Серия «Записки российских блогеров»

Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации:

Yana Lyso, Karim Osama, Arthur Balitskii, amakara, KiraDesign, frozenbunn, ElenaZakhart, cgterminal, Alexander_P, Morphart Creation, Istry Istry, Polina Tomtosova, Sketch Master, Tartila, Elegant Solution / Shutterstock / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

©  Аверин К.А., Жоглик С.Ю., текст, 2025

©  Утенко В., иллюстрация на обложку, 2025

©  Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Иногда спрашиваю себя: «Алиса, что же стало последней каплей?»

Звучит как поисковый запрос. Кстати, интересно, что думает на этот счет моя искусственно-интеллектуальная тезка?

– Скажи-ка, Алиса…

Ну-у, начала опять бубнить что-то про «пределы терпения». Да что ты знаешь о терпении, бесчувственная ты дубина?

А если «последняя капля» выглядит как пронизывающий ливень с градом размером в сливу и ветром, сбивающим с ног?

В понедельник меня уволили с работы. Так легко и буднично. Директор музея, где я почти десять лет батрачила хранителем, просто вызвал меня и сказал:

– Алиса, вы же понимаете, какие сейчас времена…

– Понимаю, – кивнула я.

Черт меня дери, я такая понятливая.

– Культура сейчас никому не нужна… Культура сейчас в афедроне, – со знанием дела добавил директор, побрякивая по столу брелком сигнализации от новенькой иномарки.

В переводе на простой язык это значило, что я сейчас никому не нужна и могу спокойно отправляться в то место, куда директор поместил культуру.

– А как же моя коллекция? – беспомощно проблеяла я.

– Да не переживайте вы, кому она нужна? – засмеялся директор. Это прозвучало как приговор.

Я с горечью вспомнила, как годами описывала экспонаты, атрибутировала неизвестные работы, как в бездне музейных хранилищ опознала самого Марка Антокольского, великого скульптора, который…

Тьфу, пропасть, как скучно и глупо звучит теперь.

Вечером же понедельника после утери работы я отправилась в школу, где учится мой двенадцатилетний сын Сережа. Серенький.

Директриса вдруг изъявила желание пообщаться. Думала, попаду на очередной родительский мозговой штурм, как с помощью поборов на шторы и окна водрузить славное знамя нашей школы на небывалую доселе высоту, однако же…

– Алиса Викторовна, так дальше жить нельзя, – внезапно строго заговорила со мной директриса. Я опешила от такой подачи. Прежде наши отношения плавали в фарватере благожелательного равнодушия.

Из-за спины директрисы робко выглядывали классная руководительница и несколько папаш и мамаш одноклассников Серенького. Выражения их лиц словно сбежали с полотен Брейгеля. Мелочность и озлобленность, помноженные на глупость и страх.

Более других на этом фоне выделялся родитель Михайлов. Он навис надо мной, как кран над недостроенным зданием, и завел свой визгливый монолог, отделяя абзацы залпами слюны в атмосферу.

Из этих криков благородного отца семейства я узнала, что мой маленький сынок чуть ли не Аль Капоне местного разлива: держит в страхе всю школу, избивает и мучает одноклассников.

Святая корова, а на первый взгляд и не скажешь!

– На физкультуре Сергей пнул мяч и угодил прямо в грудь Ниночке, – вдохновленная визгом Михайлова, в дискуссию ворвалась классная руководительница и зачем-то в качестве доказательства показала на объемнейшую грудь Ниночкиной мамы.

– Стало быть, не угодил ей… – попробовала отшутиться я, но тут же осеклась под разрастающимся шепотом: «Посмотрите-ка на нее, оправдывает сынка, смешно ей, мать, называется».

– Моего сына Кирилла он чуть не задушил на перемене, – влез еще один рассерженный родитель Антон Сивков – мелкая шишка в департаменте образования.

«Взять бы да запретить все эти перемены. Не надо нам никаких перемен», – подумала я, но вслух не сказала.

Атмосфера накалялась. Меня же охватило чувство тоски. Я представила, как мой тишайший ребенок душит своего приятеля Кирилла, произнося при этом что-нибудь эпическое: «Молился ли ты на ночь, сын Антона…». Бред какой-то. Они же всегда были закадычными друзьями.

– Если ты не хочешь решать вопрос, я сам его решу… По-мужски. И с тобой тоже, – махая кулаками, духарился родитель Михайлов, чувствуя поддержку товарища Сивкова. Директриса и другие родители явно поощряли такую форму общения. Я смотрела на них с плохо скрываемым презрением.

– Марина Осиповна, у нас документы готовы на отчисление? – спросила директриса у классной руководительницы. Та подобострастно закивала.

«Что за бред? Отчисление? Реально? В мае?», – крутилось у меня в мозгу. От ощущения безнадеги я опустила голову и принялась растирать виски. Надо мной стоял адский гул, из которого я иногда выхватывала только отдельные реплики: «на музыке он не поет, только рот открывает», «на уроках физики ерзает», «разбил колбу», «назвал педагога матерным словом», «устроил травлю»…

«Так, стоп. Травля? Это я знаю. Это я переживала. Да вот, собственно, здесь сейчас, в этом кабинете, с этими милыми людьми», – думала я.

Увидев, что психологическая атака имеет успех, и я практически сломалась, директриса вдруг перешла на лукавый сочувствующий тон.

– Поймите, Алиса, вашему Сергею просто не хватает культуры общения, культуры воспитания…

– Культура в афедроне! – словно очнувшись от оцепенения, сорвалась я. Затем резко встала и под обалдевшие взгляды родителей вышла вон из кабинета.

Казалось бы, существует ли худшее завершение этого понедельника?

Существует. Поздним вечером ко мне вернулся муж. Точнее сказать, его вернули. Моя бывшая подруга Танечка привела его за руку, словно потерявшегося ребенка.

– Слушай, Алиска, ну это же совсем никуда не годится. Он же ничего не может, – высказала она претензию, словно накануне взяла у меня напрокат сломанный перфоратор.

Мишаня (мой полумуж, полупапа для Серенького) смотрел на меня в этот момент взглядом голодной игуаны, которая, укусив, участливо заглядывает в глаза в томительном ожидании, когда ты уже наконец сдохнешь от яда.

Последние годы я в шутку звала его налоговиком, потому что, как он считает, ему все должны – родители, знакомые, работодатели, государство. Но по призванию он мебельщик. И очень хороший. Не может оторваться от своих изделий. В частности, от одного конкретного – дивана.

Эх, Мишаня-Мишаня, что же стало с тобой – некогда неплохим, нескучным и неглупым парнем? Как за тринадцать лет жизни со мной ты растерял все частицы «не» в этих эпитетах?

Его уход к Таньке-вертихвостке стал для меня легким шоком. Возвращение же – катастрофой.

Тогда я думала: «Ого! Оказывается, он еще способен на гормональные пляски». От естественной обиды отошла за неделю и уже на вторую желала ему всяческих благ на новом месте. Поскольку наши отношения так и не были зарегистрированы, я восприняла этот уход просто как передачу эстафетной палочки.

Однако же эта палочка бумерангом вернулась назад.

Выслушав все претензии по эксплуатации этого неисправного «чайника», я захлопнула дверь за Танькой и молча указала Мишане на кухонный диван.

Серенький даже не вышел из комнаты.

Все. Хватит. На фиг мне такие понедельники. Еще одного я точно не выдержу. Нужно кардинально менять жизнь. Кар-ди-наль-но! То есть полностью. На фиг музей, на фиг школу, на фиг Мишаню, на фиг Таньку, на фиг вообще весь этот замороженный город!

Я ворвалась в комнату к сыну, крутанула стоящий на его рабочем столе старый глобус и, закрыв глаза, ткнула пальцем в первую попавшуюся точку. Присмотревшись, я испытала внутреннее смятение: «Спасибо, что не в Африку!».

Жестом я попросила сына снять наушники и торжественно произнесла:

– Мы переезжаем в Калининград!

Серенький спокойно посмотрел на меня и меланхолично ответил:

– Одеваться?

Зачем я сейчас рассказываю эти факты моей биографии? Возможно, они помогут вам лучше понять, почему спустя год я стала частью жестокой игры, игры в кальмара, игры на выбывание, где, чтобы достичь победы, нужно столкнуть себя с крыши родного дома. Вот почему сейчас я нахожусь здесь, перед древним замком, с мечом в руках, а рыцарь моего сердца удаляется от меня. И, кажется, навсегда.

Кровь капает с моего клинка. Но только не слезы из глаз.

– Алиса, как захватить город?

Моя подруга Ирусик уверяет, что путь к сердцу мегаполиса лежит через крепкое мужское плечо. Честно говоря, с трудом представляю, что это за часть тела. Прежде не сталкивалась. Не та ли это часть, через которую меня раньше «кидали»?

Однако, если Ирусик говорит, стоит прислушаться. В конце концов, моя жизнь сейчас – коллекция полных одиночества и уныния вечеров. Фиг с ним, если одним экспонатом здесь станет меньше. Решено: иду на свидание с Вадимом. Он, конечно, не Аполлон Бельведерский… Скорее даже Вакх Рубенса. Но да и я не Венера Урбинская.

Мы познакомились на калининградских экскурсиях. Я начала работать гидом, а он… странным местным, который уже в третий или четвертый раз пришел в мою группу изучать древности своего региона. Солидный, уверенный в себе мужчина, явно с достатком. В моем вкусе? Пожалуй, что нет…

Впрочем, если вспомнить полумужа Мишаню, возникает вопрос: у меня вообще есть вкус?

Первая наша беседа была на высоте. Примерно пятьдесят метров. Стоя на смотровой площадке правдинской колокольни, я размашисто описывала туристам диспозицию войск Леонтия Беннигсена времен Фридландского сражения. Тут-то Вадим и пошел в атаку.

– А я помню эту битву! В кино смотрел. «Гардемарины», кажется. Там еще этот Алешка Корсак на коне скакал… Эх, украли тогда победу у наших ребят. А всему виной что? Измена! Верно я говорю? – последние слова явно обращались лично ко мне. Я на секунду растерялась. Измена всему виной? Что он имеет в виду? Он что-то знает про меня, про мою жизнь? Про Танюху и Мишаню? Глупости, просто обычная реплика желающего привлечь к себе внимание туриста.

– До Фридландской битвы Корсак не доскакал бы даже на коне, – не поддаваясь на провокацию, спокойно ответила я. – Она произошла на полвека позже событий, показанных в советском фильме.

Вадим ничуть не сконфузился. Напротив, «подмигнул» мне улыбкой, словно специально ляпнул эти слова, чтобы меня проверить.

И, похоже, я прошла проверку.

Вечером с незнакомого номера пришло сообщение: «Спасибо за экскурсии. Хочу вернуть долг. Обед или ужин? Вадим».

Полдник, екаламана! Я опешила от такой бескомпромиссности. Кажется, он даже не допускал мысли, что я могу отказаться. Впрочем, веяло чем-то теплым от этой, без сомнения, беспардонной мысли. Ужин. Теплый ужин. Вкусный ужин с человеком. Последние месяцы мои трапезы проходили по банальному сценарию. Я накладывала еду Серенькому, который две минуты ковырялся вилкой в тарелке и уходил в гаджеты. А я оставалась одна.

Вся кутерьма с переездом, обустройством и новой (во всех смыслах) работой выбивала из колеи. Сил жить свою новую жизнь явно не хватало. Может, дело было не в городе?

Одна радость – школьная подруга Ирусик, которая по счастливому совпадению лет тринадцать назад обосновалась в Калининграде.

– Переезжай не раздумывая! – кричала она мне в трубку, когда впервые за эти годы я набралась смелости позвонить ей. – Что тебя держит в вашей черной дыре? Большая и Малая Медведицы? А здесь море, климат, зеленая трава и совсем другие счастливые созвездия.

С Ирусиком мы учились на истфаке и были довольно дружны. Но после универа связь как-то внезапно прервалась. Подруга быстро вышла замуж за какого-то афериста и переехала в Калининград. Их брак был недолгим, зато ярким. Как и все у Ирусика. Мужа вскоре смыло волной новых махинаций, а моя амига обосновалась здесь. Город ее принял.

Именно она помогла найти работу в экскурсионном агентстве, отрекомендовав меня с лучшей стороны своим бесконечным местным знакомым.

Так, некогда старший научный сотрудник крупного регионального музея превратился в экскурсовода.

Правильно говорили древние – друзья познаются в вине. Или что-то вроде того. А с такой подругой, решила я, можно и в омут с головой, не то что в Калининград с его прудами, каштанами и влажным уютом.

Все бытовые сложности – жилье, школа для Серенького, работа, – что представлялись непреодолимыми джунглями, Ирусик с легкостью изрубила в труху тесаком своей неиссякаемой энергии.

Один из ее бойфрендов (по виду педагог – мастер деления и вычитания) без проблем устроил в школу сына, другой (вылитый риелтор – мастер сложения и умножения) нашел нам квартиру: недорогую двушку в старой панельке, зато рядом с Нижним озером – древнейшим рукотворным объектом города.

Помню, как впервые вышла к этому водоему. Ко мне подплыла лебедушка – белая грациозная красавица, раздвигающая озерную гладь своей изогнутой грудкой.

«Одинокая, как и я. Видимо, тоже бросила своего охламона где-то в Тунисе и отправилась искать счастье», – думала я, разглядывая птицу на почтенном расстоянии.

Калининград мне понравился. Такой контрастный, непохожий на другие российские города. Здесь мало широких проспектов и много укромных улочек с брусчаткой. Здесь готические кирхи соседствуют с куполами православных соборов, а иногда золотые маковки венчают бывшие католические звонницы. Здесь я впервые увидела каштаны и вязы, цветение магнолий и рододендронов…

Еще одно сообщение от Вадима: «Завтрак?»

Ишь какой настойчивый… В недоумении я скопировала сообщение и отправила Ирусику. Пусть советует. Она лучше разбирается в местной фауне.

– Одно дело – водить экскурсии по храмам и кирхам, и совсем другое – реально стать монашкой… – из телефонной трубки раздался озорной голос Ирусика. – Оно, конечно, странно, когда в первом же сообщении приглашают сразу на завтрак…

– Во втором, – педантично уточнила я.

– Во втором? Так это же совсем другое дело… – обрадовалась подруга. – Соглашайся! Пожрешь хоть нормально… Эх, помнишь, в студенческие времена ходили к физикам в общагу… Так там из еды были только… – Она едва не задохнулась от смеха.

Ее веселый настрой взбодрил и несколько успокоил меня, добавил уверенности. Я ответила на сообщение с элементом кокетства: «Не уверена, что мне подойдет местная кухня».

«Уверен. Подойдет», – написал он. Ответ снова резанул своей категоричностью. Впрочем, может, в этом есть своя прелесть? Прежде я не имела дел с такими заточенными на результат мужчинами.

У нас завязался диалог. Так, ни о чем. Пустая болтовня об экскурсиях, городе. Вадим искренне интересовался моей жизнью. Но о себе говорил редко. Как я поняла, он работает «важным человеком» – не то чиновником, не то бизнесменом. А впрочем, есть ли разница?

Я вспомнила первую нашу встречу с Ирусиком в Калининграде несколько месяцев назад.

– Чтобы город тебя принял, его, как в Средние века, нужно осадить. Еще эффективнее – устроить подкоп, даже несколько. А лучшие копатели – мужики, как ни крути, – делилась опытом подруга. – Но для четкой работы нужна система и стержень. У тебя как со стержнем? Есть за что зацепиться? Увлекаешься астрологией? Религией? Есть прямая связь с космосом через матку, чакру, мантру, внутреннюю ось, высокоранговый портал?

– Да не особо, – смутилась я.

– Плохо дело, – расстроилась Ирусик. – Ну ничего, есть у меня одна секретная метода специально для тебя. Моя бабушка-цыганка научила. Она всю молодость по городам и весям шаталась. И везде ее принимали как родную, потому что она чувствовала людей и знала, к кому на какой хромой козе подкатить. Короче, представь, что у тебя в руке семь карт. У каждой своя фигура. И запомни простой стишок:

Скептицизм прогулялся по моему лицу, но из уважения к подруге спрятался где-то в бровях. Чисто механически я повторила четверостишие.

– В общем, работает так, – увлеченно объясняла Ирусик. – Каждый раз, когда встаешь перед сложным, как тебе кажется, выбором, ты мысленно тянешь одну карту из колоды и… разрешаешь себе любой поступок. Даже самый необычный, дикий, который сроду бы не совершила. Например, добивается твоего внимания прекрасный рыцарь… В прошлой жизни ты бы прошла мимо и не задумалась – у тебя все-таки сын, муж, музей, положение в обществе… А теперь ты достаешь из воображаемого расклада карту «Рыцарь» и сбрасываешь.

– И все? – воодушевленно воскликнула я.

– Да. И идешь навстречу судьбе. И чем больше карт откроешь, тем ближе к цели.

Мой скепсис по носу спустился с бровей и начал дергать уголки губ вверх.

– Зря смеешься! – делано надулась Ирусик. – Вот ты спрашиваешь меня, как я в этом городе обустроилась. А вот именно так.

– Это что-то вроде Таро?

– Нет. Проще и сложнее одновременно. Но есть и что-то общее, уходящее в глубины нашего подсознания. Ты же знаешь, что даже Юнг воспринимал карты Таро как путь к бессознательному.

Я пожала плечами.

– И сколько карт тебе понадобилось? – стараясь скрыть иронию, спросила я.

– А вот этого я тебе сказать не смогу. У каждого свой расклад, – таинственно ответила тогда подруга и покровительственно приобняла меня. – Ты, главное, стишок запомни. Там есть продолжение…

– Ой, – запротестовала я, – дай хотя бы с этим разобраться.

Пожалуй, Ирусик права. Надо расслабиться и дать жизни возможность наполнить меня новыми событиями, эмоциями и людьми.

Если бы она так же легко – словно взмахом волшебной палочки – могла решить все остальные мои проблемы. Как же тяжело в мои годы круто менять жизнь, город, окружение, да еще и с ребенком в раннем пубертате. Все родные остались там – в далекой «дыре». Временами становилось так одиноко, что я думала вернуться обратно, расписаться в своем бессилии что-то изменить и продолжить старую понятную беспросветную жизнь.

Может, пойти на бачату или аргентинское танго? Как же весело эти танцоры изгаляются на Зеленоградском променаде.

Впрочем, хватит танцев с бубнами. Я мысленно представляю себе колоду, вытягиваю карту «Рыцарь» и пишу Вадиму: «Ужин».

Следующий день в ожидании свидания прошел в суете экскурсионной работы.

– Как вам сыр? – Моя группа участвовала в дегустации в Шаакен Дорфе.

– Хороший, – бодро отрапортовал мужчина с натруженными рабочими руками и лицом счастливого ребенка. – Но вот крабы у нас на Востоке все же вкуснее!

Обожаю наблюдать за туристами с Дальнего Востока. Приводишь их на дюны – впечатляющие песчаные громадины, а они, мол, да, красиво, а у нас на Востоке сопки… Показываешь бушующее Балтийское море, а они – у нас Тихий океан из окна видно… И потом еще рассказов на полчаса о прелестях их края. Такое ощущение, будто эти ребята путешествуют по стране, только чтобы донести до всех, как же классно у них на родине. Открытые, искренние люди.

Остаток рабочего дня был наполнен пруссами и тевтонами, историями о рыцарях и первых переселенцах. Я рисовала образы гроссмейстеров и комтуров с их войском, их уставшие обветренные лица… Говорила, по сути, о таких же людях, как и я, только пришедших сюда семь сотен лет назад, чтобы построить новую жизнь.

– Алло, Ирусик, привет. Одолжи на вечер свое синее платье.

– Та-а-а-ак, – заговорчески прозвучало в трубке. – Проголодалась, значит? Так обед или ужин?

– Завтрак, – попыталась отшутиться я. Мне было неловко.

Теплый июльский ветер разглаживает складки на синем платье. Чувствую себя не в своей тарелке. Последний раз была на свидании лет …дцать назад с Мишаней. Как вообще это делается? Кто-то явно уже написал методичку, типа, «Восстановление навыков хождения по свиданиям». Хотя кто сейчас пишет методички? Только такие музейные хламовники, как я. Сейчас в моде курсы, челленджи, интенсивы. «Пробуди в себе храпящую после развода львицу за пять дней». Будь у меня чуть меньше совести и больше цинизма, сама бы запустила такой курс.

Черная представительская машина остановилась на мощеной площади у еще не разрушенного Дома Советов. Вадим вышел и открыл мне дверь. На сиденье лежал букет из белых роз и таких же белых и нежных веточек маттиолы.

– Это букет. Тебе, – сказал он.

Хм, с корабля и сразу на «ты». Какой все-таки решительный… Или, точнее, беспардонный? Пусть пока побудет решительным… В конце концов, когда последний раз мужчина дарил мне цветы?

– Чайка у озера, – сказал он и въедливо посмотрел на меня.

– Это вы обо мне? – растерялась я. Вообще-то за эти месяцы я привыкла ассоциировать себя с лебедем.

– Ресторан так называется, – хмыкнул он.

Мы двинулись по Пролетарской вдоль озера, пересекли Черняховского, затем парк «Юность». Вадима я не раз видела на экскурсиях, но смотрела на него как на туриста (а туристы для меня на одно лицо). Теперь же захотелось взглянуть на него как на мужчину. Эх, до чего ж неловко пялиться на человека в машине, сидя на переднем сиденье. Поэтому я отвернулась к окну, обозревая прекрасную набережную, детей, играющих на площадках, неторопливых прохожих. Вадим поддерживал огонек беседы вопросами об экскурсиях, туристах и их впечатлениях. Мы свернули на Верхнеозерную, где старые и новые виллы смешались в одну дружную линейку. Дорога вильнула, и мы пронеслись под ветвями чудесной плакучей ивы, шатром раскинувшейся над тротуаром.

Зал ресторана был небольшой и уютный. Окна выходили на озеро. Все столики у окон были заняты. Мы прошли в глубь зала и разместились под огромной картиной с цветастой капустой – смесь Пикассо с калининградским рынком.

Этим самым Вадим, видимо, хотел продемонстрировать, что «капусты» у него много. Ах, этот милый символизм.

Я наконец смогла рассмотреть своего ухажера. Мужчина, одной ногой подошедший к пятидесяти, рост примерно метр восемьдесят – восемьдесят два, широкие крепкие плечи и в то же время и ощутимое брюшко, вздыбленное под предательским парусом рубашки. Аккуратно уложенные, но уже познавшие дефицит волосы. Кожа нежная, лоснящаяся, ровные крепкие зубы, добавляющие его красивой улыбке ауру хищника. Кольца на пальце я не обнаружила, но сомневаюсь, что у мужчины в таком возрасте не имеется за плечами никакого социального «багажа».

– Расскажи о себе. – Я решила взять инициативу в свои руки и тоже наконец перейти на «ты». Он поднял брови от удивления, впрочем, выдержав паузу, все-таки начал рассказ.

Я узнала, что Вадим, если так можно выразиться, «потомственный калининградец». Его дед участвовал в штурме Кёнигсберга и затем служил в местной комендатуре. А после войны осел на гражданской должности, познакомился с девушкой и пустил здесь корни.

– Я одна из веточек от этих корней, – улыбнулся Вадим.

– Милая история, – задумчиво произнесла я.

– О-о-о, – протянул Вадим, – здесь, в Калининграде, очень много интересных и даже таинственных историй… Впрочем, кому я об этом рассказываю… Из нас двоих все-таки ты экскурсовод. Наверное, часами сидишь в библиотеках, листаешь страницы старых книг… Так, стоп! Предлагаю тост. За новую страницу в твоей жизни.

Мы выпили вина. Потом еще. Алкоголь устремился по моему телу, сшибая на своем пути все плотины и баррикады, возведенные психикой за последнее десятилетие. Впервые за долгое время я почувствовала себя нужной.

– Я живу в довоенном особняке в районе Кутузова. Теперь моя очередь проводить экскурсии. – Фраза Вадима не предполагала моего активного согласия, поэтому я просто опустила взгляд в знак покорности. Пожалуй, я уже поняла, чем может закончиться для меня эта «экскурсия».

Он притянул меня к себе уверенным движением. Его губы оказались совсем рядом. Я чувствовала их влажное дыхание.

«Карта брошена…», – промелькнуло в моей голове. Закрыв глаза, как школьница, я отдалась потоку этой горячей и, как мне тогда еще казалось, светлой энергии.

– Алиса, как сделать ремонт в комнате своей души и не поехать крышей?

Для очередной встречи Ирусик выбрала любопытное, расположенное недалеко от меня заведение – имя ему «Марсианин». Видимо, это такой тонкий намек, что я здесь пришелец. Впрочем, Ирусик и сама не от мира сего: количество ее социальных связей – это просто какая-то симфония космических сфер. Потому что обычный человек не способен дружить сразу с тридцатью, например, Максимами – таксистом и кинологом, кассиром, маркетологом, охранником, проктологом, солистом консерватории Максимом Ростиславовичем, Максиком – просто хорошим человеком… и еще кучей тому подобных.

В кофейне почти не было мест, но я точно знала: Ирусик сейчас сделает свой фирменный жест (указательный палец вверх, мерцание глазом и легкое обнажение красивого правого клычка), и кто-то из знакомых бариста, подобно ветхозаветному богу, раздвинет для нас волны уткнувшихся в ноутбуки завсегдатаев.

В моей жизни маркером крутости была импортная пачка сигарет, невзначай брошенная на стол, затем появились радиотелефоны, и, наконец, ключи от автомобилей. Когда мы встречались с более успешными однокашниками моего полумужа и они пафосно бросали брелки от своих новых тачек на стол, Мишаня подкладывал в эту кучку ключи от нашей первой каморки и говорил: «А я на квартире приехал».

Когда-то он был забавным.

Сегодня же маркер крутости – занятость. Чем больше вкладок открыто в ноутбуке у человека, чем более выпученные глаза он имеет, чем громче говорит с невидимыми собеседниками, тем он круче. Да, здесь, в кофейне, я сижу один, зато там – в глобальном мире – меня хотят миллионы. Для современного поколения занятость – кастовая идентификация. Как для наших пращуров были, например, языки – французский, древнегреческий или латынь.

Зачем нам сегодня а posteriori, если можно все скачать в App Store? Звучит цинично, но логично.

Ну вот – опять брюзжать начала. Еле удержалась у обрыва: «а в наши-то годы…». Надо что-то с этим делать. С таким бабкиным вайбом я до своего сына не достучусь.

Мы с Ирусиком расположились в углу у окна, чтобы до ближайших ноутбукеров было хотя бы полметра. На повестке заседания стояла сложная для меня тема – вчерашнее свидание с Вадимом. Даже два уха Ирусика были для меня избыточной аудиторией, что уж говорить про россыпь зумеров вокруг. Они, конечно, увлечены исключительно собой, но, думаю, фразу «он жестко взял меня за волосы» вычленят из общего шума и набросают повсюду своих поллюций.

Отказаться от встречи с подругой, которая сделала для меня столько за эти месяцы, я не могла, поэтому была готова немного приоткрыть для нее завесу своих внезапных отношений.

Тянуть волынку Ирусик не стала и после первого же маленького глотка кофе выпалила:

– Ну и как он? – Глаза ее при этом блестели, как у шулера, который осуществил удачную «сплавку» – вовлек недотепу в свою игру. – Ресторан и прогулку можешь пропустить. Давай сразу к «домашним делам»…

Меня царапнула такая постановка вопроса. Похоже, Ирусик даже не сомневается, что у нас с Вадимом что-то было. Неужели она совсем не верит в стойкость моих бастионов? Впрочем, стоит ли на нее дуться, учитывая ее правоту?

В волнении я уцепилась за фразу «домашние дела» как за спасательный круг:

– Что тут скажешь, дом у него как музей – картины, гобелены, мебель…

– Вот-вот, про мебель давай поподробнее, про столы там всякие, кровати… – елозила Ирусик.

– А что мебель? Мебель винтажная, – пытаясь не покраснеть, продолжала я. – Самое интересное, когда Вадим реставрировал этот дом, то заказывал метлахскую плитку у того же производителя в Германии, что и первый владелец. Представляешь, эта компания до сих пор существует и может изготовить образцы по каталогам столетней давности…

– Ты сейчас серьезно? Это для тебя самое интересное? Милочка, не расчесывай мне нервы. Какое мне дело до того, как он плитку укладывал. Я хочу знать, как он укладывал тебя… – вскипела Ирусик, но, осознав, что перегнула палку, тут же посмотрела на меня очень заботливо, словно старшая сестра. – Ладно, прости, я погорячилась. Я, ну, знаешь, хотела вскрыть тебя, как подарочную коробку, чтобы хвать-хвать, вот так и все эмоции наружу. Ну ты понимаешь? Я думала, тебе полезно будет. Ты зажатая вся, как килька в банке. Я хочу, чтобы ты чувствовала себя счастливой. А счастливый человек всегда делится счастьем.

С Ирусиком было сложно спорить. Самый мощный аргумент в пользу ее теории как раз находился прямо напротив меня.

– Ну а что тебе рассказать? Как темный локон пал на спелый плод груди, когда властитель обнажил свой жезл страсти?.. – Я поморщилась. – Ирусик, пойми, мне даже мыслить так тяжело. У меня мозг начинает чесаться. Я больше десяти лет занималась «этим» только с Мишаней. Мы так и говорили: «заниматься этим». Не сексом, не любовью, а именно «этим». Знаешь, такое ни «то» ни «се», а «нечто». Вот и с Вадимом у нас тоже случилось «кое-что». У меня, видимо, внутренний оценщик ушел в запой, забыв про отчет. Я могу лишь сказать, что Вадим уверенно двигался к собственной цели, а я не оказывала сопротивления. Может, просто нужны тренировки. – Я хитро подмигнула Ирусику, чтобы удалить с ее лба напряженный треугольник.

Тактика сработала мгновенно.

– Ну вот, совсем другое дело! – вновь засветилась всеми красками калининградской осени Ирусик. – А может, надо и тренера сменить.

Она радостно хохотнула. Я подыграла, возмущенно закатив глаза, хотя внутри себя испытала облегчение. Наконец-то мы можем перейти от мучительных «прелюдий» к обычному разговору.

– Меня смутила одна фраза Вадима. За завтраком он сказал: «Как удачно, что я тебя встретил».

– Как ми-ми-мило. – Ирусик сложила кулачки в форму сердечка, на ее лице за десять секунд, кажется, отобразились все сюжеты серии вкладышей «Лав из». – И что же тебя смутило?

– Слово «удачно», – пожала я плечами, – как-то излишне прагматично, что ли.

– «Удачно»? – Ирусик повертела его на языке. – И че? Нормальное слово. Еще бы! Такую партию отхватить. Это большая удача! Да ты посмотри на себя в зеркало.

Я напряглась. Обычно после такой фразы в зеркало лучше не смотреться.

– Ты же красавишна намбер ван, – Ирусик продолжала с необычайным задором.

Меня это смущало. Уже лет десять в зеркальном отражении я в первую очередь видела музейного работника, а потом уже, если присмотреться, все остальное.

– Какие перышки, какой носок… И это еще… Как ты там сказала? А! Спелый плод грудей! – Ирусик веселилась от души. – Разве что тут малость подрумянить, тут масочками обойдемся, тут с осанкой поработаем…

Я почувствовала себя обнаженной натурщицей под въедливым взглядом Пикассо.

И чего я так привязалась к этому слову – «удачно»? А как он должен был сказать? «Как прекрасно, что я тебя встретил?» Банально. «Как волшебно?» Слишком пафосно. «Как здорово?» Как-то по-комсомольски. «Как круто?» Инфантильно. «Как классно?» Вообще по-идиотски…

Алиса, возможно ли тебе угодить?

Попрощавшись с Ирусиком, я еще немного покружилась с воспоминаниями о пережитой ночи с Вадимом. Да, этот мужчина не выставочный стенд. Его мотивы туманны, слова выверены, как пудовые гири, движения отточены. Он знает, чего хочет. Может быть, я хочу того же? Надо дать время этим отношениям. В конце концов, у каждого из нас свой бэкграунд.

Мой «бэкграунд» как раз зажужжал в кармане. На экране телефона светилась надпись: «Мишаня, полумуж». Помню, как его бесила это фразочка. Надо уже заменить на что-то более формальное.

Брать трубку не хотелось. После нашего переезда в Калининград мы едва созванивались, и всякий раз беседа превращалась в акцию – две обиды по цене одной. И все ж взяла.

– Да, – спокойно ответила я.

– Алиса, я категорически не согласен с твоим решением о переезде в Калининград! Я имею право общаться с ребенком! Я отец! – истерически выпалил мой бывший. Сложилось ощущение, будто он разбил наконец копилку с решительностью, которую прятал много лет.

– Так общайся. Кто тебе мешает? – меланхолично отреагировала я.

– Как кто? Ты! Ты создала непреодолимые барьеры для нас, – возмущенно взвизгнул он. – Ты ж уперла его куда-то на край географии.

– Мишань, ну заканчивай, а? Для тебя все выходящее за край дивана – край географии, – устало ответила я, вспоминая «непреодолимые барьеры» в виде стен разных комнат в общении отца и сына времен их совместной жизни.

– Алиса, пойми! Не дело это, чтобы пацан без отца рос. Тем более в таком возрасте, – полумуж говорил речь словно по написанному. – Я считаю, Сережка должен вернуться… И ты тоже. Я тут поговорил с мамой…

Я не удержалась и перебила:

– Меня не интересует мнение твоей мамы относительно моего сына. Пусть она займется воспитанием своего.

– Алиса, я в суд подам! Я заставлю тебя вернуть мне ребенка, а если… – Я отключилась, не дослушав угрозу. Наверное, это крайняя степень равнодушия в отношении человека, когда скучаешь даже от его угроз.

У меня мелькнула мысль: а как бы Вадим повел себя в такой ситуации?

То, что он способен подчинять себе людей, я уже поняла, но могу ли я представить его визжащим в трубку на мать своего ребенка? Может, здесь и проходит грань между мужчиной и пацаном?

Когда я вернулась домой, Серенький сидел в своей комнате, уткнувшись в гаджеты.

– Папа звонил… – сказала я, пытаясь вытянуть из сына хоть какую-то эмоциональную реакцию.

– М-м, – безразлично протянул он и посмотрел на меня в ожидании продолжения, мол, не ради же этой фразы ты начала разговор, так говори.

– Сказал, нам надо вернуться обратно. Как тебе идея? – аккуратно, словно шагая по битому стеклу, произнесла я.

– Это ему нужно вернуться, – холодно ответил сын.

– Куда? – не поняла я.

– Туда, где ему было хорошо. Он потерялся.

Минуту мы просидели молча.

– Тебе нравится в Калининграде? – Я нежно провела рукой по детским волосам. Он отстранился, намекая, что ему неприятно.

– Норм, – отрезал он и уткнулся в гаджет, с очевидностью давая понять, что светскую беседу пора заканчивать.

Как же быстро растут наши дети. Кажется, только вчера мне дали в руки крохотный кулечек с этим человеческим детенышем. Маленькие ручки, синенькие пяточки. Я помню этого беспомощного человечка, который с закрытыми глазами нащупывал губами мой сосок. Как пахло от его темечка. Помню первые робкие шаги, первый смех, когда я закрывала глаза ладошками и говорила: «Где мама? Нет мамы».

Могла ли я тогда подумать, что спустя десяток лет настанут времена, когда этот вопрос будет мысленно звучать от него?

Я сосредоточенно смотрела на Серенького. Вот он, в метре от меня, а на самом деле уже очень далеко. Его силуэт словно расплывается в глазах где-то там за горизонтом, за чертой миражей.

Крикнуть ему – но хватит ли голоса? Бежать за ним? Но как искать потерянного человека потерявшему себя?

– Алиса, как прожить идеальную жизнь?

Нужно сдать ее как квартиру в доверительное управление Ирусику. Уж она наведет там порядок. Повышвыривает хлам болезненных воспоминаний, настроит систему подачи душевной энергии, прочистит вытяжку тревог и раздражения, расставит по своим местам эмоциональную мебель – счастье, радость, любовь, долг.

Благодаря Ирусику я уже обновила город, гардероб и сексуальный виндоус. Пью кофе из термокружки, гуляя вдоль озера, высматриваю свое отражение в витринах больших магазинов, хожу на свидания, а теперь еще и поперлась на корпоратив со своими коллегами-гидами в честь закрытия активного туристического сезона.

Казалось бы, где я и где корпоративы? Раньше, празднуя День музейного работника, мы собирались на десять минут вшестером (я, бывшая подруга Танечка, билетерша Анна Петровна и «три сестры на диване» кисти художника-модерниста Машкова), слушали духоподъемную речь о том, что «никто, кроме нас», быстро подъедали бисквитный рулет, щедро подаренный руководством нашего учреждения, и разбегались. А тут целая компания – пятнадцать человек, жаждущих культурного единения и разложения.

– У меня будет для тебя задание, – заговорщицким тоном произнесла накануне Ирусик. – Вы куда ехать-то собираетесь?

– Далеко. Кажется, место называется Краснолесье… – с нарастающим любопытством ответила я.

– Ого! Это ж километров за двести от Калининграда… А впрочем, оно и к лучшему. – Ирусик улыбалась, потирая ладошки, словно муха, что замыслила плюхнуться в самое вкусное блюдо на столе. – С ночевкой, значит?

– Даже не знаю, – промямлила я, – мне сказали, там будет домик на пятнадцать спальных мест. Можно остаться. Не ехать же обратно. В ночь. На такси. Дорого. А у Серенького я на сутки отпросилась.

– Так, отлично! Значит, начинаем операцию «Проверочное слово», – торжественно изрекла Ирусик.

– Какое-какое слово? – с опаской уточнила я.

– То самое! – ликовала моя подруга. – За базар, короче, будем подтягивать.

Ирусик умела и любила иногда понизить уровень изысканности своих лексических конструкций, чтобы смысл слов быстрее долетал до адресата. Видимо, этот навык являлся отражением какого-то неизвестного мне периода ее жизни.

Для большей театральности она придвинулась ко мне и чуть не на ухо объяснила, что нужно сделать. Мимика на моем лице в этот момент отплясывала что-то от тревожного соло злого Зигфрида до игривого танца маленьких лебедей.

Путь в Краснолесье по узким дорогам, обрамленным вековыми деревьями, казался мне путешествием в какую-то волшебную страну. Неудивительно, что и попутчики достались сказочные…

В пятиместном кроссовере, куда мы не без компромиссов поместились, я никого лично не знала. Бόльшую часть коллег видела только в фотографическом воплощении на сайте нашего турагентства, но пощупать их за харизму только предстояло.

– Алиса, водку будешьте? – произнес сидевший впереди меня на пассажирском месте Борис – сорокапятилетний бородач с маленькой, но удивительно совершенной с геометрической точки зрения лысиной на затылке.

Я стушевалась. Крепкие напитки явно не мой фаворит, но в первый же день знакомства изображать из себя фифу некомпанейскую тоже не хотелось.

– А я буду. Обильно, – не дожидаясь моего ответа, честно предупредил Борис.

Я испугалась, что мужчина сейчас достанет бутылку и немедленно выпьет из горла, как делают плохие русские в плохих голливудских фильмах. К счастью, пронесло, ибо, прежде чем перейти к делу, мужчина хотел поговорить.

– Водка – как литература, – сообщил мой попутчик, – пить ее малыми порциями – то же, что читать книгу по абзацу в день. Что сильнее пахнет пошлостью, как недочитанная книга? Только недопитая бутылка.

– Ой, Борян, опять ты завел свою шарманку. Отвянь от Алисы, – рявкнула на него моя соседка по заднему креслу, Юлия – рыжая худышка со скептическим выражением лица.

Я изобразила приветливую улыбку.

– Нет-нет, все в порядке, – наконец выдавила я несколько вежливых фраз. – Борис высказал очень интересную, можно даже сказать, философскую мысль.

Я догадалась, что эту «интересную» мысль он дарил миру при любом удобном случае.

– Да какой из Боряна философ? Шарманщик он с сизым носом. Вот Веталь – да! Он у нас настоящий Спиноза, – с теплотой в голосе произнесла Юлия.

Борис подхихикивал, довольный тем, что стал героем женского обсуждения, хоть и в столь сомнительном контексте.

В разговор вмешалась «баба Наташа» – девушка с обаянием серой шерстяной шали:

– Борис Борисыч, ну что вы такое говорите? Согласно статистике, каждый год в нашей стране от злоупотребления алкоголем умирает более пятидесяти тысяч человек. Эта ваша водка является причиной большинства заболеваний сердечно-сосудистых, кишечно-пищевого тракта, печени…

– Все есть лекарство, и все есть яд. Дело в дозе. Так вот, водка в малых дозах есть яд, – веселился Борис, и даже совершенный кружок его лысины, казалось, подсмеивался ему в такт.

«Баба Наташа» от этих слов лопнула, как переспевшая тыква, забросав нас семенами своих экспертных знаний. Она была из тех, кого по-настоящему увлекают только разговоры о лекарствах, знала все о диагнозах и препаратах и абсолютно любую тему могла превратить в медицинскую:

– Дорогая, посмотри, какие звезды на небе…

– Белые и маленькие, как таблетки. Кстати, ты выпил их? Антибиотики нельзя пропускать, они…

И так далее.

Уверена, ее экскурсии носили не только познавательный, но и оздоровительный характер.

«Баба Наташа» меж тем перешла от проблем лечения алкоголизма к рассуждениям о пользе пищевых добавок.

– Наташ, завязывай. Аж есть захотелось… – попыталась остановить этот поток Юлия.

– Ну, уж потерпи. Вот приедем на базу, и Виталя нас такими шашлыками накормит. В этом деле он мастер! – На секунду Наталья отвлеклась от любимой темы, но тут же ворвалась в нее с новыми силами: – Надеюсь, свинину не с рынка покупали. Еще не хватало трихинеллез поймать. Хотя его лечат тиабендазолом, однако же…

– Вороны на деревьях сидят. К беде, – внезапно произнес водитель Максим, прежде упрямо хранивший молчание.

Я отвернулась и углубилась в себя. За окном мелькали кадры пасторальных пейзажей этой древней и богатой историями земли.

Через пару часов мы прибыли на место. От бесконечных разговоров о водке и таблетках мне уже самой хотелось принять лекарство. А может, и рюмку.

В уютном двухэтажном доме, который принял нас в свои объятия, вовсю шла дележка спальных мест. Наш суеверный молчун Максим с главой турагентства Алексеем Константиновичем колдовали у камина, девушки суетливо собирали легкие закуски на стол.

Мне безумно захотелось на свежий воздух, и я прибилась к понятному персонажу – Борису. Бородач шел к мангалу, аргументируя это тем, что якобы без него там никак не справятся. Истинные, хоть и не такие благородные, цели в этот момент уже булькали за пазухой.

Осеннее солнце просигналило о скором уходе.

Мы вышли на задний двор, и пред нами наконец предстал тот самый Веталь – философ и кулинар, имя которого мне, как пробку в ухо, вбивали коллеги.

Это был высокий, стройный парень лет тридцати пяти, может, чуть младше. Утонченные, даже немного детские черты лица, густые насыщенного цвета соломы волосы, милая улыбка, красивые руки, заметно напрягающие ткань джемпера в области бицепса, – все это явно показывало, что мы имеем дело с призером генетического соревнования.

Веталь уверенно работал опахалом над мангалом, словно дирижировал огненной сонатой. В голове сам собой возник затасканный сюжет красного хоровода кисти Матисса.

– Замерзли? – дружелюбно приветствовал нас шашлычник. – Подходите к огню, грейтесь.

– А у нас и без этого есть чем согреться, – гордо отрапортовал Борис и углубился куда-то в бездны своей безразмерной куртки.

Мы понимающе переглянулись с Виталием.

Борис достал бутылку, несколько пластиковых стаканчиков и призывно посмотрел на нас. Я отрицательно мотнула головой.

– Рано. До первого шашлыка нельзя, – со знанием дела произнес Веталь. – Кстати, давай, Борисыч, подключайся, нанизывай мясо на шампур.

– Шашлык не терпит женских рук, – ни к селу ни к городу пропел Борис и удовлетворенно крякнул, опрокинув в рот первую порцию «сугрева». Его слова звучали странно, учитывая, что сам он явно не собирался копаться в кастрюле с маринованным мясом. Обижаться на бородача-сексиста было глупо. Я раскусила его еще в машине: Борис – генератор случайных реплик, слова из его горла выскакивают по принципу плохо настроенной нейросети. Но было приятно, что Виталий заступился за меня:

– Борисыч, а ты кто по первому образованию?

– Ну как? Инженер-геодезист, – с достоинством ответил тот.

– Так вот, шашлык не терпит рук геодезиста. Ваша чопорная геодезия весь вкус убивает. А нежные женские руки, наоборот, наполняют шашлык любовью.

Борис хмыкнул и выпил вторую.

От тепла костра и слов шашлычника стало вдруг так комфортно и легко, что я неожиданно для себя произнесла:

– Вы, Борис, давеча спрашивали меня, буду ли я… А пожалуй, буду… одна шалость за день мне не повредит.

Бородач посмотрел на меня почти уважительно, Виталий – с интересом.

Борис налил нам обоим по полному стакану и тут же опрокинул свой в бездонный колодец рта. Я слегка пригубила, ощутив на языке знакомую со студенческих времен горечь.

В четыре руки мы принялись с Виталием за шашлык. Дело спорилось под легкую светскую беседу. Борис методично подливал себе и осушал тару, оправдывая свое мужское слово, что пить будет обильно. В очередной раз «начислив» себе дозу и глянув на мой недопитый стакан, мужчина с геометрической лысиной (а какая еще может быть у геодезиста?) обидчиво произнес:

– Понимаешь, Веталь, водка – как литература. Ее нельзя пить маленькими порциями. Это… Ну как читать книгу по слову в день, по одной ма-а-аленькой такой буковке… – театрально повторял Борис, демонстрируя уверенную стадию опьянения.

– О-о-о, старик. Я смотрю, ты уже хорошую библиотеку собрал, – пошутил Виталий, чем вызвал и у меня короткий одобрительный смешок.

– Да, я собрал. Собрал! – хорохорился пьяный Борис. – А теперь возьму и сожгу все, как Герострат, к чертовой матери. Я Герострат!

Мы недоуменно переглянулись с Виталием.

– А при чем тут Герострат? Он сжег не библиотеку, а храм… А впрочем, Борисыч, ты прав. В конце концов, каждый из нас немного Герострат. И работаем мы для таких же геростратов. Люди ежедневно жгут культуру в своих сердцах. Давай я выпью с тобой. – Виталий взял мой стакан и осушил залпом. Я оценила этот жест как нечто на грани интимности.

– Ребята, когда уже будут шашлыки? – Из домика выбежала ватага веселых девиц, судя по всему тоже согревшихся. И не только у камина.

– Готово! – по-солдатски отчитался Виталий, собирая с мангала на блюдо гроздья шампуров. Затем вполголоса обратился к товарищу: – Давай, Борисыч, наливай. Дело сделано, теперь можно.

Бородатый одобрительно зашуршал одеждами, извлекая оттуда вторую бутылку. Я невольно отметила некую непоследовательность между уже выпитым Виталием стаканом водки и фразой «теперь можно». Словно первая порция была ненастоящей.

Вся наша шумная компания расположилась в домике за большим обеденным столом. Только бокал наполнился вином, как в меня прилетел первый тост от нашего шефа Алексея Константиновича.

– Алиса, – патетично обратился он ко мне, но в этот момент кто-то тихонько квакнул: «Скажи погоду». По залу разнесся легкий хохоток. Мне не понравилась эта шутка. Несмешная. Банальная. Выясню, кто это сказал, и плюну ему в лицо на фото в социальных сетях.

– Мы очень рады, что ты стала частью нашего дружного коллектива… – шеф еще продолжал речь, когда Виталий подмигнул мне и выпил рюмку.

– Блин, Веталь, я же еще не закончил говорить про Алису, – пожурил его Алексей Константинович.

– А за Алису можно и дважды выпить! – отшутился Веталь. – Наливай, Борисыч.

– Это был хороший сезон, – покачав на него головой, продолжил глава турагентства, – мы провели двести восемнадцать экскурсий. Это на тридцать процентов больше, чем в прошлом году. Получили на сорок два процента больше положительных отзывов на нашу работу. Про рост доходов я уж промолчу. Все люди взрослые, считать умеем.

– Вот здесь можно и поподробнее, – полушутя снова дал реплику Веталь под одобрительное кивание Бориса. – Это же главное! А не экскурсии.

– А вы, Виталий, только ради денег работаете? – вмешалась я. Хотелось попробовать на зуб этого философа, поскольку как шашлычник он меня вполне устроил. – Как же высокая миссия – нести людям свет просвещения?

– Ой, Алиса, Прометей принес людям огонь, и потом орел клевал его печень тридцать тысяч лет. А мне моя печенка дорога, – словно в насмешку над собой, Виталий тут же выпил еще одну рюмку водки. Борисыч, как верный паж, поддержал и тут же наполнил снова.

– Вот зачем люди ходят на экскурсии? – Веталь задал вопрос и тут же сам на него ответил: – Чтобы тешить свое самое низшее мещанское чувство – соответствие стандартам. Стандартам, которые установили давным-давно совсем другие герои. Искусство и историю творили гениальные безумцы, а наши туристы жаждут нормальности. Они слушают о величайших демиургах прошлого, а думают об отбивной в ближайшей харчевне. И хорошо, чтобы там в свое время отужинал тоже некто великий.

Большое искусство уподобляется абонементу в закрытый гольф-клуб. Понимать – необязательно. Гораздо важнее ощутить соответствие, причастность. И желательно в удобное время. «Анжелочка, вы видели Колизей?» – «Конечно, как же можно быть в Риме и не увидеть Колизей?».

Виталий попытался по ролям разыграть этот диалог. И в этом кривлянии, как в зеркале, отразилось его довольно быстро захмелевшее выражение.

Увлеченный своей пламенной речью философ тут же выпил еще и продолжил:

– В американском метро в час пик играл бездомный скрипач. Он великолепно исполнял Баха и Шуберта. Без оваций и цветов. За час ему в футляр накидали лишь около тридцати долларов. Почти никто не остановился, чтобы послушать виртуозную игру… – Виталий многозначительно поднял палец вверх. – Это был выдающийся скрипач Джошуа Белл. Он держал в руках инструмент Страдивари стоимостью около четырех миллионов долларов. А накануне у него был концерт в Вашингтоне. Аншлаг. Четыреста долларов билет в первых рядах. А тут вот вам, бесплатно. И никому не надо… Если на шедевр не поместить ценник, никто и не поймет его величия. Поэтому для меня абсолютная ценность – деньги. На них всегда все правильно и честно написано. – Он немного зловеще рассмеялся.

Интеллигентный образ темнел в моих глазах, как серебро. Для меня – музейного работника – его слова были плевком в самое мое глубинное нутро.

– Да, вокруг достаточно невежества, суеты, поверхностности, зацикленности на себе… Но тяга к искусству, к прекрасному – это воздух, которым дышит наша цивилизация. Даже если порой в ответ мы слышим только кашель. Искусство – это грубая веревочная лестница для ленивой души, а не волшебная таблетка… – сказав эти слова, я тут же поняла, какую ошибку совершила. «Баба Наташа» ворвалась в спор, как доктор Айболит, похоронив философский диспут под грудой рассказов о полезных для здоровья лекарствах.

Застолье покатилось по своему привычному маршруту: рассказы про детей, мужей и кошек, рыбалку, баню, баб с обложек… Дальше компания разбрелась по интересам – кого-то закружила Терпсихора, кто-то сразу прыгнул в объятия Морфея.

В какой-то момент мы оказались втроем у камина с Веталем и скептической Юлей, которая питала некий интерес к потухшему философу.

– Знаешь, Виталька, я так далеко, как ты, в суть вещей не заглядываю. Но искусство делает меня лучше. – Она выпила вина и как бы невзначай положила руку ему на плечо.

Веталь вяло кивнул, уронив голову и показывая тем самым, что тема, как и сам приятный вечер, исчерпаны.

Мне стало скучно. Захотелось сбежать куда-нибудь. Я взглянула на телефонные часы – цифры недавно отбили десять вечера. В мозгу, как бешеная лиса, носилась мысль – задание от Ирусика «Проверочное слово». Я нервно опустошила бокал вина, открыла мессенджер и тут же отправила сообщение. Вадиму. «Привет. Можешь меня забрать? Алиса в Краснолесье».

Отложила телефон и затаила дыхание. Мне было не по себе. Просить мужчину приехать за мной куда-то за тридевять земель в ночи… А если не ответит? Как же глупо я буду выглядеть завтра. А вдруг он занят? Во всех смыслах – чем-то или кем-то. Вот и выясним заодно – в этом и заключался расчет Ирусика.

Экран телефона загорелся. Я подождала минуту и посмотрела сообщение. От Вадима: «Скинь гео. Буду через 2 часа».

Я выдохнула и словно растворилась в нежном теле дивана. Часы пролетели почти незаметно под болтовню Юли, сопение Веталя и молчание подкидывающего дровишки в камин Максима.

– Ребят, спасибо за компанию. Мне пора, – засобиралась я, получив долгожданное сообщение. Юля сделала удивленные глаза, но спорить не стала, видимо обнаружив внезапные плюсы в моем исчезновении. Молчун пошел меня проводить.

– Сыч кричит. К дождю, – сказал мне Максим на прощание.

Я села в машину Вадима, и мы стремительно выехали на трассу. Несколько минут двигались молча. Получив награду в виде «рыцаря на черном коне», я теперь не знала, как ей правильно распорядиться.

– Что отмечали? – спросил Вадим, прервав тягостное молчание.

– Конец активного туристического сезона, – слегка запинаясь, выговорила я, – теперь до весны работы почти не будет.

Я озвучила это безо всякой задней мысли, но пьяненький акцент, дьявол его побери, внес несколько просительных нот.

– Будет тебе работа, – как всегда, категорично произнес Вадим, – в Штадтхалле есть теплое местечко. Мой друг, замминистра культуры, похлопочет.

«Наверное, это неправильно», – подумала я, но мысль тут же захлебнулась во внезапно обрушившемся на лобовое стекло ливне.

– Алиса, скажи что-нибудь на футбольном?

– Ну что, Серенький? Кто с мячом к нам придет, тот от мяча и… – Я попыталась взять сына за руку, но он аккуратно улизнул от прикосновения. И в то же время еле заметно улыбнулся. Наверное, впервые за последнее время.

Переезд в Калининград, мой внезапный роман с Вадимом, новая работа в областном музее усилили турбулентность в наших отношениях. Желание стабилизировать совместный полет толкнуло меня на самый циничный путь к этому маленькому (но уже такому мужскому) сердцу. Через футбол.

Непутевые родители делают так во всех американских фильмах.

Поэтому в то октябрьское воскресное утро, вместо того чтобы нежиться в постели, я имитировала болельщицу на окружных школьных соревнованиях по мини-футболу.

Сразу признаюсь, отношения с этим видом спорта у меня как-то не заладились. (Алиса, а какие отношения у тебя вообще заладились?) И все благодаря бывшему полумужу и страстному болельщику, который являлся олицетворением мяча, летящего в аут.

Накануне я записала советы Ирусика, как должен вести себя правоверный фанат на матче. Несложно: не тупить в телефон, драться с болельщиками команды соперника (надеюсь, не пригодится) и радостно вскакивать с места, кричать и хлопать, когда наши забили гол. Одна загвоздка – как понять, какие ворота наши? Это вам не постимпрессионисты, тут с ходу не разберешься.

В первой же игре пришлось изрядно попотеть. Опасаясь пропустить что-то важное, я подскакивала с лавочки каждый раз, когда мальчишки сбивались в кучу и дрыгали ногами, исполняя круазе и фуэте. Впрочем, первые соперники больше напоминали выставку скульптур, между которыми умело шныряла команда моего сына. Только Серенький забил половину из восьми голов. Я была поражена, насколько технично он обращается с мячом. Это так странно – вдруг узнавать, что твой угрюмый сын в чем-то чертовски хорош.

Во время второго и третьего матча появилась возможность немного отдохнуть. Число голов и ударов по воротам сократилось, но оппоненты все равно рассыпались под мощными атаками наших нападающих: Серенького и его одноклассника – крупного вихрастого пацана, которого я окрестила про себя почему-то Дзюба. Этот верзила действовал не так эффектно, как мое чадо, зато эффективно. Его стиль больше напоминал игру в регби. Рук в его игре было заметно больше, чем ног. Дзюба подобно тарану врезался в клубок футболистов, превращая их в бублик. Один соперник-мальчуган, отутюженный таким образом, даже отправился на замену. Будь я его мамашей, вероятно, полезла бы в драку. Впрочем, благодаря этому методу наша команда вышла в финал.

Здесь-то и произошло нечто ужасное, что я долго не могла осмыслить.

Финальный матч развивался напряженно, вязко. Мяч словно лишили свободы передвижения по полю и заточили в угловую камеру, где «надзиратели» отрабатывали его ногами. Ребята заметно нервничали. Их лица покрылись пунцовой крошкой, пот, как с горки, катился по волосам за шиворот. Основное время игры закончилось вничью. Судья принял решение играть до первого гола. Команда сына поддавливала соперника, и я почти не сомневалась в скорой победе. Но тут вихрастый товарищ снова кого-то уронил у ворот противника – арбитр наконец назначил штрафной.

Я не успела понять, что происходит: несколько ловких пасов, и чужой нападающий уже в зоне наших ребят. На пути у него только мой сын и Дзюба, которого не так-то и легко обойти – больно уж крупная особь наросла. Еще секунда, и вихрастый Дзю рухнул, как подкошенный ковыль, а Серенький сделал шаг в сторону, освобождая противнику коридор для прохода. Чужой игрок нырнул в эту щель, и уже через мгновение зал взорвался бешеным криком – го-о-о-о-ол!

По инерции я вскочила на ноги, но тут же закрыла лицо руками, осознав, что Дзюба отлетел в сторону после мощного толчка моего сына.

Дальше, как в замедленной съемке, только кадры перед глазами: команда соперника качает на руках победителя, Дзюба орет на моего сына, хватая его за руки, Серенький молча отмахивается и уходит в раздевалку, тренер нашей команды с перепуганным лицом убегает, прикладывая к уху телефон.

Забегая вперед, скажу: эти соревнования имели важнейшее значение для директора школы, поскольку влияли на его карьерные перспективы.

Дорога домой стала для нас тягостным испытанием. Мы шли и молчали. Единственное, что нас объединяло, – необъяснимое желание шагать в такт, будто мы два синхронизированных устройства.

– Ты отлично играл сегодня, – попыталась я подлизаться к сыну, но он мгновенно раскусил меня, одарив довольно снисходительным взглядом.

Решила зайти с другой стороны:

– Я правда не понимаю, зачем ты толкнул своего приятеля?

– Вижу, что не понимаешь… – как нечто само собой разумеющееся констатировал мальчик.

Дома мы разошлись по разным комнатам и несколько часов сидели как в заточении. Ощущения – потерянная почва под ногами. Необходимость – срочно найти опору. У меня появилась мысль.

Я приоткрыла дверь в комнату сына.

– Ты знаешь, я тут подумала…

– Да-да, мама, конечно, иди. Коллекционеру привет! – кивнул он, словно прочитав мои мысли.

Ощутив неловкость, я не придумала ничего лучше, чем глупо улыбнуться и закрыть дверь в его комнату.

Я люблю музеи: их мудрую, несколько высокомерную тишину, широкие пространства, наполненные спаривающимися друг с другом сюжетами экспонатов, выставленных здесь в разное время. Люблю узкие рабочие каморки и закоулки хранилищ, где заточенные внутрь произведений страсти мастеров причудливо пляшут на стенах. Подобно тайному любовнику, ежедневно пробираюсь я в эти залы, чтобы насытиться негой искусства и с закатом солнца улизнуть через балкон.

Но я не представляю – как в музее жить?

Вадим чужд этих предрассудков. Он потребляет жизнь во всем ее многообразии: пьет чай из костяного фарфора позапрошлого века, подает фрукты на антикварном блюде на винтажный стол редких древесных пород.

Изгиб дутой ножки стола упирался мне в бедро и создавал неудобства, Вадим же восседал в полнейшей гармонии, отклячив левое колено максимально далеко от правого.

– Из этих чашек страшно пить. Вдруг разобью. Что тогда будет? – осторожно спросила я.

– Будет сервиз не на шесть, а на пять персон, – спокойно ответил Вадим.

Он будто почувствовал, что я нуждаюсь в безусловном принятии, даже если выяснится, что все косяки мира со времен кайнозойской эры – дело моих рук.

Я бросила сына в тяжелый период и уехала к любовнику. И самое ужасное – я точно знаю: так реально лучше для нас обоих.

– Не переживай. Все с твоим пацаном нормально. Я в его возрасте и не такие кренделя выкручивал. – Вадим усмехнулся, видимо вспомнив один кренделек. – Он у тебя футболист, спортсмен, значит, мужик. А к мужику в душу лезть бесполезно… Жди, пока сам впустит.

– А я и не лезу. Поэтому пилю себя. Вдруг он не знает, как дверь открывается, и думает, что его заперли. – Я раскисла, едва не затянув что-нибудь жалостное в стиле «он же еще совсем маленький».

– Не лезешь и правильно делаешь. За это и ценим, – проигнорировав часть смыслов, которые я пыталась донести, сказал Вадим. – Знаешь, отец в детстве читал мне сказку «Синяя Борода». Страшная вещь. Но завораживающая. Столько лет прошло, а я до сих пор думаю: что увидела в чулане первая суженая Синей Бороды? Следующие жены понятно – нашли трупы предшественниц. А первая? Думаю – ничего. И Синяя Борода казнил ее. За то, что залезла в душу без спроса. Так первая жена запустила цепную реакцию. Об этом сказочник и написал.

Мне стало жутковато от слов собеседника, и я попыталась перевести все в шутку.

– Так, Вадим, забудь все вопросы, что я тебе задавала…

Он рассмеялся:

– Успокойся. Свои секреты я открою сам. Созрел. Хочешь увидеть мой чулан? – Вадим с прищуром посмотрел на меня.

За время нашего общения я привыкла: если Вадим задает вопрос, ответ не требуется. Он уже все решил за тебя.

Холодок прогулялся по спине.

– Синюю бороду клеить не будешь? – осторожно уточнила я.

– Борода у меня растет плохо. К тому же рыжая. Пойдем. Тебе понравится. – Мужчина встал из-за стола, уверенно взял меня за руку и повел за собой.

Мы вышли из гостиной через кухню и оказались в коридоре. Изогнутая лестница вела на верхние этажи, но Вадим, как в шпионских фильмах, нажал на какой-то рычаг у светильника, и под лестницей открылась потайная дверца куда-то в подвал.

Меня охватило некоторое оцепенение. Самые дикие мысли полезли в голову. Что у Вадима на уме? Я же почти ничего о нем не знаю. Тот факт, что мы наблюдали за оргазмами друг друга, еще не повод считаться близкими людьми. Почему я ничего не знаю о его личной жизни? Был ли он женат в свои-то сорок шесть лет? И если да, где его жены? Не хотелось бы сейчас познакомиться с ними или с тем, что от них осталось.

Мысли в голове цеплялись друг за друга, устраивая реальное побоище, а ноги послушно шли за мужчиной.

Мы спустились по лестнице и оказались в довольно просторном помещении. Дышалось здесь свободно: я не чувствовала сырости и затхлости старых подвалов. Вадим включил свет. Я осмотрелась: ощущение, что попала в залу, куда все вельможи древности принесли свою любимую вещь.

На стенах располагались картины в массивных резных рамах. От узнавания характерных цветовых гамм и техник кружилась голова. По углам стояли стеллажи с книгами, серебряными блюдами и прочей антикварной посудой. На опорных столбах висели мечи, шпаги, кортики и прочее колющее-режущее.

Акцент комнаты – два огромных, великолепно отреставрированных дубовых кресла и хрустальная люстра с медной позолоченной арматурой над ними. Она казалась здесь неуместной. Обычно такими украшают парадные или гостиные, но не подвальные помещения. Меж креслами находился местами истлевший ковер с геральдическим узором.

Вадим усадил меня в одно из них, а сам достал из стоящего рядом шкафа два позолоченных, украшенных металлической вязью кубка.

Любая девушка на моем месте, наверное, почувствовала бы себя королевой. Я же ощутила себя средневековой ведьмой, попавшей в руки инквизиции: еще немного, и хруст застежки испанского сапога на моей лодыжке отзовется подвальным эхом.

Мой кавалер занырнул в какой-то закуток и через несколько минут предстал передо мной с наполненными чашами.

– Это вино – наш с тобой суммарный ровесник. Ему чуть более восьмидесяти лет, – сказал Вадим, передавая мне кубок.

– Не стоит… Я совсем не разбираюсь в дорогом вине. – Я решила немного пококетничать, хотя организм буквально пихал меня в бок, требуя дозы быстрого дофамина.

– Оно не дорогое, – лукаво улыбнулся Вадим. – У этого вина нет цены. Его не существует для всего мира. Только для нас с тобой. «Блютгерихт» номер семь – бочка из ресторана, уничтоженного английским огнем в 1944 году. «Блютгерихт» переводится как «кровавый суд». Символично, не правда ли?

Я сделала глоток вина. Красное. Если хотите знать больше, кислотность его танинов ферментировалась в аппелласьоне (спасибо дубине GPT-чату).

– Вадим, откуда все это? – спросила я и тут же прикусила язык, вспомнив про предупреждение не лезть в душу без спроса.

– Спасибо деду за победу… – ухмыльнулся он. – После войны здесь такая движуха началась. Кругом разруха, голод, а люди на черном рынке выкупали бесценные предметы искусства за хлебные карточки. Потом массовая депортация немцев из Калининграда. А мой дед курировал это направление от комендатуры. Ну, ты понимаешь, какие возможности открывались? У кого вошь в кармане, тот мог только триста килограммов барахла на всю семью вывезти… А за такую чашу, как у тебя в руках, и пару грузовиков с сопровождением можно было организовать. И еще половину имущества «прикопать» до времени и заплатить за «присмотр». Ты не представляешь, сколько ценностей таит в себе город, когда начинаешь его ворошить. Одна проблема – где все это хранить? Советское общество стяжательства не поощряло. Но дед придумал несколько схем. Башковитый был мужик.

Вадим одобрительно кивал. Я же пыталась прислушаться к себе – как отзывается во мне информация о фактическом ограблении побежденного населения?

– Так складывался наш семейный «фонд», – продолжал Вадим, – отсюда посуда королей, картины великих мастеров, редкая мебель, вековое вино, чеканные монеты, бесценные книги… Затем дедовское дело продолжил отец. В начале восьмидесятых, будучи комсомольским секретарем, он отвечал за деятельность поисковых отрядов, тех, что вели раскопки на полях сражений. А таких полей здесь хватает… После одной только Восточно-Прусской операции по три покойника на квадратный метр. Но увековечение памяти павших воинов было скорее красивой ширмой. Пользуясь официальными полномочиями, мой батька развернул такую бурную деятельность по поиску немецких схронов, что чуть не загремел под вышку. Впрочем, дед помог, отмазал. Уважали его шибко. А в девяностые годы началось уже мое время. Пошел ностальгический туризм. Немцы начали стекаться в регион. Кто-то только взглянуть на старые пенаты, а кто и закопанное проверить. Так и закрутилось. Одна из моих фирм занималась оценкой и выкупом немецкого жилого фонда. Где-то по старым, еще дедовским, наводкам, где-то в сговоре с потомками бывших хозяев, но мы знатно потрошили старые сады и усадьбы. Представляешь, некоторые даже мраморных львов закапывали! Конечно, большую часть ценностей давно нашли… Но и мне удалось внести свою лепту в семейную коллекцию.

Я встала со своего «королевского» кресла и прогулялась по экспозиции. Некоторые полотна шокировали именными автографами. Другие – безымянные, но, подобно отпечаткам пальцев, не могли скрыть рук, их создавших. Многие работы удавалось атрибутировать довольно точно. Как слепой музыкант определяет ноты на слух. Иные же картины заставляли крепко задуматься. Несколько глотков вина дали мне желанное спокойствие. Похоже, Вадим не Синяя Борода. Это плюс. Но кто же он тогда – Коробочка, Манилов, Ноздрев?

– И ты один наслаждаешься всем этим искусством? – как бы невзначай обронила я.

– Сейчас вдвоем, – спокойно ответил Вадим.

– Знаешь, лет в двенадцать я впервые побывала в Москве. Ездила на олимпиаду. И нас повели в Третьяковку, где я увидела «Всадницу» Брюллова: грациозную, утонченную красавицу на черном резвом коне. А рядом маленькую девочку, что с восхищением взирает на это блистательное, но столь недосягаемое великолепие. Я узнала себя в этой девочке. И наверное, именно тогда решила, что всю жизнь буду гнаться за этой чудесной красотой, искать ее повсеместно в предметах, в людях, в отношениях. И однажды оседлаю ее. Поэтому и на истфак пошла. Сейчас мне страшно представить, что эта картина лежала бы недоступной в чьем-то подвале…

– Понимаю, куда ты клонишь. – Вадим выстроил свои ровные зубы в частокол снисходительной улыбки. – В моем, как ты говоришь, подвале швейцарская система поддержания климата за триста тысяч долларов. За каждым экспонатом наблюдают лучшие реставраторы, как за здоровьем советских генсеков. А у вас в Штадтхалле штукатурка с потолка осыпается, в хранилищах вечная сырость, и всюду шныряют крысы – гурманы редких книг. Народ – скверный хозяин.

Я никогда не любила вещать от имени народа, но в этот момент в меня словно вселился пламенный трибун. Захотелось поставить Вадима на место, стать той маленькой народной частичкой, которая ценит, понимает и бережет. Мой взгляд забегал по периметру комнаты в поисках известных объектов, историю которых Вадим наверняка не знал.

«Будет тебе экзамен, – хорохорилась я про себя, – растопчу и брошу в пыли твоего невежества».

Вдруг мое внимание сосредоточилось на небольшом полотне. Прежде я уже скользила по нему взглядом, но мозг, спотыкаясь, стыдливо уползал в сторону. И тут меня осенило. Да это же «Суд Великого Мейстера» – утерянная работа безымянного ученика художника Ловиса Коринта. Стоящие в полукруг семь черных силуэтов в остроконечных капюшонах, похожих одновременно и на корону, и на средневековую люстру с оплавленными свечами. Все вместе они составляли идеальную гармонию, хотя фигуры располагались асимметрично. В каталогах не было этой работы, ее сюжет существовал лишь в устных пересказах, как часть региональной искусствоведческой мифологии.

– Чья это работа? – забыв про мелкую месть, взволнованно спросила я у Вадима.

– Не знаю, – почти равнодушно ответил он. – Надо в списке посмотреть. У меня все ходы записаны.

Мужчина допил вино, поднялся с кресла и направился ко мне.

– Да. Я не являюсь знатоком искусства, – сказал он примирительным тоном, – но эта коллекция достанется моим детям, внукам, правнукам. Кто-то из них, я уверен, сможет оценить ее по достоинству.

«Моим детям» – фраза вонзилась мне в голову. Нынешним? Будущим? Общим? Вадим, почему я так мало о тебе знаю?

В этот момент я почувствовала, как тяжелый аромат красного вина окутал меня, словно вуаль. Вадим стремительно приблизился, и его руки – крепкие, умелые – засуетились по моему телу. Поцелуи-уколы жалили в губы, шею и плечи. Моя кофта уже лежала на ковре с геральдическим узором, там же через пару минут оказалась и я. Нелепо и размашисто мы ерзали по полу, сшибая редкую мебель. Королевский кубок грохнулся со столика и покатился со звоном. Вадим не придал этому никакого значения. Он взял меня как вещь и добавил в каталог.

«Никакая ты не “Всадница”, Алиса, – гудело в голове, – ты просто попала под лошадь».

– Алиса, где начинается боль?

В рефлексах? Тело первым принимает «удар» уверенных мощных рук. Они вонзаются в запястья, плечи, шею и затылок, скользят по коже и «ласкают», оставляя едва заметные иссиня-красные следы – печать вожделения. Но разве это боль?

Может, в рассудке? Что трусливо шепчет: «Нет-нет, Алиса, это только энергия страсти. Ты просто забыла, как это бывает. Разве же это боль?»

Или в сердце? В этом океане эмоций, где хищно рыщут острые плавники самообманов: «Это любовь. Это влечение. Это обладание. Это ответственность за тебя», – шепчут они. Или все-таки боль?

– Даже не знаю, подруга, что тебе посоветовать, – сказала мне Ирусик после очередного сеанса товарищеской терапии в «нашем» кафе «Марсианин», – я-то и сама порой люблю пожестче… Знаешь, так, чтобы волосы в кулаке оставались. Но это мой выбор… У тебя другая история. А ты не пробовала с Вадимом словами через рот поговорить?

– Словами не пробовала… – ответила я и покраснела. – А что я ему скажу? Что в понедельник лечу себя мазями от ссадин, а в пятницу как полоумная лечу в его объятия? Мы с ним такие разные. Я смотрю на вещи как на людей, а он – на людей как на вещи… Но какая-то сила нас связывает. Да чтоб тебя! Гребаные мошенники!

Телефон сбил меня с мысли. Уже десятый звонок подряд с незнакомого номера. Надо было сразу заблокировать.

– А ну-ка дай его сюда. Прикольнемся. – Ирусик буквально выхватила у меня из рук мобильник и, нажав на кнопку с иконкой трубки, ответила голосом Фаины Раневской: – Слушаю вас. Конечно-конечно. Очень приятно. Откуда-откуда?

Я улыбалась, наблюдая, как Ирусик куражится. Как так вышло, что я погрязла в звериной серьезности и не могу просто получать удовольствие от дуракаваляния?

– А теперь, Виталик, слушай сюда, – Ирусик подмигнула мне, – что за идиотская легенда у тебя? Кто ж так деньги ворует? Хранителей руин каких-то придумал. Хрен ты с горы, а не хранитель. Я тут единственная пока мать-хранительница дубового леса, защитница священной ветви, держатель седьмой секиры Тувангсте. Страшен мой гнев, он поразит тебя в око, веко, лоно, жерло, чрево. Лишит тебя зрения, обоняния, осязания, потенции…

Что? Виталик? До меня внезапно начало доходить. Я замахала Ирусику руками, мол, остановись и срочно отдай мне трубку. Мое лицо в этот момент перекосило от ужаса и неловкости. Хвала богам, проказница быстро врубилась и, скорчив гримасу – «ой, что сейчас будет», – поспешно вернула мне сотик.

– Ой, Виталий, простите, ради бога… Это моя подруга… Она слабоумная от природы… Таблетки забыла принять… – сбивчиво затараторила я под захлебывающийся смех Ирусика.

Виталий говорил что-то про руины замка Бальга, а я сидела и побеждала в чемпионате мира на самое тупое выражение лица.

– Так что, Алиса? Мы тогда за вами заедем через полчаса? К Дому Советов, удобно? – спросил Виталий. Я, не думая, согласилась, лишь бы поскорее отключиться и эвакуироваться из этой неловкой ситуации.

– Так, – с напускной серьезностью посмотрела на меня Ирусик, – и куда это ты намылилась?

– Кажется, в Бальгу… – заторможенно ответила я, пытаясь открутить назад счетчик памяти и вспомнить, в какую аферу только что ввязалась.

– Сейчас? Вот так все бросишь и пойдешь? На фига ты согласилась? – негодовала Ирусик.

– А что мне оставалось? – взъерепенилась я. – Тут и не на такое согласишься. Ты же во всем и виновата. Зачем ты ему полным укрощением потенции угрожала?

Мы не удержались и снова прыснули со смеха. Обитатели кафе косились на нас, как на круассаны, что взрываются от переизбытка повидла.

– Это тот самый Веталь, гид-философ, сребролюбец, алконавт? – едва отдышавшись от хохота, уточнила Ирусик.

– Ну почему сразу алконавт? Выпил один раз, с кем не бывает? Не выдержал такой концентрации красоты и интеллекта рядом с собой, – прококетничала я.

– Опа, подруга, попалась! Да ты же сама хочешь с ним пойти… – Ирусик как могла въедливо посмотрела мне прямо в глаза.

Я хочу? Реально? Я впервые задумалась об этом всерьез. Давайте прогоним Виталия через внутренний женский флюорограф: красивый и умный мужчина, что само по себе подозрительно. Быстро пьянеет – тоже не рубль в копилку, хотя страна обожает Женю Лукашина. Правда, уход Виталия из трезвой реальности можно рассматривать как побег. И может, ему просто нужен надежный попутчик?

Я стала суетливо собираться. Ирусик изображала обиженного человека, хотя глаза ее сияли в предвкушении новых неожиданных историй.

Я вспомнила старый совет и мысленно раскинула перед собой початую колоду. Рыцарь уже сброшен. Кем же может быть Виталик? Доктором, судьей, юродивым? Эх, не зря Ирусик предупреждала, мол, «технология выбора фигуры неточная, зато поле для трактовки широкое». Ладно, пусть будет купцом. Недаром он так восхвалял честность рубля. Решено. В сброс.

Попрощавшись с подругой, я сделала пару шагов, но обернулась.

– Седьмая секира Тувангсте? Ты из какой ямы подсознания это выкопала?

Ирусик скривила недоуменную физиономию.

– Я такое сморозила, да? – рассеянно ответила она.

Эта рассеянность почему-то показалась мне наигранной.

Виталий и геодезический Борис ждали меня у Дома Советов. Последний указал нам на потрепанный седан и уселся за руль. Виталий открыл мне дверь на заднее сиденье и устроился рядом. После пережитой неловкости я бы предпочла, чтобы он сел впереди с Борисом.

– Виталий, а можно на «ты»? – Чтобы преодолеть конфуз, я решила поиграть с инициативой. Получилось так себе. Однако собеседник не растерялся.

– На «ты» можно, а вот Виталий – нельзя ни в коем случае. Виталии – это Гинзбург, Вульф, Бианки, в конце концов. А я пока просто Виталик. Только вот для Борисыча – Веталь. Он на «Виталика» неадекватно реагирует. Сразу рифмует его со словом «шкалик». А эдак и спиться недолго.

Борян одобрительно закивал своей тонзурой.

– Виталий, простите еще раз за инцидент со звонком. Я вас за мошенника приняла, – условившись общаться на «ты», от волнения все равно скатывалась к привычному выканью.

– А мы и есть мошенники. Скажи, Боря?! Или точнее – иллюзионисты. Фокусы с историей сейчас будем проделывать. – Виталик улыбнулся той своей милой улыбкой, которая буквально всех – от лекарственной бабы Наташи до скептической Юлии – заставляет почувствовать себя женщиной. – Дело в том, что наш шеф Константиныч хочет запустить экскурсии к замку Бальга. Вот и отправил нас на разведку. Будем бродить, надписи рассматривать, трещинки в стенах… Туристы – народ романтический, их скупыми фактами из справочника не впечатлить.

– Вот вы, Алиса, что-нибудь знаете о руинах Бальги? – вмешался Борис. Я отметила, что мое приглашение перейти на «ты» он не принял и тем самым создал для нас с Виталием «свою» атмосферу на задних рядах.

– Читала пару брошюр, – я пожала плечами. – Там же за каждым кирпичом кроется какая-нибудь историческая личность.

– Вот именно, – подхватил Виталик, – этот конкретный кирпич мы и найдем. А дальше… будем натягивать сову на глобус, в смысле, притягивать за уши, в общем, наводить тень на плетень… короче, творить пространство мифа.

– А я-то вам зачем понадобилась? – Мне показалось, что надо хотя бы формально обозначить причину моей поездки с этими в общем-то малознакомыми мужчинами.

– Во-первых, нас Константиныч попросил тебя привлечь. – Слова Виталика неприятно ужалили мое самолюбие, я рассчитывала на другое «во-первых». – Шеф надеется, что в новом турсезоне ты бросишь свой скучный областной музей и вернешься к активным экскурсиям. Бывших же гидов не бывает.

– Как и геодезистов, – ни к селу ни к городу влез Борис.

– А во-вторых? – намекнула я недотепе-собеседнику.

Заготовленного «во-вторых» у Виталика не оказалось. Он нырнул в море импровизации и чуть не утоп там. Пришлось вытаскивать бедолагу за волосы.

– А во-вторых, Алиса… Дело в том, что руины Бальги прокляты. Замок построен в священной для язычников роще Ромове, поэтому мы и решили взять с собой… – Он замялся.

– Сову? – съязвила я.

– Какую сову? – не понял Виталик.

– Ту, что на глобус натягиваете… – Я произнесла эти слова и побледнела – до чего ж чудовищно они прозвучали. Алиса! Что за пошлость выпорхнула из тебя? Дома непременно прополощи рот.

– Э-э-э, – смутился попутчик, – я имел в виду оберег, который отпугнет темные силы своей… э-э-э красотой.

– Отпугнет красотой, – хмыкнула я, – понятно.

Нет, ну вы заметили, как трогательно он покраснел? А сама-то, сама? Что вообще происходит? Алиса, ты с ним флиртуешь?

Дорога до Бальги местами напоминала американские горки. Автомобиль то парил, то проваливался в бездну, аж уши закладывало. Я подумала: вот так и моя жизнь сейчас летит куда-то в открытый космос в металлической капсуле на бешеной скорости…

Мы свернули с трассы и двинулись по проселочной дороге, хотя едва ли она заслуживала столь гордого звания. Вскоре посреди леса неожиданно появился и затем так же внезапно исчез кусок брусчатой мостовой. Мы пересекли небольшой ручей – дело рук недавних дождей. Вдали показались маленькие домики и рядом с ними черные кучи, словно выгоревшие стога. Оказалось, это черное копаное железо: «останки» оружия, снарядов, амуниции. Последний истошный вой страшной войны. Рядом стояли наскоро сколоченные столы. На них располагались наиболее «ценные» экспонаты для продажи. Любой мог купить «огрызок» винтовки системы Мосина со сгнившим прикладом и ржавым стволом или окопную свечу из артиллерийского снаряда.

– Эхо войны, – меланхолично прокомментировал Борис, – местный фермер пашет поле. Каждый год земля возвращает ему подобные «сувениры».

Я вышла из машины. В нос ударил влажный лесной воздух, густо сдобренный ароматом свежескошенной травы и прелой листвы.

Мы бросили машину на небольшой полянке у леса. Здесь уже суетились несколько десятков человек. Кто-то перебирал старые кирпичи, складывая их на поддон, кто-то косил траву у остатков форбурга замка.

– Это люди Васи Плитина, из движения «Хранители руин». Они тут часто субботники проводят, – объяснил Борис, а до меня наконец дошло, о каких хранителях кричала Ирусик, когда выхватила у меня телефон на обеде.

– Такова карма нашего города – каких только хранителей тут не встретишь, – с гордостью продолжил Борис. – История обязывает. Орден тевтонцев, таинство, братство, загадочные ритуалы, жуть, красота…

Виталий одарил своего товарища взглядом-простоквашей.

– Что ж, – вмешалась я, – готова приступить к обязанностям оберега. За этим же вы меня сюда позвали?

Борис одобрительно крякнул. Мы пошли гулять вдоль развалин.

– Думаю, начнем с дуба, – мужчины понимающе переглянулись. Виталик, заметив мое недоумение, решил ввести и меня в курс дела: – Видишь ли, Алиса, полторы тысячи лет назад братья Брутенис и Вайдевут нашли где-то в этих краях могучий дуб – шесть локтей в обхвате. Естественно, ничего умнее не придумали, как соорудить здесь капище для жертвоприношений. Следуя своему плану, собрали они дубового хвороста, разожгли исполинский костер и сгинули в нем оба-два в знак респекта к своим богам. Еще лет через восемьсот дуб этот священными секирами срубили рыцари ордена. Так что сейчас будем искать потомков того самого растения. Помнишь, как Белое древо Гондора, что было саженцем Телпериона в романах Толкина?

Мы бродили по лесу вдоль руин, и я, как грибы в корзинку, собирала из уст Виталика забавные байки былых времен. Порой мы останавливались напротив необычного дерева и внимательно изучали его со всех сторон.

– Непроекционно, – многозначительно произносил Борис, и мы двигались дальше.

При более внимательном рассмотрении Виталик произвел на меня двоякое впечатление. Одна моя половина легкомысленно хихикала над его историческими анекдотами, сдобренными щепоткой современных мемов, вторая – раздражалась от той небрежности, с которой он хватал сюжеты разных культур, времен и смешивал их в циничном котле. Виталик был просто дьявольски начитан. И это говорю я – та, которая просто жила в университетской библиотеке. Его эрудиция носила какой-то одержимый характер – словно много лет он не выходил из книжного запоя. Виталик доставал исторические факты из головы, словно брал рукописи с полки. И даже в профильных для меня темах знал на фамилию больше, на дату глубже, на версию необычней. Бесило.

Видимо, эти мысли как-то отразились на моем лице, потому что где-то в перерыве между поисками древка священной секиры в битом стекле и кирпича с отпечатком пальца Густава Второго Виталик спросил:

– Алиса, тебе кажется, мы занимаемся ерундой?

Я пожала плечами:

– Только не подумай, что я ханжа. Я все прекрасно понимаю. Кипрские гиды у любого водоема покажут следы Афродиты, а в музее Каира лежит презерватив Тутанхамона, а в Риме – мощи петуха, прокукарекавшего Петру… Просто лично мне ближе чисто академический подход, четкое следование историческому источнику…

В беседу вмешался Борис:

– Алиса, вы же водили экскурсии в Правдинск, показывали туристам дырку от наполеоновского снаряда в городской стене? Согласитесь, это цепляет.

– Наполеон там хотя бы… – попыталась возразить я, но тут подключился Виталик:

– Или же в Гвардейске рассказывала про художника Ловиса Коринта и его безымянного ученика, создателя утраченной картины «Суд Великого Мейстера»… Такая же красивая сказка. Зато людям нравится.

Я изо всех сил сжала зубы, чтобы подавить вспыхнувшее желание. Желание закричать, что я лично видела это произведение, но Борис опередил:

– Ученик Коринта – не сказка, – пробурчал он себе под нос.

– Ой, Борисыч, только ты не начинай. Ни одного письменного свидетельства об этом ученике нет. И ты работы Коринта давно видел в последний раз? С такими учителями можно только «Оргии Великого Мейстера» писать, а не «Суды…».

– А как же строфа? Мне ее еще в детстве дедушка рассказывал, – не сдавался Борис. – Он, между прочим, в сносе Королевского замка участвовал.

– Дедушка? – усмехнулся Виталик. – И кем же был твой славный дедушка?

– Геодезистом, – гордо ответил Борис Борисыч.

– Оно и видно. Совершенно логично, что ученик Ловиса Коринта сам сочинял стихи, да еще и на русском языке… – Виталик откровенно иронизировал над старшим товарищем.

Мне осточертело быть свидетелем разговора, в котором я ни бельмеса не понимала. К тому же «утраченная» картина чрезвычайно меня волновала, так что я даже гаркнула на склочников:

– Так, граждане геодезисты-искусствоведы, стоп, пожалуйста! Я вам не мешаю? Докладывайте по порядку. Что еще за строфа?

– Ну есть такой стишок, – осекся Виталик, – что-то вроде русской литературной обработки всех домыслов об этой картине. Звучит он как-то так:

– Неужели не слышали? – просительно посмотрел на меня Борис, рассчитывая, что я подыграю.

– Нет, – холодно ответила я.

В город возвращались уже под вечер. Виталик напросился в провожатые. Мы вышли на Ленинском проспекте.

– Душа больна неутомимой жаждой… – вдруг произнес мой поводырь и шмыгнул куда-то в ближайший киоск. Через несколько минут он появился с двумя банками пива в руках и призывно посмотрел на меня. Я вежливо отказалась, впервые испытав то, что мой сын обозначает словом «кринж».

Прогулки по древним руинам, страстные споры об искусстве, загадки истории – и пиво из банки на улице никак не укладывалось в эстетику этой сцены, этой серии, этого сериала.

Мы почти молча дошли до моего подъезда. Выпив первую жестянку и, судя по всему, тоже ощутив неловкость, Виталик помрачнел и, покрутив вторую в руке, поставил ее у подъезда.

– Бездомным на радость, – словно оправдываясь, сказал он.

Я переживала за Виталика. Он уже слегка захмелел и, пожалуй, мог совершить необдуманный поступок. Мои чувства были сродни волнению мамочки, которая впервые смотрит на выступление своего ребенка в школьной пьесе и боится, что он забудет слова. Во время прощания я четко следила, чтобы наша дистанция не сокращалась.

Попытался бы он поцеловать меня? Не знаю. В любом случае Вадиму это не понравится. Он не любит, когда кто-то трогает его вещи без спросу.

– Алиса, какого цвета страсть?

Пришло время признаться – Ирусик заставляет меня рассказывать подробности интимных деяний с Вадимом. Она считает это терапией. Я – постыдной данью за ее безграничную доброту ко мне.

Колоссальная проблема заключается в том, что я совершенно не способна вести повествование в общепринятых терминах. Слова на букву «х», «ч», безобидный «п» и даже эстетский «ф» в этом контексте не выходят из меня без рвотных рефлексов. А от эвфемизмов вроде «нефритового жезла», «гаванской сигары» или «меткого кия» реально могу сделать дурное на ковер.

После ожесточенных споров договорились с Ирусиком (как честные историки-искусствоведы) использовать язык живописи. Эпоху Возрождения отринули напрочь – слишком много ангелов. Сошлись на постимпрессионистах. Там бывают стога. То, что нужно.

Чтобы почувствовать, как началось мое сегодняшнее утро, удобнее всего представить три известных картины. Первая – работа Ван Гога 1888 года – «Автопортрет в фетровой шляпе». Та самая колючая вещь в полумрачных тонах с оттенками предрассветного зарева.

Вадим обычно гладко выбрит, но за ночь у него отрастает жесткая рыжая щетина. Даже на расстоянии я ощущаю, как миллионы тонких игл заполняют всю область нашей спальни с первыми лучами солнца.

Ослабленное вечерним вином тело отправило в мозг первые смски. Я лежала на спине и прислушивалась к себе. Рядом находилось нечто большое и теплое – спина Вадима. Уловив сигналы моего пробуждения, она тоже пришла в движение. Сначала робкие колыхания, и тут же эта теплота как огромная волна захлестнула меня, опрокинув набок, точно неопытного серфера. Теперь уже по моей спине крались сотни заточенных спиц, усиливая трение и подбираясь ко все более чувствительным зонам – шее, подбородку, щекам. Через полчаса моя кожа превратится в зудящую ссадину. Но сейчас это не имеет значения…

Картина вторая: Рене Магритт. «Влюбленные».

Вадим накинул мне на глаза маску для сна. Едва коснувшись солнечных лучей, я вновь погрузилась в кромешную тьму. Мужчина не хотел, чтобы я видела его, себя, то, что он будет делать со мной и как он будет это делать. Он словно вывел девушку из уравнения, оставив мне лишь роль дробной черты. Вадим наслаждался обладанием мной в одиночестве, как своей подпольной коллекцией. Я старалась не рефлексировать и полностью отдалась его воле.

Картина третья – Пикассо. «Девушка, бросающая камень».

Пока я билась в потоке вибраций, он лежал почти неподвижно. Однако именно он был здесь главным участником и направляющим. Руки Вадима уверенно держали меня за талию – его глаза, казалось, были прикованы к моей спине, спадающим на плечи взъерошенным волосам, но я чувствовала, как этот взгляд пронизывает меня насквозь и уносится вдаль. В этом положении я пульсировала энергично, но осторожно, опасаясь сделать ему больно, а он лишь жестче впивался пальцами в мои нежные бока, оставляя там синие печати владельца.

В какой-то момент он сдернул меня на себя, так что мое нутро возвысилось над его головой, жадно укусил внутреннюю часть бедра, обжег щетиной. Одновременно умелым движением Вадим заломил мне запястья за спину. Потеряв опору, я стала падать лицом вниз в ту область, что определил для меня любовник. Маска плотно закрывала глаза – только жар и запах плоти – мои проводники в этом сумрачном подвале. Я искала путь в темноте. На ощупь. Используя язык и губы как пальцы, перебирала лежащие в лабиринте предметы, камни. Пыталась идти вперед, но тело почти не слушалось. Я билась, как птица в силках, напрягая лишь шейные мышцы до тех пор, пока окончательно не увязла в потоке мутного света, которым наполнил меня Вадим, резко сорвав маску с моего лица.

Мужчина ослабил хватку кулака, и мои руки рассыпались в стороны. Я наконец получила свободу. Отвернувшись набок, лежала в темноте и безвременье, боясь открыть глаза, чтобы не столкнуться с похотливыми взорами солнца, комнатных стен, надменного потолка. Я провалялась так в молчании, пока Вадим не ушел в душ.

За завтраком мы никогда не обсуждали пережитый интимный опыт, не делились идеями и мнениями. Вадим запечатывал эти эмоции на замок, как сокровища в собственной кладовой. Возможно, отчасти поэтому я повелась на провокации Ирусика и начала делиться впечатлениями с ней.

– Подожди, дай-ка я погуглю, че там этот Пикассо намалевал… Так, значит, девушка, бросающая камень… О-о-о! – Ирусик кокетливо пучила глаза, а я не знала, в какую преисподнюю мне лучше провалиться – в Ад, Тартар или Нифльхейм.

Однако тем утром произошло нечто такое, что повергло мою жизнь в гораздо более причудливый и закрученный круговорот, нежели эротические позы в стиле картин каталонца.

– Если быть совсем откровенным… – начал Вадим, чем тут же погрузил меня в раздумья. Это было, кажется, третье «если быть совсем откровенным» за время нашего недолгого романа. Сколько слоев его «откровенности» придется пробурить, прежде чем докопаемся до сути?

– Естественно, я знаю картину, про которую ты спрашивала в подвале, – продолжил он как бы невзначай. – Это «фаберже» моей коллекции.

Я едва не поперхнулась. Если считать еще и омлет на завтрак – не многовато ли яиц для обычного утра? Фу, пошлость.

Мне хотелось изобразить максимально равнодушный взгляд, но Вадим мгновенно меня раскусил. (Не первый раз за это утро – хо-хо! Фу, Алиса, перестань!).

– Ты ведь ее узнала, – лукаво посмотрел он на меня, – в вашей среде только и разговоров, что о ней…

– В нашей среде только и разговоров, что о плате за коммуналку. И о правильном питании еще, – зачем-то съязвила я. – А о несуществующих картинах неизвестных художников речь заходит крайне редко.

– Но ты-то теперь знаешь, что она существует. – Вадим повторял утреннюю игру – вел меня по лабиринту с закрытыми глазами в одному ему понятное место.

– Если ты не забыл, у меня тогда не было времени толком ее разглядывать. А в горизонтальном положении делать это было совершенно невозможно…

Вадим сделал вид, что не заметил моего интимного намека.

– Может, это подделка? А может, и вся легенда придумана, чтобы развлечь туристов. Я вот недавно в Бальгу ездила, выбирала тысячелетний дуб Ромове…

– Картина настоящая, – довольно грубо перебил меня Вадим. Он встал и сделал несколько нервных шагов по периметру столовой. Затем остановился и задумчиво произнес:

– Это, пожалуй, самое мое раннее детское воспоминание. Года три мне тогда было, может, чуть больше. Дед вернулся с работы необычайно взволнованный. Они перешептывались и обнимались с бабушкой и моим отцом… А потом он усадил меня на колени и показал какой-то потрепанный дневник с рисунками и надписями. Я ничего не понимал, но радовался, как и все вокруг. Больше в детском возрасте я этого дневника не видел. Просто забыл о нем. А спустя лет пятнадцать ночью домой прибежал отец, весь взъерошенный, в руках он держал завернутую в какое-то тряпье картину. Это и был «Суд Великого Мейстера». Наутро отец достал и старый дневник, где на выцветших и местами порванных страницах среди немецких записей, каких-то советов и рецептов по хранению вина «Блютгерихт» были и карандашные наброски этой картины.

Вадим выпил чаю и посмотрел на меня. Он не искал в моем лице ни поддержки, ни сочувствия, ни понимания. Просто рассказывал.

– Жаль, дед не дожил до этого момента. Много он сил потратил, чтобы заполучить это полотно. Казалось бы, откуда у военного человека такая любовь к искусству? Что он видел-то в своих окопах, казармах да кабинетах? А все бабушка постаралась. Тоже была из ваших… Из гуманитариев… – Вадим умудрился вложить в эту фразу такую полифонию смыслов, что одновременно в ней чувствовалась и огромная нежность к бабуле, и почти презрение к образованному классу.

– Дед решил первую часть этой загадки. Отец – вторую. Мне же суждено решить последнюю, – интригующе произнес мой охотник-собиратель (так я стала именовать Вадима за глаза). – В общем, ты поможешь мне в этом деле.

Я слегка опешила. Со всех уголков подсознания в голову полетели доносы на любовника: его «случайное» появление на трех моих экскурсиях, наивно принятая мной за романтическую фраза «как удачно, что я тебя встретил», помощь с трудоустройством в музей, импульсивная откровенность и спуск в подвал «Синей Бороды»…

– Как? – едва сохраняя самообладание, спросила я. Щеки и шея горели, внутренняя сторона бедра начала зудеть.

– Понимаешь, «Суд Великого Мейстера» сама по себе уникальная картина. Она стоит миллионы. Но сокровища, к которым она является ключом, – бесценны. – Вадим говорил об этом спокойным будничным тоном, но мелким шрифтом внизу уже проявлялся дисклеймер – «моя прелесть».

– Вадим, по-моему, ты перечитал детективов. Пора переходить на что-то легкое, скажем, любовную лирику…

– Замолчи, – зло прервал он меня. – Как ты не понимаешь? Это очень важно для меня. Нужно решить эту задачу. Это мой долг перед дедом, отцом, моими детьми.

Да хоть перед самим чертом! Я психанула, с грохотом опустив дорогую чашку с чаем на стол. Меня оскорбил этот тон. Ни один человек из категории «дружественный» прежде так со мной не разговаривал. Кроме мамы и полумужа, естественно.

Вадим понял, что передавил.

– Прости. – Он обошел сзади и положил мне руки на плечи. Это действие можно было назвать леденящим. – Но без тебя я точно не справляюсь.

Хитрец решил сменить тактику. Это сработало. Я немного остыла.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала? – Фраза звучала двусмысленно, но только не в этой напряженной ситуации.

– Нашла замок, который отпирается моим ключом.

Вадим немного сбивчиво рассказывал подробности о расшифровке старого дневника ученика художника Ловиса Коринта. В молодости подмастерье сотрудничал с фашистами, хотя позже отрекся от них. Как итог – его на всякий случай предали забвению сразу с обеих сторон.

– Ходят слухи, что эту картину очень любил Геринг. Гаденыш думал, что «Суд Великого Мейстера» – это что-то про торжество нацизма над всем миром. Короче, автор, судя по записям, не раз бывал у эсэсовца в кёнигсбергских поместьях. В дневнике масса загадок и намеков, что картина является ключом к некой большой тайне. Мы выяснили, что это, судя по всему, по-настоящему ценные сокровища, зарытые немцами при отступлении. Где-то в нашем городе.

Вадим вернулся на свое место, сел напротив меня.

– Перед смертью отца я дал обещание, что разгадаю этот ребус. Хотя понятия не имел, в каком направлении двигаться. Тогда я решил просветить полотно с помощью рентгена. Ну ты лучше меня знаешь, какие секреты порой скрываются в великих полотнах. И, о чудо! У картины реально оказался второй слой. Казалось бы, появилась новая зацепка, но именно она и завела меня в самый глухой тупик. Я осознал, что сам никогда не разгадаю эту головоломку. Мозги у меня, знаешь ли, не той конструкции.

– Что показал второй слой? – спокойно спросила я, хотя меня как историка-искусствоведа буквально распирало от любопытства.

– Креветку… – Вадим даже усмехнулся впервые за время нашей тягостной беседы.

– В каком смысле? – не поняла я.

– В прямом. Креветку показал. Ну ракообразное такое, с мерзкими усиками и конечностями, знаешь?

– Под верхним слоем краски мрачной картины «Суд Великого Мейстера» располагается изображение креветки? – повторила я, доводя ситуацию до абсурда.

– Вот именно. Я же говорю, здесь нужны другие мозги. Я этих ваших шизанутых творческих натур не понимаю.

– Почему я? Почему не нанять специалистов? Ты можешь себе это позволить… – не без кокетства уточнила я, ощутив приятный прилив гордости за то, что Вадим хотя бы таким образом отметил мои профессиональные навыки.

– Я пытался, но круг людей, знающих о том, что холст находится у меня, очень ограничен: реставратор да еще несколько человек. Привлекал их, кучу бабок вбухал, но ни на шаг не продвинулся. Понял, что этим «сыщикам» выгоднее вечно искать, чем однажды найти. Уверен, ты будешь руководствоваться совсем другими мотивами.

Не успела я начать фантазировать, что это за такие таинственные романтические мотивы, как Вадим переломал им хребет очередной прагматичной фразой:

– Не зря же я тебя в музей устроил. – Дальше Вадим выговаривал слова как уже готовое техническое задание, не предполагающее никаких сомнений и тем более возражений с моей стороны. Вновь стало неприятно. – Эта гребаная креветка – часть какого-то пазла. Тебе нужно собрать его полностью. Это должен быть какой-то артефакт, картина, может, старая книга, скульптура, подсвечник какой-нибудь… В общем, ты там аккуратненько посмотри в загашниках с прицелом на то, что я тебе сейчас рассказал. Все дорожки ведут в этот музей – туда много чего после войны попало, много чего есть неразобранного, непроверенного, неа… – Вадим замялся.

– Неатрибутированного… – подсказала я. Он одобрительно кивнул.

– Хорошо, я подумаю. Мне уже и самой интересно, – как-то расслабленно сказала я и тут же получила за это.

– Не «подумаю»… А сделай, – властно произнес Вадим, – времени у нас мало.

– Разрешите выполнять, товарищ начальник? – попыталась съехидничать я, вставая из-за стола, но попытка выглядела жалкой.

Вадим потянулся, чтобы обнять меня. Я, едва коснувшись его, поспешно отстранилась. Мне хотелось поскорее покинуть это место и все обдумать. Второй раз за утро я поняла, что меня жестко имеют.

Правда, сейчас это не доставило никакого удовольствия.

– Алиса, почему Земля не плоская?

Я бы сбежала отсюда за последнюю линию, за горизонт событий, в черную дыру, к белому карлику, да хоть к черту на куличики.

Наш старый земной глобус с этой задачей явно не справится. Стоило ли уезжать за тридевять земель в Калининград, чтобы вновь оказаться в этом гребаном понедельнике?

Сразу же, как я опрометчиво согласилась помочь Вадиму с разгадыванием его таинственного ребуса, в моей жизни завелись домашние животные – орел и змея. Но не те добрые спутники, как у мудрого Заратустры. А орел – пожиратель печени Прометея, и змея, что капала ядом на голову Локи.

Все это были деймоны[1] Вадима.

За этот месяц он совершенно извел меня, дергая и подгоняя, шпыняя и тыкая, используя весь арсенал манипуляций и давления.

Мы совершенно перестали заниматься сексом. Лишь однажды, приехав под вечер, чтобы в очередной раз высушить мне все мозги, Вадим заодно принудил меня к полублизости в машине. Впрочем, волос, вырванных из моей головы, было больше, чем пережитых прекрасных мгновений.

Хочешь испортить отношения с парнем – затей уборку в шкафу с его скелетами. Самое досадное, что я ничего не хотела знать, не спускалась в тайную комнату Синей Бороды… Вадим сам все выложил на блюдечке. Он опутал меня своими тайнами и захватил в плен.

Две последних недели я прожила словно в полубреду. Все глубже проникающий в меня страх не давал сосредоточиться на мыслительном процессе и от этого только усиливался. Отсутствие результата ужасно бесило Вадима. Я перестала понимать, что нас вообще связывает.

Из этого капкана необходимо выбраться, даже если для этого потребуется отгрызть себе лапу, как делают лисы.

Увидев в очередной раз на экране десять пропущенных звонков и сообщений от Вадима, я на эмоциях накарябала ответ: «Вадим, я так больше не могу. В твоих поисках теряю себя. Прости». Его номер тут же был заблокирован. Ближайшие дни я боялась, что он приедет домой или на работу и устроит скандал. Но Вадим поступил иначе. В понедельник меня неожиданно вызвал к себе директор музея.

– Алиса, вы же понимаете, какие сейчас времена…

– Какие? – неожиданно решила уточнить я, хотя обычно в таких случаях просто понимающе кивала.

– Такие, – замялся директор, – ну, что мне вам объяснять?

Я пожала плечами, мол, делайте что хотите.

– Хорошо, я скажу так: все мы служим нашей великой культуре, любим и ценим ее. Правда, она, увы, не всегда отвечает взаимностью. Порой это становится проблемой. Для культуры мы лишь кучка серых теней. Незаменимых среди нас нет. – Директор выдержал театральную паузу. – Зато среди тех, кто культуру поддерживает финансово, незаменимые вполне себе даже есть.

«Ого, – подумала я. – А этот прям златоуст! Мой бывший директор вместо изложения аргументов обычно лишь брякал по столу ключами от дорогой тачки».

– Вы меня понимаете? – заискивающе спросил начальник.

– С трудом, – ответила я, – вы что, хотите меня уволить?

– Ой, нет, – нервно замахал руками директор, – что вы, что вы! Напротив! Я хочу сказать: работайте и любите, любите и работайте. Одного без другого в нашем учреждении быть не может. Теперь понимаете?

– Теперь да, – кивнула я и вышла из кабинета.

Ай да Вадим! Вот ведь прохвост! Подсуетился. Интересно, как он объяснил моему начальнику задачу по возвращению меня в свой плен? Знает ли этот культурный остолоп, что его музей просто-напросто пытаются обокрасть?

Вечером того же понедельника я отправилась в школу к Серенькому на встречу с директором. Ощущение дежавю неприятно поддавливало на нервную систему.

Переступив порог второго за день директорского кабинета, я сразу все поняла. Передо мной восседал целый педагогический ареопаг и его ум, честь и совесть, судя по абсолютно холодным, безжизненным, бледным лицам.

В пустооких гипсовых статуях больше человеческого тепла.

Одно лицо в этой могучей кучке показалось мне знакомым – кто же это? Мыслитель Родена, Давид Микеланджело? А! Физрук Серенького! Тот, что нервно бегал с телефоном в руках на злополучном футбольном матче.

– Алиса Викторовна, так дальше жить нельзя, – сразу предупредил меня директор – мужчина седеющий, но моложавый и явно уделяющий своему внешнему виду времени больше, чем учебному процессу.

Тут же он довольно образно объяснил, как жить можно. А именно – не избивать одноклассников, выполнять поставленные учителями спортивные задачи, чтить традиции школы и укреплять командный дух. С этим горячо согласилась и голова физрука. Она также сообщила нам, что спорт и любовь к Родине неизменно связаны и предательство интересов спорта приравнивается… ну вы поняли.

Что же за день сегодня? И тут, и там меня сгибают в каральку. И каждый раз во имя любви.

Физруки моей юности были простоватыми и лихими, порой слегка озабоченными дядьками, которые в основном бегали на перекур с трудовиками и тискали девчонок, якобы обучая, «как правильно бросать баскетбольный мяч». Нынешний же представитель этой профессии выглядел скорее как чиновник с лампасами.

Я стойко приготовилась выслушивать любой поток речевых извержений, лишь бы это не закончилось как в прошлый раз.

– Вас ведь уже исключали из школы… – директор взял за талию мою надежду и закружил ее в безумном танце на краю пропасти.

– Меня не исключали, – тихо ляпнула я и тут же прикусила язык. (Блин, Алиса, я понимаю, тебя бесит, когда мамочки говорят про своих чад – «мы покакали», но ты можешь сейчас заткнуться?)

Педагоги отреагировали на мою реплику осуждающим ягодичным ерзаньем.

– Сергея, естественно… – нехотя поправился директор, затем исподлобья взглянул на меня. – Мы отправили запросы в вашу… хм-м, в его прошлую школу. В целом ситуация понятна. Мы имеем дело с запущенным вариантом открытой подростковой агрессии. Мальчику явно не хватает сильной мужской руки. Кстати, мы получили письмо от вашего… э-э-э-э… мужа…

– Полумужа… – промычала я, но тут же закрыла себе рот рукой, словно закашлялась.

– Он пишет, – продолжал директор, – что вы насильно увезли ребенка из родного города, и грозит лишить вас родительских прав через суд. Соответствующее письмо в местную опеку мы, кстати, тоже подготовили. Как и приказ на отчисление из школы… Мне кажется, это самый логичный выход из сложившейся ситуации. Родители одноклассников очень переживают за своих…

– Я могу как-то повлиять на ваше решение? – жестко перебила я уже утомившего меня оратора. Тетки и физрук возмущенно заохали. Начальник начал юлить и мяться. Это его и выдало. Люди обычно не ведут себя так, когда решение принято окончательно. А значит, нужно найти подходящее противоядие, чтобы нейтрализовать этого аспида.

– Ясно. То есть могу. Извините, мне пора. – Я стремительно встала со стула и вырвалась из кабинета под глухие выстрелы мне в спину: «Алиса Викторовна, вы куда?»

Итак, что мы имеем к концу гребаного понедельника?

Первое. Если я не вернусь к Вадиму и его головоломкам, меня уволят из музея. Последствия: минус деньги, минус отношения. Болезненно, но не смертельно. Ничего – вернусь в экскурсионное агентство, как-нибудь перебьюсь до начала сезона, найду нормального (хе-хе) парня.

Второе. Исключение Серенького из школы, борьба с опекунской бюрократией. Последствия: минус нервы, минус отношения с сыном.

Мучительно, но не безнадежно. Ничего – кукуху подлечим, сына устроим временно на домашнее обучение, дальше что-нибудь придумаем.

Третье. Суд с Мишаней за опеку над сыном. Минус нервы (надеюсь, у меня есть второй комплект?), минус время, минус репутация, минус эрекция у Мишани на всю жизнь (очень надеюсь). Унизительно, но не беспросветно. Отобьюсь, отмахаюсь, снова начну жизнь с чистого листа.

Что ж… Все по отдельности выглядит преодолимо. А теперь, Алиса, складываем это и умножаем на нашу психически нестабильную закомплексованную натуру и получаем полный екылдык.

Так, все! Нужна помощь друга. Срочно присылайте доктора Ирусика с пояснительной бригадой.

Мерзкий понедельник остался у меня на ночь и совершенно изгадил сон: я тревожилась, ворочалась и потела. Встала пораньше, ходила из угла в угол в ожидании встречи с вечно позитивным Ирусиком. Уж она-то найдет решение.

В наше намоленное кафе я прибежала аж на полчаса раньше, чего за мной отродясь не водилось. Обычно я опаздываю, хотя живу совсем рядом. Я села у окна и уставилась на бегущую вдоль озера дорогу в ожидании своей спасительницы.

И вдруг заметила, как в отдалении на обочине припарковался до боли знакомый черный представительский джип. Эх, номеров издалека не разобрать. Да и кого я обманываю? Сроду не обладала суперспособностью запоминать случайные комбинации цифр. Неужели это Вадим? Что же делать? Я не готова. Спрятаться? Сбежать?

Пока мои мысли играли в чехарду с тревогами, пассажирская дверь распахнулась. Из нее изысканно (впрочем, как и всегда) выпорхнула Ирусик и направилась прямиком в кафе.

Я облегченно выдохнула. Хвала небесам. Значит, показалось. Можно подумать, у одного Вадима в городе такая черная машина. Но зачем Ирусик вышла так далеко от заведения? Почему не подъехала прямо ко входу? Ноябрь все-таки. Прохладно.

Червь сомнений, увидев, сколько всего аппетитного в моих мозгах, радостно принялся за трапезу. Ладно, спрошу у нее потом, всему есть объяснение.

Ирусик ворвалась в кафе и, увидев меня, расплылась в такой нежной и искренней улыбке, что все подозрения вмиг улетучились. А вместе с ними и фальшивая твердость, которую я изображала последние сутки. Я едва не расплакалась, наконец почувствовав рядом плечо кого-то большого и сильного.

– А кто это у нас такой грустненький сидит? – Подруга крепко обняла меня и погладила по голове. – Запомни, грусть – это диарея мозга. А его всегда пучит от гадостной информации. Но ничего. Сейчас тетя Ира все порешает.

Я наскоро пересказала единомышленнице события вчерашнего дня и той глобальной проблемы, которую он приволок за собой. Ирусик слушала внимательно, иногда задавала уточняющие вопросы. Затем затянула ответную песнь – ее уверенный тон меня убаюкивал:

– В общем, я тоже зря время не теряла. Выяснила кое-что по своим каналам. Директор этот школьный – тот еще рвач. Много лет пробивал идею создания специальных спортивных классов, чтобы молодые олимпиадники – гимнасты, хоккеисты, футболисты всякие – высиживали бы там свои аттестаты без отрыва от важных соревнований. А это, как ты понимаешь, не только бабки, откаты и все такое прочее, но и красивая история. С таким успешным кейсом не грех и на повышение замахнуться. И директор замахнулся. Метит в министерство образования. Короче, эта фигулька – кубок районных соревнований по футболу – должна была стать символическим финальным аккордом в продавливании проекта. Однако твой обормот своим экстравагантным поступком испортил ему весь воздух. Вот директор и осерчал. Личную обиду затаил. Чтобы его урезонить, моих связей сейчас не хватит. Коллекция из «образованных» у меня нынче тухлая – мелкий клерк из городского комитета. А нужен чин повыше. Была у меня, впрочем, одна шишка из министерства, но в ее лес пока лучше не соваться. Медведя натравит. Ранимая очень шишка попалась. – Ирусик самодовольно хохотнула и тут же ушла в глубокую задумчивость. Просидев так примерно минуту, она наконец произнесла, аккуратно проговаривая каждое слово: – Лучше звонить Вадиму. Все сопли ведут к этому носу. Не хочешь с ним отношений – не надо. Просто помоги решить ребус. А взамен попроси впрячься за сына. У Вадима друг – заместитель губернатора. Он поможет. В итоге сохранишь работу в музее, а Серенького – в школе. И дети, которых из класса не исключили, опеку не интересуют. О Мишане же своем не беспокойся. Ни в какой суд он не пойдет. Ему диван не разрешит. Разве что в высший суд. – Ирусик была явно довольна собой. За какие-то полчаса она с легкостью, как ей казалось, распутала все мои нервные узлы. У меня, впрочем, энтузиазма было заметно меньше.

– Просто помоги ему решить ребус! – сыронизировала я в ответ. – Легко сказать! Это ж не журнал сканвордов! Вадим спит и видит, как вскроет тайник с неземными сокровищами. Ему везде секретные артефакты чудятся. Он так изменился… Сначала говорил – «найди отгадку в архивах», а теперь уже – «вынеси». Как я экспонат посреди белого дня вынесу? Он вообще не врубается, как в музеях все устроено.

– А это очень кстати, что не врубается, – внезапно воодушевилась Ирусик. – Кажется, я знаю, что делать. У тебя хоть какая-нибудь, хоть мизерная зацепочка есть?

– Да есть одна бредовая теория. – Я брезгливо скривилась.

– Именно это нам и нужно. – Ирусик резво занырнула в свой телефон, приговаривая: – Где же ты у меня тут спрятался? Где же? А, вот он… Ну все, завтра съездим с тобой в одно место. Потом встретишься с Вадимом, и все уладится само собой.

Разум смущала каждая нота в этой партитуре, но сердце устремилось за громким мажорным аккордом подруги. Глядишь, какая-то мелодия из этого и выйдет.

Лишь бы не траурный марш.

– А на что шишка-то обиделась? – спросила я, прощаясь с Ирусиком до завтра.

– Да лущить ее вялые орешки отказалась. Такое только по любви, – серьезно сказала Ирусик. Затем улыбнулась и отправила мне воздушный поцелуй.

Поцелуй Иуды.

– Алиса, что делать, когда падаешь с высоты во сне?

Вспомнить, что ты не спишь.

Вадим стал первым, кого я заблокировала в телефоне. Даже спамеры избегали этой участи. Разблочить его теперь равносильно признанию, что лишилась невинности с мудилой.

Впрочем, и такой опыт у тебя, Алиса, имеется. Так что вперед.

Два дня интригующей суеты с Ирусиком, и вот я снова пишу Вадиму:

«Привет. Кажется, я нашла то, что ты ищешь».

«Я искал тебя, – мгновенно отреагировал Вадим, затем добавил: – Скоро буду». Меня удивил дружелюбный тон и одновременно озадачил тот факт, что он даже не спросил, где я нахожусь. Вдруг не дома? А впрочем, Алиса, где ты еще можешь быть?

Через полчаса черная представительская машина заехала во двор. Я вышла с кульком из старой ветоши и села в автомобиль. Хотелось побыстрее отдать мужчине посылку и избежать любой попытки выяснить отношения, однако Вадим тут же выбил табуретку из-под ног моего плана:

– Я очень волновался, когда ты исчезла…

– Эти волны дошли до меня. Через директора музея, – саркастично парировала я, хотя зарекалась не вступать в перепалки.

– Он был неделикатен с тобой? – Вадим проявлял пугающую степень озабоченности.

– Нет, ты знаешь, наоборот. Так деликатен, что хотелось ему вмазать. – Я, стараясь не смотреть на Вадима, разглядывала приборно-религиозную панель его авто.

– Извини, – смущенно выдохнул он. – Но ты просто не оставила мне другого выбора.

– Ладно. Мы так долго искали этот артефакт, а теперь сидим и обсуждаем какую-то ерунду. – Словом «мы» я попыталась усыпить бдительность Вадима.

Я аккуратно начала разворачивать сверток, одновременно наблюдая за тем, как глаза мужчины наливаются кровью. Бережно передала ему предмет. Это было выпуклое металлическое блюдо с небольшими ножками и причудливыми орнаментами на гравировке. Вадим нежно (в романах принято писать «нежно, как женщину», но это не про моего любовника) погладил предмет и принялся осматривать его со всех сторон. Чтобы усилить эффект, я тихонько начала рассказ.

– Если кратко… У меня никак не выходила из головы эта креветка, которую вы просветили рентгеном на картине «Суд Великого Мейстера». Почему именно она? Фиглярство какое-то. Несерьезно для такого мрачного сюжета. Впрочем, бегло изучив мировые шедевры, я вскоре наткнулась на работу художника Уильяма Хогарта «Девушка с креветками». Миловидная кельнерша, чем-то похожая на меня… А это уже знак… – улыбнулась я, – несет на голове блюдо с креветками. Вот, собственно, и все. Казалось бы, как работа английского мастера восемнадцатого века связана с Кёнигсбергом века двадцатого? Пожалуй, никак. Но я нашла эту связь.

Я залезла в телефон и показала Вадиму две картинки из поисковика.

– Вот «Девушка с креветками». А теперь посмотри сюда и скажи: кто это?

– Мы с тобой? – с глуповатым видом предположил Вадим. Я пожурила его взглядом.

– Это работа Ловиса Коринта «Автопортрет с супругой Шарлоттой Беренд и бокалом». Обрати внимание на девушек. Это же одно лицо. Тебе не кажется это удивительным, учитывая, что между ними разница в сто пятьдесят лет? – Я, как могла нагнетала интригу.

– Кажется, – послушно закивал Вадим, – и что это значит?

– Понятия не имею, – показательно равнодушно привнесла я, но, увидев, как Вадим напрягся, продолжила: – Что заставило автора полотна «Суд Великого Мейстера» обратить наше внимание на невероятное сходство официантки из Лондона с картинной женой его учителя Ловиса Коринта? Была ли это дань уважения мастеру, злая ирония или же безобидный дружеский троллинг? А может, и не было никакого ученика? Ты знал, что супруга Ловиса Шарлотта Беренд была его ученицей и, между прочим, сама недурно рисовала? Может, креветка была их каким-то интимным, не знаю, кодом, что ли?

Вадим задумчиво молчал. Было видно, что он изо всех сил пытается уследить за моей логикой, но она ускользает от него.

– Впрочем, это неважно. На решение нашей задачи это не влияет. Вывернув наизнанку все свои мозги, я наконец нашла ключ. Впрочем, все это время он лежал у меня прямо перед носом. На блюдечке, – я кивнула на поднос в руках Вадима.

– Натурщица Хогарта несет креветки на блюде. Пару дней я поизучала музейные каталоги и нашла следующую запись: «„Блюдо для подачи даров моря“. Автор неизвестен. 18 век». А дальше дело техники. Нашла экспонат в музейном хранилище. И сразу все поняла. Во мне будто что-то екнуло. Посмотри внимательно! В орнамент словно вплетены тематические символы. Здесь тебе и весы – символ суда, и меч, и печать, а вот тут даже что-то вроде капюшона, как на картине. Даже целых три. То есть сюжет явно перекликается с той работой, что хранится у тебя в подвале. Ну и самое главное! На обратной стороне блюда, – я жестом указала, чтобы мой собеседник перевернул его, – есть гравировка – rosenthal. Розенталь! Кто не знает блюд Розенталя? Правда, есть маленький нюанс – его блюда делались из фарфора. А это металл! Да еще и восемнадцатого века выделки. Откуда здесь взяться гравировке имени Розенталя? Очевидно, она сделана значительно позднее. Но зачем?

Вадим смотрел на меня как доктор Ватсон на Шерлока Холмса, когда тот изящно вскрывает очередную головоломку.

– Итак, что мы имеем в итоге? Дневник с советами по виноделию сорта вина «Блютгерихт», картину «Суд Великого Мейстера» и блюдо с гравировкой Rosenthal. Уравнение начинает сходиться. «Герихт» по-немецки – суд. То есть твоя картина. «Блют» – кровь. Но в данном контексте читаем как пишем. То есть по-русски. Блют. Блюдо. Вот тебе и знаток русского языка Розенталь пригодился. Значит, сокровища твои надо искать где-то в закромах виллы Розенталь района Амалиенау. Вот такая остроумная, немного чудаковатая загадка, – победоносно кончила я и замолчала в ожидании реакции.

– Похоже, я в тебе не ошибся, – задумчиво произнес Вадим. – Вилла Розенталь, значит. М-да… К такому объекту на хромой козе не подъедешь. Много времени займет. Подкинула ты мне новую задачку…

– О нет! – решительно запротестовала я. – С этим ты уже сам как-нибудь справишься. Договорись с новыми собственниками. Или обмани и организуй изыскания на территории под предлогом, не знаю, прорыва водопровода. Выкупи дом, наконец. Уверена, ты что-то придумаешь. Я свою часть сделки выполнила… Мне нужно, чтобы ты помог мне решить мою проблему.

– С пацаном твоим? В курсе. Считай, все решено уже, – беспристрастно сказал мужчина.

Как легко ему это удается. Мне бы пригодилось такое умение в будущем.

– Спасибо. – Я опустила взгляд и впервые за сегодняшний день назвала его по имени: – Вадим, мне скоро нужно будет вернуть экспонат. Я такую аферу провернула, чтобы его из учреждения вынести. Если кто узнает – ждет меня кровавый суд за расхищение социалистической собственности. Сделай копию или что-то вроде того… И верни.

– Угу, – осторожно ответил он, затем мечтательно продолжил: – А может, я возьму и передам в музей все свои найденные сокровища? Вот только вскрою последний тайник… А что? Пусть и люди наслаждаются искусством.

Я с удивлением посмотрела на него. Ухватившись за мой взгляд, он тут же потянулся ко мне, но я аккуратно отстранилась от его надвигающихся рук и губ.

– Не надо сейчас. – Мой тон можно было назвать просительным. Вадим ухмыльнулся.

– Странно получается. Полтора месяца ни одной зацепки, но стоило слегка надавить, как все отгадки тут же нашлись, – то ли с гордостью, то ли с недоумением произнес охотник-собиратель.

Я почувствовала, что задыхаюсь, и выскочила из машины на свежий воздух. Меня одолевали те же чувства, что исследователей акул, погружающихся на глубину в специальной клетке. Хищник заглотил наживку, но что будет, когда переварит ее? Алиса, в какую игру ты играешь?

Я заскочила в подъезд и тут же в гаджет за Ирусиком – нужно было отчитаться за реализацию ее плана. И как это часто бывает со мной, уже через минуту вляпалась в новую дичь. Набрала номер и, услышав в трубке приветственный голос, выпалила:

– Привет, Виталик. Напьемся?

У каждой квартиры есть свой ментальный возраст. Даже в новостройках присутствуют комнаты-старушки, укрытые пыльными коврами, словно вязаньем на коленях, и банками, склянками, скатерками, этажерками, как зубами во вставной челюсти прихожей.

Виталик жил в старом доме на краю Дзержинки, но квартира, несмотря на почтенный возраст, выглядела как трудный подросток с его показательным протестом и резкой переменой настроения. Все предметы интерьера были будто не на своем месте. Цветовая гамма обоев являлась скорее гамма-излучением, сжигающим все прекрасное в глазах смотрящего. Шкафов было полно, но вещи валялись на стульях, диване и пуфике. Видимо, милосердный Виталик не хотел держать их в мебельных тюрьмах: там темно и тесно.

Этот морок – идеальное местечко для моего нынешнего состояния. После встречи с Вадимом хочется освободиться от всех нравственных терзаний и окунуться с головой в хаос, перемазаться в его пыли с ног до головы, напиться, как в студенчестве, чтобы постоянный приступ тошноты хоть на секунду заглушил во мне голос мерзкого педантичного разума.

Хотелось наказать себя за все, что сделала.

Я впорхнула в этот бедлам с двух крыл. В одном – чувство глубокой безнадеги, в другом – бутылочка виски. Уже початая в подъезде для храбрости.

– Я вся продрогла до косточек. Не девушка, а кусок льда, – сморозила я вместо приветствия.

– Тогда прыгай в мой бокал, – усмехнулся парень, с благодарностью приняв скляницу из моих рук.

Виталик наспех распинал валяющийся повсюду хлам, очистил нам полянку посередь комнаты, достал роксы и пригласил падать на пол.

Падать. Нынче это по мне.

Не хотелось ничего объяснять и вообще находиться в векторе причин. Я пришла – вот тебе и причина.

Мне повезло – собутыльник почувствовал эту боль и не стал утомлять экзистенциальными вопросами. Уверена, мое внезапное появление Виталик объяснил себе тем, что он чертовски хорош, зараза.

За полчаса мы осушили бóльшую часть бутылки. Пили без закуски: яблочко и какие-то маринованные грибки, напоминающие крысиные хвостики, – не в счет. Виталик рассказывал забавные истории, хохмил над коллегами и делился какими-то странными идеями, как легко и быстро разбогатеть. Я же смотрела тупеющим взглядом на его удивительную улыбку, на то, как пропорционально торчат конечности из его туловища, и пыталась хоть как-то классифицировать этот тип мужчины.

Скажем, если взять за точку отсчета моего бывшего полумужа Мишаню (нет эмпатии, нет действия, нет результата), Вадим бы выглядел так: действие – есть, результат – есть, эмоции – нет. А Виталик был наполнен страстями и жаждой действий.

Но приводило ли это к результату?

Его можно было назвать увлекающимся человеком. В данный момент он увлекался содержимым бокала, мной (хочется верить) и идеей – как втюхать беспечным марсианам землю под застройку на кольце Сатурна. Культурологические теории то и дело перемежались в его речи с мутными для меня словечками типа «энэфти», «етиэфы» и прочей криптой.

Чем больше Виталик пил, тем более увлеченно отстаивал свои идеи, хотя никто с ним не спорил. Исключительно, чтобы сбить его с этого Млечного Пути, пришлось пойти на провокацию.

– Виталик, ты такой умный, потому что запойный?

– Что? Я запойный? – оскорбился мой сотрапезник. – Да я могу в любой момент бросить.

– И прямо сейчас?

– Нет, – осекся он, – сейчас не смогу. Сегодня у меня событие. Ты пришла.

– И часто у тебя случаются такие события? – Алкоголь в моей голове решил, что я удивительно тонкий интервьюер.

– Мы же с тобой историки – у нас нет недостатка в событиях. – Виталик хотел аккуратно соскочить с темы, но я упорно гнула свою линию.

– А помнишь, ты провожал меня до подъезда? Ты тогда еще банку пива там поставил. Так вот, наутро ее уже не было.

Виталик недоуменно пожал плечами:

– И что? Бездомные, поди, утащили.

– Нет в нашем округе никаких бездомных. Кроме меня. – Я сделала какое-то пьяное движение рукой (уже не помню какое). – Привет, я Алиса Лисевская, и я бомж. Живу в съемной норе на птичьих правах без царя в голове.

– Да уж. Вот они, современные нравы, – протянул Виталик, – в былые годы кавалеры с дамами беседовали о прекрасном, посвящали им стихи. А мы что? Одни бомжи да запои на устах.

– Тогда посвящай стихи, – буркнула я.

– Легко. – Виталик допил бокал и отправился искать добавку. Вернулся с чем-то вроде коньяка.

– Итак. Вот тебе поэтический экспромт. – Виталик принял позу чтеца. Он был хорош в этой позе.

– Ах так! – возмутилась я, – Вот, значит, как я выгляжу в твоих глазах? А ты, получается, у нас барсук?

– Не-е-е, я – еж. Я ж Ежов.

– Какая у тебя фамилия…

– Какая?

– Э-э-э, звериная.

– Кто бы говорил. Ты – Лисевская. Я – Ежов. Борисыч, вон, Берман – вообще медведь. Все лесное царство в сборе.

– Ну хорошо, товарищ Ежов, лови тогда ответный экспромт. – Я облокотилась на диван и пару минут играла языком – то ли со словами, то ли с коньяком.

Виталик искренне заржал и грохнулся на пол.

– Крип? Откуда ты это взяла? – удивился парень.

– Сын научил, – ответила я.

Расстояние между нами существенно сократилось. Я хотела напиться – и, похоже, выполнила свой зарок. А что дальше? Плана Б у меня не было.

– Слушай, поэт. Я часто думаю об этой таинственной строфе… Про «Суд Великого Мейстера»…

– Ой, Алиса, да сказки все это… – Виталик икнул от досады.

– Нет, ну мы же можем пофантазировать… Вот представь только! Чего бы такого загадочного могло произойти на том суде, чтоб ему посвятили полотно… Должно же быть какое-то объяснение?

– Не судите, да не судимы будете, – пытался отбояриться Виталик, но я ущипнула его за локоть.

– Будь по-твоему. Барышня требует фантазий, их есть у меня, – собирая остатки трезвого разума буквально по крупицам, брякнул мой собутыльник. – Итак, какие странности могут ожидать нас в суде? Первое – необычный подсудимый. Второе – необыкновенный способ определения виновного. Что нам говорит история относительно первого варианта? Известен случай, когда персидский царь Кир Великий приговорил к смертной казни реку. Кроме того, во времена инквизиции на костре сожгли петуха, снесшего яйцо. А еще испанский судья рассматривал дело моли, съевшей ценный гобелен. Кстати, ее приговорили к отсечению головы. Впрочем, если обратиться к нашему стишку… Как бишь там было? «Семь плащей, семь палачей, семь оплавленных свечей…». Короче, на фиг не надо столько народу, чтобы казнить моль. Значит, переходим к рассмотрению варианта номер два – необычный способ определения виновного. О чем еще говорит стих? «…городской короны свод. Суд в вине судьи течет». Хм. Что это нам дает кроме простенькой игры слов, где «вина» словно сливается с «вином» в предложном падеже?

Виталик задумался на мгновение и тут же весь просиял, сочинив очередную околесицу:

– Бинго! Здесь углубляться в историю не будем. Достаточно пересечь несколько улиц и заглянуть к моему приятелю Жене Гришковцу. У него в пьесе «Сатисфакция» бухают два мужика. Виновным признается тот, кто вырубился первым. Скажи, мощно? Прекрасный метод правосудия.

– Ты при таком правосудии долго бы не прожил, – не удержалась я и впендюрила в кавалера иглу, смоченную саркастическим ядом.

Виталик выпил еще, криво улыбнулся и как-то резко обмяк. Перспективы вечера в чужой квартире с мужчиной, который, казалось, вот-вот «отъедет», выглядели максимально туманными. Я решила вырваться из этой мути, но…

– Поеду, наверное, – решительно поднялась с пола, но тут же ощутила, как Виталик взял меня за руку. Не успела я обернуться, как сбивчивым хмельным рывком он занырнул мне под юбку и стянул колготки вместе с трусиками. Я лихо пошатнулась, хотя и устояла на месте. Мужчина тем временем жадно прижался к моему телу, тыкаясь как слепой теленок во все мягкие ткани. Это продолжалось довольно долго. Почти бесконечно. Я стояла, как стреноженный конь, и ничего не чувствовала, кроме бесконечной жалости к нам обоим.

Как беременная обнимает живот, я гладила голову Виталика, скрытую под платьем, и тихо приговаривала: «Мой мальчик, мой мальчик…».

Если хотите знать, какими шедеврами живописи я бы описала это интимное деяние, – «Разбудите старика» Малевича.

– Алиса, каждому ли человеку гарантирован свой кусочек счастья?

Или же небесный кулинар, размазывая эту начинку по пирогу бытия, схалтурил, и вся вкусняшка ушла в серединку, оставив лузерам лишь черствые края?

Моя жизнь – бесконечный марафон в очереди за этим заветным куском: школьные оценки для мамы, золотая медаль для поступления в вуз, затем сессии и диплом для будущей работы, отношения с первым попавшимся для имиджа, чтобы все как у подруг, внезапная беременность и роды для циклов и совести, ипотека… да чтобы тупо не сдохнуть на улице.

А где я в этом потоке?

Конечно, были в моей жизни отдельные фрагменты, точно кунжутные семечки, украдкой стыренные с этого пирога: поход в Третьяковку, первые шаги Серенького… Но это лишь «часть». Без важных букв «с» и «е».

Мой любовный калейдоскоп складывает причудливые узоры мужской полноценности. Все они валидны, пока отражаются в призматическом зеркале. Но стоит немного повернуть трубку, и картинка меняется на нечто абстрактное и причудливое.

В этом декабре я с Виталиком. С ним, кажется, проще. Мы много разговариваем. Правда, на разных языках. У него свой марафон – общеукрепляющий бег на месте. Для меня загадка – видит ли он сам, что топчет вчерашние следы, или же искреннее верит, что несется к звездам.

Пару недель назад он пытался продать вагон грузинского чая. Какой-то знакомый посулил ему долю от сделки, и Виталик судорожно обзванивал многочисленных «френдов» в городе. По его словам, даже нашел покупателя, но в итоге вагон то ли был арестован на границе с Литвой, то ли и не существовал вовсе.

Затем они с Борисом собирали в гараже установку по производству изысканного напитка – «вискикола» из водки и «Байкала». Таскали какие-то старые пивные кеги, искали пищевые ароматизаторы. В итоге к субботе плюнули на эту идею и выпили все последствия своих экспериментов.

Каждый вторник он садился за диссертацию. Нервно переписывал все, что было создано накануне. Я читала отрывки и кричала ему: «Да ты чертов гений!». Он краснел, смущался, затем все стирал и заново переписывал. Говорил, «если гениальность текста сразу бьет в нос, значит, это говно».

Диссертация была почти готова последние десять лет. Слово «почти» лучше всего характеризует Виталика: почти продал вагон чая, почти начал бутлегерский бизнес, почти написал диссертацию.

Больше всего я любила его по вторникам.

– Алиса, я принес тебе сказочную весть! – Виталик ворвался в квартиру, где я ждала его с утра. Он был возбужден больше обычного. Это не сулило ничего хорошего.

– Ты когда-нибудь представляла себя богатой? – торжественно изрек он.

Я пожала плечами. «Не так часто, как ты», – подумала я про себя, но вслух не озвучила. Впрочем, ответ и не требовался. Сцена уже была написана. Мне в ней оставалась лишь роль бедного Йорика.

– Помнишь Катю? Из Железнодорожного. Я тебе рассказывал… Она недавно еще дом купила. Старую развалину. Так вот, что бы ты думала? Невероятное везение. Разбирая там завалы, Катя нашла настоящий орденский меч. Древний. Видимо, немцы бросили при отступлении в сорок пятом. Состояние хорошее. Век – так, навскидку, – примерно четырнадцатый, пятнадцатый.

– Я очень рада за Катю, – настороженно ответила я.

– Ой, да не в Кате дело…. Ты только представь, сколько он может стоить? А вдруг владелец меча какой-нибудь магистр Конрад фон Юнгинген! Такой экспонат местные олигархи-краеведы с руками вырвут.

– Твои руки не так безнадежны. Хотелось бы их сохранить, – промямлила я, но Виталик, увлеченный иными сферами, меня уже не слушал.

– Миллионов десять, двенадцать. Может, даже тринадцать…

– Хорошо, я очень рада за Катю и ее тринадцать миллионов. Только при чем тут мы?

– Не будь наивной. Катя – милая девушка, но, чтобы дорого продать такую вещь, ей не хватит э-э-э… теоретической базы и широты взглядов. Разве сможет она рассказать, как отражался меч в сверкающих латах магистра, когда на острове Готланд он вел своих крестоносцев в атаку против пиратских ватаг? К тому же Катя хочет купить помещение под пекарню, и ей до зарезу нужны деньги. Всего два миллиона рублей.

– Всего два, – съязвила я, как бы напоминая на всякий случай, что ни у кого в радиусе этой квартиры нет таких денег.

– Можно взять кредит! – нашел еще одно гениальное решение Виталик. – Деньги-то нужны буквально на пару дней. У меня есть на примете несколько толстосумов, «увлеченных историей региона». Плюс нужно знакомого эксперта «подогреть» донатом за красивый анализ. Но он много не возьмет, сама знаешь, бюджетники – люди не жадные.

– Знаешь, Виталик, эта идея не вызывает у меня совершенно никакого энтузиазма.

– Малыш, ну ты чего? Без тебя никак. – Виталик обнял меня и уткнулся головой в мои волосы, которые от таких приемчиков начинают седеть быстрее. – Мне же ни один банк кредит не даст. Я ж перекати-поле, художник на вольных хлебах. А у тебя все-таки официальная работа в государственном музее. Ты, главное, подумай! Мы сможем кучу проблем решить с помощью этих денег: купим квартиру побольше, Сереге твоему новых гаджетов, или чем он там у тебя увлекается, попутешествуем, наконец…

Я смотрела на Виталика – хотела узреть в нем сильного и мудрого дона Корлеоне, но видела лишь дон Кихота. И самое обидное, вместо роли прекрасной и недоступной Дульсинеи мне вновь прочили роль Санчо Пансы…

– Я подумаю… – выдавила я из себя. Отказывать было неудобно, но и соглашаться невозможно.

Виталик радостно помчался на кухню. Послышался звон стекла. Он открыл бутылочку, чтобы отметить. Я не стала пить, сославшись на необходимость проведать сына, который слишком часто и надолго в последнее время оставался дома один.

Я решила немного прогуляться и набрала Ирусика. Мне нужны были ее воля и разум, чтобы не ввязываться в очередную авантюру. Ведь она так здорово мне всегда помогала.

Помогала же, да?

Я рассказала подруге про новую затею Виталика. И тут случилось странное.

Над историей про вагон с чаем Ирусик ржала до икоты, а от гогота про «вискикола»-кейс у нее случилась оторопь диафрагмы. Авантюру же про «меч магистра» выслушала с большим вниманием и вместо того, чтобы отговорить меня от этой аферы, очень деловито произнесла:

– А вот это интересно. Твой Виталик сможет доказать, что меч действительно принадлежал магистру?

– Если кто-то и сможет, то только Виталик, – отшутилась я, еще не понимая, куда клонит Ирусик.

– Есть у меня один симпатичный банкир, – подруга мгновенно взяла рычаги управления в свои руки, – сейчас позвоню ему, и все оформим. Большой кредит, маленький процент…

Глаза хлопали мной. Совершенно обессилев перед ее напором, я не смогла найти хоть одного серьезного возражения. Вместо того чтобы аккуратно обойти зыбучие пески, я с головой окунулась в них, прямо в объятия пустынного червя Шай-Хулуда.

В последующие дни жизнь разворачивалась передо мной как скатерть-самобранка. Все справки, запрошенные банком, появлялись в моих руках моментально. Банкир оказался симпатичным и (хвала Ирусику) весьма учтивым. Уже через пару дней меня пригласили на получение кредита. Виталик суетился, опасаясь, что его знакомая продаст меч кому-то другому.

Я боялась перемещаться по городу с наличными деньгами в сумке, поэтому попросила Виталика приехать на процедуру снятия, поддержать меня. Однако ротозей, естественно, опоздал. Я же, стоя на банковском крыльце, придумала не менее семи проклятий в его адрес и три в свой за то, что опять вляпалась в какой-то винегрет с каперсами.

«Да чтоб попасть мне неблагословенной и некрещеной на камень суровый к лихоманкам. Пусть сосут утробу мою до тех пор, что я духом дышу, землею хожу, глазами вижу. Слово мое крепко, ключ, замок, язык, аминь».

Наконец появился Виталик с барсеткой из девяностых. Я переложила туда деньги. Мы вызвали такси и отправились в город Железнодорожный к его приятельнице. Виталик был воодушевлен, словно уже схватил жар-птицу за хвост и ждет, когда вся тушка окажется в его руках. Я же себя чувствовала в этот момент (если продолжить птичьи метафоры) «переворачивателем пингвинов».

Катя жила рядом с кирхой, к которой я неоднократно водила экскурсионные группы. Девушка пригласила зайти в квартиру и принесла завернутый в ткань меч. Сверток был чуть более метра длиной. Гарда немного выглядывала из-под ткани. Катя протянула его мне, видимо понимая, кто главный инвестор этого проекта. Я приняла меч на руки, почувствовала тяжесть металла. Затем аккуратно распахнула ткань. Меч был в приличном состоянии – не ржавая железяка, как часто бывает, когда металл долгое время пролежит в земле. Видимо, некогда за ним тщательно ухаживали. Я провела пальцем по долу вдоль острия и вернула палец по заточенной части.

Меч был тупой и с зазубринами.

– Чувствуешь, как цепляется палец? Это потому, что не муляж. Этим мечом реально сражались, – вдохновенно пояснил Виталик.

Я музейный работник, меня древностями не удивишь, но держать в руках булат – свидетель завоеваний этих мест – было волнительно. Минутку моей эзотерической мастурбации прервал Виталик:

– Алиса, нужно торопиться. Оружие к эксперту отвезти… – Он небрежно забрал меч из моих рук и завернул в ткань. Затем стыдливо сунул мне барсетку: – Рассчитайся с кладоискательницей.

В Калининграде Виталик высадил меня у Дома Советов, а сам продолжил путь.

Я шла по проспекту. Мерцание гирлянд, огней, вся эта предпраздничная атмосфера внезапно захлестнула меня. Поймала себя на удивительной мысли: через две недели уже Новый год. Как я этого не замечала?

Остановившись у витрины магазина, где мигал ламповый Дед Мороз, я мысленно обратилась к нему: «Ну что, старый? Поговорим? Давай честно. Я давно в тебя не верила. Впрочем, ты отвечал мне тем же. Но давай хотя бы в этот раз… только один раз в жизни. Сделай так, чтобы все получилось. Я просто хочу почувствовать себя в собственной шкуре. Ну что, старик, по рукам?»

Электрический импульс прошел по телу дедушки. Он подмигнул мне.

Утром позвонил Виталик. Он был подобен беспокойной тетушке. Заискивал и избыточно отчитывался мне за каждый сделанный шаг: заказал экспертизу меча, списался с потенциальными покупателями, сел за написание «исторической» легенды.

Я понимала, что на все эти процессы требуется время, но каждый новый день задержки рождал во мне неуютность.

До Нового года оставалось всего несколько дней. Я набралась смелости и поговорила с Сереньким. Призналась, что уже не встречаюсь с «коллекционером» и у меня новый парень. Впервые за несколько лет сын смотрел на меня с теплым любопытством.

– Хочу вас познакомить… – робко сказала я, чтобы закрепить внезапный успех. – Он очень талантливый человек. Тебе понравится.

Серенький улыбнулся.

– Это вовсе и не обязательно. Главное, чтобы он делал тебя лучше. Чтобы напомнил тебе, кто ты.

– А кто я? – На лице у меня вылезло искреннее удивление. Но чертов звонок-отчет от Виталика прервал эту интересную беседу.

По законам жанра, весь клубок интриг должен был размотаться не иначе как 31 декабря: Виталий скажет мечу: «Прощай оружие», получит барыш, я познакомлю его с сыном, и мы вместе встретим Новый год в нашей жизни.

Все это выглядело вполне реально, тем более ламповый дед обещал.

В последний день уходящего года я проснулась с хорошим предчувствием. Крутилась на кухне, делала заготовки для праздничного стола. Серенький внезапно вызвался помочь. Это было нечто трогательное, волшебное. Как в детстве, он шутливо пытался стащить горошинки из оливье, а я ложкой защищала целостность салата. Мы смеялись. Казалось, у сына вдруг забрезжила надежда, что его горе-мать в конце концов поняла, как управлять этой телегой под названием «судьба».

Настроение улучшилось после эсэмэсограммы от Виталика:

«Еду на сделку. Буду к 19:00. Виски или шампанское?»

«Шампанское. Только с собой, а не в себе», – неуклюже скаламбурила я. Ответа не поступило.

До вечера от Виталика не было вестей. Ближе к семи часам я решилась написать ему сама: «Со щитом или на щите?»

Святая корова, ну и тексты у тебя, Алиса! Почему ты не можешь, как нормальная девушка, нацарапать ясные слова: «ты где?», «я жду тебя», «я волнуюсь»?..

Прошла минута, пять, десять… Телефон молчал по-партизански. Минули еще полчаса, сорок минут… Я начала заводиться и рисовать в своем воображении самые причудливые образы.

Первый – Рубенс. «Пьяный Геркулес с нимфами и сатирами». Этот вариант не стоило исключать, зная слабость Виталика к крепкому. Впрочем, этот был бы лучшим из двух. Второй беспокоил гораздо больше: Тициан. «Свежевание Марсия». Я с ужасом представила, как мой «сатир» висит сейчас где-то в подвале какого-нибудь «Вадима», а новый владелец меча вспарывает Виталику живот своим приобретением, раскусив, что находка принадлежала не Конраду фон Юнгингену, а его брату Ульриху.

С каждой минутой волнение нарастало. Написала еще одно сообщение. Уже по-простому: «Ты где? Я волнуюсь!». Через минуту-две галочки в мессенджере окрасились в синий. Уже хорошо. Послание прочитано, но оставлено без ответа.

«Виталик, не молчи. Я переживаю», – выдавила я из себя последнее сообщение, а с ним и надежду. Мой запрос ушел в никуда.

Эта ситуация, как дементор, высасывала из меня все то светлое, что я смогла намечтать за последние дни. Взамен пришли лишь страх и тоска. Изменения в моем настроении мгновенно отзеркалил Серенький. Он тут же спрятался в свой привычный подростковый психологический «плащ с капюшоном», перешел на односложные ответы.

Телефон наконец завибрировал. Незнакомый номер. Вспыхнула новая надежда. Возможно, у недотепы просто разрядилась батарея.

– Алло, Виталик? Виталик? – кричала я в трубку.

– Добрый вечер, Алиса Викторовна, – прозвучал незнакомый уверенный голос из динамика, – это вас беспокоит капитан Буркин. Александмитрич…

Новая мысль: что натворил этот обалдуй? В какую жвачку без сахара он вляпался?

– Что? Кто? Что? Вы по поводу Виталия? – я пыталась сориентироваться на ходу.

– Нет-нет, я совсем по другому вопросу. Вы уж простите, что я вот так вам буквально к новогоднему столу… Но служба есть служба, сами понимаете.

– Простите, я уже ничего не понимаю…

– А я сейчас вам все объясню, – попытался успокоить меня капитан, – дело в том, что наша оперативная группа проводит проверочку в вашем музее. Сами понимаете, народное достояние, сокровища нации, требуется строгий надзор, так сказать. Вот работаем. Конец года, полный завал. Приходится задерживаться, чтобы закрыть, так сказать, некоторые вопросики… А уже потом можно и отдохнуть дома с семьей, с детишками. Новый год встретить. Понимаете?

Капитан пытался разговаривать непринужденно, словно мы с ним старые приятели.

– Ответьте честно. Вы – мошенник? Умоляю, скажите, что да. Я вам даже цифры с карточки назову. Один хрен там ни копейки, – буквально взмолилась я.

– Алиса Викторовна, побойтесь бога, ну какой мошенник? – игриво запротестовал Буркин. – Все мошенники уже пьют-гуляют давно, проматывают, так сказать, все нажитое неправедным путем. Это только мы – люди казенные – всегда службу несем.

Сотрудник задорно хохотнул, видимо посчитав это удачной шуткой. Я же с трудом понимала, о чем говорит этот человек.

– Вот вы про карточку свою упомянули, – продолжил Буркин, – а я как раз по этой части. Отслеживаю, так сказать, финансовые потоки на предприятии. Вот, наблюдаю небольшие нестыковочки в вашем деле…

В «моем деле»? Меня бросило в пот.

– Заметили у вас нетипичные движения денежных средств по счету. – Капитан изо всех сил пытался демонстрировать полнейшее дружелюбие.

– Кредит брала… – попыталась объясниться я, но Александмитрич тут же перебил меня. (И очень, кстати, – не рассказывать же ему про редкий меч и такого же редкого чудака Виталика.)

– Да я понимаю-понимаю. Вы не волнуйтесь. Вот мы с вами встретимся, и вы нам все расскажете.

– Сейчас? – Мою голову словно обмакнули в густой туман. Я ничего не понимала. Где Виталик? Почему 31 декабря я разговариваю с сотрудником?

– Зачем же сейчас? – будто искренне возмутился капитан. – Сегодня же праздник. Ну как можно людей из-за новогоднего стола вытаскивать? Алиса Викторовна! Подождет дело-то. Не к спеху нам. Спокойно встречайте Новый год, возвращайтесь на работу, входите в ритм, так сказать. В общем, мы вас известим. До свидания. Извините еще раз, что побеспокоил. У вас там, наверное, уже полон дом гостей. С наступающим вас! Всего доброго вашим близким.

– И вашим… – машинально ответила я и впала в ступор. Зачем он сказал про гостей? Если они добрались до моих финансов, то наверняка в курсе моих немногочисленных контактов. На кой ляд позвонил 31 декабря, если сам сказал, что «дело» не срочное? И что вообще за «дело»?

Ноги подкосились, в глазах поплыло, гравитация напрочь прижала меня к табурету. Следующую пару часов я просто смотрела в стену в попытках сосредоточиться. Потом безуспешно старалась отвлечься – на автопилоте накрыла стол, наложила угрюмому Серенькому закусок в тарелку. Руки едва слушались, кухонные принадлежности выскальзывали.

В какой-то момент я почувствовала, как в висках пульсирует: один! Два! Три! Четыре! Это в телевизоре уже начали отбивать куранты. Восемь! Девять! Десять! Одиннадцать! Двенадцать! Тринадцать!!!

Последний удар оказался хлопком двери комнаты Серенького.

С Новым годом, Алиса. С новым счастьем.

– Алиса, как камню всплыть на поверхность? Очень просто: нужно всего лишь стать легче воды.

Виталик пропал. Связи с ним нет. Попытки узнать о нем что-либо через общих знакомых потерпели фиаско. Телефон как заело – «абонент вне зоны доступа сети». А был ли вообще абонент, или он плод моей фантазии? Кем был этот мужчина на самом деле? Дионисием, пробуждающим во мне женщину, или теленочком-глупышом, нуждающимся в теплом мамкином вымени? Кем бы он ни был тогда – сейчас это лишь проблема, которую мне предстоит решать.

После десятков звонков и бессмысленных разговоров выяснилось, что, по данным разведгруппы бабы Наташи, Виталик угодил в дом скорби в состоянии психического расстройства. Деталей она не знала и посоветовала обратиться к Боре.

– Наш Веталь того… поплыл, – извинительным тоном начал при встрече Борис Борисыч. – Мне позвонил Саня, бармен из «Горизонта», сказал, мол, Веталь устроил дебош. И просил его забрать. Когда я приехал, честно говоря, охренел. Простите, по-другому и не скажешь. Веталь был завернут в какую-то простыню. Местные рассказали, что он напился, разделся и начал что-то проповедовать, забравшись на барную стойку. Они хотели ментов вызвать, но пожалели за былые заслуги. Замотали его в простыню и заперли в подсобке. Когда я приехал, он уж был без сил и просто бормотал что-то под нос себе про магистров, суды, мечи, подземелья… Я хотел его домой увезти, но он не дался. Брыкался и даже вот, – Боря показал синяк на подбородке, – в морду мне дал.

– Борис, а его вещи – где они? С ним была какая-нибудь сумка? А деньги? Или меч, о котором он бормотал?

– Ничего у него не было. Напил на пятнадцать тысяч. Я за него счет закрыл и скорую вызвал. Алиса, вы меня простите, – глаза Бори в этот момент были как у ребенка, который нашкодил, но вовремя сознался, – я не знал, как с ним поступить, он был сам не свой. Просто ненормальный какой-то. Но вы не переживайте. Его сейчас проколют, пустырничка попьет и придет в норму… я надеюсь.

– В какой он больнице?

– Не ходите к нему. Не надо. Ему сейчас очень фигово. Состояние нестабильное. Да и это… он сам просил вас не пускать. Стыдно ему, что ли. Сами понимаете. Не нужно ему волноваться, короче.

Я все понимала. Я же такая понятливая.

Жирное весеннее калининградское цветение не доставляло привычного удовольствия. Ноги монотонно отсчитывали ритм по пустому тротуару. Бессмысленная игра барабанщика на необитаемом острове. Шаг – второй, шаг – второй. Шла без цели. Мысли играли в салки. Диапазон прыжков – от сострадания к обезумевшему любовнику до ненависти к нему же за его авантюру (наконец-то, Алиса, мы можем официально это так именовать).

Мысли пытались свернуть в переулок слабой надежды, где меч еще лежал в надежном месте, а Виталик приходил в себя и после этого гасил мой кредит… Но с каждым шагом этот переулок становился все темнее.

– Вот так встреча, – вытащил меня за локоть из этого переулка надежд уверенный властный голос. Я обернулась. Холеное лицо Вадима подъехало откуда-то со стороны.

– Как удачно вышло. Нам поговорить бы, – буднично сказал он, словно букмекер принял ставку хотя бы один к ста на то, что эта встреча рядом с моим домом на Пролетарской была действительно случайной.

– Ты когда мне этот поднос сунула, на что рассчитывала? – Мужчина сделал драматическую паузу, я же, словно виноградная гроздь, съежилась в пачку изюма. Однако он вполне миролюбиво продолжил: – Что мои долдоны-искусствоведы что-то в этом разберут? Хогвартс какой-то, креветки, Розенкранц… Я им когда твой рассказ передал, они смотрели на меня самым незастенчивым образом. В общем, опять только бабки зря спалил. Да погоди ты…

Он как мог деликатно схватил меня за руку. Я остановилась.

– Вадим, прости, я сейчас не могу об этом думать…

– Понимаю. Слышал про твои проблемы, – в голосе мелькнуло нечто вроде сочувствия, – а с другой стороны, нет таких проблем, которые невозможно решить. Ты же мои возможности знаешь. Просто пойми, нам нужно снова стать заодно. М-м-м… одной командой. – Он, как мультяшный самовар, призывно распахнул объятия. Я не сдвинулась с места.

Слова Вадима – веревочная лестница, брошенная моему тонущему рассудку. Почему же тогда он, капризный, отвергает ее? Аферу с раритетным блюдом от Ирусика Вадим, похоже, не раскусил. Или раскусил, но не признается, чтобы позже использовать этот аргумент против меня. Давай же, Алиса, прыгай в его удобную клетку и сама захлопни за собой дверцу. Будь смиренна и участлива, будь фарфоровой статуэткой на его столе, еще одним ценным экспонатом его коллекции.

Ком застрял в горле. Кажется, что-то поменялось. Прошлогодняя Алиса пошла бы на это. А нынешняя – нет.

Я осторожно, с минимальной амплитудой отрицательно мотнула головой.

– О сыне подумай, дуреха, если о себе не хочешь, – наседал Вадим, – это же ненормально. Ну ненормально!

Уязвленный мужчина пытался занести мне эти слова прямо в ухо, но я блокировала любую логику, пропуская в раковины только шипение.

Я попыталась обойти Вадима, но он увязался за мной. До подъезда оставалось всего с десяток шагов, вот уже совсем близко за кустами…

– Вот так, да? – прямо из зарослей на нас вывалился какой-то помятый мужичонка.

Интонации обиженного, визгливые обертоны в тембре, абстрактная претензия… – Мозг мгновенно проанализировал первую фразу и пришел к пугающим выводам.

– Сыном-то ей некогда заниматься, ведь она с любовником гуляет! Вот же ш… ш… шалюха, – стараясь прожевать букву «ш» во рту, заикался Мишаня.

– Ой! – от неожиданного выхода и лексики этого героя на сцену я едва не рухнула в оркестровую яму. Мало мне проблем в новом городе, их еще и из старого подвезли. – Миша, как ты тут оказался? Тебе Серенький адрес сказал?

Ляпнула первое, что пришло в голову.

– От него дождешься! Скажет он! – истерично выпалил «артист». – Подруге скажи спасибо…

Миша этой фразой явно хотел меня уязвить. Ему удалось. Блин, зачем Ирусик сказала ему адрес? Почему не предупредила меня?

Полумуж продолжал истерить, собирая из сочных ругательств пазл моего нравственного облика. Вадим с ехидной улыбкой чуть поодаль наблюдал за сценой, получая от этого какое-то свое извращенное удовольствие. Видимо, наслаждался контрастом: мой бывший сожитель выглядел на его фоне как догпул из мемов рядом с мощным аргентинским догом.

– Ты же мать! Мать! Понимаешь? А ведешь себя как пробл…

– А ты что за крендель? – Вадим, к счастью, не дал Мише завершить реплику. Есть такие слова в отношениях, которые просто нельзя произносить. – Ты из какой помойки вылез, чмырь? – продолжал Вадим атаку на ошарашенного Мишу. Либретто, которое мой опереточный диванодав использовал против меня, оказалось, совершенно не звучит при переложении на пюпитр крупного бизнесмена.

– Алиса, и вот ради этого… ты ставишь на кон нашу семью? – У Мишани не хватало мужества отвечать Вадиму в лицо, поэтому, испепеляя меня взглядом, он лишь тыкал пальцем в его сторону.

Звук глухого удара прервал эмоциональный спич. Тумаки посыпались один за одним – резкие, точные. Миша рухнул на асфальт, как прохудившийся мешок. Вадим с садистским удовольствием атаковал поверженного недоОтелло, наслаждаясь доминацией. Полумуж сжался, закрывая голову руками, прижимая колени к груди.

– Чмо безродное! Холоп! Гнида! Куда ты лезешь, тварь?!

– Вадим! Прекрати! Стой! Вадим, пожалуйста! Не бей его! Я тебя прошу! – вцепившись в спину победителя, я пыталась хоть как-нибудь защитить отца своего ребенка. С риском попасть под «дружественный огонь», я изловчилась и таки втиснулась между ними.

– Прекрати, умоляю! – кричала я, беспомощно махая руками во все стороны.

Вадим, пунцовый от злости, разгоряченный резким выбросом адреналина, посмотрел на меня с некоторой даже растерянностью.

– Алиса, он же мизинца твоего не стоит! Отброс! Падаль! – От внезапной физкультуры мое дыхание сбилось. Я стояла, раскинув руки в стороны, прикрыв Мишаню, как самка тетерева своих птенцов, и молчала.

Вадим вытер ладонью влажный лоб.

– Что ж. Ты сделала свой выбор. – Он развернулся и пошел к машине. Двигатель авто еще раз рявкнул мне в спину что-то обидное и умчался вдоль озера.

Мишаня кряхтя попытался подняться, но едва не рухнул. Я вовремя подставила плечо. Мы сделали несколько шагов вместе к моему подъезду.

Однако, оценив направление, Мишаня резко, насколько мог, развернулся и грубо отпихнул меня. В его взгляде было столько боли и обиды, что я даже не попыталась его удержать. Сопя и чертыхаясь, «мокрый Ипполит» поковылял куда-то во тьму кёнигсбергских дворов.

«Юродивый», – невольно вырвалось у меня.

– Алиса, возможна ли в мире пара нормальных?

С мистером Нормальным мы познакомились где-то в городе. Когда я говорю «где-то» – это максимально точное обозначение. На тихой улочке или у пруда, а то ли в гуще городской толпы. Самый точный навигатор не установит геопозицию, заблудится компас…

Но там были цветы.

– Какие милые! – воскликнула я. Тело мое находилось в полуобморочном состоянии, в сознании все плыло. (Сегодня в музей нагрянула медбригада. Мы сдавали кровь в честь Дня донора, и коллеги буквально вытолкали меня на свежий воздух).

– Вы любите цветы? – прозвучал голос за спиной.

Боже, что за банальность? Наверняка один из местных ловеласов, праздно шатающихся по городу в полуденный час.

– Кто же из женщин их не любит… – ответила я, не оборачиваясь и не добавляя в интонацию ни капельки приязни.

– Герцогиня Елизавета Брауншвейг-Каленберг-Гёттингенская.

– Что? – Я надеялась, что продолжения разговора не будет, но из миллиона возможных вариантов ответа этот оказался единственным, который меня внезапно заинтересовал. Я обернулась. Передо мной стоял высокий мужчина в черном приталенном пардесю с широким бортом и с причудливым беретом на голове. Выразительное благородное лицо с восточной ноткой было окаймлено изящной бородкой: тот тип внешности, в котором истинный возраст умеет прятаться, выдавая себя с одинаковым успехом как за особь «сильно за пятьдесят», так и «едва за тридцать».

Я глупо уставилась на собеседника, не зная, что сказать.

– Вы изволили полюбопытствовать, какая женщина не любит цветов, – подсказал он. – Так вот, герцогиня Элизабет едва выносила их. Один вид вызывал у нее размягчение мозга.

– Кто эта герцогиня? Ваша жена? – с сарказмом произнесла я, почувствовав ту идиотскую способность человеческой натуры испытывать ревность даже к случайному встречному.

– Нет, – искренне рассмеялся он, – пожалуй, с учетом ее нынешнего состояния мне приличествовало бы довольствоваться статусом тещи.

Произносимые слова шли ему, словно подобранный по фигуре костюм. Они элегантно выпрыгивали из бороды и кружились в танце с моими невразумительными ответами. Через полчаса мы уже гуляли вдоль пруда, будто не в первый раз пришли сюда вместе. Мы говорили на каком-то чистом, эфирном языке, лишенном типичных для уличных знакомств намеков, манипуляций, имитаций. Мой спутник разговаривал так, словно не имел в отношении меня никакой корысти. Похоже, даже не пытался меня очаровать (ах, Алиса, ты и без его усилий с этим прекрасно справилась). Он не выпячивал свое «я» и не гонялся за моим: так ведут себя люди, знающие, что им и так все расскажут в свое время. Сложилось ощущение, что можно вечно находиться в этом бесконечном абстрактном поле смыслов, как во сне: без времени, пространства и какой бы то ни было определенности.

Однако я не выдержала и первой задала ему более-менее конкретный вопрос:

– Чем же вы занимаетесь?

– Сейчас? – мгновенно перестроился он на новую волну разговора. – Гуляю.

– Вообще…

– Целесообразно было бы именовать меня людовикóм, – произнес он с акцентом на последний слог. – Люди этого города – любопытнейший предмет моих профессиональных изысканий. Их истории, привычки, страсти и слабости. Я имею доступ к уникальной коллекции. Единственной в своем роде.

Еще один коллекционер, подумала я про себя, но виду не подала. Вместо этого немного наигранно воскликнула:

– Ого! Тогда, может, расскажете о каких-нибудь ваших экспонатах…

– О ком желаете послушать? – Похоже, он отнесся к моей просьбе очень серьезно. Я осмотрелась, пытаясь придумать хоть какой-нибудь подходящий к теме беседы вариант. Мы двигались по набережной имени Александра Ивановича…

– Да хоть бы о Маринеско, – наконец вырвалось из меня.

– О-о-о… – с грустью отозвался он. – Этого человека я не имел удовольствия знать совершенно никакого.

Он задумался, видимо досадуя, что не обеспечил мой интерес нужным топливом. Затем ухмыльнулся:

– Зато лет эдак четыреста назад здесь совсем неподалеку жил подмастерье Генрих, позже прозванный Шмерцем. Однажды во время Праздника длинной колбасы сей протагонист устроил оказию. Для увеселения толпы Генрих присовокупил свою натуру к началу колбасной процессии, а затем, кривляясь и вертя чреслами, изображал, что оная является частью его естества. Проказник не рассчитал, что первое вкушение колбасы будет совершать супруга бургомистра, большая любительница подобных развлечений. Конечно же, добрые горожане любезно сообщили высокой особе о судьбе того мясного бока, к коему она намеревалась припасть устами. Стража тут же схватила Генриха. И когда он предстал пред грозными очами бургомистерши, та начала бранить его, мол, куда ты, малахольный, худосочный, никчемный человечишка, сунулся и как только наглости тебе хватило такое себе нафантазировать? В ответ Генриху ничего не оставалось, как приспустить кальсоны и оголить собственный срам. Чем уж закончилась сия аудиенция, мне неведомо, сам я там не присутствовал, а народу в таких делах веры мало, но со встречи Генрих ушел без шрамов и штрафов. И в славном настроении.

– Значит, вы коллекционер скабрезных анекдотов, – улыбнулась я, тем не менее отметив про себя, что байку мой собеседник рассказал без единого шага в сторону пошлости.

– Я храню истории людей этого города – те, что не нашли отражения в летописях или в этих, как его… новостях, – загадочно произнес он.

Мы шли вдоль тихой воды в тени могучих каштанов. Наш покой лишь изредка нарушали проносящиеся со скоростью света электросамокатчики. Я слушала его сказания про любовь скупого мельника к знатной даме, про благочестивого рыцаря, прокутившего крест в таверне, про советского инженера и его сложный выбор… Я пыталась понять, в чем заключается смысл этих повествований, их мораль и пафос, где в них хоть малюсенький намек, способный указать мне путь, подобно тому, как птичьи потроха открывали грядущее древним людям.

– Сколько имен я уже услышала от вас сегодня. Но только не ваше, – сделала я еще один ход на доске конкретики.

– Алик, – спокойно ответил мужчина.

– Алик? Это Алексей? Александр? Может быть, Альфред? Али? – Моя фантазия быстро иссякла.

В ответ незнакомец лишь круче завернул берет набок и посмотрел на меня, кажется, с легким снисхождением.

– Имя мое чрезвычайно непривычно для современного уха, поэтому для обозначения можете использовать любое, которое покажется вам нормальным.

– Нормальным? – переспросила я. – О, это очень любезно с вашей стороны. С нормальностью у меня нынче туго. Что ж, нормальный – значит, нормальный. Приятно познакомиться, мистер Нормальный…

Он благосклонно улыбнулся.

– Лично мне всегда больше нравилась форма «мейстер»… – собеседник оглядел меня с ног до головы, словно пытался по внешнему виду что-то выяснить, но в итоге просто спросил: – А каким именем ваши родители решили почтить вас?

«Почтить». Странная формулировка. Но, между прочим, удивительно меткая. С раннего детства мне казалось, что родители программировали меня с помощью имени на какой-то одним им понятный результат.

– Алиса. Лисевская, – ухмыльнулась я. – Все свое розовое детство я думала, что меня «почтили» именем Селезневой, гостьи из будущего. И пыталась соответствовать этой милой идеалистке, считающей, что «если можно не врать – лучше не врать».

– А сейчас вы так не думаете? – уточнил мистер Нормальный.

– А сейчас мне кажется, что каждая попытка быть честной с другими приводит меня к тому, что я вру себе.

Мой собеседник сделал задумчивый вид. Чтобы не грузить его этой хтонью, я радостно продолжила:

– И каково же было мне однажды узнать, что на самом деле назвали меня в честь лисы Алисы. Маме очень нравилась актриса Елена Санаева, сыгравшая эту роль в советском «Буратино». Помню, я так возмутилась, мол, как же так, она же мошенница! На что мама с горечью произнесла: «Ей просто не повезло с мужчиной». Надо полагать, эти слова были посланием моему отцу. Впрочем, сегодня мне кажется, эта аллюзия не так уж бессмысленна… по крайней мере, если почитать автобиографическую повесть сына актрисы Павла Санаева «Похороните меня за плинтусом», где непутевая мамаша чуть не проворонила ребенка в суетной погоне за собственным хвостом.

Сказав это, я осеклась, посчитав, что зря приплела сюда намек на собственные отношения с сыном. Однако мистер Нормальный слушал меня очень внимательно. Черт его знает почему? Видимо, чтобы внести мой рассказ в свою коллекцию сиротских историй – тех, которым не нашлось места ни в хрониках времени, ни даже в этих, как его… новостях.

– Сегодня же я ощущаю себя Алисой – голосовым помощником. Существом без собственной воли и мотивации. Вселенная посылает мне запросы – я послушно исполняю. Вот и вся роль. – Мне стало так жалко себя, что тут же захотелось сменить тему, чтобы, не дай бог, не засопливить прямо на людях. – Ой, простите, я, наверное, ужасно утомила вас своими грустными рассказами. В моей биографии, к сожалению, нет искрометных прибауток про кузнеца и длинную сосиску…

(Ох, святые волхвы, надеюсь, он глуховат и не услышал мою идиотскую шутку).

– Подобные ваши мысли совершенно напрасны. Соображения, которыми вы со мной поделились, крайне ценны, поскольку многое проясняют в образе ваших поступков, – искренне произнес он, затем чуть помедлил и продолжил: – Но позвольте спросить, почему вы ни единожды не упомянули о еще одной известной Алисе, путешественнице в Страну чудес, фантазии английского математика?

Я почувствовала легкий приступ тревожности.

– Почему-то я не люблю вспоминать эту книгу. Родители подарили мне ее в семь лет – имя обязывало, – и этот дивный загадочный мир так увлек меня… Пока я не дошла до финальной сцены королевского суда. Помню, как ходила маленькая козявка и возмущалась: с какой такой стати эта мерзкая королева взялась судить меня? Я же ни в чем не виновата. Я ходила по дому и придумывала аргументы в свою защиту, бормотала себе что-то под нос, искала слабые места в обвинении…

– О, как я вас понимаю, писателям так сложно порой удержаться и не отдать своих героев под суд… – сказал мужчина.

– А потом сказка внезапно закончилась, – продолжила я, – Алиса очнулась где-то на берегу без наказания и оправдания.

Я горько усмехнулась:

– Вы наверняка подумаете, что я сумасшедшая, но с тех пор каждый раз, оказавшись в трудной ситуации, вместо того чтобы защищать себя, я просто мысленно закрывала глаза в ожидании, что скоро сон закончится и все будет в порядке. Наверное, и моя дурацкая идея сменить город – всего лишь побег за Кроликом в какую-то, как мне казалось, чудесную страну…

– Простите за мое уточнение. Вы надеялись, что город решит ваши проблемы?

– А разве так не бывает?

Мистер Нормальный пожал плечами.

– Люди строят города. Не наоборот.

Мне почему-то безумно захотелось прикоснуться к этому мужчине. В конце концов, сегодня я сдавала кровь, и теперь у меня есть легальный повод бухнуться в обморок. Аккурат в его объятия. Давай, Алиса, решайся… «Она всегда давала себе хорошие советы, хотя нечасто им следовала», – промелькнуло в голове… Как вдруг все закружилось, завертелось, я почувствовала руки мистера Нормального на своих плечах, резкий рывок, колени подогнулись, по ушам ударил скрежет чего-то металлического, примитивный мат и клокот взмывших вверх птиц.

Придя в себя, я почувствовала, что уже сижу на ближайшей скамейке. Мой спутник, властно опустив руки на руль стоящего неподалеку электросамоката, о чем-то разговаривал с его молодым владельцем. Именно этот олух, нарезающий круги вокруг озера, чуть не сшиб нас обоих. Парень явно хотел поскорее свинтить отсюда, но оказался не в состоянии противиться воле старшего. Фокус внимания понемногу возвращался ко мне. Я расслышала их диалог.

– Доступны ли для твоего понимания речевые или иные символические системы? Обучен ли ты грамоте? – мистер Нормальный разговаривал с этим гребаным гонщиком совсем не агрессивно. Скорее даже сочувственно.

– Че, блин, ваще… это… вы че ваще… – пацан с нервной покорностью что-то лепетал в ответ.

– Как печально… – увидев, что я прихожу в себя, мужчина обратился ко мне, понизив голос. – Похоже, этот юноша скудоумен от рождения. Какой же бессердечный господин отправил такого на посылках? К тому же на этом опаснейшем механизме.

– Э-э-э, мужик, ты че, я, это… я как бы, ну, типа, все понимаю… – догадавшись, что речь идет о нем, парень пытался опротестовать свой незавидный диагноз. Получалось так себе.

– Алик, только не бейте его. Со мной все в порядке… – крикнула я, мечтая, чтобы эта сцена поскорее закончилась.

– Ты утверждаешь, что понял меня? – искренне удивился мистер Нормальный.

– Да понял, понял я… – Этот вежливый разговор превращался для пацана в настоящую пытку.

– Это великолепно. Возможно, ты обучен и способности различения символов?

– Че? – не врубился парень.

– Вот. Изволь полюбопытствовать. Это – дорога, предназначенная для пеших прогулок горожан. А сей терракотовый путь, располагающийся отдельно, соответствует езде верхом на… – он ненадолго задумался, затем, отчетливо проговаривая каждый слог, произнес: – электрифицированном самокате.

– Да знаю я, знаю… – мучился парень в крепких объятиях вежливости моего кавалера.

– Ты, верно, очень спешил, чтобы доставить срочную весть о горе или радости своему благодетелю?

– Блин, да че вы начинаете-то? Я с пути тупо сбился, не рассчитал…

– Да-да, – с пониманием горячо закивал мистер Нормальный, – так и есть. Мы уделяем ничтожную часть времени нашей молодежи. Неудивительно, что вместо светлого пути благословенного учения она предпочитает блуждать по темным улочкам невежества… Что ж, неси свою весть, пылкий эфеб. Надеюсь, она окажется доброй…

Акт унижения наконец завершился для парня. Чтобы не испытывать судьбу, он тут же унесся вдаль.

Мистер Нормальный помог мне подняться со скамейки и, удостоверившись, что я могу идти без поддержки, заговорчески прошептал:

– Этот паж дерзко слукавил мне. Он явно спешил доставить депешу прекрасной даме от своего герцога. Но я не сержусь. В вопросах чести ответы часто бывают неуместными. – Мой собеседник произнес эти слова столь серьезно и без малейшей иронии, что я еле удержалась, чтобы тут же не прыснуть от смеха.

Впервые за несколько месяцев я чувствовала себя легко и свободно. Даже затворник-румянец в кои-то веки вышел из своей камеры и разлегся на моих щеках, радуясь весеннему солнцу. Я попыталась продлить этот момент:

– Вы сказали, сфера вашего интереса – люди, не попавшие в летописи… Знаете, я как раз ищу такого человека, – осторожно произнесла я, – может, он имеется в вашей, гм-гм, картотеке? Честно говоря, даже имени его не знаю. Известно лишь, что он был учеником художника Ловиса Коринта, уроженца этой земли…

Мистер Нормальный слегка нахмурился.

– Вы утверждаете, что он был учеником Коринта?

– Ходит такая легенда в экскурсионных кругах… Хотя, повторюсь, никаких упоминаний в исторических документах об этом нет.

– У сего заметного живописца имелось множество учеников. И также учениц. Одна их них даже достигла высшего звания – вдовы, – вдумчиво произнес мой собеседник, – но что касается тайного ученика… Память не выдает мне хоть единственного, кто чрезмерно подходил бы под ваше описание.

– Я слышала, его забвение как-то связано с дружбой с нацистами…

– О, моих хранилищ этот принцип не касается совершенно. Я – людови´к, а не историк и не процеживаю общество через нравственное решето – весьма непостоянный инструмент, кстати сказать. За тысячу лет каких только людей не видел этот город. Поэтому в моих библиотеках отпетые злодеи соседствуют на одних полках с редкими праведниками.

– У него еще была картина «Суд Великого…» – я не успела договорить, как собеседник перебил меня. Впервые за все время прогулки он позволил себе такую неучтивость.

– Опять суд… – засмеялся он. – Как я уже говорил, некоторых творцов хлебом не корми, дай кого-нибудь засудить. Однако, как я ощущаю, мы уже подходим к вашему двору.

Я с удивлением посмотрела на мистера Нормального.

– Как вы догадались?

– О, все просто. Вы, наверное, не заметили, как сами вели меня все это время. Я лишь следовал за вашей поступью. Кроме того, шагов триста назад вы стали немного замедлять ход. Из чего и вышел вывод, что мы приближаемся к некоему существенному для вас пункту, – без малейшего самодовольства объяснил мужчина.

Все говорило о том, что прогулка подошла к концу, хотя мне ужасно не хотелось покидать этот прекрасный роман с яркими картинками и возвращаться обратно в свою криминальную рубрику черно-белой газетной передовицы.

В последнее время единственное, что я могла делать в квартире, – смотреть в стену, словно вижу там одной мне понятные произведения искусства. Эпохи декаданса. Вот замечательная работа – «Коварство и любовь». Подарок от бывшего любовника Виталика. Обошлась мне в два миллиона кредитных рублей, которые я понятия не имею, как буду отдавать. А это шикарное панно – «Хрен на блюде», от другого моего бывшего любовника Вадима, за которое мне вскоре – не иначе – оторвут голову. Вижу я и вечно осуждающий взгляд Серенького с другой исторической картины «Алиса просирает своего сына». А за ней уже маячит «Демон сидящий» – от оперативного работника Буркина, проводящего проверку в музее и вежливо пугающего меня допросами. И за каждым из полотен незримо нависает ее тень – моей университетской подруги.

Каждое решение, приведшее к любой из этих проблем, было принято лично мной, но злилась я все равно на Ирусика.

– Что ж, до нового свиданья, лучезарная Адельгейда… В тех местах, откуда я прибыл, вас величали бы именно так, – мистер Нормальный прервал мои размышления.

Было ясно, что он собирается просто уйти. Я опешила, поскольку рассчитывала на что-то большее.

– А я знаю эту фишку… – с обидой воскликнула я. – Она называется «игра в Хемингуэев»… Это когда вы производите впечатление на наивную девушку и уходите в закат, не оставив даже номера телефона.

– Разве я был столь неосторожен и произвел на вас впечатление? – улыбнулся мистер Нормальный. – К моей печали, оставить вам свой номер я не в силах совершенно, поскольку никогда не обладал оным. Но нынче же всерьез задумаюсь об этом.

Он показательно похлопал себя по пальто, как бы показывая, что абсолютно чист передо мной.

– Тогда запишите мой. – Я шла напролом, потеряв кажется последний стыд.

– А я уже записал. И это даже нечто большее, – улыбнулся он. Затем развернулся и грациозно зашагал вдоль озера. Так уверенно, словно веками следовал этой дорогой.

– Алиса, как заархивировать человека?

В телефоне семь пропущенных от Ирусика. Семь пудовых гирь на сердце. Семь детских страхов, семь зрелых сомнений. Семь задремавших апостолов на тайной вечере.

Я хочу сказать ей так много. Мне нечего ей сказать. Обвинение на подходе, но вина запаздывает. Я больше не могу слушать, понимать, верить. Мне нужно спрятаться, чтобы меня не искали. А если и правда не будут искать?..

Значит, я права.

Снова мысленно раскинула перед собой ту самую идиотскую колоду карт, что когда-то Ирусик мне и насоветовала. Зачем я до сих пор таскаю ее в голове? Что за иррациональная сила скрыта в этой русской рулетке – сбрось персонажа и отдайся его стихии? Неужели это просто детская вера в чудо? Может, лучше тапать хомяка, кролика или иную скотину? Все мои нынешние проблемы как раз от «Рыцаря», «Купца» и «Юродивого». Значит, пора сменить тактику, подумала я.

И скинула карту «Предателя».

Майский Калининград все решит, все утрясет. Впервые я увидела его именно в мае – год назад, когда мы с Сереньким бежали из старого города с его лукавым усмиряющим укладом. Мы спрятались в теплых объятиях Кёнигсберга, сулившего то, о чем мы так страстно мечтали, – надежду. Позже мы узнаем, как переменчив бывает город в своем настроении. Может, и прав мистер Нормальный – люди строят города, не наоборот.

Видимо, все-таки стоит тщательнее присмотреться к этим существам.

Я шла по тротуару до остановки общественного транспорта. Спешила.

Хотела побыстрее преодолеть это опасное, наполненное колючими раздумьями расстояние и оказаться на работе, где рутина повседневных дел позволит раствориться в нирване.

Город-фотограф по пути подбрасывал мне кадры своей коллекции: пожилую пару неразлучников, что под руку брели одной дорогой жизни – сейчас она вела их в магазин, стайку тинейджеров, сросшихся с капюшонами, словно монахи ордена святого Амонг Аса, сотрудников полиции, что безмолвствовали у машины, видимо исчерпав все темы для разговора уже за первые минуты дежурства.

Один из них отклеился от автомобиля и будто пошел мне навстречу. Я интуитивно ускорила шаг, чтобы пропустить его, но он внезапно колом встал предо мной:

– Алиса Викторовна Лисевская, – сотрудник даже не спросил, а скорее напомнил мне мои данные.

– Да, – опешила я, – а что, собственно, случилось?

– Пройдемте, – произнес офицер. Фраза звучала не как приглашение или просьба, а как банальная констатация факта. Мол, все равно ведь пройдем, к чему тратить интонационные ресурсы.

Я послушно засеменила за стражем порядка. В голове в этот момент рухнуло здание прежних забот и на его месте мгновенно выросла новая многоэтажка, выше «Бурдж-Халифа»: неужели они специально поджидали меня здесь? Зачем? Почему на улице? Почему меня? Что вообще происходит?

– Простите, я на работу опаздываю. Это надолго?

– Вы присаживайтесь, присаживайтесь, – сотрудник вежливо открыл мне заднюю дверь полицейского автомобиля. Я, сквасив недовольную физиономию, все-таки подчинилась. Полисмен расположился рядом.

– Я что, арестована? – выпалила все свое недоумение в первую попавшуюся фразу, в которую, естественно, сама еще не верила. Вместо ответа водитель меланхолично взял с пассажирского сиденья бумагу и со скучающим видом стал зачитывать. Все мои стадии принятия – отрицание, гнев, торг – были для него обыденностью – «повторительны и докучны», как писал классик.

– Так… М-м… Лисевская А. Вэ. Районный суд города Калининграда… Так. Ага. Постановил… Признать виновной в совершении административного правонарушения, предусмотренного Кодексом об административном правонарушении Российской Федерации, статья двадцать, точка один… – монотонно жевал слова водитель.

Его напарник сделал небольшой поворот головы в мою сторону и добавил, так, словно играл в этой партии за меня:

– Мелкое хулиганство…

– Простите? – я не верила своим ушам. – Какое еще мелкое хулиганство? Это вы про меня? Это же какая-то идиотская ошибка!

– Там разберутся… – видимо, пытался успокоить меня блюститель порядка, но этим загадочным «там» только сильнее активировал мою тревогу.

– А ну-ка, дайте мне сюда эту бумажку…

Если бы я – искусствовед – только могла представить, что меня арестуют на улице, уж наверняка бы подготовилась: придумала искрометные и наполненные достоинством реплики, апеллировала бы к законам и правам человека… Но, увы, такой сценарий никогда не приходил в голову, поэтому сейчас просто истерила.

– Спокойно, женщина. Вы не нервничайте, – повысил голос водитель. – Нам постановление поступило, мы отрабатываем.

Мало мне задержания, теперь еще и «женщиной» назвали. Уже и не знаю, что хуже.

– А как же моя работа? Я хранитель в областном музее, – почти взмолилась я.

– Не волнуйтесь, – обескуражил меня своим равнодушием сотрудник. – Мы тоже охранители – все понимаем. Сейчас до черняховского спецприемника вас подбросим, и там уже принимающему изложите все свои обстоятельства…

– Черняховск? Вы шутите?

Водитель развернулся и посмотрел на меня так, словно я заподозрила его в чем-то очень неприличном. Офицер, сидевший рядом со мной, решил сгладить напряжение и, еле сдерживая улыбку, произнес:

– Вы же в своем музее экскурсии водите? Вот и мы вас свозим на экскурсию…

Я было схватилась за телефон, чтобы позвонить Серенькому, но тут же одернулась. А что ты ему скажешь, Алиса? Что его горе-мать арестовали и теперь везут непонятно куда и зачем? Нет, не буду спешить. Сейчас приедем на место и разберемся. Это же с очевидностью какая-то ошибка. К вечеру буду дома, никто и не заметит. С работой как-нибудь улажу.

До пункта назначения ехали больше часа. В полном молчании. Мне даже стало жалко этих парней: работка у них, конечно, – сидеть рядом с человеком, у которого внутри извергаются эмоциональные вулканы, и не реагировать. А я еще, как назло, поленилась накануне помыть голову, думала, заплету себе каральку – никто и не заметит. Представляю, что они обо мне сейчас думают… Мелкое хулиганство! Бред какой-то. Фанаты Моне отдубасили почитателей Мане, доказывая, что в живописи важнее пятна, а не люди…

Меня привезли в черняховский специальный приемник для содержания лиц, подвергнутых административному аресту. Уже одни только эти слова выглядели как частокол. Мои пленители без всяких сантиментов, точно посылку с маркетплейса, передали меня дальше по цепочке сотрудникам учреждения.

Дежурный, печально осмотрев меня, сел за привычную писанину. Я искала повод поскандалить, но спичка ярости не зажигалась о влажный черкаш его унылой физиономии.

– Впервые у нас? – наконец дежурно уточнил он.

– А по мне не видно? – нервно отреагировала я.

– Не скажите. У нас разные люди бывают, – мой собеседник произнес это почти с гордостью и улыбнулся. Было ощущение, что он коллекционирует в своей памяти неординарные экспонаты постояльцев этого заведения.

Коллега, получается.

Я тут же попыталась воспользоваться этой почти родственной идентичностью.

– Послушайте. Я понятия не имею, почему сюда попала. Меня на улице арестовали. Ничего не объяснили.

– Так вас не из суда привезли? – удивился дежурный. Я ухватилась за его удивление, как за ниточку надежды.

– Да какой там суд? Я же говорю, прямо на улице подошли сотрудники…

– Странно, – задумался дежурный, – таких обычно из суда привозят.

Он начал озабоченно перебирать бумажки, тягостно изучал каракули на листах, вертел в руках мой паспорт, морщил лоб. Две минуты его молчания уже почти укрепили меня в мысли, что сейчас-то он наконец во всем разберется и отпустит меня домой. Еще успею на работу забежать. Совру, что водила сына в больницу…

– А-а! – радостно воскликнул сотрудник спецприемника. – Теперь понятно. У вас прописка-то не калининградская. Вам повестка, получается, в другой город ушла, вот вы на заседание суда и не попали.

Дежурный был искренне рад, что сумел разгадать этот ребус. Я же чуть не заплакала от отчаяния.

– Хулиганка у вас… Набедокурили, небось, где-то… – как мог подбадривал меня дежурный.

– Ну какая хулиганка? Ну что вы говорите? Я ничего такого не помню.

– Часто выпиваете? – будто с сочувствием кивнул он. – Пятнашка у вас по постановлению…

Что? Пятнашка? Чего? Лет? Мозг у меня буквально разваливался от поступающей туда информации. Такое ощущение, будто попала в чей-то безумный сон, в убогую матрицу, созданную бездарем-программистом.

– Поймите, у меня дома ребенок совсем один.

– Маленький? – заинтересовался дежурный.

– Двенадцать лет, – воодушевилась я, предположив, что это обстоятельство может как-то мне помочь.

Наш разговор давно уже превратился в маятник надежды, что, оказываясь рядом, тут же уносился вдаль.

– А-а-а, взрослый совсем. Не пропадет, – облегченно вздохнул охранник. – Мы отправим бумагу в опеку. Присмотрят за ним. Не волнуйтесь.

Я беспомощно вертела в руках телефон, словно находилась на необитаемом острове, где нет сети. Перед тем как его конфискуют, нужно срочно позвонить… Но кому? Серенькому? Соврать, что пришлось уехать на пару недель проведать бабушку? Глупо, фальшиво. А потом еще опека расскажет, что его мать на самом деле загремела в каталажку… Позвонить Ирусику? Так просто. Как ни в чем ни бывало. Ага, после того как игнорировала ее последние недели. Или Вадиму? Он быстро все решит… Хотя последняя встреча добавила столько дополнительных иксов и игреков в уравнение, что решение может оказаться не в мою пользу.

А сидеть в кутузке – это в твою пользу, Алиса?

Мысли роились в голове, как мухи вокруг свежего компоста, в который я снова вляпалась по уши.

– Курите? – прервал мои размышления дежурный. Я отрицательно замотала головой. – Это хорошо. В некурящей «располаге» контингент поприличнее. Музейных работников, конечно, вам не обещаю, но… – Он внезапно осекся, видимо ощутив, что и без того много душевности вложил в этот формальный разговор.

Время таяло, как лед на сковородке. Нужно было решаться. Тут меня осенило. Я крепко сжала телефон и набрала номер. Сердце сбегало до пяток и обратно, затем затаилось. Первый гудок – вскрик, новый гудок – стон, третий гудок – хрип…

– Давай, Мишаня, давай, полумуж, возьми трубку, – молилась я про себя. – Напряги свой полуслух, смири полугнев, прояви полуволю…

Я почти отчаялась, как вдруг после десятого гудка в динамике заворочалось нечто заранее недовольное.

– Але, – проворчал он и тут же замолчал, показывая тем самым, что его обида крепче кевлара. После драки с Вадимом мой некогда благоверный уполз зализывать раны на съемную квартиру. На связь вышел единожды, да и то с сыном. Они даже встретились. Мое любопытство Серенький оставил с носом, обронив лишь загадочную фразу:

– Отдал долг… Сборщику податей.

– Миша, Мишаня, привет, – затараторила я в трубку. – Послушай меня буквально две минуты. Мне твоя помощь очень нужна. Ну не ворчи. – На этот разговор я потратила все немногочисленные запасы своей доброты и нежности. – Мне уехать нужно срочно… В командировку… Ты бы перебрался к нам домой… Присмотрел бы за Сереньким…

– Опять куда-то намылилась… С любовником, небось, на курорт? – почувствовав, что ему внезапно пришла хорошая карта, Мишаня начал отыгрываться. Обвинение в блуде – всегда джокер. Тот факт, что только Мишаня уходил к другому партнеру, пока мы были семьей, видимо, никого не смущал. Я сделала вид, что не услышала язвительную реплику, и примирительно продолжила:

– Я же говорю: в командировку… В Третьяковке идет реставрация картины Флавицкого «Княжна Тараканова». Меня срочно пригласили в качестве консультанта, – выпалила я первое, что пришло в голову. Разговоры об искусстве всегда навевали на Мишаню тоску. Концентрация терялась уже на третьем слове: «Халс, холст „Скрипач среди дюн“». Готов. Уносите.

– Надолго? – промычал полумуж.

– Надолго, – подтвердила я, мысленно скрещивая пальцы. – Недели на две.

Дежурный посмотрел на меня в этот момент с почти уважением. Наверняка в чертогах его разума имелась и коллекция феерического вранья, которое он слышал от таких же бедолаг, неожиданно угодивших в эти стены.

Мишаня еще что-то пробормотал недовольное, но одобрительный и милосердный космический спутник заглушил этот сигнал в трубке.

– Поговорили? – воодушевился сотрудник спецприемника. – Тогда отключайте телефон и ложите сюда вместе с личными вещами.

Он указал мне на небольшой железный ящичек.

– Извините, пожалуйста… я тут подумала. Не надо опеку вызывать. Я с отцом сына договорилась…

– Это уже старший будет решать, – категорично ответил мужчина и встал, чтобы передать меня другим специалистам на обработку.

Как я добралась до камеры, уже и не помню: бесконечные коридоры, пропускные пункты, сочувственный взгляд девушки, которая «прокатывала» мне пальчики:

– А вы что же, никаких вещей с собой не взяли? А гигиеническое?

Единственное, о чем я мечтала, – скинуть с хвоста всех преследователей и получить наконец для обдумывания свой «личный» метр пространства.

Пусть даже он будет в клетке.

– Здравствуйте, – смущенно произнесла я, после того как за спиной у меня лязгнул тяжелый засов. Друг отца дядя Юра, имевший опыт заключения, всегда по пьяной лавочке утверждал, что именно такими должны быть первые слова при входе в «хату».

Небольшое мутное двадцатиметровое помещение встретило меня четырьмя глазами женщин противоположного возраста.

– Милости просим к нашему шалашу, – дружелюбно приветствовала меня пожилая грузная женщина, на лице которой отражалась ее такая же биография. – У тебя какая статья?

– Номер не запомнила, – смущенно ответила я, – но сказали «хулиганство». Мелкое.

– Хулиганство – это хорошо. Это интересно, – искренне обрадовалась сокамерница, – а то у нас тут сплошная богема – автомеханизмы да туризмы. Ты присаживайся. Будь как дома.

Пожилая арестантка указала мне рукой на койку, где сидела юная миловидная девушка. Та послушно подвинулась. Я невольно увидела в этом элемент камерной иерархии.

– Это Даша. Страдает за любовь. Ей Котя машину купил, права купил… А когда она, бедолага, тачку чиновника на парковке зацепила и уехала – не отмазал. Дашенька-девочка тогда решила Котю своего немного понервировать, напомнить ему про его семейное положение и всякое такое… Отчаянная молодая душа! И тут же получила ответку. Обычно за такое трое суток дают, не больше. Ей же влепили десять. Вот и думай.

Даша печально закивала головой в знак согласия.

– Я же пребываю здесь за путешествия без конечной цели. Короче, за бродяжничество. Зовут меня Вера Павловна. Надзиратели кличут Палковной. Постоянно обращаются к моим услугам, когда нужно восполнить государственные потребности в арестантах, то бишь «палку» в отчете поставить. Так что здесь я частый гость. Тепло, сухо, душ, постель, трапеза по расписанию…

Арестантки призывно глянули на меня, мол, теперь потешь нас своей историей. Рассказывать мне было совершенно нечего. Я ощущала себя узником замка Иф, что тщетно пытается понять, за какие прегрешения попал в эти скорбные стены. Проанализировав все факапы, случившиеся со мной за последние месяцы, я остановилась на трех версиях.

Каждая являлась достаточно идиотской, а это верный способ оказаться правдой.

Итак, картина первая – «Безумная Грета» Брейгеля. Виталик попал в психушку после пьяного дебоша в баре, где топил в стакане свою тоску, а также деньги Алисы Лисевской. Может быть, фигурирующее в этом контексте мое имя в результате технической ошибки прокатилось на бюрократическом трамвайчике и внезапно вышло на остановке «соучастник»?

Отсюда следующая картина. Доменико Фетти «Немилосердный должник». А если причина ареста – безбожно просроченный кредит, взятый через Ирусика? Не удивлюсь, если тот улыбчивый банкир скорчил специально для меня настоящую уголовную гримасу.

И последняя версия. Иоганн Платцер «Месть Самсона». Оригинальный привет от Вадима. Но за что? Если я и лишила его волос, то только своих. В его кулаке. (Невольно улыбнулась, вспомнив скромную шевелюру бывшего любовника.)

– Меня зовут Алиса. Шла я в музей. На работу. Можно ли считать это хулиганством? Вполне. Тем более, как утверждал один мой знакомый, «люди ежедневно жгут культуру в своих сердцах». Так что получается, взяли меня за поджог.

– А ты забавная, – одобрительно хмыкнула баба Вера. – Мы поладим.

Даша с недоумением смотрела на нас, словно мы разговаривали на иностранном языке.

– А ты чего налегке? – удивилась Палковна. – В одних трусах пятнашку мотать тяжело.

– Завтра вещи привезут, – соврала я, не имея ни одной идеи, кто бы мог это сделать.

В голове неожиданно возник мистер Нормальный. Когда могучим плечом он выбивал железную дверь в камеру и выводил меня за руку на свободу, его черный плащ развевался…

Я хотела забиться в угол и все обдумать, но из вежливости послушала несколько историй и советов по поведению в камере от старшей. Павловна налила мне чаю из перекошенной от кипятка полторашки. Я вдруг ощутила, насколько голодна.

Еще с утра я рассуждала о том, как заархивировать человека. Теперь же сама сдана в архив. На пятнадцать суток.

Время редко бывает нашим союзником. То сбегает в самый неподходящий момент, то, нависая ленивым палачом, тянет из нас жилы-мгновения в своем пыточном вальсе. И тишина – его ручной цербер.

Слова – единственное спасение от этих монстров. Палковна знает это, поэтому чуть ли не насильно вырывает меня из их лап.

– Да ты не стесняйся, спрашивай. А то у тебя рот закрыт, а глаза с сурдопереводом, – рассмеялась пожилая арестантка. – Я все понимаю, видок у меня тот еще. Но стыдиться мне нечего.

Баба Вера рассказала, что еще на заре века считалась перспективной предпринимательницей, торговала разным – от голландских роз до ангорских коз. Однажды ей подвернулась «сделка жизни» – захотелось выиграть по-крупному, круто изменить свою планиду. Женщина поставила все, что имела, на одно поле, заложила квартиру, влезла в долги и… проиграла.

– Пока еще какие-то деньги водились, была и крыша над головой. Потом кантовалась у родственников, друзей… Чувствовала их вечное стеснение, неловкость. Коллекторы доставали и другие ребята – посерьезнее. Не выдержала, сбежала в никуда, – призналась сокамерница.

Я с сочувствием слушала ее историю. Она рассказывала ее случайным знакомым сотни раз – не иначе. Но узнавала в этот момент себя – переезд в Калининград тоже в каком-то смысле был ставкой на одно поле. Сыграла ли она, Алиса?

– …а потом помыкалась так по теплотрассам пару лет и внезапно поймала себя на мысли, – веселилась старица, – а ведь недурно! Все бремя социальной жизни, все эти обязательства перед банками, ведомствами, органами, счета за воду, свет, будь они трижды неладны, налоги, пенсионные отчисления, уведомления в реестры, смена документов, паспорт, страховка, СНИЛС, общественный статус, ответственность за работников, оправдание ожиданий окружающих… Все! Все исчезло без следа, словно и не было. И тут наконец пришла свобода! Теперь, в нашем, хе-хе, «комьюнити», когда речь заходит о банках и органах – значит, Маринка где-то надыбала трехлитровку солений, а эксгибиционист Гена Колбасов устрашал клошаров оголенной гениталью. Спьяну, конечно. Так-то он безобидный.

Кажется, впервые за этот день уголки моих губ поползли вверх.

– Вот и ты улыбнулась, – обрадовалась Вера Павловна. – А то сидишь хмурее огра. Алиса, может, и тебе к нам двинуть? Коллектив у нас дружный, приветливый.

– Спасибо. Меня сын не отпустит, – вежливо отказалась я.

Павловна внезапно посерьезнела.

– У меня тоже был сын… Точнее, у него когда-то была мать.

Она помолчала, затем как ни в чем ни бывало оптимистично продолжила:

– Оно, конечно, проблем и у нас хватает. Последнее время обитаем в заброшке на Сержантской. Сухо, просторно, правда, подростки постоянно шастают. А эти хуже ментов. С ними не договоришься. Но в целом грех жаловаться. Красочный вид на богатые дома, в которых я когда-то мечтала жить. – Палковна искренне засмеялась, словно цель иметь дорогую недвижимость казалась ей удивительно нелепой.

– У меня там Котя живет недалеко, – неожиданно вмешалась в разговор Даша. «Старшая» посмотрела на нее снисходительно, как на неспособную ученицу.

Похоже, мое невольное вмешательство в этот камерный мирок вызвало у Даши приступ ревности, и она решила привлечь к себе внимание. Ее слова нарушили душевность сложившейся атмосферы. Разговор иссяк. Мы со «старшей» углубились в себя. Даше некуда было углубляться, она просто зависла.

Я коротала время за чтением. Сокамерницы указали мне на стопку пожелтевших, выцветших книг, что лежали на полке. Это были советские работы второстепенных авторов по истории Калининграда. Настолько «ценные», что даже современники заключили их в тюремные библиотеки.

Мое внимание привлекла одна брошюрка – «Топография Калининграда». Автор Б. Б. Берман. А не предок ли это моего коллеги-гида Бориса Бермана, мужчины с аккуратной лысиной и неаккуратными мыслями? Полистав книжку, я отложила ее в сторону. Слишком много сложных схем и старинных карт Кёнигсберга – Калининграда. В нынешнем состоянии я не готова блуждать по извилинам городских вен и артерий.

Я ждала, когда закончится этот дурацкий день. Казалось, завтра – когда небесный оператор вновь раскрутит карусель событий, – все будет в мою пользу. Услышав сигнал отбоя, я стремительно вскарабкалась на верхнюю полку шконки и зажмурилась. Как в детстве, когда мама едва не застукала за чтением книжки под одеялом.

Тусклый фонарь над дверью бил в мозг через веки. Я и не знала, что свет в камерах никогда не выключают. Всю ночь ворочалась и чесалась, надеясь, что рассудок капитулирует от изнеможения. Но тот оказался крепким орешком. Подъем я встретила совершенно разбитой.

До обеда почти ничего не происходило: уборка, завтрак, пинг-понг общих фраз с однокамерницами. Заключенным разрешено пятнадцать минут в день взаимодействовать с телефоном. Сейчас это был мой «найденный смысл». Я по советам Франкла решила ставить себе маленькие достижимые цели.

В полдень дверь в камеру заскрежетала, и молодой надзиратель произнес мою фамилию, укутав ее в непривычное смысловое платье: «Лисевская. На допрос».

Я глупо посмотрела на охранника.

– Постой, касатик, какой еще допрос? – вдруг вмешалась Вера Павловна. – Мы тут уже осужденные. Вина доказана, сидим, исправляемся…

– Разговорчики… – с напускной серьезностью буркнул парень.

Палковна поднялась с постели, подошла к нему и как-то мягко по-матерински попеняла:

– Вася, ну ты чего? Не первый день друг друга знаем, скажи мне, старой, что случилось-то?

Надсмотрщик замялся. Огляделся, словно проверяя, что никто не подслушивает, и прошептал:

– Да я сам не в курсе. Говорят, типа какой-то комитетчик приехал. По ее душу. – Он кивнул в мою сторону.

– Ну дела, ты, чай, не политическая? – охнула пожилая сокамерница.

– Пойдемте уже, – обиженно протянул охранник.

Меня завели в небольшое помещение, где все убранство составляли лишь несколько предметов – стол и два стула. Правда, был еще один предмет моего недоумения – человек. На вид типичный «хомо бюрократус»: дорогой темный костюм с бордовым отливом, белая сорочка, круглые очки, острая седеющая бородка, высокий лоб с залысинами.

Я молча села на стул. Мужчина никак не отреагировал на мое появление, лишь пристальнее уставился в свой телефон. Тишина длилась минуты две. Наконец он словно ожил и пристально посмотрел на меня.

– Алиса Викторовна, вы меня не узнаете? – сказал он тем маслянистым голосом, после которого очень тяжело отмываются руки.

– Не думаю, если, конечно, это не вы позировали Эль Греко для «Портрета кардинала»… – не в масть сморозила я.

Он усмехнулся.

– А вы знали, Алиса Викторовна, что за время работы Фернандо Ниньо де Гевары инквизиция сожгла всего около трехсот пятидесяти еретиков? Но вот вам интересный факт: примерно сотне позволили сбежать, так сказать. А вместо людей сожгли чучела. Чем не гуманизм? А то у нас, знаете ли, часто принято сгущать краски и демонизировать работников ответственных ведомств.

Я с подозрением вытаращилась на собеседника. В разговорах с немузейными людьми мои искусствоведческие шутки обычно подобны посылкам с почты России – не доходят до адресата. Здесь же собеседник-сфинкс не только разгадал мою загадку, но и озадачил меня собственной.

– Вы не согласны? – въедливо спросил он. Я пожала плечами.

– Не знала, что слова «инквизиция сожгла всего триста пятьдесят еретиков» и «гуманизм» употребляются в одном предложении.

– Вот и вы туда же, – хмыкнул он. – Эх, Алиса, Викторовна, интересный у нас с вами разговор получается…

– Извините, господин инквизитор, мне сейчас интересно совсем другое…

Он с недоумением поднял брови.

– Почему я здесь?

– А вы не знаете? – сыронизировал мужчина.

– Понятия не имею, – надломлено выдохнула я. – Мне сказали, я – хулиган. Но мелкий.

– Да, да. Читал. Нанесение побоев сожителю. Распространенная история.

Алиса, вот ты и докатилась до «сожителя», думала я. Интересно, о ком речь? Эх, спросить неудобно. Что обо мне подумает этот культуртрегер в погонах? Похоже, все-таки Виталик втянул меня в какую-то свою подстольную игру.

– Михаил Плотников, кажется… – словно прочитав мои мысли, добавил собеседник.

Меня словно током ударило.

– А при чем тут Мишаня? В смысле, Миша…

– Ну как же? – фальшиво удивился следователь. – Это ведь он пострадавший. Ваш сожитель. Или у вас их несколько?

Мне нечего было сказать. Я закрыла лицо ладонями в надежде, что, когда открою, все химеры исчезнут, а я окажусь в своей постели в предвкушении хорошего дня.

– Так. Алиса Викторовна, вижу, вы действительно изрядно не в себе. Давайте начнем сначала. Зовут меня Александр Дмитриевич Буркин. Я в составе специальной комиссии провожу, так сказать, проверочки в культурных учреждениях. Мы с вами как-то по телефону разговаривали, помните?

Я чисто по инерции послушно кивнула.

– Вот, – обрадовался он, – что-то начинает проясняться. И славненько. Дело в том, что некоторое время назад нам поступил сигнальчик, что в районном суде рассматривается дело нашей подопечной… То есть вас. Ну, это такой профессиональный сленг. Мы когда проверочку в учреждении проводим, всех работников называем подопечными, – едва заметно улыбнулся он, затем продолжил: – В работу суда, естественно, вмешиваться не можем, но на карандашик заметку взяли. И вот какая интересная картина вырисовывается, Алиса Викторовна. Покруче, чем у Эль Греко. Живет себе девушка, молодая, привлекательная, образованная. Затем переезжает она внезапно в чужой город, устраивается в государственный музей на работу… Пока вроде бы все логично. Но вдруг начинают с ней происходить таинственные вещи. В отделе, где она работает, пропадает ценный артефакт, в личной жизни появляются сомнительные знакомства, на счетах крупные средства, которые потом так же бесследно исчезают, сына едва не исключают из школы, а тут еще и драка с сожителем… В участок попадает заявление, материалы фотовидеофиксации, запечатленные неравнодушными гражданами… И получается, прямо на глазах, так сказать, наш товарищ буквально теряет свой гражданский облик.

Пока Буркин довольно театрально рек свою тираду, я прокручивала в голове вновь появившиеся шестеренки фактов.

Первое. Неужели Мишаня написал на меня заявление? Что это – обида, месть, хитрый план в борьбе за сына? Может, поэтому он так легко согласился присмотреть за Сереньким?

Второе. Что означает фраза Буркина о пропаже артефакта из музея? Неужели он намекает на «раритетное блюдо Розенталя», которое мы с Ирусиком купили за «три копейки» у ее знакомого антиквара?

Третье. Только Вадиму я наплела, что стащила блюдо из музея. Буркин эту брехню из другого места получить бы не смог. В чьих же интересах он действует?

Вскоре стало понятно.

– Александр Дмитриевич, ваша пламенная речь была столь зажигательной… я уже и сама поверила, что достойна костра, – сквасила самую свою смиренную физиономию. – Но, может, как-нибудь на первый раз сожжем вместо меня чучело? Да, я переживаю тяжелый период: ребенок-подросток, адаптация в новом месте, болезненное расставание с бывшим. А деньги… Я просто доверилась не тому человеку…

Буркин понимающе закивал, потом пристально уставился на меня и тихо сказал:

– Значит, нужно довериться «тому»…

Спустя несколько часов надзиратель Василий молча вернул меня в камеру. «Допрос» Буркина изрядно меня вымотал, зато на ряд вопросов нашлись ответы. Впрочем, подобно отрубленным головам гидры, на их месте выросли новые, еще более приставучие.

Из-за допроса я пропустила свои законные пятнадцать минут на телефонные переговоры. Нужно было хотя бы пару строк написать сыну, попытаться что-то вызнать про Мишаню и найти наконец какого-то доставщика гигиены. Мало того что испачкала всю душу в этой камере, так и физическая оболочка начала напоминать о своей тленной природе.

– Ну рассказывай, о чем с комитетчиком беседовали? – воодушевилась Палковна, когда я вернулась.

– Об искусстве, – со всей наивностью ответила я. – О роли портретов Эль Греко в вопросах горения еретиков.

– Эвон как, – протянула женщина, – образованный попался. Эти хуже всего. Вежливые такие, участливые. Позвонят ли, придут – вечно извиняются. Такие в твою жизнь обычно приходят вечером после работы, в выходной или лучше в праздник – показывают тебе тем самым, кто на самом деле твоим временем распоряжается. Да уж. Озлобленного дурака порой даже жалко. Как можно злиться на хищника? С циничными умниками же совсем другая история.

– Как вы, Вера Павловна, сейчас правильно сказали, – вмешалась в наш разговор Даша, чем помогла мне потихоньку соскочить с темы. – Так и мой Котя всегда говорит – люди делятся на три группы. Снизу – добрые и злые, но глупые. Выше стоят умные, но с совестью. Но миром правят бессовестные умники. Потому что их ничего не сдерживает. Вот такими и надо быть.

– Умница, Дашенька, – рассмеялась Павловна. – И ты, сидящая здесь на шконке, тому прекрасное доказательство. Ты, вон, лучше помоги Алисе-то. До душевого дня еще трое суток. Дай ей чего-нибудь из своего – переодеться. Вы вроде одной комплекции…

Вера Павловна сказала эти слова в том дружелюбном тоне, которому лучше подчиниться. Девушка с тревогой посмотрела на меня. То был недобрый взгляд. Даша, насколько я успела понять ее характер, не являлась от природы злой или жадной. С таким человеком можно прожить жизнь и не заметить его червоточины. Но как даже ласковая кошка бросается защищать своих котят, так и эта девушка бросалась защищать «своих». Ее «детьми» в данном контексте являлось ощущение собственной элитарности, лучшести. Таких «детей» трогать опасно.

– Ой, не надо ничего, – оценив ситуацию, запротестовала я. – Завтра мне привезут вещи.

Вторая ночь в заточении проходила еще хуже предыдущей. Буркин бегал по мозгам, как по арене цирка, оставляя везде вопросительные следы. Зачем так подробно расспрашивал меня о торговле подпольными артефактами, о купленном мече «фон Юнгингена», о Виталике? Зачем Вадим подослал его? Что он хочет выяснить? Не думает ли, что я знаю, где хранятся его «мнимые сокровища», и специально скрываю информацию, чтобы самой обогатиться? Бред какой-то.

Палковна, заметив, что я вся искрутилась, измаялась, поднялась со своей шконки и взяла меня за руку. У нее была теплая нежная ладонь.

– Тише, тише, девочка. Все хорошо. – Женщина еле слышно затянула грустную мелодию. Я попыталась вслушаться, но ни черта не поняла. Песня была на немецком языке. Мое сознание нехотя побрело за этим незнакомым мотивом, грубоватыми словами куда-то вглубь, внутрь, свернулось в себя, точно лиса укрылась хвостом.

«Ничто так не лечит, как человеческое прикосновение», – отключаясь, вспомнила я что-то из классиков спорта – то ли бокса, то ли шахмат.

Утром я спросила у бабы Веры, что за песню она пела.

– Под эту колыбельную мой сын засыпал. Непоседа такой. А меня нянька научила в детстве – немка из местных.

– О чем она? – спросила я.

– Все колыбельные – об одном. Мол, засыпай, деточка, засыпай и мой Кёнигсберг – моя счастливая подковка, моя лисонька, свернувшаяся калачиком, мой полумесяц, моя креветочка…

Каждый день Буркин приглашал меня на беседу. Как-то я не выдержала и спросила:

– Извините, Александр Дмитриевич, я не совсем понимаю статуса этих «встреч»…

– А что вас смущает, Алиса Викторовна? Я же говорил, в музее проверочка идет. Так зачем время терять, ждать вашего выхода? А так мы сразу всех зайцев убьем. И дело решим, и вас развлечем. Уверен, в камере – невероятная тоска. Здесь все-таки беседа с образованным человеком об искусстве, о культуре… – самодовольно изрек капитан.

«Культура в афедроне» – вдруг вспомнила я, зло усмехнувшись – насколько пророческими оказались эти слова, некогда брошенные моим старым музейным директором. И дело даже не в том, что я как воплощение чистой культуры (хе-хе), неся в мир свет и просвещение, в итоге оказалась здесь, в этом отхожем месте человеческих судеб. А в том, что весь мой путь с момента произнесения этой фразы, все знакомства и отношения, все планы и надежды и есть «Торжество афедрона» (хм, хорошее название для картины). Вадим, что держит искусство как прислугу в подвале, или Виталик, всюду шкерящий его, как мелочь по карманам, или тот же капитан Буркин, для которого величайшая, безусловная культура, призванная вести нас к свету сквозь шторма невежества, на деле лишь инструмент в психологической игре с «подопечными». С тем же успехом можно обустроить в соборе Святого Петра – ЖЭК, где вечно недовольная тетка будет терять, принимать и штамповать заявки, квитанции, бюллетени и прочие отходы жизнедеятельности.

Проваливаясь в эти рассуждения, я весьма скупо пообщалась с капитаном. Он остался недоволен и попенял мне вслед:

– Талантливые картины, Алиса Викторовна, они ведь чем отличаются? Тем, что отвечают на базовые вопросы зрителей. А если не отвечают, их очень быстро уносят из парадных зал…

Я так устала от этой игры в бисер из намеков и загадочных недосказанностей. Впрочем, у меня есть и своя безумная забава, самое время ей предаться. Осталось три карты: Лекарь, Сановник, Судья. Мысленно я скинула среднюю. Будь что будет.

– Тогда задайте свои вопросы картине «Суд Великого Мейстера»… – язвительно ответила я, фактически «вскрываясь» перед следователем.

Глаза Буркина сверкнули недобрым огнем, но он тут же взял себя в руки и лишь кивком головы указал охраннику, чтобы меня вывели.

На следующий день на допрос меня не вызвали, и я наконец получила доступ к телефону. Включив аппарат, надеялась увидеть кучу пропущенных от Серенького, но наш с ним чат молчал. Я написала ему сообщение, полное какого-то нелепого вранья, от которого, я уверена, он скорчит козью рожу. Но выбора не было.

Чтобы решить гигиенический вопрос, я набралась наглости и позвонила бывшей коллеге по экскурсионному агентству «бабе Наташе». Она с твердостью Гиппократа выслушала сбивчивый рассказ о моем местонахождении.

– Что-то вы, Алиса, как с Виталием, э-э-э… – она не смогла подобрать слово и просто продолжила: – В общем, оба будто заболели.

– Как он там? – участливо спросила я.

– Юля к нему ходит. Ты помнишь ее. Говорит, выкарабкается… – оптимистично сказала Наташа.

Выкарабкается? Мерзкая мысль пробежала по темени. Выкарабкается из ямы, чтобы кануть в бездну? Не лучше ли ему найти покой в том доме скорби?

Я вернулась в камеру. За это время к нам подселили третью женщину – Нину. Баба Вера как бы невзначай отвела меня в сторону, шепнула:

– Будь осторожна, по ходу, по твою душу девочку прислали.

Я с недоумением посмотрела на нее, затем на Нину.

Это была женщина лет сорока пяти с вьющимися черными волосами и греческим профилем. Красивая. Но годы и образ жизни оставили свои автографы на пергаменте ее кожи. У Нины тут же обнаружилось недержание речи, которое она решила направить именно в мою сторону.

– Так-то меня родители Низой назвали, но я в нижних по жизни ходить не собираюсь… – предельно четко сформулировала свою идеологию новая сокамерница. Даша одобрительно закивала. Мы с Палковной заговорщицки переглянулись.

– Это вы тут, административщики, сидите… А у меня уголовная статья. Я здесь временно на передержке, потом за Урал двину, – пыталась впечатлить меня масштабом своих преступлений Нина. Я вяло реагировала. Держалась ближе к Вере Павловне. Было видно, что нового члена нашей «семьи» это раздражает. Похоже, ее внезапное появление действительно было неслучайным. Но зачем? Нина надеялась вызнать у меня то, что не смог Буркин? То, чего я и сама не знаю?

Первый день мы прожили беспокойно, но мирно. Однако на следующее утро атмосфера в камере начала накаляться.

Нина принимала утренний туалет и вдруг достала сигарету. Закурила.

– У нас тут хата некурящая, – строго сказала Вера Павловна, заметив клубы дыма.

– Знаю, – словно балуясь, ответила Нина, – я поэтому сюда и пошла. В курящих располагах хоть топор вешай. А здесь дышать можно.

– Теперь нельзя, – сурово парировала «старшая», – затуши немедленно.

– Ой, да че ты кипишуешь? Расслабься, недолго тебе терпеть. Ты ж сегодня выходишь…

– Сама поняла, че сказала? Мне еще три дня здесь с тобой тусоваться, – возмутилась баба Вера.

– Сегодня выпустят… – самодовольно изрекла Нина.

– Откуда знаешь? – холодным, но уже спокойным тоном уточнила моя единомышленница.

– А я наблюдательная. Ну так че? Есть еще возражающие против моего дымка? – победоносно воскликнула Низа, воспользовавшись замешательством Палковны.

Даша, в мгновение ока осознав, что в камере происходит смена власти, радостно присягнула новому инкубменту.

– Да курите, конечно, я привыкшая. Котя постоянно дымил… – подквакнула она.

Нина пристально уставилась на меня.

Откровенно говоря, я с трудом переношу курильщиков, но в этой камере мой нос столкнулся с такими ароматами, что обоняние ушло в бессрочный отпуск, так что дополнительная доля миазмов не сыграла бы никакой роли… Я готова была уже безмолвно согласиться, как и тысячу раз прежде в подобных ситуациях, но не хотелось бросать Веру Павловну в ее в общем-то справедливой борьбе. Ведь самое пошлое хамство рождается в колыбели коллективного молчания.

Я вспомнила картину Магритта с изображением курительной трубки и надписью по-французски – «Это не трубка». Данная ситуация для Нины тоже была не курением, а проверкой на вшивость.

– Нина, и правда, не стоит этого делать. Надзирателям это не понравится. А если они спросят Дашу или меня – кто курил? Мы не сможем ответить. Это поставит нас в неудобное положение… – Я пыталась манипулировать оппоненткой, выдавая свой запрет за заботу (так ты всегда поступала с Сереньким, Алиса?) и взывая к нашей корпоративной этике.

– А ты такая, типа, привыкла к удобным положениям, да? – съязвила она, выбросив окурок в унитаз и загасив его смачным плевком.

Я знала ответ на этот вопрос, но промолчала. Он не выглядел эффектным.

Через пару часов дверь заскрежетала, и в камеру вошел охранник Вася.

– Вера Павловна Ежова. На выход с вещами, – сказал он привычную фразу.

Моя добрая соседка не стала ничего уточнять. Она сразу поняла, почему «комитетчик» вывел ее из «игры».

– Держись, – шепнула она мне и вышла. Я же сидела с выпученными глазами. Ежова? Что это? Безумное совпадение? Виталик никогда не рассказывал о своих родителях. Может, в этом причина? Я вспомнила о своем сыне – Сереньком. Как бы я хотела сейчас крепко обнять его, поговорить с ним, попытаться объяснить все так, чтобы он понял.

Может, тогда и я пойму?

Мне оставалось сидеть еще семь суток. Я полностью растворилась в размышлениях. В голове, словно потерявшие управление карусели, вертелись навязчивые мысли: Мишаня, Серенький, Вадим, Виталик, Ирусик, Буркин… На златом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной…

Нина, что прежде пыталась разговорить меня, поняла всю бесполезность этой затеи и сменила тактику. Она стала цепляться ко мне по любому поводу и провоцировать на конфликт. Но я не реагировала, постоянно сбегая в раздумья, практически теряя сознание.

«Засыпай, деточка, засыпай, мой Кёнигсберг – моя счастливая подковка, моя лисонька, свернувшаяся калачиком, мой полумесяц, моя креветочка…».

Вдруг меня осенило. Я весьма неуклюже и с грохотом соскочила с верхней секции кровати и кинулась к тумбочке с книжками.

– Че закопошилась? Че забегала? – среагировала Нина, привстав с лежбища, которое раньше занимала Вера Павловна.

Я полностью проигнорировала ее вопросы. Руки мои судорожно перебирали потасканную литературу.

– Где же она? – бормотала я про себя. – Креветочка – Кёнигсберг, креветочка – Кёнигсберг… Почему креветочка?

Я наконец достала книжку Бермана и начала хаотично листать страницы. Где-то в середине были довоенные и послевоенные карты Калининграда. Открыв одну из них, я чуть не вскрикнула. Город, опоясанный жирными шоссе – Северным обходом, переходящим в улицу Мелиоративную и затем в Южный обход, – действительно напоминал формой подкову, полумесяц… И, конечно же, креветку. То есть, возможно, дурацкая, нелогичная, бессмысленная, издевательская креветка на картине «Суд Великого Мейстера», скрытая под фасадным слоем, не что иное, как карта Калининграда.

Эта мысль показалась мне столь простой и логичной, что я тут же уселась на пол и улыбнулась вселенной во весь рот, абсолютно не замечая, что происходит вокруг. И вдруг почувствовала резкую боль в затылке. Взбешенная Нина сзади схватила меня за волосы.

– Оглохла, что ли? Когда я вопрос задаю – ты отвечаешь. Вкурила?

Буквально повиснув на собственных волосах, я отчаянно хваталась руками за воздух в надежде найти хоть какую-то опору.

– Теперь некому за тебя заступиться! Будешь делать, что я скажу. А пока забейся в нору и не отсвечивай, – шипела моя мучительница.

То, что произошло дальше, не поддается моему рациональному объяснению. Видимо, вся злость, накопленная за эту неделю (месяц, год, жизнь?), аккумулировалась в одной точке тела и взорвалась как белый карлик, превращая мой кулак в сверхновую. Едва Нина ослабила хватку и отступила, очищая руки от вырванных волос, как я резко развернулась и со всей силы нанесла ей несколько ударов в переносицу.

– Лисы не строят нор… – зловеще процедила я.

Нина с грохотом рухнула на пол. Даша истерически завизжала. Я схватилась за отбитый кулак, перепачканный липкой красной жижей. За дверью послышались гул, шаги. Загрохотал замочный дверной металл.

В камеру вбежали двое охранников, подняли Нину и под всхлипывающие чертыхания вывели в коридор.

Я села на ее место. Даша боялась смотреть на меня и отвела взгляд. Я ощутила себя в двойной клетке. В одной огромной – сидела и ждала, когда закончатся пятнадцать суток заключения. В другой – совсем крохотной – ожидала, что будет со мной через час или десять минут.

Вскоре дверь распахнулась, и уже известный нам Вася произнес дежурную фразу.

Он провел меня привычным лабиринтами коридоров и завел в кабинет к начальнику. Тот с грустью осмотрел меня.

– Алиса Викторовна. Тут такое дело… – вместо угроз и обвинений начальник почему-то виновато мямлил. – Принято решение отпустить вас досрочно. Ваш сын, Сергей… В общем, сбежал из дома.

– Креветочка моя… – прошептала я и, подобно алхимику, наконец превратила всю накопившуюся боль в соленую воду.

– Алиса, как найти человека?

Почему ищущий людей Диоген так странно улыбается на картине фламандца Йорданса? А потому, что старый пранкер все давно понял. Он идет по торжищу и хвастливо освещает фонарем свою находку…

Пулей влетела я в свою квартиру на Пролетарской. Перепуганный Мишаня подскочил и начал виться вокруг меня, как жаждущий рыбов кот.

Мое тело рухнуло на диван от усталости – эмоциональной, физической, метафизической, космической, посттравматической… и еще какой-нибудь. Мебель была горячей.

– Ты что, тупо лежал на диване? У тебя сын пропал… – взорвалась я.

– А что надо было делать? Бегать по незнакомому городу? Кричать «ау»? Может, лучше расскажешь, в каких ты «эрмитажах» пропадала? Какие там малявы рисовала?

Сленговое выражение «малява» выдало Мишаню. Получается, он в курсе, где я находилась последнюю неделю. Совершенно озверевшая, я кинулась на него с кулаками (правый еще болел после ударов по Нине).

– Ты же меня туда и упрятал, придурок ненормальный… – Полумуж еле увернулся от моих когтей и принял какую-то нелепую оборонительную позу, точно надувная рекламная кукла-зазывала, колыхающаяся на ветру.

– Больная, что ли? На фига мне это надо? К нам инспектор приходил, рассказал про твою «командировку». Поэтому Серый и смылся. Неудивительно, с такой-то матерью-уголовницей…

«Значит, все-таки Вадим», – промелькнуло в голове. Мишаня бы до такого сроду не додумался. Недооценивая своего полумужа, я его переоценивала.

Думаю, смотреть на меня в этот момент без истерического смеха было невозможно. Кулаки сжаты, готовая к атаке боевая стойка и вместе с этим задумчивое лицо, блуждающий взгляд, отражающий активный мыслительный процесс.

Что будешь делать, Алиса? Просто опустишь руки как ни в чем ни бывало и попробуешь наладить конструктивный диалог? Сына надо искать.

Ничего умнее я не придумала, чем изрыгнуть на своего бывшего весь стратегический запас матерщины, всю ту библиотеку, что тщательно собиралась годами под стыдные смешки и пунцовые щеки неловкости.

Если передать эту речь кратко и цензурно, звучала бы она так: «Миша, ты идиот. Аргументов в пользу этого у меня больше, чем секунд, которые не жалко на них потратить».

Сожитель молча выслушал. Будь эта сцена комической, я бы даже сказала, что он икнул. Но нет: стоял, хлопал глазами, привыкая к реальности, в которой его тишайшая благоверная имеет такую суперсилу.

Было немного жаль его. Еще больше – себя. И сверх того – Серенького. Где он сейчас? Нужно срочно его искать. Но сначала…

Опустошив душу, я ринулась в ванную, чтобы наконец провести санацию своей физической оболочки. Ароматный рыцарь масел и кремов должен был сразить во мне драконий дух темницы. Включила воду – горячую, обжигающую, как тысяча материнских чатов в мессенджерах, – «нашла время, мать называется, у тебя сын пропал…». Я словно хотела наказать себя за то, что до сих пор не бегу, не рвусь, не ползу к потерянному ребенку. Но иначе я не могла. Предстать пред Сереньким Алисой из мерзкого, залежанного, смердящего спецприемника?

Вонь коварна, Минотавром бродит она по вашим внутренним лабиринтам, так что вскоре и не поймешь, откуда разит сильнее: от тела или души. Странное детское воспоминание возникло в голове. Наш сосед дядя Егор вернулся из командировки и нашел свою маму мертвой. Внезапная кончина – инфаркт или тромб, не помню. Она пролежала несколько дней в комнате с отоплением. Трупный запах захватил всю квартиру. Дядя Егор сидел на лавочке и плакал, что не смог обнять ее такую. Жуткая история.

Мне требовалась перезагрузка. Вода все смоет. Все унесет.

Когда я вышла, Миша суетился на кухне, превращая нехитрую снедь в какие-то бутербродопободные конструкции. Пахло кофе – недорогим, но таким домашним.

– Будешь? – примирительно сказал он. – Я тут кофемашину нашел.

– Где? – терпеливо уточнила я.

– В нижнем отсеке кровати у Серого… – указал он рукой.

Хоть какая-то польза от магической связи полумужа с мебелью, отметила я про себя.

Надо же, сколько тайн хранит комната Серенького. За этот год я бывала в ней считаные разы. И хотя несанкционированный вход в комнату подростка – это «харам», похоже, пора провести там ревизию. Я взяла кружку из рук полумужа и, сдерживая эмоции, вкрадчиво произнесла:

– Миша, а теперь сосредоточься и расскажи все по порядку. Как это произошло?

Сожитель мямлил что-то невнятное. Его рассказ ничего не добавлял к сути вопроса. Мол, ушел и ушел. Ни с того ни с сего.

– Вспомни хотя бы, что он говорил, когда ты видел его в последний раз? – напирала я.

– Да блин! Ничего такого не говорил. Предлагал мне что-то. Типа, «папа, пойдем поиграем, пойдем поиграем»… – Мишаня осекся. Было видно, что он чувствует себя виноватым.

– А ты что?

– А что я? Я что-то так задолбался в последнее время, вообще не до игр было… – произнес Мишаня, избегая моего пристального взгляда.

Я вспомнила: с этими же интонациями он когда-то уходил к моей подруге Танюхе. И с ними же потом возвращался.

Мне не терпелось наконец заняться поисками. Я из вежливости сделала пару глотков кофе и откусила хлебоколбасное изделие. Было вкусно и стыдно за свой организм. За то, что в такой напряженный момент он, истощенный спецприемником, вдруг почувствовал себя хорошо.

Я пошла в комнату сына. Мишаня, пережевывая слова с бутербродом, бурчал мне вдогонку:

– Завтра полицейский просил зайти. Они поисковые отряды подключат, фото в интернете разместят в новостях, нужны наши подписи, показания…

Я почти не воспринимала сказанное им. Не могу просто так сидеть и ждать. Я должна найти свое чадо.

Оценивая привычный, как мне казалось, кавардак в «сынарнике», я обнаружила то, чего раньше в упор не замечала. Это сложно передать словами. Вы поймете меня, только если включите музыку Циммера из «Интерстеллара».

Носки все так же были разбросаны по комнате, футболки и шорты свисали с полок, школьные принадлежности торчали изо всех отверстий… Но сквозь этот хаос просматривалась удивительная гармония. То ли все валяющееся и висящее укладывалось в законы золотого сечения, то ли цветовые акценты бедлама соответствовали лучшим образцам мастеров фовизма.

Я перебирала тетради, учебники, рюкзаки, пеналы, обрывки школьных записок – все, что могло дать хоть какую-то зацепку.

Умилилась от детских рисунков Серенького, где он изображал нашу семью. Его отец всегда находился где-то сбоку в лежачем положении (спит, диванится, мертв?). Я же обычно возвышалась. Сын рисовал меня вверху в прямоугольной рамке (что это, Алиса, – картина, икона, фото на памятник?). Детский психолог – толкователь рисунков вынес бы нашей «семье» смертный приговор.

Мое внимание привлек небольшой текст в блокноте с каракулями. Судя по корявому почерку, автором был сам Серенький. Прочитав рассказ, я едва не заплакала. Назывался он «Леденцы»:

«Этот мальчик был необычным и жил в соседнем дворе. Когда ему исполнилось десять лет, в школе случилась ярмарка. Дети принесли туда все, на что были горазды. Владик сделал ручное мыло. Леша принес крутого робота на пульте управления и давал его напрокат. Кристина принесла игрушечный тир. Дети стреляли из лука и метали дротики в воздушные шары. Остальные тоже принесли интересные штуки.

За все ребята платили ненастоящими деньгами. Их учительница вырезала из бумаги. Кто получит больше всех денег – станет победителем.

У этого мальчика не было настоящих денег, чтобы купить шары и робота. Или смесь для деланья мыла. Он был беден. Тогда мальчик нагрел сахар в кастрюле, вылил его в ложки и вставил спички. Получились леденцы. Их он продавал на ярмарке. Этот товар был самым некрутым. Но дети и родители купили леденцы из жалости. Чтобы мальчику было не обидно. В конце оказалось, мальчик продал все леденцы и накопил больше всех денег. Больше, чем даже Владик. Тот, что сварил вкусное мыло. Владик очень расстроился. Особенно его мама. Она возмущалась, типа, это нечестно. У мальчика был худший товар. Так она сказала. Тогда необычный мальчик спросил у тети. А что вы думаете, я продавал? Леденцы. Ответила мама Владика. Нет. Мальчик не согласился. Я продавал доброту. Каждый, кто купил леденец, сделал это потому, что добрый в душе. И его сердце – незастывший леденец. Я честно победил. У меня был самый необычный товар».

Я отложила тетрадь в сторону. Меня сдавили чувства стыда и гордости одновременно. Полбеды, что я не понимала своего ребенка. Я еще и не понимала его неправильно. Тот идиотский момент, когда думаешь, что твой сын мимозыря и хухря, а он защищает докторскую по квантовой физике. И единственное, как ты можешь на это отреагировать, ляпнуть что-нибудь вроде «надень шапку».

Перебрав кучу всякого вороха, я увидела прилепленный на компьютер с помощью пластилина детский рисунок. Сразу не заметила, потому что он находился на самом видном месте. Как раз для таких внимательных родителей, как мы. Это был нетипичный для сына рисунок. Сюжет детский, но прорисован довольно детально, окрепшей рукой. (Ты-то, Алиса, в этом разбираешься). Какой-то строй солдат со звездами на погонах. Блин, никогда в этом не разбиралась. Я перевернула рисунок и увидела надпись: «Поиграем?» Мое сердце нервно забилось.

– Миша! – заорала я. – Что ты там говорил про «поиграем»?

Полумуж прибежал с вытаращенными глазами.

– Нашла что-то?

– Вот! – показала я художества сына. Мишаня бессмысленно уставился на рисунок. Я ткнула пальцем на надпись. Это не изменило ситуацию.

– Ты говорил, что Серенький предлагал тебе поиграть, а ты отказывался… – стиснув зубы, подсказала я.

– Ну да. Просто дело в том, что дождь собирался, а у меня голова начинает болеть от этих перепадов давления. В этом Калининграде то солнце жарит, то вдруг тучи… – начал было оправдываться горе-отец.

– Да при чем тут тучи? – прикрикнула я. – О людях надо думать. Серенький перед побегом зовет тебя играть… А потом оставляет такую надпись. Соображаешь?

– Думаешь, это может что-то значить? – Он внимательно уставился на надпись, затем на рисунок. – Знаешь, а я что-то такое припоминаю. У нас был набор солдатиков. Я ему на два года покупал. И Серый вечно спрашивал, мол, почему у дяди одна звезда? А я ему объяснял, что одна – зато генеральская. А Серому больше нравился сержант, потому что у него целых три лычки на погонах. – Мишаня едва заметно, но очень трогательно улыбнулся. – Да-да. Помню, я тогда еще стишок сочинил. Серый так смеялся. Щас, погоди. Что-то типа:

– Он этот стишок потом, бывало, перед сном повторял. – Мишаня искренне обрадовался, что смог вспомнить нехитрое четверостишие. Несмотря на внутреннее напряжение, даже я растрогалась.

– Ладно Миш, спасибо. Иди. Я тут еще поковыряюсь.

– Это пригодится? – заискивающе спросил он.

– Уверена, что да.

Я включила сыновний компьютер. Слава труду, не запаролен. Шарилась по вкладкам, смотрела в интернете перечни воинских званий, прочитала кучу мусорной информации. Пытливый разум уводил меня в какие-то безумные дебри. Чью загадку я разгадываю – моего маленького сына или тонкого глубоко чувствующего психолога?

Серфила по волнам новостей более двух часов. Скакала по ссылкам, сноскам, сводкам… Очнулась. Передо мной была открыта, и, похоже, уже продолжительное время, фотография картины «Суд Великого Мейстера», сделанная в подвале Вадима для моего расследования. Как я снова тут оказалась, в этом подвале, в этой норе? Креветочка-Калининград крепко уцепилась за мое подсознание и теперь преследовала на каждой тропе, куда бы я ни ступила.

Кого ты ищешь на самом деле, Алиса?

Несколько движений мышью, и я на современной карте города. Увеличиваю, кадрирую, кручу. Должна быть какая-то зацепка. Алиса, надо искать сына! Ну хоть какой-то намек… Серенький!

Семь плащей, семь палачей, семь оплавленных свечей, генеральская звезда есть на форме лишь одна… сотни раз я подробнейшим образом рассматривала этот снимок и не видела… семь мрачных монахов в остроконечных капюшонах растянулись по картине, словно приплюснутая подкова, словно улыбка Чеширского кота… семь черных силуэтов на карте Калининграда. Кого вы судите? Кто ваш Мейстер? Что за странная точка на плаще пятого слева палача? Блик фотографии? Дефект мазка? Рукоять меча? Винное горлышко? Спрятанная за пазуху корона? Городской короны свод… На сержантской посмотри…

Еще клики, нервные движения, скачанные программы для фотомонтажа.

Я наложила копию снимка картины на карту Калининграда. Что это за блик? Серенький, я иду за тобой. Улица Братская, Уфимская, Береговая… Где-то в этой зоне. Где-то совсем рядом. Чувствую. Ищи, Алиса, ищи зацепку. Улица Невского, Сержантская…

Один мой знакомый радовался как ребенок, когда видел на часах парные цифры – двенадцать часов двенадцать минут… Он считал это мистическим посланием лично ему. Был уверен, что так происходит в силу его исключительности.

Меня в этот момент накрыло так, словно я увидела на хронометре своей судьбы заветные числа – двадцать две секунды, двадцать две минуты, двадцать два часа, двадцать второго числа, двадцать второго года, двадцать второго века, двадцать второй эры Альтрона, с момента двадцать второго перерождения бодхисаттвы Гуаньинь от сотворения мира, от основания Рима, от всемирного потопа, от рождества Христова…

Все извилистые пути причудливым образом вели в одну точку. «На Сержантской посмотри». Что это – гармония или безумие? Алиса, кого ты ищешь? «Мы обитаем в заброшке на Сержантской»… «подростки постоянно шастают, с ними не договоришься», – всплыли слова моей сокамерницы Палковны. Она не могла предвидеть побег Серенького. Серенький не мог предвидеть разговор с Палковной, создатель картины «Суд Великого Мейстера» не мог предсказать все это сразу, отмечая загадочные точки на карте своего полотна.

Это больная, очень больная история. Карты, карты… Что мне, опять карту разыграть? Хорошо, пусть это будет карта Лекаря. Я прекрасно понимаю, что это бред сивой кобылы, какие-то цыганские сказки, но, пожалуйста, пусть это сработает. Я хочу вернуться к сыну. Я хочу начать все сначала.

Сил соображать уже не осталось, пора было действовать.

– Нашла. Собирайся, – по-генеральски скомандовала я Мишане, войдя в комнату.

– Ты чего? – испугался полумуж. – На ночь глядя? Ты на часы посмотри…

– Этим и занималась… – отрезала я.

Мишаня лениво сполз с дивана и грустно побрел в коридор. И хотя расстояние между ним и лежбищем росло с каждым шагом, они все еще смотрелись как одно целое.

– А куда на Сержантскую-то? – хмуро спросил подъехавший вскоре таксист.

– Там заброшенное здание должно быть. Знаете?

Водитель недовольно отвернулся и стартанул. Колыхаясь, мы выехали со двора на дорогу. Мне показалось, стоявший в соседних кустах джип, не включая фар, тронулся за нами. Получается, за каждым темным силуэтом я уже вижу противных креветок. Так и правда недолго трехнуться головой.

– Найдем паршивца, уши ему откручу, – хорохорился полумуж. Я же, напротив, жаждала и боялась этой встречи. Что я скажу Серенькому теперь, когда стало очевидно, что все привычные шаблонные слова больше не работают? Будто мы узнали, что домашние коты – свидетели всей дичи, которую мы творим, думая, что нас никто не видит, – однажды вдруг заговорили… И теперь мы сидим и смотрим друг на друга в комнате, полной неловкости и шерсти.

– Сержантская… – минут через десять угрюмо отрапортовал таксист, выбрав для высадки, похоже, самое неудобное место.

Я выскочила из машины и стала бегло осматриваться, подобно спортсмену, занимающемуся ориентированием на местности. Мишаня предсказуемо мешался под ногами.

Похоже, мне не показалось. Из припаркованной чуть поодаль большой машины действительно высунулась тень и поползла в нашу сторону.

Я схватила Мишу за руку и потащила за собой вглубь квартала. Не понимая причину стремительности моих маневров, полусупруг бухтел что-то себе под нос.

Покружив по району в надежде сбросить хвост, мы наконец уткнулись в заброшенное ветхое трехэтажное здание. Одна стена была расписана граффити: незамысловатый сюжет – кинопроектор с надписью Fox film высвечивает на экран озорную лису. Опять лиса. Я устала обращать внимание на этот навязчивый символизм.

Мы с Мишаней юркнули в открытые двери здания.

– Куда же вы, Алиса Викторовна? – крик, доносившийся с улицы, явно принадлежал капитану Буркину.

– Кто это? – напрягся мой полуподельник.

– Да так, инквизитор один… – отбоярилась я, осматриваясь по сторонам.

Интересно, какого лешего он за мной увязался?

В помещении было темно. Воняло пошлостью. Я включила фонарик на телефоне и несколько раз прокричала имя сына. Се-ре-нький! Эта уменьшительно-ласкательная форма звучала в этих декорациях очень странно. А как мне его теперь прикажете называть? «Сергей»? Тишина была мне ответом.

Я нашла лестницу и, подсвечивая себе тусклым телефонным огнивом, вбежала наверх в поисках хоть каких-то признаков жизни на этой заброшенной Маленьким принцем планете.

Битый кирпич, стекла, вязкие массы, о происхождении которых я боялась даже задумываться, были моими проводниками. Я носилась по этому лабиринту, поднимаясь все выше и выше, хотя по ощущениям летела вниз по воронке «Ада» Боттичелли.

Ворвавшись в одно из помещений, едва удержалась на краю пропасти. Метровая расщелина в разбитом полу увела взгляд куда-то в беспросветную глубь этого бетонного исполина. Серенький мог бы сюда провалиться, с ужасом подумала я. Остановилась, чтобы перевести дух, как вдруг откуда ни возьмись в помещении появился человек в длинном плаще. Он имел неуверенную походку и уверенное лицо, на котором костром рябин горела безумная беззубая улыбка.

Я испугалась, что сейчас начнется драка, но он только резко распахнул плащ и, радостно заржав, показал мне весь арсенал своих признаков – тех, что так наглядно отличают его внутреннюю архитектуру от моей.

Я имею в виду культурный уровень и образование, конечно же.

Опешив от этого натиска, я попятилась назад, оступилась, вскрикнула и сорвалась вниз.

Основной удар пришелся на правое бедро и копчик. Я жалостно застонала, ощущая расползающуюся по телу горячую – словно чай из лопнувшего стакана – боль.

– Дочка, ты как? В порядке? – крикнул мне сверху этот мастер показательных выступлений.

– Да сгинь ты, чудовище, – едва прокряхтела я, – позови Мишу, мужа моего, он где-то там.

– О-о-о, – беспокойно протянул он, – так ты с мужем пришла…

Мужичок тут же испарился.

Я попробовала пошевелиться – резь прошила мне спину. Телефону, похоже, досталось не меньше. Он валялся в нескольких метрах с подбитым глазом. Погрузилась в кромешную тьму. Слезы, набежавшие на щеки, как зеваки на происшествие, только усугубляли ситуацию.

Я была как пророк Иона во чреве кита. Как же мне было больно. Как же мне было мерзко. И вместо того, чтобы молиться, я обрушилась на этот мир стократным проклятьем.

Я проклинала все везде и сразу – каждый разбросанный и собранный камень, волка в овечьей шкуре и блудного сына, всякую тварь (по паре раз), глас, нос и рот вопиющего в пустыне, Голгофу и распятие, Гога и Магога, золотого тельца и голубя мира, козла отпущения, манну небесную, злобу дня и корень зла, каждый день творения начиная с разделения на свет и тьму и заканчивая отдыхом… И затем то же, но в обратном порядке.

Проклинала афериста Виталика, садиста Вадима, иезуита Буркина, предательницу Ирусика, пофигиста Мишаню и даже Серенького. Моего маленького, милого сына, бессовестного эгоиста, из-за которого я сейчас валяюсь тут и корчусь от боли.

Как причудливо работает наша психика – вмиг люди, которые некогда были мне так близки, теперь казались безобразными монстрами, кровопийцами. Я искренне желала всем им самых мучительных кар – десять казней египетских и страшного суда в одном флаконе.

Где найти «Судью», что выполнит мой запрос?

Лежать было уже невыносимо – ни телом, ни духом. Возможно, вот-вот где-то наверху я услышу шаги Мишани, который идет мне на помощь. Это была последняя моя капля надежды. Но и та испарилась от адского пламени – боли и ненависти, что полыхали внутри меня. (Алиса, кстати, какая температура в аду?)

Раздался шорох. Он был совсем близко – сзади. Я почувствовала теплые руки, крепко взявшие меня за плечи, и тряпку, прижатую к моему лицу. В ответ я только пискнула. Не было сил сопротивляться.

– Говорила же тебе – «держись», – прозвучал знакомый голос за спиной, перед тем как я провалилась в сладковатый эфир.

– Кто искал суда Великого Мейстера?

Странное чувство, когда находишься в собственном теле, словно в старой детской комнате. Трогаешь сердце, как плюшевую игрушку, раскрашиваешь карандашами синие вены и красные капилляры, стучишь по ребрам, как по ксилофону… И вдруг начинаешь расти, заполняя всю телесную «комнату» собой, упираясь плечами в стены плеч, щеками в потолок щек… Задыхаешься.

– Кто искал суда Великого Мейстера?

Кажется, Павел Флоренский говорил, что наши сны не являются связным повествованием, подобно книге или блокбастеру. Напротив, всю ночь в сознании мелькают случайные и неслучайные кадры разных лет нашей жизни. И только в момент пробуждения мозг собирает из этих разрозненных обрывков некий логический сюжет.

А что будет, когда я проснусь? Наградит ли меня сознание связным сюжетом, учитывая, что я не имела его и наяву? Прошедший год я прожила так, словно моей единственной ментальной опорой была бессмысленная детская считалочка, что подсунула мне подружка Ирусик в момент моего душевного опустошения: «Счастье торговца – в цене, рыцаря сила – в войне…» Что там было дальше? «Сановник, лекарь, предатель, юродивый…».

– Кто искал суда Великого Мейстера? – упрямый неживой голос твердил одну и ту же фразу, и, похоже, уже довольно давно. Может, эта фраза и есть последний кадр сна и сейчас начнется обратная сборка?

Открыла глаза. Светлее не стало. Жадно ощупала себя и пространство, до которого смогла дотянуться. Бока немного ныли от жесткой деревянной лавки, на которой лежала, но ноги и бедро – те, что, по ощущениям, просто разбились вдребезги при падении в заброшке на Сержантской, – совершенно меня не беспокоили.

Я осторожно встала, чуть покачнулась, но удержалась на ногах. Глаза постепенно привыкали к темноте, и комната начала приобретать едва уловимые очертания. Пахло сыростью. Очевидно, это было подвальное помещение, удаленное от городской цивилизации. В пользу этого говорила и абсолютная тишина («говорила тишина» – ох, Алиса, что ты несешь?), которую периодически нарушал раздражающий нейробубнеж.

– Кто искал суда Великого Мейстера?

Легок на помине. Поморщилась. Сделала еще один робкий шажок вперед.

– Кто здесь? – произнесла я, чтобы услышать собственный голос и проверить, владею ли хотя бы им.

Сознание постепенно очищалось от снотворной мути и начинало трезво соображать. Появились вопросы и неприятные предположения. Где я? Где Миша и Серенький? Почему так темно? Как я тут оказалась? Сколько прошло времени? Чем меня усыпили? Почему я слышу измененный голос, не потому ли, что знаю его владельца?

И наконец…

– Зачем я тут?

Цифровой баритон талдычил одну и ту же фразу.

Признаюсь, я не часто оказывалась в подобных ситуациях, но шапочное знакомство с кинематографом и литературой в мистическом жанре подсказывали, что пора уже ответить на этот гребаный вопрос. Иначе не получу ответов на свои. Тем более вариантов ответа не так уж и много.

(Насмешка над собой номер один: «Алиса, ты сейчас серьезно принимаешь решение на основе каких-то фильмов и книжек?» Насмешка номер два: «Алиса, ты сейчас серьезно насмехаешься над собой за книжки и фильмы, после того как год прожила по считалочке от Ирусика?»).

– Кто искал суда Великого Мейстера?

– Ну, я! Я искала! Вот заладила-то, бездушная дубина. – Эта интонация вразвалочку выползла из меня, словно я не похищенная и перепуганная девушка, потерявшая сына, а уборщица, что шпыняет покупателей, которые «ходють по мытому».

– Фиат юстиция! – тот же голос вдруг резанул новой интонацией. Я шарахнулась назад, вернувшись к «лежанке», одновременно пытаясь вспомнить что-то из универского курса латыни… Юстиция? Справедливость, закон, правосудие?

Эти мысли прервал новый удар по сенсорной системе. Меня обдало жаром и светом, внезапно вспыхнувшим повсеместно. Будто древний дракон икнул огнем в мою сторону. Зажглись факелы (как, кстати?).

Я оперативно «сканировала» окружающую картину. Поймала себя на идиотской мысли: хоть где-то пригодился искусствоведческий навык ловко цеплять памятью визуальные нюансы.

Мой каземат оказался довольно вытянутым (во всех смыслах) помещением. Я не видела потолка – кирпичные стены, хорошо освещенные на уровне глаз пламенем, затем вместе с дымом будто улетали в черное невидимое небо. Похоже, я находилась где-то глубоко – на промежуточной станции метро между землей и адом.

Прямоугольная зала – метров десять в ширину и двадцать в длину – изобиловала различными символическими изображениями. небрежно нанесенными мутной краской на стенной кирпич: мечи, лилии, кресты, копья, плети, терновые венки… Все это мерцало перед глазами в каком-то едином красно-желто-коричневом-выцветшем мареве. Я вспомнила картину из Эрмитажа – «Христос на страшном суде», которая была написана неизвестным мастером для судебных заседаний средневекового города Эльбинг, расположенного совсем близко отсюда…

Кстати, отсюда – это откуда? Где я?

Но самое жуткое оказалось впереди – у меня перед глазами. Дальняя часть комнаты была отрезана от всего помещения кованой решеткой, за которой стояли, словно сошедшие с той самой картины, семь черных силуэтов в остроконечных капюшонах.

Я взвизгнула, лишь представив на секунду, что все это время здесь находились незнакомые люди. Они стояли неподвижно, не реагируя на мои крики. Осторожно приблизившись к массивной ограде, я догадалась, что это ряженые манекены.

– Облачитесь! – повелел мне голос из невидимого динамика.

Я осмотрелась вокруг и заметила на одной из деревянных лавок, что стояли вдоль стен, стопку аккуратно сложенной черной ткани: плащ с глубоким капюшоном. Не без волнения напялила его на себя, осматриваясь по инерции в поисках зеркала, чтобы оценить, идет он мне или нет (Алиса, нашла время!).

Возможно, вы удивитесь, почему в этот момент я не билась в истерике, не орала, не барабанила ногами по решетке, стенам, массивной дубовой двери, а выполняла приказы своего пленителя. За пределами этой комнаты я бы тоже удивилась. Хотя к чему это удивление? Разве в обычной жизни мы редко покорно выполняем все, что нам говорят сильные мира сего?

Кроме того, жало навязчивых ассоциаций, подобно тевтонскому клину, с разбегу врезалось в сознание. Интуитивно я поняла, что сейчас будет происходить. Единственная загадка – кто стоит за этим жестоким спектаклем? Впрочем, и она тут же разрешилась.

– Тот, кому имя Безупречный судия, призывает ту, чье имя Адельгейда, к суду Великого Мейстера, – несколько буднично произнес голос.

Адельгейда? Однажды меня уже именовали так. Несколько месяцев назад у Нижнего пруда. Мистер Нормальный! Черт, я даже толком не помню, как его звали на самом деле – Алан, Али? Неужели это он вздумал судить меня? Но за что? На каком основании? Хренов человейник… или как там его… Людови´к? Помню, он что-то плел про авторов, вечно жаждущих засудить своих героев. Неужто возомнил себя автором моего романа? «Алиса, кто автор работы „Суд Великого Мейстера“?» – тут же пронесся у меня в голове настойчивый голос Вадима. Кто автор?

Я ощутила себя мамой из Простоквашино, которую и тут и там показывают. Полушария мозга делились как клетки, и каждая новая секция посылала свой сигнал в центр управления Алисой: десятки, сотни случайно оброненных фраз, мыслей, образов сливались в одну безумную картину.

Осознав наконец, кто является моим тюремщиком, я расслабилась и напряглась одновременно. Вспомнила его участливый взгляд и галантные манеры: так в мягких ворсистых лапах паука-птицееда скрывается ядовитая сущность.

– Послушайте, Арнольд, Эдуард, как вас там? – крикнула я в окружающее пространство. – Вы простите, не знаю, где тут камера, куда говорить? Все это очень эффектно, театрально… только я не понимаю, чего вы хотите добиться?

– А вы? – голос, прежде звучавший только в повелительном тоне, внезапно сбросил роботизированные интонации и стал почти человеческим. Не знаю, как называется этот аудиоэффект, но я слышала собеседника, точно он сидел напротив меня. Казалось, сама нора, в которую я угодила, разговаривала со мной.

– Я? – воскликнула с недоумением. – У меня сын пропал. Ему всего двенадцать. Я сына искала.

– Ответ ваш едва ли полон, – мне послышалось легкое разочарование в его голосе. – Вы искали суда Великого Мейстера.

– Да к черту ваш суд со всеми его мастерами! – сорвалась я.

– И тем не менее он состоится, – спокойно произнес мой незримый визави.

Огромная дубовая дверь в углу залы со скрежетом распахнулась, и два человека, облаченных в те же черные балахоны, внесли в помещение стол. Установили напротив меня.

– Кто вы такие? – Я попыталась схватить ближайшего ко мне за руку, но едва не сорвала ногти о металлическую кольчугу, что скрывалась под плотной холщовой тканью. Черный человек не пытался препятствовать. Он замер на месте во время моего скачка и, лишь дождавшись, когда я отступлюсь, продолжил движение. Я ощутила полную беспомощность, села на лавку и закрыла лицо руками, пока мои гости не уведомили громким лязгом двери, что покинули саркофаг.

Я прекрасно понимала, надо встать и посмотреть, что за предметы оставили эти держиморды на принесенном столике, но какая-то сила буквально парализовала: смесь из детских страхов, тревог, комплексов, впрыснутая мозгом в кровь.

Не знаю, сколько времени прошло в полной тишине – пять минут или полчаса, но внезапно я резко поднялась и подошла к столику. На нем лежало то самое блюдо, что с подачи Ирусика я выдала за «ключ» к таинственной картине Вадима, образы которой сейчас смотрели на меня из-за решетки. Я уже мало чему удивлялась. На нем лежало несколько карт рубашкой вниз. Осторожно взяла их в руки, уже догадываясь, что сейчас увижу перед собой: рыцарь, купец, лекарь, сановник, предатель, юродивый, судья… Семь моих палачей.

Значит, Ирусик тоже в деле. Кто еще? Вадим? Капитан Буркин? Виталик? Что это за безумный заговор против меня? Зачем это все? Так ведь не бывает. Не бывает у обычных людей… Я схватила карты с подноса и начала нервно их перебирать. Изображения разительно отличались от тех, что я себе представляла, когда мысленно швыряла их из колоды в надежде на магическую помощь. Мой рыцарь был эталоном грации. Его кудри-непоседы играли в салки с ветром. Здесь же красовался карикатурный коротышка. Доспех трещал по швам в области брюха. Темные зубы кривым палисадом торчали изо рта. И в то же время было в этом нелепом воине что-то знакомое, притягательное.

И такое впечатление оставляла каждая карточка. Как блогер Николай Василенко, на которого невозможно смотреть. И не смотреть невозможно.

– Семь подозреваемых пред вами, преисполненная Адельгейда, – выдержав паузу, продолжил голос. – Мы найдем преступника. И преступление. Приговор этот станет идеальным. Бескомпромиссным.

– Вы хотите, чтобы я по дурацким картинкам решала чью-то судьбу? – усмехнулась я. – Это же безумие…

– Не большее, чем по ним же решать свою, – собеседник больно ткнул меня в солнечное сплетение сознания. Я осеклась. Еще раз покрутила карточки в руках.

– Ладно, я найду преступника. И вы меня освободите? – воскликнула я с надеждой. Все это выглядело как игра, безумная, жестокая, но игра. А у игр всегда есть правила. Значит, нужно повиноваться и соблюдать их. И все закончится.

– Хорошо. – Я еще раз бегло осмотрела персонажей. – Во всем виноват он. Вот эта карточка. Предатель или кто это? Шут гороховый какой-то. Таков мой идеальный приговор. Спасибо за теплый прием. Теперь я могу наконец идти?

– Разумеется, – равнодушно произнес голос и тут же торжественно провозгласил: – Суд Великого Мейстера свершился! Казнь виновного состоится сей же момент.

– Казнь? – Я застыла на месте.

Удивительно, как работают наши мозги. Мало мне было испытаний за этот год? Мои губы ласкали садиста, слезы – пофигиста, речи тешили иезуита, кулак разил обидчицу, тело томилось в узилище, сердце искало сына… И, несмотря на это, окружающая меня действительность почему-то представлялась относительно безопасной.

Только в эту секунду я поняла всю серьезность своего положения. Это никакая не чертова игра.

Свет почти погас, и на стене появилось изображение из невидимого проектора. Я увидела до боли знакомую поляну. Стоял теплый, почти уже летний день. Вдруг в кадре появилось двое в черных балахонах с капюшонами. Один здоровяк, а второй почти карлик или ребенок.

Ком застыл в горле, сердце заныло.

Здоровяк вел себя грубо со спутником, толкнул его в спину, так что тот запнулся и упал на колени. Попытался встать, скинул с головы капюшон…

Я услышала истошный крик. Нечеловеческий, звериный. Он раздавался из моей глотки. Рефлексы опередили разум. Искусствовед Алиса Лисевская еще обрабатывала информацию, но мать Серенького все поняла в одно мгновение.

– Не-е-е-е-ет!!! – Я рванулась к двери и начала изо всех сил дубасить ее ногами и руками всем телом, зубами, слезами – в ход шло все, что в моем теле имело физическое воплощение и могло воздействовать на мощную древесину. – Умоляю! Не надо! Остановитесь!!!

Понимая, что дверь не поддастся, я кинулась к изображению, жадно оценивая каждое действие, происходящее в трансляции.

– Я все сделаю! Все! – вопила я. Изображение на стене застыло, словно его поставили на паузу.

– Хватит! Не надо. Сер… Сер… – от слез и пережитого шока я начала заикаться. Упала на сырой каменный пол. Меня трясло, но я не могла подняться – совершенно не контролировала свои органы, будто была охвачена сонным параличом. Повисшая тишина вселяла в меня надежду и одновременно пугала до одури. Что с моим сыном? Сработали ли мои мольбы?

Ненавистный баритон мистера Нормального принудительно прервал конвульсии.

– Дочь одного из германских герцогов, – как ни в чем ни бывало сообщил истязатель, – обожала посещать казни, учиненные ее отцом. Причиной тому – жгучая страсть к молодому палачу. Только так она могла лицезреть возлюбленного. Когда герцог искоренил всех врагов земли своей, его дочь оговорила служанку, конюха и даже лучшего дворцового повара, чтобы возобновить казни и вновь взглянуть на объект своего обожания. – Голос замолчал, возможно давая мне время запутаться в догадках, к чему была эта история.

Голова отказывалась что-либо понимать.

– Добросердая Адельгейда, – закончил он наконец свою мысль, – вы же не из тех дев, что своими страстями умащают эшафоты? Отбросьте чувства и предъявите на суд Великого Мейстера свой хладный разум.

– Да, да, да… – Я кивала и тряслась. Делала все, что только и могла в эту минуту. Превозмогая внутреннюю боль, я вскарабкалась на лавку и обмякла уже там.

– Хорошо. Я вижу, вы готовы продолжить, – слова тюремщика прозвучали с ужасающим спокойствием и даже будничностью, – отнеситесь к этому делу серьезнее. Впредь не уповайте на случай, он может оказаться несчастным.

Дверь вновь заскрежетала и отворилась. В комнату вошли черные люди с огромными песочными часами. Они поставили их на одну из пристенных лавок. Их появление стало для меня легкой передышкой, но, когда они лихо запрокинули песочную часть «таймера» вверх, сердце снова неистово заколотилось.

Судя по размеру хронометра, у меня было минут сорок, может быть час. На все про все. А на что?

– Преступник. И преступление.

Мой голосовой насильник снова звучал в ушах. Его велеречивость бесила. Мне нужно было сосредоточиться.

– Так, с чего начать… С чего начать, – казалось, я бормотала про себя. А на самом деле вслух. И довольно громко.

– Начните с героя. Это самое разумное, когда ищешь преступника, – голос, точно ведущий программы «Что? Где? Когда?», кокетничал и поучал меня.

«Кто преступник, я и так знаю. Он сейчас со мной разговаривает», – зло подумала я (к Алисе возвращается сарказм? Добрый знак).

– Что это значит? – еле выдавила из себя.

Ответа не последовало. Похоже, и этот фонтан красноречия иногда иссякал. Я перевела дыхание, но скользящий по стеклу временной песок не давал мне расслабиться.

– Ну помогите же мне! – взмолилась я. – Неужели вам доставляет удовольствие наблюдать агонию курицы, потерявшей голову?

Видимо, моя дебильная метафора поимела эффект.

– Что ж, – разочарованно протянул он, – представьте себя героем какой-нибудь книжицы…

– Вы опять намекаете на «Алису…»? Я же говорила вам, что с детства ее не люблю… – тяжело дыша, произнесла я.

– Это ваше дело. Вам угодно выбрать любую.

– Пусть будет «Мастер и Маргарита», – схватила первую попавшуюся из своей библиотеки. На более экстравагантный выбор было жалко времени.

– Пусть… – задумчиво сказал он. – И моя собеседница, я не ошибусь, если предположу, видит себя Маргаритой Николаевной, не иначе?

Я не собиралась вступать со своим истязателем в какие бы-то ни было литературные обсуждения, поэтому просто кивнула.

– Хорошо. – В его голосе зазвучали нотки, указывающие на заинтересованность этой веткой беседы. – Перед вами еще семь карт. Кто из окружающих вас персон также оказался бы среди героев названной вами, заметьте, книги?

– Серенький! – мгновенно среагировала я.

– Без сомнения! – с еле уловимой иронией произнес мой пленитель.

– Но он никакой не предатель! Не Иуда! – крикнула я, испугавшись, что мои слова сейчас обратят против сына. – Он как Иешуа! Поймите, это же ребенок, чистая душа.

– Конечно, конечно, – почти ласково поддакнул голос, затем холодным тоном добавил: – Еще!

Я привстала со своего места. В студенчестве заметила, что голова лучше соображает во время ходьбы.

– Миша, мой полумуж, отец Серенького, – попробовала рассуждать вслух. – Он очень любит его, понимаете? Он очень хотел сына. Просто Миша… Он так неловок в своей любви, знаете, местами даже, пожалуй, нелеп. Любит его как приятель. А не как отец. В общем, как умеет.

Я задумалась.

– В этой истории Миша был бы, наверное, сподвижником Га-Ноцри – Левием Матвеем, – произнесла эти слова с надеждой на одобрение сверху. Но голос затих. Он больше не советовал, не спорил, лишь наблюдал откуда-то за этой жестокой игрой.

– Виталик – это Мастер, – продолжила я, невольно втягиваясь в головоломку, – такой же фантазер-прожектер. Ей-богу, никогда не понимала затеи булгаковского персонажа опубликовать роман на религиозную тему во времена советских репрессий. Чтобы что? Чем эта идея умнее контрабанды грузинского чая, самогоноварения в старом гараже или нелегальной торговли антиквариатом?

Причудливо сознание. В чем таится природа его увлеченности? Преодолевая стресс, страх и ненависть, я ввязалась в эту ассоциативную аркаду… И вот уже секунду спустя моя мысль скакала, как пинбольный шарик по полю.

– Вадим… Здесь все просто – Пилат. Всадник с кровавым подбоем… (хе-хе – усмешка сквозь слезы). Тот, что на трусливые руки натягивает перчатки насилия. Мистер Нормальный (о, Алиса! И он в твоем списке) – без сомнения, сам Сатана! Историк-людови´к, лукавство в квадрате, помноженное на подлость в кубе.

Когда я бурчала эти слова, мой пленитель едва слышно хохотнул.

В компанию книжных героев из моего «близкого» окружения угодил даже недавний собеседник – надменный капитан Буркин, инквизитор-преторианец, специалист по особым поручениям при прокураторе Ершалаима.

Прокручивая в голове последнюю, седьмую, карточку персонажа, я впала в замешательство. Очевидно, в списке не хватает Ирусика, но в какой роли? Веселого балагура кота Бегемота, соблазнительной Геллы или предприимчивого Коровьева из свиты темного князя? Такой я видела Ирусика при солнечном свете. Но как же менялся лик Иуды в тени?

– Браво, – вдруг затрубил баритон, молчавший последние минут десять, – вы справились совершенно блестяще! А теперь повторите тот же прием. Только на основе страниц собственной вашей жизни. Но помните – каждый герой несет свой грех. За каждым кроется преступление.

Я испуганно посмотрела на карточки персонажей, затем на растущий песчаный бархан в стеклянной часовой колбе-бомбе.

– Идеальный преступник будет изобличен, – не унимался мой мучитель. – Свершится суд Великого Мейстера!

Слабость – плохой помощник. Слова-оковы, что валились на меня из мрачной пустоты, сковывая по рукам, ногам, мозгам, вызывали у меня весь спектр негативных эмоций. Тут же, совсем рядом, маячила и извращенная красота этого плотного, уверенного в себе тембра голоса некогда приятного мне человека.

Мне необходимо было по-настоящему возненавидеть похитителя. Не абстрактно через призму плавающей морали, а на физическом, биологическом, животном уровне. Сбить электросамокатом на всем ходу этот изысканный образ в приталенном пардесю с ухоженной бородкой. И тогда я представила, как, окаймленные черной грязью, разрастаются его ногти на руках и ногах, как дышит стадным козлом рот и подмышки, как гнойные оспины поражают кожу, сея по всему телу слизь и зловоние… Выброс этой физиологической злобной энергии даст мне силы решить эту безумную головоломку.

Я схватила карты со стола и разложила их на деревянной лавке.

Год моей жизни прокувыркался и шлепнулся к моим ногам с того холма, где я, сидя в кафе с Ирусиком, наспех выучила старый цыганский стишок. Настало время размотать эту нору в обратную сторону.

Дальнейшие мои мыслеизвлечения больше напоминали бред, поэтому я даже не буду оформлять их в виде прямой речи. Здесь больше подойдет кривая.

Я вспомнила свое состояние, когда кинула в сброс первую карту. Жажда перемен. Неудивительно, что это был «Рыцарь». Почему от века мы мыслим изменения внутри себя через призму мужчин? И вдруг он появился в моей жизни. Другой. Вадим. Отнюдь, это не был жест внезапного романтического слабоумия. А лишь, как и когда-то с Мишаней, дерзкий прыжок с крыши (Алиса, а если все будут с крыши прыгать, ты тоже прыгнешь?). Да, именно так. Еще в молодости я провалила этот тест. Как и сейчас. Я ведь только хотела понять – бывает ли по-другому? Бывает. И это «по-другому» мне не понравилось. Я оказалась во власти сильного, безжалостного человека. Жестокость – его преступление.

Ах, Мишаня! Тьма моей жизни, потоп моих чресел. По. Лу. Муж. Кончик языка, коснувшись зубов, сбегает в ужасе, чтобы скорее сгинуть в невесомости. Обманутая юность. Все появления Миши в моей жизни случались невпопад. Как и в тот вечер драки с Вадимом. Тогда в сердцах я сбросила на него карту «Юродивого». Безумие – его преступление.

Карта «Сановник» ушла в сброс на допросе Буркина. Высоколобый пигмей, что, сменив академическую мантию на плащ шпика, теперь возводит тюрьмы из гранита науки. Отныне скрипичным ключом он защелкивает наручники на запястьях своих жертв. Лицемерие – его преступление.

Я взяла в руки карту «Предателя», и меня прошиб холодный пот. Почему, когда я указала на нее в прошлый раз, эти изверги схватили Серенького?

«Ирусик!» – громко крикнула я в этот момент. Да, она. Моя лучшая подруга, которую я не видела более десяти лет. Та, что так ловко впутала меня в эту сумасшедшую игру. Вероломство – ее преступление.

Мозг истошно пульсировал, мешал сосредоточиться. Передо мной осталось всего две карты – «Лекарь» и «Судья». Я не задумываясь схватилась за «Лекаря». Мой сын – Серенький. Врачеватель моей души. Но он явно лишний в этом списке. Лишний. «Каждый герой несет свой грех». Черта с два! В чем я могу обвинить его? Здесь нет вины. Нет. Нет! Так я убеждала себя. Но память-доносчица уже раскрыла свою красную папочку со свидетельскими показаниями. А там сломленная мать, корчась от боли на полу в заброшке на Сержантской, громко обвиняла своего сына. Пусть так. Беспечность – единственное его преступление.

Внезапно я осознала, как давно не видела Серенького, как сильно по нему соскучилась.

Последнюю карточку взять не успела. Жуткий звон оглушил меня. Взгляд повис на стекле песочных часов. Топливо времени иссякло.

Идеальное преступление… преступление… Идеальное – значит самое тяжкое, опасное, универсальное или же наоборот? Так какое? Подобно дикому зверю носилась я в библиотеке своего разума, хватаясь за все книги, роняя и переворачивая тома целыми рядами. «Восемь злых помыслов», «семь смертных грехов», «пять буддийских обетов панча шила», «грехи глаз, ушей и языка», «звездное небо и закон внутри», «трусость – главный из пороков», «свободу ворам – хрен мусорам» – за секунду в голове проносились гигабайты информации, описывающие нравственно-этические костыли этого мира.

Время истекло. Я должна озвучить свое обвинение суду. Жестокость, предательство, вероломство? Или безумие? Вадим, его цепной пес Буркин или Ирусик? А может, все разом? Я не судья, чтобы делать такой жестокий выбор. Слезы вновь хлынули у меня из глаз. Трясущимися губами я пыталась произнести слова: «Пусть это будет, пусть будет… это будет…».

– Я вижу, решение ваше уже созрело, милосердная Адельгейда. – Как дряхлый муж входит в опочивальню к юной красавице, презренный голос вернулся в каземат. – Однако, прежде чем огласить его, скажите, учли ли вы вторую часть вашего стиха?

– Что? Какую еще вторую часть? – с нескрываемым раздражением воскликнула я.

– Как же? – удивился баритон и тут же продекламировал:

После прослушивания очередной рифмованной ахинеи у меня буквально опустились руки. Я люблю поэзию, но никогда не думала, что она будет орудием моей казни. Когда-то Ирусик рассказала мне тот первый стишок, чтобы я обрела опору, стержень, ориентир, крепкую почву под ногами. Сейчас меня этим стержнем многократно пронзили насквозь. Не успевала я сориентироваться в одной безумной реальности, как ее переворачивали с ног на голову. Если бы от этого не зависела судьба моего сына, я отдала бы себя на растерзание этим маньякам. Сил сопротивляться почти не осталось.

Двери вновь загрохотали, и в мою камеру вошли десятки человек в тех же черных одеяниях. Невольно я вжалась в холодную стену. Но пришли они не за мной. Удивительно слаженно двигаясь в адском вальсе, непрошеные гости установили на пристенные лавки десятки песочных часов самого разного размера. Но даже крупнейшие из них были вдвое меньше тех первых, что уже рассеяли свой ход.

Оказавшись в этом солдатском строю времени, я поняла, как мало его осталось. Не успела я определиться с приговором, как пришла пора его пересматривать.

А стоит ли винить рыцаря за пролитую кровь, если чистота рук доктора станет его спасением? Какой смысл заковывать сановника в кандалы, когда ключ лежит в кошельке купца? На мерзкого предателя хоть все кары небесные пошли, половина достанется юродивому недотепе. Хитрый судья же вынесет себе самый невинный вердикт. И в чем тогда справедливость? Значит, я ошиблась. И Вадим – не «Рыцарь», а Буркин – не «Сановник»…

Персонажи таинственных карт начали дразниться, показывать мне языки и прыгать с карточки на карточку. Вот, пузатый ратник уже скакал на денежном мешке купца, как на жеребце. Торговец, в свою очередь, дирижировал клистирной трубкой лекаря. Под эту музыку судья в обнимку с предателем отплясывали аллеманду.

Действительно, какой из Вадима «Рыцарь»? Он же типичный торгаш, барыга… У Виталика от «Купца» только аппетит. Он такой же юродивый, как мой полумуж, что ушел от меня к коллеге Танюхе, – предатель, противный. Роли одних и тех же людей постоянно менялись, как в психологическом треугольнике Карпмана (Алиса, откуда ты это взяла? Ох уж эти социальные сети), где жертва становится то преследователем, то спасателем.

Правда, в моем случае это был семиугольник.

И теперь с этой геометрической бандурой в руках я судорожно всматривалась в пятна Роршаха, галопом Гиша карабкаясь на пирамиду Маслоу с котом Шредингера.

Что в голове, то и в теле. Дух мой и плоть настолько сцепились воедино, что уже физически ощущала, как скользят, лопаются и кровоточат мои ногти в этой тщетной попытке выбраться из ямы.

Я совершенно потеряла время. В прямом смысле. Все отведенное мне время ушло. Самый большой часовой механизм, находящийся в комнате, исчерпал свой ресурс и с жалостью смотрел на меня. Я сидела и молчала, даже не предпринимая попыток придумать какую-нибудь безумную схему, где Серенький в роли «Сановника» избежит наказания стараниями «Купца» Буркина… Чувствовала себя полностью опустошенной. Страх, боль, радость, печаль, досада, сочувствие – все эти мои некогда верные спутники вмиг покинули меня. Я осталась абсолютно одна. Наедине с собой.

– Да свершится суд Великого Мейстера! – торжественно произнес голос.

Я оцепенела, тупо уставившись в пол. Голос мучителя повторил свои слова дважды. Трижды. Еще сколько-то раз. Я не считала. Разучилась. Любые ориентиры покинули меня. И даже цифровая система отражалась в зеркале сознания как бессвязная кашица из забавных крючков.

– Вы должны назвать имя! Вы должны… – настойчиво гудел этот горн, точно старый партком жаждал отправить меня куда-то вдаль, в мир идеологических иллюзий.

И в этот момент все изменилось.

– К черту ваш суд. К черту ваши карты! – Я швырнула их в воздух. Предположу, что выглядело это весьма эффектно.

– Одумайтесь, Адельгейда, – угрожающе затараторил голос. – Вспомните о вашем сыне. Сейчас только это имеет значение. Вы же хотели его найти…

Голос давил на меня своим металлом. Но я не чувствовала этой тяжести. Напротив, где-то внутри меня росла необычайная легкость.

– Я его не хотела… – наконец вырвалось из меня.

– Что? Что вы сказали? – было ощущение, что железный собеседник будто занервничал.

– Я его не хотела! – заорала я что есть мочи.

Ко мне вернулся голос – звонкий, чистый, уверенный, сильный – тот, что был в детстве, тот, что еще не забился в норы души, столкнувшись с первыми трудностями.

– Я не хотела Серенького, – продолжила уже абсолютно спокойно. – Сейчас я не представляю своей жизни без сына, но тринадцать лет назад даже не помышляла о нем. Я была совсем молода. И так наивна. Не знала жизни, ее жестоких законов. «Делай так», – говорили они – родители, подруги, общество. Но готова ли я была? Нет. И я испугалась показаться неправильной, ненормальной. И пошла на компромисс – свой первый настоящий компромисс. С ответственностью. Как верблюд Заратустры, встала я на колени, чтобы жизнь хорошенько навьючила мои бока. Но не жаждала я тогда этой ноши.

Мишаня был забавным, но разве о нем я мечтала? Особенно в те дни, когда украдкой брошенный на меня мужской взгляд с классических портретов стелился по моим щекам лепестками алой розы. Да и Миша едва ли желал себе такой судьбы. (Уж не знаю, какие там были грезы в его диванном раю). Однако он не ушел. Но и не остался. Завис на десятилетие в этом состоянии – между вопросом и ответом. Полумуж. Это был мой второй компромисс. С безответственностью.

Страсти Вадима и Виталика – насилие и зависимость… Я узнала их сразу. Но пошла и на эти компромиссы, наивно полагая, что смогу изменить их и заново нарастить «нос» сфинксу.

Капитан Буркин был, конечно, не первым манипулятором в моей жизни, но именно там, в тесной комнате спецприемника, на иезуитских допросах, я, кажется, впервые согласилась, что со мной так можно.

А еще подвергла гостингу Ирусика. Позволила себе это. Превратила лучшую подругу в призрак, лишь усомнившись в чистоте ее намерений. Возможно, я оказалась права, учитывая, что нахожусь сейчас здесь, в этом подземелье. А может, и нет. Но я даже не попыталась обсудить с ней сомнения, задать вопросы. Заперла эту эмоцию в себе и чахла над ней, как Горлум над проклятым кольцом. Кто знает, какую роль моя подруга сыграла в этой истории? Может, только благодаря ей я до сих пор жива? Но я пошла на компромисс с предательством. Обвинив – ее же и предала.

И вот теперь я стою перед мистером Нормальным, внемлю его голосу…

Как же я ошибалась, думая, что именно он и есть «Судья» на этой карте, в этом стишке и этом процессе! Он же все это время маячил здесь, словно злая насмешка над всем тем миром компромиссов с насилием, безответственностью, предательством, который я воспринимала как нормальность. Свою. Общую.

На самом деле все это время «Судьей» являлась только я сама. Это мой суд, которого я страстно желала и так тщательно избегала. Теперь осталось разобраться с последним компромиссом. Компромиссом своей вины. «Суд в вине судьи течет».

Теперь я отчетливо вижу, какой путь мне уготовила такая жизнь – шестьсот пятьдесят метров по дороге скорби. Вот откуда эти наброски на стенах – лилии и терновые венки, плети и кресты – символы Христа, что одновременно является «идеальным судей» и «идеальным преступником».

Спотыкающаяся мысль средневековых схоластов о Сыне Божьем, что безропотно принял вину, наложенную на него безумной толпой, и тем самым будто бы стал «идеальным преступником». Эти софисты утверждали, что отныне каждый попавший под суд должен проявить ту же смиренность перед приговором, даже неправедным, что и некогда сам Спаситель. И через это прильнуть к нему в лучшем мире.

Вот только Сын Божий не признавал за собой никакой вины. Его жертва была добровольной. Он шел на смерть своей дорогой. Это не было покаянием. Они ж все равно навесили ему вину. Они были мастера вешать.

Но им не удастся удержать меня в этом капкане.

Вина и ответственность – какая же тонкая грань, какой едва уловимый переход красок, точно сфумато Леонардо.

Вина – это власть. Это владение дурным поступком, вечный побег от вины, с виной в заплечной сумке. Эта картина, что пишет себя сама всю жизнь, сознательно не доводя дело до конца.

Ответственность же – внутренняя свобода. Это автор, что способен со стороны взирать на плоды своих творений, стоя перед свежим холстом.

Понятия не имею, кто автор полотна «Суд Великого Мейстера» – ученик ли Ловиса Коринта или иной пройдоха с кёнигсбергских окраин, – но я закончу его работу сейчас собственной рукой.

Лисы не строят нор, потому что это побег, попытка зарыться, закопаться, спрятаться от проблемы. Но именно там, в глубине, проблемы чаще всего меня и поджидали. О, крот всемогущий, как же мне здесь тесно! Настало время выйти на волю!

Я схватила самые большие песочные часы и со всего размаха швырнула их в решетку, за которой таились семь жутких манекенов в черных остроконечных капюшонах. Я ожидала грохота и звона стекла, однако, вместо того чтобы отлететь от массивной решетки, часы с легкостью снесли «соломенную» ограду и врезались в бестелесные фигуры. Те так же беспрепятственно повалились, уступая «летящему времени» дорогу к «кирпичной» стене. Однако и там часы не встретили отпора, не разбились, лишь запутались в красной ткани «кирпича».

Ошарашенная, я побежала к этой тряпке, отталкивая и распинывая полые чучела, некогда вселявшие в меня ужас. Подбежав к «повисшим» на тряпке, словно в работах Дали, часам, я хорошенько тряхнула ткань. Она без капризов отскочила в сторону, открыв мне проход в небольшой узкий коридор. Звон стекла наконец-то разбившихся часов вселил в меня еще большее воодушевление. Я бросилась дальше и уткнулась в небольшой деревянный столик, отделанный пошлым красным бархатом. Здесь лежал тот самый старинный меч «фон Юнгингена», что Виталик пытался всучить толстосумам за мильон тыщ. Впереди маячил выход – винтовая лестница, что вела наверх. Недолго думая, я схватила этот тяжелый меч в руки и уверенно направилась к выходу.

Весь задор, вся сила, которую из меня по капле выдавливали здесь в течение этого дня, вдруг стократно вернулись ко мне. Я стремительно бежала по винтовой лестнице, уже наблюдая где-то в вышине просветы настоящего земного дня.

– Они знали, что я даже не рискну сразу пробить эту решетку. Они, суки, все знали заранее, – шипела я, стремительно продвигаясь к своей свободе.

– Алиса, где твой хвост?

У тебя же был. Я помню. Совсем небольшой. Ты играла с ним там, в той темной комнате. В самом начале. Было тепло и хорошо. А теперь его нет. Мы потеряли его, когда выбирались наружу…

Так, стоп! Кто это «мы»? Думаешь, мы еще вместе? Думаешь, я одна из этих коллективно-бессознательных цифровых, голосовых лис-алис Селезневых, Зазеркальных?

Дудки! Я – Алиса Лисевская. Единственная и неповторимая. И я отключаю тебя. Все – сеанс окончен. И хвост свой забери. Пусть возвращается, откуда пришел. В афедрон. Не время вилять хвостами, время их отсекать.

Я спешно поднималась по лестничной спирали, зажав в руках смертоносную сталь. Прежде мне не приходилось пускать в ход подобное тяжелое (да и любое другое) оружие, но сейчас не было сомнений – сил хватит.

Винтовая лестница иссякла. Я оказалась в узком колодце. На волю вела ржавая железная лестница. Она упиралась в иссохшую деревянную заглушку, щели которой пропускали нежнейшие весенние лучи.

Подниматься по такой лестнице с тяжелой ношей в руках было почти невозможно, но и с этим квестом я как-то справилась. Преодолев эту высоту, я сдвинула в сторону деревянный люк и словно впервые в жизни взглянула на зеленый потолок этого мира, сотканный из верхушек древних дубов рощи Ромове.

Выпихнув меч наружу, довольно ловко подтянулась и выкарабкалась на поверхность. Голова закружилась от воздуха и света. Почти ослепшая, я уцепилась рукой за единственную в этот миг надежную опору – мой меч.

Понятия не имела, что буду делать дальше: никаких сценариев, планов, вариантов я не обдумывала, пока поднималась по лестнице. Знала лишь, что любого, кто сейчас встанет на моем пути, разрублю пополам этой зазубренной железякой. Чего бы мне это ни стоило.

Я понимала, что за мной наблюдают. Еще не продрав глаза после тьмы подземелья, уже чувствовала соглядатаев кожей. Их было много. Поэтому я резко схватила меч, встала во весь рост, чтобы дать отпор. Двое стремительно бежали прямо на меня. Я заняла боевую позицию… но вдруг смерть несущий булат вывалился из моих обмякших рук.

– Мама! – ломающийся голос подростка надломил и мою решительность. Оказалось, вся она состояла лишь из двух атомов водорода и одного кислорода – вода хлынула из слезных желез. Серенький сгреб меня в охапку, а я его. Мы переплелись, как плакучие ивы ветвями.

– Прости меня, прости… – повторяли мы одну и ту же фразу.

Мишаня робко подковылял и тоже прилепился к нашему симбиозу. Так мой полумуж стал еще меньше, лишь третью. Но уже хотя бы чего-то целого.

– Я должен был помешать им сделать это с тобой, – прошептал Миша. Это было трогательно и наивно. Он так и не понял, что здесь сегодня произошло.

– Ты тут совершенно ни при чем, – вытирая глаза, прошептала я.

– Очень даже при чем. Поверь, уж я этим гнидам…

– Оставь, – перебила я его, – это мое дело.

И наконец осмотрелась вокруг.

Вся полянка у развалин Бальги была усыпана людьми. На меня смотрели сотни необычно счастливых глаз. Многие показались знакомыми. Я увидела Буркина, офицеров, сопровождавших меня в спецприемник Черняховска, банкира, что выдавал кредит, директора музея, Борю Бермана и других коллег-гидов по туристическому агентству, своих сокамерниц Палковну и Нину, еще десятки людей, которых случайно встречала на экскурсиях, в кафе, больницах, учреждениях за год своей калининградской жизни.

– Приветствуем нового хранителя древнего города! – крикнул кто-то. Собравшиеся поддержали этот призыв бурными овациями.

– Эти придурки тебе тут какой-то экзамен устраивали, – оскалился Мишаня.

Думать об этом не хотелось. Сейчас меня волновал только сын.

– Что они с тобой делали? – я вцепилась в Серенького.

– Мам, ну не переживай ты. Так, напугать хотели, – чуть не с улыбкой пробасил мой подросток. – Но я им не поверил. Я их быстро вычислил.

Тысяча карасей! Как же он изменился за эти несколько дней.

– Что ты говоришь? Что значит «вычислил»? – жадно хватая воздух, твердила я.

– Ну этот дядя в капюшоне, он когда папе наручники расстегивал… папа писить хотел… неважно. Я, короче, увидел на ключах брелок амонгасика. Наверное, ему сын подарил. Поняла прикол, да? Разве может такой нокнуть ребенка? – Серенький улыбался, а я смотрела на него и не могла налюбоваться. Слезы сменялись нервным смехом.

– Да что с тобой не так? – восхищенно воскликнула я и обняла его, прижимаясь губами к родным засаленным волосам.

– Да все со мной так. Че вы? Просто я гиперэмпат, – выпутываясь из объятий, буркнул мальчик.

– Чего? Ты где этого нахватался? – Отцовский инстинкт Мишани вдруг решил обозначиться в разговоре.

– В интернете, – передразнил отца Серенький. – Просто я по-другому чувствую чужую боль. Не так, как ты.

– Ага, и поэтому пнул мяч в грудь одноклассницы, товарища по команде чуть не прибил… – съязвил Мишаня в ответ, явно задетый словами сына.

– Нинка – дура, – насупился и Серенький, – она завидовала девчонкам, у которых, ну… в общем, начали груди расти. И щипала их больно, чтобы пацаны ржали. Я помог ей почувствовать ту же боль. А про мальчика в футбольной команде… Если бы я не толкнул его, мы бы выиграли. Но я не хотел этой нечестной победы.

Я слушала сына и не могла поверить в происходящее. Меня охватило великое непобедимое абсолютное счастье. В мгновение я осознала все, что происходило с ним за это время.

– Как? Как такое возможно? Чтобы ребенок в таком возрасте так чувствовал? – сбиваясь, тараторила я не столько от непонимания, сколько от восхищения.

– Бывали уже случаи… – скромно добавил Серенький.

– Новый хранитель древнего города! – меж тем скандировала толпа, с некоторой опаской подходя все ближе к нам.

– Мам, я тут решил, – отводя глаза в сторону произнес мой ребенок, – я с папой поживу какое-то время.

– Что ты такое говоришь? Нет. Об этом не может быть и речи. – Одна мысль, что после всего случившегося я хоть на день расстанусь с сыном, показалась мне невыносимой.

– Пойми. Без меня он сейчас не справится. А ты справишься. Теперь справишься.

Я совершенно опешила от этих слов, не знала, что сказать. Паузу прервал тот самый природный талант полумужа ляпнуть невпопад:

– Ой, тоже мне, спасатель нашелся… В смысле, батя не справится? Твой батя, между прочим… – Миша вдруг осекся. По лицу было видно, как прямо во время его болтовни в голову вдруг заглянула некая мысль. Разве не этого он добивался? Разве не за сыном приехал сюда? А теперь, когда мальчик сам решил остаться с отцом, несет какую-то околесицу.

Мишаня пожевал воздух и ласково потрепал сына за вихор.

Я еще пыталась протестовать, возражать, но Серенький своими объятиями полностью разоружил меня.

– Потом поговорим, – строго буркнула я.

Во время нашего разговора я пыталась периферийным зрением уследить за происходящим. Атмосфера напоминала безумный массовый пикник. Большинство собравшихся сбились в кучки, наблюдая за нашей троицей. Но отдельные товарищи развели какую-то предпраздничную суету – таскали туда-сюда походные столики, бутылки, закуски. Иногда некоторые участники сборища робко, чтобы не сильно мешать нам, но в то же время подгоняя меня, салютовали глупостями про «нового хранителя города». Все они были в одинаковых черных плащах, хотя и с откинутыми капюшонами. В растрепанных волосах женщин и всклокоченных у мужчин, в румяных лицах струилась самая банальная бытовая река жизни, благодаря чему вся эта армия тьмы выглядела и жутко, и комично одновременно. Будто к умирающему пришла смерть с косой и в бигуди.

Я и сама только заметила, что стою в таком же плаще. Даже Серенького облачили в балахон, хотя он явно был ему не по размеру.

На фоне всей этой темноты один плащ все-таки казался чернее других. Человек, в него облаченный, стоял почти неподвижно на естественной возвышенности – в таком месте, которое художники определили бы как логический центр замковой панорамы.

Мистер Нормальный. Он ждал меня.

Крики начали усиливаться. Они звучали на разных языках. Я (спасибо урокам латыни) разобрала что-то вроде «Бенедиктус фратер ностер!» и нечто похожее на русском, немецком и вроде бы прусском языках.

Меня призывали.

– Ребята, подождите в сторонке, – попросила я домочадцев, заметив, что один из плащей выделился из толпы и уверенно идет ко мне. Это был полноватый парень с открытой красивой улыбкой и несколько застенчивым, даже простоватым лицом. Он смотрел на меня так, словно мы давние друзья и наконец встретились после долгой разлуки.

Это был Вадим. Впрочем, его было почти не узнать. Вчерашний символ силы и власти явился мне в образе простодушного рязанского паренька. Кажется, я даже рассмотрела веснушки на его носу. Он галантно протянул мне руку. Я сделала вид, что не заметила этого жеста. Но тем не менее пошла за ним.

– Сверд! Гладиус! Меч! – вдруг истошно заорала толпа. Я послушно сделала пару шагов назад и подняла оружие.

– Алиса, вы меня простите, все это время я вынужден был носить маску. Но был бы рад продолжить с вами знакомство без нее… – воспользовавшись моим замешательством, прошептал Вадим.

– Брысь, – высокомерно ответила я.

Тот искренне захохотал и засеменил восвояси. Я же уверенным шагом направилась к возвышению, где ожидал меня главврач этого дурдома.

Я подошла к нему. Толпа затихла.

– Это была очень жестокая игра…

– Да, – равнодушно согласился он и тут же как ни в чем ни бывало продолжил: – Как бы вы определи жанр этой истории?

Я тупо уставилась на него. Вменяемый человек в этой ситуации наверняка начал бы орать вопросами, мол, «что вы несете?», «как вы посмели?» и «на каком, собственно, основании?», но мой лимит на риторические вопросы в этом тарифе был исчерпан.

– Ужасы… – пожала я плечами. – Или фарс.

– А мне думается, детектив, – улыбнулся он.

– В детективах обычно случается убийство. – Я пристально посмотрела на него.

– Вот именно. Адельгейда убита. Виновник пойман. Дело закрыто. Теперь на ее месте новая героиня. Уж простите мне эту простенькую языковую метафору, но все это время вы были откуда-то «из»… Алисой из Зазеркалья, чертом из табакерки, джинном из лампы. Вы обитали где-то там. За… Не в себе. Не с собой. Теперь же вы Алиса «is». Алиса есть. Алиса является…

– А если бы я на самом деле умерла? – один вопрос все-таки прорвался через мои внутренние заслоны. Оппонент заметно поскучнел.

– Тогда «Новый Калининград» написал бы о тебе новость… – Тон его стал более резким, развязным. – Хватит разговоров. Пора начинать.

– А я-то совсем забыла, что у тебя отсутствует интерес к людям из новостей совершенно напрочь, – дерзко «тыкнув» в ответ и немного пародируя его акцент, произнесла я. Он покосился на меня с любопытством.

– Что насчет тебя? Сам не боишься угодить в местные новости? Калининградский психопат, главарь секты фанатиков найден разрубленным пополам в Бальге? – последние слова я произносила, уже захлебываясь слюной ненависти.

Меч взвился над моей головой и обрушился на собеседника. Лезвие со звоном врезалось в грудную клетку черного человека. Он пошатнулся, но удержался на месте. Сволочь такая – прикрылся кольчужкой. Тогда я нанесла ему еще несколько ударов, таки повалив на землю.

Снова замахиваться мечом сил уже не хватало, и я ковыряла, пилила плоть врага средневековой железкой. Лишь увидев сочащийся по лезвию меча алый след и набухающий бордовой влагой растерзанный плащ, прекратила эти мортальные фрикции. Меч выпал из рук. Я села на траву и зажмурилась от усталости.

– Вот теперь настоящий детектив, – горько усмехнулась про себя.

Как чарует весенняя Бальга: величественные стволы ежовыми иглами несут здесь свой вечный караул, зелень мхов бережно укрывает тело развалин – сама природа позаботилась об этом месте, когда человек расписался в своем бессилии. Свежий воздух с морскими нотками заходит в легкие добрым другом. Что за дурень нарыл тут этих ужасных катакомб? Было ли в его сердце хоть что-то светлое, кроме маниакального стремления во тьму? Кто бы ты ни был, какие бы идеи тебя ни питали – ты создал ужасное место. Невозможно выковать нового человека в пламени такого унижения. Я поступила правильно, воздав по заслугам этому создателю франкенштейнов.

Почувствовала облегчение. Моя мысль свободно гуляла по развалинам замка, удивляясь лишь тому, что никто меня до сих пор не схватил, не связал. Поступи они так, я бы четырежды плюнула в око, веко, лоно, жерло, чрево каждого…

Мои проклятия прервали выстрелы. Резко подняла голову – люди обступали меня со всех сторон. Шампанское пенилось в их руках.

Что за бред? Неужели мне это приснилось? Нет, я точно помню, как ударила своего мучителя прямо в сердце. Вот содранные металлом ладони.

Я посмотрела в сторону жертвы. Гул толпы усиливался, словно ровно в этот момент начали наконец бить куранты их чокнутого рождества. Лежащая фигура зашевелилась, потом кряхтя поднялась и вновь предстала предо мной во весь рост.

– Вот теперь последняя капля, – ухмыльнувшись, произнес восставший, доставая откуда-то из-за пазухи разодранную пинту крови с остатками алой влаги. Такую же пинту я видела несколько месяцев назад, когда делилась с медиками своей живительной жидкостью в честь донорского дня.

– Свершилось! Свершилось! Приветствуем нового хранителя древнего города! – бесновалась толпа. Меня обступили со всех сторон, помогли подняться, гладили по плечам, голове, пожимали руки, совали шампанское и какой-то бутерброд.

– В Тевтонском ордене был один Великий Мейстер, который слишком дословно понял слова Христа «не судите, да не судимы будете». Потому, когда вершил он суд свой над ворами и разбойниками, всегда начинал с себя. То же и вы, милая Алиса, сделали сегодня. Вынося вердикт себе, осудили и меня за этот жестокий спектакль. Я же, осудивший вас на него, добровольно принял ваш приговор, словно вынес его себе. Свершился суд Великого Мейстера! Мы принимаем вас, прошедшую через себя, в Орден хранителей древнего города, – говорящий подал мне знакомый кубок, из которого мы с Вадимом когда-то пили якобы вино «Блютгерихт». В несколько глотков я осушила бокал и бросила на землю.

Толпа взорвалась совершенно дикими одобрительными воплями. Пробки от шампанского продолжали грохотать. Пьянеющие люди разбились по интересам, вскоре утратив его ко мне. Воспользовавшись этим, я протиснулась сквозь строй хранителей и отправилась искать Серенького и Мишаню. Суетливо прохаживаясь по окрестностям, наконец увидела их сидящими рядом за забором замка. Поспешила к ним, но знакомый голос окликнул:

– Я никогда не позволила бы ему подвергнуть тебя испытаниям, с которыми ты не справишься… – Ирусик смотрела на меня добрыми глазами. Казалось, они совсем не изменились с того момента, как я впервые встретилась с ней в Калининграде. Но поверить в это было почти невозможно. Я уже не понимала, кто находится передо мной – верная подруга, что желала мне добра, или сбрендившая двурушница. Разбираться в этом вопросе сейчас не было ни сил, ни желания. Надо дать себе время. Новой себе.

– А где Виталик? Я не вижу его здесь. Он разве не с вами? – с невозмутимым видом отреагировала я.

– Не с нами, – Ирусик пожала плечами, – в этом сюжете он был единственным элементом непредсказуемости. Альбрехт, ой, прости, Мистер Нормальный это обожает.

– Что будет с ним теперь? Ведь он, по сути, тоже жертва… вашей игры. – Я впервые использовала слово «игра» без ругательного прилагательного.

Ирусик подошла ко мне.

– Давным-давно в этих краях жил великан. Однажды он представил себя маленьким человечком, делал мелкие дела, строил мелкие планы. Вскоре и окружающие стали воспринимать его совсем маленьким, несмотря на внушительный рост. И даже карлики чувствовали себя великанами рядом с ним… Так и твой Виталик, – с некоторым упреком сказала Ирусик. – Исчезнет, если вовремя не вспомнит, кто он.

– Ты теперь совсем как ваш людови´к… Рассказываешь истории, – усмехнулась я.

– И ты можешь… – аккуратно добавила она. – Я – седьмая секира Тувангсте – древнего прусского городища, что стоял на этом месте тысячи лет назад. Будешь восьмой?

Я отрицательно замотала головой и уж было направилась к воротам, но Ирусик удержала меня, ухватив за рукав балахона.

– Не сейчас. Но однажды… Мы умеем ждать. Сотни лет наш орден ежегодно проводит такие ритуальные обряды. Мы освобождаем людей из темниц собственных страхов. Хороших людей. Как ты. Мы очень многим помогли за эти годы.

– Думаешь, вы мне помогли?

– Однажды ты это поймешь. Мы умеем ждать, – повторила Ирусик и отпустила мою руку.

Но я осталась стоять на месте. Сама не знаю почему. Видимо, новая Алиса уже не могла, как прежде, молча уползти в закат. Теперь мне требовались объяснения. Почувствовав это, Ирусик сама продолжила:

– В 1525 году великий магистр тевтонцев Альбрехт Гогенцоллерн вывел эти земли из-под власти ордена и создал светское герцогство Пруссия. Но свято место пусто не бывает. Тут же здесь родился новый – уже тайный орден. Орден хранителей города и его живой истории. Понимаешь, пруссы, литовцы, немцы-тевтонцы, поляки, нацисты, коммунисты – все переписывали историю под себя. Но эта земля слишком многое повидала, слишком много крови пролила, чтобы отдельные персонажи делали ее служанкой сиюминутных геополитических интересов. Наша история истинная. Она нигде не записана – ты не найдешь ее ни в бумагах, ни в письмах, ни в новостях, ни в доносах. Она передается только из уст в уста. Только так можно сохранить зерно ее совершенного смысла. Через энергию рассказчика, через его эмоции, страсть, ненависть, радость, жестокость, любовь. Писаная история есть ложь. А у нас даже свой Неписаный устав королевской тайны есть. Или, проще говоря, «Устав Истины»…

– Еще аудиокнигу запишите, – съязвила я. Ирусика эта реплика явно покоробила, но она не подала виду и продолжила уже более холодно:

– Что чувствует школьник, прочитав про десятки тысяч погибших и раненых во время Кёнигсбергской операции? Пустоту. Бездушные цифры. А через наши рассказы он все почувствует. Правильно, емко. Как сегодня во время Игры почувствовал твой…

Я завелась с пол-оборота.

– Даже не смей заикаться о Сереньком. Вы его сегодня чуть не угробили, историки хреновы.

– Ему ничего не угрожало, – процедила сквозь зубы Ирусик, – не забывай: он сбежал не от нас, от тебя. Если бы наши люди за ним не приглядывали и вовремя не перехватили, еще неизвестно, чем бы все закончилось. А так он многое понял. Да и раньше понимал, только словами выразить не умел, оттого и дубасил одноклассников. А кроме того, и тебя нужно было настроить на нужный лад. А то ты из своей иронично-саркастичной скорлупы так бы и не выкарабкалась… А то ишь, «аудиокнигу напишите», – передразнила она меня.

– Я вот сейчас пойду и напишу на все ваши тувангстские секиры и мечи заявление в полицию, – выпалила я, чтоб нанести хоть какой-то удар по этой непробиваемой кольчуге аргументов.

– Напиши, напиши, – усмехнулась Ирусик. – Во-первых, кто этому поверит? Все написанное есть ложь. Забыла? А во-вторых, ты, скорее всего, наткнешься на нашего человечка. Надеюсь, ты уже оценила, сколько у нас сторонников в самых различных органах – силовики, чиновники, медики, иные полезные люди…

Моя подруга сделала паузу, затем перешла на примирительный тон:

– Нам такие люди, как ты, нужны. Образованные, грамотные, с фантазией, способные понимать глубину Истины в словах, образах, искусстве.

– Поэтому вы выбрали меня?

Она кивнула.

– Я рекомендовала. У тебя был подходящий запрос, чтобы новый город решил твои проблемы. Как и у меня, когда я тринадцать лет назад переехала сюда – зеленая выпускница истфака со своим обломком мужа… Альбрехт и орден помогли мне. Но прежде чем стать его частью, человек должен пройти ритуал-испытание. Да, жестокое. Но необходимое. Так человек и его история становятся живыми, едиными. Когда ты понимаешь, что рыцарь, сановник или судья на пожелтевшей карте не кто иной, как ты сама. Так мы защищаем то, что нам дорого. Об этом наш Мейстер Нормальный, – Ирусик вдруг едва заметно хихикнула, – и пытался сказать тебе.

– Знаешь, чисто из любопытства… Твоя бабушка, что посоветовала тебе стишок про эти карты, правда цыганка, объехавшая весь мир?

Подруга засмеялась.

– Нет, она в Смоленской области всю жизнь прожила.

– А тогда эти стишки, карты персонажей, выдуманная картина ученика Ловиса Коринта, еще креветка какая-то под ней… Каждый раз так?

– О нет. Этот сюжет специально для тебя Вадим придумывал. А ведь он скромный бухгалтер – его Альбрехт из такой дыры вытащил. Кстати, это его дебютная Игра. На мой вкус, белибердень полная, много несостыковок. Чтобы тебя на Сержантскую вытащить, такую операцию пришлось проводить. Хорошо, Мишаня твой дрыхнет как убитый. Ну да ладно. Главное – сработало, – Ирусик улыбнулась.

– Ну да… – скривилась я в ответ. Разговор будто бы сошел на нет.

– Мы умеем ждать, – еще раз повторила Ирусик и уже сама развернулась и пошла к своей своре (стае?).

Я также направилась к своим.

Кажется, еще каких-то тридцать шагов, и я верну себе свою понятную прошлую жизнь. Все закончится. Я навеки забуду об этом кошмаре и обо всей этой чепухе – картинах, блюдах, судах, креветках, заброшках, идиотских шарадах. Я вытащу Виталика из его психиатрического ада, в который он угодил, став, как и я, просто пешкой в чужой игре. Мы вместе перевернем эту страницу – ведь все написанное есть ложь. Сбежим, спрячемся, заметем следы хвостом…

Чем больше я думала об этом, тем меньше верила себе. Чем сильнее стремилась к человеку, которого могла полюбить, тем ближе становилась к тому, кого еще недавно едва не убила. Словно кто-то другой внутри меня насмехался над этими мыслями. Что-то такое, чего я еще не понимала, но что отчетливо являлось мной. Будто зверь, что всю жизнь мнил себя лисой, однажды в прозрачном лесном озере увидел свое отражение – косматую волчью морду. И теперь у него нет иного пути, кроме как примкнуть к стае, ведь без нее ему не выжить.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

 Деймон – проявление души человека в фантастической трилогии Филипа Пулмана «Темные начала». – Прим. ред.