Зал приемов Германского посольства в Токио был наполнен музыкой, приглушенными разговорами и звоном бокалов. Дипломаты и чиновники в строгих костюмах, военные в мундирах, дамы в вечерних платьях и украшениях ожидали начала важного мероприятия. Военный атташе Ойген Отт, который был вызван в Берлин, вернулся из столицы рейха в новом генеральском мундире и в высоком ранге посла! Появления его превосходительства ожидали с минуты на минуту. Ровно в назначенный час он вошел в зал в сопровождении супруги Хельмы.

Все взгляды обратились к высокому, статному мужчине с волевым подбородком. Ойген Отт сделал шаг вперед, и зал взорвался аплодисментами. Он поднял руку, призывая к тишине.

– Господа! Друзья Великой Германии! Сегодня я вернулся в Токио как полномочный представитель фюрера и рейха. – Он бросил взгляд на японских друзей, стоящих в первых рядах. – Это доверие – не только честь, но и напоминание: наша миссия здесь важнее, чем когда-либо. Я видел в Берлине ту мощь, тот дух, который ведет нас к новой эре. – Его голос окреп. – И здесь, в сердце Азии, мы должны работать так, чтобы каждый наш шаг, каждая подпись, даже каждый светский разговор – служили этой силе!

Супруга посла слегка напряглась от риторики мужа. Ее взгляд скользнул по залу, ненадолго задержавшись на докторе Зорге, который стоял в тени колонны с бокалом нетронутого шампанского.

– Наши японские союзники, – продолжал посол, повернувшись к группе генералов в мундирах цвета хаки, – доказали свою доблесть в боях. Теперь очередь за дипломатами! Мы должны проявить приверженность нашим идеалам на дипломатическом фронте. Поэтому я требую от каждого из вас не просто службы, а фанатичной преданности. Шпионы, предатели, колеблющиеся – они везде. Даже здесь. – В зале на секунду повисла напряженная тишина. – Но я верю: те, кто сегодня с нами, – сталь, закаленная волей фюрера. Так поднимем же бокалы! – Официанты на подхвате разнесли шампанское. – За Великую Германию!

Все, кроме японцев, вскидывая руки в нацистском приветствии, выкрикнули: «Хайль!» Музыканты грянули «Хорст Вессель» – гимн Третьего рейха. Зорге отошел к окну. Его взгляд вновь встретился с взглядом Хельмы.

Свет люстр дробился в хрустале подвесок, в тон зазвучавшего вальса. По примеру посла, пригласившего на тур супругу, кавалеры, поставив опустошенные бокалы на подносы официантов, повернулись к дамам.

Зорге вел в танце жену пожилого японского дипломата. Элегантная, не первой молодости женщина в темно-синем платье, представляла собой образец светской любезности. – Вы танцуете как дипломат, – вдруг заметила она легким тоном, после первых тактов музыки.

Зорге озадаченно спросил:

– Если не секрет, а как же танцуют дипломаты?

– О! – воскликнула она. – Они танцуют уверенно, просчитывая каждый шаг.

– Вот ведь как. А я просто стараюсь не сбиться с ритма.

Пара сделала круг.

– Знаете, – улыбнулась дама, – в дипломатии ведь тоже все как в танце.

– Пожалуй, что так. Только партнеры чаще наступают друг другу на ноги. Не так ли?

Женщина рассмеялась:

– В таком случае, Берлин и Токио идут в идеальном ритме!

Зорге понизил голос:

– Ритм – да. Но кто знает, не сменит ли оркестр мелодию?

Женщина приподняла бровь.

– Сегодняшний мир, – пояснил он, – похож на залу, где все улыбаются, но за спиной сжимают кулаки.

– Как образно. Вы о пакте против Коминтерна? Или о… более далеких перспективах?

Зорге сделал паузу, взвешивая слова:

– Перспективах? Думаю, все зависит от угла зрения. Можно ведь просто обсуждать погоду, подразумевая войну.

Партнерша призадумалась. Возникла пауза, и некоторое время пара кружила молча.

– Неужели вы намекаете, что в нашем обществе есть место такому коварству? – неожиданно, с большим запозданием удивилась женщина. Зорге даже понадобилась минутка, чтобы восстановить в уме утерянную нить разговора.

– Нет, конечно. Я лишь восхищаюсь изяществом, с которым люди избегают правды, – дипломатично резюмировал он под заключительные звуки вальса и проводил даму к заждавшемуся супругу.

По утрам Зорге выпивал две чашки кофе. Одну после зарядки и принятия японской ванны, – дома, другую – в посольстве, с Ойгеном Оттом, по традиции, укоренившейся со времен его службы военным атташе. Их дружба завязалась где-то через год, после приезда Рихарда Зорге в Токио в качестве корреспондента газеты «Франкфуртер цайтунг». При этом он имел при себе еще рекомендательные письма от целого ряда влиятельных лиц Берлина, включая генерала Карла Хаусхофера, главного теоретика германской геополитики и редактора журнала «Цайтшрифт фюр геополитик», где в качестве автора публиковал статьи и сам доктор Зорге. Как-то в разговоре Рихард рассказал Отту о своем знакомстве с Хаусхофером, и тот выразил свое восхищение генералом, признавшись, что является безоговорочным почитателем его теории. Совпадение взглядов подтолкнуло к большему доверию, и Отт попросил журналиста Зорге сопроводить его в инспекционной командировке по Маньчжурии. Написанный Зорге отчет о поездке произвел на офицера большое впечатление, но что более важно, получил высокую оценку в Берлине. С течением времени Зорге стал для Отта не только интересным собеседником и незаменимым в немецком посольстве помощником, но и советником по военным, экономическим и прочим геополитическим вопросам по Азии и был принят в доме как близкий друг. Отт стал делиться с ним секретными документами и директивами, поступающими из Берлина. При этом военный атташе знал, что и сам посол Дирксен так же доверял Зорге, и регулярно использовал в своих донесениях его информацию. Между тем Зорге, укрепляя свое официальное положение в высших кругах германского посольства, ни на минуту не забывал о работе своей разведывательной сети, ядро которой составляли два японца, два, считая его самого, немца и один югослав.

Вчера на приеме во время разговора, теперь уже в ранге посла, Отт предложил Зорге позавтракать вместе. «Похоже на то, что предстоит серьезная работа», – подумал он. При этом супруга посла улыбнулась:

– Не опаздывайте, Рихард, вас ожидает… приятный сюрприз.

– Вы необычайно любезны, Хельма, – соответствуя моменту мероприятия, учтиво ответил он.

– Оставь шутки, старина. – Отт дружески похлопал его по плечу. – Нас ждут большие дела, очень большие!

Направляясь в посольство, Зорге решил вначале заглянуть в телеграфное агентство «Домэй Цусин» – монополиста по распространению информации из-за рубежа в Японии. Там собирали новости со всего мира, чтобы потом передавать их в правительственные и военные круги, а также готовить пропаганду для других стран. Подъехав к зданию, Зорге поставил на подножку тяжелый мотоцикл, на котором рассекал по Токио с уверенностью настоящего гонщика, и вошел внутрь. Здесь всегда было полно журналистов. Одни приходили, чтобы обсудить последние новости, другие – подискутировать, а кто-то и просто послушать, о чем говорят коллеги. Кивнув кому-то из знакомых, Зорге приблизился к Бранко Вукеличу, корреспонденту французского агентства Гавас. Тот, застыв у стола с утренними сводками, теребил в руках листок новостей. Когда Зорге оказался рядом, Бранко, не отрываясь от бумаги, едва уловимо шепнул: «Надо встретиться. Срочно».

– Прекрасные новости, но… ничего нового, – достаточно небрежно произнес Зорге, откладывая в сторону пару просмотренных корреспонденций. Взаимоисключающие фразы – «прекрасные новости» и «ничего нового» – были зашифрованным сигналом: «Сегодня вечером. На конспиративной квартире». Для случайного слуха это прозвучало как обыденная усмешка журналиста в сторону жесткой цензуры печати, введенной в Японии в середине 30-х годов. Европейские журналисты в разговорах, бывало, и покрепче выражались по этому поводу.

Немецкое посольство, куда быстро и уверенно гнал свой мотоцикл Зорге, находилось в столичном районе Нага-те. Прибыв к послу, минута в минуту, он даже не посмотрел на часы.

– Рихард! По тебе можно сверять время! – приветливо произнес Отт, пожимая руку другу.

– Спасибо, Ойген, хорошо выглядишь.

– Да, встреча с руководством прошла успешно.

Стол был накрыт на лужайке, сервированный тарелками с булочками, колбасками, сыром. Тут же стояли кофейник и маленький молочник со сливками. Подошел слуга, разлил горячий напиток по чашечкам и удалился. Завтрак прошел в непринужденной беседе о впечатлениях Ойгена от берлинской поездки. Когда с трапезой было покончено, Отт предложил:

– Рихард, пойдем, хочу кое-что показать.

Войдя в здание посольства, они прошли по коридору, и Отт завел Зорге в один из ближайших к своей приемной кабинетов.

– Как тебе?

Большое окно с портьерой, средних размеров дубовый письменный стол с печатной машинкой, стулья, два кресла, шкафы, сейф и полки на стенах. Оглядев интерьер, Зорге лаконично ответил:

– Хорошо.

– Это твой кабинет, Рихард. Я тебя назначил своим советником и пресс-атташе. Приказ мной подписан и будет доведен до всех сотрудников.

Не скрывая приятного удивления, Зорге кивнул:

– Благодарю, господин посол. Для меня это честь.

– Будет тебе, Рихард. Твои ключи от кабинета – на столе. Возьми их, и пойдем ко мне. Хочу показать материалы моих переговоров в Берлине и черновики отчетов. Рейхсканцелярия требует подробный анализ военно-политической ситуации в Японии.

– Конечно.

В кабинете Отт открыл сейф и, достав пухлую кожаную папку, положил перед Зорге.

– Вот. Нужна аналитика. Понимаешь, то, что сегодня Япония смотрит с нами в одном направлении, это одна сторона медали. Но насколько мы можем быть уверены, что в случае необходимости она способна встать с нами плечом к плечу… Особенно если дело коснется боевых действий. Да-да, если дело дойдет до войны.

Зорге закурил и выпустил струйку дыма.

– Не знаю. Дело в том, что, если дойдет до войны, японская военная машина может забуксовать. У страны ведь нет достаточной сырьевой базы, ресурсов для долгой войны, для стабильного производства танков, артиллерии, снарядов. Как быть с металлом, рудой, с порохом, наконец? Сомневаюсь, что экономика сможет выдержать такое бремя. Японцы сильны в блицкриге, но не в затяжной войне.

Отт задумался и хмуро произнес:

– Все это я и сам понимаю, но что ты мне предлагаешь, отправить в Берлин свои умозаключения о том, что японцы ненадежные союзники? Так, что ли?

Зорге пожал плечами.

– Нет. Но я…

– Представляешь, что будет, если такой отчет ляжет на стол фюреру? Это же… это же подрыв отношений. Политическое самоубийство, саботаж, наконец!

Отт закурил и подошел к окну.

– Нет, такой отчет я отправить не могу, даже подкрепленный железобетонными фактами. – Он повернулся к Зорге. – Берлин хочет слышать о готовности Японии сражаться вместе с Германией, видеть в ней мощного союзника, а не слабого партнера. В конце концов, задача дипломатии здесь заключается в укреплении отношений, а не наоборот.

Отт замолчал.

– Фюрер учит, что основная задача дипломатии и в целом внешней политики Германии заключается в том, чтобы подыскать товарищей по оружию.

– Вот именно.

– Тогда нужно написать то, что хочет услышать Берлин.

– Лгать?

– Зачем же? Можно выделить сильные стороны Японии: крепкий воинский дух, преданность императору, сплоченность нации и готовность к самопожертвованию.

– Это все полуправда.

– Ты позволишь? – Зорге открыл папку и стал просматривать листы. Он читал внимательно, быстро и цепко выхватывая суть основных моментов, стал комментировать: – Вот, ты пишешь об успехах программы перевооружения японской армии, впечатляющих темпах роста производства. Я бы здесь добавил, что рост достигается за счет жестких мер экономии и сокращения потребления внутри страны, что может привести к возникновению социальной напряженности в обществе и, как следствие, способствовать дестабилизации политического режима. – Зорге отложил лист и перешел к следующему. – Или вот еще, где говорится о непоколебимой решимости японского народа. Стоит подметить, что решимость подпитывается милитаристской пропагандой и культом императора, а это делает японцев фанатичными и непредсказуемыми и может привести к неоправданным потерям.

Отт понимающе кивнул. Ему понравилось, что Зорге предлагает вложить в отчет скрытые предостережения, основанные не только на понимании текущей военно-политической ситуации, но и на знании этнических особенностей японского общества, а также на глубоком понимании его истории и культурных ценностей.

– И последнее, – Зорге отложил черновик, – возможно следует упомянуть о некоторых разногласиях внутри японского правительства. И тех мерах, которые, по вашему мнению, могли способствовать их устранению.

– Рихард, у меня сегодня три официальные встречи. Времени совершенно не хватает. Ты меня понимаешь?

– Понимаю. К вечеру…

– Завтра утром.

– Хорошо, завтра утром я верну папку с готовым докладом.

Когда Зорге ушел, Отт откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Теперь, когда фюрер назначил его послом Германии в Японии, ключевую роль в достижении успеха играет не только он сам, но и сплоченный коллектив. Сильный руководитель должен сформировать сильную же команду сотрудников. И каждый из них должен пройти дополнительную проверку. В этом ряду фигура Зорге стояла особняком. Во-первых, он не входил в число штатных сотрудников посольства, во всяком случае пока. К тому же за годы совместного сотрудничества в Токио стало ясно, что журналист, даже будучи подшофе, не допускал утечек конфиденциальной информации. Это проверялось неоднократно. Во-вторых, Зорге неординарный журналист и ученый, превосходный эксперт по внутренней и внешней политике Японии, ее вооруженных сил и промышленности. Наконец, он член НСДАП с 1932 года. И в-третьих, Отт в людях разбирался хорошо и никогда не ошибался в них. Он вытянул левую руку вперед и посмотрел на часы. Оставалось еще пять минут, прежде чем в кабинет войдет помощник и сообщит, что группа японских генералов из генштаба ожидает аудиенции. Отт должен будет их прощупать насчет союзнических отношений. Разговор с Зорге пошел ему на пользу. Конечно, сам он тоже обладал богатейшим опытом, прекрасно ориентировался в вопросах международной политики, к тому же фронтовик, разведчик, создавший в свое время широкую агентурную сеть еще под началом самого полковника Николаи – начальника отдела военной разведки кайзеровской армии. Но в рассуждениях Зорге Отт всегда находил нечто большее, чем сухая аналитика.

Допечатав доклад у себя в кабинете, Зорге разложил листы на столе, сфотографировал их и убрал портативный аппарат во внутренний карман пиджака. Текст, который предназначался Берлину, мог быть полезен и Москве. Оглядев комнату, он запер папку с документами в сейфе и, выйдя в коридор, закрыл на ключ дверь кабинета.

На часах было шесть вечера. Зорге погнал мотоцикл к гостинице, где был зарезервирован номер для конспиративных встреч. Вернее, номер числился за коммерсантом из Германии Максом Клаузеном, владельцем светокопировальной мастерской, который также занимался реализацией немецкого оборудования для копирования и предоставлением полиграфических услуг.

Оставив мотоцикл на противоположной стороне дороги, до встречи оставалось еще полчаса, он решил перекусить и вошел в гостиничный ресторан. Выбрав место у окна, сделал заказ и стал наблюдать за улицей. Вечерний Токио жил своей обычной жизнью. На узких улицах гудели клаксонами автомобили, предлагали свои услуги рикши, по тротуарам прогуливались японцы, иностранцы, среди которых всегда было полно агентов наружного наблюдения контрразведки и политической охранки. В их числе находились даже женщины, которые выходили на слежку за руку с детьми, для маскировки. Наряду с этим активно действовала тайная военная полиция с целой армией информаторов, которые закидывали ее таким количеством донесений, что все рассмотреть и систематизировать порой не хватало сил и возможностей. Токио был пропитан шпиономанией, как густым туманом. В этой атмосфере Зорге строго следовал законам конспирации, требовал того же от своих соратников, учил их распознавать шпионов и быстро уходить от них.

Двух агентов «наружки», примостившихся на лавочке у гостиницы, он определил сразу же, едва стрельнул по ним взглядом. Парни в потертых кожаных куртках со скучающим видом глазели по сторонам. Один держал в руках скрученную в трубку газету, помахивая ею, как нераскрытым веером, другой следил за входящими и выходящими из гостиницы людьми. Вскоре молодые люди, как по команде, исчезли с лавочки и объявились в ресторане. Проигнорировав столики, посетителей и шагнувшего к ним официанта, подошли к барной стойке, заказать по рюмке сакэ. Не спеша поглощая пищу, Зорге с интересом разглядывал этих двоих – типичных «топтунов» из политической охранки. Поев, он направился к стойке и, обратившись к бармену, произнес: «Минут через пять пришлите, пожалуйста, бутылочку сакэ в номер 61». – «Хорошо», – кивнул тот. Двое стояли, уткнувшись взглядами в нетронутые рюмки. Расплатившись, он вышел из ресторана в холл и свернул по узкому коридорчику в сторону туалетных комнат. Полчаса назад, когда Зорге только еще вошел в гостиницу, обратил внимание на молодую парочку, попросившую у портье ключи от 61-го номера. Представив, как через пять минут приятно удивятся парень с девушкой, получив в подарок бутылочку сакэ, а заодно лица «топтунов», из-под носа которых удалось ускользнуть без особых хлопот, и, на всякий случай пустив их по ложному следу, он быстренько поднялся по внутренней лестнице в комнату 22, где его ждали Клаузен и Вукелич. Открывший после короткого условного стука дверь Макс как хозяин пригласил гостя к столу, на котором стояла початая бутылка вина, три налитых стаканчика и легкая закуска. Тут же с краю лежали последний номер «Франкфуртер цайтунг», иллюстрированный журнал «Вю» и какая-то еще газета. Вполне нормальная встреча двух журналистов и делового человека из Германии, дружественной Японии страны. Тонкости легализации встреч со своими соратниками Зорге предусмотрел еще в начале формирования резидентуры в Токио. Сам он, являясь корреспондентом влиятельной газеты «Франкфуртер цайтунг», по долгу службы регулярно виделся с коллегами на пресс-конференциях, официальных приемах, обедах. Журналисты из разных изданий, как то Хоцуми Одзаки из газеты «Осака Асахи», Бранко Вукелич – корреспондент югославской газеты «Политика» – и фоторепортер французского иллюстрированного журнала «Вю» и другие, при встречах обсуждали различные политические вопросы, бывали в барах, кафе, ресторанах, посещали картинные галереи, общались с художниками. Среди них был модный портретист, отучившийся в Америке, Етоку Мияги, с которым Зорге «подружился» на одной из его выставок, и коммерсант Макс Клаузен. С ним Рихард Зорге «познакомился» в германском посольстве, предложив помощь в решении его вопросов с местными чиновниками. Но это было только на публике. На самом деле Зорге знал некоторых из них с начала 30-х годов, со времен совместной работы в резидентуре, которую он создал в Китае. Макс Клаузен – первоклассный радист, Хоцуми Одзаки – важнейший источник, поставляющий «горячую» информацию прямиком из правительства Японии, помимо журналистики, будучи также советником премьер-министра принца Фумимаро Коноэ. Етоку Мияги предоставлял ценную информацию от высокопоставленных военных, которые заказывали ему портреты, и переводчик с японского на английский Бранко Вукелич – фотограф и желанный гость в аристократических салонах и на официальных приемах. Его природная обаятельность и умение использовать свой дворянский титул – он представлялся всегда на французский манер, «де Вукелич», – открывали двери в мир высшего общества, со всеми их тайнами и интригами.

– Ну что, надеюсь, у вас сегодня был хороший день? – улыбнулся Зорге друзьям и, сев за столик с закуской и выпивкой, пригубил из стаканчика вино. Клаузен вытащил из внутреннего кармана пиджака записку и протянул в ответ. Это была составленная на английском языке расшифровка радиограммы. Зорге пробежался по ней глазами. Речь шла об участившихся многочисленных вооруженных инцидентах на советско-маньчжурской границе. В Кремле выражали крайнюю обеспокоенность сложившейся ситуацией и требовали сведений о подлинных планах японского правительства и командования.

– Завтра я встречаюсь с Оттом, попробую что-то разузнать. Свяжитесь с Одзаки и Мияги.

Через два дня радист Клаузен передаст в Москву, что японский генштаб не стремится к войне прямо сейчас, но планирует ее в будущем. Активные действия на границе направлены на то, чтобы продемонстрировать Советскому Союзу военную мощь Японии. Еще через несколько недель, когда разыграется вооруженная провокация в районе озера Хасан и японские войска вклинятся вглубь советской территории на четыре километра, из Токио последует сообщение о том, что император Хирохито, когда ему будет доложено о действиях японской армии в районе озера Хасан, выразит удовлетворение, но строго предупредит военных, чтобы они без его согласия не расширяли конфликт. При этом Хирохито не преминет напомнить, что война Японии в Китае тоже началась с инцидента, который генералы обещали быстро и победоносно завершить. Полученные сведения о настроениях в императорском дворце позволят Москве принять верное решение в отношении хасанских событий. Без риска масштабной войны с Японией будет проведена мощная операция, в ходе которой японцев отбросят с захваченных территорий. При этом, согласно приказу из Москвы, части Особой дальневосточной армии не станут продвигаться вглубь Маньчжурии, демонстрируя противнику стремление избежать расширения конфликта.

Так сработает цепочка Одзаки – Мияги – Клаузен, которую привел в действие Зорге, после встречи с Вукеличем и Клаузеном в одной из токийских гостиниц.

После завершения беседы Зорге попрощался с Вукеличем и Клаузеном и покинул гостиницу через центральный вход. Внизу его ждали двое японских «топтунов», чем-то похожие на озабоченных детей, потерявших родителей.

– Вы все еще здесь? – удивился он и, достав несколько купюр, рассовал деньги в их нагрудные карманы. – Вот, возьмите, отдохните немного. Нелегкая у вас работа.

Сохраняя непроницаемые выражения лиц, агенты деньги оставили при себе. Когда Зорге направился к своему мотоциклу, один из них пробормотал:

– Наверное, пьян.

Второй ответил:

– Просто богатый иностранец.

– Ладно. Пойдем.

– Куда?

– «Водить» его не будем?

– До мотоцикла? Он и без нас его найдет. Давай лучше пропустим по стаканчику сакэ. Мы заслужили.

– Только не вздумай отразить это в своем отчете.

На следующий день Зорге прибыл в посольство, где передал Ойгену Отту подготовленный отчет. Тот остался очень доволен.

– Прекрасно, Рихард! Я это все проанализирую, – произнес он, приняв папку с документами, и, подумав добавил: – Вчера у меня состоялся разговор с представителями японского генералитета. Пытался выяснить, что у японцев на уме, их планы относительно нас. Сложилось впечатление, что к масштабному конфликту они пока не готовы. Устраивать провокации на границе, – да, но на большее пока не решатся.

– Или не способны.

– Просто игра мускулами, не более.

– Большое дело начинается с мелочей, – многозначительно улыбнулся Зорге.

Отт призадумался:

– Император Хирохито дал по этому поводу четкий приказ генералам. Премьер-министр Коноэ, со своей стороны, делает все возможное, чтобы Япония смогла избежать большой войны. Похоже, ты прав. Неужели японцы не понимают, насколько им нужна Германия?

– Понимают, но им также понятно и то, что Германия нуждается в сильном союзнике на востоке, чтобы сдерживать Россию. И это Япония.

– Фюрер настаивает, чтобы Япония это осознала. Нужно надавить на Коноэ.

– Давить на Коноэ – задача непростая. Он лавирует между интересами армии и императорским двором, стараясь сохранить лицо и не втянуть страну в большую войну.

– У него есть слабое место, – понизив голос, произнес Отт, – страх перед радикалами в армии. Они жаждут крови, видят в войне с Россией шанс для Японии стать великой державой. Если мы сможем подтолкнуть их к более агрессивным действиям, подбросив дровишек в огонь, Коноэ будет вынужден уступить! – решительно опустил ладонь на папку посол.

Когда разговор завершился и Зорге был уже в дверях, Отт остановил его.

– Рихард, хочу обратиться к тебе с еще одним поручением, просьбой, если хочешь. Завтра предстоит поездка в Манилу и Гонконг с дипломатической почтой.

Зорге переспросил:

– В Манилу и Гонконг? – В голове мгновенно пронеслись мысли о накопившихся материалах с ценнейшей информацией для Москвы о внутреннем устройстве Японии, численности и дислокации группировок армии, производстве новейшего вооружения, строительстве флота, тактико-технических характеристиках новейших самолетов, количестве эскадрилий и размерах военного бюджета. Все это было заключено в сотни роликов с микрофотопленкой, которые теперь стало возможным срочно переправить в Москву, через Манилу и Гонконг. Спасибо германскому послу!

– Да, – добавил Отт, – дипломатический паспорт и вализы получишь в канцелярии.

– Конечно, господин посол, – произнес Зорге, стараясь придать голосу непринужденность. – Это будет отличная возможность немного развеяться.

– Рихард, я не сомневался в твоем ответе.

Зорге вышел из кабинета посла и ощутил, как время начинает сжиматься вокруг него. Нужно срочно съездить в пресс-центр, встретиться с Вукеличем, чтобы тот подготовил отснятый фотоматериал, а со своими отчетами он разберется сам. И, тоже срочно, связаться с резидентами в Маниле и Гонконге – предупредить о своем прибытии.

Утром следующего дня Зорге в качестве курьера германского посольства вылетел в Манилу. После получения необходимых инструкций он поднялся на борт самолета. В кармане у него был дипломатический паспорт, а в руках – тщательно опечатанный дипломатический багаж и его небольшой чемоданчик, доверху набитый секретными материалами для Москвы. Перед самым вылетом, Зорге обратился к одному из офицеров секретной службы с необычной просьбой – поставить дополнительную печать на его личный чемодан. Это походило на авантюру, и офицер, удивленный такой просьбой, поинтересовался содержимым. Зорге, ничуть не смутившись, ответил:

– Нижнее белье и сорочки. Очень не люблю, когда кто-то роется в моих личных вещах, выставляя их напоказ.

Офицер приподнял брови, пожал плечами и, обмазав замок чемодана сургучом, поставил на нем печать с гербовым знаком гитлеровского рейха, совершенно не подозревая, что только что опечатал ящик Пандоры.

Накануне вечером, после того как Зорге, уладив дела с отчетами, упаковал свой командировочный чемодан, он решил завершить еще одно дело. Зорге завел мотоцикл и направился в ресторан «Золото Рейна». Он ехал, чтобы поговорить с Исии. Девушкой, которая работала там официанткой. Месяц прошел, как она исчезла так же неожиданно, как и появилась в его в жизни.

Зорге познакомился с ней в свой сороковой день рождения. Тогда друзья, шумно и радостно праздновавшие его юбилей, выбрали этот немецкий ресторанчик, где хозяином был дородный бюргер с неизменной трубкой в зубах. Зорге вначале казался беззаботным, выпивал с друзьями, смеялся, но на сердце у него лежала тяжесть.

В конце концов, когда захмелевшие гости – несколько чиновников из посольства и журналистская братия – окончательно утонули в очах грациозных японок, облаченных в кокетливые немецкие платья, – эта пикантная придумка была визитной карточкой хозяина ресторана, – и постепенно «рассеялись в ночи», Зорге стало совсем одиноко. Он сидел в углу стола, тихий и безучастный ко всему. И никто этого не замечал. Впрочем, нашлась одна милая девушка-официантка, которая обратила на него внимание. Она принесла бутылочку вина, налила ему и попыталась завести разговор. Зорге сразу и не расслышал, что она ему говорила, а когда обратил на нее внимание, грустно произнес:

– Вы спрашиваете меня, почему я грустен? Потому что мне холодно здесь.

Девушка удивилась.

– У меня нет тут ни одного родного человека, с кем я мог бы согреться душой.

– А ваши друзья? – спросила девушка.

– Они всего лишь друзья. Они могут понять, могут украсить одиночество, выпив со мной, но согреть душу… Вот у вас есть родные люди?

Девушка задумалась и ничего не ответила. Какое-то время между ними повисла тишина.

– С вами приятно молчать. Это редкость, – искренне сказал он, встал и ушел из ресторана.

Зорге остановил мотоцикл у «Золота Рейна» и вошел внутрь. Он постоял немного в зале в надежде увидеть Исии и, не дождавшись, подозвал одну из официанток:

– Мне нужна Исии, попросите ее выйти ко мне. Скажите, что ее спрашивает Зорге.

– Извините, но я не могу. Ее нет на работе, – ответила девушка.

– Она дома?

– Не знаю, нет. Она уехала в свою деревню. У нее что-то случилось, кажется, умер кто-то. Уехала.

– Она не говорила, когда вернется? – на всякий случай напоследок поинтересовался он.

– Мне ничего не говорила. Извините.

Зорге, погруженный в гул моторов самолета, летящего в Манилу, думал о том, что когда вернется в Токио, то обязательно разыщет Исии. Ему вспомнилось, как они встретились в музыкальном магазине на следующее после дня рождения утро. Вернее, то, как об этом вспоминала сама девушка, рассказывая ему.

Придя домой, где жила одна, она весь вечер провела в размышлении о судьбе этого высокого, сильного и странного мужчины. Зорге. И даже ночью, когда легла спать, долго не могла уснуть и думала, как же так, почему такой человек чувствует себя одиноким, неужели у него нет жены или девушки? Ведь сильный мужчина может взять от жизни все, что захочет, не то что слабая девушка, потерявшая родных, одна в большом городе. Она медленно засыпала с его именем на устах.

Проснувшись утром позже обычного, так как сегодня работала с полудня, Исии позавтракала и решила зайти в музыкальный магазин, где продавали грампластинки. Если б кто-нибудь спросил, зачем она туда пошла, ведь у нее дома даже не было проигрывателя, она вряд ли нашлась, что ответить, ну не рассказывать же, что ей просто нравилось рассматривать грампластинки и представлять себе, как они звучат. Но никто об этом до сих пор ее не спрашивал, и девушка с легким сердцем заявилась в магазин и… встретила там того самого мужчину, из-за которого не могла так долго уснуть минувшей ночью, – Зорге! Каково же было удивление, когда он тоже узнал ее! Подошел, но уже без печати печали на лице и извинился за вчерашний вечер. Она ответила, что ему незачем извиняться перед ней. Ведь это хозяин вчера велел ей развлечь гостя, чтобы он ушел из ресторана довольный всем. Девушка улыбнулась и, смутившись, продолжила: «Когда я спросила хозяина про вас, он ответил, что вы – Зорге, очень важный господин. Он так и сказал». Зорге лишь слегка улыбнулся, тронутый ее непосредственностью, и спросил: «Вы любите музыку? Скажите, какую пластинку вы хотели бы купить?» Она назвала: «Шаляпин», и тут же поправилась, что это ни к чему, потому что у нее все равно нет дома проигрывателя. Зорге ответил: «Ничего, зато у меня он есть. Будем в моем доме слушать». Она кивнула, улыбнулась, и они расстались. Этим же вечером Зорге заехал на мотоцикле за Исии на работу и увез к себе, слушать Шаляпина. С того дня он предложил ей жить вместе. Она согласилась, потому что… всем сердцем полюбила его, – широкоплечего и статного, заботливого и нежного, большого и доброго Зорге. Исии знала – и он любит ее, потому что рядом с ним согревалась душой.

Самолет пошел на посадку. Еще в воздухе, предавшись воспоминаниям, Зорге ни на минуту не забывал о работе, которую ему предстояло выполнить на земле. Он посмотрел в иллюминатор. Лабиринты узких улочек, купола церквей над мощеными площадями, муравейники людей у торговых лотков – все открылось его глазам и стало увеличиваться, прежде чем снижающийся самолет коснулся посадочной полосы аэродрома. Даже не глотнув влажного тропического воздуха Манилы, можно было представить себе нещадный зной, царящий вокруг. Наступая на густую черную тень, отброшенную от белоснежных зданий палящим солнцем, Зорге направился к гостинице, держа в голове закодированные пароли и отзывы, которые накануне прилета придумал для встреч с резидентами. В Манилу и Гонконг их передал по рации Клаузен, он же, по завершении сеанса, назвал Зорге наименования гостиниц и номера, которые там зарезервированы для него.

Войдя в свой номер, он осмотрел его, а потом убрал чемодан в шкаф. Телефонный звонок раздался пронзительно, но немного позже ожидаемого времени. Зорге ответил мужскому голосу и, обменявшись кодовыми словами, через десять минут открыл дверь советскому курьеру. Когда молодой сухощавый мужчина прошел в номер, Зорге достал из шкафа чемодан, отодрал с него сургуч с оттиском символики гитлеровского рейха и помог курьеру взамен поставить советскую гербовую печать, гарантирующую дипломатическую неприкосновенность багажа. На том они попрощались.

В Гонконге дождило. Но это был теплый, липкий дождь, похожий на испарину, выступившую на усталом теле города. Потоки людей из Шанхая, Тяньцзиня и Харбина, бегущие от японской агрессии, захлестнули гудевший как улей Гонконг, усугубив и без того острую проблему безработицы и перенаселения. Экономическая нестабильность и социальные язвы разъедали город изнутри, накаляя взрывоопасную политическую обстановку. Общая напряженность, казалось, витала в воздухе. Прибыв в Гонконг, Зорге не задавался целью до деталей разглядеть все проблемы, но картина в целом была ему ясна. Прямиком с аэродрома он поехал в немецкое консульство, сдал дипломатический багаж и отправился в гостиницу. Расположившись в номере, посмотрел на часы и вскоре спустился в бар, пропустить стаканчик после честно выполненной работы. Пригубив виски, достал из кармана сигареты, прикурил, а пачку оставил на стойке. В это время к нему подошел полноватый мужчина лет сорока и, извинившись, спросил:

– Позволите прикурить, моя зажигалка вышла из строя.

– Прошу, – повернулся к собеседнику Зорге, – самая надежная зажигалка – немецкая.

Мужчина прикурил и по ошибке сунул ее в карман своего пиджака. Потом, спохватившись, вернул.

– Простите.

– Не стоит беспокоиться, – ответил Зорге. – Я остановился в номере 27. Если будет угодно, мы можем подняться ко мне, там в дорожной сумке имеется еще одна, идентичная этой. Могу преподнести ее в качестве презента.

– Удобно ли?..

– Вполне.

– Вы очень любезны, но позвольте заглянуть к вам несколько позже, хотелось бы освежиться после дороги.

– Ваше право.

Это был второй советский курьер, с которым была назначена встреча. Он должен был передать Зорге портативный фотоаппарат и крупную сумму денег. Паролем являлось «Позволите прикурить, моя зажигалка вышла из строя». Отзыв: «Самая надежная зажигалка – немецкая».

Поднявшись к себе, Зорге вытащил из кармана зажигалку, которую вернул ему курьер, и внимательно рассмотрел ее. Размером со спичечный коробок – это был портативный фотоаппарат. Москва выполнила просьбу Зорге, когда он сообщил о необходимости еще одного «устройства». Он требовался Одзаки, который так же, как Зорге в германском посольстве, выполнял огромный массив по микросъемкам секретных правительственных документов и материалов, когда пропускал их через свои руки, являясь советником премьер-министра Коноэ, помимо того, что был еще и корреспондентом газеты «Осака Асахи».

Вскоре в дверь номера постучал курьер. Очутившись внутри, он вытащил из карманов перетянутые пачки американских долларов и передал Зорге. Теперь, когда все дела были улажены, оставалось последнее – прежде чем отправиться в обратный путь, внести деньги на свой корреспондентский счет для дальнейшего использования их в агентурной деятельности.

Обратный путь всегда кажется короче. Возвращаясь в Токио, не успел Зорге дописать дорожные заметки о социально-политической и экономической зыбкости Манилы и Гонконга, которые собирался использовать в газетных статьях, как самолет приземлился в Токио. Прибыв в посольство, он сдал дипломатический паспорт, документы и дипбагаж и собрался зайти к Отту с отчетом о проделанной работе, но ему сообщили, что посол находится в Берлине и доложить о прибытии необходимо заместителю посла майору Шоллу. Исполнив протокольные формальности, Зорге зашел в свой кабинет, сел за стол, закурил, пуская кольца дыма, и задумался.

Отт вылетел в Берлин с двояким чувством. Он понимал, что его вызов связан с главным вопросом: каковы подлинные намерения Японии относительно вступления в войну с Советским Союзом? Вопрос краеугольный, и даже самые неопровержимые доводы по поводу того, что японские оккупационные войска в Китае измотаны и не готовы к новой войне, что для приведения вооруженных сил в боевую готовность потребуется не менее двух лет и колоссальные ресурсы рассыпались в пыль, – вызывали глухое раздражение в Берлине. Подобные пессимистичные отчеты предшественника, посла Дирксена, закончились тем, что фюрер изгнал его из Японии, отправив послом в Англию. Дилемму, кем его заменить, разрешил тогда фон Риббентроп, указав на перспективного военного атташе посольства в Японии полковника Ойгена Отта. Полковник прекрасно справился с поставленной задачей по налаживанию контактов с японским генеральным штабом и военной разведкой, завел полезные знакомства и наладил деловые отношения с высшим и старшим командным составом. Отт понимал, чего хочет Берлин, и не сомневался, что услышит от Риббентропа: фюрер возлагает большие надежды на дипломатию, видя в ней ключевой инструмент для достижения главной цели – убедить Японию начать войну против Советского Союза. Подробный анализ и конкретные предложения по достижению поставленной задачи, с легкой руки Зорге, находились в посольской папке и сложились в голове Отта для устного доклада. Все это не могло не прозвучать в кабинете Риббентропа, но рейхсминистр начал с другого, повел речь об экономическом сотрудничестве Германии с Японией и спросил Отта:

– Как вы оцениваете перспективы данного экономического сотрудничества?

– С экономической точки зрения это больше выгодно Японии. Но если удастся посадить ее на короткий экономический поводок, Германия сможет значительно усилить свой военно-политический контроль над Японией, – ответил Отт. И, немного подумав, добавил: – С учетом того как японцы принимают решения, не торопясь сделать шаг на встречу, думаю, можно и подождать, когда они подтвердят свою готовность к экономическому сотрудничеству на деле.

– Ждут слабые. Нужно их подтолкнуть к этому. Дипломатическим путем, – уточнил Риббентроп.

И задал еще один вопрос:

– Известно ли вам о намерении японских властей изгнать все иностранные государства из Китая, в том числе и Германию, а также о стремлении японских монополий взять под свой контроль все промышленные отрасли?

– Я немедленно по приезде свяжусь по своим каналам с дипломатическими представителями, находящимися в Китае, выясню и доложу.

Отт с докладом в кабинете рейхсминистра пробыл тридцать пять с небольшим минут.

– Мы надеемся на вас, господин посол, на ваши знания, умение вести дела и преданность общему делу и фюреру, – завершил разговор фон Риббентроп. Было видно, что он удовлетворен встречей.

Отт кивнул, вскинул руку в нацистском приветствии, повернулся кругом и покинул обставленный старинной мебелью, обвешанный картинами в тяжелых рамах и гобеленами до потолка высокий кабинет рейхсминистра.

Отт был уверен в себе и готов выполнить любой приказ высшего начальства точно и в срок. По прибытии в Токио он оперативно организует проверку сведений и подтвердит рейхсминистру информацию о злонамеренных помыслах японцев. Фон Риббентроп предъявит японскому послу в Берлине претензии и прервет переговоры по заключению военного союза между Германией и Японией.

Но это будет еще впереди. Пока же, спускаясь по ступеням Министерства иностранных дел на Вильгельмштрассе, Отт поглубже вдохнул берлинского воздуха, и ему вспомнился прием в рейхсканцелярии, в кабинете фюрера. Тогда новый, с иголочки, посол представился вождю, и тот лично прикрепил к его генеральскому мундиру нацистский партийный значок и пожал руку как своему верному солдату на передовой дипломатического фронта. Отт был благодарен судьбе. Он не знал всего закулисья своего возвышения и всецело полагал, что стремительный карьерный рост связан с его ревностным отношением к служебному долгу и способностями, которыми безусловно обладал. И еще, как он слышал краем уха, если к этому и приложили руку главнокомандующий немецкой армией Браухич и начальник штаба верховного главнокомандования Кейтель, то это объяснялось только тем, что армейскому руководству требовался высококвалифицированный и верный человек, владеющий ситуацией в Юго-Восточной Азии, каковым им виделся генерал Отт. Это также не умаляло его, Отта, достоинств, и не только в собственных глазах. Судьба благоволила Отту еще в начале карьеры, спасая от многих жизненных перипетий в лице генерала фон Шлейхера. Отт, являясь его адъютантом и доверенным лицом, после того как шеф стал на короткое время канцлером Германии в 1932 году, по его же поручению уехал в Веймар, на встречу с Гитлером, чтобы уговорить последнего занять пост вице-канцлера в новом кабинете. И получил решительный отказ. Это был удар. Через пару месяцев, когда Шлейхер был смещен и на место канцлера Германии вознесся Гитлер, Шлейхер не оставил верного ему офицера на съедение волкам и напоследок поспособствовал тому, что грамотный и волевой офицер был направлен военным стажером в германское представительство в Японии. Тут уже сам Отт развернул кипучую деятельность, щедро осыпая Берлин ценными отчетами, что было замечено, и его повысили в должности. Став вскоре военным атташе, Отт стремился обзавестись полезными связями, протягивая руку талантливым и способным людям. Вскоре судьба преподнесла новый подарок, когда по совету супруги Хельмы он обратил внимание на бойкого и эрудированного журналиста Зорге, имевшего кроме всех своих плюсов репутацию преданного делу нациста и глубокого аналитика. Отчеты Отта в Берлин окрасились не только знаниями по военным вопросам, но и аналитикой политико-экономической ситуации в Юго-Восточной Азии. На Отта обратили внимание как армейская верхушка рейха, так и серьезные люди среди однопартийцев фюрера. Более того, его включили в число кандидатов на замещение должности Чрезвычайного и Полномочного посла на случай возникновения вакансии.

Судя по тому, что Риббентроп остался доволен его докладом, можно считать, что командировка удалась. С чувством выполненного долга Отт решил позвонить жене. В переговорном пункте министерства он попросил соединить его с германским представительством в Японии и назвал работнице коммутатора номер домашнего телефона. Когда связь была установлена, его пригласили в переговорную кабину.

– Хельма! – только и успел воскликнуть он, как услышал:

– Ойген! Дорогой! Ты? – Он собрался было ответить, но вновь не успел ничего сказать, Хельма разразилась радостной тирадой: – Как твои дела? Как Берлин? Как ты себя чувствуешь?

– У меня все в порядке, Хельма, как всегда. Все хорошо. Осталось уладить несколько незначительных формальностей, и с делами будет покончено.

– Как там Берлин? – переспросила она.

– Берлин?.. Берлин бурлит, полон энергии и хорошеет. Как наши дети?

– О, они в порядке. Подвик бегает во дворе, Урсула рисует. Оба спрашивают, когда приедет папа. Ты ведь присмотрел им подарки? Они надеются.

– Конечно. Для Подвика нашел великолепный набор оловянных солдатиков, о котором он мечтал. А Урсуле – коробки акварельных и масляных красок. Только не говори им пока об этом.

– Нет, конечно. Они будут так счастливы!

– Я и тебе тоже кое-чего присмотрел.

– Что же это?

– То, что тебе не может не понравиться.

– Какой же ты заботливый, Ойген!

– Ты даже не представляешь, мой ангел, как мне здесь не хватает вас.

– А как я хотела бы сейчас оказаться рядом с тобой в Берлине, дорогой.

– Не грусти, мое сердце, мы еще приедем сюда с тобой и с нашими детьми.

– Ах, жду не дождусь.

– И не сомневайся. Хельма, что-то я еще хотел спросить?.. Да, как там, Рихард вернулся из поездки?

– Вернулся, вернулся и уже побывал у нас.

– Надеюсь, в хорошем настроении?

– Настроение у него было отличное. Немного повозился во дворе с детьми, потом сел на свой ужасный мотоцикл и уехал.

– Он такой.

– Да.

– Что ж, моя радость, дела зовут! Обнимаю и целую тебя и детей! Не скучайте без меня! Надеюсь, уже завтра увидимся.

– Я буду ждать, дорогой. Береги себя.

– Обязательно. До скорой встречи, моя любовь.

После разговора с супругой Отт в хорошем настроении направился в рейхсканцелярию, где должен был сдать секретную документацию. Сидя на заднем сиденье автомобиля из гаража министерства иностранных дел, он предался размышлениям о своей встрече с Риббентропом. Необходимо будет завтра вызвать Зорге, обсудить итоги берлинской командировки, сделать необходимые выводы и начать действовать. И еще надо дать распоряжения Шоллю и переговорить с полковником Мейзингером. Когда он подумал о Мейзингере, у него испортилось настроение и скисло во рту. Вспомнилась очередная гадость, которую тот замутил. Чрезвычайно неприятный, опасный тип и изощренный пакостник. Это надо же было додуматься и разнести подлую сплетню, подобно уличной торговке, о том, что Хельма флиртует с Рихардом, мол, они давнишние любовники и за спиной дурачат Отта. И это исходит от офицера службы безопасности, присланного в представительство из Берлина! О сплетне ему доложил специальный агент, получивший в свое время от Отта конфиденциальное поручение внимательно прислушиваться ко всем разговорам, которые ведут между собой сотрудники посольства, собирать все слухи и сплетни, которые кто-либо распускает о других. И все это докладывать ему, послу Отту. Он должен знать не только обо всем, что здесь происходит, но и то, о чем и о ком кто говорит. Зорге и Хельма давно друг друга знали и действительно были друзьями. Это очевидно. Когда Отт прибыл в германское представительство еще стажером, в звании подполковника, а Зорге начинал свою журналистскую деятельность в Японии как корреспондент «Франкфуртер цайтунг», они несколько раз встречались в немецком клубе, и за разговорами завязались приятельские отношения. Позже, когда Зорге стал вхож в их дом, как человек умный, хороший знаток японской культуры, специалист по Юго-Восточной Азии, он оказался еще очень обаятельным мужчиной и приятным собеседником. Даже дети к нему привязались и называли дядей Рихардом. Более того, в одном из разговоров выяснилось, что молодой Зорге после тяжелого ранения в Первую мировую войну лечился в том же госпитале, в котором сестрой милосердия работала Хельма. А еще Ойген и Рихард в 1915 году оба воевали на Восточном фронте. Только Отт – в пехотном полку, а Зорге – в составе полевой артиллерии. Какие еще нужны аргументы, чтобы отвергнуть порочащие истину, грязные сплетни о неверности. Да и сам Отт, он же не слепой, чтобы ни разу не заметить даже повода, чтобы подумать дурного о них. После того как ему сообщили о сплетне, распускаемой Мейзингером, Отт за ужином рассказал об этом Хельме. Та восприняла это безразлично и спокойно произнесла: «Разве для тебя секрет, что Мейзингер грязная и лживая свинья? От него можно ожидать и не такой подлости». Это было справедливо сказано. Касательно Мейзингера, даже и не будь он мастером грязных интриг, все равно бы оставался для Отта человеком с дурной репутацией, как и все, кто служил в гестапо, к которому он испытывал, ну даже если не внутренний страх, то чувство глубокой брезгливости, которое, впрочем, умел скрывать.

– Я-то это знаю, – ответил Отт жене, – но вот Зорге… иметь такого человека в друзьях – все равно что носить золотой слиток в кармане. Не всегда удобно, но жизненно необходимо. Дружеские отношения с ним стоят состояния.

Хельма тогда согласно кивнула.

«Конечно, – подумал Отт вдогонку пролетевшему, как ветер за окном, воспоминанию, – женщины – существа слабые, мужчины, если не страдают старческими болезнями, похотливы. Есть такое в человеческой природе. Но ведь это не обязательно относится к Хельме. За столько лет я бы, конечно, заметил». Отт бросил взгляд из окна автомобиля, оказавшись на Унтер-ден-Линденштрассе и представил себя с Хельмой и детьми, прогуливающимися здесь, и у него отлегло от сердца. Он попросил шофера остановить машину у магазина на углу и купить две большие коробки конфет для своей супруги.

Поработав с часок в кабинете, Зорге набросал основные тезисы для большой статьи во «Франкфуртер цайтунг», поработал с дорожными заметками, большая часть которых предназначалась для передачи в Москву, посмотрел на часы и встал. Газетный материал сунул в папку, блокнот с дорожными заметками убрал во внутренний карман пиджака и вышел из кабинета, заперев дверь.

На улице он поймал такси и поехал домой. Осмотрев комнаты и рабочий стол с бумагами, убедился, что никто не наведывался к нему без приглашения, чем частенько грешила японская полиция, питавшая слабость к обыскам квартир европейцев в отсутствие хозяев. Первым делом Зорге решил смыть дорожную усталость после командировки и направился в ванную комнату. Освежившись, почувствовал себя отдохнувшим и решил навестить семью Оттов, а затем поужинать в ресторанчике «Золото Рейна». Зорге засунул в карман пиджака два бумажных пакета. В одном из них находились небольшая фарфоровая китайская кукла с красивыми румяными щечками и деревянная хлопушка, раскрашенная яркими драконами, – для детей посла, и в другом китайская статуэтка, изображающая застывшую в порыве перед взлетом птицу, – для Хельмы.

Разделив восторги с семейством по случаю полученных подарков, он немного еще побыл в гостях, рассказал пару занимательных историй об экзотических китайских нравах и традициях и вскоре, попрощавшись с детьми и их матерью, направил свой мотоцикл в сторону «Золота Рейна».

В ресторане недостатка в посетителях, как всегда, не было. Зорге вошел в зал и не успел осмотреться, как его окликнули:

– Рихард, дружище, иди к нам!

Зорге оглянулся на голос, это был полковник Мейзингер. Он приветственно поднял руку, словно удостоверяясь, что Зорге понял, кто именно его звал.

– Рад тебя видеть, Рихард! Ты уже вернулся, дружище? Присоединяйся к нашей компании!

Зорге махнул в ответ и направился в его сторону.

За столом с Мейзингером сидела платиновая блондинка лет тридцати, с чертами истинной арийки и колючим взглядом серых глаз. Опустошенная на четверть бутылка дорогого французского коньяка свидетельствовала о том, что присоединиться придется к компании, где уже созрела теплая дружественная обстановка. Мейзингер отодвинул стул гостю.

– С удовольствием присоединюсь, – произнес Зорге, кивком поприветствовав даму, перед тем как сесть.

– Урсула, позвольте вам представить моего друга Рихарда Зорге… э-э, черт! – разразился Мейзингер: – О чем это я? Вы же оба из «Франкфуртер цайтунг». Коллеги!

– Дорогой Йозеф, мы знакомы с Рихардом, только заочно. Я работаю в газете лишь год, – произнесла дама, – и знаю его по прекрасным публикациям. Он такая знаменитость! В Берлине его цитируют. Я же приехала как стажер, набраться опыта. – При этом она скосила на Зорге взгляд и добавила: – Очень рада личному знакомству.

Зорге сразу понял, что эта штучка непроста, как пытается казаться, и решил подыграть ей:

– Весьма польщен вашим вниманием. Вы же – Урсула Беккер! Я не ошибаюсь?

– Разве вам присуще – ошибаться? Не поверю.

– Не ошибаются лишь боги.

– И фюрер! – с довольным видом прибавил к сказанному Мейзингер.

Урсула не удержалась от восклицания:

– Браво, Йозеф! За это стоит выпить!

Мейзингер разлил по фужерам коньяк. Когда все выпили, Зорге повернулся к Урсуле:

– Мне кажется, дорогая Урсула, вы скромничаете. У вас отличные публикации в газете. А ваша колонка с колкими обзорами советской прессы не может не вызывать восхищения.

– О, вы слишком добры. Неужели вы меня читаете? Я приятно удивлена.

– Если вам угодно. Но мне действительно нравится ваш стиль.

Урсула улыбнулась.

– Как вам Токио? – решив покончить с комплементарностями, поинтересовался у нее Зорге.

– Город интересный, – ответила Урсула, – но, мне кажется, бросается в глаза избыточное подражание Западу.

Зорге не возражал, лишь уточнил:

– Япония развивается, стремится к модернизации. Это неизбежно ведет к заимствованию.

– Именно! – вставил реплику Мейзингер, вновь потянувшись к бутылке и, пока непринужденная беседа не успела обрести более серьезные контуры, плеснул в фужеры коньяка. – Господа, хватит о серьезном, предлагаю выпить и расслабиться!

Поддержав предложение, Зорге сделал маленький глоток. Но Урсула то ли не поняла, то ли не услышала пожелания Мейзингера, а может, решила заявить о себе как серьезный журналист и задала военно-политический вопрос:

– Рихард, а что вы думаете как опытный журналист о перспективе японо-китайской войны?

– Война приняла затяжной характер, обе стороны не готовы уступить, но и не способны победить, – лаконично и просто ответил он.

– Это на руку Германии, – заявил Мейзингер, после доброго глотка из фужера, очевидно, забыв о своем призыве. – Пока ее оккупационные войска находятся в Китае, она не способна в полной мере реализовать свои амбиции в других регионах.

– Боюсь, вы ошибаетесь, дружище, – возразил Зорге. – Фюрер настаивает на том, чтобы Япония ослабила присутствие в Китае и активизировала военные действия на границе с Советским Союзом. Фюрер прилагает все усилия к тому, чтобы убедить в этом японцев. Он понимает, что Япония является важным игроком в Азии.

– Но Япония выжидает. Она не спешит, – добавила Урсула, – японцы очень прагматичны. Вы это хотите сказать?

– В политике спешка – плохой советчик.

– И что же, по-вашему, может склонить чашу весов в пользу Германии? – спросил Мейзингер, уже с интересом наблюдая за Зорге.

– Гарантии того, что союз с Германией принесет Японии реальную выгоду. Экономические преференции, территориальные приобретения и политическое влияние. Япония не станет рисковать ради пустых обещаний.

– Фюрер готов предложить японцам многое. Он понимает, что союз Японии с Германией – это союз победителей, – прибавив значительности в голосе, заключила Урсула. – Я правильно понимаю вас, господин Зорге?

– Вы оба правы, – потянувшись к бутылке, оживился Мейзингер. – Но хватит о политике. Давайте выпьем за фюрера, за настоящие и будущие победы! – Он поднял фужер и подождал, когда Урсула и Зорге последуют его примеру.

Время было уже далеко за полночь, когда Мейзингер, хорошенько набравшись, бросил затуманенный взгляд на часы и решил, что ему уже пора. Дело в том, что завтра, а вернее, уже сегодня, из Берлина вернется посол Отт, и наверняка его превосходительство вызовет его, Мейзингера, к себе, чтобы поделиться итогами командировки и разговора с Риббентропом. Надо быть в форме. Встав из-за стола, он предложил Урсуле подвезти ее на своей машине.

– Йозеф, вы считаете, что в состоянии вести машину? – с трудом скрывая ехидство, пошутила Урсула.

– Считаю ли я? Осмелюсь признаться, я вообще плохо считаю. Особенно количество опрокинутых рюмок! – громко рассмеялся он и, довольный ответным выстрелом в виде шутки, примиренчески добавил: – Дорогая Урсула, не стоит беспокоиться, я вызвал из гаража совершенно трезвого водителя. Так что машина у меня с шофером. Прошу.

Когда Урсула с Мейзингером погрузились в салон автомобиля, Зорге помахал им рукой и направился к своему мотоциклу. «Странно, – подумала Урсула, провожая его взглядом, – говорят, что Зорге имеет репутацию сердцееда и любителя выпить. Что-то я этого не заметила. Коньяк в его фужере как был, так и плескался, практически не тронутый, и вел он себя за столом не в пример Мейзингеру, который так и норовил положить свою лапу на мою руку».

Вырулив со двора ресторана, Зорге направился домой. Мотор ровно урчал. «Урсула Беккер. Скорее всего, она имеет отношение к гестапо. У тайной полиции везде есть внедренные агенты как в либеральных, так и нацистских газетах. Удивляться нечему. Просто следует иметь это в виду», – рассуждал Зорге. Потом его мысли переключились на другое, вечером, собираясь в ресторан, он думал поговорить с той официанткой, которую расспрашивал перед командировкой об Исии.

Но ничего не получилось. Ее просто не оказалось среди других официанток в зале. Может, была не ее смена. Ему снова ничего не удалось узнать, попав под колючие взгляды Урсулы и навязчивую «опеку» пьяного Мейзингера с его бесконечными тостами. Далеко за спиной остался ресторан. Зорге ехал мимо американского посольства, подгазовывая на подъеме, когда неожиданно из-за поворота выскочила легковая машина и, ослепляя фарами, понеслась прямо на него… Зорге был вынужден резко затормозить и заложить мотоцикл на бок, чтобы уйти от столкновения, но он даже не успел ничего понять, когда тяжелый «Цундап» ударился колесом в один из врытых вдоль дороги камней ограждения…

Глухой удар и страшный грохот, раздавшийся метрах в десяти от главных ворот посольства, выгнал из сторожевой будки американского полицейского. Увидев завалившийся на бок разбитый тяжелый мотоцикл и метрах в семи от него, у стены посольства, распростертого в луже крови человека, он немедленно вызвал по телефону начальника караула. Тот поднял по тревоге наряд, приказав оцепить место происшествия, и вызвал медиков. Вскоре подоспевшая к месту аварии санитарная машина увезла пострадавшего в госпиталь.

Звонок телефона поднял с постели Макса в третьем часу ночи. Постояв несколько секунд в растерянности с трубкой в руках, он повернулся к жене, которая также проснулась и вопросительно смотрела на него, дрогнувшим голосом сообщил:

– Звонили из госпиталя Святого Луки. Зорге разбился на мотоцикле! Сейчас находится у них, в тяжелом состоянии, я еду туда.

За рулем автомобиля Макс старался, как мог быстрее добраться до госпиталя. Зорге находился все еще в приемном покое и был в сознании. Вокруг него суетился медицинский персонал. Дежурный доктор, увидев вошедшего после того, как тот представился, сообщил, что это он вызвал его по просьбе пострадавшего. Макс попросил доктора разрешить ему подойти к Зорге. Доктор разрешил, но предупредил, чтоб ненадолго. Увидев склонившегося над собой друга, Зорге попытался ему что-то сказать, но лишь тихо простонал. Макс повернулся к доктору с просьбой:

– Я вас очень прошу, если возможно, оставьте нас на минутку наедине. Пожалуйста. Это очень известный немецкий журналист. У него имеется важное сообщение. У меня для него тоже. Это очень важно.

Доктор, даже не пытаясь выслушать сути сказанного, категорически воспротивился:

– Исключено. Вы видите его состояние!

– Поверьте мне, это очень важно для него. Вы же сами меня вызвали. Всего минутка времени.

Удивленный такой настойчивостью, доктор и в сей раз был вынужден пойти на уступку:

– Только если быстро. Не злоупотребляйте моей добротой.

Когда медики отошли, Макс вновь наклонился к Зорге. Казалось, что его лицо превратилось в кровавое месиво. Он пытался что-то сказать, но это не получалось. Макс понял, что у Зорге ко всему, кажется, еще сломана челюсть. Уж неизвестно, каким же неимоверным усилием Зорге удалось все же шепнуть: «Блокнот… деньги…» – и каким чудом Макс смог понять, что делать: стараясь действовать аккуратно, он просунул руку во внутренний карман пиджака Зорге и вытащил оттуда его рабочий блокнот и несколько сот американских долларов. Все это убрав в карман своего плаща, он посмотрел на друга вновь и вскрикнул в испуге:

– Доктор, скорее сюда! Он, кажется, потерял сознание!

Когда врачи оказались рядом, будто и не отлучались никуда, доктор обратился к Максу:

– Прошу вас уйти, вы уже мешаете работать, – и, подумав, добавил, – надеюсь, вам удалось сообщить другу то, чего он так ждал от вас услышать.

Макс молча кивнул и направился к выходу. Но доктор неожиданно спросил вдогонку:

– Скажите, господин Клаузен, а почему пострадавший вызвал именно вас?

Вопрос прозвучал как выстрел в спину. Макс к этому был не готов, но усилием воли заставил себя обернуться и начать с первого, что пришло в голову:

– Господин Зорге – журналист влиятельной берлинской газеты, обладая связями в деловых кругах и будучи большим патриотом своей страны, помогал в налаживании дружественных торгово-экономических связей между Японией и Германией. Моя фирма, оборудованная немецкими станками, занимается производством графических материалов, в том числе для военно-морского флота Японии. Я ожидал сообщения по щепетильному вопросу о дополнительной поставке оборудования из Берлина, для расширения производства. Господин Зорге обещал мне содействие в решении вопроса. Он знал, как меня это волнует. Когда мне позвонили из госпиталя и сообщили, что он попал в аварию и просил передать, чтобы я приехал, то подумал, что нужна моя помощь. Приехав же, увидел, что помощь уже оказывается, и тогда решил спросить наугад: удалось ли договориться по поставке, он произнес слово «да». Представляете, какой это человек!

– Извините, – произнес доктор, упуская смысловую нить в словах Макса, – я ведь спросил не из досужего любопытства. Когда сюда придет японская полиция, они могут задать вопрос о посетителях господина Зорге и о чем они говорили. Я просто должен знать, что им сказать.

– Понимаю. Так и скажите, – ответил Макс и вышел наконец из приемной палаты. Внизу, у центрального входа, едва не столкнувшись с агентами политической охранки, он выдохнул – вот они и явились. Сейчас начнут строчить протоколы, осматривать и описывать каждую мелочь в личных вещах пострадавшего, тем более что это европеец. Это он испытал на себе, когда два года назад попал в автомобильную аварию. Ему даже думать не хотелось, что могло произойти, если б полицейские обнаружили сотни долларов и блокнот с агентурными записями в кармане Зорге или не успей сам Макс вовремя покинуть госпиталь. С какой стати он первым оказался у постели Зорге, а не представитель посольства или кто-то из журналистов? Все это могло обернуться массой вопросов с непредсказуемыми для обоих последствиями. Надвинув на брови шляпу, Макс быстро миновал двор, скользнул за руль и погнал машину к дому Зорге. Он располагался в тихом переулке, вдали от шумных магистралей. Макс мягко затормозил, заглушил мотор и вышел из машины.

Конечно, он очень рисковал. Застань его внутри японская полиция либо сотрудники германского посольства, и в том и в другом случае – как объяснить свое присутствие в чужом жилище? Не рассказывать же сказки, что они друзья, что у него есть ключ от входной двери. Но и не приехать сюда он тоже не мог. Полицейские или сотрудники представительства, явись они раньше его, могли б обнаружить компромат. Конечно, Зорге всегда соблюдал осторожность и не держал дома ничего подозрительного, но все случается однажды. Любая оплошность могла поставить под удар резидентуру.

К счастью, Макс ничего такого не нашел в комнате Зорге. Более того, он на всякий случай обошел весь дом и минут за десять до приезда чиновников германской службы новостей, чтобы осмотреть и опечатать собственность Зорге, захватил его фотоаппарат, несколько личных дневников и успел уехать незамеченным.

Послу Отту о происшествии с Зорге сообщили сразу же по приезде из Берлина. Отдав распоряжения сотрудникам, после небольшого совещания, он вскоре вызвал машину и поехал вместе с супругой в госпиталь Святого Луки. Когда высокопоставленную чету проводили к лечащему врачу, тот, сославшись на тяжесть состояния пациента, объяснил, что больному необходим абсолютный покой. Отт задал доктору еще несколько вопросов и попросил держать его в курсе дел, добавив:

– Если понадобится помощь, можете обращаться прямо в посольство. И сообщите нам, пожалуйста, когда его можно будет навестить.

– Непременно, – пообещал доктор.

У жены посла Хельмы при этом увлажнились глаза.

Она узнала о тяжелой аварии, в которую попал известный немецкий журналист Рихард Зорге, из газеты, на следующий день после несчастного случая. Еще хуже, чем это сообщение, была помещенная над информацией фотография с места происшествия. Ей стало плохо, но она справилась с собой, потому что женская слабость невообразимым образом уступила место инстинктивному желанию – спасти любимого человека!

«Зорге в госпитале Святого Луки! – пронеслось в сознании. – Я спасу его! Или… умру вместе с ним!»

В приемнике госпиталя дежурный врач сказал ей, что посещения господина Зорге запрещены.

– Не волнуйтесь, им занимаются очень опытные доктора. Попробуйте подойти через неделю. Если лечащий врач сочтет возможным, вам удастся его навестить.

Ждать неделю оказалось слишком невыносимой мукой. Она пришла на третий день. В приемнике дежурил другой доктор. Она попросила его передать лечащему врачу господина Зорге, что с ним хотят поговорить по очень важному вопросу. Дежурный потянулся к телефонной трубке и в следующую минутку спросил:

– Как вас представить? Вы кто ему?

– Друг. Скажите, что друг. Это очень важно. – Она пришла с твердым намерением уговорить доктора, разрешить ей ухаживать за Зорге. Неизвестно, какие слова она нашла, какие чувства вложила в них, с какой интонацией произносила, но доктор, подумав, согласился, предложив побыть рядом с больным в качестве ночной сиделки, можно сказать, нянечки или, если угодно, ассистентом сестры милосердия.

– Только учтите, вы должны беспрекословно выполнять все наставления медперсонала. Уж извините, ничего другого предложить не могу. Если это вас устроит, я распоряжусь выдать медицинский халат, косынку, инвентарь, в общем, сегодня вечером можете приступать. Да, и не злоупотребляйте, пожалуйста, моей добротой.

Когда наступила ночь, в палате осталась гореть лишь дежурная лампа. Падающий от нее приглушенный свет создавал в комнате атмосферу покоя. Зорге, как и днем, под воздействием медикаментов находился в полубессознательном состоянии. Его дыхание то сбивалось, становясь прерывистым, то выравнивалось. Сидя на стуле у кровати, она молча смотрела на него, а потом решила тихо поговорить с ним, сначала шептала, что очень любит и никогда не оставит его. А потом вспомнила, как в детстве мать рассказывала ей сказки, сидя у кроватки, как родной любящий мамин голос помогал уснуть. Вдруг она спросила безмолвно лежащего Зорге:

«Хочешь, я расскажу тебе одну историю? – И, не дожидаясь ответа, продолжила: – Эта история о маленькой девочке, которая жила с любящими ее родителями в одной из японских деревень. По утрам, когда первые лучи восходящего солнца золотили соломенные крыши сплетенных из бамбука хижин, отец поднимался, брал с собой рисовую лепешку и вместе с другими крестьянами шел работать на поля. По вечерам, когда уставшее от скитаний солнце клонилось к закату, а рисовые поля окрашивались в янтарно-розовый цвет, отец возвращался домой. Но однажды случилось так, что утром он не проснулся. Ночью смерть подкралась к нему и унесла его душу с собой. Так сказала мама. И для девочки мир перевернулся. Мать теперь не могла заниматься только домашними делами и воспитанием маленькой дочери. Она взвалила на свои плечи нелегкую ношу: с рассветом направлялась на работу в поле, а вечером занималась домашними делами. Дни шли один за другим, складываясь в недели и месяцы, девочка незаметно вырастала, а мать под бременем забот все больше выбивалась из сил. Дочь тянулась к матери, помогала ей по дому как могла, и вот, когда ей исполнилось пятнадцать лет, она заявила, что будет работать вместо нее на поле. Нет, ответила мать, глядя на ее тонкие руки, не место тебе под палящим солнцем. Поезжай в большой город, там найдешь себе работу, встретишь доброго человека, выйдешь замуж и обретешь счастье. Твоя радость и станет моей наградой. Обо мне не беспокойся, одной мне не трудно будет прокормить себя. Прошел еще один год. В следующий день рождения девушка уехала из родного дома в большой город в надежде найти работу и свое счастье».

Ночь первого ее дежурства была долгой, и она рассказывала свою историю, не совсем понимая, откуда берутся слова, не осознавая, правда это или вымысел. Ей не важно было, что говорить, главное, чтобы до него доходил ее голос, она хотела, чтобы он слышал ее, пусть даже подсознательно, хотя доктор и сказал, что пациенту нужен полный покой и тишина. Нет, думала она, когда он почувствует, что она рядом, то поймет – никогда она его не оставит. Ему от этого будет лучше.

На следующее утро доктор, осмотрев больного, спросил ночную сестру, как прошла ночь, и та сказала:

– Состояние больного было стабильным. Сиделка всю ночь провела у его постели и периодически что-то ему тихо шептала. Что именно – не могу сказать. Потом дважды подходила ко мне с просьбой послушать его дыхание. Оно было ровным, и я, конечно, ей об этом говорила.

– Похоже, – заключил доктор, – ее присутствие влияет на пациента благотворно. Предыдущую ночь он провел достаточно беспокойно. Пусть побудет с ним еще.

Через час ее пригласили в кабинет к лечащему врачу. Там она увидела мужчину в черном костюме. Он попросил доктора оставить их наедине и, представившись следователем, сказал, что имеет к ней несколько вопросов. Это был тучного вида, невысокий, с усиками, круглолицый японец в очках, которые периодически поправлял указательным пальцем на переносице.

– Назовите, пожалуйста, ваше имя? – тихим голосом попросил он девушку.

– Ханако Исии, – ответила она.

– У меня к вам несколько вопросов. Доктор мне сказал, что вы нанялись сестрой-сиделкой, чтобы ухаживать за человеком, который пострадал в аварии. Это очень похвально и говорит о вашей душевной теплоте и высоких помыслах. Вы знакомы с человеком, за которым ухаживаете?

– Да, – ответила она.

– Как его зовут?

– Зорге.

– Рихард Зорге?

Она кивнула.

– Скажите, когда и как вы познакомились с ним? – Голос следователя был мягок и располагал к откровенности. Исии, опустив глаза, ответила:

– Я обслуживала в ресторане его столик.

– Извините, – поправил очки он, – в каком ресторане?

– «Золото Рейна».

– Немецкий ресторан? Прошу простить, что перебил вас. Продолжайте, пожалуйста.

– На следующий день мы случайно встретились в музыкальном магазине. Там и познакомились. Он купил и подарил мне пластинку, которая мне понравилась.

– Интересная история. А что за пластинка это была?

– Пение Шаляпина.

– Это русский? О, необычный выбор для японской девушки. Вам нравятся русские песни?

– Мне нравится голос Шаляпина.

– Верю. Признаться, мне тоже нравится его пение. Ничего предосудительного в этом нет. А какие отношения вас связывают с Зорге?

– Он мой друг.

– У него много русских пластинок?

– Нет, у него много пластинок с японской музыкой. И еще больше книг о Японии. Он их любит читать.

– Я могу понять вашу дружбу. Он, наверное, делится с вами мнением, рассказывает о прочитанном?

– Да. Он изучает историю Японии, культуру.

– Как приятно слышать, что иностранец, немец, интересуется нашей историей и культурой и любит Японию. Вы же это хотели сказать, я не ошибаюсь? – вновь поправив очки, с удовольствием растянул губы в широкой, до десен улыбке, следователь, очевидно, пытался снять напряжение в беседе. – Скажите, а вы любите Японию?

– Люблю.

– Ну конечно, о чем это я спрашиваю? Мы, японцы – патриоты нашей страны и без колебания готовы отдать свои жизни за нашего императора. Вы позволите, если я вас не утомляю, задать еще несколько вопросов?

Исии, не поднимая глаз, вновь кивнула.

– Любить свою страну – это ведь не только веление сердца и души, но и желание сделать все зависящее от тебя для дальнейшего процветания Японии. Вы согласны со мной?

– Согласна.

– Вы же знаете, что Зорге известный немецкий журналист? Это очень интересная профессия.

– Да, конечно.

– У такого человека должно быть много друзей, как среди иностранцев, так и среди японцев. Скажу вам откровенно, это даже хорошо, что ваш друг – немец. Вы же знаете, что Германия дружественная нам страна?

– Знаю, что Зорге хороший и добрый человек.

– Конечно, хороший. Я даже понимаю, что вы нравитесь ему. Потому что не заметить такую милую красавицу и пройти мимо нее может разве что слепой. Не удивлюсь, если даже он предложил вам жить вместе.

Исии, как провинившаяся школьница перед учителем, не смела поднять взгляд.

– Извините, если невольно вторгся в вашу личную жизнь. Это меня, конечно же, не касается, но, – погрустневшим голосом продолжил следователь, – такому счастью могу лишь только позавидовать. Ведь и вам тоже находиться рядом с таким известным журналистом, как Зорге, наверное, так захватывающе. Постоянные встречи с интересными людьми: культурными деятелями, инженерами, промышленниками, даже с генералами и дипломатами. Признаюсь, я тоже являюсь поклонником его журналистского творчества, читая его замечательные статьи в газетах. Уверяю вас, он пишет не только о культуре Японии, но и о многом другом. Можете, если хотите, полюбопытствовать у него, о чем он пишет еще, кроме культуры и истории нашей страны, и кто с ним делится информацией. Если найдете к нему подход, ну просто в обычной вечерней беседе дома, то он вполне может рассказать вам много интересного. Вы сами потом расскажете мне, насколько я был прав. Кстати, открою вам секрет, только скажите, вы умеете хранить тайны?

– Тайны? Не знаю. – Исии задумалась. – Меня еще никто об этом не спрашивал.

– Уверяю вас, это очень интересно. Хотите, я поделюсь с вами одной небольшой своей тайной, – заговорщическим тоном предложил он. – А вы мне пообещаете никому ее не раскрывать, даже самому близкому человеку.

– Я не могу вам ничего ответить, потому что не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

– Неужели вам не интересно испытать себя, насколько вы смелы и умеете держать слово. Японские девушки должны быть сильными. Соглашайтесь, не пожалеете.

– Я должна подумать, прежде чем обещать.

– Хорошо. Скажите, у Зорге ведь имеются знакомые, друзья? Так? Назовите мне несколько имен тех, с кем он чаще других встречается, например, у вас дома? А я вам обещаю держать это в строгом секрете, в тайне.

– Не могу. Он приезжает после работы в ресторан, ужинает и ждет, когда я закончу смену. Дома мы оказываемся в такое время, когда в гости ходить не принято.

«Ну это еще как сказать», – подумал следователь и, в последний раз поправив очки, решил, что для начала с нее хватит:

– Ладно, попрошу вас в таком случае об одном, не говорите никому о нашем разговоре. Надеюсь, такую малость вы можете сохранить в тайне?

– Могу, – ответила Исии.

– Спасибо. Не смею вас больше задерживать, и позовите, пожалуйста, доктора.

Исии вышла в коридор. Она не сказала следователю, что Зорге уже месяц не забирает ее из ресторана, потому что она живет не у него, а у себя дома. Это, может, не было большой тайной, но она решила ее сохранить.

Следователь Танака, поговоривший с Исии, как добрый дядюшка с племянницей, пришел к выводу, что она либо слишком наивна, либо очень хитра. И в том и в другом случае в его арсенале были способы заставить ее сотрудничать. Но с Исии он собирался просто перехитрить ее без принудительных мер. Интуиция подсказывала, что с ней надо действовать мягко. Доверившись своему богатому опыту, он пока еще не понимал, насколько был прав и насколько ошибался.

Два молодых японца из политической охранки битый час топтались у стен госпиталя Святого Луки в ожидании своего начальника – следователя Танака – и все равно проворонили момент, когда он появился на крыльце. Сойдя по ступенькам, Танака зацепил острым взглядом подчиненных, жестом подозвал их к себе и стал, ритмично отмахивая перед ними рукой, вбивать в головы инструктаж, как молотком вбивают в доску гвозди. И без слов было понятно, о чем речь. Лечащий доктор, наблюдавший это из окна своего кабинета, которое как раз выходило во двор госпиталя, отошел от него и сел за свой письменный стол, чтобы сосредоточиться наконец на лечебном процессе. Но понадобилась минутка, чтобы прийти в себя. Он уже много лет работал в этом госпитале, где в основном лечил иностранцев. Даже персонал был подобран с учетом знаний нескольких европейских языков. Сказать, что к иностранцам японские власти относились настороженно – ничего не сказать. За ними тотально следили. Поэтому его не удивляло то, что в собственном кабинете он был вынужден двадцать минут подробно рассказывать японскому следователю о посетителях своих пациентов. Это было неприятно, но не вызывало раздражения.

Доктор давно привык к тому, что в госпитале находилось больных куда меньше, чем наблюдавших за ними полицейских со стороны. Иногда казалось, что, выгляди ситуация иначе, это и было б странно. «Когда известный журналист Зорге почувствует себя лучше, то, опираясь на свои глубокие знания, талант и понимание процессов, – доктор частенько встречал его фамилию в газетах, – несомненно, сможет дать исчерпывающие объяснения всему происходящему, даже лежа на больничной койке. Интересно будет послушать его мнение». Недаром же сам германский посол с супругой тревожатся о его здоровье. И этот назойливый следователь Танака тоже, вцепился, как бульдог, все расспрашивает, вынюхивает вокруг да около. Но, господа, не лучше ли взять паузу, Зорге пока нуждается в серьезном лечении, и доктор делает все возможное, чтобы поставить его на ноги и вернуть в строй.

После обеда доктор заглянул в палату журналиста и, подойдя к Исии, предложил ей отдохнуть на кушетке в соседней палате перед ночным дежурством. Девушка отказалась. Доктору пришлось даже пригрозить, что иначе он запретит ей находиться у постели больного.

– Хорошо, – согласилась она тогда.

– Скажите, о чем вы говорили прошлой ночью Зорге? – уже примиренческим тоном спросил он девушку, перед тем как выйти из палаты.

Исии смутившись, ответила:

– Одну трогательную историю о любви.

– О любви – это хорошо, – похвалил доктор и, с интересом посмотрев на нее, не смог удержаться от улыбки: – Сами придумали?

Она опустила грустный взгляд и ничего не ответила.

– Понятно. Можете продолжать свою восстановительную терапию. Но не злоупотребляйте ею. В сочетании с нашим лечением она очень даже может благотворно повлиять на процесс выздоровления, почему бы нет.

Когда наступила ночь, в палатах и коридоре вновь оставили лишь дежурное освещение. Исии продолжила свой рассказ у кровати Зорге, как велел ей лечащий доктор. На этот раз сестрой, дежурившей на этаже, оказалась японка. Когда она подошла к палате Зорге с градусником, чтобы измерить ему температуру, то услышала тихий голос сестры-сиделки. Удивившись, дежурная все же решила не мешать ей, а послушать, о чем та говорит.

«В большом городе, – рассказывала Исии, – девушка устроилась работать в магазин по продаже граммофонных пластинок. И вот однажды к ним зашел парень. Он был хорошо сложен и, купив пластинку, ушел. Через день он снова пришел и, вновь купив пластинку, спросил девушку: «Вы видели вчера луну? Она была такой яркой!» – «О, она была прекрасна!» – ответила девушка. Так объяснялись в любви наши дедушки и бабушки в молодости. Вопрос юноши значил: «Вы мне нравитесь!» Ответ девушки означал: «Вы мне тоже». Молодые люди понравились друг другу и стали встречаться. Но началась война, и парень ушел в армию. Он очень любил императора и свою страну, был смел в бою, но вскоре от него перестали приходить письма. Он пропал. Она была уверена, что с ним не может случиться ничего плохого, но один старик сказал ей, что так на войне бывает. Когда человека нет среди живых и нет среди убитых. Тогда она решила во что бы то ни стало найти его, но все было тщетно».

Исии еще продолжала свой рассказ, когда на столе дежурной в середине коридора тихо зазвонил телефон. Сестра направилась к нему и стала отвечать на звонок.

Исии говорила тихо, лицо ее выражало грусть, но голос был очень нежным, будто она рассказывала сказку любимому ребенку. Ей очень хотелось прижаться к Зорге. Но на нем не было живого места. Голова, грудь, руки и ноги его были забинтованы. Дыхание было таким тихим, что она с волнением прислушивалась и не понимала: дышит ли он?

– Почему твоя история такая грустная? – вдруг донесся до ее слуха голос. Это был его голос, тихий, еле уловимый.

– Я хотела, чтобы мой рассказ тебе приснился, – ответила она, как в тумане. – Я верю, что грустная история, рассказанная ночью, умрет к утру. А на смену тьме придет яркое солнечное утро и наполнит жизнь добротой и любовью.

– Странная теория. Но мне она понравилась.

– Зорге, ты меня слышишь? – едва не вскрикнула Исии. Но в ответ услышала лишь его ровное дыхание. Странно, ей казалось, что она смотрела ему в лицо, рассказывая историю, в какой-то момент, очевидно, упустила из виду. Как же это может быть? Она еще какое-то время смотрела на Зорге, а потом вышла в коридор и, подождав, когда дежурная положила телефонную трубку, позвала ее в палату.

– Что у вас? – спросила та, заметив волнение сиделки.

– Мне показалось, что он со мной говорил.

– Кто? – не поняла сестра.

– Зорге. Я слышала его голос.

Сестра вошла в палату, послушала дыхание, потрогала пульс больного и сказала:

– Он спит.

– Я слышала…

– Возможно, вы тоже уснули и вам послышалось. Это ведь ваша вторая ночь без сна. Днем вы отдыхали?

– Да, – ответила Исии.

– Должно быть, мало отдохнули. Могу сказать, что он не в состоянии пока говорить, ни наяву, ни во сне. Вам привиделось.

– Но я даже помню слова, которые он сказал.

– И что же?

– Он сказал: «Почему твоя история такая грустная?» – а потом добавил: «Странная теория. Но мне она понравилась».

Дежурная с сочувствием посмотрела на Исии.

– Пойдемте, я дам вам градусник, измерите ему температуру, – и, направляясь к своему столу, подумала: «История и правда грустная… и немного странная. Но почему-то мне она тоже понравилась».

Проинструктировав подчиненных и озадачив их, следователь Танака направился к машине, чтобы уехать в участок. За этими двоими нужен глаз да глаз. Он их вытащил в свое время из-за решетки, когда те отбывали срок за неблагонадежность, и нынешним своим положением они были обязаны ему до гробовой доски. Особенно этот полукровка Ноу. Надо ж было придумать такое имя.

Японский юноша со странным именем Ноу бежал из своей деревни в Токио не от хорошей жизни. Жизнь его не задалась с самого рождения. Появился он на свет от греха бедной, немного не в себе японской девушки Аики с английским инженером по фамилии Ноу. Инженер приехал в деревню, как сам сказал, помочь японским крестьянам модернизировать их нелегкий труд. Но то ли он не справился с делами, то ли крестьяне отнеслись к нему с излишним недоверием, только вскоре он пристрастился к рисовой водке, ввел в грех Аику, у которой из родственников была лишь старая бабушка, и, узнав о беременности девушки, вскоре исчез из деревни так же неожиданно, как и появился в ней. В положенный срок, когда ребенок стал толкаться в животе матери, желая появиться на свет, девушка не смогла разродиться и умерла при родах. К счастью, ребенка спасти удалось. Похоронив внучку, бабушка назвала правнука Ноу, по фамилии непутевого отца, и, доведя его до четырнадцатилетия, вскоре преставилась. Мальчик взял в руки мотыгу и пошел работать в поле. Сельчане подшучивали над ним по поводу имени, а ровесники дразнили. С детства привыкнув к этому, мальчик рос замкнутым, но незлобивым, продолжая гнуть спину на рисовом поле, которое в засушливый год требовало неустанного труда. Но молодых парней, таких как он, в деревне оставалось все меньше. Охваченные милитаристскими лозунгами, сверстники записывались в армию. Лишь Ноу не спешил стать самураем. Вскоре неодобрительный шепот за его спиной перерос в упреки, которыми, как камнями, стали закидывать его односельчане – «Не патриот». «Да нет, – тут же подхватывали другие, – он просто „Ноу патриот!“» Теперь уже Ноу решился на отчаянный шаг – бежать в город, подальше от злых языков односельчан, обидчиков и врагов. Бежать, чтобы начать новую жизнь и достичь своих высот. Он не сомневался куда. Конечно же, в Токио! В первый же вечер, блуждая по улицам столицы в поисках ночлега, – у него было немного оставшихся от бабушки денег, чтоб начать жизнь в столице, – он остановился у расцвеченного огнями ресторанчика. Изнутри доносились громкие голоса и смех. Никогда раньше Ноу не видел такой красоты и не слышал такого шума веселья. Залюбовавшись разноцветными огоньками, он попытался представить себе, каким бывает счастье, и направился внутрь. Но в следующий миг он даже не успел ничего толком понять, как к заведению подъехали несколько полицейских машин. Из них повыскакивали стражи порядка и, войдя в ресторан, вскоре вывели оттуда группу молодых людей. Скрутив и затолкав их в машины, включая растерявшегося Ноу, повезли всех в участок. Там их обвинили в «непатриотичном, аморальном поведении» в период боевых действий японской армии на территории Китая. Ноу, как приезжий, не имея необходимых документов и связей, сразу попал под подозрение как неблагонадежный и без долгих разбирательств загремел за решетку на три года. В камере сошелся с таким же «пропащим» провинциалом, как сам, парнем по имени Шин. В тюрьме эти двое держались друг друга, делили скудную еду, вспоминали свои семьи, мечтая о свободе. Через полгода отсидки их мечтам было суждено материализоваться в лице следователя политической полиции по фамилии Танака. Большого счастья он им не обещал, но то, что они досрочно выйдут из тюрьмы, – это точно! Правда, с условием, что поступят на службу в качестве осведомителей полиции.

Танака был начальником требовательным и суровым. Ноу и Шин подчинялись ему и обязаны были неукоснительно выполнять его приказы, донося на тех, на кого он укажет. Так началась новая жизнь для двух деревенских парней, которые приехали в столицу за счастьем. Их поселили на окраине города в тесной каморке, в районе, где обитали всякие сомнительные элементы из числа простых трудяг, мелких воров, бежавших из деревень крестьян и прочих. Вскоре Танака приказал им устроиться рабочими на завод, где бедный измученный люд гнул спину. Ноу и Шин должны были следить за настроениями трудящихся и доносить на них в полицию. Гадкая была работа. Но когда об этом заикнулся другу Ноу, тот резко оборвал разговор: «Если захотел назад в тюрьму, меня за собой не тяни». Конечно, здесь было полегче, чем за решеткой, но так же противно на душе. После того этих двоих перебросили следить за студентами. А впоследствии, когда они набрались опыта, переключили следить за иностранцами.

Танака любил свою работу и даже относился к ней, как ему казалось, творчески. Во дворе госпиталя он передал своим агентам начерканный на бумаге номер телефона дежурной сестры отделения, где лежал Зорге. Она также сотрудничала с политической охранкой и была предупреждена, что с ней будут выходить на связь, по необходимости, агенты наружного наблюдения. Кодовые слова – «здоровье дядюшки», в ответе должен был содержаться вопрос: «Что ему передать?» Если кто-то приходил к Зорге или интересовался его состоянием в отделении, сестра должна была сразу сообщить об этом в участок. При этом назвать номер, цвет и марку автомобиля, на котором приезжал посетитель. Эти данные ей должны были сообщить агенты наружного наблюдения Ноу и Шин, позвонив на этаж, после обмена паролем и отзывом.

Подъехав к участку, Танака вышел из машины и, резко хлопнув дверью, направился к себе в кабинет. Повесив шляпу на вешалку, он прошел к письменному столу и уселся в любимое кресло. В этот момент, словно вспомнив о своем существовании, на столе зазвонил черный телефон. На другом конце провода была дежурная сестра из госпиталя. Она сообщила, что их отделение посетил немецкий коммерсант Макс Клаузен. Он зашел в кабинет к лечащему врачу, пробыл там пять минут и уехал за рулем автомобиля, она назвала номерной знак и марку машины, которые ей продиктовали агенты «наружки». Дежурная также сказала, что, проходя мимо и задержавшись на минутку у двери доктора, услышала, что Клаузен благодарил его и Зорге за помощь и интересовался здоровьем последнего.

Танака положил трубку и, немного подумав, решил заняться этим немецким коммерсантом. Он читал составленные отчеты и протоколы аварии журналиста Зорге, а также показания доктора о посетителях. На вопрос дознавателей он довольно путано объяснял причину, по которой Клаузен прибыл в больницу по вызову Зорге. Почему именно он? Фирма, договоры, контракты… Со всем этим необходимо разобраться и проверить на достоверность. До мелочей.

Клаузен, словно предчувствуя, что полиция на достигнутом не остановится, решил приехать в госпиталь, для того чтобы встретиться с лечащим врачом. Ему необходимо было укрепить свое положение на случай, если у кого-то возникнет желание глубже копнуть вопрос: почему не коллегу из журналистского цеха или представителя германского посольства вызвал Зорге сразу после аварии, а его? Потому что повод для этого был. Это главный аргумент, который должен стоять, как гора, незыблемо. Копировальная компания Макса, которая в последнее время находилась на грани банкротства и вот-вот должна была рухнуть, похоронив под руинами его деловую репутацию, – этого допустить было нельзя ни при каких обстоятельствах. Ведь он был известен как успешный коммерсант. На этом держалась его легенда. Но как выйти из такого положения? Зорге решил использовать связи Одзаки в японском правительстве и свои в Берлине, а также подключить известных ему коммерсантов, чтобы наладить новое дело для Клаузена. Прежде необходимо было ликвидировать существующее предприятие и открыть фирму с новыми возможностями, исходя из потребностей японского рынка производственных услуг. Пришлось разработать проект, закупить современное полиграфическое оборудование из Германии. Средства выделила советская разведка по обводным каналам после того, как Зорге сообщил о бедственном положении радиста Клаузена. Станки смонтировали в старой японской типографии, которую приобрели с помощью Одзаки.

Вскоре фирма «Клаузен», специализирующаяся на печати разнообразных графических материалов, в том числе карт и всевозможных чертежей, подкрепленная рекламой, привлекла внимание серьезных японских заказчиков. В завершение всего, при содействии торгового атташе посольства в Токио, не без подачи Зорге, Макс получил благодарственное письмо от министра промышленности Германии за вклад в развитие торговых отношений с Японией. Безусловно, выйти из кризиса Максу помог Зорге, сумев сплотить вокруг себя усилия всей группы. Правда, все это было сделано немного раньше срока, названного Максом в день аварии доктору, – единственное слабое звено в цепочке. Но ведь это детали, которые можно и опустить.

Макс, думая о главном, не придавал значения мелочам. Он был переполнен чувством и благодарен Зорге за то, что тот ради процветания предприятия помог ему также нанять опытного, знающего дело управляющего из Германии. При его содействии производственными вопросами также занимались немцы. А в качестве рабочих были наняты японцы. Кстати, в бухгалтерии тоже работала японка, которая имела доступ к документации. Когда ушлый Танака взял ее на крючок, она помогла полиции посмотреть интересующую их документацию, и стали выясняться любопытные вещи: все контракты и наладочные работы были выполнены до того, как Зорге попал в аварию. О какой тогда важной информации, связанной с производством, вел речь господин Клаузен? Какую в таком случае, срочную информацию они с Зорге передали друг другу в ночь на 13 мая?

Танака убрал бумаги в папку, решив усилить наблюдение за Клаузеном и держать все его производственные дела и бухгалтерию «под присмотром». Танака пригласил в один из дней ту же женщину их бухгалтерии в участок и провел с ней беседу. После этого она, подняв бумаги, предоставила копии затребованных документов следователю, где черным по белому выходило, что контракты были заключены раньше, чем рассказывал господин Клаузен.

Постучавшись в дверь лечащего врача, Макс спросил разрешения войти, поздоровался и сразу взял быка за рога:

– Доктор, я пришел выразить вам свою глубокую признательность за оказанную помощь. Ведь благодаря вам и господину Зорге, который в тяжелом состоянии смог передать мне важную информацию, моей фирме удалось вовремя пригласить немецких специалистов для настройки оборудования в Японию и заключить контракты. Вы даже представить себе не можете, насколько это было важно для меня.

– Очень рад за вас, – вежливо ответил доктор, являя пример лаконичности речи.

– Скажите, как себя чувствует господин Зорге? Могу ли я лично засвидетельствовать ему свое почтение.

– Его самочувствие удовлетворительно, но посещения больному пока строго противопоказаны. Придется еще немного потерпеть, не будем торопить события.

– Конечно, понимаю. Извините, за беспокойство и разрешите откланяться.

– Всего доброго. – Теперь, по мнению Макса, его участие в ситуации выглядело необходимым и вполне обоснованным. Если кому-то вздумается проверить, – пожалуйста, фирма «Клаузен» уже заключила контракты с рядом важных компаний Японии, и в том числе с Министерством военно-морского флота. Остальные выстраиваются в очередь. Но это была не единственная проблема, которую надлежало уладить ему с утра. Помимо всего прочего, его волновала и подвигла сегодня приехать в госпиталь еще одна, не менее сложная и важная задача, требующая немедленного решения. После аварии, о которой Макс радировал в Центр, наступила некая пауза в дальнейших директивах. Москва явно не ожидала такого поворота событий, однако вскоре Макс принял сообщение, в котором группе Зорге предписывалось предоставить в недельный срок информацию о складывающихся отношениях между Соединенными Штатами, Англией и Японией.

Задание оказалось очень непростым.

Советскому руководству было необходимо знать это по нескольким причинам. В 1938 году обстановка между США, Великобританией и Японией все более обострялась. Япония, контролирующая Северный Китай, сталкивалась с Америкой, которая, вытесняя англичан, также проникала в этот регион. Правительство Японии под влиянием милитаристов было настроено на расширение своей империи и не шло на переговоры и уступки. США в способах сдержать агрессора были настроены воинственно и все больше осуждали шокирующую жестокость японской военщины, особенно после событий в Нанкине. В разгар Второй японо-китайской войны императорская армия Японии, вторгнувшись в столицу Китайской республики Нанкин, устроила там страшную резню и массовые казни военнопленных, женщин, стариков и детей. На протяжении шести недель продолжались поджоги, грабежи, изнасилования и изощренные издевательства над людьми, унесшие, по разным подсчетам, до трехсот тысяч жизней. Демонстрируя свою решимость, США ввели ограничения на поставки важных для японской армии авиационного топлива и стали, одновременно наращивая свой военно-морской флот в Тихом океане. Англичане, напротив, вели себя сдержанно, опасаясь провоцировать Японию, что усиливало разногласия между союзниками. При этом все понимали – дело пахнет порохом, и война в Тихом океане становится неизбежной. Для СССР было важно отслеживать ситуацию и контролировать ее, чтобы предотвратить возможные конфликты и обеспечивать безопасность своих дальневосточных рубежей.

Клаузен срочно вызвал в свой загородный дом Одзаки, Вукелича и Мияги с целью распределить обязанности по сбору информации. Одзаки и Мияги – по линии правительства Японии и военных кругов, Вукелич – американское и английское посольства. Сам он взялся следить за внешней торговлей Японии и использовать связи с японскими деловыми партнерами. Однако собрать информацию, охватывающую политические, экономические и военные аспекты, – это лишь часть дела. Кроме того, что она должна быть проверенной, важно правильно уловить риторику. Необходимы точные прогнозы действий правительств, а не просто констатация известных общественности фактов о растущем напряжении между этими государствами, вызванными усиливающимся влиянием Японии в Азии, особенно в Китае. Проще говоря, нужна была аналитика разведчика и ученого Рихарда Зорге. А с ним даже увидеться не удалось, и настаивать на этом было бессмысленно.

Ранним утром следующего дня Зорге проснулся. Он открыл глаза и увидел у кровати Исии. Какое-то время смотрел на нее, будто пытался понять – это наяву или во сне? Она сидела, оперевшись на спинку стула, и дремала, опустив голову на грудь. Солнечные лучи едва пробивались сквозь занавески, окрашивая комнату в мягкие тона. Зорге не очень осознавал, где он и что случилось. Поэтому первое, что пришло в голову, – «она рядом, это хорошо». И еще – странное чувство тревоги, словно порыв ветра, нахлынуло и отошло. Что это? Чувство вины?.. Что? Он прикрыл глаза и… беспокойство исчезло. Он уснул?.. Пропала эта светлая комната, пропало все… Нет. Она рядом… Мотоцикл мчится по узкой дороге к маленькому деревянному домику, в котором она живет вместе с подругой. Она крепко прижимается к нему, обнимая его со спины. Это ее улица. Они у калитки. Она грустно улыбается и уходит от него, не обернувшись…

Зорге заехал в ресторан «Золото Рейна» в районе семи. Он собирался подождать за столиком Исии, чтобы вместе уехать к нему. Он подогнал мотоцикл на стоянку и вдруг увидел чуть в стороне девушку. Это была Исии…

Поужинав, Зорге неожиданно повез Исии не к себе, а к ее дому. «Зачем ты меня сюда привез?» – удивленно спросила она.

Ответ его оказался уклончивым:

– Тебе какое-то время нужно пожить у себя дома.

Мысли его путались в голове, хотя все было ясно как день. У ресторана, когда он увидел Исии, она была не одна. Напротив нее стоял японский юноша, и они о чем-то оживленно беседовали. Зорге, оставаясь в тени, закурил, и ему открылась правда жизни, не имеющая ничего общего с банальной ревностью. Это было предсказуемо. Молодость тянется к молодости. У нее появился парень, ровесник, с которым она сможет стать действительно счастливой. Что может он, стареющий европеец, дать юной японке? Разве что денег. Но это так эфемерно. У них разное понимание жизни, разные ценности, культура. К тому же его собственная судьба, судьба разведчика, очень непредсказуемая, не предназначенная для спокойной семейной жизни. Единственное, что он может для нее сделать, – отпустить. Порвать с ней отношения. Больше ничего.

Прошло время. В один из дней, Зорге был вынужден прийти в «Золото Рейна» на важную встречу. Он машинально поискал глазами Исии, но не нашел ее. Официантка, которую он спросил о ней, ответила, что сегодня она не работает. Так повторялось несколько раз. Зорге был поглощен важными делами, работой, но каждый раз, возвращаясь вечером в пустой дом, где его ожидала лишь пожилая прислуга и по совместительству тайный информатор полиции, он все сильнее ощущал ее отсутствие. И, вопреки всем своим пониманиям и рациональным доводам, все больше скучал по Исии.

Перед отъездом в командировку в Манилу и Гонконг он снова заехал в ресторан, надеясь узнать что-нибудь о ней. Официантка сказала, что Исии уехала домой. Кажется, у нее кто-то умер.

Утреннее солнце выкатилось из-за крыш домов и заглянуло в палату. Исии очнулась. Зорге спал тихим сном.

Она осторожно поднялась со стула и, стараясь не потревожить его, подошла к окну. Отодвинув занавеску, она открыла створку и вдохнула свежий воздух, который тут же стал проникать в комнату, вытесняя ночной больничный дух. Вдруг сквозь тишину она отчетливо услышала голос Зорге:

– Исии.

Она обернулась, готовая ответить, но в палату вошла сестра, сменившая ночную дежурную:

– Как у вас? Все хорошо? – спросила она, окинув взглядом Исии и спящего Зорге.

– Да, – ответила Исии и, после минутного колебания, добавила: – Он только что говорил со мной.

– Кто?

– Зорге. Он произнес: «Исии».

Сестра вновь скользнула взглядом по спящему Зорге и, внимательно посмотрев на сентиментальную девушку, многозначительно заключила:

– Как это трогательно.

Правда, лечащий доктор, когда об этом ему доложила сестра, выдал по этому поводу другой вердикт:

– Скорее всего, это… у нее навязчивая идея, которая повторяется каждую ночь. Может, ей дать успокоительного?

– Сейчас?

– Я подумаю.

– Хорошо, – кивнула сестра и пожалела доктора, бедняга совсем ничего не понимал про любовь!

Вечером Клаузен поехал в свой загородный дом. Ему нужно было отправить большую шифровку для Москвы. Рядом с ним на переднем сиденье лежал его портфель, в котором находилась в разобранном виде блочная портативная радиостанция, сделанная его собственными руками. Второй такой в мире не было. Радиокудеснику, каким считался Клаузен, удалось не только придумать и сконструировать уникальный по габаритам передатчик и отдельно приемник, но и обеспечить дальность устойчивой связи – пять тысяч километров, превосходящую все другие аналогичные приборы.

Надежную связь для разведчика Зорге называл жизненно важной артерией. Это не просто прием и передача информации, это его щит и меч. Связь должна быть скрытой, безопасной и устойчивой – защищенной от перехвата и дешифровки, способная работать в сложных условиях без помех и на различных частотах. Связь должна быть оперативной и автономной – максимальное время работать без подзарядки. И наконец, средство связи должно быть легким и компактным, чтобы его можно было носить, не привлекая внимания. Именно по причине отсутствия надежной радиосвязи, когда информационные возможности токийской резидентуры стали расти – она набирала обороты и нуждалась во все большем объеме информации, – Зорге запросил Москву прислать нового радиста. Прежний, Бернхардт, к сожалению, не справлялся с задачей. Он так и не смог наладить стабильную связь с Владивостоком, а его слабая техническая подготовка привела к тому, что станцию могли запеленговать. Бернхардта отозвали в Союз. Человека, которого просил прислать Рамзай, он знал по совместной работе в Китае. Его фамилия была Клаузен.

Макс поторапливался. Сеанс связи по нечетным дням начинался в три часа дня. Радиошифровка должна была долететь до радиоцентра Тихоокеанского флота, находившегося во Владивостоке под кодовым названием «Висбаден», а оттуда незамедлительно ретранслироваться в Москву – «Мюнхен». Шифровка, которую он собирался передать сегодня, содержала ценную информацию о складывающихся отношениях между Соединенными Штатами, Англией и Японией, за подписью «Рамзай». Это был оперативный псевдоним Рихарда Зорге, состоящий из начальных букв его имени и фамилии. После того как Зорге разбился на мотоцикле, из Москвы поступило распоряжение обучить Клаузена шифровальному делу, не подозревая о том, что Рамзай уже об этом успел позаботиться давно. Всегда недовольный собой Зорге совершенствовался сам и призывал к этому соратников. Шифрованием и расшифровкой Клаузен занимался, сидя в своей комнате за закрытой дверью.

Еще в начале становления группы, а Клаузену по приезде Зорге объяснял их цели и задачи и разработал для каждого конспиративное прикрытие.

Макс Клаузен – радист. В дополнение к основной своей обязанности должен был работать с японскими деловыми кругами и следить за внешней торговлей Японии. «Казначей» группы отвечал за финансовые вопросы и контроль над ними. Оперативный псевдоним «Фриц».

Легенда: успешный коммерсант из Германии, соединяющий потребности японских заказчиков с возможностями немецких промышленников. Вполне в духе времени сближения Японии и Германии на политической основе.

Ходзуми Одзаки отвечал за сообщения, связанные с политическими и промышленными вопросами, из японских источников, используя связи в высших эшелонах японской власти, включая кабинет министров. Оперативный псевдоним «Отто», «Инвест».

Легенда: выразитель ортодоксальных взглядов Японии. Корреспондент престижной газеты «Асахи Симбун». Автор пяти классических книг о китайско-японских отношениях. Влиятельная фигура в японской журналистике и политике.

Бранко Вукелич должен был сосредоточиться на английском, американском, французском посольствах и следить за сообщениями о намерениях западных стран на Дальнем Востоке. Он также являлся фотографом группы, отвечал за съемки, проявление и печатание снимков. Оперативный псевдоним «Жиголо».

Легенда: бывший офицер югославской армии. Страстный фотограф-любитель. В настоящее время токийский корреспондент французского журнала «Вю» и югославской ежедневной газеты «Политика». Заместитель руководителя французского информагентства «Гавас» в Токио.

Мияги Етоку отвечал за связи с представителями промышленных кругов для наблюдения за производством вооружения, а также с высокопоставленными офицерами, имеющими отношение к секретным планам армии и флота Японии. Переводчик текстов с японского языка на английский. Оперативный псевдоним «Джо».

Легенда: модный художник-портретист, обучавшийся на Западе. По политическим убеждениям, сторонник ортодоксальных взглядов Японии.

Сам Рихард Зорге отвечал за информацию из немецкого посольства, непосредственно от немецких и японских высокопоставленных чиновников. В его обязанность входили: аналитика всей поступающей информации, составление политических, военных и экономических прогнозов, вопросы эффективности и безопасности работы группы. Оперативный псевдоним «Рамзай».

Легенда: преданный рейху нацист. Известный немецкий журналист. Имеет ученую степень доктора по экономике, государству и праву. Корреспондент влиятельной газеты «Франкфуртер цейтунг», а также представитель ряда других немецких изданий. Склонен к богемному образу жизни. Любит работу, рестораны, женщин и вино. Обладая всеми качествами ценного специалиста, не лишен мужских слабостей. Быстро становится душой компании. Дружелюбен, общителен, легко находит общий язык в беседе. Умеет расположить к себе и вызвать симпатию. С таким увесистым набором качеств Зорге требовал беспрекословного соблюдения законов конспирации. И всегда повторял в той или иной интерпретации, что все большое начинается с мелочей. Характеризуя накаленную ситуацию со шпиономанией в Токио, он как-то передал в Центр, что в Японии очень сложно сохранять спокойствие в работе. Даже находясь в собственном доме, никто не может быть гарантирован от полицейского вторжения. Однажды Клаузен вез за рулем своего автомобиля Зорге из загородного дома, где состоялся сеанс связи с «Мюнхеном», через «Висбаден». Их машину остановили для досмотра японские полицейские, оцепившие район в связи с пеленгом работы неизвестной радиостанции. Едва обошлось. Повезло, что агенты тогда даже не взглянули на заднее сиденье, ограничившись осмотром багажника и проверкой документов. А ведь там, в старом кожаном портфеле, лежала огромная «головная боль» – шифровка, спрятанная между страниц какой-то технической документации из конторы фирмы «Клаузен». Конечно, Макс играл с огнем, полагаясь на парадоксальную особенность человеческой психики. Его стратегия была настолько дерзкой, сколь и безумной одновременно. Он придерживался идеи, что лучшая маскировка – это ее полное отсутствие. Вместо того чтобы прятаться в тени, выходил на свет: «Я перед вами. Ищите меня, если сможете». В кажущейся простоте, возможно, и таилась доля гениальности или, если угодно, сверхнаглости. Но Макс делал ставку на то, что люди склонны искать сложные объяснения простым вещам, упуская из виду очевидное.

Подъехав к своему дому, он вышел из машины, чтобы открыть ворота и въехать во двор. Но неожиданно для себя обнаружил человека, который настойчиво стучал в его дверь. Это был молодой японец в костюме. Увидев хозяина, незнакомец широко улыбнулся и, попросив прощения, сказал, что ему необходимо проверить состояние электропроводки в доме. Голос его звучал вежливо, но с нотками настойчивости:

– Произошел сбой системы, и я должен убедиться, что у вас все в порядке.

– У вас есть удостоверение? – спросил Макс.

– Я из энергетической компании, это не займет много времени, – стал настаивать мужчина.

Макс посмотрел на часы: без двадцати три пополудни.

– Хорошо, – согласился он, – только прошу побыстрее. Я очень устал и хотел бы сейчас отдохнуть.

– Не беспокойтесь.

Макс вошел первым и вместе с «электриком» обошел дом. Проверяющий внимательно осматривал стены, шкафы, мебель, столы, за малым не сунулся заглядывать под кровать.

Макс еще раз взглянул на часы и с той же настойчивостью, как и незнакомец несколько минут назад, произнес:

– Извините, но я бы хотел отдохнуть. Надеюсь, вы удовлетворены увиденным.

– Конечно, конечно.

Время подпирало. Клаузену предстояло послать в Москву агентурное донесение о взаимоотношениях между Америкой, Англией и Японией, которое запрашивал Центр неделю назад. Одзаки и Мияги были неплохими аналитиками, но брать на себя ответственность за окончательный анализ ситуации ни один из них не захотел, боясь ошибиться, допустить неточность. Только Зорге владел ситуацией настолько, чтобы выдать логически выстроенные, точные прогнозы. Исходя из этого было принято решение выждать несколько дней после того, как Зорге придет в себя, а потом уже информировать его о полученном из Москвы распоряжении.

В то утро, когда Исии показалось, что Зорге произнес ее имя, лечащий врач зашел в палату и распорядился сделать перевязки. В этот момент больной, не открывая глаз, тихо, но отчетливо произнес:

– Исии.

– Как вы себя чувствуете? – наклонившись к нему, также тихо спросил удивленный доктор.

– Хорошо, – ответил Зорге.

– С вами все хорошо. А теперь, надеюсь, будет еще лучше. Вы находитесь на излечении в госпитале. Вы понимаете меня?

– Да. Исии, – вновь позвал он девушку.

Еще не успевший оправиться от ран и травм, Зорге спустя день уже мог произносить фразы и целые предложения. На второй день доктор позвонил в немецкое посольство и попросил передать его превосходительству послу, что Зорге можно посетить. У Зорге побывали по отдельности или вместе: Отт с супругой, Мейзингер с Урсулой Беккер, Веннекер, журналист Вукелич, художник Мияги и еще ряд друзей и коллег. Через два дня Зорге попросил доктора выписать его досрочно. Доктор даже слушать не захотел. Но Зорге не отступал. А когда к нему присоединилась сестра-сиделка Исии, которая пообещала, что будет самым добросовестнейшим образом заботиться о нем, зная, что за словами Исии кроется немного больше, чем навыки, которым она обучилась у медперсонала по уходу за Зорге, доктор не без сомнений, конечно, и не без претензий, что все пользуются его добротой, согласился. «Видимо, у этой девушки действительно что-то есть за душой, раз Зорге под ее присмотром так быстро пошел на поправку», – подумал он.

После досрочной выписки, введенный в курс дела Вукеличем и Мияги еще в госпитале, он сумел, попав домой, продиктовать Клаузену донесение в Москву, которое тот зашифровал. Получился глубокий, всесторонний анализ. Зорге писал, что складывающиеся отношения между Америкой и Англией, с одной стороны, и Японией, с другой, могут привести к одному из двух основных результатов – к принятию Америкой и Англией политики Японии на Востоке либо противостоянию объединенной оппозиции, что вызовет резкое обострение отношений и легко может привести к войне. Формирование объединенной оппозиции и ее выступление единым фронтом, Зорге считал маловероятным. Англия по отношению к Японии придерживалась политики умиротворения ситуации, в то время как Америка выступала за проведение более жесткой линии. Британскую сдержанность Зорге объяснял нежеланием ввязываться в войну на Дальнем Востоке, учитывая угрозу, исходящую от Германии в Европе.

Одновременно с этим Зорге отмечал проводимую Англией политику молчаливой поддержки американского давления на Японию. Он предсказывал, что проводимая Японией агрессивная политика в сочетании с Антикоминтерновским пактом, заключенным ею с Германией, приведет к разрыву отношений с Англией как традиционным своим союзником и с Америкой, которая всегда поддерживала англо-японское сотрудничество в Дальневосточном регионе. Зорге обращал внимание, что назревающий конфликт является не только столкновением интересов, но продиктован стратегическими расчетами. В разногласиях Англии и Америки он видел фундаментальные геополитические вопросы. Британцы не могли распылять силы на востоке, обремененные европейскими проблемами. Америка, напротив, была свободна в своих действиях и готова к более жестким мерам против Японии, представляющей угрозу ее экономическим и стратегическим интересам.

Зорге также отмечал тот факт, что Антикоминтерновский пакт, заключенный между Германией и Японией, не только усиливал напряжение между западными державами, но и создавал возможности для маневрирования Японии. Германия, с целью ослабить своих противников, намеревалась использовать японскую агрессию на востоке в своих интересах, отвлекая внимание Америки и Англии от Европы.

В конечном итоге Зорге предсказал, что Япония в союзе с Германией неминуемо придет к столкновению с западными державами. И надежда на ее умиротворение иллюзорна и несостоятельна. В конце концов Америка, ощутив серьезность проблемы, будет вынуждена вступить в открытый конфликт с Японией, втянув в войну и Англию.

Посол Отт, когда ему сообщили, что Зорге чувствует себя удовлетворительно и его можно посетить, отложил на час дела и позвонил Хельме:

– Дорогая, нашего друга Рихарда можно навестить. Да, он уверенно идет на поправку.

После возвращения из Берлина Отт чувствовал себя просто превосходно, если не считать, конечно, его беспокойства по поводу дорожной аварии, в которую попал Зорге. Но это, к счастью, оказалось делом поправимым. Касательно же служебных дел все складывалось более чем неплохо. Благодаря оказанному доверию со стороны высшего руководства рейха и лично фюрера Отт был прекрасно осведомлен по многим вопросам, требующим его внимания, что имело большое значение. Но что не менее важно, он теперь спешил поделиться со своим другом и официальным пресс-атташе впечатлениями от поездки и вверенной ему секретной информацией, которая не подлежала разглашению. В качестве посла Германии Отт пользовался уважением в немецкой колонии и имел авторитет в японских государственных кругах, что также являлось весомой прибавкой в копилке его достижений. Дела шли в гору, и для дальнейшего самоутверждения ему нужны были компетенции и советы надежного, проверенного человека, каким был для него Зорге.

В то же время пока Зорге восстанавливался в госпитале, у него в группе накопилось немало важнейшей информации от Одзаки, Мияги, Вукелича и Клаузена. Все это требовалось систематизировать, перепроверить, сравнив с другими источниками, и отправить в Москву. Зорге был готов, засучив рукава, ринуться в бой, но его руки, голова, грудь и ноги были пока в бинтах. Спасибо Исии, которая находилась рядом, ухаживала и помогала во всем, а сам он сохранял способность думать и принимать решения.

Возвращения Зорге в строй с нетерпением ожидали не только германский посол, руководство советской разведки и члены токийской резидентуры, но и все, кто пользовался его помощью и содействием в своих делах: военно-морской атташе Веннекер, полковник гестапо Мейзингер, тайный агент гестапо и журналистка Урсула Беккер, а также многие другие, вплоть до сотрудников политической охранки, двух топтунов Ноу и Шина. Эти ждали его появления не только потому, что им надоело топтаться во дворе госпиталя. У них причины были свои, пусть и не столь масштабные, но не менее важные.

В тот вечер, когда два топтуна Ноу и Шин, следили за иностранцами у ресторана, к ним подошел старший агент и, подсев на лавочку, шепнул:

– Сейчас здесь может появиться один человек, средних лет, высокий, светлый европеец в сером костюме. За ним надо проследить. Приклейтесь к нему. Вы должны знать каждый его шаг, с кем встречается, о чем говорит, и отразить все в отчете. Его зовут Зорге. Все понятно?

Двое кивнули. Старший немного еще подумал и, перед тем как уйти, добавил:

– Он приехал на мотоцикле.

Вскоре Зорге появился. Ноу и Шин узнали его по описанию. Через минуту, когда тот зашел в ресторан, эти двое проследовали за ним и, заказав по стаканчику саке, начали следить. Зорге, как показалось топтунам, был в хорошем настроении. Поужинал, расплатился и, заказав бутылку саке в номер 61, быстро куда-то исчез.

Ноу и Шин, подождав, пока посыльный официант направился в указанный Зорге номер с бутылкой, последовали за ним. Здесь их ожидало разочарование. На стук выглянул молодой парень, а следом и девушка. Очень удивившись посланной неизвестным бутылке, они громко рассмеялись и приняли подарок. Ноу и Шину было не до смеха. Они прошлись взад и вперед по коридору, а затем быстренько спустились по ступенькам вниз, выбежали во двор, озираясь и часто дыша.

– И что нам теперь отразить в отчете? – зло спросил Шин. Ноу молча уставился в сторону. Шин посмотрел в том же направлении и увидел приближающегося к ним того самого европейца Зорге.

– Вы все еще здесь? – удивился он и, достав несколько купюр, рассовал деньги в их нагрудные карманы. – Вот, возьмите, отдохните немного. Нелегкая у вас работа.

Сказав это, европеец по имени Зорге сел на мотоцикл и уехал. Понимая, что попали впросак, Ноу и Шин решили просто выпить по стаканчику саке в ресторане.

Но не успели они и глотка сделать, как к ним подсели двое других их коллег. Эти тоже были из бывших заключенных, но с куда более темным прошлым.

– Эй, что вы тут делаете? – с кривой усмешкой спросил один из них и повернулся к напарнику. – Кэйто, посмотри на них. Они собираются пить саке.

– А где они взяли деньги, Айдзо?

– Ты разве не видел? Деньги им дал иностранец. Теперь они собираются пить за его здоровье!

– Но это же предательство! – возмутился Кэйто.

– Вы посмели взять деньги у европейца и пьете теперь за его здоровье? Да, это – предательство! И за сколько вы продались, ублюдки?

Ноу и Шин молча переглянулись. Они не были готовы к такому повороту событий. Конечно, им было известно, что пить с иностранцами в их рядах было недопустимо. Но они вообще не думали об этом. К тому же за их столиком не было никакого иностранца.

– Эй, Айдзо, мы немедленно заявим на них следователю Танака. Он уж знает, что с такими ублюдками, как они, делать, – сказал, как рубанул сплеча, Кэйто.

– Может, мы вам дадим немного денег, чтобы вы помолчали? – неуверенно предложил Ноу.

– Ха! – брезгливо воскликнул Айдзо. – Вы своими грязными деньгами хотите правду заткнуть, чтобы скрыть свой подлый поступок? Хотя… ладно, выкладывайте все на стол. Но знайте, мы их берем не себе, мы помогаем вам избавиться от вещественного доказательства.

– Теперь вы у нас на крючке, – злорадно потер руки Кэйто и, смахнув со стола купюры, сунул в свой бездонный карман. – Если мы решим проявить к вам милосердие, вы должны будете нам много денег.

– Сколько? – не удержался Ноу.

– Всю свою зарплату. Каждый.

– Но на что нам тогда жить? У нас ведь нет других доходов, – поникшим голосом произнес Ноу.

– А вы попросите у вашего господина европейца. Он, наверное, щедрая душа. Или продайте ему ваши секреты. Вы же предатели. Не забывайте об этом. И запомните, нам нет дела до этого.

Ноу и Шин переглянулись.

– Вы что, глупые головы, не поняли? – блеснул алчным взглядом Айдзо, – или вы платите нам столько, сколько мы сказали, или мы поднимем ставки. Молчание – золото. Не слыхали об этом? Если нет, то считайте, что не повезло, вами займется Танака. Он-то церемониться не будет.

– Но это будет вашим выбором. Мы донесем на вас, лишь выполняя свой патриотический долг, – забил последний гвоздь в крышку гроба Кэйто.

Покончив таким образом с разговорами, Айдзо и Кэйто взяли со стола нетронутые Шином и Ноу стаканы саке, опорожнили их и, громко рассмеявшись, ушли.

Шин и Ноу с трудом наскребли в карманах немного денег, чтобы расплатиться, вышли из бара на улицу, сели на скамью и задумались.

– А что, если пойти к следователю Танака и все ему рассказать, – вдруг предложил Ноу.

Шин, который был по возрасту старше, а значит, и последнее слово оставалось за ним, рассудил иначе:

– Он нам не поверит.

– Думаешь, он поверит им?

– Он не поверит ни нам, ни им. Он просто отправит нас назад за решетку. Возможно, кому-то тюрьма и второй дом, но я не хочу снова сесть.

– Тогда я не знаю, что делать, – опустил руки Ноу.

– Слушай, Ноу, – тронул его за плечо Шин, – а что, если нам сходить на завод?

– Какой завод? – недоуменно спросил тот.

– Где мы начинали работать.

– Это после тюрьмы, осведомителями, что ли? – уныло заметил Ноу и сник окончательно. – Ты хочешь занять денег у рабочих? Откуда они у них?

– Не знаю. Но у меня есть идея получше.

Чем больше обострялась международная военно-политическая обстановка в мире, чем больше государств, словно подхваченных смерчем, втягивалось в воронку войны, – тем больше забот прибавлялось у группы Рамзая. Радиопередатчик Клаузена работал в среднем по два и более часа ежедневно. Японская контрразведка знала о работе неизвестного радиста, но не обладала технической возможностью определить точное местонахождение передатчика, а дешифровальщики не могли прочитать посылаемые криптограммы Клаузена, которые составлялись на английском и немецком языках. Максимальную скрытность обеспечивала уникальная система шифрования, придуманная Зорге. Информация составлялась с использованием двадцатишестибуквенного алфавита. Метод был разработан на основе разнозначной замены, с существенным отличием от общепринятых подходов. Для перешифровки применялась книжная гамма, что являлось ключевым элементом. К тому же книга-ключ отличалась особой оригинальностью, что вкупе с нетипичным формированием таблицы разнозначной замены делало взлом шифра практически невозможным.

В это время Зорге стал подумывать о расширении своей разведывательной сети. На маньчжурской границе Квантунская армия периодически устраивала военные провокации против СССР. Оккупационная японская группировка, увязнув в Китае, не оставляла попыток медленного, но продвижения вперед.

Вместе с тем Зорге знал, что в японской армии на фоне затяжной кампании стало нарастать недовольство среди солдат и в офицерской среде, рушилась дисциплина. Проблема в военной структуре более чем серьезная. Вдобавок ко всему Японию, как мощный спрут, охватывали финансовый и политический кризисы. Одзаки сообщал: в кабинете премьер-министра Коноэ полное разногласие в выборе приоритетов. Военный министр Сугияма со своими сторонниками выступает за постепенное свертывание военных действий в Китае и сосредоточение на дальневосточном направлении, с перспективой нападения на СССР. Премьер-министр Коноэ со своими единомышленниками придерживался строго противоположного мнения – не менять приоритетов в японо-китайской войне. В схватке внутриполитических взглядов победа оказалась за Коноэ. Однако, со слов германского посла Отта, в Берлине министр иностранных дел Риббентроп в переговорах с японским послом Того ведет речь о развитии торгово-экономического сотрудничества их стран в Китае с перспективой заключения между Германией и Японией пакта о взаимопомощи в случае войны с СССР.

Как-то в одной из первых бесед, когда Отт посещал Зорге дома, понизив голос, он сообщил о приоритетной задаче, которую ставит перед дипломатическим корпусом фюрер, – склонить Японию к подписанию военного пакта со всеми вытекающими из этого последствиями.

– Ойген, задача дипломатов решать военные вопросы мирным путем, а не наоборот. Но раз того требует фюрер, видимо, имеет смысл пересмотреть устоявшееся видение классических вопросов дипломатии.

– Поверь, всегда ценил твой юмор. Но мне сейчас не до смеха. Выздоравливай, старина. И возвращайся к работе.

– Слушаюсь, господин посол.

– Кстати, чтобы ты не забывал вкус наших завтраков, я распорядился по утрам доставлять тебе домой приготовленный Хельмой кофе и твои любимые булочки.

– Благодарю, Ойген. Передай, пожалуйста, мою искреннюю признательность фрау Отт и огромный привет детям, – с теплотой в голосе произнес Зорге.

– Хорошо. Обязательно.

Нередко Зорге проведывал художник Мияги, с которым, как известно, Зорге завел дружбу на почве любви к искусству. В немецких газетах он часто публиковал статьи о выставках и галереях художников Токио. Вместе с Мияги приходил частенько журналист, большой знаток и поклонник японской живописи, югослав Вукелич. Коммерсант Клаузен, который в начале своего пути так досаждал чиновникам германского посольства в решении своих проблем, что те готовы были буквально прятаться от него. Но Зорге, проявив душевную доброту, спас их. Он переключил на себя все вопросы и просьбы делового человека и взялся ему помогать. Чиновники восприняли это с пониманием и глубокой признательностью. Теперь в их глазах Клаузен входил в число его друзей вполне объяснимо.

Возвращение Зорге в привычную обстановку, пусть и под присмотром Исии, знаменовало новый этап в его жизни. Он восстанавливал силы и шел на поправку. Посетители продолжали навещать его, и каждый со словами поддержки и своими новостями. Полковник Мейзингер с Урсулой делились наблюдениями, мнением по поводу происходящих событий, морской атташе Веннекер комментировал и обсуждал военно-политические новости. Зорге стремился использовать любую возможность по сбору информации, чтобы вернуться к своей основной задаче. В один из дней в двери Зорге постучал и вовсе неожиданный гость – доктор из госпиталя Святого Луки. Этот не мог поступиться своим врачебным долгом и должен был убедиться, что у его бывшего пациента все идет хорошо. Увидев свежие повязки, которых стало значительно меньше вследствие восстановления кожных покровов на теле и конечностях, осмотрев больного и подкорректировав лечение, он остался весьма доволен результатом. Исии и сам Зорге тоже были рады визиту доктора и даже уговорили его остаться попить чаю. Выдав хорошие прогнозы на полное выздоровление, он выбрал минутку, когда Исии отлучилась заваривать чай, и сказал:

– Господин Зорге, берегите эту девушку. У нее золотые руки и сердце. Настоящая японская красавица. Я более чем уверен, что если бы не ее участие, то лечебный процесс мог бы затянуться и подольше.

Зорге ответил взаимной любезностью. Вскоре между ними завязался непринужденный разговор, перешедший в конце концов на вопросы доктора и ответы Зорге на них. Обо всем поговорили они: о политике, международной жизни и даже о немецких мыслителях и особенностях японской поэзии. Добрую часть беседы застала и Исии. Когда пришло время прощаться с гостеприимными хозяевами, переполненный эмоциями доктор не удержался от комплимента в адрес Зорге:

– Вы так интересно и образно рассказывали про культурные особенности Японии и узоры японской поэзии, что невозможно было не влюбиться в эту страну.

Доктор уехал в госпиталь в прекрасном настроении. Он сам, будучи немцем, честно говоря, и не помнил уже, с кем из своих соотечественников мог так приятно поговорить. Доктор буквально бежал из Германии через год после пришествия Гитлера к власти. Потому что там уже и не осталось, как ему казалось, культурных, умных и порядочных людей. Все они куда-то подевались, просто исчезли. Люди вдруг стали говорить лозунгами и мыслить стандартно. Если ты не соответствуешь идеологическим меркам, значит, тебя затрут. Ну за что этот Шикльгрубер так возненавидел евреев? За то, что их строение черепа отличается от арийского? Но разве это так плохо, когда люди не похожи друг на друга? Нельзя же всем быть на одно лицо, при полном отсутствии мозгов. Эти ужасные факельные шествия, сжигание книг Манна, Драйзера, Брехта, Ремарка, запреты, наложенные на произведения десятков и десятков других поэтов, писателей и мыслителей, философов и ученых. Неужели великий Гете, Шиллер аплодировали бы этому? Нет, конечно. Теперь эпидемия нацизма стала распространяться по всей Европе. Доктор не смог принять такого «нового порядка» и решил уехать в Страну восходящего солнца, подальше от затмения разума, как он это называл. Но и сюда, как показала жизнь, нацистскую бациллу занесло злыми ветрами. Поэтому доктор и хотел послушать умного человека, каким ему представлялся Рихард Зорге. Он не стал с ним делиться своими умозаключениями, но услышать от высокообразованного человека созвучные своим мысли был рад. Зорге тоже понравился доктор своим живым умом, интересующийся нормальными человеческими вопросами, и, что особенно ему было приятно, услышать благополучные прогнозы касательно своего выздоровления.

К сожалению, мировые процессы не давали Зорге передышки, а самые разнообразные сведения, поступающие от коллег и соратников, нуждались в серьезной, кропотливой аналитике. Уникальная информация, добываемая группой Рамзая, с его подачи ложилась на стол руководству СССР, помогая в принятии важнейших политических и военно-стратегических решений в самые критические периоды истории государства. Но динамика происходящих событий требовала обновления этих данных, особенно касающихся дислокации и перемещений японских войск, что было критически важно для понимания складывающейся картины, размеров и качества продовольственного снабжения, разработки и поступления новых видов вооружения, системы подготовки военных кадров. Нельзя было обходить вниманием положение дел в черной металлургии и химической промышленности Японии, производстве авиадвигателей и многое другое. При этом необходимо было четко понимать настроения населения по отношению к японским властям, планы и намерения правительства и военных, как в ближайшей, так и в долгосрочной перспективах.

Дела делами, но наступил вечер. Исии покормила Зорге специально приготовленной для него жидкой кашей, чтобы было не больно жевать, и присела на край кровати. Она ухаживала за ним, он, человек необузданной энергии, силы духа, получал от покорной, любящей японки то, чего у него никогда не было, – семейный покой и уют, заботу, тихое счастье и умиротворение. Такого непохожего на все представления о счастье европейца. Зорге нежно взял ее за руку и, неожиданно для нее, а возможно, и для себя, спросил:

– Исии, тебе трудно со мной?

– Нет, – ответила девушка. Она никогда не жаловалась, не заводила речи о том, что могло причинить ему боль. Она не спрашивала его о том, почему он тогда отвез ее не к себе, а к ней. Сам Зорге завел об этом разговор. Он попытался сказать, что ей нужно найти себе молодого, как сама, парня и выйти за него замуж. Он говорил, беспокоясь о ее счастье, и, может быть, впервые не находил подходящих слов.

– У тебя есть парень? – спросил наконец он.

– Нет, – ответила она. – У меня есть ты, и больше мне никто не нужен, Зорге.

– А тот парень, с которым ты разговаривала у ресторана?

Исии подумала и, вспомнив, улыбнулась:

– Шин?

– Наверное.

– Шин близкий друг моей подруги, Ай. Они встречаются, потому что нравятся друг другу.

– Это та официантка, которая меня все время обманывала, что ты уехала домой в деревню, что у тебя кто-то умер?

Исии опустила глаза.

– Это я ее попросила так говорить. У меня правда умерла бабушка. Я ее очень любила. Только не смогла поехать на похороны. Меня не отпустил директор ресторана. Было много работы, и я перешла на кухню.

– Почему тогда я ни разу не встретил тебя?

– Я просто старалась не попадаться тебе на глаза, чтобы не огорчать.

– Милая, – спросил ее Зорге, – о чем ты говорила мне, когда сидела у моей кровати в госпитале? Мне доктор признался, что ты рассказывала какие-то истории и это благоприятно действовало на мое выздоровление.

– Он сказал тогда, чтобы я разговаривала с тобой. Он сказал, что это может ускорить твое выздоровление. Я рассказывала тебе историю, которая произошла с девочкой Киоко.

Зорге тронул ее за руку:

– Расскажи эту историю.

– Она длинная.

– А ты покороче. Мне интересно ее послушать.

Зорге поудобнее улегся в кровати и прикрыл глаза.

Исии придвинулась поближе и, поглаживая ему свободную от повязки руку, начала свой рассказ. Она смотрела на него, и чувства, которые испытывала тогда в больнице, не решаясь прикоснуться к перебинтованному Зорге, нахлынули вновь. Только теперь он был в сознании и шел на поправку, и она могла нежно гладить его руку. Когда рассказ дошел до момента, где началась война и парень, которого полюбила девушка Киоко, ушел в армию, Исии вздохнула и тихо продолжила: «Он был смел в бою, но вскоре от него перестали приходить письма. Она была уверена, что с ним не может случиться ничего плохого, и один старик сказал ей, что так на войне бывает, когда человека нет среди живых и нет среди убитых. Тогда Киоко решила во что бы то ни стало найти его, но все было тщетно». В этом месте Исии показалось, что Зорге уснул. Она сделала паузу. И вдруг, не открывая глаз, он произнес:

– Странная история. Почему она такая грустная? Это ты ее придумала? – Он спросил точно как тогда, на больничной кровати, только сейчас он дремал, а тогда был без чувств и, как сказала дежурная сестра, не мог ничего слышать и ничего говорить.

Зорге приоткрыл глаза и повторил вопрос:

– Это ты придумала?

– Нет, – грустно улыбнулась Исии. – Мне ее моя бабушка рассказывала, когда я была еще маленькой девочкой.

Зорге молчал.

Она продолжила:

– Знаешь, я тоже тогда спрашивала бабушку, почему ее сказка такая грустная. Она ответила: «Милая Исии, наша жизнь полна прекрасных чувств. Они, подобно букету из полевых цветов, разные, радость – словно яркий мак, грусть – нежная ромашка, горечь утрат – терпкая полынь, а счастье – сладкий клевер. Я думаю, что с цветами радости и веселья ты и сама справишься, их аромат тебе знаком, а вот если тебе на дороге жизни придется сорвать цветок печали, ты должна знать, что с ее приходом ничего не начинается и ничего не заканчивается. Но без нее букет твоей жизни будет не полным. Не бойся печали, Исии, ибо она лишь ключ к познанию мира. Детка, никогда не унывай, даже если печаль коснется твоего сердца».

Зорге приоткрыл глаза. Она увидела, как его взгляд подернулся туманом.

– Поспи, Зорге, сон придаст тебе сил и здоровья, – тихо прошептала ему Исии. Она сходила за стаканом воды и поставила его на стул у изголовья кровати. Когда Исии перевела взгляд на Зорге, он уже спал.

В этот момент в дверь постучали. Исии вышла и, увидев у порога молодого японского парня с надвинутой на брови кепкой, удивленно спросила:

– Кто вы?

– Я – Ноу, – ответил тот.

Она внимательно посмотрела на него.

– Что вам угодно?

Незнакомец поклонился, протянул ей небольшой тугой сверток и произнес:

– Это вам, возьмите, пожалуйста.

Белая дымка окутывала окраину Токио. Над заводами, переориентированными на выпуск военной продукции, курился туман войны. Жизнь все суровей обходилась с простыми японцами. Крестьяне в селах, вынужденные большую часть своего труда отдавать армии, измученные непосильным бременем налогов, едва выживали. Но перед страхом наказания, вынуждены были молчать. Рабочие в городах, несмотря на заметный промышленный рост, существовали в невыносимых условиях, на мизерную зарплату. В связи с острой нехваткой жилья, вызванной в том числе притоками беженцев с оккупированных территорий, люди оказались в крайне тяжелых условиях. Трущобы, в которых они обитали, из-за гнетущей антисанитарии давно превратились в рассадники болезней. Но правительство в милитаристском угаре закрывало на все это глаза. Именно сюда и намерились направиться ранним утром Ноу и Шин за поддержкой и помощью, чтобы избавиться от непосильной «контрибуции», наложенной на них ненавистными Айдзо и Кэйто. Эти, почуяв запах легких денег, просто так теперь не отвяжутся. Они успели уже с утра съязвить:

– Эй, скажите, друзья, вы не забыли, главное наставление следователя Танаки?

– Это какое? – зло спросил Шин.

– Всегда помнить о своем служебном долге.

– Помним, – ответил Шин.

– Вот и хорошо. Вечером увидимся, – хмыкнул Айдзо.

Утро, начавшееся с привычного служебного инструктажа в участке, казалось, ничего особенного не предвещало. Но в глазах Ноу и Шина читалась надежда, смешанная с отчаянием. Когда они взяли такси и назвали адрес, куда их следовало доставить, водитель посмотрел на них так, будто что-то хотел сказать, но потом, видимо, раздумал и, включив передачу, нажал на газ. Ноу и Шин, оба ехали со странным чувством, что все это затеяли не в добрый час. Им казалось, что на окраину города их везла не машина, а несла какая-то нелегкая сила. Так и случилось. Когда, заплатив за поездку, они вышли из такси, первое, что увидели, – толпу рабочих у проходной и много полицейских у заводских ворот. У всех входящих на территорию стражи порядка повально проверяли пропуска, а вызывавших хоть малейшее подозрение трудяг отводили в сторону и обыскивали. Ноу и Шин даже пробовать не стали проникнуть внутрь сквозь вооруженный кордон. Потому что, согласно служебному наряду, должны были находиться сейчас совсем в другом районе Токио. Шин, немного осмотревшись, спросил одного из проходивших мимо рабочих:

– Что здесь происходит?

И услышали в ответ:

– Как что? Ночью здесь пролилась кровь.

– А Фукунага на заводе? – назвал фамилию лидера рабочих Шин, к которому они с Ноу и приехали.

– А почему вы спрашиваете? – неприязненно спросил тот.

– Мы с ним хорошо знакомы.

– Фукунага арестован, – махнул рукой мужчина и, поймав на себе пристальный взгляд одного из полицейских чинов, ушел, не дожидаясь других вопросов.

Немало рабочих толпилось и в стороне от заводских ворот, так как проверка документов шла медленно. Ноу и Шин отошли к ним, чтобы не мозолить глаза стражникам, и стали слушать разговоры. Вскоре стало проясняться произошедшее ночью. Трудяги говорили о своих друзьях, которых недосчитались после вчерашних событий: кто-то был убит, кто-то ранен, арестован. Все походило на драматические события, произошедшие немногим ранее в городе Кобе, где по мирным демонстрантам полицейскими был открыт огонь. Здесь, на заводе, трагедия разыгралась во время пересмены. Рабочие, заступающие на вечернюю смену, не пошли к станкам, а остались во дворе завода и, объединившись с отстоявшими вахту, стали выдвигать требования администрации с целью обратить внимание на нечеловеческие условия труда. Реакция властей не заставила себя ждать. По их вызову на предприятие оперативно прибыли наряды полиции. Требования переросли в перебранку, эмоции подтолкнули доведенных до отчаяния людей к стычкам с полицейскими, и произошла стрельба со смертельными исходами. Действуя отлаженно, полицейские безжалостно подавили сопротивление. Тех, кто пытался бежать, ловили и избивали до потери сознания. Среди криков и стонов заводская территория превратилась в бойню, где победителями оказались те, в чьих руках были власть и оружие.

К рассвету все стихло. Завод оцепили, а с его территории убрали раненых и убитых. Бунт был жестоко подавлен, оставив после себя лишь страх и еще большую безысходность. Пострадавшие, однако, имелись и в рядах стражей порядка.

– Как нам теперь быть? – приглушенно спросил напарника Ноу.

– Никак. Будем делать то, зачем приехали. Я хотел попросить совета у одного уважаемого человека из рабочих. А теперь понял, что ни с ним, ни с кем-либо еще из его друзей увидеться не получится.

– Зря приехали?

– Придется обратиться за помощью к «ловцам удачи».

– К ворам, что ли? – переспросил Ноу.

Шин усмехнулся:

– Бери выше. К Мастеру.

Метрах в пятистах от завода, за холмистым пустырем, в стороне от кривых деревянных лачуг рабочих, находилась одна из загадочных тайн токийской окраины. Здесь ржавели потемневшие от времени металлические конструкции полуразрушенного цеха давно обанкротившегося предприятия. Строение было с хитрыми подземными лабиринтами. Чужак, сунувшийся сюда, мог легко заблудиться в них и почти не имел возможности самостоятельно выбраться наружу. Даже полиция никогда не заглядывала в подземелье. Место это считалось тихим, но гиблым. По слухам, хозяйничали здесь воры, о существовании которых шептались многие, но за руку их никто не ловил, да и не пробовал этого сделать.

Шин знал об этом от старого рабочего Фукунаги, когда вместе с Ноу они пополнили ряды трудяг на заводе, по воле следователя Танаки.

Фукунага пользовался авторитетом у обитателей трущобы, потому что многое в жизни понимал лучше других. Через неделю он подозвал к себе Шина и сказал:

– Я знаю, что вас подослала сюда политическая охранка, чтобы вы доносили на нас. Если об этом узнают рабочие, вам будет очень плохо. А если об этом узнают воры, вас убьют.

– Что за воры? – спросил Шин.

– Это не простые воры. Я тебе расскажу потом, – ответил ему Фукунага.

– Хорошо, но, если мы не выполним наказ Танаки сейчас, он нас снова упечет в тюрьму, – откровенно предположил Шин. – Что ты нам предлагаешь?

– Думать. Делайте то, за чем вас послали, но постарайтесь писать отчеты так, чтобы никто не пострадал из людей. Пишите длинные отчеты, уделяйте больше внимания мелочам, второстепенным фактам, которые вскоре никто читать не захочет. Станьте исполнительными «дурачками». Ваше рвение учтут, и увидите, как служебные дела пойдут в гору.

Была ли в этом доля лукавства, неизвестно. Но вскоре так и вышло. По тем или иным причинам Ноу и Шина перевели следить за европейцами в Токио, прежде поручив хорошенько изучить карту расположения улиц. За выполнение этого задания напарники взялись с тем же присущим им рвением. Они не только могли правильно ткнуть пальцем в карту, услышав название какой-нибудь улицы, но и научились ориентироваться в городе, как в родной деревне. Засомневавшийся было в их умственных способностях Танака, который начал всерьез подумывать о том, чтобы вернуть этих двоих за непригодность обратно на нары, изменил мнение и поручил довольно ответственное задание, следить за каждым шагом подозрительных лиц, вхожих в немецкий ресторан «Золото Рейна». Танака никогда и никому не верил на слово, а тем более подозрительно относился к разительным переменам в людях, доверяя лишь своему внутреннему чутью. А оно подсказывало ему, что этих двоих необходимо хорошенько проверить. Было у него сомнение насчет того, что глупцу поумнеть – одного желания мало, да и рвения тоже. Его взгляд упал на карту Токио, висевшую на стене. Он вызвал к себе лучшего агента по специальным заданиям, которого в свое время проверил вдоль и поперек, Юу. Довольно молодой, амбициозный парень без эмоций, жалости и чувства справедливости понимал лишь команды начальника и выполнял их безупречно. «Этим двоим, – Танака бросил на стол фотографии Ноу и Шина, – поручено наблюдение за посетителями ресторана „Золото Рейна“. Проверь их на пригодность к службе и отрази в отчете все до мелочей». Юу внимательно выслушал приказ, кивнул и вышел из кабинета. Прошла неделя. Танака сверял отчеты испытуемых с донесениями Юу и все больше склонялся к тому, что эти двое не так уж безнадежны. Тогда он выбрал из числа посетителей одного высокого европейца и поручил Ноу и Шину сосредоточиться на нем. Но вскоре случилось то, что подвигло Танаку к незамедлительным действиям – арестовать своих агентов наружки, согласно отчету Юу, за связь с иностранцем и предательство! Что могло быть ужаснее этого?! Однако не зря Танака считался опытным следователем. Ему хватило выдержки, чтобы не рубить сгоряча, а, отбросив в сторону эмоции, посмотреть, к чему приведет развязка, и уже тогда одним махом снести всем головы. Он поручил Юу продолжать наблюдение. Ох не зря ему не нравились эти двое!

Ноу и Шин медленно и осторожно пробирались вдоль стен узкого подземного коридора, совершенно не понимая, куда и сколько идти, чтобы выйти хоть на какой-то просвет. Если б не предусмотрительность Шина, который догадался взять с собой ручной фонарик, то не известно еще, на каком из участков пути они остались бы, переломав себе ноги. Обрубки старых труб и арматуры, огромные камни, невесть откуда осыпавшаяся скользкая щебенка под ногами, свисающие сверху провода требовали постоянной концентрации внимания. Правда заключалась и в том, что если не настойчивость Шина, то зачем было вообще соваться сюда, рискуя свернуть шею. Справедливости же ради стоило все-таки заметить, что особого выбора у них не было. Сегодняшний вечер, когда придут Айдзо и Кэйто, мог стать временем откровения. Высвечивая фонариком извилистый путь, они пробирались все дальше в неизвестность, погруженную во мрак.

– Шин, ты уверен, что мы идем правильно? – не скрывая волнения, спросил Ноу.

– Тебе известен другой путь? – ответил Шин.

– Нет.

– Тогда помалкивай и внимательно смотри под ноги.

– Шин, – не унимался Ноу, – скажи, откуда ты знаешь Мастера? Ты его когда-нибудь видел?

– Нет. Я о нем слышал. Он очень могущественный и умный. Если его хорошо попросить, он обязательно поможет.

– Наверное, он потребует денег за услугу.

– Необязательно.

– Воры всегда требуют денег за помощь.

– Слушай, Ноу, перестань называть Мастера вором, – теряя терпение заявил Шин. – И вообще, не вздумай при нем открывать рот. Я сам буду с ним разговаривать. Ты иногда слишком много говоришь.

– Это бывает, когда я волнуюсь, – подумав, ответил Ноу.

– Не имеет значения.

– Думаешь, я глуп?

– Нет, не думаю. Но тебе лучше помолчать.

Они шли, петляя по лабиринту, уже, наверное, около часа, если не больше. Воздух был душным, пропитанным сырым запахом и чем-то неуловимо тревожным. Ноу вновь нарушил молчание:

– Шин, а батарейки твоего фонарика не разрядятся?

– Не знаю.

– А то, я думаю, если они разрядятся, как же мы дальше пойдем? Может, пока есть еще время, повернем назад?

Шин остановился и, ничего не отвечая, поводил фонариком вдоль каменных стен. Луч выхватывал из мрака лишь небольшие участки, покрытые какой-то слизью.

– Идем, – скомандовал Шин, направляя свет вглубь лабиринта, который стал уходить влево. – Впереди поворот.

Ноу изо всех сил старался терпеть и не показывать своего страха. Но тяжелая, как спертый воздух вокруг, мысль свербела в голове: «А что, если мы заблудимся и не найдем выхода?» Но выхода не виделось не только из лабиринта, окажись они сейчас дома, что их там ждет? Придут Айдзо с Кэйто – это разве не тупик?

Ноу, опустив голову шел, даже не пытаясь смахнуть с себя налипшее, как соленый пот, уныние. Неожиданно впереди, там, где тоннель сделал наконец поворот влево, Шин остановился. Луч фонарика, казалось, зацепился за что-то иное, чем привычная серая стена. Он вгляделся во мрак и произнес:

– Я, кажется, вижу просвет впереди.

Ноу, занятый своими мыслями, даже не расслышал сказанного и, стукнувшись о спину напарника, тоже остановился и спросил:

– Что?

– Я, кажется, видел просвет. Идем.

Они двинулись дальше. Если Шин и увидел просвет, то он был таким тусклым, что можно было спутать его с огарком только что потухшей свечи. «Нет, скорее, все привиделось, – подумал Шин. – Наверняка отсверк от чего-то влажного, может, крупной капли на стене или потолке». Но Ноу уже подхватила хрупкая, пока еще зыбкая, как игра теней, надежда и повела вперед. Он не смотрел под ноги, не обращал внимания, что стал чаще спотыкаться о камни, а неотрывно вглядывался вперед и вскрикнул наконец:

– Смотри, Шин! Я тоже его вижу! Просвет!

Он произнес это с такой радостью и облегчением, что Шин, несмотря на усталость, невольно прибавил шаг. Теперь и он уже не сомневался, что впереди сквозь завесу тьмы пробивался слабый свет надежды.

В конце 1930-х годов Токио стремительно рос и менялся. Охватившая центр западная модернизация, однако, не докатилась до окраин города. В условиях социальной нестабильности она служила перевалочным пунктом для нелегальной торговли алкоголем, продуктами питания и даже оружием и наркотиками. Здесь, на обочине жизни, в темных переулках трущоб, затаились нищета и людское отчаяние. Мелкие криминальные структуры, окутанные завесой тайн, обрастали легендами и слухами. Главари банд нередко выступали в роли вершителей судеб, судей и защитников тех, кто обращался к ним за помощью, чтобы заманить их в свои ряды в качестве новых «солдат» криминального фронта. В ход пускался весь арсенал средств: приписываемые главарям, зачастую мнимые, сверхъестественные способности, некие таинственные «знания», гипноз, умение предвидеть будущее, кажущаяся мудрость, сила, оккультные практики, в общем, все то, что могло внушить доверие слабым духом и завладеть умами тех, кто искал опоры.

Просвет медленно, но неотступно приближался. Было похоже, что лабиринт, смирившись с тем, что не совладал с настырностью чужаков, решил все же выпустить их на волю. С каждым шагом свет становился ярче. И вот он – открывшийся перед ними проход, ведущий наверх. Старая, с побитыми каменными ступенями лестница держалась на честном слове. Но измученным путникам, вырвавшимся из сырой непроглядной мглы, она показалась дорогой в рай!

Осторожно ступая, они пошли к свету. Он манил и казался им обетованным. Комната с разбитыми окнами, расположенными высоко под потолком, грязный, захламленный мусором и битым стеклом пол – все это, по-видимому, когда-то называлось складским помещением. Но сейчас это было похоже на спасительную обитель. Солнечный свет, проникающий внутрь, ослепительно резал глаза. Но это было терпимо. Даже острый запах, исходящий от разбросанных всюду вдоль облупленных стен кучек человеческих испражнений, казалось, не так угнетал, хоть и сильно сказывался на ощущениях.

Какое-то время Ноу и Шин ни о чем не думали, понимая лишь одно: они выбрались. И это было главное.

– Эй, что вы здесь потеряли? – вдруг раздался за спиной чей-то хриплый густой тенорок.

Ноу и Шин оглянулись и увидели стоящего на верхней приступке молодого паренька. Потемневший от пыли и грязи, в засаленной серой рубахе и с потухшей папироской в зубах, он пристально смотрел на непрошеных гостей и, словно зашвырнув в них камнем, с вызовом спросил:

– Кто вас сюда звал?

– Мы сами пришли, – начал было Ноу, но Шин его перебил:

– Нам нужен Мастер. Мы пришли к нему за мудрым советом.

Парнишка сплюнул на пол.

– Если вам так припекло, то вот мой совет: валите отсюда, пока целы. Здесь я главный, и все вокруг – это мое.

– Богато, конечно, живешь, но завидовать не хочется, – хмуро съязвил Шин и тоже сплюнул на пол. Он собирался еще что-то сказать, но парень перебил его:

– Я сейчас позову ребят, и мы вас порежем на кусочки, а потом все это сожжем, чтобы и следа не осталось.

– Мы согласны уйти, – не выдержал Ноу, – но где здесь выход, может, подскажите?

– Для вас он там, где и вход. Но вы, боюсь, к добрым советам не прислушиваетесь. Как хотите, я вас предупредил, – сдвинув папироску в угол рта, он сунул два грязных пальца в рот, как делают, когда хотят свистнуть, но Шин остановил его, достав из кармана фонарик:

– Постой, что скажешь на это?

– Что? – не понял парень.

– Хочешь, я подарю этот фонарик тебе?

– Мне? – алчно блеснул глазами он.

– Тебе, – подтвердил Шин. – Я отдам его тебе, а ты помоги нам встретиться с Мастером.

Парень замешкался, но в этот раз уже Шин не дал ему заговорить:

– Ночи у вас темные, уличного освещения нет, очень полезная вещь. Тебе пригодится.

– А он светит? – усомнившись, поинтересовался парень.

– Конечно, – включил фонарик Шин, – смотри.

– Дай подержать, – забыв про дерзкий тон, почти дружелюбно попросил тот.

– Я тебе его дам, если ты пообещаешь отвести нас к Мастеру. Ну что, договорились?

– Мне надо спросить старшего. Ждите здесь. – С этими словами парень рванул было вниз по лестнице, но, притормозив на полпути, крикнул: – Смотри, чужак, если обманешь, мы тебя точно зарежем! И твоего дружка тоже!

Всегда сохранявший присутствие духа и сдержанность в суждениях, Мастер совсем не удивился, когда ему сообщили о двух странных пришельцах. На вопрос подчиненных, что с ними делать, он со свойственным ему спокойствием и проницательностью ответил:

– Я их давно жду. Не по своей воле оказались они здесь, погнала нужда. Приведите их ко мне.

Двое крепких парней, появившиеся вскоре перед Ноу и Шином, молча надели на их головы по черному мешку и повели по лестничным лабиринтам, петляющим то вниз, то вбок, то вверх, и вскоре завели в помещение и стянули с них душные «балахоны». Ноу и Шину открылась скромно обставленная комната с тусклым светом и таинственным запахом благовоний. Стены, обвешанные свитками с древними восточными изречениями, являли собой неисчерпаемый источник мудрости и знаний. На деревянном резном стуле с подлокотниками сидел Мастер. Мужчина старше средних лет, с седеющей шевелюрой и бородкой, вполне мог сойти за благородного старца. Но жесткий взгляд карих глаз из-под черных бровей и созданные размашистыми мазками творца другие контуры лица и широкий нос, более характерный для представителей китайского этноса, нежели японца, вводили в заблуждение, добавляя загадочности.

Ноу и Шин поклонились Мастеру и замерли в ожидании.

– Вы пришли с тяжелым грузом на сердце. Скажите, чего вы ждете от меня? – спросил их он с нотками мягкого нравоучения в голосе.

– Помощи, – ответил Шин. – Нас преследуют два человека, они вымогатели. Требуют отдавать им все деньги, что у нас есть.

– Помощь приходит к тем, кто готов ее принять. Вас привел ко мне страх. Ваш страх питает чужую силу.

– Но они правда сильнее нас, – сказал Ноу, забыв совет Шина не вмешиваться в разговор.

– Сила не только в кулаках. И не всегда правде. Сила в голове, – постучал себя по лбу Мастер. – Найдите слабое место ваших врагов и ударьте по нему силой разума.

– А как это сделать? – приняв в свой адрес мудрый совет, спросил Ноу.

– Я могу вам указать путь, где страх станет вашим союзником, а не врагом. Но это потребует смелости. Представьте, что ваши враги – это духи, которые питаются вашей силой, жизненной силой. Всемогущими они кажутся только вам. Они используют страх, чтобы контролировать вас. Они внушили вам, что у вас нет выбора. Но он всегда есть.

– Какой же? – переспросил Ноу, доводя до кипения Шина, которому уже не давал и слова сказать.

– Я дам вам амулеты. Они помогут вам стать сильными, когда вы почувствуете свой страх. Возьмете их в руки и поймете, что страх – это всего лишь чувство. А ваша смелость – твердая, как амулет. Вот, возьмите, – он указал пальцем на стол, где лежали две умещающиеся в ладони деревянные дощечки, обшитые тканью. – Вы можете сжать их в кулаке и обрести силу разума. О, разум – это сила. Хотя сам амулет, как можно увидеть, всего лишь кусок заговоренной деревяшки.

Шин без эмоций смотрел на Мастера и пока что не совсем понимал, куда тот клонит. Но то, что за этим, возможно, кроется нечто мудрое, не исключал. Зато Ноу хватал каждое слово и, казалось, впрямь, начинал понимать смысл сказанного.

Заметив это, Мастер вдохновился и глядя на Ноу произнес:

– Я вижу, что мои слова доходят до вас. А вам, – перевел он взгляд на Шина, – нужно немного времени, чтобы обрести понимание. Буду с вами откровенен. Я знал, что ко мне сегодня придут двое, которым нужна будет моя помощь. Я ждал вас, и вы пришли. Когда я только посмотрел на вас, я понял, в чем ваша беда. За вами следили и увидели, как вы присвоили чужие деньги.

– Но откуда вы это узнали? – искренне удивился Ноу. И даже Шина это заинтересовало. Впервые он мог услышать нечто интересное для себя.

– Силой прорицания. Ваша аура очень слаба и потемнела местами. Так бывает, когда человеком овладевает страх. Когда он боится потерять нечто большее, чем деньги, нечто важное. Ваш поступок может пагубно сказаться на долге. Да. На вашем служебном долге. Вы служите. Не в армии. Возможно, вы – небольшие чины в полиции. Ваш главный страх кроется не в потере денег. Главное кроется в том, что вы изменили своему служебному долгу. Вот в чем ваша беда.

Ноу повернулся к Шину:

– Ты слышал?

Шин одернул его за рукав.

На этом взгляд Мастера стал угасать и, Ноу с Шином показалось, что он утратил к ним интерес. Но вдруг, будто очнувшись, он вновь заговорил:

– Вижу, что дела у вас пойдут. Не забывайте про амулеты.

Ноу и Шин едва успели кивнуть в знак согласия, как на их головы вновь накинули плотные темные мешки и куда-то повели. Через какое-то время они с покрытыми головами уже стояли на свежем воздухе, перед полуразрушенным зданием с заколоченными снаружи воротами. Когда до них дошло, что рядом никого нет, они сорвали с себя душные мешки и не смогли понять, как здесь оказались. У каждого в кармане было по амулету. Шин вытащил свой, повертел в руке и впервые за все время сказал фразу, которая легла на сердце Ноу:

– Знаешь, мне кажется, что Мастер и правда умен настолько, что с одного раза понять глубину его мыслей трудно таким дуракам, как мы.

– Согласен, – поддержал напарника Ноу. Он крепко сжимал в руке свой амулет, и ему даже казалось, что он потрескивал искорками, которые ободряюще покалывали его ладонь. Оба шли по направлению к дороге в надежде найти какое-нибудь средство передвижения, чтобы уехать в центр города. Но в этот момент в спину Шина довольно чувствительно прилетел небольшой камушек и следом раздался знакомый тенорок:

– Эй, чужак, что насчет фонарика? Обмануть решил?

Шин и Ноу оглянулись, это был тот паренек, что так неприветливо обошелся с ними на бывшем складе. Подбрасывая в руке еще один, размером побольше, камушек, тот стоял на приличном расстоянии, позволяющем дать стрекача, если на него вдруг решатся наброситься.

– Ты об этом? – вытащив фонарик из кармана, с усмешкой спросил Шин.

– О нем. Ты обещал.

– Обещал, значит, бери, – протянул руку Шин.

– Не-ет. Оставь его там, где стоишь, а сам уходи.

– Ладно, – положил на землю фонарик Шин и вместе с Ноу побрел прочь. Они шли и не знали, что теперь делать? Ноу посмотрел на Шина и, считав с лица его тот же вопрос, что мучил и его самого, заключил:

– Если придут Айдзо и Кэйто, первое, что мы сделаем, – смело посмотрим им в глаза и скажем: «Свои деньги от европейца вы получили. А если не отстанете от нас, мы заявим на вас Танаке. Как вы с нами, так и мы поступим с вами». Я даже уже вижу, Шин, страх в их глазах, который будет подпитывать нашу силу над ними.

Впервые за все время Шин посмотрел на Ноу не с высоты своих лет, он ведь был старше на целых два года, а с уважением, и до него стала доходить наконец суть сказанного Мастером. Пятеро подручных главаря, которые также находились в комнате во время состоявшегося сеанса беседы, тоже были впечатлены его мудростью. Вскоре по темным трущобным переулкам пошли гулять истории об удивительной проницательности и прозорливости мудрого Мастера и стали обрастать небылицами.

Между тем ни Ноу, ни Шину, ни тем пятерым подручным ворам не дано было знать, что произошло после того, как все покинули «обиталище для откровений». В следующую минуту из смежной комнаты вышел человек, которого Мастер спросил:

– Ну как, Клещ?

– Как всегда. Временами даже очень ловко получалось, – спокойно ответил он. – Успел научиться?

Довольный собой, Мастер кивнул на древние свитки, которыми были обвешены стены:

– Вот, почитываю иногда.

– Заметно.

– И я думаю, что прошло хорошо. С толком для них и пользой для нас. А то, если не твоя своевременная информация, мы ведь могли и правда зарезать непрошеных гостей.

– Нельзя этого делать. Они же из полиции. Вас потом так тряханули бы, что мокрого места не осталось.

– А как полиция смогла б узнать, что эти двое приезжали к нам? Ты бы донес?

– Конечно. Мне же поручено за ними следить, и я обязан письменно отчитываться Танаке о каждом их шаге.

– Тем не менее ты не сдал меня, а предупредил. Ладно, Клещ, я же все понимаю. Хорошая работа. Вот, бери свои деньги. Они ведь не пахнут, а?

Сунув тугую пачку в карман, Клещ повернулся, вышел из комнаты Мастера и направился к своей черной служебной автомашине. Взявшись за ручку передней дверцы, он, прежде чем потянуть ее на себя, посмотрел на отраженное в стекле лицо достаточно молодого амбициозного парня без эмоций, жалости и чувства справедливости. Он пожал плечами, сел за руль и поехал дальше выполнять конфиденциальное задание следователя Танаки по осуществлению слежки за двумя преступившими закон негодяями Ноу и Шином.

На следующее утро, когда следователь Танака, приехав на работу, как всегда раньше всех, стал просматривать папку с документами, постучавшись, спросил разрешения войти его спецагент Юу. Он положил на стол свой отчет о проделанной вчера работе, а рядом, вытащив из кармана, тугую пачку денег.

– Это что? – сухо спросил Танака.

– Отчет и деньги от Мастера, – доложил Юу.

– Хорошо. Можешь идти.

В условиях экономического кризиса и общего ухудшения уровня жизни японские власти все чаще закрывали глаза на действия некоторых криминальных группировок, которые в обмен на лояльность, в свою очередь, охотно шли на сотрудничество с полицией. По инициативе их главарей члены этих группировок становились осведомителями правоохранительных органов, а некоторые даже внедрялись в рабочие коллективы, выполняя роль провокаторов. Полиция считала, что ужесточение борьбы с криминальными структурами может загнать их в подполье и те станут более опасными, поэтому в оговоренных заведомо случаях не пресекала на корню источники их незаконных доходов, не забывая при этом и о собственных преференциях. Считалось более рациональным приручить и контролировать криминалитет, используя его в определенных пределах, как инструмент дискредитации и подавления законных требований трудящихся во избежание взрыва народного гнева. Однако видимость борьбы с криминалом проводилась, а «признанные виновными» даже получали символические наказания по приговорам.

Прошла неделя. Зорге с каждым днем чувствовал себя лучше и передвигался по дому все увереннее, хоть и опирался на трость. Вчера поздно вечером он составил и зашифровал очередное донесение в Москву, в котором подробно описал нарастающую социально-политическую напряженность в Японии, вызванную развитием экономического кризиса и общим ухудшением уровня жизни, а также обозначил перспективы развития этих процессов.

В районе десяти часов утра к Зорге должен был зайти художник Мияги с картиной собственной кисти, написанной специально для друга Рихарда, на котором был изображен портрет Адольфа Гитлера в кимоно. А Зорге в обмен – передать ему шифровку для Макса. Мияги ждать не заставил и в назначенное время постучал в дверь. Сняв упаковку с картины, оба пришли к мнению, что сходства с фюрером разительны и она просто просится «украсить собой» кабинет Зорге в германском посольстве. Мияги сообщил, что в последнее время Макс стал жаловаться на усилившуюся за ним слежку. В его загородный дом постоянно стучатся то страховые агенты, то водопроводчики, то заглядывают в окна какие-то монтеры. И это не все. Передвижения в автомобиле тоже становились проблематичными. Его постоянно останавливали под предлогом проверки документов.

– Возможно, – добавил от себя Мияги, – в какой-то мере это может быть и преувеличением.

Зорге тем временем отнесся к сказанному серьезно:

– Макса надо подстраховать, – произнес он в раздумье. – На какое-то время ему необходимо прекратить радиопередачи и сосредоточиться на своей коммерческой деятельности.

Мияги молча согласился.

«Что ж, придется использовать второй передатчик, и этим займусь я сам», – пришел к выводу Зорге.

Мияги уехал от него без шифровки.

Зорге задумчиво прошелся по комнате. Неделю назад он по просьбе Исии отпустил домашнюю прислугу в отпуск, заплатив за месяц вперед. Та с радостью согласилась. Что же, решил наконец Зорге, настала пора окунуться в гущу событий. Первым делом он намерился отправиться в японское телеграфное агентство «Домей Цусин», послушать, о чем говорят коллеги. Здесь можно было набраться не только полезной информации, но и понять логику трактовок тех или иных важных событий представителями различных информагентств.

Среди разношерстной журналистской братии, помимо приятельских отношений и чувства профессиональной солидарности, витал еще невидимый дух конкуренции в погоне за оперативностью подачи материалов. Зорге коллеги уважали не только как авторитетного журналиста, но и доброжелательного товарища, готового помочь конструктивным советом в постижении процессов, происходящих в международных делах.

Понимание назревшего политического кризиса, предтечей которого становились захватнические амбиции агрессивных мировых держав – оккупация Маньчжурии Японией и вторжение в Центральный Китай, захват Италией Эфиопии, итало-германская интервенция в Испании, оккупация Германией Австрии и претензии к Судетской области Чехословакии, где проживало значительное немецкое население, – окрашивало картину взаимоотношений мировых держав в еще более мрачные тона, чем можно было ожидать.

В данной ситуации желание Англии и Франции избежать прямого конфликта с Германией фактически способствовало нарастанию напряженности. Наступление международного кризиса становилось неизбежным. Таким образом, создавалась реальная угроза европейской системе безопасности, которая разрушала ее каркас, опирающийся на договоры о взаимопомощи, заключенные между Советским Союзом, Чехословакией и Францией. Бездействие ведущих держав могло привести к катастрофическим последствиям для всего континента.

Зорге прекрасно понимал, как именно мировые средства массовой информации манипулировали общественным мнением, меняя в выгодную для себя сторону ракурс взглядов на происходящие процессы и расставляя ложные акценты при подаче актуальных новостей.

Приехав в телеграфное агентство, Зорге оставил прихваченную с собой картину Мияги в гардеробной комнате, направился к столу с подборкой последних сообщений международных информагентств и стал просматривать их.

Английские издания подчеркивали свою миротворческую роль, французы писали о настроениях сопротивления. Советской и польской прессе приписывалась роль проводников агрессивной политики, которые ставили целью развязать войну, используя ситуацию вокруг Чехословакии.

Американские газеты писали о Германии как о стране, выдвигающей справедливые и вполне понятные требования по защите прав немецкого населения в Судетской области. В общем, все было предсказуемо. Зорге отложил листы с информацией назад. Он решил спуститься в бар, выпить чашку кофе. Там было людно. Зорге не успел зайти, как его окликнули:

– Господин Зорге! Неужели это вы? – Это был до недавнего корреспондент, а теперь заместитель руководителя французского агентства печати «Гавас» в Токио Бранко Вукелич. За одним столиком с ним сидели Урсула Беккер, которая с улыбкой на устах помахала ему рукой, и какой-то новый журналист, кажется, большой знаток канадской прессы. Зорге заказал кофе и присел за их столик. Урсула произнесла, не скрывая интереса к своему уважаемому коллеге:

– О, Рихард, вы уже в строю, очень рада видеть вас.

Зорге радушно обменялся любезностями, было видно, что и он соскучился по общению с коллегами.

За соседним столиком, попивая коньяк, оживленно дискутировали американцы. Один из них довольно громко заявлял, что Сталин пытается использовать политику Гитлера в своих целях. И резюмировал сказанное:

– Этот человек стремится подорвать основы мирового империализма, играя на противоречиях.

– Несомненно, – поддержал собеседника визави и, обводя взглядом присутствующих, добавил: – Без сомнений, Сталин хочет разжечь пожар войны.

Услышав слова американца, Урсула не преминула, с присущим ей любопытством, спросить Зорге:

– Рихард, а каково ваше мнение? Американцы, похоже, весьма уверены в своих суждениях.

– Любопытная точка зрения. Политике вообще-то присущи элементы игры, особенно когда дело касается масштабных процессов. Но судить о намерениях лидера государства, основываясь на действиях другого лидера, все равно что оценивать полномасштабную картину, рассматривая лишь ее маленький фрагмент на полотне. – Зорге отпил кофе, достал из пачки сигарету, прикурил и продолжил рассуждение: – Безусловно, Советский Союз стремится укрепить свои позиции. Стоит ли этому удивляться, вряд ли. Вопрос заключается в другом: насколько страна готова к развитию событий. Разжечь войну – это одно, но чтобы самому не сгореть в топке мирового пожара – немного другое.

И Урсула, и Вукелич, который все это время предпочитал хранить молчание, слушали с интересом. Даже американцы, сделавшие невольный или намеренный вброс информации, с любопытством отнеслись к суждениям Зорге. Между тем тот завершил свой краткий монолог столь же лаконичным резюме:

– Ключевой фактор успеха кроется в кровеносной системе государства – его экономике. Если она неустойчива, то может и не выдержать военного напряжения. Кто знает, насколько сильна экономика СССР в настоящий момент? Вопрос, который требует более глубокого анализа, нежели разговоры о намерениях государственных лидеров.

Зорге потянулся к чашечке кофе и сделал маленький глоток.

– Интересную интерпретацию подпитки Советской экономики дает канадская пресса, – подал голос молодой журналист и «знаток Канады», решив воспользоваться возникшей паузой: – Экономика Советского Союза выстроена на колонизации так называемых Советских республик. В том числе Украины, которая никогда не являлась частью России. А сами украинцы никогда не говорили по-русски. Украина превращена в колонию. Используется как источник ресурсов для Советского Союза. Уголь, железная руда, зерно, марганец… и даже рабочая сила – все это выкачивается из Украины для нужд СССР.

Зорге посмотрел на часы.

– В международной практике такое встречается часто, когда сильные всегда находят способы использовать ресурсы, которые им доступны. И если они находятся на территориях, которые по каким-то причинам оказались под их влиянием, что ж, таковы тенденции развития экономики. Главное в другом, чтобы такой механизм не развалился от внутреннего напряжения.

– На этом фоне миссия Германии, все больше обращающей свои взгляды на восток, является не чем иным, как стремлением помочь Украине обрести истинную независимость, – подбросил в топку огня собеседник.

– Германия, будучи великой державой, рассматривает геополитические тенденции и ищет пути к укреплению своего положения. Время покажет, как эти процессы отразятся на судьбах народов.

Зорге вновь посмотрел на часы, еще отпил кофе и извиняющимся тоном добавил:

– Сегодня я впервые после госпитализации вышел на работу. Мне, к сожалению, пора. К тому же хотел еще позвонить в Мюнхен, старому приятелю, который беспокоился о моем здоровье после аварии.

Эта фраза была адресована Вукеличу и означала, что Зорге собирался послать в Москву шифровку из пригородного дома Бранко. Ему следовало обеспечить условия для проведения сеанса и подготовить рацию, спрятанную в тайнике его дома.

Зорге вышел из телеграфного агентства с упакованной картиной в руках и заметил на противоположной стороне двух знакомых шпиков. Он махнул рукой, в которой сжимал трость, чтобы остановить такси, но те, очевидно, расценив жест по-своему, демонстративно отвернулись от него. Это были Ноу и Шин.

Зорге подошел к затормозившему перед ним такси, сел и уехал в германское посольство.

Сегодня, когда Зорге определился с деловым распорядком, спустя минут тридцать – сорок после отъезда Мияги он оделся и сказал Исии, что на такси отправится в информагентство «Домей Цусин», а затем в посольство.

– Много дел, – пояснил Зорге, в ответ на вопросительный взгляд Исии. – Надо отослать статью в газету и поговорить с послом Оттом. – Последние фразы он произнес скорее по привычке. Так он делал каждый раз, выходя из дома, чтобы облегчить задачу своей прислуге и кухарке, а также осведомительнице полиции в одном лице, чтобы бедняга не терялась в догадках, когда после его ухода соберется сообщить по телефону в участок, во сколько и куда отправился ее хозяин.

– Тебе не трудно будет? – спросила Исии, – может, стоит еще немного подождать, пока организм окрепнет?

– В самый раз, – улыбнулся Зорге и подошел к окну, тоже по привычке, посмотреть, что происходит во дворе и за невысоким заборчиком на улице. Осмотрев из окна окрест, он, не удержавшись, рассмеялся:

– А вот и мои старые знакомые.

Исии подошла к нему и, тоже бросив взгляд в окно, спросила:

– Ты их знаешь?

– Конечно, – подтвердил Зорге, – эти ребята следят за мной. Осведомители полиции. Давно их не видел. Наверное, с месяц, как попал в аварию. Даже успел забыть немного.

– Я не поняла, ты сказал они осведомители полиции?

– Ну да.

– Ты уверен?

– А почему ты спрашиваешь?

– Вон тот парень, который стоит слева, – его зовут Шин. Это тот с которым ты видел меня у ресторана, когда мы разговаривали. Помнишь, я тебе рассказывала? Парень, который встречается с моей подругой Ай.

– Которая…

– Да-да, которая работает официанткой, мы с ней снимаем… снимали, – Исии запуталась во времени, – один домик на двоих. Только Ай говорила мне, вернее, Шин рассказывал Ай, что он работает на заводе. Ты точно не путаешь?

– Точно не путаю.

– Зорге, а почему за тобой следят? – стараясь оставаться спокойной спросила она.

– Я ведь европеец. А за европейцами в Японии всегда следят. Такие порядки. – С этими словами он прихватил картину и, опираясь на трость, не спеша направился к калитке.

Ноу и Шин топтались на другой стороне улицы, чуть наискосок от него, под деревом. Зорге хотел поговорить с ними и собрался было подойти поближе, но те, увидев его, почти шарахнулись в сторону. А один из них, малость лицом поглупее, предупредил:

– Лучше не подходите к нам. А то нас посадят в тюрьму.

Зорге удивился и спросил:

– А что случилось?

Ноу и Шин не ответили. Зорге не стал ничего выяснять и, заметив приближающееся такси, остановил его отмашкой и уехал в информагентство «Домей Цусин», чтобы увидеться там с Вукеличем, а затем отправиться в Германское посольство на встречу с Оттом.

Когда Зорге исчез из виду, Шин хмуро зметил:

– От этого господина надо держаться как можно дальше. Он нас однажды здорово подставил уже. Хватит.

– Думаешь, он это сделал специально? – спросил Ноу, глядя вслед уходящему такси.

– А как же? – ответил Шин.

– Но зачем?

– Чтобы посадить в тюрягу. Ты ничего не понимаешь или сомневаешься в этом?

– Да нет, – произнес Ноу, – не сомневаюсь. Я просто так не думаю. Откуда ему знать наши порядки?

– Я не понимаю тебя, Ноу. Ты же не такой глупый, как кажешься на первый взгляд. Что с тобой происходит, ты что, не помнишь, что нам сказал Танака, когда мы, смело решив признаться, выложили ему все как на духу?

Ноу, может, и рад был «не помнить», но он просто не мог забыть этого, когда, вернувшись от Мастера, они решили, что будет лучше открыться Танаке. Все равно ведь он узнает о случившемся, и тогда точно отправит их назад за решетку, а так маленький, но шанс остаться на свободе у них был. Хотя, конечно… противоречия внутри рвали душу каждого из них. Смелость с большим трудом набирала силу, чтобы взять верх над страхом. Так, сжимая в руках амулеты, надеясь на чудо, но приготовившись к худшему, они постучались после полудня в дверь начальника. Танака выслушал их со строгим, неприязненным выражением лица. А потом поправил на переносице очки и тихо произнес:

– Дело судебное, и оправдания вам нет. Но я дам шанс… нет, не искупить вину, а придать хоть какой-то смысл вашему никчемному существованию, чтобы принести хоть малую пользу великой Японии. Отныне вы – не люди. Вы – псы Танаки. Если я велю вам жить, вы будете жить. Если велю умереть – умрете. Вечером жду от вас полные отчеты о всех ваших мерзких делах. Даже не пытайтесь чего-либо скрыть и помните, я вижу вас насквозь и слежу за каждым шагом. Можете убираться.

Ноу и Шин поклонились и вышли из кабинета, чувствуя себя полными ничтожествами. Но, оказавшись на улице, когда они смогли наконец выдохнуть свой страх и вдохнуть полной грудью, как им казалось, воздух свободы, им стало немного легче. Легче хотя бы от того, что не оказались за решеткой, а стояли во дворе участка, готовые начать новую жизнь, пусть даже и собачью, как сказал Танака.

Ноу понимал всю степень неприязни Шина к европейцам, в том числе и к Зорге, от которых исходило все зло для японцев. Так их учил Танака. Теперь они и сами в этом могли убедиться. Но в то, что объект их наблюдения, Зорге, являлся неоспоримым злодеем, Ноу почему-то не совсем верилось. Не похож он был на злодея. Нет. Не похож. Если кто-то и был злодеем, то скорее не Зорге, а Танака. Хоть он и вытащил их с Шином из-за решетки. А Зорге, из-за которого они за малым не сели снова, совсем не стремился к тому, чтобы испортить им жизнь. И пусть Шин так не думает, если хочет. Ноу все равно придерживался своего мнения. Он не стал углубляться в подробности и делиться с Шином своими сомнениями вообще и, в частности, про Зорге. Не стал приводить доводы, достаточно веские, на его взгляд. Самым значительным из которых было то, что этот человек по имени Зорге нравится Исии, подруге Ай. Если у него были бы такие недостатки, о которых говорил Танака, она бы его никогда не полюбила. Ноу помнил и не мог забыть неописуемое впечатление от этой девушки, которую увидел однажды у ресторана «Золото Рейна». И сразу же влюбился в нее, красивую и спокойную. Она ему нравилась всегда, даже когда уезжала на мотоцикле с Зорге, но он не только не смел об этом заикнуться, но даже старался не попадаться ей на глаза. Он считал себя недостойным ее, а Зорге – недосягаемым. Хоть тот и был европейцем, а значит – подозрительным и опасным, по происхождению. Но ведь по рождению и сам Ноу – даже страшно было подумать – тоже являлся европейцем, правда, только наполовину. Ноу никак не мог вспомнить, говорил ли об этом когда-нибудь Шину или нет? Если нет, то знать об этом вообще никому не обязательно, и больше всех – Танаке.

Когда Ноу и Шин вышли из кабинета, Танака вновь углубился в изучение агентурных сведений. В данный момент он просмотрел отчеты Юу, которые, практически полностью совпадали в части признаний этих двух болванов о получении денег от Зорге. Это никак не сказалось на его мнении о них. Он по-прежнему считал их тупыми мерзавцами, которых следовало обратно упрятать в тюрьму. Чем глубже он рассуждал в данном направлении, тем больше мелких совпадений, на первый взгляд незначительных фактов, подобно кучкам небольших камешков, собиралось вокруг, мешая двигаться вперед. И это давало повод задуматься над тем, а так ли проста картина, как представляется. Танака методично выполнял свою работу по сбору информации как на европейцев, так и на тех, кто ее для него добывал. В поле его зрения попали все, кто навещал Зорге в больнице и дома. Исключением не являлись даже германский посол Отт, морской атташе посольства Веннекер, глава службы безопасности полковник Мейзингер и ряд ответственных лиц. В их числе немецкая журналистка Урсула Беккер, в отношении которой уточнялось, что она сотрудничает с гестапо, и ее «роман» с полковником Мейзингером является, скорее всего, служебным прикрытием. Конечно, важные персоны и первые лица стояли в этом ряду особняком, но в переплетающемся узоре взаимоотношений вырисовывалась целая сеть связей. Порой, казалось, не заслуживающих особого внимания: два японских агента наружного наблюдения – Ноу и Шин, официантки японского ресторана «Золото Рейна» – Исии и Ай. Сюда же вписывался и коммерсант Клаузен, с которым Зорге поддерживал дружеские отношения, модный портретист Мияги, журналист и один из руководителей французского информагентства Гавас Вукелич. Кроме всего, и это было важно, все они поддерживали связи с высокопоставленными японцами, среди которых выделялся советник премьер-министра Японии и журналист Одзаки. Конечно, само по себе это не являлось поводом для выводов и каких-то домыслов, но требовало тщательного изучения ситуации вокруг вовлеченных в контакты европейцев и японцев. Танака был далек от мысли, чтобы создавать видимость работы, придавая важность незначительным мелочам. Он являлся лишь винтиком в огромном механизме государственной безопасности Японии, которая, как никогда раньше, была близка к достижению цели, на пути к величию. Танака продолжал плести паутину, стараясь нащупать нити, ведущие к истине. Он понимал, что лишь обвинение Ноу и Шина в получении денег от Зорге было слишком простым решением. Следовало понять, не являлись ли эти мелкие сошки исполнителями чьей-то воли в более сложной игре? Что могло еще крыться за их связью с официантками Исии и Ай, которые, в свою очередь, были связаны с Зорге. Танака перевел взгляд на список посетителей. Художник Мияги и журналист Вукелич. На первый взгляд, далекие от шпионажа люди. Но их связи с высокопоставленными японцами настораживали.

Еще один «персонаж» – морской атташе Веннекер. Его роль в подозрительной цепочке оставалась неясной, но связь с Оттом и доступ к военным и государственным секретам делали его важным звеном. Танака поправил очки на переносице, задумчиво погладил подбородок и принялся еще раз прокручивать в голове ситуацию с японскими агентами Ноу и Шином. Итак, могли ли они оказаться в качестве простых исполнителей в центре чужой сложной игры? Могли. Скорее всего, так и есть. Хотя бы исходя из их признаний, которые были искренними, но поверхностными. Они взяли деньги, не понимая за что. Став слепым орудием в чужих руках, эти «простаки» становились более опасными. Их связь с официантками Исии и Ай основывалась ли только на личной симпатии? Вряд ли. Как, собственно, и ресторан «Золото Рейна», который мог использоваться тем же Зорге с друзьями не только для приятного времяпрепровождения, но и являлся местом встреч для обмена и передачи конфиденциальной информации.

Теперь что касается немецкого коммерсанта Клаузена, друга Зорге. Слишком уж активную деятельность он развел вокруг своих исключительно коммерческих интересов, в решении которых ему оказал «неоценимую помощь» Зорге. Слишком явно и суетливо, да, суетливо он пытался объяснить свой приезд в госпиталь Святого Луки, сразу после аварии, далеко за полночь. И самое главное, зачем ему понадобилось секретничать с полуживым Зорге, попросив врачей оставить их наедине? С чем это могло быть связано? Вопрос не простой и требовал дальнейшего изучения. Их «дружеские деловые» отношения могли иметь совершенно иную подоплеку.

И наконец, модный художник Мияги и журналист Вукелич. Оба поддерживали связи с высокопоставленными японцами, носителями секретов. Их присутствие в окружении Зорге – случайность или тщательно выстроенная структура? Вопросов было больше, чем ответов. Но это лишь подстегивало следователя Танаку при исполнении служебного долга. А он для него был превыше всего!

Служба Танаки была лишь одной из полицейских структур, внимательно следящих за иностранцами и любым, кто вызывал хоть малейшее подозрение. Зорге прекрасно осознавал эту реальность и шел на обоснованный риск, движимый великой целью. Для него безопасность группы имела первостепенное значение. Из этого он исходил, грамотно выстраивая всю свою резидентскую сеть. Каждый из его ключевых помощников, составлявших ядро организации, имел свою собственную агентурную сеть, которую не должен был раскрывать никому, в том числе и самому Зорге.

Такая мера предосторожности была вызвана суровой необходимостью. В условиях тотальной слежки, потенциальных угроз, не исключая предательства, децентрализация структуры являлась единственным способом ее выживания. Зорге понимал, что даже самые верные соратники могут оказаться под давлением, и, если одна нить будет обнаружена, остальная сеть должна сохраниться, оставаясь невидимой. Зорге не сомневался в уровне профессионализма своих агентов и предоставлял им в рамках общей стратегии необходимую свободу действий. Но конфиденциальность источников должна была соблюдаться всеми неукоснительно.

Приехав в посольство, Зорге, опираясь на трость и с картиной под мышкой, зашел в свой кабинет. Там аккуратно снял с полотна упаковку и прислонил обрамленное изображение фюрера к ножке письменного стола, лицом к входной двери. Оценив вид комнаты с учетом вписавшегося в нее вождя в кимоно, он остался доволен – вполне приличный нацистский кабинет с легким восточным акцентом.

Зорге вышел в коридор и направился в приемную узнать, сможет ли его принять посол Отт.

– Добрый день, господин Зорге, – приветливо улыбнулась секретарша. – К сожалению, посол сейчас занят. Как только освободится, я ему сразу же сообщу о вас.

– Спасибо, – поблагодарил Зорге и, покинув приемную, нос к носу столкнулся с морским атташе Веннекером.

– Рихард, рад видеть тебя! – громко поприветствовал его он. – Вижу, что здоров и уже рвешься в бой! Могу предложить выпить по чашечке кофе, за встречу.

– Спасибо, Пауль. С огромным удовольствием. Но сейчас не могу. Жду вызова посла.

– Понимаю. Большому кораблю – большое плавание, – пошутил морской атташе. – За мной чашка кофе.

Оказавшись в своем кабинете, Зорге закурил. Радость Веннекера от встречи была искренней, как и у самого Зорге. Хотя вначале, когда морской атташе начинал работу в посольстве, отнесся к Зорге с настороженностью, как нацистскому журналисту, приближенному к послу. Но со временем, ближе познакомившись с Зорге, понял нечто большее, что скрывалось за его словами. Журналист охотно откликался на инспекционные поездки в войска, мог помочь и словом и делом в составлении отчетов. А его рассуждения и статьи на военно-политическую тематику, и не только об этом, настолько захватывали умы читателей, включая нацистских бонз в Берлине, что его авторитет становился незыблемым. Веннекер пересмотрел свое отношение к нему. Он понял, что перед ним не просто бойкий журналист, но человек выдающегося ума, ученый, которому в принципе не свойственны категоричные суждения и бредовые идеи, распространяющиеся из Берлина. Однажды в беседе Зорге предложил Паулю написать статью для своей газеты. Тот категорически отказался, позволив себе сказать лишнего: «Уволь, Рихард, не хочу иметь ничего общего с этими». По сути, признавшись, что находится в оппозиции к нацистам. «Но ты служишь им», – улыбнулся Зорге. – «Я военный, – парировал он, – моя должность – продолжение карьеры. Не больше. Если хочешь, могу поделиться интересующей тебя информацией». Что, в принципе, он всегда и делал, обращаясь за помощью к Зорге, при составлении письменных ответов на запросы начальства.

Прикинув в уме, что у него еще имеется минут двадцать, пока освободится посол, Зорге решил набросать короткую шифровку в Москву о настроениях в европейских политических кругах на основании просмотренных материалов в телеграфном агентстве «Домей Цусин». Он сел за стол, раскрыл папку, чтобы достать чистый лист бумаги, как открылась дверь, и вошел посол Отт.

– Рихард, не успел прийти в посольство, и уже за работу! Рад тебе, старина!

– Ойген! – встал с места Зорге, тоже обрадовавшись, что не успел, к счастью, взяться за дело.

– Хорошо выглядишь, старина!

– Спасибо, ты тоже!

Отт обратил внимание на портрет Гитлера в кимоно:

– Интересный ракурс. Купил?

– Подарок, – признался Зорге.

– Поздравляю, – произнес без воодушевления Отт, задумался и добавил: – Я только что разговаривал с Берлином. Там строят грандиозные планы. После аншлюса Австрия стала первым звеном в цепи завоеваний, о которых Гитлер писал еще в 1925 году в «Майн Кампф».

– Да, – продолжил его мысль Зорге и процитировал, – «Австрия должна вновь войти в состав великой германской родины». – Зорге понимал, какая страна станет следующей целью, но, решив не выдавать своих мыслей, спросил: – Кто теперь на очереди? – Я тебе отвечу Рихард. – В глазах Отта появился блеск. – Чехословакия. Фюрер уже отдал приказ армии, и она готовится к новой кампании.

Зорге невесело усмехнулся.

– Да-да, – подтвердил посол. – И это только начало. Австрия – только плацдарм для вторжения в Чехословакию, а та уже откроет путь на Балканы и дальше – в Юго-Восточную Европу.

Отт взял паузу, очевидно, ожидая, что Зорге вновь подтвердит справедливость его слов цитатой из фюрера. Отт знал, что Зорге почитывал книгу Гитлера, и тоже принялся за это, понимая, что, цитируя фюрера, ты создаешь у окружения впечатление убежденного в своих взглядах нациста. А их-то он, генерал и посол, глубоко в душе, недолюбливал. И это еще мягко говоря. Но, будучи вышколенным немецким офицером, Отт понимал, что должен беспрекословно подчиняться воле своих начальников, а то и любить их.

Зорге догадывался обо всем этом, понимал внутренние противоречия, одолевающие Отта, а потому нередко подыгрывал ему в подобных разговорах.

Не дождавшись цитаты, Отт продолжил:

– В Берлине сейчас идет полная мобилизация духа. Армия насчитывает полтора миллиона солдат и офицеров. Сто дивизий, не считая штурмовиков и войск СС. Люди верят в идеи и правоту фюрера и готовы идти за ним, сметая все на пути к величию. Они не остановятся, Рихард.

Зорге грустно усмехнулся и произнес:

– Только борьба может спасти от вырождения, ибо в ней находится вечное очищение человечества. – При этом Зорге пожал плечами, не обозначив автора цитаты. А Отт, не выучивший еще наперечет высказывания вождя, посчитал, что лучше остаться в неведении, чем переспрашивать: чья это мысль?

– Рихард, – сменил патетику на дружеский тон Отт, – раз ты здесь, надеюсь, чувствуешь себя достаточно здоровым, чтобы мы могли поговорить о делах?

– Конечно, Ойген, – как человек, готовый засучить рукава, отозвался Зорге, – ничто в жизни меня не утомляет так, как безделье.

– Пойдем ко мне, хочу показать тебе некоторые бумаги, касающиеся германо-японских отношений. Просмотришь их, потом обговорим детали. – Он поймал себя на мысли, что все это время, пока беседовал с Зорге, незримо ощущал присутствие кого-то третьего.

Когда они встали, чтобы отправиться в посольский кабинет, Зорге прихватил с собой пустую папку, куда собирался переложить секретные документы, чтобы их вынос от посла не бросился никому в глаза. Отт, в свою очередь, еще раз взглянул на написанную маслом картину вождя и поинтересовался:

– Когда думаешь повесить его?

– Не знаю, – честно признался он. – Может, завтра или послезавтра. Успеется еще.

– И куда?

Зорге посмотрел на стену за письменным столом, перевел взгляд в сторону бокового окна и произнес:

– Думаю, туда, к окну.

– Хорошо, – согласился Отт и подумал: «В лучах проникающего с улицы света она будет выглядеть в приглушенных тонах – не так броско и не так зловеще».

– Вижу, что Гитлер в кимоно тебе понравился, – в шутку заметил Зорге и услышал в ответ то, чего никак не ожидал от его превосходительства.

– В том-то и дело, что нет, – задумчиво произнес Отт и тут же исправился, – вернее, я хотел сказать, не в этом дело.

– А в чем, Ойген?

– Скажи, как ты относишься к оккультизму? – понизив голос, вполне серьезно спросил он.

– Ты имеешь в виду людей, обладающих загадочными способностями воздействовать на психику других?

Отт утвердительно качнул головой:

– Я имею в виду наличие скрытых сил и явлений в человеке, способных влиять на сознание других.

– Как-то особо не задумывался. Хотя почему бы и нет? Тебе не доводилось слышать, что Гиммлер верит в реинкарнацию и утверждает, что лично общался с духами выдающихся в прошлом вождей?

– Рихард, ты бы не мог отдать мне свою картину на время? – уже впрямую сформулировал вопрос Отт. – Понимаешь, на этой неделе у меня запланированы три очень ответственные встречи с японцами. Хочу повесить Гитлера в кимоно у себя над головой. Что скажешь?

Поняв наконец, чего от него добивался Отт, Зорге громко рассмеялся:

– Вон ты куда клонишь? Думаешь, увидев нашего фюрера в кимоно, японцы станут сговорчивее?

– Да кто их знает? – тоже рассмеялся Отт. – А вдруг. Энергетика фюрера, скажу тебе, будь здоров!

– Конечно, я не против, если это поможет делу.

За время беседы Отта с Зорге в приемной посла собрались несколько ответственных сотрудников. В их числе морской атташе Веннекер и полковник Мейзингер. Попросив минутку времени, Отт провел Зорге в кабинет.

– Как видишь, ни минуты свободного времени, – пожаловался посол. – Два совещания сегодня вечером и еще одно завтра утром, в этом же составе. И все в связи с директивами из Берлина. Некогда продохнуть.

Отт подошел к сейфу и, вытащив из него увесистую папку, покачал ее в руке, будто взвешивая, и произнес: – Вот, посмотри, Рихард, с каким объемом приходится работать. И так постоянно.

Зорге сочувственно улыбнулся, переложил бумаги в свою папку и, слегка прихрамывая, направился к двери.

– Скажи им, пусть заходят, – попросил вдогонку Отт.

В приемной Зорге передал просьбу посла присутствующим и подошел к Веннекеру и Мейзингеру со словами:

– Наш общий друг Вукелич просил меня известить вас, что сегодня вечером собирает друзей в своем загородном доме. Вы оба, господа, приглашены.

– По какому поводу? – спросил Мейзингер.

– По случаю его успешной фотовыставки в Токио.

– Что-то такое слышал, – попробовал вспомнить Мейзингер, но секретарша не дала завершить удлинившийся разговор:

– Господа, посол ждет.

Мейзингер с Веннекером только и успели в ответ молча пожать плечами.

Сеанс связи с Москвой, который должен был состояться сегодня вечером в пригородном доме Вукелича, было решено обставить вечеринкой с гостями и выпивкой. Узнав от Отта, что в совещании у него участвуют Веннекер и Мейзингер, которым посол непременно даст поручения, вряд ли смогут найти время для вечерней выпивки в дружеской компании, а тем более предстоящее совещание следующим утром, где все участники должны быть в «форме», а не «под впечатлениями от ночной попойки», укрепляло это предположение.

Такая мера предосторожности позволяла вполне легально собрать под одной крышей ключевых членов группы. Присутствие таких фигур, как морской атташе и глава службы безопасности посольства, обычно посещавших подобные вечера, являлось дополнительной гарантией безопасности. То, что именно сегодня Веннекер и Мейзингер не смогут прийти, было на руку Зорге, так как сеанс связи – дело рискованное. Но сам факт того, что эти люди относились к завсегдатаям, при случае могло сослужить добрую службу.

Присутствие среди гостей представителей богемы придавали собранию некий флер светского мероприятия. Художник Мияги, который никогда не обделял вниманием фото и художественные выставки, советник премьер-министра Японии и журналист Одзаки, известный своими изысканными манерами и не скрывающий дружбы с тем же Мияги, который давал уроки рисования его дочери, и даже коммерсант Клаузен, поддерживающий деловые связи с журналистами и нередко принимающий участие в финансировании художественных выставок, – все они были вполне уместны на подобном мероприятии и не вызывали подозрений. Зорге считал, что именно такая непринужденная атмосфера, лишенная всякой видимости тайны, является лучшим прикрытием для рискованной деятельности.

Вернувшись к себе в кабинет от Отта, Зорге раскрыл папку и стал вчитываться в документы. Берлин требовал усилить дипломатическое давление на японскую сторону и добиться от нее полного понимания общности интересов в борьбе с коммунизмом. Обращалось внимание на то, что это понимание являлось основой для дальнейшего укрепления их связей, кульминацией которого стало подписанное двумя годами раньше Антикоминтерновского пакта. Его значение и влияние в настоящее время продолжали расти и уже могли использоваться как фундамент для формирования Оси Рим – Берлин – Токио с далеко идущими планами.

Быстро и цепко схватывая суть содержимого в бумагах, Зорге решил переснять все на пленку для отправки в Москву через Шанхай. Заперев изнутри дверь кабинета, он вытащил из внутреннего кармана пиджака свой портативный фотоаппарат и начал съемку. Работа была в разгаре. Зорге, казалось, предусмотрел все. Он использовал для проведения съемки момент, когда ответственный персонал был занят на совещании у посла, но… в дверь неожиданно постучали. Зорге моментально убрал фотоаппарат, собрал листы в папку и накрыл ее своими бумагами. О наличии у него секретных документов от посла не должен был знать никто.

– Господин Зорге, – услышал он голос секретарши, отпирая дверь, – извините, если помешала.

– Прошу, – пригласил он секретаршу. – После вынужденного перерыва навожу порядок в бумагах. Просто не очень люблю, когда мне мешают. Но к вам это никак не относится.

Секретарша посмотрела на его стол, перевела взгляд на портрет фюрера в кимоно и, не успев убрать с лица выражение удивления, протянула Зорге сложенную вчетверо записку.

– Это попросил передать вам посол.

Зорге развернул ее и прочел: «Завтра утром ждем на кофе. Если не возражаешь».

– Если его превосходительство спросит, скажите, что с удовольствием.

– Извините, что с удовольствием? – не поняла она, вновь посмотрев на портрет фюрера.

Зорге рассмеялся:

– Буду с удовольствием. Так и скажите.

Секретарша улыбнулась:

– Хорошо, так и скажу.

Зорге вновь запер дверь, подумав, убрал портрет за портьеру, чтобы не мозолил больше глаза, и вновь, разложив на столе бумаги, достал из кармана фотоаппарат.

Уже начинало темнеть, когда Зорге на такси приехал в пригородный дом Вукелича. С бокалом шампанского в руках, как и надлежало радушному хозяину на дружеском вечере, он умело поддерживал непринужденную беседу с гостями. Аристократ до мозга костей, каким его все знали, он запросто варьировал разговорами, переходя от обсуждения последних художественных новинок к светским новостям и сплетням. Чуть в стороне художник Мияги в окружении женщин рассказывал о подготовке выставки своих картин, где будет представлена целая галерея портретов японских военачальников. Центральное же место в ней займет портрет немецкого фюрера в кимоно.

– Это полотно я подарил своему другу и большому ценителю живописи Рихарду Зорге. Но он дал согласие выставить ее, когда это понадобится. Вы читали его обзоры выставок? – спросил художник одну из своих почитательниц, зная, что она служит в секретариате германского посольства.

– Конечно. Он действительно является большим знатоком и ценителем живописи, – ответила та и сделала хороший глоток шампанского. – Я вообще, когда беру очередной номер «Франкфуртер Цайтунг», первым делом ищу фамилию Зорге. Очень глубокий журналист.

Вукелич, как главный «дирижер» веселья, велел прислуге зажечь во дворе фонари и следил за тем, чтобы никто не остался без внимания и наполненного вином бокала. Еще в начале вечера его внимание привлекла одетая в кимоно японская пара, которую он никогда раньше не встречал среди своих приглашенных. Он сразу же понял, что эти двое, скорее всего, являются осведомителями политической охранки. Воспользовавшись тем, что подвыпившие гости уже прогуливались в саду, распавшись на группки по интересам, они обходили каждую из них, подслушивая, о чем те говорят. Вукелич как гостеприимный хозяин не стал выяснить, кто они, он просто приказал прислуге вежливо пригласить их к столу и хорошенько напоить, чтобы те забыли, зачем сюда приходили. Агентов наружного наблюдения хватало и без них, они кружили вокруг особняка, словно мотыльки вокруг горящей лампы, не особо и стараясь выдавать себя за зевак или просто прохожих.

Приехавшего Зорге встретили лично хозяин и Мияги со своими поклонницами. Обменявшись любезностями, все с интересом и уважением отнеслись к появлению известного журналиста и порадовались, что он уже здоров после несчастного случая, произошедшего с ним. Зорге был радушен, гости – уже хорошо «навеселе». К слову, организация подобных мероприятий была построена так, что каждый из соратников Зорге, входящих в ядро организации, «приглашал» несколько помощников из собственной агентурной сети, которых никто не знал, кроме их прямого руководителя. Таким образом, почти половину из общего числа приглашенных хозяином гостей составляли представители широкой агентурной сети Рамзая. И каждый из них, даже те, кто не подозревал о истинной цели вечера, вносил свой вклад в создание идеального фона для нелегальной работы.

Пока в саду шло веселье, Зорге незаметно передал Вукеличу информацию для Москвы, в том числе и ту, что зашифровал сегодня в посольстве. Отперев одну из комнат на втором этаже особняка, где все было подготовлено для сеанса связи, Вукелич передал Клаузену ключ от двери, чтобы тот мог запереться изнутри, и спустился вниз. Там он, подойдя к Зорге, довольно громко, с усмешкой, произнес:

– Наш друг Макс немного перебрал и решил отдохнуть наверху.

Это означало, что Клаузен приступил к работе.

Зорге сочувственно кивнул. Вначале он сам хотел сесть за передатчик, решив подстраховать Макса, но рука его после аварии все еще была слаба, и он мог не справиться с задачей. Поэтому пришлось вновь привлечь радиста.

Между тем время шло, и гости стали понемногу расходиться. Клаузен уже спустился вниз и сидел за столом, перед бокалом с шампанским. Вид у него был озабоченный. Немногим раньше Вукелич сообщил ему новую задачу. Завтра супруге Макса предстояла поездка в Шанхай, чтобы отвезти и передать курьеру ролики с микропленкой, в том числе и отснятый сегодня в посольстве материал.

Клаузен всегда с волнением воспринимал задания, когда приходилось подвергать риску его русскую супругу Анну, которая находилась в Японии под именем Эмми Кениг. Она и так постоянно рисковала, перенося из одной конспиративной квартиры в другую спрятанные в корзине с фруктами радиопередатчик и приемник, в разобранном виде. Однако в сложившихся обстоятельствах у группы Зорге не было иного выхода. Автомобиль Макса все чаще останавливала полиция для досмотра. В один из таких случаев, когда он нанял такси, неожиданно остановив машину, в нее влез полицейский. Рядом с Максом находился его портфель, а в нем передатчик и приемник. Посмотрев документы, страж порядка поинтересовался, куда и зачем тот едет. Услышав в ответ, что немецкий коммерсант обеспечивает потребности военно-морского флота Японии по линии копировальной продукции, тот покосился на портфель и, к счастью для Макса, вышел из салона. Также Макса настораживали участившиеся командировки супруги в Шанхай. Анна перевозила туда микропленки, спрятанные в одежде, а назад, в баночках для печенья, – радиодетали. Увидев, что Макс нервничает, Зорге постарался успокоить его, пообещав, что подумает над тем, как снизить риски. Но ни Макс, ни сам Зорге в тот момент не предполагали, что предстоящая командировка для Анны может стать последней в жизни, потому что она окажется на шаг от провала. По прибытии корабля в Шанхай, на котором будет находиться Анна с десятком запрятанных под платьем микропленок, полицейские устроят личный досмотр. Анну спасет случайность: в это время начнется пересменка у полицейских. Чудом она успеет воспользоваться возникшей на контроле суматохой и незаметно скроется в толпе приплывших пассажиров. Позднее Зорге при Максе поблагодарит ее, за блестяще выполненное задание. Она лишь улыбнется в ответ и не станет при муже рассказывать о «небольшом приключении» в Шанхайском порту. Очевидно было, что судьба все еще благоволила Анне за ее добрый нрав и смелость. Еще во время работы в Китае Анна показала себя как решительная и находчивая разведчица. И Зорге, поручая ей рискованные задания, знал о ее способностях еще по китайскому периоду. Но Макс, когда, по требованию резидента, прибыл в качестве радиста в Токио, вскоре потребовал у Зорге, чтобы сюда прислали и его супругу. Теперь это обстоятельство тяготило его больше всего. И это тоже было понятно Зорге.

На обратном пути все участники вечеринки у Вукелича подверглись тотальной проверке документов полицией, среди которых находился и спецагент следователя Танаки Юу. К вечеру Зорге уставший приехал домой. Его встретила Исии.

Тихая, спокойная, любящая, она спросила, хочет ли он есть.

– Нет, – ответил он и рассказал ей, что был на встрече художников и фотографов, где принято много есть, пить и говорить об искусстве.

– Наверное, там все умные, – предположила Исии.

– Ну это нетрудно, главное говорить непонятно, тогда сойдешь за умного.

– Интересно, – рассмеялась она. – Все беседуют, и никто ничего не понимает. И к чему приводят такие беседы?

– Обычно заканчивается тем, что приезжает полиция и у всех проверяет документы.

– И у тебя проверяли?

– Конечно. Я ведь тоже считаюсь умным, – теперь уже рассмеялся Зорге.

– Что бы ты ни говорил, жизнь у тебя полна событий, Зорге. Ты большой человек.

– А ты – маленькая моя, но без тебя мне, большому, обойтись просто невозможно. Ну как я без тебя? Никак.

– Маленькие люди не всегда заметны, но они должны помогать большим, – со значительностью произнесла она.

– Еще как помогают, – заключил он.

Ночью от усталости Зорге какое-то время не мог уснуть. Все-таки первый день его выхода на работу оказался не самым легким. Исии тихонько прилегла рядом. В тишине, нарушаемой лишь мерным дыханием друг друга, они вскоре погрузились в сон. Ему снились большие люди и большие события. Снилась… большая война: он ранен и пытается выползти из-под шквального огня, каждое движение дается с трудом, он выбивается из сил и… все исчезает. Дальше – пустота, сон без сновидений.

Исии снилось, что она шла по темной улице, не понимая, зачем и куда идет. Она шла долго, потом села в какой-то трамвай, потом опять шла пешком, окутанная густой пеленой тумана. Она поняла, куда пришла, когда перед собой увидела черную кладбищенскую ограду.

– Как тебя зовут, – спросил ее седовласый старик, который стоял у ворот.

Исии испугалась и тихо ответила:

– Киоко.

– Зачем ты пришла сюда?

– Я не знаю. А вы живете здесь?

– Я принес тебе немного еды.

– Благодарю вас, но я не могу принять это.

– Если не можешь, я предлагаю пообедать вместе со мной. Мне много лет, я одинок. И буду рад разделить трапезу с кем-либо еще, кто мог бы со мной немного поговорить. Я ведь вижу, как тебе нелегко.

– Вы ошибаетесь, у меня все хорошо. Я могу поговорить с вами, если хотите, просто так.

– Просто так, – повторил старик. – После того как я похоронил жену, последние десять лет мне не с кем было перемолвиться словом. Сначала я замкнулся в себе от горя, а затем со мной перестали общаться другие. Единственными моими собеседниками стали деревья и кустарники. И знаешь, для общения с ними не нужно ведь слов. С ними можно говорить мыслями и даже руками. Да-да, прикосновением рук. Когда ты поглаживаешь стволы, ветви, поливаешь водой корни, собираешь урожай, окучиваешь их осенью, подрезаешь лишние отростки, деревья благодарят тебя за заботу. Ты чувствуешь их благодарность, они становятся наряднее, сильнее, и даже шелест листьев похож на красивую песню, которую мне пела в молодости моя Сакура.

– Как хорошо вы говорите. Вам, наверное, очень по душе работа в саду, – восхитилась она.

– О да.

– А я очень люблю цветы.

– Нельзя любить цветы! – вдруг потемнев лицом, выкрикнул старик. – Их сладкий аромат манит и кружит голову! Лишь горечь полыни – отрезвит и никогда не обманет. Никогда.

Исии охватил страх. Ей хотелось сбежать от старика, но не удавалось даже сдвинуться с места. Тогда она прикрыла глаза руками, и… перед ней открылась прекрасная поляна, усыпанная цветами. Алые маки, как капли заката, нежные ромашки, будто россыпь звезд, розовый клевер словно нежное облако, и терпкая полынь, казалось, трепетали на ветру, который, словно ложкой в стакане, смешивал для нее прекрасные запахи разнотравья.

Исии проснулась, повернулась лицом к Зорге и уснула вновь.

Утро в корреспондентском пункте газеты «Франкфуртер цайтунг» начиналось со звуков пулеметных очередей, издаваемых пишущей машинкой из небольшой комнаты, отведенной Урсуле Беккер как стажеру. Однако на выходе конечный продукт ее деятельности, за малым исключением, предназначался не уважаемому печатному изданию, а в виде отчетов и доносов, направлялся в гестапо. Она подвергала ревизии все, что попадало в поле зрения. Ничто не могло ускользнуть от ее колючего, цепкого взгляда. Дело в том, что Урсулу привлекала журналистская работа, и выбор ее пал на газету «Франкфуртер цайтунг», которая на фоне других в Германии считалась либеральной. Министерство иностранных дел было заинтересовано в том, чтобы представить нацистский режим в выгодном свете перед мировым сообществом, и Геббельс разрешил «Франкфуртер цайтунг» сохранить некоторую независимость. Но карьерный рост не задался изначально. Ей казалось, что виновных надо искать среди коллег, и она стала писать на них доносы в гестапо. И в этом она преуспела больше, чем в журналистике.

Руководство газеты, поняв, что происходит, взвесило риски и приняло единственно верное решение – не повышая в статусе, отправить ее с глаз долой, в Японию. Но тут уже голова заболела у гестапо. Разобравшись в обстановке, Беккер начала строчить такие отчеты, что даже у видавших виды специалистов стало дух захватывать. В частности она сообщала: отдельные должностные лица дискредитируют престиж дипломатической службы великой Германии. Их поведение, выражающееся в злоупотреблении алкоголем и проведением праздных застолий в служебное время, вызывает серьезную озабоченность. Дальше – еще хуже: существует реальный риск утечки конфиденциальной информации ввиду несоблюдения установленных правил хранения секретных данных и предоставления к ним доступа лицам, не имеющим соответствующего допуска. Особую тревогу у нее вызывали конкретные случаи, касающиеся полковника Мейзингера, помощника посла майора Шолля и морского атташе Веннекера. Отдельного внимания, как она писала, заслуживала деятельность журналиста Зорге, культ которого создавал и поддерживал, страшно сказать кто, – посол Отт! «Бить так бить! – повторяла про себя Беккер и добавляла к сказанному любимую русскую поговорку своего отца, выходца из поволжских немцев: – „Либо грудь в крестах, либо голова в кустах!“» Понятное дело, эти нежелательные подробности, связанные с происхождением родителя, ни в каких биографических данных ею не указывались. Ей всегда казалось, что ее сила и неуязвимость заключаются в упорстве, умении добиваться своего, не обращая внимания на преграды. Однако, несмотря на результативность своих действий, она никак не могла смириться с тем, что ее доносы, которые привели к увольнению ряда сотрудников «Франкфуртер цайтунг», никак не сказывалось на ее продвижении по службе.

Когда Урсулу отправили в Токио, она восприняла это как долгожданный шанс взлететь по карьерной лестнице. Но и здесь видимого эффекта не наблюдалось. Порой казалось, что доносы предельно точны и весомы, а обвинения конкретны, но гестапо почему-то не проявляло должного интереса к ее стараниям, и все усилия оставались без всякого влияния на карьерный рост. Это обстоятельство вызывало у нее сильное раздражение, особенно в последнее время.

В районе одиннадцати часов утра, покончив с делами в корреспондентском пункте, Урсула посмотрела на часы и встала из-за рабочего стола. Ее пишущая машинка еще продолжала дымиться от горячей пальбы по целям, когда она захлопнула за собой дверь, направляясь в информагентство «Домей Цусин» послушать разговоры коллег.

В это же время из кабинета посла Отта вышел полковник Мейзингер и тяжелым неспешным шагом направился к своему кабинету. Настроение его было мрачным. Беседа с послом, с которым он обсудил предстоящую тему разговора с представителями японской полиции, носила служебный характер. Встреча была назначена на сегодня по просьбе японской стороны и касалась операции по поиску следов советского шпионажа на Дальнем Востоке, в которой участвовали Мейзингер и японская полиция. Параллельно в рамках германо-японского военно-политического союза осуществлялся активный обмен информацией о разведывательной деятельности СССР, Англии и Америки. Все бы хорошо, но в конце беседы Отт обратился к Мейзингеру со странной просьбой:

– Йозеф, прощупайте японцев получше, и поаккуратней со спиртным.

– Не понял? – удивленно произнес Мейзингер.

– Кто-то пишет за спинами сотрудников посольства доносы. Вопиющий случай. Разберитесь с этим. Вопрос внутренней безопасности, – произнес посол и, подумав, добавил: – Шпионы, предатели, колеблющиеся и провокаторы, они есть везде. Даже здесь.

Мейзингер зашел в свой кабинет, надел, как он любил, наискосок фуражку и решил прогуляться на свежем воздухе, чтобы не лопнуть от злости. Он вспомнил недавний разговор со старым партийным товарищем, приехавшим в Токио по поручению самого Гейдриха, их общего друга по молодым годам, и тот в доверительной беседе сообщил, чтобы Мейзингер был повнимательней к окружению, так как кто-то из здешних «друзей», а возможно, подруг, строчит на него доносы в гестапо.

– Этому, конечно, никто не придает значения, – добавил он, – пока Гейдрих помнит тебя, ты можешь не переживать, но, мой совет тебе, дружище, будь аккуратней.

При этом он умолчал о том, что в отношении Мейзингера уже было принято решение: хоть и считали его «мясником», но он был неплохим служакой и преданным делу соратником. И разбрасываться такими кадрами по свистку неврастеничной дамы гестапо не собиралось. «Что такое? – разрываясь от гнева внутри, пытался сохранять спокойствие полковник. – Какая-то сволочь копает под меня, пытается подложить свинью, а я не в курсе. Ничего, уже я в долгу не останусь!»

Посол Отт тоже не стал говорить Мейзингеру лишнего, раскрывать свои источники, полагаясь на профессионализм и бульдожью хватку своего атташе по вопросам полиции. Но сам он дал команду помощнику Шоллю, чтобы тот усилил контроль за соблюдением строгой секретности и порядком в делопроизводстве посольства. А также категорически запретил сотрудникам брать рабочие материалы домой для изучения и ограничил допуск к текущим документам по отделам и к архиву.

Новенький легковой автомобиль «Датсун» зарулил на стоянку ресторана «Золото Рейна» и мягко остановился. Из него вышел высокий мужчина в сером костюме с партийным значком НСДАП на нагрудном кармане пиджака. В фойе, проходя мимо зеркала, он посмотрел на свое отражение в зеркале и усмехнулся: «Большой человек». Ирония в отношении самого себя была в привычке у доктора Зорге. Но если ее отбросить, то он и вправду был большим человеком – ученым и авторитетным журналистом, с мнением которого считались не только в германском посольстве в Токио. Аналитические способности и проницательность Зорге были настолько выдающимися, что сам Шелленберг видел в Зорге ценный источник информации, ошибочно полагая его своим агентом.

Новый автомобиль, на котором Зорге приехал в ресторан, он приобрел у своего друга Клаузена, который также теперь занимался и продажей легковых автомобилей и мотоциклов. Его дела шли в гору, и коммерсант расширялся. После аварии Центр запретил Зорге использовать для передвижения мотоцикл, и он не без удовольствия пересел за руль «Датсуна». Еще в годы пребывания в Китае Зорге настолько хорошо водил, что однажды выступал в автомобильных гонках с участием фактического правителя материкового Китая генералиссимуса Чан Кайши. Вырвавшись вперед, Зорге лишь у самого финиша уступил ему первенство, слегка сбросив скорость, чем заслужил рукопожатие Чан Кайши.

Войдя в зал ресторана, Зорге направился к столику у колонны, который был заказан, чтобы посидеть с морским атташе Веннекером, о чем они договорились накануне. За дальним столом спиной к ним с группой японских офицеров полиции восседал полковник Мейзингер. Один из японцев, уже в подпитии, как и сам Мейзингер, наклонился к его плечу:

– Хочу поделиться с вами, господин полковник, конфиденциальной информацией, – зашептал он.

– Сначала выпьем, все остальное потом, – пошутил Йозеф и подлил в стаканчик японцу еще коньяка.

Сделав по небольшому глотку, оба закурили, и японец продолжал:

– Три дня назад мы получили сообщение о работе неизвестного радиопередатчика в одном из загородных районов Токио. Примерно в тех же координатах, как выяснилось, была организована вечеринка в доме французского журналиста, – он посмотрел в блокнот, – Ву-ке-лич, его фамилия.

Японский офицер сообщил полковнику Мейзингеру, что в районе поисков неизвестного передатчика была задержана машина с двумя немецкими подданными, Клаузеном и Зорге.

В ответ Мейзингер рассмеялся:

– Я сам был приглашен на эту вечеринку, но, к сожалению, не смог поехать туда из-за сложившихся обстоятельств.

Японец понимающе кивнул головой, обнажив в улыбке большие белые зубы.

Веннекер не заставил себя ждать и приехал в ресторан следом за Зорге. Когда официантка обслужила столик, морской атташе слегка усмехнулся, указав глазами в сторону компании Мейзингера:

– А эти все не могут еще разойтись после успешных переговоров? Браво, Йозеф!

Зорге улыбнулся, пригубив коньяк.

– Кстати, на днях японцам выпал богатый улов. К ним перебежал высокий чин НКВД и сдался.

– Интересный факт, – с журналистским любопытством отреагировал Зорге. – И что за чин?

– Крупный. Не меньше генерала. – Веннекер напряг память и добавил, – Генрих Ле… Люшкоф.

– Любопытно, – произнес Зорге, – можно будет поинтересоваться у Мейзингера. Наверняка японские коллеги поставили его в известность.

Зорге знал о произошедшем чудовищном предательстве начальника Управления НКВД по Дальневосточному краю Генриха Люшкова, перешедшего советско-маньчжурскую границу и сдавшегося японцам.

Зорге также не сомневался, что в ходе беседы японских офицеров полиции с Мейзингером ими затрагивался широкий спектр вопросов, имеющих отношение к СССР. И уж деятельность представительства НКВД на Дальнем Востоке, политические чистки в крае, общее настроение населения, а также потенциально слабые места в случае войны никак нельзя было исключать из повестки.

Понятно, что Зорге не собирался делиться своими соображениями с Веннекером вообще и за столиком в ресторане, в частности. Тем более что сделать ему это не позволило бы феерическое, можно сказать, событие, связанное с появлением немецкой журналистки Урсулы Беккер. Войдя в зал и зацепив боковым зрением Зорге и Веннекера, она сделала вид, что не заметила их, потому что в следующий миг увидела широкую, как у грузчика, спину полковника Мейзингера в окружении японских офицеров. Такой случай выпадал нечасто: послушать, о чем разглагольствует пьяный Йозеф с японцами, – и она пошла на них, как бык на красную тряпку в руках матадора.

– О, фройляйн Беккер! – слащаво воскликнул Мейзингер при ее появлении. – Господа, прошу внимания! Разрешите представить – известная немецкая журналистка Урсула Беккер! Очень рекомендую!

Японцы с интересом посмотрели на платиновую блондинку и закивали головами. Беккер, и без того пребывая не в лучшем состоянии духа, едва сдержала желание вцепиться в лицо «другу Йозефу» «когтями», но вместо этого была вынуждена, натянуто улыбнувшись, присесть на стул, который по взмаху руки Мейзингера пододвинул к ней официант, готовый принять у нее заказ.

– Чашку кофе, – скромно произнесла «известная» журналистка, поджав губы.

– И еще то, что вы приносили мне, – довольный собой, бросил вдогонку Мейзингер: – Жареные колбаски с чудесно хрустящей корочкой. Господа, предлагаю тост за нашу дружбу и сотрудничество ведомств!

Японцы потянулись к выпивке.

– Йозеф, вы, как всегда, в форме. Много пьете и много едите. Как только ваша печень выдерживает? – негромко произнесла Урсула, но сказано это было в таком пренебрежительном тоне, что Мейзингера даже передернуло от неожиданности. Его настроение посыпалось со звоном битого хрусталя. Он покраснел от внезапно накатившего гнева, однако сумел взять себя в руки перед японскими коллегами. С видом человека, попытавшегося придать взорвавшейся гранате вид лопнувшей хлопушки, полковник расплылся в улыбке перед Урсулой:

– Что вы хотите этим сказать, милая фройляйн?

– Только то, что сказала, – неумело подыграла ему она, залпом допила остатки кофе, встала и откланялась.

Кому как, а японским офицерам понравилось.

Мейзингер при этом оставался сидеть, как посрамленный на людях сварливой женой бедолага. Ему только и оставалось, что развести руками и, извиняясь, произнести:

– Таковы немецкие женщины, господа, характер – огонь! Предлагаю выпить за их здоровье.

Японцы, поняв на свой лад сказанное, заметно повеселели и с энтузиазмом стали наполнять коньяком свои стаканчики. Никто даже не заметил, что на самом деле творилось у Мейзингера внутри. Там уже была готова взорваться не граната, а бомба! Он вдруг прозрел и даже протрезвел немного оттого, что его осенило: «Вот ты и попалась, фройляйн. Вот кто пишет доносы. Теперь тебе капут!»

Когда Беккер решительно покинула ресторан, показалось, что за ней завихрился ветер. Веннекер посмотрел ей вслед и повернулся к Зорге:

– Вот так фурия! Говорят, эта гадина шпионит за всеми и пишет доносы.

Зорге усмехнулся.

– Будь уверен, ты тоже в первых списках, – решив, что Зорге не вполне понял, уточнил тот.

– Даже не сомневаюсь, – ответил Рихард. Он понимал, что сказанное имело под собой основание. Веннекер, наряду с официальной работой, нес ответственность за деятельность немецкой разведывательной сети в Восточной Азии, связанной с Абвером, и словами, не разбрасывался.

– Знаешь, Пауль, – закурив сигарету, произнес Зорге, – мне кажется, что Мейзингер не спустит Беккер своего унижения перед союзниками.

Тот, приподняв бровь, согласно кивнул:

– Этот грязный наци уж постарается проглотить ее, как питон кролика в Берлинском зоопарке.

Зорге для Веннекера был, пожалуй, единственным человеком в посольстве, с которым он мог, не особо таясь, нелицеприятно отзываться о нацистах, которых искренне не любил, называя их «грязными наци». А ведь в начале знакомства они оба отнеслись друг к другу с недоверием и подозрительностью, пока не почувствовали, что многие вещи воспринимают под одним углом зрения. Был случай, когда Веннекер, уехав в отпуск в Германию, решил навестить мать Рихарда. Увидев обширную библиотеку друга, он попросил разрешения осмотреть ее и неожиданно для себя обнаружил на одной из полок брошюру Зорге о революционерке Розе Люксембург. Марксистский подход к изложенным событиям поразил Веннекера. Понимая, чем могло обернуться дело для автора и его родных, попадись книга в руки гестапо, он взял ее с собой. Вернувшись в Токио, Веннекер положил книгу перед Зорге и спросил друга-нациста: «Ты коммунист, Рихард?» Зорге ответил, что был когда-то розовым и глупым, как многие в ту пору мечтательные юноши. Но с этим давно покончено. И сжег книгу. Веннекер удовлетворился таким ответом и вскоре стал больше доверять Зорге. Как ни странно, марксистская книжка о Розе Люксембург укрепила доверие между ними.

Следователь Танака не относился к птицам высокого полета, которые были полномочны проводить межслужебные встречи с дружественными структурами по обмену развединформацией. На то существовало его начальство. Танака был рабочей лошадкой системы, которая добывала и направляла вверх эту информацию. Его спецагент Юу, в составе группы полицейских выехавший в указанный район, где был запеленгован таинственный радиопередатчик, участвовал в проверке документов подозрительных лиц. На следующее утро на стол Танаке лег его отчет, как всегда точный в определениях и с именами всех участников вечеринки у журналиста французского информагентства. Выхватив среди других фамилий те, что уже неоднократно встречались ему в отчетах Юу, Танака обвел их карандашом: Зорге, Одзаки, Вукелич, Клаузен! Приложив к агентурному отчету свои комментарии и пояснения, Танака немедля отослал бумаги начальству.

На следующее утро следователя вызвали к полковнику.

– Танака, – мягко обратился к нему начальник, – я читаю ваши отчеты. Что я вижу, кроме констатации фактов? В них нет ничего конкретного, кроме фамилий. Эти лица, – он постучал ребром ладони по бумагам перед собой, – были задержаны и отпущены после проверки документов? Не понимаю. Наши службы все чаще перехватывают работу неизвестного радиопередатчика, но взломать код не удается. Я не спрашиваю вас почему. Это не в вашей компетенции. Поймать за руку радиста не можем. Но проверки лиц в районах работы передатчика тоже ничего не дают. Сколько это будет продолжаться? Мне нужны предложения, разработанный план действий. – Полковник задумался и неожиданно рубанул: – Результат!

– Господин полковник, – поправив очки, ровным голосом начал Танака, – мы блокируем район, подвергаем тотальной проверке всех. Люди, фамилии которых неоднократно попадают в наше поле зрения, у нас находятся под особым наблюдением. Я их выделил в отчете.

– Я вижу эти выделения. И что? Что на них есть?

– Мы за ними ведем усиленное наблюдение.

– Вы меня не поняли. Что о них известно, кроме того, что Зорге – высокопоставленный сотрудник германского посольства, журналист с громким именем. Что вы можете ему предъявить? То же самое Клаузен – крупный коммерсант, выполняющий заказы штаба военно-морских сил Японии. Одзаки – советник премьер-министра и очень популярный художник с большими связями – Мияги. И это ваши основные подозреваемые? Вы в своем уме? Что у вас на них есть? Что вы собираетесь делать дальше? Ходить за ними и помечать карандашом фамилии? Это все, на что вы способны? Танака, зачем мне такой следователь?

– Господин полковник, – понимая, что будет «жарко», попытался сохранить присутствие духа Танака, – если позволите, я могу поделиться идеей, которая, как мне кажется, может быть очень полезной и эффективной. Но она, возможно, покажется вам несколько необычной или даже вызовет недовольство.

– Что?!

– Извините, господин полковник, но я понимаю, что сейчас мы сталкиваемся с серьезными трудностями в расследовании.

– Танака, конкретнее.

– Если у нас не получается пока дотянуться до подозреваемых впрямую, учитывая влияние и их связи, я бы осмелился предложить следующее: рассмотреть некие альтернативные варианты. Я имею в виду непредвиденные риски. С этими людьми ведь может произойти все что угодно. Возможно, несчастный случай или какое-то трагическое стечение обстоятельств, которое, к сожалению, конечно, приведет к их… уходу. Понимаю, что это деликатный вопрос, но разве мы не вправе гипотетически допустить и такую вероятность. Журналист Зорге, например, не так давно разбился на мотоцикле. Он чудом выжил, но ведь мог погибнуть. Чудо могло бы не произойти. Разве нет?

– Вы сами слышите, что несете? – взорвался полковник. – И это говорит один из лучших офицеров полиции?!

– Я всего лишь пытаюсь представить. Если их не станет, продолжится ли работа передатчика? Осмелюсь предположить, что…

– Нет! – не дал договорить подчиненному начальник. – Я не намерен рисковать собственной головой ради ваших бредовых идей! Только потому, что вы не умеете эффективно работать! Слышите меня? – Полковник встал и нахмурился. – Усилить слежку за ними. Если эти люди действительно причастны к чему-то, нам надо немедленно установить их роль, собрать доказательства вины и тогда уже, с фактами на руках, схватить их вместе с приспешниками. Если ничего против них нет, не подсовывайте каждый раз мне их фамилии. Я категорически запрещаю вам действовать по такой схеме! И никакого самоуправства! Вы понимаете, что речь идет о подданных Германии, нашего союзника! Дело политическое! Вопрос государственной важности! Никаких шагов без согласования со мной!

– Слушаюсь, господин полковник, – поправив очки на переносице, вытянулся во фрунт Танака. – Прошу простить.

– Идите и работайте.

Зорге работал в своем кабинете с новенькой табличкой статс-секретаря на двери, когда, постучав, вошел майор Шолль. Он положил на стол папку с японскими материалами допросов и показаниями советского перебежчика Генриха Люшкова для ознакомления.

В обязанности Шолля входили, наряду с другим, прием и регистрация корреспонденций, подготовка и отправка в Берлин секретной почты. Полностью доверяя Зорге, полагаясь на его компетенции, Шолль, как и многие чины посольства, делился со статс-секретарем служебными сведениями и показывал предназначенные для отправки в Берлин документы, на основе которых они совместно готовили обстоятельные доклады об экономическом положении Японии и ее военно-промышленном потенциале. Сказать по секрету, майор в ближайшее время ожидал повышения в звании и своего назначения на должность военного атташе. А еще тайно, в душе, он надеялся повторить карьеру посла Отта при помощи Зорге.

Оставив документы по Люшкову, Шолль также сообщил, что они произвели сильное впечатление на Отта и тот поручил направить телеграмму в Берлин с просьбой прислать в Токио специалиста по СССР, чтобы допросить Люшкова по вопросам, представляющим интерес для Германии. Когда Шолль ушел, Зорге быстро пролистал бумаги и, удовлетворенный, убрал их вновь в папку. Этот доклад днем раньше он успел уже изучить благодаря оперативной работе Одзаки и Мияги, а Вукелич переснял его на фотопленку. Согласно материалам, Люшков передал японцам все имеющиеся у него разведданные, шифры и информацию о частях и соединениях Красной армии, их численности и местах дислокации на Дальнем Востоке, их организации, вооружении, основах тактики и ряд других важнейших сведений. По его словам, Красная армия могла выставить на данном направлении от 28 до 58 дивизий, 1900 танков, что для японцев оказалось неожиданным. Предатель также раскрыл Токио имена членов советской разведывательной сети в Маньчжурии. Выдал всех агентов, которые подчинялись Дальневосточному управлению.

Это был серьезный удар для советской стороны. В Токио из Москвы прилетела шифрограмма, в которой говорилось: «Сделайте все возможное и используйте все доступные средства для получения копий документов, полученных специальным посланником Канариса от японской армии, или копии документов, полученных лично посланником от Люшкова. Доложите немедленно о получении всех подобных документов». Это была очень трудная задача, но решение ее оказалось в руках Зорге не без помощи посла Отта и его помощника, или заместителя, как его еще называли, майора Шолля. На удачу Зорге, Берлин также оперативно отреагировал на телеграмму Отта. В итоге появился 100-страничный доклад немецкого спецпредставителя из контрразведки Канариса о положении дел в Советском Союзе, составленный на основании личных встреч и анализа протоколов допроса Люшкова в Токио. И тут Зорге не пришлось ломать голову, как подступиться к этому документу. Прежде чем ценнейший материал достигнет германской столицы, Отт обратился к Зорге с просьбой изучить все копии, снятые с доклада спецпредставителя, и, если понадобится, провести свой анализ и доложить ему видение ситуации. Послу было необходимо не формальное одобрение, а экспертное мнение специалиста. Зорге, как всегда, к поручению отнесся ответственно и серьезно, выполнил работу в срок, а затем отснял на пленку все ключевые места немецкого доклада для отправки в Москву. В результате полученных от группы Рамзая ценных сведений советское руководство смогло точно оценить масштабы угрозы и принять решение о срочной замене всех кодовых таблиц. Это позволило сделать большую часть полученной от Люшкова информации бесполезной.

Но события, связанные с предательством бывшего начальника Управления НКВД по Дальневосточному краю, на этом не закончились. Люшков, пытаясь укрепить свое положение, предложил японским спецслужбам план возможного покушения на советского руководителя Сталина с целью его ликвидации. Люшков упирал на то, что в бытность его начальником Азово-Черноморского управления НКВД он хорошо был знаком с устройством и системой внутренней и внешней охраны лечебного корпуса курорта Мацеста, где на отдыхе принимал лечебные ванные процедуры советский вождь. Японцам предложение понравилось, и они серьезно решили заняться этим вопросом. Вскоре Люшкову помогли подобрать из числа белоэмигрантов шестерых террористов, подготовили их для выполнения тщательно разработанной операции и под предводительством Люшкова попытались забросить в СССР через Турецкую границу. Однако вместо удачи на одном из ее участков, в районе селения Борчка, группу встретил плотный пулеметный огонь советских пограничников. Трое террористов были убиты наповал, остальным во главе с Люшковым удалось уйти. Вернувшись в Японию, Люшков не пал духом и занялся составлением аналитических отчетов и анализа политико-экономического положения в Советском Союзе в качестве советника Генштаба Квантунской армии. В СССР Люшков заочно был приговорен к высшей мере наказания. Но кара его постигла через семь лет, когда советские войска, громя Квантунскую армию, приблизились к городу Дайрену. Двое японских офицеров по приказу вышестоящего начальства вывели Люшкова из штаба во внутренний двор и предложили застрелиться. После того как тот категорически отказался, они сами убили его выстрелом в грудь и вторым, контрольным – в голову. Японцы посчитали, что предатель слишком много знал секретов и мог выдать их заклятым американцам или, еще хуже, Советам. Впрочем, до этих событий было еще далеко. Пока же Люшков, выбрав путь изменника Родины, сдавал все секреты врагу, а группа Рамзая, презирая опасность, делала все, чтобы минимизировать последствия подлого удара. Ее работа была подчинена одной цели – предотвращению войны между Японией и СССР. Наряду с этим в поле зрения постоянно держались военные настроения и отношения между Японией и гитлеровской Германией. Одна за другой летели в Москву закодированные радиограммы, тщательно проанализированные Зорге. Часть их перехватывали японские контрразведчики, но им не удавалось их расшифровать, так как Зорге постоянно менял шифр, пользуясь для этих целей статистическими ежегодниками немецкого рейха. Информация также передавалась по конспиративным каналам на микропленках. Снимки военных объектов или образцов вооружения, которые представляли особую важность, при помощи специального оборудования уменьшались «фотохудожником» Вукеличем до размеров обычной точки, которую он специальным составом прикреплял в конце строки безобидного письма, адресованного в Советский Союз.

Огромный пласт работы, проводимой под неусыпным оком осведомителей японской полиции и агентов контрразведки, сопровождался колоссальным риском. Фотосъемки секретных объектов и документов, передача больших объемов зашифрованных радиограмм, встречи с курьерами – все это в любой момент могло привести к аресту. Даже нахождение дома не могло гарантировать безопасности, так как в любой момент к тебе могли зайти с обыском. Все это не только создавало невыносимое напряжение, когда каждый неверный шаг мог закончиться трагически, а стало неотъемлемой частью существования.

Зорге также знал, что в посольстве сидели агенты гестапо, которым было поручено проверять политическую лояльность к нацистскому правительству приезжающих в Японию и живущих там немцев. Само собой, за ними велась тщательная слежка, в которой активно использовались различные информаторы. В этом отношении полковник Мейзингер особо и не пытался скрыть свою роль в процессе. Круг его прямых обязанностей был обширным и выходил далеко за рамки простого поиска врагов внутри немецкой общины. Он отвечал за поддержание связи с японской полицией и сотрудничество в борьбе с коммунистической деятельностью. Одним из ключевых направлений в работе являлся обмен информацией о Коминтерне и советских шпионах. Кроме того, Мейзингер отвечал за безопасность германского посольства в Токио и следил за политической благонадежностью каждого сотрудника.

В течение нескольких дней, после конфуза перед японцами с Беккер, Мейзингер пребывал в состоянии раненного в голову солдата. Он подключил все свои ресурсы к тому, чтобы проверить подноготную Урсулы. И результат превзошел его ожидания. Выяснилось, что семья Беккер перебралась в Германию в 1932 году из… Советской России! Мысленно сорвав «повязку» с головы, он понял, что теперь свести концы с концами ему, полковнику гестапо, больших усилий не составит. Он даже увидел часть своего донесения, которое должно было обрасти конкретными фактами: «…Перебравшись в Германию, советская шпионка Урсула Беккер внедрилась в средства печати, чтобы воздействовать на сознание немцев. Она занималась тем, что пропагандировала со страниц газеты „Франкфуртер Цайтунг“ публикации советских журналов и газет, умело прикрываясь обзорами советской прессы. Позже, перебравшись в Токио в качестве журналистки, она продолжила свою враждебную деятельность, пытаясь нарушить нормальное функционирование работы посольства. Она занималась активной дискредитацией деятельности посольства, пороча честных, преданных делу офицеров и генералов и самого посла».

Вскоре после этого Урсулу Беккер вызвали в Берлин. Она полетела туда с двояким чувством. Или ей предложат повышение в газете, или что-нибудь в гестапо. «Либо грудь в крестах, либо голова в кустах», – по привычке подумала она и вылетела в Берлин, не помышляя о плохом. Больше ее, во всяком случае в германском посольстве, никто не видел. «Пчелке вырвали жало», – пошутил как-то Мейзингер, прочитав во «Франкфуртер цайтунг» подпись другого журналиста под колонкой, которую вела в последний год Урсула Беккер, и вернул газету обратно на стол майора Шолля. Тот любил из нее делать вырезки статей Рихарда Зорге, являясь искренним поклонником его журналистского таланта. Сам Зорге, узнав о незавидной судьбе бывшей своей коллеги, назвал это по-своему: «Войной пауков внутри стеклянной банки».

В этот день Зорге вернулся домой непривычно рано, в районе трех часов пополудни. Он решил преподнести Исии сюрприз – отвезти ее на «Датсуне» на выставку картин своего друга-художника Мияги. Услышав об этом, девушка очень обрадовалась. Приготовившись к долгим женским сборам, он, однако, даже не успел заскучать, как Исии предстала перед ним одетая и причесанная. Залюбовавшись ее юной красотой, он в отличном настроении отвел ее к автомобилю и посадил на переднее сиденье, рядом с собой. К художественной галерее «Датсун» Зорге подкатил через двадцать минут с небольшим. В галерее собралось немало истинных ценителей прекрасного. Много было военных, их жен и подруг, портреты которых украшали стены. А в центре, на самом видном месте висел верховный фюрер Германии в кимоно. Эту картину, как и обещал Зорге, посол Отт вернул спустя несколько дней после встречи с японскими генералами. Разговор с ними получился весьма любезным, но не с тем результатом, на который рассчитывал Отт. Глядя на суровое выражение лица фюрера, оказавшегося невольным свидетелем переговоров посла с союзниками, могло показаться, что и он тоже остался недоволен японскими милитаристами. Может, и оттого тоже японцы поглядывали на изображение немецкого вождя настороженно, очевидно чувствуя его зловещую энергетику, зато их лица светлели, когда они подходили к картинам, на которых красовались сами, надолго застывая возле них, как часовые. Мияги любил своих натурщиков, и те платили ему ответной искренностью, щедро делясь с ним знаниями о взаимодействии офицеров Японии и Люфтваффе, о топографических работах на китайско-монгольской границе под Халхин-Голом, о предстоящих действиях японского флота в направлении Южных морей, о катастрофическом положении японской экономики и многим еще другим.

Художник в окружении поклонниц своего таланта скромно стоял в стороне и отвечал на вопросы. К нему то и дело подходили гости, высказывая приятности. Исии, с интересом осмотрев выставленные картины, а Зорге, успев еще «зафиксировать» двух японских агентов и одного осведомителя гестапо, остались очень довольны увиденным и тоже подошли засвидетельствовать свое почтение «виновнику торжества». Мияги был радушен и даже немного смущен таким вниманием. Исии чувствовала себя как на празднике. Проведя около двух часов на выставке, Зорге с Исии откланялись и ушли.

– А теперь мы едем в ресторан, – улыбнувшись спутнице, сообщил Рихард.

– В какой? – с радостью в голосе спросила Исии.

– Ты же не против, если поедем в «Золото Рейна», где мы с тобой познакомились?

– Нет, конечно. Я там так давно не была. Увижусь наконец с Ай! Как хорошо!

– Я тоже так думаю, – сказал Зорге, тронув машину с места, и вскоре она легко понеслась по улицам Токио, повинуясь водителю, как послушный конь опытному седоку.

Припарковавшись на стоянке ресторана немного в стороне от других, у красиво выложенной большими камнями стены, Зорге и Исии вошли в зал. При виде «важного господина» в сопровождении спутницы хозяин «Золота Рейна» лично выбрал им столик и шепнул Исии:

– Ваше место все еще свободно. Если захотите вернуться, вы вне конкуренции.

Когда случилась мотоциклетная авария с Зорге, Исии была вынуждена уволиться с работы, чтобы ухаживать за ним. Хозяину ресторана это не очень понравилось тогда, и он ей сказал, что не сможет долго держать вакансию.

Исии кивнула, поблагодарила его за любезность и, после маленькой паузы, спросила:

– Ай сегодня работает?

– Конечно. Я вас понял, – с улыбкой на устах ответил хозяин и удалился.

В ресторане посетителей пока было немного. Подошла официантка и вежливо поинтересовалась:

– Могу я у вас принять заказ?

– Да, конечно, – ответил Зорге и сделал выбор из меню.

– А мне еще стакан сладкой воды, – добавила Исии.

– Как вам будет угодно, – произнесла официантка.

Было видно, что все трое – Исии, Ай, а глядя на них, и Зорге, – едва сдерживались, чтобы не рассмеяться.

– Я знаю, что в этом ресторане, была такая традиция, когда клиент мог немного заскучать, официанткам иногда поручали развлечь гостя приятной беседой, – решил взять инициативу в свои руки Зорге, чтобы Исии и Ай могли посидеть за столиком вместе и немного поговорить.

– Такое есть и сейчас, – призналась Ай.

– Тогда можете считать, что ваши клиенты как раз умирают от скуки, – серьезно произнес Зорге.

– Какой у тебя галантный кавалер, – не сдержалась от комплимента Ай, оценив его прямоту и обаяние.

– А разве у тебя плохой? – подзадорила подругу Исии.

Ай рассмеялась:

– Ты говоришь о Шине? Он, конечно, очень хороший, у него даже есть старенький мотоцикл, на котором возит меня иногда домой. Но он все равно не совсем такой.

Зорге давно обратил внимание на этих странных японских парней, как теперь он знал, Шина и Ноу. Едва только он садился за руль, они тут же пристраивались позади, на мотоцикле, и неотступно следовали за ним. Все, что они могли доложить своему начальству, – это куда он направляется и где бывает. Зорге не видел в этом проблемы. Он и сам не особо скрывал свои передвижения, когда ему это было выгодно. Если такая информация удовлетворяла их, то его она устраивала и подавно.

Через минуту девушки поменяли тему разговора и Зорге присоединился к их беседе, услышав, как они жалуются, что теперь встречаются очень редко.

– Вы можете приходить к нам, как только захотите увидеться, – вставил он к месту реплику.

– Я буду только рада встрече, – поддержала Исии.

Время за приятной беседой пробежало быстро. Ай, вернувшись к обязанностям официантки, уже работала в зале. А Зорге с Исии стали подумывать, что им пора домой.

Когда они вышли из ресторана и направились к автомобилю, сразу и не заметили, как неожиданно из-за угла с зажженными фарами выскочил грузовик и, все больше набирая скорость, помчался в сторону «Датсуна». В этот момент Зорге, усадив Исии на переднее сиденье, уже сам находился за рулем. Ноу и Шин, выполняя обязанности, возложенные на них Танакой, дежурили неподалеку. Заметив угрожающий маневр, они почуяли неладное и кинулись к грузовику. Ноу заскочил на подножку машины и рванул дверцу водителя на себя! Едва удержавшись от падения, он правой рукой схватился за раму дверного проема кабины, а левой, вцепившись в руль, резко вывернул его в свою сторону. До автомобиля Зорге оставалось метров двадцать пять. Грузовик заюзил, и подбежавший с другой стороны Шин неожиданно попал под сильнейший удар бортом в грудь. Он отлетел назад и, ударившись головой о мостовую, затих. Машина, вновь набирая скорость, продолжала свое смертоносное движение. Водитель попытался оттолкнуть наседающего Ноу ногой, но тот, отпустив раму кабины, уже успел вцепиться двумя руками за рулевое колесо и все больше выворачивал его на себя, не обращая внимания ни на боль, ни на что другое. Его охватило лишь одно желание – отвести опасность от автомобиля Зорге, в котором находилась Исии! Но Ноу не успел и выдохнуть, когда сильнейший удар ногой опрокинул его навзничь, и он, издав громкий крик, снес себе пол-лица, ударившись по касательной о каменную стену! В следующий миг грузовик с грохотом врезался в эту самую стену, зацепив бортом заднее крыло «Датсуна». Через несколько секунд водитель и пассажир, отирая окровавленные головы, вылезли из кабины и, прихрамывая, побежали в сторону автодороги, где стоял черный легковой автомобиль без номеров. Они уже почти подбежали к нему, когда из окна его вытянулась рука с пистолетом, и два глухих выстрела, раздавшиеся следом, уложили беглецов наповал.

Зорге выскочил из машины и быстро помог выбраться Исии. Ее трясло от предобморочного страха. Рядом с ними, впечатанный в стену, остывал покореженный грузовик. Из-под помятого капота с шипением струился тонкий пар. Чуть поодаль, прямо под лучами уличного фонаря, лежало тело распластанного мужчины, но лица его было не разглядеть. Зорге приобнял Исии одной рукой и повел ее в сторону ресторана. Оттуда на страшный грохот и звуки прозвучавших выстрелов уже выбегали посетители и обслуживающий персонал. У всех на устах был один вопрос: «Что произошло?!» Зорге усадил Исии на мягкую лавочку в фойе и крикнул пробегающему мимо мужчине, чтобы кто-нибудь принес стакан воды…

Во дворе перед рестораном, где лежали два окровавленных тела, замер впившийся в стену, словно раненый зверь, разбитый грузовик, а поодаль еще два трупа на обочине дороги, стала взрываться тишина громкой мужской руганью вперемежку с женскими воплями и плачем, и посреди назревающего хаоса крик отчаянья Ай: «Ши-ин! Ши-ин!..»

Вскоре к «Золоту Рейна» подъехали полицейские и санитарная машины. Стражи правопорядка, в составе которых находились представители дорожной и уголовной полиции, занялись исполнением своих профессиональных обязанностей. Они быстро взяли ситуацию под контроль: территорию оцепили, задержали всех посетителей ресторана и лиц, находившихся во дворе, наложив запрет на выезд со стоянки припаркованных транспортных средств, и приступили к поиску и опросу свидетелей. Параллельно с этим следователи внимательно осматривали и изучали место трагедии, пытаясь восстановить цепь событий, приведших к двойному убийству и смертельному наезду.

На следующее утро в районе десяти часов в двери дома Зорге постучались. Это были полицейские, которые попросили его проехать с ними в участок для дачи показаний в связи с появившимися новыми обстоятельствами во вчерашнем ночном происшествии. Одевшись, он не стал будить Исии, которая уснула лишь после того, как приняла добрую дозу успокоительного. Зорге на всякий случай оставил на столе записку, что скоро вернется, и уехал.

Следователь вежливо, временами извиняющимся тоном задавал ему довольно простые вопросы, которые сводились к одному: не вспомнил ли он каких-то дополнительных деталей, объясняющих, почему пострадал именно его автомобиль? Ведь на стоянке было много других машин. Зорге в очередной раз твердо ответил, что не знает ни людей, совершивших наезд, ни причин, побудивших к этому.

– А вы не допускаете, – задал в свою очередь вопрос Зорге, – что наезд мог произойти случайно, например в ходе угона грузовика или внезапно возникшего конфликта?

– Мы не исключаем и такой версии, – поспешил заверить свидетеля следователь. – Но вы же понимаете, что нам необходимо проверить все, чтобы добраться до истины. Надеюсь, у нас больше не будет причин побеспокоить вас. А если все же придется, то извините, служебный долг обязывает.

Остаток дня Зорге провел в посольстве. К нему в кабинет вошел полковник Мейзингер.

– Рихард, – начал он без предисловий, – я в курсе вчерашнего происшествия. Вопиюще! Четверо агентов японской полиции покушаются на жизнь немецкого журналиста, пресс-атташе германского посольства в Токио! Это как надо понимать? Заговор?! Я поставил в известность посла Отта. И направил запрос в военную контрразведку. Скажи, ты знал, что в покушении замешана японская полиция?

Зорге пожал плечами.

– Нет.

– Ничего, мы разберемся.

Последние дни полковник Мейзингер чувствовал себя на коне. Особенно после того, как лихо, одним махом разобрался с «советской шпионкой» Урсулой Беккер. Когда он покинул кабинет, Зорге позвонил Клаузену, объяснил ситуацию, в которую попал, и попросил забрать автомобиль для ремонта. Вечером на такси он приехал домой. Исии чувствовала себя хорошо, но была грустна.

– Я думаю, – сказала она, – что во дворе ресторана… это были Шин и Ноу. Ты же говорил, что они следили за тобой. Даже если это и так, то в этот раз они… пытались отвести от нас беду. Тебе так не кажется?

Зорге внимательно посмотрел на Исии и произнес:

– Кажется.

– Я тоже так думаю. Они ведь умерли?

Зорге не ответил на вопрос. Он сказал другое:

– У вас есть очень хороший праздник – в день поминовения пускать кораблики в реке и поджигать их. Души умерших отправляются в плавание и в день поминовения возвращаются в мир людей, чтобы навестить своих родных и близких. Они узнают их по этим пылающим корабликам.

– Да. Мы с тобой пустим кораблик в реку?

– Обязательно, – кивнул он и мягко улыбнулся.

– Зорге, я покормлю тебя? – спросила его она. У нее на душе полегчало, потому что он понял ее с полуслова. И это было очень важно.

– Покорми, – согласился он.

Днем, когда Зорге был занят делами, Исии вдруг вспомнила, как однажды к ним в дверь постучался этот странный парень Ноу. Он передал ей какой-то сверток и убежал. Ее мысли тогда были заняты Зорге, за которым она ухаживала, после мотоциклетной аварии. И она не придала этому значения, положив сверток в шкаф со своими вещами. А еще она вспомнила, как ей в шутку рассказывала Ай, что она, Исии, очень нравится другу Шина Ноу. «Но он очень стесняется своего чувства и старается не попадаться тебе на глаза, потому что уверен, – сделала небольшую паузу Ай, – что не достоин тебя. Это мне Шин о нем рассказывал. Представляешь?» Они тогда обе весело рассмеялись и забыли об этом.

Теперь, когда Шина и Ноу не стало, ей вспомнилось это. Она порылась в своих вещах и нашла этот, крепко схваченный с четырех сторон бечевкой, сверток от Ноу. Исии отрезала веревки ножом и развернула его. Внутри лежал маленький амулет с запиской на клочке бумаги: «Это омамори. Мой амулет. Он приносит удачу. Сохрани его для себя». Ей стало очень жаль этого бедного парня. Пока Зорге был занят на работе, она даже всплакнула о нем. И подумала, что завтра нужно навестить подругу Ай, поговорить с ней, пожалеть ее.

Просмотрев полицейские сводки ночного происшествия, следователь Танака побледнел и вызвал к себе Юу.

– Где отчеты агентов Ноу и Шина о вчерашней работе? – хмуро спросил он, и поправил очки.

– Отчетов нет, господин следователь, – коротко ответил Юу и, бросив взгляд на сводки на столе начальника, добавил: – По причине их гибели.

– А где твой отчет? – покраснев, спросил Танака. – Почему я его не вижу?

Юу сделал несколько шагов, положил листы на стол и вернулся назад.

– Как такое могло произойти? – зашипел следователь. – Откуда там появились Айдзо и Кэйто?

Этих негодяев после вымогательства денег у своих же сослуживцев и объяснений, в которых не было ни слова правды, Танака отдал Юу как «расходный материал». В их обязанности входило выполнение «грязной работы» – совершение убийств неугодных властям людей или группы лиц, провокаций, террористических актов. После выполнения задания они подлежали ликвидации.

Танака уже успел представить картину произошедшего и грядущий разговор с полковником. Его гнев будет не просто сильным, а обжигающим! Он не поверит ни единому слову Танаки в свое оправдание, доверие подорвется окончательно! Никогда еще положение не было столь шатким. Впрочем, он чувствовал и даже краем уха слышал, что ему давно уже подыскивали замену. Слежка за ним и предвзятое отношение к его донесениям и отчетам – все говорило от том, что полковнику нужен был человек, на которого можно было свалить все провалы службы. Танака знал, что из структуры политической полиции шла утечка информации. Было ясно, что где-то в их рядах сидит глубоко законспирированный предатель. Взять его не удавалось. «Навесят все на того, кто споткнется по службе», – думал он. И вот такой случай подвернулся сам собой, да еще какой! Лучше и придумать нельзя – четверо подчиненных Танаки совершили покушение на видного сотрудника германского посольства! Поднимется такой скандал! И это после того, как полковник ему категорически запретил никаких шагов без согласования с ним в отношении того же Зорге не предпринимать! Танака был уверен, что начальство и глазом не моргнет, чтобы подставить его и замять конфликт. Нет, он не пришел от этого в ярость. Танака понял, что это может стать не только концом его карьеры, но и жизни! Его не только уволят со службы, его посадят и сумеют выбить любые показания против себя самого. Это они умели делать, это умел делать и сам Танака, будучи человеком системы. Он глубоко вздохнул, пробуя обрести самообладание и сохранить достоинство перед своим спецагентом, который… прошляпил провокацию у ресторана, а может, специально допустил ее?.. А может, сам… организовал ее?! Это подстроил Юу?.. Да! Танаке явилось откровение.

В этот момент как гром среди ясного неба на столе зазвонил проклятый черный телефон! Следователь поднял трубку и услышал то, о чем и помышлять было страшно: его вызывало начальство! Машина за ним уже выехала!

«Это конец!» – подумал Танака.

Промедление было смерти подобно. Но вместо бравурного марша в голове зазвучала траурная мелодия.

– Юу, ты подстроил эту провокацию и ликвидировал исполнителей, чтобы спрятать концы в воду?

Юу молча стоял перед человеком, который все еще считал его своим подчиненным и задавал ему вопросы.

– Но зачем? – продолжал Танака. – На кого ты работаешь?

– Агенты Айдзо и Кэйто выполняли ваш приказ, – спокойно ответил Юу. – Мои люди – Шин и Ноу – пытались предотвратить акт террора. Я лишь ликвидировал террористов.

– Какая чудовищная ложь! Сговор! – только и успел произнести Танака, прежде чем в кабинет вошли трое крепких мужчин. Один из них спросил:

– Господин Танака?

– Да, – тихо ответил тот. – Вы кто?

– Военная контрразведка, – предъявил удостоверение он и нацепил на руки арестованного наручники.

Когда Танаку увели из кабинета, один из приехавших задержался на минутку и спросил:

– Вы с нами, агент?

– Я пока остаюсь, – ответил Юу.

Густой поток событий, замешанный на захватнических планах Германии, накрывал Европу, подбираясь к границам СССР. В этой ситуации Советский Союз оказался в крайне непростом геополитическом положении. Он ощущал растущее давление со стороны нацистской Германии и ее союзников. Блицкриг по присоединению Австрии и захват Судетской области Чехословакии подтверждали готовность Гитлера к дальнейшему нарушению международных договоров. Это вызывало серьезные опасения у советского руководства, которое видело в том угрозу дальнейшего продвижения на Восток. Политика Польши как буферного государства была направлена на балансирование между Германией и СССР и не гарантировала безопасности. На Дальнем Востоке Советский Союз сталкивался с агрессивной политикой Японии. Вооруженные столкновения между советскими и японскими войсками на границе вынуждали его держать значительные силы на востоке.

В такой обстановке разведгруппа Рамзая сумела добыть детальные сведения о готовящемся японском вторжении в Монголию. Удалось выяснить данные о переброске войск, количестве военной техники, расположении аэродромов у границы, а также подробности плана предстоящего сражения на реке Халхин-Гол.

Зорге также активно информировал в своих донесениях о сближении милитаристской Японии и нацистской Германии. После начала Второй мировой войны он подготовил важное сообщение, где предсказал, что до весны 1940 года нападения на Советский Союз с востока не произойдет. Он точно определил, что дальнейшее развитие событий будет зависеть от ситуации в Китае, где была задействована большая часть японской армии.

С конца 1940 года Зорге начал отправлять в Центр информацию о готовящемся нападении гитлеровской Германии на Советский Союз, с высокой точностью указывая направление главного удара. Донесения шли одни за другим. В начале мае 1941 года разведчик сообщил, что Берлин считает: война с СССР не помешает ведению войны против Англии. По информации посла Отта, немецкое выступление начнется во второй половине июня. Со ссылкой на спецпосланника из Берлина Нидамайера передал сообщение о количестве и численном составе немецких дивизий, сосредоточенных на польской границе. «Стратегическая схема нападения на Советский Союз будет взята из опыта войны против Польши», – пояснял разведчик. Со слов германского военного атташе в Японии – подполковника Шолля – Зорге сообщил, что главный удар будет нанесен левым флангом немецкой армии в направлении на Белоруссию и Прибалтику. Как впоследствии покажет ход событий, именно там были сосредоточены три из четырех немецких танковых групп.

30 мая Зорге передал, что немецкое наступление против СССР начнется во второй половине июня. Ссылаясь на германского посла, разведчик отмечал, что Отт уверен в том, что война начнется. И уже 20 июня 1941 года Зорге направил в Москву сведения: «Германский посол в Токио Отт сказал мне, что война между Германией и СССР неизбежна». Точная дата германского нападения не называлась. Чтобы обеспечить внезапность нападения, немецкая разведка запускала дезинформации о разных сроках нападения на Россию, пытаясь запутать противника. Безусловно, сообщения Зорге о приближении войны были важны и принимались во внимание. Но советская разведка в таких условиях подвергала тщательной проверке всю поступающую информацию. Слишком высока была цена ошибки для Советского Союза. Коварный враг в лице нацистской Германии к тому времени подмял под пяту половину Европы, за исключением Англии, Ирландии, Швейцарии, Швеции, Испании и Португалии.

Чем критичнее становилась обстановка, тем активнее действовала разведгруппа Рамзая и… тем плотнее сжималось вокруг нее кольцо. Радиопередатчик Клаузена работал ежедневно, сводя с ума японских контрразведчиков, которые перехватывали радиограммы, но расшифровать их не могли. Агенты политической полиции сбивались с ног, рыская вокруг Зорге и его соратников, следя за каждым их шагом.

В тяжелейшие дни Великой Отечественной войны, когда враг стоял у самых ворот Москвы, будущее страны висело на волоске. Из вражеского лагеря от Рамзая поступали сведения, которым суждено было изменить ход истории и стать настоящим спасением для Советского Союза. Информация, добытая ценой огромного риска, позволила советскому командованию принять единственно верное решение, которое помогло отстоять Москву.

Самым значимым и, возможно, судьбоносным для советского руководства стало сообщение Рамзая осенью 1941 года о намерениях Японии. Ему удалось выяснить, что Япония не планирует открывать второй фронт против СССР с востока: «По данным источника Инвеста, японское правительство решило в текущем году не выступать против СССР. Однако вооруженные силы будут оставлены в МЧГ (Маньчжоу-Го) на случай выступления весной будущего года, в случае поражения СССР к тому времени». Это было критически важно. До получения этой информации значительная группировка Красной армии была вынуждена оставаться на дальневосточных рубежах, чтобы отразить возможное нападение.

Разведгруппе Рамзая удалось узнать, что основные стратегические интересы Японии находились на южном направлении – на тихоокеанских территориях. Это позволило советскому руководству принять решение о переброске войск с Дальнего Востока на запад, к обороняющейся Москве. Именно эти свежие, хорошо подготовленные и отдохнувшие дивизии стали решающей силой в контрнаступлении под Москвой. Они смогли не только отстоять Москву, но и решительными ударами отбросить немецко-фашистские войска от столицы. Фашистская операция «Тайфун» была сорвана.

Зорге отправил эту радиограмму в Москву 14 сентября 1941 года. До ареста разведчика оставался всего месяц!

В начале октября, когда Зорге работал дома, к нему зашел Клаузен. Он был встревожен и сказал, что за ним следят: буквально ходят по пятам, и у дома постоянно ошиваются подозрительные типы.

– Нам не привыкать, – попытался отшутиться Зорге, но шутка не удалась.

Он и сам в последнее время чувствовал тревогу. Неделю уже не было никаких вестей от Мияги и Одзаки. Он не мог понять, что случилось. Клаузен ждал ответа, что делать.

– Вот, – протянул листок ему Зорге, – передашь это в Центр, и можешь уничтожить рацию.

– Это все? – произнес Клаузен.

– Все, Макс. Порученное нам задание мы выполнили.

– Мы победили?

– Мы их остановили.

– Теперь что, домой?

– Да.

Еще не совсем осознавая сказанное Зорге, Макс понял одно – их миссия в Японии закончилась! Это и правда была их победа! Он шел домой, не обращая внимания на шпиков вокруг, потому что теперь начнется другая жизнь. Не тайная, а «явная», без страха и упрека. Домой. Но где он, дом разведчика?

Проводив друга, Зорге покашлял в кулак. У него была небольшая температура от простуды. Надо будет завтра разузнать о Мияги и Одзаки и поговорить с Вукеличем, подумал он. Неделю назад, когда его охватила такая же тревога, он сказал Исии, чтобы она уехала на время к себе домой.

– Надолго? – спросила она.

– Нет, ненадолго. Но сюда больше не приезжай. Я сам за тобой приеду.

– Буду ждать.

Зорге чувствовал то же, что и Макс – не просто повышенный интерес к своей персоне со стороны японских агентов, это было что-то другое. Это было ощущение беды…

Ни Макс, ни Зорге, ни Вукелич не знали еще, что их друзья Мияги и Одзаки уже неделю в страшных мучениях находились в тюрьме Сугамо.

При аресте Мияги, чтобы не предать соратников, постарается покончить с собой, но ему не дадут этого сделать. На следующий день арестуют Клаузена и Вукелича. За Зорге придут последним. Агенты тайной полиции арестуют его в присутствии государственного прокурора Есикава. Кольцо вокруг группы Рамзая сомкнется. Японские полицейские, подвергая арестованных нечеловеческим пыткам, будут выбивать у них показания. Зорге признается, что он коммунист, и будет брать всю вину на себя, стараясь облегчить участь своих товарищей. Но это поможет лишь Максу Клаузену и его русской жене Анне. Их приговорят к тюремным срокам. Допросы будут идти днем и ночью. Они начнутся в декабре 1941-го и закончатся в мае 1942 года. Судебный процесс пройдет с весны 1942 года и продлится до начала зимы. После одного из судебных разбирательств, Зорге спросит через переводчика судью об исходе Сталинградской битвы. Судья скажет:

– Город освобожден.

Зорге заплачет от радости.

29 сентября 1944 года Рихард Зорге решением суда будет приговорен к смертной казни. Такое же наказание постигнет Одзаки. Клаузен и Вукелич будут приговорены к пожизненному заключению. Мияги умрет в тюрьме, не дожив до начала суда. Вукелич умрет в тюрьме после суда.

Зорге будет казнен 7 ноября 1944 года, в день Октябрьской социалистической революции. Перед смертью он поблагодарит надзирателей за доброту. Последними его словами станут: «Да здравствует Красная армия! Да здравствует Советский Союз!»

В этот же день будет казнен Одзаки Хоцуми.

Ханако Исии жила в маленьком деревянном домике. Она была плохо одета, плохо питалась, выглядела старше своих лет.

После ареста Зорге, когда полицейские, постоянно вызывая ее на допросы в участок, поняли наконец, что она ничего не знала о шпионской деятельности «своего друга», вроде как от нее отстали. Ей немного полегчало. Но когда в газетах написали о казни советского шпиона, хозяин ресторана «Золото Рейна» вызвал ее к себе и заявил, что вынужден уволить девушку в связи с обстоятельствами. Это не стало для нее большой неожиданностью. Работа в ресторане становилась для нее невыносимой. Особенно после того, как, уволившись из ресторана, уехала из Токио ее подруга Ай. Молодые официантки, другие сотрудники ресторана, шептались за ее спиной и отворачивались, когда она обращалась к ним. А однажды и вовсе молодой раздельщик рыбы, когда она проходила мимо него, улыбаясь, спросил:

– Это правда, что ты русская шпионка?

– Нет, – тихо ответила Исии, – это неправда.

– Ах да, ты была любовницей русского шпиона, – рассмеялся ей в лицо он и, отойдя к своему столу, взял в руки нож и мастерским ударом снес рыбе голову.

Исии потеряла работу. У нее оставались еще деньги, которые ей дал Зорге перед тем, как они расстались, но они могли быстро закончиться. Она правда ничего не знала о Зорге, кроме того что он был иностранным журналистом, который много писал о Японии, любил ее, и она, молодая хрупкая девушка, считала его своим мужем, а себя женой этого высокого, сильного и крепкого, как скала, мужчины.

С окончанием Второй мировой войны японкой заинтересовалась американская разведка. За ней вновь начали следить. Шпики менялись, слежку мог вести иногда мужчина, а другой раз это могла быть женщина. Исии их не замечала. К ней несколько раз приходил какой-то молодой японец. Этот парень доверительно сказал ей, что он знал Рамзая и помогал в его работе. Парень этот расспрашивал о ее жизни, вспоминал о Зорге, интересовался, не нужна ли Исии его помощь? Она чувствовала, что он пытался разузнать у нее о Зорге. Исии как-то спросила его: «Как вас зовут?» Он ответил: «Друзья меня звали Клещ. Не слышали от Зорге?» Она отрицательно покачала головой.

Когда следователи отстали от нее, она сама стала заходить в полицейские участки, чтобы узнать хоть что-нибудь о своем Зорге. Ее выслушивали и направляли в какие-то непонятные ей инстанции, где тоже разводили руками. В бесполезной ходьбе по кругу шли недели, месяцы. Минул год. В очередной приход ее в участок полицейский пристав с усталым видом сообщил, что человек, по поводу которого она беспокоится, был приговорен к смертной казни и приговор приведен в исполнение. Тогда она лишь спросила:

– А где его могила?

– Он погребен в общей могиле с другими лицами, по поводу которых не заявили требований выдать тела родственники. – И рассказал, где находится кладбище, на котором хоронили заключенных.

Исии шла по улице, словно плыла по течению, не совсем осознавая куда, но она верила, нет, знала, что все равно найдет своего Зорге. Она шла долго, потом села в какой-то трамвай, потом опять пешком, пока не очнулась от «тумана», который застил глаза и рассудок. Это был бедный район Токио. И тут она поняла, куда пришла, когда перед собой увидела кладбищенскую ограду. Ей показалось, что она тут уже была, все это когда-то уже видела, хоть и находилась здесь впервые. Но когда? Исии смотрела на ограду и думала: «Конечно, конечно, он тут, мой Зорге, мне надо найти его, чего бы это ни стоило!» Тут ее встретил пожилой смотритель кладбища. Исии спросила, не знает ли он, где мог быть захоронен большой европейский мужчина. Тот окинул ее взглядом и, подумав, ответил:

– Когда уходят из жизни большие люди, об этом говорят горы. Когда уходят маленькие люди, об этом шепчут травы, цветы, деревья, ветерок в листве. На этом кладбище покоятся маленькие люди. Больших тут нет.

Она попросила его:

– Разрешите мне походить по кладбищу и самой поискать могилу моего Зорге.

В ответ он лишь пожал плечами.

Исии ходила долго и ничего не нашла.

Смотритель спросил:

– А как получилось, что вам ничего не известно о судьбе этого иностранца? Вы хорошо знали его?

– Конечно, это мой муж, – ответила она. – Но он был посажен в тюрьму и умер там. И мне об этом очень долго ничего не говорили. Сказали только сейчас, спустя столько времени.

– Понимаю, – сказал смотритель. – Таких хоронят, как бездомных бродяг, в общих могилах.

Она спросила:

– А что бы вы посоветовали сделать?

– Эксгумацию. Но я не знаю, в какой могиле лежит именно ваш муж. Да и эксгумация стоит немалых денег. У вас есть деньги?

– Есть немного, – произнесла она.

– Ну если немного, то этого не хватит, – покачал головой старик.

– А можно мне иногда приходить сюда. Мне кажется, что я найду могилу моего Зорге.

– Простите, как вы сказали? – переспросил старик. – Я плохо слышу и не понял сразу. Вы сказали – Зорге?

Исии оживилась:

– Да. Зорге. Вы его знали?

– Нет, не знал. Но слышал о нем. И видел его. Дело в том, что я работал садовником у больших богатых людей. Их сын Одзаки дружил с европейцем, которого звали Зорге. Сын хозяина говорил, что Зорге большой хороший человек.

– Правда? – обрадовалась Исии.

– Да. Я покажу вам эту могилу, где он похоронен. Вы сказали, что у вас немного денег. Я помогу найти человека, который сможет за небольшую плату сделать раскоп. Приходите через неделю. Мне надо будет составить бумагу для получения разрешения.

Исии не верила своим ушам. Ей ли это говорят? Она найдет его, своего Зорге!

– Я обязательно приду.

Старик посмотрел на нее потухшим взором и, видно, вспомнив о своем, произнес:

– Могу понять вас. Я и сам теперь часто навещаю могилу своей женушки. Потому и устроился смотрителем кладбища. Десять лет уже.

Исии молча слушала его. Ей опять показалось, что она была здесь когда-то. Даже этого старика и его рассказ о жене она слышала не впервой.

– Скажите, – спросила она, – а вашу жену звали Сакура?

– Нет, – ответил старик. – Ее звали Киоко.

В назначенный день она пришла на кладбище и застала у раскопанной уже могилы смотрителя и еще двоих человек, которые участвовали в процедуре опознания. Неподалеку от них на свежей куче земли сидел худой невысокий мужчина с повязкой, закрывающей нижнюю часть лица, изуродованную шрамами. У ног его валялась лопата. Исии с трепетом в сердце подошла к краю могилы. Ее взор упал на расчищенные от земли останки погребенных людей, среди которых она сразу же признала… человека, с душой которого не переставала общаться ни на миг все последние годы. Это был ее Зорге!.. Нет, она признала Зорге не только по его круглым очкам, по его кожаному ремню с бляшкой, не только по золотым коронкам, которые он вставил себе после тяжелой травмы, полученной при мотоциклетной аварии, и не только по характерной травме бедренной кости – после тяжелого ранения на фронте еще в Первую мировую войну Зорге немного прихрамывал. Эти данные запротоколировали те, кому это положено было сделать. Исии признала его еще своим сердцем.

Прошел не один час, прежде чем останки были извлечены из могилы и увезены на кремацию, а парень-копатель вернул могильную кучку земли на место.

Исии подошла к смотрителю кладбища:

– Сколько я должна заплатить ему денег, можно его спросить?

– Не спрашивайте, это бедный калека. Он не разговаривает и ничего не слышит, но понимает жесты. Оставьте мне немного денег, я сам куплю ему еды.

Между тем бедный калека, как назвал его смотритель, оставив лопату на кладбище, направился прочь.

Исии посмотрела вслед уходящему и вдруг, сама не понимая, почему, вскрикнула:

– Ты Ноу? Я храню твой амулет!

Калека как шел, так и продолжал идти.

«Нет, это не он, – подумала Исии. – Ноу погиб тогда вместе с Шином. Чудес не бывает».

Придя в свою хибару, калека лег на разложенную на полу кучку тростника, служившей ему постелью. Он не хотел больше жить. Он не хотел больше ждать избавления от мук. У него было одно желание – уйти из жизни, как человек.

Как самурай. Самурай Исии!

Когда американцы вошли в Токио, одним из мест, привлекших их особое внимание, стала тюрьма Сугамо. Это мрачное место было известно тем, что в нем содержались политические заключенные, подвергавшиеся жестоким и бесчеловечным пыткам.

Американцы, стремясь задокументировать и разоблачить зверства, совершаемые преступным режимом, тщательно расследовали условия содержания и методы, применяемые в тюрьме. Среди других заключенных в застенках оказался и бывший следователь Танака. Он вел себя уверенно, опровергая все имеющиеся в его деле обвинения, и пытался выставить себя жертвой системы. Но американский следователь, к удивлению, вел себя предвзято и делал из Танаки не пострадавшего, а одного из изуверов режима. Когда Танака запротестовал и отказался давать показания, в комнату во время допроса вошел человек в форме офицера американской армии. При его виде Танака даже привстал от удивления. Это был его бывший спецагент Юу по кличке Клещ!

Видя, как подследственный привстал, американский следователь тут же скомандовал:

– Сесть на место!

Танака сел, продолжая смотреть в глаза Юу, а потом спросил:

– Сколько же у тебя лиц?

Юу даже не посмотрел на спросившего.

Опустив голову и не обращая ни на кого внимания, Танака тихо произнес:

– Но как же я был глуп. Как я не смог рассмотреть этого негодяя? Вот! Вот кто был тайным врагом, шпионом в наших рядах. А из меня сделали дурака. Господин следователь, – вдруг взорвался Танака, – я официально заявляю, что этот человек работает на военную контрразведку Японии! Арестуйте его!

– Хватит, Танака, – оборвал его следователь. – Тот, кого вы называете Юу, является одним из лучших офицеров американской разведки. Надеюсь, вы поняли, что отпираться вам бессмысленно. И не валяйте дурака. На помешанного вы не похожи.

– У меня одна последняя просьба. Возьмите меч и заколите меня! Я хочу умереть как истинный японец!

– К чему такие страсти? Мы казним вас по американским законам. Вздернем на виселице. У нас имеются самые достоверные сведения, что вы активно сотрудничали с немецкой контрразведкой против нас.

– Я работал против коммунистов, – понуро гнул свою линию Танака.

– И против американцев тоже, – тоном, не терпящим возражений, произнес американец.

– Сэр, я вам еще нужен? – напомнил о себе Юу.

– Нет, лейтенант, благодарю за помощь.

Выйдя во двор тюрьмы, Юу сел в «Виллис» и направился за город. Свернув у завода, где в свое время он так блестяще организовал провокацию, столкнув рабочих с полицией, подъехал к катакомбам и просигналил несколько раз. Оттуда вышел Мастер и улыбнулся Юу:

– Ну что, сэр? Работаем дальше на дядюшку Сэма?

– Работаем, – произнес Юу. Он подошел поближе к Мастеру и внезапно нанес ему удар ножом в живот.

– Ты что-о? – только и успел выдохнуть Мастер, прежде чем упасть на землю.

– Ничего особенного, – спокойно произнес Юу, выдергивая нож. – Дядюшке Сэму еще предстоит ответить мне за Хиросиму и Нагасаки.

Затем он подошел к своему «Виллису», достал из-под заднего сиденья канистру с бензином, обильно полил труп и поджег его. После этого он сел в машину и углубился в рощу. Найдя укромное место, Юу расчехлил рацию, настроил ее и заиграл морзянкой. Передача продолжалась десять минут.

Американские службы пеленгации зафиксировали работу неизвестного радиопередатчика.

Через минуту Юу выехал на достаточно оживленную дорогу, по которой в основном двигались американские грузовики и «Виллисы», и направился в сторону Токио. На правом переднем сиденье лежал убранный в мешок передатчик. Рядом – небрежно брошенная кожаная военная куртка. Вскоре его остановили американские патрули. Они посмотрели удостоверение офицера разведки армии США и, не устраивая досмотра, отпустили его, пожелав счастливого пути. Американские оккупационные войска, чувствуя себя победителями, пребывали в приподнятом настроении…