© Белоусова Е., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Женя никак не могла привыкнуть, что стуки, скрип, тени так быстро растут, так быстро обживают дом. Они обступали ее острова – рабочий и кухонный стол, диван, кровать. Стоило ей уйти, как неуют ложился на скатерть и плед, на синий ковер, на стены. Она храбрилась, громко хлопала дверью, включала свет.

Денежная беспомощность, торопливая злость на сочувственные слова, произнесенные некстати, не так. Первое время чувства доходили до Жени через заглушку, но все равно тревожили, теребили. Затем и это пропало. На новой работе знали двое – подруга, которая помогла устроиться, и Авросин.

– За сколько снимаешь? – спросил он, вешая мокрое пальто в прихожей. В руках держал зонт и еще не решил, можно ли раскрыть его на паркетном полу. – Можно?

– Да, конечно. Не снимаю. Наследство, – коротко объяснила она.

Авросин присвистнул. Хотел пошутить, но, глядя на Женю, в которой сломалось и не могло сложиться обратно обычное приветливое выражение, осекся.

Женя пошла на кухню найти штопор.

Просторная квартира была куплена родителями по ипотеке. Жене осталось доплатить миллион. Палатку родителей, разбитую по недосмотру инструктора в опасном месте, накрыло лавиной в прошлом году.

Она не была уверена, какие бокалы подойдут для его вина.

– У тебя красное или белое?

– Красное.

Достала новые. Авросин поставил бутылку на кухонный стол. В носу защекотало несерьезным, чем-то вроде засахаренной мяты или зефира. Слышала этот запах давно, в первую встречу, у лифта. Потом он пропал, или она перестала замечать?

«Пустая коробка из-под сладостей». – Женя вспомнила, как сегодня, в обеденный перерыв, девочки пробовали конфеты-ассорти, подаренные Авросиным, и спорили, кому достанется вишневая. Вишневая досталась ей.

В офисе Авросин слыл ловеласом. Цветок, открытка, плитка редкого шоколада или лакрица в прозрачном пакете – он был, казалось, сделан из сувениров, знаков внимания. Сыпал ими, не разбирая, зачем и кому. И все же он ей нравился. Может быть, тем, что одевался со вкусом. А может быть, праздной легкостью, которая была ему присуща и, как дымка, окутывала все близ него.

Между ними установился полудружеский, полушутливый тон. Авросин почти никогда не задерживался у ее стола, не задевал комплиментами. Оставлял короткие записки с рисунками. Смешные и незлые шаржи.

Она сама предложила выпить. Думала, откажется. Он согласился.

– Тогда у меня.

Сама удивилась: авантюра. Или осень.

По дороге домой смотрела поверх его уха на разряженные, в медальках листьев, деревья. Воздух готовился: то ли к дождю, то ли к снегу, то ли к грозе. Жене была непонятна природа, она никогда не знала, чего от нее ждать. Она сказала это Авросину, а он усмехнулся, пожал плечами.

– Я ничего не жду.

Руки и плечи оказались у него в веснушках, таких частых и светлых, что в полутьме превращались в золотую кольчугу. Звон дисков перекочевал в Женин сон и разбудил утром: она завтракала одна.

«Музыка», – вспомнила Женя. Порылась в прихожей. Наушники лежали рядом с обувным кремом. Ехала в метро и слушала Бетховена, чего не делала, наверное, со школы. Пальцы сами собой бежали по перилам, по капроновым коленкам, стучали по столу и клавиатуре – с новым звучащим смыслом: «Все устроится…»

Что устроится? Как устроится? Можно сменить работу. Снова заняться музыкой.

Легко заполнила давно висевший отчет. Удалила две старые папки. За делами не искала Авросина, но вечером вспомнила минувшую ночь и удивилась, что не поздоровалась с ним сегодня. Набрала сообщение и спустилась в метро. Снова шел дождь.

Открыв дверь квартиры, замерла: тени лились серебристыми волнами, как вода. Не включая света, поставила «Лунную сонату». Сняла пальто и ботинки, села на стул напротив стены и смотрела, пока дождь не кончился.

Авросин приезжал к Жене еще три или четыре раза. Спроси ее, изменились ли их отношения, она бы не поняла: не было отношений.

– Ла-ту-к. Одна «ка» между прочим, – сказал Авросин во вторую встречу. На четвертой извинился, что разбил бокал, и обещал подарить новый. Ей бы ответить «на счастье», но не ответила.

С Игорем познакомилась на свадьбе подруги.

– Обрати внимание. Крёз! – указала невеста.

Крёз был высоким, почти бестелесным, а по пятам за ним ходила тоже высокая девушка в красном платье. Не успев окрестить ее подходящим прозвищем, поймала взгляд. За несколько секунд блондинка превратилась в сто лет назад потерянную однокурсницу.

Подхватив Крёза, уже летела навстречу.

– Знакомься, Игорь, мой друг.

Он стоял перед Женей уже не тенью в конце зала, а другом друга, почти своим. Речь зашла о театре: оказалось, могли сидеть на соседних рядах на недавней премьере. Однокурсница отошла, пообещав принести еще шампанского, а они продолжали говорить, уже о кино.

Никакой развязки между Женей и Авросиным не было, как и не было завязки. В четверг она отказалась от предложения проводить до метро. Авросин ничего не спрашивал и, как прежде, ухаживал за коллегами. Тон его, шутливый и доброжелательный, не менялся. Два новых бокала в картонной упаковке оставил на столе с запиской: «За причиненные разрушения».

Игорю было двадцать семь. Он работал заместителем директора банка, любил конную езду и музеи. Начитан, чуть-чуть нудноват. Мысль завести семью пришла ему отдельно от Жени, как самоцельная мечта или план. До Жени у Игоря было несколько серьезных романов и столько же несерьезных. Отношения заканчивались, как бы высохнув, потеряв блеск, и, бесцветные, тяготили, отвлекали от работы, наступали на пятки будущему. Женя не наступала, держалась независимо, но рядом. С ней было легко. В сентябре он сделал предложение.

Свадьба переставила Женину жизнь: долги и нелюбимая работа остались в прошлом. Глухая офисная зима понемногу стиралась из памяти. Подвернулся интересный проект, Женя наконец устроилась по профессии. Бокалы «за причиненные разрушения» затерялись при переезде.

Она встретила Авросина в метро, по пути из бассейна. Обычно ездила на машине, но сегодня карта была сплошь красной. Знакомое серое пальто. И новый, синий, шарф. Спросила про работу – Авросин покачал головой. Все гниет. Пошли вместе по переходу, продолжая обсуждать офис. Может быть, чаю?

На улице замешкалась. Густое темное небо наваливалось, плыло, подминало под себя улицу. Плотно стянутые фасады держались сановито, но казалось, если тьма надавит сильнее – осыпятся, картонные.

– Ты знаешь что-нибудь поблизости?

Авросин кивнул и уверенно зашагал вперед.

– Кормят здесь отвратительно, – сказал он, толкая зеленую дверь.

– Дорого. – Снял с Жениных плеч пальто, отряхнул шарф.

– Но атмосфера!

В небольшом зале, соприкасаясь спинками стульев, стояли разномастные столы. Поблескивающие стены сначала показались Жене разукрашенными стеклом и камешками, потом пригляделась – ключи. Людей почти не было.

Заняли черный стол с белой эмалевой рыбой. Хвост ее касался руки Жени, а голова – локтя Авросина.

– Так что ты? Счастлива и беззаботна? – спросил, подзывая глазами официанта.

«Да, – хотела ответить Женя. – Да, все отлично», – хотела сказать она, но поняла, что соврет. У вранья, как говорила мама, есть вкус. Металлический, горьковатый, будто под языком холодный латунный шарик. Если человек много врет, он медленно превращается в истукана.

– Ты спросил, а я вспомнила страшилку, которую мне в детстве рассказывали. Странно, да?

Он засмеялся:

– Неужели я такой страшный?

Она еще ничего не сделала, даже заказа: только сидела с ним за одним столом. Но уже вернулся прежний тон, слабый, но узнаваемый – сладкий, зефирно-мятный запах.

– Закажем солнечный чай. Солнечный чай нам. Самый солнечный!

Веснушки блеснули на ладонях. «Если он предложит, я поеду к нему», – поняла Женя.

– Поедем ко мне?

Кивнула.

Авросин жил в двухкомнатной квартире. Ремонт в подъезде, незаконченная, но отделанная прихожая.

На кухне четыре стула, квадратная черная ваза.

– Располагайся, – предложил он. Женя села. На черной эмали увидела свое отражение. И только в этот момент испугалась.

Еще немного, подумала она, и столкнутся, и опрокинутся. Два набора вещей, предметов, пространств. И останется нагромождение сломанной музыки, искалеченные, как перетянутые смычки, минуты. Почему я пришла сюда? В знакомое. Нежеланное, не свое. Повторение.

Торопливые и непонятные разговоры по телефону, дни, когда мама надолго уходила гулять, на маникюр, на укладку, всегда легко одетая, всегда с одной и той же прической. С вазы смотрела угловатая домашняя тайна. Впервые, не уворачиваясь, не мерцая, пришла целиком и просила – смотри.

– Нет, я передумала. Поеду домой.

Авросин пожал плечами. Пока ждали такси, успел налить воды и поцеловать в щеку.

Женя вдруг вспомнила, когда видела ее точь-в-точь такой же, в похожей яркой помаде. В тот раз отец стоял полуодетый, в одних брюках, а мать была в платье с высоким горлом, уже на каблуках. И у нее горела щека. Мать заметила Женю и закричала, чтобы она собиралась, – они уедут из этого дома. Женя ушла в комнату и собрала вещи в коробку, потому что не могла найти чемодан. Они не уехали. «Папа, – сказала мама, – очень нас любит».

Образы накладывались, мешались, теряли границы: переезд, общие ужины, походы в кино. Маленькие горькие горошины, в них посеянные, прорастали с невероятной быстротой, пускали корни, распускались широко и алчно. Тяжесть, неудобство. Распустившись, набравшись цвета, широко и вызывающе смотрели, придавливали, не давали дышать.

– Я открою окно? – спросила она и, не расслышав ответ, нажала на кнопку.

Женя не могла понять, что это: болезненный поворот воображения или вдруг ставшая очевидной явь.

Мы лжем. Я лгу. В горле и носу кололо, воздух нес колючие искры.

Он хотел жениться на ком-нибудь. Я хотела расплатиться с долгами. Такси подъехало к дому.

Надо сказать ему.

Муж вышел из темной гостиной.

– Привет! Не промокла?

Женя покачала головой.

– А глаза красные.

– Ветер. Что со светом?

– Ничего. Сейчас покажу. Иди сюда.

Женя медленно разулась и сняла пальто. Как начать? Пошла вслед за Игорем в комнату. Ковер нарезан на свет и тьму.

– Слушай, нам надо…

Скользнула взглядом стене. «Не скажу, – поняла она, – никогда».

По белой стене лились знакомые тени.

– Это от окна, – почему-то шепотом сказал Игорь.

В комнате темно, а на улице – фонари, витрины, фары и, тише всего, луна. Высокое, почти от пола, окно собирало дождевые капли. В комнату бросало оттиск. Тени танцевали невесомо, бестелесно: мимика без лица. Красота убеждала, что задержать и запутать ее в фотопленку, в любой искусственно остановленный момент – убить, и даже хуже, чем убить. Нельзя. Не надо.

– Ты что-то хотела сказать?

– Здесь должно стоять пианино.

Ванна наконец наполнилась. Олег завернул кран и прислушался. В комнате тишина. Может быть, спит или вышла на балкон? Звук закрывающейся двери он бы услышал – хлопает по ушам. Но нет, только наверху немецкая новостная речь, а в соседнем номере играет ребенок.

Он сидел на краю ванны, в джинсах, с босыми ногами, пробовал температуру. Сначала было слишком холодно, потом слишком горячо. А сейчас кажется, что слишком много. Много налил воды. Сядешь туда, водопадом нарушишь края.

Подумать только, приехал сюда не один. Поймал себя на этой мысли, когда, приобнимая Лизу, выходил из аэропорта. Русые волосы, запах мандарина. За день до вылета не знал ни ее лица, ни звука и цвета этих волос.

Они встретились в баре, куда Олег зашел отметить начало отпуска. Билеты на самолет, купленные полгода назад, распечатал накануне. С удовольствием думал, как соберет небольшой чемодан, сколько потратит на выпивку и как обустроит ближайшие дни. Он любил планировать. Может быть, поэтому работа финансового аналитика была, упрощая, любимой.

Толкнул синюю дверь, кивнул бармену. Виски здесь наливали в низкие стаканы с толстым стеклом и ставили на зеленые пробковые подставки.

Кирпичная стена и грязно-желтый диван. Она сидела напротив, как точка провала, изменения пространства, другой кривизны, другой фактуры и цвета. Живая на мертвом. Ничего необычного не было в этом моменте, но – было.

– Лиза.

Сказала и протянула руку. В лице удалось ухватить широкие брови, серые, как туман. Немножко пьяна, читала лабуду.

– Вы случайно не занимаетесь цигун?

Так и сказала, не склоняя: цигун.

– Да, – соврал Олег.

– А я нет. Но вот в книжке говорят – необязательно. Главное – путь…

Включили музыку, и Олег не узнал, что главное. «Не суть», – отмахнулась Лиза, а он услышал – «несусь».

И действительно, понеслось. Из бара шли по мосту, она то и дело норовила свалиться в воду.

– Хочу на море.

– Поедем завтра?

В аэропорту, уже на паспортном контроле, Лизе стало плохо.

– Ты что?

Оказалось, упал самолет, она услышала обрывок новостей, расстроилась. Потом в гостинице истерила: попросила сменить покрывало. Оно было оранжевое, а она просила зеленое. Где возьмешь зеленое? А она настаивала – зеленое. В конце концов сняли рыжее, оставили кровать незастеленной. Да и зачем оно было нужно, покрывало, когда ночью и днем, двое суток, она была с ним, целиком с ним, его, вот тут, у лба, во лбу, вся его, и утром еще, когда она спала, а он нет – близко.

На кране собирается капля. Олег протягивает руку, бусина не выдерживает давления, расплывается в жирный эллипсоид, падает в ванну.

Кафель в гостинице, конечно, белый. Почему они всегда так делают? Белая, на крылья насекомого похожая занавеска. «Скрючилась», – думает о ней Олег, хотя знает, что так о занавесках не говорят. Зеркало – большое, но повесили неудобно. Ей, чтобы увидеть себя в полный рост, приходится вставать на табуретку. Мелкая.

Мысли о ней всегда запускали одно и то же перемежение планов и сцен. Сначала она появлялась отчетливой тенью, почти осязаемой, такой же, как тени предметов вокруг. Потом декорации расплывались, и она шла, перепрыгивая их обломки, к его межбровью. И сейчас шла, размером с ладонь, и, легче перышка, легла на его лоб.

«Она поехала просто потому, что представился случай», – решил он, но, оглянувшись на свое отражение (худой и хлипкий, и солнце не отогрело – как будто бумажный), не смог уговорить себя раздеться и лечь в ванну.

Застывший воздух, кафель, свет без окон. Нет, надо просто пойти на пляж, там солнце, жара, соль, там кричат, тесно наступают – звуки, коврики и мячи. Дети – не через стенку, рядом – почти ползают по ее ногам, чужие, они почему-то любят Лизу, и, пока она спит, какой-нибудь ребенок окажется обязательно рядом, а потом ищи ему родителей.

Олег вытащил затычку. Открыл дверь в комнату. Белая кровать. Как пустой лист? Или что там бывает пустое, тревожное, без ее загорелого теплого тела, без солнца, разлитого не на одного? Пусто было уже вторые сутки, но он пытался уговорить себя, что Лиза вернется, возьмет ключ на стойке и зайдет, ляжет спать, и будет это днем, потому что она после обеда спит, как ребенок.

Вспомнил: когда был маленький, брат пугал огромной ящерицей, золотой и ядовитой, которая живет в норе в саду и показывается в пруду. Она размером с собаку, клялся брат. Олег не верил, но, заходя в комнату, не мог не ждать, что увидит золотую ящерицу на кровати, с раскрытым ртом, драгоценную и смертельную. Так же было и с Лизой. Страшно хотелось ее увидеть. И еще понять, каким и как она видела его. Пусть бы пришла и сразу – прозрачная, такая, чтоб разглядеть в стеклянной голове понятным почерком составленные сводки.

Попытался посмотреть на себя ее глазами, но споткнулся, поняв, что не знает, откуда смотреть. Координаты ее мира были ему неизвестны. Была ли она умна? Избалована? И вообще – была ли? Он перебрал детали, удивляясь, что запомнил. Кольцо на мизинце – то ли стекляшка, то ли бриллиант. Когда спросил про любимое вино, сказала название, которое он не слышал и которого не знали и в магазине через дорогу. Жалко, не записал, теперь не вспомнить. Говорила что-то про университет, но он не уточнял, какой – гуманитарная специальность. Вспомнил чемодан: десятки бирок, дорогой бренд.

– Много путешествуешь? – спросил.

– Ты про чемодан? Одолжила.

Расспрашивала, и все о ерунде, но так, что хотелось рассказать: о брате и цирке, о даче, о том, как строил воздушный шар. «А ты, значит, мечтатель, – своровала из его тарелки картошку. – Так сразу не скажешь».

Вчера долго собирались на пляж. Олег пошел первым: «Куплю фруктов». «Иди», – рассеянно расчесывала волосы. Решила ли она тогда? Олег уже искупался и загорал. Посмотрел на часы, еще без беспокойства и, кажется, без всякой цели. Отметил, что прошел час. Море было в меру тихим, просторным, вольным, пока не запруженным туристами – свежим. Кожа в холодной мелкой капле после заплыва нагревалась. Где она? Пошла в магазин? Заболела? Читает?

Начало припекать. Песок больше не лип к коже, еле слышно пролетала слабая песчаная пыль. Закрыл глаза, чтобы вздремнуть, но солнце будто проникло под веки и поселилось пятном на внутренней стороне затылка. Пятно ширилось и светило, прогоняло успокаивающую внутреннюю тьму. Олег потянулся рукой за кепкой, не успел, в этот момент резиновый мяч упал ему на затылок. Золотое пятно, подскочив, рухнуло ниже горла, куда-то между ребер – отозвалось там колокольным языком.

Это был болезненный толчок под дых, боксерский удар от неожиданного противника и в то же время – цикада и трель. Олег проснулся. Кожа на руках покраснела и ныла, кружилась от перегрева голова. Решил вернуться в номер. Заодно узнать, что там у Лизы. Нашел на белой кровати, застеленной горничной и потому притворившейся новой, записку. «Я решила уехать, не волнуйся».

Оставила изрисованный гостиничный блокнот. Перелистал. Стишки (не разобрать из-за почерка) и цветные каракули (привезла карандаши): солнце, похожее на картофелину, цеппелин на страусиных ногах.

Вечером не выдержал: совсем по-мальчишески порвал и сжег на балконе. Было что-то обидное в цеппелине, но особенно в картофелине.

Олег сел на кровать. Был бы сейчас перед ним этот блокнот, не сжег бы. Уничтожив, он понял это сейчас, – проиграл. Надо вернуть. Записать, поверх того, что там, все свидетельства ее преступления, подлости, яда. И это не поздно, нет. Олег представил, что кровать, на которой он сидит, – белый лист, а сам он – симпатические чернила. Проступят, как только он догадается. Ведь если не через слова, то как доказать, что она была, что расплывалось и соединялось над ней пространство, что пугает ее оранжевый цвет и что брови ее – туман и чад.

Раздается скрип. Открывается дверь. Лиза кивает и кладет на стол блокнот, голубой, с золотой хитрой ящерицей. Ящерица трогает лапкой воздух за границами бумаги, будто замыслив побег, но, прижатая ее мизинцем, не может уйти.

Интересно, а если бы мама не умерла, он бы не рассказал? Так и жил бы дальше на два дома? А Надя осталась бы дочерью половины экрана и никогда не поняла бы, что живет в таком тесном пространстве, и только чувствовала бы, что давит, и не знала, что так нормально: ведь это кино.

Слева – насупившийся, примелькавшийся диван и мама. В халате в зеленый цветочек, штопает его носки. Слюнявит нитку, чтобы продеть в ушко. Справа, отделенная условностью, его любовница – японка, худая, как бамбук, собирается на прогулку. Примеряет маленькую синюю шляпку. Отчим входит к маме, надевает носок, проходит как ни в чем не бывало через разделительную полосу. Приобнимает японку, щекой касается ее щеки. Крупным планом их лица. А теперь только лицо японки. Счастливое.

Микуро приехал в августе.

– Я ваш брат.

Очень изящный, с почти женским подбородком, Микуро ничем не выдавал сына своего отца. На четыре года младше, наверное, еще ходил в начальную школу в Саппоро, когда она начала называть отчима папой.

В первый же вечер он купил настольную лампу и высадил на маленький стол свой гарнизон: Достоевский, Чехов, Толстой.

– Надо утопить в языке, – пояснил Наде, когда она спросила, зачем ему столько книг. – А кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

– Я выросла, я учительница.

– А хотела?

«Наверное, проходит прошедшее время», – подумала Надя. Хорошо бы тоже повторить времена. Всего три: прошедшее, настоящее, будущее, но какая наука.

– Это глупо.

– Мне интересно услышать. Если невежливо, я понимаю. Но мне говорили, русские открытые.

– Я не открытая.

И закрывалась – за дверью.

Когда его запас книг иссяк, он отправился исследовать городские рынки. Принес полное собрание Панаева; в другой раз – Бенедиктова. Но больше всего радовался старому, дореволюционному Гоголю. Ходил с ним на голове по квартире, как фокусник, и смеялся: «Нос не убежал».

– Я собираю язык, а потом пойду в университет.

Язык он собирал в клетчатый блокнот, загонял в квадратные кавычки звуки.

Начался учебный год; Наде, кроме обычной нагрузки, дали классное руководство. Сидела в школе до девяти. Приходила домой и видела за закрытой дверью тонкую полоску света. Не заглядывала, но знала: включил лампу, окружил себя светлым защитным пятном, срисовывает, как картину, аккуратно и точно, прописные русские буквы с учебников, «чистописные».

Может, японка и не худая. Толстая. Крашенная в блондинку. В круглых очках. Без очков. Неважно. Вернуться к экрану. Новая серия: теперь по левую сторону мама и отчим, гуляют по парку. Он срывает ветку сирени, дарит маме. Слева – больница, простыни, врачи. Японка берет на руки ребенка. Тот истошно кричит. Отчим слышит, а мама нет. Машет рукой, посылает воздушный поцелуй. Мама садится на скамейку и смотрит на небо. Отчим перелезает через кусты, снимает разделительную полосу, ставит ее обратно, отряхивается, заходит в палату. Дарит Той сирень, берет на руки Того. Застывает. Титры.

В декабре, как нарочно, в школьные каникулы, Надя заболела гриппом и сидела с Микуро дома.

– Зачем ты ничего не ешь? И не пьешь.

– Пила. Чай. Закончился уже.

Микуро приподнял круглую крышку.

– Врешь. Полон половину.

– Не вру. Смотри. Пустой.

Надя наклоняет чайник. На секунду они застывают над столом, как будто ожидая, что из носика выйдет ответ.

– Чаинки. Если чайник полон, не всегда можно пить. Иногда носик забивают чаинки.

Микуро уходит и возвращается, приносит хурму, солнце на белой тарелке.

– Красиво, да?

– Дрессировщицей. Я хотела стать дрессировщицей, – сдается Надя.

– А я поэтом. Или режиссером.

Через несколько дней Микуро собрался на прогулку в городской парк. Закидывая в бездонный рюкзак термос, спросил: «Пойдем?» И Надя, в первый раз после болезни, вышла из дома.

Брели по длинной аллее, мимо детских площадок. Он шел медленнее, чем привыкла ходить она. Остановились на набережной. За спинами оставалось кольцо обозрения. На Островах, говорил он, недостаточно говорят. Меня называют болтливым, говорил он, люди звали даже чуть-чуть дураком, немножко идиотом. Камушки речи он проглатывал, не замечая. Рассказывал о Чехове, а Надя пыталась вспомнить, читала ли то, о чем он рассуждает, и вспомнить не могла: оттого ли, что вовсе не читала, или от языка, в котором и знакомое становилось неузнаваемым. Микуро достал термос.

– Сладкий. Без чаинок.

Дорога домой тоже была с ним, как язык, – неузнаваемой.

– Знаешь, с тех пор как он уехал, я все смотрю как кино. Мне даже странно слышать свой голос в этом кино. Я только в прошлом могу взять и вытащить что-то настоящее, что происходило, нет, происходит, по-настоящему. Я не видела. А теперь вижу. Понимаешь?

– Зачем ты с ним не говоришь? Он любил тебя.

– Любит, – механически поправляет она и плачет. – В настоящем… времени… я люблю… он любит… она любит.

И голос, и щеки у нее в слезах. Микуро кивает.

– Скажи ему. В будущем.

Как встать? Как выйти из квартиры? Никак. Никак. Никак. Ответ был ясный, цельный, тяжеленный. Максим не стал предпринимать попыток. Так и пролежал часа три, игнорируя будильник и звонки с работы. Эти попискивания были что тонкие лески, которые уходят в воду на метр, два, десять, но ничего не знают о километровых впадинах и тех существах, которые там обитают.

Максим чувствовал себя одним из тех глубоководных чудовищ, о которых недавно прочел глупую статью в интернете «Цари тьмы». Только дебил мог бы назвать их царями. Там были уродцы с раздутыми головами и громоздкими клешнями, там были черви с щетинками на лопастевидных придатках, там были плотоядные кораллы, несущие на каждом своем отростке мешочки семени для размножения.

Максим лежал под белой чистой простыней на двадцать седьмом этаже нового дома, нового настолько, что в лифтах не сняли картонные щиты, защищавшие нежные зеркала от неосторожных царапин ремонта. Но, несмотря на высоту, несмотря на новизну, Максим лежал на дне океана, испытывал на себе его мощь, его злость, его смерть. Вы готовы, дети? В голове некстати заиграла мелодия из «Спанч Боба». От нее стало еще хуже: будто килотонны воды вмиг превратились в мочу.

Еще три недели назад Максим был энергичен и, поднимаясь на лифте по пять раз в день и спускаясь на нем, просто так, из баловства, немного из нарциссизма, отгибал картонки в лифте, чтобы посмотреть на непыльные, ясные свои глаза. Глаза свои ему тогда нравились, голубые, аки море.

А сейчас он не то что не находил в себе сил совершить закономерный спуск на работу, но с трудом наблюдал даже собственное дыхание, и каждый выдох и вдох тяготили его, как работа, как налоги, как серое небо за окном. И белые чистые простыни, которые вчера казались дружелюбными, сегодня были недружелюбны к его телу, и от соприкосновения с ними он чувствовал и зуд, и грязь, и бессилие.

Спустя пару часов, когда первое оглушение спало, Максим попытался пошевелиться. У него получилось сесть, надеть брюки и встать. Последнее оказалось лишним: вертикальный мир был враждебен гораздо больше, чем горизонтальный.

Вернуться в кровать значило бы потерять завоеванное, к тому же кровать хранила слишком много запаха и формы, поэтому он пошел на компромисс: сел. На полу он почувствовал себя лучше.

Мир приобрел новую перспективу. В нем появилось что-то приятное, что-то интригующее. Стало видно изящную, немного кокетливую ножку дивана. Максим вспомнил, как впервые наткнулся на крупную фотографию этой ножки, листая бесконечные интернет-каталоги мебельных магазинов. Тогда она, как сейчас, пробудила в нем интерес и любопытство. Возможно, именно из-за ножки он купил и диван, и идущий к нему журнальный столик, и гармонирующие с ними светильники. Не успев до конца додумать эту мысль, он заметил проездной, еще не потерянный, но, вполне вероятно, потерявшийся бы, если бы не смена ракурса.

Максим не ездил на метро. Ему никогда не нравились скопления людей, а с началом ковида этой причуде можно было перестать искать оправдания.

Проездной оставил кто-то из недавних гостей. Оля, Ира, Маша. Наверное, одна из них. Интересно, подумал Максим, значит, она приехала на метро и вернулась на такси? Или просто носила проездной с собой на всякий случай, так что и не заметила пропажи?

Оп потянулся за проездным и, взяв в руки, стал рассматривать, будто ожидая, что на нем будет имя владельца. Но нет. «Тройка» ничем не выдавала себя. Куаркод с одной стороны и белые лошади – с другой. Животные резво мчались вперед, оставляя позади синюю даль. Они тоже, подумал Максим, бегут по дну океана, как я раньше не замечал.

Ему показалось забавным, что «Тройка» смогла зацепить и понести его мысли, еще минуту назад неподъемные, куда-то вперед, к сравнениям, к мечтам. Может, обзвонить девочек? Сказать, что вот убирался в квартире и нашел. И может, случится разговор, не короткий, не формальный, а настоящий. И мысли станут еще легче, и пройдет голова. И станет тепло.

Сначала набрал Оле, но у нее было занято. Сбросив, Максим занервничал: что он делает? Так ли ему нужно знать, чей это проездной?

Но, не дав ему шанса передумать, телефон зазвонил сам. «Маша», – высветилось на экране.

– Привет.

– Представляешь, как раз хотел тебе звонить.

– Все так говорят.

– Нет, честно.

– Ладно, я что хотела спросить. Я у тебя не оставляла…

– Проездной? Да, я как раз прибирался, нашел.

– Не, не проездной. Брошь такую, с русалкой.

– Сейчас посмотрю.

Максим отстранил телефон от уха, будто это могло помочь ему лучше разглядеть комнату. Полки с книгами, растения в бетонных горшках, пустая рабочая поверхность кухни. Он зашел в ванную. Шампунь, полотенце.

– Нет, слушай, нет.

– Ладно, наверное, у брата забыла.

– Все-таки интересно, что ты позвонила. Я вот держал в руках «Тройку» и думал: может, Маша забыла?

– Да я «Тройкой» вообще не пользуюсь. Только такси. С ковидом этим, сам понимаешь. Настроение сегодня отвратное такое, думаю, нарядиться, что ли. А броши нет. Сам как?

– Похожее про настроение.

– Короче, ладно, сил тебе там, а я пошла спасаться. Попробую глиттер на глаза.

– Фотки присылай!

Он еще немного послушал гудки. Вспомнил, как они с Машей танцевали здесь. Она положила голову ему на плечо, волосы ее пахли апельсином. Вспомнил, как он хотел что-то сказать и засмеялся, услышав свой голос и поняв, что в этот же момент что-то решила сказать и Маша. Первые слова фраз смешались, превратившись в неразличимое скопление звуков…

Телефон зазвонил снова.

– Звонил?

Связь была нечеткой, голос накладывался на шум города.

– Не оставляла у меня «Тройку»? Нашел, думаю, чья.

– Нет, нет, моя при мне.

– Ты никогда ничего не забываешь?

– Если только специально. Ты как, голос убитый какой-то?

– Да приболел что-то.

– То самое?

– Непонятно пока.

– Ну аккуратно давай, сообщай, как самочувствие. Мне пора спускаться, на связи.

Максим положил трубку первый. Как они в последний раз расстались? Он попробовал вспомнить, какой она была. Синий свитер, длинные сережки. Темное каре, волосы убраны за уши. Трогательные, оттопыренные уши. Утром она быстро оделась и, не дождавшись кофе, полетела на работу. Она работала в «Роскосмосе», их на карантин не переводили.

Остался всего один номер, номер Оли. Он не был забит в контакты, так что его пришлось искать в переписке. Глупо как-то, подумал Максим, можно было бы просто всем написать и получить короткое нет, а он звонит, слушает их голоса, как попрошайка, собирает их «привет» и «не болей».

Оля взяла трубку с шестого гудка. За это время он попытался вспомнить, из-за чего они все-таки поссорились. Вспомнил, как она кричала, выходя из такси, что он мудак. И подумал, что она не ответит.

– Привет, – сказала она, и голос у нее был уставший.

– Знаешь, я тут эксперимент устраиваю.

– Какой же?

– Звоню по телефонной книге всем подряд и задаю идиотские вопросы.

– А, теперь моя очередь. Ну, зачет. Какой вопрос на меня запасен? Или это импровизация?

– Предположим, у меня в руках «Тройка». Не теряла ли ты свою?

– Слушай, вполне возможно. У меня их целая туча, одни с деньгами, другие без. Вчера ездила в банк, пришлось класть, хотя вроде бы недавно пополнила.

– То есть твоя?

– Ну, может быть. Я бы забрала, да. Это было бы очень даже здорово, только я болею. Ну как болею. Ни температуры, ничего такого, просто очень все достало. Хочешь, приезжай? Заодно проездной привезешь. И отпразднуем вместе.

– Да я… Хотя да, слушай, я бы мог бы.

– Ну класс, жду.

Максим вызвал такси, быстро оделся, взял из холодильника вино и сыр, так кстати припасенные. Спускаясь на лифте, он по привычке отогнул картонное заграждение. На секунду ему показалось, что глаза его стали зеленее, но он сморгнул наваждение, нет, нет, голубые, ясные. Он снова себе нравился.

По вечереющему саду гуляют тени, но ягоды смородины не блекнут – к их парадному цвету разве только прибавилось разбавленной молоком синевы. Гроздья черной и белой так и просятся в руку.

«Не надо, платье светлое, сейчас испачкается», – уговаривает себя Аня, но уже идет вдоль дощатого забора и собирает азартно, как в детстве, смородину в ладонь. Из открытого окна слышно, как звенят приборы, кто-то смеется, хлопает дверьми. Реальность прочна. Но стоит опустить взгляд на ягоды, и звуки стушевываются, уступают явь сну.

Витя выходит на террасу. Ему хочется то ли улыбаться, то ли плакать, то ли – это самое верное – бесконечно танцевать. Кузнечики стрекочут до смешного пронзительно. Аня замечает Витю и машет, мол, подходи.

– Будешь?

Он берет несколько ягод.

– Мне все здесь как-то странно.

– Если хочешь, пораньше уедем. Я могу сказать, что у меня работа. Хочешь?

– Нет-нет, не обращай внимания, так, погода, наверное.

– Уверена?

– Да.

Ане двадцать три. После университета искала работу – устроилась ассистентом в архитектурное бюро. Думала, начальник будет старый хрыч. А оказался – Витя.

Два дня невеста и все никак не может привыкнуть к взрослому торжественному слову. Невеста. Они успели договориться, что свадьба будет после Нового года. Воображение осваивало – снег, загс, пышное платье, мантилью. Но и легкие мысли, и более практичные планы только чуть обретали фактуру – и тут же таяли в летнем воздухе. И даже поездка к друзьям была размытой, с разной плотностью краски, как плохо написанная акварель.

Джедай, хозяин дачи, сидит во главе стола: бутылки ставьте сюда, штопор, куда подевали штопор? Леша, у тебя есть тарелка? Девушка Джедая, тощая блондинка с бриллиантами на каждом пальце, только пожимает плечами, но штопор находится, тарелки приземляются – стол собирается сам собой.

– А я не могу сказать, что верю, но признать, что в мире может быть что-то, не постигаемое умом, необходимо.

Джедай, разобравшись с тарелками, повернулся к Вите и ведет теологический спор. Они с Витей поступали на философский. Витя перешел после первого курса на архитектурный, а Джедай два года сочинял трактат, потом плюнул, занялся бизнесом. Держит уйму торговых точек по Москве – корм для домашних животных.

– И как быть с этим непостижимым, а? Ведь не назовешь, не постигнешь – так и не будет его.

Голос Вити режет Ане слух. Она поворачивается к соседям. Леша, бородатый гик, рассказывает, как поднимался с Ингой на Килиманджаро. Там не холодно, но из-за недостатка кислорода немеют пальцы. Показывает фото на телефоне: темнота, только фонарики и начало рассвета.

Инга качает головой.

– Хвастаешься, как маленький.

Она чуть старше Ани, нет в ней никакой особой красоты, говорит глухо – но всем сразу слышно. Вместо обручальных золотых они с Лешей носят белые индийские кольца.

– Леша говорил, ты ходишь на хатху? Что это дает?

– Свободу.

Без тени иронии. «Чудная», – думает Аня про Ингу. Леша как-то пошутил, что жена так долго занималась йогой, что ушла от него в нирвану. Ане не хочется ни пить, ни есть – взяла апельсин и долго очищала его. Делила на дольки и, разделив, не съела. «А люблю я его?» – подумала вдруг. И сама не поняла: об апельсине или о Вите.

– Вить, я выйду на секунду.

– Подожди, я с тобой.

Вышли в сад. Она представила: уже. Террасу обняли гирлянды праздничных огоньков. Красные, зеленые, желтые. На месте кустов с волшебными ягодами стоят темные снежные валы, звенят светом в мелкий осколок, а к калитке протянулась глубоко утопленная тропинка.

Витя кладет руку ей на плечо. Он не видит битое стекло, только парус, сквозь который просвечивает солнце.

– Как быстро время летит, да?

Аня хочет согласиться, что не заметила, как будущее подлетело метелью. Встало ледяной горкой. Скоро очередь скатиться, а она передумала.

Но сказать не может. В горло пустила корни холодная мурава. Перехватывает дух. Аня не отвечает, спускается к калитке.

– Давай наперегонки!

Бежит вниз по проселочной дороге. Витя, смеясь, обгоняет в два шага. Высокая, красивая, в длинном платье, она кажется ему то ли призраком, то ли сном, не отпущу, говорит он, поднимая ее от земли, и вдруг застывает, чему-то пугаясь в ее лице.

– Все нормально?

У Ани кружится голова. Немеют пальцы. Вертится и звенит небо. Ей страшно, ей весело, она его не любит.

– Да, – говорит она. – Все нормально, да.

Я опоздала – было пятнадцать минут второго. В просторной комнате тихо, меня, казалось, не ждут.

– Оля, ты? – вырастает солнцем ясный, только что от книги, мальчик Митя.

– Все-таки зря ты без телефона, нельзя же так.

– Ерунда, зачем? Ты же пришла.

– Но ты мог уйти.

– И куда?

Возразить нечего. Митя – двадцати семи лет, а как древний старик-затворник. Зато письма писать настоящий мастер. И вообще – писать мастер. Приглашать меня, так целой повестью.

Ключ от его квартиры с прошлого года кочует по моим карманам. Но просто так не прихожу. Такой уговор: он мне повесть, я ему гостья.

– Ты забыл мои приметы.

Говорю и стряхиваю снег с шапки. Помогает снять пальто. В узких жилистых руках, в тонкой коже, бледной, как у ребенка, есть неуверенное, теплое, смешное.

– Чем занимаешься, Митя?

– Ничем.

Пожимает плечами. Так он все время, сколько знаю его, улыбается и пожимает плечами.

– Ничем, говоришь, а я ужасно по тебе соскучилась.

Целую его в совсем неколючую щеку. Снимаю ботинки и иду на кухню. Пятна света гуляют по пустому столу. «Воля и представление» на подоконнике, открыта на сто восьмой странице. Духом питается человек.

– Как тебе?

– Да как сказать…

Пока он говорит, достаю чашки с верхней полки, ставлю чайник, ищу сухари, но вместо них нахожу, о чудо, свежий хлеб с семечками, руками испеченный.

– Что это?

От удивления спрашиваю невпопад, потому что не знаю никого, кто бы был таким же ретроградом привычек, как Митя.

– Это так, гостинец.

Смущается и спешно продолжает оборванную речь. Я завариваю чай и отламываю хлеб. Настоящий эльфийский хлеб, решаю я, и принесли Мите этот Хлеб эльфы. Правильно, давно пора им навещать Митю. Он этот мир расскажет как надо и никого не обидит.

– А ты?

– И я ничего.

Рассказываю, что читаю Фромма, в садике ставят Гамлета, а Юра, чудак, носит теперь свитера, как у Стива Джобса.

– Надо же! – искренне удивляется он и тоже отламывает хлеб. – А я познакомился с реставратором. Они в мастерских слушают классическую музыку. Белые мастерские, представляешь, чисто-чисто, и играет Бетховен, Брамс, Шуберт. Руки у всех – чудо. А она еще и красавица.

В руках он держит изящную, мне знакомую фарфоровую кружку.

– Смотри, помнишь, здесь было отколото?

– Да.

– А теперь?

Кружка действительно цела и совершенна. Смотрю пристально на кружку и на его лоб, там не стало одной морщинки. Да, все совершенно ясно.

– Митя, пришли мне свои новые, хорошо?

– Хорошо.

За полночь, дома, оставшись одна, нетерпеливо пропустив прозу длинного письма, запоем читаю двадцать листов верлибра. Ложусь в три часа, и мне снится, что пью из фарфоровой кружки теплые слезы, свои, неожиданно сладкие, как теплый эльфийский хлеб. Просыпаюсь от колокольчика за левой лопаткой. Тихо встаю, чтобы не разбудить Юру. Подхожу к окну – распахиваю. Там белым-бело, там уже понедельник. Холод ударяет в лицо. В лопатках звенит; я уже знаю, что это осколок починенной чашки. И так хорошо, и так страшно, и я так боюсь за всех – за себя, за Юру, за детей, за тебя, Митя, за тебя я очень боюсь.

– Не спишь? – проснулся Юра. Шаги за спиной, рука на плече.

– Как же все-таки красиво, да?

– Красота в глазах смотрящего, – отвечает мудрый Юра.

И мы не уходим. Стоим и смотрим, в сущности, на обычный утренний снег обычного понедельника. Тикают часы, бьется пульс, снег тает на щеке – живые.

Полсекунды внимательного взгляда хватит – с лиц начнет спадать шелуха. Вера смотрела и знала, что боги не должны расцветать на лицах убийц и пьяниц, но, тысяча чертей, они там цвели. Даже сквозь еще не собранное лицо – много, много первых богов, целым садом, тесня друг друга.

Последней школьной зимой, когда родился Боря, Вера любила декупаж и оригами. Исход тоненькой пленочки с лиц напоминал аллергию на коже четырехмесячного брата, неосторожно пролитый жидкий клей на руке, побрызганные ожесточившимся снегом перила в парке. Ей нравилось облокачиваться на них, есть мандарины и кидать рыжие кожурки на лед. Про уток она не думала. Мандарины ела по три штуки в день, а хлеб не ела – скармливала воробьям.

Как бумагу, но торопливее, увлеченно складывала в живой силуэт и раскрашивала: мужской шарф, развязный вязаный свитер, сигарету и шутки про Сэлинджера и Онегина.

– В театрах меня всегда привлекал… – говорил шарф.

– …буфет! – хохотал свитер.

– У меня три образования, – хвастался шарф.

– Или образа, – поддакивал свитер.

– Богослов, искусствовед и политик, – говорил один.

– Два неоконченных и опыт работы в управе, – подхватывал другой.

Впервые услышала этот оркестр в костеле на Китай-Городе.

– Я и звонарь, кстати. – Играл орган. Перчатка бесенком постукивала пальцами по деревянной скамейке. – Ценю артефакты и музыку. В вещах и искусстве скрыты мистика, тайный смысл, можно сказать – душа. Все относительно: и возраст, и время, и любовь, и нравственность. Все неопределяемо и сложно, а вещи – их можно хотя бы проверить на подлинность.

Бродили по рождественской ярмарке. Вокруг вертепа – толпа. Только Вифлеемскую звезду и увидели, электрическая.

– А здания! Здания – это история о том, в какие условности мир загоняется.

За широкими шагами и быстрой речью Вере приходилось идти быстро-быстро, потому что было в ней два вершка.

Родители опаздывают на свой Новый год. Верин праздник ждет, пока закроется дверь.

– Страшно тебя одну оставлять.

Борю укутали – только глаза и видно.

– Ну ладно, цветы поливай, одевайся теплее. Деньги на тумбочке.

Ананас, бутылка шампанского, томик Камю и лебедь из серебряной фольги – неслась с этим через парк. Чудом не оступилась. А когда шла обратно – без всего, с пустыми руками – обидно упала на жесткий лед. Ногу до крови. Ноет, нет – горит.

Дома закрыла глаза на двое суток. Наверное, грипп. И все один и тот же сон: китайская ваза, прозрачной воды доверху, поет и тихонечко танцует на тоненькой серебряной пластине. Тинь-тинь-тинь. Смешная такая, маленькая. Из леса приходит ботинок. Тинь-тинь-тинь. Она ему. А он ничего. Подошел и пяткой. Вода проливается, но не вода – то кровь, то саранча, то клубок змей. Раз за разом снится. И каждый раз что-то новое там умирает.

На третий день проснулась. Поняла – бабушкины часы остановились. Одеваться было тяжело, нашла телефон сестры. Прилетела, отпаивала бульоном. В ромашковом меду плыл жар. Смешило деловое в трубку (самой двадцать пять!) «у ребенка». По «Культуре» на каникулах крутили «Вишневый сад» снова и снова, Чехова за Чеховым.

Стихло не сразу. Первый раз после болезни выбралась в парк погулять с братом. Шла с коляской по черно-белой, как карандашом затушеванной, дороге. Живые елки расступились перед мертвой. Вся в мишуре, покойница. Царапнуло. Выбрала ободранную березу с тоненькими руками. Повесила трех бумажных лебедей на второй снизу ветке. Даже промочила ботинки. Зато держались до весны, измокли, ссутулились, но ни один не слетел. Бойцы!

Вчера Вера открыла окно, чтобы накричаться вдоволь, но так и не крикнула – одернуло что-то. Ночь все-таки. Звездная. Всмотрелась в темноту: глаза, нос, подбородок. От щеки ко лбу летят три крошечных лебедя, подхватили и несут – не сон ли? А ниже, у самой земли – осколки вазы, из которых растет ветвистый, как дерево, небосвод.

Июль, побег из Москвы – в белый низкий дом в глухом южном городке. Перекресток двух центральных улиц, нырнуть в арку, ступить в заповедный двор. Дикая трава через булыжник, пластиковый белый стол и два стула. Часто ставим на стол цветы, на рынке они стоят копейки.

Хозяйка, тетя Наташа, путешествует по побережью с новым кавалером. Мы с Отари на правах племянников делим обязанности по дому: он прогоняет гусей, я хожу на рынок за помидорами. Телефонной связи и интернета нет: в оглушающей свободе разбираем старые полки, моем полы в гостиной, гоняем солнечных зайцев.

Отари – сын другой маминой сестры, красавицы Дары. Ему пятнадцать, он худой и длинный, сидит с книжкой в нашем тенистом раю, цитирует Мамардашвили. Он здесь уже третье лето, я – первое. Ведет меня по длинной дороге прочь от города, там есть высокий старый карьер с камешками разных цветов. Лежим там спинами и загораем, будто на море. Настоящее море, он говорит, далеко – двести километров, надо брать машину.

Мне восемнадцать. Высокое небо слишком мне высоко, московская жизнь отпускает не сразу. Первые дни обхожу все сорок домов, пугаюсь громких соседей, но сплю крепко и долго. До часу, до двух.

В Москве я просыпаюсь всегда в полшестого утра, вот уже полгода. Даже когда никуда не надо. А мне кажется – надо.

Отоспавшись, оглядываюсь смелее: захожу во дворы, торгуюсь за мандарины. Для помидоров нашла большой нож, едим их с солью и оливковым маслом. Дольше прогулки. Вкуснее вода.

Сначала ходили на ручьи по очереди, каждый день, потом вместе, раз в два дня, я две бутылки и он – канистру. Над землей пар. Обжигает горячие руки – такая ледяная. Обратно чуть не бежим, скорее прячем в подпол. Пьем из старых дедушкиных стаканов. Плотное цветное стекло держит прохладу.

Узнаю в лицо мальчишек на велосипедах и женщин за прилавками. Соседей уже не боюсь: качаю ребенка, пока близнецы ищут мне соду. Отари зовет их гулять с нами, и они убегают через окно – мать не любит, когда они приходят поздно.

Возвращаемся уже к рассвету, глотая хохот. Близнецы не пустили нас даже до гравиевой дорожки – под чужими ногами она хрустит. Зовут, как проснемся, на море: у Джамиля есть права и отцовская машина.

– Кошки, настоящие кошки! – смеется Отари.

Наша краюха неба, двором вырезанная, светлеет.

– Колодец вечности, – говорит он.

– Небесный суп, – поддакиваю я.

Ресницы у него длиннющие, девичьи, и глаза из-под них блестят лукаво. Кладет ладонь мне на шею.

– Хочешь, поцелую?

Снимаю руку и медленно иду к себе. Прислушиваюсь – скрипит половица в соседней комнате, и все замолкает. Молчит долго. Звездным колоколом мигают окна, вымытый пол гоняет лунные пятна. Решаю, что поеду на целый день купаться, скажу, что передумала.

Будят бродячие гуси. Га-га-га под окнами, не поспишь. Три шажка по лестнице, чтобы на четвертом споткнуться. Остаться. Посмеивается, предлагает ампутировать, но собирается за льдом. Выносит на руках, сажает на стул во дворе.

– Подожди, – останавливаю. – Поцелуй.

Смеется звонче, целует легко и уходит.

Слышно, как окна в доме стучат крыльями. Ветрено – а в запруде двора даже хвосты занавесок спокойны.

Подставила цветной стакан под дорожку света. Собрал, празднично разбросал по столу лучистый узор. Зажегся ярко и вдруг поблек. Посмотрела наверх. Краешек солнца зауглен. Какая-то треть, даже меньше, ушла в темноту, а показалось, – целое небо украли.

Горит Шатура, торфяные болота. Как будто на это лето мало едкого дыма первой любви. Еду на трамвайчике от Ромы, вглядываюсь в смог. Под Шатурой был наш старый деревенский дом. Родители продали его лет пять назад. А кажется, что все сто.

Белый деревянный дом на отшибе; ступени, между которыми страшно провалиться; чердак с покатыми стенами, качели во дворе. Лес за забором.

Неужели горят мои ели и убежище в лопухах? Смог об этом не говорит. Он выдает только носы ближайших машин, глаза светофоров, брови балконов и лбы витрин. Москва в театральном гриме. Москвичи не отстают: в один день надели маски – аптечные. Кажется, открытые лица носят только алкаши и влюбленные. Одни – чтобы пить, другие – чтобы целоваться.

Школа моих поцелуев – Шатура. «Да не пихай язык мне в горло, я задохнусь», – поучал рыжий внук соседки, местной ведьмы Марины. Прятались на бревнышке за баней. Бабка его оборачивалась кошкой, он сам видел.

Я Марину не боялась. Кажется, ей нравилось, что я дружу с Ритой, ее глухонемой племянницей. Когда я заходила, Марина заваривала васильковый чай и рассказывала сказки.

Мы с Ритой ходили на речку, качались на качелях, собирали венки. Свои я дарила Ване. Ритины обычно тут же расплетались и оставались в песке, сваленном за домом. Ваня больше гулял с ребятами из деревни. Каждый день, в пятом часу вечера, забирался на велосипед. Поднималось облако пыли, и он исчезал за поворотом. Возвращался за полночь. Иногда немножечко пьяный – и пел. «Ой, мороз-мороз». Всегда почему-то ее.

Однажды он перелез ночью к нам через забор и громко стучался в дверь.

– Губы-мед! Мне губы-мед!

Бабушка моя, тугая на ухо, перепугалась до смерти этим «пулеметом».

Я многого боялась в деревне. Но страх этот был чудесной породы. Например, как-то утром вместо цементной серой лестницы на улице я нашла живую гору, сплошь покрытую черными живыми икринками. Из дома, пока не разогнали муравьев кипятком, можно было выйти только через окно. До конца того лета замирала, открывая эту дверь.

На следующее лето боялась Серого Волка, который кусает бочок, потом – Ивана Купалу, которого представляла лешим; а уже потом, до заиканья – чтобы бабушка не застукала нас с Ваней. Строгая и древняя, она не снимала платочек, молилась на образа. Я бы умерла со стыда.

Она ушла весной, когда я поступала в лицей. Экзамены, кружки́, подружки. Даже не помню, как это было. В том же году и продали дом. Вместе с домом рассеялись Марина, Ваня и Рита.

Рома как-то показывал мне фотоальбом. Я тогда отобрала шесть его карточек и не могла поверить: разные люди. От коротко стриженного блондина с жесткими, как ножом намеченными, чертами, до кудрявого серафима. Где-то между: искатель истины разлива 90-х, форменный школьный пиджачок, любовник девочки-наркоманки. Здесь очень похож на Ваню: на фоне радуги, лет четырнадцать, еще не все портреты собраны.

Сходство, если подумать, неудивительно. И Рома ведьминой крови: «Я впервые увидел их, когда мне было лет пять. Они играли со мной, могли привести, кого попрошу. Рассказывали про всякие целебные травы».

В его квартире засушенные цветы пахнут не целебным – больничным. Зачем я к нему ходила? Кукла-вуду на санках в прихожей, книжки про каббалу. Он же псих.

Когда сказала, что не могу его больше видеть, – расплакался. Господи, сделай что-нибудь, помоги мне. Разве я не права, что это невозможно? Ругал мою маму, бабушку, говорил про родовое проклятье и прошлые жизни.

– В городе, – еще говорил, – энергия покорежена. Ты ничего не понимаешь, они тебя заставили так увидеть.

Потом успокоился, взял книги, которые принесла ему отдать. Всучил самодельный амулет и неловко поцеловал в щеку. Попросил не выбрасывать.

Моя остановка. От проклятого смога раскалывается голова. Быстро иду домой. Дома все пройдет, там все проходит быстро. Лифт цокает и журчит, несет наверх. Я свободна, я больше им не связана.

Свет гаснет. Лифт останавливается. Я застряла.

Не хочу бояться, не боюсь, но, как дура, плачу от страха.

– Вытащите меня, быстрее, пожалуйста.

Простуженное октябрем море. Завидую тем, кто идет по берегу неспешно, в обнимку или один – вчера и мы так гуляли. Когда было время побыть по эту сторону земного шара и не думать о том, что по ту. Белые и синие ветровки с крупными карманами – самый распространенный здесь фасон, дома такую нигде не найдешь.

Сидим на камушках. Греет нас несмелое солнце и одна на четыре плеча индийская шаль – мягкая, красная, пахнет инжиром. Женя торговалась до хрипоты – двести рупий, последние деньги. Сейчас кажется – нет вещи роднее. Я бы не разглядела через ряды узорчатой ткани – шелк, шерсть, плотнее, тоньше, глуше. Взгляд запутывается в красоте, не успеваешь за ней – потяни за одну нить, за бахрому платка, за узор парео, пойдет зацепка, новый узелок, другая нить.

Женя хлюпает носом. Я и вовсе дышу ртом: догнал напоследок насморк. Хитрость не спасает: горло тоже болит. Надо бы идти к отелю – быстрого ходу до него час, скоро станет холодно. Но невозможно прервать начавшееся непонятно когда: кто-то стирает темным ластиком прочерченные утром линии, выключает медленно горизонт, очертания тех берегов.

– Женя, давай купаться?

Ресницы белые, и тени от них темнее бровей.

Качает головой.

– Мы ведь простуженные.

– Ну и что, когда еще море?

Через четыре часа уедем, и в следующий раз, страшно подумать, август – может быть. И то с оговорками – если останемся живы, богаты, счастливы, дружны. Если, если, если – как плавники акул вокруг на воду посаженных младенческих яслей.

Но пусть август, пусть случится. Сколько месяцев без этого широкого выхода рук – не просто в большую воду, в бродячий вселенский эфир.

Скидываю шаль, быстро-быстро иду по воде. Пятка, лодыжка. Холод к животу. Набраться смелости, занырнуть.

– Нет, слушай, я не могу! – Это Женя. – Не могу на тебя смотреть.

Тепло – инжирный запах, красный цвет – оставлено на берегу. Догоняет и окунается с головой.

– Фух, ну и водичка.

Голос у нее уже охрип, страшно подумать, что будет позже.

– Давай до коня, а?

Конь – это в море сидящий крупом валун.

– Хочу сесть ему на уши.

Попала на спину, дальше не полезла. Заливается последней краской берег, выступ под ногой.

– Женька, а что, если мы тут умрем?

Оскалился ветер, дрожу. А зубы стучат, как в шутку: дзен-дзен-дзен.

– Я с удовольствием.

Отвечает из невозмутимого белого пятна. И прыгает в воду солдатиком. Зовет из темноты:

– Давай, пора, а то опоздаем.

Завернулись в промокшую ткань. И бок о бок чуть-чуть теплее. Так и идем. Маленькими шажками. В автобусе колотит еще полчаса, в трех свитерах, между прочим. В горле свербит причудливо резная рана.

Сплю всю дорогу. В аэропорту прощаемся без слов – у обеих голос пропал. Две недели лежу под тридцать девять, потом еще дней пять лунатиком. Удивляюсь скупой палитре ощущений: легкой вдруг голове, холодному лбу.

Звоню ей, перебираю вещи в шкафу – столько купила ненужного тряпья. А шаль не купила – дорого показалось. А теперь? Достаю ветровку с карманами, накидываю на плечи.

– Ты уже говоришь?

– Говорю.

Бережно несу молчание к окну. В нем тепло и всякий вкус – и инжира, и соли. Сажусь на подоконник, пальцами пробую резьбу молнии, а потом окно – не ледяное, нет, комнатное стекло.

– Женька, а что, если мы тут умрем?

Света и Максим никогда не вставали раньше восьми, тем праздничнее был этот утренний въезд в город. В пятнах свежего солнца дрожала река, воздух стоял прозрачен, безлюден, бездвижен. Только редкие машины встречались на дороге.

Их общий синий чемодан плясал в багажнике, водитель расспрашивал: «Надолго? Откуда?» А они смеялись и отвечали по очереди. «Москва», «покупаем дом», «навсегда». Оба сели на заднее сиденье, чтобы украдкой держаться за руки и чувствовать рядом плечо. Шел второй месяц их брака. Не только в этот момент, но и в будущем им авансом было обещано счастье – красивые, умные, веселые, они нашли друг друга по свободному, танцующему строю мысли, сказать бы «родству душ», но таких выражений они избегали.

Приехали смотреть и покупать «имение», как говорил поэтичный Максим. «Семейную собственность», – как поправляла деловитая Света. Дом на обрыве, с широкой белой террасой, окнами от пола до потолка.

Свободный дом. Танцующий дом.

Бредили в один голос и любовались, почти нечаянно, собой и друг другом. Света работала программистом, Максим – хозяином переводческого бюро. Обоим не было еще тридцати, а уже заработали – на волшебный дом и, главное, свободу. Не на отпуск, на жизнь. На то, как жить. Еще во время первых свиданий делились об этом словами. И вот наконец можно делиться взаправду.

– Пить и танцевать. Читать. Не отвечать на звонки. Никаких офисов и пластиковой еды, – говорил Максим. Света вторила:

– Всегда мечтала о большом доме с открытыми дверями. Чтобы большой стол и много гостей. Чтобы люди всех возрастов. Никакого ханжества.

Месяц понадобился, чтобы уладить дела в Москве. Максиму пришлось нанять еще одного управляющего, но вычет в доходах не огорчал. Что деньги по сравнению со сбывшейся детской мечтой? В Тбилиси Максим жил первые четыре года, до того, как развалился СССР. И возвращался каждый год, сверял город со временем и с собой. Когда встретил Свету, понял – пора. Впереди мерещилось не просто счастье, а совсем другая, еще никому до них не известная встреча. Их ждали восхождения, картины, танцы, тексты – сахар жизни, ее вино, сыр, мед.

За смехом и разговорами не заметили, как прошла дорога. Красная крыша едва виднелась из-за густой зелени, а каменный берег, сизо-серый, упадал в речку, совсем как на фото.

– А вид, вид!

Максим успел пробежать вверх по улице до смотровой площадки и вернуться обратно.

– Да, вид – это подарок. А двери! Ты видел? Только лестница, конечно, портит. Если купим, ведь переделаем, да?

– Конечно.

Максим взъерошил короткие Светины волосы. Скрип ограды, и большой мужик, заспанный, угрюмый, вышел навстречу.

– Здравствуйте! А мы дом договаривались смотреть. Вы Игнат? – спросил Максим.

– Покупатели приехали! – позвал мужик по-русски.

– Погляди, какие молодые! – добавил по-грузински, но Максим понял, сказал Свете, и она улыбнулась.

Залаяла собака, открылась и закрылась дверь, звон тарелок. В окне показалось два детских лица – кудрявые, темные, глазастые.

– Чудные! – шепнула Света. – Рассматривают нас, как дикарей.

Наконец из дома вышел пожилой мужчина в пыльном сером пиджаке.

– Игнат, – представился он.

Жестом позвал зайти. Облупившаяся штукатурка волнами уходила за разросшийся виноград. Стекла отдавали радугой, из щелей между ступенями пробилась трава. Зашли внутрь. Сломанная дверь в прихожей, белый деревянный стол и четыре стула, гостиная в пузырчатых обоях, скрипучий пол. Ветхо, запущено. Но дом – удивительно – дышал, говорил, отзывался.

– Непримиримое обаяние, – шепнул Максим Свете на ухо.

«Чеховское», – подумала она, но промолчала. В отличие от Максима, у нее не было деревенского детства. Скрип под ногами и старая мебель казались ей ожившей картиной, декорацией в цвете и в звуке, в которую ей вдруг предложили войти.

Когда поднимались на второй этаж, столкнулись с заплаканной старой женщиной. Громко ругалась, быстро сходя по широкой лестнице. Вся в черном, с кольцами на каждом пальце. Задела Свету локтем, даже не окинув взглядом. Рядом с Максимом остановилась. Красные опухшие глаза. Гаркнула резким и хриплым голосом – то ли на Игната, то ли на него. И ушла в сад, хлопнув напоследок дверью.

– Мать, – пояснил Игнат. – Не хочет уезжать. Простите.

Света посмотрела на Максима, ища объяснения сцены. Он неопределенно передернул плечами – мол, вот сумасшедшие. «Чудные» ввернул, когда они поравнялись. Его задел этот женский усталый взгляд, хриплый голос и непонятное слово. Очень хотелось спросить у Игната, что же сказала мать, но он знал, что это неловко, некстати, и отогнал мысль. Две спальни и детская. Здесь можно покрасить белым, снести стену. Получится большой лофт. Три картины: аляповатый натюрморт с виноградом, портрет пожилого мужчины и маленькая угольная ваза – стояли на полу у открытой двери туалета. Игрушки, сложенные в картонные коробки, громоздились в коридоре слепыми пирамидами и не давали свободно пройти.

– Будет просторнее, – обещал Игнат. – Дети в коридорах играют в футбол, честно вам говорю.

Остальную часть дома – чердак, подвал и небольшую пристройку вроде гостевого домика – показывал молча. Потом угощал гостей теплой лепешкой на разбитой кухне. Прямо над ними в крыше зияла дыра. Света села на подоконник. Кошка, пробегавшая по саду, на секунду остановилась и настороженно измерила взглядом новую тень. Махнула хвостом. Сделала шаг. И уже быстро-быстро побежала дальше по улице. Признала? Приветила? Или наоборот?

Когда въехали в опустевший дом, то Максим, то Света еще неделю-другую находили следы стихийного выезда: дневник за второй класс на грузинском языке, сломанная кукла, буханка плесневелого хлеба в комоде, надпись на стене детской рукой «Love forever», томики пожелтевших книг. Многое предстояло выкинуть, покрасить и сломать, чтобы начать в старом доме новую жизнь.

Она стояла на линейке с букетом астр. Новенькая из одиннадцатого «А». В тот год она носила длинные розовые дреды. На ней была большеватая и неуклюжая школьная форма, но в том, как она носила ее, уже проглядывала взрослая небрежная манера. Звали ее бумажным, невыбранным именем Ира.

Игра – эта кличка не прижилась, как не приживаются любые слишком благозвучные прозвища, но в Д. попала точно. Где-то лет через пять она назовет себя Ингой, и Д. будет казаться, что он всегда произносил, обращаясь к ней, этот затерявшийся на первых порах носовой звук.

Ира верила в рейки и энергию космоса, курила самокрутки. Ездила автостопом на Казантип. Ее лицо и имена он носил в себе контрабандой, потому что ему только пару дней назад исполнилось четырнадцать.

Он – в тот год очкастый непопулярный девятиклассник – толком даже не был определен в имени, Денис или Дима. Первое из имен проступало в нем чаще, но иногда, то ли от робости, то ли от попытки найти компромисс, суть его усекалась до лаконичного Д., которое могло, при стечении обстоятельств, стать чем-то совсем неожиданным – Владимиром или Гошей.

В середине сентября она притащила в школу Велимира – толстого нервного хомяка с маленькими глазами-пуговицами. На уроках прятала его в сумке, на переменах их обступала толпа поклонников. Девочки-пятиклассницы, которым повезло прикоснуться к Велимиру, тут же становились королевами класса. Даже жестокое школьное хулиганье не покушалось украсть или помучить Велимира, будто его будущие страдания создавали над ним ореол неприкосновенности.

Денис, проклиная себя за банальность, тоже был среди тех, кто приносил Велимиру морковку, умилялся его короткой шерстке и смышлености. Хомяк ему не нравился. Принадлежностью к мышиной породе, желтоватым зубом, запахом. Но, гладя Велимира, он получал право стоять к хозяйке непозволительно близко, так, что ее подбородок почти касался его лба. Денис мог, как бы случайно, задеть ее запястье, плечо, спину. И через десять лет он будет помнить, как на перемене между математикой и химией хомяк перебежал с ее плеча на грудь, и Ира с хохотом доставала его из квадратного выреза спортивной майки.

К концу сентября маленькие острые лапки животного, его вытянутая глупая морда вызывали у него физическое омерзение. Подступала тошнота. Диму колошматило от волн истомы и отвращения.

Ночью ему снились эротические кошмары: в первой части сна приходила Ира, садилась или ложилась на пол, перебирала волосы, смеялась, затем приближалась к нему, живая, теплая, совершенная, и в этот момент, когда его рука уже искала ее бедра, прорывался ад. Его ладонь, секунду назад накрывавшая лобок, оказывалась в зубах Велимира, и хомяк отгрызал ее, покрывая кровью его одежду; пальцы запутывались в дредах, и те отваливались, оборачиваясь большим хомячьим гнездом, плохо пахнущим, кишащим маленькими полумертвыми Велимирами.

Иногда первая часть сна растягивалась, и Диме удавалось завладеть Ирой, она стонала и извивалась под его руками, но по мере нарастания удовольствия ее лицо вытягивалось и превращалось в хомячью морду. Просыпаясь в мокрых простынях, он с ужасом вспоминал выступивший желтый зуб, тонкие лапки, врезавшиеся в его спину.

Все это могло бы быть смешно, если бы не доводило Диму до бессонницы и слуховых галлюцинаций. Ему стало казаться, что он слышит то смех Иры, то поскребывающий звук лапок Велимира, то стоны суккуба.

В октябре Ира перестала приносить Велимира в школу. Денис испытал облегчение и досаду. Пропал предлог, искусственно схлопывающий дистанцию между ней и обычными смертными, такими как он. Но может, это случай, чтобы выделиться, стать из безвестного поклонника Велимира ее собеседником?

В среду он стоял за ней в буфетной очереди, в четверг видел, как она переобувается в сменку. Черная юбка и ноги в голубых колготках.

Наконец в пятницу, благословляя глупое столпотворение у выхода из школы, радуясь и подыгрывая тяжести чужих спин и рюкзаков, прижимавших их друг к другу, он снова оказался рядом, лицом в ее волосах.

– Ебать, нельзя поаккуратнее?

– Прости, тут вообще еле можно дышать.

– Ой, да я не тебе. Тут какой-то мудила мне ногу отдавил.

Наконец очередь растаяла. Они оказались вдруг на заваленном золотыми листьями школьном дворе, полном воздуха и простора. Из школы все еще выходили люди. Младшеклассники играли в считалочки. Самокаты и велики проносились мимо. Но они были одни. Дима остро чувствовал это, как чувствовал каждый сантиметр между ними, каждую отведенную на интимность секунду. Их было ровно три.

– Я мог убить его.

Он сам удивился, как ненависть к маленькому зверьку прорвалась в эту тоненькую, еле заметную прорезь для слов.

– Кого?

– Ну, того мудака, который отдавил тебе ногу, – нашелся он.

– Он вообще охуел и даже не извинился перед тобой. Пусть только попробует еще появиться.

– Да ты крутой, я смотрю.

Ира очевидно смеялась над ним.

– Джеки Чан и Дарт Вейдер в одном лице. Я вообще-то против насилия. А майка у тебя классная, кстати. Мы ведь встречались уже, да?

Денис покраснел. На нем была черная майка с маленькой белой звездочкой на груди. Он никому бы не признался, что сам приклеил ее с помощью утюга и тонкой пищевой пленки.

– Да ладно, ладно. Помню я тебя. Денис, да? Из девятого Б? Пойдем.

И он, не веря удаче, пошел. У входа в парк Ира купила два пива. «Угощаю», – сказала она, и Дима почувствовал себя маленьким, будто Ира была его тетей. Ира рассказывала про учителя математики, которому сегодня на уроке стало плохо, и его увезли на скорой.

– Жизнь вообще хрупкая штука, – решил вставить Денис. – И в то же время иногда удивляешься, насколько много занимает места. У нас дома, например, вся гостиная с фотографиями покойников. Папа делает рисунки на надгробиях. И вот родственники, они часто приносят целые альбомы, хотя их просят только одну фотографию. В мастерской уже места нет.

– Ебать.

Ее невинные матерки вызывали у Димы волны мурашек. Он внимательно посмотрел на ее лицо. Глаза с мягкой поволокой. Совсем не как в кошмарах. Никаких призывных улыбок и блеска. Все матовое, будничное и светящееся изнутри приглашающим светом.

– Ты чем-то расстроена? Такая задумчивая, как в тумане.

– Бля, ну ты и выражаешься, Пушкин прямо.

Она улыбнулась и по-новому прямо посмотрела на него.

– Пойдем ко мне? Только никому не рассказывай, ладно?

Первый раз за все время, которое он знал ее, Дима не думал о сексе, а только о том, что Ира делится с ним секретом и что у нее охуенные, бездонные глаза.

– Тут на трамвае три остановки. Пойдешь?

Ира переспросила уже иначе, тоже заметив и торопясь погасить всполох близости. Дима попытался ответить, но поперхнулся. Сошедшее с ума сердце распухло до горла и пульсировало, не давая произнести ни звука.

Ира отвернулась, выбрасывая пустую банку в мусорку, и Дима наконец зацепился за первое, что пришло в голову:

– Да, конечно. Велимира навещу. Как он?

Ира пожала плечами, поправила сумку, встала.

– Сдох.

Она окончательно возвратилась в привычный, холодноватый тон, и «сдох» вышло у нее звонким и даже задорным, как матерщина.

– Поможешь мне клетку выбросить как раз. А то я не соберусь.

Дима кивнул. Хомяка ему было не жалко.

Налаженный и незагруженный ход трамвая, мягкий осенний свет, заливавший салон, еще не примелькались ему и придавали поездке неуловимую праздничность. Праздничность сна, в котором все интересно настолько, что спящему не нужно ни логики, ни торжества.

Они сели на последние сиденья. Д. достал из сумки забытое печенье. Стесняясь, предложил Ире. Ира отказалась, но отломила четверть. От нее чуть-чуть пахло пивом, чуть-чуть печеньем и еще вдобавок чем-то школьным. Отдельные эти ноты, как и отдельные краски ее образа – светло-голубая джинсовая свободная куртка с карманами, розовые дреды, зеленые ногти, красноватый прыщик в уголке носа, – каждую секунду сливались для него в рассыпающийся и собирающийся трип.

– У меня бабушка дома. Она немножко того, – предупредила Ира, когда они уже подходили к низенькой пятиэтажке. Завизжал домофон, первый этаж, квартира слева. В подъезде отчетливо пахнет мочой. Д. не успел ничего подумать: дверь открылась мгновенно, будто с той стороны ждали, прислонившись к глазку.

– Галочка с женихом приехала! Ах же шь!

Маленькая, ниже Д., старушка с крашеными платиновыми волосами размахивала длинными, словно от другого тела доставшимися, руками. На ее пергаментных пальцах был такой же, как у Иры, зеленый маникюр.

– Бабушка, я Ира.

Ира быстро сняла куртку и потащила ничего не успевшего ответить Д. в свою комнату.

– А она что, тебя вообще не узнает?

– Ну, иногда бывает. Но чаще нет, только то, что сто лет назад было, помнит. Хочешь, спроси ее, сколько хлеб при Хрущеве стоил и где можно помаду было достать классную, – ответит. А куда ключи положила час назад – не знает. Хорошо, что она хоть не готовит, а то бы давно погорели.

– Не готовит? – полумашинально переспросил Д.

Внимание его было уже проглочено Ириной комнатой: огромной, странной и тоже, как хозяйка, живой, состоящей из ускользающих нагромождений.

– Да. Она сама из деревни, приехала после войны поступать в техникум в Москву и, представь, тут же, в семнадцать лет, прямо из техникума, выскочила замуж за шишку в партбюро. Ничего себе социальные лифты были, да?

Ира суетливо прибиралась: набросила на постель пестрое одеяло, открыла тяжелые занавески, одним движением смахнула со стола в ящик ворох бумажек.

Что-то изменялось в это время и в ней. Не было грубой джинсовой куртки, придававшей ей мальчишеского удальства, розовая мятая футболка делала ее мягче и проще. Помада стерлась. Д. отметил, что даже голос ее и речь здесь звучали иначе, чем в парке, – уютнее.

– Ну и с тех пор, конечно, домработницы, водитель, все дела. Сестру к себе из деревни перевезла. Галу, вот которую сейчас вспоминала.

– А потом?

Ира засмеялась и легко уселась на пол по-турецки.

– Что, думаешь, посадили бабушкиного партийца? А вот хуй. Не посадили. Она сама от него убежала. К французу. Музыканту. Представь.

Д. присвистнул.

– Ты что истуканом стоишь? Пуфик есть – вон там.

В темноте комнатного угла, зажатый между шкафом и стенкой, действительно притаился бесформенный алый пуф.

– Не, я так.

Он тоже сел на пол, хотя ноги и спина сразу почувствовали себя неловко.

– Только тот женат оказался, ага. А бабушка уже все, залетела от него. Но партийный товарищ не оставил в беде, не такая сволочь он был. Вместе уже не жили, но так даже, по-моему, лучше получалось: сослал ее с ребенком на дачу, посылки-сверточки-обслуга у них до его смерти были. Маму мою, правда, не любил, уговорил бабушку ее в интернат устроить. Зато потом поступила вообще без проблем.

Она хотела сказать что-то еще, но из соседней комнаты запела Эдита Пьеха, перебиваемая хрипловатым низким голосом бабушки.

– Можно я тебя поцелую? – неожиданно спросил Дима, когда Эдита допела свой первый куплет, а лучи солнца сделали свет между ними тише.

– Только никому. Ладно? – еще тише, чем опустившийся полумрак, ответила Инга. – И ничего серьезного не думай, пожалуйста.

– Такая игра, – с готовностью согласился Д., в котором с каждой секундой набирала вес значительная, перебивавшая и Пьеху, и собственный ответ тишина.

Он неуклюже передвинулся ближе, так, что дреды ее вновь, как на заднем сиденье трамвая, как в давке у школьных дверей, оказались перед самым его лицом, и не только дреды, но и глаза, и нос ее в темноте были близко, в миллиметре.

– Жанночка! Где же Гера?

Дверь комнаты со скрипом отворилась, и Д. от неожиданности вздрогнул, отстраняясь на невосполнимые сантиметры. Момент рассыпался.

Бабушка стояла в дверях, в зеленке по локоть.

– Что случилось? – Ира встала и направилась к двери.

– Гера опаздывает.

– Нет, я про руки.

– Ах это? – Бабушка удивленно посмотрела на руки. – Я пролила?

– Тебе помочь? – спросил Денис.

– Я сама.

Ира ушла мыть бабушке руки, а Д. сидел в темнеющей комнате. Эдита пропела еще пять песен, но без бабушкиного аккомпанемента это было, конечно, совсем другое.

Он не понимал, нравится ли ему, хорошо ли ему быть здесь, но точно знал, что не может уйти, пока Ира не вернется. Раздался звонок. В прихожей послышался женский голос, вздохи. «Мама, она опять…» Музыка оборвалась.

Ира снова показалась в дверях. Глаза ее были заплаканы.

– В общем, так, бери наполнитель, я возьму клетку, и пошли.

– Куда?

– Выбрасывать.

– Жалко же, может, пригодится кому?

– Кому пригодится, тот пусть и заберет, я что, против? Тебе нужно?

Д. покачал головой.

– Тогда тащи.

Она накинула куртку. Уже начало темнеть. Мусорные баки стояли напротив остановки, раскрыв и без того сытые рты. Денис аккуратно прислонил открытый мешок с наполнителем к баку, Ира поставила рядом клетку.

Помолчали. Ира кивнула в сторону редких еловых посадок: «Там», – и взяла Диму за руку. Ее ладонь была горячей.

Только дойдя до высокой ели, под которой земля еще хранила следы миниатюрного захоронения, он понял, что Ира привела его на могилу Велимира.

– А про бабушку я придумала все. У партийца жена была и сын, а она содержанкой была. Напугала, что ребенок от него, поверил. Вот так.

– А про француза правда?

– Не знаю, она говорила, что правда.

Ее лицо в темноте расплывалось. Из него выглядывало раньше невиданное им, бестелесное, волшебное, серебристое. Голубок, горлица, гн, гр, гла, гла, гла, лн.

– Я хочу поцеловать тебя, серьезно, – сказал он и наконец поцеловал.

Проводив Иру домой, приглушенный и совсем рассыпавшийся в совершенстве событий, Д. вернулся к остановке. Там он заметил, что наполнитель уже пропал, а клетка все еще стоит у бака.

«Может, забрать?» – подумал он, но трамвай уже подъезжает, и пожилая женщина с мусорным пакетом уже остановилась перед клеткой в задумчивости. Не-за-чем, не-за-чем, отгоняя наваждение и смело запрыгивая на ступеньку, решает Велимир.

Если собрать все альтернативные жизни, которые Сергей имел неплохие шансы прожить, то получился бы целый самолет направляющихся по своим делам Сергеев, целый конференц-зал Сергеев, пришедших в одну и ту же точку по сотне разных причин. Конечно, если бы альтернативные Сергеи действительно существовали, шанс, что по каким-то причинам им нужно было бы отправиться в одну и ту же страну в одно и то же время на одном самолете, представляется крайне невероятным, точно так же, как шанс, что какая-то, даже самого широкого проблемного поля, конференция могла бы их заинтересовать. Тем не менее именно этот образ приходил Сергею, когда он думал о своих альтернативных жизнях, сидя в самолетах и посещая узкопрофессиональные конференции. Возможно, думал он, половина пассажиров и посетителей конференции, половина альтернативных Сергеев, оказались бы здесь случайно, пришли послушать подругу своей подруги и при этом недоумевали бы, о чем это все вообще.

Почему эти образы имели отношение к нему персонально, а не ко всем людям, точно так же переходящим миллион развилок и идущим тем самым по одному из миллиона возможных путей, он не взялся бы объяснить толком, но втайне Сергей кое-что знал о себе и улыбался довольно стеснительно на вопросы друзей, которым рассказывал про образ самолета и конференции, но не рассказывал свой секрет, говорил, что ему легче думать про себя, чем абстрактно, и надо бы представлять вовсе не самолет, а целый аэропорт или город, потому что возможностей у каждого человека гораздо больше, на каждом шагу эти возможности, например, встретиться в этом баре с каким-то другим человеком или вдруг пойти по другой улице и всякое такое.

И продолжал хранить свой секрет. Секрет его состоял в том, что на конференциях и в самолетах он видел – видел, как они перелистывают свои блокноты, поправляют свои галстуки или майки, расчесывают свои бороды или приглаживают свои лысины, разговаривают со своими детьми и своих жен гладят по волосам и скучают по ним. И многое другое очень даже зримо он видел – именно в самолетах и конференц-залах, а в остальных обстоятельствах, скажем так, мог, наверное, представить, но специально этого не делал, а то получилось бы совсем комично: покупать у самого себя кофе, или заниматься с самим собой любовью, или даже просто ощущать, насколько ты глуп, и нервничать – короче, конференц-залы и самолеты были самым безопасным местом для Сергея, чтобы видеть, как его другие возможности летят по другим делам, и ему хватало такта не особенно вникать во все происходящее с этими плотными телами вероятностей и упущенных выгод.

И вот однажды в аэропорту, откуда он вылетал на конференцию, он встретил женщину прямо на посадке. Такое с ним бывало и раньше: приметишь издалека кого-то симпатичного, а потом думаешь, посадят ли рядом. Обычно не сажают, и забываешь уже к прилету, но в этот раз места действительно оказались рядом, то есть они одновременно зарегистрировались, хотя он не сдавал багаж, а летел с ручной кладью, то есть регистрировался заранее, она, наверное, тоже. Видимо, они сделали это одновременно заранее, и эта симпатичная женщина небольшого роста в майке с аквамариновыми разводами и совсем ненакрашенная, с длинными сережками и расслабленной прической из кудрей, очень перепутанных, только в фильмах он видел похожие, села рядом с ним.

У него было место у окна, но он сразу понял, что ей место у окна понравится больше, и жестом предложил ей пересесть. Она улыбнулась и сказала по-французски «мерси».

Бортпроводники прошлись по рядам, осматривая, все ли закрыли рты креплений, и в этот момент, когда самолет начал набирать ход, Сергей открыл широко рот, как делал каждый раз, когда взлетал, чтобы не закладывало уши. Сергей широко открыл рот и закрыл глаза, чтобы пережить этот момент, когда все вокруг превратятся в Сергеев, и женщина, конечно, тоже превратится и будет рассказывать про свою альтернативную прекрасную жизнь. Домик где-то в Финляндии, кроме французской мансарды, или успешный бизнес, и он снова почувствует зависть к упущенной возможности.

Вдруг сквозь ревущие моторы и вату в ушах, вату, пропитанную едким раствором, проникающим в самый мозг, он услышал ее французскую речь, обращенную к нему, месье. Она приняла его за француза и испуганно тараторила. Если ей нужна помощь, то надо помочь, подумал он и открыл глаза.

Удивительно, но она ничуть не изменилась, ни капельки не стала более похожей на него. Тут подошла стюардесса, и она была Сергеем, довольно привычное для него ощущение, а француженка оставалась француженкой, и это было самое мистическое переживание. Сергей смотрел, как она пьет воду, которую принес Сергей-стюардесса, и слушал, как будто со стороны, как она обращается к нему, оригинальному Сергею всех упущенных возможностей. От неожиданности он начал говорить по-французски, вспомнив, что в школе с первого по пятый класс изучал этот язык и, хотя произношение его было просто отвратительным, он время от времени смотрел фильмы на французском с субтитрами, сам не зная зачем, не упускал случая посмотреть. Так что он ответил и поразился сам, что ответ прозвучал даже не совсем бессмысленно. Она засмеялась и сказала, что приняла его за француза, жителя своей страны. После того как Сергей разъяснил свое гражданство, она стала говорить медленнее, как ребенку. У него очень французские губы и нижняя часть лица.

Да, конечно, вы приняли меня за другого, возможно, такой где-то есть. Сергей хотел ответить, по своей привычке представляя, что это другой Сергей, в этом же самолете, наверное, бизнес-классом летит и, проходя в туалет, заметит ее и уведет в свой бизнес-класс на свободное как раз место, но не стал говорить.

Не стал говорить, потому что не привык говорить в самолете с другими людьми, особенно красивыми, вместо этого он стал спрашивать «мясо» или «рыба», вместо этого он стал поглядывать на нее с места в бизнес-классе, но так как оттуда ничего не было видно, пошел по проходу в туалет и, проходя мимо, заметил, что она смеется ломаному французскому своего соседа, который вместо стюардессы сильно заранее спрашивает ее, «мясо» или «рыба».

Он уже хотел пригласить ее на свободное место в свой бизнес-класс, но потом заметил, что она собирается вздремнуть, и не стал ее беспокоить, вместо этого он предложил Сергею с маленьким Сергеем на руках разместиться повольготнее в салоне бизнес-класса. Когда он все-таки подтолкнул тележку с едой к спящей красивой француженке, женщина проснулась и сказала «рыба», и он сразу захотел стать этой в фольге рыбой, но рыба была уже мертвой, это была даже не целая рыба, а сто пятьдесят пять граммов, поэтому была не Сергеем, и, значит, он никак не мог ею стать. Но тут, он сам не понял как, мистическое ощущение мертвости и рыбности нахлынуло на него, и он почувствовал удивительную нежность и разрастающуюся пустоту.

Месье, сказала она, доев рыбу, и Сергей очнулся. Он был поглощен ею, он совсем закончился, но продолжался целой, как привык, коллекцией пассажиров, едущих по своим делам. Каждый из них был готов обслужить ее, каждый был готов включить и выключить для нее кондиционер, единодушно уступить любое место.

Месье, она доела рыбу и, не обращаясь к нему, смотрела на облака и вниз, где в этот момент происходила наземная жизнь. Там даже могут быть не одни Сергеи, а другие люди, он испугался, поняв, что они прилетят неизбежно и он потеряет возможность смотреть на нее со всех сторон, а может быть, и вовсе увидит в ней Сергея. Все же сломалось, думал он, и куда теперь идет, совершенно непонятно.

Началось снижение, и остаток полета у него болели уши за всех сто семьдесят пять пассажиров и пятнадцать членов экипажа, как всегда при касании шасси земли, он закрыл глаза, теперь уже полностью уверенный, что после посадки произойдет достаточно непоправимое в их идеальных отношениях.

«Благодарим… – услышал он русскую речь, а затем целый набор незнакомой речи. «Силь ву пле», – сказала француженка. Она по-прежнему была собой, а другие пассажиры другими пассажирами. Все произошло совершенно обыденно: он подал ей багаж и смотрел, как она, окруженная чужими спинами, стоит в автобусе, и сам он едет в этом автобусе в чужой стране с чужими спинами. И только тогда, когда он выходил из аэропорта, то понял, что, наверное, ее совсем больше не увидит, да и зачем ее ему видеть, когда у него жена и двое прекрасных детей, похожих на него.

Незачем ему видеть ее, если только он не рыба, которую она с удовольствием съела, а он точно не рыба, никогда он не был рыбой в своей жизни, даже если миллиард возможностей упустил.

И вот он сел в такси и поехал на конференцию, ради которой проделал этот путь, ожидая снова встретиться с другими своими двойниками. Они будут привычно окружать его и напоминать обо всех упущенных возможностях. Кто-то из Сергеев расскажет, что женат на этой или другой прекрасной француженке, и он позавидует ему, думал Сергей, но и предчувствовал, что с облегчением выдохнет: пусть с этим разбирается другой.

Подъезжая к конференц-холлу, водитель притормозил машину на светофоре, Сергей испытывал понятное в этом случае нетерпение, но вдруг что-то внутри него сдвинулось и соскочило. Похожее на работу двигателей, внутри него стало происходить движение. Почувствовав неладное, обернулся водитель. Он был рыбой и своими огромными рыбьими губами сказал такое, чего Cергей не понял, и только посмотрев на свои, Сергеевы, руки, ощутил, что стал прекрасной француженкой и теперь навсегда останется ею.

Книги, фильмы – я вообще не то чтоб по этой части. Мне кажется, слишком это все на нас влияет. Драматизирует. Человек, может, сам по себе не хочет страдать, а посмотрит фильм, а там все умирают от любви или буквально при смерти кто, а вокруг него грандиозное: плач, девушки красивые у постели и всякое прочее. И сразу грустно становится, что у тебя-то только пара зачетов заваленных по непоэтичному предмету «биология почв».

Хотя в фильмах и почвы, наверное, умудряются драматизировать. Мне однокурсник рассказывал про фильм о нефтяниках. Я, говорит, посмотрел и гордость взяла, что я тоже на нефтяника учусь. И смотрит на меня, двухметровая этакая вышка. Двадцать лет, ему, наверное, может, и больше, а как будто на стульчик готов залезть стихи читать, правда. Он же в кино верит, как в елку. Я этот фильм не смотрел, но могу представить: пурга про родину-мать и люди с суровыми лицами на фоне северных пейзажей. И катастрофа, которая могла бы вот-вот случиться, но не случилась, потому что кто-нибудь с самым суровым лицом всех спас. Я ему так и сказал, а он обиделся. Все, говорит, там не так. Ну, расскажи, я ему говорю. А он молчит. В общем да, я учусь на нефтяника – хорошо звучит. И в каком-нибудь сериале такой мальчик разъезжает на красивой машине, сажает в нее девочек, покупает им дорогой алкоголь. И на заднем плане у него всегда музыка, рэпач или что модное сейчас. Илья говорит, никто уже рэп особо не слушает, все это я олдскульно придумываю. Мне насрать, если честно.

Главное все равно то самое – не из сериала я, не из того, где девочки из клуба, не из того, где умненькие детки и закрытые школы, не из того, где менты и разборки. Вообще не из какого.

Деньги у меня, может, и есть. Не у меня, скажем правду, у отчима. Он их мне дает в нормальном количестве, ни много ни мало. Будь у меня сын, я бы ему столько же давал – чтобы не спускал, но особо лохом себя не чувствовал.

Но вот девчонок, машин, клубов – нет. Может, и могло бы быть, но не такой я человек. Не получается у меня. Стремаюсь я. Вот у Давида, есть такой парень у нас на курсе, у него все на мази. Телочек клеит только так. Одной комплимент скажет, другой какую-нибудь безделицу купит. Недорогую даже, серебро или по акции, он сам рассказывал, а они млеют.

Я наслушался и тоже решил подарить, но даже не сразу сообразил, кому. Такой бестолковый я человек. Дарить самой красивой бесперспективно. За ней Давид давно ухаживает, целовались уже, только пока не встречаются. Ну, то есть она не говорит про него «мой парень». У нее три подруги. Одна тоже занята, две свободны. Из них мне бы и выбрать, но я почему-то третьей решил дарить. Хотя у нее парень в армии, это все знают.

Он с нами же учился, но вылетел, потому что совсем не ходил на пары. Мама у него заболела, что-то неприятное. А сейчас он в армии. Короче, я зачем-то решил ей подарить цепочку. Глупо желание раскрутилось: сначала Давида послушал, как они всей этой дребедени радуются, потом дома мама хвасталась, что распродажа в ювелирном и она купила подвеску сестре, а потом мысль эта, что и я могу купить. Тоже будет на меня иначе смотреть вот девушка.

Ничего из этого толкового не вышло, конечно, только стыдно. Она еще так посмотрела на меня. Это ты чего? А ведь я ничего не имел в виду. Просто хотел приятное сделать, чтобы улыбнулась или посмеялась, растаяла, короче, как у Давида девушки тают. А она нет.

Все девушки, которые у меня были, а их было три, не умели таять. Даже странно, зачем мне это вдруг понадобилось. Никакой проблемы в этом нет, наверное, раз они были. Только никто не оставался. Как ледяные приходили, так ледяные и уходили.

Первую звали Алла. Она была очень похожа на свою маму, тренера по фитнесу. Такая же подтянутая, стройная, с крашеными волосами. У мамы были белые, почти седые, а у нее – розовые. И стрижки похожие. У мамы каре, а у нее полукаре. Я в этот фитнес два года ходил и под Новый год решил выпить там в фойе со всеми шампанского, была такая традиция. Она ко мне сама подошла. Я потный был, и мне стремно от этого стало, что она близко подошла, чуть ли не в грудь дышит. Но она совсем не смутилась и пила сок прямо рядом со мной, и что-то сказала первая. Не помню вообще, что дальше было, только мы два месяца встречались, плавать вместе ходили, я ей после бассейна в коридоре волосы сушил, розовый тогда постепенно смывался, с каждым днем все меньше его было. Настоящий цвет у нее серебристый был. Мышиный, она говорила. А мне кажется, серебристый. Цоя слушала и всякие группы смешные советские, откуда только они брались?

Из-за чего расстались, я так и не понял на самом деле. Может, давать мне не хотела? Не знаю. Ей всего шестнадцать было, мне семнадцать уже, я что-то такое намекал, может, спугнул ее. Но я бы подождал, наверное, мне вообще тогда не к спеху было, я на тренировках и в лицее так упахивался, что порно раз в неделю было норм. И точно я бы не стал ничего такого против нее делать. Не знаю.

А потом Света была. И там все наоборот. Огонь, страсть, натурально рыжая. Красивая невозможно. И опять – сама. И хотела всего и сразу. Я обрадовался сначала, думал, ну хоть наконец не русалка какая-то, а баба живая. Ебались мы, вот честно, другое слово не передает.

На дачу к ней ездили, у нее семейка была сумасшедшая. Папу я ее только однажды видел, он на охоту уходил, с ружьем типа. «Ну, не скучайте, ребятки», – так сказал и ушел. Я вот как представлю, что дочь с парнем типа меня оставлю на даче, так мне не по себе. А он ничего, шуточку еще напоследок отпустил.

А мама ее это вообще кадр. С ней мы часто в городе виделись. Я, например, Свету у дома жду, она звонит, говорит, поднимайся, я задерживаюсь, мне нужно к семинару подготовиться. Ты пока с мамой поболтай, чего мерзнуть. Ну, такое. А что делать? Я поднимаюсь, а там уже и стол накрыт, и мама в платье каком-нибудь невозможном, тоже рыжая, всегда накрашенная, глаза блестят, невозможная просто женщина. Усаживает меня, пирогами кормит, теплая, обжечься можно.

Но потом все на свои места встало: мама на таблетках каких-то адовых была, а у Светы еще три таких было, как я, и каждого мама пирогами поила-кормила. Такие люди.

Ну и Лена. Об этой и говорить стремно. Сектантка, блин. Баптистка. Зачем я с ней связался? Не знаю. Увидел ее в переулке, рядом с исторической библиотекой, там как раз костел их или центр, такое. Идет. Строгая, в длинной юбке, платочек. Я умер сразу же. Упал перед ней на колени и встать не могу. А она спрашивает: плохо вам или что? А я реально встать не могу, в голове делается непонятное, как удар. Она меня отвела в кофейню ближайшую, чаю заказала и уходит. Я даже номер взять не успел. Так, думаю, и не увижу. Но подкараулил все-таки. Через неделю там же, в то же время. Это я потом догадался, что воскресенье было, регулярная у них встреча. Можно было сразу понять, но я только потом.

В общем, преследовал я ее. А она на меня ноль внимания. На встречу, говорит, приходи. И я даже, дурак, пришел. Такие там стремные тетки и мужики, вы бы видели. Но красивые все, как в журнале «Вог». Я знаю, о чем говорю, мама моя журнал этот читает, всегда у нас в туалете лежит.

Сходил я по Ленке с ума, буквально, в Бога начал верить или не в Бога, не понял я особо, только все, что она говорила делать, я делал. Даже в приют детский съездил и молиться стал перед едой. Мама чуть от удивления скорую не вызвала, когда первый раз. А отчим ничего, он такой мужик, в Чечне воевал, потом в бизнес пошел, сначала одеждой торговал, потом образование, а сейчас космонавтов обучает, глядишь, сам полетит, его вообще ничем не удивишь. Катька, сестра, вся в него. Она тогда не с нами жила, в Швейцарии была в своем «оздоровительном пансионате», а так бы, наверное, как-нибудь меня спасла от всего этого. Или нет, черт ее знает.

А потом Ленка обвенчалась с этим, Серафимом или Сирином, я не запомнил. Приходи, говорит, на мою помолвку. Ебать, думаю, это она, значит, все разговоры со мной вела просто так? Вот эти все, на скамеечке за церковью? И волосы просто так мне поправляла?

Ушел я от них, хотя было что-то там, было. Пикники, например. Они их, пока тепло, каждые две недели устраивали. Жарили овощи на гриле, приносили закуски и болтали обо всем, типа неважно, кто ты, с тобой просто поговорить можно. Или детский дом: я два раза с ними съездил, а потом уже сам, без них. Там мы с Ильей познакомились, он на меня чем-то похож. Все дети как дети, а он странный такой, не играет ни с кем обычно, но, бывает, смотрит на кого-то долго, собирается, подходит, краснеет весь и говорит что-то обычное, типа «привет» или «как дела». И потом вроде как совсем обычный, только я понимаю, что в нем творится. Буря там настоящая, вот что.

Короче, я, как Илья, тоже как бы чужой всему, но, бывает, смотрю долго-долго и чувствую, что подойду. Не то что хочу этого, но не могу не сделать, хотя знаю, что ерунда какая-то выйдет, глупость даже. А все равно сделаю ведь. Так и с этой моей однокурсницей, которой я цепочку решил подарить. Знал же, что подумает что-нибудь такое. Зачем, а?

Я недавно с Катькой говорил. Она из Швейцарии своей две недели как приехала, мы в машине были, она меня подвозила до универа. Началось все с музыки, которая у нее играла. Английская такая женщина, манерная, чуть ли не рыдает. Я выключить попросил, сказал, не нравится, драматизирует очень. А чего тебе в драмах не нравится? Она это спрашивает. Ну меня и проперло про все, что я тут уже написал. Что не похож я на тех, про кого поют, что вредно это, что не так на самом деле. А как на самом деле? Она спрашивает и улыбается. Катька вообще часто улыбается, но это ничего не значит. Она и плакать может одновременно. На самом деле, я ей говорю, парень этот, который с нашего курса, в армию ушел, помнишь? У него мама болела, но он не поэтому занятия пропускал, а просто торчал по хатам, иногда подрабатывал, но не такой он и святой мученик. На девушку свою, мне рассказывали, кричал при всех.

– Может, он устал?

Катя так ответила. Она вообще добрая.

– Или мудак.

Ну, и взвешенная такая. Не поспоришь. Мы уже к универу подъехали, я выходил, а она меня окликнула. Вывали, говорит, всю хрень, которая у тебя крутится, напиши что-нибудь. Это у них в швейцарских домах отдыха самая прогрессивная тема. Всех отдыхающих отдыхает, даже тех, которые на людей с ножами бросаются. Зачем, я спрашиваю. А она так, плечами пожала, не знаю, говорит.

И вот я пишу, писующий мальчик, блин. Осталось только стихи начать сочинять и фильмы про полярников снимать. Но что-то в этом есть. Пишешь все это, и моча эта вся вонючая превращается в мед. Вы слышали про свадебный пир с джисусом нашим в гостях? Я от Ленки слышал, черт бы ее побрал. Вот почему, наверное, ее и вспомнил.

Перешагнув порог, я включила свет и подумала, что могу пригласить его в бар. Скажу, что должна угостить в благодарность за хлопоты. Но отрепетированная фраза никак не хотела становится речью, и человек, передавший мне ключи, пожелал доброй ночи и растворился в темноте лестничного пролета. Я не вызволю его из небытия и позже, поэтому он останется в этой истории героем, как говорят, эпизодическим: передал мне ключи, помог движению сюжета.

Или все началось раньше: со стрижки. Отросшее каре, полумера на пути обновления, размывало мое лицо, делало его круглым и детским. Меня раздражало отражение в зеркале, привычная неухоженность спадающих на лицо или спрятанных в пучок прядей. В парикмахерской рядом с йога-центром мастер, женщина средних лет со стильным пикси, взялась исправить и обновить меня. Она намекала, что я оставляю в прошлом разбитое сердце. Будто локоны – это осколки, а новое, целое сердце она соберет мне сама, от души. Взглянув в зеркало, я не могла не признать ее мастерства.

Новая прическа давала пространство моему лицу и волю воображению – эта девушка могла быть той, кем захочет. Когда Матвей впервые увидел меня с новой стрижкой в крошечном баре на Китай-Городе, он пошутил, что я стала похожа на рок-звезду, имя которой я не знала тогда и не помню сейчас.

Вскоре после стрижки я прочитала пост Маши: она писала, что ее квартира в Праге будет свободна с двадцатого июля по десятое августа: в ней можно пожить с кошкой Клементиной – бесплатно. У меня была виза, денег на билеты хватало. Я прилетела в Прагу двадцать первого.

Рассмотрев в темноте столик и стул за кованой оградой балкона, я подумала – лучше сложно представить. Но внутри было лучше. Мне понравилась кухня, стеклянные банки со специями, хлопковая скатерть глубокого алого цвета, старая пишущая машинка. Полки с книгами – Мамардашвили и Вирджиния Вульф, спальное место на антресоли. Кошка Клементина – сердитая и пушистая.

«Я внутри! У тебя суперуютно», – написала я Маше и вспомнила, что она говорила, что квартира мне пойдет.

Наутро я проснулась разбитая. Пульсировала, уходя к уху, надбровная дуга. Я ощупала ее перед зеркалом в маленькой ванной, и мне показалось, что она опухла. «Гугл» диагностировал простуженный нерв или воспаление лобной пазухи. Отложив телефон, я налила теплой воды в стакан и приложила ко лбу. Отдых и покой – вот что мне нужно.

Несколько дней я спала, чтобы выздороветь. Прерывалась только на то, чтобы сходить в магазин за углом, поесть и погреться на солнце. Кормила кошку и выпускала ее, как просила Маша, во двор. Солнце и сон лечили меня.

Лоб перестал болеть, но я продолжала спать: ложилась в девять вечера и просыпалась в три дня. Я и не догадывалась, что внутри меня накопилось столько сна.

Засыпая, я мечтала. Мечтала о стажировке, на которую уеду в следующем году, о том, что скоро заменю неденежную подработку денежной. Мечтала, что напишу роман, – с собой я привезла идею и уверенность, что сделаю рывок. Мечтала, что съеду от родителей – сниму комнату или даже квартиру – и тоже куплю стеклянные баночки для специй, турку, красную скатерть.

Переезд от родителей я откладывала на время, которое казалось мне далеким и близким одновременно – время после стажировки. Сейчас же я отдыхала. Я могла ничего не делать. Не становиться самостоятельной. Не зарабатывать. Не выбирать. Отдыхать.

Иногда я думала о Мише или о Микке. И тогда спокойствие нарушалось. Я в сотый раз заходила на «Фейсбук» [1], смотрела фотографии на его стене, зависала над окошком мессенджера. Перечитывала последние сообщения («Встретимся без двадцати, я подойду!», «Отлично»), не писала.

Миша изредка слал мемы и фотографии собаки. Мы договорились, что мне нужно время.

Проснувшись, я долго лежала под тяжелым красным одеялом и ни о чем не думала. Потом одевалась и шла в магазин. Покупала мороженое. Варила кофе и пила его на балконе.

Гуляла. Шла вдоль набережной, по парку, по широким и узким улочкам, спускалась и поднималась по лестницам. Заходила в бесплатные и недорогие музеи, сразу же забывая все, что увидела и узнала. Иногда выбирала цель заранее, но чаще шла, пока не начинали гудеть ноги. Тогда я поворачивала назад.

Я бродила по городу и не соприкасалась с людьми, не говорила с ними, кроме речи служебной (ван тикет, плиз). Даже дома старалась не оставлять следов: почистив зубы, мыла раковину. Протирала пол, как только замечала на нем следы. Мне было хорошо и плохо одновременно.

Мне нравилось воображать, что я могу зайти в любой бар, в любое кафе и познакомиться с кем-нибудь. Однажды на набережной мужчина пригласил меня на свидание: в шесть часов вечера у часов. Я не пришла, но через полчаса подошла посмотреть на место встречи: мне хотелось вспомнить, как он выглядит.

Вечерами я писала роман с вымышленным сюжетом, в котором герои, брат и сестра, отдаляются после развода родителей, но остаются связаны мистической цепью совпадений. Первая глава называлась «Интерьеры» в честь фильма Вуди Аллена, фильмы которого я смотрела, когда слова заканчивались. Это происходило все чаще, и я решила, что люблю Вуди Аллена и посмотрю все его картины, начиная с ранних.

Дважды я покупала дешевое вино. Первую бутылку пришлось вылить, потому что оно, как написал пользователь запоздало скачанного приложения Vivino, «на вкус как моча». Зато вторая бутылка была «свежей и достойной».

Однажды, заправляя на антресоли кровать, я подумала, что могла бы приехать сюда с Мишей, – и эта мысль сразу обросла ощущением тяжести, будто легкий, веселый Миша, с его теплым смехом и мягкими руками, был рюкзаком, который я, ослабевшая от долгого сна, не смогла бы поднять.

Перед самым приездом Маши пропала кошка. Она не пришла, как обычно, вечером. Я спустилась, чтобы поискать во дворе: но внизу была только сушка для белья с детскими вещами. В лунном свете маленькие носочки и маечки отбрасывали длинные тени. Я пошла по лестнице вверх, предполагая, что кошка зашла к соседям, но ее не было и там. Возвращаясь, я услышала писк – он доносился с моего балкона. Но Клементины у двери не было. Писк повторился, он был очень близко. Я открыла дверь – дома звук стал приглушеннее. Наконец я взглянула в окно кухни и увидела ее. Клементина сидела на отливе с внешней стороны окна. Я попыталась достать ее с балкона, но расстояние было слишком большим. Тогда я пошла на кухню, торопливо сняла с подоконника стеклянные банки и открыла окно. Клементина проскользнула внутрь, ничем не выдавая себя – ни благодарности, ни особых переживаний.

Маша вернулась загорелая и живая, повела меня танцевать. В темном пространстве клуба было жарко и страстно, и, когда мы вышли на прохладный воздух, я увидела себя красивой рядом с красивой подругой.

Мне хотелось оставить Маше какой-то подарок, но денег хватило лишь на еще одну бутылку «свежего и достойного».

Вот и все, путешествие завершается, когда я сажусь в такси и еду в аэропорт.

Роман я брошу через пару недель.

С Мишей расстанусь перед стажировкой.

Микке не напишу никогда.

Волосы отращу, покрашу и перекрашу, верну естественный цвет. Снова отрежу коротко – стричь будет муж: тьюториал на ютубе мы досмотрим до половины.

На гугл-карте Vyšehradská 7 – дом в тихом центре, в пяти минутах от набережной реки Vltava (белые лебеди, воскресный рынок) и старого замка с его крепостной стеной и парком. В пятнадцати минутах ходьбы от баров и достопримечательностей. В десяти годах от меня.

Воссоздавая собственную карту Vyšehradská 7, называя и не называя ориентиры этого места-времени, я касаюсь той, кем была, и в то же время распахиваю окно, чтобы впустить домой ту, кто не может вернуться в него сама. Клементина, себе на уме, заходит, не выдавая ни благодарности, ни переживаний. И я испытываю облегчение. Как ты туда забралась?

Он лежал рядом с баскетбольной площадкой, возможно, оглушенный или слишком напуганный, чтобы предпринять попытку взлететь. Дети болтались рядом, но особого интереса к нему не проявляли. Врезался в сетку, предположил мальчик лет десяти, заметив, что мы подошли к птице. Сказав это, он пожал плечами, давая понять – неприятно, случается, и, отвернувшись, продолжил чеканить мяч. Дриблинг, механически вспомнила я. Это называется так.

Я никогда не подбирала птиц. Возможно, потому, что никогда не встречала выпавших из гнезда или раненых птенцов, или потому, что зрение мое оберегало меня от неприемлемых островков гибели – от острых чувств, мороки и грязи. Но в этот раз я была с Костей, и он первый заметил птицу и сразу назвал ее – стриж. Несмотря на то что теперь я видела птицу и знала, к какому отряду она относится, ничего не прибавилось к пустоте, которая зияет у меня там, где могли быть цитаты из учебника «Окружающий мир» или живые наблюдения за птицами.

«На ласточек похож черный стриж. Но оперение у него целиком черное (кроме беловатого пятнышка на горле). Крылья у стрижа более узкие и длинные, чем у ласточек, а в полете они изогнуты, как серпы. Стрижи в полете громко, визгливо кричат. А летают они быстрее ласточек». – А. А. Плешаков, «От земли до неба», атлас-определитель для работ по окружающему миру, 1–4 класс.

Светило ясное солнце, время от времени дул прохладный влажный ветер. Скамейки и спортивные снаряды были замотаны сигнальными бело-красными лентами, но это почти ничего не меняло в привычной картине раннего весеннего вечера. Разве что дети помладше использовали эти ленты как дополнение к своей игре: растягивали их и рвали. На шесте баскетбольного кольца тоже развевались обрывки ленты. Я пыталась придумать, куда она тянулась первоначально, до того как чье-то любопытство оборвало ее натяжение.

Костя поднял стрижа с резинового покрытия площадки и понес на газон. Костя читал, что стрижей нужно подбрасывать: они не умеют взлетать с земли, поэтому даже если падение не привело к серьезной травме, им нужна помощь.

«В отличие от ласточек, стрижи не могут ходить по земле и взлетать с нее. Ноги у них совсем маленькие и слабые. Стрижи взлетают только с построек или деревьев. Они никогда не сидят на проводах, как это делают ласточки». – А. А. Плешаков, «От земли до неба», атлас-определитель для работ по окружающему миру, 1–4 класс.

Значит, мое первое предположение о нем – предположение, что он не взлетает из страха, – неверно. Он просто не может. Его природа не знает земли.

Костя поднимает птицу невысоко и отпускает. Стриж делает несколько неловких махов, но быстро возвращается на землю. Его падение отдается ударом у меня под ребрами.

Мы приносим птицу домой. Обустраиваем ей жилище. В дело идет просторная картонная коробка из-под нового холодильника. На дно я стелю тучу полотенец: сначала тканевых, потом бумажных.

Птица ходит по новому дому, то и дело пытаясь взлететь. Глядя на ее неуверенную походку, я думаю о том, что рассказал Костя. Значит, я вижу первые шаги по земле. Противоестественные, они не должны были случиться. Как если бы танцевала рыба, выброшенная на берег. Но это не столь очевидно, и будь я по-прежнему пуста в своем незнании, я бы не поняла этого.

Активность кажется мне оптимистичным сигналом. Стриж жив, он хочет на волю.

У птицы маленький клюв и острые когти. Ими он пытается зацепиться за отвесные стенки коробки, но соскальзывает. Мы покрываем одну из стенок полотенцем так, чтобы стриж мог уцепиться за него и висеть. Это работает. Стрижу нравится висеть над дном коробки.

Когда я вспоминаю это, я недоумеваю, почему птица, чьи инстинкты совершенны, отточены всем порядком жизни и обеспечены естественным отбором, чьи инстинкты нетронуты, делала все, что в ее состоянии делать вредно.

Болеющий человек не всегда остается в кровати. Я знаю это по себе. Когда я училась в университете, никогда не оставалась дома, даже если горло пылало, а нос был заложен. Мне не хотелось выпадать из круговорота неотложных обязанностей. Я сама придумывала им это свойство – неотложность, сама усугубляла болезнь ради нее. Почему? Потому что отказаться от неотложности значило бы встретиться с незанятостью и пустотой. Занимать себя сама я не умела.

Раньше мне казалось, что животные не подвержены магнетизму долга или привычки или что, по крайней мере, их инстинкты сильны настолько, что притяжение это незначительно и не может работать, снижая их шансы на выживание. Я думала, что они-то не убегают от пустоты, не знают ее, ведь каждое мгновение их жизни наполнено требованиями тела. Ошиблась ли я?

У Кости начинается рабочий созвон, а я иду гуглить, чем и как кормить стрижа. Интернет знает все, но не все раскладывает по полочкам. Перелистывая форумы и сайты, так отличающиеся по дизайну от всех тех модных площадок, на которых я обычно читаю новости, я нахожу фотографии маленьких стрижей с вывернутыми крыльями, фотографии взрослых стрижей, чьи глаза, как пеленой, закрыты бело-зеленой слизью, нахожу фотографии помета с красноватыми выделениями и зеленой жижей. Я перелистываю их быстро, стараясь не вглядываться, и, почти зажмурившись, цепляю крупицы информации из сбивчивых вопросов новичков и пространных ответов опытных участников.

Через полчаса мы с Костей снова стоим у коробки. Мы пристыжены новыми знаниями. Мы уже поняли, что промахнулись: коробка для упавшего стрижа не должна быть большой. Его нужно уложить в тесный короб, как в люльку, обложив тряпьем, – движение изнуряет больную птицу. Стрижа этого возраста нужно кормить сверчками каждые два-три часа и поить из шприца каждый час.

Я чувствую, как будущее на глазах меняется, наполняясь целью и обязательствами, сетью повторяющихся действий. Что я чувствую? Я чувствую облегчение. Его дают знания, отрезающие путь неверным действиям и снимающие ответственность за выбор из бесконечного количества вариантов.

Мы переносим стрижа в коробку из-под обуви, теперь он лежит в ней, словно в колыбели. Мы делаем дырки в крышке и стенках, укладываем новый набор тряпок. Прежде чем закрыть коробку, я впервые пробую напоить птицу: надрываю полиэтиленовый пакетик со шприцем, убираю иглу, набираю в шприц воду.

Костя заворачивает стрижа в вафельное полотенце так, чтобы крылья были плотно прижаты к телу, а из получившегося ролла торчала одна голова. «Лавашик», – нежно говорит Костя, устраивая ролл у себя на коленях. Стриж смешно отфыркивается от капли, попавшей в глаз, и наконец приоткрывает клюв: влага попадает внутрь, я с удовольствием наблюдаю, как он сглатывает каплю за каплей. Когда шприц пустеет, я закрываю коробку, и для стрижа наступает тьма. Целебная, надеюсь я.

Летом перед нашей встречей с Костей, год и несколько месяцев назад, в Москве было прохладно, шли дожди. Я придумала простой план – вылечить себя сменой места. Я не знала, какое именно место мне нужно, и для начала переехала в индустриальный район, в белую просторную комнату четыре на восемь с личным балконом, выходя на который, я впитывала гул машин и нигилизм окраины. Воздух здесь говорил: не торопись, все равно не успеешь.

Свою студию в зеленом районе, взятую в ипотеку, я сдала на те же три месяца, что планировала провести тут. Разница между сдачей и арендой покрывала обязательный платеж. Разница между видом на парк, днем принадлежавший коротким офисным бранчам, а вечером – хипстерам и велосипедам, и видом на широкое шоссе, по которому днем и ночью шел поток легковых и грузовых автомобилей, разница между видами из окон отражала разлад между тем, кем я могла бы быть, и кем была.

Мне нравилось, что этот переезд больше напоминал сборы в отпуск, чем переезд, мне нравилось, что жилье это дешево и чисто, что оно уже обустроено чужой рукой и я могу про себя ругать или хвалить его отстраненно, безответственно. Чужое легче, чем свое.

Соседка уходила на работу в восемь – я отчетливо слышала, как она идет в душ, готовит завтрак и закрывает дверь. И приходила в шесть или десять – размеренность ее привычек давала нам возможность почти не пересекаться. Я не могла с уверенностью сказать даже, какой у нее цвет волос, потому что на показе комнаты она была брюнеткой, а при моем заселении – блондинкой.

В новой комнате не было занавесок, только легкий тюль – обозначение приватности. Днем и ночью тут был свет и не было сна. Между первым и вторым часом ночи предметы и воздух сгущались, окрашиваясь чернильно-белой дымкой. Проходила минута, другая, третья, и дымка начинала отступать: стол, стул, шкаф выбирались из чернильного плена победителями – праздничными, золотыми.

Глядя на это преображение, я мечтала повторить его. Вместе с ними выплыть из лунного царства, праздновать победу, ощущая, что я больше не принадлежу холодным и сумрачным мирам, стирающим мои границы, придающим всему иную, пугающую форму. Но вместо праздника, вместо обновления на меня накатывали слезы. Ночью я смотрела на вещи, удерживала их во внимании, а утром плакала, сложно сказать, отчего. Может быть, от усталости. В конце концов, я действительно мало спала. Я бодрствовала не бесцельно. Я бодрствовала, чтобы решить. Иногда я записывала варианты развития событий – в тетради или на листах «А4», но никогда не приходила к решению. Больше того, что я не могла ничего решить, меня мучила только банальность: моего выбора и моего страха.

Засыпала я ближе к обеду. Сонливость накатывала сверху, спускалась вниз от потяжелевшего затылка в плечи, шла по спине и ногам. И тогда я сдавалась, но не сразу. Ложась на диван, я обязательно открывала книгу, делая вид, что читаю. Иногда я и правда читала, всегда разные книги – предложение или два, страницу или две – надеясь найти что-то, что увлечет меня больше, даст подсказку. Однажды это почти случилось, я наткнулась на книгу «Год отдыха и релакса» – про девушку, глотающую таблетки, чтобы как следует выспаться. Была ли я похожа на нее? О да, я была так же пуста, как она, но ее целеустремленности, ее страсти во мне не было. Она желала сна. Границы не пугали ее, цель и средства были понятны. Я же боялась сна, я не хотела его: он, думала я, помешает мне понять.

В четыре или пять дня звонила мама. Она спрашивала, почему у меня странный голос, ем ли я, когда я начну искать работу. Обычно я отвечала, что уже подбираю вакансии, но после того, как мне попалась книга про релакс, я стала говорить, что решила отдохнуть пару месяцев.

С прошлой работы я ушла с денежным парашютом – конечно, не золотым, но для меня совершенно неожиданным, если учесть, что должность я занимала среднюю. В результате у меня на счете были три месячные зарплаты, которые, при желании, можно было растянуть месяца на четыре, или, если совсем скромно, на пять.

Весь прошлый год мое время мне не принадлежало: с десяти до семи мои мысли и действия были отданы машинам и процессам, которые я пыталась полюбить, потому что без попыток любить их они были бы невыносимы. Вечерами я ходила на уроки французского, в спортзал и кино. По субботам приезжала к своему парню или он приезжал ко мне, и выходные мы проводили в постели, занимаясь сексом и листая соцсети. Порой мы смотрели фильмы, ели чипсы или заказывали еду, но делали это редко, потому что фильмы, доставка и еда требовали напряжения большего, чем мы оба чаще всего могли себе позволить.

Мне нравились эти островки пустоты, в которых мы могли позволить себе быть никем. Это была не та мучительная пустота, которая окутывала и душила меня в комнате без занавесок над шоссе. Это была чувственная, инстинктивная совместность, в которой каждый из нас получал разрядку. Мы не были чужими друг другу, хотя и не увлекались разговорами по душам. Физическая притягательность и нежность не были главными. Иногда мы вовсе не занимались любовью. Наша связь была товариществом, похожим на товарищество спортсменов: нашим спортом было «отдохни-от-этой-недели» – спорт, если подумать, ничем не хуже любого другого.

Когда на меня обрушилось время, я стала неспособна к этому спорту, хотя сначала пыталась следовать знакомым рецептам. Жила в студии в приятном зеленом районе, следила за вакансиями и договаривалась о собеседованиях, по-прежнему появлялась в спортзале и на французском, смотрела кино. Но выходные перестали быть прежними. Долгое ничегонеделание утратило свой вкус – я больше не уставала достаточно, чтобы его ценить. Мой напарник делал вид, что не замечает перемен во мне. Но он замечал и беспокоился, ведь он привык ко мне, он ценил меня, он меня знал.

Тогда я еще могла вернуться обратно. Если бы мое резюме одобрили, если бы я опять встроилась в привычный ритм. Но мне не перезванивали, время разрасталось. У меня появилась привычка ходить пешком. Во время этих прогулок она и выросла по-настоящему. Она по-настоящему все и сломала. Любовь.

Костя заказывает замороженных сверчков, а я записываю нас в ветклинику, потому что на форуме советуют проверить, нет ли перелома крыла. Прежде чем найти клинику, где примут на осмотр дикую птицу, я обзваниваю пять или шесть мест. В одном из них мне советуют не тратить время и деньги, в другом – направляют в центр орнитологии на другом конце Москвы. В итоге я составляю маршрут до точки в соседнем районе, где могут сделать рентген.

Я радуюсь, что у нас есть машина, что Костя может довезти нас. Мы поженились полгода назад, но съехались только в конце марта, перед карантином. Эти два месяца мы редко выходили из дома, еще реже выезжали, так что сидеть на переднем сиденье общей машины – все еще внове.

Первые месяцы нашей совместной безвылазной жизни дались мне непросто. Когда спали первое возбуждение и радость от нашего воссоединения, я поймала себя на постоянном ожидании смены декораций, жажде перемен. Я то ли по привычке ждала, что Костя уедет, то ли сама хотела уехать, то ли мечтала ощутить, в пространстве и материальности, какое-то подтверждение нашей совместности, которое отличалось бы от всего того, что было только моим или только его, и не находила этого подтверждения.

Так или иначе, но лучше всего я чувствовала себя именно в машине, когда мы с Костей отправлялись куда-то вместе: за продуктами, мелочами для дома или в погоню за закатом над гладью водоема, который мы приметили на карте и теперь должны были примерить на себя. Машина была нашим первым приобретением уже как пары. Костя обычно вел, я сидела на переднем сиденье, я могла предложить маршрут или дремать, будучи уверенной, что мы едем в правильном направлении и обязательно куда-то приедем. Карантин только усилил это чувство, потому что сделал машину еще и эксклюзивным поставщиком «путешествия» без маски, без соприкосновений с инфицированным миром.

Когда мы выезжаем на шоссе, начинается дождь. Пока мы едем, стена воды становится все плотнее. На горизонте мелькают молнии, гремит гром. Костя рассказывает, что гроза – опасное время для стрижей. Птенцы могут выпасть из гнезда.

– Наш уже не птенец, – вслух размышляю я, – подросток или уже молодой взрослый, как ты думаешь?

Костя отвечает, что, скорее всего, подросток. Это видно по перьям. Костя из тех, кто может заметить, сколько перьев на крыле. Помню, как мы гуляли в центре и наткнулись на женщину с лошадью. Ничего странного: она предлагала прогулки для туристов. Конь был в уздечке с шорами, с перекинутым цветастым седлом поверх спины. Костя остановился и мягко притянул лошадиную морду, чтобы посмотреть ей в глаза, а лошадь, почувствовав его руки, сначала замерла, а потом поддалась.

Сейчас, когда мы едем по мокрому шоссе, а вокруг играют молнии, Костин взгляд перепрыгивает с дороги на меня и на коробку, которую я держу на коленях. На подбородке у Кости, как и у меня, спущенная маска.

Я думаю о том, что появление этих масок на людях, в двух уже привычных режимах – на носу и на подбородке, – похоже не на защиту, а на симптом заболевания. Будто слабая кожа, пораженная сине-зеленой плесенью, отошла от тела и еле заметно надувается от дыхания. Однажды я потянулась почесать затылок и обнаружила странный отмерший участок кожи за ухом. Мне понадобилась почти минута, чтобы понять, что я приняла за часть своего тела резинку маски.

В маленькой клинике всего два человека. Парень и девушка, оба чуть старше двадцати. Когда мы входим, они обсуждают, что делать с морской свинкой. «Подкидыш, – объясняет девушка, – иногда такое случается». Мы проходим – мимо морской свинки, мимо котика в терморегулирующей клетке – в комнату с большим столом для осмотра. Девушка вертит птицу, смело оттягивает крыло.

– Сейчас сделаем рентген, – говорит она.

Пока делают снимок, мы с Костей ждем в приемной. Пахнет немного пометом, немного лекарствами. Мы уже знаем, что если у стрижа перелом, то он не сможет больше летать. Вывих – другое дело. Довольно часто он излечивается полностью, и стриж поднимается в небо после нескольких недель восстановления.

– Как ты думаешь, он мальчик или девочка?

– Сложно сказать, по цвету или оперению не определишь. Но я слышал, что пары черных стрижей издают звуки вроде «сви-ри», при этом «сви» поет самец, а «ри» – самка. Или наоборот, ну ты меня поняла.

– Вот уж не думала, что у них гендерное пение.

Чтобы отвлечься от мыслей о том, что наш стриж может навсегда остаться без полета, я продолжаю думать об этой песне пар. Создаем ли мы с Костей своими действиями и словами какую-то общую волну, свойственную всем парам, волну, отличающуюся от той, которую мы воспроизводим по отдельности?

– Хорошие новости, вывих, – говорит девушка-ветеринар, вынося нам птенца.

Домой мы едем с надеждой на лучшее, новыми лекарствами и рекомендациями. Вместо музыки ставим стрижиное пение, которое, как нам сказали, должно успокоить стрижа и подготовить его к кормлению. Спросить, мальчик или девочка наша птица, я так и забыла. Пусть будет птица – она, и стриж – он.

Пешая прогулка поздним вечером совсем не похожа на прогулку днем. Переступив эту черту – черту, отделяющую тех, кто спешит домой после долгого офисного дня, от тех, кто неспешно прогуливается в парке около полудня или лениво бродит по рынку ближе к обеду – я стала бездельницей.

Однажды я вышла на прогулку в три и очнулась около шести: стояла перед высокой тонкой березой, такой высокой и такой тонкой, что было трудно поверить. Я очнулась, потому что увидела змею: она проскользнула совсем рядом, маленький безобидный ужик. На последнем уроке французского мы проходили животных, вспомнила я. Преподавательница обещала в следующий раз провести маленькую контрольную. Я поняла, что не помню, как по-французски будет «змея», поняла, что следующий урок через сорок минут. Поняла и решила, что это слишком скоро и слишком далеко, чтобы спешить. С тех пор я забросила французский – ни одно французское слово, ни одна французская песня не смогли выжить в воздушном мире безделья.

Я убеждала себя, что не хожу в спортзал потому, что подвернула лодыжку. Лодыжка действительно болела, но боль давно притупилась и была гораздо слабее, чем месяц назад, когда я жила в несбившемся ритме. Тогда боль не казалась мне веской причиной менять привычку: я разве только надевала символический широкий гетр на больную ногу.

Во время прогулок я смотрела по сторонам. Глазела на всех подряд, впервые ощущая родство с пожилыми женщинами, которые ходят в магазин или сидят на лавке, чтобы увидеть что-то новое, дать своей жизни произойти через жизнь других.

Но главное было другое. Любовь. В первый раз, когда я обнаружила в себе любовь, я возвращалась от парня домой – семь минут до метро, я прохожу мимо «Вкусвилла», рассматриваю прохожих. Ничто не предвещало удара, обычный день, разве только с утра я заметила, что губы чуть колет, будто я перепила газировки.

Но вот я подхожу к остановке и бросаю взгляд на брошенный в урну букет гвоздик. Розовые гвоздики, целая охапка. Первый укол, чуть ниже сердца. Поднимаю глаза на отходящий троллейбус и вижу у окна мальчика лет семи: растрепанные светлые волосы, чуть-чуть надменный, недетский взгляд, мальчик прижался к окну и смотрит прямо на меня. Я сражена.

Мне жарко, я застигнута врасплох. Я задыхаюсь. Мальчик, на которого я смотрю, отворачивается от окна и исчезает в глубине салона, но уже поздно, рана уже открыта, цельность нарушена, любовь бьется во мне, горячая, как кровь, и странная, как веселящий газ.

Я останавливаюсь посреди дороги, делая вид, что раздумываю над тем, не зайти ли мне в магазин, пытаясь унять дыхание, пытаясь удержать пылание щек. Троллейбус уезжает, растет отложенное в дальний угол желание. Любовь, которую я давно считала безвредной, бесцветной, распускается – сильна и ярка.

Я захожу в магазин и покупаю стакан чая. Я сажусь за столик и достаю телефон. Я начинаю перебирать аккаунты знакомых мужчин, начиная со своего парня, заканчивая теми, с кем я не виделась десятилетия. И я в замешательстве.

Предчувствие влюбленности – как зрелый плод, готовый сорваться с ветки: можно заранее почувствовать его тяжесть, его готовность. Но иногда любовь осыпается неожиданно, даже если несчастная вроде меня изо всех сил трясла ствол, забравшись повыше на яблоню. А порой прилагать усилий не надо. Подул ветер, настало время. Собирай урожай.

Предчувствие влюбленности я испытывала не раз, но оно не раз и обманывало меня. Например, прошлым летом, перед отъездом на море, я думала, что обязательно влюблюсь, но этого не случилось.

Вместо влюбленности в человека в тот год я полюбила море. Как это случилось? После перелета мой сон сбился. Я приходила и уходила с пляжа раньше всех, уменьшая вероятность случайного знакомства и увеличивая время наедине с водой. Утром я была почти одна, не считая хозяина пекарни и его хлеба, который я покупала на завтрак. И вот в одно из утр это случилось.

Я отпиваю глоток чая, он все еще слишком горячий, чтобы пить. Хлеб, которым я завтракала год назад, тоже был горячим, но его тепло было мягким и сытным. А вода в то утро была прозрачной, тихой, неповрежденной. Когда я делала шаг, в ней стремительно пролетали мальки. Когда я замедлялась, замедлялись и они, так что можно было рассмотреть их, почти потрогать. Вода была и теплой, и холодной: слои сменялись, стоило мне сделать движение, а иногда холод и тепло распределялись по глубине: ногам тепло, животу холодно, плечам опять тепло. Когда я погрузилась и поплыла, то забыла, как меня учили плавать в разное время и в разных местах.

Забыла свой первый бассейн, пухлые желтые нарукавники, одновременно сковывавшие и спасавшие меня. Забыла, как плыла на спине у мамы в этом первом бассейне: мама отталкивалась ногами и руками, а я боялась, что, попади я в эти жернова рук и ног, их звериная сила смелет меня.

Забыла, как вода попадает в глаза, как размывается при этом мир, как он звучит из-под воды: приглушенно, задавленно. Забыла, как кричит женщина-тренер: голосом, за которым проглядывает что-то мощное и пугающее, совсем не касающееся моего брасса, но падающее именно на меня.

Забываю, как плавала в пятнадцать лет: каждый вечер, пустая, голодная, одержимая манией похудения.

Забываю, как ласты удлиняют рывок от борта, как мгновенно уходит один бассейн за другим.

Забываю чувство вины и страха – страха, что что-то во мне сломается, если я буду не есть и плавать слишком много, и вины, что я не устала как следует, не потратила достаточно сил, не сожгла достаточно калорий. Я забыла все это и неожиданно поняла, как плыть животом. Это было странно. Живот был втянут, он собирал вокруг себя мое тело. Это была устойчивость, такая, что можно не делать других движений, кроме этого внутреннего собирания вокруг живота, чтобы оставаться на плаву. Я ощутила это как превращение: я стала земноводной, теперь я могла бы легко представить свою жизнь как поровну принадлежащую морю и земле.

И сейчас, в магазине, после этого неожиданного, почти физического удара, я влюбилась без всякого предупреждения. Влюбилась в человека, но человека без очертаний и опознавательных знаков. Это было как сделать шаг и провалиться в бездонный колодец: ветер в волосах, я точно лечу, но куда? Удара не следует.

Я смотрю фотографии в телефоне, и влюбленность пробует протянуть между мной и человеком на экране свой энергетический шнур, но что-то ломается в последний момент, шнур сворачивается, как змея, в моем нутре, и беспокойно требует продолжать искать.

Стрижи чаще всего не могут есть самостоятельно в неволе. Для того чтобы организовать кормление, нужно, как мы с Костей уже делали, свернуть стрижа в ролл полотенцем и, открывая птице клюв, забрасывать туда еду неострым пинцетом.

Удобнее кормить стрижа вдвоем. Один держит его и оттягивает ему подбородок так, чтобы открылся клюв, а другой с помощью пинцета подает насекомых. После кормления птицу можно погладить по зобу, ей вроде бы это приятно.

Мы купили замороженных сверчков, хотя бывают и другие варианты, например, мраморные жуки или живые сверчки. Некоторые начинают кормить птиц домашней едой, но это опасно: неправильная пища может вызвать не только расстройство желудка и выпадение перьев, но и у птенцов – недоразвитость внутренних органов.

Через несколько дней кормлений я уже могу составить список преимуществ и недостатков замороженных сверчков.

Преимущества:

1. Сверчки подходят для кормления молодых и взрослых стрижей, не вызывают дисбаланс и диарею, как может случиться в случае кормления куриными яйцами или фаршем.

2. В отличие от живых сверчков, которых советуют самые опытные стрижеведы, замороженные не разбегаются, пока ты их готовишь, и, в общем, уже мертвы. Нет жалости и сомнений.

3. Относительно легко составлять порции, потому что насекомые в коробке примерно одинакового размера.

4. В большую часть замороженной продукции упаковывают самок с яйцекладами. Яйцеклады содержат много полезных витаминов.

Недостатки:

1. Несмотря на то что замороженные сверчки, в принципе, подходят для питания стрижей, нужно иметь в виду некоторые подводные камни. А именно: крылья и ноги несъедобны, их нужно отделить. Голова тоже опасна, но ее достаточно сплющить пинцетом.

2. Отделяя крылья и ноги, сплющивая голову, все же чувствуешь, что имеешь дело с кем-то, у кого были глаза, а значит – сознание. Накатывает жалость.

3. Сюрприз – чтобы стриж мог получить содержащиеся в яйцекладке витамины, нужно, чтобы оболочка яиц была нарушена, иначе он их не переварит. Для того чтобы сделать яйца съедобными, нужно взбить их маникюрными ножницами.

4. Стриж не хочет есть строго отмеренную порцию еды. Кажется, он вообще не хочет есть. Кормление растягивается на час, так что скоро пора приступать к следующему.

Обычно списки составляет Костя. Он делает это изощренно: делить лист на две части, как делаю я, ему скучно. В его бумагах как минимум пять-шесть столбцов, но чаще он рисует круглые, треугольные и квадратные диаграммы.

После его переезда ко мне листы со списками и диаграммами встречаются в самых неожиданных местах: в туалете рядом со старым «Эсквайром», под кроватью, на подоконниках и шкафах. Когда мы убираемся, то складываем их в прозрачный контейнер у его стола. Разбор листов – отдельное дело, которому Костя любит посвящать целый выходной. Он не выбрасывает их не глядя, даже если решение, ради которого он рисовал диаграмму или составлял список, давно принято. Он смотрит на лист, оценивая узор мысли, вычленяя в случившемся ростки желаний и недовольства, закономерности и упущенные возможности.

Появление стрижа отобрало у нас неспешность выходных, поэтому листы тревожно и бесхозно лежат вторую неделю. Несколько раз во время кормления стриж пытался вырваться из рук еще до того, как я успевала завернуть его в полотенце, и, сделав попытку взлететь, падал где-то неподалеку. Бывало, что он падал на стопку Костиных листов: на некоторых из них остались следы когтей. Однажды, прежде чем упасть, он пролетает полкомнаты. Однажды – всю комнату и садится на занавеску. Мы ликуем – он выздоравливает.

Любовь внутри меня разрастается, словно опухоль. Она занимает все больше времени. Сначала она захватывает мой телефон, в котором я не ищу ничего, кроме намека на то, кого я могу любить, потом прогулки, потом еду, потом сны.

Некоторое время я скрываю то, что чувствую, от парня, надеясь, что любовь перекинется на него, срастется с нашей привычкой. Это почти получается: когда в следующий свой приезд я глажу его спину, а он касается моей шеи, проводок влюбленности раскручивается и тянется к нему, но, когда ласка развивается дальше, проводок отскакивает и прячется. Его пугает не только секс, но и наша привычка долго лежать, занимаясь своими телефонами, привычка целый день не выходить из дома. Провод внутри меня требует движения и поиска.

Напарник мой что-то замечает и, когда на очередных выходных я прихожу к нему, приглашает пройтись. «Может быть, сходим в кино или в парк, – говорит он. – Можем покататься на велосипедах».

Я вспоминаю, что первые недели нашего знакомства мы проводили именно так – катались по городу, ходили в парк. Он увлеченно рассказывал о своей работе: мы оба занимались базами данных, и ему, в отличие от меня, зачастую доставались проекты с огоньком. Но к концу таких выходных я уставала, чувствовала себя раздерганной и недовольной своими менее интересными делами, так что, когда представилась возможность, я с радостью поменяла эти разговоры на обсуждение погоды и любимой еды, а уклончивые декорации парков – на выходные в его приятной квартире.

Мы идем гулять. Я показываю ему маршруты, которые успела проложить от его дома. Мельком упоминаю о цветах, которые нашла в урне у той остановки. Он предлагает зайти в бар и, пока я занимаю столик, исчезает. Я смотрю по сторонам, оценивая других посетителей. Кажется, пара напротив расстается: девушка плачет, ее слезы льются прямо в ее неправдоподобно розовый коктейль, он смотрит в телефон.

Мой напарник возвращается с маленьким букетиком ландышей. Официантка ставит их в прозрачную вазу, слишком высокую для низкого букета. Он заказывает коктейль себе и мне, и после нескольких глотков я признаюсь, что влюблена и не знаю, в кого. Он не удивлен.

«Я знал, что с тобой может что-то такое случиться, – говорит он, – но не пойми меня неправильно, все-таки это как-то странно, нет? Сердцебиение, испарина – может, поговорить с врачом? Я читал, что некоторые болезни могут так влиять на эмоции, например, туберкулез. Конечно, у тебя не туберкулез, но, может, какая-нибудь редкая штука?»

Мой парень верит в науку и интересуется мистикой. Он из тех, кто читает книжки вроде «Болезнь как метафора» и «Неповторимый мозг». Рациональность и мистицизм соединяются в нем гармонично. В отличие от меня он следит за здоровьем и любит находить научные объяснения психическим процессам. Он может рассказать, какие гормоны отвечают за возникновение желания и удовольствие от секса. По утрам, кроме выходных, он бегает и трижды в неделю ходит в бассейн. Пропустить пробежку – низкий тестостерон и плохая примета.

Когда он говорит о туберкулезе, он не выглядит ироничным, он не зол на меня, он правда по-своему взволнован. Но я не могу ему верить, потому что шнурок любви не дает мне успокоиться на его объяснениях.

Я качаю головой и, не допив коктейль, не заплатив, встаю и иду к выходу. На ходу я бросаю что-то вроде «прости» или какую-то другую банальную пургу, от которой тут же становится стыдно и вязко во рту, и ухожу, почти убегаю. В моем бегстве нет необходимости. Никто не гонится за мной. Метро совсем рядом. Я поступаю невежливо, не по-дружески.

В метро прохладно, но все еще многолюдно. В моем вагоне все места заняты, я стою, прислонившись к «не прислоняться». Болезнь, сказал он. Может, он и прав: даже сейчас я чувствую себя нездорово. У меня болят надбровные дуги, будто застуженные.

Гуглю – «болезнь влюбленность туберкулез».

Поезд едет: первая ссылка выдает мне «Волшебную гору» Томаса Манна. Я начинаю читать, но уже через десять страниц теряю интерес. Слишком скучно, слишком далеко от меня. Вторая ссылка – и еще десять минут – голосом моего парня книга рассказывает о перепадах настроения, свойственных туберкулезу. До изобретения надежных лекарств лечить его предполагалось путешествиями и отдыхом в санатории, обильным питанием, молоком, отсутствием утомительных занятий.

Я продолжаю поиск и нахожу расписание чахоточного санатория конца девятнадцатого века. Больные просыпаются в семь и еще в постели начинают лечение: принимают молоко и овсянку, меряют температуру. Затем в общем зале больные кушают какао, едят мясо и яйца, пьют вино. Возможно, они разговаривают или переглядываются, оценивая улучшение или ухудшение самочувствия, так же как модницы оценивают новый наряд – свой или чужой.

После все отправляются на часовое лежание – с тяжестью в желудке или легким опьянением от вина. Возможно, среди больных находится тот, кто бунтует, отказывается от завтраков, нарушает режим лежания. Чувствует ли он угрызения совести, ощущает ли себя виноватым перед своим здоровьем: вдруг самовольство сегодня же вечером аукнется высокой температурой, или кашель станет сильнее?

После лежания следуют молоко и бутерброды с мясом, дальше идет прогулка и обед из трех блюд. После обеда – отдых и музыка, пиво и закуски, а затем – ужин с обязательным супом и десертом. После десерта больные лежат на воздухе, почти свободные от обязательной программы кормления, ее за двадцать минут до сна завершает стакан сливок.

Я снова и снова пробегаю глазами по расписанию и пытаюсь представить всю ту еду, которую ели обитатели санатория в надежде на выздоровление. Мне представляется огромная мясомолочная туча, которой управляют всесильные повара санатория. Они размахивают золотистыми ножами, отрезая от тучи куски, распределяют ее по многочисленным тарелкам, а тарелки уплывают к больным, которые жадно поглощают ее, день за днем, тарелка за тарелкой, но она не насыщает, а только истончает их.

Описания еды до сих пор странно резонируют со мной. Все подростковые годы я ненавидела еду. Еду как то, что изменяет мое удобное бесполое тело на тело неудобное, бунтующее, выпуклое; еду как ритуал – кружение над бесполезной работой, повторяющееся жужжание – ешь, а то не вырастешь; еду как необходимость, зависимость, связь.

Моя нелюбовь к еде стала болезнью, и эта болезнь длилась годы. Иногда она утихала, и я смирялась с обязательной кашей на завтрак, пиццей на обед и салатом на ужин, иногда расцветала во всем своем блестящем и голодном совершенстве, и много дней подряд я выкидывала все, что было съедобным, не пробуя, не нюхая, не делая исключений. Я была изощренным преступником: мама вышла, я выливаю в окно молочный коктейль. Мне хватало мгновения, чтобы спрятать еду, я была чемпионом.

В моем мире царили воздух и витринные перекусы, которые я воспринимала как необходимую декорацию, представление, защищающее мою неуязвимость, мои тайны. Но вскоре я попала в петлю: вместе с тем, как росла моя независимость от еды, сокращалось мое умение есть, так необходимое, чтобы успокоить возрастающее вместе с потерей моего веса беспокойство родителей. В конце концов петля затянулась – я оставила улики: мусорный пакет порвался в неподходящий момент, и на полу оказались нетронутые куриные крылышки. Я выбросила в окно очередной бутерброд из ланч-бокса, и в этот момент мама вышла из подъезда. Папа заставил меня взвеситься в гостях у друзей и кричал, когда цифры показали отметку чуть больше тридцати килограммов.

После наступит эра еды, которая продлится, пока я не наберу вес. Шестиразовое питание – жирная рыба, сливки, орехи. С трудом застегивая юбку, я чувствовала себя элитной свиньей, которую откармливают на убой. Говорят, что анорексия отступает по мере того, как анорексик начинает больше есть. Не знаю. Для меня каждая большая трапеза пахла испорченной свободой, испорченной любовью, и чем больше я ела, тем меньше чувствовала, что это я.

До сих пор мои чувства считают, что еда ближе к болезни и смерти, чем ее отсутствие. Любовь ближе к смерти, чем нелюбовь. Помню, когда я только переехала в студию, я, после долгого перерыва, провела день почти без еды. Это было легко, приятно и не болезненно. Это был перерыв, который означал только перерыв. Перерыв, который означал, что я могу вынырнуть, если захочу, и само знание, что я могу, было достаточным вознаграждением, чтобы выдерживать давление жизни.

Испорченный компас или нет. Ошибка или нет. Со временем я научилась относиться к своей болезни философски. В каждой болезни есть здоровье, в каждой болезни есть смерть. Каждая болезнь – это шанс.

После чтения расписания я натыкаюсь на небольшую книгу о змеях, ее я дочитываю уже дома. Перелистывая последние страницы, я принимаю решение переехать. Я нахожу комнату с белыми стенами и балконом и снимаю ее не глядя.

Мы отпускаем стрижа на восходе. Когда Костя будит меня, в комнате еще темно, но это обманчивая тьма. Пока мы собираемся, тучи на небе рассеиваются, тьму пронизывает свет, солнце поднимается над горизонтом.

Пока Костя готовит кофе, я смотрю в окно. В доме напротив мелькает телевизор. Расстояние не позволяет разглядеть картинку: видно размытые, быстро сменяющиеся пятна цвета – белый, красный, синий. Но я уверена, что показывают бокс. В голове с четкостью звуковой галлюцинации всплывает натренированно-возбужденный голос ведущего, ожидаемо набирающий и сбавляющий темп.

Я представляю и звуки трибун, и красные боксерские перчатки, которые бьют тело снова и снова: раз, другой, третий. Даже когда ноги отступают, перчатки продолжают метаться из стороны в сторону, закидывая противника ложными сигналами тревоги. Отзываясь на выпады боксеров, во мне то нарастает, то спадает ожидание удара.

Время идет. Небо больше не поглощает очертания дома напротив, но и не выделяет его. Границы вибрируют. Я отрываю взгляд от окна и смотрю на руки. Их границы тоже кажутся размытыми, как бы не совсем существующими, их голубизна – неправдоподобной.

Костя приносит нам кофе, я добавляю в чашки сливки. Я вижу, что Костя изменился за эти дни: его волосы приобрели золотой отлив, руки стали как будто еще длиннее, пальцы вытянулись.

Туча снова и снова скрывает и открывает солнце, будто на ускоренной съемке, тени и свет гуляют по столу, полу, по нашим лицам, рукам, спинам. В соседнем доме продолжают показывать бокс. Я наливаю еще одну чашку кофе, ем шоколад. Костя проверяет телефон.

Мы берем коробку со стрижом и выходим. В лифте я смотрю в зеркало и вспоминаю, как несколько дней назад стриж вылетел из рук и сел на занавеску. В тот день Костя нашел у себя первый золотой волос – золотой в темной, как черника, копне волос. Тогда стриж был еще слаб, чтобы совершать настоящие перелеты, но сегодня он должен быть достаточно сильным, чтобы улететь от нас навсегда.

Мы выходим во двор. Обычно в это время люди идут на работу, тяжелая подъездная дверь пиликает не переставая, а дорожка, проложенная через детскую площадку, заполнена прохожими. Но сейчас карантин, дверь отдыхает: на детской площадке только мы, да еще человек с собакой неподалеку.

Костя предлагает отнести стрижа подальше в парк, туда, где не видно собак, где много деревьев и мало тропинок. Воздух становится более влажным. В прошлом году я гуляла здесь, только познакомившись с Костей, только вернувшись обратно со своей съемной комнаты. Мне хочется вспомнить, какими глазами я смотрела тогда на деревья, какой была земля тогда, во что я была одета. Но память подводит, я ничего не помню, кроме того, что за мной увязался щенок-дворняга, я сначала испугалась его, а потом ничего, привыкла, и мы шли вместе.

Деревья расступаются, мы останавливаемся на поляне. Теперь я отчетливо слышу вокруг пение птиц, скрип веток. Таким, как стриж, здесь должно быть хорошо. Мы открываем коробку, нетерпеливыми движениями стриж показывает, что готов. Костя охватывает его ладонями, поднимает над головой. Стриж летит.

Я вздрагиваю от неожиданности, когда соседка стучится в мою комнату.

– Не открывай, – говорит она. – У меня грипп, наверное.

Ее голос с той стороны двери звучит и знакомо, и приятно, хотя мы почти не разговаривали до этого. В нем я угадываю простудную хрипотцу.

– Я что хотела. На выходных приезжает моя подруга. Ты не согласишься пожить на моей даче, пока она тут? Там недострой, но речка супер и баня нормальная. Это необязательно, просто вдруг.

Я киваю, забыв, что она не может видеть меня, но, как будто угадав мое движение или услышав его, она подсовывает под дверь ключ, и, уже заметив ключ под дверью, я говорю: «Да».

– Супер, адрес тебе скину в мессенджер.

В этот же день я простраиваю маршрут, собираю рюкзак и утром отправляюсь на север.

Дом, до которого я добираюсь сначала на электричке, а затем на такси, выглядит мрачно. Огромная темная махина из бруса на окраине деревни, окруженная металлической сеткой вместо забора. Издалека дом кажется неприветливым и тупым, но, когда я подбираюсь ближе, то понимаю, почему – у дома нет окон – и впечатление, получив объяснение, сглаживается.

Дом стоит на просторном участке с высокой травой и несколькими яблонями. Его заброшенность и высота травы нравятся мне, напоминают о детстве, когда именно такие участки, а не соседние ухоженные лужайки, казались загадочными, а потому – привлекательными. Именно такие участки и такие заброшенные дома впитывались моим воображением и приходили в детских кошмарах, всплывали, как неясные образы, когда в очередной сказке Иванушка или Аленушка встречали избушку Бабы-Яги.

Я поднимаюсь по скрипучему крыльцу и открываю дверь. Она поддается не сразу, но я надавливаю на нее всем телом, и она распахивается. Внутри – тьма. И только местами сквозь брусья проскальзывают тонкие полосы света. Я включаю фонарик на телефоне и осматриваю помещение: на полу неожиданный светлый ковролин с высоким ворсом, он, словно гигантская шкура, закрывает весь пол, в углах две пустые клетки – наверное, против мышей, догадываюсь я и радуюсь, что мышей, живых или мертвых, в них нет.

Нет и перегородок, есть только намек на начало второго этажа: несколько балок перекинуты, обозначая будущий пол-потолок. Соседка предупредила, что в доме нет коммуникаций, зато есть обустроенная баня с электричеством и биотуалетом. «Я в доме только сплю, – написала она, – там хорошо спится».

Баня прячется на окраине участка, за плодовыми деревьями. Дверь открывается без труда, внутри тепло и сухо. В предбаннике стоит старенький телевизор и диван. На диване аккуратно сложено покрывало. Чистый туалет, зеркало, заляпанное зубной пастой. В парилке припаркован древний велик.

Нигде нет часов, но, должно быть, время около двух, жарит солнце. Я умываюсь и решаю вздремнуть на диване. Но когда я ложусь, его лже-кожаная обивка неприятно прилипает к коже, к тому же окно в предбаннике беспощадно, тюль не защищает от палящих лучей. Я вспоминаю о прохладе большого дома, о его тьме и, захватив одеяло, перебираюсь туда.

Закрывая изнутри дверь большого дома, я чувствую неожиданное волнение, радость. Прохлада дома, его странность и молчаливость наполняют меня предчувствием долгого глубокого сна.

Я бросаю одеяло на пол и ложусь, несколько секунд вглядываясь в абсолютную тьму, чтобы разглядеть полоски света, которые, я уже знаю, заглядывают сюда через стены. Но глаза тяжелеют почти мгновенно, предчувствие не обманывает меня, я засыпаю.

Через неделю после того, как мы отпустили стрижа, я заметила, что у Кости начал меняться цвет ногтей: почти невидимые, розовато-белые, они вдруг стали темнеть. Он не видел в этом ничего страшного, скорее, проявил умеренное любопытство к перемене: меняются? Надо же.

Я хотела, чтобы он показался врачу, и он почти согласился: позвонил на линию телемедицины – ходить в поликлинику в разгар ковида мы оба считали лишним. Молодой врач сказал, что такое иногда происходит, особенно у детей, но и у взрослых тоже. На этом консультация закончилась, так что мы остались с фактом – происходит.

Ночью, это был, кажется, вторник, я проснулась от того, что моего лица что-то касалось. Открыв глаза, я увидела, что это крыло. Кости рядом не было. Была только огромная золотая птица. Она размахивала крыльями, явно напуганная, желающая и не знающая, как взлететь. Огромными когтями она цеплялась за постельное белье: в когтях уже запутались разорванные голубые нитки.

Я почти сразу поняла, что это Костя. В темноте его крылья светились, а глаза блестели. Я осторожно погладила его по крылу.

– Тш-ш…

Я вспомнила, как гладила стрижа по зобу, и попробовала сделать то же самое. Кажется, это сработало, Костя успокоился. Он смотрел прямо на меня янтарными глазами, открывал и закрывал клюв, пытаясь что-то сказать. Я стала распутывать нитки на его когтях и, распустив их, увидела, как дрожат мои собственные руки. Я вспомнила, как стриж взлетел, как он сделал несколько кругов над нашими головами, прощаясь, – неимоверно красиво, с наслаждением, которое ощущалось издалека. Я поняла, что делать.

– Сейчас, сейчас, – сказала я Косте.

Не включая свет, нашла обувь, натянула свитер. Костя смотрел на меня из темноты. Его настроение изменилось, он больше не паниковал, он понял, что у меня есть план.

Одевшись, я вернулась к кровати. Костя был большой, даже огромной птицей, но все же – птицей, поэтому я могла, с трудом, но могла, перенести его на улицу. Я взяла его в руки, словно ребенка, надеясь, что не поврежу оперения. Он замер – то ли почувствовал мое волнение и насторожился, то ли, ощутив плотные объятия, задремал. Пах он неожиданно – сеном.

Мы спустились на улицу вдвоем, никого не было ни в лифте, ни во дворе, только издалека доносился оживленный разговор какой-то подвыпившей компании. Я мельком взглянула на окна дома напротив – в одном из них, том же самом или другом, снова показывали бокс.

Я понесла его туда же, где мы прощались со стрижом. На этот раз дорога была сложной и медленной, руки устали, я то и дело спотыкалась и несколько раз останавливалась, чтобы передохнуть.

Когда мы наконец пришли, Костя стал нетерпеливо оглядываться по сторонам.

– Сейчас, сейчас, – сказала я.

Я ослабила объятия и подняла руки высоко, так, как делал Костя, когда выпускал стрижа. Сначала зашумели крылья, они касались моей головы, затем тяжесть покинула руки, а потом я почувствовала, что что-то царапает мою спину: Костя схватился когтями за свитер и поднимает меня над землей.

Через несколько мгновений мы летим высоко над ночным городом, мой свитер еле выдерживает вес моего тела, но мне не страшно, мне холодно и хорошо.

Когда я просыпаюсь, то не сразу понимаю, где я. Мне нужно пару секунд, чтобы вспомнить.

Я не знаю, который час, – в темноте нашарила мобильный, но он разрядился. Мне очень легко и спокойно. И немного голодно. Не торопясь, я жду, пока зрение привыкнет и укажет мне выход.

Я начинаю различать свои ноги и руки, очертания стен и потолка. Еще через какое-то время мне уже кажется, что все пространство слабо освещено. Я встаю и открываю дверь. На улице – то ли вечер, то ли раннее утро. Влажно. Судя по тишине, скорее, раннее утро.

Все вокруг бодро и ясно. Я пытаюсь уловить, что же такое вернулось ко мне, что было утеряно, но оно не поддается описанию: просто выспалась. Телу хочется движения, впечатлений. Вспоминаю, что соседка рассказывала о реке, выкатываю велик из бани, думаю, где бы купить еды.

Велосипед, несмотря на внешнюю ветхость, рабочий, резво везет меня по дороге. По пути встречаю закрытый магазин – работает с девяти до пяти. Голод становится все сильней, но теперь я ловлю от него кайф. Голова немного кружится, я лечу.

Дорога заканчивается, превращаясь в узкую тропинку. Я схожу с велосипеда и медленно веду его рядом с собой, отводя ветки.

Вдоль реки плотно стоят деревья, но от моей тропинки то и дело отходят тропинки поуже: дорожки к купальным местам. Я не спешу сворачивать, дожидаюсь, когда почувствую «свой» спуск. Когда же сворачиваю, оказываюсь на небольшом пляже – метров пять песка, поваленное дерево вместо скамейки и раскидистый дуб, обещающий тень и прохладу, когда придет солнце.

Я кладу велик и раздеваюсь. Вода холодная и быстрая. Погружаюсь с головой и несколько минут стою, сопротивляясь силе течения, пока ноги не начинают неметь.

Выходить из воды почти жарко, к пальцам ног и рук приливает кровь. Ложусь прямо на прохладный песок и снова закрываю глаза. Опять приходит сон – на этот раз он прерывистый и легкий, такой, что каждую секунду я могу проснуться, но каждую секунду выбираю спать. Через какое-то время выбора уже нет, но ощущение легкости не покидает меня.

Просыпаюсь от шума: на соседний пляж пришли люди, они громко смеются и с шумом плещутся в воде. Я совсем высохла, припекает солнце, и только тень дуба уберегла меня от солнечного ожога.

Я подхожу к поваленному дереву и, присев на него, окунаю в воду ноги. Отсюда мне видно компанию: это трое мужчин, чуть младше меня, городские. Один из них, только что вышедший из воды, закапывает другого в песок. Тот, которого закапывают, – на нем соломенная шляпа – никак не может удержаться от смеха, и песок скатывается с его живота. Третий только зашел в воду и решает, окунаться ли с головой. На берегу у них блестит сочный арбуз.

– Давайте меня закопаем, – громко предлагаю я, сама удивляясь своему голосу. Соседи на миг замирают, застигнутые врасплох, как будто они, а не я, должны опасаться подозрительных компаний в безлюдных местах. Но это только секунда, как будто нажали на «стоп» и сразу на «плей»: тот, кого закапывали, продолжает беззвучно смеяться, а тот, который погружался в воду, продолжает заходить глубже. И только тот, кто закапывал – в черных плавках, с черными волосами, – остается неподвижным и продолжает смотреть на меня.

– Давайте, – наконец говорит он.

Я перебираюсь к ним по воде, придерживая платье так, чтобы не замочить подол.

– Нужно сначала выкопать яму, – говорит тот, с кого сыпался песок, – а то получится, как у меня. Арбуз? – предлагает он.

И они копают яму руками. Я помогаю, но то и дело отвлекаюсь на арбуз, пока совсем не бросаю копать. Я отрезаю дольку за долькой и ножом выковыриваю семечки. Арбуз потрясающе сладкий и сочный, сок стекает по лицу, рукам и капает на платье.

Яма растет, расширяется в длину. Когда я оцениваю свои размеры, мне кажется, что я огромна и рыть такую яму ладонями будет долго и утомительно. Но уже через несколько минут яма, достаточно глубокая и широкая, чтобы вместить меня, готова.

– Полина, – называю я свое имя, прежде чем переместить в яму свое тело.

Я ложусь, и мужчины начинают сыпать песок на меня. Он неожиданно тяжелый, настолько, что становится тяжело дышать.

– Полина, – повторяю я. – Как вас зовут?

Подступает легкая тревога. Мои руки уже в песке, рот измазан арбузным соком. Печет солнце. Тот, которого закапывали до меня, с песком на спине, в широкополой шляпе, отвлекся, что-то отвечая тому, кто в реке.

– Я – Костя, – говорит брюнет.

Он внимательно смотрит на мое лицо, и оно начинает меняться. Вытягивается и трещит, будто внутри ломаются кости. Я не чувствую боли, мне странно и немного щекотно. Тело меняет форму – руки и ноги собираются обратно в туловище, оно удлиняется и течет. Песок больше не тяжелый, он прозрачный и легкий, как воздух. Мне хватит нескольких движений, чтобы добраться до пульсирующей артерии тонкокожего животного напротив. Один прыжок – и я убью его. Во мне есть смерть, она – самое ценное во мне.

Отправляясь вниз по реке, первым делом отстриги волосы и раздай вещи, умасли тело пахучими мазями, окури себя дымом. Неважно, зачем ты решил воспользоваться водной дорогой, если ты с нами, значит, ты должен быть чист. Ни один злой дух и ни одна дурная мысль не должны попасть на баржу, иначе крокодилы точно съедят капитана.

В путешествие нужно входить голым – без денег, без ожиданий, без волос. Билеты на баржу нельзя купить заранее, онлайн-сервис работает с перебоями (не стоит и надеяться), расписание символическое. Приезжай на берег заранее, если баржа уже там, заходи и занимай место – расстилай свой коврик, раскладывай одеяло. Купи билет и следуй правилам:

– Не покидай баржу до отплытия, оно может случиться внезапно.

– Не оставляй вещи без присмотра, даже если тебе удалось занять маленькую каюту с замком на двери.

– Будь дружелюбен к собакам и кошкам на борту, а также к людям, чей язык тебе непонятен. С теми, чей язык тебе знаком, можешь быть груб, как обычно.

– В жару прячься под тентом, проси матросов поливать тебя из шланга.

– Еду и воду лучше принести с собой, хотя на барже есть рынок. Не покупай фрукты, похожие на сердце. Покупай незрелые бананы. Нюхай, прежде чем есть и пить. Жди.

Баржа отплывает. Суетится команда, последним на судно забегает запыхавшийся мальчик. Нарушитель инструкций – у него длинные дреды. Члены команды, замечаешь ты, даже не смотрят в его сторону. Он, как и все, бросает пенку и одеяло на пол. Пассажиры переглядываются, но никто ничего не говорит.

Баржа отплывает. Мальчик на борту занял свое место.

Ты можешь почувствовать несправедливость – твои чудесные волосы! Может быть, проведешь рукой по голове, чтобы еще раз убедиться в их отсутствии. Длинные или короткие, густые или редкие, ломкие, жирные, склонные к перхоти, ламинированные, прошедшие четыреста сеансов осветления или одну химическую завивку, ты носил их днем, спал с ними ночью, а потом принес в жертву путешествию, когда тот, другой, нарушил правила и остался безнаказанным.

Баржа отплыла, покинула пристань, река подхватила ее и повела. Ты не успел заметить, как стало темнеть, как повеяло холодом. Путешествие началось.

Первая ночь на барже проходит беспокойно. Ты долго стоишь на палубе, оттягивая момент спуска в душную каюту. Легкий рюкзак за день отяжелел и тянет к полу.

Ты ставишь его у самых ног и через пару минут обнаруживаешь отсутствие. Что там было? Ложка и вилка, фотокарточка – портрет человека, немного сигарет, пара чистых трусов и маек, телефон, на который некоторое время назад перестали приходить электронные письма, точнее, электронные письма в котором некоторое время назад стали портиться, терять стройность и деловитость, превратились в трухлявый бред.

Может быть, все и началось с телефона, с его испорченных плодов. Полгода назад, когда ничего еще не произошло, он зажигался по десять раз в день новой ягодой: встреча со службой безопасности, обсуждение трудовых договоров, наем сотрудников, проект цифровой трансформации, встреча с провайдерами по ошибкам ЦС. Ягоды эти ты собирал не то что в ту же минуту, чаще – в ту же секунду и со вкусом жрал. Закрывал проекты, получал бонусы, трансформировался, цифровизировался, а в конце недели сливался с мягкой кроватью, чтобы в понедельник воскреснуть офисным рыцарем.

Но потом случилось оно. Ты называешь оно по имени, но я не буду, чтобы не навредить шаткому строю букв, чтобы они не рассыпались, не растворились, как твой телефон в ночи. Когда оно случилось, ягоды стали кислыми, лживыми, злыми. Срочное совещание, экстренное выступление, кто возьмется за обучение дронов? Сельскохозяйственные цели исключительно.

Ты сбежал.

Утром ты просыпаешься от жары. Простыни мокрые, дышать невозможно. В глазах плывет стая черных точек. Кажется, цена приватности неоправданно высока. Ты берешь остатки своих вещей и направляешься наверх – будешь спать под тентом, как все. Тем более того, что стоило бы красть, у тебя не осталось.

На палубе хорошо – тент создает прохладную тень. Дети играют с мячом, правила игры ускользают, зато ясно, что мяч то и дело попадает в кого-то из спящих, а те недовольно ругаются на разных языках. Главный среди мальчиков тебе знаком – длинноволосый Нарушитель. Он улыбается, и видно, что у него нет нескольких передних зубов. Наглый, думаешь ты и почему-то вспоминаешь Надю.

Надя работает, Надя живет, Надя любит, зачеркнуть, не любит. Слова расплавляются в солнечных лучах, теряются в тени тента, уплывают по реке вниз и оттуда переливаются – На-дя, На-дя, На-дя. Ты пробуешь иначе. Выберите из трех вариантов. Надя:

а) работает на трех работах: приют, психдиспансер, горячая линия;

б) ходит на секс-вечеринки в костюме женщины-кошки;

в) не выходит на лестничную клетку, если слышит голоса соседей.

Но выбирать нельзя, любой выбор ошибка, потому что все три варианта верны. Почему же ты не предупредила заранее? Потому что я живой человек, отвечает Надя, потому что я живая.

Но ты пробуешь снова угадать в викторине, на этот раз у нее точно не получится перехитрить тебя, ведь есть же вещи, думаешь ты, противоположные.

Итак, настало время узнать, точнее, дать ясный и непротиворечивый ответ. Надя:

а) без ума от тебя, что бы это ни значило;

б) плевать на тебя хотела, жалкий псих.

Ты собираешься с мыслями, ты концентрируешь всю свою волю. Мяч, тяжелый, гораздо тяжелее, чем он кажется издалека, попадает в твою голову, ты вскрикиваешь, на глазах выступают слезы.

– Твою мать…

Тебе хочется, чтобы мальчик понял, хотя что тут понимать – разве есть что непонятного, когда на голову падает тяжелый мяч.

Но он уже играет со своей бандой, равнодушный, длинноволосый.

На второй день ты обзаводишься разговорником. Книжку с рассыпающимися страницами тебе жертвует немецкий турист. Он решил не продолжать путешествие, ему приснился дурной сон.

Почему этот пожилой человек в белой панамке, напоминающей младенческий чепчик, решил отдать разговорник тебе? Возможно, ты единственный, кто разговаривает по-немецки, или ты просто оказался рядом, когда он выбрасывал из рюкзака мусор.

Разговорник с речного на немецкий. Ты рад, тебе кажется, что разговорник упростит тебе жизнь. По крайней мере, ты сможешь сказать слово «дерьмо» так, чтобы тот, с дредами, тебя понял. Тебя очень вдохновляет эта идея, но через секунду ты вспоминаешь, что учил немецкий один год, в третьем классе, пока не перешел в другую школу, ближе к дому, и тогда, в школе, «дерьму» никто не удосужился тебя учить.

До заката ты листаешь словарь, подчеркивая те слова, которые кажутся тебе знакомыми, напротив некоторых надписываешь свои догадки – собака? рука? человек? младенец?

Сначала ты берешь в расчет исключительно немецкий столбик. Густо заполняешь поля своими карандашными надписями. Но результаты плачевны. Дельфин, кухня, женщина, мужчина, ребенок – слова, в смысле которых ты не сомневаешься, можно пересчитать по пальцам. Тогда ты начинаешь приглядываться к словам по левую сторону, речным словам. И неожиданно это помогает. Новые, никогда ранее не виденные слова что-то делают с сумраком прошлого. Ненадежный и изменчивый туман расступается, в нем появляются контуры смысла, а миражи – миражи исчезают.

«Дерьмо!» – уверенно говоришь ты. И с удовольствием замечаешь, что парень с дредами обернулся и поднял брови.

Теперь, когда у тебя есть слова речного языка, перед тобой открываются безграничные возможности. Ты можешь устраивать социологические опросы среди пассажиров (ваша фамилия? сколько вам лет? есть ли у вас дети?), можешь снова и снова интересоваться самочувствием пожилой пары, которая, вопреки правилам, купила фрукт, похожий на сердце, фрукт, который, вопреки правилам, хотел купить ты.

Ты понимаешь, почти всегда, что кричат друг другу мальчишки, гоняющие мяч, и увереннее торгуешься, и даже, без всякой цели, говоришь по-речному «хороший день», прогуливаясь по палубе.

Заметив твои успехи, нарушитель как-то спрашивает тебя: «Кто ты?», но ты не находишь, что ответить. И дело не в недостатке слов, знать бы, какие слова искать.

Теперь ты не уверен, кто ты такой. Раньше было понятно – фамилия, имя, отчество, должность. Несколько увлечений, о которых не стыдно рассказать (йога, баланс-борд, фридайвинг), несколько историй из детства (ты был одаренным подростком). Было сколько-то денег на счету («слушай, а ты же богач!» – Надя). Была даже гордость за время и место, где ты живешь.

Жгучий стыд разливается по нутру, и, хотя ты думаешь все это невнятно, так, что и телепат бы не смог разобрать бормотания твоих мыслей, тебе хочется оглядеться, обернуться, поправиться, дать пояснения.

Однажды утром ты встал, механически открыл «Фейсбук» [7], прочитал свой последний пост, и тебя стошнило – прямо на кровать. На простыни – уже давно не чистые, уже давно не белые. Ты собрал их, закинул в стиралку и, пока она работала (тридцать минут, быстрый режим), купил билеты сюда. В никуда, подальше от оно, подальше от себя.

С каждым днем становится жарче и жарче. С каждым днем слов становится больше, мир становится плотнее. Пожилая пара, купившая фрукт, похожий на сердце, сошла на берег и не вернулась. Они поедут обратно, им нужен врач. Ты стараешься скрыть беспокойство. В деревне, где они высадились, нет центрального водоснабжения. Из больших колонок звучит евро-диско. Худые дочери рыбаков ходят по берегу с плетеными корзинами, но хвастают друг перед другом новыми айфонами.

– Старость, – говоришь ты, используя свой новый язык.

– Старость? – переспрашивает тебя нарушитель инструкций. – Ты не знаешь, что такое старость.

– Сколько тебе лет? – спрашиваешь ты.

– Семьдесят.

Ты наверняка ослышался. Наверняка он сказал «семнадцать». Хотя и для семнадцати он мелковат. Но когда он говорит «семьдесят», ты неожиданно обращаешь внимание на его ладони. Кожа на них обветрена и висит старческой перчаткой.

Чем дальше, тем громче звучит музыка в деревнях, тем меньше одежды на местных девушках и больше – на местных мужчинах. Твои познания в языке уже позволяют говорить о том, о чем ты предпочитал бы умолчать. Ты рассказываешь нарушителю о Наде. Рассказываешь о вашем знакомстве, о ее недостатках, об особенностях ее фигуры и вашем сексе. Новоприобретенные слова сами собой выходят из тебя, образуя пугающие, корявые и злые предложения.

Ты рассказываешь ему, что Надя убила свою собаку, веселого тойтерьера Джека. Как она приходила из психдиспансера, где работала волонтером, запиралась в ванной и три часа не выходила. Как ты пытался – ты же пытался – ей помочь. Дал денег на терапевта и антидепрессанты, хоронил собаку. Как она рассказывала тебе, кто и почему звонит ей на горячую линию, а потом перестала, и снова – как она убила свою собаку, веселого тойтерьера Джека. Убила собаку – звучит ужасно, усыпила – звучит совсем по-другому, как будто никто никого не убивал, а собаку укутали в мягкий плед.

Ты предложил Наде уехать вместе с тобой, но она отказалась. Она, ты замечаешь, что говоришь вслух, нужна там – нужна в приюте и психдиспансере, нужна на секс-вечеринке и телефоне горячей линии. Она как главный герой всех историй, которые мечтают сбыться, начаться, продолжаться. Изыми ее, все разрушится. Исчезнет психдиспансер, исчезнут секс-вечеринки и телефоны, на которые звонят отчаявшиеся люди – он бьет меня, что мне делать.

Тогда почему у тебя болит все тело и скручивает живот, когда ты представляешь ее во всех этих местах? Почему ты так хочешь вырвать ее из сети помощи и извращенного удовольствия? Почему ты хочешь, чтобы она была такой же голой, как эти дочери рыбаков? Потому, что ты эгоист, сказала Надя, когда ты спросил, почему.

Нарушитель рассказывает, что едет на свадьбу. Кто женится, спрашиваешь ты, но нарушитель пропускает вопрос мимо ушей и говорит, что проклят.

– Проклят? – переспрашиваешь ты, листая разговорник.

– Проклят.

Как-то, говорит он, я украл коня у одного человека. Очень быстрого, очень красивого коня. У этого человека были самые красивые кони и самая красивая дочь. И вот я украл коня, и дочь этого человека пришла и отдалась мне.

– Отдалась?

Разговорник не верит. Нарушитель переходит на шепот:

– Она пришла сама. Хотела забрать коня, потому что это был ее конь, и отец ругал бы ее за то, что она его потеряла.

– И ты отдал ей коня?

– Нет, я взял и дочь, и коня. А потом ее отец проклял меня, и я перестал стареть. А дочь он превратил в корову.

– Он был колдун? – спрашиваешь ты.

– Нет, – удивленно отвечает нарушитель, – с чего ты взял?

Деревни встречаются все реже, река становится шире. Ты привыкаешь к жаре и удивляешься редким прохладным вечерам. Речной язык изменил тебя, ты стал грубее, из тебя испарилась всякая предупредительность, всякие манеры. Ты говоришь то, что не говорил уже много лет. Она убила собаку – повторяешь ты нарушителю – сука. Ты всегда подозревал, что она – ебнутая. Первое время ты старался, но в конце ты был готов ударить ее. Ударить ее. Еле сдержался, разбил стекло, на руке, смотри, остался шрам. Нарушитель не удивляется, он, кажется, не видит в этом ничего странного.

– Ты когда-нибудь бил женщину? – cпрашиваешь ты, и он улыбается тебе своей дырявой улыбкой.

– А как же, – отвечает он. – Как их можно не бить?

Река окрашивается сначала в розовый, потом в красный цвет. Нарушитель говорит, что дело в минералах, в особенной глине, но каждый раз, когда ты смотришь на воду, тебе не по себе. Ты вспоминаешь, как провожал Надю в клинику, собака скулила, у Нади было это отрешенное лицо. Собака и так мучается, объяснила она, лейкоз. А ты смотрел на Джека, и тебе казалось, что это не собака, а ты сам мучаешься, и тебя сейчас убьют. Отговаривал ее, хотя понимал, как неубедительно звучишь. Ты уже решил уехать, а значит, не смог бы оставаться с Джеком каждый день, давать лекарства, или что там она делала с ним каждый день, ты не знал, но точно не смог бы. Может быть, Надя не стала бы убивать собаку, если бы ты остался?

Река становится все краснее, а воздух – плотнее и гуще. Он наполнен чем-то сладким и тягучим. Сгоревшая кожа слезает, и тело покрывается новой – плотной, красновато-коричневой. Кто ты?

– Людей стало меньше.

– Да, мы далеко забрались. Зачем тебе так далеко?

Ты задумываешься. Какие причины подтолкнули тебя выбрать именно ту, самую дальнюю точку на карте? Помнишь ли ты их еще? В какой момент цель путешествия превратилась в зыбкий, совсем не обязательный мираж?

– У меня есть причины, – уклончиво отвечаешь ты.

– Знаю, знаю. Все европейцы едут туда. Вот что значит реклама! В моей деревне не хуже.

– А где твоя деревня?

– Вот же она.

– Ты выходишь сейчас?

От неожиданности ты теряешься. Нарушитель стал такой же частью путешествия, как баржа, как река, как разговорник. Нарушитель предлагает сойти на берег вместе и отпраздновать свадьбу. Он прав, думаешь ты, разве не за этим – свежие впечатления, воздух перемен – ты отправился в эту глушь? И как только баржа швартуется у берега, сходишь на землю.

Красная река остается за спиной, впереди – просто жизнь. Жизнь в другой одежде, в других домах, в других телах, но объяснимая, узнаваемая. Ты рад, что решил сойти. Возможно, думаешь ты, следующая баржа будет плыть по обычной, не розовой воде.

То, что ты видел с баржи – хижины из соломы и глины, стройные люди с темной кожей, голод и разруха, – при ближайшем рассмотрении оказывается не совсем тем, за что ты это принимал. Спутниковые тарелки и солнечные батареи усложняют картину.

Навстречу выходит толстый человек в золотом балахоне. Пышный бант украшает высокое пузо, синтетическая ткань переливается на солнце.

Ты не уверен, но тебе кажется, что между Нарушителем и Бантом есть напряжение. Но, развеивая твои сомнения, Бант улыбается, начинается быстрая беседа.

Ты оглядываешь деревню и замечаешь группу хмурых людей, раскладывающих на земле белые надувные лодки.

– Зачем так много лодок? – спрашиваешь ты.

– На всякий случай, – туманно отвечает Нарушитель.

Распорядитель, по совместительству отец невесты, перехватывает твое внимание. Он считает, что деревня, в которую ты изначально направлялся, вредит экономике реки, перетягивая туристов.

– Все дело в их маркетологе! – говорит он. – Они наняли настоящего дьявола. Не то что мы. Покажешь ему, как у нас хорошо?

Нарушитель кивает.

Вы идете между одинаковыми хижинами. Тут и там ты замечаешь надувные лодки. Они стоят прямо на земле в непонятном тебе ожидании. Некоторые из них наполнены вещами и людьми, некоторые – только вещами, некоторые – только людьми. Редкие лодки стоят пустыми. Люди в лодках и около лодок ведут себя как ни в чем не бывало.

– Почему… – тебе не удается договорить, Нарушитель перебивает.

– Здесь хорошо, – говорит он. – Никуда бы не уезжал.

– А почему уехал?

– Женщины меня не любят, знают мой возраст. В городе мне проще. Всем нравится мое тело.

Он показывает хилый мускул, и ты не споришь.

– Вот, это зал торжеств.

Замечая твое недоумение, Нарушитель толкает дверь ближайшей хибары. В помещении полумрак, его разрезают тонкие полоски света. Повсюду – на полу, стенах и потолке – рисунки. Очертания фигур еле видны, но в тишине тебе слышится гул тысячелетий, из темноты тянут руки красочные духи.

Ты вспоминаешь, как вы с Надей, еще в самом начале, ходили в музей. Она стояла чуть впереди, ты за ее правым плечом, вы оба – напротив «Смерти» Гогена. Она спросила, что значит название, и ты рад был рассказать, как Гоген рубил деревья, и с каждым взмахом под его топором умирал тот, кем он был прежде. Погибал старый человек, давая место новому, всегда бывшему, – так ты сказал.

– Напоминает Гогена. – Нарушитель угадывает твои мысли. Ты не понимаешь природу его проницательности, но тебе хочется захлопнуть двери памяти, пока он не подсмотрел вас с Надей, застывших там, перед «Смертью».

– Кто это сделал?

Он отвечает на речном, но ты не улавливаешь смысл. Со времени высадки ты первый раз не понял Нарушителя. Не подозрительно ли это?

Когда вы выходите из зала торжеств, у тебя кружится голова от яркого света. В ушах гул стиральной машинки, которую ты запустил в тот день, когда решил уехать. Ты еле-еле справляешься с наваждением – иллюминатор стиралки, сквозь который видны ткань и пена, встает перед тобой как совершенно реальный.

– Бывает, – говорит Нарушитель, – реальности накладываются причудливо. По крайней мере, здесь. Корова кое-что знает об этом.

– Корова?

Нарушитель лениво машет рукой в сторону леса.

– Она где-то там. Сходи, посмотри.

Нарушитель подталкивает тебя в бок, и ты заходишь в лес.

Ты делаешь несколько шагов по широкой тропинке. Сложный запах, пение птиц, жужжание насекомых и зеленая проволока листвы быстро смыкают объятия. Ты оборачиваешься, но Нарушителя уже не видно. Ты смотришь под ноги и видишь, что тропа устлана коровьими лепешками. Это напоминает тебе, как в детстве ты ходил по полю, где пасли коров – рыжих, белых, черных. Мычащие, бегущие, жующие, с длинными хвостами и блестящими глазами.

Лес впереди покачивается, и из него выходит корова. Тело ее расписано синей и красной красками. На ней массивный кокошник из листьев. Пока она приближается, в тебе смешиваются и растут благодарность, любовь и ностальгия. Смешиваются и чувство к Наде, и тревога наступившего на горло времени, и вся сладость всех сладких ягод, и вся бездомность, и вся домность, которую ты когда-либо испытывал. В тебе смешивается то, что ты даже не знаешь, как назвать – беспредметное, беспощадное, безграничное. Все это становится ритмичными вспышками света, нарастающими с каждым вздохом. Когда корова останавливается в нескольких метрах от тебя, вспышка замирает и превращается в яркий свет.

КОРОВА. Привет.

ТЫ. Привет.

КОРОВА. Я – твоя невеста. Выйдешь за меня?

ТЫ. Это ошибка. Я тут проездом.

КОРОВА. Сейчас проездом, но если хочешь, можешь задержаться. Ты мне нравишься.

ТЫ. Нет, мне нужно вернуться.

КОРОВА. Не спеши. Нарушитель в курсе. Он тебя специально ко мне привел.

ТЫ. Специально?

КОРОВА. Да, из-за него я стала коровой, но если он найдет мне мужа, то я превращусь обратно в женщину.

ТЫ. Мне очень жаль.

КОРОВА. Проехали. Так что, не хочешь жениться?

ТЫ. Вы очень привлекательная, правда.

КОРОВА. Так что?

ТЫ. Я не могу. Мне нужно…

КОРОВА. Все понятно. Не продолжай. Только вот что – откажешься, вся деревня уйдет под воду.

ТЫ. Что?

КОРОВА. Натурально. Это не я придумала. Такой порядок. Уже три раза заливало.

ТЫ. Были другие?

КОРОВА. Да постоянно кого-то приводит. Думает, повезет. Все бы ничего, только людей жалко. Каждый раз заново строиться.

ТЫ. Что поделать.

КОРОВА. Не передумал?

ТЫ. Нет.

КОРОВА. Ну ладно, не очень-то и хотелось.

ТЫ. Не обижайтесь.

КОРОВА. Да нет, правда, не мой типаж. Иди.

Корова побрела обратно в заросли и скрылась, свет начал тускнеть, пока не остыл окончательно. Ноги подкосились, и ты упал на пропитанную навозом тропинку. Начался дождь.

Когда ты выходишь из леса, люди уже сидят в надувных лодках. Нарушителя нигде не видно. Ты пытаешься сесть в лодку к человеку с бантом, но тот молча выталкивает тебя обратно. Ты пробуешь с другой лодкой, но получаешь веслом по руке – не больно, но ощутимо. Тогда ты взбираешься на крышу зала торжеств. Вода прибывает и прибывает. Проходит час, прежде чем вода поднимает лодки, и они начинают медленно скользить.

Проходит час, другой, третий. Дождь все идет. Из леса выходит корова, вода уже дошла до ее брюха. К ней подплывает лодка, люди теснятся, освобождая место. Корова бухается в лодку, и та чудом остается на плаву. Лодки заводят моторы и покидают деревню. Ты остаешься один.

Этого не может быть, думаешь ты. Не может быть, чтобы было столько воды.

Наверное, ты просто заснул, и стиралка сломалась, залила пол ванной, залила квартиру. Тебе нужно срочно проснуться, чтобы потоп не коснулся соседей. Ты слышишь треск, или, может быть, стук, или, может быть, лай. Ты смотришь на свое отражение в красной воде и видишь собаку. Собака видит себя, видит красную реку, скулит. Слов она больше не знает.

Проходит минута или две минуты отчаяния. Но потом собака чует, а потом видит появление людей. Она понимает нутром, что они возвращаются, чтобы забрать ее. В лодке, которая приближается к ней, сидит человек с красивым лицом и широкой улыбкой, он кого-то напоминает ей, кого-то родного, кого-то неотделимо близкого.

И собака смотрит на его улыбку и чувствует, что прощена, но не знает – кем и за что.

Он изменил мои привычки и предпочтения в еде, несколько раз менял мое тело, состав гормонов в моей крови и положение органов малого таза. Он научил мое тело превращать кровь в молоко, научил шейку матки размягчаться и открываться, научил быть податливыми мои кости, а потом – мое сердце. И все это – еще не родившись. Можно ли назвать отношениями связь грудного ребенка и матери, когда они все еще взаимозависимы физически?

В понедельник я просыпаюсь с головной болью, кормлю ребенка, потом засыпаю снова и просыпаюсь уже тогда, когда сын и муж играют на кухне. На полу нащупываю мобильный, пролистываю ленту. Со времени беременности здесь нет каналов про политику и новости, только дружеские чаты и литературные междусобойчики, пара ресурсов про беременность и роды.

«Серия геомагнитных бурь продлится не менее двадцати четырех часов…»

В чате «Я немного стесняюсь» десять человек, все это друзья мужа. Роман Сергеевич сбрасывает сообщение про мощные повторяющиеся вспышки на солнце. Две уже прошли, еще две – ожидаются. Сообщение сопровождается картинками: фотографии северного сияния, графики с подпрыгнувшими линиями, черно-синяя фотография солнца, похожая на рентгеновский снимок. На ней видно, как в черном шаре образовалась дыра, из которой сочится голубоватый свет. Саша комментирует: фольга для шапочек кончилась, нужно закупать «Аленку».

– Вот уж не думала, что буду метеозависимой, – говорю я мужу, пока он готовит завтрак.

Меняю памперс сыну: сегодня Вася не согласен висеть на мне, пока я подмываю его, и вместо этого встает прямо на раковину, придерживаясь одной рукой за кран. Другой рукой он нарушает струю воды, подставляет под нее пальцы. Его затылок с белесым пушком оказывается на уровне моего рта, и я целую его.

– Он так вырос за ночь, – говорю я мужу, вынося сына в чистом памперсе. – На раковине он уже с меня ростом.

Мы обмениваемся традиционными шутками про какашки и садимся завтракать. Муж устраивает Васю на детском стульчике, пока я достаю и раскладываю игрушки. Сын будет сбрасывать их со столика, пока мы едим, – этого должно хватить на десять минут неги.

Не так проходило мое утро раньше. Когда Васе было пару месяцев, я успевала до начала дня провести свой обычный ритуал: массаж жесткой щеткой, короткая зарядка, медитация. Тогда мне нравилось представлять, что ощущения моего тела – это разнонаправленное движение масс в природе: пыли, песка, волн и потоков тяжелой или легкой жидкости, тепла и холода. Когда я вглядывалась в это движение, оно нарастало, становилось таким отчетливым, большим и ярким, что было невозможно вспомнить, каким незаметным оно было раньше. Огромное и постоянное внутреннее течение прячется за появляющейся и исчезающей рябью на нем.

– На объявление откликнулся Иисус, – говорит муж, проверяя телефон.

– Нужно попросить у него паспорт для охраны.

Мы приехали в Москву продать квартиру, а значит – расправиться с миллионом вещей в этой квартире: муж хочет доделать и починить то, что может броситься в глаза покупателям, например, торчащие провода для светильников, которые мы не успели выбрать. Он говорит, что это его мещанская карма.

Вася сбросил все игрушки и пытается вылезти из кресла. Завтрак закончен. У мужа рабочий созвон.

Иисус оказывается белорусом Сергеем: щуплым, невысокого роста, с черным каре и татуированными руками. Пока он работает, я вожусь с Васей, муж отвлекается от созвонов, чтобы подать Сергею инструмент или кабель.

Голова продолжает болеть. Пару раз мне кажется, что вспышки происходят не где-то там, в космосе, а прямо тут – у меня в голове. Мир пошатывается, хоть я и остаюсь стоять.

Мы с Васей идем гулять. В песочнице я раскладываю его формочки, лопатки и грабли, а он, игнорируя их, пересыпает песок руками – собирает в горсть и, перегнувшись через бортик песочницы, выбрасывает на землю. Я набиваю песком красный пластиковый стаканчик и переворачиваю, Вася повторяет движение за мной. У него получается, он улыбается.

Тучи отступают, и я показываю пальцем на небо: Солнце, солнышко. Вася слизывает песок с лопатки.

Дома работа уже закончена. Муж предлагает Сергею яичницу, тот отказывается, он вегетарианец.

– Мы тоже были, а потом ребенок… – говорит муж, и мы обсуждаем биодобавки, Сергей гладит нашего кота, потом муж переводит Сергею деньги, и электрик уходит.

Провода больше не торчат, на потолке появилась подсветка. Квартиру мы с мужем ремонтировали и придумывали сами – с голых бетонных стен. Тут все наше – и сокровища вроде картин, которые мы покупали на арт-маркетах, и ошибки – неудобный выключатель у стола в кабинете, например: хочешь выключить свет, придется идти в темноте до двери.

Я беру наушники и слушаю «Во власти» Анни Эрно, пока Вася засыпает у меня на руках. Чтец доходит до места, где Эрно говорит, что, если бы ее разоблачили в момент, когда она, мучимая ревностью, дежурила у дома своей соперницы, она бы умерла от стыда. Совсем другое, признается она, сейчас, когда я рассказываю о своем помешательстве: там была я, а здесь, в письме, меня нет.

Возможно, думаю я, дело еще и в том, что в первом случае она была бы поймана, словно добыча, а во втором – сама охотник.

Вася засыпает. У меня есть час на что-нибудь: сериал, еду, ванну, секс, учебу, рабочую переписку, монтаж видео, уборку, разговор, текст… Я ложусь рядом и засыпаю тоже.

Ночь, на мне леопардовая кофта с высоким горлом, я сижу ноги-на-столе вечером длинного дня наедине с тобой – собой. Под ладонями клавиатура, осторожные тук-тук-тук – только набирающее скорость письмо.

Движение вперед, внутрь еще не написанного текста, напоминает переход по горной дороге, состоящей из поваленных валунов. То смотришь под ноги – не оступиться! – то вокруг, на отрывающийся горизонт. Что впереди? Чувство гордости – я дошла! – или боль от непродуманных движений, натирающей обуви тщеславия.

Я могу вспомнить десятки таких экспедиций. Могу вспомнить то, что им предшествовало, или то, что их завершало. Я могла бы раскопать стародавние файлы и найти свидетельства моей речи разных времен.

Все началось, наверное, с разочарования. Мне три года, я лежу на полу гостиной и представляю подробно картину, которую нарисую, – замок, изящный сад с большими деревьями и лабиринтом. Картина, подробности которой ясно стоят у меня перед глазами, должна быть перенесена на бумагу. Я беру фломастер, но он не слушается и, касаясь листа, расходится уродливой каракулей.

Я не понимаю, что пошло не так, но понимаю впервые, что простого пути для того, что я вижу, слышу и чувствую, простого пути наружу для всего этого нет. И что предстоит искать другие.

Я останавливаюсь на минуту и думаю, хочу ли я потратить свои несколько тысяч знаков на воспоминания: о подруге, с которой мы сидим под каштаном, сочиняя сюжет фантастической книги; о порывистом и легком чувстве, с которым я-подросток пишу короткие тексты и выкладываю их на «Прозе. ру»; о стыде и неловкости, гордости и зависти, сопровождавших мои успехи, провалы, неслучившиеся успехи, неслучившиеся провалы. Воспоминания, воспоминания, воспоминания.

Кричит ребенок, я отвлекаюсь от письма, кормлю сына, смотрю на огни города за окном и понимаю, что сегодня текст не допишу. И правда, сын ест долго и отпускает меня только тогда, когда и мои глаза уже слипаются.

Начинается время без текста. Я чищу зубы, сплю, просыпаюсь, убираюсь в квартире, кормлю, готовлю, гуляю, пишу рабочие письма, убираюсь, готовлю, кормлю, встречаю гостей, убираюсь, занимаюсь сексом, сплю, просыпаюсь, ломаю глаза о гугл-таблички, кормлю, гуляю.

Когда я снова сажусь писать – на скамейке в парке, в разгар дня, сын спит в коляске – я не хочу писать о воспоминаниях.

Я хочу писать о том, что происходит сейчас. О том, как приезд гостей, или сообщение мамы, или прозрачный воздух весенней Москвы накладывается на время общее, большое.

Невидимая темная туча в моей собственной и общей жизни прячется за границей увиденного, она есть, я хочу писать о ней и о себе.

Как в моем недавнем сне: мне казалось, что я закрыла глаза внутри сна, и та картинка, что я увидела, скрывала что-то другое, очень похожее, но другое.

Хочу писать про то, как бьется мое сердце и как одновременно происходит все: день и ночь, молчание и речь, горе и радость, мое и чужое.

Сын проснулся. Я встаю со скамейки, одной рукой толкаю коляску, другой дописываю текст. И я счастлива, что это происходит со мной.

Уезжая, Т старалась не оставлять следов, потому что даже разводы на зеркале могли вызвать вопросы у тех, кто давал ей и сыну пристанище. Однако вещей полезных это не касалось. Хозяева временных квартир не возражали, если в их доме появлялось новое блюдечко, скатерть, полка для обуви.

Вещи, которые она возила с собой, были одновременно и богатством, и бременем. Отсутствие любой из них вызывало необходимость компенсации, но усилие, которое требовалось для того, чтобы без потерь перевезти их, было для нее невозможным.

Поэтому на каждом новом месте приходилось что-то докупать, множились двойники забытого и оставленного. Пятая по счету стеклянная колба для чая, очередная оранжевая шапка для сына.

Когда, бывало, T думала о ранней смерти, предсказанной ей гадалкой на пыльной лестнице чужого города, то больше всего ей было жаль, что сына ее не воспитают так, как воспитала бы она, что он не будет знать ее и ее любовь.

Когда, бывало, Т думала о том, что сын мог бы вырасти на другой земле, не той, где выросла она, больше всего ей было жаль языка, такого родного, такого податливо-прекрасного. Если сын, думала она, так же, как я, полюбит язык, но другой, я буду ему вдвойне чужая.

При жизни Покойного ей не приходила в голову мысль, что для того, чтобы завещание огласили, нужен кто-то, кто затребует его у нотариуса.

Она представляла, что завещание автоматически вступит в силу после смерти автора, будто эти два события тесно связаны: смерть и завещание. Но когда Покойный умер и она загуглила этот вопрос, оказалось, что воля Покойного не будет учтена, если никто этой воли узнать не пожелает.

T маялась, не зная, чего хочет: чтобы завещание обнаружилось или, наоборот, чтобы дела пошли в обход и ей не пришлось принимать решение.

Тревога ее была на первый взгляд напрасной, ведь никто наверняка не знал, умер ли Покойный и было ли у него завещание. T была уверена, что умер и было.

Покойный часто говорил с ней о том, как бы поделил свои богатства – Око и Силу. Око я оставлю, говорил он, тебе, а силу отдам O.

О была нелюбимая дочь, которую, он, однако, не хотел обидеть.

То, что Покойный умер, стало ясно, когда Т вернулась в город со смутной надеждой, что течения, которые были сильны в этой местности, ослабли.

Т выходила из аэропорта, одной рукой пытаясь везти коляску с сыном, а другой – следить за движением такси в приложении на телефоне. Когда таксист подъехал и она положила телефон в просторный карман джинсовой куртки, поняла, умер.

Потом, уже в такси, позвонила O, сказала, Покойный пропал, не предупредил, кому-то надо за всем его хозяйством смотреть, жаловалась, просила помочь.

Т мечтала об Оке еще до того, как Покойный умер. Она вообще была слаба на Очи, и два маленьких у нее уже были, несмотря на их дороговизну и общее небогатство.

У Покойного Око было редкое, с голубой каемкой. Когда Покойный был жив, он приглашал T сидеть у Ока, гладил Т бережно по плечам, а если приходила пора Оку плакать, они, Т и Покойный, выпивали вдвоем его, Ока, слезу. А так как Покойный любил говорить, что Око будет ее, она не раз представляла, что сможет хозяйкой в него заглянуть.

И вот, когда Покойный исчез, выключился, будто перегоревшая лампочка, остались его Око и Сила. Сила билась об Око, Око о Силу, и ждали они, когда придет их новый хозяин, точнее, хозяйка. По закону – единолично O, по завещанию – Т и O поровну.

Т не знала, стоит ли ей добиваться Ока, тем более что Око без Силы так, половина только себя. Обо всем этом она думала, когда ехала в такси, а ребенок ее плакал, желая поскорее встать на твердую землю.

В городе надежды ее на перемену течений не оправдались, но дела, самые повседневные и бытовые, заставляли оставаться подольше. Она ходила по врачам, по родственникам, по делам Очей и по самым разным другим. И получалось, что течения, хоть и сильные, огибали ее, и она снова, как прежде, уже не замечала усилий, которые требовались, чтобы течение ее не сносило.

Т сняла маленькую квартиру на окраине, можно сказать, в частном секторе: рядом пруд, птицы, благодать. Гуляла с сыном, а потом добиралась на метро по городу, куда ей было нужно.

Время от времени она размышляла: если Око достанется ей, следует ли отдать его Силе, а значит – О? Или нужно самой владеть им, а значит – заглянуть в него и узнать? И пусть раньше она мечтала о том, что посмотрит, то сейчас, когда отдаленное видение могло стать реальностью, – трусила.

Око и стоило так дорого, и встречалось так редко, что большинство его боялись. И даже она, любительница, коллекционерка, владелица двух Очей, по-честному робела. А что, если в этот раз Око ее погубит? Что, если Око выйдет из строя и будет ей не знание, а та самая ранняя смерть?

Стоил ли этот риск неизъяснимого момента, когда, после долгих часов смотрения, наступает озарение, и знания Ока становятся твоими, правда, на какую-то лишь секунду, будто вода заполняет тело, а потом уходит и оставляет прежним, не знающим.

Нельзя было назвать смотрение в Очи приятным занятием, было оно трудным и странным трудом, трудом, не оставляющим результата, лишь что-то вроде тени результата, следы на песке, по которым предстояло часы и дни догадываться, что же здесь было. А не думать уже не получалось, одно озарение – одна зарубка, одна тревога, одна тяга разгадать.

Тем, кто владел и Силой, и Оком, было проще – Сила играла с Оком, Око от этого смотрело зорче, давало больше озарений, и следы после себя оставляло четче. Но Т не умела с Силами, не нравились они ей, маленькие хищники с острыми когтями, и обходилась без них.

Пару раз она навещала Око и Силу Покойного, и, хотя Сила была ей совсем чужая, жалела обеих. Без хозяина они совсем потерялись: Око дергалось и краснело, Сила дрожала, будто с холода, ничего не ела и от тоски норовила Око поддеть, ударить. Так что когда, наконец, объявили, что Покойный действительно умер, а значит, богатствам его скоро будет новый хозяин, Т вздохнула даже с облегчением.

Никто завещания не требовал, и у Т было время, еще полгода, чтобы решить. Срок, довольно большой, ее успокоил, да и появилась новая забота. Одна из ее маленьких Очей заслезилась. Плакала, вместо положенного раза-двух в неделю, ежедневно, заливала пол. Однажды T не уследила, сын поскользнулся на слезах и обидно упал.

T сводила Око к врачу, ему прописали капли, стало получше, хотя влаги давало больше, чем надо.

Закапывая Оку капли, T вспоминала Покойного, у которого была легкая рука. Когда соседским котятам делали уколы, то звали его, чтобы он котенка держал, знали, что и он будет цел, и котятам поспокойнее.

Сын ее заговорил. Еще неразборчиво, с преувеличенным усилием, но соединял звуки, подражая ей и тому, что видел.

Потеплело, потом похолодало, потом опять потеплело, и, наконец, стало совсем жарко, и ни куртки, ни шапки было не надо. Высыхали потихонечку, или казалось, что высыхали, течения.

Она совсем решила не запрашивать завещание, долечить Око и уехать. Случилось кстати и чудо: муж ее, так же, как Покойный, включившийся было из общего мира, вдруг снова стал светить и сказал ей, что ждет ее и сына в чужом городе, в том, где она встретила гадалку. Может, подумала T, мы не правы и про Покойного – загулялся где-то, забыл предупредить.

Когда до отъезда оставались считаные дни, уже были сложены главные вещи, а другие оставлены пропадать, Т неожиданно получила посылку.

По размеру, по упаковке T сразу поняла – Око. И устыдилась, что не предполагала за O великодушия. В записке та писала, что нашла завещание – не у нотариуса, дома. И решила выполнить посмертную волю.

Единственное, писала O, пока они с Силой были без присмотра, Сила Око поцарапала, не знаю, насколько серьезно. Смотреть пока точно не рекомендую.

Т. дождалась, пока сын уснет, ножницами вскрыла посылку. В белых шариках пенопласта лежало знакомое, с голубой каемочкой Око. Царапина была серьезной, проходила от правого верхнего края по диагонали к нижнему левому.

T аккуратно запаковала его обратно, положила на полку к своим Очам и задумалась, как его оформлять и лечить. Кроме бюрократической волокиты – в заграничных документах Очей указано два – волновало и то, что в чужом городе Око никто не знает, голубыми каемками не занимается, царапину могут запустить.

Позвонила мужу, тот предлагал вернуть О, но теперь уже T слушать не стала, перенесла самолет, продлила аренду и стала опять лечить, теперь новое Око.

Пока Т ходила с Оком по врачам, на анализы и процедуры, везде вместе с сыном, которого некуда было деть, услышала она много историй о слепых Очах, как называли такие, как у нее – в которых есть знание, но в которые нельзя смотреть, с которыми нельзя, как с Очами зрячими, испытать неизъяснимый момент.

Попадались ей в очередях и профессиональные смотрители Очей, которые работали над задачами физики и химии, математики и инженерии. Люди, много времени проводящие со своими Очами, сделавшие это профессией, как правило, были носителями многих предрассудков: нельзя оставлять Око у окна, продует, нельзя выходить с Оком из дома в четверг, ослепнет, и так далее, и так далее. Предрассудки, однако, собранные в большом числе, были противоречивы.

Один профессиональный смотритель сказал ей, например, что зря она ходит везде с сыном, потому что ослепшее Око от злости может сына своей слепотой заразить. А другой, наоборот, говорил, что нужно почаще давать сыну держать ослепшее Око, потому что знания, которые Око теперь не может никому показать, образуют облака неизъяснимого, очень полезные для малышей.

Врачи о сыне ничего не говорили, об Оке сообщали скупо, но в итоге царапина оказалась плохая. Сама она заросла, оставив еле заметный шрам, но смотреть в Око больше было нельзя. Разве как сувенир на полке теперь может лежать, вроде вазы или пепельницы. Удалось спасти слезы, они капали, как прежде. Предлагали оставить на надойку в больнице, но T пожалела, сделала документы и повезла в чужой город, где жил муж.

В новой квартире, которую он снял для них с сыном, T разложила все свои вещи, и Очи, два зрячих, одно незрячее, поставила пока в прихожей. Обычно она убирала их повыше, но тут, с первого подхода, не нашла места получше.

Когда чемодан был пуст, оказалось, что теперь каких-то вещей по паре, потому что муж купил то же ситечко, думая, что она свое потеряет, и ту же чашку, полагая, что разобьет.

Вечером они гуляли по парку, держали своего малыша за руки, одна у мамы, другая у папы, а сын подпрыгивал, повисая на них, и визжал так, что прохожие оборачивались, кто с улыбкой, кто с возмущением. А потом папа подхватил сына, поцеловал и сказал: «Смотри, у него изменился цвет глаз».

И Т, уже догадываясь смутно, что это значит, посмотрела на своего сына и ясно увидела то, что могла никогда не узнать.

Как всегда я благодарю своих родных,

которые дали мне тело, чтобы жить и писать,

своих друзей, которые смеялись весело, говорили правду,

своего сына за то, что родился, своих учителей –

потому что выбирали задания по силам.

Без благодарности ничего не существует,

эти тексты не существовали бы без вас:

Татьяна и Владимир Туповы, Зоя Томберг, Алексей Белоусов, Майя Кучерская, Наталья Осипова, Матвей Булавин, Евгения Костинская и многие, многие другие.

Вас не перечислить на странице или двух, поэтому я просто замолкаю, радуясь, что встретила вас. Спасибо.

«Фейсбук», владелец Meta Platforms Inc., признана экстремистской организацией на основании решения Тверского районного суда гор. Москвы от 21.03.2022 года, и ее деятельность запрещена на территории Российской Федерации.

«Жизнь наша двойственна; есть область Сна,

Грань между тем, что ложно называют…» (Джордж Байрон «Сон», пер. М. А. Зенкевич).

«Внезапно изменилось сновиденье…» (Джордж Байрон, «Сон», пер. М. А. Зенкевич).

Хорошо, я потеряла мой заграничный паспорт, но у меня есть русский (англ.).

The Lumineers – Ophelia: «Я не испытываю угрызений совести, а ты не можешь взглянуть через мои шоры» (англ.) – здесь и далее пер. автора, если не указано иное.

Офелия, да поможет небо полюбившему глупцу! (англ.)

«Фейсбук», владелец Meta Platforms Inc., признана экстремистской организацией на основании решения Тверского районного суда гор. Москвы от 21.03.2022 года, и ее деятельность запрещена на территории Российской Федерации.