– Самуил Ермолаевич, да подумай, на что тебе это? Согласись! Зачем себе жизнь ломать?

– Да на что мне та жизнь? – священник вздохнул. У него был мягкий акающий говор, что-то напевное, подумал деревенский староста. Да и «что» иерей произносил со звонким «ч».

Деревня Мары была обычной, не лучше и не хуже, чем другие деревни и села Московской области. Душ насчитывалось с полторы тысячи. Дома добротные стояли широкими улицами, везде носились чумазые ребятишки наперегонки с рябенькими курицами, в тенистых садиках прогуливались с грудничками молодые мамаши и совсем дряхлые старухи, уже более ни для чего не годные. Жизнь шла своим чередом. Пару лет назад из Рязанской губернии перевели их в разряд района, для каких таких нужд, никто так понять и не смог.

Однако голодные годы позади, все как будто бы налаживается. В деревне активно функционирует колхоз «Передовик», где трудится почти все взрослое население Мар и соседних поселений.

– Отстань, Володенька, мне надо жену похоронить, отмучилась она. А ты тут с указивками ко мне.

Староста кивнул. Понимал, что сейчас не сдвинуть ни в какую сторону Самуила Ермолаевича. Большое горе, хоть и мучилась его София, долго мучилась.

Самуил прикрыл рукой глаза, переносясь мыслями в свое детство – в крошечную деревню где-то на реке Индигирка, в короткое северное лето 1874 года. Как будто ему не полагается помнить свое сиротское безрадостное существование в дому какого-то дальнего родственника с пихрой детей, помиравших чуть ли не каждые полгода, но он помнил.

Бурная мимель[1] проносит мимо него прошлогодние листья, смываемые с крутых берегов, ветки, мелкую рыбешку, резвящуюся на неласковом солнце, да всю его жизнь проносит, не замирает ни на минуточку.

Хочется поймать за хвост это юркое время, да не дается оно, каждый раз выскальзывает из детских ладошек, из взрослых и старческих ладоней, манит неверным мерцанием.

Он не знал, когда и как умерла его мать, где сгинул отец, сколько себя помнил, он жил в доме крикливой тетки и никогда не бывающего дома дядьки. Их дети относились к нему, как и друг к другу, – с обычным детским безразличием, которое сменялось интересом только в моменты игр и бурных драк за самый вкусный кусочек оленины и ледяной рыбной строганины. Особого тепла эти дети не видели ни от кого – ни от собственной матери, ни от малочисленных соседей, разве что священник старался быть ласковым со своей паствой, да и то, похоже, чтобы не разбежались обратно к своим капищам.

Вдруг его трогает за плечо высокий, странно одетый мужчина, не из здешних – с серыми, тусклыми глазами в пол-лица, как будто эти глаза его пожирали, вбирали в себя, грозясь уничтожить:

– Мальчик, здравствуй! Ты понимаешь христианский язык?

Самуил кивнул, задумался – а ведь и верно, христианский, так и батюшка Алелекэ, Алексий, значит, и говорит: «Молвите слова христианские, а не тарабарщину языческую», хотя от имени Алелекэ так и не отрекся, радуется, когда к нему так.

– Значит, понимаешь? Но не говоришь? Немтырь?

Мальчик покачал головой, не решаясь что-либо ответить.

– Как с тобою сложно! Отведи меня к вашему старосте, голове, как у вас здесь это называется?

И мальчик повел нетерпеливого офицера к батюшке Алелекэ, в куцую деревянную церковь с покосившейся папертью – как раз закончилась заутреня, когда Самуил пришел к Индигирке ловить время. Сдобный, весь колышущийся священник теперь уже, наверное, обедал с дряхлым дьячком и певчими в маленьком сарайчике позади церкви, называемом трапезной.

А в глубине той храмушки грозными, почему-то карими очами всех встречал Христос. Не спасения обещали те глаза, а огнь и мещ. Зато пели там чу́дно – матушка Олимпиада, жена батюшки Алелекэ, грудным густым почти басом всегда дотягивала вкусные аллилуйи и угощала то сушеной кислой клюквой, то кусочками просфорок, сбрызнутых сладким красным вином; и чахоточная Анка тоненьким своим дрожащим голосочком вторила иерихонской трубе Олимпиады – приблудыш из какой-то соседней деревни, без роду-племени, блажная.

Что с ними всеми сталось после того, как Самуила забрал офицер, бог весть. Ему почему-то казалось, что они перестали существовать или застыли в том виде, в котором он их тогда оставил. И если сейчас, спустя шестьдесят с лишним лет отправиться туда, к Индигирке, то можно застать и старого Алелекэ с его Олимпиадой, и блажную Анку, перебирающую дрожащими пальцами засаленные четки, и тетку с дядькой в своем дряхлом домишке…

О чем там разговаривали священник с офицером, Самуил не знал, он поплелся домой, к дядьке, надеясь на скудный обед, может, на лишний кусок хлеба, который сегодня утром месила ичтай[2], хотя, по правде-то, никакая она ему не тетка, а Танат – никакой не дядька, а какие-то в пятом колене родственники покойной матери.

Как это всегда бывает в больших семьях, вся детвора, включая парочку соседских чумазых мальчишек, уже устроилась за большим грубым столом и ожидала, когда хозяйка поставит на стол большой горшок с опаней, жирным супом из обрезков, оставшихся после разделки оленя, и тарелку с горячим еще после печи хлебом.

Маленькому и щуплому Самуилу всегда доставалось локтями по выпирающим ребрам, а вот похлебки и хлеба – как придется. Но сейчас мальчик был голоден и беспокоен после встречи с нездешним офицером, поэтому угрюмо сам расталкивал галдящих друзей, стараясь занять место посерединке, поближе к еде.

Ичтай – особенно злая и крикливая – остервенело стукнула горшком об стол, расплескивая содержимое, и принялась отчитывать по очереди каждого, на кого у нее падал взгляд. А уж когда ее ледяные синие глаза дошли до Самуила, она и вовсе как взбеленилась, подскочила к нему, несмотря на свою неповоротливость из-за кривой ноги, схватила за ухо и выволокла из-за стола.

– А ну иди! Иди, говорю! Что ты натворил? Украл что у офицера, эйвачергин[3]?

Так за ухо тетка и вытащила сопротивляющегося, разревевшегося от несправедливости мальчика на улицу, швырнула под ноги удивленному офицеру.

– Забирай, хоть три шкуры с него сдери. Лишним ртом будет меньше!

Офицер в нерешительности почесал неаккуратные усы, что-то прикинул в уме.

– Ты лошадь и сапоги чистить умеешь?

Мальчик поднял заплаканные, чуть раскосые глаза на офицера и кивнул. Заношенные коротковатые штанишки сильно съехали, пока тетка тащила его из дома во двор, поэтому мальчик старался незаметно их подтянуть.

– Мамаша, коли тебе мальчишка не нужен, то отдай его мне. Денег у меня нет, чтобы его выкупить, а вот хорошие злые щенки найдутся, сука родила с месяца два назад. Злые щенки, сильные. Тебе в этих краях как будто не помешают, а то муж возьмет, когда оленей погонит.

Ичтай прищурилась, сплюнула.

– Да так забирай! Хотя… хорошие, говоришь, щенки? Злые?

Его забрал с собой тот офицер. По дороге в Рязанскую губернию, из которой он был родом, офицер поручал мальчику обхаживать лошадь по мере сил, но лучше парнишка справлялся с чисткой сапог, щетка и вакса в руках у него горели. Потому у офицера – единственного из всех – всегда были щегольски сверкающие сапоги. Денщик дяди Василия, а фамилию Самуил, кажется, так и не узнал, с ревностью относился к мальчику, стараясь попрекнуть каждый раз, когда представлялась для этого возможность. Офицер с кривой усмешкой посматривал на пикировки старого денщика и осмелевшего мальца, иногда вставляя:

– Ну, не боись, не боись, дядька, скоро отделаемся от пострела. Я его старинному другу своему сдам на воспитание.

Офицер не обижал, не драл за уши, напротив, хорошо кормил и пытался учить грамоте, когда было время. Аз, буки, веди и всю эту премудрость Самуил освоил очень быстро, особенно ему нравились замысловатые титло над буквами и пузатые красные буквицы «Молитвослова». А когда они оказались в деревеньке Мордвиновка, офицер сдал мальчика на руки тамошнему старосте, старинному товарищу его отца по армии – Ермолаю Федотовичу Бубенцову, кулаку и крепкому хозяйственнику. Так мальчик стал Самуилом Ермолаевичем Бубенцовым, потому как не помнил он ни имени своего отца, ни фамилии, а быть как бы сыном Таната он не захотел.

В Мордвиновке у Самуила была вольница – местный дьячок Иаким быстро выучил его чистописанию, счету, начаткам латыни, Закону Божию, церковному пению и нотной грамоте, русской истории. В школу отрок не пошел, потому как схватывал все слишком быстро, за четыре года освоил всю обязательную программу и был готов к поступлению в гимназию, куда и прошел довольно легко после вступительных экзаменов.

Ермолай Федотович любил приемыша как будто сильнее, чем родных детей, давно уже выросших и разъехавшихся по разным сторонам губернии. Жена его давно лежала на погосте, умерев в родах много лет назад. Но, несмотря на тоску и сложности с детьми, оставшимися сиротами, он так и не решился жениться снова. Нрав имел крутой, однажды чуть не зашиб конюха насмерть за то, что тот продал без ведома хозяина жеребенка, а всем сказал, что тот помер. Но остыл Ермолай Федотович быстро и просто выгнал с позором конокрада. А Самуил стал утешением для него на старости лет – был шустрым, смышленым, ласковым ребенком.

Пробегав в субботу полдня с гусями и собаками по двору, Самуил валился на лавку на кухне и засыпал, пока нянька или повариха его грубо не расталкивали и, ворча, не заставляли ужинать тюрей либо кашей со свиными шкварками, либо, если мальчик совсем забегается и заиграется, получал он ломти черного хлеба с салом, а в постные дни с пахучим подсолнечным маслом и пучками зеленого лука.

Той первой осенью в Мордвиновке Самуил впервые увидел яблоневый сад – у приемного его отца он был огромным, с множеством разных сортов: от кислой, душистой антоновки, созревавшей позднее всех, до прозрачного, тонкокожего белого налива, от могучих богатырей, висевших на ветках до самых заморозков, до коричневого штрифеля с кашеобразной мякотью.

Мальчик с удовольствием лазил по деревьям, помогал собирать урожай, аккуратно срывая каждое яблоко и складывая в плетеную ивовую корзинку, висящую на пеньковой веревке на шее. Ему нравилось разглядывать плоды, выискивать с червячками, такие ему разрешали сразу съесть. А вот сильно поклеванные птицами яблоки пузатый дядька Митяй требовал бросать на землю, потом их соберут и часть отнесут скотине, а часть пойдет в перегной.

И такая та осень выдалась для Самуила – счастливая, какая бывает только в детстве. Когда и звезды видишь каждую ночь, и каждый день удивляет своей новизной, и все самое интересное еще впереди.

Осьми лет Ермолай Федотович отдал Самуила в Рязанскую мужскую гимназию под присмотр внучатого племянника, тамошнего воспитателя, имя которого стерлось со временем из памяти. В тот год директором гимназии стал знаменитый Кульчицкий, его гимназисты видели редко, а потому не воспринимали серьезно, в отличие от суровых учителей латыни или арифметики. Семь лет учебы пролетели одним мигом для Самуила, предметы давались ему легко, хоть особых талантов он и не проявлял, разве что обладал абсолютным слухом и приятным баритоном. Вечера и выходные проводил он, околачиваясь на клиросе Никольской церкви и ухлестывая за настоятельской дочкой Сонечкой.

Сонечка – всегда в светлых платьицах и кружевных платках – застенчиво подпевала на службе, снимала огарки с подсвечников и очень красиво читала «Часы», когда псаломщик Илия ей это разрешал. Вся жизнь ее проходила между клиросом и уроками с доброй гувернанткой дома.

Помнилась Самуилу только розовая глазурь Никольского собора, вечно соблазнявшая призрачным светом из окна гимназии на Николодворянской улице. Все время манила сбежать с уроков, показать язык суровому учителю основ логики, которого прислали к ним из Новгорода, да нестись, раскинув руки, по припорошенной одуванчиковым пухом улице, сквозь пьянящий май, сквозь одуряющие ароматы сирени и каштанов. Но папенька не одобрит, выдерет при встрече как сидорову козу, да не посмотрит, что гимназист и, вполне вероятно, будущий чиновник.

А потому прилежно продолжал сидеть за партой, мечтая иногда о поцелуе в розовую щечку Сонечки, о сдобных калачах и бесконечных чаях в иерейской столовой под печальным образом Казанской.

Папенька приезжал почти каждую неделю в гимназию, повидаться с сыном и племянником, погулять по рязанским улицам. Дела у него шли хорошо, обычные крестьянские обязанности он переложил на наемных рабочих, платил им исправно и больше ни о чем не беспокоился, позволяя себе и Рязань, и паломничества в святые места. Ездил он и в Печоры, и в Киевскую лавру, и в Оптину пустынь, пока не начало подводить здоровье.

В посещения гимназии Ермолай Федотович всегда долго и обстоятельно беседовал с сыном, наставлял в послушании и прилежании. Но какой молодой человек захочет следовать таким наставлениям даже и горячо любимого папеньки? Вестимо, никто. Так и Самуил слушал отца, кивал, а на следующий день на уроках философии или истории государства витал в облаках, мечтая снова оказаться на чае у иерея, сидеть напротив Сонечки и слушать рассказы о столичных трапезах после двунадесятых праздников.

Как будто судьба Самуила могла бы сложиться пышно, ярко, останься он в Рязани, стань он чиновником высокого ранга. Но что-то перещелкнуло в его голове, захотелось простой и спокойной жизни, как у отца, оттого женился он на той Сонечке в шестнадцать лет, получил право служить сначала помощником нотариуса, затем помощником мирового судьи, да после и сам каждые три года избирался мировым судьей, а в свободное от службы время подвизался псаломщиком в церквах Ухолова и Мордвиновки.

Сонечка была трепетной девочкой, младшей дочкой никольского иерея, но очень уж хорошенькой, с пухлыми щечками и ясными серыми глазами. Казалось, ей все всегда нравилось, всем она была довольна. Ухаживания молоденького гимназиста, с разрешения папеньки, она принимала тоже благосклонно – неряшливые букетики полевых цветов летом, а зимой смешно звенящие жестянки с разноцветными монпансье. Вместе они читали «Очарованного странника» Лескова и газеты, засиживаясь на балконе-фонаре летними вечерами, и ходили в галерею смотреть картины «передвижников» осенними долгими днями. Все шло хорошо и прекрасно, в свой черед: уже выпускаясь из гимназии, Самуил попросил руки пятнадцатилетней Софии, на что без всяких возражений получил благословение.

Свадьбу отыграли пышно в Рязани, венчались в Никольском соборе, сам Сонечкин отец водил их вокруг аналоя, а хор пел: «Исаие, ликуй…», венцы над молодыми держал старый приятель Самуила по гимназии – Сергей Будгаков, замкнутый молодой человек, тоже влюбленный в Сонечку, но так и не сказавший о своих чувствах. На свадебном пиру он напился и отчаянно плакал, уткнувшись в каком-то углу иерейского дома. После венчания Сергей больше не появлялся в гостях у Самуила, поговаривали, что он поступил в университет в столице, а потом уехал в дальние восточные страны, да там и сгинул.

Съехались со всех концов губернии все близкие и дальние родственники, радостно поздравлявшие молодых, певшие здравицы и выпившие много штофов водки и горьких настоек. А уж сколько было съедено поросей и гусятины, не счесть!

Сразу после венчания молодые уехали в родную для Самуила Мордвиновку, в просторный дом Бубенцовых, теперь управляемый старшим сыном Ермолая Федотовича – Георгием. Старый Ермолай Федотович сильно сдал за последний год, даже не смог приехать на свадьбу, как будто иссохся весь, однако крутой нрав сохранил, командовать, невзирая на немощь, продолжал. Георгий Ермолаевич, годившийся в отцы Самуилу, относился к братцу благосклонно, любил подшучивать. Так что жили молодые сыто, не нуждаясь особенно ни в чем.

А потом потекла обыкновенная жизнь со службой, с бесконечными беременностями и родами, с бесконечным горем – дети рождались и, прожив от нескольких часов до нескольких лет, умирали от разных напастей, а иногда и как будто просто так. В Мордвиновке целый участок на старом кладбище был усеян Самуиловичами и Самуиловнами, просолен материнскими и отцовскими слезами. Пережили опасный младенческий возраст лишь две девочки – самая старшая Параскева, родившаяся в 1887-м, и младшая Евдокия 1895 года.

В разгаре стояла осень 1896 года, земский доктор Смоляков на цыпочках вышел из комнаты, поправляя рукава пиджака, подошел к Самуилу, сидевшему за столом:

– Самуил Ермолаевич, крепись-крепись, – машинально постучал по спине Иван Андреевич. – Уходит она. Я дал морфия, вечером зайду, но не знаю, застану ли. Детей я распорядился сегодня же похоронить. Родились мальчишки, крупные, хорошенькие, но мертвые, ни продышать, ничего я не смог. Даже и окрестить не сможем.

Самуил смотрел на старого друга мутными невидящими глазами, как будто не понимая ни слов, ни русского языка, кивал. В голове звенел навязчивый колокол: «Не время, не время», заглушая любые другие мысли и чувства.

Доктор ушел как-то незаметно и тихо, повитуха сделала свою работу и тоже исчезла, унося беззвучные свертки. На стене громко тикали громоздкие ходики, отмеряя каждую секунду дня.

За окном хлестал спорый злой дождь, затапливая и без того грязные и мокрые улицы. Редкие прохожие прятались под вывернутыми и искореженными ветром зонтами или жались под козырьками заведений, потому как внутрь уже никого не пускали – битком были набиты кабаки и торговые лавки людьми, пережидающими стихию. Видать, доктору и повитухе придется несладко на других вызовах сегодня.

Самуил встряхнулся, встал и прошел в затемненную комнату, в которой пахло спиртом, свернувшейся кровью и чем-то еще. София спала, раскинувшись на постели, лицо казалось восковым, губы тонкой фиолетовой ниточкой подергивались в такт неровному дыханию. Каштановые волосы слиплись и колтунами лежали на подушке.

Он упал на колени и зашептал: «Ангел предстатель послан бысть с небесе…»

Никто не осмеливался войти в ту комнату до самого вечера, пока не вернулся, как обещал, доктор. Он оставил на входе свой объемистый саквояж, мокрый зонт, снял пиджак и тихо-тихо вошел к умирающей.

Самуил горько рыдал и продолжал шептать, слов доктор не мог разобрать, хоть и приготовился сам говорить что-нибудь утешительное. Он подошел с другой стороны кровати к Софии, пощупал пульс, приоткрыл пальцами веки, потрогал лоб – температура все еще была, но пульс выровнялся, а губы чуть порозовели. Однако Смоляков всякое видел за свою практику, часто улучшения бывают перед самою смертью, поэтому он готов был поспорить, что ночь София все-таки не переживет.

– Самуил Ермолаевич, иди поешь. Тебе нужно, у тебя дочки на руках. А я, так и быть, сегодня у вас останусь, буду подле Софии.

Вопреки ожиданиям доктора, София выжила тогда и смогла дотянуть до 1936 года, но больше детей у нее не было, да и не хотели ни она, ни Самуил.

Смоляков еще долго приходил проведать свою пациентку, старался выписывать из Рязани и из столицы новомодные витамины и поддерживающие микстуры, но как будто ее жизнерадостная натура сама справилась – и с горем, и с болезнью.

Надо сказать, что София действительно все невзгоды переносила стойко и с непременной улыбкой. Казалось, что нет такого горя, какое могло бы ее сломить. Когда умер у нее на руках горячо любимый отец, настоятель Никольского храма, оплакав его, она деятельно занялась всеми обыкновенными скорбными делами. Клиру и пастве показалось, что еще никогда не было таких пышных похорон, не хватало разве что митрополита, и то он не смог приехать, потому как сам оказался прикованным к постели болезнью.

Рождения и смерти собственных детей она принимала с той же молчаливой покорностью: «Бог дал – Бог взял», утешая, как могла, мужа и близких.

Может быть, и не было другой женщины на свете, как София, а может быть, все женщины в ее роду были такими. Но, несмотря ни на какие потрясения, она всегда выбирала самые нарядные платья, любила яркие украшения и иногда, по большим праздникам, сурьмила брови и румянила щеки. Именно такой она была запечатлена на парадной свадебной фотографии – в красивом платье, с модно завитыми волосами, с жемчужными бусами и очень, очень юная.

Дочерей София беззаветно любила, потому как выжили и росли крепкими и ладными. Девочки учились дома, как и она, с гувернанткой, выписанной из Новгорода, учили французский и немецкий, чудесно пели вместе с матерью в церковном хоре.

К первой революции Параскева подошла уже девицей на выданье. Самуил же, видя, что творится в стране, строго-настрого запретил дочерям даже думать о замужестве. Его пугала сама мысль, что его девочки могут оказаться вдовами так рано или погибнуть, нося под сердцем дитя.

Перемены Самуилу всегда казались чем-то ненужным и вредным – редко что-то доброе они приносили.

Самуил Ермолаевич в поношенном, но все еще довольно презентабельном судейском кителе, правда, уже без бляхи на цепи, ее он боязливо доставал лишь в своем кабинетике, шагал вниз по улице в присутственное место. Он уже разменял четвертый десяток, поседел, но продолжал гладко выбривать лицо и аккуратно подравнивать волосы. Нелегкие времена наступили, опасно стало ходить как раньше.

По средам всегда было много работы – приходили вдовицы хлопотать по наследственным делам, крестьяне топтались с прошениями разрешить спор, кто кому первый набил харю и кто виновный в этом бессмысленном мордобое, кому и сколько платить за разбитое окно в сельском трактире, и множество этих мелких, муторных дел, коими занят всякий мировой судья испокон веку.

Самуил Ермолаевич не отличался особым рвением в своей службе, но исполнял ее прилежно и надлежаще взыскивал по пятнадцати рублей за сурьезные проступки, да накладывая по три дня ареста за всякие хулиганства. Впрочем, не особенно печалясь о судьбе оступившихся.

Все преступники и просители, попадавшие к Самуилу, были в общем-то людьми не злыми, а самыми обыкновенными – со страстишками, кто в карты шулерам продуется и ищет потом справедливости, кто лишку хватит в кабаке да начистит физиономию половому с пьяных глаз, а кто подхватит дурную болезнь от разгульной девки и домогается теперь ее ареста. В общем, проза жизни и никакого интересу.

Стоял промозглый мартовский день, когда в кабинет к мировому судье Самуилу Ермолаевичу Бубенцову ввалилась труппа местного театрика в полном составе. Люди галдели, женщины обидчиво цокали, все явно хотели какой-то справедливости.

– Здравствуйте, уважаемые. Что у вас стряслось? – Самуил пригладил волосы, подергал за золотистую цепь с отличительной бляхой, улыбнулся и предложил отвечать руководителю.

– Да вот, Самуил Ермолаевич, вы же помните нашего московского артиста Лемешевскаго? Запил он! На репетиции опаздывает, бранится. А вчера вечером, мало того что опоздал почти что на час, так когда мы ему начали делать внушения, обозвал всех «рязанской поганью»! Ну?

– А сам-то где ваш артист? – снова улыбнувшись, спросил судья.

– Вестимо где! Спит после ночных возлияний!

– Итак, сейчас вы мне все расскажете кратко и спокойно. Я запишу все свидетельства в Книгу, проанализирую и буду оглашать решение.

На опрос свидетелей, запись протоколов ушло около двух часов. В этот день Самуил Ермолаевич уже не мог принять ни по одному другому делу, хотя люди продолжали толпиться в надежде, что артисты быстро разойдутся. Такой массовой жалобы, пожалуй, за все время его в судьях и не бывало. Ну вдвоем-втроем придут жаловаться, а тут пятнадцать человек!

Затем к пяти вечера пришли, как положено, представители разных сословий, чтобы чин чином было, и Самуил начал оглашать решение:

– Разобрав должным образом дело по жалобе господина Плетнева, руководителя театра, и других артистов и служителей на господина артиста Лемешевскаго и имея в виду, что во фразе, сказанной последним, «рязанская погань», что доказано ходом дела, как и доказаны замечания и внушения работников театра, что во фразе господина артиста выказалось нарушение общепринятых правил обхождения, что нарушение сие очевидно оскорбительно, поскольку по всей сути фраза Лемешевскаго содержит выражения презрение, соединенного с ругательством. Хотя указанное оскорбление было произнесено в узком кругу участников на репетиции, сие не умаляет нарушения общественного порядка и оскорбления достоинства господином артистом.

Затем обращаемся к внушениям в пристойных выражениях от работников театра и других артистов и находим, что, действительно, сие есть осуждение неподобающего поведения и могло вызвать раздражение господина артиста Лемешевскаго, однако, не составляя настоящей обиды, не должно было вызвать подобных фраз у указанного артиста.

Руководствуясь пунктом вторым статьи тринадцатой и статьей сто тридцать первой Устава о наказании, я, мировой судья Бубенцов Самуил Ермолаевич, постановил: признать артиста Лемешевскаго виновным в оскорблении словом лиц театра и подвергнуть денежному штрафу в пятнадцать рублей серебром.

Участники дела тогда все остались недовольными, поскольку поверенный театрика приносил апелляционную жалобу об усилении наказания для зарвавшегося московского артиста, а Лемешевскай подавал жалобы о признании дела ничтожным, поскольку против него был явный сговор из чувства зависти и сословной ненависти.

Дело в итоге передали в вышестоящий суд, а там бог весть, что с ними всеми сталось.

Стояло жаркое, слишком жаркое и засушливое лето. Деревенские кумушки переживали, как бы не испортилось тело, вторые сутки уж стоящее в церкви Спаса Преображения.

Громадный краснокаменный храм виднеется со всех концов деревни Мары, звон его исполинских кречетниковских колоколов разлетается печальным перебором на всю округу. Матушку Софию любили все, кто бы как ни относился к суровому Самуилу, а к нему и нельзя было относиться иначе.

Его раскосые, василькового цвета глаза пробирали насквозь, ничто было не утаить на исповеди – хоть ты, поди, облизала краешек крынки со свежей сметанкой на Страстной седмице, когда никто не видит, а Самуил все прознает.

Все в Марах привыкли видеть широкие круглые лица, курносый нос да водянистые, большие глаза, мужичков среднего росточку. А Самуила все звали чукчей, нездешним, хоть и выросшим в этих местах, в деревеньке посевернее Мар – в Мордвиновке. Здесь обосновался уже взрослым мужчиной, диаконом – с женой и младшей дочерью он приехал в Мары в 1930 году.

Из восемнадцати детей женского и мужеского пола выжили только двое – старшая Параскева и самая младшая Евдокия, каковая и оставалась с родителями до сего времени.

Параскева же, достигнув возраста старой девы, самовольно вышла замуж за Василия Заигрина – царского офицера в отставке. Отец устроил жуткий скандал и отказался давать свое благословение и признавать зятя. Сказал тихо, сверкая глазами: «Параскева, разочаровала ты меня, девк. Не думал я, что ослушаешься, в такие-то времена. Да что уж теперь, отрезанный ломоть. Детям, что народятся, помогать буду. А для тебя и Василия пальцем не пошевелю. Так и запомни».

София успела перед Преображением закатать крыжовенного и смородинового варенья, которое теперь пузатыми банками поблескивало в погребе. Да кому оно теперь? Кто станет на ржаной, чуть кляклый хлеб наливать деревянной ложкой эту кислую вязкую снедь? Разве что внукам в Рязань отправить в деревянных ящиках – Анна уже была взрослой девушкой, Катерина девочкой-подростком, Митя даже уже жил в семье дяди в Ухолове, помогая по хозяйству…

А теперь за неделю до Успения лежит вот София в простом деревянном гробу посреди холодного Преображенского предела – исхудавшее лицо умильно улыбается, вся утопает в белых, с оборванными желтыми тычинками, лилиях. Голова покрыта тоненьким хлопчатым платочком в мелкий розовый цветок – просила не хоронить в черном, хотела празднично.

Самуил, окончив службу, подходит к открытому гробу, размашисто крестится, кладет земные поклоны, а потом дрожащей ладонью гладит ледяной лоб в погребальном венчике:

– Ты уже дома, душа моя, а я еще в гостях…

Да, в Марах Самуила уважали и боялись, любили и ненавидели – за высокий рост, за сутулые костистые плечи, за беспощадные васильковые глаза и блаженную улыбку, за то, что был чукчей и их батяней.

Люди не расходились после утрени, а, напротив, собирались на панихиду, в грубых руках оплывали тоненькие желтые свечки, затапливая церковь ароматом воска и прополиса.

Бадью с известью под гробом убрали под черный покров, расшитый серебряной нитью местными мастерицами – кресты перемежались пухлощекими херувимами и оливковыми ветками. Крышка – как и положено – стояла на высокой паперти, чтобы всякий проходящий мимо знал, мог зайти и проститься.

Глухой Петька продолжал свой печальный перебор, рыдая как будто сильнее всех, уж очень он был привязан к матушке Софии. По любому ее знаку готов был исполнить поручение: наносить воды из колодца, промесить тесто для воскресных просворок, читать Псалтирь над усопшим, не зная устали и толком не слыша, как оглушительно и надсадно звучат его слова: «Господи, да не яростию Твоею обличиши мене, ниже гневом Твоим накажеши мене. Яко стрелы Твоя унзоша во мне, и утвердил еси на мне руку Твою. Несть исцеления в плоти моей от лица гнева Твоего, несть мира в костех моих от лица грех моих».

Самуил, вытерев рукавом подрясника глаза, послал одного из вертлявых мальчишек на колокольню, чтобы закончить перебор и позвать вниз Петьку, на панихиду. Из соседних сел приехали протодиакон и два стареньких иерея, чтобы помочь с похоронами, как полагается отпеть певчую, рабу Божию Софию.

Отцы Варнофий из Ухолова, и Паисий, и протодиакон Виталий из Бурминки готовились к отпеванию, давали указания певчим, из Рязани для этих нужд выписали оперного баса Калясина, уж больно хорошо он в Никольской церкви на Пасху выводил «Волною морскою». Самуил рассеянно ходил из алтаря к гробу и обратно, все не решаясь начать, как будто с отпеванием закончится и вовсе его жизнь. На жесткой лавке в головах гроба безутешно рыдала Евдокия, всхлипывая: «Маманя, маманя…»

Варнофий, уже в летах, с полностью седой бородой, которую он поминутно расчесывал маленькой костяной гребенкой, все ворчал, что как будто бы и ему таких «архиерейских» похорон не сделают, да и оперного баса не выпишут из самой Рязани, несмотря на времена. Паисий просто вздыхал, вспоминая пышные праздничные трапезы на двунадесятые и престольные праздники, на именины и крестины…

Самуил, наконец, совладал с собой и начал:

– Живый в помощи Вышняго, в крове Бога небеснаго водворится…

А дальше панихида покатила, волнами набрасываясь на людей, отдаваясь болью в сердце. А уж когда Калясин затянул: «Со святыми упокой, Христе, душу рабы Твоея…», зарыдала вся церковь, священники и остальные певчие, хоть и не положено, но остановиться уже никто не мог.

На неверной «Вечной памяти» Петька, с грохотом свернув лавку, на которой так и сидела безутешная Евдокия, бросился на свою колокольню, чтобы не пропустить «Святый Боже…», чтобы Софию выносили из храма на погост под самый громкий, самый торжественный перебор, какой только мог отзвонить Петька. Да и чтобы не смотреть, как будут заколачивать гроб и потом опускать в иссушенную, тощую землю.

– Ну, что нынче принес, Володенька? – Самуил хмурился, разглядывая непрошеного гостя в поздний час.

Деревенский староста неуверенно топтался у стола, не решаясь ни пройти дальше, ни сесть рядом со священником.

– Да как водится, Самуил Ермолаевич. Спустили распоряжение, что обедню надо служить в воскресенье после двух дня, чтобы работники могли выспаться и своими делами заняться, прежде чем идти в места отправления ку…

Всегда спокойный и уравновешенный, Самуил страшно выпучил глаза и замахнулся первым, что попало ему под руку, – тяжелой миской из-под кутьи:

– Ну, я тебе! Культу, говоришь? Культу?

И с размаху шваркнул миску об пол. Глиняная посудина разлетелась на множество коричневых шероховатых осколков. Самуил, не замечая этого, подступил к старосте, схватил его за грудки и сказал:

– Знаешь, Володенька, долго я терпел твои выкрутасы. Теперь иначе поговорим. Садись.

Самуил всплеснул руками и вернулся за стол.

– Молчи, скажешь после. Ты, понятное дело, хочешь сытно есть и мирно жить, у тебя детки, хозяйство. Но что ж ты, Иуда, творишь? Неужто не знаешь, что нельзя обедню служить после двух? Неужто плохо я тебя воспитывал?

Самуил помолчал, поглаживая сивую, неухоженную бороду, затем продолжил:

– Вот что, Володенька. Мне дела нет до усталости работников колхоза. Не я тот колхоз заставляю работать. Служить литургию я буду как положено – в семь утра. Если никто не придет, то так тому и быть. Бог – не Ванька Прасловский, чтобы торговаться. Скажешь что?

– Да как знаешь, батянь, как знаешь. Только потом не спрашивай с меня. – Нахлобучил кривую шляпку и вышел.

В комнату тихо вошла Дуняша и стала собирать руками глиняные осколки, стараясь не глядеть на отца. Ей было страшно и за него, и за себя. Тяжелая утрата бередила сердце, а тут еще такие новости от старосты. Она знала, что Володька старался, по своему разумению, заботиться о марцах, но всегда это у него выходило криво, всегда что-то да вылезало боком.

Жили в Рязанской губернии, как и везде в России – хоть при царях, хоть при большевиках, а в последнее время то неурожай, то засуха, то морозы – оттого то голод, то болезни. То проклятая контрреволюция, которой отродясь никто не слыхал, а тут на тебе – молодых парней и девчонок хватают, увозят куда-то. Но народ шепчется, много чего говорит.

На толкучке беззубый Макар трясет кулаком и рассказывает заезжему мужичку откуда-то из Липецка:

– Прошлой зимой что удумали – приехал поп, из молодых да ранних, окормлять тутошнюю паству, значить, привез с собой поганую книжонку, запирался с прихожанами, поздними вечерами на Святки читал, пальцами грозил. Тьфу, бывает же! Хорошо, у нас Самуил Ермолаевич, тридцать лет прослужил Кесарю, то бишь судьей, а потом решил, что баста – пора Богу Божье отдавать.

Разогнал проклятущего попа из Москвы, книжку прочел, топал ногами, ругался, а потом и вовсе сжег после всенощной, чтобы всем неповадно было.

– Господи, помилуй нас грешных… – крестился мужичок.

Отец Иоанн был действительно молодым выкормышем Троице-Сергиевой лавры, мальчишкой он вырос в ее стенах, задержавшись юношей в трудовых артелях. Когда живешь в атмосфере полной воли, среди розовых кустов, сдобных церквей пышной обители, не знаешь особых бед и горестей, как будто и должны вырастать такие добротные, прогрессивные священники. Да сатана-то не дремлет – подзуживает, соблазняет.

Приехал Иоанн, только потом выяснилось, что как тайный активист безбожного сообщества. Ему предписывалось разведывать настроения общества, особенно верующего, вникать во взгляды местного клира, а вовсе не окормлять и не опекать паству.

Но разве не ясно самому захудалому прихожанину, что такие вот пасквили не могут исходить от доброго христьянина: «Наше государство, шествуя путем мирного завоевания, имеет право заменить ужасы войны менее заметными и более целесообразными казнями, которыми надобно поддерживать террор, располагающий к слепому послушанию»? Разве не понимает самый отсталый колхозник, что священник не может даже в руки взять подобную дрянь без содрогания?

А не понимали, конечно.

Да и разве мог кто подумать, что грузин-семинарист с библейским именем Иосиф приведет богоспасаемую страну к этому ужасу? А бог его знает, конечно. Наверное, народу, как и всегда в нашей истории, было не до того.

На проповеди в воскресенье Самуил с амвона гремел в полупустой церкви:

– «Так знайте же, что мытари и блудницы впереди вас стоят по пути в Царство Небесное; многие из них даже войдут в него, а вы будете отвергнуты», – говорил Господь. Неужели колхоз для вас важнее литургии? Неужели бессмертная душа жаждет виноградника из очередного колхоза имени Ленина, прости, Господи, мою душу грешную? А не божественной лозы?

Старухи в сизых платочках кивали понурыми головами и мелко крестились. Они остались не у дел: для колхоза были слишком старыми, а для пенсии не было ни малейшего повода, потому они оставались при церкви, кормились со своих огородиков и молились о том, чтобы поскорее помереть.

Скоро годовщина Софии, и как хорошо, что она не дожила до этакой свистопляски, когда люди откололись от Христа, ушли в мир за свободой и танцами после смены. Лишь старухи, которым уже нечего терять, кроме своих мест на погосте, по-прежнему приходят в Спасский храм, несут в кружку свои грошики да суют любимому батяне плошки с яйцами только что из-под курочки и марли с домашним белым козьим сыром.

Некогда горящие золотом подсвечники потускнели и заплыли свечным воском и жиром, прошло уж несколько недель с Троицы, а вялая трава продолжала преть тут и там вместе с уже засохшими веточками березок.

Самуил все думал, кому это все нужно? Что это? Для чего опустел этот некогда огромный гулкий краснокаменный храм? «Весь, весь, весь осквернен»…

Самуил махнул рукой, прочел положенные заамвонные молитвы, взял в руки метлу и принялся за уборку. Молча, не поднимая головы, выметал он с каменного пола жухлую траву, а сверху на него безмятежно смотрел голубыми глазами Спаситель, раскинув руки в благословении, а сонмы ангелов кружились по всему громадному куполу.

Трава скользила, неприятно размазывалась по каменным плитам, но Самуил не прерывал своей работы. До самого вечера он выметал все лишнее, оттирал ветошками подсвечники. Нет-нет да бросал взор на лишенные драгоценных окладов голые доски с образами.

«Пророка твоего Самуила память…» – начал было, крестясь, священник, подойдя к маленькой келейной иконке, какую он сам принес несколько лет назад и повесил напротив кануна: по темному лику катилась слеза…

Самуил вернулся против обычного очень поздно из церкви – спокойный, умиротворенный, попросил у Евдокии поесть.

– Дочка, Дуняша, сядь со мной. Ты видишь, что творится, тебе и ликбез пришлось пройти, обманывая тех учителей, что ты даже по складам не читаешь, и в колхозе этом проклятущем теперь трудишься. Про остальное и говорить нечего. Дуняша, изображай блажную, дурочку, тебе так будет легче выжить. Меня со дня на день арестуют, повезут в какую-нибудь тюрьму или какие каналы-траншеи копать. Но я уже старый, авось не доеду, сгину по дороге. А ты живи дурочкой, блажной, как захочешь. Но не смей за мной нырять.

Дуняша вспомнила, что Параска, дрянь такая, на похороны матери не приехала, лежала она, видите ли, в родовой горячке после того, как произвела на свет Марусю. Тьфу. И такое ее зло взяло, такая досада!

– Папаня, и ты меня бросить хочешь? Маманя предала, померла. Болела и болела десять лет, могла бы и еще десять проболеть! – Евдокия стукнула кулаком по столу и зло зыркнула на отца. – К Параскеве вон запрещаешь соваться, дескать, у нее своя жизнь.

– Знаю, все знаю, Дуняша. Но так Господь распорядился, праведники ему нужнее, чем нам с тобой. А София, душенька моя, мученица, свой крест до конца несла. Не осуждай ее, не обижайся. И на меня не гневись. Крест такой мой. У тебя другой. У Параскевы третий.

Дуняша невесело усмехнулась и фальшиво затянула на частушечный лад, растягивая гласные:

Горько заплакала и убежала в свою комнату.

На Преображение письмом Самуила вызвали в Рязань для посвящения в протоиереи. Самуил впервые за год рассмеялся, читая приглашение, и сказал:

– Ну все, буду теперь как протопоп Аввакум!

Евдокия улыбалась, отправляла отца в Рязань с легким сердцем. Мечтала, что подарят папане митру.

В Рязани было не поймать извозчика, а потому под палящим солнцем Самуил шел через весь город пешком, изредка останавливаясь, чтобы передохнуть под крышей дома или лавки. Небо казалось как в мареве, будто акварельное.

Хиротесия прошла очень скромно, в атмосфере не радостного предвкушения, а какой-то печали и гнетущего страха. Никольский собор, такой родной и знакомый, разграбили и закрыли, организовав в некогда прекрасном месте овощную базу. Не осталось ни красоты, ни Бога в этих местах. Один из немногих уцелевших, Скорбященский храм принял в этот раз священников. Со стен печально смотрели святые, лишенные драгоценных окладов, на многих виднелись неряшливые отверстия от гвоздиков, вырванных нетерпеливой рукой.

Большой белый храм возвышался посреди старого кладбища, через аллейку виднелась красная старообрядческая церковь, тоже пока еще действующая.

Самуил вернулся домой на следующий день протоиереем, но без митры и радости. Протоиерейство – как знак высокого служения, заслуг перед Церковью, – не радовало его, казалось теперь странным и лишним. Ему хотелось примкнуть к первым христианам, гонимым и преследуемым, в древних катакомбах и не видеть белого света, терпеть всю происходящую мерзость.

В конце августа, на Успение, со всем семейством приехала Параскева, застав отца и младшую сестру в каком-то суетливом, непривычном состоянии. Оба старались угодить, подсунуть ей самый лакомый кусочек, обласкать. Самуил особенно внимателен был к средней внучке Катерине, застенчивой одиннадцатилетней девочке с глазами как у него – васильковыми и раскосыми.

– Катенька, а Катенька, поди поиграй с другими девочками. Смотри, а у нашей Мурки вон котята народились, трехцветные и серые.

Василий, муж Параскевы, помог выправить крест на могиле Софии, Параскева насажала мелких каких-то цветочков для красоты, велев Дуняше поливать и ухаживать за ними. Все взрослые как-то виновато улыбались, старались выразить друг другу любовь и признательность.

О намеках старосты на арест за неповиновение распоряжениям властей Параскеве говорить не стали, у нее и так хватало волнений. Казалось, что она вся состоит из тревог, вечно срывающегося на крик голоса и нервных жестов. Да и в целом Самуил Ермолаевич постарался поскорее спровадить старшую дочь с семьей из Мар, чтобы сильно не мозолили глаза деревенским.

А так вроде и повидались, и праздник справили, и покойную мать помянули, можно и выдохнуть. Можно и дальше как-то жить.

Тезоименитство выпало в этот раз на четверг, второе сентября. Погода стояла на удивление жаркая, осенью даже и не пахло. Солнце нещадно палило сквозь дрожащий, весь в дымке от лесных пожаров воздух. Пахло торфом и зацветшей водой от Хупты.

Как будто все снова начало входить в привычную колею: народ взял отгулы, пришел, как год назад, на раннюю литургию, еще затемно, Калясин, отпросившись из филармонии, приехал петь на клиросе – по старой памяти – своим густым басом «Многая лета». Из Рязани пожаловал заштатный настоятель Никольского собора, славный, шестидесятилетний Ювеналий. Было много цветов, много радостных лиц, как будто бы все по-прежнему.

Из церкви народ вываливался после службы бурной волной, отдуваясь и стараясь глотнуть свежего воздуха после духоты и цветочного ладана. Петька усердно трезвонил, вызывая бурный восторг у детворы, собравшейся под колокольней. Старухи раздавали всем просфорки и, кивая, напутствовали: «С праздником, с праздником, православные!»

Всех созвали на торжественную трапезу, накрытую прямо здесь, во дворе церкви на длинных столах. Были и корзины с яблоками и кислыми грушами, и бадьи с медом, на который слетались пчелы со всей округи, и сладкий южный кагор, привезенный Ювеналием, и зажаристые кулебяки с капустой, которые навертели все те же старухи в сизых платочках, и пустившие слезу толстые куски сала, и какие-то мелкие подвяленные рыбешки…

Самуил сидел во главе стола, застенчиво улыбаясь поздравлениям и всем подношениям, а думал о том, что, может, и обойдется. Может, и ничего? А на пророка Самуила случайно масло с лампадки попало?

Над столом носился знакомый запах осенних яблок и меда, солнце припекало сквозь тонкий черный подрясник, который он не успел снять. По правую руку Калясин что-то жужжал о том, что рад бы перебраться сюда, в Мары, да всю жизнь быть певчим на клиросе, потому как от революционных песенок у него связки садятся, только позови, батяня. Ювеналий вцепился в левую руку Самуила и что-то скороговоркой шептал про людей в форме, про то, что продолжают трясти церкви на предмет ценностей.

Новоиспеченному протоиерею же хотелось стряхнуть с себя обоих, выйти из-за стола и побежать, как в детстве, к папеньке в объятия, спрятаться от злых ос, искусавших щеку, от вредных гусей, старающихся побольнее ущипнуть за ногу, от брехливых псов, от старой поварихи, которая половником гоняла маленького Самуила, когда он пробирался в кухню и старался стащить самый толстый пирог.

Но папеньки давно уж нет, как и вредных гусей и старой поварихи, некому защитить, не в чьи объятия броситься.

На следующий день к Самуилу домой пришли двое в форменных серых куртках, с хмурыми лицами.

– Здравствуйте, товарищ Бубенцов! Вы здесь заправляете культовым заведением?

Самуил отставил кружку с чаем, прищурился, улыбнулся:

– Здравствуйте, товарищи! Ну, я.

– Пройдемте в здание, нам нужно его осмотреть. На вас жалобы от жителей поступают.

Самуил молча накинул телогрейку на тонкую посеревшую от времени рубашку, заштопанную на днях под мышкой Евдокией, и пошел впереди этих двоих.

Дошли до церкви они быстро, прямками было минут десять, мимо старостиного дома с синими кудрявыми наличниками и задорным коньком на крыше, мимо садика Лексевны с желтыми сливами и пышными кустами черной смороды, мимо вырытого прудика, где летом малышня спасалась от жары, мимо, мимо, мимо…

Втроем в молчании они подошли к храму, Самуил отпер тяжелые деревянные двери с вензелями и впустил сотрудников каких-то, он не очень понимал каких именно, органов внутрь.

Двое в сером стали медленно расхаживать взад и вперед, останавливаться у разных икон, что-то записывать в книжечки, направились к алтарю, залезли в церковную утварь, вертели в руках серебряные потиры и чаши, старинные Евангелия в драгоценных окладах. Самуил, поджав губы, молча на это все смотрел.

– Вот что, Самуил Ермолаевич, заведение у вас зажиточное. Мы составим опись, на днях придут изымать излишки роскоши. Не дай ваш бог, чего-то из описанного не окажется при изъятии. Пойдете по уголовной статье, лично, – зло отчеканил тот, что был помоложе.

– Так, товарищ, уже изъяли все излишки. Остались-то пара Евангелий да кое-какая старенькая серебряная посудка…

– А уж это мы решим, товарищ Бубенцов.

Самуил знал, что его храму повезло, потому как имущество Церкви уже давно начали изымать, отдавать музеям, запирать в хранилищах, да кто ж скажет, что еще с ним делали. Преображенский храм уже давно лишили и богатых окладов, и драгоценностей, которые приносили позажиточнее прихожане к иконе Спаса Нерукотворного, много чего передали в рязанские музеи. Одно радовало священника – мощевиков в храме не водилось, а потому и глумления не будет и греха попустительства, а вещи пусть забирают подчистую, что уж там. Бога не ограбишь.

– Ведите на колокольню, – просипел старый.

Самуил снова молча повел их по крутой лестнице на колокольню. Там по обыкновению для теплого времени года под колоколами дремал Петька. Священник наклонился, потрепал нежно звонаря за плечо, чтобы не испугать. Петька проснулся, зевая и протирая кулаками глаза. С удивлением громогласно спросил, тыкнув пальцем в людей:

– Хто?

Самуил одними губами сказал: «Не наше дело».

– Ваш звон мешает в выходные и по ночам спать трудовому элементу. И такой хороший металл нам нужен на станки, нужно поднимать советскую страну. Вы и так жировали долго. Так и быть, вам оставят два-три небольших колокола, остальные конфискуем.

Петька, прекрасно читавший по губам, взревел:

– Да как жэ-э-э энто?

Самуил повис у него на плече, поглаживая и стараясь успокоить. Но Петька был здоровым уже мужиком, оглохнувшим в подростковом возрасте после долгой и тяжелой болезни, хоть и застенчивым, и кротким. За этот дефект его нигде не хотели брать на работу, боялись, что либо в поле пришибет, либо еще где совсем себя изуродует, только София придумала взять Петьку в звонари. Так он и подвизался седьмой год на колокольне.

Старый с сиплым голосом вытащил маленький пистолетик и направил на Петьку. Самуил шагнул вперед, замахал руками:

– Что вы? Что вы? Под мою ответственность, не стреляйте, Христа ради!

Старый скривился, вспомнил, как пришел венчаться к Самуилу со своей пузатой Катькой. Уж больно Катька хотела венчания, не хватало ей гражданского брака! Думал, что придется деньгами умащивать, уговаривать. А этот поп пожурил-пожурил, да сказал три дня попоститься, почитать молитовки и приходить в субботу на венчание, что в таком-то греха большого нет. И крестил потом его сыновей. У всех дети мерли, а у него выжили все трое, хотя никто не верил, что и крещение-то переживут. Да вот Катька год уж как в земле лежит, как она выла перед смертью, чтобы он к ней попа позвал. Да он уж не решился.

Убрал сиплый пистолет и громко-громко сказал:

– За нападение на сотрудников при исполнении мы должны тебя арестовать, звонарь. Посидишь, подумаешь о том, на кого пасть разевать.

Он оттолкнул плечом Самуила, схватил за грудки Петьку и поволок вниз. Молодой остался стоять на площадке колокольни с ошарашенным Самуилом:

– Власть наша, а твое время прошло, поп. Берегись, – и пошел следом за товарищем.

Ветер свистел в ушах у священника, нашептывал мрачные истории, раскачивал маленькие колокола и гнал пыль.

Петьку с тех пор никто не видел. Самуил собрался уже поехать в Рязань, поговорить с Ювеналием, сходить в тамошнее отделение милиции, справиться о судьбе звонаря. Да как раз в этот день приехали «изымать».

Изымали быстро, зло, срывали с немногих уцелевших книг оклады, выколупывали камешки из оставшихся украшенными икон и лампадок, забрали всю серебряную утварь, оставив только оловянные и мельхиоровые предметы, снимали ажурную финифть, забирали расшитые покровы и облачения… Казалось, что эти люди никогда в жизни не видели красоты, а сейчас она их угнетала, унижала, поэтому они старались ее уничтожить, загубить, вырубить на корню.

После изымателей по алтарю валялись распотрошенные, вывороченные из своих переплетов книги, ноты с «сартими», как их называли певчие, рассыпаны по клиросу, хотя вот они-то были в блеклых коричневых папках, никакой роскоши и в помине, записочки и поминальные книжки закинуты под канун, из которого выкручен серебряный крестик со стекляшкой на верхушке. Кто-то случайной или злонамеренной рукой смахнул на пол иконку с пророком Самуилом. Суровый царь Давид горько смотрел со своей верхотуры на все происходящее.

Разруха, абсолютная разруха царила здесь. А это еще Самуил не видел, как отцепляли колокола и примеривались скидывать наземь, потому как тащить их по крутой винтовой лестнице никто не решился.

Старухи гусиным шагом передвигались от одной кучки чего-то разбросанного по полу к другой, мелко крестились, выли в голос, да никто на них не обращал никакого внимания.

Когда первый колокол, исполинский Илия, как его прозвал Петька, с чудовищным грохотом обрушился на щербатые камни двора, к Самуилу подошел тот старый сиплый мужчина в сером.

– Самуил Ермолаевич, пока служите как служили, но лучше не попадайте к нам на вид. Пощады не будет.

– А как же Петенька? Когда выпустите?

– Звонарь-то ваш? Да он подрался с сокамерником, тот его и зарезал намедни. Бывайте.

Самуил опустился на пол рядом с перевернутой скамейкой и горько заплакал. Не серебряных потиров или камешков из иерусалимских лампадок он жалел. А самой жизни, которая стремительно уходила и из этого места, и из этих людей.

Разве мог тихий Петька с кем-то подраться? Если только сокамерники не начали у него отбирать колоколов. Да какой уж там? Убили Петьку, помилуй и водвори душу преставившегося в недрах Авраамовых…

Когда вернулась из колхоза Дуняша, Самуил уже успокоился, дал всем недрогнувшим голосом распоряжения: привести все в порядок и готовиться завтра к службе и панихиде по новопреставленному рабу Божию Петру.

Старухи в сизых платочках деловито собирали ноты в папки, ползая на карачках, вытаскивали записочки и худые поминальные книжечки из-под кануна, поправляли фитили, затепляли лампадки, служка Алексий расставлял все по местам в алтаре, стараясь из оставшегося навести привычную торжественную красоту.

– Лексий, стели везде черное, его не забрали. Храм не закрывать, читать Псалтирь круглосуточно, я сам буду – по мере сил – все время здесь.

Самуил подумал и добавил:

– Маня, срежь розы, если какие остались в саду, поставь ко Всех Скорбящих.

Хлопотливая древняя Маня подхватила юбку и, быстро хромая, направилась в сад. Вернулась она с охапкой коричневато-розовых роз, уже распустившихся во всю свою мощь. Из-под ящика со свечами она достала большую глиняную вазу, украшенную белой глазурью и замысловатыми голубыми узорами. Затем метнулась обратно на улицу к колодцу, оставив благоухающую охапку на ящике.

И еще несколько раз повторялись эти суетливые метания, когда пришлось обломанным ножом с желтой ручкой покороче подрезать стебли роз, отнести к Скорбящей, убрать осыпавшиеся на пол лепестки…

Богородица с большой потемневшей деревянной иконы печально смотрела и на Маню, и на цветы. Казалось, отведи чуть взгляд, и покачает Она головой. Разводила Она руками над всеми скорбями и шла по ступеням вниз.

Слух о случившемся в храме разорении и о гибели Петьки быстро разлетелся по окрестностям. Народ тонким ручейком потянулся в храм, приносили кто что мог – и еду, и старые дедовские облачения, оставшиеся в сундуках, кто-то приволок древнюю, очень ветхую плащаницу Богородицы, хранившуюся где-то на чердаке. И понимал Самуил, что не из жалости тащат, а хотят поскорее отделаться, избавиться – выбросить пока совесть не позволяла, а попу чего – ему и так досталось. Многое он, обливаясь слезами и бесконечно прося прощения, сжигал, потому как применения вещам уже не могло быть, а что-то и вовсе было опасно хранить, как, например, портреты давно убитого царя.

Последним к Самуилу в пустой храм притащился Володя, староста, размазывая слезы и сопли по отчего-то грязному лицу:

– Самуил Ермолаевич, я ж не знал, я…

Самуил с безразличием посмотрел на того:

– Володенька, всегда есть Иуда. Без него никак. – Развернулся и зашагал к алтарю, зная, что Володя не рискнет пойти следом.

Дуняша вернулась вихрем с работы и швырнула с размаху желтоватый толстенький журнальчик на стол:

– Полюбуйся, папаня! Кто это тут у нас? А? Иван Белавин! «Новые уловки попов»!

Эти журналы регулярно привозили в колхоз и раздавали молодежи. Кто-то с интересом листал и зачитывал в обеденные перерывы в столовой особенно занимательные истории, кто-то с опаской брал и уносил домой, не осмеливаясь открывать у всех на виду. Но большая часть взрослых работников игнорировала такую периодику, брезгуя одним названием.

Самуил вытер руки ветошкой, потому что возился со старым серебряным окладом, почерневшим от времени, он его еще сильнее измазывал ваксой, чтобы если и дома придут «изымать», то хоть на Спасителя бы не позарились с истончившимся и в одном месте прорванным нимбом. Это была старая маленькая иконка с две ладони, какой благословил его тесть. Авось не заметят.

С возрастом он стал плохо видеть вблизи, но очки все так и не выписал, просто отодвигал от себя книгу или газету как можно дальше и читал, а во время службы и вовсе доставал из услужливой памяти нужные слова.

«В деревне Мары (Московской области) местный поп пускается на всяческие хитрости, чтобы привлечь к культу детей и молодежь.

В день своих имянин он роздал детям по 15–20 коп., истратив на это 20–25 руб.».

Самуил в гневе отбросил от себя журнал:

– Ну и мерзость, Дуня, – и пошел отмывать руки от ваксы и паскудного журнала.

Иван Белавин – тот самый батюшка Иоанн из Москвы, которого выгнал Самуил за чтение с паствой паскудной книжонки «Протоколы сионских мудрецов». Видать, он и потом наведывался в Мары, а может, и вовсе придумал эту дрянь, чтобы выслужиться перед начальством и отомстить старому священнику.

Он недолго продержался в рядах обновленцев и помощников безбожных дел, был сослан в Сибирь, а что уж с ним там сталось, никто бы не сказал.

Самуил долго ходил злым и все мыл руки, как будто журнал испачкал их чем-то жирным и липким. Он думал написать в редакцию письмо с опровержением, даже начинал несколько раз, но в гневе рвал бумагу.

Это надо же было придумать название – «Безбожник»! Лучше и не скажешь про таких выхристей. В итоге журнал тот Самуил сжег в печке, читая пятьдесят восьмой псалом от врагов. На этом успокоился и продолжил свои обычные дела.

По ночам он читал Псалтирь и Богородичное правило, которому научил Зосима, в храме. Свечей для служб уже не было, потому приносил он из дома то стеариновую, то жировую для чтения, а единственная лампадка горела у иконы Всех Скорбящих.

Храм теперь так и стоял круглосуточно открытым, Самуил продолжал совершать службы, чаще всего для двух старух и кривого служки Алексия. Псалтирь читали постоянно по убиенному Петру. Звонить теперь было некому, поэтому Самуил принес из дома маленький ярославский колокольчик и собственноручно трезвонил, стоя на паперти. Маня на следующий день после разорения храма слегла и так больше и не поднялась. Три дня как отпели и похоронили ее под раскидистой березой, хорошо, земля не успела промерзнуть, а то к концу месяца намечались уже заморозки.

Володенька ходил сумрачный, все сильнее кидался на людей, требовал большего уважения к власти, стал проводить какие-то несуразные политпросветительские собрания два раза в неделю, кричал, топал ногами, призывал к сознательности. Вывешивал у себя на крыльце списки несознательных, а деревенские над ним посмеивались и не принимали всерьез. Кумушки шепотом выговаривали его жене, дескать, сдурел совсем мужик, с жиру бесится.

В то время две семьи в одну ночь снялись с насиженных поколениями мест и уехали, только задки повозок и видали. Все побросали – и красивые сервизы, и курей с козами, которые теперь бесприютно бродили по деревне и пытались пристать то к одному хозяйству, то к другому, и мебель, ладно выточенную местным плотником из дуба. Странно было смотреть на эти некогда полные чаши, а теперь эти дворы прибрал к рукам Володенька и кричал на всех, что здесь теперь поселятся важные люди из Рязани, чтобы никто не смел вандальничать.

Калясина арестовали в начале октября того же года. На концерте перед коллективом колхоза его третий раз подряд попросили спеть ненавистную песенку про страну родную, он вдруг на припеве взбеленился, хрястнул по крышке рояля тяжелым кулаком, послал всех к такой-то матери и ушел за кулисы. Из гримерки его забрали в милицию.

Дмитрий Васильевич угрюмо исподлобья смотрел на милицейского, который записывал что-то в протокол.

– Дмитрий Васильевич, ну хорошая же песня, вон как народ ее любит! А вы что же? Может, у вас лихорадка? Переутомление?

Молодой милиционер искренне хотел подтолкнуть Калясина в верном направлении, отправить в санаторий на излечение, чтобы бас потом с новыми силами вернулся на сцену, принес искренние извинения и продолжил свою в общем-то хорошую жизнь.

Но Калясин все прекрасно понимал:

– Мне, юноша, переутомление не грозит. Я на сцене в два раза дольше, чем вам лет. Не могу я, понимаете, не могу я это петь после Сарти и Глинки. Тошно мне от этой веселенькой музычки, которую хорошо в кабаках горланить.

Молодой милиционер вздохнул, почесал в затылке и примирительно сказал:

– Дмитрий Васильевич, давайте я схожу за водичкой, а вы тут посидите, отдохнете, подумаете? У вас супруга вон молодая какая, говорят, пополнение скоро ждете. Разве ж плохо?

Калясин вздохнул и не стал ничего отвечать.

Оперного баса осудили за контрреволюционный саботаж на год заключения с конфискацией имущества. Его молодая беременная жена была вынуждена уехать к родителям в далекую деревню с одним чемоданом в руках. Калясин не выдержал суровых условий тюрьмы и умер спустя три месяца от дизентерии. Молодой милиционер, пытавшийся хоть как-то облегчить судьбу любимого артиста, долго оставался на своем посту без повышения.

Дуняшу вызвал на разговор председатель колхоза:

– Евдокия Самуиловна, присаживайтесь! Присаживайтесь, не жеманничайте. Вы хорошая работница, старательная, на вас положиться можно в нашей ответственной работе. Но негоже сейчас крестиком щеголять. – Увидев округлившиеся глаза Дуни, председатель замахал руками: – Не говорю совсем снять, убрать! Приколите булавкой изнутри платья, что ли. Не то время, не то время…

– А то будет когда-нибудь? – зыркнула злыми глазами Дуня и поднялась.

– Да постойте! Ну! Садитесь, – с нажимом сказал председатель, размахивая правой рукой. – Теперь у нас обязательные еженедельные политические занятия. Не посещать нельзя, они будут проводиться по воскресеньям утром, в девять.

– А как же выспаться и отдохнуть трудовому элементу? – с усмешкой спросила Дуня. – Да куда я денусь. – И ушла, хлопнув дверью.

Стояла ничем не примечательная сентябрьская суббота, волнами снова находило тепло, хоть солнце уже не так грело. В огородах убирали последние кусты картошки, жгли подгнившие доски заборов и старые овощные ящики на больших кострах, отовсюду тянуло обычной осенней жизнью.

Дуняша по недавнему обыкновению прятала все самое ценное в поленнице, стараясь в целом вести себя как обычно. Но сегодня с самого пробуждения на нее нашло невероятное волнение. Хотелось куда-то бежать, что-то делать.

Самуил же, напротив, сидел на кухоньке совершенно спокойный, штопал прохудившийся носок, думал о вечерней службе, о том, кто будет на следующей неделе печь просфорки. Безмятежность на него накатила, как будто и не было разоренной церкви, как будто и не померла Маня, как будто и не убивали Петьку, как будто все идет своим чередом, без особых потрясений.

В неслужебное время он ходил в обыкновенном костюме – смотря по времени года – в черном или же коричневом, а в жаркие летние дни в сером из толстого, но прохладного льна. Вот и сегодня он был в черном поношенном костюме, телогрейка висела при входе на крючке, всегда готовая к его услугам.

Сонная, полудохлая муха лениво жужжала на окне, пытаясь то ли вылететь, то ли остаться в доме на зимовку. Ветер, как будто играясь, швырялся по ту сторону веселыми, разноцветными листьями, сдувал дым от костров и стелил почти по земле.

К дому, противно чем-то скрипнув, подъехал черный «воронок». Такой уже один раз видали на улицах деревни, тогда он привез человека в один из освободившихся домов и уехал. Но народ перешептывался, что не к добру такие машины, уж больно страшные, черные. Дуня, ошарашенная и растрепанная, вбежала в дом:

– Папаня, папаня!

Самуил оставался по-прежнему сидеть за столом, разве что отложил нитки и иголку.

– Крест такой, дочка. Помни, что я тебе сказал, – тихо проговорил он, готовясь встречать незваных гостей.

Вошли трое, среди них Самуил узнал сиплого старого человека, который приходил делать «опись».

– Самуил Ермолаевич Бубенцов? – После того как священник кивнул, тот продолжил: – Собирайтесь, можете взять с собой перемену белья, гребень, кружку, ложку, что вам еще там может понадобиться. Вы обвиняетесь в контрреволюционной деятельности и ведении активной антисоветской пропаганды. Сегодня вас отвезут в ряжскую тюрьму до выяснения обстоятельств.

Дуня зарыдала, стала бросаться в ноги пришедшим, что-то причитать, молить. Но на нее как будто никто не обращал особого внимания. Отпинывали носками невычищенных сапог.

Пришедшие не стали себя утруждать обысками, видя скромную обстановку дома. Они как будто с полным безразличием отнеслись к своему делу и не старались ни запугать, ни ободрить арестанта. Им просто нужно было выполнить свою работу.

Завидев «воронок», в дом к священнику поспешил деревенский староста. Заглянул он в открытую дверь вкрадчиво, постучал для приличия костяшкой пальца по косяку:

– Здравствуйте, товарищи! Я деревенский староста. Вы не скажете, по какому делу? – льстиво улыбаясь, начал Володенька.

Самуил в этот момент как раз поднимался из-за стола, собираясь то ли утешить дочку, то ли пойти собирать нехитрые пожитки. Посмотрел он на Володеньку сурово и сказал, прежде чем уйти в свою спальню:

– Да арестовывать меня пришли, злостного преступника, Володенька.

Староста оторопел. Ему хотелось подколоть священника, как-то прижать к ногтю, оттого он и стал писать прилежные отчеты о деятельности служителя культа, но до такого он точно никогда в своих фантазиях не додумывался.

– Но как же, Самуил Ермолаевич? Товарищи? Я знаю батюшку уже семь лет, образцовый…

– А это не вам решать, товарищ староста, – сипло оборвал один из пришедших. Он прекрасно знал, кто писал те обстоятельные отчеты, и относился к автору их брезгливо, как к мокрице.

Дуняша каталась в слезах по полу, рвала на себе волосы. Володя попытался приобнять ее за плечи, как-то успокоить. Но она со страшными глазами отшатнулась, закричала:

– Иуда, какой же ты Иуда, Володенька! Господи, да за что же?

Самуил, не прошло и пяти минут, вернулся, держа в руках узелок с бельем, эмалированной кружкой и плошкой, на старенький коричневый костюм он надел подрясник, а на плечи накинул толстое пальто на ватине, жаль, что шапка у него была только одна – маленькая каракулевая, почти скуфейка, да одни варежки, которые вязала Дуняша прошлой зимой.

– Я готов.

Пришедшая троица взяла под руки Самуила и повела к «воронку». Безропотный священник прилежно передвигал дрожащие ноги, но старался не показывать ни страха своего, ни отчаяния. Уже забираясь в кабину, он оглянулся и тихо сказал:

– Прощай, дочка, авось до ссылки не доеду…

Машина тронулась, снова чем-то неприятно лязгнув, и покатила по утоптанной деревенской дороге. Дуняша, захлебываясь слезами и криком, побежала следом. Она бежала и бежала, уже закончилась деревня, пошли поля с убранной пшеницей и ячменем, иногда ей казалось, что отец оборачивается в черной страшной машине, глядит в заднее узкое окошко и улыбается. Но, конечно, она не могла видеть так далеко, ненадежное зрение застили горячие слезы, а она все бежала и бежала, пока ноги не подкосились и она не упала где-то посреди поля.

Следующим утром ее нашли работники колхоза в бреду и отнесли домой. Никто не надеялся, что она оправится.

К Дуняше перебрались две церковных старухи – Акилина и Татиана. Алексий все прибрал в церкви, у себя под рубашкой спрятал пару образков и протоиерейский крест, который хранился в престоле. Он запер храм и колокольню и принес ключи и схороненное у сердца в Самуилов дом.

Дуняша почти месяц пролежала в бреду, все время звала папаню, почти не ела, хотя старухи, как могли, старались варить ей каши и бульоны, обмывать, как-то ухаживать. Но какие силы в семьдесят лет? Однако дом они содержали в чистоте, регулярно отчитывались деревенским кумушкам о состоянии больной, неизменно говоря, что с каждым днем получше, пояснее рассудок.

К ним часто наведывался деревенский староста Володенька, справлялся о здоровье священниковой дочки, сам общался с председателем колхоза, который дважды приезжал вместе с доктором. Врач осматривал Евдокию, разводил руками и предлагал отвезти ее в скорбный дом, потому как вряд ли она сможет оправиться от такого потрясения.

Председатель – человек мягкий и в каком-то смысле сострадательный – отказывался от этой затеи, видя, как заботятся о ней старухи. Он понимал, что в ближайшее время Евдокия – не работник, но и сумасшедшей ее считать не желал.

Трижды появлялся на пороге дома сипатый, хотел допросить Евдокию Самуиловну Бубенцову, дочку, проживавшую с осужденным. Но ему показывали женщину, исхудавшую, не похожую на себя, с синими кругами под глазами, мечущуюся в постели, и он уходил.

В свой последний приход он натолкнулся на почерневшего, всего ссохшегося деревенского старосту, дежурившего на крыльце дома:

– У меня приказ об аресте, не могу я больше тянуть. Ее тоже должно отвезти в Ряжск, Владимир Семенович.

– Кого вы повезете, товарищ Агапов? Сумасшедшую дурочку? Порвите приказ или скажите начальству, что помрет она со дня на день.

Сипатый покачал головой и ушел. Больше его в деревне не видели.

Спустя три дня, четырнадцатого октября, когда жена деревенского старосты пошла до света доить коров, обнаружила мужа своего уже холодным, висящим на балке хлева, с синим, распухшим, вывалившимся языком.

До вечера ждали из соседнего Ряжска милиционеров, потому как дело казалось странным и необъяснимым. Как мог повеситься деревенский староста, политический активист, молодой еще мужчина с большим семейством?

Милиция приехала, когда от тела начал струиться нехороший запах, пугавший коров. Старосту сняли, забрали с места преступления тело, добротный кожаный ремень, колченогую табуретку и заплаканную старостину жену. Все, включая и молодых милиционеров, считали, что это уголовное дело, убийство.

Но правда была такова, что Владимир Семенович, Володенька, будучи по природе своей совсем не злым человеком, наконец понял, что отчасти во всех происходящих в Марах бедах виноват и он. Начиналось все невинно: его попросили присматривать за жителями, следить за порядком, заниматься просвещением, так как он в юношестве окончил земскую школу и по всему был грамотным. Затем, чуть припугнув, попросили писать подробные отчеты о деятельности священства, местного доктора, председателя колхоза и некоторых других.

Старостина жена всю дорогу в Ряжск монотонно и тихо выла, не говоря ни одного внятного слова. Ей, в отличие от остальных деревенских и от милиционеров, все было понятно. И теперь ни ей, ни ее детям житья не будет. Но вот только куда ей деваться?

Самуилу только-только исполнилось двадцать пять лет, он второй год служил помощником у рязанского мирового судьи Кречетова. Рязань ему не нравилась, но София уговорила поработать усердно, послужить отечеству, а там уж и самому выбраться в мировые судьи, раз возраст подошел.

У старого Кречетова была мечта, до которой все никак не доходили руки – отправиться в паломничество по Сергиевым местам, где он с самой своей далекой юности не был. Поэтому решил он на два месяца закрыть свой кабинет и отправиться в путь, Самуилу он предложил пойти вместе.

Сначала они планировали добраться до лавры, там провести несколько недель, принять послушания, а затем заглянуть в Пешношскую обитель неподалеку. А уж обратно добраться до Москвы, а там поездом вернуться в Рязань.

Без особых происшествий они пропутешествовали до лавры, то на телеге, то идя пешком и останавливаясь на подворьях, чтобы переночевать и перекусить. На Духов день они собирались посетить Успенский собор Кремля, но их не пустили насельники Угреши, где они задержались на два дня для отдыха, и посоветовали вовсе поскорее обойти столицу – Москва готовилась к коронации императора, народу везде было битком.

Старец Виталий после вечерней трапезы позвал к себе в келью Самуила:

– О чем-то ты меня спросить хочешь, брат Самуил? – Хитрые серые глаза сверкали из-под белых кустистых бровей.

– Да, отче, думаю все, куда мне податься. Как будто не свою я жизнь живу, не то все. Дети все мрут, из восемнадцати душ только двое выжили, и то младшей чуть больше года пока, долго ли протянет? Может, в скит?

Старец пожевал губами, затем щербато улыбнулся:

– Нет, Самуил. Ты человек мирской, служивый. Вот и служи отечеству. А как придет срок, ты поймешь, пойдешь в дьякона. Нас всех ждут тяжкие испытания, что-то носится, носится в воздухе, но я никак не уловлю – что именно. Со всей страны приносят вести, что древние лики обновляются, Богородицы плачут, а в подмосковном Клину появилась новая чудотворная икона, как говорят, написанная ангелом за одну ночь… Да много странных и страшных чудес происходит, нам из Угреши мало что видать…

Старец замолчал, а Самуил не решался вставить ни слова.

– Иди с Богом, Самуил.

Наутро они уже не увиделись, старец поднялся до света и ушел молиться в алтарь Никольской церкви.

Самуил со своим начальником уже пять дней как подвизался в лавре, выполняя нетрудные послушания, наложенные отцом Зосимой. Сегодня ожидали в святую обитель Его Императорское Величество Николая Александровича с супругой и вдовствующей матерью. Митрополит Сергий раздавал всем суровые наказы – не путаться под ногами и лишний раз близко не подходить к монаршим особам. С раннего утра тянулись тонким ручейком всяческие депутации к лавре, а впереди всех шли представители общества хоругвеносцев со знаменами на длинных древках.

Молодой император молодцевато соскочил с повозки, предложил руку супруге Александре Федоровне, одетой по случаю празднеств в белое роскошное платье и с цветочным венком на голове. Все черное духовенство в пышных праздничных облачениях встречало императорскую чету, предваряя их вхождение на территорию лавры обильным каждением.

Разумеется, Самуил не мог не затереться в толпе насельников и паломников, собравшихся приветствовать государя. Когда еще ему придется увидеть царя, да так близко! Вот София удивится, когда он ей об этом расскажет! А потому он старался внимательно за всем следить, позже думал даже записать и отправить в письме домой.

Народ вокруг охал и ахал, удивлялся, говорил, что царь похож на немца, что усищи-то, усищи! Кто-то обижался на молодую царицу, не удостоившую людей ни утешительным словом, ни даже улыбкой. Кто-то стал рассказывать, что сразу после венчания на царство в Москве случилась жуткая давка, тысячи человек погибли. Но от таких сплетен отмахивались, ведь в газетах ничего не писали, да и августейшие особы не выглядели убитыми горем.

– Слы, у меня кума вчерась с Москвы приковыляла, казала побитую кружку с гербом. Грит, весь город в упокойничках…

– Да не бреши, а!

Николай был среднего роста, сухопар, в военном мундире, перешептываясь о чем-то с митрополитом, заливисто хохотал, а вот его супруга была молчалива и неприветлива, поговаривали, что она так пока и не выучила русского языка.

Откуда-то слева рядом с Самуилом появился запыхавшийся Зосима и прошептал: «Не жилец он».

– Что вы сказали, отче? – удивился Самуил.

– Ничего, ничего, это я о своем…

Стоящий рядом молодой инок фыркнул и с презрением сказал:

– Зосимка, опять потюлюпаешься к Варнавке языком чесать?

На это монах ничего не ответил, даже не посмотрел на дерзкого инока.

– Идем, Самуил, в трапезной подмочь надобно.

Старец Варнава как будто поджидал их, сидя на коротенькой скамейке у входа в Черниговский скит, что-то напевая себе под нос. Варнава был одет в обыкновенное черное облачение, но оно было сильно запылено по подолу, как и стоптанные башмаки.

– Ну что, наглазелись на последнего русского царя вчера? – с хитрой улыбкой спросил Варнава.

Зосима печально покачал головой и указал на Самуила:

– Отец Варнава, привел к вам молодого паломника Самуила.

Самуил попросил благословения, а затем уселся прямо на землю у ног старца, ожидая интересный рассказ, проповедь или приглашение к совместной молитве.

– Не веришь мне, Зосима, вижу, что не веришь. Но на твой век это выпадет, увидишь. Я-то не доживу, а ты увидишь. – Затем посмотрел печально на Самуила: – Велика твоя печаль, брат.

А после долгого молчания попросил в подробностях рассказать о приезде монарших особ.

Самуил с восторгом начал описывать царские одежды, то, как кадили перед ними священники, что говорил император, проходя мимо народа, особенно тот выделил хоругвеносцев. Зосима с Варнавой посматривали на Самуила и еле заметно улыбались. Отрадное рвение паломника обоим было по сердцу.

– А государь к вам, отец Варнава, вчера заходил, но не застал в скиту, – вдруг пожурил Зосима.

– Я в Малинники ходил, на источник. Преподобный приснился, велел идти. Ну вот я и пошел, молился сугубо за государя там, часа полтора только вернулся.

Зосима вздохнул, а затем подробно описал все, что сам успел увидеть, в том числе рассказал о праздничной трапезе, на которую паломников не допустили.

– Ну и слава Богу, братья. Я устал, пойду отдыхать, да и вы отдохните от трудов праведных.

По лавре деловито сновали туда-сюда сдобные бабы в разноцветных платках, таская на руках маленьких детей. Те пострелы, что были постарше, либо цеплялись за материнские юбки, либо носились по обширным площадям и улочкам обители, рискуя сшибить занятых своими делами братьев. Самуил удивлялся такому обилию женского пола на территории монастыря, но старался помалкивать, даже своему начальнику ничего не замечая по этому поводу. Кречетов всему умилялся и удивлялся. А теперь они стояли в длинной очереди к мощам преподобного Сергия, тихонько обсуждая дневные дела да планы на ближайшие дни.

Вчера их на весь день отправили в богадельню, ходить за лежачими обитателями. Пока утром начали разносить завтрак, помогать с кормлением, пока убрали посуду и вымыли полы, наступил обед. Буквально на ходу оба перекусили хлебом с какими-то овощными котлетами и отправились дальше заниматься нуждами пациентов. Кого-то требовалось сопроводить в сад на прогулку, кого-то и вовсе вынести вместе со специальной постелью… В своей келье Самуил и Кречетов оказались уже затемно, и оба надеялись, что уж на следующий день их в богадельню не пошлют, потому как такое послушание оказалось слишком тяжелым – спины ломило так, что хотелось выть.

Надо сказать, что Кречетов сделал крупное пожертвование лавре, а потому им с Самуилом разрешили остаться в стенах монастыря, а не мыкаться по гостиницам или странноприимным домам, и выполнять послушания и приобщаться к иноческой жизни. Кречетов и вовсе подумывал, уйдя в отставку, вернуться в стены лавры на окончательное жительство, если Господь сподобит. Но после вчерашнего послушания и колких шуток Зосимы он засомневался.

Взгляд Самуила уткнулся в иконостас, всю неделю ему было не до Троицкого собора – каждый день был занят разными послушаниями с утра до самого вечера. В свете свечей и лампад горел золотом драгоценный оклад «Троицы». Печальные темные лики смотрели куда-то в центр стола.

– Что углядел, Самуил Ермолаич? – тихонько спросил Кречетов.

– Да вон «Троица» какая, Анатолий Петрович.

Кречетов прищурился, достал из кармашка очки, покряхтел:

– Да, богатый оклад. Я слыхал, что сам Грозный его подарил. А икону написал Андрей Рублев, великий наш иконописец, в похвалу преподобного Сергия. Ну, я так слыхал от монахов, когда бывал здесь юношей.

Самуил качал головой, удивляясь. Он слышал, конечно, об этой иконе. Даже видел один раз фотографию в газете, но вот так вблизи не чаял увидеть. Думал, что икону давно убрали в алтарь или еще куда.

Снова откуда-то из-за спины возник Зосима, энергично подвигая других паломников. Как обычно, он улыбался и что-то бормотал себе под нос.

– А, Самуил, вы здесь. А ну пойдем-ка быстро к преподобному. Невелика беда, что без очереди. Вы мне сейчас на грядках важнее.

Самуил и Кречетов переглянулись, понимая, что спины их снова будет ломить под вечер, но возражать и спорить не стали.

Зосима схватил Самуила правой рукой, Кречетова левой и понесся своей стремительной походкой вглубь Троицкого собора, к пышной золоченой раке. Положив по три земных поклона, помолившись угоднику Божьему, они втроем так же стремительно покинули храм. Неожиданно сам для себя Самуил спросил:

– Отче Зосима, скажите, а неужто теперь в обитель допускается такое количество женщин? Они все благочестивые богомолки?

Зосима зыркнул искоса на Самуила и невесело усмехнулся:

– Не на то вы, Самуил, смотрите. Приглядитесь, мно-о-огое поймете.

На огороде Зосима заставил надрать уже подросших листьев какого-то кудрявого салата, стрел лука и гору редиса для вечерней трапезы. Сам же монах бормотал «Богородице Дево…», сидя на колченогом табурете под каким-то плодовым деревом. Казалось, что Зосима присутствует всегда и везде: когда бы ни возникал вопрос, а где Зосима, он тут же появлялся, как будто бы из воздуха.

– Зосимка, опять прохлаждаешься? – бросил проходивший мимо молодой инок.

– Молюсь я, возлюбленный брат, – кротко ответил Зосима.

– Ну, молись-молись, – ехидно ответил инок, а сам подошел к молодой красивой женщине, не стесняясь поцеловал ее в щеку и взял под локоток.

Самуил посмотрел на это и снова удивился: «Что же это такое делается? Не сестра же она ему?» И еще много раз за время пребывания в обители он видел подобные сцены. А раз, припозднившись с уборкой в храме после праздничной всенощной, он увидел, как из-за стены старый монах вытягивал на длинной веревке корзинку, позвякивающую бутылями. В неверном лунном свете Самуил разглядел, что это обыкновенные пузыри с водкой, какую можно купить в городе на каждом углу: «Ну и ну, дивны дела твои, Господи», – прошептал Самуил, перекрестился и пошел в выделенную им с Кречетовым келейку.

Зосима велел Самуилу, когда тот закончит с дневными послушаниями, прийти в келью брата Анфима. Самуил, уже порядком устав от послушаний и желая поспать где-нибудь в прохладе святых стен, все-таки поплелся, куда просил монах, памятуя о нетерпимости наставника своего к лености. А так как молодой паломник зазевался и не спешил по поручению, то застал он жуткую сцену уже в финальной своей точке, зная остальное лишь со слов самого Зосимы.

Зосима пришел по просьбе брата Анфимы вроде как помочь разобрать уже истлевшую и ненужную мебель да вынести ее за монастырские стены. Среди мебели оказался тяжелый, красного дерева гардероб с красивыми узорами. Брат Анфима сначала просил купить гардеробчик, хороший еще, ладный. А когда Зосима отказался, ссылаясь на крайнюю свою нищету и отсутствие необходимости в оном, Анфима толкнул тот гардероб на Зосиму, а затем забрался сверху.

Вот на крики: «Что ты делаешь, ирод? Задавишь меня насмерть!» – и появился Самуил. Увидел он страшную картину: сухопарый Зосима был придавлен тяжелым гардеробом, а верхом на нем оказался пухлый брат Анфима. Бог его знает, за что он так невзлюбил Зосиму, но в глазах его плясал огонь ненависти.

Самуил кое-как утихомирил разъяренного монаха, стащил с гардероба, а Зосиму – не без усилий – достал из-под гардероба. Помогать поставить тот проклятый предмет мебели в вертикальное положение Самуил наотрез отказался.

После, провожая Зосиму в Черниговский скит к Варнаве, Самуил все спрашивал:

– Отец Зосима, что же это такое было? Как же Анфима мог так поступить?

– А сатана его одолевает, – просто ответил Зосима. Правая рука у него висела плетней, раскачиваясь при ходьбе.

– Отец Зосима, а никак у вас рука сломана?

Зосима отмахнулся здоровой рукой, дескать, заживет, не беда, и попросил оставить его на входе в скит.

Самуил с начальником своим Кречетовым благополучно завершили паломническое послушание в лавре, зашли на неделю в Николо-Пешношский монастырь, поклониться ученику Сергия, преподобному Мефодию. Именно оттуда Самуил принес маленький темный образок домой, который подарил ему старый инок Савва. А уж из Москвы они спокойно доехали поездом до Рязани.

А потом время потекло своим чередом, все ускоряя и ускоряя бег. Самуил получал редкие письма от нового своего духовного наставника и друга Зосимы с краткими отчетами о жизни лавры, о настроениях монахов, нет-нет да проскакивали между строк сокрушения Зосимы о пьянстве, помешательствах и страшных самоубийствах братьев, но всегда он жалел их, по мере сил старался помочь. Когда начались митинги и волнения в Рязани осенью 1905 года, Самуил собрал всю семью и снова уехал в Мордвиновку к братьям, пережидать и работать на земле и в церкви. Просидев несколько месяцев в старом отчем доме, Самуил вернулся в город и занялся своими судейскими обязанностями. В марте 1906 года прилетела печальная весть о праведной кончине старца Варнавы.

Городская квартира, которую снимал Самуил с семьей, была довольно тесной, но уютной – с двумя спальнями, крошечной кухней и просторной столовой. Вернувшись из Мордвиновки, Самуил первым делом решил купить граммофон. Впервые в жизни ему захотелось сделать странную и ненужную покупку, притом дорогую. Пошел он на Почтовую улицу да и купил граммофон с цветком рупора и пластинки с ариями из «Садка». И таким он ему красивым казался в этой красно-коричневой коробочке, с красным рупором, что глаз не отвести.

Внезапно ему понравилась негаданная краткая холостяцкая жизнь с граммофонной музыкой по вечерам, обедами в харчевнях, спокойными немноголюдными службами в храме, что он испугался, написал покаянное письмо сначала Зосиме, а затем Софии.

Зосима пожурил своего подопечного за роскошную покупку, но, против обыкновения, требовать отдать в какую-нибудь школу или больницу не стал. А про холостяцкую жизнь ответил просто: «Ты, дружочек, и не создан для семейной жизни. Но что уж поделать, оставайся в миру, только сильно не вольничай, водки в рот не бери».

София же, напротив, в ответном письме долго и обстоятельно ругала мужа за бестолковую дорогую покупку и грозилась со дня на день приехать. Да то одно, то другое задерживало ее в деревне: то невестка захворает, надо помочь, то Георгий Ермолаевич упал с лошади и сломал ногу, нужно выхаживать, то пора картошку сажать… В общем, так до середины лета София и оставалась в Мордвиновке, регулярно присылая ворчливые письма домой.

В городе София обычно помогала в госпитале или богадельне, пела в церковном хоре, занималась насущными делами прихода. Особой нужды работать у нее не было – справлялись и так. Но сидение дома, когда обе дочери уже выросли, старшая и вовсе выскочила замуж без благословения и родила своего ребенка, а младшая вполне может побыть дома с книжкой или погулять с двоюродными сестрами, ее угнетало. Кипучая, деятельная ее натура требовала движения.

Многочисленные родственники в городе всегда ждали ее в гости, звали на помощь, помогали сами. Казалось, что везде можно было найти своих – либо ее кровных родственников, либо – Бубенцовых. Муж, правда, все чаще пропадал на работе или уходил в паломничества, отдаляясь в мыслях и чувствах. Но что поделать – детей они больше не хотели, и без того достаточно горя они хлебнули, сама София к богомолью, хоть и была настоятельской дочкой, всю жизнь провела в храме, интереса не испытывала. Монастырские старцы ее скорее пугали, да и Самуилу все они сулили тяжкие испытания. Да куда уж тяжче?

Что может быть труднее их жизни, каждый день спрашивала себя София, прихорашиваясь перед зеркалом. И каждый раз сама же себе и отвечала, что как бы тяжело ни было, нужно радоваться жизни, благодарить за каждый день и стараться переломить свою судьбу.

Так Самуил и страна подошли к страшным военным годам. Из столиц начали приходить тревожные слухи о забастовках, стачках, закрытиях заводов, кровавых расправах.

Чуть меньше чем за месяц до объявления войны Самуил своими ушами слышал, как гимназисты на мотив французской «Марсельезы» распевали что-то вроде «Царь-вампир пьет народную кровь…». Да и в целом как будто сгущались грозовые тучи и над царем, и над народом. В те дни Самуил часто вспоминал слова Зосимы и Варнавы, которые те сказали в дни коронации императора, – и о том, что Николай Александрович не жилец, и о том, что он последний русский царь. Но пока как будто не было к тому никаких оснований. Народ всегда чем-то да будет недоволен, особенно в грозные предвоенные времена.

И вот двадцатого июля по старому стилю во всех газетах смотрел с парадного портрета государь император и как бы говорил: «Божиею милостию, мы, Николай Вторый, император и самодержец всероссийский, объявляем всем нашим подданным…»

Под мобилизацию, к счастью, мировой судья Бубенцов не попал, потому как его гражданские обязанности были очень востребованы в бурлящем городе, да и летами он уже не годился для солдатской службы. А вот зятя его Василия забрали в первые пять дней на войну как царского офицера, вполне еще молодого и годного для таких испытаний. Параскева убивалась, но что поделать, такая судьба у офицерских жен.

В те годы у Самуила было действительно много работы. Цены на продукты росли с чудовищной скоростью, а власти старались с этим бороться. В местных «Ведомостях» непрестанно выходили вот такие материалы и приказы губернатора: «…за повышение цен на продукты продовольствия на основании п. II обязательного постановления от 14 октября 1916 года за № 3, крестьяне села Канищева Авдотья Антикьева Савина, Рыковой слободы Яков Матвеев Митин, Пелагея Петрова Панина – штрафу 15 руб. или аресту 7 дней. Крестьянка села Константиново Александра Яковлева Трушина – штрафу 10 руб. или аресту 5 дней, крестьянки села Борок Анисия Николаева Голованова, Агафия Антипова Карташова и крестьянка села Мервина Евдокия Платонова Коракова – штрафу в 15 руб. или аресту 7 дней».

Все такие дела разбирались пачками местными судьями, многие попадали в руки к Самуилу Ермолаевичу. Но спекуляции все равно не прекращались. Специальные бюллетени с ценами, которые публиковались в газетах, приходилось менять практически ежедневно.

Жизнь в Рязани становилась даже и для мирового судьи невыносимой, потому как в рационе преобладали только хлеб да капуста, от которой бурлили кишки, от чая или сахара приходилось либо отказываться, либо растягивать на как можно дольше. Тогда же София задумалась об окончательном переезде куда-нибудь в деревню, на землю, где хотя бы огород смог бы прокормить. Да и ходить за ранеными в госпитале было уже невмоготу. Людей привозили со страшными увечьями, потравленными газами, практически что без легких, с оторванными конечностями, с изуродованными лицами… Потом все эти люди толпились в ее беспокойных и коротких снах, заставляя кричать от страха и стонать от непереносимой душевной боли.

София труднее всех в семье переносила тяготы военного быта: Параскева, несмотря на горе оттого, что от мужа не приходило уже несколько месяцев вестей, жила неплохо, получала пособия как офицерская жена, растила старшую дочку Анку, учила ее писать и читать, нянчила младшего Митю, родившегося аккурат перед войной. Евдокия стала красивой девушкой на выданье. А Самуил продолжал исправно исполнять свои служебные обязанности, порывался снова пойти в паломничество в лавру, но жена и дочери противились такой блажи.

Война шла без передышек, в 1917 году мобилизовали уже девятнадцать миллионов мужчин разного возраста, сословия и звания. Многие возвращались покалеченными, с психическими расстройствами, София сама чуть не сошла с ума на третий год работы в лазарете. Потому было принято решение отправить ее вместе с Евдокией в дом Бубенцовых в Мордвиновке для поправки здоровья.

Самуил становился все старше, потому ни по возрасту, ни по служебным заслугам не годился в солдаты, но и работы своей оставить не мог. К началу семнадцатого года жизнь людей в городе совсем стала невыносимой, пшеничную муку можно было достать только по рецепту врача, а на день определялось довольствие в фунт ржаного хлеба. Выручали разве что посылки братьев из Мордвиновки с картошкой, морковью и луком, сушеными и мочеными ягодами да редкие совместные обеды в доме племянника.

В сочельник Самуил как раз наведался к племяннику Гавриле Лесину, чтобы почаевничать да вместе пойти на ночную службу. Но любимого дядьку усадили за постную трапезу. За столом как взрослая сидела четырехлетняя Наденька, младшая дочка Гаврилы, впервые ее собирались взять на ночную службу.

Девочку нарядили в праздничное платьице, оставшееся от старших сестер, она болтала ножками под столом и тихонько стучала ложкой по пустой пока еще тарелке. Но в доме царило такое воодушевление, что никто не делал ребенку замечаний, а лишь трепал за щечку или гладил по голове, проходя мимо.

Когда хозяйка поставила на стол огромное блюдо с дымящейся отварной синеватой картошкой, политой жирным постным маслом, девочка вдруг громко заплакала, и в ее плаче отчетливо слышалось:

– Не хо́чу я этой глиной кайтошки! Не хо́чу! Не хо́чу!

Самуил вздохнул, понимая, что ребенок прав и картошка подгнившая, хоть и аккуратно вся почищенная Анной, женой Гаврилы. Но поделать ничего не мог. Достал из-за пазухи припасенный для малышки леденец – пузатого красного петуха в вощеной бумаге – и протянул со словами: «А вот Наденьке гостинчик к светлому празднику».

Мать, поворчав, принесла для дочки жидкий куриный супчик, припасенный для праздничной трапезы, и клюквенный компот, тогда только Наденька окончательно успокоилась и стала весело играть с петухом, не решаясь его разгрызть.

Внезапно для измученной и обескровленной страны наступила демократия. В Рязани началась свистопляска с губернскими комиссарами, всяческими депутатами и комитетами, которые никоим образом не решали проблемы с продовольствием и не стабилизировали политическую ситуацию в губернии. Вооруженные восстания прошли в Петрограде и Москве, не докатившись до Рязани. Однако все жили тягостным ожиданием чего-то ужасного.

Самуил продолжал исполнять судейские обязанности, но теперь все чаще к нему попадали уголовные дела, в которых он не желал разбираться. Смертоубийство было противно ему, с какой стороны ни посмотри. Однако и голод, и продолжающаяся мобилизация, и изымание излишков зерна привели людей к бунтам и самосудам. На улицах деревень и сел убивали представителей новой власти, иногда особенно жестоко. Зачинщиков этого безобразия чаще всего приговаривали к расстрелам.

Самуил стал брать продолжительные отпуска по болезни и уезжать в Мордвиновку к родственникам. Либо останавливался в Ухолове, снимая домик для своей семьи и служа псаломщиком в местной церкви. Жизнь казалась ему беспорядочной и неправильной. Люди все реже приходили на службы, ожесточались. Хотя и винить в этом их было нельзя: когда твоим детям нечего есть, не до литургий и всенощных.

Его старшие братья и сестры с каждой встречей становились все более и более угрюмыми и мрачными, кто-то из племянников, уехавших в Москву искать счастья, собирался даже покинуть страну, ожидая чего-то совсем уж непотребного от новой власти. Георгий Ермолаевич сильно заболел, когда в один из дней у него забрали часть земли, выкупленной у местного помещика. Сердце у него стало вести себя непредсказуемо, то бешено колотясь, то как будто замирая на несколько секунд, да появлялась внезапная ломота за грудиной. Обычная работа по хозяйству или сильные волнения валили его с ног, заставляя проводить большую часть дня в кровати.

Когда самые страшные вещи улеглись, Самуил снова засобирался в лавру, ему не терпелось навестить старого своего друга и учителя Зосиму. Происходящее становилось все более невыносимым для него. Дочки выросли, у Параскевы родился третий ребенок, София, оправившись от работы в военном госпитале, потихоньку вернулась к обязанностям сестры милосердия. Вроде бы и миловала их судьба, а что-то сильно давило, смущало сердце Самуила.

Промыкавшись несколько недель, отпраздновав со всей семьей очередное Рождество, он отправился на поезде сначала в Москву, а оттуда уже и в лавру, минуя и старые излюбленные места, и многочисленных родственников, и приятелей.

Зосиму Самуил застал в мрачном расположении духа, абсолютно поседевшего. Монах, по своему обыкновению, быстро передвигался по территории обители, раздавал поручения на ходу, иногда останавливался, чтобы выслушать жалобу или просьбу.

– Ну что, приехал, братец Самуил? – Взгляд Зосимы потеплел.

– Маюсь я, тяжко очень, отец Зосима. Малодушно помышляю…

Зосима молчал, не пытаясь подтолкнуть Самуила к продолжению фразы. На морозе у него зябли руки, которые он старался то втянуть в рукава своего старенького зипуна, подаренного много лет назад богомольцем-казаком, то засовывая в карманы.

– Отец Зосима, вот у меня башка с дырой! Дуняша для вас и других братьев навязала теплых варежек, возьмите, Бога ради, как рождественский подарочек. – И вытащил из сумки объемистый бумажный сверток, из которого выглядывали пушистые серые рукавицы.

Зосима улыбнулся почти как прежде, покачал головой:

– А вот за рукавицы спасибо, уважила Дуняша стариков.

На этом начатый было тяжелый разговор прервался, монах позвал своего старого теперь уж друга Самуила пообедать.

На следующий день вдарили трескучие морозы, практически парализовав на несколько дней жизнь в монастыре. Монахи топили печки и старались набиваться в дальние теплые кельи по трое-четверо, чтобы не замерзать. Самуил проводил все время с Зосимой – в беседах, молитвах и повседневных делах, потому как и трапезу для братии нужно было готовить, и с уборкой помогать, и за немощными старцами ухаживать, ведь им помощь нужна была особенно. Закончив к вечеру с колкой дров в сарае, Самуил вернулся к Зосиме, а тот, как будто вспомнив что-то смешное, с улыбкой спрашивает:

– Так что ты маешься-то, дружочек?

Самуил опешил, он не ожидал такого вопроса, не собрался еще с мыслями, чтобы продолжить тот разговор.

– Помните, отец Зосима, каким я явился в лавру двадцать с лишним лет назад? Я и тогда был неприкаянный, тоже маялся.

– Как не помнить, помню. Мы с тобой смотрели на последнего русского царя.

– Так вот опять на меня та тоска находит, беспросветным все видится. Как будто Господь оставил нас всех…

Зосима молчал, внимательно разглядывая Самуила.

– Кому, Самоша, многое дано, с того многое и спрашивается. Помнишь, как Христос просил пронести чашу мимо него? Так и мы сейчас все в этом Гефсиманском саду, все просим. Но еще много пострадать нам всем предстоит и за грехи свои, и за Христа. – Он прикрыл глаза, подумал, а потом добавил: – И безвинно.

– Отец Зосима, но почему страдать-то? Все время страдать! Невыносимая жизнь, тяжкая, ад на земле, – горячо возразил Самуил. – Я прожил почти пятьдесят лет, сколько детей перехоронил, всех старших родственников, сколько голода, мучений. И опять страдать?

– Мне тебя нечем утешить, дружочек. Жизнь вечная не в радость будет, когда на земле так.

До самой ночи продолжался этот разговор, но утешения он не принес ни старому монаху, ни Самуилу.

В празднование явления Казанской Божьей Матери в белобоком Казанском соборе Кремля патриарх Тихон произнес проповедь, Самуил стоял в самых дверях, потому как народ набился заранее, ожидая праздничной службы и патриаршего утешения. Самуил оказался в столице по служебной надобности еще позавчера, но из-за перебоев с поездами до Рязани решил задержаться на несколько дней.

Патриарх в траурных черных одеяниях с амвона гремел на всю многолюдную церковь:

– А вот мы, к скорби и к стыду нашему, дожили до такого времени, когда явное нарушение заповедей Божиих уже не только не признается грехом, но оправдывается, как нечто законное. Так, на днях совершилось ужасное дело: расстрелян государь Николай Александрович, по постановлению Уральского областного совета рабочих и солдатских депутатов, и высшее наше правительство – Исполнительный комитет одобрил это и признал законным. Но наша христианская совесть, руководясь Словом Божиим, не может согласиться с этим. Мы должны, повинуясь учению Слова Божия, осудить это дело, иначе кровь расстрелянного падет и на нас, а не только на тех, кто совершил его. Не будем здесь оценивать и судить дела бывшего государя: беспристрастный суд над ним принадлежит истории, а он теперь предстоит пред нелицеприятным судом Божиим, но мы знаем, что он, отрекаясь от престола, делал это, имея в виду благо России и из любви к ней. Он мог бы после отречения найти себе безопасность и сравнительно спокойную жизнь за границей, но не сделал этого, желая страдать вместе с Россией. Он ничего не предпринимал для улучшения своего положения, безропотно покорился судьбе… – Патриарх тяжело вздохнул, перехватил свой посох и продолжил: – И вдруг он приговаривается к расстрелу где-то в глубине России, небольшой кучкой людей, не за какую-либо вину, а за то только, что его будто бы кто-то хотел похитить. Приказ этот приводят в исполнение, и это деяние – уже после расстрела – одобряется высшей властью. Наша совесть примириться с этим не может, и мы должны во всеуслышание заявить об этом, как христиане, как сыны Церкви. Пусть за это называют нас контрреволюционерами, пусть заточают в тюрьму, пусть нас расстреливают. Мы готовы все это претерпеть в уповании, что и к нам будут отнесены слова Спасителя нашего: «Блаженни слышащии Слово Божие и хранящии е».

Все газеты пестрили известиями о расстреле отрекшегося царя, какие-то вполне нейтральные, какие-то приветствовали красный террор. Вчера еще Самуил держал в дрожащих руках листки «Нашего века» и читал следующее:

«Бывший царь Николай расстрелян по постановлению уральского совдепа. Эта мера принята в связи с приближением чехословаков к Екатеринбургу и с раскрытием заговора, поставившего своей целью похищение Николая. Общественное мнение России было подготовлено к этому известию. Еще несколько недель тому назад широко распространились слухи об убийстве бывшего царя. Слухи не подтвердились, и в советской печати появились опровержения, указывавшие, между прочим, на провокационный характер подобных сообщений. Эта квалификация слухов обратила тогда на себя справедливо общее внимание.

Обстоятельства, при которых произошло кровавое событие, неизвестны во всех подробностях. Но едва ли они способны в чем-нибудь изменить оценку этого исторического факта. Роль и значение последнего представителя русского абсолютизма достаточно выяснены не только печатью и общественным мнением, но и самим фактом беспримерно быстрого крушения старого режима. Политические взгляды и личные свойства Николая II как будто специально были созданы для того, чтобы наиболее решительно и бесповоротно уничтожить исторический царизм в России. Не было врага страшнее для старого режима, чем тот, который воплощался в лице последнего российского самодержца. Он сокрушал монархию во все свое царствование, и когда рухнул старый порядок, Николай II был отодвинут на задний исторический план, и никто не учитывал его личности, как исторического фактора контрреволюции. Живой Николай Романов оставался воплощением дискредитированной бессильной идеи. Насильственная смерть с ее трагизмом прерывает развитие этого процесса…

…несомненно, что, с точки зрения общественной психики, расстрел Николая Романова занимает особое место, именно потому, что на нем тяготели не только личная ответственность, но и грехи многих поколений… в большевистской печати появлялись сведения, что предстоит процесс Николая Романова, который должен раскрыть все его преступления.

Всенародность переворота, совершенного в феврале, его естественность, вражда к старому произволу, лучше всего подчеркивались тем, что новый строй не боялся живого представителя павшего абсолютизма.

По-видимому, эти соображения не были чужды и советских политиков, которые долгое время не изменяли положения бывшего царя. Но Екатеринбургский совет под влиянием исключительных событий, по его словам, решил вопрос иначе».

Люди на улицах, встречавшиеся Самуилу, иногда обсуждали это событие, но чаще всего он слышал: «И поделом», «Доплясался Николашка», «Хорошо бы его противную немку тоже».

Зашел он после службы в ближайший трактир и попросил полстакана водки. Отказывалась его душа принимать происходящее, ноги дрожали, в голове мельтешил какой-то вихрь. Опрокинув в себя водку и расплатившись, Самуил побрел к гостинице, в которой остановился.

Окаянные дни начались не в 1917 году, а немного позже. Последние времена, как говаривали в народе. А когда полезли революционные власти к церкви, и без того раздираемой изнутри противоречиями и неверием, совсем стало худо. Второго февраля 1918 года с выходом декрета об отделении церкви от государства начало рушиться само основание обыкновенной жизни русского человека.

«Даже татары больше уважали нашу святую веру, чем наши теперешние законодатели», – говорилось в воззвании Священного Собора.

Ну а в целом жизнь становилась только труднее. Мировых судей упразднили, далеко не всем удалось войти в новые местные суды, однако Самуил Ермолаевич, уважаемый судья и гражданин, оказался в числе оных, прослужив до 1929 года, уже изредка участвуя в заседаниях. Дальше каким-то чудом по выслуге лет ушел в отставку, и семья смогла, наконец, окончательно оставить Рязань и осесть в селе Ухолово, где он подвизался и до того псаломщиком в Троицкой церкви.

Средний ребенок Параскевы Митя – белокурый мальчик с голубыми глазами – был пристроен на пасеке у Самуилова племянника здесь же. Митя хорошо управлялся с пчелами, знал каждый вид меда, каждый срок жизни улья, потому был ценным работником здесь. Да и деду старался помогать изо всех сил.

Милый друг Зосима писал Самуилу уже не из стен лавры, а из разных случайных мест – то с Сербского подворья с краткими рассказами об арестах и обысках, то с еще не закрытого Саввинского, то из Переяславки в Москве присылал записочки, дескать, перед закрытием лавры в собор приходила Пречистая с великомучениками и сказала, что монахов здесь нет. Последнее письмо пришло в начале июня 1936 года:

«Возлюбленное чадо мое,

это последнее мое письмо к тебе и благословение. Я долго болел. Как велел мне о. Варнава, не обращался я ко врачам, не лечился, хотя диагноз они мне все-таки поставили – рак мочевого пузыря, а скоро отойду ко Господу.

Ты крепись, любезный Самуил, ждут тебя тяжкие испытания. В следующем году тоже готовься предстать пред Судом нелицеприятным. Ты и сам обо всем знаешь.

Пресвятая Владычице Богородице, даруй мне, во Христа крестившемуся, во Христа облечься.

Свидимся с тобою под яблонькой. Помни, что у Господа мертвых нет.

С бесконечной любовью

твой брат Зосима».

Отец Зосима действительно умер пятнадцатого июня 1936 года. Но об этом Самуил уже не узнал.

Дуняша стала понемногу приходить в себя, подниматься и на неверных ногах выходить на крыльцо – подышать свежим воздухом. Первым делом она, как чуть оправилась, спрятала отцовский иерейский крест в поленнице, вместе с другими немногочисленными ценностями и ключами от храма. Образки, которые принес в последний свой приход Алексий, она поставила на святой угол, среди них была крошечная темная иконка Мефодия Пешношского, вовсе не угадывающегося ни по каким признакам, но Дуняша знала, что это он, папаня, сам принес из монастыря лет сорок назад.

Старухи боялись ей говорить о том, что Володенька повесился. И что теперь деревней заведует угрюмый и неразговорчивый дядька Никола: похожий на медведя, толстый, с черной бородой-лопатой, он пугал до икоты и детей, и взрослых, особенно если выпьет лишку и начнет буянить, разнося в щепки деревянные бочки с соленьями и добротные лавки. Но после смерти прежнего старосты даже Никола как будто поутих, стал еще более угрюмым и нелюдимым, живя бобылем на краю деревни.

Дуняша обрядилась в отцовский подрясник, надела скуфейку и везде стала ходить в таком виде, то подвывая в голос, то читая молитвы на исход души. Иногда взгляд ее прояснялся, и она четко и громко всем объявляла, что папаню отправили в Сибирь в ссылку, на десять лет запретив переписку, но папаня умный, грамотный, найдет, как писать ей письма.

Узнав от кого-то из деревенских об аресте отца, из Рязани приехала Параскева. Она уже была сильно в летах, но в прошлом году неожиданно для всех родила младшую дочь Маньку, как раз когда умирала София, сама чуть не отдала Богу душу в родах. Сейчас эта высокая кряжистая женщина беспокойно шагала по дому и высматривала все, что могло бы навредить ей или ее детям:

– Дуняша, ну зачем ты эти фотографии здесь развесила? Зачем? Все нужно сжечь! Придут ведь!

Дуняша расхохоталась:

– Так приходили, Параска. И приходили, и смотрели, и изымали! Чего ты приперлась? За наследством? А рано! Папаня в ссылке, живехонек! Вот дождусь письма, сразу к тебе приеду – в морду твою бесстыжую ткну!

Параскева качала головой и порывалась сорвать со стены парадные портреты отца с матерью, свою свадебную фотографию с царским офицером, да Евдокия висла на ее руках, молотила кулаками и страшно кричала, чтобы та убиралась куда подальше.

Параскева, так и не добившись ничего путного от младшей сестры, уехала обратно в Рязань.

У Параскевы было четверо детей – взрослая уже Анка, подросший Митя, средняя «революционная девочка» Катерина и самая младшая Маня да поменявший с перепугу документы муж, бывший царский офицер, а теперь бедный крестьянин Василий Заигрин. Документы они только-только выправили и собирались рвануть куда-нибудь подальше от Рязани. Да Василий, на следующий день как обозленная Параскева вернулась от сестры, взял и помер.

Страх за себя и за детей пересилил, старшая дочь Самуила похоронила мужа, побоявшись отпевать, быстро и без особых почестей на глухом погосте под Рязанью, сама с опаской по ночам читала Псалтирь.

Сначала она не рисковала даже выходить из дома, ожидая со дня на день обысков и ареста. Но время шло, а за ней никто не приходил, про мужа не вспоминал, а потому она начала снова собираться куда-нибудь подальше от Рязани и всей этой проклятой жизни.

Выбор пал на далекий подмосковный город Клин, даже не сам Клин, а село рядом – Майданово, потому как в сам город было не так просто попасть. Почему Параскева решила выбрать Клин? А она и сама толком не знала, помнила только из своего детства, как отец, только вернувшийся из первого паломничества в Троицкую лавру, рассказывал о чудесной Клинской иконе, которую за одну ночь на местном вокзале написал ангел. И так ей запала эта история в душу, что она решила сюда переехать. В Майданово только-только начали возводить новые типовые дома для работников завода, куда устроилась сначала старшая дочь, а позже и средняя. Но им жить пришлось в деревянном доме на шесть соседей.

Прекрасная школа, открытая благодаря Чайковскому, приняла Катерину в свои стены и дала крепкое среднее образование. Старожилы рассказывали, что брат Петра, Модест Ильич, часто бывал и в Майданове, и в Клину, и его до революции видели на службах в Скорбященской церкви, но кто ж разберет, правда то или пустые слухи, людям-то всегда охота посудачить. Но что правда, то правда – музей работал, когда Параскева с дочерями появились в городе.

Здесь у них началась простая тяжелая жизнь, не без обыкновенных радостей. Написать Евдокии о переезде сестра решилась только спустя два года, да и то через знакомых разузнав, что та на свободе и по-прежнему живет в отчем доме.

Прошел уже месяц с ареста отца, а Евдокия все еще толком не оправилась от удара. Вчера старухи сообщили ей о том, что повесился Володенька, и сначала следователи считали, что дело уголовное, дескать, убили его. Но после всех расследований постановили, что удавился он собственноручно в состоянии некоего психического помутнения, возможно, вызванного начинающейся чахоткой.

Семью старосты куда-то вывезли в полном составе на следующую ночь после того, как обнаружили тело в коровнике. Никто из маровских не знал, куда именно. Тогда и поставили новым деревенским старостой угрюмого Николу. Он исправно выполнял свои обязанности, только отказался писать отчеты, потому как грамоте был обучен, но скверно. Ходил он раз в месяц отчитываться местным органам устно, впрочем, ничего толкового не говоря, обычные деревенские дела.

Председателя колхоза тоже увезли, и тоже никто не знал, по какому делу и в каком направлении. Его жена с детьми молчком в тот же момент собрала документы и кое-какие скопленные деньги и уехала к матери в другую деревню. Знал об этом только Никола, но никому об этом так и не рассказал, а когда спросили, пробурчал: «Почем мне знать? Ушла ночью, видать, когда все спали. Кто ж знает куда? Мало ли ейных дел?»

Никола время от времени захаживал в дом священника, сурово смотрел на старух, приглядывавших за Дуняшей, и, тяжело вздохнув, обычно басил:

– Долго ты, Дуняша, дуркуешь, пора на службу выходить. И сними ты, Бога ради, подрясник.

Затем, похлопав тяжелой лапой по столу, поднимался и уходил.

А Евдокия выходила из дома и дурным голосом затягивала:

Самуила привезли в Ряжск, старинный русский город. Тюрьма здесь была добротной, каменной, в два этажа, с частыми решетками на маленьких окнах. Поговаривали, что одна из стен осталась со времен императрицы Екатерины. Но мало ли что говорят.

Арестанта посадили на узкую лавку в длинном коридоре, среди таких же бедолаг, не понимающих, что с ними происходит и зачем.

– Отец, ты чего здесь? – спросил молодой кудлатый мужичок, сдвигая шапку на затылок.

– Да в контрреволюционеры заделался на старости лет, – улыбнулся Самуил.

– Дела-а-а, – протянул мужичок, а потом добавил: – А я бабу случайно зашиб, когда телегу разворачивал, говорят, хромоножкой будет, а мне за то полагается посидеть и подумать над своей не-а-аккуратностью. Вишь?

Самуил добродушно покачал головой и погрузился в свои мысли. Дорогой с ним никто не разговаривал, только сипатый выкуривал одну папиросу за другой, наполняя салон «воронка» густым дымом, и поминутно надсадно кашлял. «Как там Дуняша? О Параскеве-то что переживать? Ее-то не найдут, не спросят за папаню. А вот Дуня…»

Из дальнего конца коридора пришел молодой высокий мужчина в штатском и с сомнением начал оглядывать всех ютившихся на узких лавках. Затем заметил старика и подошел к нему:

– Бубенцов?

Самуил кивнул.

– Идемте.

Самуил, поморщившись, встал – резкая боль пронзила колено, неизвестно из-за чего – и заковылял за молодым в штатском. Через минуту они оказались в тесной прокуренной комнатке, где помещались только стол да два стула.

– Садитесь, товарищ. Сейчас мы будем оформлять ваше дело, я запишу в протокол все важные сведения. Понимаете меня?

Самуил кивнул.

– Вы подозреваетесь в антисоветской пропаганде, мы располагаем свидетельствами оного, однако пока не выносим вам никаких официальных обвинений в контрреволюционной деятельности. Фамилия?

– Бубенцов.

– Имя и отчество?

– Самуил Ермолаевич.

– Дата рождения?

– Тысяча восемьсот семидесятый год.

– Место рождения?

Самуил подумал, пожевал губами:

– Я не помню точного названия, но приписали меня к деревне Мордвиновка Ряжского уезда.

– Этого достаточно. Где проживаете теперь?

– Так в Марах, Новодеревенский район.

– Хорошо. Дальше. Национальность?

– Русский.

– Давайте сюда паспорт, я сам перепишу сведения, – и долго красивым почерком выводил буквы. – Род занятий?

– Священник.

– Социальное происхождение?

Самуил знал, что его приемный папаша был отставным солдатом и занимался честным крестьянским трудом на покое, а потому ответил, что из «крестьянских».

– Чем занимались до Великой революции и после?

– До революции служил мировым судьей, а после – судьей местного суда, в 1929 году вышел в отставку по выслуге.

– А дальше?

– В 1930 году меня рукоположили в диаконы, с тех пор служу Христу.

– Семья?

– Один я остался, да дочка-дурочка, Дуняша…

– Как зовут? Ее семейное положение, год рождения?

– Евдокия Самуиловна Бубенцова, девица, сорок два года.

Молодой в штатском еще раз внимательно оглядел старика и отдельным столбиком указал на свободном месте протокола:

рост выше среднего

телосложение худощавое

глаза синие, яркие, раскосые

скулы высокие

нос длинный, тонкий

волосы и борода неопрятные, сивые

других особых примет не имеет

утверждает, что знает латынь, старославянский и начатки греческого, кроме того, французский и немецкий

– Пока на этом все, вас сегодня сфотографируют для дела и поместят в камеру ожидать дальнейших следственных действий.

И действительно сфотографировали – анфас и в профиль. Самуил улыбался на этих фотографиях, потому как нечасто ему выпадало позировать. Быстро и небрежно его обыскали и отвели в просторную камеру с добротными железными и деревянными койками, занятыми от силы на треть. Самуил выбрал себе место в дальнем конце у окна и принялся ждать дальнейшей своей судьбы.

После допроса в камеру привели еще одного старика, в котором с трудом Самуил признал своего старого приятеля – протодиакона Виталия. Плечи его ходили ходуном под слишком большим пиджаком, руки мелко дрожали. Самуил, прихрамывая, подошел к нему, тронул за руку:

– Отец Виталий, ты ли это?

Тот вздрогнул и повернул сморщенное заплаканное лицо, пытаясь разглядеть, кто к нему обращается.

– Самуил Ермолаевич?

Они обнялись, стараясь эту внезапную встречу сделать хоть немного приятнее.

– Видишь, отец Виталий, на старости лет я заделался в контрреволюционеры! А ты-то здесь как? Неужто курицу у кого спер?

– Да какой там, Самуил Ермолаевич, – протодиакон махнул рукой, не пытаясь даже улыбнуться шутке. – Наши мужики взбунтовались супротив советской власти, но, когда начали их ловить да сажать, как думаешь, куда они побежали прятаться? Правильно, в церковь. Вот мы и прятали всех по мере сил. Так что я злостный укрыватель врагов советского народа. Двух моих крестников сегодня приговорили к высшей мере, к расстрелу. А меня водили на них посмотреть в последний раз, гуманисты, ишь. Но я-то ладно, свою жизнь прожил, мне уже семьдесят третий год пошел, а они мальчишки совсем, и двадцати нет…

Самуил легонько хлопал по спине старого своего приятеля и старался осмыслить, к чему они в итоге все пришли.

Камера понемногу заполнялась и другими заключенными – был среди них один убийца, мужчина средних лет с искаженным злобой лицом. Он расположился отдельно от всех, оттащив койку к самой двери и посылая бранными словами всякого, кто пытался к нему по какому-нибудь вопросу обратиться. Тюремщики сами его побаивались и подумывали перевести в одиночку, да руководство не давало такого распоряжения. Поэтому среди старых церковных контрреволюционеров, в чем-то обсчитавшихся обновленцев, мелких преступников вроде недавнего кучера, зашибшего бабу, да хулиганов разной масти содержался здесь и этот страшный человек.

Когда приносили жидкую баланду, хлеб и слабенький подслащенный чай, этот уголовный набрасывался на еду как зверь, рыча и требуя от поваренка добавки. Но к нему все очень быстро привыкли в камере и перестали обращать внимание.

Самуил с интересом перебирал ложкой неразборчивое содержимое сероватой баланды, все время пытаясь подсунуть лишний кусок хлеба приятелю, приговаривая:

– Обожрался от пуза, отец Виталий, а тебе явно вон хлеба недодали, возьми мой, будь другом?

У Виталия было непрекращающееся несварение от тюремной еды, кроме хлеба и воды он ничего не мог есть, поэтому застенчиво, но с большой благодарностью принимал хлеб от старого приятеля.

В Ряжске они провели уже четыре дня, на дальнейшие допросы ни одного, ни другого пока больше не вызывали. Ожидание становилось все более и более тягостным.

На вечер пятого дня в Ряжске Самуила вызвали, наконец, на короткий и странный допрос.

– Самуил Ермолаевич, – начал человек в штатском, нетерпеливо проглядывая чужие протоколы, – вас обвиняют по серьезной статье. Вы знаете суть обвинений?

– Нет, – коротко ответил Самуил.

– Ну так контрреволюция и антисоветская агитация, пятьдесят восьмая статья.

– Так а что сие значит?

– А то, Самуил Ермолаевич, что рабочий люд вы агитировали ходить на религиозные сборища вместо работы, не вступать в партию и так далее. И много чего другого. Но ваше дело передали на Таганку, я даже в материалы уже не загляну. Завтра вас поутру в Москву и отправят. А там уже знающие люди разберутся, что с вами делать. Авось по старости легко отделаетесь, – почесав в затылке, закончил человек в штатском.

Этому новому сотруднику было совершенно все равно, что станется со старым священником. Ему вообще все эти аресты казались бессмысленными, а потому он решил, что лучше ни во что не вникать, ни в чьи судьбы не вовлекаться, а механически исполнять необходимую работу.

Утром на том же черном «воронке» повезли Самуила Ермолаевича в Москву. Стояла уже осенняя распутица, грязь летела из-под колес, забрызгивая редких прохожих. С ним по-прежнему никто не разговаривал, а заговаривать сам он не решался. Смятение и страх отступили, оставив только странные умиротворение и покорность. Не попустит ведь Господь ничего дурного?

Проститься с отцом Виталием Самуилу не дали, последнюю свою ночь он провел в сырой одиночной камере в молитве и слезах.

Привезли его на Таганку уже поздним вечером и оставили сидеть в тюремном дворе на узкой скамейке вместе с другими новоприбывшими. Дважды сменившиеся сотрудники обыскивали людей: в первый раз отобрали все нехитрое имущество, кроме нательных вещей, а во второй тюремщики с каким-то извращенным удовольствием срезали пуговицы и любые намеки на пряжки, оставив узников расхристанными и с невозможностью закутаться в холодной уже октябрьской ночи.

Переговариваться заключенным не разрешали, за молитвы, прочитанные шепотом, многие получали прикладами по ребрам или лицам. А чуть забрезжил рассвет – небольшую партию заключенных, среди которых был и Самуил, повели в бани Новоспасского монастыря.

На Таганке Самуила снова сфотографировали в профиль и анфас, он снова улыбался – фотографироваться, несмотря на странное приспособление у затылка, ему нравилось. В желтом шестиэтажном здании с крошечными квадратными оконцами ему отвели место в небольшой камере на шесть мест, тонкие матрасы лежали вплотную друг к другу, проход оставался лишь посередине и вел к решетчатой двери, там же стояло ведро для нужд. Когда-то это помещение использовалось максимум для двоих заключенных.

В стенах тюрьмы стоял тяжелый дух немытых тел, несмотря на предусмотренные банные процедуры перед расселением, и страдания, протяжные крики доносились из глубоких подвалов, неприятно отдаваясь во всем теле. На этот раз в камере с Самуилом оказались только другие священники – в основном старше него, один старец и вовсе не поднимался с постели, и один бывший смотритель тюрьмы.

Самуила вызвали на первый допрос на следующий день. В крохотной душной комнатенке без окон сидел следователь, товарищ Везенер, как он представился, стояли железный стул и маленький стол.

– Руки держать поверх стола, отвечать четко и только на заданные вопросы, – устало бросил следователь, затем повторил все те же вопросы, что задавал в Ряжске молодой в штатском.

Люди в камере все время сменялись, иногда несколько раз за день, поэтому арестанты старались не запоминать имен, не привязываться друг к другу. Да и тюремной охраной воспрещалось переговариваться (этот запрет, особенно в больших многолюдных камерах никто, разумеется, не исполнял). Самым первым из камеры исчез лежачий старец, его унесли вместе с матрасом на следующий день.

Несмотря на начавшиеся уже заморозки, в камерах было жарко и душно, в основном арестанты сидели в несвежем исподнем и босые. Пища была скудной, иной день в некоторые камеры не приносили даже хлеба, ограничиваясь водой. В какой-то из одинаковых серых дней на третьем этаже кто-то взбунтовался, поговаривали, что там повыбивали стекла, чтобы впустить в душную камеру воздуха, и потребовали прогулок на улице. Никто не знает, правда ли это, но с тех пор заключенных стали выводить на десять минут небольшими группками на прогулку во внутренний двор тюрьмы.

На пятый или шестой день пребывания на Таганке, Самуил не сказал бы точнее, потому что дни тянулись однообразные, ничем не наполненные, в малую камеру подселили молодого попа-обновленца, который вроде как обматерил партийного функционера, хотя прежде вел образцовую советскую жизнь.

Звали этого священника Давидом. Он был молод, не достиг и тридцатилетия, имел десятерых детей от двух жен, с первой он благополучно развелся с разрешения партии. (Самуил с сомнением уставился на нового приятеля, потому как не слышал, чтобы даже обновленцы вступали в партию.) И почему-то он особым интересом проникся к Самуилу, хотя тот ни по службе своей, ни по возрасту никак не подходил в товарищи.

– А вы здесь как оказались, отец?

Самуил посмотрел на молодого заключенного и покачал головой:

– Так контрреволюционер.

– Да как же это? Неужели, – он понизил голос до сиплого шепота, – Самого, – показал выпученными глазами наверх, – хулили с амвона?

– Кого это, Самого? – Самуил повторил взгляд нового знакомца. – Господа, что ли?

– Да Сталина! – все тем же шепотом ответил Давид. – Говорят, что не ведает, что творит.

– Семинарист-то? Он-то ведает, даже очень хорошо ведает. – Самуил улыбнулся своей новой кроткой улыбкой. – Бог с ним, сынок, спи.

На этом разговоры прекратились.

Товарищ Везенер снова потребовал назвать свое полное имя и держать руки поверх стола, отвечать четко и только на поставленные вопросы.

– Итак, Самуил Ермолаевич, вас обвиняют в контрреволюционной деятельности. Вы признаете свою вину?

– Да скажите мне, товарищ Везенер, что я не так сделал? В чем провинился?

Везенер откинулся на спинку стула, тяжело вздохнул и потер усталые глаза. Он был молодым офицером, но уже отравленным и сожженным работой. Казалось, что хотя бы еще один такой допрос, и он просто выйдет в окно, не вспоминая о больной старой матери, о несчастной в браке сестре с пьяницей-сослуживцем.

– Что ж вы все такие блажные-то, а?

Самуил промолчал, ожидая дальнейших разъяснений.

– По свидетельствам наших агентов, осенью 1918 года вы укрывали у себя в доме раненого белогвардейца, офицера. А когда к вам пришли революционные власти, вы сказали, что в подвале у вас лежит больной тифом муж племянницы, отставной военный, давно на пенсии и, дескать, ему недолго осталось. Было такое?

– Было, муж племянницы действительно лежал у меня в подвале с тифом. В сентябре они ко мне приходили, пятнадцатого числа по новому стилю. А семнадцатого он и преставился, Царство Небе… – начал было креститься Самуил, но Везенер оборвал его жестом. – Преставился, да. Хоронили тем же днем, на дальнем кладбище в более глубокой могиле, чем обычно, чтобы не разнести заразу.

– Нам доподлинно известно, что это был раненый белогвардеец, враг народа! – с нажимом сказал Везенер.

– Воля ваша, товарищ Везенер, я никак такого не помню. Сам лично потом помогал Настасье с оформлением похоронных документов.

– А по нашим свидетельствам, это был некий Анатолий Васильевич Штоков. – Внимательно вглядывается в освещенное тусклым светом лампы лицо заключенного.

– Не слыхал о таком, товарищ Везенер, – Василий, муж моей пле…

Человек по фамилии Везенер наотмашь ударил Самуила по лицу, разбил нос, по подбородку заструилась кровь.

– Хватит изображать блажного, сколько мне раз говорить?

На этом Самуил Ермолаевич замолчал. Проводить допрос дальше смысла не имело. По мнению молодого сотрудника НКВД, старику и пощечины достаточно для устрашения. Человеком он был в общем-то не злым, все эти допросы стариков и подростков вызывали у него отвращение и желание закрывать дела за неимением состава преступления, если бы не обширные материалы, которые шли вместе с этими людьми. А против доказательств не попрешь, особенно если папки толстые и предполагают начало преступной деятельности чуть ли не с Революции, а то и раньше.

После первого допроса Самуила перевели в общую огромную камеру на сто пятьдесят человек на третьем этаже, значилась она под номером четыреста двадцать седьмым. Смрад и шум там стояли ужасающие, выбитые окошки впускали облачка морозного воздуха, но не приносили облегчения. Пищу сюда подавали исправно, но она была по-прежнему скудной серой баландой, сваренной неизвестно из каких продуктов, и напоминала скорее клейстер.

Спустя дней десять товарищ Везенер вызвал Самуила еще раз. Повторилась уже привычная процедура.

– Самуил Ермолаевич, надеюсь, вы подумали в своей новой камере и готовы сотрудничать. Итак, вы признаете эпизод укрывательства раненого белогвардейца осенью 1918 года?

– Товарищ Везенер, не признаю, – кротко ответил Самуил.

– Ладно, положим, это действительно был тифозный племянник или кто он вам там. У нас есть и другие свидетельства вашей контрреволюционной деятельности. В конце того же года вы открыто осуждали казнь последнего российского императора Николая Романова. Это вы подтверждаете?

Самуил задумался о том, как ему отвечать. Сейчас происходящее хоть как-то стало напоминать знакомые ему разбирательства. И, прикинув что-то в уме, он кратко ответил:

– Да, подтверждаю, осуждал.

– Чем же, по-вашему, так хорош этот Николай? – Впервые на лице Везенера появилась глумливая улыбка. – Неужто кровавой Ходынкой? Или погромами? Или карателями? А?

– Так мы всю жизнь, товарищ Везенер, жили, Божьей милостию, под царями. Как же это принять – казнь государя? Пусть и отрекшегося, пусть и бывшего.

– А может, не такая уж она и милость была? Кровавые упыри и вурдалаки эти ваши цари-императоры. И поделом!

Самуил заплакал. Не царя ему было жаль, а невинных царевен и мальчика, и без того измученного болезнью и проклятым Гришкой. Везенер, намеревавшийся снова ударить по щеке арестанта, опешил.

– Отчего же вы плачете?

Но Самуил не отвечал, ходуном ходили исхудавшие плечи под грязной рубашкой. На этом допрос был прекращен.

Везенер, как всегда, сидел в своем маленьком прокуренном кабинетике без окон, перечитывал вверенные ему дела, когда к нему пришли старшие товарищи.

– Товарищ Везенер, вы обвиняетесь в снисхождении к преступникам и ведении подрывной контрреволюционной деятельности в стенах Таганской тюрьмы. Приговор вынесен, вас отправляют для исполнения оного в Бутовскую колонию.

Александр Георгиевич Везенер побледнел. Он прекрасно знал, что Бутовский полигон использовался для казней. Тройки выносили приговоры без участия осужденных, а для исполнения приговора их отправляли на один из двух полигонов. Значит, и по нему тройка уже вынесла приговор…

Шестнадцатого февраля 1919 года Наркомюст принял постановление о вскрытии всех мощей на территории страны. Новая власть начала антирелигиозную политику, стараясь искоренить, как ей казалось, старые, царские предрассудки и лишить народ того самого «опиума» веры. На следующий же день патриарх Тихон издал указ об устранении поводов к глумлению над святынями, но тот, конечно, ничего не решил.

В апреле того же года открыли мощи преподобного Сергия, в течение двух часов снимали на камеру «процедуру». На пленке явно видно, как осторожно монах Иона снимает покровы, схимнические одеяния, разматывает пелены. Павел Флоренский стоит неподалеку, он вспоминал потом, что весь храм затопило благоухание, когда открыли раку.

Зосима никогда не рассказывал, что там происходило на самом деле, но о Крониде, ставшем потом старостой лавры, говорил, что свой крест он будет нести долго, на Голгофу.

Если кто-то и думал, что покажет святыни в неприглядном свете и что люди отвернутся от церкви, то все случилось совсем иначе – верующие почти штурмом взяли храм и заполонили всю территорию обители, когда прошел слух о том, что будут вскрывать раку святого. А после, когда открытые мощи выставили на всеобщее обозрение под стеклом, все собравшиеся потекли поклоняться преподобному.

На следующий год лавру закрыли, а монахов разогнали. Самуила это известие подкосило. Несмотря на все, что творила новая власть, он не мог даже представить закрытие обители. Все что угодно, но не это. Даже смерть старшего любимого брата Георгия не так его поразила – преждевременная, тяжелая, бессмысленная. С недавних пор Самуилу любая смерть казалась бессмысленной – что глубоких старцев, что молодых людей.

Самуил заболел, промучился в нервной горячке несколько недель, то вроде идя на поправку, то снова впадая в бред и метания. Он совсем исхудал, ослаб. София, преданно ухаживавшая за мужем все это время, мысленно готовилась к худшему. Она отослала младшую дочь к Параскеве, не подпускала никого ни из родственников, ни из добрых приятелей в дом.

В моменты особого возбуждения Самуил страшно кричал:

– Как же Ты такое допустил? Как? Господи, Господи…

А затем впадал в тяжелое муторное забытье. В минуты редкого прояснения его начинало сильно трясти, клацали зубы, при попытках встать с кровати он падал, расшибался до черных синяков. Казалось, что выхода нет из этого кошмара.

Старый друг Бубенцовых, доктор Смоляков каждый день приходил к больному, но не решался применять в лечении ни селитру, ни соли, которые обычно использовали в таких случаях. В нервных болезнях доктор был не силен, поэтому единственное, что он предлагал и в чем помогал Софии, это усиленное питание, охлаждение при высокой температуре, согрев – при низкой. И доктор умолял – никогда не вступать в споры с больным, не потакать его бреду, даже если кажется, что он говорит разумные вещи.

Когда крики и метания стали совсем уж невыносимыми и без перерывов следовали двое суток, София попросила заглянувшего было Смолякова бежать в Никольскую церковь и звать священника для соборования и причащения.

Однако стоило ей закрыть за доктором дверь, как Самуил успокоился, перестал кричать, открыл глаза и слабым голосом попросил:

– Софиюшка, мне бы водички. Очень пить хочется.

Священник в сопровождении Смолякова прибежал через четверть часа, к этому моменту больной совсем оправился и всем застенчиво улыбался, извиняясь за беспокойство.

– Я, дорогие, наверное, с простудой лежал несколько дней. А вы переживали. Ничего не помню, только белое личико Софиюшки.

Смоляков с недоверием смотрел на друга и пациента. Он помнил, что после длительной нервной горячки больные не всегда помнят, что творили. Но и в полное сознание он никак не мог поверить – он своими глазами видел все, что творилось последние дни, сам держал больного, отчего у того остались синяки на запястьях и плечах.

– Самуил Ермолаевич, ты почти три недели пролежал в горячке, не с простудой…

Самуил охнул.

– Три недели? Но я ничего не помню…

Полгода Самуил приходил в себя после той болезни. После того, как он очнулся, все боялись ему рассказывать о закрытии лавры, не давали газет в руки. Но постепенно состояние его улучшилось, вернулись силы, вернулась жажда жизни и память о закрытии монастыря.

Смоляков разрешил вернуться к службе лишь к осени. А лето прошло в селе Ухолово, у старых приятелей Самуила, в праздности, в разрешенных нетрудных работах в огороде и с мелкой живностью.

Когда пришел жаркий июль, Самуил попросился на сенокос, проводя все дни в полях и ночуя в стогах с другими косарями. Ему нравилось ночами смотреть в ясное звездное небо, размышлять о своем, вспоминать безоблачное детство в Мордвиновке, отца, который и научил его косить траву, те особенные яблоки, старую толстую повариху, которая варила самое вкусное варенье на свете, пегую Жучку с хриплым лаем, огромных злых белых гусей…

Все нынешнее казалось ему, напротив, очень далеким и ненастоящим. Как будто ему сейчас двенадцать, только-только закончились уроки и экзамены, а он приехал к отцу на лето. Нет никаких забот у гимназиста, кроме неуда по латыни, который придется исправлять в сентябре. Да и то сказать, за что неуд? А за непрочитанного Светония, чтоб ему пусто было, тому Светонию!

Товарищи все тоже разъехались по домам, обещая писать обстоятельные письма, но, конечно, все поглощены важнейшими заботами лета – отдыхом, наслаждением жизнью, играми, а никак не гимназическими упражнениями с пером и бумагой. А потому встретятся они уже в конце августа вытянувшимися, повзрослевшими и будут рассказывать все-все новости друг другу.

Если бы все было так…

Жизнь между двадцатым и двадцать девятым годами пролетела очень быстро и незаметно – между обычной судейской службой с несколькими годами вполне сытого и даже относительно спокойного существования, закрытием церквей, остервенелыми усилиями по ликвидации безграмотности и какой-то беспрецедентной жаждой новизны. «С парохода современности» сбрасывались не только Пушкин с Достоевским, но и все, о чем не мог даже подумать Маяковский в 1912 году.

Самуил выписывал газеты и с любопытством читал перед обедом, особенно ему нравилась «Литературка» и всякие фельетоны. Службы в церкви стали целым событием, а вот театры и кинотеатры, филармонии, клубы и библиотеки открывались как грибы после дождя. Нельзя было сказать, что это плохо сказывается на горожанах, но как будто за всем этим калейдоскопом удовольствий забывалось что-то важное, что-то очень ценное.

Весной 1927 года заболела София, все еще практиковавший врач Смоляков осмотрел свою давнюю пациентку и велел уезжать в деревню – на свежий воздух и отдых. Он решил, что боли и скверное самочувствие женщины от нервного перенапряжения.

В Ухолове, куда уехала вся семья, действительно, Софии стало лучше. Вернулась былая ее жизнерадостность, хотя спина продолжала время от времени болеть, да и в целом многое ей приходилось делать через силу. Самуил, находясь рядом с женой, вдали от городского обычного быта, снова взялся служить псаломщиком в местной белоснежной, парящей над всеми строениями Троицкой церкви. Здесь ему казалось, что все по-прежнему, что и не менялась власть, и не ломали привычный уклад.

Почти год Бубенцовы прожили здесь, Евдокия трудилась в местном колхозе счетоводом, выполняя нетрудную для себя работу, а София преимущественно отдыхала и иногда пела в церковном хоре, если позволяло самочувствие.

К Дуняше несколько раз в Ухолове сватались завидные женихи, но ей замужество было почему-то неинтересно, а может быть, старый наказ отца так впечатался в ее память. Вежливо послушав сватов, она, даже не советуясь с родителями, всем отказывала, как делала и раньше в Рязани.

Следующие два года Самуил Ермолаевич промыкался между Рязанью и Ухоловом, пытаясь не забросить судейскую службу и жену с дочерью. А к 1929-му, совсем устав от вечных поездок, вышел в отставку и окончательно поселился с семьей.

Душа его рвалась в паломничество, по святым местам, но многие обители закрыли и сделали музеями. А самым милым его сердцу и теперь самым доступным был Троицкий храм. Здесь он попросился в постоянные псаломщики на клирос, руководил хором из трех часто менявшихся старушек. И как будто был абсолютно счастлив.

Ему показалось, что наконец началась настоящая жизнь, наполненная, красивая, спокойная, без вынужденных компромиссов: пускай и пришлось продать почти все имущество, включая так им любимый граммофон, и всю обстановку оставить новым жильцам. Ведь все преходящее, все временное, как говорил Зосима. А потому зачем ему теперь и те кровати, и дубовый стол, и красивый шкаф для безделиц и книг… Хотя иногда все равно становилось жаль – и толстого персидского ковра, и изящной швейной машинки на кованом столике, и роскошной лампадки, которую он подарил старому своему другу Смолякову. Однако и в Ухолове сложилась уютная жизнь в скромном деревенском домишке на четыре крохотных комнаты.

София устроилась в местную больницу, ухаживала за лежачими пациентами, хотя собственное здоровье стало ее подводить все чаще и чаще.

Весной 1930 года Самуила рукоположили в диаконы и направили в соседнюю деревню Мары, тогда-то он только вспомнил напутствие угрешского старца, а сердце его, наконец, успокоилось.

София была не в восторге от затеи мужа:

– Самоша, ты же лишенцем станешь…

– А я раньше ходил на выборы, что ли, Софиюшка? – Как всегда, Самуил улыбался, что-то прикидывая в уме.

Чуть больше года он отслужил диаконом, а в начале 1931 года, сразу после Рождества был рукоположен в иереи.

Жизнь потекла размеренная, хоть служить и не позволяли, как раньше. Но воскресенья и большие праздники по-прежнему проходили торжественно и при большом стечении народа. Марцы полюбили своего нового батюшку, относились к нему с уважением. Особенно полюбили после того, как он пристроил при церкви глухого сироту Петьку, четырнадцатилетнего парнишку, которого София выходила после гнойного отита.

Больницы в Марах не было, ближайшая находилась в Ухолове, где София проработала несколько лет. Поэтому многие приходили за советом и помощью в дом Бубенцовых.

К концу 1935 года к Софии вернулись сильные боли в спине и животе. Пришлось ехать сначала в Ухолово, а затем уже в большую больницу Рязани. Врачи в Ухолове разводили руками и не могли понять, в чем проблема. В Рязани доктора дружно решили, что у пациентки рак, вызванный тяжелой жизнью и слишком большим количеством беременностей и родов. Предложили операцию без каких-либо гарантий, что женщина ее попросту переживет, либо морфий для облегчения болей.

Врач, измученный ночными сменами в больнице, вышел в коридор, чтобы поговорить с Самуилом.

– А чего вы хотели? Ваша жена выносила и родила восемнадцать детей за десять, что ли, лет, одни двойни, а потом отказалась и от супружеской жизни, и от деторождения. Да и какая у нас всех жизнь была последние годы? Конечно… Думаю, что ей осталось от силы несколько месяцев. – Врач затянулся самокруткой и выпустил в сторону густой дым.

– Но как же? Боли были и десять лет назад. И врачам София показывалась…

Врач развел руками:

– Мы не знаем ни причин этой болезни, ни способов лечения. Я могу оставить больную в госпитале, здесь за ней будет уход…

– Нет-нет, ни в коем случае. Я сам буду ухаживать за женой, – твердо ответил Самуил и шагнул в кабинет.

София сидела на кушетке бледная и отрешенная – ей тоже всё объяснили, она понимала свое положение.

– Домой? – спросил Самуил.

– Домой, – ответила София.

Врач написал длинное письмо для коллег в Ухолово, выписал рецепт на морфий и отпустил чету домой.

София, против всяких ожиданий, прожила почти год, чаще отказываясь от обезболивающего, но иногда без него было не обойтись. За ней ухаживали Евдокия и Самуил, часто приходили марские кумушки и церковные старухи. Параскеве решили не сообщать о болезни матери. Всем казалось, что так будет правильнее, чем рвать сердце…

– Ну, поповское отродье, будем сейчас протоколировать. Отвечать четко, без выкрутасов. – Молодой энкавэдэшник Василий Игнатюк с отвращением сплюнул.

– Да, товарищ Игнатюк, – кротко ответил Самуил, стараясь слабо улыбнуться.

– Не лыбься мне тут, шваль! У меня папаша тоже попом был. Я его собственноручно отправил куда следует. Теперь червей кормит. Понял? – Он ударил кулаком в плечо заключенного. – Не надейся на снисхождение к седым мудям.

Протокол допроса от 7 ноября 1937 г.

Вопрос. Когда, где, за что арестовывались и судились?

Ответ. 25 сентября 1937 г. арестован по подозрению в к/рев. и антисоветской агитации. Суда ожидаю.

Вопрос. Назовите лиц, осужденных и высланных в 1937 г. за к/рев. деятельность, с коими вы поддерживали связь, и укажите, где они сейчас.

Ответ. Никаких не знаю, ни с кем связь не поддерживал.

Вопрос. В каких к/рев. организациях, когда и где вы вообще состояли?

Ответ. Ни в каких.

Вопрос. Назовите круг ваших родственников и близких знакомых, и укажите, где они живут, чем занимаются.

Ответ. Дочь, Евдокия Бубенцова, 42 года, девица, дурочка, служит в колхозе. Проживает в моем доме в деревне Мары.

Вопрос. Следствие располагает данными, что вы у себя в доме проводили тайные богослужения. Дайте показания по этому вопросу.

Ответ. Тайных богослужений у себя я не проводил. Начиная с 1931 г. я служу иереем и провожу богослужения в Спасо-Преображенской церкви.

Здесь протокол от седьмого ноября обрывается, потому как молодой Игнатюк начал жестоко избивать Самуила. Сначала он наносил удары по лицу, затем, когда священник упал на пол, продолжил избивать его ногами, страшно крича про поповскую сволочь. Старый священник плакал и на все причитал: «Богородица, Пресвятая, помилуй мя грешнаго…»

Самуила вынесли из комнаты допросов в полубессознательном состоянии, всего в крови.

Девятого ноября, когда заключенный немного пришел в себя и смог снова отвечать на вопросы, допрос продолжился. Игнатюку на этот раз запретили бить смертным боем допрашиваемых, потому как вчера один из них скончался, не приходя в сознание, после разговора с молодым энкавэдэшником.

Продолжение допроса Бубенцова Самуила Ермолаевича

9 ноября 1937 г.

Вопрос. Вы обвиняетесь как участник контрреволюционной организации церковников, дайте показания по этому поводу.

Ответ. Я не признаю себя виновным в участии в к/рев. организации церковников, тов. Игнатюк, о такой организации мне ничего не известно. Политическими вопросами я никогда не интересовался.

Вопрос. Вы даете неправдивые показания, следствие требует правдивых показаний.

Ответ. Я считаю, что мои показания правдивы. Других показаний дать не могу.

Вопрос. Вы сказали, что «советская власть верующих людей не понимает, и татары больше уважали святую веру, нежели нынешние властители», таким образом, вы явно высказали враждебность к соввласти. Объясните это положение.

Ответ. Я не настроен враждебно ни к советской власти, ни к какой-либо власти вообще.

Вопрос. Следствие находит, что ваши показания неискренни, и требует еще раз от вас правдивых показаний.

Ответ. Еще раз уверяю, что мои показания правдивы, и контрреволюционной деятельности или антисоветской пропаганды я никогда не проводил.

Вопрос. Признаете ли вы себя виновным в предъявленном вам обвинении?

Ответ. Виновным себя в предъявленном мне обвинении не признаю.

Вопрос. Ваше отношение к соввласти?

Ответ. Я по своим убеждениям заявляю, что всякая власть временна.

Такой наглости Игнатюк не стерпел и врезал по и без того фиолетово-бурой физиономии священника. Замахнулся еще раз, но передумал. В старике уже и так еле теплилась жизнь.

– Церковники, твари. Советская власть пришла надолго, не обольщайся лживыми пророчествами и писаниями. Твоего любезного дружка Сашку Везенера вчера расстреляли. Еще один враг и гадина.

Самуил подумал было перекреститься, но вовремя сдержался. Успеет еще помолиться о мучителях и гонителях своих. Вчера в камеру четыреста двадцать семь приволокли окровавленного Кронида в бреду. Вот о ком нужно подумать и позаботиться, а не вызывать на себя гнев и без того злого человека.

На этом допрос закончился, Самуила вернули в камеру.

Десятое ноября прошло почти спокойно. Кронида на своем месте Самуил после возвращения с допроса не нашел, вроде бы его перевели в лазарет. Как мог, Самуил успокаивал и поддерживал двух подростков, оказавшихся в камере по нелепой случайности. Одному было четырнадцать лет, а второму едва исполнилось пятнадцать. Они жались друг к другу, пытались найти понимания и защиты у взрослых, но большинству было не до того: избитые, искалеченные, сломленные психологически люди не находили в себе сил для сочувствия.

Мрачное ожидание сгущалось над каждым из ста пятидесяти заключенных, помещенных в эту душную клетушку. Морозный воздух, врывавшийся сквозь разбитые оконца, не приносил облегчения.

Младший мальчик, немного успокоившись и уже размазав слезы и сопли по чумазому лицу, посмотрел на Самуила и спросил:

– Дедушка, неужели Господь нас оставил?

Самуил задумался, что на это ответить. Однозначно возразить он не мог, всякого уже навидался за время заключения, но и допустить, чтобы так оно было на самом деле, тоже не мог.

– Нагрешили мы, похоже, раз такие испытания претерпеваем, юноша. Для искупления должны пострадать. Но я чувствую, что скоро все закончится.

Мальчик, не удовлетворившись таким ответом, снова заплакал. Самуил молчал приобнял его за плечи и уже больше ничего не говорил. Что тут еще скажешь?

Снова вспомнились чудовищные последние слова патриарха Тихона, которые, еще будучи судьей, Самуил прочел на серых листках «Известий»:

«Пора понять верующим христианскую точку зрения, что “судьбы народов от Господа устроются”, и принять все происшедшее как выражение Воли Божией.

Не погрешая против нашей веры и церкви, не переделывая чего-либо в них, не допуская никаких компромиссов или уступок в области веры, в гражданском отношении мы должны быть искренними по отношению к Советской власти и работе СССР на общее благо, сообразуя распорядок внешней церковной жизни и деятельности с новым государственным строем, осуждая всякое сообщество с врагами Советской власти и явную или тайную агитацию против нее…

Призывая на архипастырей, пастырей и верных нам чад Благословение Божие, молим вас со спокойной совестью, без боязни погрешить против Святой Веры, подчиниться Советской власти не за страх, а за совесть, памятуя слова Апостола: “Всякая душа да пребудет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога, – существующие же власти от Бога установлены” (Рим. 13,1.)».

– Ибо нет власти не от Бога… – прошептал Самуил. – Всякая власть…

На следующий день допрос продолжился. Игнатюк казался более злым, чем прежде. Руки у него были все разбиты, на высоких сапогах виднелась неотчищенная кровь.

– Сегодня, поп, последний допрос, потом поедешь в барак.

Продолжение допроса Бубенцова Самуила Ермолаевича

11 ноября

Вопрос. У следствия есть сведения, что вы отказались принимать распоряжения властей о проведении религиозных собраний в указанное время и продолжили свои контрреволюционные действия и агитацию, не закрывая заведение культа даже по ночам. Вы подтверждаете эти свидетельства? Их дал староста деревни Мары и некоторые другие.

Ответ. Да, подтверждаю. Я отказался служить литургию после двух часов пополудни. Я не закрывал церковь даже ночью и читал Псалтирь по невинно убиенному звонарю церкви.

Вопрос. Вы проводили беседы, на которых отговаривали трудящихся вступать в партию, подчиняться требованиям властей. Вы подтверждаете эти данные?

Ответ. Нет, я не отговаривал трудящихся вступать в партию и что-либо подобное. Жизни паствы мне дороже убеждений.

Вопрос. У следствия имеются другие данные и показания свидетелей.

Ответ. Я считаю, что они неверны.

Вопрос. Вы обвиняетесь в контрреволюционной деятельности и антисоветской агитации. Признаете ли вы себя виновным в этих деяниях?

Ответ. Нет. Не признаю.

Позже в этот же день на листах протокола появилось размашистое дополнение: «Виновен. Приговорен к высшей мере наказания» и три подписи.

Вечером того же дня Самуила вместе с еще двумя десятками заключенных, среди которых была одна женщина, отправили на машине с надписью «Хлеб» в подмосковное Бутово.

В тесном бараке было совсем нечем дышать и негде даже прилечь. Люди сидели, поджав ноги, прямо на полу. В гнетущей темноте было не видно лиц, но иногда раздавались стоны и вскрики: «Меня зовут Антоний», «Скажите охраннику, что я здесь по ошибке», «У меня дети». На эти слова изредка прилетали из-за дверей глумливые ответы охранников: «Здесь все по ошибке», «У всех дети», «Закройте пасти».

Сильно пахло хлоркой, хотя ни в баню, ни на стирку вещей никого не отправляли, даже тех, кто сидел в этом бараке уже не первую неделю, потеряв всякий человеческий вид. Изредка раздавались звуки одиночных выстрелов и истошные крики.

Кормили здесь раз в день – в барак притаскивали большой чан с вонючей похлебкой и закрывали дверь. Самые молодые и шустрые успевали добраться до этого чана и зачерпнуть ладонью жижу. Самуил даже не пытался. Его мучили жажда и боль в сломанных ребрах. Ему уже не хотелось никого утешать, ни о ком плакать. Он про себя читал Богородичное правило, как учил Зосима, и молился, чтобы Господь простил все прегрешения вольные и невольные.

К вечеру двенадцатого ноября заключенные услышали от охранников веселые крики и шутки: «Блохин приехал, ну начнется!» И началось.

Людей с ночи стали выводить из барака – по двое, по трое. Ни с кем не церемонились, даже не давали времени одеться, потому как в душной тесноте временной тюрьмы было слишком жарко, заключенные сидели в исподнем. И теперь с улицы непрестанно зазвучали выстрелы и крики.

Вдруг дверь барака широко открылась и на пороге показался тучный мужчина в коричневом резиновом фартуке и высоких резиновых сапогах, все лицо у него было забрызгано кровью и чем-то белым. Он молча указал на двоих и жестом велел им выходить. Эти двое были Самуил и еще какой-то старик.

Охранники на выходе без каких-либо эмоций схватили обоих под руки и куда-то потащили. Спотыкаясь в утренней морозной темноте, минут десять они пробирались куда-то сквозь голые уже деревья и мимо каких-то длинных, скверно пахнущих хлоркой и разложением рвов. Вороны натужно каркали со своих насестов, что-то высматривая, где-то вдалеке тявкали лисицы. Когда Самуила со стариком привели к другому рву, уже заполненному окоченевшими телами, сомнений не осталось. Самуил повернулся к своему палачу, попросил принять смерть в лицо, перекрестился и начал читать молитву:

Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему, с миром…

1–29 июня 2024 года