножко повредилась рассудком. – Она прижала пальцы к виску и стала массировать его по кругу, и мы все захихикали, а потом зашикали друг на друга, вспомнив, где находимся.

Мы ушли из библиотеки; Шэрон хранила молчание. Кажется, она была сердита, ее губы сложились в тонкую линию. Когда она, судя по выражению лица, собиралась что-то сказать, я увидела ту же машину, что и вчера, припаркованную на улице. На этот раз мистер Эндрюс стоял, привалившись к кузову, и курил. Я пихнула Шэрон. Заметив нас, он бросил сигарету на землю, затоптал ее и подошел к нам.

– Привет, привет, привет, – произнес он ту же фразу, что и в воскресенье, когда мы виделись с ним. – Вы только что повидались с моей доброй женушкой? А я вот приехал за ней, – добавил Гэри. Мне показалось странным, что он объясняет нам свое присутствие здесь. С какой стати ему что-то объяснять детям? Мы кивнули.

– Значит, вы слышали о ее падении? – не унимался он, пристально глядя на нас. Глаза, которые раньше показались мне искрящимися, теперь были остры, как клинок. – Значит, это вы довели ее папашу до такого состояния? – Он улыбнулся, однако в нем что-то изменилось. – Лучше не тревожить нашего Артура. Он поправляется, но для него такая встряска – большой вред, – добавил он, и мы опять молча кивнули.

– Ну что, теперь порядок? – Кажется, Гэри решил, что мы пришли к какой-то договоренности. Мы не знали, что это за договоренность, но все равно обе ответили «да».

Уходя, мы, переглянувшись, дали понять друг другу, что здесь что-то не так. Миссис Эндрюс осталась в списке.

В следующее воскресенье я опаздывала к утренней службе в церкви. Погода начала меняться, и создавалось впечатление, будто непрекращающийся дождь покрыл улицы серебристой краской из баллончика, тем самым замедляя мой бег. Влетев в церковь, я пошла по проходу, на ходу откидывая капюшон. От праздничной одежды прихожан в воздух поднимался пар, и атмосфера была удушливой. Я проскочила на свое место рядом со Стивеном Кроутером, который, как и я, уже давно находил прибежище в церковном хоре.

Я огляделась по сторонам. Все скамьи были заполнены прихожанами, и так повторялось каждую неделю после последнего убийства. Я посмотрела на лица соседей – их внимательные взгляды были прикованы к мистеру Спенсеру, викарию. Даже владельцы свалки Хаудены, занявшие переднюю скамью, выглядели безупречно чистыми, как будто все они, готовясь к походу в церковь, приняли горячую ванну.

Я задремала, когда началась служба. Я приходила сюда только ради хора. Пение не только напоминало мне о маме, такой, какая она была прежде; оно прогоняло всю мою неуклюжесть. К тому же для моей любви к хору появилась еще одна причина: к нам присоединился Пол Уэр.

В прошлое воскресенье после службы я улыбнулась ему и поздоровалась, когда мы собирались на стаканчик газировки с «Вагон вилс», ждавшими нас на столах в задней части церкви и приготовленными дядей Реймондом и тетей Сильвией. Они помогали нашей церкви и никому дядей и тетей не приходились, но их все так называли.

Как только я обратилась к Полу со словом «Привет!», пластиковый стаканчик с вишневым лимонадом в моей руке задрожал, и я едва не сбежала прочь, однако, когда наши взгляды встретились и он поприветствовал меня кивком, я вместо бегства ухитрилась выдавить из себя улыбку. Потом я не могла заснуть целых две ночи. В этом состоял плюс моего участия в хоре. Минус же заключался в том, что от нас требовали почаще посещать службы.

Глухой стук на кафедре вернул меня к действительности. Лицо мистера Спенсера было красным, как помидор. Казалось, он вот-вот взорвется.

– Остерегайтесь грехов плоти, – вещал он, выплевывая каждое слово. Его жене, сидевшей на передней скамье, пришлось пригнуться, чтобы на нее не попала его слюна. А мне пришлось сдерживать смех, когда я наблюдала, как она вытирает лицо девственно-белым носовым платком. Как выяснилось, пригнулась она недостаточно шустро. Я попыталась снова задремать, но мистер Спенсер все время повышал голос, пока не сорвался на крик. Словно желая напомнить всем о риске плохого, случающегося с плохими людьми, он призывал сопротивляться искушениям и тому, что он называл «опасными улицами» в «рассаднике порока», также известном как Чэплтаун[28] в Лидсе.

Именно в этот момент я выпрямилась и стала внимательно слушать. Об этом городке я слышала много раз в связи с Потрошителем. Вильма Макканн, Эмили Джексон, Айрин Ричардсон и Джейн Макдональд – все были либо оттуда, либо убиты там, а две другие женщины выжили после того, как именно в Чэплтауне на них напал, как подозревают, Потрошитель. А что, если для его поимки надо побывать в месте, в котором, как нам известно, он часто бывает?

В тот вечер я открыла статью, которую видела после убийства Джозефины Уитакер, в которой «девочек» предупреждали о том, чтобы они не садились в машину к незнакомцам, и еще раз внимательно прочитала ее, вчитываясь в каждое слово. Я была так сосредоточена, что, когда папа пришел пожелать мне спокойной ночи, я все еще по-турецки сидела в кровати с листком в руке.

– Что ты читаешь? – спросил он.

– О крикете, – ответила я; мой голос прозвучал как писк.

– Не сиди допоздна, – сказал папа, целуя меня в лоб. – Спокойной ночи.

– Как ты думаешь, полиция права, утверждая, что он ошибся? Что он перепутал, кто такие Джозефина и Барбара, и принял их за проституток? – Это было первое, что я сказала Шэрон на следующее утро по пути в школу.

– Ты о чем? – спросила она, озадаченно морща носик. Я ждала, когда до нее дойдет. – Ой, ты имеешь в виду Потрошителя? – сказала Шэрон и на мгновение помрачнела. – Может быть.

– Вчера вечером я читала об этом, – сказала я. – Полиция считает, что он, возможно, принял их за проституток, потому что они поздно ночью оказались на улице. И я думаю, что, если он действительно ошибся, в следующий раз позаботится о том, чтобы не совершить ошибку.

– Как?

– Вернется туда, где наверняка найдет проституток. Я уже решила, что будет следующим в списке.

– Гм. – Шэрон посмотрела на свои ступни. – Нам надо поторопиться, иначе опоздаем, – сказала она, ускоряя шаг и оставляя меня стоять на тротуаре. Не желая спрашивать у нее, что не так, не желая знать ответ, я поспешила за ней.

Я никогда не была в Чэплтауне или в самом Лидсе, но представляла его дремучим лесом из сказок, которые тайно обожала, несмотря на то что уже выросла из них, – я представляла его неприступным и жестоким местом. Новости о поисках Потрошителя чаще всего были именно оттуда. На кадрах, сделанных всегда ночью, были расплывчатые силуэты женщин, которые стояли группкой и курили сигареты позади мужчины с микрофоном, ведущим репортаж.

Во время одного из репортажей особенно темной и дождливой ночью репортер придерживал воротник своего пальто, словно защищаясь от женщин на заднем плане. Я не знала, что значит «квартал красных фонарей», но звучало это нехорошо. Я решила, что мы должны своими глазами увидеть Чэплтаун, и – придумывая, как убедить Шэрон поехать со мной – по вечерам после школы выполняла всю работу по дому под руководством тети Джин, чтобы заработать денег и оплатить дорогу в Лидс.

Если тетя Джин и была удивлена моим усердием, она ничего не говорила и постоянно находила для меня работу. Это означало, что мама проводила в своей комнате еще больше времени, так как моя суета, кажется, нарушала ее покой. И хотя меня мучили угрызения совести, моя цель была ясна. Нам нужно добраться до Чэплтауна.

– Я не поеду в Чэплтаун, – сказала Шэрон, когда я предложила ей. – Мама убьет меня.

Я была вынуждена признать обоснованность ее слов. Казалось, чем старше мы становимся, тем ограниченнее становится наша жизнь: взрослые уже давно спрашивают, куда мы идем и что собираемся делать. И не только мы – все девочки. Даже тетя Джин перестала возвращаться домой в одиночестве. Она ездила на специальной маршрутке, пущенной в городе для женщин.

Но мне было слишком страшно ехать в Чэплтаун одной. Несколько дней спустя мы сидели в комнате Шэрон и готовились пойти в город, чтобы купить последний сингл «Бумтаун рэтс»[29], который я потом переписала бы на пленку. Она сидела за туалетным столиком, когда я положила перед ней недавнее уведомление полиции. Оно было распечатано на листках и содержало фотографии всех одиннадцати жертв. Я надеялась, что оно напомнит ей, зачем мы начали составлять список.

«НЕКОТОРЫЕ БЫЛИ УВАЖАЕМЫМИ ГРАЖДАНАМИ, – было написано заглавными буквами. – НИ ОДНА НЕ ЗАСЛУЖИЛА ТАКИХ МУЧЕНИЙ».

Такой реакции я от нее не ожидала.

– Как они смеют?! – воскликнула Шэрон, в ярости потрясая руками.

– Ой, я… в каком смысле? – озадаченно спросила я. Кто эти «они»?

– Они подают это так, будто какие-то из них лучше остальных, – сказала она, указывая на текст. Я переводила взгляд с уведомления на нее и обратно. – Такое впечатление, будто они смотрят на все свысока. Как будто они недостаточно хороши. А ведь они даже не знают их… – Шэрон вздохнула, и ее дыхание приподняло листок и передвинуло его по столику.

Я замерла в надежде, что все это означает, что она сдается и едет в Лидс. Она молчала, кипя яростью, пока не сказала:

– Ладно. Поехали в Чэплтаун.

В нашем городе мы знали все закоулки, Лидс же был совершенно другим, и нам пришлось выяснять, как там ориентироваться. В конечном итоге именно Шэрон решила проблему. В то субботнее утро она зашла ко мне и сказала:

– Принеси блокнот. У меня есть идея, как получше узнать Чэплтаун, да и миссис Эндрюс заодно проведаем.

В восторге от того, что Шэрон берет на себя руководство, я подхватила блокнот, и мы молча пошли к библиотеке. На лице Шэрон отражалась мрачная решимость, в полной мере соответствующая унылой, серой, дождливой погоде, а я не хотела говорить ничего, что могло бы расстроить ее или заставить передумать. Мы направились прямиком к миссис Эндрюс за стойкой. День явно был хорошим, если судить по широкой улыбке, которой она встретила нас.

– В школе мы делаем доклад о местных городах, – выпалила Шэрон, – и нам достался Лидс, поэтому нам надо узнать о нем как можно больше, в том числе взглянуть на карты.

Знакомая с нашими пытливыми умами, миссис Эндрюс направила Шэрон в справочный раздел, а я осталась у стойки, потрясенная историей, которую она придумала, и тем, как безупречно она ее выдала. Сейчас я испытываю некоторый стыд, понимая, как часто я ее недооценивала. Мы ушли из библиотеки, вооруженные кратким справочником по Лидсу.

Мы договорились никому не рассказывать о том, что собираемся в Лидс и тем более в Чэплтаун. В последнее время проблем дома поубавилось, и я не хотела создавать новые. Это домашнее спокойствие было порождено отсутствием. Мама бо́льшую часть времени проводила в своей комнате, папа еще больше времени проводил в пабе, а тетя Джин – на работе.

Шэрон сказала родителям, что целый день будет у меня, а я сказала тете Джин, что буду у Шэрон. Мы скрестили пальцы, надеясь, что возросшее любопытство относительно нашего местонахождения не заставит их проверить эти истории.

Мы выбрали для путешествия субботу, и я проснулась в четыре утра, как в те дни, когда мы уезжали в отпуск. Папа всегда заставлял нас вставать до рассвета, чтобы успеть до пробок, но я все равно от волнения просыпалась раньше назначенного часа и, когда мама заходила будить меня, напевая «О, как мне нравится быть у моря», начинала петь вместе с ней.

В это утро волнение смешивалось со страхом. На дворе стоял октябрь, и осень уже принялась кусаться. Утро было холодным и сырым, и нам впервые за этот год понадобились куртки и шарфы. Наше дыхание вырывалось изо рта клубочками пара, поэтому, идя к автобусной станции, мы притворялись, будто курим, как те женщины на заднем фоне репортажей о Потрошителе в Чэплтауне, и готовились слиться с толпой.

На автобусной станции царило оживление, и мы свободно передвигались по территории, оставаясь незамеченными. Люди терпеливо стояли в очередях под навесами; многие несли большие баулы с покупками из близлежащего крытого рынка или катили за собой сумки на колесиках, накрытые клетчатыми чехлами, такими же, как у тети Джин. Единственным ярким пятном были красные двухэтажные автобусы, выстроившиеся в ряд у тротуара.

Я первой получила билет и поднялась на верхний этаж автобуса, наше любимое место, – правда, если не считать того, что там всегда стоял сильный запах табака от курильщиков, сидевших там же, и этот запах оседал на нашей одежде. Шэрон пришла чуть позже, и когда она села, я заметила, что огонь в ее глазах поблек.

– Ты в порядке? – спросила я с дрожью в голосе, страшась ответа.

Отвечая, Шэрон смотрела в окно.

– Я просто не уверена, что мы поступаем правильно, – сказала она так тихо, что мне пришлось придвинуться к ней.

– Что? Ты о поездке в Чэплтаун?

– Да. Но и не только. Я имею в виду список. Все это. Мы ищем Потрошителя или?..

Говоря это, Шэрон повернулась и посмотрела мне в глаза. Мне хотелось остановить ее, обсудить ее, список, школу, блеск для губ или что-нибудь в этом роде – то есть помешать ее словам впиваться в меня, как иголки. Ощущение было такое, будто этим высказыванием Шэрон нарушает одно из неписаных правил нашей дружбы, подвергает их сомнению, оспаривает их. Такого между нами никогда не было, и я не была к этому готова.

– Я просто беспокоюсь о том, что и зачем мы будем там делать, – сказала она. – Все это… даже не знаю… как игра. А это не игра – то, что случилось с теми женщинами. Совсем не игра.

От ужаса я онемела. А для меня это игра? Мне так не казалось. Я начала возражать, но Шэрон подняла руку.

– Послушай, я здесь, и мы едем; просто я хочу быть уверена, что это правильно. В смысле, что мы поступаем правильно.

– Ладно, – прошептала я.

Шэрон опять повернулась к окну, а я сидела и молчала, пытаясь игнорировать неловкость, что бурлила во мне. Что, если она больше не хочет заниматься списком? Какой станет наша дружба, если у нас не будет списка? Я покосилась на Шэрон. Она так сильно изменилась, стала спокойнее, более сдержанной, что ли… А я изменилась? Если что и изменилось, так это моя кожа, которая стала тоньше по мере того, как я вытягивалась; да и происходящее, кажется, стало затрагивать меня больше, чем ее. Если я сдамся и откажусь от того, что связывает нас вместе, что удержит ее рядом со мной? И что я буду делать без этого?

Когда наш второй автобус наконец-то добрался до Чэплтауна, было чуть за полдень. Пока мы стояли в очереди и медленно продвигались на выход, мое возбуждение усиливалось с каждым шагом. А когда мы спустились по лесенке на тротуар, это чувство сменилось разочарованием, как когда лимонад оказывается выдохшимся, и я едва громко не рассмеялась.

Не знаю, что я ожидала увидеть, но улицы вокруг нас выглядели такими же, как до́ма. Ряды коричневых и серых таунхаусов, дети, играющие в футбол на проезжей части, белье, развешанное на веревках, которые, насколько хватало глаз, были натянуты поперек глухих переулков. Только звуки были другими. В воздухе висел непрекращающийся гул дорожного движения, из находившегося неподалеку центра города доносились слабые звон и дребезжание. Ничего страшного во всем этом не было.

Мы решили пройти до парка, съесть там обед, который захватили с собой, и подумать о том, что делать дальше. Я испытывала отчаянную потребность в том, чтобы наше путешествие не оказалось бесполезным, поэтому за вдохновением обратилась к своему блокноту; я перелистывала страницы, когда у меня перехватило дыхание.

– Ты заметила, как называется этот парк? Что это Раундхей?

Я возбужденно огляделась по сторонам. На двух жертв Потрошителя напали именно в Раундхей-парке. Просто посидеть там было бы более чем достаточно, чтобы мы не жалели о нашей поездке. Шэрон передернуло, и я почувствовала ее отвращение; укол стыда заставил меня сдержать возбуждение. Неужели это действительно так важно для меня, что я прихожу в восторг, находясь в том же парке, где чудовище нападало на женщин? Может, Шэрон права?

С помощью карты мы определили свое местоположение, и я поняла, что парк Раундхей чуть дальше, а мы сидим на игровых полях имени принца Филиппа, зеленой зоне гораздо меньшего размера. Шэрон явно испытала облегчение. Уже позже, когда все случилось, я выяснила, что именно на этих полях было найдено тело первой жертвы Потрошителя, двадцативосьмилетней Вильмы Макканн, матери четверых детей. Ее ударили молотком, а потом нанесли пятнадцать колющих ударов. Ничто в этой маленькой зоне отдыха не говорило о тех ужасных событиях.

Блокнот и справочник навели на идею. В Чэплтауне был паб под названием «Веселый», возле которого Потрошитель знакомился с некоторыми своими жертвами. Паб находился не очень далеко, и я решила, что нам обязательно нужно взглянуть на него. Я видела, что энтузиазм Шэрон все больше угасает, и всю дорогу не замолкая несла какую-то чушь и при этом прикидывала, что мы будем делать, если увидим Потрошителя.

Вторая половина дня была пасмурной, и пока мы шли, Чэплтаун наконец-то приобрел тот самый оттенок, который я и ожидала. Небо полностью затянуло темными тучами, а лица людей, мимо которых мы проходили, стали, на наш взгляд, жестче, более отстраненными и подозрительными.

Мы прошли мимо автобусной остановки, и я уже была готова предложить вернуться домой, когда поняла, что мужчина, который, как я думала, изучает расписание, на самом деле мочится на бетонный столб. Мы прижались друг к другу, а тем временем пейзаж, окрашенный в оттенки сепии, превратился в черно-белый. Паб, до которого мы наконец-то дошли, располагался в унылом здании из красного кирпича постройки шестидесятых со словом «ВЕСЕЛЫЙ» на фасаде, оранжево-красные буквы напоминали выцветшую кровь из телесериала «Дом ужасов Хаммера». Мало что тут говорило о веселье.

Эмили Джексон и Айрин Ричардсон в день убийства обе были здесь. В газетах их называли «проститутками, которые промышляли в этом районе». Мое понимание слова «проститутка» расширилось, и я знала, что они продавали сексуальные услуги. Я еще не поняла, следует мне бояться их или нет и что думать о мужчинах, которые покупали у них этот самый секс.

Время открытия паба еще не пришло, но двое мужчин сидели на приступке снаружи и пили из зелено-коричневых банок, целая коллекция которых уже собралась в полосатых сумках-майках, раскрашенных под леденцы.

– Присоединитесь? – с насмешливой вежливостью спросил один из них, тощий и бледный, с прыщавой кожей; на вид ему было около двадцати, и один его глаз смотрел в сторону.

– Мы кое-кого ждем, – сказала Шэрон голосом прилежной ученицы, но чуть громче и визгливее, чем обычно. Только я смогла различить нервозность за этим тоном. Нас научили быть вежливыми.

– Сейчас польет. Нам пора двигаться, – сказал мужчина. – Да и вам, наверное, тоже.

Он посмотрел на пасмурное небо, и я последовала его примеру, отмечая, что он прав насчет дождя. Другой мужчина просто таращился на нас не мигая. Он закурил и медленно выдохнул клуб дыма в нашу сторону. Я ощутила его резкий привкус и закашлялась. Я внимательнее пригляделась к нему. Он был старше первого, его редеющие волосы песочного цвета были зачесаны набок, чтобы прикрыть лысину. Когда он заметил, что я его рассматриваю, на его лице появилась ленивая улыбка, и я увидела, что у него не хватает переднего зуба. Я отшатнулась.

Особенности его внешности были совсем не те, что у Потрошителя, но это не имело значения. Все внутри меня кричало о том, что мы в опасности, и я схватила Шэрон за руку и крепко сжала ее. Она ответила на пожатие. Я огляделась. Улицы вдруг оказались пустыми, ни одного прохожего.

Отдаленный раскат грома заставил меня подпрыгнуть и отвлек нас на мгновение, и в этот момент тот, что помладше, вскочил и стал наступать на нас; его взгляд был прикован к Шэрон. Я застыла как вкопанная, а Шэрон дернула меня за руку.

– Надо бежать, – сказала она тихим и напряженным голосом.

Когда я пришла в себя и собралась бежать, он в два шага настиг нас и схватил меня за руку. Шэрон, тянувшая меня в другую сторону, закричала «Отпусти! Отпусти!» Мы обе упирались изо всех сил, пытаясь высвободить мою руку. Я посмотрела ему в лицо. Улыбки на нем не было.

– Эй!

Голос раздался из-за «Веселого», и в проулке между зданиями появилась женщина.

– Рон Эйнсворт, оставь девочек в покое!

Он тут же выпустил мою руку и пожал плечами; на его лице снова появилась улыбка, словно он смеялся над серьезностью того, что собирался сделать.

– Все нормально, Мэгс. Не кипятись. Мы просто хотели, чтобы они не замерзли и не промокли.

– Не сомневаюсь, – сказала женщина, подходя к нам и прогоняя его. – Пошли со мной.

Она взяла нас за руки и припустила по Раундхей-роуд с такой скоростью, что мы едва поспевали за ней. Когда «Веселый» скрылся из виду, она остановилась, присела на корточки и пристально посмотрела на нас. Я ощутила исходящий от нее запах сигарет и жвачки.

– О чем вы думаете, черт побери? Что вы тут делаете?

Мы обе уставились на нее.

– Вы не только полные дуры, вы еще и немые, да?

Она выпрямилась и покачала головой, доставая сигарету из кармана пальто. На ней было нейлоновое коротенькое платьице с рисунком из зеленых завитушек и сапоги до колен, а между платьем и сапогами виднелись пухлые бедра, покрасневшие от холода.

– Вы проститутка?

Вырвавший у Шэрон вопрос так сильно шокировал меня, что я снова потеряла дар речи, но женщина откинула голову и рассмеялась; ее смех был сочным, гортанным. Я была зачарована. Образ проститутки у меня в голове складывался по фотографиям жертв Потрошителя и дополнялся моим живым воображением. Я представляла их либо этакими сиренами, крашеными блондинками с красными губами, либо забитыми, неухоженными, изможденными тетками. Эта не была ни сиреной, ни теткой.

– Откуда вы, барышни, знаете это слово? Ты похожа на тихоню, – сказала она, продолжая разглядывать Шэрон. – В общем, это не твое дело, но да, я проститутка. И ты ею станешь, если будешь ошиваться здесь. А теперь брысь домой.

Все это было сказано без улыбки и закончено властным кивком в сторону улицы, что означало, что нам надо уходить. Именно этот момент и выбрало небо, чтобы низвергнуть водопад. На тротуар стали шлепаться огромные капли холодного, тяжелого дождя, и я увидела, как женщина закатила глаза и пробормотала себе под нос:

– Чтоб его… – А потом обратилась к нам: – Пошли со мной.

Мы поспешили за ней, а она подняла полу пальто над головой, быстро зашагала по улице и остановилась под бело-красным навесом у маленького магазинчика. Рядом была телефонная будка, обклеенная карточками со стройными силуэтами и предложением «персонального обслуживания».

– Ждите здесь, – скомандовала она, зашла в будку, достала из сумочки кошелек и огляделась по сторонам, прежде чем открыть его. Мы покорно стояли под навесом, слишком напуганные, чтобы ослушаться, и дрожали. Закончив разговор, она завела нас в магазин; мужчина, стоявший за прилавком, кивнул ей и потянулся к полке позади него за сигаретами.

– Возьму еще вот это, – сказала она, беря пакетик леденцов «Опаловые фрукты» и протягивая нам. – Это чтобы вы помолчали в ближайшие десять минут.

– Спасибо, – хором пробормотали мы, боясь сказать что-нибудь такое, что заставит ее снова обругать нас. Мы вышли из магазина, втроем опять встали под навес и стали смотреть, как дождь заливает город. Мимо нас проезжали машины, окатывая нас веером брызг и иногда гудя. Один мужчина крикнул: «Мэгз, у тебя недельная акция три по цене двух?» и расхохотался, когда она показала ему фигу.

Я внимательно оглядывала улицу, надеясь увидеть Потрошителя, и тут заметила знакомое лицо. Я не сразу сообразила, кто это. Меня ввела в заблуждение его одежда – сочетание кожаной куртки и джинсов. Он выглядел моложе, моднее. Я уже собиралась схватить Шэрон за руку и указать на него, когда он направился к магазину с заколоченными витринами и надписью «Частный магазин»[30] на досках. Возможно, все дело было в том, что я увидела его вне безопасности и святости, что сулила церковь, однако это точно был наш викарий, мистер Спенсер. Вполне вероятно, не такой уж он и праведник…

Прежде чем я успела рассказать об этом Шэрон, перед нами остановилась полицейская машина, и мою грудь, словно кулаком, стиснул страх. Водитель опустил пассажирское стекло, и Мэгз, наклонившись к окну, заговорила с ним.

– Мэгги, всё в порядке? – спросил он. – Они в порядке? Ты выяснила их имена? Откуда они?

– Я не стукачка, черт побери, – сказала она. – Это твоя работа. А мне пора на свою.

Полицейский вздохнул и покачал головой.

– Ты с ума сошла. Я уже говорил тебе, что здесь опасно, пока мы его не поймаем.

– Ты сам будешь оплачивать мои счета? – Она помолчала, а полицейский опустил глаза. – Так я и думала… – Выпрямившись, жестом велела нам забираться в машину. – Он позаботится о том, чтобы вы добрались до дома. И чтобы я больше вас здесь не видела, – сказала она, когда мы сели на заднее сиденье, и, не оглядываясь, пошла по заливаемой дождем улице.

Когда машина отъехала от тротуара, нас, словно громом, поразила чудовищность той ситуации, в которой мы оказалась, и я разрыдалась, а потом за мной последовала и Шэрон.

– Ну-ну, – сказал полицейский. – В этом надобности нет. Большие отважные девочки не должны плакать. Я констебль Блейкс. Было бы хорошо, если б вы назвали мне свои фамилии и сообщили, откуда вы. С этого мы и начнем.

К тому моменту, когда мы доехали до полицейского участка, Шэрон успела изложить констеблю Блейксу нашу уже опробованную историю о том, что мы решили взглянуть на Лидс для нашего «школьного проекта», потом заблудились и добрели до Чэплтауна. Она заверила его в том, что никто о нас не беспокоится, так как дома нас ждут только к вечеру. Я сидела и молчала, страшась того, что он ей не поверит, однако ее уверенность, кажется, расположила его к ней, и я была в восторге.

По прибытии в участок констебль велел нам сесть на неудобные пластмассовые стулья, и мы отвлекались от размышлений о своей судьбе тем, что наблюдали за всеми, кто проходил мимо, и гадали, почему все эти люди оказались здесь. Несмотря на драматические события дня и подспудный страх перед грозящими нам проблемами, чувствовалось, что мы снова вместе.

Наконец констебль Блейкс вернулся, но не один, а вместе с высоким, эффектным мужчиной с темными волосами и в черной кожаной куртке. Во мне промелькнул слабый проблеск узнавания, когда констебль Блейкс сказал:

– Это детектив-сержант Листер. Он живет на пути к вам, так что вы отправитесь домой с особым полицейским эскортом.

По дороге домой Шэрон заново рассказала историю со школьным проектом и нашими блужданиями по Лидсу, приведшими нас в Чэплтаун. На этот раз история была воспринята не беспрекословно. Детектив-сержант Листер задавал все больше вопросов, и в конечном итоге мне пришлось пихнуть Шэрон, чтобы она перестала нагромождать на нас проблемы, из которых нам никогда не удастся выпутаться. Я сидела и молчала до тех пор, пока он не сказал:

– Я собираюсь побеседовать с вашими родителями.

Мне стало плохо. В последний раз, когда у меня были неприятности, я очень долго не могла смотреть в глаза маме и папе. Не из-за наказания, а из-за упрека, брошенного мне тетей Джин. «У них и без тебя забот полон рот», – сказала она тогда мне. Но то было мое опоздание в школу из-за охоты на русского шпиона, преступление гораздо меньшее, чем нынешнее. Гнев тети Джин меня не пугал, я давно научилась противостоять ему, а вот проступок такого масштаба, вероятно, грозил мне концом свободы. В глубине души сидело опасение, что все это может привести к разделению нас с Шэрон. И я не могла с уверенностью утверждать, что она будет сопротивляться.

– Детектив Лестер, прошу вас, пожалуйста. Моя мама болеет, и если она узнает об этом, ей станет хуже, я это точно знаю. Мы хорошие девочки, честное слово. Мы больше так не будем, обещаю. Клянусь нашими жизнями. – Я так торопилась сказать все это, что слова наталкивались друг на друга. Шэрон энергично кивала, и мы обе с мольбой смотрели на него в зеркало заднего вида.

– Я подумаю над этим, – сказал он и включил радио. Когда из динамиков полился сладкий, как мед, голос Карен Карпентер в песне «Дождливые дни и понедельники», моя голова свесилась, и я заснула у Шэрон на плече.

– Давай, просыпайся.

Проснувшись, но не отойдя ото сна, я осознала, что Шэрон рядом со мной нет. Я встрепенулась, села прямо и увидела, что детектив-сержант Листер стоит возле открытой дверцы.

– Я уже завез ее домой, – сказал он, – и получил обещание, что больше она таких идиотских поступков не совершит. Я могу получить такое же обещание от тебя?

Я кивнула.

– Я ничего не буду говорить твоим маме и папе, хотя это и вопреки здравому смыслу. Но только в этот раз. – Он улыбнулся мне впервые за все время, и чувство узнавания усилилось. – Всё, иди.

Я выпрыгнула из машины, и сержант уехал, оставив меня стоять на тротуаре; я испытывала такое сильное облегчение, что едва не падала в обморок. Достала ключ, висевший на шнурке у меня на шее, и открыла входную дверь.

Сейчас тишина в доме меня порадовала. Она давала мне шанс успокоиться и избавиться от дрожи, сотрясавшей все тело. Я стояла у двери и гадала, правильно ли то, что мы делаем? Не заставила ли я нас зайти слишком далеко? Включив телевизор, увидела интервью с мамой Барбары Лич. На нее, измученную и убитую горем, тяжело было смотреть. Что случилось бы, если б тем мужчинам в Чэплтауне не помешали? В телевизоре была бы моя мама, горюющая из-за моей смерти? Это то, чего я на самом деле хочу?

Словно подстегнутая этой мыслью и неким внутренним механизмом, я прошла на кухню, приготовила чашку крепкого чая с одним кусочком сахара, бережно отнесла ее наверх и поставила у двери в спальню мамы и папы.

– Мам, – сказала я, и почему-то это слово прозвучало для меня незнакомо. Обычно я оставляла чай у двери, стучалась и уходила. – Я тут принесла тебе чай.

Потом я прошла в свою комнату и закрыла дверь.

Она настороженно ждала девочек, которые должны были прийти, чтобы вернуть одолженный справочник, и намеревалась юркнуть за стойку или скрыться в глубинах библиотеки, если они появятся, однако, к ее облегчению, они так и не пришли.

Ходить на работу с синяками и фингалами под глазами было неприятно и неловко, но со взрослыми уходить от вопросов было проще. Коллеги мельком бросали взгляды на ее травмы, которые она тщательно прикрывала, и фокусировали их на чем-то другом, пока шла беседа, а потом спешили уйти. Казалось, они покупались на любую историю, что она придумывала, и сочувственно кивали, стараясь избегать вопросов, которые вынудили бы их вмешаться. Несмотря на все разговоры об общинности и «заботе о своих», когда дело доходит до этой самой заботы, понятие «свои» сильно сужается, думала Хелен.

Не меняло ситуации и то, что Гэри очаровывал практически всех, с кем общался. Хелен все понимала. Когда-то она была такой же. Она тогда по уши влюбилась в красивого, обаятельного мужчину, который обращался с ней «как с принцессой» – он сам так говорил, когда они только начали встречаться. На нее впервые обратил внимание кто-то из внешнего мира, и Хелен расцвела под его взглядами. Она не увидела, каков он на самом деле, пока они не поженились, но тогда уже было поздно. Такие женщины, как она, не уходят от таких мужчин, как он. Это не принято. Надо смириться и заткнуться.

С детьми по-другому. Они внимательно разглядывают. И задают вопросы. И смотрят вопросительно, когда она отвечает, как будто могут выудить правду из ее объяснений. В прошлый раз Хелен видела озабоченное выражение на лицах тех двух девочек. Они были в начале периода усвоения условностей мира женщин: когда можно о чем-то говорить, а когда нужно молчать. Еще год-два, и они выучат правила и вопросы задавать не будут, однако она знала, что если б они увидели ее лицо и шею в тот день, то обязательно заметили бы, что синяков стало больше, спросили бы, что случилось, и не приняли бы в качестве ответа «Это была глупая оплошность». Так что лучше прятаться.

Среди взрослых только Омар, в отличие от других, не следовал строгим правилам. Он именно так и поступил в тот день в магазине – правда, не спросил напрямик, что случилось, но смотрел на нее с таким искренним состраданием, что ей захотелось тут же все ему рассказать. В те дни Хелен избегала походов в магазин, даже несмотря на то что у них закончилось молоко, и сейчас, приближаясь к магазину, она прикидывала, что хуже: снова увидеть это выражение на его лице или прийти домой без молока и отвечать за последствия.

Ее шаг замедлился, когда она подошла к углу, сердце учащенно забилось. Может, в магазине будет много народа и он ее не заметит или хотя бы не станет приглядываться… Хелен остановилась на противоположной стороне улицы и подалась вперед, пытаясь рассмотреть через окна, сколько там народу. Она была так сосредоточена, что, когда рядом с ней кашлянул мужчина, едва не завопила от испуга.

Это был всего лишь Брайан.

– Господи, как же ты напугал меня! – воскликнула Хелен, поворачиваясь к нему и прижимая руку к груди, чтобы унять сердцебиение.

– Извини, – сказал он, глядя на свои ноги.

Хелен не смогла определить, откуда он пришел. Она не слышала шагов, а он стоял как вкопанный, словно всегда был здесь, а подошла именно она. Она уже собиралась спросить у него, когда услышала, как в магазине звякнул колокольчик, и, повернувшись, увидела выходящую оттуда Валери с двумя сумками, которыми та махнула в сторону Брайана. Он пробормотал что-то неразборчивое и поспешил через дорогу на помощь маме. Избавившись от сумок, Валери помахала ей.

– Привет, дорогая, – сказала она. – Не могу задерживаться.

Хелен едва не разрыдалась от облегчения. Дождавшись, когда выровняется дыхание, она развернулась и пошла в обратную сторону. В магазин зайти так и не смогла. Даже мысли о его добром взгляде вызывали у нее комок в горле, и от этого пятна на шее – спрятанные под джемпером с высоким воротом следы от пальцев, когда Гэри пытался душить ее прошлой ночью, – начинали пульсировать.

– Мы занимаемся этим последний год, – сказала Шэрон тихим голосом. – Помни об этом. Мы договорились. Мы уже слишком взрослые для этого.

Мы сидели рядышком на низеньких деревянных стульчиках, предназначенных для детей младше нас, в пыльной комнате с высокими потолками в задней части старинной церкви.

– Я помню, – сказала я, очень надеясь, что не последний год. После Чэплтауна меня не покидало желание крепко держаться за ритуалы нашего детства. Я не знала, готова ли войти в мир в качестве взрослой, и одним из таких ритуалов было участие в церковном лагере, где мы собирались на октябрьских каникулах после первой половины семестра. Лагерь предполагал игры и пение, и бога в этом было меньше, чем в воскресной школе; а в этом году даже планировалось в конце каникул поставить спектакль, чтобы отметить День всех святых.

После Чэплтауна между нами возникла неловкость. Создавалось впечатление, что мы разучивали новый танец и ни одна из нас не знала шагов. Шэрон стала пассивной, а я – более оживленной, как бы в компенсацию. Я пристально посмотрела на нее, она же опустила глаза, и ее щеки, бледные в октябрьских сумерках, стал заливать румянец, будто кто-то включил подогрев. Выглядела она смущенной, словно оказалась не на своем месте. Я же, напротив, наслаждалась комфортом в знакомой обстановке и радовалась, что не надо притворяться взрослой.

– Что насчет мистера Спенсера? – спросила я, рассчитывая тем самым подстегнуть ее интерес на предстоящую неделю.

– А что насчет него? – Она, хмурясь, посмотрела на меня.

– Ой, я забыла рассказать, что видела его… Когда мы ездили в Чэплтаун. Он заходил в магазин с заколоченными витринами. – Я помолчала, давая ей возможность осмыслить информацию. – Думаю, странно, что мистер Спенсер был в Чэплтауне, если учесть, что он постоянно предупреждает всех не ездить туда. А тебе это странным не кажется?

Шэрон прищурилась. Я видела, что завладела ее вниманием.

– Как бы то ни было, эта неделя – идеальное время понаблюдать за ним, – беззаботно произнесла я, делая вид, что мне все равно.

– Знаю, мы не обсуждали то, что случилось… ну, в Чэплтауне, – сказала Шэрон. – Но, думаю, обсудить надо. А ты?

– Конечно, – сказала я. Имея в виду: «Нет, совсем не надо». – И обсудим. Только давай сначала используем эту неделю. Последить за мистером Спенсером не будет лишним, правда? Да и проблемами нам это не грозит. Мы же в церкви.

Шэрон покачала головой и собиралась что-то сказать, когда дверь со скрипом открылась, и в комнату прошел мистер Спенсер; его шаг был упругим, а улыбка широкой.

– Доброе утро, дети.

– Доброе утро, мистер Спенсер, – ответила я вместе со всеми, Шэрон же рядом со мной промолчала. Викарий начал что-то писать на доске, а я огляделась, проверяя, кто еще пришел, и кивнула Стивену Кроутеру. И тут у меня возник вопрос.

– А почему мистер Башир и Иштиак не пришли в церковь? – прошептала я Шэрон. Мне казалось глупостью пропускать целую неделю веселого времяпрепровождения.

– Не дури, – сказала она. – Они же мусульмане.

Я кивнула, словно понимала, о чем она говорит, и продолжила оглядываться. Половина комнаты хотела «Давида и Голиафа», потому что, вероятно, это давало возможность самозабвенно поиграть в драку; другая половина, более добрая, ратовала за «Доброго самаритянина». Я шепнула Шэрон, что ей надо поднять руку и, чтобы выяснить, какова будет реакция мистера Спенсера, спросить, можем ли мы сыграть проститутку, которая омывала ноги Иисусу. Ее глаза ожили впервые за все утро. Мы усмехнулись друг другу, и она подняла руку.

Я торжествующе наблюдала, как мистер Спенсер поежился.

– Видишь, – сказала я Шэрон, улыбаясь.

Тут подал голос кто-то еще:

– Что такое проститутка?

Мне показалось, что вопрос обладает бесконечной способностью ставить взрослых в неловкое положение, в частности мистера Спенсера. Мы с Шэрон с трудом удержались от смеха.

Лицо мистера Спенсера, обычно такое уверенное, покраснело, на лбу заблестели капельки пота, несмотря на октябрьский холод в неотапливаемом здании. Заикаясь, он попытался сменить тему, и я пригляделась к нему внимательнее. Высокий, с выразительными темными глазами, крупными чертами и кустистыми, похожими на гусениц бровями, которые, казалось, жили собственной жизнью. А еще он недавно сбрил эффектные усы.

Его точно надо было внести в список.

В конечном итоге мы остановились на «Добром самаритянине» в качестве спектакля для выходных. Мистер Спенсер объявил перерыв и вышел из комнаты; я уже собиралась рассказать Шэрон о его недавно сбритых усах, но тут мы оказались втянуты в шумные салочки, и даже Шэрон сбросила с себя образ взрослости и стала с топотом носиться по истертому полу, отскакивая и уворачиваясь от ведущего.

Дверь распахнулась, и в комнату заглянула миссис Спенсер. Ее глаза метали молнии.

– Здесь… поклоняются… Господу! – заорала она, и мы замерли как вкопанные.

Миссис Спенсер состояла сплошь из чопорности и шипов, в противовес своему мужу, обладавшему легким характером. Я часто задавалась вопросом, как случилось, что они поженились, – ведь они такие разные; но потом вспоминала, что мы с Шэрон тоже разные. Может, и их это сблизило.

Она огляделась, вероятно в поисках мистера Спенсера.

– Так, быстро по своим местам, пока я…

Миссис Спенсер повернулась и увидела, что позади нее стоит мистер Спенсер; тогда она закрыла дверь, оставив узкую щелочку, в которую проникал серебристый свет. Расставляя стулья полукругом, мы слышали, как эти двое ожесточенно перешептываются.

Когда мистер Спенсер вошел в комнату, все мы уже сидели, готовые выслушивать упреки, однако он, казалось, был настроен более жизнерадостно, чем обычно, и мы расслабились, а он принялся пересказывать притчу о добром самаритянине и при этом так бурно жестикулировал, что даже опрокинул стопку Библий, лежавших на столе рядом.

– Ой, – хихикнул он, а одна девочка бросилась поднимать книги.

Обедали мы в маленьком здании по соседству, в похожем на бытовку общественном центре, который использовался для проведения церковных мероприятий и распродаж, а также для празднования дней рождения, свадеб, юбилеев и проводов на пенсию всех жителей близлежащих улиц. Внутри стояло несколько длинных столов с лавками, как в школьной столовой. Один из них, у стены, был накрыт и заставлен пластиковыми стаканчиками с оранжадом. Мы с Шэрон принесли с собой завернутые в фольгу теплые сэндвичи из консервированного мяса, приготовленные еще утром Руби, и пакет чипсов, который мы купили по дороге у мистера Башира и собирались съесть на двоих. Пока я расплачивалась в магазине, Шэрон заглянула в жилую часть дома, чтобы поздороваться с Иштиаком, а потом сообщила, что он в задней комнате делает домашку.

Я прошла к лавке, стоявшей в стороне, чтобы сесть подальше от остальных и обсудить добавление мистера Спенсера в наш список, – и тут заметила знакомое лицо. Он сидел рядом с ребятами постарше, теми, кто был членами молодежного клуба, в который нам предстояло вступить, когда мы станем подростками[31].

Я пихнула Шэрон и восторженно прошептала:

– Смотри, это Пол Уэр.

– А чего ты покраснела? – спросила она с понимающей улыбкой.

Мы никогда об этом не говорили, но Шэрон отлично знала, почему я покраснела.

Он сидел в одиночестве с книгой в руке, и челка закрывала его глаза. У меня возникло ощущение, что на самом деле он не читает. Будучи такого же внушительного роста, как отец, Пол унаследовал от матери изящные, хрупкие черты, и это являло собой поразительное сочетание.

– Как ты думаешь, где они сейчас живут? – громко спросила я. – Вряд ли они живут с ее новым приятелем, ведь так? Это же недопустимо. – Я часто путала моральные устои, предписанные церковью, с законом, а истории из Библии и правила христианской веры воспринимала буквально.

– Итак, моя группа, пора возвращаться в церковь, – объявил мистер Спенсер, прежде чем Шэрон успела ответить. Я увидела, как Пол медленно встал и поплелся вслед за остальными, как всегда опустив глаза долу.

Во второй половине дня мистер Спенсер был уже не так энергичен и разделил нас на две группы, чтобы мы прочитали сцены из «Доброго самаритянина», а сам сидел в стороне с кружкой в руке. Я заметила, что он клюет носом, и один раз кружка едва не выпала из его руки на пол, но мистер Спенсер резко проснулся и огляделся, проверяя, видел ли его кто-нибудь.

Ближе к вечеру он объявил, что прослушивания для участия в спектакле состоятся на следующий день и что нам нужно прийти подготовленными и «петь и играть от всего детского сердечка»; эти слова он сопроводил драматическим взмахом руки, от которого Библии едва не упали снова. Список был позабыт, когда я во время заключительной молитвы зажмурилась и просила Господа о том, чтобы мне дали главную роль.

– Какую роль ты хочешь? – спросила я у Шэрон по дороге домой. – Спорим, ты получишь доброго самаритянина.

Ее передернуло.

– Не хочу я эту роль. Тебе это нравится, а мне нет.

– Что нравится?

– Играть роли и изображать из себя кого-то, – сказала она.

Я была потрясена иронией судьбы: хотя природа распорядилась, чтобы Шэрон была в центре внимания, ей это не нравилось; мне же отчаянно не хватало этого самого внимания. Однако в глубине души я была рада тому, что она не будет участвовать в прослушивании. Это означало, что одним соперником меньше.

Вечер я провела в своей комнате, разучивая песню, пока папа не постучал в дверь и не сказал:

– Хватит, солнышко. Твоя мама в постели, а мы с тетей Джин… в общем… мы устали слушать одно и то же. – Он рассмеялся и взъерошил мне волосы, показывая, что не сердится на меня. – Я уйду ненадолго. Не засиживайся допоздна.

Еще не закрыв дверь, папа обернулся и слегка склонил голову набок.

– У тебя мамин голос, – сказал он так тихо, что я едва расслышала.

Я наконец легла в кровать, но заснуть не смогла, нервничая из-за завтрашнего прослушивания. И тут вдруг всплыло одно воспоминание о маме. Как она, когда ко мне по какой-то причине не шел сон, гладила меня по голове и напевала ту самую песню, которую кто-то насвистывал на фабрике, – «Ты мое солнышко». Я, как в одеяло, завернулась в слова папы и стала тихо напевать себе, пока не заснула.

На следующее утро я подумала, что ошиблась, когда Руби открыла входную дверь и сказала, что Шэрон уже ушла, – я-то планировала попрактиковаться на ней, однако не помнила, чтобы она говорила, что ее не будет дома. В церкви ее тоже не оказалось, но все мои беспокойства по этому поводу позабылись, когда началось прослушивание. Как всегда, меня вознаградили ролью рассказчика – в этой роли меня хотя бы будут слышать, если не видеть.

Утро я провела весело, изучая текст и песни, которые мы все будем петь, поэтому не скучала по Шэрон и практически не обращала внимания на мистера Спенсера. Но когда она не объявилась и в середине дня, во время перерыва на обед, я решила поискать ее. Первым делом отправилась к мистеру Баширу, чтобы выяснить, не заходила ли она к Иштиаку, отказавшись идти на прослушивание. Я выбрала путь по задворкам, через мрачные закоулки, и шла, тихо повторяя текст, а из моего рта вылетали клубочки пара. Недалеко от магазина я услышала звонкое хихиканье, похожее на звук водопада. И сразу поняла, что это Шэрон.

Я выглянула из-за кустов, высаженных вдоль переулка, и увидела, как Шэрон и Иштиак вышли из магазина и вместе пошли по улице. Иштиак посмотрел по сторонам, убедился, что на улице никого нет, и взял ее за руку. У меня по рукам пробежали мурашки, но не от холода; я, не отрывая взгляда от Шэрон и Иштиака, встряхнула руками, стараясь избавиться от этого ощущения.

Они были полностью поглощены друг другом. Я в жизни не видела, чтобы Иштиак так много говорил, при этом его глаза оживленно блестели, Шэрон же кивала и улыбалась и не отрываясь смотрела на него. Она была красива и вся сияла. Когда она в очередной раз откинула голову и рассмеялась, я отступила обратно в переулок, чтобы они не заметили меня, и выглянула только тогда, когда они были далеко.

Наблюдая за тем, как хвост Шэрон при каждом шаге качается из стороны в сторону, я с особой остротой ощутила, как мне хочется быть похожей на нее. При этом я понимала: это означает, что я буду совершенно другим человеком. Совершенно другой девочкой, родившейся в совершенно другой семье, с совершенно другой жизнью. Я всегда довольствовалась тем, что могу быть рядом с ней, однако сейчас двое моих самых близких друзей образовали союз без меня. Они идеально подходили друг другу, как кусочки пазлов, которые мы с ней часами собирали. Что, если я стану ненужной, лишней? Что, если для меня больше не будет места? Получится как дома. От этих мыслей у меня внутри образовалась пустота, которая расширялась с каждым вздохом.

Всхлипывая, я повернулась и побежала по переулку обратно к церкви, и тут краем глаза заметила на противоположной стороне улицы что-то желтое – там стоял человек в комбинезоне и наблюдал за мной.

Наверное, то, что я увидела Шэрон и Иштиака вместе, побудило меня в конце дня принять решение проследить за Полом Уэром. Я говорила себе, что делаю это потому, что хочу увидеть, где он живет, и хотя бы одним глазком взглянуть на Хейзел, если получится. Как будто это было обычным делом. Едва нас отпустили после молитвы, в течение которой я продолжала кукситься, не чувствуя, что Господь на моей стороне, я выбежала из церкви. Быстрым шагом пошла по мощеной дорожке через кладбище с обвалившимися надгробиями к калитке и стала ждать, переступая с ноги на ногу и ежась от холода, когда выйдет Пол Уэр.

Наконец тот вышел из церкви; он шел, уткнувшись в книгу, или делал вид, будто читает. Я спряталась за кустом, а потом последовала за ним на безопасном, как мне казалось, расстоянии, делая мысленные пометки о том, что хотела бы рассказать Шэрон, хотя любая мысль о ней заставляла мое сердце болезненно сжиматься.

Я непроизвольно отмечала детали его облика. На нем были моднючие джинсы-дудочки, которые дополняли черно-белые кроссовки и черная футболка с фотографией Дебби Харри и словом «Блонди», написанном белыми буквами по подолу. Несмотря на холод, куртку Пол нес в руке. Вьющиеся каштановые волосы обрамляли его лицо и падали на воротник в стиле этакой модной неопрятности. Выглядел он крутым.

Я с удивлением обнаружила, что Пол направляется в знакомый район, к тем улицам, где жила я. Однако мне трудно было представить, чтобы Хейзел Уэр жила там. Бесконечные ряды однообразных домов. Бесконечные шеренги однообразных людей. Все это слишком простое и убогое, чтобы она поселилась там. И я оказалась права. Тротуар с серыми треснутыми плитками, через которые прорастали сорняки, в конечном итоге привел к более просторным улицам, обсаженным по обеим сторонам аккуратно подстриженными кустами.

Пол оставался в поле моего зрения. Одним глазом я приглядывала за ним, другим осматривала улицы, чтобы не заблудиться и найти путь домой. Я была так поглощена этим, что не сразу обратила внимание на тяжелые шаги позади себя.

Я не знала, как поступить: мне не хотелось оглядываться, рискуя потерять из виду Пола, и смотреть, кто у меня на хвосте, однако мысль о том, что Потрошитель преследует свои жертвы, а потом бьет их молотком по затылку, не давала мне покоя. Все мои инстинкты обострились; я остановилась на мгновение, и шаги тоже остановились. Я побежала, и от учащенного дыхания у меня в висках запульсировала кровь. Шаги тоже застучали сзади, увеличивая темп, и тут меня схватили за джемпер.

Я слабо выкрикнула: «Помогите!» и попыталась вырваться, но, упав, ободрала коленку, порвала джинсы и ударилась ладонями о тротуар. Подняла голову.

Надо мной склонился Ричард Карлтон. Одет он был все так же: в подвернутые джинсы и черные ботинки до щиколотки и на шнуровке, только сейчас у ботинок был поношенный вид, как будто они приросли к нему. Через его плечо была перекинута лямка тяжелой спортивной сумки, из которой торчали листы бумаги. Его лицо было до странного пустым, как будто его выключили. В отдалении я увидела Нила – он наблюдал за нами, хохоча. Я хотела заговорить, но слова почему-то не находились. Ричард ухватился за ворот моего джемпера и потянул меня вверх.

– Ты ведь подруга Шэрон, да? – спросил он как ни в чем не бывало, словно мы остановились на улице поболтать.

Я кивнула.

– У нее есть парень? – спросил он, внимательно глядя на меня.

Вырвавшееся у меня сдавленное «нет» свидетельствовало об удивлении. Я еще не успела привыкнуть к тому, что на самом деле парень есть.

– Что происходит? – услышала я голос Пола. Он шел к нам, глядя прямо в лицо Ричарду, – наверное, повернул обратно, когда услышал шум.

– Ничего, – беззаботно ответил Ричард. – Она просто споткнулась и упала.

Я увидела, как изменилось его лицо, когда он улыбнулся Полу. Это произошло так же, как тогда в бассейне, когда он топил Стивена Кроутера, а потом отпустил того.

– Ты в порядке? – спросил у меня Пол.

Я кивнула.

– Увидимся в школе, – сказал Ричард и пошел к Нилу, который все еще ухмылялся.

– Что произошло? – спросил Пол, наклоняясь, чтобы подобрать листки, выпавшие из сумки Ричарда, а я тем временем отряхнула джинсы, с ужасом понимая, что придется объяснять тете Джин, откуда на них дырка. Я старалась не поднимать головы, чтобы он не увидел слез. Мною владела мучительная смесь страха и смущения, и все это дополнялось крохотной искоркой радости от того, что он вернулся, чтобы помочь мне.

– Не знаю, – сказала я. И я действительно не знала. Неужели Ричард на самом деле преследовал меня? А не получилось ли так, что я отреагировала слишком бурно? Может, во всем моя вина?

Мы с Полом молча шли по улице, пока он не остановился перед маленьким двухквартирным домиком в георгианском стиле с большим садом перед фасадом. В отличие от дома Шэрон, здесь не царила идеальная чистота: на крыльце стояли грязные резиновые сапоги, входная дверь была исчеркана полосами, нанесенными разноцветными красками, однако выглядел он как настоящий дом.

– Зачем ты шла за мной? – спросил Пол, впервые глядя мне прямо в глаза.

Я почувствовала, как во всем моем теле поднимается жар. Я одернула низ своего застиранного, купленного на распродаже джемпера – мне очень хотелось стать такой девочкой, на которую мальчики смотрят не так, как сейчас он смотрел на меня.

– Я… я не шла.

– Шла. Ты шла за мной от церкви. Я не слабоумный, – сказал Пол, и уголки его губ приподнялись в полуулыбке.

– Э… я… гм… а мистер Уэр твой папа? – Мое сознание принялось подбирать разумную причину, почему я шла за ним, и слова вылетали из моего рта прежде, чем я обдумывала их.

– Да, – сказал он и прищурился.

– Ну, он был моим учителем, и я решила, что ты живешь с ним, поэтому пошла за тобой и… – Я замолчала, понимая, что такая история не поможет изменить его мнение обо мне как о чудачке. Я сникла. – Я просто хотела увидеть, где ты живешь, – пробормотала я.

Пол посмотрел на меня так, будто я была задачей, которую он не мог решить.

Дверь дома открылась, и я увидела, как на крыльцо вышла Хейзел. Я тут же онемела. Ее голова была повязана шелковым шарфом с рисунком пейсли, чтобы волосы не падали на глаза, а одета она была в заляпанные краской рабочие брюки.

– Пол? – сказала Хейзел. – Так и думала, что это ты… – Она перевела взгляд на меня, ее глаза улыбались. – Здравствуй. Ведь мы встречались, верно, Мив? На утреннем кофепитии.

Я кивнула в восторге от того, что она узнала меня.

– Хочешь зайти и выпить газировки?

Мне ужасно хотелось ответить «да». По сути, именно в этот момент мне хотелось упасть в ее объятия, разрыдаться и все рассказать ей о Ричарде, о Потрошителе, о маме, но я видела, как Пол в ужасе вылупил глаза.

– Нет, спасибо, миссис Уэр, – сказала я, с трудом выдыхая слова.

– Ладно, – ответила она. – Можешь заходить в любое время. Знай, здесь тебе рады. Мы живем здесь недавно, и Пол мало с кем знаком в округе.

Пол посмотрел на нее с нескрываемым возмущением – у него даже шея покраснела – и прошел в дом мимо Хейзел.

– Пол, скажи «до свидания», – проговорила она ему вслед, ее глаза весело блестели.

– Пока! – услышала я, как он крикнул из дома. Это скорее напоминало лай, чем человеческий голос.

– До свидания, миссис Уэр, – сказала я и, повернувшись, побежала.

Мои ватные ноги машинально понесли меня в направлении дома Шэрон. Больно много всего случилось, и мне не терпелось рассказать ей. Но тут я вспомнила о том, о чем она мне не рассказала. Я замедлила бег и пошла домой, думая о том, каким пустым было лицо Ричарда и как меня встревожило, когда на этом лице, словно по щелчку, появилась дружелюбная улыбка в ответ на вопросы Пола.

А как с Потрошителем, спросила я себя. У него тоже два лица? Не поэтому ли его не могут поймать? Потому что внешне он выглядит нормальным, хорошим человеком? Как мистер Спенсер? Я затолкала мысли и чувства подальше вглубь, когда открыла входную дверь и вошла в пустой дом, где в молчании в своем кресле сидела мама.

Подъехав к дому, Майк увидел две знакомые фигуры; у одной была большая спортивная сумка, и обе занимались тем, что он иначе, как «слоняться без дела», назвать не мог. Сидя в машине с работающим вхолостую мотором, Майк наблюдал за ними и ждал Пола. Он заранее предупредил Хейзел, что не будет заходить в дом за сыном, тем самым небрежно давая понять, что поступает так из практических соображений; на самом деле же ему было тяжело видеть ее даже мельком.

Внутренний голос тут же задал вопросы. Что они тут делают? Что в сумке? Хотя, конечно, он им больше не учитель; они не имеют к нему никакого отношения. Однако не наблюдать за ними Майк не мог и, видя, что они перемещаются от дома к дому, понял, что они раскладывают в почтовые ящики листовки, которые достают из сумки. Это вызвало у него улыбку. Может, они начали с чистого листа? Его удивило, как сильно парни изменились за те месяцы, что прошли после его увольнения из Бишопфилда. Они стали шире в плечах и заматерели.

Стук в окно заставил его подскочить.

– Привет, папа. – Пол открыл дверцу и, буквально сложившись пополам, забрался на соседнее сиденье. Казалось, он ужасно неуклюжий и весь состоит из одних конечностей.

– Привет, сын, – ответил Майк, внезапно смутившись, как будто они были чужими людьми.

Они тронулись в путь в молчании, и, когда проезжали мимо парней, Майк заметил, как Пол повернулся и смотрел на них; он сел прямо, только когда Нил и Ричард остались далеко позади. Майк включил радио, чтобы нарушить тишину между ними, и стал придумывать, что бы сказать. До того как они с Хейзел разошлись, он и Пол проводили время наедине друг с другом только тогда, когда надо было закончить домашнюю работу. Вести беседу было так же трудно, как изучать новый язык.

– Ты сталкивался с этой парочкой в школе? – спросил он, никак не избавляясь от мыслей об этих мальчиках.

– Угу, – тихо ответил Пол.

– Что-то мне трудно представить их надежными разносчиками газет, – сказал Майк, понимая, что попытка пошутить не удалась.

– Гм, – ответил Пол, поворачиваясь к окну. Майк воспринял это как сигнал к тому, что разговор окончен, и сделал радио погромче, чтобы скрыть свое замешательство.

Когда они подъехали к квартире, Майк поймал себя на том, что ему до отчаяния хочется найти какие-то оправдания и подготовить Пола к тому, что ему предстоит увидеть.

– Это лучшее, что я смог найти, к тому же это временно, – сказал он, когда они поднимались по пустой лестнице, где гуляло эхо. Его замешательство и чувство стыда только усилились, когда из своей квартиры вышел его сосед Гэри и, привалившись к грязной бледно-сиреневой стене, стал наблюдать за ними.

– Привет, привет, привет, – сказал он в той типичной для него дружелюбной манере, от которой Майка передернуло с головы до ног. Он ненавидел свой снобизм, однако этот чрезмерно самоуверенный молодой человек с искусно взлохмаченной шевелюрой воплощал собой худшие из категоричных суждений его отца.

– Гэри. – Он коротко кивнул ему, надеясь тем самым пресечь дальнейший разговор.

– А этот красавчик, должно быть, твой… Вижу-вижу сходство, – сказал Гэри, глядя на Пола.

– Да, это мой сын Пол.

– Гэри Эндрюс, – сказал Гэри. – Рад познакомиться…

– Мы пойдем, – оборвал его Майк и стал отпирать дверь. Он старался избегать Гэри, подозревая, что под маской обаяния в нем скрывалось нечто более зловещее, если учесть все вопли и грохот, доносившиеся из квартиры, в которой Гэри жил с женой.

– Конечно, – сказал Гэри, его презрительная усмешка была наполовину прикрыта улыбкой. – Мы все знаем, Майк, какой ты занятой, занятой, занятой…

Судя по выражению лица, сопровождавшему эти слова, Майк понял, что Гэри хотел уколоть его, но предпочел не обращать на это внимания, особенно в присутствии Пола. Его сын и так слишком часто видел его в гневе.

– Ха, – сказал он и пропустил сына в квартиру.

Сейчас, когда Пол был с ним, пустота в квартире ощущалась особенно остро, несмотря на то что они заполняли собой пространство. Майк оглядел крохотную комнатку, в которой нынче обитал. Там была мини-кухня с редко используемой плитой и старый, ржавый холодильник; справа стояла односпальная кровать, служившая ему и диваном; обстановку дополняли маленький квадратный стол и два стула. Да, он мог бы попросить своего отца о помощи, однако был не в состоянии это сделать – гордость мешала ему признаться в том, что он загубил свой брак.

– Я тут подумал, что в качестве угощения стоит купить рыбу с картошкой фри у Барри, – сказал Майк излишне бодрым тоном.

– Звучит заманчиво, – ответил Пол, ставя сумку на стул, который выдвинул для него Майк.

– Как я и сказал, все это временное, – повторил Майк. – Здесь пока нет телевизора, но я куплю его…

– Всё в порядке, пап. Серьезно, – произнес Пол, и в его словах было столько искренности, что у Майка на глаза навернулись слезы. Неожиданный всплеск эмоций удивил его самого. – Меня это не волнует, у меня с собой книжка и домашка.

Он открыл сумку и достал потрепанный экземпляр «451 градуса по Фаренгейту». Майк, который когда-то дал ему эту книгу, ощутил прилив гордости.

– Молодчина, – сказал он. – Может, я помогу тебе… – Он потянулся к листку бумаги, торчавшему из сумки Пола.

– Это не мое… – начал тот.

Майк читал текст, напечатанный красными буквами и дополненный британским флагом.

Майк посмотрел на бледное лицо Пола; два красных пятна на щеках делали его похожим на куклу.

– Что это такое, черт побери? – Он не мог сдержать ярость.

– Это не мое, – твердо произнес Пол, и его голос эхом отдался от пустых стен.

Майк за многие годы не раз слышал такое от своих учеников и сейчас сурово посмотрел на сына, надеясь, что правда, увиденная в его лице, неподдельная.

– Если это не твое, тогда чье же?

– Пап, это долгая история…

– Ну, впереди весь вечер.

Ему противно было слышать собственный ворчливый тон, эту затасканную типично учительскую фразу.

– Это принадлежит Ричарду – во всяком случае, она досталась мне от него. Я перед нашей встречей разговаривал с ним. Листовка выпала из его сумки, и я ее подобрал, – сказал Пол, опустив взгляд в пол.

В голове у Майка что-то щелкнуло, как будто все элементы головоломки, которые не складывались в общую картину, вдруг встали на свои места, и он понял, чем занимались Ричард и Нил. Майк опустился на стул и жестом предложил Полу сесть.

– Эти двое, ведь они не твои друзья, да? То, во что они втянуты, это… – Он подумал о своем отце и о том, что тот сказал бы о них, вероятно, что-нибудь вроде: «Я сражался против Гитлера не для того, чтобы увидеть, как мои соотечественники превращаются в фашистов». Он даже смог представить лицо отца, пунцовое от ярости.

Пол присел на краешек стула, как будто готовился вскочить в любой момент.

– Это опасно, не говоря уже о том, что это результат невежества. – Майк попытался смодулировать интонации так, чтобы в них не было отзвука отцовских нотаций.

– Знаю. Я знаю, честное слово. Я бы не стал общаться с ними, да я и не имею с ними ничего общего. Просто я кое-кому помогал. Девочке, – сказал Пол, и розовый румянец залил его щеки и шею.

– Девочке, да? – Осознание того, что он недооценивал своего сына, вызвала на его лице улыбку.

– Па-а-а-п, – сказал Пол и покраснел еще сильнее.

Облегчение было настолько сильным, что Майк от души рассмеялся. Он устремил взгляд на сердитое, обиженное лицо сына и увидел, как оно меняется под воздействием его смеха; и вот они уже широко улыбались друг другу впервые за долгое время.

– Я тебя вчера видела, – сказала я Шэрон на следующий день, когда мы шли в церковь. – Ты была с Иштиаком. – Я смотрела на тротуар впереди себя.

Шэрон ответила после короткой паузы:

– Ой, да. А что ты ничего не сказала?

– Как-то чудно́ мне стало из-за этого, – сказала я и пожала плечами. Затем, не устояв, хотя и обещала себе этого не делать, я спросила: – Значит, он твой парень?

– Да. Да, он мой парень. – Ее нервный тон дополнила робкая улыбка.

– А почему ты мне не рассказала?

– Не хотела тебя расстраивать. Думала, ты будешь чувствовать себя брошенной.

– Я расстроена из-за того, что ты не рассказала, – сказала я, однако понимала, что это не совсем правда. Я была расстроена из-за того, что Шэрон полюбила кого-то другого и у нее, возможно, не останется места для любви ко мне.

– Прости. Просто… ну… мой папа. Он не хочет, чтобы я общалась с такими, как… как Иш. Да, знаю, ты не расскажешь ему, ты вообще никому не расскажешь, но еще я знаю, каково тебе. В смысле, дома. Господи, как же тяжело… – Шэрон замолчала на некоторое время, ее лицо было серьезным и печальным. – Дело в том, что я очень беспокоюсь. О том, что ты чувствуешь. Я не хотела, чтобы тебе стало еще хуже.

Дальше мы шли в молчании. Мы никогда не говорили о делах дома. Я даже не представляла, сколько ей известно. Может, она продолжает заниматься списком только потому, что ей жаль меня? От этой мысли у меня сжалось сердце.

– Это серьезно? В смысле, ты думаешь, что вы будете вместе? – Мой голос дрогнул – так сильно мне хотелось знать и так сильно не хотелось.

Шэрон коротко рассмеялась.

– Не знаю, – сказала она тихо и неуверенно. – Все, что я знаю, это что он мне очень-очень нравится.

Мы уже подходили к церкви, когда она взяла меня за руку и повернула лицом к себе.

– Но мы всегда будем вместе. Ты и я, я имею в виду. Мы всегда будем подругами.

Я кивнула, не в силах произнести ни слова.

Бо́льшую часть дня мы провели раздельно – я репетировала «Доброго самаритянина» под руководством мистера Спенсера, а Шэрон, к своей радости, затерялась в задних рядах хора, возглавляемого миссис Спенсер. Я была полностью поглощена спектаклем, поэтому мистер Спенсер оказался на задворках моего восприятия.

На обеде мы пошли к нашему обычному месту, и, когда проходили мимо Пола Уэра, он кивнул мне. Я кивнула в ответ, пытаясь выглядеть беспечно, но у меня это плохо получилось, мои щеки горели. Я решила не рассказывать Шэрон о том, как проследила за ним до его дома. У меня тоже могут быть свои секреты. Поедая сэндвичи с джемом и запивая их теплой апельсиновой газировкой, я вкратце поделилась с Шэрон своими наблюдениями за поведением мистера Спенсера, и мы решили, что нужно и дальше следить за ним. Хотя я и подозревала, что Шэрон делает это только ради того, чтобы угодить мне и сгладить неловкость утреннего разговора, я не возражала против этого, так как это означало, что мы вместе.

Благодаря неожиданной солнечной погоде, осветившей день, пусть и не согревшей, мы смогли на воздухе поиграть в британского бульдога. Бегая из конца в конец по церковному двору, поддавая опавшие листья, не давая поймать себя игрокам из команды соперников, мы с Шэрон не выпускали мистера Спенсера из виду. Бо́льшую часть игры он просидел, привалившись к церковной стене, рядом с ним стоял термос с чаем; его единственным вкладом в игру были возгласы «Осторожнее!» или «Тихо! Тихо!», если игра становилась слишком шумной.

Близился вечер, когда мистер Спенсер медленно встал, слегка пошатываясь и опираясь на стену. Подняв термос, выпрямился.

– Все внимание! – Он захлопал в ладоши. – Пора по домам!

И только вечером я сообразила, что он не закончил день молитвой.

На следующее утро мы опять репетировали. Вчера вечером я выучила свой текст, чтобы не отставать от Стивена, чья игра с каждым прогоном становилась все более впечатляющей. Мистер Спенсер был полон энергии, хвалил нас так громко, что его голос резал слух, и ожесточенно аплодировал, когда сцена получалась особенно хорошо. Я чувствовала какое-то напряжение и не могла объяснить почему.

В какой-то момент я заметила, что неустойчивость, на которую мы обратили внимание вчера, вернулась, и после очередного буйного приступа аплодисментов мистер Спенсер едва не свалился на пол; от падения его спасло то, что в последнюю минуту он ухватился за спинку скамьи. А не приболел ли он, подумала я.

За обедом эту вероятность я обсудила с Шэрон. Она все еще потакала мне, хотя за день ее пыл поугас.

– С ним точно что-то не так, – сказала я. – Он весь какой-то расхлябанный и ущербный.

– Знаю, – кивнула она, и я испытала облегчение.

– И не только это. Он то веселится и радуется, то вдруг засыпает, а то начинает сердиться, – сказала я. – Ты понимаешь, что я имею в виду?

К нам наклонился Пол Уэр. Он стоял возле нашего стола, а я даже не заметила, как он подошел.

– Я точно знаю, что ты имеешь в виду, – сказал он, и мы обе подскочили. – Извините, я шел за напитком и услышал ваш разговор. Я тоже думаю, это странно. Причем не только на этой неделе – так было еще и на собрании молодежного клуба.

На задумываясь, неожиданно для самой себя, к явному удивлению Шэрон тем, что задаю подобный вопрос в присутствии посторонних, я ляпнула:

– Тебе не кажется, что он вызывает подозрения?

– Между прочим, я думаю, он пьян, – сказал Пол.

Я уставилась на него огромными глазами. Это шокировало меня. Потом я вспомнила, что поводом для нашего пристального внимания было то, что мы видели его в Чэплтауне. Мистер Спенсер был не так-то прост, как казалось на первый взгляд…

На следующий день должен был состояться церковный концерт. Нам предстояло сыграть для родителей пьесу, исполнить песни и сценки, над которыми наша группа работала всю неделю. Все мысли о мистере Спенсере, Потрошителе и даже о Поле Уэре были отодвинуты в сторону, и я снова и снова повторяла текст, пока не отточила произношение и не перестала нуждаться в сценарии, хотя мне, как рассказчику, пользоваться сценарием разрешалось. Мне хотелось сыграть свою роль так же хорошо, как Стивен. Я не рассчитывала, что кто-то придет на выступление, но все равно решила упомянуть о нем – так, на всякий случай – и за день до концерта сказала маме, папе и тете Джин:

– Завтра у нас спектакль, и я играю роль рассказчика. Я подумала, что надо сообщить, потому что все мамы и папы придут…

Об остальном я договаривать не стала.

Мама не отреагировала. Тетя Джин напряженно кивнула.

– Руби придет посмотреть на Шэрон? – спросил папа.

Я кивнула.

– Ну, я уйду с работы пораньше и приду за тобой после выступления. Как тебе такое? – сказал он. – А потом сходим к Кэдди и выпьем чего-нибудь с мороженым.

Кафе «У Кэдди» представляло собой волшебный грот, где готовили вкусные блюда. Кафе прославилось вишневым лимонадом с мороженым. Столь неожиданное предложение потрясло меня до глубины души. Еще у меня была надежда, что на выступление Пола придет посмотреть Хейзел Уэр и я смогу хоть одним глазком полюбоваться ее элегантностью.

Днем, когда начали собираться родители, Шэрон пошла к хору, а я встала за поспешно повешенными шторами, которые отделяли импровизированное закулисное пространство от сцены. Выглянув из-за одной шторы, обвела взглядом зрителей – они суетились и переговаривались, склоняясь друг к другу головами. Рядом со мной стоял Стивен, высокий и улыбающийся. Я улыбнулась ему, отметив, как сильно он отличается от того забитого мальчика, каким был в школе. Как ни странно, я почувствовала гордость за него. Спустя какое-то время все зрители расселись по своим местам. Дядя Реймонд, которому предстояло фотографировать концерт, приготовил фотоаппарат; за шторами собрался весь актерский состав.

Мы ждали, когда мистер Спенсер откроет концерт.

Ждали и ждали.

Я огляделась, сообразила, что не помню, когда видела мистера Спенсера, и начала нервно переступать с ноги на ногу. Наконец за штору заглянула миссис Спенсер. Из-за ее плеча появилась голова дяди Реймонда; он стоял так близко к ней, что ей пришлось сделать шаг вперед, и он от этого споткнулся.

– Где Питер? – прошипела она, таращась на нас так, будто мы его спрятали. Мы все переглянулись и пожали плечами. Я заметила, что в Стивене зарождается смех, и вынуждена была отвести взгляд, чтобы не заразиться им. После короткой дискуссии было решено, что концерт откроет дядя Реймонд, а миссис Спенсер будет дирижировать хором на вступительной песне.

– Я же не могу одновременно быть в двух местах! – сказала она, разговаривая с ним в той же манере, что и с нами.

Мне стало жаль дядю Реймонда. Он стоял на сцене, и его лоб покрывала испарина, а под мышками образовались темные круги пота. Заикаясь, произнес несколько вступительных слов, затем миссис Спенсер с лицом, застывшим в яростной гримасе, дала команду хору начинать. Когда внимание зрителей переключилось на громкое исполнение «На той стороне улицы», дядя Реймонд поспешил в заднюю часть церкви и, поднеся фотоаппарат к лицу, спрятался за ним и направил его глаз на нас.

Снова выглянув из-за шторы, я заметила в толпе Руби и энергично замахала ей. Она помахала в ответ. Через два ряда за ней я разглядела Хейзел; на ней был тот же самый шарф, что я видела в тот день, когда пришла к их дому. Поймав мой взгляд, она улыбнулась и помахала, и я покраснела, чувствуя себя согретой ее вниманием, как летним солнцем. Радость от того, что на тебя смотрят, пусть и не твои родственники, заставляла мое сердце учащенно биться, и когда наступил положенный момент, я выложилась по полной и даже собрала неожиданный для себя шквал аплодисментов.

После пьесы старшая группа спела несколько песен и сыграла сценки, а мы со Стивеном прошли в заднюю комнату, чтобы переодеться и снять с себя махровые халаты, которые исполняли роль библейских костюмов. Из-за своей застенчивости касательно переодеваний я направилась к крохотной кладовке сбоку, где хранились Библии и сборники церковных гимнов. Когда открыла дверь, мне в нос ударила такая едкая вонь, что я отшатнулась.

– Брр! Фу! – сказала я, пятясь.

– Что там? – спросил Стивен, подходя ко мне. – Какая мерзость, – сказал он, унюхав запах.

Мы оба зажали носы и заглянули в темноту. В углу я различила очертания кучи одежды, именно от нее и шел запах. Я указала на нее Стивену, и в этот момент куча зашевелилась. Мы отскочили.

Услышав сдавленные стоны, я сразу подумала о Потрошителе и охнула от мысли, что мы наткнулись на кого-то, кто подвергся нападению. Но когда куча развернулась, я узнала глаза, которые пытались сфокусироваться на нас, и рот с засохшей в уголках блевотиной.

– Ой, мистер Спенсер, – сказала я. – Э… вам плохо?

У меня в ушах зазвучали вчерашние слова Пола. Заставить себя спросить, не пьян ли он, я не могла.

– Пойду приведу сюда миссис Спенсер, – сказал Стивен, стремясь поскорее удалиться от этого печального зрелища. Мистер Спенсер выглядел как обычный человек с улицы, а не как духовное лицо. Наверное, мне следовало бы помочь ему, но что-то пригвоздило меня к месту, пока я наблюдала, как он пытается встать. Наряду с вонью блевотины присутствовал и сильный сладковатый запах, который я обычно ощущала на Рождество и по другим особым случаям.

Миссис Спенсер решительно шла к кладовке, позади нее следовали дядя Реймонд и Стивен. Она была в такой ярости, что в тусклом свете каморки казалась багровой.

– Боже мой, Питер, что ты натворил? Что скажут люди? – шипела она, глядя на своего мужа. Затем оттолкнула нас со Стивеном в сторону и вместе с дядей Реймондом стала поднимать мистера Спенсера. Потом дядя Реймонд обхватил викария, и они двинулись к задней двери. Складывалось впечатление, что все это происходит не в первый раз, а как в хорошо отрепетированном танце. Когда они выходили из кладовки, дядя Реймонд оглянулся и, увидев, что я наблюдаю, подмигнул мне, отчего я вздрогнула, хотя и не понимала почему. Миссис Спенсер повернулась к нам, сделала глубокий вздох – и, кажется, справилась со своими эмоциями.

– Мой муж заболел, – спокойно сказала она. Выглядела она царственно, полной достоинства. Как королева. – Я буду вам очень признательна, если вы никому об этом не расскажете. Я не хотела бы, чтобы люди переживали. – Каждое слово миссис Спенсер произносила четко и отрывисто, как солдат, отдающий команду. – Если кто-нибудь будет спрашивать, можете сказать, что его срочно вызвали к прихожанину.

– Да, миссис Спенсер, – хором сказали мы, и я, едва не сделав книксен, подавила желание указать на то, что ложь – это грех. Она разгладила одежду и волосы, тряхнула головой, словно сбрасывая то, что только что произошло, и мы вернулись в главный зал.

В финале концерта, уже после того, как мы вышли на поклон, родители толпой ринулись разбирать и поздравлять своих детей. Я тихо стояла в сторонке, надеясь, что, закончив обниматься с Шэрон, ко мне подойдет Руби. Но ко мне направилась Хейзел, и, когда она шла, толпа расступалась перед ней, словно она была голливудской кинозвездой, ступающей по красной ковровой дорожке.

– Какая же ты молодец, – сказала Хейзел. – Для меня это стало даже небольшим откровением.

Я не понимала, что она имеет в виду, но мое тело все равно звенело от радости и гордости.

– Спасибо, – застенчиво сказала я.

Рядом с ней возник Пол.

– Ага, – сказал он, – ты выступила чертовски здорово. – Он говорил тихо, но отчетливо, и от его комплимента моя гордость уступила место изумлению.

– Как ты смотришь на то, чтобы в один из вечеров прийти к нам на ужин? – сказала Хейзел.

Меня озадачил ее вопрос.

– Она имеет в виду чай, – сказал Пол, улыбаясь.

– О, я… да, спасибо, я могу прийти. То есть я могу прийти в любое время, – сказала я, путаясь в словах, и ощутила, как в теле поднимается жалкая волна смущения.

– Я поговорю с твоим папой, и мы выберем день.

Я была слишком шокирована, чтобы предупредить о том, что надобности говорить с моим папой нет, что я не нуждаюсь в разрешении, чтобы куда-то идти, однако потом вспомнила, что теперь благодаря Потрошителю такое разрешение требуется.

В кафе «У Кэдди», куда нас привел папа, я практически не замечала смех и беседу, которую вели папа, Руби и Шэрон, но включаться в общение мне было не обязательно. Папа был в великолепной форме и смешил Шэрон, а Руби с улыбкой наблюдала. Моя голова была заполнена мыслями о том, что я иду к Полу и Хейзел на чай, и я снова и снова прокручивала комплимент Пола моей игре.

К тому времени, когда мы подвезли Шэрон и Руби до их дома, небо потемнело, и я начала клевать носом, утомленная возбуждением сегодняшнего дня. Я уже стала погружаться в сон, когда меня резко разбудил звук сирен. Папа сбросил газ, когда мы проезжали по улице, на которой стоял магазин мистера Башира, откуда, кажется, и доносился звук. Небо, как фейерверки, освещали мигалки, на проезжей части стояли люди, и лица всех были обращены в одну сторону. Папа опустил стекло, высунулся и спросил у кого-то, что происходит, но по дерущему горло запаху дыма и так все было ясно, поэтому он поднял стекло.

– Давай-ка отвезем тебя домой.

Каждую пятницу во второй половине дня Омар закрывал магазин пораньше и ехал на мелкооптовый склад, чтобы запастись товаром на следующую неделю; суббота же была его самым напряженным днем. Обычно к нему присоединялся Иштиак – сверялся со списком того, что было на исходе, который Омар прикалывал позади прилавка, рядом с маленькой школьной тетрадью с кратким учетом того, кто кому сколько должен, – однако сегодня он настоял на том, чтобы остаться дома. Заявил, будто ему нужно сделать домашнюю работу, но Омар знал: сын надеется, что после концерта к нему зайдет Шэрон.

Он осознавал, что момент, когда придется заговорить с Иштиаком о расцветающих отношениях, близится. Он беспокоился из-за того, что они слишком юны, он беспокоился из-за того, что у Шэрон слишком белая кожа, он беспокоился из-за того, что родители Шэрон, вероятнее всего, ни о чем не знают, он беспокоился из-за того, что, если кто-нибудь выразит ему свое неодобрение по этому поводу, он в ответ скажет нечто такое, о чем потом будет сожалеть.

И все же выражение, которое Омар видел на лице сына, заставляло его сердце таять. Смерть Ризваны пришлась на тот возраст Иштиака, когда дети остро ощущают пустоту там, где должна быть мать. В то время он с болью в душе наблюдал, как тоскует сын; сам же не умел проявлять эмоции и не был знаком с проявлениями любви и нежности, которые могли бы принести утешение мальчику, поэтому просто смотрел со стороны и чувствовал себя не в силах помочь. Шэрон разогнала окутывавший его туман скорби, и, когда Омар слышал, как они вместе смеются в задней комнате, его сердце пело, вдохновленное звуками жизни в голосе сына…

Омар вздохнул и сосредоточился на стоящей перед ним задаче. Прокручивая снова и снова эту проблему в голове, он понимал, что останавливаться на ней нет смысла. Кивал знакомым, толкая перед собой большую тележку, собирая коробки со сладостями и пачки стирального порошка, отмечая в своем списке пожелания и нужды клиентов. Прихватил жевательных конфет «Миджит джемз», так как знал, что Хелен обязательно купит их для Артура, когда придет в следующий раз, и лаймового лимонада, который предпочитали Валери и ее сын Брайан. Он мог бы выигрывать в викторинах о пристрастиях и предубеждениях всех, кто приходил к нему в магазин, хотя многие даже не знали, как его зовут.

Омар загружал все это в багажник своей машины, когда услышал крик внутри склада:

– Эй!

Желая понять, в чем дело, он обернулся и с удивлением увидел, как к нему бежит один из сотрудников, одетый, как и все, в темно-синюю униформу. В нем вспыхнула искра гнева – они его хорошо знают, никто не может обвинить его в краже, ведь так? Молодой человек остановился перед ним; тяжело дыша, он наклонился и оперся руками в колени.

– Вам. Надо. Спешить. Нам позвонили. Искали вас. Из полиции.

Омар уставился на него, пытаясь составить слова вместе, чтобы понять их смысл.

– Пожар. Там пожар. Магазин.

Не сказав ни слова, Омар захлопнул крышку багажника, сел за руль и уехал, бросив на парковке так и не разгруженную до конца тележку. Если б он отдавал себе отчет в своих действиях, то поразился бы тому, какие сделки пытался заключить с Аллахом на пути домой, сжимая руль с такой силой, что потом у него несколько дней болели кисти рук. Это сработала мышечная память веры.

Омар услышал пожар до того, как увидел его. Сирены эхом разносились по району. Он свернул на свою улицу и увидел толпу и пожарные машины; все смотрели на огонь так, будто это была ночь Гая Фокса[32]. Он бросил машину посреди проезжей части и побежал вперед. От толпы отделился высокий мужчина в форме; его направлял сосед, указывавший на Омара. Мужчина держался официально, остановившись перед Омаром, чье лицо исказилось от боли. Омар открыл рот, собираясь задать вопрос, но тот так и не прозвучал.

– Мистер Башир? – спросил мужчина, и Омар кивнул, лихорадочно ощупывая взглядом толпу перед ним. – С вашим мальчиком всё в порядке.

У Омара подогнулись колени, и он упал.

– Говорят, это была бомба.

– Говорят, у них взорвался холодильник.

– Говорят, им в почтовую щель просунули тряпку, смоченную бензином.

Новости о пожаре распространялись по игровой площадке со скоростью того самого пожара, который уничтожил магазин мистера Башира. Как выяснилось, смоченная бензином тряпка оказалась правдой. Иштиак спасся, но его увезли в больницу, так как он отравился дымом, а после выписки его переправили к родственникам в Брэдфорд.

Весь наш класс был необычайно молчалив и печален, даже Нил Каллахан, а вот Ричард Карлтон посмеялся над новостью, за что его отправили к директору. Позже тем же утром я из затуманенного окна классной комнаты наблюдала за тем, как пришел мистер Карлтон и увел Ричарда домой. Я смутно помнила его по родительским собраниям и школьным спектаклям; он был из тех отцов, которые сидят со скрещенными на груди руками и каменными лицами, всем своим видом показывая, как им не хочется здесь присутствовать. Внешне он был похож на бульдога. Мне на мгновение даже стало жаль Ричарда, когда я представила, что его ждет, однако папа Ричарда хлопнул его по спине, да так сильно, что тот споткнулся, а потом улыбнулся сыну. Зрелище было настолько странным, что я поежилась.

Дома тетя Джин была в своем репертуаре: она драила холодильник и кухню с той же скоростью, с какой слова вылетали из ее рта. Было очевидно, что новость всполошила весь город.

– Это было сделано намеренно, – сказала она нам, качая головой так, словно не могла осознать этого. – В полиции говорят, что был поджог.

День за днем двое полицейских переходили от дома к дому, задавая вопросы жителям по поводу почерневшего остова на том месте, где стоял когда-то магазин. Шэрон тоже превратилась в остов. Она напоминала привидение, ее кожа стала почти прозрачной, а глаза наполнялись слезами по любому поводу. Я не утешала ее. Я не знала, что сказать.

На большой перемене я подошла к ней, когда она разговаривала с двумя из красивых девочек и Нилом Каллаханом. Они были увлечены разговором – стояли, сдвинув головы, как будто делились секретами. Неожиданно Шэрон сделала шаг назад. Чем ближе к ним я подходила, тем сильнее было мое замешательство. После пожара Шэрон владела печаль; сейчас же я чувствовала, как от нее почти видимыми волнами расходится искрящаяся ярость.

– Даже. Не смейте. Говорить о нем. В таком тоне.

Она буквально выплевывала каждое слово, сдабривая их контролируемым гневом. Нил тоже отступил на шаг, со смехом выставив перед собой руки, а одна из девочек сказала:

– Шэрон, да что такое? Ты влюбилась в этого пакистанца?

Я увидела, как она вся напряглась и шагнула вперед. Я оттащила ее в сторону и спросила:

– В чем дело?

Я увидела, как она сглотнула, пытаясь выговорить слова, и заметила, как сильно дрожат у нее руки.

– Надо было всем рассказать, – сказала Шэрон. – Надо было гордиться тем, что он мой парень.

Теперь мы ходили в школу другой дорогой, чтобы не видеть обугленные останки магазина, пока однажды тетя Джин не отправила меня с поручением, попросив забрать посуду «Таппервэр», которую она одолжила миссис Уэзерби, жившей через две улицы. Эта посуда перемещалась по улицам нашего города быстрее, чем автомобили. Я была бы удивлена, если б кто-нибудь знал, кто изначальный владелец этой посуды, однако все равно согласилась.

Мои ноги шагали автоматически, и без направляющей роли Шэрон я обнаружила, что оказалась в начале улицы мистера Башира, смотрю на оцепленный магазин и гадаю, кто это сделал. У меня в груди бешено забилось сердце, когда я ощутила чье-то присутствие. На противоположном углу стоял человек в комбинезоне и тоже смотрел на пожарище. Я резко втянула в себя воздух и задержала дыхание, наблюдая за ним. Впервые свою желтую шапку он держал в руке, и теперь у него на голове я видела копну черных вьющихся волос. Он был небрит, над его верхней губом пробивались усы; смотрел он мрачно и не моргая.

У меня в голове пронеслись его образы и встали на свои места, как в громоздком карусельном диапроекторе, на котором нам показывали слайды об отпуске во Франции в доме Айрин Блэкберн. Вот он идет по улице, голова опущена, нас он якобы не замечает. Вот он стоит у магазина, наблюдает, заходит внутрь, только если там никого нет. Вот он стоит с Ричардом и Нилом, а мы проходим мимо с Артуром. Я не внесла его в список по каким-то не ясным мне причинам, но разве он не вызывает подозрения? Кажется, он избегает всяческих контактов, однако я хорошо помню, как он болтался возле магазина. А что, если он делал это не просто так?

По дороге домой я вспоминала все, что знаю о нем. Я знала, что он живет с мамой, Валери Локвуд, на узкой, застроенной таунхаусами улице, которая называется Торнклифф-роуд, что зовут его Брайан – хотя мысленно я называла его «человеком в комбинезоне». Однажды я слышала, как тетя Джин говорила папе, что ей жаль их обоих, только я не понимала почему.

В его нежелании зрительного контакта, в его шаркающей походке было что-то тревожащее, и я гадала, не означает ли это, что у него криминальное прошлое. Может, у него есть что скрывать? И тут я поняла, что он должен стать следующим объектом расследования, особенно сейчас, после пожара.

Убедить в этом Шэрон было не так-то просто.

– Мы все еще занимаемся этим? – спросила она. – После всего, что случилось?

Была холодная, унылая суббота, и мы направлялись в город. С середины семестра мы стали слоняться по Хай-стрит, как и старшие девочки, и Шэрон хотела зайти в «Бутс», чтобы выбрать губную помаду. Я накинула капюшон своего анорака и застегнула куртку до самого верха, так как под сильным ветром редкие капли дождя превращались в твердые шарики и, падая, обжигали кожу.

– Потрошителя пока не поймали. Он все еще где-то ходит, – сказала я и, договорив, ощутила раздражение.

– Очень может быть, но с начала нашего расследования мы ни на шаг не приблизились к его поимке, – сказала Шэрон. – И, в общем, я сомневаюсь, что тебе это на пользу. То есть нам. Это не на пользу ни тебе, ни мне.

Эти слова жалили, как дождь, и мы некоторое время шли молча, пока я сглатывала слезы, которые грозили навернуться на глаза. Я не знала, как донести до нее свои подозрения в отношении человека в комбинезоне. Тема пожара настолько нервировала, что мы старались не заговаривать об этом. Я набрала в грудь побольше воздуха и сказала:

– А потом, был же пожар.

Шэрон остановилась и повернулась ко мне. С поднятым капюшоном, закрывавшим ее тщательно уложенные волосы, и с ненакрашенным лицом она гораздо сильнее походила на ту девочку, которую я так хорошо знала.

– А при чем тут пожар? – спросила Шэрон. – Ты думаешь, он имеет к нему какое-то отношение?

Я медленно кивнула, старательно взвешивая каждое слово, зная, как она сильно из-за этого переживает, и при этом страстно желая поделиться с ней своими подозрениями.

– А вот ты подумай, – сказала я. – Когда бы мы его ни увидели, он всегда был поблизости от магазина. Помнишь, мы видели его с Ричардом, когда он говорил всякие гадости про тебя и Иштиака. – Я помолчала, давая ей время усвоить сказанное. – И я видела его. Дважды. Один раз, когда видела вас с Иштиаком вместе, он наблюдал за мной; а другой – на днях, когда проходила мимо магазина, то есть уже после пожара, и он опять таращился на него.

Я замолчала, учащенно дыша. Слова вылетали из меня потоком.

– Ладно… – Шэрон сказала это так тихо, что я едва услышала ее.

На следующий день после церкви мы взяли ведро в гараже у Шэрон и отправились на Торнклифф-роуд. Я придумала историю о сборе денег для церкви и решила предлагать людям наши услуги по выполнению различных работ, что давало нам идеальный повод постучаться в дверь Локвудов.

Шэрон, вздыхая, плелась позади меня. Я знала, что она сомневается в нашем предприятии. В конечном итоге я вынудила нас обеих остановиться.

– Послушай, предоставь разговоры мне. Я уже заготовила все то, что буду говорить, и у нас все получится. А тебе нужно просто улыбаться и выглядеть невинной. – Я заранее решила показать Шэрон, что и я умею пользоваться своим голосом.

Мы постучали в дверь дома семьдесят один и ждали с сильно бьющимися сердцами.

– Эй, бездельницы, что вам тут нужно?

Валери в халате – рисунок на ткани был таким плотным, что не оставлял свободного места, – открыла нам дверь, оглядела нас и улыбнулась. Я почувствовала, как Шэрон съежилась, когда я принялась объяснять, что мы выполняем особую скаутскую работу[33] для церкви.

– Мы готовы на любую работу, – сказала я, заглядывая внутрь дома в надежде увидеть Брайана. Но не увидела. – Мы сделаем всё, что вам надо, – приготовим, уберемся, помоем…

– Ну я на этой неделе в ночную, – перебила она меня, указывая на свой халат. – И мне надо поспать, так что можете прийти в пятницу? Протрете пыль.

Я обрадовалась предложению. Уборка пыли означала, что мы сможем перемещаться по всему дому и провести обыск, если понадобится. Ко мне вернулся мой энтузиазм по поводу списка. А вот к Шэрон он не вернулся.

На пути домой я решила спросить у тети Джин, почему ей жаль Валери и Брайана; мне было интересно узнать, что в этой парочке пробудило в ней сочувствие, не сильно выраженную в ней эмоцию. Однако, как только открыла дверь, я ощутила в доме разлад. Даже воздух, кажется, был наэлектризован. Я осторожно прокралась вперед.

Тихо работал телевизор. Я заглянула в комнату и увидела, что мама пустым, невидящим взглядом смотрит в него. Потом сообразила, что открыта задняя дверь, а папа и тетя Джин в саду спорят, тихо шипя друг на друга. Я замерла. Обычно конфликты в нашей семье были невыраженного характера. Я прислушалась и услышала свое имя. Тетя Джин шла в атаку, ее шепот сочился гневом. Голос папы звучал тише, более оборонительно, и когда я подошла к двери поближе, услышала, как он сказал:

– Ты не понимаешь, как тяжело все это.

– Это я не понимаю, как тяжело? – В тоне тети Джин звучал скепсис, и я попятилась, так как она вошла в дом и ее голос стал более отчетливым. – Тяжело всем нам, братец, но то, что ты делаешь, неправильно. Это надо прекратить. – Она стала освобождать сушилку для посуды и со звяканьем раскладывать по местам вымытые сковородки и столовые приборы. – Может, пришло время предоставить тебе самому разбираться со всем…

Я и забыла, что когда-то тетя Джин не жила с нами; что она арендовала маленькую однокомнатную муниципальную квартирку в одной из серых жилых бетонных коробок на окраине города. По сути, я с удивлением осознала, что почти ничего не знаю о жизни тети вне той роли, что она играла в нашей семье. Влюблялась ли она когда-нибудь? Хотела ли построить свою семью? Огромным шоком для меня стало открытие, что я не хочу, чтобы она уезжала. В какой-то момент тетя Джин стала тем самым клеем, что скреплял нас вместе. Я осторожно прокралась наверх, закрыла дверь своей комнаты, отгораживаясь от всяких эмоций, и взялась за блокнот со списком. Сфокусироваться на нем было проще. Охотиться за убийцей было проще, чем иметь дело со своими чувствами и мыслями.

В пятницу после школы мы с Шэрон отправились к дому Локвудов.

– Но это в последний раз, – сказала Шэрон. – Я серьезно.

И я знала, что она настроена серьезно. Для меня это был последний шанс доказать, что я права.

На этот раз дверь открыла другая женщина, такая же крупная, с тугими темными локонами, уложенными в жесткую, как бетон, прическу.

– Валери, к тебе гости! – прокричала она, оглядываясь. – Входите, барышни.

Мы вытерли ноги о коврик и вошли.

Дом был почти полной копией нашего с гостиной, большой комнатой и кухней внизу и двумя спальнями и ванной наверху. Единственным отличием было то, что здесь, как и у некоторых домов на нашей улице, был уличный туалет.

Интерьер представлял собой сочетание выцветших обоев с узорами и завитушками и вытертых ковров, кухонная техника и мебель знавали лучшие дни, однако все это было безупречно чистым, что удивило меня, если учесть неопрятный вид Брайана.

Центром большой комнаты были каретные часы[34], которые стояли на серванте и громко тикали. Остальная часть комнаты была украшена образцами изделий, связанных крючком: на полках и столах лежали салфетки, на обшарпанные стулья были наброшены чехлы из сшитых вместе квадратиков. Валери явно любила салфетки так же, как Дорин, жена Артура. Я же ничего привлекательного в них не видела. Мне казалось, что от них никакой пользы, а тетя Джин говорила, что их предпочитают люди слишком высокого о себе мнения. Она вообще была не склонна к украшательству. Комната выглядела нежилой, как будто вся жизнь проходила в кухне и гостиной. Как и в нашем доме до того, как туда переехала тетя Джин.

Валери хотела, чтобы мы именно здесь вытерли пыль; сама же она с тремя подругами пила чай в соседней комнате. Я была вне себя от радости. Так как человека в комбинезоне поблизости не было, мы имели идеальную позицию для подслушивания, и я посмотрела на Шэрон и улыбнулась. В ответ она состроила гримасу – ситуация ее не устраивала, но она была рядом, и я была благодарна ей за это.

Мы приступили к работе. Брали всякие предметы, стирали с них пыль специальной желтой тряпкой и натирали «Мистером Шином». Я пыталась прислушиваться к разговору в соседней комнате – беседа там то и дело прерывалась взрывами смеха и прикуриванием сигарет. Речь шла о работе – все они работали на местной фарфоровой фабрике, основном производстве района; потом они принялись сравнивать различные недуги и лекарства от них. Тайны женского организма заставляли меня ежиться и краснеть.

Мы напали на золотую жилу, когда разговор перешел на семьи.

– Я очень волнуюсь из-за Брайана, – сказала Валери. – Он сам не свой, и я никак не могу достучаться до него.

Мы обе замерли, навострив уши.

– Он всегда был немногословен, а сейчас мне кажется, будто я живу с привидением, черт побери. Он не произносит ни слова. Приходит и уходит, пьет чай и ложится спать. Я даже не знаю, где он бывает, когда уходит из дома. Ведь он не может устроиться на работу, поэтому единственным местом, куда он обычно ходил, был магазин на углу.

– Думаешь, именно это расстроило его? Ну, я имею в виду то, что случилось с магазином. Ты же знаешь, он любит заведенный порядок, – сказал голос, который я не узнала.

– Может, ты и права, – сказала Валери.

Я выдохнула, не сразу сообразив, что затаила дыхание, и кивнула Шэрон, которая в ответ покачала головой.

– Ты, как и прежде, ездишь домой после ночной смены на автобусе? – спросила та женщина, что открыла нам дверь, – я узнала ее по голосу.

– Я намерена жить нормальной жизнью, – сказала еще одна. – Я не допущу, чтобы они победили.

– Они? – спросила Валери.

– Да, – ответил голос. – Мужчины. Проклятие, это мужчинам нельзя выходить после наступления темноты, а не женщинам. Мы, черт побери, не убийцы.

– Мы не успеем опомниться, а ты уже будешь сжигать свой лифчик[35], – сказала первая женщина под взрыв хохота.

– Наш Брайан будет встречать меня на автобусной остановке, пока не поймают этого ублюдка, – сказала Валери. Послышалось настойчивое шиканье, и я представила, как они указывают на наше присутствие в соседней комнате.

– Наш Джефф больше не отпускает меня одну – очень мило с его стороны, – сказала первая женщина. – Впрочем, он просто беспокоится. Если Потрошитель схватит меня, некому будет готовить ему чай.

Это заявление было встречено громким хихиканьем, а затем тема разговора изменилась, и начались знакомые сетования давно живущих в браке женщин. Я обратила внимание на то, что в их смехе присутствует некая напряженность. Он звучал натянуто, отчетливо слышалась тревога. Я не ожидала такого от этих влиятельных женщин. Опять подумала о тете Джин в ее маленькой квартирке. Что она будет чувствовать, если опять переедет туда? Тоже будет бояться?

Мы тянули с уборкой как можно дольше, но в конечном итоге не осталось ничего, что можно было бы полировать или очищать от пыли, и мы отправились к Валери за оплатой.

– Миссис Локвуд, что-нибудь еще нужно сделать?

– Вот что я вам скажу, – ответила она. – Нашему Брайану может понадобиться, чтобы вы прибрались в его сарае. Я спрошу у него, когда он вернется домой, а вы загляните завтра, и я вам отвечу.

Меня буквально трясло от возбуждения.

– Это было бы здорово, миссис Локвуд. А можно мы сейчас пройдем туда и посмотрим? Чтобы понять, сколько времени это займет…

Она провела нас на крохотный, размером с почтовую марку задний двор, почти всю территорию которого занимал туалет и такого же размера покосившийся сарай. Я огляделась. Трава – на тех участках, где ей удалось вырасти, – была без единого сорняка и аккуратно подстриженной. О ней заботились, что стало неожиданностью. Дверь сарая громко заскрипела, когда Валери открыла ее, и я схватила Шэрон за руку и крепко сжала ее пальцы. Мы заглянули в полумрак сарая, вдохнули затхлый запах, в котором я сразу различила химический привкус.

– Это бензин? – спросила я, многозначительно глядя на Шэрон.

– Да, у Брайана тут канистра на всякий случай, – сказала Валери и указала на маленькую зеленую емкость в углу.

Я прошла в сарай, посмотрела по сторонам с таким видом, будто прикидывала объем предстоящей работы, хотя все инструменты были вычищены и аккуратно сложены. Как только Валери отвернулась, собираясь идти в дом, я подобрала предмет, лежавший рядом с канистрой, и поспешила за ней и Шэрон.

– Значит, в последнее время Брайан «сам не свой», – сказала я, когда мы шли домой. – Интересно почему.

– Может, потому, что он не работает, – сказала Шэрон. – Представь своего папу, что было бы с ним.

Я представила. До работы на складе папа работал сталеваром, но потерял работу. На то, чтобы найти новую, у него ушел почти год, и хотя тогда я была маленькой, все равно помнила, как к чаю подавалось серое картофельное пюре и дешевые мясные обрезки, которые маме удавалось раздобыть у мясника. Папа огрызался на каждый вопрос или просьбу, а иногда, уходя на частые долгие прогулки, громко хлопал дверью. Тогда я ходила на цыпочках, как и сейчас, только вокруг другого родителя.

– Как ты думаешь, он уже не вызывает подозрений? – спросила я.

Мы были в том месте, где обычно расходились в разные стороны, Шэрон шла к своему дому, а я – к своему. Она остановилась и несколько мгновений смотрела вниз. Затем произнесла:

– А у меня он никогда и не вызывал. Я не знаю, то ли люди, с которыми мы знакомы, вызывают подозрения, то ли они просто пытаются жить своей жизнью. Может, пусть полиция выясняет, кто устроил поджог… До завтра.

У меня было такое ощущение, будто Шэрон отвесила мне пощечину. Когда она свернула за угол, я полезла в карман и достала то, что забрала из сарая. Понюхала это и поморщилась. Это была старая, изношенная футболка; испачканная, в масляных пятнах, она явно использовалась в качестве тряпки. От нее исходил резкий запах бензина. Я прикинула, не догнать ли Шэрон, но потом решила этого не делать. А вместо того чтобы идти домой, отправилась в полицейский участок.

Несколько минут я стояла перед невзрачным зданием. Я видела его на заднем фоне, когда по телевизору смотрела репортажи о Потрошителе; тогда оно казалось строгим и внушительным. В реальной жизни же было грязным и унылым. Собрав всю свою отвагу, на что у меня ушло некоторое время, я переступила порог и приблизилась к дежурному.

Внутри все напомнило мне школу. Стены и мебель были пресными и функциональными; всем было плевать на то, как выглядит их рабочее место. Мужчины в форме сновали туда-сюда, на пластмассовых стульях сидели люди и ждали. На меня никто не посмотрел.

– Я хотела бы поговорить с детективом-сержантом Листером.

Дежурный поднял голову и ухмыльнулся:

– И по поводу чего ты хочешь поговорить с детективом-сержантом Листером?

– Это важно, – настаивала я. – Он знает меня.

– Чего такого важного может быть у такой барышни, как ты?

Продолжая ухмыляться, он исчез в задней комнате, и я почувствовала, что у меня горят щеки. Мне стало интересно, всегда ли полиция вот так относится к важной информации. Или все зависит от того, кто эту информацию приносит. Я села на пластмассовый стул и стала ждать. Через несколько минут появился детектив-сержант Листер.

– Иди сюда, – поманил он меня. Лицо его было небритым и мрачным, под глазами залегли темные круги; он показался мне уставшим.

В маленьком душном кабинете, куда он привел меня, я, даже не сев, стала рассказывать о Брайане – о том, что он странный, что я видела, как он разглядывал магазин после пожара, о канистре с бензином в сарае. История изливалась из меня мешаниной слов. Закончив, я протянула ему тряпку.

– Это улика, – сказала я, и мой голос неожиданно прозвучал сильно и отчетливо, пусть я и слегка задыхалась после изложения своей истории.

К чести детектива-сержанта Листера, он не посмеялся надо мной, как дежурный. Вместо этого устремил взгляд на тряпку, потом на меня, потом объяснил, что не работает над делом о пожаре, но передаст информацию.

– Ты поступила правильно, что пришла и рассказала, – сказал сержант. Он коротко улыбнулся мне, и мой страх и неуверенность, которые я испытывала перед приходом сюда, испарились, а их место заняли облегчение и адреналин.

Когда вышла из участка и пошла домой, я заметила снаружи знакомую долговязую фигуру. Он стоял, прислонившись к стене, и чиркал кроссовками по тротуару. Это был Пол. Он поднял голову; выражение его лица было таким же замкнутым, как при нашей первой встрече. При виде меня его щеки порозовели, и я на секунду задалась вопросом, почему так.

– Привет, – сказал он. – Ты что тут делаешь?

Неожиданно засмущавшись, я пожала плечами и пробормотала:

– Школьные дела… Кстати, а ты что тут делаешь?

– О, – сказал он и снова замкнулся. – Жду, когда мамин друг подвезет меня до дома. – И опять принялся пинать тротуар.

И тут я поняла, где видела детектива-сержанта Листера. Он был тем самым мужчиной, который держал за руку Хейзел Уэр в тот день, когда мы, сидя в тележке Артура, видели ее на рынке.

На следующий день я отправилась на Торнклифф-роуд одна. Я знала, что Шэрон не хочет возвращаться туда, и еще я переживала из-за того, что если мы уберемся в сарае, то уничтожим улики.

– Привет, детка.

Валери открыла дверь, однако ее всклокоченные волосы и безжизненный тон сразу сказали мне о том, что что-то не так. Она оглядела меня, потом перевела взгляд на улицу.

– Миссис Локвуд, вы в порядке? – обеспокоенно спросила я.

– Вчера наш Брайан не пришел домой, и я очень тревожусь, – сказала она, продолжая осматривать улицу; ее голос звучал не громче бормотания.

– Что я могу сделать для вас? Могу я помочь вам поискать его? – спросила я напряженным голосом. На этот раз Валери посмотрела на меня внимательнее.

– Господь с тобой. Люди уже ищут, так что не дергайся. Это не в первый раз, когда он где-то бродит, – сказала она. – Приходи, когда он будет дома, и тогда займешься сараем.

Я попрощалась и пошла по улице, громко напевая, чтобы отогнать мысли о том, что все это как-то связано с моим походом в полицию. Может, он сбежал, так как он и есть Потрошитель… А может, все дело в том, что он несчастен, как сказала подруга Валери. А может, он никуда не исчезал, а просто отправился побродить, как сказала Валери…

Тогда я еще не знала, что Брайан никогда не вернется в дом семьдесят пять по Торнклифф-роуд.

Дело вовсе не в том, что теперь приходится далеко тащиться за всякими мелочами, поняла Хелен, поплотнее завязывая платок и придерживая воротник плаща, чтобы уберечься от ветра; дело в том, что ей не хватает спокойного участия и заботы Омара, которые приносили ей утешение. В последний раз, когда синяки поблекли и она пришла в магазин, он дал ей контейнер «Таппервэр» с едой для папы, который уже успел пристраститься к острым блюдам, приготовленным Омаром.

«А это для вас», – добавил он.

Тогда Хелен просто кивнула, зная: ей нельзя ничего пробовать, так как Гэри может учуять странный вкус на ее губах, когда будет целовать. Сглотнув с отвращением, она поняла, что присутствие Омара в ее жизни было чем-то большим, чем утешением. Он был одним из немногих, с кем она могла быть самой собой. Он умел задавать вопросы именно о ней, о ее предпочтениях и антипатиях, надеждах и мечтах и давал ей возможность выговориться. Еще Хелен была уверена в том, что он каким-то образом узнал ее тайну. Она прикидывала, как бы связаться с ним – к примеру, послать ему открытку. Может, знают те две девочки – ведь они дружат с его сыном… Надо спросить у них, когда они в следующий раз придут в библиотеку.

Единственным положительным моментом во всей этой ситуации было то, что теперь она могла отсутствовать гораздо дольше. На то, чтобы дойти до города и обратно, чтобы зайти в супермаркет, уходило немало времени. Если Хелен отправлялась в путь до возвращения Гэри с работы, как сегодня, ей удавалось избежать его предложения подвезти, которое он делал тоном, дававшим понять, что для него это большая жертва, которая требует от него больших затрат. Хотя сегодня был вечер пятницы, а это значило, что он припозднится и, когда придет домой, будет слишком пьян, чтобы садиться за руль.

Хелен ощутила знакомый спазм в горле и сосредоточилась на окружающей обстановке, желая прогнать все мысли о нем и заменить их видами вокруг. Она находила в этом огромное успокоение. Та улица, где они жили, не радовала изобилием ярких красок, а в арендованной у домовладельца квартире ярких красок вообще не было; сейчас же, идя по своему маршруту, она обращала внимание на внешний вид домов: темно-коричневые, оштукатуренные, из состарившегося камня, который рассказывает о прожитых здесь жизнях. По состоянию окон и дверей Хелен могла определить, какой дом любим, а о каком не заботятся.

Она была глубоко в своих мыслях, когда услышала гул. Женские голоса, что-то обсуждающие, приглушенные возгласы. Это означало, что случилось нечто серьезное. «Новое нападение Потрошителя?» – спросила она себя. И сразу подумала об Омаре и его сыне. Может, это с ними что-то? Случилось что-то еще? Обычно Хелен не любила сплетничать, зная, что и сама, если потеряет осторожность, может стать центром внимания этих самых женщин. Однако сегодня ей обязательно надо было узнать, что происходит. Собравшись с духом, она поправила платок и подошла к собравшейся на крыльце соседнего дома небольшой группе, рассчитывая, что среди этих людей наверняка есть кто-то знакомый – в таких маленьких городках, как этот, знакомые находились всегда.

– Хелен, – сказала Марджори Пирсон, кивая головой в ее сторону. Остальные женщины слегка расступились и повернулись к ней.

– Здравствуйте, – сказала она.

– Ужасное дело… – Марджори поцокала языком, как будто Хелен слышала весь разговор от начала и до конца.

– Да, верно, – ответила она, остальные же синхронно согласно закивали. Хелен поймала себя на том, что оглядывает всех женщин и, ловя их взгляды, тоже кивает.

– А они знают, зачем он это сделал? – спросила одна из женщин; Хелен не узнала ее, но она была одета в такую же коричневую униформу, что и остальные женщины, работавшие на фарфоровой фабрике.

– Ну, у него всегда были проблемы с головой, разве не так? – сказала Марджори, и властность, звучавшая в ее голосе, давала всем понять, что она лидер, с мнением которого все считаются. Все снова закивали.

– А вот Валери мне жаль, – продолжила она. – Это неправильно, когда ребенок уходит раньше родителя. Знаете, что они говорят?.. – Понизила голос до шепота. – Самоубийство. Такой выход выбирают трусы.

– Простите, пожалуйста, – сказала Хелен, – вы могли бы повторить?

– Ты правильно меня расслышала, – сказала Марджори. – Брайан покончил с собой. Его нашли позавчера. Повесился в лесу.

О самоубийстве Брайана я узнала от папы. Еще не закончилась суббота, а все всё уже знали. Тревожные признаки того, что что-то не так, появились, когда тетя Джин отправила меня в мою комнату со словами, что мама неважно себя чувствует; при этом она потрепала меня по голове, и я поняла, что случилось что-то серьезное.

Я знала, что такое самоубийство. Я слышала это слово много раз; им взрослые приглушенными голосами описывали то, что пыталась сделать мама в день, когда я нашла ее на полу.

Папа поднялся наверх, чтобы рассказать мне; выглядел он измученным и побитым. Объясняя, что случилось с Брайаном, не отрываясь смотрел в потолок, словно в надежде, что откуда-то сверху придет совет. У меня было ощущение, будто все, что я должна была сказать на это, собралось в один плотный шарик, который застрял в горле.

– Зачем он это сделал? – наконец прошептала я, испытывая отвращение и не в силах избавиться от мыслей о своем посещении полицейского участка в прошлые выходные.

– Иногда взрослые чувствуют сильную боль, и они думают, что смогут избавиться от нее, если навредят самим себе, – сказал папа. Он помолчал, как бы прикидывая, насколько мудрым будет говорить следующее. – Твоя мама когда-то тоже так думала – ты же помнишь? В тот день, когда нашла ее. Вот поэтому она так расстроена. Она знает о Брайане.

Ощущая поднимающуюся панику, я сглотнула, не давая ей поглотить меня. Я старалась не думать о том моменте. Не хотела вспоминать тот день. Но не хотела думать и о Брайане. Я отчаянно пыталась убедить себя в том, что его смерть, возможно, не имеет ко мне никакого отношения.

Возможно, он и есть Потрошитель.

После того как папа ушел, чмокнув меня в лоб, чего он давно не делал, я пыталась думать о чем-то другом, о чем угодно, но каждый раз, стоило мне отвлечься, перед глазами появлялось желтое пятно и возникал образ висящего Брайана со старой шерстяной шапкой на голове. От этой картины у меня перехватывало дух, и я начинала часто моргать, чтобы избавиться от нее.

Позже тетя Джин упаковала пакет и завернула маму в одеяло, и я из окна своей комнаты наблюдала, как папа несет ее к машине. У него на руках она напоминала маленького ребенка. На этот раз никаких разговоров о «передышке» не было. Все мы знали, что она едет в больницу. После их отъезда тетя Джин позвала меня вниз. К чаю она приготовила сэндвичи с картошкой фри[36], и мы сидели перед телевизором и ели их, что было неслыханным в нашем доме. Я изо всех сил сдерживалась, чтобы не указать на то, что это, по ее словам, «роняет наши стандарты».

Когда тетя пришла в мою комнату, поцеловала и пожелала мне спокойной ночи, я расплакалась. Это должно было бы стать незабываемым мгновением, но я чувствовала, что не заслуживаю его.

Я знала, что нужно рассказать Шэрон о том, что я сделала, поэтому на следующее утро перед церковью медленно шла к ее дому, мысленно проигрывая в голове разговор с детективом-сержантом Листером и гадая, имел ли этот разговор отношение к действиям Брайана. Она открыла дверь, едва я подошла к крыльцу; глаза у нее были красными и запавшими. Я даже не успела сказать «Привет!», прежде чем она решительно направилась вверх по лестнице в свою комнату.

Я прошла за ней, села на кровать и принялась теребить в руках уголок красного клетчатого покрывала; она же села за туалетный столик и посмотрела на меня. Понять выражение ее лица было трудно. Я набрала в грудь побольше воздуха.

– Мне нужно поговорить с тобой, – сказала я. – Насчет Брайана.

– Я знаю о нем, – сказала Шэрон абсолютно безжизненным голосом.

У меня начали дрожать руки.

– Я не об этом, – сказала я. Я знала, что говорю слишком громко, что слова вылетают изо рта слишком быстро, и еще я знала, что не могу утаить от нее все это. Если утаю, а Шэрон потом узнает, нашей дружбе настанет конец, если она еще сохранится к тому моменту. Я физически чувствовала себя больной, как будто у меня под ногами качалась земля. Что я наделала?!

– Я ходила в полицию. Насчет Брайана и пожара.

Я ждала, когда она усвоит мои слова, и видела, как ее лицо сморщилось, будто мятый лист бумаги в моих руках.

– Ты хочешь сказать, что они, возможно, приходили к нему? А он потом?..

Я кивнула, прикрыв глаза, как будто этим могла бы отгородиться от последствий.

Когда я их открыла, Шэрон сидела бледная, а лицо ее снова не выражало никаких эмоций. В какое-то мгновение она напомнила мне маму.

– Но… возможно, именно он устроил поджог, – сказала я, плохо представляя, кого пытаюсь убедить. В прошлую субботу, когда ходила к детективу-сержанту Листеру, я была полностью убеждена в этом; сейчас же такой уверенности у меня не было.

Шэрон медленно покачала головой, вид у нее был печальным – то ли она горевала по Брайану и его судьбе, то ли сожалела о моей попытке оправдаться, этого я не знала.

– Думаю, тебе надо уйти, – сказала она совершенно чужим голосом.

И я ушла.

В тот вечер, когда ко мне пришел папа, он взглянул на мое лицо – и в следующее мгновение уже обнимал меня.

– Ш-ш, – говорил он, пока я плакала. – Все будет хорошо.

Но папа не знал, что я натворила. Поэтому снова все хорошо никогда не будет.

В понедельник я встала раньше, чем обычно, из-за недостатка сна чувствуя слабость; меня тошнило. Перед школой я пошла за Шэрон. Обычно мне не надо было звонить в звонок, так как она спускалась вниз и открывала дверь еще до того, как я ступала на дорожку.

Но не сегодня.

Дверь открыла Руби.

– Сегодня Шэрон в школу не идет, – сказала она. – Она плохо себя чувствует.

В ту неделю я заходила за ней каждый день. Иногда замечала, как шевелится занавеска наверху, когда я звоню в дверь; иногда дверь открывала Руби и говорила, что Шэрон все еще нездоровится; иногда на мои звонки вообще никто не реагировал.

Я понимала только то, что потеряла Шэрон, и не знала, как ее найти.

В тот день, когда Шэрон вернулась в школу, я, как обычно, зашла за ней. Погода стояла холодная, и было так темно, что казалось, будто сейчас глубокая ночь. Я все еще не знала, как найти к ней подход; словно пейзаж изменился, а я не захватила с собой фонарик – и для успокоения, и для освещения пути. В то утро тетя Джин приготовила для меня овсянку и велела перед уходом надеть шапку с помпоном.

– Чтобы не застудиться, – сказала она.

Но я могла думать только о Брайане с его ярко-желтой шапкой с помпоном, и из моих глаз лились горячие слезы, пока я шла к Шэрон, полная решимости поговорить с ней в любом случае, больна она или нет. Шэрон уже ждала меня, и когда протянула бумажный носовой платок, чтобы я вытерла слезы, я громко высморкалась. Выглядела она так, будто всю эту неделю не ела; ее обычно мягкие черты заострились, в них стало больше углов, как у меня. На ней не было косметики, воротничок школьной формы болтался на тонкой шее, только я не знала, как спросить ее обо всем этом. Казалось, наша дружба балансирует на каком-то краю, как в американских горках, когда вагонетка на секунду застывает на вершине, и мне не хотелось стать той, кто столкнет эту самую вагонетку в ту или иную сторону. Первой начала Шэрон.

– Я хочу поговорить с тобой о списке, – сказала она, когда мы шли в школу. Ее голос звучал неожиданно твердо, взгляд был устремлен вперед.

Я промолчала.

– Я знаю, как много он значит для тебя, и знаю, что ты хочешь поймать его, но…

– Все это так, – сказала я, не желая слушать продолжение.

– Я больше не собираюсь этим заниматься, – все же сказала Шэрон.

Я кивнула.

– Это неправильно, – продолжила она, – то, что мы делали. Вмешивались в жизни людей. – Она остановилась и повернулась ко мне. – Человек умер, и мы никогда не узнаем, какую роль сыграли в этом.

Я закрыла глаза, чувствуя, как каждое слово больно впивается в мое тело. Шэрон пошла дальше, и я припустила вперед, чтобы догнать ее.

– И Иштиак вернулся. Я хочу проводить время с ним, с реальными людьми, а не с Потрошителем. В том смысле, что я знаю, что он реален, но он не… ох, даже не знаю, что я хочу сказать.

Я вздрогнула от новости о возвращении Иштиака, и меня тут же согрели мысли о нем и о мистере Башире.

– Это не означает, что все изменится, – поспешила добавить Шэрон. – Мы и дальше будем гулять вместе и…

– Но все равно изменится, – с трудом выговорила я. – Это все меняет. Что, если ты больше не хочешь быть моей подругой? Я чувствую… чувствую…

Я хотела сказать ей, как сильно переживаю из-за Брайана. Что перестала спать. Что чувствую себя ужасно и что только ее дружба может убедить меня в том, что я не плохой человек. Но я не могла сдерживать слезы, и они полились. Шэрон взяла меня за руку и крепко сжала.

– Более умного, веселого и верного человека, чем ты, я в жизни не встречала. Мы всегда будем подругами, – сказала она. – Всегда. Но тебе придется прекратить все это… эту… манию.

Я кивнула – и молча размышляла о списке всю оставшуюся дорогу до школы. Права ли Шэрон? Меня преследовали образы Брайана, как бы сильно я ни старалась отогнать их. Я отмахивалась от них, как от мух. Каждый раз, когда думала о нем – вот он стоит напротив магазина, шляется с Нилом и Ричардом, гладит Манго по носу, – мне приходилось напоминать себе о том, что он, возможно, причастен к пожару или даже является самим Потрошителем и что его смерть, возможно, не имеет ко мне никакого отношения.

Но мысли всё одолевали.

Иштиак ждал нас на игровой площадке, и Шэрон держала его за руку, когда они шли по коридору в класс. Наши одноклассники расступились, открывая им проход, как в Библии. Я плелась за ними и игнорировала косые взгляды и комментарии, бросаемые им вслед.

Нил и Ричард, стоявшие, когда мы входили, по обе стороны от двери в класс, тихо бормотали, и я, глядя на их лица, полные ненависти, предположила, что это угрозы в адрес Иштиака и оскорбления в адрес Шэрон. Вот их игнорировать было не так-то просто. Я уже давно чувствовала, что в них что-то сдвинулось, что где-то на своем пути они свернулись, как сворачивается скисшее молоко. Я вспомнила статью, в которой говорилось, что поведение Потрошителя «обостряется». У этих ребят оно, кажется, тоже обострялось. Только вот куда ведет это обострение, я не знала.

На этой же неделе, чуть позже, когда выходила с репетиции хора, я увидела, что одна из младших участниц хора, Элисон, тихая девочка с голубыми искрящимися глазами и веснушками, стоит в одиночестве на церковной парковке и плачет. Элисон мне нравилась. Своей застенчивостью и напряженным выражением лица она напоминала мне меня саму.

– В чем дело? – спросила я.

– Мне противно, что он щекочет меня. – Она шмыгнула носом. Я огляделась вокруг. Рядом никого не было.

– Ты о ком?

– О том мужчине, – сказала она. – О дяде Реймонде. Когда он раздает оранжад. Мне это не нравится. Он всегда это делает, а я всегда говорю ему, что мне не нравится, но он все равно продолжает.

– А почему тебе не нравится? Ведь он шутит, – попыталась успокоить ее я.

– Я не хочу, чтобы он ко мне прикасался, – сказала Элисон, и я попятилась, ошарашенная ее яростью. Она помахала машине, въехавшей на парковку, и побежала, а я смотрела ей вслед; видела, как она забралась в салон на заднее сиденье и как мама поцеловала ее в щеку.

На следующем занятии хора мы начали репетировать наш рождественский концерт, до которого оставалось всего несколько недель. Мы отрабатывали исполнение попурри из рождественских гимнов, и я надеялась, что мне удастся уговорить папу прийти и даже, возможно, тетю Джин, так как мне предстояло петь соло «Тихую ночь». Дядя Реймонд, вооружившись фотоаппаратом, делал снимки для церковного информационного бюллетеня, и я, как солистка, оказалась на снимках в середине первого ряда. После того как все фотографии были сделаны, дядя Реймонд сказал:

– Все отлично. А теперь поклон.

Вместо поклона я сделала неуклюжий реверанс, случайно перенеся вес тела на левую ногу и выставив бедро, чтобы не потерять равновесие. Смутившись, огляделась в надежде, что никто ничего не заметил, и оказалось, что в этот момент весь хор смеялся и кланялся, поэтому на меня внимания не обратили. А вот дядя Реймонд, однако, облизал губы и одарил меня странной улыбкой, которая заставила меня тут же выпрямиться и вытянуться в струнку; щеки залил яркий румянец.

Он смотрел на меня так, как никто никогда не смотрел.

Все это длилось мгновение, прежде чем он снова превратился в веселого дядю Реймонда, – и вот тогда я ощутила бурю в желудке. Я сразу поняла, что точно так же чувствовала себя Элисон, когда не хотела, чтобы он к ней прикасался.

Я подумала о том, что Шэрон говорила мне насчет списка.

Я подумала о Чэплтауне.

Я подумала о Баширах и пожаре.

Я подумала о Брайане.

Я подумала о маме.

Я знала, что не могу исправить то, что случилось с ними всеми.

Зато я в состоянии исправить вот это.

Поэтому я поспешила включить дядю Реймонда в список.

Я стала наблюдать за дядей Реймондом и с удивлением обнаружила, сколь много происходит у людей под носом, а они этого не замечают. По утверждению «Йоркшир кроникл», то, что полиция не смогла выявить ни одного достойного внимания подозреваемого, означает, что Потрошитель «прячется у всех на виду». Раньше я не понимала, что под этим подразумевается. Теперь знала.

В хоре у дяди Реймонда было три или четыре любимицы. Одной из них была Элисон, и в свои девять лет она являлась младшей. Он добавлял в их напитки побольше сладкого сиропа и в конце занятия, когда мы вставали в очередь к столу, первым раздавал еду им. Он трепал их по волосам, брал за подбородок, «играл» с ними в щекотку. Когда мы пели, он ловил их взгляды и подмигивал. Они же ежились под его взглядами и убегали, если его внимания становилось слишком много.

Наблюдение за ним доставляло мне физический дискомфорт, однако суть его действий оставалась вне пределов моего понимания.

Однажды вечером, после занятия, я сидела на приступке у стены церкви и записывала в блокнот то, что увидела, стараясь не заглядывать в прошлые записи и не вспоминать, куда нас привел этот список, в частности о Брайане. Когда я подняла голову, передо мной стоял Пол Уэр, и на его лице читалось любопытство.

– Что у тебя тут? – спросил он, когда я закрыла блокнот и мы пошли домой.

Время от времени мы вместе проходили небольшой участок пути, соединенные робкой дружбой, которая была такой хрупкой, что я даже опасалась приглядываться к ней из страха, что она развалится. Пол начал носить очки и в толстой черной оправе выглядел очень круто, этаким умным и серьезным. Меня опьянял его вид.

– Что ты думаешь о дяде Реймонде? – спросила я.

Пол ненадолго задумался.

– Все зависит от того, что ты имеешь в виду, – наконец ответил он. – Если ты о том, что с ним что-то не так, то да. Наверняка.

Я кивнула, довольная тем, что он тоже это почувствовал.

– Будь с ним осторожна, ладно? – Говоря это, Пол смотрел прямо вперед, и я радовалась этому. Это означало, что он не видит моих пунцовых щек.

– Почему ты это сказал?

– Я просто… не знаю.

Мне пришлось сдержать улыбку, так как в голову залетела мысль о том, что Пол похож на Джулиана из Знаменитой пятерки – такой же разумный и зрелый.

– Не беспокойся, – сказала я, упиваясь сознанием, что кто-то обо мне заботится. Но потом опять подумала о дяде Реймонде. Проблема состояла в том, что все эти подозрения были всего лишь ощущениями. Мы оба знали, что с дядей Реймондом что-то не так, но не умели выразить это словами даже самим себе.

В тот вечер после чая я расспросила о нем папу и тетю Джин. Это был способ собрать побольше информации, а также разрядить напряжение между ними, хотя бы на короткое время сломать тот зимний холод, что установился между ними несколько недель назад, после того спора, что я подслушала. Впервые мамино отсутствие скорее усугубило это напряжение, чем рассеяло.

– Вы знаете дядю Реймонда из церкви? – спросила я.

– Ты имеешь в виду Реймонда в очках? Женатого на Сильвии? – спросила тетя Джин, сопроводив свои вопросы фырканьем, которое означало неодобрение. Меня заинтересовало, чем такой правильный, богобоязненный человек заслужил фырканье тети Джин, и я ощутила прилив храбрости, чтобы продолжить:

– Ага. Он забавный, правда?

– Забавно-веселый или забавно-странный? – спросила она, ставя свою кружку на стол и прищурившись глядя на меня.

– Забавно-странный, – ответила я.

– В каком смысле? – спросил папа. – Чтобы судить, нужно что-то большее.

Оба внимательно уставились на меня.

– Ну… Он щекочет девочек из хора, да и у меня вызывает непонятные эмоции.

– Щекочет? Всего-то? – спросила тетя Джин, разрушая очарование взаимопонимания; затем встала из-за стола и принялась уточнять: – Есть грехи пострашнее этого.

Папа с улыбкой посмотрел на меня.

– Смешной ты ребенок, – сказал он, а тетя Джин покачала головой и закатила глаза.

Чуть позже, поднимаясь к себе, я услышала, как тетя Джин говорит:

– Она не ошибается, считая его забавным. До того как он женился на бедняжке Сильвии, я считала, что ему суждено вечно оставаться закоренелым холостяком.

Я представила, как она пошевелила бровями на словах «закоренелый холостяк».

Папа расхохотался.

Я улыбнулась и двинулась дальше. Кажется, мой вопрос хотя бы установил короткое перемирие между ними.

В следующие выходные Шэрон и Иштиак пригласили меня провести день с ними, но я отказалась и вместо этого решила последить за дядей Реймондом. Я чувствовала, что они испытали облегчение, и от этого мне стало больнее, чем если б они не приглашали.

Я знала, что напротив того места, где живет дядя Реймонд, есть сквер; девочки, которым было почти тринадцать, обычно тусовались у автобусных остановок и магазинов, но я надеялась, что не буду выглядеть странно, если покатаюсь на качелях или карусели, что позволит мне отслеживать его передвижения. Дом, в котором жили дядя Реймонд и тетя Сильвия, был серым, приземистым, постройки пятидесятых годов; он был таким же опрятным, как дом Валери Локвуд, но в нем напрочь отсутствовала душевность. Забравшись на качели, я убедилась, что дом хорошо виден, и пожалела, что не надела перчатки, – руки практически примерзали к металлическим цепям, державшим голубое пластмассовое сиденье.

Я так внимательно смотрела на дверь дома дяди Реймонда, что едва не пропустила две знакомые фигуры, идущие по улице. Впереди был мистер Эндрюс; он решительно шагал вперед, его губы были сжаты в жесткую линию. Миссис Эндрюс шла сзади и тащила сумки с покупками, ее взгляд был прикован к тротуару.

Я увидела, как мистер Эндрюс открыл дверь большого обветшалого дома и прошел внутрь. Дверь захлопнулась буквально перед носом миссис Эндрюс. Она поставила сумки на землю, вероятно чтобы освободить руки и достать ключ; роясь в сумке, огляделась по сторонам, словно проверяя, видел ли кто-то, что произошло. Меня она не заметила, а мне захотелось крикнуть: «Я тут! Я вижу вас!» Однако внутренний голос подсказывал мне, что она не хочет, чтобы ее видели, поэтому я не закричала.

На другой стороне сквера, на такой же обшарпанной, как качели, карусели появились две девочки. Я немного знала их, мне хорошо были видны их покусанные морозом лица. Они кивнули мне. Я кивнула в ответ.

– Ты чего тут делаешь? Ты же живешь в другой стороне, – сказала одна.

Я задумалась на мгновение и решила выдать кусочек правды.

– Слежу за ним, – сказала я, указывая на дом дяди Реймонда.

– Зачем? Он же извращенец!

– В каком смысле?

Одна из девочек высунула язык и обхватила себя руками.

– Ему нравится обнимать маленьких де-е-е-во-о-о-че-е-ек.

– Откуда ты знаешь?

Другая девочка посмотрела мне прямо в глаза.

– Все знают! Он и ко мне подкатывал, но я пнула его между ног.

Я затаила дыхание. Я была права. И у меня был свидетель из реальной жизни.

– Ты кому-нибудь рассказывала? – спросила я.

– Зачем? У него ничего не получилось, и он больше к нам не приблизится, – сказала та же девочка, и обе расхохотались; они со страдальчески видом согнулись пополам, изображая Реймонда после удара в пах.

Наконец девочки ушли, а я стала прикидывать, сколько еще смогу просидеть здесь с посиневшими от холода руками. И в этот миг блестящая белая дверь открылась; из дома вышел дядя Реймонд в униформе и направился к автобусной остановке. Я соскочила с качелей и пошла за ним, жалея о том, что рядом со мной нет Шэрон.

Толпа на остановке осложняла слежку, но помогали его фуражка, униформа и примечательные очки, и, когда он поднялся в автобус, я встала в очередь. Дядя Реймонд заговаривал со всеми, кто заходил в салон, иногда вставал со своего места, чтобы помочь пожилым дамам с сумками, гладил по подбородку детей, чьи мамаши снисходительно наблюдали за этим.

Наконец я поднялась в автобус.

– Не знаю, хватит ли у меня на билет, – сказала я и увидела, как на лице дяди Реймонда при виде меня стала появляться та же самая ленивая улыбка.

– Ай-ай, что у нас тут за маленькая глупенькая девочка? – сказал он. – Сколько у тебя есть? – Он не отрываясь смотрел на меня.

Я выгребла все из кошелька и улыбнулась дяде Реймонду, под его взглядом мой живот сжал болезненный спазм. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы ладонь не дрожала от страха.

– О, да у тебя тут достаточно, – сказал дядя Реймонд, забирая деньги и медленно поглаживая мою руку. – В противном случае мне пришлось бы попросить тебя донести остальное.

Он подмигнул мне, и я едва не развернулась и не побежала прочь, но вместо этого нашла свободное место впереди; все это время дядя Реймонд наблюдал за мной в зеркало заднего вида. Сошла я на следующей остановке и побежала обратно, остановившись один раз, когда меня стошнило в кусты.

Он не собирался возвращаться. Решил, что они останутся в Брэдфорде и что он откажется от этого неудачного эксперимента и начнет заново. Он вполне мог бы работать на брата Ризваны. Но тоска Иштиака стала для него невыносимой. В конечном итоге тот усадил его и сказал, что им нужно вернуться, с серьезным лицом в логическом порядке изложил свои доводы относительно школы и образования. Естественно, Омар знал, в чем истинная причина, почему сын так хочет вернуться, и посмеялся бы над ней, если б не увидел в глазах мальчика боль, когда попытался переубедить его.

Найти для них жилье, хотя бы временное, оказалось, как всегда, большой проблемой: все договоренности о показах отменялись, как только Омар называл имя и фамилию, – он уже успел позабыть о таком с тех пор, как они поселились за магазином. Однако ему повезло: он выяснил, что у одного очень дальнего родственника есть квартира в городе, которую тот готов сдать им в аренду, пока они не найдут постоянное жилье. Еще ему нужно было время, чтобы решить, хватит ли у него душевных сил на то, чтобы поднять еще один магазин. Какая-то крохотная частица его очень хотела это сделать и тем самым бросить вызов, показать всем, что никуда они не уедут.

Как только они вернулись, Омар сразу же отправился засвидетельствовать свое почтение к Валери Локвуд. Он был до глубины души потрясен, когда услышал о самоубийстве Брайана, причем весть настигла его в том месте, где он пережил утрату Ризваны, и сразила его, будто удар под дых.

Омар ожидал, что Валери изменилась – ведь собственная скорбь состарила его, – однако все равно испытал сильный шок, когда увидел ее. В ней не осталось ни прежней основательности, ни энергичности; она выглядела бестелесной, и создавалось впечатление, что, если прикоснуться к ней, она растает и впитается в диван, на котором сидела. Цветы в банках и вазах, которыми была уставлена вся комната, теперь вяли и медленно умирали, и их приторный запах только усиливал излучаемую ею скорбь.

– Как поживаете? – спросил он у нее.

– Вы первый, кто спрашивает меня об этом, – сказала она. – Забавно, правда?

Омар покачал головой.

– Помню, со мной было так же, – сказал он. – Никто не хочет слышать ответ.

Она кивнула ему; ее глаза наполнились огромными слезами, которые полились на щеки. В ее скорби не было ни грана тщеславия.

– Он, знаете ли, не имел никакого отношения к пожару, – сказала она.

До его ушей уже успели дойти определенные пересуды. Местный генератор сплетен уже назначил Брайана подозреваемым номер один. Омар предполагал, что все это потому, что Брайан был «другим». Он не рассчитывал, что полиция поймает поджигателя или хотя бы будет пытаться поймать. Взмахнул рукой, и Валери продолжила:

– Нет, мне нужно сказать вам. Мне нужно, чтобы вы знали. Он был со мной, когда начался пожар. Забавно, мы пошли в «Моррисонс»[37]. Ну, для разнообразия. Сожалею, – сказала она, словно смущенная их предательством, выражавшимся в походах в супермаркет.

Омар опять покачал головой:

– Это неважно.

– Для меня важно. Важно, что вы знаете, что он ни за что не причинил бы вам вреда – или вашему мальчику. Вы были одним из немногих, кто принимал его таким, какой он есть.

– Валери, я все это знаю, – сказал Омар и, машинально подавшись вперед, похлопал ее по руке. – Он был хорошим парнем.

– Да, хорошим, – сказала Валери, на мгновение сжимая его руку, прежде чем похлопать по ней и выпустить. – Я всегда знала, что такое может случиться. Что он в конечном итоге причинит себе большой вред. Все началось, когда он был подростком. Я имею в виду тоску. Я не знала, как помочь ему.

Наступило долгое молчание.

– А как у вас дела? – наконец спросила Валери. – В смысле, держитесь?

Омар задумался над ее словами, снова впустив молчание, которое накрыло комнату, как выпавший снег. Ему хотелось дать ей такой ответ, который, возможно, облегчил бы ее страдания, однако он не находил его.

– Если честно, я стараюсь не заглядывать далеко вперед, – сказал Омар. – Если б я хоть на секунду подумал о том, что мне предстоит жить месяцы, даже годы без нее… – Он замолчал и откашлялся. – Сомневаюсь, что я смог бы… двигаться дальше. Но если думать только о завтрашнем дне, а иногда даже о ближайшем часе или минуте, тогда все получается. Я могу жить дальше.

– Я рада, что вы вернулись, – сказала Валери, когда он уходил.

Идя к квартире и задаваясь вопросом, а рад ли он, Омар заметил впереди Иштиака. Он был с Шэрон, они держались за руки. Шэрон повернулась к Иштиаку, собираясь что-то сказать, ее лицо было серьезным, Иштиак внимательно слушал ее, свободной рукой убирая пряди волос с ее лица. Эти двое светились в противовес серой обыденности окрестных улиц, и Омара охватило огромнейшее желание защитить их. И не важно, что случилось, подумал он, но в этот конкретный момент он тоже рад тому, что они вернулись. Омар решил, что сделает все возможное, чтобы это место, этот город, их мир стали безопасными для его сына.

Я поняла, что нужно застать дядю Реймонда одного и каким-то образом поймать на месте преступления. Идеальный момент был бы, когда он собирает чашки и убирается после хора – ведь тетя Сильвия обычно не приходит на репетиции, – но тогда из-за отсутствия Шэрон мне может потребоваться помощь, ведь мне понадобится свидетель. Первой мыслью было позвать Пола, однако я тут же отбросила эту идею – не потому, что он был слишком разумным и зрелым, а потому, что мне нужны были девочки.

На следующем занятии хора я разыскала двух любимиц дяди Реймонда, Линду и Гейл. Обе были пониже меня ростом и выглядели младше меня. У Линды были длинные густые каштановые волосы, заплетенные в толстую косу до талии, у Гейл волосы были собраны в пучок, как у балерин, и она выглядела очень хрупкой, с россыпью веснушек на носу. Я спросила у них, что они думают о дяде Реймонде, гадая, какой ответ получу, если учесть, что видела, как они то и дело хихикают над ним. Обе промолчали. Они переглянулись, заключая, казалось, негласное соглашение.

– Я поговорила о нем со своей старшей сестрой, потому что он не оставляет меня в покое, – наконец сказала Линда. – Она сказала, что я не должна оставаться с ним наедине, что рядом обязательно должен кто-то быть. Я рассказала об этом Гейл, и теперь мы все время вместе.

– Почему ты не рассказала маме?

– Что рассказывать? – включилась Гейл. – Что нам не нравится, когда нас щекочет какой-то дядька? Они бы сказали, что не надо быть мягкотелой.

Я подумала о собственной попытке поговорить с папой и тетей Джин о дяде Реймонде. Объяснить, почему он вызывает у нас дискомфорт, было трудно. И чего мы ожидали от них? Что они могли бы сделать?

– Что вы скажете на то, чтобы остаться с ним после хора, а я спрячусь? – сказала я. – Чтобы мы поймали его на том, что он захочет сделать, и потом кому-нибудь рассказать.

– Ни за что. – Линда помотала головой.

– Я согласна, – сказала Гейл. – Я хочу его остановить. Терпеть его не могу.

Мы договорились, что после следующей репетиции Гейл, как самая маленькая и младшая из нас, предложит свою помощь дяде Реймонду с уборкой. Мы с Линдой вместе где-нибудь спрячемся, чтобы все слышать и видеть. Когда он начнет действовать, мы появимся, сделав вид, будто что-то забыли. Мы спасем Гейл, отправимся прямиком в полицию и расскажем там, что произошло. Судя по той малости, что я знала о дяде Реймонде, я не сомневалась, что он обязательно попытается что-то сделать.

На следующей репетиции хора после окончания занятия мы ждали, когда все уйдут, и сами, переглядываясь, громко заявляли, что тоже уходим. Выйдя из главного зала, мы с Линдой остановились в коридоре и с надеждой и страхом прислушались к тому, что происходит. Мое сердце громко стучало, пульс отчетливым гулом отдавался в ушах.

– Давайте я помогу вам убраться, – услышали мы голос Гейл и навострили уши, ожидая ответа Реймонда.

– А вы тут что забыли? Что слоняетесь без дела? – Мы подпрыгнули и машинально вытянулись по струнке, когда увидели вышедшую из туалета и шествующую к нам по коридору миссис Спенсер.

– Мы… э-э… ждем подругу, – сказала Линда. – Она помогает убираться.

– А почему вы не помогаете? Дьявол находит работу для праздных рук. Идите. Вперед, – сказала она, указывая на главный зал.

Мы обе подчинились. Гейл нигде видно не было, а Реймонд подметал пол.

– Реймонд, я подрядила юных барышень на уборку, – сказала миссис Спенсер. – Воспользуйтесь шансом и уйдите домой пораньше, к Сильвии, а я прослежу за их работой.

Дядя Реймонд с готовностью откликнулся на ее предложение, а Гейл вышла из кухни, где мыла посуду. Мы втроем принялись за работу под бдительным оком миссис Спенсер. Раздраженная тем, что мой план ни к чему не привел, я многозначительно переглядывалась с девочками. Когда мы наконец-то вышли, оказалось, что появление миссис Спенсер и то, что с Гейл ничего не случилось, не сорвало наш план – дядя Реймонд, по всей видимости, горел желанием идти к намеченной цели. Мы были озадачены и пытались понять, что упустили.

Выяснили мы это очень скоро.

Несколько дней спустя все только и говорили, что о вчерашнем аресте дяди Реймонда, хотя никто не упоминал за что. Обсуждение шло на пониженных тонах. Новость была такой шокирующей, а слухов крутилось так много, что мистер Спенсер упомянул о событии на воскресной службе, на которой, что примечательно, не было цветов, которыми тетя Сильвия обычно украшала церковь. Теперь мистер Спенсер был таким же опрятным и аккуратным, как его жена, и в той же степени полным праведности после своего недолгого отсутствия.

– Лечился от неизвестной болезни, – сказала нам тетя Джин, многозначительно покосившись на папу. – Интересно, сколько эта неизвестная болезнь продлится, если рядом есть вино для причастия, – продолжила она с недовольным хмыканьем.

На этой неделе пришло больше народу, чем обычно, и напряжение витало в воздухе, когда все рассаживались по местам. Родители держали детей за руки. Папа тоже пришел, вместо того чтобы просто завезти меня, как делал обычно. Мистер Спенсер стоял на кафедре, перекладывая туда-сюда свои записи и Библию, и то и дело поправляя очки.

– Многие из вас спрашивают о Реймонде и о его недавнем аресте, – наконец сказал он. – Будет неправильно обсуждать преступление, в котором его обвиняют, и строить предположения по поводу того, виновен он в этом преступлении или нет, поэтому я скажу следующее. – Он замолчал на мгновение, потом продолжил; его голос зазвучал громче и решительнее: – Ни у кого из нас не было фактов, касающихся его, и подозрений в отношении его, а предполагаемым преступлениям нет места под этой крышей.

По залу пронеслись шепот и ропот, и когда я поймала взгляд Пола, который сидел рядом с Хейзел через проход от нас, то пожала плечами, показывая ему, что ничего не знаю об этом. Однако внутри у меня была причудливая смесь из дикого любопытства – что же там произошло, ликования – я была права насчет дяди Реймонда, и некоторого раздражения – все же не мы его поймали. Тот факт, что он точно оказался плохим человеком, стал для меня искуплением, и я прикидывала, не выяснится ли, что он и есть Йоркширский Потрошитель. Я даже подумывала о том, чтобы рассказать Шэрон – ведь это компенсировало все то, что случилось с Брайаном.

Ждать новой информации долго не пришлось. В тот вечер я укладывалась в кровать, когда тетя Джин легонько постучалась в дверь моей комнаты. Я решила, что это папа пришел пожелать мне спокойной ночи, и ее появление в моей комнате стало для меня такой большой неожиданностью, что я даже лишилась дара речи. Тетя села на край кровати, взяла в руки лежащую рядом книжку о Знаменитой пятерке и, перелистывая страницы, заговорила:

– Помнишь, ты спрашивала о Реймонде и о том, не считаем ли мы его странным?.. В общем, мы с твоим папой задавались вопросом… не делал ли он что-нибудь с тобой?

Ее взгляд был устремлен в книгу, на меня она не смотрела.

– Нет, – сказала я, а потом подумала, как выразить то, что случилось. – Но рядом с ним я чувствовала себя странно. Он кого-то обидел?

Тетя наконец-то подняла на меня взгляд, но потом опять перевела его на книгу, которая уже лежала на моем одеяле.

– Ты знаешь Элисон Буллен из хора?

Я кивнула, внутренне собираясь с силами, чтобы защититься, так как знала, что сейчас будет.

– В общем… он затащил ее в свою машину и, в общем… сделал ей плохо. С ней все будет хорошо, – добавила она, видя мое горе, – но, возможно, некоторое время ты с ней видеться не будешь. – Помолчала, потом вздохнула. – Дай мне слово, что, если кто-нибудь попробует прикоснуться к тебе… ну, ты понимаешь, в неправильном смысле… ты нам расскажешь, – сказала она, беря меня за подбородок и глядя прямо в глаза.

До этого момента тетя Джин говорила со мной с суровой заботой, и на моей памяти это было в первый раз. Я чувствовала, что что-то значу. Я поймала себя на том, что рассказываю ей о происшествии в тот вечер и о том, что мы расставили ловушку для дяди Реймонда. Правда, я умолчала о главном – о поисках Потрошителя. Она уставилась на меня так, будто впервые увидела четко:

– Ты сама все это придумала?

– Да.

– И пыталась поймать его?

– Да.

Тетя покачала головой:

– Жаль, что я не смогла отговорить тебя… Но все равно ты молодец.

Обняв меня и клюнув в лоб, она уложила меня спать.

В ту ночь мои кошмары были многослойными. Я просыпалась с облегчением, что погоня мне приснилась, и обнаруживала, что все еще сплю и мне снится, как меня преследуют с другой стороны. Спала я допоздна, и разбудил меня легкий стук в дверь. В дверях появилось папино лицо.

– Просыпайся, солнышко. Мне нужно, чтобы ты спустилась вниз; можешь остаться в пижаме, – сказал он.

В гостиной были мужчина и женщина в полицейской форме. Мужчину, который расхаживал взад-вперед, я узнала. Женщина сидела на диване; она похлопала по месту рядом с собой, и я посмотрела на папу. Тот кивнул, разрешая сесть.

– Здравствуй, – сказала она. – Меня зовут Беверли. Констебль Беверли Холливелл. Я полицейская.

Я кивнула.

– А это детектив-сержант Листер.

Тот посмотрел на меня и слабо улыбнулся. К моему облегчению, он не стал объявлять, что мы знакомы.

– Мы пришли, чтобы поговорить о Реймонде.

Сержант Листер сел в кресло рядом с диваном, а констебль Холливелл чуть наклонилась вперед, чтобы наши головы были на одном уровне.

– Нам кажется, что ты в состоянии помочь нам. Расскажи, что произошло в тот день после хора.

Я выпрямилась и медленно и подробно стала рассказывать о событиях того дня.

– Я следила за ним. В смысле, за дядей Реймондом, – сказала я.

Констебль Холливелл внимательно смотрела на меня, явно озадаченная. Выражение лица детектива-сержанта Листера не изменилось, его взгляд тоже был обращен на меня.

– А зачем? Зачем ты следила за ним? – спросила она.

Я знала, что не могу рассказать им о списке. Особенно после всего, что случилось с Брайаном. И тем более сейчас, когда рядом стоял папа.

– Потому что из-за него плакала Элисон. Он щекотал ее, когда она этого не хотела, – сказала я и съежилась, сомневаясь в том, понимают ли они. Но полицейские многозначительно переглянулись, а папа одобрительно кивнул.

– И что было потом? – спросила констебль Холливелл.

– Ну, я и еще две девочки решили поймать его… на чем-нибудь…

Наступила тишина, и я услышала, как папа шумно втянул в себя воздух.

– Ну вот, мы пытались остаться с ним наедине, но он все равно ушел… Я сделала что-то неправильное? – дрогнувшим голосом спросила я. Если то, что я сделала, стало поводом к тому, что случилось с Элисон, жить я с этим не смогу. Тем более после Брайана.

– Нет, солнышко, – поспешил возразить папа. – Просто именно в тот вечер Элисон увезли. Очевидно, все случилось после того, как он рано ушел из церкви, – она была на парковке, ждала, когда за ней приедут.

Меня передернуло. Мои представления о том, что случилось с Элисон, были смутными и расплывчатыми, как на непроявленной фотографии. И я не хотела, чтобы изображение стало четче.

Я решила не рассказывать Шэрон о том, что сделала, и о приходе к нам полиции. Все это было слишком тесно связано с Брайаном, хотя на этот раз я оказалась права. К счастью, она была так увлечена возвращением Иштиака, что слухи о дяде Реймонде практически не удостаивались ее внимания, и единственные, кроме папы, тети Джин и полиции, кто знал о моей причастности к этой истории, были Линда и Гейл.

Возможность поговорить с ними появилась у меня только на следующем занятии хора. Я горела желанием рассказать им о том, что к нам приходила полиция, и узнать, не приходили ли к ним, однако Линда заговорила прежде, чем я успела вымолвить хоть слово.

– Я рассказала маме, что мы сделали, – сказала она. – Она дико рассердилась и сказала, что я не должна была участвовать в этом. – Стоящая рядом Гейл кивала; на их лицах была странная смесь серьезности и чего-то еще, чему я не могла найти названия. Линда набрала в грудь побольше воздуха. – Мама сказала, что ты плохо влияешь и что в этом нет ничего удивительного, если учесть, что творится у тебя дома.

Ее слова вылетали залпом, цепляясь друг за друга, и я поняла, что выражение на их лицах – это презрение. Они крепко держались за руки, демонстрируя солидарность. Я на мгновение остолбенела. А разве не дядя Реймонд во всем виноват?

В следующие дни я ждала, что объявят о связи дяди Реймонда с Потрошителем. Однако ничего не объявляли, и поиски Потрошителя продолжались.

Гейл и Линда больше со мной не разговаривали.

Мой тринадцатый день рождения прошел точно так же, как любой другой день. Было преддверие Рождества, и я, как всегда, чувствовала себя обманутой тем, что мой день рождения выпадает на этот период, а мои подарки и торжество затмеваются подготовкой к большому празднику.

Мама несколько дней назад вернулась домой, но ее присутствие ощущалось еще слабее, чем раньше, и она редко покидала свою комнату. Тетя Джин учила меня готовить и заниматься домашними делами, что я воспринимала как признак того, что она собирается уехать от нас или что все еще существует вероятность переезда, хотя спрашивать я не решалась, поэтому сама готовила себе овсянку в духовке, оставляя на большой медной сковородке достаточную порцию для всех, и шла в школу.

Я медленно брела к дому Шэрон. Мои мысли метались между радостью от того, что я наконец-то стала подростком, тревогой, что тетя Джин может уехать или что мы можем переехать, и сложными чувствами в отношении Шэрон, Иштиака, Пола, Брайана, Потрошителя и списка. Я шарахалась от одной эмоции к другой с пугающей скоростью. Шэрон ждала меня в конце улицы, в руке у нее был маленький сверток и открытка. Остаток расстояния до нее я пробежала.

– С днем рождения! – воскликнула она. – У меня для тебя подарок; думаю, тебе понравится.

Я стала открывать сверток. Моя улыбка была такой широченной, что болели щеки, когда я, разорвав бумагу, увидела роликовый блеск для губ с запахом вишни и розовые, как жвачка, румяна. Я хотела поблагодарить ее, но всхлип, застрявший у меня в горле, дал мне возможность лишь кивнуть.

Шэрон тоже кивнула. Ее глаза сияли.

Мы шли и болтали о тривиальных вещах, стараясь не касаться убийства, пожара и расследования. Воцарилась хрупкая гармония. У ворот школы, как обычно, Шэрон ждал Иштиак, однако я была очень удивлена, когда увидела там и Пола Уэра; его взгляд был устремлен в открытую книгу. Вид Пола страшно меня взбудоражил; мой голос зазвучал неестественно высоко, когда я говорила с Шэрон, и она понимающе улыбалась. Когда мы подошли к воротам, оба мальчика одновременно протянули мне по конверту.

– С тебя конфетка, – сказали мы с Шэрон, и я вдруг почувствовала, что не могу произнести больше ни слова и вообще шевельнуться. Наступило неловкое молчание, пока Шэрон не представила мальчиков друг другу. Я и не сообразила, что они не знакомы.

– Лады, – сказал Пол, глядя сквозь челку.

– Лады, – сказал Иштиак. – Классная книжка, – добавил он, кивая на обложку.

– Ага, потрясная.

Пока они болтали в типичной для мальчишек обрывистой манере, я посмотрела на название книги Пола – «Пустельга для плута»[38] – и сделала себе мысленную пометку, что надо взять ее в библиотеке. После этого перевела взгляд на мальчишек и просияла, наблюдая за их общением.

– А ты не собираешься открыть конверты, пока мы не вошли в школу? – спросила Шэрон.

Открытка Иштиака была от него и от мистера Башира; каждый из них шариковой ручкой подписал свое имя под поздравлением.

– Спасибо, Иш, – сказала я. Мне захотелось плакать, и я не понимала почему.

Открыть конверт от Пола для меня стало самым настоящим испытанием, потому что у меня дрожали руки, однако я все же осторожно подняла клапан конверта, стараясь, чтобы он нигде не порвался и чтобы его можно было сохранить. Он написал всего две вещи. «Пол» и «Х»[39]. Это самое «Х» было для меня дороже любого подарка; и я смотрела на него, как будто это был самый настоящий физический поцелуй.

В конверте была еще маленькая записка от Хейзел. «Приходи на обед в следующее воскресенье», – было написано в ней, и я подняла глаза. Пол смотрел на меня в ожидании.

– С удовольствием, – сказала я и опять опустила голову, чтобы спрятать улыбку, которая угрожающе широко расплывалась у меня на лице.

В тот вечер я открыла дверь в сладковатый запах полироля для мебели, пронизанного ароматом выпечки, и вошла в дом, который всегда отличался чистотой и порядком, а сегодня вообще был буквально вылизан. Я прошла на кухню, и тетя Джин сняла свой фартук с оборками, под которым были ее лучший кардиган и юбка в тон.

– Сюрприз! – воскликнула она и указала на викторианский сэндвич, стоящий в сторонке. Он был немного неровным, зато между коржами бисквита лежал слой сливочного крема в дюйм толщиной.

– Я положила крема с избытком. Я знаю, как сильно ты его любишь, – сказала тетя, и я, не задумываясь, поцеловала ее в сухую, румяную щеку, от чего мы обе вздрогнули.

Она и папа спели «С днем рождения», пока я задувала свечи, которые папа принес из кооперативного магазина.

– Загадывай желание, – сказал он.

Я вспомнила желание, которое загадала много месяцев назад у колодца матушки Шиптон, и спросила себя, остается ли моей заветной мечтой поймать Потрошителя или мне хочется пожелать что-то такое, что ближе к дому. В конечном итоге желание я не загадала. От желаний, кажется, одни проблемы.

После чая мы с папой вдвоем сидели на кухне, и он вручил мне подарок – столь желанные джинсы взамен моих старых. Я запрыгала, не в силах сдержать восторг, и уже было бросилась в свою комнату, чтобы примерить их, но тут папа объявил, что ему нужно кое о чем поговорить со мной. Он был чем-то взволнован, ерзал на стуле и не смотрел мне в глаза. У меня от живота стала подниматься вверх волна страха, смешиваясь со сладостью от торта. От этого меня затошнило.

– О чем? – спросила я прежде, чем он заговорил.

– Ну, мне предложили новую работу, – сказал папа. – Работу управляющего. Меньше рабочих часов, больше денег, и я буду самым настоящим боссом.

Меня озадачило, с какой стати он мне об этом рассказывает, как будто просит разрешения. Я пожала плечами – мне не терпелось соскочить со стула и побежать наверх примерять джинсы.

– И что? – сказала я, прищуриваясь в замешательстве.

– Дело в том… – Папа замолчал, на этот раз он посмотрел мне в глаза. – Нам придется переехать.

Вот теперь мною овладело самое настоящее недоумение.

– Почему?

– Ну, потому что это не в Йоркшире.

Его слова прозвучали для меня полной бессмыслицей. Я почувствовала слабость и головокружение и решила, что ослышалась. Неужели после всей моей работы над списком и попыток устранить ту самую угрозу, с которой все началось, переезд все равно неминуем?

– Что?

– Работа не в Йоркшире. Нам придется переехать в другой город. В дом побольше – в более уютный, где у тебя будет комната побольше. И ты пойдешь в новую школу, заведешь там новых друзей, – сказал он, как будто заводить новых друзей – это хорошо.

– Зачем ты все это говоришь?

Папа неправильно понял меня и засмеялся:

– Ну, теперь ты официально подросток, и я подумал, что должен поговорить с тобой об этом – ведь ты почти взрослая…

– Мама знает? – спросила я, кивая в сторону телевизора, перед которым она, одетая в честь праздника и спущенная вниз, молча сидела.

– Да, знает, и, думаю, она считает это хорошей идеей для всех нас.

– А тетя Джин?

– Гм. – Должно быть, из-за этого они и спорили тогда. – Просто подумай над этим.

Наверху я села на свою кровать; мое тело окаменело от безмолвного шока и нарастающей ярости. Я спрашивала себя, как он мог сообщить такую губительную новость с такой небрежностью, словно мимоходом. Тетя Джин подарила мне «Настольную книгу для девочек». В поздравительной открытке она написала: «Теперь ты становишься барышней». В книге рассказывали, как шить, аккуратно застилать постель, готовить различные блюда и следить за своей кожей и волосами. Проглядывая ее, я поняла, что в ней нет полезных советов по поводу того, что делать, когда твоя жизнь переворачивается с ног на голову.

Чуть позже я читала, свернувшись калачиком, и тут услышала тяжелые шаги папы по лестнице. Я закрыла глаза и притворилась спящей, когда дверь моей комнаты со скрипом отворилась. Он постоял несколько мгновений, а потом ушел, но прежде прошептал:

– С днем рождения. Спокойной ночи.

В начале этой же недели Хелен заходила к Валери Локвуд и занесла ей несколько книг. Она ожидала, что столкнется с типичной для Йоркшира стоической реакцией в виде «Справляюсь понемногу» – и была крайне удивлена горячим желанием Валери говорить о Брайане, о его грусти и своей скорби. И ее сердце радовалось, когда мать с таким пониманием и любовью говорила о своем сыне.

– Он был слишком чувствителен для этого мира, – сказала Валери. – Я всегда это знала. Эта жизнь, понимаете ли, всегда была ему не по силам.

Хелен кивала. Она все понимала.

Пока она была там, Валери упомянула о том, что ее навестил Омар и что он вместе с Иштиаком вернулся и сейчас снимает квартиру неподалеку от того дома, где живет она вместе с Гэри. Вспыхнувшая искорка счастья согрела Хелен, когда она шла домой, и заставила ее осознать, как сильно она скучала по нему. Она дождалась пятницы, зная, что в этот день Гэри после работы пойдет в паб, и решила навестить обоих.

Подмораживало, холод въедался в тело и умащивался в костях, поэтому Хелен была одета тепло – в жилетку, блузку, джемпер и стеганую куртку. Зима была ее любимым временем года, и тому имелось несколько причин. Теперь можно скрывать синяки, и никто не станет бросать на нее странные взгляды, а в воздухе не повиснут невысказанные вопросы.

Выйдя из подъезда дома, в котором они жили, Хелен приставила руку козырьком ко лбу: несмотря на холод, солнце было ослепительно ярким. Она попыталась сфокусировать взгляд на машине, остановившейся рядом с ней. Стекло опустилось, и по вывалившимся наружу клубам сигаретного дыма она поняла, кто это. Вероятно, он все же решил сразу пойти домой.

– И куда ты собралась? – спросил Гэри.

– В магазин. У нас… у нас кончились чайные пакетики.

– Разве? Я не заметил. Мне бы не хотелось, чтобы ты утомляла себя ненужным походом. Залезай в машину, и я тебя подвезу, а?

Отговорок у нее не было. Не было никаких поводов отказаться от того, чтобы он ее подвез. Гэри потянулся и открыл для нее пассажирскую дверцу.

– Да я не прочь пройтись, – слабо проговорила Хелен. – Ну, знаешь, свежий воздух и все такое…

Он не сказал ни слова, просто продолжал смотреть на нее. Она села на пассажирское сиденье, едва не задохнувшись от дыма, и он тронулся с места; молчание, почти превратившись в физическую сущность, заполнило салон.

– Я беспокоюсь за тебя, – сказал Гэри. – Ты в порядке? Хорошо себя чувствуешь?

Хелен кивнула.

– Просто ты почему-то повернула не в ту сторону, где находится магазин.

Она насторожилась.

– Может, надо показаться врачу? Я отвезу тебя, и мы вместе снова поговорим с ним.

Именно в этот момент Хелен поняла, что попала в беду.

Когда они вернулись из магазина, Гэри открыл перед ней дверь квартиры, и она прошла в крохотную кухоньку, прижимая к себе коробку с чайными пакетиками; ее руки сильно дрожали. Она была настороже. И ждала.

– Если б ты пошла в ту сторону, куда повернула, ты могла бы натолкнуться на того типа, который держал магазин на углу и с которым ты водила дружбу. Как его зовут? Этого пакистанца?

Хелен втянула в себя воздух и съежилась.

– Он, кажется, сейчас живет в какой-то квартире на Фезерстоун-плейс… Я к тому, что твое путешествие не стало бы напрасным.

– А. Ясно. – Ее голос прозвучал высоко, неуверенно. Она никак не могла остановить все это, выдавала себя каждым словом.

– Обидно, что так вышло с магазином. Что кто-то так жестоко поступил с этим милым и славным человеком…

Хелен застыла.

– Я к тому, что он из тех, кто умеет слушать; он такой заботливый…

Гэри произносил каждое слово полностью, не глотая окончания, и эта четкость напоминала нож.

– Так это ты? – выпалила она, не подумав, и сразу пожалела о том, что нельзя вернуть сказанное.

– Я? А зачем мне, ради всего святого, делать такие ужасные вещи? Я к тому, что для того, чтобы сделать нечто подобное, нужны веские основания. И ему надо было бы совершить нечто ужасное – ну, к примеру, даже не знаю, попытаться заморочить голову чужой жене…

Хелен резко повернулась:

– Он ничего такого не делал, он был любезен со мной, слушал меня, был добр. Обладал теми качествами, которых у тебя никогда…

Она не успела закончить предложение, прежде чем на нее обрушился первый удар.

Я рассказала Шэрон о переезде на следующий день. Мы были в ее комнате, и этот мир был мне знаком так же хорошо, как мой собственный. Шэрон забросала меня вопросами; я заметила, что она побледнела, и спросила себя, не такое же лицо было у меня, когда папа рассказал мне новость.

– Но куда вы переезжаете? – спросила она. – И когда? И как далеко?

Из-за шока я не удосужилась спросить об этом у папы. Я пожала плечами и буркнула, что спрошу, хотя знала, что задавать вопросы желания у меня не возникнет. Мне хотелось верить, что ничего этого не случится. Я предложила ей пойти навестить Артура и Джима, которых мы не видели целую вечность. Они были как грелка для души.

Решение навестить их было мудрым. Джим открыл дверь с наигранной церемонностью и объявил:

– Одна маленькая птичка нашептала мне, что одна наша знакомая юная дама вчера стала подростком…

Они с Артуром разноголосо запели «С днем рождения», вставив в середину куплета «помидоры с похлебкой, хлеб и масло в канаве». Оба обняли меня, к обнимашкам присоединилась и Шэрон. Я не смогла сдержать слезы, и они молча падали им на руки. Я прикинула, сколько раз плакала за последние несколько месяцев, и спросила себя, уменьшится ли количество поводов для слез сейчас, когда я стала подростком.

Тем же вечером я медленно уплывала в сон, когда зазвонил телефон. Ответил папа. Так поздно ему звонили уже не в первый раз. Я каждый раз просыпалась и на цыпочках кралась к лестнице, чтобы подслушать. Его голос звучал напряженно.

– Как я мог рассказать тебе об этом первой? Раньше, чем своей собственной дочери? – говорил папа. Наступила долгая пауза, прежде чем он сказал: – Естественно, я собирался поговорить с тобой об этом. Мы знали, что однажды это случится. Это не могло длиться вечно.

Мне ужасно хотелось понять, кто на другом конце провода. Я стала вслушиваться внимательнее.

– Есть и еще кое-что, о чем нам надо поговорить… – Даже на лестнице я услышала его глубокий вздох, после которого он сказал: – Они снова приходили на склад. Полиция. Они хотели поговорить с каждым из нас, спрашивали, где мы были и все такое…

Вздрогнув, я сообразила, что папа говорит о расследовании по делу Потрошителя.

– Они сказали, что предпочитают приходить на работу и не хотят задавать вопросы, на которые дома людям отвечать будет трудно. – Он издал короткий смешок. – Они сказали, что когда приходят к людям домой, то всегда просят принести попить, чтобы жена вышла. И чтобы они могли задать важные вопросы, пока ее нет в комнате. – Помолчал. – Дело в том, что они дали мне список дат и хотят знать, что я делал в каждую из этих дат. Я не знаю, что мне им сказать.

Я не смогла сдержать «ой» – и затаила дыхание, проверяя, услышал ли папа.

– Подожди минутку… мне просто… ш-ш, мне просто нужно кое-что проверить.

Я успела полубегом-полукрадучись вернуться в кровать, когда в коридоре послышались шаги.

Я лежала в постели, а в ушах гулко билось сердце. Почему папа переживает из-за того, что говорить полиции? Почему кому-то вообще стоит переживать из-за этого? Если только…

Об этом и подумать было страшно, однако теперь все поступки папы, вызывавшие подозрения, потребовали моего внимания. Намеренно ли я игнорировала их? Поздние телефонные звонки, ночные возвращения домой, вопросы полиции…

Включить ли папу в список?

Я достала блокнот из-под кровати. Сев на краешек, еще раз просмотрела даты и время каждого убийства и попыталась вспомнить, когда папа уходил «на пинту» или поздно возвращался. Как это ни печально, я смогла вспомнить, где была сама, когда узнавала о каждом убийстве, а вот вспомнить, был он дома или нет, когда происходили нападения, у меня не получилось.

Слова Джорджа Олдфилда звучали у меня в голове, как похоронный колокольный звон: «Потрошитель – чей-то сосед. Он чей-то муж или сын. Кто-то наверняка знает его».

А что, если он чей-то отец? И что, если этот отец – мой?

Подгоняемая шоком, я встала, но ноги почему-то не держали меня, они куда-то делись; я медленно сползла на пол и свернулась в клубок, как еж, словно это могло уберечь меня.

Там и проспала всю ночь.

Холодный, свежий утренний воздух, кажется, прочистил мое сознание. Не может быть, чтобы Потрошителем был мой папа. Я бы наверняка знала. Но когда я вернулась из школы в тот же день, у меня появилось ощущение, будто я вижу свой дом впервые.

Знакомый вид папиных рабочих сапог, потертых и грязных, оставленных под вешалкой с верхней одеждой в прихожей, теперь обрел новое значение. Я повесила свою куртку и впервые обратила внимание на то, что среди одежды на вешалке висит темно-синяя спецовка. Я взяла блокнот, чтобы записать это, и пока занималась этим, вдруг обнаружила, что в дверном проеме, ведущем в большую комнату, стоит мама с чашкой чая в руке и дрожит. Казалось, она наблюдает за мной, хотя и не видит меня.

Когда мама повернулась, чтобы вернуться в комнату, меня осенила мысль: а что, если ее молчание как-то связано с папой? Может, именно поэтому мы уезжаем отсюда? Бежим прочь? Я как вкопанная стояла в прихожей с заледеневшими от страха пальцами рук и ног и гадала, что делать. Мне ужасно хотелось поговорить об этом с Шэрон, но это было невозможно. Она больше ничего не желала знать о списке, к тому же я могла ошибаться. Для меня все это было слишком сложным.

Я почувствовала, как сильно мне не хватает мамы, такой, какой она была, заполняя собой каждую клеточку моего тела. Разве можно испытывать тоску по тому, кто находится рядом? Хотя это было последнее, что я могла бы обсудить с ней; мне просто хотелось почувствовать, как она обнимает меня, и раствориться в звуке ее голоса.

Я все стояла вот так, и тут в памяти всплыло лицо миссис Эндрюс и ее предложение, сделанное много недель назад. Я решила, что она, как человек, имеющий собственные секреты, наверняка выслушает и поймет, и я могу рискнуть и поговорить с ней обо всем. Даже не сообразив сразу, что делаю, я выскочила из дома, забыв надеть куртку, и побежала по погружающимся в сумерки улицам; мои щеки разрумянились от укусов ветра, и сердце опять застучало в ушах.

Приближаясь к зданию, в которое заходили мистер и миссис Эндрюс в тот день, когда я следила за дядей Реймондом, я непроизвольно замедлила бег. Правильно ли это – заявиться без приглашения, спрашивала себя я. В Йоркшире принято заходить незваными, но внутренний голос подсказывал мне, что порядки в доме миссис Эндрюс могут быть такими же, как в моем, что может возникнуть ситуация, когда она не захочет показываться перед зоркими взглядами гостей.

Дверь в подъезд открылась, и я вздрогнула. Но это были не мистер и миссис Эндрюс – из подъезда вышел мужчина, попыхивая сигаретой, и оставил дверь открытой. Я поняла, что это команда на вход. Проскочив внутрь прежде, чем дверь закрылась, я оказалась в вестибюле с облупившейся краской на стенах и потертым ковром. Огляделась по сторонам и насчитала четыре двери на первом этаже. Увидев лестницу в дальнем конце, решила, что наверху тоже есть квартиры. Сбоку от входной двери висел серый таксофон, с которого на цепочке свисал телефонный справочник с загнутыми, как собачьи уши, страницами.

Сожалея о том, что не спросила у выходившего мужчины, в какой квартире живет миссис Эндрюс, я заметила, что справа от ближайшей ко мне квартиры над звонком есть табличка с фамилией. Я уже шагнула к этой двери, чтобы прочитать, и тут услышала крик. Он доносился сверху, и ноги сами понесли меня вверх по стертым ступенькам. Остановившись перед первой квартирой слева, я прочитала «Эндрюс» на табличке над звонком, и мое сердце забилось так, будто я бегом преодолела расстояние от своего дома.

Я не знала, звонить в звонок или нет. Отсюда ли доносились глухие удары и крики? Я подкралась к двери и прижалась к ней ухом. Кричала миссис Эндрюс. Судорожные всхлипы говорили о том, что что-то не так. Мне захотелось утешить ее, и я уже собралась постучать в дверь, когда услышала голос мистера Эндрюса:

– Заткнись, черт побери.

Голос звучал не громко. И даже не сердито. Но я попятилась от двери, подальше от этого человека. Перед моими глазами возник синяк под глазом, который я увидела у миссис Эндрюс в библиотеке, и я приказала себе слушать дальше. Послышался еще один глухой удар, и на этот раз раздался крик такой дикой муки, что я поморщилась. За ударом последовал новый, потом опять вскрик, потом тошнотворный хруст, от которого я стиснула зубы. Все мои нервы были натянуты, как струны. Я поняла, что он нападает на нее, снова и снова.

Я сбежала вниз и набрала на таксофоне три девятки; мои руки так сильно дрожали, что я с трудом попадала в дырочки на наборном диске. Прижав трубку к уху, прошептала оператору, который спрашивал, с какой службой меня соединить:

– Помогите. Ей нужна «Скорая».

После того как они записали все детали, я прокралась на второй этаж к закрытой двери. Внутри была тишина. Я все прикидывала, стоит ли стучать и невинно притвориться, будто я не слышала все то, что слышала. На мгновение в голову закралась мысль, не ошиблась ли я. Но я знала, что нет. В конечном итоге я вышла из здания, встала на противоположной стороне улицы и через несколько минут дождалась приезда «Скорой». Я плакала, когда выносили носилки с миссис Эндрюс. Она выглядела крохотной, как маленький ребенок. Мистер Эндрюс шел рядом, держал ее руку в своей и гладил. Когда носилки загрузили в машину, ему пришлось выпустить ее руку, однако его взгляд не отрывался от ее лица.

Впервые за все время я точно знала, что поступила абсолютно правильно.

Вернувшись домой, я стала тут же звонить Шэрон. Мне было плевать на то, что папа отругает меня за пользование телефоном. «Вы расстались всего пять минут назад и увидитесь утром», – обычно говорил он.

Трубку взяла Руби, и пока она называла их номер, ее голос звучал раздраженно.

– Можно мне поговорить с Шэрон? – спросила я.

– Она занята, – ответила она.

– Ой, а вы можете передать ей, что я звонила? – сказала я, потрясенная. Это было не в характере Руби – быть со мной такой резкой.

– Хорошо, передам.

– Спасибо, до свидания, – дрожащим голосом сказала я.

Но Руби уже положила трубку. Я стояла возле аппарата и слушала короткие гудки. Почему-то все вдруг стали вести себя не так, как обычно. Сначала папа, потом мистер Эндрюс, а сейчас Руби… Мне вдруг показалось, что мир, вращаясь, улетает от меня. К счастью, тетя Джин повела себя именно так, как я и ожидала: примчавшись домой, она вывалила на меня целый мешок новостей.

– Хелен Эндрюс в больнице… очевидно, упала с лестницы и сломала руку. После выписки она какое-то время поживет с Артуром и Джимом, чтобы они готовили и кормили ее, пока Гэри на работе.

Я посмотрела на свои часы. Прошло всего несколько часов с того момента, как я вызвала «Скорую». Меня всегда удивляло, как много слухов удается собрать тете Джин, но на этот раз она заполучила новости в рекордно короткое время. Иногда я сожалела о том, что не рассказала ей про список. Она никогда не одобрила бы столь опасную затею – но наверняка отыскала бы Потрошителя в мгновение ока.

– Не понимаю, – сказала Шэрон, поворачиваясь ко мне. – Ты уверена?

Была вторая половина субботы, и мы шли к Артуру, чтобы проведать миссис Эндрюс. Я только что рассказала Шэрон о том, что тогда случилось, и она резко остановилась, пытаясь осмыслить все это.

– Уверена, – сказала я. – Помнишь тот день, когда мы видели синяк у нее под глазом?

Шэрон медленно кивнула, наконец-то приходя к пониманию.

– Но ты что там делала? – спросила она, трогаясь с места.

Я молчала, зная, что еще не готова рассказывать ей о своих подозрениях в отношении папы. Я и сама в них сомневалась. Все это казалось мне невозможным, однако в ушах эхом отдавался голос Олдфилда: «Кто-то наверняка знает его».

– Ой, это было связано со списком? – спросила Шэрон, и я кивнула, испытывая облегчение от того, что не надо отвечать. Ни одна из нас больше не сказала ни слова, пока мы не пришли к Артуру.

Миссис Эндрюс лежала на раскладушке в большой комнате. Джим отсутствовал, он навещал своих детей, а Артур суетился по дому, в восторге от того, что с ним рядом младшая дочь, даже несмотря на обстоятельства. Когда мы сели рядом с раскладушкой, он взбил ей подушки и позаботился о том, чтобы ее руке было удобно, а потом отправился готовить для нас напитки.

Только сейчас после прихода мне представилась возможность внимательно разглядеть миссис Эндрюс. На ней была ночнушка в цветочек с короткими рукавами. Я предположила, что когда-то она принадлежала Дорин, и в ней миссис Эндрюс выглядела маленькой девочкой, которая совершила налет на мамин комод; ее тоненькие ручки, похожие на прутики, лежали поверх одеяла. Одна ее рука была закована в гипс и висела на перевязи, на другой было много синяков; одна щека опухла, и один глаз, обведенный фиолетовым, заплыл и не открывался полностью.

Разговор все не клеился. Я лихорадочно искала, что бы сказать, а обычная для Шэрон очаровательная манера вести беседу и ее уверенность в себе куда-то делись.

– Она всегда была такой, – сказал Артур, появляясь в дверном проеме. – Неуклюжей, как и я. Всегда падала. Правда, мне ни разу не довелось сломать руку. – Он поставил напитки на маленькую тумбочку. – Сейчас принесу бисквиты. – И исчез на кухне.

– Миссис Эндрюс, – сказала Шэрон, – как вы получили эти синяки?

Я тихо охнула, непроизвольно поднеся руку ко рту. Миссис Эндрюс побледнела.

– Шэрон, – сказала я, – нельзя спрашивать о таком. – На собственных обстоятельствах я научилась не спрашивать о болезненных вещах и не выставлять их на всеобщее обозрение. Гораздо проще было делать вид, будто их не существует.

– Можно – и буду, – сказала она. – Миссис Эндрюс, как вы получили все эти синяки?

Кажется, молчание длилось вечность, прежде чем миссис Эндрюс ответила.

– Ты знаешь, как я их получила, – тихо сказала она. – Я упала.

– Вы получили эти синяки не от падения, – сказала Шэрон, указывая на следы от пальцев, четкие, как рисунок ребенка в детском саду. – Кто-то вас очень крепко держал.

– Да. Да, это верно. В этих местах Гэри держал меня, чтобы я не упала.

Воздух между нами буквально отяжелел от невысказанного.

– Миссис Эндрюс, – сказала Шэрон почти шепотом, – мы знаем, что Гэри сделал это с вами.

Она сильно пихнула меня в бок. Я кивнула.

– Это я вызвала «Скорую», – сказала я. – Я слышала, что он вам говорил.

У миссис Эндрюс вырвался сдавленный всхлип – она больше не могла сдерживать эмоции.

– Хелен? – Никто из нас не заметил, как в дверях опять появился Артур. Его лицо было таким же, как когда мы увиделись с ним на свалке: серым, потрясенным и горестным. Миссис Эндрюс, сильно побледнев от шока, молча уставилась на него.

– Пап! Пап, пожалуйста, не плачь. Он сожалеет, честное слово, он сожалеет… Он не хотел сделать мне больно, поверь мне. Он больше никогда так не поступит, – сквозь всхлипы заговорила она.

Артур подошел к ней и ласково заключил в объятия.

– Девочки, вы могли бы оставить нас одних? – сказал он, не отрывая от нее взгляда.

Мы оставили отца и дочь, слившихся в крепком объятии.

На следующий день было воскресенье, то самое, когда должен был состояться обед у Уэров. В то утро, вернувшись домой из церкви и переодевшись, я стояла перед зеркалом и оценивала свое отражение.

На мне были новые джинсы-дудочки и блузка с оборками и высоким воротником. Блузка была самой красивой из всего моего гардероба, и обычно я приберегала ее для выступлений нашего хора и других особых случаев. Если б тетя Джин или папа стали задавать мне вопросы, я заранее заготовила отговорку: наш хор устраивает генеральную репетицию в парадной одежде перед Рождественским концертом. Я поспешно надела пуховик и испытала величайшее облегчение, когда мне удалось выскользнуть из дома незамеченной.

Я шла к дому Уэров, и мои ноги подламывались, будто у новорожденного олененка; с каждым неуверенным шагом я все отчетливее понимала, как сильно нервничаю. Я не была дома у Пола уже много месяцев, с тех пор как проследила за ним, и все еще плохо представляла, каковы жизненные обстоятельства у его родителей, поэтому на мгновение почувствовала удивление, когда дверь мне открыл детектив-сержант Листер. Он выглядел совсем иначе, чем когда я видела его в последний раз; в пуловере и джинсах он казался мягче и не таким внушительным.

– Можешь называть меня Гаем, – сказал сержант. Он был все так же красив, и у меня запылали щеки. Румяна мне точно не требовались. Но тут я заметила, что Пол, вышедший из своей комнаты, чтобы поздороваться со мной, тоже покраснел; от волнения он запинался.

За обедом, стремясь соответствовать людям, которые вызывали у меня восхищение, я внимательно наблюдала за тем, кто как себя ведет. Они держались не так, как у меня дома. Еда была сервирована на блюдах, из которых каждый накладывал себе сам, и на столе не было хлеба с маслом, чтобы подмазывать подливку. Сержант Листер и Хейзел пили вино вместо чая, который мама, папа и тетя Джин обычно пили из кружек. Я с удовольствием отметила, что сержант Листер беседует с Полом о музыке – это была его любимая тема – и позволяет тому резать мясо ножом, как взрослому. Однако подавала блюда и убирала со стола только Хейзел. Может, их порядки не так уж сильно отличаются от наших…

Пол молчал, а Хейзел поддерживала беседу, задавая вопросы всем, в том числе и мне, на которые я, заикаясь, отвечала, хотя никто, кажется, не замечал моего смущения и не смеялся надо мной. Я уже немного освоилась и расслабилась, когда в голове вдруг всплыла непрошеная мысль о нашем переезде и обрушилась на меня, как удар под дых, и я осознала, что это, возможно, единственный раз, когда я обедаю здесь. Я отложила нож и вилку и, чтобы успокоиться, ухватилась за край стола.

– Ну, мы знаем, что Пол станет поп-звездой, когда вырастет, а вот мне интересно, какие планы у тебя? – спросила Хейзел, когда я вновь включилась в беседу.

Прежде чем я успела ответить, вмешался сержант Листер и со смешком сказал:

– Ты же хочешь стать детективом, верно? Ты уже проделала огромную работу как любитель. – Он подмигнул мне.

– Я действительно хочу стать детективом, – сказала я, удивленная тем, как отчетливо звучит моя речь. Я не привыкла к тому, чтобы люди проявляли ко мне интерес, и никогда не думала о том, чем мне хотелось бы заниматься. Пол посмотрел на меня, изумленный то ли тем, что я так уверенно говорю, то ли моим желанием стать детективом, не знаю.

– Ну, сейчас у тебя есть шанс задать Гаю любой вопрос, – сказала Хейзел, подталкивая его локтем. – Уверена, он с радостью ответит на них.

Я подумала о списке и о том, что все наши подозрения не привели к поимке Потрошителя.

– Как вы это делаете? – спросила я. – В смысле, расследуете преступления. Как у вас все получается?

– Эх, это и близко не так захватывающе, как все думают, глядя на полицейскую погоню, – сказал он. – Тут главное методика. Нужно тщательно изучить каждый кусочек информации, не поддаваясь эмоциям и заранее не предугадывая ответа. В этих обстоятельствах нельзя ничего игнорировать.

Я подумала о папе и о том, что, возможно, я игнорирую подозреваемого прямо у себя под носом, потому что не хочу, чтобы он оказался ключом к расследованию. Я почувствовала, как кровь отхлынула от моего лица, а голос зазвучал будто издали, когда я сказала:

– Как вы считаете, почему они до сих пор не поймали Потрошителя?

У Хейзел округлились глаза, и я спросила себя, не перешла ли границы вежливой беседы за воскресным обедом.

– Хороший вопрос, – сказал детектив-сержант Листер, оставшись невозмутимым; отпил вина и откинулся на спинку стула. – Иногда информации так много, что в ней трудно разобраться, – сказал он после паузы. – И тут вступают в дело эмоции. Давление со всех сторон, куча бумаг, общественность, даже Тэтчер – все это ведет к ошибкам. Этот шум отвлекает людей.

По дороге домой я размышляла над тем, что сказал сержант Листер. Мне больше не хотелось, чтобы мои чувства загоняли меня в тупик. Пусть это и трудно признать, но я должна воспринимать папу так же, как и всех подозреваемых в списке, и начать расследование. Это значит, что нужно выяснить как можно больше о том, чем он занимается и где бывает, когда его нет дома.

Я поняла, что что-то не так, как только открыла дверь. У воскресного вечера есть определенный ритм: папа сидит на диване, читает газеты и слушает радио; тетя Джин что-то напевает себе под нос, разложена гладильная доска, от стопок выстиранного белья пахнет свежестью, и этот запах смешивается с вкусным ароматом еды, приготовленной ранее; мама сидит в кресле или остается наверху, в своей комнате.

Вместо этой обычной картины в доме стояла тишина и присутствовала какая-то неподвижность, как в заброшенных зданиях – например, в Хили-милл.

– Ау? – крикнула я.

Дверь комнаты тети Джин была открыта, что тоже было необычно. Она всегда настаивала на том, чтобы все двери в доме были закрыты, и постоянно напоминала об этом мне и папе словами: «Вы что, родились в сарае?», а потом театральным жестом закрывала ту дверь, что мы оставили открытой. Я заглянула в комнату, и то, что я увидела, заставило меня похолодеть. Обычно ее комната была в безупречном порядке, все вещи были убраны с глаз долой в полном соответствии с ее натурой. Помещение всегда выглядело нежилым; создавалось впечатление, будто тетя Джин все еще считает себя гостьей, хотя и живет здесь два года. Сегодня же в комнате отсутствовали все признаки тети Джин: не было ни щетки для волос, ни очков для чтения, ни фотографии дедушки, которая в латунной рамке всегда стояла у ее кровати. Я никогда его не знала – папа говорил, что он «умер в расцвете лет» – не знаю, что это значит, – но фотографию я разглядывала много раз. Он, как и тетя Джин, держался прямо, будто палку проглотил, и был красив, как папа. Отсутствие фотографии дало мне понять, что она точно уехала.

Я на цыпочках, словно отдавая дань тишине, обошла весь дом. Готовкой не пахло, внизу никого не было, поэтому я тихо пробралась в свою комнату, отметив по пути, что дверь в комнату мамы и папы плотно закрыта – это означало, что мама там.

Несколько часов спустя, когда папа вернулся домой, он плотно затворил входную дверь, и я через перила наблюдала, как он закрыл глаза и покачал головой, прежде чем крикнуть: «Привет!» Я вышла на лестничную площадку.

– Куда уехала тетя Джин? – спросила я, не давая ему возможности заговорить первым. Я не смогла скрыть осуждение в своем голосе.

Папа заметно сник.

– Она вернулась в свою квартиру и собирается впредь жить там, – ответил он. – Из-за того, что мы планируем переезжать и все такое.

Мне хотелось сказать, что это он планирует переезжать, а не я, однако меня остановило нечто в его удрученном лице. Несмотря на твердое решение не позволять эмоциям брать надо мной верх, я почувствовала, как в глазах собираются слезы.

– Ладно, – сказала я и вернулась в свою комнату, а потом услышала, как дом наполнила музыка – это папа включил запись своей любимой песни «Улетаю на реактивном самолете».

– «Не знаю, когда вернусь», – подпевал он Джону Денверу.

Сидя в своей комнате, я составляла план. Я решила последить за папой на следующий день после школы, но оказалось, что долго ждать мне не придется. Я была так сконцентрирована на своих мыслях, что едва не пропустила жужжание телефонного диска, и произошло это через много времени после того, как я легла.

– Буду на месте через десять минут, – сказал папа.

Пока он надевал куртку и ботинки, я вернулась в свою комнату, надела куртку поверх пижамы, сунула ноги в туфли и повесила на шею шнурок с ключом от дома. Входная дверь со скрипом открылась и закрылась, и я тихо спустилась вниз. К тому моменту, когда я открыла входную дверь и вышла на крыльцо, он уже прошел пол-улицы. Я закрыла дверь и огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что вокруг никого нет.

Бледного света фонарей вполне хватало, чтобы не терять его из виду, но я все равно держалась тени, следуя за ним. Я чувствовала себя так, будто сердце завладело всем моим телом: оно стучало буквально везде, от пальцев ног до макушки. Я не решалась предположить, куда направляется папа.

В темноте знакомые улицы выглядели мрачными и зловещими. Единственным звуком были уверенные шаги папы. Мне безумно хотелось окликнуть его, и я даже закрыла рот рукой, чтобы подавить желание. В конце нашей улицы он повернул налево, и я пробежала оставшееся расстояние до угла – радуясь тому, что подошвы у моих туфель мягкие, – чтобы не потерять его.

Когда я повернула за угол, папа уже был далеко. Я увидела, как он повернул направо, в маленький проулок, который я очень хорошо знала, так как он находился на пути к дому Шэрон. Я проскочила в него как раз вовремя, чтобы успеть увидеть, как в конце папа поворачивает налево. Когда я добежала до конца проулка и выглянула из-за угла, на меня обрушилось понимание: он идет к дому Шэрон.

Сбитая с толку, я шла по пути, по которому могла бы пройти с закрытыми глазами. Каждый раз, когда папа подходил к перекрестку, я затаивала дыхание, надеясь, что он выберет другое направление, однако каждый шаг приближал нас к дому моей лучшей подруги. Когда мы дошли до угла, за которым была улица Шэрон, я спряталась в кустах и наблюдала, как папа постучал и дверь ему открыла Руби. Они огляделись по сторонам, прежде чем Руби впустила его в дом, и когда он проходил мимо нее, они поцеловались.

Значение этого поцелуя было недвусмысленным.

Я простояла там, казалось, целую вечность, и сердце глухо бухало в моих ушах, пока я пыталась осознать то, что увидела. В конечном итоге развернулась и медленно побрела домой. В голове царила неразбериха. Всё – события, разговоры и телефонные звонки – постепенно прояснялось, как сценка в снежном шарике после того, как снег уляжется.

Я гадала, знает ли Шэрон. Их дом был больше, чем наш, и комната Шэрон находилась в пристройке над гаражом. Неужели она могла не слышать, как мой папа крадучись входит в их дом и выходит из него, когда Малколм отсутствует?

И что мне теперь делать?

Когда я открыла нашу входную дверь, из меня слезы полились. Облегчение от того, что папа не Потрошитель, растворилось в раскаленной добела ярости, забурлившей во мне от мысли о том, что он сделал. Как он мог?!

Я взяла его шарф, висевший на крючке рядом с верхней одеждой, и понесла его к себе в комнату. Сняв куртку и туфли, забралась в кровать, прижала шарф к лицу и втянула в себя его запах. От шарфа пахло папой. Сладковато-мускусным потом, «Сварфегой» и теплым деревом.

Во всяком случае, этот запах был характерен для того человека, каким я его считала.

Сейчас я поняла, что совсем его не знаю.

Я не спала до раннего утра, и мой разум бурлил, пока я размышляла над событиями последних нескольких месяцев. Я хотела делать хорошее, но преуспевала, кажется, только в том, что все ломала. Теперь я хранила огромный секрет о папе и Руби. Я думала о Шэрон и знала, что не хочу разбивать ей сердце так же, как медленно разбивалось мое.

Я приняла решение. Постепенно сложился план. Я собиралась еще раз заглянуть в свой список и на этом остановиться, независимо от того, найду я Потрошителя или нет. Пора сосредоточиться на реальной жизни. Я достала блокнот и прочитала записи от начала и до конца, ежась от воспоминаний о том, что происходило; мои глаза наполнились слезами, когда я читала про Брайана. Все вроде бы закончено, кроме одного.

Когда наступило утро – хотя снаружи стояла такая темень, что определить это было трудно, – я чувствовала себя до странности отстраненно, как будто парила в воздухе. Я словно смотрела на мир в нашем черно-белом телевизоре, где звук и контрастность были выключены. За завтраком я наблюдала за мамой, которая ради разнообразия встала рано и приготовила себе чашку чая, мысленно находясь в совершенно другом месте. Теперь я знала, каково это. Папа, опаздывая на работу, влетел в кухню и схватил тост.

– Пока, – сказал он с набитым ртом, а я попыталась взглянуть на него объективно. Я уже знала, что он считается красивым. Однажды я подслушала, как Валери Локвуд сказала, что он напоминает ей темненького из «Придурков из Хаззарда»[40], и мне было забавно наблюдать за тем, как женщины меняют свое поведение в его присутствии. Я никогда не могла допустить, что он так поступит. Мне было трудно заставить себя говорить с ним, поэтому в ответ я выдавила: «Пока».

Землю придавило морозом, на серых улицах и зданиях белым холодом поблескивал лед. Я шла к Шэрон, надеясь, что не столкнусь с Руби. Постучала в дверь и испытала удивление, смешанное с облегчением, когда мне никто не открыл. Я совсем забыла, что в это утро Шэрон собиралась к зубному и планировала прийти в школу позже. От внезапно обрушившейся на меня легкости я едва не плакала.

Пока я шла в школу, холод проник мне в вены и вбросил энергию и решимость в мое тело. Я в общих чертах представила себе свой план. После школы я пойду в Хили-милл – в прошлый раз, когда мы были там, нам помешали – и тщательно обследую здание, не важно, есть там привидения или нет. Все остальное из списка можно вычеркнуть. Осталось только одно.

День прошел словно в тумане, и Иштиаку приходилось пинками возвращать меня в осознанное состояние, когда меня вызывал кто-нибудь из учителей, хотя в тот день все они звучали как учитель из «Чарли Брауна»[41]. Я открывала учебники и делала вид, будто работаю, но слова плясали у меня перед глазами.

В обед я пошла в школьную столовую и, взяв поднос, устроилась в тихом уголке, где можно было посидеть в одиночестве, так как Шэрон еще не вернулась от зубного. Кусок не лез мне в горло, я глубоко задумалась, и тут ко мне присоединился Пол.

– Ты в порядке? – спросил он, глядя на меня так пристально, что мне пришлось опустить глаза. Я кивнула, и он молча принялся есть, а я тем временем продолжила гонять еду вилкой по тарелке.

– Что ты делаешь после школы? Давай вместе пойдем на хор. А до этого погуляем, – сказал Пол, когда я встала, собираясь уходить.

– Э… у меня дела с Шэрон, – сказала я. В своей решимости закончить начатое я совсем забыла о хоре – и сейчас не собиралась менять планы. Придется пойти туда потом, пусть и с опозданием. Пол выглядел таким разочарованным, что я едва не рассмеялась. Я много лет мечтала о том, чтобы меня заметили, однако как раз сегодня мне это было нужно меньше всего.

После уроков я сказала Шэрон, что договорилась встретиться с Полом перед хором и сразу иду к церкви, а на самом деле отправилась к фабрике. По дороге я прошла мимо теперь уже заброшенного углового магазина, от которого осталась одна внешняя оболочка с табличками: «Опасно! Не входить!» В памяти тут же всплыло улыбающееся лицо мистера Башира, и в горле тут же образовался комок, когда я осознала, как сильно скучала по нему и Иштиаку, пока они были в Брэдфорде.

Эта мысль открыла плотину, и на меня хлынул поток образов тех людей, с которыми мы встречались, пока вели расследование по списку. Они мелькали передо мной, как в стереоскопе «Вью-мастер». Хейзел Уэр, детектив-сержант Листер, Артур, Джим, миссис Эндрюс. Какая-то частичка моей души печалилась из-за того, что все почти закончилось, даже несмотря на то к чему это привело. Несмотря на то что я натворила. Я на мгновение остановилась, и ко мне подъехала знакомая машина. Тот, кто сидел за рулем, перегнулся через пассажирское сиденье и опустил стекло, и в открытое окно вывалился клуб едкого сигаретного дыма.

– Привет, привет, привет… – Я сразу узнала голос мистера Эндрюса. Я пошла дальше, опустив голову и устремив взгляд в тротуар, и машина двинулась за мной.

– В чем дело? – Хотя он и пытался говорить непринужденным тоном, его голос звучал примерно так же, как у одного из самых задиристых мальчишек в нашей школе. – Я слышал, ты со своей подружкой опять вмешиваешься. Я думал, мы понимаем друг друга… Должно быть, я ошибся.

Я уже было собралась защищаться, но тут вспомнила, что он сотворил с миссис Эндрюс, и остановилась. Машина тоже остановилась, и я заглянула внутрь. Мистер Эндрюс утратил свою былую разбойничью красоту и стал каким-то всклокоченным. Как будто не мылся и не спал несколько дней.

– Вы ранили ее, – сказала я тихо, но решительно.

– Что? – спросил он.

– Вы ранили ее! – повторила я. Громче.

– Залезай, – сказал он, открывая дверцу. – Давай поговорим. Можно поехать и повидаться с моей очаровательной женушкой. Она сама скажет тебе, что это не я. Я как раз туда еду. Ей пора возвращаться домой. Мы же не хотим, чтобы Артур и Джим избаловали ее, правда?

Я посмотрела в яркие зелено-голубые глаза, которые когда-то казались мне искрящимися, и увидела в них холодный блеск стали. Где-то внутри меня взметнулся инстинкт самосохранения, и я побежала к ближайшему проулку. Сообразив, что он не преследует меня, замедлила бег и оценила ситуацию. Тот же самый инстинкт предупреждал меня о том, что миссис Эндрюс в опасности.

Секунду я размышляла, не стоит ли поспешить к Артуру и миссис Эндрюс, но потом поняла, что если пойду к ним, то на фабрику не попаду. Поэтому побежала к таксофону. Достав из кошелька двухпенсовик и вставив его в монетоприемник, набрала номер Артура.

– Артур? – сказала я, когда он снял трубку и еще не успел заговорить.

– Да, красавица. У тебя всё в порядке? – Наверное, он узнал мой голос и услышал в нем испуганные, настойчивые нотки.

– Да, нет, просто я видела мистера Эндрюса…

– Где?

– Он едет к вам. Сказал, что собирается забрать Хелен.

– Спасибо, красавица. Я отключаюсь и вызываю полицию. Ты поступила правильно.

Артур положил трубку, а я медленно выдохнула. Я ощутила прилив решимости. Возможно, я только что спасла миссис Эндрюс. Возможно, во мне еще есть душевные силы на добрые дела… Я продолжила путь к Хили-милл.

Как всегда, он думал о том, что сделала бы Ризвана, если б узнала о травмах Хелен. Она приготовила бы какое-нибудь блюдо, отнесла туда и поговорила с ней, по-женски. Поэтому Омар приготовил бирьяни[42] и гулаб джамун[43], разложил все это по разным контейнерам «Таппервэр», налил сироп в чашку, замотал ее пищевой пленкой и уже собрался идти к Артуру. В последний момент добавил чапати, завернув его в фольгу.

Омар слышал о ее падении с лестницы от нескольких человек; историю рассказывали с понимающими кивками и закатанными к потолку глазами, а жестами заменяли недосказанное. По дороге он решил поговорить об этом с Хелен, каким бы неловким ни оказался разговор. Еще он хотел обсудить с Артуром бритоголовых парней, дабы выяснить, не являются ли они поджигателями. По словам Иштиака и девочек, именно они стояли за нападением на Артура. Хватит этой йоркширской манеры ходить вокруг да около важных вещей, несмотря ни на что.

Дверь открыл Джим и впустил его. Омар встречался с Джимом пару раз, когда тот приходил в магазин; тогда Джим был очень любезен и разговорчив. Сегодня же он выглядел подавленным и почему-то избегал взгляда Омара.

– Проходи, – только и сказал Джим.

Хелен подняла голову, когда он вошел в комнату и попытался не показать свой шок при виде нее. Она тоже держалась иначе; ее голос дрогнул, когда она поздоровалась, ее взгляд метнулся с него на Джима, а потом в пол. Однако все это понятно, подумал он, если учесть, через что ей довелось пройти. Хелен кивком указала на кресло рядом с ней, и Омар сел, примостился на краешке, сомневаясь в том, что поступил мудро, придя сюда, и охваченный робостью, которую не мог объяснить.

– Я принес вам вот это, – сказал он. – Сам приготовил. – И почувствовал себя неловко, осознав, что разговаривает по-детски.

Джим шагнул вперед, забрал пакет и понес его в кухню. Казалось, он обрадовался тому, что можно чем-то заняться, выйти из комнаты с этой напряженной атмосферой.

– Артур дома? – спросил Омар.

– Он на заднем дворе, с голубями, – ответила Хелен. Она улыбнулась и закатила глаза, и он немного расслабился – уж больно знакомой была ее улыбка.

– Ну, как вы? – спросил он.

Хелен кивнула; ее губы были плотно сжаты, и он видел, что она пытается не заплакать. Ему хотелось поддержать ее, сказать, что все будет хорошо, что он не допустит, чтобы это повторилось.

– Послушайте, конечно, это не мое дело, – вместо этого сказал Омар, – но…

Прежде чем он успел закончить, у Хелен вырвался такой громкий всхлип, что он аж подпрыгнул.

– Я знаю, что вы знаете. Вы всегда знали.

Он медленно кивнул.

– Теперь знает и папа. И мы… ну… я собираюсь идти в полицию.

Омар снова кивнул, не представляя, что сказать.

– Дело в том, – продолжила Хелен, – что есть и еще кое-что.

– Еще кое-что? – удивленно сказал он.

Она вздохнула и посмотрела в потолок, и Омар дал ей возможность напитаться силой оттуда, откуда она ее черпала.

– Я думаю… – Ее речь прервал новый всхлип. – Я думаю, он имеет какое-то отношение к пожару.

Омар не сразу осознал сказанное. И просто уставился на нее.

– Что вы сказали? – переспросил он, качая головой и глядя на нее.

– Я думаю, он имеет какое-то отношение к пожару. Он сказал мне кое-что, пока вытворял все это. – Хелен перевела взгляд на сломанную руку. – И я думаю, именно он его и устроил. Я собиралась рассказать вам. В том смысле, что я собираюсь рассказать полиции и об этом. Мне просто нужно, чтобы сначала у меня все улеглось в голове. И поговорить с папой.

Омар вскочил, не отдавая себе отчет в своих действиях. От ярости у него горели руки и ноги.

– Омар? – В дверях появился Артур, вернувшийся в дом из сада. Посмотрел на Хелен. – Значит, ты рассказала ему? – сказал он, и его лицо стало покорным.

В этот момент зазвонил телефон, и Артур пошел в коридор, чтобы ответить.

– Да, красавица. У тебя всё в порядке? – сказал он, а потом спросил: – Где?.. Спасибо, красавица. Я отключаюсь и вызываю полицию. Ты поступила правильно.

Он положил трубку и тут же поднял ее, а потом закрыл дверь между комнатой и коридором. Омар мог найти только одну причину для звонка в полицию, и он стиснул кулаки в предвкушении. Через некоторое время Артур вернулся и сел, за ним вошел Джим.

– Гэри едет сюда, – сказал он. – Но мы уже позвонили в полицию. Я рассказал им про тебя, – он кивнул на Хелен, – и про магазин и предупредил, что ты здесь. – Его взгляд переместился на Омара.

Они вчетвером сидели в большой комнате и ждали; единственным звуком, нарушавшим тишину, было тиканье дедушкиных часов в коридоре. Наконец Хелен нарушила молчание:

– Омар, я очень сожалею.

Он посмотрел на нее, не веря своим ушам. Как она могла подумать, что он в чем-то винит ее?

– Вы о чем? Вам не за что извиняться.

– Ну, я вам сразу не рассказала… И не позвонила сразу в полицию.

Омар покачал головой. Он уже давно перестал доверять полиции. Наверное, по другим причинам, а может, и по тем же. Он знал, каково это, когда ты для полиции ничего не значишь. Еще он знал, каково это, когда тебя парализуют настолько сильные чувства, что ты не знаешь, как с ними поступить. Омар хотел сказать все это, но слова куда-то делись. Вместо этого он прикоснулся к предплечью Хелен – и тут же отдернул руку, сомневаясь в том, что поступил правильно.

Пока они ждали, Джим наготовил бесконечное количество чашек чая. Прежде чем прозвенел дверной звонок и кулаком постучали в дверь, прошло не меньше часа. Омар вскочил, широко распахнул входную дверь и увидел полицейского офицера в форме.

– Вы взяли его? – спросил он.

Вид у полицейского был смущенный.

– Я могу войти и поговорить? – сказал он.

И Омар понял, что пришли не по поводу Гэри.

Когда я шла к Хили-милл, повалил снег, и я остановилась на мгновение, чтобы полюбоваться. Все вокруг напоминало викторианскую рождественскую открытку. Естественно, под чистым белым слоем скрывались грязь и упадок, но в тот конкретный момент фабрика выглядела очень живописно. На этот раз проникнуть внутрь было сложнее. Дверь, которая раньше оставалась открытой, была заперта, поэтому мне пришлось обойти здание и найти лазейку. Неожиданно я заметила, что доска, закрывающая большое, низко расположенное окно на цокольном этаже, плохо закреплена и через нее можно пробраться.

Я сразу вспомнила, как страшно нам было в прошлый раз; сейчас же по помещению гуляло простое эхо. В зимнем холоде промозглый воздух казался еще более плотным, как будто его можно было откусить и попробовать на вкус. Я включила фонарик и нервно огляделась, высматривая все подозрительное.

Разглядев маленькую боковую комнатку в конце цокольного этажа, я направилась туда, осторожно ступая по пыльным доскам пола и по широкой дуге обходя столбы и заброшенные станки. Вдруг резко остановилась: в углу помещения стояла большая спортивная сумка.

Я подошла к сумке на цыпочках, как будто она могла меня услышать, и медленно расстегнула «молнию». Внутри были листовки, просто горы листовок, а вместе с ними лежали металлические трубы различных длин и диаметров. Пока я таращилась на них, всплыло воспоминание. Артур говорил, что в ночь нападения со свалки Хауденов унесли трубы.

Я стояла и размышляла, что это означает. Листовки и трубы могли быть оставлены здесь давным-давно, но если нет, тогда у меня есть вероятность оказаться в нежелательной компании. Меня передернуло; слезы грозили залить всплеск адреналина впервые с того момента, как я сегодня вышла из школы. Я решила сначала обыскать верхний этаж, рассуждая, что если кто-то и придет за сумкой, он вряд ли поднимется так высоко. Машинально потянулась к руке Шэрон, но мои пальцы наткнулись на пустой, холодный воздух.

В прошлый раз до верхнего этажа мы не добирались и не знали, что там расположены отдельные комнаты. В одной из них было много старой мебели – полок, столов, стульев, – и я сделала мысленную пометку. Теперь я знала, где можно спрятаться в случае необходимости и как через дверь на крыше выйти к наружной лестнице, если понадобится бежать. Затем принялась обходить остальные помещения. Везде правили бал грязь и запустение, как в первой комнате; от пыли я начинала кашлять.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я услышала голоса. Осознание того, что на фабрике есть еще кто-то, шокировало меня, и я выключила фонарик и прокралась в одну из комнат. Я предположила, что они этажом ниже, но в этом старом здании трудно было определить, откуда идет звук. Я не шевелилась и ждала, когда глаза привыкнут к полумраку, а слух обострится, и когда кто-то из них снова заговорит, чтобы определить, сколько их там и где они находятся.

Кто-то начал кричать: «Сюда!», и мое сердце подскочило куда-то к горлу, когда я поняла, что голос приближается. Я на цыпочках пробралась к двери на крышу, поднялась по короткому лестничному пролету, чтобы потом спуститься вниз по внешней лестнице.

Меня обдало холодом. Уже опустился вечер, и темное небо усыпали звезды, которые изливали ледяной свет на покрытую снегом плоскую крышу фабрики. Возможно, я сочла бы вид красивым, если б передо мной не стояла задача сбежать.

Я осветила крышу фонариком, ища начало лестницы, и обнаружила, что вход на нее заблокирован большим щитом из толстых досок. Я в отчаянии сползла вниз по щиту прямо на мокрую крышу и подтянула к груди колени, молясь о том, чтобы тот, кто сейчас находится на фабрике, не поднялся сюда. Здесь спрятаться было негде, а спуститься вниз тем же путем, которым я сюда пришла, возможности не было.

Я чуть-чуть успокоилась, но тут дверь распахнулась, и в образовавшейся щели показалась голова мальчика с падающей на глаза темной вьющейся челкой.

– Она здесь! – крикнул он своим спутникам.

Это был Пол.

Я медленно встала и посмотрела ему в лицо, нужные слова никак не находились. Он тоже не отрываясь смотрел на меня, и ни один из нас не прерывал зрительный контакт, пока на крышу не вышли еще два человека. Шэрон и Иштиак. Шэрон сразу подбежала ко мне и крепко обняла – и я растаяла в ее объятии.

– Мы так волновались, – сказала она. – Мы с Иштиаком столкнулись с Полом после школы и поняли, что ты наврала. Я сначала не поняла, куда ты могла пойти, а потом сообразила. Я знала, что ты здесь. Я знала. – Шэрон еще крепче стиснула меня. – В списке остался только один пункт, – прошептала она.

– Я так рад, что мы нашли тебя, – сказал Иштиак.

Пол отступил назад, когда Шэрон бросилась ко мне, а теперь вышел вперед.

– Я знал, что ты затеяла что-то плохое, когда увидел тебя сегодня, – сказал он. – Зачем ты солгала?

Я покачала головой. Сказать хотелось о многом, но не было слов, которыми можно было бы это выразить.

– Надо идти домой, – сказала Шэрон. – Уже поздно.

– А давайте полежим здесь… ну хоть минуточку, – сказала я. – Посмотрим на звезды.

Они переглянулись, их лица как бы говорили: «Надо ей уступить», и мы все четверо лежали, как снежные ангелы, и смотрели на звезды. Наши головы касались друг друга, влажные волосы смешивались со снегом, и единственным звуком, нарушавшим тишину, было наше дыхание. Я чувствовала, как тепло единения вытесняет холод.

Через какое-то время Шэрон нарушила молчание.

– Нам надо вернуться к списку, – твердо сказала она. – Кто знает, вдруг мы поймаем его…

– Я помогу, – сказал Иштиак.

– И я, – добавил Пол. Шэрон, очевидно, рассказала обоим, чем мы занимались.

Мы сели, и я собралась рассказывать им о моих последних расследованиях, когда стук какой-то двери поблизости заставил нас замолчать.

– Ш-ш… Слышали? – сказал Пол.

– Что слышали? – спросили мы с Шэрон и рассмеялись.

– С тебя конфетка.

Когда дверь на крышу открылась, мы все повернулись и увидели две знакомые личности. Ричарда Карлтона и Нила Каллахана.

– Что у вас тут такое? – сказал Ричард. – Сборище чудиков? – Он с важным видом направился к нам, держа одну руку за спиной. Нил шел следом, на его лице была ухмылка. Пол встал на ноги, отряхнул джинсы, Иштиак тоже встал, за ним поднялись и мы с Шэрон.

– Проваливай, – сказал Пол к моему ужасу. Я даже представить не могла, что он способен говорить в такой манере.

Ричард рассмеялся, и его низкий смех всколыхнул что-то внутри меня. Проснулся тот же самый инстинкт, что призывал меня бежать от мистера Эндрюса. Я поняла, что он опасен, причем гораздо опаснее, чем я считала раньше.

– Всё, пошли отсюда, – сказала я.

– Ага, давайте, возвращайтесь в свою жалкую жизнь, – сказал Ричард. – Относится ко всем, кроме тебя.

Он указал на Шэрон рукой, которую держал за спиной. В руке была большая металлическая труба. Шэрон опустила взгляд вниз.

– Она останется здесь, и мы с ней повеселимся.

При виде оружия все мы словно окаменели, и только наше дыхание клубочками пара поднималось к небу.

– Да, кстати, может, ты с ним уже трахалась? – сказал Нил; его ухмылка уступила место презрению. Он кивнул в сторону Иштиака. – Я бы не хотел ничего подхватить.

– Спорим, трахалась. Потаскуха, – сказал Ричард, глядя на Шэрон из-под полуопущенных век.

– Не твое дело, – ответила Шэрон и шагнула к двери. Ричард трубой толкнул ее обратно.

– Не смей. Прикасаться. К ней! – раздался голос, в котором я с трудом узнала Иштиака. Я увидела, что у него трясутся руки – не знаю, от страха или от ярости. Пол вышел вперед. Ричард откинул голову и расхохотался.

– И что же ты сделаешь, чтобы остановить меня?

Он приблизился к Шэрон и свободной рукой провел по ее волосам, перебирая пряди. Затем процедил, обращаясь к Шэрон:

– Ты должна держаться таких, как мы. А тратишь себя на таких, как он…

Шэрон помотала головой, чтобы стряхнуть его руку, и попятилась. Когда Пол и Иштиак одновременно шагнули вперед, Ричард отпихнул Пола и сильно толкнул Иштиака. Тот споткнулся и, закачавшись, замахал руками. Мы с Полом ринулись ему на помощь. Тем временем Ричард снова стал приставать к Шэрон. Она отпрянула, а он надвигался на нее, угрожающе подняв вверх трубу. Казалось, все происходит как в замедленной съемке. Иштиак, восстановив равновесие, попытался схватить трубу, но Ричард резко замахал ею перед нами, вынуждая нас отступить, пригнуться и закрыть головы руками.

Я не замечала, как близко мы к краю крыши, пока мне по ушам не резанул сдавленный крик Иштиака.

– Нет! – кричал он, и я поняла, что Шэрон на крыше больше нет. На мгновение мы застыли в шоке, потом я услышала, как чей-то голос снова и снова кричит: «Шэрон!», и я только через несколько секунд сообразила, что кричу я.

Иштиак стоял рядом и держал меня, когда я заглядывала через край крыши. С бешено бьющимся сердцем я дрожащей рукой светила своим фонариком в темноту. Ничего.

– Надо спуститься вниз, – сказал Пол. Я направила фонарик в его сторону, и его бледное лицо отразило свет. Даже Ричард и Нил, кажется, оцепенели от ужаса.

Мы все побежали с крыши к лестнице внутри здания, освещая себе путь фонариком. Я спотыкалась, не чувствуя ни рук, ни ног – то ли от холода, то ли от шока, то ли от того и другого вместе. Наш топот эхом отдавался от металлической лестницы, у меня в ушах гулко стучало сердце. Внизу Ричард и Нил сразу убежали в ночь, а мы трое – Пол, Иштиак и я – остановились на мгновение у входа в здание.

– Жди здесь, – сказал Пол, тяжело дыша от бега. – Пойдем мы с Иштиаком.

– Нет! – сказала я. – Нет, нет, нет, нет, нет! – И первая выбежала в темноту, светя фонариком во все стороны.

Мы продвигались вдоль здания, окликая Шэрон; от холодного воздуха я охрипла. Скорее почувствовала, чем увидела ее тело, и замедлила шаг. Она выглядела самой собой – и одновременно другой, как манекен или восковая фигура. Ее лицо казалось мирным, только вот из носа текла кровь, а кожа приобрела сероватый оттенок.

– Я за помощью, – сказал Пол и убежал. Его топот стих, а мы остались в потрясенном молчании.

Я опустилась на колени рядом с подругой, взяла ее бледную руку в свою. Холод ночи завладел моими внутренностями, зубы стучали так сильно, что вибрировало все тело.

– Она простудится и умрет, – сказала я. – Надо ее укутать. – Сняла куртку и накрыла ею Шэрон. – Эй, эй, – сказала я, хлопая ее по плечу, словно разговаривая с одной из тех кукол, в которые мы недавно играли. – Ты же знаешь, тетя Джин постоянно говорит, что нам нельзя мерзнуть…

Я встала, глядя ей в лицо, прослеживая каждую знакомую веснушку. Иштиак стоял рядом, плечом к плечу со мной, и единственным звуком были его тихие, горестные рыдания. Я взяла его за руку.

Кажется, прошла вечность, прежде чем вернулся Пол вместе с Хейзел и детективом-сержантом Листером. Вскоре после этого воздух прорезала сирена «Скорой». Хейзел заключила нас всех в объятия, по ее ошеломленному лицу текли слезы.

Сержант Листер поговорил по рации в машине и вслед за «Скорой» повез нас в больницу, тоже установив на крыше мигалку, – вся эта поездка была бы невероятно захватывающей, если б не ужас ситуации. Через короткое время я уже сидела на жестком пластмассовом стуле в комнате ожидания и таращилась на входивших и выходивших людей. Я увидела, как вбежала Руби, за ней бежал Малколм. Я увидела, как вошел мистер Башир и обнял Иштиака.

Я заметила, что меня сильно трясет, только когда мне на плечи накинули одеяло и когда мой ошеломленный мозг уловил неожиданный голос:

– Мив. Моя Мив. Моя бедная Мэвис. Они сказали, что с девочкой несчастье. И я подумала, что с тобой. Я подумала, что это ты…

И когда она потянулась ко мне, у меня из глаз наконец-то хлынули слезы.

Это была моя мама.

Когда пришла весть, что на фабрике произошел несчастный случай и что Иштиак тоже был там, но остался, насколько известно полиции, невредим, Омар утратил свой боевой дух; недавняя ярость исчезла в одно мгновение. Джим тут же переключился в режим действий и стал прикидывать, как в этом снегопаде поскорее добраться до больницы; Хелен же взяла Омара за руку, желая многое сказать ему и надеясь донести все это, а главное, то, что с мальчиком все будет хорошо, через свое прикосновение.

Джим настоял на том, чтобы отвезти Омара в больницу, и они уехали. Несколько минут помучившись в беспокойной неизвестности, Хелен и Артур тоже решили поехать, и она медленно встала с раскладушки и позволила отцу одеть себя, как когда-то, когда она была маленькой.

– С ними все будет хорошо, – сказал Артур и, переключив скорость, похлопал ее по коленке. Ее мысли опять обратились к детям. Она задалась вопросом, кто из них ранен и насколько серьезно.

К тому моменту, когда они добрались до отделения неотложной помощи, Омар и Иштиак сидели рядышком на оранжевых пластмассовых стульях, Иштиак, обняв отца, всем телом прижимался к нему, и трудно было определить, где кончается один и начинается другой. Хелен едва не осела на пол от радости за Омара. Он поднял голову, и они обменялись слабыми улыбками.

По другую сторону от них сидели Джим и Мив. Здесь были и ее отец, и тетя Джин, и Хелен кивнула им. Глаза Джин блеснули слезами, когда она кивнула в ответ. Рядом с Мив сидела не знакомая Хелен женщина, бледная, хрупкая; казалось, она долго не видела солнечного света и просто улетит, если к ней прикоснуться. Женщина гладила Мив по волосам. Она подняла голову, и их взгляды встретились.

Это мама Мив?

Ни мамы, ни папы Шэрон нигде видно не было. Вероятно, они где-то были вместе. Хелен содрогнулась, не желая представлять, где именно. В дверях появилась медсестра; кажется, она кого-то искала, ее глаза были усталыми, а кожа серой. Мив и Иштиак подскочили.

– Как она?

– Есть новости?

Медсестра посмотрела на обоих, и на ее искаженном мукой, утомленном лице отразилось сострадание.

– Сожалею, детки.

И вот тогда Мив закричала.

Я не помню то Рождество.

Недели после похорон прошли как в тумане. Меня через все это провела мама. Она словно была светом, который опять включился; она справлялась с житейскими делами, как будто всегда была здесь. Время от времени этот свет слегка мерк, и я чувствовала это, моя скорбь замещалась беспокойством, однако такие периоды длились недолго. Она вернулась.

Тетя Джин опекала Руби.

В один из тех моментов, когда выныривала из собственного мрака, я наблюдала, как они втроем готовят горы сэндвичей с тушенным в горшочке мясом для поминок, тихо переговариваясь друг с другом, трудясь как один, так неожиданно сформировавшаяся команда, объединенные общей скорбью и болью. Глядя на тетю Джин, я чувствовала, как ее жесткие грани смягчаются.

Службу вел мистер Спенсер, и меня на какое-то мгновение сильно шокировало его появление там, на кафедре. Я словно забыла о нем и о том, что он тоже был в списке. Мистер Спенсер говорил о Шэрон с величайшими любовью и нежностью, и складывалось впечатление, что это он ее ближайший друг, но я не сердилась на это. Ощущение было такое, что так и должно быть.

Пока мистер Спенсер говорил, я внимательно наблюдала за ним. Он стоял прямо, его взгляд был открытым и ясным; он был почти красив. Я вспомнила, каким он был в тот день после концерта, и поняла, что пусть и на мгновение, но можно вернуться после всего плохого, что случилось с человеком.

После похорон жизнь, казалось, съежилась, причем настолько, что я видела перед собой только день, а иногда только час. Вот так я преодолевала все это. Среди всего того, с чем мне было трудно смириться, был тот факт, что после смерти я видела Шэрон более отчетливо, чем при ее жизни; и больше всего на свете мне хотелось рассказать ей о том, что раньше я не ценила, но стала ценить сейчас: о силе ее характера в защите других, например Стивена и Иштиака; о ее участии практически во всех моих затеях, хотелось ей того или нет, просто чтобы поддержать меня.

Однако в первую очередь я поняла, что всегда относила ее к «типу» – самых красивых, самых удачливых, – а на самом деле Шэрон была гораздо глубже этого. Она была как калейдоскоп, который ей однажды подарили на день рождения и в который мы увлеченно играли; она была полна красок, никогда не следовала устоявшемуся шаблону, всегда двигалась вперед, менялась – и при этом обязательно оставалась в центре красоты.

Проблема с лучшими друзьями в том, что где-то на жизненном пути они становятся частью тебя. Как бы дополнительной конечностью. И если ты их теряешь, тебе приходится учиться делать все без этой конечности. Учиться жить без Шэрон для меня было все равно что заново учиться ходить. Бывали дни, когда я могла сделать несколько шагов. Но в другие дни теряла равновесие и падала, падала, падала… Прежде чем я осознала это, такие дни превратились в недели, а потом и в месяцы.

А жизнь продолжалась.

В школе я начала присматриваться к Иштиаку, как делала это раньше. Я наблюдала за ним в классе, где иногда он сидел и читал или писал, и по его лицу текли слезы. Он был готов говорить о ней постоянно и с кем угодно, со всяким, кто соглашался слушать.

– Откуда ты знаешь, как быть? – спросила я у него.

– Я уже проходил через это, – ответил Иштиак.

– Через что?

– Через разбитое сердце, но я выжил.

Именно от него я научилась, как скорбеть.

Каждые выходные он и Пол приходили к моему дому и спрашивали, пойду я гулять или нет. В большинстве случаев мы закутывались в куртки, заматывали шею шарфами, надевали перчатки и просто ходили по улицам нашего города, как будто могли уйти прочь от тоски. Я водила их по всем тем местам, куда приводил нас мой список, и рассказывала истории про наше расследование. Это помогало.

Некоторые истории я стала записывать вместе со своими воспоминаниями о Шэрон, а потом сходила в новый магазин мистера Башира и купила еще один блокнот. Этот был красивее, чем предыдущий, с обложкой из ярких завитков и узоров, как в калейдоскопе; он напоминал мне о Шэрон. Своим лучшим почерком я стала писать на первой странице. Составлять список замечательных вещей. Список всего, что я любила в ней, и всех наших приключений, и всего, чем я могла бы быть похожей на нее. Когда я дошла до истории, как она учила бегать Стивена Кроутера, мои слезы закапали на страницу, сливая слова в такие же завитки и узоры, как на обложке.

Первый блокнот я убрала, а этот, новый, держала при себе.

Бывали дни, когда чувство вины становилось невыносимым.

Никто мне об этом не говорил, но я знала, что все, вероятно, винят в случившемся меня. Я и сама считала себя виноватой. Все мои попытки избежать боли поисками другого виноватого заканчивались еще более сильной болью.

В такие дни я проживала жизнь от минуты к минуте и сворачивалась калачиком в своей постели, то читая, то погружаясь в сон. В такие дни я иногда просыпалась и обнаруживала, что на стуле у туалетного столика сидит папа и читает газету или пьет чай. В то время он постоянно был рядом. Он перестал ходить в паб. Однажды я проснулась и увидела его на стуле, и с моих губ непроизвольно сорвались слова, которые я не сразу осознала.

– Пап, – сказала я, – можно с тобой кое о чем поговорить? Кое о чем важном…

Он удивленно посмотрел на меня:

– Конечно можно. А в чем дело?

– Я видела тебя. За день до того, как все случилось. С Руби.

Папа побледнел, а в следующую секунду его щеки стали пунцовыми.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду, – сказал он. – Когда? Ты о чем?

Я услышала в его голосе отзвуки гнева, которые едва не вынудили меня остановиться, дабы не разжигать этот гнев, однако вспомнила, какой решительной была Шэрон, когда пыталась переубедить меня насчет списка. Нет, я не отступлю.

– Пап. Нет смысла притворяться. Я видела тебя. Я видела, как ты целовался с ней. Совсем не по-дружески. – Я чувствовала, как от возмущения мой голос звучит громче, и глубоко вздохнула, чтобы успокоиться.

Папа пристально посмотрел на меня. Я буквально видела, как он взвешивает варианты и решает, как опровергнуть мои обвинения. Я тоже смотрела на него, непреклонная снаружи и дрожащая внутри, мысленно представляя лицо Шэрон. И папа начал сдуваться, как воздушный шарик, его лицо сморщилось. Он предпринял новую попытку.

– Не знаю, что тебе там привиделось, но ты ошиблась, – продолжал настаивать он, и его взгляд метался от одного угла комнаты к другому.

– Пап, ты же знаешь, что я уже не ребенок, – устало сказала я. – Я знаю о тебе и Руби. Я знаю, что ты ходил к ней по ночам. Я знаю, что, когда ты говорил, что идешь в паб, ты туда не шел. – Мой голос начал дрожать от ярости, которую я пыталась скрыть, лицо горело.

Папа тяжело вздохнул, и мы несколько мгновений сидели в молчании, прежде чем он сказал:

– Все кончено. Честное слово, все кончено, и я очень сожалею. – Он посмотрел на меня, и его глаза блестели от невыплаканных слез.

Я была ошеломлена. Не знаю, чего я ожидала, но только не этого.

– Почему? – спросила я. У меня из глаз потоком текли слезы. – Зачем ты это сделал?

– Ты еще мала, чтобы понять, – сказал папа. – Но однажды поймешь. Из-за твоей мамы. Из-за того, что она стала такой. Было очень трудно. Это не оправдание. – Он покачал головой. – Мне не следовало бы говорить с тобой о таких вещах. Но все кончилось. Честное слово, солнышко. Все закончилось в ту ночь.

– Это закончилось из-за… из-за того, что случилось? – Я все еще не могла произнести «смерть Шэрон» вслух. Папа посмотрел мне в глаза.

– Нет, Мив. В ту ночь – когда ты видела нас – я пришел к ней, чтобы попрощаться. Это никак не связано с тем, что случилось с Шэрон. – Он глубоко вздохнул и продолжил: – Не знаю, можешь ли ты понять, но полиция вела расследование, опрашивала по поводу Потрошителя и все такое. И я… в общем… я солгал им. Я не мог сказать, где я был. И я не смог жить с этой ложью. Эта ложь делала меня таким же, как он.

Мне хотелось сказать что-нибудь, но слова застряли в горле.

– А я не хотел быть таким же, как этот человек, – сказал папа, и в его блестящих глазах отразились мои. – Я хотел быть тем, кем ты, твоя мама и тетя Джин могли бы гордиться.

И в этот момент, зная, как я старалась, чтобы те же самые люди гордились мной, я все поняла.

Двадцатого августа тысяча девятьсот восьмидесятого года Маргарита Уоллз, сорокасемилетняя сотрудница Отдела образования и науки в Падси под Лидсом, работала допоздна. По дороге домой она подверглась нападению – ее ударили молотком по голове и задушили веревкой. Ее тело нашли садовники на следующей день.

Семнадцатого ноября тысяча девятьсот восьмидесятого года убили двадцатилетнюю Жаклин Хилл. Она была студенткой и после семинара шла домой в общежитие в Лидсе, когда ее молотком ударили по затылку, затащили на пустырь и там убили, нанеся множество ударов отверткой. Ее тело на следующее утро нашел управляющий магазина по пути на работу.

Она стала тринадцатой и последней жертвой Потрошителя.

Я ничего не знала. В то время я могла думать только о Шэрон. Весть об убийствах не смогла пробиться сквозь стену моей скорби.

Он увиделся с Руби наедине уже после похорон, и произошло это по указанию Мэриан, что сделало встречу еще более мучительной. Он отказывался идти туда, но она настаивала:

– Иди и почини Руби сломанную дверцу холодильника. У нее и так достаточно проблем, чтобы заниматься еще и этим.

– А как же Малколм? – спросил он, на что жена пожала плечами и закатила глаза. – Ладно, – сказал он, тоже закатывая глаза и улыбаясь ей.

Его удивляло, как быстро между ними возобновилось общение давно живущей в браке пары, словно последних лет и не было. Общение возобновилось, но не совсем.

Остин предпочел пойти пешком, проследовать знакомым маршрутом с всепоглощающим чувством ностальгии, которая еще жила в нем, хотя последний раз он был там несколько месяцев назад. У него пересохло во рту, а сердце билось так громко, что Остин опасался, что прохожие на улице слышат этот стук. Он чувствовал себя, как в первый раз, а вот повод был другим. Казалось, все было целую жизнь назад – или вообще в другой жизни.

Она открыла дверь, когда он шел по дорожке – должно быть, Мэриан позвонила и предупредила, что он идет, – и Остин успел мельком увидеть ввалившиеся глаза и исхудавшее тело, прежде чем она повернулась к нему спиной и прошла в дом, оставив дверь открытой, чтобы он мог последовать за ней. Он нашел ее в кухне; она сидела за столом, обхватив ладонями почти пустую чашку, и невидяще смотрела на остатки чая в ней. Остин сел рядом.

– Как я понимаю, Малколма дома нет? – Он знал, что говорит об очевидном, но как начать разговор?

– Да. – Ее голос был ровным, лишенным каких-либо эмоций. – Он уехал на работу. Он думает, что нам лучше вернуться к нормальной жизни. – Руби невесело рассмеялась.

– Как ты? – спросил Остин, при этом его голос дрогнул. Он впервые внимательно посмотрел на нее. Она выглядела так, будто последние несколько месяцев иссушили ее, и ему захотелось обнять ее, хотя Остин и понимал, что из всех людей на свете именно он не может принести ей утешение. Руби вздохнула.

– Даже не знаю, как ответить на этот вопрос. – Она подняла глаза от чашки с остывшим чаем, посмотрела на него и сказала: – Знаешь, когда-то, глядя на Мэриан, я осуждала ее, считала, что она обязана взять себя в руки. Я думала, что так оправдываю то, что мы делали.

Наступила долгая пауза, и Остин затаил дыхание.

– Теперь я понимаю, что у нее не было выбора. Что иногда случается такое, от чего не получается просто так отмахнуться. Сейчас я искренне восхищаюсь тем, что она держалась, продолжала жить до того момента, когда поняла, что готова выйти наружу.

Остину показалось, что его ударили под дых, у него даже закружилась голова от навалившегося на него чувства вины и осознания того, что Руби права.

– Я так виноват, – сказал он, не очень хорошо представляя, за какую часть содеянного извиняется. Может, и за все.

– В чем, Остин? Что сделано, то сделано. И из нас двоих правильно поступил ты, когда все закончил.

Он стал качать головой, но Руби остановила его и накрыла его руку своей.

– Остин, всё в порядке. Честное слово.

Она приготовила ему чай и, пока он чинил дверцу, оставила одного, скрывшись где-то наверху. Остин слышал ее тихие шаги, когда она передвигалась по комнате Шэрон. Вернулась, когда он все закончил, и принесла маленькую потрепанную тряпичную куклу.

– Это для Мив, – сказала она, протягивая ему игрушку. – Я не смогла… – Замолчала, словно собираясь с силами, чтобы договорить. – Я не смогла разобрать ее вещи.

Остин кивнул, не в состоянии говорить, и потянулся к кукле, но Руби прижала ее к груди.

– Наверное, я еще немного подержу ее у себя, – сказала она, и тогда он на мгновение стиснул в объятиях обеих, и ее, и куклу. А потом ушел.

От Руби Остин вернулся в дом, который наполняли жизнью все его три женщины. Джин и Мэриан мягко спорили из-за чего-то на кухне, а Мив с сосредоточенным лицом читала на диване. Его поразило, что она все сильнее и сильнее начинает походить на Мэриан. Высокая, светлокожая, с утонченными чертами; ее движения утратили неуклюжесть и стали грациозными. Наблюдая за ней, он ощутил в себе прилив эмоции, доступ к которой не мог получить в доме Руби. Мив почувствовала его присутствие, подняла голову и озабоченно наморщила носик.

– Пап, всё в порядке?

Ему хотелось подойти к ней и поцеловать в лоб, как он делал это многие годы каждый вечер перед сном, однако сейчас дочь показалась ему слишком взрослой для этого. Уж больно многое она повидала. Вместо этого он сел на диван рядом с ней и очень удивился, когда Мив закрыла книгу и прижалась к нему, поджав под себя ноги. И тогда он все же поцеловал ее в лоб.

Это произошло после первой годовщины несчастного случая. Вот так я называла это мысленно. Назвать это так, как было в реальности, у меня не хватало духу. Мы нешумно отпраздновали Рождество, хотя угрызения совести за приятное времяпрепровождение и подарки то и дело похлопывали меня по плечу, напоминая о том, что я утратила. В эти мгновения я начинала разговаривать с Шэрон, рассказывать ей о своей жизни день за днем и о том, как скучаю по ней.

Мы так и не переехали. Тетя Джин продолжала жить с нами, и в тот день в начале января папа трудился в большой комнате, оборудуя полки для ее книг. Я слышала, как он чертыхался, когда попадал молотком по руке, и как тихо бубнит телевизор. Мама что-то пекла, а тетя Джин наносила «визиты» различным людям, которых теперь, когда отпала необходимость заботиться о нас, она опекала. А таких людей в нашем городе было много – к примеру, Руби, Валери, а потом, когда Хелен и мистер Башир стали встречаться, к этим людям присоединился и Артур. Хелен и мистер Башир рассказывали мне, что пытаются вовлечь в свои дела Артура, но тот отказывается, утверждая, что «вам, молодым, нужно время на себя». Я была в своей комнате и замерла на мгновение, чтобы послушать такие уютные и обыденные звуки дома. Прошло какое-то время, прежде чем я снова стала замечать их, осознала, что нормальная жизнь продолжается даже перед лицом невосполнимой утраты.

В годовщину Руби отдала мне кое-какие вещи Шэрон, и сейчас я их разбирала. Я думала, Руби будет осуждать меня за то, что случилось, но вместо этого она, кажется, желала мне счастья. В окружении вещей Шэрон я чувствовала себя ближе к ней, а когда поднесла к носу состарившуюся Холли Хобби – единственную реликвию, оставшуюся от девочки, с которой я когда-то познакомилась, – представила, что ощущаю ее запах, смесь спрея для тела «Импульс» и мыла «Империал», хотя на самом деле это было невозможно, прошло слишком много времени. Я посмотрела в свой новый список. Он помогал мне удерживать ее рядом с собой и становиться как можно больше похожей на нее.

Снизу раздался торжествующий возглас:

– Господи, радость-то какая! Поймали-таки этого мерзавца…

Мы с мамой присоединились к папе, который с молотком в руке смотрел в телевизор. На фоне фотографии мужчины с темными волосами, темными глазами и усами комментатор зачитывал новость:

– «Второго января полицейские констебли из отделения полиции Южного Йоркшира проводили плановую проверку транспортных средств в районе „красных фонарей“ Шеффилда и остановили машину с фальшивыми номерными знаками. В машине находилась женщина. Водитель машины, Питер Сатклифф, был задержан. Во время допроса в полиции он дал признательные показания, и ему было предъявлено обвинение в убийстве тринадцати женщин».

Когда комментатор замолчал, я сообразила, что папа стоит как громом пораженный и продолжает смотреть в экран.

– Пап, в чем дело?

– Я его знаю, – сказал папа дрогнувшим голосом. – Черт побери, я знаю его. Он работал у нас. Я видел его каждый божий день… – Он в ошеломлении опустился на стул. – Он наблюдал за всей этой историей с Джимом и ничем не выдал себя.

Я заплакала:

– Ты знал его все это время, а мы так его и не поймали, и теперь Шэрон нет, и во всем только моя вина…

Я горько рыдала, и мама обняла меня и прижала к себе.

– Ш-ш, Мив… Все хорошо, все хорошо…

Папа выключил телевизор и включил радио, а мама гладила меня по голове. У нее дрожали руки. Мы с мамой сели на диван, и она принялась медленно укачивать меня, тихо напевая. Я поняла, что по радио Джонни Кэш поет «Ты мое солнышко».

– Прости меня, Шэрон, – прошептала я. Подумала о Брайане и прочитала короткую молитву за него.

Папа смотрел на нас. Я видела, что его глаза наполнились слезами, когда он сказал маме:

– Думаю, пора.

– Да, пора, – ответила мама.

Папа выключил радио и сел рядом с нами. Я легла к маме на колени, мое сердце громко стучало.

– Мив, солнышко, нам надо кое-что тебе сказать… – начал он.

Мама судорожно втянула в себя воздух и, гладя меня по голове одной рукой, другой накрыла руку папы.

– Нет, Остин, я сама. – Она помолчала, выпрямив спину. – Ты знаешь, как мне было плохо все это время.

– Да, – прошептала я.

– М-да… Со мной кое-что случилось. Нечто… нечто очень болезненное.

Она снова сделала глубокий вдох, а папа взял ее руку в свои. Когда мама заговорила, ее речь зазвучала отрывисто:

– Кажется, все было вчера, но на самом деле миновало много лет, я думаю. Я пошла к своим друзьям всего лишь поиграть в лото. В тот раз я впервые ушла из дома надолго, вечером и одна, без тебя и твоего папы. Еще я выпила – правда, немного, но все равно захмелела. Наверное, потому, что долгое время вообще не пила алкоголь. Когда настала пора идти домой, я решила пройтись пешком, ну, чтобы проветриться. И. В общем. На меня напали.

Мы сидели в тишине, пока я осознавала сказанное и вслушивалась в дыхание мамы; мое сердце билось все так же громко, но в ритме с маминым. Я чувствовала это через ее колени, через ее руку.

– Я убежала. Но только после всего. А потом, когда добралась до дома… ну, ты знаешь, что произошло на следующий день.

– Но почему?

– Я чувствовала, что это моя вина. Что я не должна была уходить. Что я не должна была пить. Что я не должна была идти ночью пешком, – сказала мама. – Потом, когда увидела, как полиция отзывается о женщинах, на которых нападал Потрошитель, и услышала, как все думают, будто эти женщины сами виноваты, я поняла, что не смогу заявить о нападении.

Я внезапно осознала, что из этого следует.

– Это… это был он? – выдохнула я.

– Не знаю, солнышко, – сказала она. – Я знаю только то, что во всем винила себя. И чем сильнее винила, тем глубже уходила в себя. Когда же поняла, что не могу говорить об этом, я вообще перестала разговаривать. – Мама помолчала, глядя на меня; она искала в моем лице то, что я не знала, как выразить словами. – Я не рассчитываю, солнышко, что ты все поймешь правильно, – наконец сказала она, – но мы с твоим папой… мы решили, что обязаны рассказать тебе. Объяснить. Тебе пришлось тяжело.

Я крепко прижалась к ней, вжалась в нее, словно срастаясь. Став единым целым, мы будем сильнее. В душе я понимала гораздо больше, чем она предполагала.

– Ты думаешь, в этом была моя вина? – тихо спросила мама.

Я подскочила:

– Нет!

– Тогда ты понимаешь, Мив, что в гибели Шэрон твоей вины тоже нет. Виноват человек, напавший на меня, а в случае с Шэрон – мальчик, который набросился на нее.

Я кивнула. Сквозь дымку скорби забрезжило понимание. Я подумала о Шэрон. О ее верности тем, кого она любила. О ее праведном гневе и о том, как она прямолинейно его выражала. О том, как помогала мне со списком, потому что любила меня и желала мне счастья. Я подумала обо всем этом и о том, что записала о ней в моем новом списке, – и поняла, что хочу добиться большего, стать лучше. Может, мама и права. Может, никакой моей вины нет, может, у меня и получится стать хорошим человеком…

Несколько часов спустя, к тому моменту, когда зазвонил телефон, я опять была в своей комнате.

– Мив, – услышала я снизу, – это тебя. Это Пол.

Я сбежала вниз и схватила трубку. Стоя в коридоре, я внезапно засмущалась говорить с ним, когда мама и папа рядом. У телефона был длинный провод, поэтому я взяла аппарат и потащила его к лестнице в попытке найти уединение. Папа улыбнулся мне, подмигнул и закрыл дверь.

– Здоро́во! – сказал Пол. Он уже стал самым настоящим йоркширцем, избавившись от напыщенности ученика частной школы.

– Здоро́во, – сказала я, вслушиваясь в грохот и треск на заднем фоне.

– Извини за шум, – продолжил он. Пол и Иштиак создали музыкальную группу. Теперь наши разговоры вращались вокруг их амбициозного стремления попасть в «Топ–40». Дружба мальчиков напоминала мне о лучших моментах нашей с Шэрон дружбы.

– Иш репетирует соло на ударных, хотя я сомневаюсь, что мистер Башир рад этому – он и так сердится на нас за то, что мы не исполняем песни Элтона Джона.

Я засмеялась, представляя это. К новому магазину примыкал гараж, где мальчики и репетировали, и мистер Башир часто качал головой и закатывал глаза, но никогда не мешал им.

– Передай ему от меня привет.

– Передам. Кстати, я звоню, чтобы сказать: ты нужна нам для вокала. После окончания суда.

Судьба Ричарда стала жутким отголоском судьбы мальчиков, причастных к смерти Джона Харриса, – ему было предъявлено обвинение в непредумышленном убийстве. Скоро должен был начаться судебный процесс, и мы были свидетелями. Детектив-сержант Листер сказал, что присмотрит за нами. Слушания должны были состояться в том же суде, где был осужден дядя Реймонд и где предстояло рассматривать дело мистера Эндрюса. В том, что мы пусть и не нашли Потрошителя, но помогли привлечь к ответственности мистера Эндрюса и дядю Реймонда, было хоть какое-то утешение.

– Ты придешь в субботу? Можно я зайду за тобой? – сказал Пол.

– Конечно можно, – ответила я, краснея.

В первую субботу каждого месяца все мы приходили к Валери Локвуд на чай. Мы – это группа людей, потерявших кого-то, хотя мы никогда так себя не называли; мы вообще никак себя не называли, просто однажды стали собираться. Начало положили мистер Башир и Валери, и в их обязанность входило угощение. Забавно было видеть, как самса и сэндвичи с тушенкой соседствуют на серванте Валери с магнитофоном мистера Башира, который приносил его специально, чтобы слушать песни Элтона Джона, пока все едят. Хотя встречи проходили в доме Валери, главенствовал на них мистер Башир, и мы с радостью следовали за ним. Мы все приносили фотографии тех, кого потеряли, и сувениры, связанные с ними, делились своими воспоминаниями и чувствами к ним. «Кучка потерянных душ», – назвала нас тетя Джин. Сама она никогда не приходила.

В то субботнее утро Пол зашел за мной рано, и мы, держась за руки, двинулись к Торнклифф-роуд. Артур всегда пихал меня локтем, когда видел нас вместе. «Любовь – это мечта юных», – говорил он, и мы с Полом краснели; мы и так часто краснеем. Дверь Валери уже была открыта, и из дома доносились голоса людей и звяканье посуды. Собрались те же, что и обычно: Валери и мистер Башир, Хелен – я стала называть ее по имени и на «ты», – Иштиак, Руби, мистер Уэр (он никогда ничего не рассказывал, но сильно отличался от того учителя, которого я знала, став печальнее и мягче, наверное), Артур и Джим. Иногда людей приходило больше, чем имелось стульев, и тогда мистер Башир шел к Артуру и приносил оттуда раскладные стулья.

После всех «здравствуйте» и «здоро́во» мы заняли свои места в тесной большой комнате. Люди сидели на всем, на чем можно было сидеть, от потрепанного дивана до кухонных стульев и вязаного крючком пуфа, который облюбовал мистер Башир. Мы – Пол, Иштиак и я – расположились на полу, застланном ковровым покрытием с завитушками. Иштиак двумя ложками, которые взял со стола с угощением, на коленях выбивал ритм одной пришедшей ему на ум мелодии, когда почувствовал, что все молчат, а его отец взглядом велит ему затихнуть. Он отложил ложки, и мы подавили смешки. Мистер Башир, встречавший всех гостей, вернулся в комнату, а вслед за ним в дверях появилось знакомое лицо, и «ой» вырвалось у меня прежде, чем я смогла сдержать возглас.

Тетя Джин выглядела неуверенной и застегнутой на все пуговицы – такой я ее никогда не видела; она была одета в выходное зимнее пальто бутылочного цвета и, крепко сжимая, держала перед собой жесткую коричневую прямоугольную сумочку, как королева. И лишь глаза, наполненные слезами, демонстрировали ее потребность быть здесь. Голос мистера Башира зазвучал для меня приглушенно, когда я увидела, как Джим встал и предложил тете Джин свой стул. Порозовев от смущения, она улыбнулась ему и села, а сумку поставила на пол, предварительно вынув из нее черно-белую фотографию и выставив ее перед собой вместо сумки. Со своего места я сразу узнала снимок. Это была фотография моего деда, та, что стояла возле кровати тети Джин. До меня дошло, что, вероятно, тетя Джин знает, каково это – потерять близкого. И это означало, что она смогла исцелиться. Как и я смогу. Она подняла голову, и наши взгляды встретились. Мы улыбнулись друг другу, но тут ее отвлек Джим, стоявший позади нее: он положил руку ей на плечо и сжал его. Тетя Джин похлопала его по руке, а потом просто накрыла ее своей.

Когда настала моя очередь, я заговорила о Шэрон и о том, что мы с ней делали вместе, все улыбались и с печальной нежностью качали головами. Покосилась на Руби – и на мгновение замолчала, потрясенная любовью в ее глазах. Как-то так получилось, что ее любовь и всепрощение стали больше, а не меньше. В общем, когда я говорила о Шэрон, мне становилось лучше. Слова волшебным образом сохраняли ей жизнь. Еще я записывала все, что помнила, в свой новый блокнот, и со временем слова складывались во фразы, формируя эту историю, ту самую, что я сейчас рассказываю, – историю о списке подозрительных вещей, ну и не только о нем. Историю о дружбе.

На следующий день я пошла в магазин мистера Башира. Новый магазин был больше старого, да и жилые помещения оказались просторнее, что было очень кстати, так как это не только спасало от частых репетиций музыкальной группы, но и позволило разместиться Хелен, которая практически переехала к Баширам – к ужасу или, точнее, к восторгу городских сплетников. Хелен стояла за прилавком и обслуживала покупателей, когда я вошла в магазин.

– Останешься на чай? – спросила она, и меня охватило искушение. Мистер Башир и Хелен готовили вкуснейшие блюда, к тому же я давно не проводила время с Иштиаком – он почти постоянно сидел за ударными или тусовался с Полом, – однако покачала головой. Мне нужно было закончить одно дело. Я намеревалась заполучить все экземпляры последних газет, чтобы собрать для старого блокнота вырезки статей о задержании Питера Сатклиффа. Я считала, что будет правильно закончить его.

Придя домой, я услышала смех и прошла на звук в кухню. Папа сидел за желтым пластиковым столом, посмеивался и качал головой, размахивая руками перед лицом.

– Не втягивайте меня в это! – сказал он маме и тете Джин, стоявшим над большой миской, дискутируя, какое количество бренди добавить в тесто для бисквита на празднование грядущего дня рождения Артура. Ингредиенты были рассыпаны по всей кухне и даже попали маме на щеки. Она была «творческим» – то есть неряшливым – кулинаром, однако все знали, что потом, как только мама закончит, тетя Джин все уберет и разложит по местам, не оставляя никаких следов бурной деятельности. «Джин, у нас отличная команда», – часто повторяла мама.

К моему удивлению, именно тетя Джин громко настаивала на бо́льшем количестве бренди.

– Если мы чему-то и научились за последние несколько лет, так это радоваться, когда есть возможность, – сказала она.

Все мы ошеломленно застыли на мгновение, осознавая сказанное; затем мама с ложкой, в которой был заварной крем, распахнула объятия мне навстречу, и желтые капли крема разлетелись во все стороны, папе даже пришлось пригнуться. Она поцеловала меня в щеку, а тетя Джин тем временем добавила еще одну столовую ложку бренди в миску и подмигнула мне.

С радостным сердцем я оставила их и поднялась в свою комнату. Мне понадобилось какое-то время, чтобы найти старый блокнот, но в конечном итоге я обнаружила его в коробке из-под обуви в своем шкафу. Когда достала его, со страниц соскользнула фотография. Тот снимок, что я сделала в парке фотоаппаратом Иштиака. На нем были Шэрон и Иштиак, они сидели на клетчатом пледе. Она смеялась над чем-то, откинув голову, ее лицо обрамляли светлые волосы; Иштиак тоже смеялся, его взгляд был устремлен на нее и только на нее. Шэрон выглядела такой красивой и счастливой, что у меня сжалось сердце, но я испытала радость от того, что ей довелось быть любимой, и поняла, что моя жизнь стала лучше от того, что я знала ее. Я приклеила фотографию на стену и в последний раз закрыла блокнот.

Все в списке было вычеркнуто.