Шедевр средневековой литературы, заложивший основы европейского героического эпоса.
В основе поэмы – сказания о подвигах Беовульфа, гаутского витязя, пришедшего на помощь датскому королю Хродгару, чей пиршественный зал Хеорот терроризирует чудовище Грендель. Победив его и его мать – древнюю тварь из подводного мира, – Беовульф обретает славу, но спустя годы, уже будучи королём, вынужден вступить в последний бой – с драконом, стерегущим роковой клад.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
V 1.0 by prussol
Серия «Всемирная литература (новое оформление)»
Перевод с древнеанглийского
Вступительная статья
Примечания
© А. Гуревич, вступительная статья. Наследники, 2025
© В. Тихомиров, перевод. Наследники, 2025
© В. Львов, примечания, 2025
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025
Произведения героической поэзии, представленные в этом томе, относятся к Средневековью – раннему (англосаксонский «Беовульф») и классическому (исландские песни «Старшей Эдды» и немецкая «Песнь о нибелунгах»). Истоки же германской поэзии о богах и героях – гораздо более древние. Уже Тацит, который одним из первых оставил описание германских племен, упоминает древние песни их о мифических предках и вождях: эти песни, по его утверждению, заменяли варварам историю. Замечание римского историка очень существенно: в эпосе воспоминания об исторических событиях сплавлены с мифом и сказкой, причем элементы фантастический и исторический в равной мере принимались за действительность. Разграничения между «фактами» и «вымыслом» применительно к эпосу в ту эпоху не проводилось. Но древнегерманская поэзия нам неизвестна, ее некому было записать. Темы и мотивы, бытовавшие в ней в устной форме на протяжении веков, отчасти воспроизводятся в публикуемых ниже памятниках. Во всяком случае, в них нашли отражение события периода Великих переселений народов (V–VI века). Однако по «Беовульфу» или скандинавским песням, не говоря уже о «Песни о нибелунгах», нельзя восстановить духовную жизнь германцев эпохи господства родового строя. Переход от устного творчества певцов и сказителей к «книжному эпосу» сопровождался более или менее значительными изменениями в составе, объеме и в содержании песен. Достаточно напомнить о том, что в устной традиции песни, из которых затем развились эти эпические произведения, существовали в языческий период, тогда как письменную форму они приобрели столетия спустя после христианизации. Тем не менее христианская идеология не определяет содержания и тональности эпических поэм, и это становится особенно ясным при сравнении германского героического эпоса со средневековой латинской литературой, как правило, глубоко пронизанной церковным духом[1].
Эпическое произведение универсально по своим функциям. Сказочно-фантастическое не отделено в нем от реального. Эпос содержит сведения о богах и других сверхъестественных существах, увлекательные рассказы и поучительные примеры, афоризмы житейской мудрости и образцы героического поведения; назидательная функция его столь же неотъемлема, как и познавательная. Он охватывает и трагическое, и комическое. На той стадии, когда возникает и развивается эпос, у германских народов не существовало в качестве обособленных сфер интеллектуальной деятельности знаний о природе и истории, философии, художественной литературы или театра, – эпос давал законченную и всеобъемлющую картину мира, объяснял его происхождение и дальнейшие судьбы, включая и самое отдаленное будущее, учил отличать добро от зла, наставлял в том, как жить и как умирать. Эпос вмещал в себя древнюю мудрость, знание его считалось необходимым для каждого члена общества.
Целостности жизненного охвата соответствует и цельность выводимых в эпосе характеров. Герои эпоса вырублены из одного куска, каждый олицетворяет какое-то качество, детерминирующее его сущность. Беовульф – идеал мужественного и решительного воина, неизменного в верности и дружбе, щедрого и милостивого короля. Гудрун – воплощенная преданность роду, женщина, мстящая за гибель братьев, не останавливаясь перед умерщвлением собственных сыновей и мужа, подобно (но вместе с тем и в противоположность) Кримхильде, которая губит своих братьев, карая их за убийство любимого супруга Зигфрида и отнятие у нее золотого клада. Эпический герой не мучим сомнениями и колебаниями, его характер выявляется в действиях; речи его столь же однозначны, как и поступки. Эта монолитность героя эпоса объясняется тем, что он знает свою судьбу, принимает ее как должное и неизбежное и смело идет ей навстречу. Эпический герой не свободен в своих решениях, в выборе линии поведения. Собственно, его внутренняя сущность и та сила, которую героический эпос именует Судьбою, совпадают, идентичны. Поэтому герою остается лишь наилучшим образом доблестно выполнить свое предназначение. Отсюда – своеобразное, может быть, на иной вкус немного примитивное, величие эпических героев.
При всех различиях в содержании, тональности, равно как и в условиях и времени их возникновения, эпические поэмы не имеют автора. Дело не в том, что имя автора неизвестно[2], – анонимность эпических произведений принципиальна: лица, которые объединили, расширили и переработали находившийся в их распоряжении поэтический материал, не осознавали себя в качество авторов написанных ими произведений. Это, разумеется, не означает, что в ту эпоху вообще не существовало понятия авторства. Известны имена многих исландских скальдов, которые заявляли о своем «авторском праве» на исполняемые ими песни. «Песнь о нибелунгах» возникла в период, когда творили крупнейшие немецкие миннезингеры и по французским образцам создавались рыцарские романы; эту песнь написал современник Вольфрама фон Эшенбаха, Гартмана фон Ауэ, Готфрида Страсбургского и Вальтера фон дер Фогельвейде. И тем не менее поэтическая работа над традиционным эпическим сюжетом, над героическими песнями и преданиями, которые в более ранней форме были всем знакомы, в Средние века не оценивалась как творчество ни обществом, ни самим поэтом, создававшим такого рода произведения, но не помышлявшим о том, чтобы упомянуть свое имя[3].
Черпая из общего поэтического фонда, составитель эпической поэмы сосредоточивал внимание на избранных им героях и сюжете, оттесняя на периферию повествования многие другие связанные с этим сюжетом предания. Подобно тому как луч прожектора высвечивает отдельный кусок местности, оставляя во мраке большую ее часть, так и автор эпической поэмы (автор в указанном сейчас смысле, т. е. поэт, лишенный авторского самосознания), разрабатывая свою тему, ограничивался намеками на ее ответвления, будучи уверен в том, что его аудитории уже известны все события и персонажи, как воспеваемые им, так и те, которые лишь вскользь им упоминались. Сказания и мифы германских народов нашли лишь частичное воплощение в их эпических поэмах, сохранившихся в письменном виде, – остальное либо пропало, либо может быть восстановлено только косвенным путем. В песнях «Эдды» и в «Беовульфе» в изобилии разбросаны беглые указания на королей, их войны и раздоры, на мифологических персонажей и предания. Немногословных аллюзий было вполне достаточно для того, чтобы в сознании слушателей или читателей героического эпоса возникли соответствующие ассоциации. Эпос обычно не сообщает чего-либо совершенно нового. Сила его эстетического и эмоционального воздействия от того нисколько не умаляется, – наоборот, в архаическом и в средневековом обществе наибольшее удовлетворение доставляло, по-видимому, не получение оригинальной информации, или не только ее, но и узнавание ранее известного, новое подтверждение старых и потому особенно ценимых истин[4].
Эпический поэт, обрабатывая не ему принадлежавший материал, героическую песнь, миф, сказание, легенду, широко применяя традиционные выражения, устойчивые сравнения и формулы, образные клише, заимствованные из устного народного творчества, не мог считать себя самостоятельным творцом, сколь на самом деле ни был велик его вклад в окончательное создание героической эпопеи. Это диалектическое сочетание нового и воспринятого от предшественников постоянно порождает в современном литературоведении споры: наука склоняется то к подчеркиванию народной основы эпоса, то в пользу индивидуального творческого начала в его создании.
Формой германской поэзии на протяжении целой эпохи оставался топический аллитерационный стих. Особенно долго эта форма сохранялись в Исландии, тогда как у континентальных германских народов уже в раннее Средневековье она сменяется стихом с конечной рифмой. «Беовульф» и песни «Старшей Эдды» выдержаны в традиционной аллитерационной форме, «Песнь о нибелунгах» – в новой, основанной на рифме. Старогерманское стихосложение опиралось на ритм, определявшийся числом ударных слогов в стихотворной строке. Аллитерация – созвучие начальных звуков слов, стоявших под смысловым ударением и повторявшихся с определенной регулярностью в двух соседних строках стиха, которые в силу этого оказывались связанными. Аллитерация слышна и значима в германском стихе, поскольку ударение в германских языках преимущественно падает на первый слог слова, являющийся вместе с тем его корнем. Понятно поэтому, что воспроизведение этой формы стихосложения в русском переводе почти невозможно. Весьма затруднительно передать и другую особенность скандинавского и древнеанглийского стиха, так называемый кеннинг (буквально – «обозначение») – поэтический перифраз, заменяющий одно существительное обычной речи двумя или несколькими словами. Кеннинги применялись для обозначения наиболее существенных для героической поэзии понятий: «вождь», «воин», «меч», «щит», «битва», «корабль», «золото», «женщина», «ворон», причем для каждого из этих понятий существовало по нескольку или даже по многу кеннингов. Вместо того чтобы сказать «князь», в поэзии употребляли выражение «даритель колец», распространенным кеннингом воина был «ясень сражения», меч называли «палкой битвы» и т. д. В «Беовульфе» и в «Старшей Эдде» кеннинги обычно двучленные, в скальдической же поэзии встречаются и многочленные кеннинги.
«Песнь о нибелунгах» построена на «кюренберговой строфе», которая состоит из четырех попарно рифмованных стихов. Каждый стих разделен на два полустишия с четырьмя ударными слогами в первом полустишии, тогда как во втором полустишии первых трех стихов – по три ударения, а во втором полустишии последнего стиха, завершающем строфу и формально, и по смыслу, – четыре ударения. Перевод «Песни о нибелунгах» со средневерхненемецкого языка на русский не встречает таких трудностей, как перевод аллитерированной поэзии, и дает представление о ее метрической структуре.
Единственная существующая рукопись «Беовульфа» датируется примерно 1000 годом. Но сама эпопея относится, по мнению большинства специалистов, к концу VII или к первой трети VIII века. В тот период англосаксы уже переживали начинавшийся процесс зарождения феодальных связей. Поэме, однако, присуща эпическая архаизация. Кроме того, она рисует действительность со специфической точки зрения: мир «Беовульфа» – это мир королей и дружинников, мир пиров, битв и поединков.
Фабула этой крупнейшей из англосаксонских эпопей несложна. Беовульф, молодой витязь из народа гаутов, узнав о бедствии, которое обрушилось на короля данов Хигелака, – о нападениях чудовища Гренделя на его дворец Хеорот и о постепенном истреблении им в течение двенадцати лет дружинников короля, отправляется за море, чтобы уничтожить Гренделя. Победив его, он затем убивает в новом единоборстве, на этот раз в подводном жилище, другое чудовище – мать Гренделя, которая пыталась отмстить за смерть сына. Осыпанный наградами и благодарностями, возвращается Беовульф к себе на родину. Здесь он совершает новые подвиги, а впоследствии становится королем гаутов и благополучно правит страной на протяжении пятидесяти лет. По истечении этого срока Беовульф вступает в бой с драконом, который опустошает окрестности, будучи разгневан покушением на охраняемый им древний клад. Беовульфу удастся победить и это чудовище, но – ценою собственной жизни. Песнь завершается сценой торжественного сожжения на погребальном костре тела героя и сооружения кургана над его прахом и завоеванным им кладом.
Эти фантастические подвиги перенесены, однако, из ирреального мира сказки на историческую почву и происходят среди народов Северной Европы: в «Беовульфе» фигурируют датчане, шведы, гауты[5], упоминаются другие племена, названы короли, которые некогда действительно ими правили. Но это не относится к главному герою поэмы: сам Беовульф, видимо, не имел исторического прототипа. Поскольку в существование великанов и драконов тогда все верили безоговорочно, то соединение подобных историй с рассказом о войнах между народами и королями было вполне естественным. Любопытно, что англосаксонский эпос игнорирует Англию (это породило, между прочим, ныне отвергнутую теорию о скандинавском его происхождении). Но, может быть, эта черта «Беовульфа» не покажется столь уж разительной, если иметь в виду, что и в других произведениях англосаксонской поэзии мы встречаем самые различные народы Европы и что с тем же фактом мы столкнемся и в песнях «Старшей Эдды», а отчасти и в «Песни о нибелунгах».
В духе теорий, господствовавших в науке в середине XIX века, некоторые толкователи «Беовульфа» утверждали, что поэма возникла в результате объединения различных песен; было принято рассекать ее на четыре части: поединок с Гренделем, поединок с его матерью, возвращение Беовульфа на родину, поединок с драконом. Высказывалась точка зрения, что первоначально чисто языческая поэма была частично переработана в христианском духе, вследствие чего в ней и возникло переплетение двух мировоззрений. Затем большинство исследователей стали считать, что переход от устных песен к «книжному эпосу» не сводился к простой их фиксации; эти ученые рассматривали «Беовульф» как единое произведение, «редактор» которого по-своему объединил и переработал имевшийся в его распоряжении материал, изложив традиционные сюжеты более пространно. Нужно, однако, признать, что о процессе становления «Беовульфа» ничего не известно.
В эпопее немало фольклорных мотивов. В самом начале упоминается Скильд Скеванг – «найденыш». Лодку с младенцем Скильдом прибило к берегам Дании, народ которой был в то время беззащитен из-за отсутствия короля; впоследствии Скильд стал правителем Дании и основал династию. После смерти Скильда вновь положили на корабль и вместе с сокровищами отправили туда, откуда он прибыл, – чисто сказочный сюжет. Великаны, с которыми сражается Беовульф, сродни великанам скандинавской мифологии, и единоборство с драконом – распространенная тема сказки и мифа, в том числе и северного. В юности Беовульф, который, выросши, приобрел силу тридцати человек, был ленив и не отличался доблестями, – не напоминает ли это молодость других героев народных сказаний, например Ильи Муромца? Приход героя по собственному почину на помощь терпящим бедствие, перебранка его с оппонентом (обмен речами между Беовульфом и Унфертом), испытание доблести героя (рассказ о состязании в плавании Беовульфа и Бреки), вручение ему магического оружия (меч Хрунтинг), нарушение героем запрета (Беовульф отнимает клад в поединке с драконом, не ведая, что над сокровищем тяготеет заклятье), помощник в единоборстве героя с врагом (Виглаф, пришедший на выручку Беовульфу в момент, когда тот был близок к гибели), три боя, которые дает герой, причем каждый последующий оказывается более трудным (битвы Беовульфа с Гренделем, с его матерью и с драконом), – все это элементы волшебной сказки. Эпопея хранит многие следы своей предыстории, коренящейся в народном творчестве. Но трагический финал – гибель Беовульфа, равно как и исторический фон, на котором развертываются его фантастические подвиги, отличают поэму от сказки, – это признаки героического эпоса.
Представители «мифологической школы» в литературоведении XIX века пытались расшифровать этот эпос таким образом: чудовища олицетворяют бури Северного моря; Беовульф – доброе божество, обуздывающее стихии; его мирное правление – благодатное лето, а его смерть – наступление зимы. Таким образом, в эпосе символически изображены контрасты природы, рост и увядание, подъем и упадок, юность и старость. Другие ученые понимали эти контрасты в этическом плане и видели в «Беовульфе» тему борьбы добра и зла. Символическому и аллегорическому толкованию поэмы не чужды и те исследователи, которые вообще отрицают ее эпический характер и считают ее сочинением клирика или монаха, знавшего и использовавшего раннехристианскую литературу. Эти толкования в значительной мере упираются в вопрос о том, выражен ли в «Беовульфе» «дух христианства» либо перед нами – памятник языческого сознания. Сторонники понимания его как народного эпоса, в котором живы верования героической поры Великих переселений, естественно, находили в нем германское язычество и сводили к минимуму значение церковного влияния. Напротив, те современные ученые, которые причисляют поэму к разряду письменной литературы, переносят центр тяжести на христианские мотивы; в язычестве же «Беовульфа» видят не более как стилизацию под старину. В новейшей критике заметна тенденция к перемещению внимания с анализа содержания поэмы на изучение ее фактуры и стилистики. В середине нашего века преобладало отрицание связи «Беовульфа» с эпической фольклорной традицией. Между тем за последние годы ряд специалистов склонен считать распространенность в тексте поэмы стереотипных выражений и формул свидетельством ее происхождения из устного творчества. В науке не существует общепринятой концепции, которая бы достаточно удовлетворительно объясняла «Беовульфа». Между тем без толкования не обойтись. «Беовульф» труден для современного читателя, воспитанного на совсем иной литературе и склонного, пусть невольно, переносить и на древние памятники представления, сложившиеся при знакомстве с художественными творениями нового времени.
В пылу научных споров подчас забывают: независимо от того, каким путем возникла поэма, была ли она составлена из разных кусков или нет, средневековой аудиторией она воспринималась как нечто целое. Это касается и композиции «Беовульфа», и трактовки в нем религии. Автор и его герои часто поминают Господа Бога; в эпопее встречаются намеки на библейские сюжеты, видимо, понятные тогдашней «публике»; язычество явно осуждается. Вместе с тем «Беовульф» пестрит ссылками на Судьбу, которая то выступает в качестве орудия творца и идентична божественному Провидению, то фигурирует как самостоятельная сила. Но вера в Судьбу занимала центральное место в дохристианской идеологии германских народов. Родовая кровная месть, которую церковь осуждала, хотя нередко вынуждена была терпеть, в поэме прославляется и считается обязательным долгом, а невозможность мести расценивается как величайшее несчастье. Короче говоря, идеологическая ситуация, рисующаяся в «Беовульфе», достаточно противоречива. Но это противоречие жизни, а не простая несогласованность между более ранней и последующими редакциями поэмы. Англосаксы VII–VIII веков были христианами, но христианская религия в то время не столько преодолела языческое мировосприятие, сколько оттеснила его из официальной сферы на второй план общественного сознания. Церкви удалось уничтожить старые капища и поклонение языческим божкам, жертвоприношения им, что же касается форм человеческого поведения, то здесь дело обстояло гораздо сложнее. Мотивы, которые движут поступками персонажей «Беовульфа», определяются отнюдь не христианскими идеалами смирения и покорности воле божьей. «Что общего между Ингельдом и Христом?» – вопрошал известный церковный деятель Алкуин век спустя после создания «Беовульфа» и требовал, чтобы монахи не отвлекались от молитвы героическими песнями. Ингельд фигурирует в ряде произведений; упомянут он и в «Беовульфе». Алкуин сознавал несовместимость идеалов, воплощенных в подобных персонажах героических сказаний, с идеалами, проповедуемыми духовенством.
То, что религиозно-идеологический климат, в котором возник «Беовульф», был не однозначен, подтверждается и археологической находкой в Саттон Ху (Восточная Англия). Здесь в 1939 году было обнаружено захоронение в ладье знатного лица, датируемое серединой VII века. Погребение было совершено по языческому обряду, вместе с ценными вещами (мечами, шлемами, кольчугами, кубками, знаменем, музыкальными инструментами), которые могли понадобиться королю в ином мире.
Трудно согласиться с теми исследователями, которых разочаровывает «банальность» сцен поединков героя с чудовищами. Эти схватки поставлены в центре поэмы вполне правомерно, – они выражают главное ее содержание. В самом деле, мир культуры, радостный и многоцветный, олицетворяется в «Беовульфе» Хеоротом – чертогом, сияние которого распространяется «на многие страны»; в его пиршественном зале бражничают и веселятся вождь и его сподвижники, слушая песни и сказания скопа – дружинного певца и поэта, прославляющего их боевые деяния, равно как и деяния предков; здесь вождь щедро одаривает дружинников кольцами, оружием и другими ценностями. Такое сведение «срединного мира» (middangeard) к дворцу короля (ибо все остальное в этом мире обойдено молчанием) объясняется тем, что «Беовульф» – героический эпос, который сложился, во всяком случае в известной нам форме, в дружинной среде.
Хеороту, «Оленьему залу» (его кровля украшена позолоченными рогами оленя) противостоят дикие, таинственные и полные ужаса скалы, пустоши, болота и пещеры, в которых обитают чудовища. Контрасту радости и страха соответствует в этом противоположении контраст света и мрака. Пиры и веселье в сияющем золотом зале происходят при свете дня, – великаны выходят на поиски кровавой добычи под покровом ночи. Вражда Гренделя и людей Хеорота – не единичный эпизод; это подчеркивается не только тем, что гигант свирепствовал на протяжении двенадцати зим, до того как был сражен Беовульфом, но и прежде всего самою трактовкой Гренделя. Это не просто великан, – в его образе совместились (хотя, может быть, и не слились воедино) разные ипостаси зла. Чудовище германской мифологии, Грендель вместе с тем и существо, поставленное вне общения с людьми, отверженный, изгой, «враг», а по германским верованиям человек, запятнавший себя преступлениями, которые влекли изгнание из общества, – как бы терял человеческий облик, становился оборотнем, ненавистником людей. Пение поэта и звуки арфы, доносящиеся из Хеорота, где пирует король с дружиной, пробуждают в Гренделе ярость. Но этого мало – в поэме Грендель назван «потомком Каина». На старые языческие верования напластовываются христианские представления. На Гренделе лежит древнее проклятье, он назван «язычником» и осужден на адские муки. И вместе с тем он и сам подобен дьяволу. Формирование идеи средневекового черта в то время, когда создавался «Беовульф», далеко не завершилось, и в не лишенной противоречивости трактовке Гренделя мы застаем любопытный промежуточный момент этой эволюции.
То, что в этом «многослойном» понимании сил зла переплетаются языческие и христианские представления, не случайно. Ведь и понимание бога-творца в «Беовульфе» не менее своеобразно. В поэме, многократно упоминающей «повелителя мира», «могучего бога», ни разу не назван Спаситель Христос. В сознании автора и его аудитории, по-видимому, не находит места небо в богословском смысле, столь занимавшее помыслы средневековых людей. Ветхозаветные компоненты новой религии, более понятные недавним язычникам, преобладают над евангельским учением о Сыне Божием и загробном воздаянии. Зато мы читаем в «Беовульфе» о «герое под небесами», о человеке, который заботится не о спасении души, но об утверждении в людской памяти своей земной славы. Поэма заканчивается словами: из всех земных вождей Беовульф более всех был щедр, милостив к своим людям и жаден до славы!
Жажда славы, добычи и княжеских наград – вот высшие ценности для германского героя, как они рисуются в эпосе, это главные пружины его поведения. «Каждого смертного ждет кончина! – //пусть же, кто может, вживе заслужит//вечную славу! Ибо для воина//лучшая плата – память достойная!» (ст. 1386 след.). Таково кредо Беовульфа. Когда он должен нанести решительный удар своему противнику, он сосредоточивается на мысли о славе. «(Так врукопашную//должно воителю идти, дабы славу//стяжать всевечную, не заботясь о жизни!)» (ст. 1534 след.) «Уж лучше воину//уйти из жизни, чем жить с позором!» (стихи 2889–2890).
Не меньше славы воины домогаются подарков вождя. Нашейные кольца, браслеты, витое или пластинчатое золото постоянно фигурируют в эпосе. Устойчивое обозначение короля – «ломающий гривны» (дарили подчас не целое кольцо, то было значительное богатство, а части его). Современного читателя, пожалуй, удручат и покажутся монотонными все вновь возобновляющиеся описания и перечисления наград и сокровищ. Но он может быть уверен: средневековую аудиторию рассказы о дарах нисколько не утомляли и находили в ней живейший отклик. Дружинники ждут подарков вождя прежде всего как убедительных знаков своей доблести и заслуг, поэтому они их демонстрируют и гордятся ими. Но в ту эпоху в акт дарения вождем драгоценности верному человеку вкладывали и более глубокий, сакральный смысл. Как уже упомянуто, языческая вера в судьбу сохранялась в период создания поэмы. Судьба понималась не как всеобщий рок, а как индивидуальная доля отдельного человека, его везенье, счастье; у одних удачи больше, у других меньше. Могучий король, славный предводитель – наиболее «богатый» счастьем человек. Уже в начале поэмы мы находим такую характеристику Хродгара: «Хродгар возвысился в битвах удачливый,//без споров ему покорились сородичи…» (ст. 64 след.). Существовала вера, что везенье вождя распространяется и на дружину. Награждая своих воинов оружием и драгоценными предметами – материализацией своей удачи, вождь мог передать им частицу этого везенья. «Владей, о Беовульф, себе на радость//Воитель сильный дарами нашими —//кольцом и запястьями, и пусть сопутствует//тебе удача!» – говорит королева Вальхтеов Беовульфу (ст. 1216 след.).
Но мотив золота как зримого, ощутимого воплощения удачи воина в «Беовульфе» вытесняется, очевидно под христианским влиянием, новой его трактовкой – как источника несчастий. В этой связи особый интерес представляет последняя часть поэмы – единоборство героя с драконом. В отместку за похищение драгоценности из клада дракон, который сторожил эти древние сокровища, нападает на селения, предавая огню и гибели окружающую страну. Беовульф вступает в схватку с драконом, но нетрудно убедиться, что автор поэмы не усматривает причины, побудившей героя на этот подвиг, в учиненных чудовищем злодеяниях. Цель Беовульфа – отнять у дракона клад. Дракон сидел на кладе три столетия, но еще прежде эти ценности принадлежали людям, и Беовульф желает возвратить их роду человеческому. Умертвив страшного врага и сам получив роковую рану, герой выражает предсмертное желание: увидеть золото, которое он вырвал из когтей его стража. Созерцание этих богатств доставляет ему глубокое удовлетворение. Однако затем происходит нечто прямо противоречащее словам Беовульфа о том, что он завоевал клад для своего народа, а именно: на погребальный костер вместе с телом короля его сподвижники возлагают и все эти сокровища и сжигают их, а остатки погребают в кургане. Над кладом тяготело древнее заклятье, и он бесполезен людям; из-за этого заклятья, нарушенного по неведению, Беовульф, по-видимому, и погибает. Поэма завершается предсказанием бедствий, которые обрушатся на гаутов после кончины их короля.
Борьба за славу и драгоценности, верность вождю, кровавая месть как императив поведения, зависимость человека от царящей в мире Судьбы и мужественная встреча с нею, трагическая гибель героя – все это определяющие темы не одного только «Беовульфа», но и других памятников германского эпоса.
Единственная дошедшая до наших дней рукопись «Беовульфа», датируемая концом X в., входит в так называемое Коттонское собрание и хранится сейчас в Британском музее. Текст был записан благодаря счастливому стечению обстоятельств. Англию христианизовали с двух сторон: с севера (ирландцы) и с юга (миссия папы Григория). Южная миссия шла от католиков и не потерпела бы траты пергамента на языческие стихи даже в христианской оправе. Но ирландское христианство само представляло собой смесь новой веры с язычеством, и германские обычаи были близки ему. Неудивительно, что чуть ли не вся поэзия создавалась на севере и только переписывалась у саксов. Папская миссия потерпела неудачу, и в Англии не было такого уничтожения старых текстов, как в ряде других стран. В более поздние века поэму спас сказочный сюжет: она уцелела среди прочих текстов о «деяниях чудовищ». В 1731 г. рукопись пострадала от пожара, а главное – от его последствий: из-за того, что вовремя не были приняты меры по спасению пергамента, обуглившиеся края листов продолжали осыпаться. Текст поэмы разделен на 44 главы. Иногда новая глава начинается внутри сложного предложения (эта особенность подлинника обычно не сохраняется в переводах). Сам заголовок поэмы добавлен современными издателями.
В 1786–1787 гг. исландец Торкелин (Grímur Jónsson Thorkelin) был в Англии и сделал два списка с поэмы (один сам, а другой заказал неизвестному копиисту). В то время на краях можно было прочесть гораздо больше, чем сейчас. Он же был первым издателем текста (1815 г.). С тех пор «Беовульф» издавался около двадцати раз целиком (не считая переизданий) и примерно столько же раз переводился на английский. Поэма переводилась также на немецкий (десять раз), датский, французский, итальянский (трижды), шведский, норвежский (лансмол) и голландский (по одному разу). Кроме того, Торкелин перевел весь текст на латынь. Поэму переводили дословно и с попыткой воспроизвести атмосферу подлинника, ритмом оригинала, пятистопным ямбом, размером баллад, нибелунговой строфой и свободным стихом, с аллитерацией и без нее, с огромным количеством архаизмов и простым языком. Даже прозаические переводы заметно отличаются друг от друга по манере изложения и характеру стилизации.
Публикуемый ниже текст – первый перевод «Беовульфа» на русский язык. Как уже частично говорилось во вступительной статье (стр. 13), точное воспроизведение поэтических особенностей «Беовульфа» и «Эдды» противоречило бы нормам современной поэтики. Главная из этих особенностей – аллитерация. В каждом полустихе было не меньше одного слова, начинавшегося на тот же согласный, что и в соседнем. Кроме того, все гласные аллитерировали между собой. Ударение в древнеанглийском и древнеисландском чаще всего падало на первый слог корня, и на полустих приходилось по два слога с акцентом. Они отбивали такт, как метроном, а неударные слоги (сколько бы их ни было) проговаривались за примерно одинаковые интервалы времени: быстро, если их было много, и медленно, если их было мало. В таких условиях начало ударного слога было самым важным участком слова, аллитерация подчеркивала именно эти функционально значимые точки стиха. Легко видеть, что аллитерационный стих был хорошо приспособлен для фонетических особенностей этих языков. Ритм «Беовульфа» основывается на чередовании долгих и кратких слогов, но зависит и от количества слогов в полустихе, хотя регулярный дольник отсутствует. Существовал ряд метрических типов, которыми автор «Беовульфа» пользуется с большим искусством. Но русскому (так же как и современному английскому и немецкому) читателю древнеанглийские стихи кажутся прозой. Аллитерация для него не более чем второстепенное украшение текста, подобно тому как для древнеанглийского поэта была рифма. Рифма внутри строки в сочетаниях типа «гол как сокол» встречалась не так уж редко, но была дополнительной, несущественной частью стиха. С другой стороны, поэты той поры почти никогда не рассматривали аллитерацию как стилистическое средство. Лишь в нескольких случаях две длинные строки подряд имели одинаковую (сквозную) аллитерацию, и можно предположить, что это не небрежность, а особый прием. В «Беовульфе» есть и другие приемы подобного рода: ассонансы, игра слов. Так, мрачный каламбур проходит через все описание Гренделя: по-древнеанглийски «гость» и «дух» звучали похоже, а Грендель часто называется злым и проклятым духом, но он же и незваный гость. Однако главное в звуковой ткани «Беовульфа» – это смена метрических типов и неумолкающая аллитерация. Переводчик «Беовульфа» сохранил аллитерацию (хотя не всегда на первом слоге), но он не мог сохранить ее древней функции, поэтому читатель в большинстве случаев даже не услышит созвучий типа «призВАл ДерЖавный Делить с ДруЖиной уДары сраЖений», «сЛуЖили им ЛоЖами»… и пр. Кроме того, в переводе аллитерируют не только первые согласные и не только начала ударных слогов. Строки в «Беовульфе» длинны и конец строки часто не совпадает с концом предложения; полустих же краток и динамичен. Исландцы, которые понимают свои древние памятники без перевода и, следовательно, из всех германских народов слышат их лучше, чем кто бы то ни было, печатают «Старшую Эдду» только полустроками. Так же поступил в свое время с «Беовульфом» один из первых его издателей Торп (В. Thorpe). Изданный полустихами, русский перевод позволяет воспринять текст «Беовульфа» как поэтический.
Современный читатель напрасно стал бы искать в «Беовульфе» привычные ему приемы: в поэме мало сравнений, эпитеты довольно условны, а метафор нет вовсе. У англосаксонского поэта были совсем иные средства воздействия на слушателей. О некоторых из них будет сказано в примечаниях к отдельным строчкам. Но с самого начала следует обратить внимание на то, что в «Беовульфе» масса необиходных поэтических слов и поражающее обилие синонимов, особенно для понятий, связанных с княжеской властью, мореходством и войной. В русском тексте эта черта древнеанглийского поэтического стиля частично сохранена.
В англосаксонской поэме X века многое непривычно для нас. Отсутствуют знакомые приемы обозначения одновременности событий (см. прим. к ст. 917); основной сюжет все время прерывается отступлениями, и эти отступления сами составляют свой собственный сюжет, в котором есть и план, и система, хотя ни то, ни другое не видно при первом чтении; оба сюжета взаимодействуют по своим, не всегда очевидным для нас правилам; многие события рассказаны не подряд; все время встречаются намеки на людей и сраженья, о которых уже, по крайней мере, тысячу лет никто ничего не помнит, а персонажи поэмы зашифрованы малопонятными нам кеннингами (Хигелак – наследник Свертинга, а королева Хюгд – дочь Хереда, но о Свертинге и Хереде мы только и узнаем из этих кеннингов). Тролли и драконы для нас – существа из мифов, а для людей того времени они были совершенно реальны. Исследователи «Беовульфа», т. е. многие поколения лингвистов, литературоведов, историков, археологов, толковали сложные места в поэме, описывали ее ритм, выясняли истоки древнеанглийского эпоса, его связи с мифом, легендой и историей, разыскивали параллели с Библией, со скандинавской и ирландской традициями, обнаруживали влияние Гомера, латинских авторов и отцов церкви, устанавливали точный возраст поэмы и ее отношение к другим памятникам древнеанглийской литературы. Из «Беовульфа» узнавали об этике и этикете германцев, об их религии, времяпрепровождении и быте. Текст «Беовульфа» служил неисчерпаемым источником самых разнообразных сведений. И лишь сравнительно недавно к специалистам пришло откровение, что перед ними не литературное ископаемое, а прекрасные стихи. Тогда и появились обстоятельные работы о стиле поэмы и о секрете ее художественного воздействия. Последние пятнадцать лет явились свидетелями нового расцвета беовульфоведения. После того как была обнародована теория двух американских фольклористов Пэрри и Лорда (М. Parry, A. B. Lord), многие исследователи стали искать формульную основу и тематический каркас поэмы, т. е. те готовые части, которые всегда использует сказитель эпоса. М. Пэрри, специалист по древнегреческому эпосу, изучал творчество сказителей на Балканах и пришел к выводу, что текст героических поэм не выучивается певцом наизусть, а импровизируется, но импровизируется по определенным правилам: певец без перерыва комбинирует словесные формулы и все время использует традиционные темы, т. е. привычные для этого жанра группы идей (приезд героя, отъезд героя, прибытие посла и т. п.). Пэрри погиб молодым от несчастного случая, и его теория приобрела особенно широкую известность после выхода книги А.-Б. Лорда «Певец-сказитель» (А. В. Lord «Singer of Tales»). Эта теория применялась и к изучению «Беовульфа». Цель исследований состояла в том, чтобы установить, был ли «Беовульф» продуктом импровизации или произведением, сочиненным так, как сочиняются поэмы и романы в наши дни. Формульно-тематическая основа «Беовульфа» (угадывавшаяся многими и раньше) была убедительно вскрыта в работах фольклористов и не вызывает сейчас никаких сомнений, но отсюда ничего не следует относительно истории возникновения англосаксонского эпоса, поскольку в ту эпоху и сказители, и профессиональные поэты, т. е. люди, вполне осознававшие себя авторами своих стихов, пользовались одной и той же манерой повествования. Школе Пэрри – Лорда противостоит в английской филологии другая, утверждающая, что «Беовульф» имел определенного автора, знавшего и языческие сказания, и латинские стихи, и отцов церкви. Интерес сосредоточился теперь на личности поэта: был ли он неграмотным певцом или образованным человеком (монахом?), начитанным в церковной и светской литературе, и правомерна ли такая постановка вопроса в эпоху, когда от устного творчества переходят к письменной литературе; совместимы ли импровизация и высокое художественное мастерство; импровизировал ли он свои стихи или записал готовый текст. Во многом по-новому стали изучать аудиторию поэта. Англосаксы VII–VIII вв. образовывали военно-аристократическое общество, сочетавшее варварство с глубоким интересом к литературе, а Нортумбрия (королевство на севере Англии) была главным центром европейской культуры того времени. Но важно было сузить понятие «аудитория», чтобы лучше понять замысел поэта. О «Беовульфе» написано так необозримо много, что каждая строчка в нем может стать поводом для разностороннего обсуждения. В несравненном по глубине анализа издании Клэбера («Beowulf and The Fight at Finnsburg». Edited, with introduction, bibliography, notes, glossary and appendices by Fr. Klaeber. Third edition with first and second supplements. D. С Heath and Company. Lexington, Massachusetts, 1950) текст «Беовульфа» занимает неполных 120 страниц, а предисловие и комментарии (не считая словаря и цитат из разных источников) – почти 300 страниц петитом, притом что большинство сведений в них все же дано намеком (ссылкой на библиографию). В издании Добби («Beowulf and Judith». Edited by E. van K. Dobbie. New York, Columbia University Press, 1953; «The Anglo-Saxon Poetic Records», IV), где рассматриваются только лингвистические вопросы, на 98 страниц текста 170 страниц комментариев (петитом), а в библиографии 600 названий. Комментарий, помещенный ниже, несравненно более скромен и преследует только две цели: разъяснить исторические намеки и кеннинги и обратить внимание читателя на систему художественных средств поэмы. Хотя исторические выкладки помогают разобраться в хитросплетении войн и династических конфликтов, к ним надо относиться с большой осторожностью: во‑первых, в науке нет общепринятого мнения по рассматриваемым вопросам, во‑вторых, мы не знаем, было ли у древнего поэта ясное представление о тех событиях, последовательность и взаимозависимость которых с таким трудом восстанавливают современные ученые.
2.
7. Найденыш – Скильд Скевинг, известный как легендарный основатель датского королевского рода. Интересно, что среди данов Скевинг появился как бездомный ребенок. Обстоятельства его ухода неизвестны так же, как и появления.
10. Дорогой китов – Т. е. по морю (или по океану). Пример кеннинга – традиционного для древнегерманского эпоса иносказания.
12. Добрый был конунг. – Характерная для «Беовульфа» дидактическая концовка.
16. В век безначалия. – Известно, что древние германцы входили в дружины. Оставшись без покровительства со стороны князя, дан сталкивался с немалыми трудностями.
18. Беовульф. – Имеется в виду не главный герой поэмы, а сын ранее упомянутого Скильда Скевинга.
32 след. Челн крутогрудый вождя дожидался… – Ранее считалось, что это поэтическая аллегория, однако после раскопок подтвердилось – подобная ритуальная практика не вымысел.
56. Хальфдан, или «полудан». Мать Хальфдана была дочерью шведского короля, соответственно, герой был даном не наполовину, а на три четверти.
79. Хеорот, или «олень». Подразумевается, что зал был украшен оленьими рогами. Олень был символом королевской власти, а прежде – особое религиозное значение.
81 след. Дом возвышался… недолговечный… – Имеется в виду сожжение Хеорота (в самой поэме описание события отсутствует).
90 след.
107. Не рад был Каин… – Грендель – великан. Как и все великаны, он считается потомком Каина.
128.
130. Муж безупречный – т. е. Хродгар.
147. Двенадцать зим. – Известно, что древние германцы мерили время не летами, а зимами. Здесь, как и в большинстве мест в поэме, выбранное число совершенно условное.
157.
168 след.
175 след.
200. Лебединая дорога. – то же, что и «дорога китов» (ст. 10).
218.
248 след. И я ни в жизни // не видел витязя… – Среди воинов Беовульф был сразу отмечен стражем.
260.
264. Отец мой, Эггтеов. – Беовульф называет не собственное имя, а имена князя и отца.
305. Вепри-хранители. – Древние скандинавы считали вепря священным животным.
321. На пестрые плиты… – Имеется в виду, что дороги были выложены по римскому образцу.
339.
344.
349. Вождь венделов. – Вряд ли венделы – это иное название вандалов. Скорее всего, Вульфгар происходил из шведского Венделя (Уппланд) или датского Вендиля (Северная Ютландия); вероятнее – из Уппланда. По одной из версий, в шведских междоусобицах участвовали две партии: продатская (Онела, зять Хальфдана) и прошведская, и венделы поддерживали первую. Это может объяснять, почему у Хродгара столь важный пост занимал не дан.
376. Хредель – основатель гаутской династии, отец трех сыновей (в том числе Хигелака) и дочери, ставшей впоследствии женой Эггтеова. Беовульф – внук Хределя, племянник Хигелака и сын Эггтеова.
398 след.
406.
455. Вилунд (в «Старшей Эдде» Велунд) – Легендарный кузнец, известный всем древним германцам. Своего рода вариант Гефеста из греко-римской мифологии.
460. Хадолаф. – Единственное упоминание в тексте поэмы.
470.
471 след.
500 след. Унферт – фигура неоднозначная. Смелый, но завистливый, он знает о событиях за пределами Дании (он один слышал о поединке Беовульфа с Брекой). Его должность неясна – то ли советник, то ли поэт, но он занимает почетное место. Несмотря на то, что он убил родных братьев (ст. 589–590), его не изгнали. Он встречает спасителя данов колкими словами, и никто его не останавливает. Однако с художественной точки зрения эпизод важен: он помогает раскрыть силу Беовульфа и укрепить веру в его победу (см. ст. 1807, 1456 и соответствующие примечания).
546. Пятеро суток. – Унферт говорит «семеро суток» (ст. 517).
574 след. Судьба от смерти // того спасает, кто сам бесстрашен. – Известнейшие строчки поэмы. Древние германцы постоянно говорили об обреченных на смерть: им никто и ничто не может помочь, так как сама Судьба оставила на них свою печать. Другие же, если готовы постоять за себя, могут избежать смерти.
583. К финским скалам. – В оригинале говорится о «земле финнов», но при движении на север от Гаутланда (будь то Вестеръетланд или Северная Ютландия) достичь финского берега Балтики невозможно. Вероятно, «финны» – это жители Финнхедена на юге Швеции или, менее вероятно, саамы из Финнмаркена на крайнем севере Норвегии.
614. Вальхтеов. – Первая часть ее имени означает «кельт», что указывает на происхождение жены Хродгара.
617.
656. Кроме тебя, никому… – т. е. «никому из иноземцев».
661.
678 след. – Речь Беовульфа – часть боевого ритуала: перед боем воины бросали друг другу вызов хвастливой речью. Необычно, что речь произнесена до появления Гренделя.
700 след. – В «Беовульфе» нередко заранее раскрывается исход событий. Слушатели знали сюжет и интересовались не столько интригой, сколько знакомыми героями, жизненными ситуациями и искусством повествования.
704.
721. Шел ратобитец // злосчастный к смерти. – В третий раз упоминается, что Грендель направляется в Хеорот, что усиливает напряжение и создает ощущение неминуемой схватки. Хотя бой с ним оказался для Беовульфа не самым трудным (куда тяжелее были битвы с его матерью и драконом), поэт умело нагнетает атмосферу ужаса, скрывая легкость победы. Пышный пир после битвы подчеркивает ее значимость: это – вершина жизни героя, его последний бой, где он еще чувствует силу. Грендель назван «злосчастным» не случайно – он обречен, одинок и вызывает у сказителя оттенок сочувствия, как изгнанник, обреченный на погибель.
741.
778.
785. Северных данов. – В поэме скильдинги именуются по разным сторонам света (северные, южные и т. д.).
805 след.
857 след.
875 след.
902.
838: «Наутро толпами…» и т. д. Типичная черта древнего стиля: два одновременных события описаны так, как если бы они шли одно за другим, и нет никакого приема, подчеркивающего, что между ними нет интервала.
958.
980. Сын Эгглафа – т. е. Унферт (ср. ст. 1456).
1018. Хродульф – племянник Хродгара. Он был широко известен в Скандинавии как Хрольф Краки (Жердинка), и именно он, а не Хродгар славился там блестящим двором и подвигами. Хродульф, как следует из скандинавских источников, был сыном младшего брата Хродгара Хальги (см. ст. 60), рано осиротел, и Хродгар с Вальхтеов заменили ему родителей. В те годы, которые описаны в первой части «Беовульфа», Хродгар и Хродульф почти на равных делят королевскую власть. Но поэт несколько раз намекает на предстоящие распри среди Скильдингов. Действительно ли, как принято думать, Хродульф впоследствии попытался захватить единоличную власть и отплатить злом за добро, неясно. Во всяком случае, этот вывод не следует с очевидностью из текста поэмы (ср. примечания к ст. 1181, 1228, 2166 след.).
1039. Сын Хальфдана – т. е. Хродгар.
1043. Защитник Ингвинов. – Один из кеннингов для Хродгара.
1053 след.
1069 след. Одно из самых загадочных и насыщенных событий в «Беовульфе», сочетающее фрагментарность, эпическую мощь и историко-мифологический пласт, уходящий корнями в предания англосаксонской и скандинавской традиции. Песня, которую исполняет скальд, известна в науке как Финнсбургский эпизод. Ее границы в тексте расплывчаты: из-за отсутствия знаков препинания начало можно отнести как к ст. 1069, так и выше – к ст. 1063. Кроме того, существует Финнсбургский фрагмент – отдельное поэтическое произведение объемом 48 строк, дошедшее до нас в виде обрывка (без начала и конца). Он рассказывает, как группа данов во главе с королем Хнафом подвергается ночному нападению во фризской крепости.
1071. Воистину, Хильдебург тогда не радовалась // ни доблести фризов, ни мощи данов… – Классическая для древнегерманского эпоса литота (т. е. преуменьшение): так Хильдебург не просто не радовалась, но оплакивала погибшего сына и брата.
1073. Брат ее – т. е. Хнаф.
1089. Наследник Фольквальда – т. е. Финн (Фольквальд – его отец).
1103.
1107 след. И тогда на костер // золотые сокровища вместе с воином были возложены… – Одна из похоронных практик у древних германцев.
1117 след.
1142. Хунлафинг. – Значение слова неясно. Это может быть либо потомок Хунлафа (по аналогии со Скильдингами), либо имя меча. Не исключено также, что это два слова: имя и название оружия. Кто вручил меч Хенгесту – остается неизвестно.
1181 след. А добрый мой Хродульф поддержит славу // юной дружины… – Речь идет о возможном покровительстве племянника после смерти Хродгара. Хотя прямая измена Хродульфа в поэме не подтверждается (см. ст. 1018), тревога Вальхтеов и ее льстивые слова намекают на сомнения. Радость от обещания Беовульфа защищать ее сыновей выглядит более чем оправданной.
1198 след.
1201.
1202. Внук Свертинга – т. е. Хигелак (Свертинг – его дед или дядя).
1204 след.
1212. Слабейших. – Речь идет о низкой боеспособности вражеского войска.
1228 след. Конунгу предан… мне повинуются! – Если Вальхтеов предчувствует будущие смуты и именно поэтому просит Беовульфа защитить ее сыновей, то ее слова звучат с горькой иронией.
1239 след. Служили им ложами и подголовьями // скамьи дощатые… – После уничтожения Гренделя воины вновь ложатся спать в Хеороте.
1240 след. Роком отмечен // был между ними один брагопийца… – Имеется в виду любимец Хродгара Эскхере. Он погибнет ночью в тот момент, когда в зал явится мать погибшего Гренделя.
1283 след.
1299 след. Тем временем Беовульф // спал после праздника… гаут всеславный. – Важный для древнегерманского фольклора прием: в момент появления вражеской силы герой отсутствует.
1323.
1384 след.
1432 след. Следует отметить, что для Беовульфа убийство тритона не подвиг. Это мог сделать любой воин. Его основные враги – грандиозные существа, чудовища, связанные со вселенским злом.
1456 след. Унферт вручает Беовульфу свой меч Хрунтинг. Однако автор подчеркивает, что самому Унферту не суждено прославиться в бою (см. 1469 след.), а меч в решающий момент подведет (см. также прим. к ст. 500 и 1807).
1516.
1522. Луч сражений – кеннинг для меча.
1569.
1692. Род гигантов. – Считается, что гиганты, как и другие чудовища, были истреблены во время потока.
1694.
1743. Губитель – Имеется в виду дьявол.
1769. Пять десятков зим. – Хродгар в поэме представлен как седовласый и мудрый старец. Однако у него – двое малых детей, и нет упоминаний о более ранних браках, что делает его возраст скорее художественным условием.
1788.
1801. Ворон. – Наряду с волком классические для древнегерманского эпоса персонажи. Использовались для создания мрачной атмосферы.
1830. Хигелак, // хоть и молод… – По всей видимости, молодой возраст Хигелака тоже литературная условность.
1832.
1836. Хредрик – старший сын Хродгара.
1852.
1931 след. Рассказ об Оффе и его жене был хорошо известен как в Англии, так и в Скандинавии, но версии расходились. Судя по всему, скандинавская версия сохраняла более ранний и аутентичный облик предания, тогда как англская – более трансформировалась под влиянием локальной политики и культуры. В контексте «Беовульфа» особенно любопытно, что среди в целом скандинавских персонажей (данов, гаутов, фризов и т. д.) Оффа и Трюд принадлежат англской легендарной истории.
1942. Пряха согласия – кеннинг для женщины.
1944. Хемминг был то ли братом Гармунда (т. е. дядей Оффы), то ли тестем Гармунда или самого Оффы. В ст. 1944 родич Хемминга – Оффа, а в 1961-м – его сын Эомер.
1970. Победитель Онгентеова – т. е. Хигелак (ср. Сигурд в «Старшей Эдде» – Убийца Фафнира).
1983. Дочь Хереда. – т. е. Хюгд (см. ст. 1689).
1995 след.
2022. Фреавару. – В рассказе Беовульфа Хигелаку появляются важные детали, которые ранее были неизвестны. Так впервые упоминается дочь Хродгара – Фреавару (в речи Вальхтеов говорится лишь о сыновьях), впервые назван по имени один из погибших воинов – Хандскио (см. ст. 741), а также впервые описана сума Гренделя, т. е. мешок для жертв.
2025. Фрода, король хадобардов, скорее всего, является врагом Хальфдана – отца датских принцев Херогара, Хродгара и Хальги. По поздней и отрывочной традиции, именно Фрода убил Хальфдана, за что его в свою очередь настигла месть сыновей погибшего. Хотя в «Беовульфе» это прямо не говорится, по контексту и по аналогиям из других источников (например, из «Деяний датчан» Саксона Грамматика) можно выстроить эту линию конфликта как вероятную. Следует отметить, что до сих пор нет ответа на вопрос, кто именно называется хадобардами: их пытались отождествить и с лангобардами, и с другими германскими народами, однако все выдвинутые гипотезы неубедительны.
2052.
2069 след. Примечательно, что Беовульф хвалится своей победой над Гренделем и его матерью до самой битвы.
2108 след.
2158. Херогар – т. е. старший брат Хродгара.
2166 след.
2191. Наследие Хределя – имеется в виду меч, который автор в дальнейшем описывает.
2195. Семь тысяч земли. – Мера измерения земельных участков. Хид (hid) приблизительно равен 120 акрам. Владения Беовульфа были равны семи тысячам хидов.
2201 след. Хигелак сгинул, и Хардред // от меча погиб. – Хигелак пал в своем несчастном франкском походе (ст. 1204 след.), а его сын Хардред – в войне со шведами (ст. 2383) – см. примечание к ст. 2379 след.
2205. Скильвинги – династия шведов.
2206. Херерик – т. е. дядя Хардреда (брат Хюгд).
2208. Пять десятков зим – здесь, как и ранее, количество зим условно (ср. примечание к ст. 1769).
2210–2231. Одно из темных мест текста поэмы, смысл которого сложно понять по причине низкой сохранности подлинника.
2223. Нерадивый слуга старейшины. – Возможно, имеется в виду, что вор, вызвавший гнев дракона, был пленным рабом. Совершив злодеяние, он бежал от правосудия. Позже чашей будет владеть Беовульф.
2262.
2309 след.
2323 след. Один из примеров параллелизма в древнегерманском эпосе: дом Беовульфа сгорает подобно Хеороту.
2328 след.
2354 след. Автор дает новые подробности о походе.
2362. Хетвары – т. е. племя хаттуариев.
2395 след.
2494.
2496.
2572 след.
2584 след.
2595 след.
2601 след. По одной из версий, Вагмундинги, как и Вульфгар (см. ст. 349), были связаны с венделами – племенем, поддержавшим Онелу в борьбе против Онгентеова и его сыновей. Это объясняет высокое положение Вульфгара при датском дворе и может пролить свет на загадочный факт: отец Виглафа, Веохстан, когда-то сражался на стороне Онелы и даже убил принца Эанмунда, но сам Виглаф стал ближайшим соратником Беовульфа.
2617 след.
2632 след. После того как Виглаф сбегает в лес, он возвращается к Беовульфу.
2674 след.
2679.
2702 след. Хотя по тексту дракона убивает Виглаф, честь победного удара отдана Беовульфу. Сам Виглаф называет себя лишь помощником.
2746 след. Последнее желание Беовульфа – взглянуть на сокровища.
2804. На Мысе Китовом. – Достоверно неизвестно, имеется ли в виду конкретное место, или оно придумано автором.
2889 след. Уж лучше воину // уйти из жизни, чем жить с позором! – Подразумевается, что воины, не принявшие участия в сражении, не могут продолжить вести обыкновенную жизнь.
2921. Меровинги. – Набирающая силу франкская династия.
2960. Хредлинги – потомки Хределя, т. е. Хадкюн и Хигелак.
2995.
3010 след.
3018 след.
3021 след.
3070–3074. Одно из темных мест в тексте поэмы. Существует множество интерпретаций, однако ни одну из них нельзя назвать убедительной.
3079 след. Наших советов не принял пастырь… – Интересно, что непосредственно в текстах поэмы о советах не сказано.
3150 след. Существует версия, что плакальщица у погребального костра – вдова Беовульфа, но ее нигде не упоминают, что делает эту гипотезу маловероятной. Скорее всего, герой был одинок. Хотя его жизнь вписана в исторический контекст, он будто бы идет рядом с событиями, а не внутри них. Он не мстит за Хардреда, не участвует в шведско-гаутских войнах, и даже в походе с Хигелаком действует как обычный дружинник. Его враги – чудовища, а не реальные враги эпохи. Вероятно, его полувековое правление – литературная условность. У него нет потомков, и имя не перекликается с именем отца (что хоть и не обязательное, но частое явление). Поэтому оплакивает его, скорее всего, безымянная женщина.
Датский дом (даны, ингвины, скильдинги)
Гаутский дом (гауты, ведеры, хредлинги)
Шведский дом (шведы, скильвинги)
Впрочем, сколь различные оценки получала мировоззренческая основа эпической поэзии, явствует хотя бы из следующих двух суждений о «Песни о нибелунгах»: «в основе языческая»; «средневеково-христианская». Первая оценка – Гёте, вторая – А.-В. Шлегеля.
В науке не раз делались – неизменно малоубедительные – попытки установить авторов эддических песен или «Песни о нибелунгах».
Сказанное относится и к некоторым видам прозаического творчества, например к исландским сагам и ирландским сказаниям. См. предисловие М. И. Стеблин-Каменского к изданию исландских саг в «Библиотеке всемирной литературы».
Не будет ли здесь уместно сравнение с детским восприятием сказки? Ребенок знает ее содержание, но его удовольствие от все нового ее прослушивания не убывает.
Кто такие гауты «Беовульфа», остается спорным. В науке предлагались разные толкования: готы Южной Швеции или острова Готланд, юты Ютландского полуострова и даже древние геты Фракии, которых, в свою очередь, в Средние века смешивали с библейскими Гогом и Магогом.