За час до того, как накатила волна, всего за каких-то десять минут, как землетрясение перевернуло жизнь Юки с ног на голову, к ней вернулось желание улыбаться.

Сначала изгиб ее губ едва заметен. Но столь настоящая, а оттого дорогая сердцу улыбка сразу бросается в глаза сидящему за столом напротив Юки дедушке. Уголки его губ сами собой ползут вверх, а глубокие складки на лбу разглаживаются.

«Ох, – думает он, – может, все будет хорошо: я верну в твою жизнь радость, Юки-тян, огражу тебя от печалей, и ты снова станешь той девчушкой, которая рвалась запускать воздушных змеев-карпов на берегу Японского моря, каким бы суровым ни оказывался ветер, налетающий со стороны океана. Ты снова станешь Юки, рвущейся поджигать фитили теплыми летними вечерами, когда мы устраивали фейерверки на холме».

Стоит старику увидеть улыбку внучки, и воспоминания о вчерашнем ночном кошмаре тают как дым. Юки изо всех сил старается казаться серьезной, взрослой – это так важно подросткам, – но у нее не получается. И вот она уже не может совладать с улыбкой, а глаза начинают искриться, будто снег на зимнем солнце. Дедушка Дзиро ждет; наблюдает, как внучка, зарывшись пальцами в волосы (не совсем каштановые, но и не совсем вороные), пристально всматривается в разложенные перед ней рисунки.

Кухонные часы громко отмеряют ход минут, а под столиком-котацу[1] мурчит печка.

Наконец дедушка прочищает горло:

– Ну как, Ю-тян? Что думаешь?

Та склоняет голову в сторону, размышляет. За стенами старого семейного дома стонут на холодном мартовском ветру сосны, да привычно перекаркиваются во́роны. Но под одеялом, наброшенным на низенький столик-котацу, тепло и уютно – Юки рада, что вернулась.

Она отвлекается от набросков и встречается взглядом с дедушкой: старик выжидающе приподнял редкие седые брови.

– Черт возьми, Ю-тян, да ты точно улыбаешься! Впервые с тех пор, как приехала.

– Деда, я же вчера два раза улыбалась…

– Да-а-а? И когда же?

– В ресторане. Ну и на вокзале?

– Что-то такое припоминаю. – Старик тяжело постукивает по столешнице указательным пальцем. – Но ты же понимаешь, о чем я? Твои ранние рисунки прекрасны, Юки!

Она морщится:

– Все дети такое калякают.

– Нет. Ты неправа. В них есть душа! Ви́дение! Я знаю, о чем говорю! Ты только посмотри на композицию!

– Мне казалось, они были больше.

Дедушка смеется:

– Ты рисовала огроменные морские пейзажи и покрикивала: «Деда, давай еще бумаги!» – и мне приходилось приклеивать листы по краям. Ю-тян но кайта уми га афурэтэта ё!

– Море… чего?

– Я сказал, – медленно повторяет он по-японски, – что раньше твои моря разливались во все стороны. Чем больше я добавлял листов, тем больше волн ты рисовала.

– Прости, совсем забыла японский… Мама все время поправляет с глаголами, чтобы не звучало грубо.

– Да мне все равно, вежливо ли ты говоришь, главное, что ты со мной общаешься. К тому же, как только ты приезжаешь, быстро все вспоминаешь. Все с твоим японским в порядке.

Дедушка тычет в сторону черной коробки из-под печенья, в ней стопкой сложены скетчбуки с яркими тканевыми обложками – охра, индиго, изумрудно-зеленый.

– Вообще-то, мы обсуждали, как прекрасны твои творения. Обычные дети так много не рисуют, да и получается у них гораздо хуже. Я это тебе говорю как обладатель ПРЕМИИ ТЕДЗУКА! – выпячивает он грудь, грозно поджав губы, отчего становится похож на сурового японского огра.

– Крутой парень!

– Точно! – смеется дед. – Ох, только ты знаешь, как найти ко мне подход. Я скучал по нашим прикольчикам.

– Поставил бы ты свою награду на полку…

– Да ну, – отмахивается он. – Совсем я забыл о Мальчике-Волне. Раньше ты о нем болтала без умолку… будто у меня был еще внук…

Голос его чуть подрагивает, а потом дедушка громко прочищает горло:

– Ты рисовала, как настоящий профи, Юки! Посмотри!

Та наблюдает, как он разворачивает страницы темно-голубого скетчбука-гармошки. Они плотные, чуть пожелтели от времени, а вот штрихи цветных карандашей все такие же яркие. Такие же уверенные и наивные – будто это все рисовала не Юки. Но стоит ей посмотреть на картинки, и те мгновенно всплывают в памяти.

Вот каппа-водяной среди камышей; из пруда торчит только его голова: на лысом темечке, обрамленном волосами, каким-то образом умостился огромный огурец, а зубы у монстра такие острые, что того и гляди прогрызут рисунок.

Вот круглый холм на фоне темного неба, окруженный огненно-яркими фонариками, проплывающими мимо ухмыляющейся луны. «ПРИВЕТ МИРТВИЦЫ. ВАМ ТУТ ПАНРАВИЦА», – говорит светило на рисунке.

Вот маленькая пагода с загнутой крышей – бумага, которой обтянуты раздвижные двери-сёдзи, смотрит на наблюдателя десятками живых глаз; рядом с ними зависло зловещее японское МУКАСИ-МУКАСИ, а еще ниже теснится другая надпись, но уже на английском: «ДАВНЫМ-ДАВНО, В ДАЛЕКОЙ СТРАНЕ, БЫЛО АДНО О-О-ОЧЕНЬ ПРОКЛЯТОЕ МЕСТО…»

И на каждом листе появляется простой, но уверенно нарисованный герой – мальчик с ярко-голубыми волнистыми волосами: вот он бежит по крыше храма, ныряет сквозь стайки рыб к затонувшему кораблю, лавирует в клубке из запутанных японских иероглифов, надписей – звуковых эффектов и полуграмотных фраз на английском.

«МАЛЬЧИК-ВОЛНА СПЕШИТ НА ПОМОЩЬ…»

«ПРЫЖОК – И ОН ПИРИПРЫГНУЛ ВУЛКАН! Вжу-у-ух!»

«КАППА УЛЫБНУЛСЯ И УСНУЛ, И ДЕРЕВНЯ СПАСЛАСЬ. КАНЕЦ!!! おわり»

Дедушка отодвигается, а Юки машинально наклоняется и переворачивает страницу – перед девочкой предстает исполинская волна. В ней сплелись, казалось бы, все оттенки синего и голубого, или, по крайней мере, все, какие были в огромных наборах карандашей, подаренных Дзиро внучке на дни рождения.

А на волне стоит, будто на серфе, конечно же, он – мальчишка в традиционной японской летней одежде, с всклокоченными волосами и улыбкой до ушей. К его рту, как в комиксах, тянется облачко с речью: «Хан Нами дэсу![2] Я – Мальчик-Волна! Я никогда не сдаюсь!»

– Когда ты радуешься, – раздается тихий голос дедушки, – сияние твоей улыбки может прогнать тьму откуда угодно. Что бы ни случилось.

Юки все еще смотрит на Мальчика-Волну.

– Сколько мне было, когда я это нарисовала?

– Лет шесть. Может, семь. Помнишь, как ты всегда требовала, чтобы я дал тебе свою профессиональную ручку от «Ротринг»? Заявляла мне: «Хочу быть как деда!»

– Я тогда испортила перо, да? А потом ты на меня накричал!

– Не припомню такого! Я всегда тебя поддерживал. – Дедушка скованно встает из-за котацу. – Талант всегда передается через поколение. Надеюсь, ты хоть немного рисуешь?

– Не особо.

– Не особо?

– Фигня получается.

– Все так думают. Главное – найти свой стиль. Заимствуй приемы у других и пробуй новое, пока не поймешь, что‘ тебе по душе. Веселись, и, быть может, – тут он подается вперед, – может, ты снова воспрянешь духом, взбодришься. Как когда тебе за шиворот падает снег с крыши. Как думаешь?

– Деда… – страдальчески тянет Юки. – И ты туда же?

Тот вздрагивает и машет руками, будто отгоняет от себя обвинения.

– Прости. Не бери в голову. Я не буду нудеть, как все остальные. Честное слово.

– Мне просто нужно от всего отдохнуть.

– Понимаю. Обещаю, я помогу тебе отвлечься.

Она кивает и поднимает взгляд к окну под потолком. С пола ей видно не много: только полоску возвышающегося за домом крутого склона, заросшего деревьями, – в детстве она звала его Маленькой горой. Во́роны все суетятся в ветвях, слетаются к дому, кричат громче.

– Я стараюсь изо всех сил. Папа с мамой так не считают, но я правда стараюсь.

– Знаю, милая. Все будет хорошо. Я в этом уверен.

Тут во́роны, будто сговорившись, разом замолкают, поднимаются в воздух и растворяются в белом небе где-то за окном. Юки провожает последнюю птицу взглядом, а потом ворон сам соскальзывает к вздымающейся волне и оседлавшему ее мальчишке с лазурными волосами.

Словно сквозь время, Юки до сих пор ощущает, как пальцы сдавливают карандаш, слышит, как пахнет графит, когда она пытается сделать каждый штрих таким же гармоничным и легким, как у Дзиро, когда его ну очень хорошо попросишь.

– Деда, а нарисуй мне КАРАКАСУ – дух-зонтик! Как думаешь, сколько глаз должно быть на двери, чтобы она превратилась в мокумокурэн?

– Чем больше, тем лучше, – бормотал в ответ Дзиро. – Но мне интересно, что придумаешь ты.

А сейчас дедушка-не-из-воспоминаний вздыхает:

– У меня целая коробка твоих альбомов. И даже пару твоих морских пейзажей я свернул и оставил в студии. Призна́юсь, мне всегда было его немного жаль…

– Кого жаль?

– Мальчика-Волну, кого же еще. Ему бы спутника… Знаешь, кого-нибудь особенного, чтобы не приходилось сражаться в одиночку. Да даже петь скучно, когда нет слушателей. Хочешь еще посмотреть рисунки?

– Может, попозже. Покажи мне наброски твоих работ. Ты обещал, что в этот раз покажешь.

Юки хвасталась маститым дедушкой-мангакой перед Джоэлом, вроде-как-другом из Кембриджа, и теперь ей не терпится раздобыть и привезти домой фото как подтверждение своей истории. Вышел бы прекрасный повод завести разговор.

– Главное, чтобы твоя мама не устроила скандал. Меня самого мои старые работы пугают. Рисовал секс, насилие и прочие такие штуки, особенно пока жил в Токио. – Он чешет затылок. – Пил я тогда слишком много, да и волновался попусту!

– Мне почти шестнадцать, – напоминает Юки. – Я о таких вещах знаю.

Она чуть отодвигает темно-синий скетчбук.

Потом, когда Юки вспомнит о тех драгоценных моментах наедине с дедушкой, то так и не сможет понять, почудилось ли ей, или от простого прикосновения ее и правда будто ударило током, причем настолько сильно, что дыхание перехватило, а рука сама отдернулась. Может, тогда Юки устала после перелета? Да, иногда в первый день в Японии она прямо подпрыгивала от волнения. Или тут дело было в чем-то еще?

– Все в порядке?

– Я просто рада, что приехала, – кивает Юки.

– Мы с тобой – команда. Кстати, – оживляется дедушка, – я тебе задолжал подарок на день рождения.

Преподносит он его совсем не по-японски, никаких там «ох, это просто милая мелочевка, извини, если не угодил». Вместо этого Дзиро говорит:

– Это особая вещь. Я хочу, чтобы она досталась именно тебе.

– Что-то уж очень твой подарок запоздал. На целых восемь месяцев!

– Или это ранний подарок. С шестнадцатилетием!

– Ой, точно! – снова улыбается Юки. – Я тоже кое-что для тебя прихватила. Погоди, принесу из комнаты.

Дедушка смотрит внучке вслед – Юки взбегает по лакированным ступенькам – и начинает мысленно составлять письмо к своей дочери, матери Юки: «Привет, Каори! Твое замечательное чадо, на мой взгляд, поживает прекрасно… Некоторым просто нужно больше времени, чтобы найти свое место в жизни. Не наседай на нее, хорошо? Просто советую…»

Давным-давно, мукаси-мукаси, под водой жил-был мальчик, который мог стоять на гребне волны, как серфер на доске, и любил петь, а голос его повелевал всеми морями Мирового океана. Дитя воды, он любил сушу и людей, что ее населяли; сердце мальчика было добрым, а глаза – зоркими. Он мог успокоить сомов, спасти моряков из беды и преодолеть любые напасти: и злых духов, и хитрых водяных-капп, и лис-кицунэ, и вулканы.

Может, и цунами.

Песни Мальчика-Волны разливались над ночным морем, и он кружил по водным гребням, и все было просто замечательно. Он явился к малышке Юки оттуда, откуда приходят все герои детства, и оставил глубокий след в душе. Но потом волшебный мальчишка ускользнул в глубины памяти, затерялся в суматохе переходного возраста, как волна, которая разбилась о водную гладь и растворилась в океане.

Дзиро поднимает взгляд на внучку, запыхавшуюся, сжимающую в руках коробку дорогого печенья.

– Это от Казуко с мамой. Твое любимое.

– Вот сами бы его и привезли. – Дед мельком смотрит на цепочку букв и иероглифов на тыльной стороне ее пальца и берет подарок. – Знаешь, этим утром я спрашивал бабушку, как тебе помочь. Мы все еще говорим каждый день, и она всегда дает дельные советы.

Юки кивает, стараясь не выдавать скептицизма, но от Дзиро ничего не утаишь. Как, впрочем, и всегда.

– Как жаль, что ты такая юная, а уже такая циничная, – качает головой он. – Это все происки твоего отца. Он сюда не приезжает. А у нас ведь духи и храмы на каждом углу. У каждого дерева и камня есть свой КАМИ, понимаешь? Воители, волны, ветер – все духи. Такое же чувствуется! Твоя бабушка это понимала, а ведь она была англичанкой, так что дело точно не в происхождении.

– Она была валлийкой, деда.

– Ох, она всегда сердилась, когда люди не видели разницы, – тут Дзиро кланяется и неловко произносит на английском: «Прости, Анна», а потом продолжает: – Не верю я тебе. Все ты чувствуешь! Меня! Просто! Так! Не! Проведешь!

Юки упрямо смотрит на логотип солнца, нарисованный на жестянке со скетчбуками.

– Послушай, Юки-тян. Пожалуйста, – серьезнеет Дзиро, и она переводит взгляд на деда, едва успевая заметить, как его лицо на мгновение мрачнеет. Но лишь на мгновение.

– Деда, все хорошо?

– Конечно! Мы о тебе говорим. Твои корни здесь. Физически – японка всего на четверть, но на самом деле… – Дзиро прикладывает ладонь к груди. – …Куда больше. Ты как-то пыталась нас убедить, что видела дзасики-вараси, малыша-духа, который помогал нам приглядывать за домом.

Юки мотает головой:

– Это ребячество, просто глупая игра воображения…

– Да что ж такое! – Дзиро стукнул кулаком по столу. – Никогда! Никогда! Никогда не ставь слова «воображение» и «просто» рядом. Никогда. В воображении – жизнь и сила. Если бы человечество не мечтало о полетах, кто бы изобрел самолет? И не было бы никаких Астробоя, Годзиллы и Лапуты[3]. Не хотел бы я жить в таком мире! Не надо недооценивать силу воображения. Вот сейчас я могу представить, как взлетаю над нашим домом, оглядываюсь и…

Дедушка возводит взгляд к потолку.

– Представь, что ты супергероиня, – и сможешь взмыть в небо! Вообрази, что влюблена, – и полюбишь. Только наше воображение способно запечатлеть вечность, понимаешь? Юки, я так любил ходить с тобой праздновать Обон, потому что только ты и я действительно могли представить, как покойники навещают мир живых. Для всех остальных это просто формальность, традиция, но мы-то делали все как надо. Чествовали их. Без всяких «но».

– Да, хорошее было время, – бормочет Юки.

Она тоже поднимает взгляд, вспоминает, как длинным летним вечером под стрекот цикад и кваканье лягушек они с дедом поднимались на Маленькую гору, зажигали там фонарики и дожидались сумерек, чтобы поприветствовать души усопших, пусть и ненадолго. Тогда ей казалось, что эти ночи будут длиться вечность.

– Хорошее было время.

Дедушка собирается что-то взять – резко встает, насвистывая отрывок любимой мелодии – семь нот, снова и снова, – а потом он перетекает в полноценную песню, и голос Дзиро срывается на высоких нотах:

– Забыть не могу, как слезы застили глаза, забыть не могу, как счастье дарили мне небеса…

Девочка чувствует, как уголки губ сами ползут вверх.

«Дедушка, – думает она, – прекрасно со мной справляется. Если не считать того раза, когда он заговорил о моих печалях, да вчерашней вспышки раздражения. Он не нудит, как папа с мамой, не донимает глупостями, как тетушка Казуко – любительница потрещать об абсолютно никчемных кавалерах и раскладах Таро. Дедушка – это просто дедушка: стойкий, иногда сварливый, но предсказуемый. Надежный, как дом, в котором он живет».

Одним пальчиком Юки придвигает темно-синий скетчбук поближе, размышляет, может ли книга вообще ударить кого-нибудь статическим электричеством.

И тут ее указательный палец начинает жутко трястись.

Но трясется не только он, но и запястье, да и вся рука, и книги на столе, и жестянка, на которой выгравировано солнце, и стол, и стены. И сковородки, и тарелки, и двери, и оконные рамы ритмично грохочут – та-да, та-да, та-да, та-да, – и этот гул нарастает, а потом дом вздрагивает, и книжный шкаф валится на пол, и десятки томов манги выплескиваются на пол горой белоснежной бумаги и черных чернил.

Юки в панике смотрит на дедушку, а звук становится все громче, и громче, и громче,

…и весь мир содрогается,

кренится,

рушится…

Всего лишь позапозавчера папа с мамой махали ей вслед, стоя у входа на посадку в аэропорте Хитроу: у отца глаза слезились (хоть он и делал вид, что это совсем не так), а мама растянула губы в суперсчастливой улыбке – как делала всякий раз, когда собиралась бежать полумарфон. В последние два года Юки часто видела родителей такими: на лицах – надежда, сплетшаяся с отчаянием, что с их дочерью все будет хорошо и она снова начнет «жить нормально», заведет «реальных друзей». Иногда у Юки создавалось ощущение, будто она смотрит в странное зеркало, а там – ее тревога отражается в наполовину японских чертах мамы и английских – папы. В таких ситуациях быстро забываешь, кто и что почувствовал первым, а когда все, раздраженные и недоуменные, пытаются распутать клубок эмоций, дело заканчивается нервной суматохой или ссорой.

– Береги себя, милая. Ки о цукэтэ[4]. Не нервируй дедушку, – наставляла мама, перескакивая с английского на японский и обратно, пока поправляла лямку ее рюкзака.

Юки стряхнула с себя мамину руку:

– Мам, ты сама предложила.

– Нет, Ю-тян, по-моему, ты первая об этом заговорила. Ладно, не важно. Вы с ним не разлей вода. Вроде как в выходные будет пикет, и дедушка хотел прихватить тебя с собой. Что-то по поводу третьей атомной станции. Нет ему в жизни счастья, если не с чем бороться.

Папа глубоко вздохнул:

– Он бы и против родной матери устроил забастовку… Может, отправишь оттуда открытку своему другу Джоэлу?

– Пап, я его почти не знаю. И у меня нет его адреса.

Тем не менее в ее воображении всплыл образ Джоэла: в прошлый раз, когда они виделись в школьной библиотеке, Юки мечтала, чтобы земля под ней разверзлась и поглотила ее заживо. Пока другие ребята таращились на одноклассницу, свернувшуюся на полу в позе младенца, Джоэлу как будто было не все равно. Он тепло посмотрел на нее из-под челки и бросился позвать помощь до того, как Юки отвели в медпункт.

– Держу пари, мы сможем о нем разузнать. Важно быть на связи с друзьями, ведь правда?

Мама пихнула его локтем в бок.

– Ай! Я всего лишь пытаюсь помочь.

Мама снова повернулась к Юки и взяла ее за руку, задержав ладонь дочери в своей чуть дольше, чем положено.

– Повеселись от души. Надеемся, это поможет, ну, чуть-чуть разобраться…

– А теперь ты делаешь то же самое! – возмущенно пробормотал папа. – Просто радуйся жизни. Помни: мы тебя любим, но тебе, наверное, хочется от нас отдохнуть, да?

– Ки о цукэтэ, – повторила мама.

– Мам, Осома, наверное, самое безопасное место в мире.

– Я знаю. Но даже там как-то раз случилось преступление! Пока, милая. Не забывай, что делать, если, знаешь… если начинается приступ…

– Помню, помню. Пока… Мата[5].

– Пока! Мы тебя любим, – повторил папа и отвернулся, неловко потянувшись к залысине: так он делал каждый раз, когда смущался, что расчувствовался.

– Все со мной будет в порядке. Мата нэ…[6]

Юки вздохнула, ступая вслед за сопровождающей из авиакомпании по зеркальному полу терминала номер 5. Девочка глянула на свое отражение: под ногами, будто по глади озера, шла рябь облаков, проплывающих за огромными окнами аэропорта. Знакомая хватка тревоги начала обвиваться вокруг горла, но Юки попыталась сохранять внешнее спокойствие.

– Так ты Юки? Произносится как «Ю-у-уки», верно?

– Да, примерно так.

– У тебя в школе каникулы? Еще же не Пасха.

– Я на домашнем обучении.

Под слоем тональника на лице женщины проступило плохо скрываемое неодобрение.

– Да?

– Потому что одну половину предметов я учу на японском, а другую – на английском, – выдала привычную отговорку Юки.

Отчасти это было правдой, пусть и не всей. Ее терапевт – Анджела – настаивала, что с посторонними иногда проще говорить о чувствах, но как она это себе представляла? «Привет, я Юки. Я вроде как отказалась ходить в школу, и у меня нет нормальных друзей, и я не справляюсь с нагрузкой в старших классах, и из-за этого у меня жуткие панические атаки, поэтому теперь, когда становится совсем тошно, я практически не выхожу из комнаты, но вообще это все – скучная история, так что не придавайте ей большого значения… А, да, еще я немножко японка, но в основном – англичанка. Я выросла здесь, но там мне нравится больше. Хотя там все считают меня ненастоящей японкой. А кое о чем я даже говорить не буду, потому что это совсем глупости. Простите. Извините. Гомен нэ»?[7]

– А как же друзья? – продолжила щебетать сопровождающая, наградив Юки тем самым взглядом: пыталась понять, с кем имеет дело.

– Все хорошо, – заверила она и обернулась к выходу. Мама обвила себя руками, а папа поднял руку вверх, будто хотел поймать мяч, но не был уверен, что тот вообще ему кинут. Юки украдкой махнула ладонью, не поднимая руки.

Спутница посмотрела на девочку сквозь чрезмерно длинные ресницы:

– Эх, родители! Они справятся. Ты же не в первый раз летишь в Японию?

– Она для меня как второй дом.

– А одна летишь впервые?

Юки кивнула.

– Ну, не волнуйся.

Юки почувствовала всплеск раздражения: «Хара не нервничают! Мы – гвозди, которые просто так не забить! В шестидесятые дедушка выступал против головорезов из правых, а еще он ходит плавать в ОБОН! НИКТО не плавает в Обон, разве нет?»

Вместо этого она промямлила:

– У нас в семье были самураи!

– Ох, тогда буду следить за своим поведением. – Сопровождающая похлопала Юки по руке. – Давай ставь рюкзак в этот лоток, а куртку складывай во второй. И катаны тоже выложи. Твоя мама говорила, что ты немного беспокоишься…

– Я люблю летать. Все в порядке.

Это была неправда: Юки и правда была взволнована. Она месяцами сидела дома, и теперь шум и суматоха аэропорта воспринимались остро, но девочка надеялась, что идущая рядом мисс Штукатурка не заметит, как под синей толстовкой колотится – доки-доки[8] – сердце – сильно, заметно. Юки оглядывается и краем глаза видит: мама осела в папиных объятиях.

Девочка чувствует знакомый укол вины, сглатывает подступающую нервозность и решительно шагает сквозь рамку металлоискателя, мимо бесконечных рядов с парфюмерией и сладостями (дедушка бы назвал такое обычной потребительской шушерой), а потом – к зоне у выхода с волшебной надписью «Токио», стараясь держаться так, будто делает это каждый день, так, чтобы было видно, что в ее венах и правда течет кровь самураев Хара.

Когда самолет поворачивает, примеряясь к посадочной полосе аэропорта в Нарите, Юки достает из рюкзака капиллярную ручку и обводит буквы и символы на тыльной стороне левого большого пальца. Y – «Юки», японские кандзи – «мама» и «папа», J – «Дзиро», иероглиф «Хара» (ведь эта фамилия нравится ей больше английской), потом – знак бесконечности (для здоровья и долголетия) и еще кандзи – «смех». Ее постоянно спрашивают, куда делась лучезарная улыбка, которой Юки одаривала всех и вся. А ведь ничего не изменилось: вот эта улыбка, запечатанная черными чернилами в конце самодельного заклинания на удачу. Единственная брешь в доспехе скептика.

Самолет выпускает шасси, колеса тарахтят по полосе, разнося вибрацию по всему самолету, а всполох света врывается в кабину, падая на заклинание на пальце Юки, – все это время пассажирка рядом за ней наблюдает.

– Девушка, вы в порядке?

– Хай, дзэндзэн дайдзёбу[9]. Все хорошо, – говорит она и тут же спешит исправиться, отвечает вежливее: – Дайдзёбу дэсу[10].

– Ох, вы японка? – удивляется незнакомка. – Прошу прощения.

– Японка. В каком-то смысле.

– Ну что же. Постарайтесь не переживать по пустякам. По своему опыту говорю: это ничего не изменит.

– Простите. Я постараюсь. Гамбаримасу.

Но и в хорошие дни это было сделать сложно; вот и сейчас сердце Юки продолжало лихорадочно колотиться, пока самолет несся по полю, оставляя на плитах черный росчерк от шасси.

Сквозь окна аэроэкспресса, направлявшегося из аэропорта к городу, лился яркий свет; тетя Казуко в стотысячный раз достала телефон, посмотрела на время и пропустила сквозь пальцы челку – на волосах молнией белела обесцвеченная прядь. Звук на новеньком айфоне женщина отключила, но телефон все равно вибрировал, будто свежевылупившаяся цикада. Юки улыбнулась, нежась в лучах солнца, и ткнула пальцем в сторону мобильного.

– Ничего страшного, тетя, можете ответить. А вдруг это суженый вам пишет?

– А ты, смотрю, не растеряла чувство юмора, – рассмеялась Казуко. – Это хорошо. Со слов сестрицы я уж было решила, что ты полна вселенской печали.

– Мама говорит, что я всегда была серьезной, с рождения.

– Ну а меня ты всегда веселила, – парировала тетя, глянула на экран и поморщилась.

– Что-то случилось?

– Ну, это точно не принц на белом коне, а какой-то идиот из агентства. Ох, не работал он еще с женщинами клана Хара, бедолага!

Она что-то быстро напечатала и ткнула кнопку отправки.

– Что вы ему ответили?

– А, не важно!

Казуко сует телефон в сумочку и окидывает племянницу взглядом: длинные волосы – ни каштановые, ни черные, – овальное лицо, круглые очки, мягкий свитшот, черные легинсы.

– Взрослеешь, Ю-тян.

– А мама так не считает.

– Ну, ты у нее каждый день перед глазами. А для меня это как монтаж в фильме: вижу тебя от силы раз в полгода, понимаешь? Ты правда выросла… Становишься женщиной! – Казуко картинно приложила руки к груди и приподняла брови. – Со-зре-ва-ешь!

– Тё-о-оть…

В общественных местах Казуко вечно вела себя ну слишком вызывающе. И говорила чересчур громко.

– Ты как? Хочешь зайти в тот магазинчик с мангой? Или познакомиться с моими крутыми приятелями? Они играют какой-то мудреный нойз. Один из них носит платья! Мы даже ходили с ним на свидание, но не срослось… А можем пройтись по магазинам, купить тебе что-нибудь симпатичное.

– Я всегда выгляжу тухло.

– Ты выглядишь восхитительно. Всегда. А может, поужинаем где-нибудь?

– А мы не можем поесть у вас?

Казуко нахмурилась:

– Ладно. Но давай как-нибудь развеемся! Хочешь, покажу, как краситься? Мальчишки шеи посворачивают!

– М-мне не интересно.

Тетя легонько шлепнула Юки по колену:

– Я знаю, что школа – отстой, но ты же не превращаешься в хикикомори?[11] Ну, которые запираются у себя в комнате, никогда не выходят…

– Если им так хорошо, то почему бы не оставить их в покое?

– Резонно, но мне кажется, это не для тебя. Тебе бы… нырнуть в жизнь с головой.

– Просто сейчас мне не нравится, когда вокруг шумно, много людей и всякое такое. Понимаете? Провоцирует панические атаки.

– Тогда Осома для тебя – самое то. Тихо, как на кладбище! Потому я оттуда и смылась.

– А мне она до сих пор нравится.

– Ну и славно. – В сумочке Казуко снова зажужжал телефон. – Ох, выйдем в вестибюль, и все этому парню выскажу. Есть у меня для него пара изобретательных выражений об анатомии человека, так что не хочу, чтобы ты слышала.

– Дозо[12], – кивнула Юки, разрешительно махнув рукой. – Развлекайтесь.

– Не волнуйся, развлекусь… Да-да, моси-моси, Танака-сан, послушайте, сейчас я кое-что скажу, и вам понадобится карандаш, чтобы записать… и хорошие познания в анатомии, строении человеческого тела. Простите, что так многословна, но…

Юки улыбнулась заговорщически подмигнувшей ей Казуко, а потом та вышла в тамбур между вагонами, и ее голос стих.

Девочка откинулась на спинку кресла, устраиваясь поудобнее в теплом прямоугольнике солнечного света, и попыталась забыть о совете тети. Вот в огромном окне скоростного «Скайлайнера» мелькают дома с голубыми черепичными крышами и побуревшие за зиму поля. Цапля, тяжело и медленно взмахивая крыльями, поднимается в небо. Большая современная статуя Будды – мелькнула и исчезла, – такая, с забавным выражением лица, скорее озорным, чем мудрым. Будто Будда знает какой-то секрет, про который тебе пока неизвестно (но, может, только пока).

Поезд подобрался к Ниппори и бетонным просторам Токио, но тети все не было видно. В вагон зашли три школьницы, смеющиеся и весело щебечущие, странно посмотрели на Юки – сердце тут же быстро застучало. Тут, как и в школе, после взрыва смеха хочется узнать, чем он вызван, но и не хочется тоже: вдруг его причина – ты?

Юки посмотрела на экран телефона, притворилась, что пишет кому-то сообщение, раздумывая, каково это – быть одной из них, частью толпы, а не одиноким наблюдателем. Да проще представить, как ощущал себя тот Будда за окном.

В холле кондо, где жила Казуко, Юки показалось, что на секунду под ее ногами по полу пробежала дрожь, взбираясь выше от ступней к лодыжке. В груди заворочалась паника. Анджела рассказывала Юки о дыхательных упражнениях, и теперь в тесном, покачивающемся лифте девочка выполняла их как могла, вполуха слушая, как тетя без умолку болтает, лавируя между темами, которые сестра ее, очевидно, просила не затрагивать: друзья, школа, тревожность.

И все равно в парочку Казуко вляпалась – в своей неповторимой манере.

– Ну, знаешь, с парнями спешить не надо. Но у тебя есть мальчик, который тебе нравится?

– Да нет…

– Меня не проведешь!

Юки дунула на челку, чтобы не лезла в глаза. Иногда в общении с тетей лучшей защитой было нападение.

– Конечно, я только этим и занимаюсь.

– Фу какая… Я же просто пытаюсь помочь, Ю-тян. Ладно, если захочешь о чем-нибудь поболтать, например об «этих днях» и всяком таком, только свистни!

– Все со мной хорошо, – твердо сказала Юки. – Скажите… А разве, когда мы заходили, это был не толчок? После такого можно ехать в лифте?

– Ха! У этого здания прекрасная сейсмостойкость, так что даже и не думай волноваться. Это все пустяки.

– Я не волнуюсь.

В прошлом месяце папа, протирая очки (он так делал каждый раз, когда пускался в долгие объяснения), рассказал о сейсмических процессах, которые происходят под земной поверхностью в Токио: три тектонические плиты нахлестываются друг на друга, а между ними застрял обломок четвертой – будто гигант чем-то подавился за обедом.

– Однажды он прокашляется и все выплюнет, – произнес тогда папа. – Не хотел бы я в тот момент оказаться в Токио. Даже если бы мне заплатили триллион иен. Знаешь, как называется третья глава Руководства по подготовке к стихийным бедствиям, выпущенного мэрией Токио? «Принятие смерти»! Ну, по крайней мере, они честные, этого у них не отнимешь!

– Спасибо, Стив, – сказала мама. – Очень помог.

Дожидаясь, пока привезут доставку, Юки смотрела на море небоскребов, разливавшееся до самого Синдзюку, на красные мигающие огоньки самолетов в облаках над головой, на сверкающую, пульсирующую подсветку внизу. Внезапно грудь ни с того ни с сего сковало сталью, и город перед глазами покачнулся.

Дыши. Дыши. Дыши.

Дышшшшшши.

– Юки-тян, как ты себя чувствуешь? Какая-то ты бледная.

– Ага, да, в порядке, – выдавила она. – А как дедуля?

– Как всегда!

– Я про то, что… В прошлый раз он постоянно был какой-то хмурый. Знаете, на него иногда находит.

– Только не с тобой, – рассмеялась Казуко. – Просто дочери быстро ему надоедают! Да иногда и весь мир… Ума не приложу, почему он вообще забросил работу; люди отдают баснословные суммы за старые выпуски «Гаро»[13] с его мангой. Бешеные деньги. А он просто варится в своем соку дни напролет, вязнет в прошлом, кручинится. И все такое. Ему бы избавиться от груза, но…

– Кручинится?

Юки не знала такого слова на японском, и Казуко забила его в телефон, чтобы перевести на английский.

– Слишком много навоображал. Это же у нас семейное, правда? Вот ты всегда…

Казуко резко отстранилась.

– Что-то не так?

– Любишь истории про призраков?

– Не особо. Не верю в такое.

Тетя комично прищурилась:

– То-о-о-о-о-очно?

– Ну, не знаю. Всегда есть какое-то рациональное объяснение.

– Хм! – Казуко плеснула себе вина в бокал. – Знаешь старое кладбище неподалеку? Аояма?

Юки кивнула, вспоминая о могилах под елями, гинкго и заполонивших небо во́ронах.

– Так вот, с тех пор как под ним проложили линию Тиёда, в народе ходят байки о пассажирах, которые возвращаются на метро поздно ночью. Они поднимают глаза – и видят на сиденьях напротив людей в старомодной, истрепанной одежде времен Эдо, представляешь? А потом эти люди просто исчезают! – Казуко, сверкая глазами, сделала глоток вина. – Как будто мертвецы не знают, что умерли, а потом по ошибке попадают в подземку. И им приходится снова искать свой «дом» – кладбище. Потому глубокой ночью они останавливают такси и просят подвезти к Аояме, а когда по прибытии машина останавливается, водитель поворачивается, чтобы взять плату, – вот только на заднем-то сиденье пусто!

Юки неловко поежилась.

– Но…

– А вот моя любимая, – продолжила тараторить тетя, размахивая свободной рукой. – Ее рассказал мне барабанщик одной из музыкальных групп, которую мы продвигаем. Я всегда доверяю ребятам на ударных, а он услышал эту байку от таксиста. Так что это точно правда! Как-то в прошлом марте вечером таксист оказался рядом с Аоямой и увидел, как девушка пытается укрыться от дождя, растянув над головой куртку. Без зонтика, промокшая до нитки. Ну, он подобрал бедняжку, а та – максимум подросток – назвала ему адрес какого-то полузаброшенного здания в нескольких километрах. Таксисту это подозрительным не показалось, а когда они подъехали, пассажирка говорит ему: «Можем подождать тут несколько минут?» «Ладно, – ответил ей водитель. – Но счетчик я выключать не буду». Девушка сказала, что согласна, и уставилась в окно второго этажа. Там появился силуэт мужчины. Незнакомец смотрел вниз, на машину, да не двигался. Они с девушкой просто глядели друг на друга, и глядели, и не шевелились.

Юки вздрогнула, а Казуко закивала, отчего молния на ее челке пустилась в пляс.

– Жуть, да?

– Я просто устала.

– Нет, ты погоди! Таксист говорит: «Ну, куда поедем дальше?» А она ему: «Отвезите меня домой», – и называет адрес в суперпрестижном месте в Сибуе. «Ладно», – соглашается водитель, и под ливнем они добираются до ее дома. Когда таксист припарковался, повернулся, чтобы взять с нее плату за проезд, – и угадай что?

– На сиденье никого не было.

– Точно. Но тут еще круче: там была просто лужица дождевой воды. Так вот, таксист выходит из машины – ему стало не по себе – и идет к двери дома. И хотя уже очень поздно, ему тут же открывает старушка и, не спрашивая, что случилось, протягивает ему точную сумму поездки, даже с учетом остановки у того, первого дома. ТОЧНУЮ.

По спине Юки пробежали мурашки.

– Да, но…

– А потом таксист удивленно смотрит на старушку, и она говорит: «Мою дочь сбила машина в дождливый день. Она переходила улицу, когда шла на свидание, и умерла там, на мостовой, мгновенно. Теперь, когда идет дождь, она ловит такси у Аоямы, пару минут ждет у дома своего возлюбленного, а потом едет сюда. Возвращается домой. Нам всем нужен дом, ведь правда?» Вау! – Казуко делает паузу, отпивает еще вина. – Вот это деталька, да? Точную сумму…

По спине Юки вверх-вниз бегают мурашки.

– Мне кажется, люди склонны преувеличивать и додумывать такие истории.

– Как по мне, это все вполне реальные случаи. Ты только погляди, как дешево продаются дома, в которых кто-то умер. Если какой-нибудь токийский толстосум готов избавиться от собственности по дешевке, значит что-то правдивое в этих байках есть, разве нет? Ну же! Что случилось с девчонкой, которую мы все знали? Ну, той, которая…

Юки мотает головой. Только не это!

– Как же я хочу, чтобы все перестали так говорить. Я всегда была веселой, или серьезной, или всегда верила в призраков. Или дедушка вечно вспоминает о том идиотском тотеме…

Казуко надула щеки:

– Прости, прости. Мы просто хотим, чтобы все снова стало как раньше.

– Все вечно об этом нудят.

Тетя улыбнулась и заговорила мягче:

– Ну, ты же не можешь нас за это винить… Представь, каково твоей маме. Ты знаешь, что она долго не могла забеременеть, что сильно переживала после смерти нашей мамы, а потом наконец у нее появилась ты…

Юки кивнула, ощущая, как ее обволакивает семейная легенда. «Ты – наше сокровище», – всегда говорила мама. А как-то раз, в приступе искренности, она добавила: «Другие, до тебя, до появления на свет не дожили».

– Почему вы с мамой такие разные?

– Ты о чем?

– Вы такая… Такая…

– Ку-ку? – рассмеялась Казуко.

– Наверное.

– Пока твоя бабушка еще была жива, твоя мама была оторвой. Как дикая кобыла на конном фестивале! Не знаю, может, она сердится на себя. Ее укротили. – Тетя подалась вперед. – Но ты только не рассказывай ей, что я так говорила!

Глаза Юки округлились:

– Мама? Как дикая кобыла?!

– Местные мальчишки дразнили нас за то, что мы – хафу, понимаешь? Ненастоящие японки, полукровки и все такое. Они всё наседали и наседали, пока однажды она не врезала одному из них прямо в рожу! Твоя мама занималась карате, поэтому он так и свалился, весь в крови. Эх, она была настоящим ниндзя!

– Мама ударила мальчика?!

– Нокаутировала! – рассмеялась Казуко. – Меня никогда не беспокоили их слова про хафу – мы с этими мальчишками просто целовались до умопомрачения. Ладно, иди поспи. Каждый день – шанс начать все с чистого листа, ага? Давай так и сделаем. В гороскопе написали, что сегодня убывающая луна в Близнецах. А это – самое время для спонтанных поступков и перемен!

– Папа говорит, что астрология – пустая трата времени.

– Что ж. К счастью, в мире есть место для самых разных людей. Все могут найти свой путь.

Несмотря на усталость после перелета, Юки пролежала без сна еще час: думала о маме и Казуко, росших в сельском Тохоку, ввязывавшихся в драки, целовавшихся с мальчиками… Мама совсем не похожа на себя в юности, а тетя, судя по всему, все та же. Как так вышло? Как понять, куда ведет тебя жизнь? А в один день, может, ты будешь перебегать дорогу и думать о том, что тебя ждет, и – БАМ! – всё. Смерть.

Юки выключила свет, завернулась в одеяло и попыталась убедить себя уснуть, но почему-то, стоило закрыть глаза, в воображении всплывала та несчастная девушка, промокшая под дождем, и лужа на сиденье такси, и силуэт парня в окне. Тоска разлилась по мыслям Юки потоками ливня, всё собой пропитав.

Поезд загремел по линии Яманотэ, а девочка слушала, как он приехал и отбыл, потом попыталась сосчитать вагоны, стучавшие по рельсам, и рассчитала так шесть, может, семь составов, катившихся сквозь беспокойный город, – пока дыхание не выровнялось и не успокоилось.

И тогда, на самой грани сна, она услышала далекий шум прибоя.

Десятого марта, когда забрезжил рассвет, на душе у Юки, еще стряхивавшей с себя полузабывшиеся сны, полегчало. Ей грезилось что-то о море, о дожде – о воде. И кажется, что-то о мальчике. Поцелуи? Но не с Джоэлом… «Приятный был сон», – подумала Юки, ощутив, как к щекам приливает жар.

Казуко провела племянницу сквозь утренние толпы, спешившие на линию Яманотэ, к станции Уэно и в безопасное нутро поезда, напоследок снабдив контейнером с бэнто и подарком для дедушки, а потом вывалила на нее гору совместных планов, которые предстояло осуществить после возвращения Юки в Токио.

Тетя смахнула молнию-челку со лба и крепко обняла девочку:

– Просто порадуйся компании этого старого негодника. Подыши за меня свежим морским воздухом! И уговори деда выкинуть хотя бы пару вещей! А еще помни, что ты Хара. Что бы остальные ни говорили. Род воителей, помнишь?

– Что-то я не чувствую себя воином…

– Это пока. Наверное, и гусеница не может вообразить себя бабочкой. Или может?..

Юки, прищурившись, посмотрела на крышу станции:

– Так я что, бабочка-самурай или что-то типа того?

– Шутница! Будь осторожна, Юки-тян. Увидимся на выходных.

Мимо Юки промчались бетонные полотна и пересекающиеся железнодорожные пути Токио, потихоньку уступив место каналам, лоскутным одеялам полей и далеким бледным горам. Вот поезд проехал станцию Мито, и в окне наконец показался вид, в детстве приводивший девочку в восторг: мелькнул Тихий океан, каждый раз оказывавшийся куда больше, чем ей помнилось, – серебристо-голубой проблеск между деревьями, который затем, как по волшебству, превращался в огромную водную гладь.

А потом, когда море появилось перед Юки, она умиротворенно посмотрела на белые барашки волн, ощущая, как вдох медленно сменился выдохом, а внутри что-то чуть расслабилось. Девочка устроилась на сиденье поудобнее. Никаких ожиданий, никакого давления, только время и пространство, простирающиеся перед ней, пока она скользит на север в ворчащем полупустом вагоне, – все хорошо. Юки открыла купленные на вокзале суши, выдавила на первое из них темный соевый соус из пластикового пакетика-рыбки и, смакуя легкое уксусно-пряное после-вкусие, повернулась снова полюбоваться ярким морем, сверкающим солнечными бликами – кира-кира![14] – до самого горизонта.

В Иваки, пока она вытирала пальцы влажной салфеткой из набора бэнто, в вагон зашли двое парнишек и плюхнулись на сиденья по диагонали, лицом к ней.

Мальчишкам было лет по шестнадцать, может, чуть больше; один – коренастый, подстриженный ежиком, с квадратным подбородком, а второй – долговязый, с облаком кудрей, обрамляющих овальное лицо. Волосы придавлены большими оранжевыми наушниками, ноги вытянуты, между грязными кроссовками зажата спортивная сумка. «Симпатичный, – подумала Юки, – но слишком выпендривается. Как те, в школе, которые все время громко говорят и только и ищут повода рассказать, какие они крутые. Совсем не как Джоэл, который всегда держится особняком».

Время от времени ее кожу покалывало – так бывает, когда кто-то пристально на тебя смотрит, – и, как Юки и подозревала, стоило ей набраться смелости и повернуться в направлении парней, оказалось, что кудрявый, чуть улыбаясь, ее разглядывает. Потом он повернулся, что-то негромко сказал своему другу-крепышу, и оба рассмеялись.

У Юки в голове словно взвыла сирена.

Девочка попыталась силой мысли отогнать прилившую к лицу кровь, сосредоточенно повернулась и уставилась на волны за окном, но взгляд долговязого ощущать на себе не перестала. Смущенная, встревоженная, Юки достала из рюкзака Nintendo DS и попыталась вспомнить, на каком квесте в Dragon Quest остановилась, но пальцы не слушались, глаза не хотели смотреть на экран, а давящая скованность заполняла тело, добравшись уже до плеч. Еще чуть-чуть – и доползет до горла, и тогда девочка захлебнется в ней, хватая ртом воздух. Задрожит и затрясется или, того хуже, на глазах у всех упадет на пол вагона в приступе паники, прямо как в последний школьный день, когда Джоэл пришел ей на помощь.

Черт возьми, отстаньте от меня.

Юки сунула приставку в рюкзак и задумалась, а не броситься ли в соседний вагон. Она снова посмотрела на парней, пытаясь следовать совету Анджелы (ноги прочно стоят на полу, дыхание медленное, выдох длиннее вдоха), и с ужасом поняла, что долговязый встал со своего места и, подгоняемый другом, направился к пустому сиденью рядом ней.

Ну что теперь? Что-то типа «Ой, так ты ненастоящая японка? Хафу? А японскую еду ешь? Ты та-а-ак хорошо говоришь на японском»?

Парень молча приземлился на соседнее место, повернулся и снова широко улыбнулся, глядя Юки в глаза. Наклонился ближе, вторгся в личное пространство – и щелкнул пальцами.

– А-а-а! Так и есть! Я тебя узнал! – произнес он на японском, особо не церемонясь. – Ты же внучка того мангаки, да? Живет рядом с Осомой?

А может, было в этом парне что-то знакомое? С усилием приподнявшись на сиденье, Юки поклонилась и пробормотала формальное приветствие:

– Да, здравствуйте. Будем знакомы. Меня зовут Юки Хара. Будьте ко мне добры.

Парень комично поморщился:

– Ого-о-о-о! Супервежливая! Не парься над этим. Я Така, помнишь такого? Дурачок Така. Сын Джимми. Таксиста!

Он изобразил, будто крутит руль.

«Да знаю я, что такое такси», – подумала Юки, а вслух произнесла:

– Да, я тебя помню… кажется.

– Ха! Не слишком-то ты рада встрече, – просиял ее собеседник. – Когда мы в прошлый раз виделись, тебе было… Даже не знаю… Лет семь?

– Наверное. Я запомнила тебя по пляжу. В Китаидзуми.

– Ага! Я тогда был невыносимым. Прости. Гомэн нэ.

– Ты во всех палил из огромного водяного пистолета.

– Ага, я такой!

Теперь Юки вспомнила, как Така (у него и тогда была буйная копна кудрей) носился по пляжу. Он даже кричал «хафу, хафу!», поливая ее из пистолета, и дедушка прогнал обидчика Юки, сказав ему пару ласковых… А она неловко сидела в купальнике, сильно стесняясь своей очень белой, не как у остальных отдыхающих, кожи, пока вокруг суетилась мама, вооруженная солнцезащитным кремом.

– Ну короче, прости за это все, – продолжил Така. – Так вот. К деду приехала?

– Ага. А ты?..

– Ездил на соревнования в Иваки.

– А что там?

Он огляделся, а потом пару раз картинно ударил воздух левой рукой и выбросил ногу вперед.

– Кикбоксинг. – Така наклонился ближе и прошептал: – Тренировки тайные, так что никому не говори.

«Все с ним понятно, – подумала Юки. – В его кудрявой голове ни одной дельной мысли». Но все же она набралась смелости посмотреть на Таку в ответ и заметила кое-что другое: глаза у него были яркие, вполне себе умные.

Он протянул Юки руку – как делают на Западе – и с сильным акцентом произнес по-английски:

– Приятно познакомиться.

Юки не знала, подшучивают над ней или нет.

Ладонь, сжавшая ее руку, была большой и теплой.

– Слушай, у тебя два имени, ну, английское и японское? Две фамилии?

Она кивнула:

– Английской я тут не пользуюсь. Джонс.

– Точно, так и есть. Джон-су. То есть ты Юки Хара Джон-су? Прости, английский у меня паршивый; будешь просто Хара. Ты надолго приехала?

– Где-то на неделю.

– Хочешь затусить?

Теперь Юки окончательно растерялась:

– И… что мы будем делать? И зачем?

Така пожал плечами:

– Не знаю… Да что угодно. Если честно, я всегда думал, что ты симпатичная. Извини.

Она быстро отвела взгляд:

– У-у дедушки на меня планы.

Друг Таки все еще хихикал, вытянув ноги в проход, и у Юки снова сдавило грудь.

– А почему ты не в школе, Хара-сан?

Она представила, что бы сказала Казуко.

– Вылетела оттуда.

– Сомневаюсь, – улыбнулся Така. – Мы ходили на конный фестиваль в Одаке, лет семь-восемь назад, помнишь? Был последний день, когда пытаются поймать диких коней. Ты рисовала и рисовала. Тебя привел дедушка, хвастался тобой перед всеми. Говорят, у него раньше жила лиса, что он чудаковат…

– Никакой он не чудак, – оборвала собеседника Юки. – Он…

Черт, как же сказать «гений» по-японски?

– Эй, остынь. – Така чуть склонил голову в сторону. – Папа говорит, что он хороший. Если папа говорит, что человек приятный, то и я так считаю. Отец разбирается в людях: в его работе без этого никуда. Так твой дед рисовал мангу или чем-то таким занимался? А какую?

– Гэкигу[15].

Юки думала, что Така удивленно на нее посмотрит и на этом разговор и закончится, но парень лишь глубокомысленно кивнул, втягивая воздух через зубы.

– А, реалистичную мангу! Я-я-ясно. Но не животных и не сопливую романтику, да? Что-то в духе Тацуми[16], Сирато Сампэя?[17]

– Ага, – удивленно произнесла Юки. Внезапно воздуха в вагоне стало больше, и она нервно вдохнула. – Именно. Он знал Тацуми-сана, а еще получил премию Тэдзуки.

– Ого.

– Он рисовал политическую мангу, протестную. Дедушка всегда говорит, что одним кадром можно изобразить то, что в книге придется описывать несколько страниц.

– Наверное. Если бы мы были в манге, нас бы просто нарисовали рядом. Все бы увидели, какие мы с тобой разные. Но оба – очень красивые, да?

– Ты шутишь?

Така картинно взмахнул руками, как футболист, пытающийся доказать судье, что не нарушал правила.

– Просто хотел сказать что-нибудь приятное. Честно.

Она посмотрела на него:

– Точно?

– Честно-пречестно, Хара-сан. Итак. Что это у тебя на руке? Это же знак бесконечности?

Така потянулся к ней и легонько коснулся цепочки из букв и иероглифов.

Юки потянула рукав вниз, пряча письмена на коже:

– Просто чтобы не забыть.

– И я так делаю. – Он продемонстрировал тыльную сторону ладони с небрежно выведенными цифрами: 14:38. – Завтра надо успеть на поезд. Отправляюсь на секретное задание.

Юки кивнула. Повисла неловкая тишина.

– Ну… – замялся Така, почесывая затылок где-то у уха. – Что ты об этом думаешь?

– О чем думаю?

– Хочешь вместе погулять?

– Я… Пойдешь обратно к другу?

Така глянул на крепыша напротив, потом наклонился к Юки и прошептал:

– К нему? Сюто? Он неплохой парень, хоть и доходит до него все, как до жирафа. Слушай, – начал он, – я повзрослел. Чуток. Можешь найти меня через «Такси Джимми». Ну, если захочешь.

Така снова улыбнулся. А потом (наконец-то!) неспешно направился к своему сиденью.

Постепенно сердце сбавило скорость, а удушье, сковавшее грудь, начало слабеть, слабеть, слабеть…

Промелькнули мимо знакомые станции, парни утратили к ней интерес и принялись перекидываться друг с другом короткими простыми фразами, тонущими в скрежете рельсов, пока тот, что пониже, не уткнулся в «Геймбой», а Така не водрузил на кудрявую голову наушники и не растекся по сиденью, кивая в такт мелодии, которую слышал только он сам.

Юки попыталась вернуться к игре на приставке, но, как только ей казалось, что ее не замечают, взгляд непроизвольно возвращался к Таке. Один раз она ошиблась и встретилась с ним глазами. Парень поднял бровь; Юки снова не смогла понять, смеется ли тот над ней, и отвернулась, залившись румянцем.

«И все же хорошо, что он знает, что такое гэкига», – думала она.

Ее не покидало чувство, что от него проблем не оберешься. И это его «потусить»…

Снова показался океан: волны подсвечивались снопами раннего утреннего света, пробившимися сквозь серо-голубые облака.

Когда поезд подошел к Осоме, Така картинно остановил друга, пропуская Юки вперед.

– После вас, госпожа Хара, – произнес он ей вслед. – Надеюсь, увидимся.

На секунду к шее снова поднялась волна жара, но тут Юки заметила дедушку и позабыла о парнях. Энергично постукивавший по асфальту тросточкой с серебристым набалдашником, тот решительно топал к внучке, приветственно взметнув руку вверх и подзывая:

– Юки! Мой прекрасный бутон, распустившийся средь местных сорняков!

Лицо дедушки под тенью козырька от черной шерстяной кепки излучало энергию – всё, как помнила Юки. Солнце снова выскользнуло из мартовских облаков, и девочке в глаза бросились кроссовки на ногах старика: новенькие серебристые «Найки»! Она ткнула в них пальцем и потешно изобразила, будто бежит.

В паре шагов от нее дедушка внезапно остановился и церемонно поклонился.

– Будь со мной добра, и я отвечу тем же[18].

Юки поклонилась в ответ, краем уха услышав, как мимо прошелестел шепот Таки и его друга.

Когда она перевела взгляд вверх, дедушка все еще стоял, низко согнувшись. Потом он тоже чуть приподнял голову и подмигнул:

– О’кей. А теперь пора восстановить мировой порядок.

– Какие у тебя классные кроссы!

Юки бросилась в объятия старика, вдохнув знакомый древесно-дымный запах лосьона после бритья.

– Да я таким крутым с шестидесятых не был! Мне надо кое-что тебе показать. Привет из прошлого.

– Ты о чем?

– Увидишь! Я заказал лимузин, чтобы доставил нас домой. Побоялся, что на своей колымаге не доберусь до тебя вовремя.

У выхода с вокзала Така стоял у «лимузина» – дряхлеющего коричневого такси, конечно же принадлежавшего Джимми.

Дзиро настоял, что чемодан внучки покатит сам, а та сдалась перед напором старика.

– Как ты, дедуль?

– Потихоньку, потихоньку… Если не считать идиотов, которые рулят страной, и пса госпожи Такэды, который перерывает мои грядки. Да кто вообще назовет собаку Поти[19], в наше-то время?

Когда они подошли к такси, Дзиро нахмурился, не сводя взгляда с Таки:

– Этот парнишка тебе не досаждал? Слышал я, в прошлом году он наделал шума.

– То есть?

– А, не важно, потом расскажу, – прошептал дедушка, прикрыв рот рукой.

Така шлепнул ладонью по крыше такси, метнул в сторону Юки еще одну улыбку и, закинув сумку на плечо, не спеша прошествовал к главной улице. Джимми уже вылез из автомобиля и открыл багажник – они с сыном были очень похожи, только отец старше на тридцать лет: волосы чуть короче, с проблесками белых и серых прядей, но такие же кудрявые.

– Хара-сенсей! Юки! Отвезти вас домой?

– Будьте добры, Джимми-сан.

– Хорошие кроссовки!

– Собираюсь стать марафонцем!

Джимми рассмеялся и повернулся к Юки:

– Давно я вас, девушка, не видел. Ох, как же ты выросла, – произнес он. – До сих пор представлял, что ты вот такусенькая и постоянно рисуешь. Ты все еще увлекаешься рисованием?

– Не особо, – ответила Юки, но благодарно улыбнулась.

Дедушка со вздохом пробрался на заднее сиденье, устраиваясь рядом, легко хлопнул внучку по плечу, а потом посмотрел ей в глаза:

– Юки, дайдзёбу ка?[20]

– Дайдзёбу, – кивнула она. – Все уже хорошо.

– Ладно. Хорошо, – улыбнулся Дзиро, но долго в нее всматривался, прежде чем повернуться к водителю: – А как твой мальчик, Джимми?

– Да что с ним сделается. А что?

– Оказывается, они с Юки болтали в поезде.

– О, это хорошо, – бросил Джимми через плечо, выруливая к порту и прибрежной трассе. – В прошлом году он перессорился со всеми друзьями. Ну как друзьями… Скверная компания. Теперь ему одиноко – общается только со мной, своим стариком. Он не сказал, как прошли соревнования? Я забыл спросить!

– Соревнования? – пробормотал Дзиро.

– Кикбоксинг, – пояснила Юки, радуясь, что ей есть что рассказать дедушке о Таке.

Джимми рассмеялся:

– Кикбоксинг? Да он бы ни за что в такое не ввязался. Нет, он ездил на шахматный турнир. Он правда сказал, что кикбоксер? Ха!

Машина подскочила на вмятине, и четки, свисавшие с зеркала заднего вида, затанцевали.

– Ну да… – подтвердила Юки, чувствуя себя глупо.

– Интересно, почему же он так сказал? – произнес Джимми, направляя такси мимо зарослей из небольших прибрежных домиков.

Дедушка кашлянул:

– Конечно же, потому, что хотел впечатлить красивую девушку!

– Де-е-е-еда! – страдальчески вздохнула Юки.

– Но он правда хорош, – продолжал Джимми. – Высоко поднялся в рейтинге на уровне префектуры. Вот уж точно не в меня такой сообразительный. У меня мозг, как мисо-паста! Едва с работы выйду, так только и делаю, что сижу за автоматами патинко и часами смотрю, как прыгают шарики!

– Азартные игры – развлечение для дураков, – буркнул дедушка. – Уж я-то знаю, однажды проиграл приличную сумму на мотогонках.

– Наверное. Но, Хара-сан, это так приятно – смотреть, как шарики летают туда-сюда. Медитативное занятие. Патинковый дзен! Просто нужно принять исход, понимаете?

Джимми снова обернулся, просияв; лицо у него было как у настоящего северянина: круглое, огрубевшее от суровой погоды.

– Знаете про вчерашнюю тряску? – Таксист продолжил вести машину сквозь скопления портовых зданий. – Говорят, 7,3 балла по Рихтеру. Я был в Минамисоме, и там ощущалось, как будто в районе 6 баллов по шкале Синдо.

– Сброс напряжения, – сказал дедушка. – Но у меня в саду опрокинуло каменный фонарь.

Таксист энергично закивал:

– В администрации порта сказали, поднялось пятнадцатисантиметровое цунами! – в притворном ужасе всплеснул руками он. – Ха! Всех нас смоет, как же!

– Все же не стоит о таком шутить.

Джимми бросил взгляд в зеркало заднего вида; из-за мешков под глазами, казалось, улыбка на его лице потускнела.

– Не стоит. Простите, Хара-сенсей. Вы когда-нибудь писали о цунами?

Дедушка сильно нахмурился:

– Вроде бы… нет. Был тайфун. Бомбежка Токио. Студенческие протесты. «Битва за Нариту». Восстание айнов…[21] – Он стрельнул глазами в сторону Юки. – Вчера видел на берегу мертвую рыбу-ремень[22]. Говорят, они появляются перед сильными землетрясениями. Бедняжка. Если она еще тут, покажу тебе, Ю-тян. Хочешь?

Та неопределенно кивнула, но дедушкин список разбередил память: как-то раз Юки схватила кипу журналов «Гаро», ощутив прилив радостного волнения оттого, что нарушила запреты, и утащила мангу в свое логово на Маленькой горе за домом. Присев на корточки в густых летних зарослях травы, девочка сосредоточенно переворачивала страницу за страницей, с которых на нее глядели покрытые татуировками гангстеры, развязные каппы, голые тети и странные монстры-мутанты. Юки мало что понимала, но знала: перед ней что-то очень крутое. Художник, который это все нарисовал, – мастер своего дела.

– Хочешь посмотреть? На рыбу-ремень?

– Прости. Задумалась об одной твоей истории…

– По крайней мере хоть кто-то еще о них думает!

– Про пилота-камикадзе, который утром перед миссией решил, что не хочет никого убивать, и увел свой самолет вверх, в облака.

– А, эта. Цитировал Шекспира и декламировал хайку в полете. Отрекся от Японии, вышвырнул флаг, а потом в облаках увидел что-то типа ангела. Очень сексуального! – рассмеялся Дзиро.

Юки кивнула, глядя в окно. Тогда история ее жутко, чертовски расстроила, а потом смутила и заинтриговала, когда молодой пилот и ангел сплелись друг с другом. А потом Юки нашли. Мама была вне себя, дедушка и папа почему-то сильно поругались, а тетя со своим тогдашним бойфрендом отвели Юки в сторонку и попытались рассказать девочке, откуда берутся дети. Сделано это было, конечно же, в неповторимой манере Казуко.

Джимми рассмеялся, переключая передачу:

– Сексуальный ангел! Хорошо звучит!

– Может, немного по́шло, – вздохнул дедушка, вслед за Юки посмотрев на море. – Но я гордился большим финальным кадром. Целую вечность перебирал варианты. Помнишь его, Ю-тян?

– Хм… Но ты же просто оставил его пустым, разве нет?

– Белым. Незаполненным. Пустым! Ты не представляешь, сколько я бился за него с издателем!

Такси протарахтело, карабкаясь прочь из порта мимо пары шагавших в сторону гавани рыбаков в мокрых штормовках, а потом продолжило путь вдоль узкого побережья, огибавшего скалу, и дальше – мимо возвышения, на котором расположилось небольшое святилище Инари; его алые ворота-тории[23] выделялись на фоне океана и толпившихся на небе облаков. Бриз колыхал выцветшие красные нагрудники, украшавшие хмурые статуи лисиц, охранявших вход.

– Обещают снег, – пробормотал Дзиро, разглядывая пейзаж. – Взяла с собой теплые вещи?

– Да, не переживай.

Дорога дернулась прочь от берега, к соснам и диким камелиям, а потом снова протянулась по узкой грани утесов, паря над океаном. Затем такси плюхнулось с серпантина и выбралось на длинный изгиб вдоль каменистого холма, отделявшего семейное имение Хара от остального мира.

А дальше земля заканчивалась: там простирались лишь плоские поля, упиравшиеся в горизонт – море, океан, небо, – и стоял дом, не принадлежавший ни суше, ни водам.

Пока на холме сосны, папоротники и кипарисы-хиноки вздыхали и колыхались на ветру, Джимми коротко бибикнул, и его старенькая «мазда» понеслась прочь, к морю.

– Окаэри[24], – сказал дедушка и открыл ворота с привычным резким щелчком. – Добро пожаловать домой.

А Юки, положив ладонь на большой декоративный камень рядом с тропинкой, прошептала:

– Тадаима[25].

Я вернулась.

Юки оказалась дома.

Она почувствовала это, когда с плеч словно упал вес; дедушка отправился заварить для нее рамен, а Юки дрейфовала из одной комнаты огромного дома в другую, обводя кончиками пальцев очертания знакомых поверхностей и предметов. Налево, от прихожей-гэнкана, в старую часть дома с полами-татами, пыльными свитками и складными перегородками, скрывавшимися в полумраке, потом – к семейному алтарю-буцудану[26], на котором стояло фото бабушки. Над ее мягко улыбающимся изображением на Юки сурово, не мигая, смотрел ряд строгих черно-белых карточек с представителями прошлых поколений. Девочка снова взглянула на бабушку Анну; ее лицо, единственное европеоидное среди всех Хара-японцев, Юки никогда не видела живьем. В уголке глаз женщины навсегда затаилась полуулыбка.

Когда Юки была маленькой и теплыми влажными августовскими вечерами они с дедушкой взбирались на утес в Обон, пробирались на вершину за домом, а цикады вокруг стрекотали ми-и ми-и-и ми-и-инннн, она всегда надеялась увидеть, как дух бабушки возвращается из тьмы аноё – иного мира.

– Она уже пришла? – шептала девочка.

И тогда Дзиро сжимал ее ладони и издавал звук, который мог означать и да и нет (а может, дедушка просто прочищал горло), и фонарики вокруг них мигали от внезапного порыва теплого ветра, ласкавшего холм и вызывавшего на коже Юки приятные мурашки.

– Она тут?

– Просто подожди. Давай просто спокойно подождем.

Сейчас, если бы Юки пришлось стоять вот так, в темноте, она бы запаниковала.

Девочка надолго задержала взгляд на фото бабушки, потом тихонько тряхнула колокольчиком, лежавшим на красной подушечке, и скованно сложила руки, чтобы быстро помолиться, пока звон, вибрируя в воздухе, не растворился в тишине. Потом ее путь лежал дальше – через застекленный коридор в современную, западного стиля пристройку справа от гэнкана – в мир всякой всячины: книжных шкафов, стонавших под весом артбуков с дедушкиными работами, газет и журналов, изливавшихся из старых коробок под документы, бесконечных рядов взрослой манги-гэкиги, которую дедушка рисовал в семидесятых и восьмидесятых. Над ними – фотоальбомы, фигурка Эйфелевой башни, сувениры из поездок в Европу и Америку, макет театра кабуки, старая мышиная клетка и пишущая машинка. Высоко на полке, ближе к краю – прапрабабушкина лютня-бива в форме слезы; и полумесяцы-розетки, и колки, и струны инструмента немы, неподвижны, затянуты паутиной.

Юки провела пальцем по слою пыли на шкафах, а потом наугад вытащила книгу, глянула на дедушкино имя и начала листать страницы: вот на фоне черного неба женщина в кимоно несется вперед на мотоцикле, а над ней повис заголовок – «ПОБЕГ ИЗ СИНДЗЮКУ», а вот облако ядерного гриба вздымается над побережьем, напоминающим Осому, и подпись гласит: «ЯДРЕНАЯ НОЧКА».

– Хочешь поужинать суши, Ю-тян? – окликнул дедушка, и та подпрыгнула от неожиданности.

– Да, было бы неплохо.

– Что делаешь?

– Ничего.

– Ты только не ищи скандальные кадры! – рассмеялся он, входя в комнату. – Слушай, завтра я хочу обсудить с тобой кое-что важное.

Юки скуксилась:

– Что именно?

– Твое будущее.

Может, это все заговор и дедушка тоже вызвался, чтобы заставить ее прийти в себя, найти друзей, жить нормально. Но пока Дзиро только ободряюще улыбнулся:

– Не бойся.

Он встал с ней у окна, разглядывая вещи, накопившиеся за долгие годы: два магазинных манекена – один женский, другой мужской, – бледные, обнаженные, медленно покрывающиеся зеленым мхом; маленькая статуэтка Будды; покрашенный в белый старый японский почтовый ящик. Даже в саду было не протолкнуться.

– Помнишь, как я сказал тебе, что лисы читают письма, и ты сунула послание для них в мой особый лисий почтовый ящик?

Юки улыбнулась.

– И тебе даже пришло ответное письмо?

– От тебя, деда!

– Но ты же верила. Какое-то время.

Она годами хранила послания, выведенные странным неровным почерком и украшенные рисунками, какие могла бы придумать лисица.

Над ящиком, на нижней ветке одной из сосен, висел колокольчик, только и ждущий, когда в него позвонит порыв ветра.

Дедушка проследил за взглядом Юки:

– Ох, этот колокольчик-медвежатник – одна из лучших покупок в моей жизни! Взял его в том же году, когда женился на твоей бабушке. Во время похода в Нагано, лет пятьдесят назад, – день тогда стоял солнечный.

– Но тут же никогда не ходят медведи, деда.

– А все потому, что колокольчик прекрасно работает!

– Любишь ты повторять эту шутку…

– Ну ты же всегда над ней смеешься!

Глаза Юки скользнули к выцветшей игрушке-ветрячку, приткнутой в углу садика камней.

– Почему ты до сих пор его не выбросил? Я же давно выросла.

Дзиро наигранно всхлипнул:

– Мир не вращается вокруг тебя, Ю-тян!

– Может, кое-что стоит выкинуть, дедуль. У тебя столько вещей!

– А, понятно… Тебя заслали сюда, чтобы ты меня немножко попилила…

– Нет, я просто настаиваю, что кое от чего, вроде этого старого ветряка, можно избавиться…

– Черт дери! – Голос дедушки сделался резким, отрывистым. – Беда молодежи в том, что иногда они думают, будто во всем разбираются лучше других. Даже в том, каково это – стареть! Под молодежью я подразумеваю всех, кому еще нет шестидесяти.

– Прости.

– Нет-нет. Я не про тебя. Я про своих дочерей. Пойдем, лапша стынет.

Вечером Юки с дедушкой, обдуваемые ветром, шли по широкому плоскому пляжу вдали от дамбы и искали мертвую рыбу-ремень.

Но той и след простыл, и через полчаса Дзиро недоуменно почесал затылок.

– Как такая громадина могла просто взять и исчезнуть? Может, она не была мертвой… Знаешь, Кацумата-сан, один мой знакомый мангака, создал кучу историй об атомной станции. – Дедушка махнул клюкой в сторону башен «Фукусимы-1». – Он гостил у меня, когда их писал. Была среди них одна замечательная, об огромном осьминоге, застрявшем в системе охлаждения реактора. Может, наша рыбина отправилась навсегда разрушить то место, – улыбнулся Дзиро. – Только представь!

Позже они сидели в городе, в ресторане суши, и теплый запах вареного риса нагонял сон на Юки, наблюдавшую, как огромная креветка описывает ленивые розовые круги в кипящем горшочке с мисо-супом. Девочка зевнула.

Дзиро рассмеялся:

– Да я тебе наскучил!

– Просто устала после перелета, – отмахнулась она.

– Что-то ты мало улыбаешься…

– Я улыбалась! Например, на перроне.

– Хм, и на этом всё. Наверное, нелегко тебе. Школа, да и родители все время бухтят-бухтят-бухтят.

Юки пошевелила креветку палочками.

– Мне не очень-то хочется это обсуждать.

Подошел суши-повар и поставил в центре стола большую тарелку с поблескивающим рисом и рыбой.

– Помню тебя во-о-от такой, Юки-сан! – сказал мужчина, вытянув ладонь на уровне роста малышки Юки; вместо мизинца у повара был короткий обрубок. Потом мужчина подмигнул Дзиро: – А как вы поживаете, Хара-сенсей?

– Ну… – Дедушка слегка наклонил голову набок, призадумавшись. – Один мой друг, когда ему надоело быть владельцем клуба, подался в монахи-буддисты. Он всегда говорил мне, что любые твои проблемы покажутся увлекательными, когда очутишься в гробу!

Повар рассмеялся:

– Приятного аппетита!

Дзиро проследил взглядом, как тот возвращается за светлую деревянную стойку:

– Когда-то он был бандитом – якудза. Раньше доставлял мне хлопот… Но вот суши делает отменные.

Юки вместе с дедушкой посмотрела на мужчину: тот уже вернулся к работе – лепил из риса онигири[27]. Повар что-то негромко сказал симпатичной коллеге, и та поспешила в подсобку, а когда дверь распахнулась, девочка ясно увидела стройного молодого человека, склонившегося над раковиной; он (вроде Така?), окруженный клубами пара, мыл кастрюли. Да, это точно был Така, хотя копну кудрей сдерживала плотно повязанная белая бандана. Будто ощутив на себе чей-то взгляд, парень поднял голову и повернулся в сторону зала как раз в тот момент, когда дверь снова захлопнулась. Успел ли он заметить Юки?

– Ты меня слышала?

– А?

Дзиро пристально на нее посмотрел:

– Знаешь, она все еще здесь.

– Кто? Где?

– Малышка Юки.

– Мне в октябре шестнадцать.

– Я про ту, с душой Хара! Ту, которая была одержима рисованием. Девочку, которая залезла на тотемный столб…

Юки закатила глаза:

– Это ты меня заставил! И все делают из мухи слона.

– Единственный раз, когда мне доверили присмотреть за тобой одному!

Дедушка отпил пива, наслаждаясь воспоминаниями:

– Я просто сказал, что забавно было бы туда залезть, а в следующую секунду ты уже проскочила за ограждение и начала карабкаться вверх. Крылья орла, лапа медведя, да и вообще что угодно – ох, тогда ты цеплялась за них, как мартышка. Охранник кричал, чтобы ты спускалась, да и мне тоже досталось, но я просто тупо на него посмотрел и заявил, что не говорю по-английски, а ты тоже что-то ему вопила с самой вершины.

– Я не добралась до вершины. Ничего я не помню.

Но это было не так. Юки прекрасно помнила, каково это – устроиться на резном крыле орла, возвышаясь над полом Кембриджского музея, пока другие детишки с восторгом пялятся на нее, разинув рот.

Она ощущала себя по-настоящему живой.

– Ты, я, Казуко – у всех нас свой пусть в жизни, – заявил Дзиро, шумно отпивая пиво, – даже у твоей мамы.

– Она правда ударила мальчика?

– Кто тебе такое рассказал? – фыркнул дедушка. – Но да, то был брат Джимми! Поэтому он до сих пор делает мне скидку.

– Бабушка была такой же?

– Анна? – склонил голову к плечу Дзиро. – Нет. Но она была… наверное, самой сильной на свете. И при этом такой элегантной! Приехала сюда в шестидесятых сама, чтобы учиться у Хамады-сенсея. В те времена женщине, да еще и иностранке, чтобы преуспеть, требовалась незаурядная сила духа. Мне нравилось, как она брала какую-нибудь старую глину – это же почти что грязь, понимаешь? – и придавала ей форму, а потом покрывала глазурью, превращая во что-нибудь совершенное и нежное, как цветок. Как лотос: корнями в грязи, а на поверхности – лишь сияющая красота. – Дедушка отвернулся, будто вглядываясь куда-то в даль, и покачал головой. – Ну а прямо перед рождением твоей мамы и Казуко мы переехали в семейное поместье. И некоторые поначалу смотрели на Анну косо, но она улыбалась совсем как ты и даже научилась кое-каким диалектным словечкам и продолжила делать горшки, а любого, кого еще волновала эта старомодная чепуха про иностранцев-гайдзинов, очаровывала еще сильнее.

– Деда?

– Угу?

– Ты перестал рисовать, потому что она умерла?

Дзиро выдохнул и снова посмотрел на внучку:

– Отчасти. Мне… мне больше нечего было сказать. В океане не осталось для меня рыбы…

– Разве тебе не хочется снова порисовать?

– А, все равно уже настало время молодежи. Легко выдавать семь страниц в неделю, когда тебе двадцать, но…

Дзиро допил пиво и со стуком поставил стакан на стол.

– Но?..

Дедушка махнул рукой, чтобы принесли счет.

– Но… Я тут начал кое с чем возиться…

Глаза Юки широко распахнулись.

– Правда? С чем?

– Завтра покажу. Поработал над студией: там была протечка, пришлось поменять часть досок на полу, но теперь в комнате все безупречно. Рабочий как раз заканчивает. Там столько всего нашлось…

– Например?

– Вещи, которые лучше обсуждать при свете дня, – сказал Дзиро. – Не на ночь.

Снаружи было тихо; после удушливо-теплого ресторана ночная прохлада пробрала Юки до дрожи. Дзиро сделал несколько шагов, а потом внезапно остановился, хлопнув себя по лбу:

– Эх, кепку забыл. Погоди минуточку.

Скудное уличное освещение пятнами выхватывало предметы: сакура со скукожившимися бутонами, все еще укрывающимися от последних зимних холодов; машина, затормозившая напротив рёкана «Кудзяку», из источников поднимались переменчивые облака пара и растворялись в ночи над двумя красными торговыми автоматами.

Юки вздрогнула от резкого грохота и, обернувшись, увидела, как из служебного входа ресторана выскочил парень, торопливо развязывая на ходу бандану, чтобы освободить непослушные кудри.

– О, класс, догнал! – просиял Така. – Хорошо поужинала?

– Да, спасибо, было вкусно. Готисосама дэсита[28].

– Ты такая вежливая!

– Мама вечно поучает меня о манерах.

Така замер: руки в карманах, на лице – неуверенная улыбка.

– Давно не виделись!

Юки кивнула в ответ на неловкую шутку:

– Мы уже уходим, так что…

– А ты уже успела обдумать?

– Что?

– Ну, хочешь погулять со старым другом Такой?

Юки прикусила губу:

– Твой папа вроде говорил, что у тебя какие-то проблемы?

Така отвел взгляд, и она увидела, как парень залился румянцем.

– Ты покраснел.

Он снова на нее посмотрел:

– Да, такое бывает. Когда говорю с девчонками.

– В поезде не краснел.

– Потому что у меня не было времени, чтобы об этом задумываться. Я полчаса готовился к тебе подойти и заговорить!

Дверь купе в ресторан загремела колесиками, и в проеме показался силуэт Дзиро.

Така завозился, доставая из кармана карточку:

– Мой номер. Если хочешь! Пока!

Не дожидаясь ответа, он сунул картонный прямоугольник в руку Юки, повернулся и ретировался на кухню.

– Я помешал?

– Нет-нет.

Юки посмотрела на карточку. На одной стороне были адрес и телефон ресторана, а на другой – вереница цифр. Заканчивалась она большим вопросительным знаком.

– Он с тобой заигрывал?

– Мы просто поговорили.

– Он хороший парнишка. Кажется.

Как обычно, старенький «ниссан» дедушки завелся со второго-третьего раза.

– Тебе нужно приобрести новую машину, – сказала Юки, сунув картонку с номером поглубже в карман джинсов.

– Да она мне нынче почти не нужна… И вообще, на следующей неделе в эту поставлю новый стартер.

Машина дернулась вперед, а потом повернула у вокзала, зацепив бордюр.

– А тебе можно за руль? Нельзя же водить, если выпил.

– Да я же всего стакан пива! В такую ночь мы ни с кем не столкнемся.

Фары выхватили из темноты очертания спящего города и группки домов, возвышавшихся над портом. Дедушка поддал газу на широком асфальтированном полотне. К тому моменту, когда они проезжали мимо общественного центра, и двигатель, и водитель вошли в привычный ритм; машина продолжила путь по более узкой прибрежной дороге, а Дзиро начал что-то мурлыкать себе под нос – все те же несколько нот.

– Деда, а почему ты всегда повторяешь эту мелодию?

– А я повторяю?

– Ага.

Он ненадолго замолк.

– Тебя это раздражает?

– Да нет. А что это за песня?

– Да так, одна мелодия, появившаяся на свет задолго до тебя…

На вершине холма небольшой храм Инари и две арки торий ярким силуэтом выделялись на фоне океана. Когда Дзиро с Юки проезжали мимо, дедушка внезапно свернул на обочину, поставил «ниссан» на ручник и ярко сверкающими глазами принялся вглядываться в темноту.

Юки на него посмотрела:

– Деда?

– Подожди минутку.

Он заглушил двигатель и просто замер в тишине, глядя на окутанный сумерками храм.

– Что стряслось? – спросила Юки, похолодев. Она всегда считала храм жутковатым: лисы-оборотни с угловатыми мордами будто следили за ней высеченными из камня глазами, и сейчас, в зимней тьме, сила этого места казалась осязаемой.

Дедушка потянулся открыть дверь, но внезапно передумал.

– Ты в порядке?

– Конечно, – заверил он. – Знаешь, Инари обычно считают богиней риса. Но нашу волнуют рыбаки, штормы и все тому подобное. Я постоянно здесь молился, когда приехал из Токио и мы начинали все заново. Сказители историй – как рыбаки; так я говорил своим ассистентам.

– Не понимаю, о чем ты.

– Иногда улов хороший. А иногда – не клюет. А порой заплываешь слишком далеко.

Дзиро еще посидел в тишине, а потом шумно втянул воздух через зубы.

– Деда, теперь-то поедем домой?

– Через минутку. Но завтра мы вернемся сюда и принесем лисам жареного тофу. Хочу помолиться кое о чем особенном.

Под крышей храма беспокойно извивались сидэ[29].

Дома, в своей комнате на верхнем этаже пристройки, Юки переоделась в пижаму, но мыслями все еще возвращалась к моментам у храма и внезапно омрачившемуся лицу дедушки. Повернув жалюзи, девочка пристально посмотрела сквозь щели в темноту: яркие окна домов точками усеивали равнину, пара рыбозаводов работала в ночную смену, а вдали, в неразличимом глазу океане, ползли в путь огни траулеров.

Юки слушала, как внизу дедушка занимается своими делами, что-то насвистывая… Думала о кучах разного хлама повсюду, затихшей печатной машинке, бабушке и ее изящной керамике, паутине на лютне-биве, а потом внезапно ощутила все одиночество, которое Дзиро, оставшийся единственным жильцом этого дома, должно быть, испытывал последние двадцать лет.

«Завтра ради него я постараюсь быть радостнее», – решила девочка.

В пятницу 11 марта кухонные часы спокойно отмеряют утренние минуты. Дедушка дает Юки поспасть всласть, а сам мурлыкает под нос песенку, начиная очередной день: варит кофе и пытается стряхнуть с себя странный сон, так рано его разбудивший. А, пустяки. Просто сон. Вместо этого Дзиро вспоминает вчерашний вечерний разговор: как улыбка едва озарила лицо Юки, готовая разогнать тучи и тревоги, но в последний момент угасла.

«Бедный ребенок, – думает Дзиро, – держу пари, совсем ее затравили; ей надо хорошенько отдохнуть. Ну, попробуем мангатерапию».

Он аккуратно складывает скетчбуки в стопку: темно-синий на оранжевый, а тот – на мшисто-зеленый, так, чтобы самый лучший оказался наверху. Дедушка листает страницы, и Мальчик-Волна лучезарно улыбается ему с голубого морского гребня.

Все будет хорошо.

Чернота кофе булькает в кофеварке, а во́роны приземляются на ветки деревьев, нависающие над домом, и все хорошо.

К обеду Дзиро слышит, как Юки шлепает вниз по лакированной деревянной лестнице, и вскоре пред ним стоит внучка: зевает, потягивается.

– Доброе утро, соня! Как твои дела?

– Все в порядке, деда.

– Прекрасно. Быстренько напиши имейл маме с моего агрегата, и будем веселиться. У меня есть для тебя сюрприз…

– А можем позавтракать блинчиками?

– Так уже обед! Но можем совместить его с завтраком, если хочешь. Будем жить по своим правилам.

Дзиро готовит ей и завтрак, и обед и показывает первые наброски с Мальчиком-Волной…

…и Юки улыбается, и дедушка думает: «О! Вот оно! Мальчик-Волна пришел на помощь!»

А потом улыбка сползает с лица Юки, и рот девочки открывается, а лицо искажается, кажется от ужаса, ведь воздух вокруг взрывается скрежетом и дребезгом. И Дзиро понимает: происходит что-то очень плохое.

Юки смотрит на подрагивающий палец, на кандзи и буквы на руке, трясущиеся все быстрее, расплывающиеся. Это что, какая-то странная паническая атака? Да нет, дрожит и вся рука Юки, и плечо, и ноги, и скетчбук, лежащий перед ней, и даже Мальчик-Волна, оседлавший изгиб морского гребня, и столик-котацу – все, все безудержно трясется. В гостиной что-то бухает, потом дребезжит, будто звякнувшая струна, а потом полки сдаются и с грохотом роняют свою ношу. Тряска усиливается, стук посуды на кухне делается все громче и громче, и дедушка падает на колени. В следующее мгновение сервант – тот самый, где стоит лучшая слепленная бабушкой посуда, – отрывается от стены, на секунду замирает, наклонившись под диковинным углом, а потом ухает вниз и взрывается, будто бомба, забрызгав пол яркими серебристыми осколками.

– Деда!

– Землетрясение! – кричит он. – Лезь под стол, Юки! Ну!

Она знает, что делать.

Дом охватила жестокая, страшная тряска – из стороны в сторону, быстрее, быстрее, – куда сильнее, чем все предыдущие, с какими сталкивалась Юки.

Лампочка в столовой безумно раскачивается на проводе, ящики и дверцы открываются и закрываются, будто их дергают невидимые руки. Что-то большое разбивается о плитку в кухне, свет мигает, и Юки карабкается под стол, ударяясь коленом. Когда все так шатается, двигаться невообразимо сложно: у нее не получается поставить руки и ноги туда, куда она хочет.

– Деда!

– Я… сейчас!

Юки скрючивается в темноте под котацу, прижимает колени к груди и считает секунды, пока мир вокруг нее стучит и дребезжит. Наверное, все почти закончилось, но, когда дедушка пробирается к ней, тряска становится только хуже, хуже, набирает мощь, будто кто-то толкает землю снизу, словно какой-то монстр пытается выбраться из заточения. Раздается ужасный звук: рев, разлетающийся сразу отовсюду, перемежается какофонией падающих и раскалывающихся вещей, звоном посуды о кухонный кафель, дребезгом бьющегося наверху стекла, стонами и скрежетом деревянного каркаса пристройки.

– Дедушка! Надо выбираться!

– Сиди смирно! – рычит Дзиро. – Дом выстоит.

Тряска еще усиливается. Юки пытается посмотреть на часы – проверить, сколько времени прошло, но вместо циферблата видит лишь размытую тень. Наверное, не меньше двадцати минут. Юки охватывает что-то вроде клаустрофобии – так и тянет подвигаться, выбраться наружу.

– Держись! – кричит дедушка. – Еще не закончилось!

Сухое тепло его ладони охватывает ладонь Юки, и та сжимает руку Дзиро в ответ, пытается побороть страх, струящийся по телу. Наступает передышка – все затихает на несколько секунд, – а потом дом заходится в очередном спазме, и в прихожей что-то с грохотом падает, что-то большое, а направление толчков опять меняется: болтает из стороны в сторону. Юки кажется, будто ноги и живот у нее сделаны из желе, и она уже думает, что ее сейчас стошнит, но тут все ее тело сотрясается от резкого «бабах!», и внезапно под столом становится совсем темно.

– Нас завалит! – кричит девочка, пытаясь выползти из-под стола.

Но Дзиро держит ее крепко.

– Не дергайся. Пока не закончится.

Тряска длится еще минуту, другую, тянутся секунды – потом дом еще раз со всей силы шатает в сторону, и ярость и судороги прекращаются: наступает полная тишина, которую нарушают только трели старенького дедушкиного «ниссана» да быстрое постукивание где-то вдалеке.

Юки не сразу понимает, что это стучит, долбясь о ребра, ее сердце. В комнате странно пахнет – то ли пылью, то ли дымом, – поэтому трудно набрать полную грудь воздуха.

Дедушка стонет:

– Вот черт. Ты как там, Ю-тян?

– Закончилось? Это было сильное землетрясение, да?

– Очень.

– И что теперь?

– Мы возьмем тревожный чемоданчик и пойдем на утес.

– Зачем?

– На всякий случай.

– На случай чего?

Дедушка, понизив голос, произносит одно-единственное слово:

– Цунами.

– Ой! Правда?

– Может начаться.

На секунду сердце замирает, а рамен в желудке неприятно ворочается, и Юки пугается, что это подступает паническая атака. «Нужно на воздух, нужно выйти», – думает она, судорожно выкарабкиваясь из-под котацу.

– Осторожно. Не наступи на острое.

Бесценные бабулины чашки и тарелки покоятся на полу – повсюду валяются фарфоровые черепки, а лакированные миски для мисо-супа торчат среди них яркими алыми и черными полумесяцами.

Юки выбегает в коридор, аккуратно ступая ногами в носках. Шкаф, в котором хранились все куртки и обувь, упал, наполовину перегородив гэнкан и содрав со стены кусок штукатурки, но девочка откапывает там пару уличных сандалий и шлепает по плитке ко входной двери. Та не поддается, хотя ее и не запирали: застряла в проеме.

Желание выйти становится почти невыносимым, и Юки налегает на дверь плечом, толкает раз, другой, все так же не дыша полной грудью. После третьего отчаянного удара дверь распахивается, и девочка вываливается на веранду-энгаву, выходящую в сад, и, закрыв глаза, хватает воздух ртом. И еще раз, и еще. Снова открывает глаза. Огромный каменный фонарь упал и разбился о булыжники, а его основание раскололось на две ровные половинки. В остальном, если не обращать внимания на ветки и сотни шишек, валяющихся под деревьями, ничего, на первый взгляд, не пострадало. Сигнализация дедушкиного «ниссана» останавливается на полуноте, и наэлектризованную тишину, которая разливается после этого, нарушает только быстрый стук сердца, отдающийся у Юки в ушах, да шуршание игрушечного ветряка, приткнутого на границе садика камней. Треснувший фонарь упал в миллиметрах оттуда.

За спиной у Юки дедушка, сжав ключи от машины в одной руке, другой туда-сюда щелкает выключателем в коридоре.

– Света нет. Черт. Наверное, было баллов шесть по шкале Синдо.

– Но все же закончилось, да?

– Хм… Потом точно будут еще толчки, послабее. Но пока на нас ничего не свалится. – Дзиро вздыхает. – В гостиной все вверх дном. Разбилась бива мамы. Она бы сильно расстроилась. Всегда хотела, чтобы еще кто-нибудь из семьи научился играть на биве.

– Дедуль! А что с цунами?

– С нами все будет в порядке. – Он смотрит в телефон. – Связи нет. Надо включить радио.

– Думаешь, будет цунами?

– Зависит от того, на какой глубине было землетрясение, где эпицентр и всякого в таком духе.

Воображение Юки тут же рисует картины дымящихся руин Токио.

– А с тетей, думаешь, все хорошо?

Дедушка задумчиво поджимает уголок рта.

– Думаю, мы были куда ближе к эпицентру, – предполагает Дзиро. – По крайней мере, так ощущается. Если только не наступил конец света. Но в этом я сомневаюсь. Вот только телефонные вышки, похоже, снесло. Иди обуйся во что-нибудь нормальное. А потом не разувайся. Вот же гадость! Придется столько всего выбрасывать… Ну хоть твои мама с тетей порадуются!

Юки находит в гэнкане кроссовки и начинает их зашнуровывать, а дедушка достает из упавшего шкафа пару тяжелых рабочих ботинок.

– Надо было сказать тебе, чтобы сидела в Токио.

– В смысле?

– Не важно.

До Юки едва доносятся отдаленные звуки сирен из прибрежных домов, но, несмотря на это, тишина вокруг растягивается, углубляясь, будто в мире разверзается огромная дыра.

Девочка смотрит на Дзиро: на лице у него – ни намека на панику, только едва заметная мрачная тень, как вчера вечером.

– И что же мы будем делать?

– Быстро хватай куртку и телефон. Паспорт. А я прихвачу тревожный рюкзак.

– А Маленькая гора достаточно высокая?

Дедушка кивает, стараясь сохранять спокойствие:

– Если цунами до нее достанет, то это будет самая высокая волна в истории Японии.

Снова подметив, что слово цу-на-ми он произносит очень тихо, Юки проводит правым указательным пальцем по побледневшей магической формуле на левой руке. Забыла подновить надпись этим утром: нежилась в постели.

– Но давай-ка на всякий случай поторапливаться, – выдергивает ее из размышлений дедушка. – Если с тобой что-то случится, твоя мама меня прибьет. А потом – твой папа. А затем, наверное, и Казуко подключится.

Юки взбегает по лестнице. Странно ходить по дому в обуви, да и ноги еще подрагивают, а тело шатает, будто девочка только что сошла с попавшего в шторм корабля.

Выглянув из окна в коридоре, она видит, как над склоном за домом зависла желтая дымка, будто среди сосен тлеет пламя. Под подошвами кроссовок хрустит стекло, и когда Юки смотрит на пол, то видит рамку с фото молодого Дзиро. Все в кадре улыбаются: дедушка, другие мангаки, Анна, стоящая рядом с ним, а их лица, обрамленные ореолом дыма и света, кажутся плоскими из-за слепяще-яркой вспышки.

В комнате Юки – кавардак: ящики открыты, жалюзи развернулись, раскрывшись по диагонали, и разрезали виднеющийся в окне океан. Непонятно откуда взявшаяся белая бабочка, пробудившаяся из-за тряски, бьется в стекло. Юки быстро открывает окно и дрожащими руками выпускает гостью наружу, ощущает, как щекочут ладони трепещущие крылышки. Бабочка упархивает к морю, и девочка следит за ней взглядом, подсознательно ожидая увидеть, как на них, будто в фильме-катастрофе, надвигается огромная стена воды.

Но океан выглядит вполне спокойным, и на воде видно даже пару рыбацких лодок, таких неподвижных, будто кто-то нарисовал их на серой глади.

Может, все будет хорошо.

«Есть в этом что-то по-своему волнительное, – думает Юки. – Со мной вроде как произошло что-то настоящее, уникальное. Будет о чем поговорить, когда вернусь домой; расскажу Джоэлу».

Внезапно под ногами стучит и вибрирует, и Юки пугается, но это просто дедушка тычет клюкой в потолок; голос Дзиро глухой, но громкий:

– Юки! Давай поторопись!

Она хватает свитер, неловко натягивает его, потом решает, что лучше идти не в тонких легинсах, а в черных джинсах, в которых была вчера. Пальцы чуть дрожат, поэтому на все уходит вечность, и сердце снова начинает биться быстрее. Что еще нужно сделать? В голове вспыхивает слово, то самое, которое в нее вдалбливали во время уроков по безопасности в японской начальной школе (там Юки отучилась две короткие четверти): ОКАСИМО. О – осанай, «не толкайся». КА – какэнай, «не кричи». СИ – сибарэнай, «не болтай». МО – модоранай, «не возвращайся». Не возвращайся, пока бедствие не стихнет…

Может, придется надолго остаться на улице. На всякий случай она стаскивает худи со спинки стула, сует в рюкзак, проверяет, что паспорт и деньги все еще во внутреннем кармашке.

– ЮКИ!

В крике Дзиро звучит неподдельное беспокойство, и она снова смотрит в окно. Все еще ничего – только колечки облаков и неподвижные лодки, но Юки спешит вниз по коридору, бухая пятками по отполированным деревянным ступенькам. Пробираясь через хаос, царящий в столовой, девочка видит открытый скетчбук, из которого на нее смотрит супергерой ее детства, целеустремленно куда-то направляющийся верхом на волне. На мгновение она думает прихватить тетрадку, но… в чрезвычайных ситуациях надо же брать только самое важное, правда? А потому спешит мимо, к дедушке; тот стоит на ступеньке к гэнкану, а рядом с ним потрескивает радио.

– Надо уходить. По всему побережью Тохоку объявили предупреждение о цунами.

Сложно не оборачиваться на океан. Кажется, что на равнине всё как и всегда в пятницу в обед, но примерно в сотне метров от них по прибрежной дороге на всех скоростях мчится машина – куда быстрее, чем обычно. Где-то в стороне что-то кричит женщина, а вдали, ближе к порту Осомы, звучит громкоговоритель, но слова смазываются на ветру.

У сада камней ветрячок безумно вертит лопастями – трррр! – и ветер становится жестче, а женский голос приближается.

– Хара-сан! Вы здесь?

– А, Такэда-сан. С вами все в порядке?

Голос принадлежал соседке Дзиро, даме со строгим лицом: вот она едет к дому по дорожке, будто велогонщик-кэйрин, а ее берет пылает красным на фоне хмурого неба.

– Дайдзёбу. А вы, Хара-сан?

– Все хорошо, – отзывается дедушка. – Но может прийти цунами. Пойдемте с нами на вершину.

– Ой, думаете? – говорит соседка и тормозит ногой об асфальт, тяжело дыша. Взволнованно хмурится.

– Предупредили, что будет большое! – кричит Дзиро.

– Мне надо забрать племянника из школы, а еще я ищу Поти! – отвечает Такэда-сан. – Вы не видели моего песика? Убежал во время землетрясения.

– Животные умные. Найдется где-нибудь в безопасном месте. Поднимайтесь повыше, Такэда-сан.

– Нет, лучше поеду к школе. А вы берегите внучку, Хара-сан!

– Не волнуйтесь! – кричит Дзиро, сжимая плечо Юки, и машет клюкой в сторону дорожки сбоку от дома, а потом бубнит себе под нос: – Как по мне, некоторые животные куда сообразительнее людей. Пойдем. Будем подниматься.

Они огибают дом, минуют опрокинутые фонари и разбросанные по земле манекены, пытающиеся сжаться от страха в комочек.

– Поднажмем! – ворчит дедушка.

Юки бросает взгляд через плечо, спотыкается.

– Почему? Уже идет?

– Нет. Но если придет, то скоро. Наверное, будет… крохотным, как и говорил Джимми, – пыхтит Дзиро. – Черт, надо было надеть новые кроссовки.

Сад за двориком зарос, но там еще осталась тропинка, вихляющая мимо длинного низкого здания студии, кучи старых досок и свежих деревянных обрезков, прислоненных к верстаку на улице. Потом дорожка ведет дальше, мимо старых бабушкиных горшков, гончарного круга и темной тихой печи для обжига.

– Думал я… что тебе не хватает… острых ощущений, – говорит дедушка, тяжело дыша. – Но… не таких же острых!

Зима высушила длинную траву, лишив ее яркости, и теперь стебли шуршат о ноги Юки, спешащей вслед за дедушкой к подножию холма. Первые метров двадцать они быстро взбираются по грубым деревянным ступенькам – до площадки, где Дзиро воткнул птичьи кормушки на железных столбиках. Теперь домики лежат на земле, зерно разбросано вокруг.

– Здесь подойдет?

– Лучше поспешим к вершине, Юки. Оттуда видно, что к чему. Только дай передохну.

Отсюда еле заметная тропинка зигзагом тянется сквозь заросли кустов, приземистые сосны и папоротники – Юки ходила по этому пути не раз, но теперь подъем почему-то кажется круче. Ноги скользят, но дедушка ее поддерживает, подбадривая. Каждые шагов десять он притормаживает, упираясь в землю клюкой, склоняет голову и прислушивается, а потом, махнув рукой, торопит Юки подниматься дальше, и она продирается сквозь буйную поросль кустов, царапающих лицо, тяжело дышит, обгоняет Дзиро и забирается еще выше. Когда она останавливается, чтобы перевести дух, то оборачивается и видит, что дедушка застыл где-то внизу.

– Что-то случилось?

– Слушай внимательно!

Вздох ветра шевелит сухие мертвые листья, и издалека доносятся плохо различимые объявления по громкоговорителю да шум машины на дороге. Больше – ничего.

– Что такое?

– Птицы не поют. Совсем.

И правда: даже во́роны не гаркают. В Японии всегда где-то раздается низкий клекот ворона: и тут, и в Токио – повсюду. Или откуда-то из подлеска, будто тиканье пернатых часов, доносится воробьиное чириканье. Или перелетные лебеди курлыкают в небе. Но сейчас не слышно ни одной птичьей трели.

Юки только теперь понимает, как сильно пересохло во рту и как взмокла кожа под футболкой.

– Что-то мне не очень…

– Наверное, от потрясения. Погреемся, когда заберемся наверх. У меня в сумке есть специальное одеяло. – Дзиро ковыляет к ней. – Ты как, держишься?

– Ага.

– Я про… ну, знаешь, твои панические атаки?

Юки как-то умудряется улыбнуться:

– В этом плане все на удивление хорошо; но спасибо, что спросил.

Дедушка улыбается в ответ:

– Тогда пойдем. Раньше ты там чуть ли не жила! Показывай дорогу!

Тропинка запрыгивает на скошенный каменный выступ, в котором высечены неаккуратные ступени, и Юки, хватаясь за молоденькие сосны, карабкается последние несколько метров, все выше и выше, чувствуя, как ноги вспоминают движения, а потом внезапно оказывается на вершине, в безопасности, на покрытой мхом и иголками землей, среди беспорядочно валяющихся камней под чахлыми сосенками; места здесь примерно столько же, сколько на теннисном корте. В середине площадки девочка замечает ямку: там они всегда разжигали костер, чтобы помочь призракам найти путь домой теплыми летними ночами.

Но сейчас на вершине холма холодно, в воздухе висит странная желтоватая дымка, а Юки потряхивает.

Дедушка, тяжело дыша, тоже добирается до вершины.

– Боже, сто лет тут не бывал. Видишь чего?

Юки смотрит сквозь ветки на океан, но две лодки все еще никуда не сдвинулись, будто приклеенные.

– Ничего. Что будем делать теперь?

– Узнаем, что происходит, – говорит дедушка, достает из сумки маленькое радио и, присев на корточки, начинает с ним возиться. Широкие пальцы Дзиро извлекают из аппарата белый шум, который сменяет мужской голос; диктор говорит на японском быстро, официально, и из потока слов Юки вылавливает только слово «цунами», а за ним – географические названия к северу. Исиномаки, Сендай, Мияко.

– Началось?

– Нет. Просто предупреждение.

Юки снова дрожит, оглядываясь вокруг. С трех сторон склоны крутые. А сзади, у нее за спиной, там, в противоположную от моря сторону, отвесный утес спускается к тропинке.

– Дедуль, мне кажется, часть утеса обвалилась.

– Угу, наверное, оползень.

– А что это такое желтое?

– Думаю, пыльца.

Земля снова легонько вздрагивает, и Юки готовится к еще одному толчку – эху землетрясения, афтершоку. Дедушка смотрит вверх, но ничего не происходит, и тогда он снова продолжает возиться с радио, пытаясь получше поймать сигнал.

– Если замерзла, достань спасательное одеяло.

– У меня в рюкзаке есть толстовка.

– Предусмотрительно.

Внизу одинокая машина проезжает по дороге, а где-то вдали волнами разлетаются звуки сирены – то ли полиция, то ли «скорая», – а еще дальше гудит эхо голоса из громкоговорителя.

Юки пытается сосредоточиться на радио.

– Сказали, что высокая вероятность цунами, да?

– Угу. – Дзиро немного убавил громкость. – Вроде высотой до шести метров. Говорят, что после землетрясения много разрушений; значит, было серьезное. Эпицентр где-то в море, но недалеко. Если нас так сильно встряхнуло, то уже должно прийти и цунами. Они очень быстрые. Помню, однажды цунами добралось к нам аж из Чили: пересекло Тихий океан быстрее, чем самолет, и унесло много жизней. Боже, я же тогда был немного старше тебя! Мне было двадцать. Мы не пострадали, а вот многим повезло куда меньше… – Дедушка снова отводит взгляд. – Даже не знаю…

Где-то слева бибикает автомобильный гудок, и Юки поворачивается к дороге, ведущей к скалам у порта в Осоме и прячущейся за городом. Две машины – одна черная, а другая бежевая – остановились друг напротив друга, а потом та, что направлялась к городу, сдает назад и начинает поворачивать, так что теперь оба автомобиля спешат в сторону дома Хара. Где-то за утесами поднимается столб черного дыма.

– Там пожар.

– Немудрено.

– Дедуль?

– Мм?

– Прошлой ночью у храма ты сказал, что хочешь помолиться. Это же никак не было связано с тем, что творится сейчас?

Дедушка резко поднимает на нее взгляд:

– Ты о чем?

– Ну ты же не знал, что грядет что-то такое?

– Я думал, ты нынче стала скептиком.

– Но я же права, да?

– Эх, ты всегда знала, что у меня на уме, – дуется дедушка. – Нет. Дело было в другом. Но прошлой ночью мне приснилась какая-то глупость.

Дедушкин голос звучит веско. В нем нет ничего от привычного тона Дзиро.

– О чем? Расскажи.

– Я гулял по пляжу – там, где нашел недавно рыбу-ремень. И я слышал, как кто-то поет, а потом увидел, что ко мне идет мальчик. И пока он подходил ближе, от его ног на песке оставались огромные отпечатки, и каждый заполнялся водой – этакий след из больших голубых луж. Вроде как красиво, но мальчик был несчастный и мокрый до нитки. И я сказал ему: «Слушай, малец, ты чего тут делаешь?» А он мне: «Я просто хочу домой, а иначе нахлынет крохотное цунами и убьет меня». А я ему: «Но если оно крохотное, тогда в чем проблема?» А он только грустно на меня посмотрел.

Дедушкин голос становится все тише.

– А потом?

– Да ничего интересного, я проснулся и пошел попить! Наверное, навеяло вчерашней болтовней Джимми о пятнадцатисантиметровом цунами, как думаешь?

Юки смотрит на дедушку, потом на море, потом снова на него, и по телу волнами растекается дрожь.

– Может, это был… ну, знаешь, сон о будущем?

У нее не получается вспомнить, как по-японски «вещий».

Дедушка качает головой:

– А, забудь. Мне бы лучше говорить о чем-нибудь легком и приятном, разве нет? Паршивый из меня дедушка.

– Ты не паршивый.

Он хмыкает:

– Спасибо. Все еще рада, что приехала?

– Да. На все сто.

– Ты говорила, что в прошлом году я был немного ворчливый. Прости, ладно?

– Мне казалось, что я чем-то тебя расстроила.

– Нет! Может, меня просто доконало все остальное. Но не ты. Юки, ты особенная… Я всегда так считал. Бабушка бы со мной согласилась. Она мне так и сказала.

– Типа… во сне?

– Вроде того.

Они замолкают, слушают сирены, шипение, обволакивающее голос диктора по радио, шуршание ветвей и свист усиливающегося ветра в небе. За пристальным разглядыванием моря дедушка с внучкой проводят пять минут, а потом – еще пять.

– Деда, как думаешь, оно придет?

– Наверное, не сейчас.

Но когда Юки поворачивается к нему, Дзиро выглядит грустным, даже каким-то разочарованным, и поэтому она пытается придумать, как его приободрить.

– Спасибо, что нашел это все… с Мальчиком-Волной. Я, если честно, про него не вспоминала, пока не увидела рисунки.

– Ну, я подумал, что тебе неплохо бы освежить эту историю в памяти. Интересно, где он был все это время?

– Ты вроде говорил, что что-то нарисовал?

– Хмм? – промычал Дзиро, будто слушал вполуха. – Да там ничего особенного. Просто решил кое-что попробовать. Потом покажу. Пришлось вычистить все ручки, особенно мой прекрасный «Ротринг». Но ощущения прекрасные! Ручки и карандаши жаждут рисовать, знаешь ли, а не валяться без дела и сохнуть. Я принес им свои официальные извинения. – Он складывает ладони домиком в жесте гассё и кланяется. – Мои поступки ничем не оправдать.

– Хотела бы я посмотреть, как ты рисовал раньше, когда был знаменитым. С премией Тэдзуки и прочим таким.

– Ну что поделать… Все меняется. – Лицо дедушки светлеет. – Я подумывал нарисовать для твоего Мальчика-Волны спутника, – внимательно смотрит на внучку Дзиро. – Все волнуюсь, что ему одиноко. Грустно, когда ты совсем один.

– Можешь нарисовать полную версию, деда.

– Это твоя история, Юки. Я просто буду твоим помощником! Только кое-что пообещай.

– Что?

– Постарайся научиться доверять своим инстинктам. Даже если кажется, что сделаешь глупость, – не отступай!

– О’кей.

Порыв холодного ветра пролетел по вершине холма.

Внезапно Дзиро с глухим стуком упирает клюку в землю.

– Слушай, мне нужно кое-что сделать. Быстренько сбегаю домой, а ты оставайся здесь. Никуда не ходи, слушай радио: потренируешься узнавать слова.

Юки хватает его за руку:

– Нет! Я пойду, я же быстрее. Просто скажи мне, что…

– Исключено. Будешь сидеть тут, пока не выступят с официальным разрешением.

– Ты забыл про ОКАСИМО? МО – модоранай, ведь так? «Не возвращайся»…

Дзиро аккуратно высвобождает руку.

– …пока бедствие не кончится. Землетрясение прошло, и центр был так близко к нам, что цунами бы уже давно началось. Власти просто любят перестраховываться.

– Но что там такого ценного?

– Хочу кое-что сделать и кое-что прихватить!

– Что?!

– Как что? Мои новые кроссовки!

– Не говори глу…

– Шучу! Будь начеку. – Дедушка протягивает ей свисток из тревожного чемоданчика. – Если увидишь или услышишь, что началось, просто дуй со всей силы. У меня будет уйма времени, чтобы добежать до тебя.

– Но…

– Я вернусь. Обещаю.

Он еще раз смотрит на океан, а потом спускается по крутому склону: ботинки проскальзывают по земле, пальцы цепляются за ствол неподалеку, в другой руке сжата клюка – двигается дедушка на удивление быстро. За считаные секунды он пропадает из поля зрения Юки, и она слушает, как Дзиро ломает кусты по пути вниз, насвистывает все тот же фрагмент любимой мелодии, – звуки стихают, пока не исчезают окончательно, и холм окутывает тишина. На мгновение девочка думает отправиться следом. Но останавливает себя.

Дедушку, если уж тот что-то решил, переубедить невозможно.

У Юки важная миссия – быть настороже, поэтому девочка делает радио погромче и снова смотрит на море. Сигнал снова стал получше, и из динамика доносятся новости о землетрясении и разрушенной школе, а еще каждую минуту повторяется предупреждение о цунами. Звучит серьезно, но новостей о чем-то, кроме землетрясения, нет. Она снова обводит взглядом море, прислушивается, чтобы понять, не возвращается ли дедушка, и секунды растягиваются, превращаясь в минуты.

Давай же, дедуль…

Руки замерзли, и Юки сует их в узкие карманы джинсов, нащупывает что-то внутри, а когда достает находку, оказывается, что это визитка из ресторана суши, на обратной стороне которой Така нацарапал свой номер. Лишь бы они с папой не пострадали во время землетрясения… Разве Така не говорил, что сегодня куда-то едет на поезде? Юки подумывает позвонить и уже достает из рюкзака телефон, но тут вспоминает, что вышки не работают, поэтому сует и визитку, и мобильник в карман, а потом снова оглядывает простирающийся перед ней плоский пейзаж. Несколько машин-букашек снуют между дамбой и домами по небольшим дорогам, а еще отсюда можно едва-едва рассмотреть бледные бетонные корпуса школы Осомы, наполовину укрытые рядком чахлых сосен. Грузовик едет по одной из узких прямых дорог, рассекающих болото, но замедляется, а потом и вовсе останавливается примерно в ста метрах от школы. Если случится страшное, он окажется в очень неудачном месте…

Взгляд Юки скользит дальше, к дамбе и волнам, тянущимся до самого горизонта.

Ну же, дедуля…

Не важно, уверен ли Дзиро, что цунами не придет: он и так был из тех, кто относится к предупреждениям небрежно. Юки помнит, как Казуко отчитывала дедушку за то, что тот отправился искупаться в море в Обон.

– Да я плавал по-самурайски! – похвастал он, вытирая волосы полотенцем, и приосанился.

Юки снова пристально смотрит на волны.

Холодное море, ветер, далекие сирены, – сердце девочки стучит, стучит, стучит.

Темно-синий грузовик снова заводится, выплюнув газ из выхлопной трубы, и направляется к Осоме, а вместе с ним по дорогам в низине спешат еще несколько маленьких белых фургонов. Внезапные помехи рассеивают голос радиодиктора, и Юки приседает покрутить ручку приемника, пытаясь снова найти станцию, а потому пропускает кое-что очень важное. Медленно – но с каждой секундой все быстрее – весь океан отступает к горизонту, как будто кто-то тянет огромный серо-голубой ковер выше, в облачные кучи.

Сигнала нет, и Юки смотрит на дом, ступает чуть ниже, на крутой скалистый склон. Она складывает руки рупором и кричит:

– ДЕДА! РАДИО НЕ РАБОТАЕТ! ПОДНИМАЙСЯ!

Ее голос кажется слабым и бесполезным, и девочка понимает, что в доме его не слышно.

Почему дедушка до сих пор не вернулся? Юки напряженно вслушивается в то, что происходит внизу. Это что, двигатель «ниссана» тарахтит в гараже? Долгий кашляющий звук, а потом – ничего…

– Деда! Мне спуститься?

Земля жутко содрогается, а потом снова начинает сильно трястись, и Юки резко приседает, цепляется за корни дерева, чтобы удержаться, пока от афтершока дрожит утес, гремят ее кости и стучат зубы.

Сильнее, еще сильнее… Этот толчок был хуже предыдущего? А вдруг весь холм сползет?..

Утес резко дергается под ногами, и изо рта Юки вырывается какое-то странное «а-а-а-а, а-а-а-а-а, а-а-а-а-а-а-а», больше похожее на скулеж животного, а не на ее голос.

Девочка цепляется за землю еще сильнее, вжимается в сосновые иголки, в почву, а потом через несколько секунд тряска внезапно прекращается. Пахнет грунтом, в воздухе витает мелкая пыль, а в носу застрял терпкий аромат сосновой смолы. «Лучше спуститься и позвать дедушку», – думает Юки, но на всякий случай поворачивается еще раз проверить, как там море.

До нее не сразу доходит, что‘ она видит и почему все кажется таким странным.

Океан пропал.

Точнее, он теперь совсем не там, где раньше, а гораздо дальше от берега – упорно отползает прочь, и Юки в ужасе наблюдает, как море обнажает каменистое дно, водоросли и темную вязкую грязь-хэдоро.

Боже! Начинается!

Она с трудом встает на ноги.

– Дед! ДЕДА!!!

Но никто ей не отвечает, и не раздается ни звука – даже сигнализация отрубилась, зато, внезапно ожив, радио громко и отчетливо выдает:

– ЦУНАМИ В ПОРТУ СЕНДАЙ! Высота – десять метров! Всем на побережье Восточного Тохоку немедленно эвакуироваться. Поднимайтесь на возвышенности. ПРИБЛИЖАЕТСЯ ЦУНАМИ!

Она пробует снова докричаться до дедушки, но воздух пропал из легких. Пытается заставить ноги двигаться, но они будто вросли в землю. И пытается, но никак не может отвести взгляд от океана.

Обнаженное дно выглядит странно, фантастично, будто это нечто из иного мира. Вдали все еще можно разглядеть одну из лодок, неподвижно застывшую на воде в трех-четырех километрах от нового берега. А потом какая-то жуткая сила приподнимает ее выше и выше, и на секунду судно зависает в воздухе, будто плывет, нарушая все законы физики, а потом исчезает, словно его стерли из мироздания.

Начинается.

Это не высокий гребень прибоя, как в фильмах-катастрофах, – а темный морской пик, подобный горному хребту, волна десятки метров высотой, и она надвигается; гигантское цунами сейчас накатит.

Юки подносит свисток ко рту, набирает полные легкие воздуха и дует что есть сил. Ничего. Только трепещущий хриплый звук. Девочка как следует трясет свисток и пробует снова: дрожащими пальцами подносит его к губам, пока сердце быстро и резко, будто нож по разделочной доске, отстукивает ритм в ушах.

Даже не пикает; должно быть, дурацкая штука сломалась.

Еще один беззвучный свист – и в следующую секунду Юки скользит, бежит, спотыкается по крутой тропинке, воет «ДЕДА! ДЕДА!» снова и снова, так громко, как только может. Мягкая почва разъезжается под ногами, ветки хлещут девочку по щеке, оставляя за собой горячий след и сбивая очки набок. Юки хватается за ствол, чтобы не скатиться кубарем вниз, судорожно держится за него пару секунд, поправляет очки и оборачивается, чтобы проверить, где волна.

В глаза тут же бросается огромное белое облако, распростершееся вдоль самых отдаленных домов и сосен на берегу, и девочка сначала принимает его за дым. Но это не дым, а смесь из пены и брызг, обрушившаяся на землю, поднимающаяся над дамбой, сметающая насыпь и деревья, крушащая, уничтожающая все на своем пути. В следующий миг раздается звук: низкий и зловещий, будто весь воздух заполнил грохот грозы; а стихия обрушивается на берег, пожирает равнину, пытаясь добраться до Юки, заползает в дома, и пена бурлит над густыми темными водами, которые врезаются в начальную школу и за считаные мгновения поднимаются до самой крыши. Мелькает маленькая белая машина – заложница волны, а потом – что-то еще, квадратное, ровное. Сарай? Нет, больше: домишко – домик! – разваливающийся на щепки, но Юки все равно успевает опознать здание, и все это – и черные воды, и белый громыхающий гребень волны – только набирает обороты, а грохот становится громче, громче, громче…

Она снова пытается позвать дедушку, кричит во всю глотку, вглядывается в дом, свешиваясь с утеса, напряженно пытается рассмотреть что-нибудь из-за деревьев. Юки не видит ни дедушки, ни вообще каких-либо признаков жизни, но краем глаза замечает, что слева, рядом с дорогой, что-то движется. Она щурится, смотрит сквозь ветви и понимает, что это тихий, хитрый предвестник волны: вода заливает асфальт, быстро растекаясь, прибывает, разрастаясь вширь и вглубь. Издалека к разливу приближается машина, мигая аварийной сигнализацией. Резко тормозит и так быстро разворачивается назад, что двигатель протестующе взвизгивает.

Юки трясет головой, а потом быстрее, чем сама успевает это осознать, снова мчится вниз по холму, безумно размахивая руками и ногами.

– Деда! Одзитян![30] – пытается перекричать нарастающий рев девочка. – Началось!

Тропинки за повалившимися кормушками совсем не осталось: из-за последнего толчка случился небольшой оползень, и теперь вместо дорожки тут только покатый спуск к траве.

Юки колеблется. Рев волны, пока прячущейся за домом, пугающе близок, будто огромный скорый поезд едет прямо на них. У девочки всего пара секунд, чтобы принять решение. Пока она все еще в нескольких метрах над садом, на уровне карниза крыши.

– Дедушка! ДЕДА!!!

Да где же он?!

Она делает три несмелых шажка вниз, но склон внезапно обваливается, и Юки падает, выставляя правую руку вперед, а в это же мгновение раздается оглушительное ву-у-умффф – волна врезается в фасад дома. Девочка откатывается, чуть приподнимается на локтях, опираясь на мягкую почву, и тут же видит, как передний край цунами огибает угол и мчится через сад к ней, белыми пальцами гребня вспарывая землю.

Время будто замедляется.

Дедушкин «ниссан», стоявший под гаражом-навесом, поднимается на гребне волны – мигают аварийные фары, включается сигнализация, – поворачивается к Юки и проплывает через кусты рядом со своим привычным местом, и, хотя за рулем никого нет, «дворники» мотает туда-сюда, а машина ускоряется, словно потерявшая управление лодка, встает на дыбы и с мерзким треском впечатывается в одно из любимых деревьев Дзиро. «Ниссан» проворачивается на волнах, а потом наполовину уходит под воду. Через мгновение Юки видит, как, пытаясь вырваться из темного плена стихии, к ней кто-то плывет.

– Дедушка!

Юки сползает еще ниже, готовится протянуть руку, а потом понимает, что это просто дурацкий манекен из садика перед домом. Бултыхаясь, он проваливается в пучину, и тьма проглатывает его, а вздымающаяся вода взбирается на склон совсем близко от Юки. Гул, вибрация, запах моря и земли сплетаются в единое, невыносимое целое…

Юки поворачивается, отчаянно ища ногами опору, берется за ветку, изо всех сил пытается подтянуться. Но цунами уже наступает ей на пятки, хватает когтями за лодыжки, икры, колени, а потом тащит ее вниз. Что-то врезается в бедро сзади, разворачивает ее, и Юки взмахивает руками и, кружась, падает в воду, в жуткий холод, проваливается, ничего не видит и оказывается в лапах яростного потока, который мотает ее, беззащитную. Девочка пытается не дышать, не наглотаться воды, но почему-то все равно слезно кричит, и этот звук отдается в ушах, сливаясь с глухим ревом мира, который крушит и топит волна.

Океан силой прорывается в нос и рот Юки, и она глотает, инстинктивно отталкивается изо всех сил, и либо это помогает, либо ее выталкивает поток, но ее поднимает вверх сквозь переплетение утонувших веток, цепляющих кожу и одежду, а локоть врезается во что-то твердое, отчего рука вибрирует в пульсирующем онемении.

Предплечье и ладонь безвольно повисают, и девочку проворачивает в воде; со всех сторон надвигается синеватая тьма, бурлит над головой, и предметы становятся едва различимы, а потом исчезают…

…нет, нет, нет… только не так…

…это что, опять манекен? Мелькнуло что-то белое…

…силы покидают Юки, утекают, и она пытается барахтаться, дергает в воде здоровыми рукой и ногой, рвется на поверхность. Но вода будто сгустилась в какое-то вязкое черное варево…

…ревущее, бурлящее, словно поселившееся прямо у Юки в черепе.

Что-то врезается ей в затылок, и в глазах искрит: яркие звездочки рассыпаются, будто огни салюта, и она опять глотает воду, отчаянно старается задерживать дыхание, вот только больше не может этого делать, а потом силится жадно ухватить ртом воздух, и еще раз; Юки ничего не видит, но понимает, что тонет, и уже готова смириться, перестать сопротивляться, и, хотя сознание угасает, ее обволакивает странное чувство покоя – почти что умиротворение и нега.

Больше не о чем волноваться, потому что сейчас все закончится. Прямо тут, среди волн, в бушующих водах, поглотивших дом Хара.

Все хорошо, Юки.

Кажется, она что-то видит – пятно света где-то на периферии зрения, ощущает чье-то присутствие, как будто мимо проплыла большая рыба.

Юки заглатывает кусочек моря, и зрение застилает чернота.

На грани между бодрствованием и пустотой девочка снова ощущает прикосновение: не удары, но толчки, двигающие ее сквозь толщу воды. Кажется, будто это кто-то живой, и Юки снова паникует, но у нее не осталось сил, и она просто покоряется воле судьбы.

Поток, или сама волна, или что-то еще толкает ее сквозь темноту. Удивительно, но в эти мгновения покоя и смирения в мыслях Юки всплывает Мальчик-Волна – яркая картинка задорного забияки верхом на пенном гребне: вот он, герой ее детства, высоко поднял голову и улыбается среди разлетающихся брызг.

Странно.

Я умираю?

Наверное.

Юки холодно.

Тело тяжелое.

Воздуха нет. Образ Мальчика-Волны растворяется в синей темноте.

«Это все я виновата, – мелькает смутная мысль. – Но я старалась все делать хорошо».

А теперь все кончилось.

Голова Юки пробивается сквозь пленку воды, и на девочку обрушиваются грохот и холод.

Кашляя, она бьет руками по волнам, пытаясь сморгнуть соль и океан из глаз, и тут видит какую-то доску, проплывающую рядом. Размером она примерно с гаражную дверь, а на поверхности что-то скукожилось.

Нет времени на размышления; Юки широко загребает здоровой рукой и хватается за деревяшку, старается подтянуться, отталкиваясь ногами в промокших насквозь кроссовках. Но все тщетно: доска качается на воде, выскальзывает, а у девочки почти не осталось сил. Она только и может, что цепляться за дверь, пока это получается, и надеяться, что ее вынесет на мель. Юки моргает, пытаясь разглядеть второго пассажира «плота» – это маленькая собачка. До нитки промокший песик, силящийся встать на лапы, но те непослушно расползаются, дрожат…

Всякая всячина под водой снова и снова долбит Юки по ногам и пояснице, и хватка девочки слабеет. Сейчас, хотя ее голова и торчит над поверхностью, почему-то ощущения хуже, чем в момент, когда показалось, что шансов больше нет. Крохотная надежда выжить кажется насмешкой. Во рту, в носу и на задней стенке горла осел привкус соли и грязи. Юки снова пробует выпрыгнуть из хватки океана, отчаянно цепляясь пальцами за блестящую мокрую доску.

Бесполезно. Руки соскальзывают, и Юки опять едва не проваливается в глубины, держась за плот одними лишь кончиками пальцев, а тело снова обжигает холод. А потом океан внезапно вздымается вверх и подбрасывает девочку, швыряет ее прямо на спасительный кусок дерева, где она и распластывается, полумертвая, и давится водой и грязью.

Юки недолго лежит, цепляясь за скользкое дерево, пока плот дрейфует вверх и вниз на волнах. Она делает глубокий вдох, встает на четвереньки, и ее начинает тошнить, снова и снова, пока из глубин живота вырывается мерзкая смесь песка, земли и морской воды, обжигающая горло. Когда приступ проходит, сквозь мокрую пелену, все еще застилающую глаза, Юки замечает, что несчастная животинка пятится к дальнему краю их импровизированного плота. Песик резко лает. Может, это каким-то чудом спасшийся Поти Такэды-сан? По размеру похож, и шубка такая же красновато-коричневая. Юки протягивает ему руку; девочка безумно рада, что рядом с ней есть кто-то живой.

– Поти? Все в порядке, дайдзёбу!

Она закашливается, и зверек скулит, а потом подбирается ближе, поскальзываясь на блестящей деревяшке, в которую что-то резко врезается, наклоняя плот так, что бедный песик чуть не улетает в воду. Юки протягивает руку и, схватив его за шкирку, прижимает к ноющей груди.

Тело снова исторгает воду, и где-то минуту девочка только и способна, что кашлять и давиться, пока спазм не отступает. Она приподнимается на локтях, располагается полусидя, чтобы лучше опираться на качающийся кусок загадочного предмета, ставший для них плотом, и старается покрепче прижать к себе зверька.

Юки снова моргает, крепко держась за край деревяшки. Без очков все, что дальше расстояния вытянутой руки, окутано мутной пеленой, и теперь, когда девочка смотрит на собачку, которую обнимает, то замечает ушки-треугольники, заостренную мордочку и некогда пушистый свалявшийся хвост.

Это же совсем не пес…

Мелкий, грязный и измученный лис в ужасе смотрит на Юки; глаза у него бледно-желтые, а по центру застыли овалы зрачков, в которых четко отражается ее силуэт. Бедняга весь трясется.

– Все хорошо, – шепчет девочка. – Дайдзёбу, дайдзёбу, дайдзёбу… Не пугайся. И не кусайся, хорошо? Не кусайся…

Юки все еще крепко держит лиса за шкирку, следит, чтобы тот не попытался ее цапнуть, а сама делает несколько глубоких вдохов-выдохов. Потом поднимает взгляд и с удивлением обводит глазами затопленный мир вокруг. Сначала без очков она ничего не может распознать, но потом догадывается, что островок, торчащий позади, – это холм – Маленькая гора, от которой осталась только верхняя треть, торчащая из зелено-черных вод, а дом Хара полностью скрылся в толще океана, и теперь виднеется только верхушка крыши старого здания, а все остальное потонуло.

Их снова разворачивает течением, и в поле зрения мелькает клякса утесов к северу; о них тоже бьется усеянная обломками и мусором вода. Карусель продолжается – Юки охает и поворачивается в сторону открытого моря: там, где-то в двухстах метрах от нее, дрейфует дом – настоящий дом, который сорвало с места, но вполне целый, – из здания вырываются дым и пламя, выделяющиеся на фоне низких облаков и пыльно-голубой поверхности Тихого океана у горизонта.

А дальше – еще один дом, и за его крышу, кажется, цепляется крохотная фигурка? Да, там определенно кто-то есть, но разглядеть получается только смутный силуэт.

Лис решительно вырывается из рук Юки, и та выпускает его, пока он не начинает дрожать от носа до кончика хвоста, и тогда девочка снова прижимает к себе сырого зверька; их обоих жутко трясет.

– Я за тобой присмотрю, – шепчет она. – Обещаю, Лис-сан.

Рука немного занемела, поэтому Юки знает, что плыть не получится. Может, подать сигнал бедствия? Но как? Да и кто увидит? Свисток был бесполезен, да и вообще потерялся, телефон пропал из кармана, а все ее крики тут же тонут в просторах океана и разве что пугают бедного малыша-лиса.

– Ш-ш-ш… Все хорошо, Лис-сан. Дай-дзё-бу-у-у…

Она замечает, как течение вокруг нее движется огромными кругами, и сердце уходит в пятки. Медленно, почти незаметно, Юки с лисом относит вдаль от холма и скал, к дрейфующему дому, в бескрайние просторы океана.

В поле зрения мелькают находящиеся где-то в трех километрах отсюда трубы АЭС, а потом – снова дом Хара и холм, но выглядят они уже гораздо меньше.

Взгляд Юки падает на заляпанную ладонь, упирающуюся в деревяшку: волшебная формула расплылась от грязи и воды.

Откуда-то из глубины снова поднимается приступ кашля.

– Лис-сан, – шепчет Юки, когда снова может говорить, – мы с тобой крупно попали. Надеюсь, что ты кицунэ или кто-нибудь в этом роде, причем хороший кицунэ…

Лис смотрит на нее огромными глазами, будто не знает, спрыгнуть с плота или прижаться теснее.

– Не уходи, – всхлипывает во влажную шубку зверька Юки. – Останься со мной.

Она лежит на спине, крепко прижимает к себе бьющегося в ознобе лиса, пытается унять дрожь, сотрясающую все тело. В ступоре девочка позволяет себе подумать о дедушке, понять, есть ли шанс, что тот чудом выжил.

Может, он добрался до дороги к скалам? Дедушка всегда хорошо плавал и до сих пор поддерживает хорошую форму. Почти каждый зимний день рубит дрова для печи, а иногда выходит на километровые прогулки.

Но Юки снова оглядывается, видит, как сильна стихия, и надежда беспомощно угасает. Никто не справится с такой мощью.

Может, это дедушка цеплялся за крышу? Но тот дом уже уплыл так далеко, что махать и кричать бесполезно, да и разглядеть человека наверху у Юки все равно не получается.

Она вспоминает, как сухо кашлял стартер «ниссана», и пытается сосредоточиться. Похоже, дедушка зачем-то садился в машину. Да, фары могли включиться сами по себе, когда автомобиль смело волной, но что насчет «дворников»? Может, дедушка был в «ниссане», когда тот швырнуло в дерево? Или Дзиро попытался уехать на машине, а в последний момент побежал в укрытие? Например, назад в дом, на чердак?

Лис жалобно скулит, и Юки гладит его по голове, силясь утешить и его, и себя, пока они дрейфуют, скользят вверх и вниз по раскатам воды, сильнее и сильнее удаляясь от берега. Вокруг них все усеяно обломками: все вещи с суши смывает прочь – и рыболовные сети, и ящики, и куски мебели, и обломки зданий (вроде плота Юки с ее лисом). Доски и пластиковые барабаны, наполовину ушедший под воду садовый стул – но по большинству фрагментов невозможно понять, частью чего они когда-то были.

А есть ли тут тела? Или они сразу тонут?

Юки отгоняет эту мысль подальше и смотрит на их с лисом плот. Она замечает под собой черные кандзи и аккуратно, чтобы не опрокинуть шаткую доску, подвигается.

Похоже, это табличка от вышки спасателей на пляже.

Тут Юки снова думает о Таке. Как они там с отцом? Может, их дом и на достаточном расстоянии и высоте от порта, но ведь и вода забралась так далеко, что, наверное, от города почти ничего не осталось. А когда Така собирался на поезд? На юг точно обрушилась вся ярость волн…

С той стороны раздается пульсирующее тарахтение вертолета, и Юки оглядывается, пытаясь понять, где он, представляет, как ее с лисом подхватят и отвезут в безопасное место. Но когда девочка наконец видит вертолет, оказывается, что тот летит низко, где-то справа от АЭС, быстро движется вглубь материка, а значит, нет ни единого шанса, что пилот заметит крохотную точку среди разрушенных городов и пылающих домов.

Вот бы обломки перестали крутиться на воде: из-за этого Юки тошнит, да и думать становится сложно. По крайней мере, к онемевшей руке потихоньку возвращается чувствительность, и теперь от локтя ударами тока разбегается неприятное покалывание. Девочка встряхивает конечностью, потом закрывает глаза, пытается согреть и себя, и лиса. «Отдохну немного, – думает Юки. – А дальше что-нибудь придумаю. Какой-нибудь план».

Но долгие пять минут в ее мыслях царит лишь пустота. Ничего. Лишь кружащиеся перед глазами вода и мусор, пронизывающая тело дрожь да сырая одежда, липнущая к коже. А когда мысли возвращаются, Юки только и способна, что корить себя за то, что отпустила дедушку в дом.

Почему ему просто не сиделось на месте? Что там было такого важного? Такая тупость, эта шутка про серебристые кроссовки, будто мы в какой-то игре. Что он сказал напоследок?

«Я вернусь. Обещаю».

«Боже, – думает она, – если он и правда утонул, придется рассказать об этом маме. С другой стороны, я тоже, наверное, скоро пойду ко дну, так что, может, и не придется… Они с папой, скорее всего, еще не встали: там же раннее утро, и они крепко спят, и им тепло и уютно…»

Нужно подумать о чем-нибудь еще. Совсем другом, но тоже приятном.

Странно, что в тот миг, когда Юки была готова сдаться, в голове мелькнул образ Мальчика-Волны – четкий и яркий. «Если бы я утонула, он бы стал последним, кого я видела, – понимает девочка и пару холодных минут представляет, как ее воображаемый герой бежит к ней по воде. – Мальчик-Волна спас бы нас, существуй он на самом деле, правда? Он бы не остановился, пока не помог бы всем людям и животным, до кого получится добраться».

– Мукаси-мукаси, – шепчет Юки в мокрое ухо лиса, – жила была д-д-девочка, которую унесло волной. И эта девочка нашла маленького лисенка, и их спас с-супергерой с голубыми волосами и п-помог девочке и лису найти б-безопасное место…

Усталость снова и снова накатывает на Юки, и вот очередная волна дрожи прерывает историю, а плот разворачивается к открытому морю и направляется в… Кто знает куда? В Америку? В Чили? К бездонной впадине в глубинах океана?.. Как она там называется? Может, попытаться доплыть до берега?

Но когда Юки оборачивается, земля уже далеко, а темные воды выглядят так, будто проглотят ее и не подавятся.

Окутавшую плот тишину нарушают только тихие всхлипы девочки и шумное дыхание лиса, а вокруг ничего нет: лишь плещется вода, да тучи плывут по бескрайнему небу. Со стороны Футабы завывает сирена, и Юки закрывает глаза, а ее мысли растворяются; плот дрейфует по холодному весеннему морю.

Сложно понять, сколько времени прошло; может, десять минут, может, тридцать, а может, час или даже больше, но до нее доходит, что звуки вокруг изменились. Шум морских широт – плеск воды о края плота, вздох ветра – уступил место приближающемуся бормотанию какого-то вращающегося механизма – пропеллера или чего-то на него похожего. Юки устало поднимает голову, мысленно приготовившись увидеть, как на них надвигается танкер.

Но вместо океана ее встречает знакомый силуэт Маленькой горы метрах в двухстах от плота, не больше. В какой-то момент волна сменила направление и снова устремилась к суше, потащив Юки и лиса за собой, к грудам плавучего мусора, почти туда же, где схватила. Девочка ощущает всплеск адреналина и садится на плоту.

– Эй, лис-сан. – Она быстренько проводит по костлявой спине зверька. – Смотри, впереди земля!

Все еще слишком далеко, чтобы доплыть, но шанс есть. Может, лишь полшанса, но течение быстро несет плот к утесу.

«Лисенка оставлять нельзя, – думает Юки, оглядываясь в поисках какого-нибудь предмета в воде, который сгодился бы на роль весла. – Лисы вообще умеют плавать? Не суну же я его под мышку…»

Вокруг них дрейфует только всякий бесполезный мусор: обломки пластика, какая-то бочка… Но тут Юки на глаза попадается небольшая доска, и девочка резко за ней тянется. Одну жуткую секунду кажется, будто плот накренится, и сердце Юки екает, но нет, все хорошо, и теперь в одной руке она сжимает деревяшку, а второй прижимает к себе лиса. Доска обломлена по диагонали, а длиной – где-то метр. Юки берет узкий конец в одну ладонь, середину перехватывает другой и наклоняется вперед, черпая воду так быстро, как только может, чтобы увести плот подальше от волн.

– Держись ближе, лис-сан! – кричит девочка. – Мы справимся!

Спустя двадцать-тридцать взмахов импровизированным веслом Юки осматривается, чтобы оценить, насколько продвинулась. Ни на миллиметр – черт, черт возьми! Все бесполезно. Кажется, нас опять куда-то уносит?

Она наклоняется вперед сильнее, и неровный кусок дерева занозами впивается в ладонь. Юки делает еще двадцать суматошных гребков, вкладывает в них все оставшиеся силы, и – вот оно! – теперь они потихоньку подползают к крыше дома.

– ГАМБАРЭ[31], Юки! – бормочет девочка себе под нос. – Выложись на все сто.

Течение снова меняет направление и внезапно швыряет плот к утесу, до которого теперь остается метров пять, не больше.

– Приготовься, лис-сан!

Юки неуклюже тычет в воду доской еще пару раз, а потом отбрасывает ее в сторону и хватается за молоденькую сосенку, выныривающую из воды, – в эту же секунду девочка и лис врезаются в склон (или что-то толкает их со всей силы), и плот переворачивается…

…И Юки во второй раз чувствует, как ее с головой захлестывает холодом, который заливается в глаза и уши, а по лицу ее хлещет плавучий мусор. Но теперь она была готова, поэтому, трижды решительно оттолкнувшись ногами и взмахнув скрюченными руками, разворачивается, находит, в какой стороне поверхность, и снова тянется к сосне. Что-то мягкое касается носа и рта, и Юки закрывает глаза и цепляется за это что-то; вода качает ее, а потом внезапно девочка больше не в море, не внутри цунами, а стоит на коленях на земле, шаря рукой вокруг.

Почва под ногами!

Из последних сил Юки проползает повыше и снова падает в изнеможении, смеясь и плача, и лишь тогда с удивлением понимает, что все это время держала за шкирку лиса. Тот гневно извивается, теперь даже пытается укусить, но девочка не роняет его – аккуратно ставит на землю подле себя.

– Тихо. Ти-и-и-ихо. У нас с тобой все хорошо. Получилось!

Зверек уставился на нее – встречается с ней немигающим взглядом огромных оранжевых глаз, подведенных черным, – потом звонко тявкает, отодвигается подальше и отряхивается всем телом, обдавая Юки дождем брызг.

– У нас получилось, лис-сан!

Она приподнимается и садится, оглядываясь на воду. Их плот уже дрейфует прочь, крутится, проплывая мимо ревущих водоворотов, оказывается во власти волны: та скрежещет и разбивается о саму себя, ломает металл и дерево, разрывает их в клочья. Белую доску цепляет какой-то из водоворотов, и она начинает кружиться быстрее и быстрее, пока ее не засасывает на дно.

И кажется, больше не всплывает.

Почему-то волна снова отступает от суши, и когда Юки глядит на дом, то видит, как один за другим появляются ряды голубой черепицы, будто огромный синий кит под оглушительный рев воды поднимается на поверхность.

Внезапно лис кидается на девочку, и та отшатывается, думая, что тот сейчас в нее вцепится. Но вместо этого он проходится по ее руке шершавым языком. Потом снова отряхивается и бросается прочь – в поросль у подножия холма. И исчезает.

Целых пять минут Юки сидит на месте, измученная, пока вокруг суетится ветер, а океан отступает, уводя ее взгляд за собой – вдаль. Девочка знает, что нужно вставать, но у нее не осталось сил, поэтому она просто наблюдает за падающим уровнем воды, и дрожит, надеясь, что вдруг заметит, как дедушка влезает на крышу или что он вскарабкался на одно из деревьев повыше, и в то же время боится, что в любой миг может увидеть его тело…

«Надо согреться, – думает Юки. – Нельзя просто так сидеть в одиночестве, дико мерзнуть и надеяться, что меня найдут. Эх, жаль, что лис убежал… И нельзя бросать дедушку».

Она выжидает еще немного, потом с усилием встает, а затем плетется на вершину, пробираясь сквозь завалы мусора, залезает на каменистую площадку, венчающую ее детское укрытие: туда, где – даже не верится – резво болтает радио на батарейках, а рядом с ним лежат нетронутый тревожный чемоданчик и ее рюкзак.

И лис тоже тут, нюхает ее вещи, поэтому, чтобы не испугать его, Юки присаживается на корточки. Зверек оборачивается на нее, а потом скачет на дальнюю сторону полянки и скрывается в подлеске.

– Н-не уб-бегай, лис-с-сан!

У Юки дико стучат зубы; онемевшими пальцами она достает из рюкзака темно-синее худи и натягивает его.

Сквозь застилающую глаза пелену девочка может рассмотреть сверху всю крышу дома дедушки. Дзиро из тех, кто если бы оказался в западне внутри, то продолбил бы себе путь наверх, к спасению. Но черепица целая, на крыше никого нет, а под ней все коридоры и комнаты затопило. Во время цунами дом превратился в ловушку.

Юки оседает на корточки – вода и грязь хлюпают в кроссовках – и поднимает взгляд на преобразившийся берег.

За утесами к северу облака пачкаются о столбы дыма, и на юге, и дальше, за Футабой, – тоже пламя и темные клубы. А в море дрейфует еще один дом, только этот сильно накренился, будто лайнер, налетевший на скалу и медленно идущий ко дну.

За тем домом – другой… Цунами отступает, набирает скорость, унося с собой разрушенные здания, тонну неопознанных обломков, деревья, кусты и бочки.

Тело Юки содрогается каждые секунд тридцать.

Она вдыхает так глубоко, как получается, потом подносит правую ладонь ко рту и орет:

– НА ПОМОЩЬ! ЕСТЬ ТУТ КТО?

И ждет и ждет ответа, которого – она и сама знает – не будет.

Юки пытается потрясти пальцами, растереть их, потом лезет в дедушкину сумку на случай землетрясений, дрожит еще сильнее, но извлекает оттуда сверток со спасательным термоодеялом. Оно шуршит, когда девочка его разворачивает, и с алюминиевой подложки на Юки смотрят сотни ее отражений. Взгляд цепляется за одно из них, и она встречается с собой глазами, почти не узнавая, кто перед ней: лицо будто у мифологического японского призрака-юрэй – белое, обрамленное черными от воды прямыми волосами.

Долгое мгновение Юки и Юки-привидение смотрят друг на друга, а потом она заворачивается в одеяло и подходит к краю утеса.

Теперь пожаров стало больше: десятки полыхают по всему побережью. Горящий дом обогнул утесы и скрылся там, где кусок скалы осел в уходящий океан.

«Настоящий конец света», – думает девочка.

Может, где-то далеко-далеко Токио сровняло с землей. Может, цунами было таким огромным, что ударило по всей Японии.

Она видит только серые облака, огонь да покрытый дрейфующими обломками океан.

Она ощущает только вонь мерзкой грязи-хэдоро с морского дна.

(И может, слабую нотку мокрой лисьей шубки.)

Она слышит только воду, воду, воду, будто та все еще бурлит у нее в ушах.

Холод проникает в тело глубже, и Юки снова садится и наблюдает, как остатки цунами бегут к морю, оставляя за собой большие грязные пруды на месте садов, полей, дорог. Вдалеке здание школы выплевывает воду из окон верхних этажей.

Падает снежинка.

И еще одна, и еще парочка – порхают мимо лица девочки, растворяются в земле, стоит им приземлиться, и внезапно Юки накрывает приступ паники: она дико кричит, бесцельно шагает туда-сюда по вершине холма, будто помешавшийся моряк, переживший кораблекрушение, – а потом плюхается на землю и снова кутается в одеяло.

Мороз словно поселился у нее в костях.

И та Юки, пораженно смотрящая на нее из отражения. Жалкая.

«Но ведь, – начинает рассуждать она, – как-то можно понять, что ты уже призрак? Холодный, промокший насквозь дух человека, который недавно утонул. И лис этот был какой-то странный…»

В памяти всплывает история Казуко про такси, и Юки трясет так сильно, что кажется, будто зубы вывернет из десен.

Словно по волшебству, лис снова появляется рядом, глядя куда-то за спину Юки, чуть в сторону. И ощущается это как-то странно, будто за ней наблюдают, будто на вершине, вне поля зрения, есть кто-то еще. Щеки касается что-то холодное, и девочка вертится по сторонам, ожидая кого-нибудь увидеть, но рядом никого. Лис придвигается ближе.

– Эй! – выкрикивает Юки. – Есть тут кто?

Ответа нет, хотя она была уверена, что всего мгновение назад поблизости кто-то стоял. Вздох ветра проносится по вершине холма, пробираясь сквозь сосновые кроны над головой.

Так холодно. Юки бы согреться… А потом отправиться как следует поискать дедушку. Может, он жив, но ранен. Или где-то застрял. Внезапно девочка понимает, что жутко проголодалась, поэтому шарит в дедушкиной сумке, пока не извлекает оттуда упаковку крекеров-канпан и не открывает ее. Юки тянется за вторым печеньем, даже не проглотив первое, и третье плюхается на землю.

Канпан сухие и жесткие, но вкус еды во рту немного поднимает настроение. Вдруг случилось чудо и дедушка выжил – Юки же оказалась на том обломке доски? В жизни все возможно, разве нет? Все, что угодно! А я не умерла, потому что я ем. Призракам есть не надо.

Лис подходит ближе, втягивая носом воздух. Наверное, нацелился на печенье, решает Юки и, присаживаясь, протягивает зверьку половину второго крекера.

– Ну, иди сюда. Угощайся.

Лис опасливо делает шаг, потом другой, а потом бросается вперед и кусает так быстро, что едва не цапает Юки за пальцы. Она неловко вытаскивает из упаковки еще одно печенье и бросает его на землю – оно тоже мгновенно испаряется. Лис облизывает пасть и смотрит на свою благодетельницу.

– Прости, лис-сан. Еще одно, а остальные – для меня.

Зверек навостряет уши, развернувшись, бежит через поляну, а потом оборачивается и смотрит на Юки, укрывшись в подлеске.

Девочка встает. Всплеск оптимизма еще не схлынул; она карабкается на самый большой камень на вершине и внимательно рассматривает, что происходит в саду.

Но там ни души: ни дедушки… ни тела, а только пристройка студии, разодранная, как картонная коробка, которую неаккуратно открывали, да валяющиеся повсюду пластиковые ящики, деревянные обломки и другой мусор. Эх, если бы мир было видно без мутной пелены. Сам дом до сих пор откашливает воду всеми разбитыми окнами и дверями, но в остальном выглядит на удивление целым.

Может, он еще в здании, застрял в местечке, куда не добралось цунами, или потерял сознание? Юки быстро делает пару глотков воды из бутылки, лежавшей в сумке дедушки, а потом утрамбовывает небрежно свернутое фольгированное одеяло в свой рюкзак. Находит еще канпан и вторую бутылку воды. Фонарик с красной ручкой. Все это она складывает поверх одеяла и закидывает рюкзак на плечо.

– Я пошла, лис-сан, – окликает зверька Юки. – Надеюсь, с тобой все хорошо! Будь осторожен! – Разговоры с лисом смахивают на чудачество, но приятно произносить слова вслух. Значит, она не одна. – Скоро увидимся!

А потом Юки быстро сползает по каменистому спуску и промокшему насквозь склону.

Пробравшись сквозь разномастный пластик и рыболовные снасти, которые намело туда, где был гребень волны, девочка понимает, что тропинку смыло и теперь придется постараться, чтобы не поскользнуться в месиве из грязи и камней. Большой кусок склона сполз, и, пока Юки неловко быстро спускается, цепляясь за ветки, и пытается не потерять равновесие, еще больше земли стекает вниз, отчего девочка прокатывается на пару метров вперед, всплеснув руками, будто серфер. Она хватается за сосновый ствол и смотрит на хаос впереди. Один из бледных манекенов застрял на верхушке высокого дерева неподалеку и теперь любуется небом. Значит, вода поднималась настолько высоко…

– Де-душ-ка? Ау-у-у-у! Слышишь меня?

Ничего; только сирены и сигнализации воют где-то так далеко, будто звук долетает из другого измерения; Юки проворно хлюпает по воде и мокрой траве в задней части сада, проходит мимо руин студии – внутренности помещения обнажены, начисто выпотрошены. Всё – все комоды с узкими ящиками, хранившие оригиналы рисунков, каждая кисточка, каждая ручка, каждый сценарий и скетчбук – всё пропало.

Юки шлепает дальше, ступает на большой камень – первую ступеньку веранды-энгавы в торце дома.

Задние двери вырвало, и по деревянному полу все еще струится прочь темная вода. Юки вглядывается во мрак – сердце начинает стучать быстрее, – делает глубокий вдох и переступает через порог.

– Деда? Ты тут?

Коридор завален разными вещами, но все они покрыты черной склизкой грязью, поэтому разглядеть их невозможно. Юки снова зовет дедушку и вслушивается, а потом бредет дальше, рассекая густые воды, аккуратно шарит ногами по дну, чтобы ненароком не садануть лодыжкой о какой-нибудь обломок.

Или тело.

Когда девочка протискивается на кухню мимо упавшего шкафа, в нос ударяет смрад моря и соленой грязи. Здесь вода еще сантиметров тридцать глубиной, не меньше, – кружит вокруг ног Юки, будто пытается найти путь наружу. Пока она разглядывает темную гладь, та начинает трепетать, а следом за ней весь дом принимается раскачиваться туда-сюда.

Еще один афтершок…

А если не он? Вдруг это волна возвращается?

Юки с плеском бежит обратно по коридору, на веранду, но, когда выбирается на улицу, толчки уже прекратились, и дом снова погрузился в тишину. Девочка вдыхает запах раздавленной листвы и поломанных сосновых веток и, кажется, чувствует нотку гнилостного запаха газа. Вдруг в доме протечка и в любой момент все может взлететь на воздух?

Откуда-то сверху раздается лисье тявканье, и Юки поворачивается на звук.

На долю секунды ей чудится, будто кто-то стоит на склоне, а потом наклоняется.

– Эй, вы?!

Раздраженная, что зрение у нее настолько плохое, Юки трет глаза и снова приглядывается. Нет. Просто куст кланяется морскому бризу. Уже смеркается, тело снова начинает трясти, сырая одежда липнет к коже, но девочка знает, что нужно проверить каждый уголок дома, да поскорее.

Дедушки нет ни в бытовке, ни на кухне, а воды там не слишком много – если бы на полу лежало тело, Юки бы заметила. Часы упали со стены и теперь валяются в раковине, полузатонувшие, замершие на четверти второго.

В затопленной столовой девочка бредет к погрузившемуся под воду котацу, ощущая, как под ногами хрустят осколки бабушкиных горшков, и шарит под столиком на случай, если тело смыло туда.

Ничего. Только холодная черная грязь темно поблескивает на руке Юки, когда та вытаскивает ладонь.

В гостиной царит хаос: на полу – месиво из книг и манги, французские окна разбиты, жалюзи болтаются, мебель под причудливым углом прибило к дальней стене. На другой стороне старые комнаты в японском стиле выглядят не лучше: татами сочится вязкой черно-коричневой илистой грязью, из-под которой выглядывают золотые драконы на антикварной перегородке, семейное буддийское святилище сгинуло, а фото бабушки и других предков то ли погребены под мусором, то ли пропали.

Теперь Юки торопится, идет на второй этаж, преодолевает заметную сырую линию, до которой поднялась вода (чуть ниже самой верхней ступени). Каким-то чудом окна выстояли против натиска воды, и та просочилась всего в нескольких местах, поэтому в коридоре сыро, но терпимо.

– Дедушка? Ты тут?

Юки прибавляет шаг, снова зовет деда по имени, с грохотом распахивает все двери, мчится мимо большого фото Дзиро и Анны в разбитой рамке, заглядывает в свою пропитавшуюся водой спальню, проверяет все воздушные карманы, куда цунами могло не добраться, и ощущает, как угасают последние искры надежды. Когда девочка поворачивает по коридору и добирается до люка на чердак, то видит: крышка плотно закрыта, а лестница поднята.

Значит, он не тут. Не на чердаке, не дома.

Вернувшись на улицу, Юки расчесывает пальцами мокрые, слипшиеся от грязи волосы. Запах газа усилился, солнце почти село, а по телу каждые несколько секунд пробегает дрожь. Нет смысла возвращаться на вершину холма, и нет смысла беспомощно дожидаться спасателей. На мокрую землю падает снег; вокруг жутко холодно. Юки снова прочесывает сад в поисках дедушки, потом поворачивает к передней части дома, перелезая через перегородившие проход диван и ящик.

Надо попытаться добраться до города.

С крыльца Юки окидывает взглядом последствия катастрофы. Деревья и дома пропали, машины перевернуты, а вокруг ни души. Вдали пожары подсвечивают облака со всех сторон. По мере того как небо темнеет, огонь – фундамент огромных столбов дыма – горит гораздо ярче. К югу, на атомной станции, кое-где есть свет, но ветер все еще доносит оттуда далекий стрекот тревожной сирены.

Девочка в последний раз что есть мочи кричит: «Деда!» – а потом, стуча зубами, смотрит на устрашающий путь между домом и дорогой к скалам, потонувший в слякоти и огромных завалах обломков и мусора.

Снежинки, приземляющиеся на грязь, больше не тают, а холод пробирает сильнее.

Темнота заполняет пространство между Юки и обрывом, а свет, кажется, меркнет еще быстрее. Есть в этом всем что-то давящее. Страшное.

Юки выуживает из рюкзака фонарик и ненадолго включает его, освещая заляпанную грязью руку: проверяет, свежие ли в нем батарейки.

Пойдет.

Она еще раз быстро оглядывается на океан, а потом спускается с веранды и идет через разрушенный сад. Калитки больше нет, а булыжники, выложенные тропинкой, затерялись под обломками. Каменный Годзилла лежит мордой в лужу, но все остальное смыло прочь: декоративные сосны-бонсаи, сад камней, «лисью почту». Девочка застывает в воротах, рядом с плоским камнем, и снова глядит на дом.

– Иттэкимасу, – шепчет Юки. – Я ухожу, но обязательно вернусь.

Из-под потемневшего карниза крыши тишину разрезает одинокий звон медвежьего колокольчика.

Снег все падает, а Юки бредет к утесам сквозь илистую жижу.

Спустя пару сотен метров трудного пути по заваленной дороге девочка замечает на обочине темно-серую машину. Осознание, что это дедушкин белый «ниссан», приходит не сразу: лобовое стекло у него разбито вдребезги, а белый кузов полностью измалеван грязной жижей цунами. Юки спешит к автомобилю, щелкает фонариком и направляет луч сквозь окно с пассажирской стороны, подспудно ожидая встретиться взглядом с окровавленным лицом. Или увидеть безвольно упавшего головой на руль дедушку. Но в салоне нет ни следа Дзиро: ни спереди, ни на заднем сиденье, ни на полу. Только грязь и оранжевый поплавок, неведомо как оказавшийся внутри.

Стараясь не бояться, Юки водит фонарем широкими, неровными полукругами, проверяя, есть ли на земле хоть кто-то живой; руки девочки дрожат так сильно, что кажется, будто предметы, которые выхватывает луч света, движутся.

Большой холодильник, зияющий темной пустотой внутри.

Стул, балансирующий на пеньке сломанного дерева.

Что-то вертикальное, на первый взгляд похожее на человека, а на деле – обычный торшер, торчащий из кучи непонятной грязи-слизи. Юки пытается успокоить сердцебиение – как может, – а потом осматривает каждый покрытый слякотью предмет, чтобы убедиться, что среди них нет дедушки, и в процессе чуть не роняет фонарик – так сильно она дрожит.

«Надо уходить, – подсказывает внутренний голос. – Иначе замерзнешь насмерть. Давай же».

Дальше двигаться сложнее: дорога идет под уклон, грязь становится глубже, а мусор в ней – гуще. Стоит Юки сделать шаг, и вязкое месиво едва не стаскивает с ее ног кроссовки, потихоньку лишая ее последних сил. Густеет и темнота вокруг, прижимается к девочке, а ветер доносит до нее странные непонятные звуки, похожие на вздохи. Краем глаза Юки видит, как что-то бледное движется в сторону моря, и она щелкает фонариком, направляя луч в надвигающуюся ночь. Снежинки танцуют в пятне света, но больше ничего не шевелится, поэтому девочка снова наводит фонарик на тропу и перебирается через груду мусора, избегая острых обломков дерева и зазубренных кусков металла.

Там, впереди, где-то справа… Неужели это чей-то голос? Мольба о помощи или плач?

Юки останавливается, кричит: «Есть тут кто?» – а потом снова замирает, вслушиваясь.

Опять ничего.

Кто знает, может, она единственный живой человек на всем побережье Тохоку?

Быть такого не может. И паника только усугубит ситуацию. Нужно двигаться дальше, пытаться не унывать. Никто за меня этого не сделает. Гамбарэ, Юки.

Сознание путается, мысли бесцельно появляются и исчезают, снежинки холодят щеки, а Юки старается идти так быстро, как получается, но внезапно воображение рисует, как фунаюрэй длинными пальцами пытаются вцепиться в нее, утащить вслед за собой в мир утопленников. Сзади раздается звук, и девочка резко поворачивается, тыча фонариком в темное нечто, спотыкается и снова чуть не впечатывается в грязь лицом.

Боже, ну соберись ты уже!

Она восстанавливает равновесие и продолжает свой путь, но ноги слушаются плохо, как бы осторожно она ни ступала.

Ну же, ну же! Ты справишься, просто иди дальше. Продолжай идти.

Почему-то Юки начинает мурлыкать под нос какую-то мелодию и только через минуту понимает, что‘ напевает: это мотив, который постоянно насвистывает дедушка – день за днем, год за годом, – и первые строки по кругу повторяются в мыслях девочки.

Она толком и не помнит слов, поэтому просто мурлычет мелодию себе под нос, изредка вставляя слова, когда они приходят ей на ум, а песня вьется вокруг нее и приподнимает настроение, пока Юки с усилием высвобождает левую ногу в кроссовке из грязи, в которой увязла по колено, а потом, пошатываясь, продвигается еще шагов на десять.

Девочка вспоминает строчку: «Я был совсем один, путь держал я далеко…»

Ура! Слова грустные, зато ритм выручает, и Юки поет, стуча зубами, – вот уже показалась и дорога к утесам, нужно только идти дальше – один промозглый шаг за другим, все ближе и ближе к цели.

– Забыть не могу, как слезы застили глаза, забыть не могу, как счастье дарили мне небеса…

Почти на месте; если доберусь до дороги, то все получится…

А дальше случаются сразу две вещи: левую кроссовку засасывает в грязь, когда Юки пытается высвободить ее из липкого, глубокого участка жижи, – а взгляд падает на тело.

Оно принадлежит взрослому; лежит на боку, руки под странным углом обернуты вокруг головы, придавливая короткие, свалявшиеся черные волосы. Это не дедушка. Когда Юки подходит поближе, водя лучом фонаря по обтянутой тускло-желтым пуховиком спине незнакомца, живот сводит. Лицо, на которое смотрит девочка, закрашено грязью. Кажется, мужчина не дышит и не двигается.

Нельзя просто взять и пройти мимо.

Юки собирает храбрость в кулак, издалека тянется и со всей силы трясет незнакомца за плечо. Тот никак не реагирует, и тогда девочка дергает его на себя, с каким-то жутким вздохом перекатывается, и перед ней предстает распухшее мужское лицо. Кожа, там, где она не покрыта грязью, – белая, а открытые глаза безжизненно смотрят мимо Юки на падающий снег.

Она долго, очень долго глядит на застывшее лицо, и дыхание вырывается из ее груди с трудом.

Юки не знает этого человека: он не из соседей Дзиро или знакомых ей горожан. Незнакомец не старый – лет тридцать, не больше, – его лицо ничего не выражает, а взгляд устремился куда-то далеко, но в то же время кажется, что мужчина вглядывается во что-то совсем рядом. Юки водит лучом фонарика по его лицу, проверяет, что мужчина точно не дышит, хотя ей жутко хочется отвернуться. Ощущение такое, как если засмотреться на солнце: картинку вжигает в сетчатку.

Девочка оглядывается в поисках чего-нибудь, чтобы накрыть тело, но вдруг снова слышит тот жуткий вопль – в этот раз он громче, долетает откуда-то из темноты: странный, пронзительный стон, который становится то выше, то ниже, подрагивая. Затылок стягивает от напряжения, и Юки судорожно оглядывается вокруг.

Теперь вой как будто раздается сзади. Примерно со стороны моря.

Девочка направляет свет на деревья вдоль серпантина на утесе. Там ничего нет, кроме танцующих на ветру сосновых ветвей, снежинок да взбирающейся вверх пустой дороги. Юки еще раз смотрит на покойника и ковыляет вперед так быстро, как только может. Что угодно, лишь бы выбраться из этого полного смерти места.

– Ау! Ау-у-у-у! Есть тут кто?

Стенания резко прекращаются, и откуда-то с темных вершин деревьев раздается женский голос:

– Тут, наверху! Вы внизу?

Теперь на призрака не похоже. А если один человек жив, может, живы и другие, а значит, и дедушка каким-то чудом тоже? Юки бросается вперед, кричит так громко, как только позволяют ей уставшие легкие.

– Я ТУТ! ВНИЗУ! НА ПОМОЩЬ!

У подножия склона девочка останавливается и светит фонариком в темноту, выхватывая выплывающую из сумрака бледную фигуру. Луч цепляется за красное пятно, а потом соскальзывает на знакомое лицо: перед Юки Такэда-сан. Соседка заслоняет глаза от яркого света, вглядываясь в девочку.

– Боже правый! Ю-тян!

– Я… Я была в в-воде, – выдавливает та и оседает на землю. – Вы… Вы видели дедушку?

– А он не с тобой?

– Нет. Но я была на холме, а он спустился к дому, и…

Такэда-сан подходит ближе; ее лицо красное, глаза – безумные.

– Я не могу найти дедушку, – снова шепчет Юки. – А еще там, внизу, труп.

– Юки-тян, – произносит соседка, и голос ее вздрагивает. – Здесь повсюду тела. Я была в районе над портом, когда все началось. Ничего не осталось. Не знаю, что со школой. И что случилось с Джуном. Моим племянником. Или с Поти.

Юки с трудом поднимается на ноги.

– Я не смогла найти дедушку.

Но Такэда-сан будто ее не слышит.

– Юки, я не знаю, выжил ли Джун. Сверху вид был ужасающий. Не знаю, что же делать…

Теперь женщина рыдает, одной рукой прижимая к голове берет, и Юки несмело подходит ближе.

– Может, надо поискать подмогу? Около атомной станции горит свет, так что где-то должно быть электричество.

– Ох, прости, это я должна тебя успокаивать. – Такэда-сан встряхивает головой. – У них все работает на аварийных генераторах. Нельзя, чтобы там что-то перегрелось.

– А там… Все будет в порядке?

– У них много систем безопасности. Не волнуйся об этом. Я не один год работала там администратором.

Но она долго-долго смотрит на огоньки станции вдали и только потом поворачивается к Юки:

– Говоришь, была в воде? Правда?

– Я… упала в ц-ц-цунами, – поясняет Юки; зубы жутко стучат.

Такэда-сан смотрит на нее с нескрываемым удивлением:

– Прямо в воду?

– Ну да, к-как-то смогла в-выбраться. Уцепилась за плавучую штуку. Еще там был лис, и я его спасла, но не смогла найти дедушку. А еще там, в низине, мертвый мужчина, и…

– Лис? Совсем тебя не понимаю…

Мерный гул лопастей становится все громче и громче, внезапно звучит прямо над головой, а потом вертолет исчезает, сверкнув хвостовыми огнями, и летит дальше на север.

– Боже, ты же дрожишь как осиновый лист, Юки! Надо тебя обогреть. А то переохладишься.

– В-в рюкз-заке есть спа-спасательное од-деяло.

– Тогда уж будь добра, укутайся в него. А потом пойдем в Осому. Часть прибрежной дороги смыло. Я видела, как ее унесло, а с ней – две машины. Моего дома больше нет, Юки. И я понятия не имею, что с Джуном.

Женщина смотрит на море, потом – в небо и снова в черную пустоту, где раньше стоял ее дом.

– Я н-н-не могу бросить тут дедушку, – упрямится Юки. – Вдруг он ранен и ему нужна помощь? Я обещала маме.

– Ох, точно, твои родители… А где вообще твоя мама, Юки-тян?

– Дома, в Англии.

– А другие родственники?

– Т-те-тя К-казуко в Т-токио. Д-думаете, там все х-хорошо?

Такэда-сан склоняет голову набок:

– Женщина на дороге у утеса сказала мне, что сначала волна пришла в Сендай. Значит, цунами двигалось с севера или северо-востока. Полагаю, дальше, на юге, безопасно, хотя, конечно, таких сильных землетрясений я еще не видела…

– Я не могу оставить дедушку.

– Юки, – тихо произносит соседка, – он может быть в десятках километров отсюда. Где угодно. Нам надо идти.

– Но это моя вина. Свисток не сработал.

– Потом поговорим. Надо отвести тебя в тепло.

Юки еще раз оглядывается, смотрит на холм, хочет возразить. Но она знает, что Такэда-сан права, и, онемевшая от холода, кивает:

– Х-хорошо.

Вдвоем они бредут по прибрежной дороге, и пронизывающий ветер хрустит серебристым одеялом.

Глаза у Юки влажные, но сил плакать у нее нет, поэтому она сосредотачивается на том, чтобы сначала поставить вперед одну ногу, потом другую, потом еще раз одну, и снова другую. Мокрые носки в сырых кроссовках странно хлюпают, задавая своеобразный ритм, а девочка только и мечтает, чтобы лечь, избавиться от пропитавшейся водой одежды и запаха соли и грязи, засевшего в носу, – и отдыхать, спать и спать. Быть в тепле.

Быть в тепле, в безопасности, в реальности, где все случившееся – игра воображения.

В мыслях всплывает едва слышное эхо песни, и шаги сами медленно подстраиваются под ее припев.

«Вспоминаю дни, когда было нелегко. Был совсем один, путь держал я далеко…»

Почти полная луна поглядывает на них сквозь плывущие снежные облака.

Иногда Такэда-сан внезапно застывает, теряет самообладание и начинает плакать, волнуясь о Джуне, и тогда уже Юки напоминает спутнице, что надо идти дальше.

А иногда все происходит наоборот.

По большей части обе они молчат, слишком шокированные, чтобы говорить. По мере того как холод и голод вгрызаются в нее сильнее, Юки становится все сложнее думать, а усталость снова и снова разливается по телу, пока девочка не начинает сомневаться, правда ли она идет или ей просто это снится. И тогда делается ни холодно, ни жарко – никак.

В моменты, когда Юки сбрасывает с себя наваждение, у нее получается вспомнить последние пару минут перед землетрясением: как дедушка подвинул к ней скетчбук, со страниц которого на нее смотрел героический Мальчик-Волна, а она разглядывала его голубые волосы, нацарапанные на бумаге, и все было хорошо – даже лучше, чем хорошо; яркая голубизна прядей героя детства Юки наполняла ее сердце теплом (когда-то давно Дзиро сказал, что этот цвет – как море в Мацусиме).

Поднимается ветер, надвигается непогода, и вскоре в мыслях девочки не остается ничего, кроме холода и сырости, но Юки и Такэда-сан все равно ковыляют будто в никуда.

Над головой снова жужжат лопасти, и тогда соседка хватает фонарик, включает-выключает его, отчаянно подавая сигнал, но вертолет уже миновал путниц, и они снова остаются одни. Сверху Юки и Такэда-сан, считай, невидимки, затерявшиеся в темных лесах.

Вдоль огромного побережья поселения, деревни и дома на севере лежат в руинах. Целые города сровняло с землей или смыло прочь, мосты исчезли, машины унесло в море. Районы погрузились в ломкий холод и темноту, оказавшись во власти снега и заморозков. Пожары все еще бушуют там, где вспыхнули газ и бензин. А тела лежат рядом с домами и вдалеке от домов, и где-то в море, и на пляже – выброшенные волной, погребенные под обломками.

Теперь около двадцати тысяч человек заплутали и ищут дом, бродят мимо зияющих пустот, оставшихся после цунами.

Там, далеко, где море и земля сливаются воедино, может, получится их заметить: бледные фигуры, движущиеся в ночи, складывающиеся из снега, тумана и океанских брызг, пытаются повторить свой путь, понять, что с ними случилось и куда теперь идти. Знают ли они, что умерли?

Наверное, все-таки нет. Или пока не готовы это признать.

Юки же продолжает идти, почти ничего перед собой не видя, будто мир вокруг блекнет, блекнет, блекнет. Шаг вперед, потом другой, и еще, и еще. Надо добраться туда, куда мы идем (где бы это место ни было)…

Она закрывает глаза.

На границе с темнотой и пустотой Юки улавливает звук, – может, кровь стучит в ушах или сотни невидимых воробьев шебуршатся в кустах.

Хлопанье, жужжание – то его слышно, то нет, – и иногда оно будто раздается внутри головы, а иногда – откуда-то далеко-далеко.

Что это такое?

Может, это дыхание ветра крутит ветрячок…

Два месяца спустя Юки, окруженная застывшим безмолвием кабинета психотерапии, расположенного на тихой кембриджской улочке, все еще не может толком вспомнить, что было дальше.

Глаза девочки скользят по знакомым картинам на стене: огромный дуб с пенно-пышной кроной, луг с дикими цветами, над которым проплывают облака, пронзаемые солнечными лучами, – знакомые сюжеты, но теперь что-то в них не так. В изгибе ветвей Юки видит ярость цунами, а над поляной – надвигающиеся тучи, не безмятежно движущиеся по небу, а накатывающие, чтобы затянуть собой горизонт. Кабинет заливает майское солнышко, но девочке холодно – в последнее время она постоянно мерзнет. А это что, новая картинка? Цветок с корнями под водой в поперечном разрезе: белые лепестки тронуты розовым, а неяркое корневище, похожее на картошку, утопает в грязи.

Тяжелой, темной, холодной грязи.

Взгляд будто намертво прилипает к картине.

Анджела подается вперед:

– Юки, можешь еще рассказать, что ты почувствовала в тот момент?

– Эта картина новая, да?

Терапевт оборачивается посмотреть.

– Да. Лотос. Нравится?

– Мм…

– Если она тебя тревожит, я сниму. Она тебя тревожит?

– Нет. Все нормально.

– Точно? Тогда продолжим. Когда ты была в воде, то внезапно почувствовала умиротворение. И я спросила тебя: «Можешь объяснить почему?»

У Юки не получается отвести глаз от корня.

– Э-э-э, нет. Не могу. Ерунда получается.

– Почему, как думаешь?

– Потому что… Потому что, когда я пытаюсь подобрать слова, они не совпадают с чувствами. Там было холодно, шумно, жутко… Но это все как будто не имело значения. Простите.

– Можем поговорить о чем угодно. Не обязательно об этом. Наверное, ты была погружена в свое «японское» «я», когда это случилось. Думала на японском, да?

– Ну… наверное.

– Тогда расскажи мне об этом по-японски.

Юки закрывает глаза, задумавшись.

– Нэмими ни мидзу.

– Что это значит?

– Вода в спящее ухо. Холодная.

– Не поняла…

– Ну, дедушка такое говорил. Он сказал, что мне нужно проснуться, а потом волна…

Юки замолкает. По-английски она может произнести слово «волна», а вот «цунами» на язык не идет. Это слово – оно до сих пор таится где-то внутри Юки, словно задремавший хищник. И когда рычат автобусы или гроза встряхивает крышу у нее над спальней, он снова бросается на нее и трясет из стороны в сторону, будто тряпичную куклу в барабане стиральной машины, и девочка не может найти себе места.

Или вот самый страшный «будильник» для хищника: на прошлой неделе Юки ездила на северное побережье Норфолка – раньше такие просторы всегда помогали ей почувствовать, что в мире все не так уж и плохо, а теперь из-за них она беспомощно тряслась от ужаса на заднем сиденье машины. Стоял идиллический весенний денек, но одного взгляда на плавно качающиеся волны хватило, чтобы монстр впился в Юки, и она сбежала на парковку, задыхаясь и дрожа от самой сильной в своей жизни панической атаки.

Анджела ей вполне симпатична, поэтому девочка согласилась ходить на приемы регулярно, но отказывалась подробно отвечать на наводящие вопросы о дне землетрясения, а маме и папе сообщила только самое основное. Когда родители после случившегося встретили ее дома, то, конечно же, стискивали ее в объятиях, плакали, говорили-говорили-говорили – и перегнули палку, пытаясь выведать все детали, поэтому Юки скрылась у себя в комнате, отчаянно нуждаясь в тишине, свернулась на кровати и слушала рев волны, смотрела, как она извивается в орнаменте на потолочных плинтусах.

Мама и папа – да вообще все – кивают и говорят: «Не торопись», но она же чувствует, как они жаждут услышать полную версию истории. Особенно тяжело маме, которая пытается смириться с потерей, вечно ходит вокруг да около щепетильных тем, а потом ее прорывает и из нее льется поток вопросов: «Что он сказал, Ю-тян? Скажи, что именно он говорил, когда пошел в дом? Сколько было времени? Я не понимаю, как ты туда снова забралась? И ты же все проверила дома, да? Везде искала? Нет, я понимаю, мы уже обсуждали, но ты точно уверена, что он не говорил, зачем спускается?..»

– Мам, я правда стараюсь…

– Я знаю, милая. Прости.

– Я просто не могу. Извини.

Дело не в том, что Юки не может найти нужные слова, чтобы ответить на все вопросы. Просто кажется неправильным вообще что-то произносить вслух, как будто она выдаст тайну, которую знает только она и те, кто пережил катастрофу или погиб во время нее. «Если вас там не было, то вы ничего не поймете», – вот что ей хочется сказать.

Юки держит все в себе, чувствуя, как напряжение нарастает, и кивает, когда люди говорят о посттравматическом расстройстве и дают ей всякие брошюрки, но описания в них меркнут по сравнению с тем, что происходит в ее душе.

Чтобы выпустить эмоции наружу, она достает старую тетрадку и чиркает разные глупости в дневнике, который когда-то забросила: пытается привести в порядок воспоминания – от начала землетрясения до момента, когда она проковыляла через зал прибытия в Хитроу и свалилась на сиденье родительской машины.

Первый кусочек пазла: вот Юки высоко на дороге вдоль утеса, луна пробивается сквозь облака, океан снова видно целиком – огромный и неприступный, сливающийся с ночью. Он был куда более дикий и чужой, чем когда-либо в ее жизни, и они с Такэдой-сан просто уставились на него и пораженно и восторженно молчали.

А вот еще один фрагмент, может, тоже реальный: раздался звук, очень знакомый, но теперь Юки не может определить, что это было, – такой заполняет уши за секунды до обморока.

А иногда ей казалось, что между деревьями, обгоняя их с Такэдой-сан, мелькал свет. Может, кто-то из выживших, вооружившись фонариком, прокладывал себе путь к Осоме.

Определенно помнит, как выходила из леса и видела небольшую дорогу вдоль утеса: ограда и ровный асфальт тянутся… в никуда. Огромный кусок полотна – метров тридцать, не меньше, – откусило волной, а океан перемалывает остатки внизу.

И другие, крошечные детали…

Юки вгрызается в твердую холодную шоколадку; тело бьет дрожь.

А вот она стряхивает снег с Такэды-сан, будит ее, когда соседка тяжело опускается на землю, чтобы передохнуть, и, кажется, теряет сознание. Сначала Юки говорит вежливо, а потом переходит к простым, прямолинейным словам, будто обращается к маленькому ребенку: «Давай! Хватит! Вставай, и пойдем!»

И еще Юки уверена, что видела краем глаза лиса – оранжевый всполох в луче фонаря. Наверное, не того же, которого она спасла от цунами, но выглядел похоже; может, он пошел за ней?..

Девочка деловито добавляет запись об этом в тетрадку, завершая предложение большим знаком вопроса.

Юки знает, что, пока брела вместе с Такэдой-сан сквозь длинную ночь, и сама не раз проваливалась в сон и обратно. Воспоминание о дедушке, конечно же, ей пригрезилось.

Но оно не хочет ее покидать – как и мимолетное светлое чувство, расцветшее тогда в сердце: чувство, что все будет хорошо. Именно оно позволило ей идти вперед увереннее.

Постепенно кусочки собираются в единую картинку, и Юки вспоминает первые лучи солнца двенадцатого марта: на фоне бледного рассвета она с Такэдой-сан увидела две статуи лис, охраняющих святилище Инари; одна из них опасно накренилась, а дальние красные ворота-тории и небольшое здание храма чуть покосились после землетрясения. На ступенях лежали спящие старик со старушкой, прижавшиеся друг к другу под одеялом. Юки услышала, как Такэда-сан ахнула, а потом, повернувшись сама, увидела порт внизу: непонятное густое месиво из склизкой текучей грязи, переломанных домов, перевернутых машин и лодок; языки пламени, облизывающие края порта; дым, поднимающийся спиралью в мутный воздух.

Рыбацкую лодку впихнуло волной в верхний этаж администрации порта, и теперь задняя часть судна торчала из моря обломков. Без очков сквозь мутную пелену Юки едва могла разглядеть фигуры, пробирающиеся сквозь грязь и завалы, зато хорошо слышала, как вдалеке кто-то кого-то отчаянно зовет, как кто-то кричит: «Больно, больно, больно…»

Девочка подумала было про Таку, но она не знала, где находится дом Джимми, – а потом по телу снова разлилась жуткая усталость.

Дальше по дороге, в общественном центре за храмом, горел аварийный свет, а у входа сгрудилась группка людей, завернутых в простыни и одеяла. Сбоку от тропы лежало несколько носилок, накрытых тканью, и Юки поспешила поскорее их миновать: ей хотелось посмотреть, что там, но в то же время – нет. Рядом проходили группы спасателей с решительными мрачными лицами, отправляющиеся на поиски впотьмах.

Такэда-сан быстро попрощалась и кинулась искать племянника, а после этого девочка помнит только, что, кажется, осела на землю и ее понесли в здание, а еще помнит непроходящий холод, наполнивший тело, и мерзкую черную грязь-хэдоро, булькавшую у нее в горле. Кашляющую и дрожащую Юки положили рядом с обогревателем, но ей все равно казалось, словно внутри кристаллизовался лед, а вокруг находятся не люди – их далекие тени.

А потом – ничего.

Но это не приятная пустота. Так чувствуешь себя наутро после ужасной ночи в плену кошмаров: убегаешь во сне от чего-то жуткого, ворочаешься, путаясь в одеяле, пока не получается пошевелить даже пальцами на ноге, но потом не знаешь, что же тебе пригрезилось.

Юки не покидает ощущение, будто она что-то упускает, будто кого-то видела, кто-то был рядом с ней, вот только все воспоминания поглотил сковывающий тело холод.

Следующее яркое воспоминание – пробуждение на больничной койке. Юки понятия не имела, где находится, пока изможденная медсестра не пришла и не рассказала, что они в Фукусиме, а Осому и соседние города эвакуировали после аварии на первом реакторе.

– Авария?

– Утечка радиации. Что-то пошло не так. Были взрывы. Но здесь ты в безопасности.

– А как же люди, которые еще там?

– Кроме храбрецов, которые до сих пор продолжают работать на АЭС, всех эвакуировали, организовали большую зону отчуждения, а недавно расширили ее. Никто не знает, что там происходит на самом деле. Может, и отсюда придется уезжать…

Медсестра устало провела рукой по лицу.

Юки попыталась сесть, но тело не слушалось, поэтому в итоге она сдалась и откинулась на подушки. Остатки жуткого холода все еще таились внутри.

– Нет, я про тех, кого унесло волной. Кажется, там остался мой дедушка.

Женщина накрыла ладонь Юки своей:

– О них остается только молиться.

– Я хочу вернуться, поискать его…

– Спасатели делают все возможное. У тебя было сильное переохлаждение, поэтому никуда ты не пойдешь. Наша администрация пытается дозвониться до твоих родителей. Знаешь, тебе ведь очень повезло. Ты почти… перешла грань.

– Грань?

– Чуть не покинула нас. Ну, понимаешь… Великое расставание? После которого встречи уже не будет. Радуйся, что ты здесь.

Отделение содрогнулось от очередного толчка, задребезжали стаканы и разное оборудование – медсестры и доктора замерли, переглянулись, но, как только все стихло, продолжили переговариваться и заниматься своими делами; Юки сползла ниже, проваливаясь в полудрему.

За этим следует еще один эпизод, полный страха, беспокойных снов и ноющей боли, попыток не думать о том, что случилось, хотя мысли постоянно возвращаются к последним нескольким минутам там, на холме, к чувству, которое она испытала, когда ее схватила волна, к пустоте океана. Будто специальный круглосуточный новостной канал, где показывают всего несколько репортажей.

Юки мысленно повторяет слова: великое расставание.

Когда она лежала на больничной койке, девочке казалось, что она сделала полшажка, а может, и целый шаг, и переступила грань, отделявшую мир от какого-то другого места.

Прошло несколько дней; Юки стала чувствовать себя лучше, реакторы исторгли из своих недр цезий и еще черт знает что, и Фукусиму в спешке эвакуировали. Одним ранним утром девочку, оказавшуюся в лучах холодного зимнего света и потому рассеянно моргавшую, погрузили в предоставленное посольством Великобритании такси – там ее взял под свое крыло какой-то англичанин. Он посмотрел на нее поверх круглых очков и вежливо представился на японском – говорил мужчина очень хорошо, – а потом спросил, на каком языке ей удобнее общаться.

– Без разницы, – ответила Юки. – Но мне не слишком хочется говорить.

– Ну, если захотите, я не против. – Тут ее спутник переключился на английский, и в его интонациях проскользнул легкий ливерпульский акцент: – А если хотите, скажите, чтобы я заткнулся! Боитесь?

– Чего?

Мужчина пожал плечами:

– Аварии, радиации…

– Да не особо.

– А я вот боюсь. Годами преподавал в университете и никогда о таком не слышал. Рад, что еду не один. Вчера был дождь. Никто не выходил с остановки, пока он не кончился. Радиоактивный дождь, будто мы в фильме-катастрофе…

– Наверное, лучше говорить по-японски.

– Без проблем, Юки-сан.

Что-то в нем напоминало ей о дедушке. Спутник общался с ней, как со взрослой, и в итоге она говорила больше, чем собиралась, – не о волне, но о Дзиро и его творчестве, о школе и попытках найти свое место среди других ребят, а англичанин кивал и издавал все те правильные звуки, которые издают японцы, приглашая собеседника продолжать, а услышав его пораженное «Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э?!», она даже решилась рассказать о панической атаке в библиотеке.

Когда такси покатилось сквозь серые окрестности Токио, мужчина посмотрел на нее пристально:

– Сложно найти свое место в жизни. Но у вас получится.

– Не очень-то в это верится.

– Честно, Юки-сан, вы кажетесь мне очень сильной. Мне сказали, что, когда пришло цунами, вы были на побережье, но вот вы здесь – говорите со мной, старым дураком. От вашей улыбки у меня на душе стало светлее.

– Я улыбалась?

– Слегка. Каждый раз, когда заговаривали о дедушке.

– Да, – простонала она, – но его я спасти не смогла.

Ее спутник потер подбородок:

– В этом нет ничьей вины; просто движение тектонических плит. С такой силой, если она решила вырваться, никто не сможет совладать.

– Он мне кое-что показал. Перед самым землетрясением. Хотел меня приободрить, а я… ну, не знаю, дулась, как маленькая дурочка.

Мужчина похлопал ее по тыльной стороне ладони:

– Не надо себя корить. Хорошо? По моему опыту, большинство людей слишком строги к себе, за исключением тех, кому бы стоило относиться к себе критично, – вот они-то ни о чем не задумываются. Вроде тех умников, кто придумал построить АЭС рядом с линией разлома! Идиоты!

В Кембридже Юки начала записывать в тетрадку не только воспоминания, но и разные факты: так происходящее казалось реальнее, достовернее.

Факт: землетрясение стало четвертым по силе за всю историю наблюдений – 9,1 балла по шкале Рихтера.

Факт: оно подвинуло земной шар на пятнадцать-двадцать сантиметров вокруг оси, из-за чего планета стала вращаться быстрее, а день сократился на несколько минут.

Факт: вызванное землетрясением цунами достигло невероятной высоты, смело дамбы, затопило эвакуационные центры до четвертого-пятого этажей, уничтожило более 100 000 домов и унесло с собой 18 000 жизней. В эту цифру входят и 3000 пропавших без вести, и один из них – дедушка Юки, потерявшийся в бездне грязи и океанских вод.

В следующие недели мама, папа и Казуко потихоньку начинают говорить о Дзиро в прошедшем времени, а не в настоящем. Где-то раз в неделю сестры долго и напряженно беседуют по «Скайпу». Старый дом Хара заперли в зоне отчуждения, и об уровне радиации в том районе и состоянии четырех реакторов на электростанции ходит множество слухов и опровержений. В трех реакторах топливные стержни расплавились, и теперь власти пытаются не допустить самого худшего. Поговаривают, что радиоактивная вода просочилась в море, расползлась по Осоме, Окуме, Намиэ и Одаке – эти территории закроют на долгие годы.

Юки услышала один такой созвон Казуко и мамы, когда та думала, что дочь еще у Анджелы. Тетя, как и всегда, говорила быстро, но разговор был напряженным.

– Говорят, что могут эвакуировать Токио. И куда нам всем тогда деваться?!

– Значит, туда мы попасть не сможем, – сказала мама, – не получится поискать папу. Никак не могу перестать об этом думать.

– Я разговаривала с его соседкой, Такэдой-сан, – она живет в центре для беженцев. Знаешь, ее племянника так и не нашли. Афтершоки все еще не прекратились, а дальше на севере родители отправляются выкапывать своих детей из грязи, потому что спасатели опустили руки. Можешь себе представить?

– Мне кажется, хуже всего то, что тела нет. Нормальные похороны не устроишь. Как будто мы подвели папу в самом конце его жизни.

– Его бы это не волновало, – возразила Казуко. – Перекладывание костей[32], праха, вот это все… Разве нет? Я помню, как он мне подмигивал, когда мы складывали останки его брата в урну, представляешь?

– Но как-то это неправильно. И Юки это бы помогло. Смириться. – Повисает тишина, и мама продолжает, но уже тише: – Такэда-сан говорила что-нибудь о том… каково ей было? Юки нам почти ничего не рассказывает. Вообще едва с нами общается. Анджела утверждает, что это от шока.

Юки за углом превратилась в слух, задержав дыхание.

Казуко вздохнула так громко, что было слышно даже по «Скайпу»:

– Такэда-сан поделилась, что Ю-тян начала говорить всякие странные штуки. Про призраков, про то, что нужно найти какого-то мальчика… Говорит, она постоянно обращалась к папе. Очень долго! И пела ту старую песенку, которую он всегда мурлыкал под нос… Думаю, у бедняжки от переохлаждения начались галлюцинации. Как она?

– Отрешенная. Будто половинка ее не здесь, а там. С папой. – Обе сестры замолкают, а потом мама шепчет: – Будто у нас дома завелся призрак.

Юки выдохнула и повернулась посмотреть на себя в зеркало: волосы и плечи выделяются на фоне света, бьющего сзади, вокруг головы в лучах пляшут пылинки, а лицо такое же, как и обычно, разве что… бледнее? Худее?

Звонок закончился, и мама вывернула в коридор прямо к Юки, все еще стоящей перед зеркалом. Каори помедлила, а потом крепко обняла дочь:

– По крайней мере, ты вернулась. Нам надо помнить об этом и благодарить судьбу.

Юки, застывшая в кольце маминых рук, кивнула, не отводя взгляд от своего полутемного отражения.

Правда в том, что ни один из фактов не кажется реальным.

Внимание девочки привлекают не они, а другие истории, которые льются ручейком, скрывая за сбой факты: слухи о странных существах, которых вытаскивают сетями рыбаки; пожарные, которых вызывают приехать по адресу домов, унесенных цунами; призраки, шатающиеся по сумеречным улицам; даже жуткие истории о неупокоенных душах и экзорцизме. О людях, которые шагнули за грань, пережили великое расставание и оказались в ином мире – аноё.

И об этом всем Юки никому не может сказать ни слова.

Анджела снова наклоняется вперед, и от ее сережек-колечек, покачивающихся среди темных прядей волос, отражаются лучи майского солнца.

– Расскажешь, почему тебя это так беспокоит?

– Что беспокоит?

– Ты сказала: «Мне нужно было говорить больше». Чувство вины в такой ситуации – это нормально. Но мне показалось, ты имела в виду конкретный случай?

– Нужно было… – бормочет Юки, отводя взгляд, – меньше дуться.

– Давай попробуем разобраться. Из-за чего дуться?

Юки вспоминает о неподдельном восторге на лице дедушки, стучавшего пальцем по рисунку с Мальчиком-Волной, который оседлал гребень океана.

– Не важно. Глупости из детства.

– Так ты думала о детстве? И тогда ты не хотела об этом говорить?

– Наверное.

– И что ты чувствовала?

– Не знаю. Казалось, что это ребячество, поэтому, наверное, я не так себя повела. – Глаза за стеклами новых очков щиплет от подступающих слез. Ей так тяжело, и каждое слово приходится из себя выдавливать. – Как будто я пытаюсь повзрослеть, понимаете, и это уже непросто. А теперь…

– Ты старалась, но теперь тебе кажется, что недостаточно.

Юки пытается сделать вдох:

– Я просто стояла на холме как дура. А тупой свисток даже не пискнул…

– Все хорошо, не спеши. Мне сказали, что ты героиня, Юки. Сама спаслась и соседке помогла.

Юки трясет головой, и повисает молчание. Взгляд блуждает по картинам на стене – корень в грязи, тяжесть дерева, тучи над лугом. Ветряные колокольчики колышет дуновением, а на подоконнике рядом с круглой речной галькой стоят резная фигурка птицы и маленькая… лисичка.

– Кажется, ты хочешь чем-то поделиться?

– Я… Я спасла лисенка. Он был в воде.

– Лисенка? – улыбается Анджела. – Правда?

Настроение у Юки поднимается – совсем чуть-чуть.

– Он застрял на какой-то большой деревяшке, типа плота. Или она. Но мне показалось, это был мальчик. И я помогла ему добраться до суши, – кивает девочка. – И накормила печеньем. Меня это, ну… порадовало. Дедушке нравились лисы. У него была одна, когда я еще не родилась. Всем казалось, что он чудак, но он им не был…

– Умница! Юки, мы тебя не торопим, но ты впервые так разговорилась. Если хочешь, давай сделаем что-нибудь творческое. Закрепим хорошее воспоминание о лисенке. Вылепим его из глины. Или нарисуем – твои мама с папой говорят, раньше ты постоянно рисовала.

– А теперь не могу.

Стоит ей подумать о глине, и тут же всплывает мысль о теле того мужчины, увязшего в грязи после цунами. О том, как, когда Юки повернула его на спину, полные пустоты глаза незнакомца смотрели в никуда.

Взгляд снова скользит к лисице, и девочка вспоминает, как несчастный взъерошенный зверек настороженно смотрел на нее из поросли, – тогда она видела его в последний раз.

Если честно, мысль о рисовании никуда не отступает.

Время от времени Юки жалеет, что не забрала тот синий скетчбук, лежавший наверху стопки в коробке из-под печенья. Или вообще не сунула украшенную ярким желтым солнцем жестянку и не убежала с ней. Было что-то такое в улыбке маленького супергероя, в ее отблеске в глубинах волны. В конце концов, дедушка дорожил этими рисунками, так что, может (наверное), Юки стоило последовать его советам.

От катастрофы она смогла спасти только паспорт и одежду, которая была на ней в тот день. Вещи, высохшие, но нестираные, она завернула в мусорный пакет и утрамбовала в маленький дешевый чемоданчик, в спешке купленный в Токио, а на следующее утро после возвращения сунула их в машинку.

– Нашла у тебя в кармане джинсов, – сказала мама и протянула ей маленькую белую карточку. – Это что-то важное? Вроде из ресторана суши? Но на обороте что-то написано.

Юки безразлично пожала плечами, но внезапно поняла, что это за карточка, и выхватила ее у мамы из рук.

– Просто сувенир – прихватила его вечером перед тем, как все случилось.

– Хорошо, милая, – тихо произнесла мама и, повернувшись, посмотрела в кухонное окно. – Папе нравилось пикироваться с тем старым якудза о политике и тому подобном…

Голос Каори надломился.

Девочка посмотрела на едва различимые расплывчатые цифры на обороте, подумала о чуть кривоватой улыбке Таки, сующего ей визитку в руку, о том, как он попытался произвести на нее впечатление, притворившись кикбоксером. «Тогда это раздражало, но теперь кажется милым», – подумала Юки и поставила карточку перед одним из дедушкиных томиков гэкига у себя в комнате.

Через день-два после того, как ей купили новый телефон, девочка набрала сообщение, исправила его несколько раз, удалила, а потом продержала палец над кнопкой отправки секунд тридцать, прежде чем решилась ее нажать.

Весь следующий мучительно долгий день она посматривала на телефон, но тот так и не прожжужал, сообщая об ответе, поэтому, подгадав время с учетом часовых поясов, следующим утром Юки заперлась в ванной и набрала номер с визитки. Из динамика где-то минуту раздавалась высокая трель японского гудка, и жилка на запястье девочки билась быстро-быстро, а потом прозвучал щелчок, будто кто-то взял трубку.

– Алло? Моси-моси? – прошептала Юки.

На другом конце линии – ничего. Только потрескивание помех или порыв ветра, прошуршавший в микрофон телефона. И кажется, едва слышный голос?

– Алло? Ты меня слышишь?

А потом еще один щелчок – и связь прервалась. Юки снова нажала кнопку звонка; сердце отбивало: доки-доки-доки. Но теперь ей ответил бодрый роботизированный женский голос:

– К сожалению, абонент недоступен. Вы можете оставить сообщение после сигнала. Благодарим за понимание.

Где же Така? Почему повесил трубку? Или его телефон просто лежит где-то, погребенный среди грязи и обломков?

Или все еще в кармане… у мертвеца?

Внезапно Юки стало очень важно узнать, что случилось с Такой. С ним было бы хорошо поговорить, ведь он-то поймет, каково это…

Но каждый раз, когда она пыталась дозвониться, ей отвечал бодрый голос автоответчика, а Юки переживала, что тратит деньги на счете, поэтому в итоге написала тете имейл и попросила узнать у Такэды-сан, что случилось с Такой и его отцом.

Она прождала почти месяц, каждый день проверяя папку со входящими, но в итоге пришел ответ, что Такэде-сан очень жаль, но она ничего не знает. Соседка не слышала про Джимми-сана, а вот его сын, кажется, «пропал». Казуко скопировала ответ, и, читая его, Юки чувствовала, как с каждым словом на душе становится тяжелее:

Она не уточнила, чего именно ждут.

Но одна фраза Такэды-сан колокольчиком отдается у Юки в сердце.

Будто и не живы.

Это самое жуткое из того, что она чувствует. Панические атаки после такого потрясения страшные, но с помощью Анджелы девочка научилась с ними потихоньку справляться, будто она – самурай на дикой кобыле и надо выждать, пока та потеряет запал. А вот долгие, полные пустоты часы, проведенные в своей комнате, безмолвные ужины с родителями, пытающимися ее разговорить, – это невыносимо, хотя Юки и знает, что родные ее любят, а она любит их и все такое.

Почему-то кажется, что Осома к ней ближе, чем другой край обеденного стола.

Во время следующего приема Анджела протягивает ей коробку карандашей и лист бумаги.

– Я не давлю. Но стоит попробовать, Юки. Я видела, как некоторым людям помогает справиться со ступором…

– Простите. Но меня – только расстроит, я знаю.

– Но ты же все еще рисуешь?

– Нет. Не особо. Не рисовала с тех пор, как… Да и получалось у меня отвратительно. Просто срисовывала всякое.

Анджела приподнимает брови и замолкает.

– А твой дедушка рисовал комиксы? Какие они были?

– Взрослые. Для взрослых.

– Интересно. Любовные истории или… «для взрослых»? – тут Анджела изображает пальцами кавычки.

– Серьезные, – быстро уточняет Юки. – Например, про то, как сёгун[33] притеснял народ айнов, а шаманские ритуалы помогали им справиться с этим. Про оборотней. И про политику, и хибакуся…

– Хибакуся?..

– Людей, переживших бомбардировку Хиросимы. С ними обходились плохо. Из-за радиации, врожденных уродств и тому подобного.

– Наверное, иногда сложнее выживать в таких обстоятельствах, чем не выжить вообще, да?

Ветер задувает июньское тепло в кабинет, позванивает маленькими колокольчиками. Юки смотрит на стебель лотоса, торчащий из воды.

– Я была внутри волны, – бормочет она. – А еще там был мальчик… мне кажется, он тоже утонул. Как я могла выжить? Когда так много людей не смогли?

– Ну, ты сидишь здесь. Почувствуй, как вдыхаешь и выдыхаешь, сосредоточься на ощущении опоры под ногами… – начинает Анджела.

– Но может, призраки думают, что они живы. Знаете, тетя рассказала мне одну историю, про призраков с кладбища, которые забредают в метро, потому что не знают, что умерли. Может, они тоже чувствуют, как дышат?

Может, у фунаюрэй получилось бы забраться в эвакуационный автобус, сесть на самолет до Англии, пройти через паспортный контроль.

Анджела смотрит вверх и в сторону, что-то обдумывая.

– Юки, как ты думаешь, что происходит с нами после смерти? Мне любопытно… Понимаешь, я помню, как-то до этого ты утверждала – притом очень уверенно, – что если ты умер, то на этом все заканчивается. Скажи, может, что-то поменялось?

– Я… А вы что думаете?

Анджела улыбается:

– Тут мне полагается сказать, что к теме нашего разговора это не относится.

– Но я хочу знать.

– Хм… О’кей, наверное, ты права. Мне кажется, что как-то раз я встретила призрака сестры. Где-то через год после ее смерти. Она трижды хлопнула меня по плечу, как мы всегда с ней делали, когда вокруг никого не было. Может, иногда неплохо позволить себе верить во что-то такое?

Ветер снова поглаживает колокольчики.

– Когда я была маленькой, – начинает Юки, – на Обон мы поднимались на холм за домом и зажигали много специальных фонариков. А потом стояли там и ждали, когда придут духи.

– И ты не боялась?

– Да нет, – продолжает девочка. – В основном было… классно. Дедушка держал мена за руку, а потом мы с ним кланялись духам, которые возвращались домой. Затем он разводил большой костер, чтобы они без проблем добрались обратно.

– А откуда они приходят?

– Из места под названием аноё.

В темноте квакают лягушки, дым от тлеющей противомоскитной спирали оставляет в теплом воздухе легкий аромат, разноцветные фейерверки – вжу-у-ух! – взмывают в воздух…

– Ты улыбнулась, – тихо подмечает Анджела. – Если не считать того раза, когда ты говорила о лисе, я сто лет не видела на твоем лице ни намека на улыбку. Может, проведешь для дедушки какой-нибудь ритуал? Придумай что-нибудь. Какое-нибудь напоминание о дедушке.

На следующий день Юки убеждает маму устроить в углу гостиной что-то вроде святилища: крохотная статуэтка Будды, купленная когда-то в Камакуре, фигурка лисицы-кицунэ, плошка с рисом и стакан воды (ее девочка меняет ежедневно) – все это стоит перед фото Дзиро десятилетней давности. Впечатляющий портрет: на нем глаза дедушки полны жизненных сил, волосы седые, но пока густые, а грозный, будто у демона-о́ни, взгляд впивается в камеру: наверное, снимок, как и большинство других, сделали против воли Дзиро.

Но губы дедушки тронуты тенью улыбки, и он по-доброму смотрит на Юки каждый раз, когда она опускается на колени на подушку перед алтарем и звонит в колокольчик.

– Деда, – шепчет девочка. – Что мне делать?

Если Юки что-то и снится по ночам, она ничего из этого не помнит – только смутное чувство паники, будто куда-то бежит или пытается откуда-то вырваться; наверное, из хватки волны. Но одним субботним утром девочка резко просыпается с четким пониманием: впервые со времен возвращения из Японии она видела сон. Ничего особенного, просто обрывочное воспоминание: дедушка спокойно стоит на энгаве перед домом, смотрит на небо, а в руке сжимает открытый скетчбук… а потом снова раздается тот гудящий звук, и Юки, все еще ощущая присутствие Дзиро – почти материальное, – садится на кровати и моргает, глядя на свет.

Через полчаса, когда девочка пытается впечатать сон в тетрадке, в дверь звонят. Юки продолжает шуршать ручкой по бумаге, но через пару мгновений кто-то стучит к ней в комнату.

– Мм? Чего?

Папа с робким видом просовывает голову в проем:

– Ну… Знаешь, если ты откажешься, то ничего страшного. Но к тебе кое-кто пришел. Готова принять гостей?

– Кто?

– Джоэл. Твой школьный приятель.

– Джоэл? А он что тут забыл?

– Сама спроси.

Выбитая из колеи и смущенная, Юки натягивает джинсы и свитер.

– Оделась?

– Угу.

– Проходи, Джоэл. Она рада тебя видеть, пусть и постеснялась признать.

Не успела Юки хоть что-то сказать, как гость уже появился в проеме, подняв руку в неловком приветствии.

– Прости. Если ты не в настроении, я уйду. Честно.

– Не надо. Все о’кей.

Папа уходит, но пальцами изображает открывающийся и закрывающийся рот: уговаривает ее пообщаться.

Джоэл переступает порог.

– Э-э-э…

– И тебе тоже «э-э-э…»

Несколько неловких секунд Джоэл осматривает ее комнату.

– Не дразнись. Я репетировал, что тебе сказать, а теперь в голову ничего, кроме эканья, не лезет.

– Ты… Ты чего пришел?

– Я волновался. Еще до того, что… случилось в Японии. Хотел тебе написать, но не знал, как ты отреагируешь, и…

– Ясно. – Юки запускает пятерню в волосы и проводит по ним.

– Я могу уйти, правда, если ты не хочешь говорить…

– Нет, я тебе благодарна. Правда, спасибо.

– Хорошо, что у тебя все в порядке. Ну, после цунами. Извини, я правда уйду, если… – Джоэл мнется, не зная, что делать дальше, и одна мучительная секунда тянется за другой. Он поворачивается к книжным полкам. – О, а у тебя есть книги твоего дедушки?

Мастерски сработано.

– Он мне как раз снился, – выпаливает Юки.

– Я слышал, он не выжил. Соболезную твоей утрате.

– Откуда ты узнал?

– Ну, на самом деле твой папа позвонил моей маме. Попросил меня прийти.

Плечи Юки чуть поникают.

– А. Так ты не хотел приходить?

– Да нет! Хотел. Правда хотел, но… о тебе все в школе говорили, болтали, что ты, ну…

– Ну? Двинулась?

– Нет. Просто что тебе нездоровится. Ты не особо-то похожа на сумасшедшую, – улыбается Джоэл. – Хотел бы я, чтобы ты вернулась.

Юки кивает, встает и подходит к полкам. Казуко прислала стопку раритетных томиков «Гаро», сопроводив ее запиской: «Теперь тебе можно такое читать. Узнаешь, каким крутым был наш великий мангака!»

– Это дедушкины, – говорит Юки, протягивая выпуски Джоэлу.

Тот садится на самый краешек ее кровати, осторожно достает один журнал из пластиковой упаковки и принимается аккуратно листать страницы, придерживая их пальцами. Картинки оживают: вот пилот-камикадзе устремляется в пышные, как пена, бурлящие облака, а вот юноша яростно бьет по струнам потрепанной, покрытой наклейками гитары.

Джоэл кивает:

– Я ни слова не понимаю. Но… вау… Мощные рисунки.

Он поворачивает страницу, и его встречает сексуальный ангел из истории про пилота. Поразительный контраст черного и белого – прямо перед финальным пустым кадром.

Юки краснеет.

– Тут полно такого. Ничего?

– Как сказать «ничего страшного» по-японски?

– Просто дайдзёбу.

– О’кей. Дайдзёбу.

– Я могу почитать тебе. Перевести.

– Было бы классно, – соглашается гость.

– Когда я была маленькой, хотела стать мангакой… Даже все время рисовала одного персонажа, – начинает Юки. – Но сейчас рисую отвратно.

– Почему ты так решила?

– Потому что это правда.

– И что это был за персонаж?

– Не важно. – Она смотрит на кровать; под ней пылятся скетчбуки, заполненные за последние несколько лет. – Ну, я иногда рисую, точнее, рисовала… до всего этого.

Джоэл поднимает взгляд и наконец-то встречается глазами с Юки:

– Я хочу посмотреть.

– Да там ничего такого.

– Правда. Мне очень интересно.

Юки вздыхает:

– Ну, это был типа… мальчик, который жил под водой и умел управлять морем. Его звали Мальчик-Волна, он родился в океане, но любил сушу, понимаешь? Он был маленьким, но очень-очень сильным. Потому я так его и назвала; а еще он приходил людям на помощь и сражался с монстрами.

Джоэл пытается что-то сказать, но замолкает.

– Хотел попросить меня снова его нарисовать?

– Нет! Только чтобы ты рисовала и дальше.

– Так и дедушка говорил. И мой психотерапевт.

– Значит, все считают, что тебе это пойдет на пользу!

Юки пожимает плечами:

– Может, сменим тему?

– Ладно. Ну так что, почитаешь мне?

– Я же говорила, некоторые из них… неприличные.

Джоэл смеется:

– Мы же это обсудили.

– А, да, точно.

Девочка садится рядом с ним.

За чтением истории про камикадзе незаметно пролетает полтора часа – Джоэл слушает, подмечает детали на заднем плане рисунка.

«Что я при этом испытываю? Ощущения… нормальные. А может, стало чуть получше», – понимает Юки, вставляя томики «Горо» обратно в пластиковый пакет-конверт. А потом Джоэл приходит к ней еще раза три-четыре, а дальше уже она заглядывает к нему в гости. Раздражает, что мама с папой слишком уж рвутся помочь ей завести друзей, но девочке нравится, когда у нее с Джоэлом получается вдохнуть жизнь в дедушкины истории, переглядываясь во время закрученных сюжетных поворотов или спешно перелистывая страницы, на которых персонажи голые. Как-то раз, после того как приятель ушел, Юки посмотрела в зеркало и улыбнулась своему отражению.

– Сложновато угадать, что у него на уме, – говорит она Анджеле на следующем приеме.

Доктор широко улыбается:

– Но ведь все хорошие истории такие, разве нет?

– Что?

– Сложно угадать, куда приведет сюжет. Зато финал обычно того стоит!

– Он мне нравится. Как друг. Приятный.

– Ну, это в любом случае хорошо… Потихоньку налаживаешь жизнь. Позволь ему помочь.

Когда наступает сентябрь, именно Джоэл, а не мама и не папа уговаривает Юки попробовать вернуться в школу.

– Я же буду с тобой, – говорит он. – Ты не останешься одна…

Юки собирает волю в кулак, а потом учит друга говорить гамбаро – «давай постараемся!» – такой у нее тайный способ подбадривать себя.

В первый день девочка на мгновение оказывается в центре внимания тех, кто раньше на нее и не смотрел: они собираются вокруг нее во дворе, застеленном искусственным газоном. Поток лиц и голосов сразу же кажется ей слишком агрессивным, и усилия, которые Юки приложила, чтобы дойти сюда, тут же меркнут по сравнению с теми, которые требуются, чтобы отбиваться от летящих в ее сторону вопросов.

– Ого! А какое оно? Землетрясение?

– Ничего себе, Ю-у-у-уки. Ты что теперь, радиоактивная?

– А трупы ты видела? Это, наверное, о-очень жутко. У тебя точно все нормально?

Один из самых шебутных парней наклоняется ближе, и его кудряшки-спиральки чем-то напоминают Юки кучерявую копну Таки.

– Спорю, было офигенно. Нет, нет, ближе к тебе не подойду. Ха-ха! Еще пнешь меня ниже пояса!

– Офигенно? – возмущенно фыркает Юки. – Не было там ничего офигенного: столько людей погибло…

– Да ладно тебе, не рычи ты так, Ёки.

– Я Юки, дебил.

– Ну так я примерно так и сказал!

Идиот.

Она оглядывается, видит Джоэла чуть в сторонке от толпы. Земля под ногами кажется мягкой, лица перед глазами плывут, горло и легкие сдавливает.

– Гамбаро, – одними губами произносит друг.

Юки кивает.

Когда на перемене удается выкроить свободную минутку, она отправляется к Джоэлу в библиотеку.

– Как, держишься? – спрашивает он.

– Дышать не могу.

– Можешь. У нас открыли клуб любителей манги. Почему бы тебе туда не сходить? Расскажешь всем про дедушку. Принесешь что-нибудь из его работ.

Юки кивает:

– Может быть.

Но спустя полторы недели она снова застревает дома, а панические атаки делаются сильнее, чем когда-либо. Когда становится совсем плохо, даже не получается вынырнуть из волны, и Юки, бодрствующую и все понимающую, засасывает в чернильную тьму глубин, и девочка чувствует себя так, будто снова и снова умирает.

Анджела и семейный доктор начинают поговаривать, что к консультациям психотерапевта нужно добавить прием лекарств, а Юки проводит почти весь свой шестнадцатый день рождения, балансируя на грани жуткого, головокружительного нервного срыва.

К декабрю ей кажется, будто лучше не станет никогда. Ее посещают частые, вязкие, пропитанные шумом, красочные, безобразные кошмары – и во всех она видит разные версии волны, бежит через затопленный дом Хара, а по пятам за ней следуют бледные призраки-юрэй и неупокоенные души.

Как-то ночью она грезит, что пролетает над огромным пляжем, сверху голубеет небо, а внизу волны нежно ласкают золотистый песок. Юки замечает кого-то на земле и пикирует туда, чтобы проверить, что это не тело, которое она находила в грязи, – молодой мужчина в желтой куртке, лежавший лицом вниз. Вот она уже рядом – в венах бурлит адреналин, – наклоняется и переворачивает незнакомца.

Тот будто ничего не весит, поэтому легко перекатывается на спину, а его черные кудри облаком рассыпаются по песку, и в ярком солнечном свете перед Юки предстает лицо Таки. Из его рта сочится черная илистая грязь, но глаза почему-то яркие, полные жизни. Они встречаются с ней взглядом – и Юки выталкивает из сна, будто ныряльщика, который поднялся на поверхность слишком быстро.

Когда утром на кухне она завтракает рядом с папой, тот смотрит на ее лицо и хмурится:

– Плохо спала?

– Да. Кошмар.

– Уверен, они пройдут. Просто нужно время. Это нейроны пытаются все обработать. Это не взаправду.

Она вспоминает лицо Таки, одновременно живое и нет.

– Пап?

– Да, золотце?

– Люди уже возвращаются? В Осому?

Папа кривится:

– Коллега в лаборатории показал мне свежие карты радиации, и дом Хара еще вечность будет находиться в опасной зоне. Годы.

– А окрестности? Я видела в новостях, что люди заходили в свои дома, только надевали защитные костюмы и маски.

– Это те, кто живет дальше от атомной станции. И они старики, да и возвращались только на час-другой. А что?

– Просто мне хочется туда. Попрощаться с дедушкой, со всеми, кто там умер. Может, сделать для него какой-нибудь мемориал. Там.

Папа кладет ладонь ей на плечо:

– Юки, и думать об этом не смей, особенно в твоем-то возрасте. А если в будущем ты захочешь завести детей? Может, через год-другой мама или Каз съездят. А ты сосредоточься на том, чтобы… встать на ноги. Хорошо?

– Но мы не должны прекращать его искать.

– Его уже ищут. Профессионалы. А ты можешь вспоминать о нем и здесь.

Не в силах стряхнуть с себя потрясение ото сна, Юки снова набирает номер Таки, но в ответ слышит только голос робота, а потом пристает к Казуко, чтобы та расспросила, что случилось с парнем, но узнать ничего не получается. Холод медленно, но уверенно просачивается в кости девочки, и ей все сильнее кажется, что после того, как в Осоме она шагнула к грани между этим миром и аноё, вернуться назад у нее не получится никогда.

Однажды ранним утром Юки сидит за столом и смотрит на огромный пустой лист бумаги, посасывает кончик карандаша, ощущая во рту привкус графита. По краям занавесок просачиваются первые солнечные лучи – яркие, даже слишком яркие для января, – а весь остальной дом охвачен тишиной, такой же глубокой, как пучины, которые принесла с собой волна. Юки знает, что нужно что-то нарисовать, но не может оставить на листе ни черточки. А еще ее отвлекает звук, который она сначала принимает за биение бабочки или пчелы о жалюзи, но нет, он громче, будто ветер хлопает крышкой вентиляции, торчащей сбоку от окна.

Внезапно раздается визгливая трель звонка, и Юки подпрыгивает от неожиданности.

Кто пришел в такую рань? Не Джоэл же? Она ждет, пока мама или папа спустятся в прихожую, но никто не идет, и тогда звонок дребезжит снова. А потом опять раздается долгая-долгая трель. Может, что-то произошло… Сердце начинает стучать быстрее, и Юки босиком шлепает вниз по лестнице. Теперь в дверь еще и настойчиво стучат.

– Да хватит уже! – кричит девочка. – Иду!

Спустившись с ковровой дорожки на лестнице, Юки ставит ногу на мокрый кафель. Ох, да в коридоре весь пол в воде. Наверное, труба лопнула от холода. Может, это звонит слесарь…

Юки дергает щеколду и распахивает дверь.

И видит перед собой дедушку, купающегося в слепящих лучах утреннего солнца. Серебристые кроссовки сверкают на ярком свете. А в руке у дедушки вертится старый ветрячок из сада перед домом. Юки разевает рот от удивления, пытается вдохнуть, пытается хоть что-нибудь сказать.

– Юки, – шепчет дедушка.

– Почему… – ахает она, – почему ты тут? Ты умер?

– Сюда сложно попасть, – отвечает он. – Спасибо, что ставишь мне питье. Может, в следующий раз принесешь мне жареного тофу? Нам такое нравится.

– Почему ты тут?

– Я хочу, чтобы ты вернулась домой.

– Зачем?

– У меня кое-что для тебя есть, – нечетко говорит дедушка, будто ему нужно прочистить горло.

Юки тянется обнять Дзиро, но тот растворяется в кольце ее рук, а потом она просыпается, резко садится на кровати, задыхаясь, чувствуя, как слезы текут по щекам.

Хотя сердце колотится, девочка ложится и пытается запечатлеть каждую деталь, но подробности потихоньку стираются, и в итоге в память крепко врезается лишь шок от встречи с дедушкой. Юки скидывает теплое одеяло с ног, встает и топает вниз. Плитка под босыми ступнями холодная, но идеально сухая. А когда Юки открывает входную дверь, то видит только, как дождь вперемешку со снегом падает на фоне серого рассветного неба.

Девочка идет к домашнему алтарю в гостиной, звонит в колокольчик, подняв его с подушечки, потом зажигает палочку благовоний и смотрит, как змейки дыма рассекают дедушкино лицо.

Мама тихо заходит в комнату и садится в сэйдза[34] рядом с Юки.

– Услышала, что ты не спишь. Ты открывала дверь?

– Мне приснился очень яркий сон. О дедушке.

– Да? – спрашивает мама, и ее голос звенит от напряжения.

– Он приходил в гости. Хотел, чтобы я поехала в Осому.

Внезапно мама застывает, даже перестает дышать.

– Это просто сон, золотко. Еще только половина седьмого, иди в постель.

После того сна будто распахнулась какая-то дверь, и теперь дедушка появляется каждую ночь – всегда в семейном доме или рядом с ним.

В одном из видений Дзиро сидит на пороге, манит к себе Юки, стоящую на дороге. И вот девочка почти рядом с ним, но дедушка прикладывает палец к губам, и все исчезает. В другом сне Дзиро помогает ей снова забраться на тот дурацкий тотемный столб. Но в этот раз все происходит не в музее, а где-то на улице, и они вдвоем карабкаются среди извивающихся бело-голубых облаков.

– Деда, а что будет, когда мы доберемся до вершины?

– Просто продолжим двигаться, все выше и выше, – спокойно отвечает он. И внезапно они стоят на посту Юки на Маленькой горе, и солнце садится, и цикады-хигураси вокруг, надрываясь, визжат летние песни. Оглушительные.

В третьем сне дедушка рисует, энергично покрывая огромный лист чернилами из стоящей рядом баночки. Неподалеку суетится оранжевый лис, топая по волнам и оставляя за собой черные отпечатки, и, пока Дзиро рисует, бумага разрастается, в конце концов заполняя собой всю гостиную в старой части семейного дома, а когда Юки подходит, дедушка продолжает выводить кисточкой огромный, тянущийся до горизонта беспокойный океан, на волнах которого резвятся рыбки и качаются лодки.

И вдруг – прямо в середине картины – Мальчик-Волна. Не шебутной ребенок, как на рисунках Юки, а более взрослый, уверенный, умелый: выведенные дедушкой штрихи наполнили его силой гэкиги. Мальчик, мудрый не по годам, могучий, с гордо поднятой головой, как и всегда. Лис спешит к нему, виляя хвостом…

Юки просыпается и думает об этом весь завтрак, болтает ложкой в миске, пытаясь вспомнить детали: чувство силы, воодушевления, движения. Настоящего движения.

– Ты есть собираешься или так и будешь размазывать по тарелке? – спрашивает мама. – Выглядишь задумчивой.

– Я забыла сделать домашку.

– Тогда не откладывай.

Юки бежит вверх по лестнице, садится за стол, отодвигает учебники подальше, вытаскивает из-под кровати один из старых скетчбуков и выдергивает из него четыре плотные белые страницы. Какое-то время она пялится на верхнюю, сжимая карандаш в руке, а потом ослабляет хватку и оседает на стуле, так и не сделав ни одного штриха.

Но стоит закрыть глаза, как Юки почти видит оттиск сна на внутренней стороне век, поэтому снова берется за карандаш, склоняется над листом и начинает выводить линию, овал головы, потом один-второй-третий вихор волос – прическу Мальчика-Волны, – улыбку, тело и руки: одна заведена вперед, а другая – назад, чтобы лучше удерживать равновесие.

Одновременно Юки сражается с голосом в голове, твердящим, что у нее ничего не получится, и продолжает рисовать, пока на странице не появляется набросок с героем ее детства.

Она останавливается, критично осматривая результат. Не годится. Руки выглядят плохо, и с одним глазом что-то не то, будто он не похож на другой. Хм. Юки добавляет несколько волн, пытаясь изобразить те, что видела во сне.

Минут через десять она раздраженно комкает бумагу, швыряет ее в мусор, а потом подходит к окну и видит за ним еще одно серое утро. Очередной мучительно тянущийся день, а за ним другой, и третий, и…

Но все это время ей кажется, словно она чувствует, как Мальчик-Волна – оптимистичный, полный энергии – скукожился в мусорной корзине и зовет Юки на помощь.

– Это же просто рисунок, – произносит вслух девочка. – Дурочка.

Но не успевает она опомниться, как уже лезет в корзину, достает оттуда лист, разглаживает его, аккуратно расправляя на столе, и Мальчик-Волна ободряюще ей улыбается.

– Прости. Гомэн нэ, – шепчет Юки, а потом в задумчивости упирается языком во внутреннюю сторону щеки. Да, с рисунком много что пошло не так, но, может, все не настолько безнадежно.

Она садится за стол, достает новый лист и пытается улучшить то, что уже получилось, ухватить детали тающего сна, потом встает, чтобы полистать «Гаро» и почерпнуть идей, срисовывает руки и ноги из старой истории Дзиро о мальчике-воине из айнов. Да, в этот раз фигура персонажа точно смотрится лучше. Но теперь, в отличие от первого кривоватого рисунка, он не очень-то похож на Мальчика-Волну.

За час она пытается нарисовать его четырежды, и ни разу не получается как надо, но потом, просто так, Юки калякает мультяшного лиса верхом на плоту – получается вполне сносно. Девочка изображает вокруг него волны, потом добавляет еще несколько, а затем сгребает все рисунки и сует их между страницами журнала «Нео», который запихивает в ящик стола.

Время от времени она тянется к ним, достает, улыбается лису, и постепенно в ее секретной подборке появляются еще картинки – даже что-то типа девочки-ниндзя, подружки для Мальчика-Волны, как предлагал дедушка. Юки задумывается о всяких взрослостях из манги Дзиро и парой бугорков под кимоно обозначает грудь новой героини, а потом закрывает ее ноги множеством волн, чтобы замаскировать неудачный угол. В итоге получается странная пышногрудая русалка, и девочка, снова спрятав рисунки, подходит к окну посмотреть на улицу и серебристые березы, качающиеся в зимней темноте.

Как-то утром Юкино любование лисом прерывается жужжанием мобильного на прикроватной тумбочке.

Джоэл? В последнее время они стали реже видеться, и Юки волнуется, что по ее вине.

Но когда девочка смотрит на экран, то видит японский телефонный код и незнакомый номер. Она нерешительно тычет в телефон и подносит его к уху.

– Хай! Моси-моси.

На линии раздается характерное телефонное потрескивание, но Юки слышит, как через него пробивается чей-то голос – кажется, женский? – и, заткнув другое ухо пальцем, она хмурится, пытаясь сконцентрироваться.

– Моси-моси? Вы звоните Юки Хара? Что-то хотели?

Треск и шуршание становятся такими громкими, что она отодвигает телефон от уха. А потом всего на мгновение помехи рассеиваются, и Юки слышит не только женский голос, но и кучу других, накладывающихся друг на друга, перебивающих, кричащих: настоящий компот из говора Тохоку, правильного классического японского и диалектной речи.

– Это кто? Здравствуйте. Привет. Это… Меня слышно? Меня зовут… Это ты? Алло?! Моси-моси-мосссси-и-и-и-и-и-моси-и-и… Ого, что-то странное… Алло? – В речь вплетается смех, а потом до Юки доносится чье-то: – Лисички на проводе есть? – И снова смех, а потом – щелчок, и в динамике воцаряется тишина.

Целую минуту Юки пялится на телефон, сжимая его в руке, потом дрожащим пальцем проводит по экрану, открывая историю вызовов, а затем резко встает, подходит к ряду «Гаро» на полке и достает оттуда визитку ресторана суши. И как и ожидалось, когда девочка переворачивает ее, цифры, выведенные рукой Таки, совпадают с номером на дисплее. Неужели парень наконец решил позвонить? Или задумал вот так по-идиотски над ней подшутить? Да ну… Может, какие-то технические неполадки? Столько людей пытается пообщаться друг с другом: кто-то смеется, кто-то встревожен, кто-то будто говорит совсем рядом, а кто-то словно находится где-то далеко-далеко.

Юки тыкает большим пальцем в кнопку «Перезвонить», но четыре гудка спустя раздается знакомый голос автоответчика: «К сожалению, абонент недоступен. Вы можете оставить сообщение после сигнала. Благодарим за понимание».

Не важно, что это было – техническая неполадка, звонок от призрака или что-то еще, – но на мгновение девочке кажется, будто она снова ощутила связь с Осомой, с Такой, со временем до и после появления волны, и поэтому две минуты спустя Юки уже замирает на кухне, готовясь противостоять маме.

– Милая, с тобой все хорошо? А то ты какая-то бледная. Ох, мне пора на работу.

– Во время звонка несколько линий могут наложиться друг на друга? Чтобы было слышно, как сотни людей говорят одновременно?

– А? Зачем тебе это?

– Так могут?

– Помню, сто лет назад с твоим папой случилось что-то такое, когда он пытался разобраться со страховой после аварии…

– Мне надо вернуться. В Японию.

Мама Юки скрещивает руки на груди:

– Мы уже это обсуждали. Поедем как-нибудь в ближайшем будущем.

Юки переходит на японский:

– Мне нужно в Осому! Домой.

– Говорю же: нельзя.

– Некоторые едут.

– Только старики. И вообще, зачем?

– Потому что так хочет дедушка.

– Не поняла…

– Мне постоянно снится, что он меня зовет.

Мама вздыхает:

– Ну конечно… Поэтому ты и ходишь к Анджеле. Что же случилось с нашей рассудительной девочкой, которая…

Юки срывается:

– Она умерла, мам. Нет ее. Я – не она, и не та маленькая девочка, которая залезала на тотемный столб, и не та, которая сломалась под давлением в школе. Я просто девочка, которую накрыло огромной волной, вот и все. Есть только девочка, унесенная цунами. – Юки раздраженно всплескивает руками. Она впервые смогла произнести слово «цунами», и из ее уст оно звучит громко и жутко. – Я умерла. Во время цунами, идиотского цунами…

Мама хватает ее за плечи:

– Не смей так говорить! Ты живая, для меня ты самая дорогая девочка на белом свете. Дороже нет.

– Может, я просто призрак и уже должна была куда-нибудь отправиться. Мне надо что-то сделать. Мне хочется вернуться в Японию.

Мама смотрит ей в глаза, а потом крепко обнимает.

– Ты не призрак, Юки, – невнятно бормочет она в макушку дочери. – Если бы ты им была, разве могла бы я тебя сейчас потрогать?

– Мне нужно снова туда поехать. Я же ничем тут особо не занята.

Мама долго и протяжно вздыхает, потом садится на стул, какое-то время смотрит в окно. Внезапно она кажется маленькой, несчастной.

– Послушай. Давай мы с тобой хотя бы ограничимся Токио. Скоро годовщина катастрофы. Можем повидаться с Казуко, сходить на какую-нибудь мемориальную службу или что-нибудь в этом духе. Рядом с домом Казу-тян есть один современный священник, он занимается активным слушанием и всяким таким…

– Мне надо в Осому.

– Исключено. Но в Токио – можно. Если думаешь, что тебе после возвращения будет лучше, а не хуже.

– Хуже, чем сейчас, уже не будет.

Когда на следующий день в гости заглядывает Джоэл, Юки как на духу выкладывает ему все: про странный звонок и про свой план. Друг смотрит на нее, кивает, но как-то недоуменно. Когда она завершает рассказ, ожидая, что Джоэл будет ее отговаривать, тот только выдает:

– Вау.

– В смысле – «вау»?

– Никогда не слышал, чтобы ты так долго говорила!

– Сказали, что в Осому нельзя. Но некоторые возвращаются.

– А что насчет радиации?

– Кое-кто приезжает к себе домой, и если бы это было суперопасно, то такое бы не разрешили. Ведь так? – Юки на секунду колеблется. – Хочешь, кое-что покажу?

– Что?

– Рисунок. Но ты только не смейся, ладно? Обещай чест-но-пречестно.

– Обещаю. Честно-пречестно. Показывай.

Она подходит к столу, достает из ящика «Нео», четыре наброска с Мальчиком-Волной, лиса, проверяет, что русалка надежно спрятана, и протягивает рисунки Джоэлу, а потом наблюдает, как тот рассматривает первый, а потом второй, кивая в привычной уклончивой манере. Обычно Юки нравится, что он не спешит выносить суждения, но теперь это только разжигает в ней нетерпение.

– Ну?

– Хорошие, – говорит он.

– Ты просто не хочешь меня обидеть.

Джоэл встречается с ней взглядом.

– О’кей, буду честен. Они ничего такие. Но вот этот мне нравится больше всего, – и он взмахивает первым рисунком – неловким, смятым и разглаженным.

Юки смотрит на друга:

– Да?!

– Порисуй еще. Будет получаться лучше. Лисичка классная!

– Мне бы добраться дальше Токио. Что, если не получится уломать маму?

Джоэл смеется – куда более открыто, чем обычно, когда они вместе, – будто Юки сказала что-то невообразимо смешное.

– Спорю, ты сможешь сделать все, что задумала! Ты же решила не ходить в школу, и вот ни у кого не получается заставить тебя вернуться. Что ты там говорила о семейном самурайском характере? Ты же Хара, разве нет?

– Да, Хара, – отвечает она.

Девочка опускает взгляд на измятый рисунок с Мальчиком-Волной.

– Порисуй еще, – повторяет Джоэл.

– Наверное.

Джоэл фыркает:

– Эй.

– И тебе «эй».

– А как по-японски сказать, что ты кого-то любишь?

Юки хмурится:

– Зачем тебе?

– Просто спросил.

– Ну, про любовь напрямую не говорят. Скорее, что-то вроде «мне нравится, какой ты». Аната но кото га ски дэсу[35].

– Понятно. – На минуту между ними повисает тишина, но потом Джоэл показывает пальцем на первый рисунок. – Так вот, мне нравится, какой он. А еще я целую вечность тебя такой не видел.

– Какой?

– Живой.

В этот раз в Токио темнее.

Падает холодный дождь, и их такси скользит под монорельсовым мостом и нависающими небоскребами Синдзюку; неоновый блеск побледнел, а некоторые экраны и вовсе черные. Районы, раньше ослеплявшие огнями, теперь светят приглушенно. С тех пор как самолет приземлился, мама молчит, а еще куда сильнее беспокоится по поводу паспортов и прочих подобных штук.

На таможне Юки дважды пришлось сказать:

– Мам, в прошлом году я со всем этим справилась сама.

А та ответила:

– Знаю, знаю.

– Я уже не маленькая.

Куда хуже то, что Юки приходится бороться с паникой, пузырьками поднимающейся откуда-то из желудка: та обостряется и от вида перрона «Скайлайнера», и от рыка подземки, и от объявления остановок, и от зимнего холода, просачивающегося сквозь двери вагона.

Девочка делает глубокий вдох, глядит на руки таксиста, в белых перчатках застывшие на руле, и снова думает о призраке девушки, которая садилась в такси, пытаясь в дождь добраться домой…

Мама подается вперед:

– Все такое мрачное.

Таксист прочищает горло:

– Электроэнергию экономят. Все реакторы на АЭС простаивают. Летом был настоящий ад: кондиционеры нормально не работали, веерно отключали электричество, да и вообще…

– Простите, а как вы относитесь к атомным станциям?

– Как по мне, так пусть и стоят отключенные. По крайней мере, пока мы не поймем, что творится на «Фукусиме». Я бы и на сто километров к ней не подошел.

Юки тоже наклоняется вперед:

– Но люди же возвращаются домой…

– Вез я тут на прошлой неделе журналиста, так он мне рассказал всякой жути. Никто никакие местные продукты не покупает: ни рис, ни саке, ни овощи. Жаль мне местных фермеров-деревенщин.

Мама понижает голос, и, хотя говорит все так же подчеркнуто вежливо, теперь он определенно походит на рык.

– Простите, но с вами сейчас едут две из тех самых «деревенщин». Я там выросла. Мой отец погиб в цунами.

– Простите. Прошу, извините, я…

– Я там была, – тихо вклинивается Юки. – Видела, как все произошло.

В такси воцаряется гнетущая тишина, и машина скользит дальше под монорельсом рядом со станцией «Синдзюку». Они выезжают наружу, и «дворники» автомобиля размазывают по стеклу остатки местного неонового сияния яркими ядовито-зелеными и красными полосами. Юки замечает, как таксист поглядывает на нее широко открытыми глазами.

– Вы цунами видели? Прошу прощения еще раз, девушка. Но мы все тут так волнуемся из-за того, что же будет, если сейчас не разберутся.

– Я слышала, что после катастрофы студенты отправлялись помогать…

Водитель шумно втягивает воздух сквозь зубы.

– Хорошо, что молодежь сохраняет идеализм. Но свою дочь я бы и на пушечный выстрел к этому месту не подпустил. Она только закончила школу.

– Спасибо за совет, – говорит мама. – Мы не планируем ехать на север.

Такси плюхает по мокрому асфальту перехода в Сибуе, вдоль полупогасших или пустых огромных экранов, мимо толп пешеходов, ждущих под зонтиками.

– Мои глубочайшие соболезнования, – говорит таксист, через несколько минут тормозя у таунхауса Казуко. – За поездку платить не надо.

Пока мама с водителем спорят по поводу денег, а холодный дождь хлещет в лицо Юки, из желудка снова начинают подниматься пузырьки тревоги, застревают в горле, как пена свеженалитой в стакан колы.

Девочка дышит, как ее учили, и думает о Мальчике-Волне, о том, какой он был во сне: с гордо поднятой головой и полными возродившейся надежды глазами. Такой герой может прийти на помощь. Такой герой никогда не сдастся – и от этой мысли Юки сама поднимает голову, а тяжесть в груди отступает.

Колесики чемодана гудят по мокрому асфальту, сопровождая путниц до входа и жужжащего домофона.

– Гамбарэ, Юки, – шепчет девочка сама себе. Еще один рывок.

Но очередная, полная уверенности попытка убедить маму поехать на север только еще больше тревожит и раздражает родительницу; Каори воспроизводит слова таксиста, и в итоге почему-то повторяется прошлогодний скандал, который перерастает в типичную перепалку сестер Хара. Полчаса спустя Юки сидит, откинувшись на спинку стула, и расстроенно и разочарованно слушает, как мама и тетя с пулеметной скоростью перекидываются репликами на японском.

– Да хватит уже, сестрица, – говорит Казуко, меча глазами молнии. – Я занята новой кампанией, и у меня нет времени, чтобы рыться в кучах бумажек. Там бардак. Как я слышала, дома полный разгром.

– Но ведь ты живешь в Японии. Ты можешь убедиться, что дом и участок в безопасности, выбить компенсацию или что-нибудь…

– Да, а еще именно я пыталась поддерживать папу, чтобы он не падал духом, и приезжать к нему хотя бы пару раз в год, пока ты изображала из себя ответственную кембриджскую мадам из среднего класса. Именно я пытаюсь контролировать, как выплачивают папины гонорары. И еще много чего.

– Да хватит уже, Казу-тян. У меня полноценная работа на кафедре психологии. И у нас забот полон рот из-за…

Мамин голос затихает, и обе сестры, не сговариваясь, косятся на Юки.

– Из-за меня, – резко говорит та. – Я скажу, раз вы не можете.

– Ю-тян, я не тебя имела в виду.

Казуко тянется подлить сестре еще вина, но та накрывает бокал ладонью.

– Сестрица, мы же с тобой почти два года не виделись. До того, как умер папа.

– Но это не повод спиваться, – вздыхает мама. – А, ладно, давай.

Казуко поворачивается к Юки:

– Не для того ты летела через полмира, чтобы смотреть, как мы с твоей мамой цапаемся, да? Наверное, всем нам кажется, что мы могли сделать что-нибудь еще. Это нормально, когда происходит что-то настолько неожиданное и масштабное.

– Как бы то ни было, все решено, – объявляет мама. – Остаемся тут и идем в храм. Поговорим с твоим монахом-чудаком, Казуко, и папу помянем, да и попытаемся хорошо провести время втроем. Три женщины Хара едины, ага?

Юки решительно встает:

– Но дедушка же просил меня приехать, и я пообещала, что вернусь…

– Милая. Тебе просто приснилось, его там нет, – говорит мама. – Его теперь нигде нет.

– Но люди же до сих пор роют землю, ищут пропавших и даже находят… Мы просто слишком быстро сдались. Бросили его. Я его бросила… и мне нужно вернуться, мам. Я обязана.

– Может, ей правда надо съездить, – бормочет Казуко. – Ну, главное, чтобы помогло. Хиромант рядом с торговым центром сказал…

Мама вздыхает:

– Опять ты со своей ересью…

– Цыц, Каори! Неужели не дашь своей младшей сестренке высказаться?

– Почему это я должна изменять своим привычкам?

Казуко снова поворачивается к Юки:

– Приятно видеть, что ты такая решительная, Ю-тян. А что говорит твой терапевт?

– Она сказала, что мне нужно найти способ примириться с тем, что случилось, чтобы…

Мама перебивает:

– Анджела не знает реального положения вещей. А мы – ни одна из нас – не имеем представления, что происходит на станции. И правдивые ли данные они публикуют о радиации.

Юки трясет головой, ходит перед диваном взад-вперед:

– Ты меня не слушаешь. Если я не поеду, ничего не изменится.

Мама вздыхает:

– Давай вести себя разумно…

– Не-е-ет! – кричит Юки. – Давай не будем!

Казуко подается вперед, и молния на ее челке покачивается:

– Точно! Давайте без благоразумия. Выдумаем вместе что-нибудь. У нашей семьи это прекрасно получается. Вспомни только, как это было с нашим братиком…

– Казуко! – мама предупреждающе стреляет в нее глазами. – Не сейчас.

Юки недоуменно переводит взгляд с одной сестры Хара на другую:

– Братиком?

Мама прячет глаза.

– Да ничего страшного, – успокаивает Казуко. – Ей стоит знать.

– Что знать?

– В общем, у нас был старший брат, – тихо говорит тетя. – За два года до рождения твоей мамы у нашей мамы родился ребенок. Ну, самый первый. Они с папой тогда временно переехали из Токио в Осому, жили в семейном доме с нашей бабушкой. Крепкая была старушка, как кремень… Эх, пусть, где бы она ни оказалась после смерти, живет хорошо и играет снова на биве…

– Сейчас правда не время, – настаивает мама.

– А что там с братом? – торопит Юки. – Что с ним случилось?

– Да ничего особенного, – отвечает Казуко. – Родился мертвым. Мама это тяжело переносила. Да и папа, думаю, тоже. В Токио им было плохо, как-то неспокойно, поэтому они собрали все свои вещи, отправили их в Осому и там построили студию и мастерскую. И потихоньку начали жить заново: и мама опять стала делать посуду, и папа вернулся к рисованию, и потом у них родилась твоя мама, а затем – вуаля! – твоя тетушка Казуко тоже появилась на свет. Ура! – Она слегка поклонилась. – Но они не могли забыть о сыне. Обычно о таком в то время не особо говорили… – Казуко бросает взгляд на сестру. – И до сих пор говорят слишком мало…

– Казуко! – одергивает мама; теперь в ее голосе звучит сталь.

– Я хочу знать, – заявляет Юки, усаживаясь на краешек стула, и смотрит на каждую из женщин. – Я уже достаточно взрослая, мне можно.

Мама устало машет рукой, и Казуко наклоняется ближе, погружаясь в историю.

– Так вот, твои бабушка и дедушка придумали особый ритуал. Папа сделал куклу-кокэси, знаешь, сувенирную, такие по всему Тохоку продают на горячих источниках: у них ни рук, ни ног, только длинное тело-цилиндрик и маленькая круглая голова. Когда-то давно их делали для детей, но потом в шестидесятых стали верить, будто их создавали в память о ребятишках, которые умерли совсем маленькими. Так вот, папа сделал мальчика-кокэси, и мама его раскрасила – она так классно орудовала кисточкой, – и родители закопали его под новой студией. Чтобы малыш, которого они потеряли, всегда был с ними, будто ангел-хранитель, понимаешь?

История про кокэси всколыхнула в Юки какое-то воспоминание, но она не может на нем сосредоточиться. Девочка садится поудобнее, напряженно думая.

– То есть он был бы мой дядя? Почему вы мне об этом всем не рассказывали?

– Когда ты была маленькая, нам казалось, что это неподходящая тема, чтобы обсуждать ее с тобой, – объясняет мама. – А теперь какая уже разница?

В квартире повисает тишина, а дождь гладит большое окно, и вместе с ним огни города переливаются в каплях и скользят по стеклу.

– Тетя, а что случилось потом?

– А потом лет десять все шло хорошо: папа рисовал, его работы становились все известнее и известнее, мама делала горшки, а потом… она умерла, и он прекратил рисовать… а потом мы все собрались здесь. Вот она – история семьи Хара.

На секунду голос Казуко затихает, но огонек в ее глазах снова ярко вспыхивает.

– Но потом… ты, Юки, ты всех нас жутко напугала, когда научилась нормально говорить, и все мы поехали в гости к папе, потому что внезапно ты начала рассказывать, что играешь с другом, которого видно только тебе, – маленьким мальчиком. Кем-то вроде дзасики-вараси, знаешь, духа дома – такие обитают в старых жилых зданиях и гостиницах, подшучивают над хозяевами и все в таком роде? Мы спрашивали: «Кто не потушил свет в ванной-фуро?», а ты в ответ: «Это все мальчик».

У Юки по спине пробегает дрожь, и девочка выпрямляется на стуле:

– Правда?

В памяти что-то заворочалось – чувство близости, сладко-приятного секрета, который никому не рассказываешь.

Юки смотрит на маму: та внимательно разглядывает дно стакана.

– Правда, Юки. Честно, ты меня сильно напугала. Когда тебе было годика два-три, ты всегда о нем говорила, а потом он, твой воображаемый друг, куда-то пропал.

– Но самое интересное вот что, – перебивает сестру Казуко. – Когда мы спросили тебя, что это за мальчик, ты сказала… что он… живет… под студией. – Каждое слово тетя отстукивает ладонью. – Как раз там, где мама с папой закопали ту куколку-кокэси.

В комнате снова воцаряется тягучая тишина, и у девочки по спине вверх-вниз бегут мурашки. История тети кажется знакомой, как и чувство, будто у Юки есть особый друг, такой, на которого всегда можно положиться. Она ощущает, как дом в Осоме и холм за ним обволакивают ее своим присутствием, зовут к себе.

– Наверное, ты что-то подслушала, – очень тихо произносит мама. – И тебе было одиноко. Мы… Я… очень старалась, чтобы у тебя появился братик или сестричка, но…

Казуко похлопывает сестру по колену, а потом оставляет ладонь там и поворачивается к Юки:

– Дедушка, правда сказать, был в восторге, когда ты увидела дзасики-вараси. Им с мамой наскучил карьеризм, материализм и тому подобное. Он говорил, что в старинном фольклоре кроется мудрость. После того как они переехали в Тохоку, он начал все больше и больше ссылаться на легенды о призраках, лисах, ёкаях и всяких таких существах. Думаю, то были его лучшие работы. А потом мама умерла, и фонтан папиного вдохновения иссяк.

Юки закрывает глаза, пытаясь придать воспоминаниям форму, снова вернуться в тот тайный мир – и внезапно она рядом с дедушкой, от костра на Маленькой горе летят вверх искорки, а значит, пора зажигать цветные бенгальские огни, смотреть, как искорки – вшу-у-ух! – взмывают в небо, а духи находятся где-то совсем рядом.

– Мне туда нужно, – с нажимом шепчет Юки, все еще крепко зажмурившись. – Как вы не понимаете?

Мама вздыхает:

– А как ты не понимаешь, что любая мать прежде всего хочет, чтобы ее ребенок был в безопасности, Юки?

– Я не ребенок.

– Тебе шестнадцать, а значит, ты несовершеннолетняя. Дедушка бы со мной согласился.

– Нет, не согласился бы! Помнишь, как он плавал в Обон и как давным-давно протестовал против постройки атомной станции – и был прав!

– А мог и ошибаться. И поворачивать налево туда, где все идут направо, просто потому, что ему так вздумалось. Иногда торчащий гвоздь – это хорошо, а иногда можно на него напороться!

Внезапно квартира кажется очень маленькой и тесной, поэтому Юки отходит к окну – ее лицо отражается в стекле, нависнув над простирающимся внизу городом. Где-то в ночи взвизгивает, замолкает и снова взвизгивает сирена.

– Прости, – мягко говорит мама. – Прости, что я так о папе.

– Торчащие гвозди тоже нужны, – произносит Казуко. – Но вот тут я вынуждена согласиться со своей сестрицей, Ю-тян. Ты слишком молода, чтобы рисковать здоровьем, не то что мы, старые курицы…

Юки, тяжело дыша, рассматривает огни Токио. Джоэл сказал: «Спорю, ты можешь сделать все, что задумала».

– Юки, тетушка тебя спрашивает, хочешь ли ты еще попить.

Бесполезно спорить. Девочка отворачивается от окна, внезапно наполняясь решительностью. История о забытом дядюшке и дзасики-вараси вибрирует в мыслях, и теперь Юки знает, что ей делать. Она смотрит на полупустой стакан колы на столе.

– Может, поднимем тост за дедушку? – предлагает Юки. – Правильный. Я бы вина попробовала.

Казуко смеется:

– Совсем капельку. Что думаешь, сестра? Все три женщины семейства Хара поднимут тост! Воительницы! Кампай![36]

Сумерки сгущаются, и дождь отступает.

Юки нарочито зевает, а потом желает всем спокойной ночи. Включает телефон, набирает сообщение. Дома часа три – уроки только закончились.

Ответ приходит почти мгновенно.

Она думает, добавить ли в конце сообщения сердечко, но в итоге отправляет послание без него, потом переключает телефон на авиарежим, подбирает, на какое время поставить будильник, и проверяет, что зазвенит он негромко.

Юки сидит на футоне в заставленном всякой всячиной кабинете Казуко и рассматривает постеры на стенах. На одном из них три гитариста подпрыгивают, взмахивая длинными черными волосами.

Рядом с плакатом висит небольшое зеркало, и Юки заглядывает в него. Все как и всегда: волосы не прямые, но и не кудрявые, не совсем каштановые, но и не черные.

Она начинает медленно и методично заплетать их в две длинные косы.

Получается хорошо: волосы смотрятся темнее, четче, а сама Юки почему-то выглядит более взрослой. Может, даже более японкой. Закончив, она поворачивается боком, окидывает себя взглядом с ног до головы, а потом вдыхает так глубоко, как только получается.

О’кей, я готова. Гамбарэ, Юки!

Итак, около шести утра 10 марта 2012 года Юки что есть мочи бежит к платформе монорельса, воздух на улице холодный, чистый и свежий, и у девочки столько энергии, что ее бодрые шаги громко пружинят о тротуар.

На повороте от улицы, где стоит дом Казуко, каркают несколько устроившихся на фонарях воронов; девочка бросает на них беглый взгляд, и в этот момент в опасной близости от нее пролетает, дзынькнув звонком, одинокий велосипедист в маске.

А больше ничего и не слышно; только звук собственных шагов и дыхания да постукивание длинных кос по рюкзаку в такт походке сопровождают девочку, пока та поворачивает за магазином «Лоусон», минует небольшой храм и попадает под мост; там у нее над головой тарахтит поток утренних машин.

Бородатый бездомный, понуро тащивший за собой мешок с банками, которые собирался сдавать на переработку, поднимает голову и кричит Юки вслед:

– Какая быстрая! Вперед, девушка, бегите!

Она, не оборачиваясь, машет рукой и прибавляет темп, пытаясь поскорее добраться до станции.

Юки проводит по турникету двухсуточным проездным (кроме него, мама ей вчера ничего не доверила) и выходит на по-субботнему пустующую платформу Мэдзиро. Девочка хлопает по карману, нащупывая 30 000 иен, которые вчера стащила из конверта в маминой сумочке. Около 180 фунтов – хватит, чтобы добраться до места, да еще и останется. «А потом нужно будет ей все вернуть, – думает Юки, – и сто лет просить прощения».

Девочка мысленно прокручивает в голове сцены своего побега: вот она на цыпочках выбралась из кабинета Казуко, прошмыгнула мимо остатков вчерашней еды из доставки и своего нетронутого стакана, где вина было всего-то на глоток, и положила на видное место на кухонном столе записку, в которой на японском рассыпалась в извинениях.

Потом она сунула телефон на дно рюкзака и сбежала вниз по лестнице с шестого этажа, на секунду задержала руку на двери калитки, отделявшей дом от улицы, и позволила решетке захлопнуться – звук еще вибрировал в коридоре, когда Юки, обогнув сакуры на углу, скрылась за поворотом.

А сейчас на линии Яманотэ перед каждой станцией в поезде раздаются знакомые перезвоны мелодий. Немногочисленные пассажиры либо погрузились в телефоны, либо, как обычно, невидяще смотрят в никуда сквозь окна.

Главный зал станции Уэно гораздо более многолюдный, и Юки приходится петлять между путешественниками выходного дня, решившими отправиться куда-то пораньше, и уставшими после перелета туристами, которые, вывалившись из «Скайлайнера», тащат за собой гудящие по полу чемоданы, – все как и всегда.

Но ничего обычного в этом нет. Уже месяцы, годы все совсем не в норме. Пытаясь успокоить колотящееся сердце, Юки по пути к кассе обдумывает детали своего плана. Сбежать было легко, а вот все остальное – куда сложнее. Она знала, что после катастрофы северная часть линии Дзёбан прерывается: цунами смыло кусок путей к югу от Осомы, а с ними и поезд.

Был ли там Така?

Лучше об этом сейчас не думать.

Мужчина за кассой молчит, долго и подозрительно щурясь на Юки, когда та просит билет.

– Севернее Хироно поезда не идут. Но можно пересесть на автобус до Сендая. Вы уверены, что вам нужно именно туда?

– Хай[37].

– В один конец или с обратным?

– Э-э-э, с обратным?

Мужчина чешет затылок.

– Вы сомневаетесь?

– Я знаю, куда еду. Спасибо.

– Что ж. Хорошего дня.

– Спасибо.

Она сует билет и сдачу в карман джинсов.

Только после того, как Юки протискивается сквозь турникет, у нее начинают зарождаться сомнения. Может, кассир просто к ней приглядывался. А может, там правда опасно из-за радиации и всякого такого…

«Заткнись, – говорит она себе. – Нос по ветру и делай, что должна».

Поезд громыхает на север сквозь порывистые ливни. Время от времени Юки чувствует свинцовый груз выключенного телефона на дне рюкзака, и каким-то образом спустя несколько станций мобильный оказывается у нее в руках. Она всматривается в пустой экран, занеся палец над кнопкой включения. Но потом снова отворачивается, целеустремленно глядя в окно: ждет, когда там покажется Тихий океан, бессмысленно надеется, что от одного его вида ей не захочется свернуться в дрожащий комочек прямо на полу вагона. Шанс есть, учитывая, что случилось с ней в Норфолке. Косы начали расплетаться, и Юки сосредотачивается на том, чтобы затянуть их получше, потуже, поровнее.

Когда появляется океан – вспышки серо-серебристого и белого между деревьями, – сердце будто высоко подпрыгивает в груди, и девочка напрягается, но потом каким-то чудом оно успокаивается и начинает биться лишь чуть быстрее обычного. Юки отдыхает, пока солнце и облака по очереди сменяют друг друга, а затем, когда поезд выезжает из Мито, по окнам начинает мазать смесью снега и дождя, и она обволакивает вагон.

На каждой станции холодный воздух пробирается в поезд, пока пассажиры входят и выходят, а девочка низко склоняет голову, напряженно ожидая, что контролер придет за шестнадцатилетней гайдзинкой-беглянкой.

А может, даже полицейский? Начнут ли они искать ее так быстро? Ох, не исключено: мама же будет вне себя от волнения.

Юки находит медицинскую маску и прячет за ней нос и рот. Волосы у девочки заплетены, бо́льшая часть лица скрыта – может, этого достаточно.

Когда приближается Иваки, станция побольше, Юки становится еще осторожнее. Дверь напротив шипит, но никто не заходит – только охранник на платформе скользит по девочке взглядом, а потом поворачивается в другую сторону.

Здесь на поезд садились Така с другом. Пока в вагон с ветром влетают холод и пустота, Юки смотрит на свободные сиденья напротив, и ей видится, как Така кривовато улыбается, подходит ближе, хвастается успехами в кикбоксинге, касается бесполезной формулы-заклинания на тыльной стороне ее руки.

Девочка смотрит на большой палец: теперь кожа там чистая. Позади, в другом конце вагона, кто-то смеется, а Юки смахивает пару слезинок и натягивает на голову капюшон худи, пытаясь согреться. Девочка громко всхлипывает, жалеет, что не купила еды на станции, потом прислоняется лбом к мягко вибрирующему окну вагона и, пытаясь ни о чем не думать, смотрит на расплывающийся мир за окном отъезжающего от Иваки состава, тренируется делать дыхательные упражнения (на случай очередной панической атаки), отмахивается от волн послеперелетной усталости и вжимается поуютнее в изгиб сиденья.

Юки резко просыпается, обнаружив, что поезд встал на незнакомой станции, и успевает расслышать только конец объявления на беглом японском: что-то про автобус, который едет в районы севернее Сендая.

Все встают, и какой-то старик подталкивает ее локтем:

– Конечная, девушка. Хироно – последняя остановка на линии.

– Простите, а вы не знаете, как добраться до Осомы?

– Осомы? Рядом с Одакой?

– Да. Простите за беспокойство.

Старик пожимает плечами:

– На такси. Если найдете. И если вас захотят отвезти. Автобус едет в Сендай, но он делает крюк вокруг зоны радиации. Шестая национальная еще перекрыта, по крайней мере, тот отрезок шоссе, который проходит рядом с реактором. Полный бардак. – Плотно завязывая шарф узлом, собеседник внимательно смотрит на Юки. – Вот так. А вы откуда? Из Токио?

– Я местная, – говорит она, доставая рюкзак с багажной полки. – Еду домой.

Брови старика под полями небольшой шляпы удивленно изгибаются.

– О! Правда? Будьте крайне осторожны, хорошо?

Юки поглубже натягивает капюшон на голову, спеша вслед за другими пассажирами, стреляет глазами направо и налево, пытается укрыться в толпе. Девочка знает свою маму (та наверняка уже поставила на уши всех, от полиции и соцзащиты до береговой охраны), поэтому не удивляется, когда замечает, что двое мужчин в форме стоят чуть дальше выхода и внимательно рассматривают пассажиров. Это может показаться странным, но Юки уверена, что они разыскивают ее. Нельзя попасться здесь, так рано, но и со станции нет другого выхода, а маскировка может подвести. Юки колеблется, замедляет шаг…

Черт.

Внезапно за офицерами раздается резкий визг, будто станционный громкоговоритель сломался и взвыл, исторгая непонятные сигналы, – мужчины поворачиваются вправо, и один из них что-то говорит другому, а затем идет в сторону шума. Юки же спешит нагнать старика в шляпе.

– Простите, а вы не могли бы проводить меня до стоянки такси?

– Ее легко найти. – Он снова с подозрением к ней присматривается. – А вы не должны быть в школе?

– Нет, – чирикает в ответ Юки. – Я ездила на шахматный турнир.

– О, вот оно как. Я-то сам больше люблю го.

– С ними у меня не очень, но я пока учусь.

Поболтав о воображаемом турнире и описав, как она выиграла три партии и проиграла две, Юки проскальзывает мимо второго офицера, пока тот отвлекся, и оказывается в небольшом унылом вестибюле. Она поворачивается в сторону визжащего звука и видит, как полицейский надвигается на молодого уличного музыканта. Парень в плотно натянутой на голову шерстяной шапке присел около усилителя и, пытаясь устранить замыкание, машет рукой, сигналя, что понимает, что нарушает порядок. Однако голос музыканта звучит спокойно:

– Сумимасэн[38]. Прошу прощения, сейчас все починю.

Юки осторожно принюхивается.

Холодно, да валит мокрый снег. А так все о’кей. Но если подумать, радиацию нельзя унюхать, увидеть или услышать, правда же?

На парковке осталось только одно такси; старик-водитель полусидит на капоте и курит. Услышав шаги Юки, мужчина оборачивается и кидает сигарету в грязное снежное месиво под ногами. Лицо таксиста покрыто красными пятнами, и, когда он оглядывает девочку с ног до головы раз, а потом – второй, на его лбу залегают глубокие складки. Может, не самый дружелюбный, но Юки надо на всякий случай побыстрее улизнуть от полицейских.

Она вспоминает, как мама предупреждала, что нельзя садиться в машину к подозрительным мужчинам. А потом сжимает телефон в кармане и подходит к таксисту. У него же есть официальное удостоверение, так что, наверное, можно.

– Э-эм, извините?

– Чем могу помочь, девушка?

– Простите за беспокойство, но, если не сложно, не могли бы вы отвезти меня к Осоме? Буду очень благодарна.

– В Осому! Правда? – Старик снова хмурится. – Придется объезжать зону радиации.

– Я еду туда в гости… к дедушке.

– Ясно. Я думал, что в Осоме почти никуда нельзя возвращаться.

– Он… на границе с опасной зоной.

Таксист хмыкает:

– На обратном пути я не смогу никого подвезти, так что придется оплатить дорогу в оба конца.

– Эм, сколько?

– Около пятнадцати тысяч иен.

– Пойдет, – говорит она, пытаясь придать голосу уверенности. Это много? Ее не обсчитали? Ну что поделаешь, выбора нет. Юки улыбается. – Меня все устраивает.

– Говорите, вы к дедушке?

– Ну да, не видела его со времен цунами. – Мужчина все еще сомневается, поэтому она быстро добавляет: – Я там была. И выжила.

Водитель кивает, но так, будто только что услышал, что кто-то опоздал на самолет.

– Повезло. Запрыгивайте. И чем ваш дедушка занимается?

– Он мангака, – не думая, выдает Юки.

– Ого! На пенсии, да? Богатей. Пристегивайтесь, ладно? Дорога местами не очень хорошая.

В такси немного пахнет сигаретным дымом, но хорошо, что Юки снова в дороге – едет прочь от станции. Девочка поворачивается и смотрит, как мигалки полицейского автомобиля исчезают вдали, пока подвеска такси скрипит и дребезжит по выбоинам на дороге. Но когда Юки поворачивается обратно, то видит, что водитель наблюдает за ней в зеркало заднего вида.

– У вас проблемы?

– Нет.

– Замерзли?

– Немного.

Он прибавляет обогрев и выдавливает полуулыбку:

– Ехать долго, так что садитесь удобнее.

– Все хорошо.

– Кстати, уж простите, но у вас странноватый акцент. Вы из Кюсю?

– Я живу в Англии. – Черт, опять прокололась. А что, если таксист услышал по радио какое-нибудь объявление о пропавшей девочке? – Точнее, долго там жила, а теперь переехала в Токио.

Мужчина кивает:

– Понятно.

Юки вытаскивает телефон из рюкзака и смотрит в темный экран. Может ли полиция отследить мобильник, если он выключен? Или надо вытащить оттуда батарею?

Таксист прочищает горло:

– Держу пари, дедушка будет вам рад. Многим старикам в касэцу одиноко. Много самоубийств. Как по мне, выжить в катастрофе – одно дело, а вот пережить горе, снова дышать после того, что испытал, – другое.

Юки кивает.

– А как родители отнеслись к вашей поездке? Вся станция же – одна сплошная бомба.

– Настолько опасная?

– Я бы лучше был голодающим таксистом, чем работал на станции и варился внутри реактора, пострадал от радиации. За жалкие крохи.

– А как насчет мест вокруг зоны?

– Да кто знает? – фыркает старик. – Кое-где в зоне эвакуации уровень радиации очень высокий, но говорят, что прямо на побережье все в основном не так плохо. Когда были взрывы, ветер дул на северо-запад, так что… Черт, никто на самом деле ничего не знает. Вы не против, если я включу радио?

Юки подается вперед:

– А вы не знакомы с таксистом по имени Джимми, который работает в Осоме и Томиоке? Кудрявый такой.

– Какое у него полное имя?

– Не знаю. Наверное, Джимми – прозвище.

– Ну, если он еще там, не думаю, что у него получится найти клиентов. Всех рабочих возят на микроавтобусе. Он ваш друг?

– Мы с его сыном были знакомы.

– А. Понял. Простите.

Водитель щелкает выключателем радио, и салон заполняет женский голос.

…в преддверии завтрашней годовщины трагедии местные жители все еще ждут новостей о компенсациях. Другие новости: судебное разбирательство, инициированное родителями погибших учеников начальной школы в Осоме…

– Ужас, – бурчит таксист. – Все они, рядом с Минамисанрику, погибли. Может, лучше музыку?

– Да, спасибо.

Таксист переключает станцию, и из динамика раздается томный голос, поющий на английском с сильным японским акцентом.

Лунная река, на милю широка… Раньше покорить тебя бы я смогла…[39]

Юки откидывается на сиденье и пытается избавиться от напряжения, сдавившего плечи, пока машина подпрыгивает на выбоинах, медленное джазовое пианино и голос певицы плывут от строки к строке, а водитель указательным пальцем медленно выстукивает ритм на руле.

Два бродяги на мир хотят взглянуть, но в его красотах можно утонуть…

На тянущейся далеко вперед дороге не видно ни людей, ни машин.

Полчаса они едут на север, подскакивая на выбоинах, и, хотя угасающие лучи дневного света еще цепляются за горы слева, на востоке тяжелое небо уже подпирают плотные массивные тучи, а океан под ними – Юки снова видит его проблеск – окрасился в сине-фиолетовый, будто синяк недельной давности.

– Вот мы и здесь, – хмыкает водитель.

– В Осоме?

– Нет. В эвакуационной зоне.

Дорога впереди перекрыта высоким сетчатым металлическим заграждением-гармошкой. На его верхушках мигают красные лампочки, а перед ним стоят трое мужчин в шлемах, дубинками указывая таксисту в сторону объездной дороги.

– Тут сделаем крюк, – объясняет старик и поворачивает к зубчатым холмам, которые на фоне закатного солнца превратились в темные силуэты.

Юки оборачивается к воротам, замечает сорняки, пробивающиеся сквозь асфальт, рядок нагих вишен, крышу храма, парковку перед автомастерской, заваленную мусором. Вдали едва видно колонну грузовиков: у всех кузова затянуты синим брезентом.

– Что они делают?

– Вывозят верхний радиоактивный слой почвы. Вот скажите мне, девушка, куда они потом его денут? Наверняка закопают на заднем дворе у какого-нибудь фермера-бедняка.

Метрах в ста впереди стоит, возвышаясь среди сухостоя из сорняков, новый на вид дом с темными прямоугольниками окон.

Юки наклоняется к водителю:

– Волна досюда добралась?

– Нет. Но, скорее всего, семья отсюда переехала на противоположный край страны.

Минут двадцать они едут вглубь острова, и другие автомобили, за исключением редких грузовиков и машин Сил самозащиты, почти не попадаются. Юки переводит глаза со счетчика – цифра на нем растет с пугающей быстротой – на телефон, который почему-то снова оказался у нее в руке, а потом – на темнеющее небо и дорогу впереди. Таксист снова смотрит на девочку, разглядывая ее в трясущемся зеркале, отчего та ерзает на сиденье.

– Все в порядке?

– Так сколько вам лет?

– Восемнадцать. А что?

– Правда?

– Ну, почти.

Он качает головой:

– В прошлом году у меня были неприятности из-за того, что помог детишкам, которые приехали сюда без разрешения. Вам точно сюда положено?

– Да, – отвечает Юки, радуясь, что может сказать правду. – Мне положено быть тут. С дедушкой.

– Это хорошо. Ии нэ…[40] – От протяжного усталого вздоха таксиста запотевает лобовое стекло. Мужчина вытирает капли рукавом, а потом бросает взгляд на Юки. – Цунами унесло мою племянницу. Она была примерно вашего возраста. Очаровательная девушка. Вся жизнь впереди… Не тратьте свою попусту.

– Я пытаюсь…

Со стороны океана нижнюю кромку облаков все еще подсвечивают последние лучи закатного солнца, но остальной пустынный пейзаж метр за метром поглощает мгла.

Через час Юки стоит на главной улице, ведущей к вокзалу Осомы, и смотрит, как такси растворяется в сумерках, сгущающихся у подножий холмов.

Сорняки пробились между кирпичами площадки перед зданием станции, а парковка и автобусная остановка опустели. В зале ожидания свет не горит, и, когда Юки поворачивается посмотреть, что происходит на другом конце улицы, девочке кажется, что ночь в спешке нахлынула на город. Из коридора здания слева, поодаль, пробивается тусклое свечение, и вроде там, где находится (или находился?) ресторан суши, теплится какой-то огонек.

«Тихо, как на кладбище», – говорила Казуко. Но Юки не ожидала такой тишины. Обычно тут было бы несколько машин, детишки ехали бы на велосипедах после школьных кружков, из маленького супермаркета на углу входили-выходили бы покупатели… Но в комбини «Лоусон» темно, дороги за ним черные, а покрытые лесом холмы – еще чернее, и все вокруг кажется страшно пустым.

Юки дрожит.

Ей и так было сложно убедить таксиста высадить ее тут: тот хотел «передать ее в руки дедушки», но девочка выкрутилась, придумав, что Дзиро еще не вернулся из Минамисомы. В итоге водитель пожал плечами, забрал деньги и пожелал ей здоровья и благополучия.

Теперь напускная уверенность Юки сбежала вслед за стремительно удаляющимися задними фарами автомобиля.

Мороз кажется куда сильнее, чем обычно в марте в Тохоку; справа на асфальте она замечает следы, похожие на засохшую грязь, которую принесла с собой волна.

Грязь. На мгновение ноги Юки будто врастают в землю. Несколько домов справа сильно пострадали от волны, значит она добралась и сюда. В канаве скопились потоки мусора, а на месте некоторых построек зияют дыры; чувство такое, будто говоришь с другом, который внезапно лишился парочки передних зубов. Все силы и стремление двигаться покинули Юки вместе с такси.

И что теперь?

Снова в путь, дурочка. Еще минут десять. Посмотрим, как пойдут дела.

Девочка заставляет себя сдвинуться с места, и теперь шаги – единственный звук, сопровождающий ее сквозь темноту и тишину.

Лужа желтого света становится ближе, манит, и Юки инстинктивно спешит к ней. Да, это небольшая гостиница-рёкан – «Кудзяку»[41]. С этого участка мусор расчистили и украсили улицу десятками цветов: голубые и розовые лепестки упрямо дрожат, высунувшись из пластиковых продуктовых лоточков, расставленных на асфальте, – несмелая жизнь в окружении тьмы.

Может, в рёкане принимают постояльцев? В конверте как раз осталось достаточно денег.

Клубы пара извиваются в холодном воздухе и поднимаются из вентиляции над кухонным окном, неся с собой запах готовки. Юки скорее чувствует, чем замечает, движение краем глаза, будто где-то сбоку мелькнула тень, загородив скудный свет, но, когда поворачивается, видит красные торговые автоматы, где раньше покупала колу и сливовую фанту. Одна из машин мигает в ожидании, будто кто-то закинул туда монетки и нажал кнопку – вот только вокруг никого нет. Внезапно что-то грохочет в поддоне автомата – в тишине звук оглушительно громкий, – и Юки подпрыгивает.

– Эй, есть тут кто?

Никого – только пустота, маленькая дорожка отважных цветочков и высохшая морская жижа, оставшаяся после волны, упершейся в дома на улице.

Юки тянет палец ко кнопке входа у гостиничной двери, но в этот же момент та с громыханием отворяется, и сквозь кухонный пар девочка видит, как кто-то поджарый, наклонившись, обувается в гэнкане. Незнакомец выпрямляется, и вот перед ней уже долговязый парень с копной кудрей…

Из дыма вырисовывается фигура Таки.

Юки моргает. Да, это точно он!

Така, накинувший на плечи красное полотенце, смотрит на нее с каким-то странным выражением лица. Будто никаким – словно во время звонка по «Скайпу» картинка внезапно замерла. А потом Така расплывается в озорной улыбке:

– Ни фига себе! Ну не-е-е-ет. Это правда ты? Я думал, что… видел, как ты шла от станции. Ты чего вообще тут забыла?

Слова грубоватые, но в голосе сквозит что-то вроде восторга. Или облегчения.

– Ты в порядке, – охает Юки.

– Конечно. Я всегда в порядке.

– Боже, я так рада. Ёкатта![42] Я думала, ты умер. Я была уверена, что ты умер!

– Вот уж нет. – Улыбка Таки меркнет. – По крайней мере, пока. Ну а ты что тут делаешь?

– Я… Я сбежала.

– Из Англии?!

– Из Токио.

– А-а-а-а-а-а, – мотает головой он. – Плохо это. Слушай, мне жаль, что с твоим дедушкой так вышло.

– Ты почему не отвечал на сообщения? И на звонки?

– А? Мне ничего не приходило и не…

– Или ты просто издевался, когда звонил?

– Чего?!

– Ты звонил. В прошлом месяце. Это был твой номер, и я слышала, как куча людей говорили разом, и…

Така поднимает ладонь, останавливая Юки, и перестает улыбаться:

– Притормози! Я потерял телефон во время катастрофы. – Он машет в сторону порта. – Но я так обрадовался, когда услышал, что ты выжила. Знакомый сказал, что видел тебя с той сварливой Такэдой. Я был рад. До чертиков.

Откуда-то из глубины рёкана раздается сердитый низкий мужской голос:

– Така-тян? Эй, ты куда делся?

Така бросает взгляд через плечо и машет Юки, чтобы отошла от порога:

– Быстро. Прячься.

– Но мне нужно где-то заночевать.

– Ясное дело. Просто спрячься пока где-нибудь за углом, – шепчет парень. – Мой бывший босс из ресторана помогает на кухне. Он нормальный, но может тебя сдать. Сюда где-то час назад заходил полицейский. Искал шестнадцатилетнюю девочку, сбежавшую из дома… Наверное, тебя, да? Я видел, как ты вышла из такси, и решил выскочить, чтобы помочь. Подожди у автомата. Только не пугайся, ладно?

Така поворачивается к двери, но потом колеблется и оборачивается:

– Слушай, Юки?

– Мм?

– Ты же не какой-нибудь там призрак?

От его тона тело Юки пронизывают мурашки.

– Не думаю.

– Хорошо. Просто уточняю.

Она тревожно ждет у торгового автомата, смотрит, как пар собирается в призрачные силуэты в воздухе, ощущает, как сгущается вокруг ночь, обнимает себя руками, чтобы заставить кровь двигаться по телу. Время от времени Юки замечает краем глаза, как что-то двигается, но, когда поворачивается, чтобы посмотреть, не обнаруживает ничего. Девочка сует руки глубоко в карманы. Хорошо было увидеться с Такой, но она заметила, как пару раз по его лицу пробежала тень – такого в прошлом году не случалось. Выглядит он старше и вроде худее. А еще с каждой секундой ей становится яснее, что в «Кудзяку» остаться не получится.

Через несколько минут Така возвращается. Он одет в пухлую парку, а за собой тащит тележку с красной пластиковой канистрой, в которой что-то плюхает. Парень снова улыбается:

– Окаэри, Юки! С возвращением. Итак, сильно ты влипла?

– Думаю, достаточно.

– Голодная?

– Очень. И пить хочу. – Девочка тычет в сторону автомата под вишней с плотно скукожившимися бутонами, все еще мигающего лампочками. – Он что-то выдал, но рядом никого не было.

– Да он спятил. Как на улице снова дали свет, начал иногда ни с того ни с сего выплевывать напитки.

– Можно взять?

– Ты чего?! Неизвестно, сколько радиации в них просочилось за первые недели… Но… Вуаля! – Он достает банку горячего кофе из кармана парки. – Черный, с сахаром. Хочешь?

– Не очень люблю кофе… А где ты живешь?

– Дома, конечно. Пару недель назад вернулся. Пойдем покажу.

Юки мешкает.

– Пошли! Я не кусаюсь!

– Така? Ну, как ты?.. Что случилось, когда?..

– Когда хлынула волна? – Така пожимает плечами. – Долго рассказывать. Пошли. Ну, разве что ты боишься, что я какой-то чудак-извращенец или что-то типа того. То есть я правда странный, но больше поводов для волнения нет.

– Нет-нет. Ты же шутил, что я призрак, да?

Така смотрит на Юки, и внезапно его лицо темнеет, и он качает головой:

– Да, просто пошутил. Если честно, я тебя, наверное, ждал. Папа сказал, что ты вернешься.

Должно быть, она выглядит удивленной, потому что Така смеется. Потом тянет вверх язычок на банке.

– Поэтому я вроде как оставался настороже.

– Меня ждал?

– Угу. – Он делает большой глоток кофе. – Точно не хочешь? На вид ты совсем окоченела.

– Ладно. Спасибо.

Така передает ей банку, и Юки отпивает, но слишком быстро, и горячая горечь обжигает горло.

– Аккуратно. Еще попей, чтобы согреться. Можешь понести, пока я тащу керосин? Пойдем ко мне.

Если Токио поблек, то Осома, по окраине которой они идут бок о бок, кажется мертвой. Опять падают редкие снежные хлопья, а внезапный порыв ветра стучит отваливающейся доской в доме справа. От громкого буханья в темноте Юки резко оборачивается.

– Ага, – говорит Така. – По ночам от этого жутко дергаешься. Когда в начале месяца в эту часть города стали пускать, вернулось человек восемь. В основном слышно тут не людей…

Юки снова глядит на него: снег летит Таке в лицо, а тот тащит по выбоинам тележку с красной канистрой. Точно похудел.

– Чего уставилась? Я что, соус со рта не вытер?

– Нет. Просто я вроде как думала, что ты умер.

– Но вот он я! Когда-нибудь слышала о коте Шрёдингера?

– О чьем коте?

– Это типа такой мысленный эксперимент в квантовой физике. В сейфе сидит кот, а снаружи стоит механизм, который запускается, если вдруг субатомная частица начнет колебаться. Или что-то в этом роде. И если она сдвинется в одном направлении, кот отравится и умрет, а если в другом – кот выживет. Пока не откроешь сейф, не узнаешь, куда сдвинулась частица, а кот одновременно жив и мертв. Ну, для наблюдателя, понимаешь?

– А кот разве не в курсе?

– Ну да. – Така чешет в затылке. – Наверное, я неправильно объясняю. Но я же был как тот кот, нет? Пока ты не посмотрела в сейф, приехав сюда. И теперь я точно жив. А до этого для тебя я был еще и мертв.

– Снова надо мной шутишь?

– Ни за что. Я суперсерьезен. – Така мотает головой. – Так ты сбежала? Вау. Я думал, что ты из примерных детей.

– Я уже не ребенок.

– Ты же понимаешь, о чем я.

– Мама с папой до сих пор думают, что я маленькая, но мне шестнадцать.

Така всхлипывает:

– Мне через несколько месяцев восемнадцать. Но я этого не ощущаю. Иногда мне кажется, что мне лет пятьдесят. А иногда – что я совсем пацан. Качели.

Размахивая рукой в ночи, он изображает взлеты и падения.

– Така-сан, а когда ты вернулся?

– В Осому? Почти сразу после того, как несколько недель назад отменили указ об эвакуации. Дядька, который держит ресторан суши, вернулся привести свое заведение в порядок; сейчас живет у госпожи Комори в «Кудзяку». Она приехала сюда первой, причем сама – отважная, – а ее муж приезжает в выходные, помогает убираться.

– И ты, и папа.

– Ага.

Така долго молчит, громыхая тележкой, а керосин плюхает туда-сюда в канистре.

– Мне повезло. Волна дошла до нашего дома и разрушила первый этаж, но на втором все в порядке. Потом я ненадолго уехал. А потом вернулся. Я умер, а теперь я снова жив. – Парень бросает на нее взгляд. – Это тоже шутка!

– Так куда ты уезжал?

– Не важно.

Юки стреляет в него взглядом. Така выглядит неуверенным, как кто-то, кто приходит в себя после аварии или похожего потрясения.

– Ты точно в порядке? И почему ты вернулся?

– Столько вопросов! А если я начну тебя допрашивать?

– Прости. А что спросишь?

Така останавливается и смотрит на спутницу:

– Ну, твои родители дико на тебя разозлятся, да? Они знают, что ты тут?

– Мне надо было приехать. Иначе бы рехнулась.

– А что насчет школы?

– Я не хожу.

– Так ты типа хикикомори?

– Нет. Просто люблю сидеть дома.

Он смеется:

– И я. Итак, что ты задумала?

Холод вгрызается сильнее, а ветер все еще чем-то грохочет в темноте. Внезапно Юки очень хочется оказаться в помещении – в тепле и безопасности.

– Я вроде как… Ну, не знаю… Мне кажется, будто я бросила дедушку. И…

– И что?

– И он мне все время снился, прям постоянно, – объясняет она, а потом колеблется. – И мне снился ты.

– Да? – Така поднимает на нее взгляд, а на его лицо возвращается улыбка. – Правда?

– Ничего такого. Ну, то есть снилось странное…

– И что там было?

– Ты лежал на берегу, одетый в желтый пуховик. Как… как у мертвого мужчины, которого я тогда нашла.

Рот Таки округляется, напоминая ровную букву «О».

– Я был мертв?

– Вроде да, а вроде нет.

– Наверное, это утешительные новости, – говорит Така, перехватывая тележку другой рукой.

– Забавно. Иногда сны кажутся более настоящими, чем реальность, знаешь? А завтра годовщина. И поэтому я тут.

Така кивает и глубоко вздыхает:

– А завтра годовщина.

Они идут в тишине мимо куч мусора и погасших светофоров, а мокрый снег гладит Юки по щеке.

– Твой папа не будет против, если я у вас переночую?

Така пинает камень, и тот, кувыркаясь, улетает в темноту.

– Нет. Он в отъезде – должен отвезти кое-кого аж… к северу от Саппоро. – Парень склоняет голову к плечу. – Но он будет рад, что ты тут. Тебе надо позвонить маме… Папа рассказывал, она как-то ударила моего дядю. Грозная!

Едва речь заходит о маме, ноги тяжелеют, напоминая Юки о том, сколько всего неприятного на нее обрушится, когда она включит телефон.

– Позже. Мне нужно немного времени.

– Для чего?

– Хочу сходить домой, если получится.

Така морщится:

– Это сложно.

– Но мне правда надо…

– Я сказал «сложно». Но не невозможно. Я там был, Юки. Там… очень странно.

В этот раз по тону понятно, что Така не шутит, и Юки тормозит. Но ее спутник просто опускает голову и бредет в сторону порта. За секунды тьма и снег окутали парня, и его силуэт стал размытым.

– Погоди! – Юки торопится нагнать его. – Странно?

– Скорее, адски страшно. Поговорим об этом внутри. Я сам себя немного напугал. Сейчас тут больше призраков, чем людей.

У Юки каменеет шея.

– Да вроде нет?

– Ты просто посмотри, что тут случилось.

Они окончательно покидают город и карабкаются по тропинке над портом Осомы. Тусклый свет исходит то ли от облаков, то ли от самого моря, но в этом смутном сиянии Юки удается с трудом разглядеть масштаб катастрофы внизу: перемолотые останки домов, мастерских, лодок, рыбозаводов. Сложно сказать, где в этом месиве из балок, панелей, досок, кусков механизмов, крыш, сплющенных машин и фургонов начинается один предмет и заканчивается другой. Огромный грузовой контейнер лежит на боку среди обломков, а рыбацкая лодка упала со своего места в портовом здании. С трудом, но можно различить, что во всем этом хаосе проложили колею.

– Я видел, как здесь проносились тайфуны, но с тем днем это не сравнить. Звук был просто неописуемый, – шепчет Така. – Как будто тысяча мусоровозов разом сбрасывает груз.

Юки смотрит на разрушенный порт. Почему-то там еще хуже, чем наутро после цунами, а размах и мертвость сцены перед ней куда страшнее, чем то, что девочка воображала, находясь в своей комнате в Кембридже.

– Поверить не могу, сколько тут мусора.

Она ощущает, как Така, стоящий рядом, чуть напрягается.

– Это не мусор. Не называй это так. Это просто обломки людских жизней.

– Прости. Я не хотела…

– Я знаю, – улыбается Така, а потом показывает вверх. – Гляди!

Юки следит, куда он тычет, и видит огромный кусок луны, выплывающий из облаков.

– Третья четверть.

– Это откуда? Из астрологии?

– Ха! Нет. Просто значит, что она убывает. Полнолуние вчера было офигенное – луна так нависла над землей…

– А что насчет радиации?

– Тут нормально: в основном все сдуло от побережья, например, к востоку от Фукусимы; там много опасных мест, поэтому нужно быть осторожнее. Мы легко отделались. Ты как? Очень бледная.

– Мне холодно.

– Тогда давай греться. А потом придумаем план, – говорит ее спутник.

– Така-сан, я так хотела с тобой поговорить. Месяцами об этом думала. Наша встреча – будто знак.

Тот закатывает глаза:

– Карма? Судьба? Ты бедняжка, если твоя судьба – я. И знаешь, хватит уже «санов».

Когда Юки смотрит на спутника, на его лице ни следа улыбки. Более серьезным, чем сейчас, в сумерках, девочка его еще никогда не видела.

На первом этаже кавардак.

Пропитавшиеся водой маты-татами наполовину содраны с пола, а запах плесени и сырости витает повсюду. Диван завалился на спину, а большой телевизор упал экраном вниз на кучу журналов и книг.

– И ты правда тут живешь? – говорит Юки, несмело переступая порог.

– Наверху, – машет рукой Така. – И на кухне, в торце дома, все не так плохо, потому что пол стоит выше. Но нужно быть аккуратным с керосином. И питьевую воду приходится носить.

– А что со светом?

– У Комори-сан он иногда есть. Я у нее заряжаю телефон. На прошлой неделе были афтершоки, сильные, и с тех пор ничего не подключили. Связь тоже – то есть, то нет. Я держу все необходимое наверху, а то сюда много чего пытается пробраться.

– Много чего или кто?

– Лисицы. А недавно – кабан. Я мыл посуду, и он меня до чертиков напугал. Включи фонарик у двери, ладно?

Юки наблюдает, как Така в танцующем свете фонарика перетаскивает канистру с керосином через порог. А это точно хороший план? Дедушка что-то говорил про то, что Така ввязался в неприятности, да и сама она едва его знает. Может, лучше вернуться в «Кудзяку» и попытать счастья с Комори-сан…

Юки тянется к телефону в кармане, но тут парень поворачивается к ней, и луч фонаря выхватывает на лице Таки такую яркую улыбку, что палец сам соскальзывает с кнопки включения.

– Чувствуй себя как дома.

– Я немного проголодалась, но не хочу тебя утруждать.

– Опять ты разводишь церемонии! – Така начинает подниматься по лестнице. – Приготовлю омурайсу: в рисоварке еще остался рис. Только его и умею нормально делать.

– А когда твой папа вернется?

Парень мотает головой:

– Не знаю точно… Так, давай сюда фонарь. – Обнадеживающе теплая рука Таки мимолетно касается ее ладони, а потом он светит на лестницу. – Видишь, вода поднялась всего до первых двух ступеней. Дальше все нормально.

Наверху они заходят в большую комнату, устеленную татами. Вокруг круглой печки уже расходится оранжевый свет, и Юки облегченно идет к теплу, ощущая, как оттаивают заледеневшие пальцы. Така включает туристическую лампу, а потом разжигает старомодную лампаду.

– Мы с папой это все берем в походы по горам. Уютно, да?

В стороне лежит свернутый футон, а на спинке стула аккуратно висит одежда. На письменном столе рядом с окном стоит газовая плитка на две горелки, чайник и помятая рисоварка.

– Точно ничего, если я тут останусь?

– Точно. Будем как в турклубе. Или можешь отправиться на улицу ночевать с призраками.

Юки смотрит на залитое тьмой окно в дальнем конце комнаты:

– Да ну тебя…

– Я же говорил. Тут странно. Пойду принесу постель.

– Така-сан?

– А?

– Как думаешь, полиция меня тут найдет? Понимаешь, я не против, если они отыщут меня завтра вечером, но до этого мне бы хотелось побывать дома.

– Никто не знает, что я тут, кроме того старика-якудза и Комори-сан, а тех это не беспокоит. Предполагалось, что я останусь в Осаке с мамой и ее новым бойфрендом, но мне там было тошно. Я сказал им, что поехал в Токио искать работу. А потом вернулся сюда, к папе. Он всегда говорит, что, когда я рядом, его не мучают мигрени. В прошлом году, когда мне было плохо, папа меня поддержал…

– Дедушка сказал, ты попал в какую-то передрягу?

Така морщит уголок рта.

– Попозже расскажу, Юки. А пока будь добра, сообщи родителям, что‘ с тобой. А я займусь готовкой…

– Мне… э-э-э… очень хочется в туалет.

Парень указывает на дверь:

– Как выйдешь из комнаты, иди в первую дверь; фонарик возьми. Слушай, если ты… по-маленькому… то не смывай. Прости, что лезу в такие дела, но надо экономить воду, ага?

Снова очутившись в теплом ореоле печки, Юки как следует осматривается. Комната обставлена в традиционном стиле: балки из темного дерева, раздвижные двери-сёдзи с бумажными перегородками. На полке рядом с футоном стопкой лежат покоробившиеся книги – о саморазвитии и японской истории – да пара томиков манги, а сбоку, на низеньком столе, разложена шахматная доска с несколькими фигурами. Така уверенно разбивает яйца в сковородку.

– Всю еду беру у Комори-сан, – бормочет он. – Пока я готовлю, сходи посмотри, какой у нас тут вид, – и он кивает на один из проемов.

Юки неохотно покидает тепло, отодвигает дверь и оказывается на застекленном балконе с большими квадратными окнами – их внутренние приоткрытые ставни обрамляют хаос в порту. Взгляд девочки снова там застревает, и она вспоминает, как год назад впервые увидела разруху, как сама медленно остывала в намокшей одежде, приближаясь к переохлаждению. Потом Юки смотрит дальше, на бескрайний океан.

Дыхание перехватывает, пальцы тянутся к холодному стеклу.

Флотилия бледных облаков проплывает над темной стеной моря. Снова показывается луна, закидывая серебристую леску в бесчисленные волны, бегущие к горизонту. Такой простор – безграничная мощь – будит дремлющее в своем логове нечто, и Юки чувствует, как на нее опять наваливается колоссальный вес воды, неуправляемая сила стихии, и девочка снова внутри волны, бултыхается, теряется, сдается, и все исчезает, и…

– Ты, наверное, жутко голодная, – раздается рядом голос Таки, выдергивая Юки из лап паники. – Возвращайся, погреемся.

В ушах стучит пульс, но она идет за Такой обратно в большую комнату, закрывает дверь, чтобы не пустить океан, втягивает носом тепло, ощущает нотки ароматного омлета, а потом резко вдыхает.

– Юки, ты в порядке?

– Да, в порядке.

– Хотя бы скажи родителям, что не замерзла насмерть! Не хочу загреметь за похищение или еще какое-нибудь преступление. Не с моим темным прошлым!

Откладывать бесполезно, и Юки это знает, поэтому еще раз глубоко вдыхает и тянется к телефону. Он загружается целую вечность, а когда девочка выключает режим полета, ищет сигнал еще дольше – слабый, всего в одно деление. Юки ждет, а потом с тяжелым сердцем наблюдает, как начинают всплывать оповещения. Пропущенные звонки: 24, 25, 26, 27. Голосовых сообщений: 9. СМС: 24.

Она знает, что не выдержит, если придется слушать полные боли голоса мамы и папы, и понимает, что‘ будут говорить родители. В списке есть и звонки с городских номеров в Токио и даже каких-то скрытых – наверное, полицейских. Юки пробегает глазами по сообщениям: там в основном повторяются одни и те же предсказуемые фразы.

Тут вмешивается Казуко:

И еще ответ от Джоэла на последнее сообщение:

И еще одно послание от мамы:

Юки чувствует острый укол вины и, испугавшись, что телефон вдруг зазвонит, быстро набирает в ответ маме:

А потом нажимает на экране кнопку отправки, подняв телефон повыше, чтобы сигнал был получше.

Как только напротив сообщения появляется галочка, Юки быстро и неловко выключает мобильный, а потом сует его в рюкзак, глубоко выдыхая.

– Ну как? – кричит рядом с плитой Така, продолжая взбивать яйца в стеклянной миске.

– Сказала, что у меня все в порядке.

– Тебе повезло, что поймала связь. Сообщила, что ты в безопасности?

– А тут безопасно?

– Сама посмотри. – Он кивает в сторону небольшого желтого прибора на стуле. – Нажми кнопку внизу посередине.

Счетчик Гейгера обернут в пленку, а размером и формой не слишком отличается от телефона. Юки нажимает кнопку «вкл.» и ждет, пока на экране мелькает цепочка иероглифов-кандзи, а потом – цифры. 0,48 мЗв[45].

– Ну, что говорит?

– Сорок восемь сотых чего-то там.

– Микрозиверта. Это нормально. Не сильно выше фонового уровня, если честно. За две недели наберется на один рентген у зубного, не больше.

– А это разве не много?

– Да не особо.

– Откуда ты столько про это знаешь?

– Такие вещи приходится быстро запоминать, – смеется Така, заливая яйца в сковородку, которая тут же начинает шкварчать, – а я, чтоб ты знала, очень умный.

Юки бросает взгляд на шахматную доску и чуть расслабляется.

– Тогда, в поезде, почему ты сказал, что едешь с соревнований по кикбоксингу?

– Пытался тебя впечатлить.

– Вот уж таким меня точно не впечатлишь.

– Я это понял, как только сказал. Если честно, я не слишком хорошо умею вести беседу. Или болтать с девчонками. Папа говорит, я слишком много читаю.

– А что читаешь?

– Ой, да всякое. Необычную мангу. Много что про науку, знаешь, космологию, а иногда даже философию и психологию, веришь или нет, – широко улыбается Така. – И конечно, про шахматы! Удивлена?

– Вроде того…

– Что, не ожидала такого от сына таксиста из Тохоку? Здесь вот какая штука: таксисты – настоящие мыслители, понимаешь? Много видят, много слышат, у них куча времени, чтобы все обмозговать. Он хотел, чтобы я пошел в университет, но теперь… не знаю. – Така поднимает на нее взгляд. – Ну? А еще сообщения получала? Например, от полиции?

– Было одно, от друга. Он мне в прошлом году помог.

Така быстро отодвигает края омлета от бортиков закопченной сковородки.

– Парень?

– Просто друг. – Юки подходит к нему. – Така-сан, а что ты имел в виду, когда говорил, что здесь страшно? Намекаешь, а потом замолкаешь.

Така сосредотачивает все внимание на омлете.

– Ну, наверное, это я просто фантазирую, но…

– Но что?..

– Ладно, – выдыхает Така, чуть надувшись. – Ну, я был в зоне радиации: едва перешел границу, но близко к морю. И тогда темнело. И я увидел… кого-то. Человека.

– Человека?

– Ага, но одет он был, ну, во все белое и только стоял там и пялился в мою сторону, а когда я его окликнул, он уставился уже на меня. И я почувствовал себя как-то очень странно, а потом он проскользил над землей, понимаешь? Не пошел. Двигался, будто он на самом деле не здесь, будто это, знаешь, изображение от проектора?

Така мотает головой.

У Юки по коже бегут мурашки.

– Призрак?

– Фунаюрэй. Но наверное, это просто воображение разыгралось? В таком месте легко спятить.

Повисает долгая пауза, и только сковородка шипит.

– Ты не прикалываешься?

– Зачем мне это делать? Вот черт, подгорает.

Деревянной лопаткой Така быстро накладывает рис на поджарившиеся яйца, подцепляет одну сторону омлета и укрывает ею рис, а потом сдвигает пышную желтую половинку «луны» на тарелку.

Парень небрежно ставит блюдо на низкий столик около печки и жестом подзывает Юки садиться рядом:

– Давай ешь, пока горячий.

Воображение Юки все еще рисует образ парящей фигуры в белом, а вдоль позвоночника до сих пор пробегает едва ощутимая дрожь.

– А как же ты?

– Мы с Комори-сан ели спагетти болоньезе. Она потрясающе готовит.

Юки садится и складывает ладони домиком на уровне груди:

– Итадакимасу[46].

– Будь у меня кетчуп, я бы написал тебе на омлете что-нибудь приятное.

– И что бы ты написал?

– Не знаю. Окаэри! Или ёкатта – потому что я очень рад тебя видеть. Соли хватает? У меня почти кончилась, но я добавил туда бульона из водорослей и сои. Обычно помогает.

Она перекатывает горячий омлет и рис во рту, втягивает воздух, чтобы чуть остудить еду. Вкус просто потрясающий.

– Оисий[47], – хвалит Юки с набитым ртом.

Така улыбается и снова отпивает кофе из банки.

Она съедает еще три куска, а потом смотрит на своего собеседника.

– Так, значит, когда ты увидел того человека, ты был в зоне?

– Угу.

– И как там?

– Почему-то там до странного спокойно, но кое-где – жуткий хаос.

– А что случилось потом? С тем мужчиной, которого ты видел?

Така поднимает брови.

– Испарился, а потом мне показалось, что я увидел, как из волн вдалеке выходят другие фигуры. Было поздно и чуть туманно; я дико испугался. Бежал до дома как сумасшедший, а потом обсыпал себя солью. – Парень делает еще глоток. – Но знаешь, ходит куча таких историй. Женщина в Минамисоме рассказала Комори-сан, что как-то поздно вечером ей позвонили в дверь, а когда она открыла, там никого не было – только лужа на последней ступеньке, в которой аккуратно стояли ботинки ее дочки. Та умерла в цунами, понимаешь? Много людей пытается вернуться домой.

– Я читала про такое в интернете. – Юки кладет в рот еще один теплый кусок омурайсу. – Така-сан, а что было с тобой?

– Со мной? – Он взъерошивает волосы. – Да разве это имеет значение?

– Для меня – имеет… Я хочу знать. Я десятки раз пыталась тебе дозвониться. И Такэду-сан расспрашивала. И когда мне позвонили с твоего номера, было ощущение, будто сотни людей говорят разом. Толпа людей повторяла «моси-моси», как если бы все хотели, чтобы их услышали. Ну, может, это были призраки, как в историях о звонках от покойников?..

– Но если это призраки, то они не должны говорить «моси-моси», разве нет? – пожимает плечами Така. – Наверное, это какая-то неполадка на линии: сейчас таких много. Слушай, заканчивай уже с этим «сан». Зови меня Такой, поняла?

– Хорошо, извини.

– Но кстати, я рад, что ты обо мне думала. И даже во снах видела! Уверена, что мы там не обжимались?

Юки давится куском омурайсу.

– Нет!!!

Така смеется:

– Прости, прости!..

– Как ты потерял телефон? Тебя тоже смыло волной? – спрашивает Юки, пытаясь успокоиться.

– Вроде бы.

– Вроде бы?

Парень начинает говорить тише:

– Я видел, как смыло Сюто, помнишь, который был со мной в поезде?

Юки кивает.

– Когда волна отступила, у меня получилось выбежать из дома, и я увидел, как его унесло волной прямо передо мной. – Така машет рукой в сторону моря. – Он был всего метрах в двадцати от меня, но я ничего не мог поделать. Он просто выглядел… даже не знаю… удивленным? Как только вода схлынула, я отправился в порт, искал его, помогал раненым. Там было жутко: люди лежали лицом в грязь, все искалеченные, ну, понимаешь. И я помог вытащить кого-то из машины, которую наполовину завалило, а потом пришла вторая волна, и меня вроде бы чем-то ударило, и я потерял сознание. Больше о том дне я ничего не помню. Пока я был без сознания, меня притащили на носилках в центр временного размещения. Чертовы спасатели сто лет не ехали, потому что их больше волновала радиация. А когда с реактором случился наш местный Чернобыль, нас вывезли на автобусе в какую-то школу в Мияги, а там, в спортзале… на моих глазах умерло несколько человек.

Така говорит, а его голос делается все надрывнее, а речь – все тише, пока не становится едва слышной, а потом глаза парня увлажняются, и он смахивает слезы, заставляя себя улыбнуться. Юки осторожно придвигается к нему, огибая стол, но Така выставляет вперед ладонь:

– Я в порядке, не хочу это все сейчас мусолить.

– А потом ты поехал в Осаку, а затем вернулся?

– Мне нужно было вернуться. Как и тебе.

– Тебя что, не волнует твое здоровье?

Така на мгновение замолкает.

– Это так глупо: я всю жизнь хотел отсюда выбраться, а потом только и думал, как бы вернуться.

– А что твой папа?

Парень шумно выдыхает и отводит взгляд.

– Жил тут всю свою жизнь, как его отец и отец его отца… Ну, понимаешь, о чем я.

Юки подвигается обратно на свою подушку. Прислушивается к тишине за пределами комнаты.

– Така-сан, тебе необязательно завтра идти со мной, – говорит девочка. – Если не пойдешь, я все равно туда отправлюсь. Но было бы неплохо, если бы мы сходили вместе. Я была бы рада.

– Конечно я пойду! Я не пущу тебя блуждать в одиночестве! Этот район не зря назвали зоной повышенной опасности. Проберемся туда, помянем твоего дедушку – да и вообще всех, кто погиб, – а потом вернемся до темноты.

– А ты заходил далеко, туда, где дедушкин дом?

– Не совсем. Дорогу вдоль утеса местами размыло. А еще придется обходить патрули охраны. И вообще, кто знает, на что мы наткнемся: никто там особо зачисткой не занимался, Юки. Там могут быть тела…

Но когда Така смотрит на нее, его лицо трогает тень озорной улыбки.

– Ты чего?

– Кто бы мог представить, что глупый пацан с водяным пистолетом и мисс Манга вместе отправятся в такое путешествие! Мальчик-Цунами и Девочка-Цунами! – Он поднимает счетчик Гейгера, бросает на него взгляд, а потом глядит в сторону зоны. – Но я пойду с тобой при одном условии.

– Каком же?

– Что ты подпишешь какую-нибудь бумажку, где будет сказано, что это все твоя затея. Не хочу, чтобы твои родители обвинили меня, когда мы вернемся. Мне нельзя ввязываться в неприятности.

– Мне шестнадцать.

– Ага, ты говорила. Уже взрослая. – Така смотрит на нее. – Тогда, в поезде, я даже не понял, что это ты. Знаешь, что я подумал?

Юки чувствует, как алеют щеки.

– Что?

– Я подумал: «Ого, какая-то клевая иностранка». А потом до меня дошло…

– И ты подумал что-то типа: «А, это просто та хафу-полукровка».

– Я подумал: «Ого, какая она теперь стала!» Горячая. Кстати, мне нравятся твои косички.

Да, такой румянец точно ни от кого не спрячешь. Смущение, омлет, шутка Таки про обжимания, прилив сил после кофе – все это сплелось вместе…

А потом Юки чувствует себя странно и хватается за стол, услышав легкое постукивание с первого этажа: громыхают стаканы и кастрюли, а потом к ним присоединяется дверь в коридоре – ката-ката-ката-ката. Девочка напрягается, но звук быстро затихает.

– Ты в порядке?

– Это афтершок?

– Небольшой. Они тут все время. Пугаюсь, когда их нет! Давай соберем вещи на завтрашнее утро и ляжем спать.

– Где?

– Тут, конечно. У меня одна печка. Не хочу, чтобы ты замерзла насмерть.

Юки осматривается. Помимо усталости, ее одолевает какое-то ощущение, похожее на головокружение, однако придумать ему название она сейчас не может. Не тревога, но что-то на нее похожее. Может (но не точно), это радостное волнение. Если не считать чувства, охватившего ее, когда утром она бежала на станцию, Юки уже годы не чувствовала ничего подобного. Она смотрит на Таку, тени угловато очерчивают его лицо.

– Така-сан? А ты думал обо мне? После всего, что случилось?

Он глядит на нее.

– Конечно. Я говорил, что случайно услышал, что ты выжила, так что…

– Мог бы и дать мне знать, что с тобой все хорошо.

– У меня-то не было никакого номера, – тычет пальцем в сторону своего носа Така. – И вообще, я думал, что не интересен тебе! Я изо всех сил флиртовал с тобой в поезде, а ты как будто и не заметила. Ладно, давай укладываться и греться.

– Я знала, что ты со мной заигрывал.

Она косится на футон.

Така смеется:

– Честное-пречестное, буду вести себя как истинный джентльмен. Так уж меня папа воспитал.

У Юки уходит целая минута, чтобы вспомнить, где она находится.

Девочке впервые ничего не приснилось: она просто провалилась в такую глубокую дрему, какой у нее не было уже больше года. Или Юки все же что-то снилось? Кто-то пел, но она понятия не имеет ни что это была за песня, ни кто ее исполнял. Только какие-то отголоски и отголоски отголосков.

Первые лучи солнца окрасили сёдзи в бледно-серый. Така лежит спиной к Юки, свернувшись в клубочек; верхнюю руку он вытянул в сторону девочки, а черные волосы растрепались на подушке. Юки встает, крадется по холодному коридору к туалету. Пластиковые тапочки, которые там стоят, больше похожи на две ледышки, да и подогрев у сиденья, конечно же, не работает, и она дрожит, присаживаясь и раздумывая о грядущем дне. На внутренней стороне двери висит календарь: иллюстрация к марту – горячий источник, окруженный снегом. Но март на календаре прошлогодний. Взгляд Юки движется к 11 числу, пятнице: на этот день ничего не запланировано, и кажется, что он ничем не будет отличаться от других. Ни больше ни меньше.

Все произошло год назад.

Юки пытается сосредоточиться на фото источника – горячей воде и паре, – а потом возвращается в комнату и смотрит на спящего Таку. Тот кажется куда более юным: не самоуверенным подростком с поезда и не осунувшимся парнем, которого она видела вчера ночью. Скорее, маленьким, сжавшимся в комочек мальчиком.

– Така-сан?

– Мм… – Он чуть приоткрывает глаза. – Охаё[48]. Утро. Ты снова добавила «сан».

– Прости. Нам пора выдвигаться. Мы же идем?

– Ага. Ладно. Дай мне минутку. – Така тянется к ней. – Послушай. Я ночью не спал, думал. Не хочу, чтобы из-за меня ты угодила в беду.

– Я же говорила: мне туда нужно.

Он садится и трет глаза.

– Знаю. Но что ты вообще хочешь там делать?

– Я просто хочу быть там в то же время, когда нахлынула волна. Помолиться, наверное. На месте придумаю.

– Только нам нужно быть очень осторожными, – кивает Така, потягиваясь. – Прихвачу благовония – где-то в шкафу оставались. Каждый год на Бон мы ходили на могилу к бабушке и дедушке. Постараемся добраться дотуда и вернуться засветло.

– Почему?

– Естественно, потому, что в темноте очень сложно ориентироваться.

– По-твоему, что самое худшее, что может с нами случиться?

– Самое худшее? Слишком сильно облучимся и потом заработаем какой-нибудь рак или что-то подобное. Или нас арестуют…

В рассветных лучах лицо Таки кажется размытым.

– С тобой все хорошо, Така-сан? Ты похудел.

Тот отмахивается:

– Все нормально. Мне нужно было немного скинуть.

– А нам не надо оставить твоему папе записку?

– Он сегодня не вернется. На севере много снега. – Така натягивает на лицо улыбку и идет к туалету. – Вскипятишь воду на плите?

– Конечно.

– И прибавь печку. И в дорогу надо собраться.

Через двадцать минут чашка чая и пирожные с красной бобовой пастой приятно согревают желудок Юки, и она выходит на холодную улицу, а Така плотно захлопывает за ними дверь.

– Разве не нужно запереть ее на ключ?

– Шутишь? В Осоме? Сейчас? Разве что какой-нибудь тануки[49] захочет своровать мои шахматы…

Одинокий ворон кружит над грудой обломков, а издалека доносится звук работающей техники, но в тумане сложно понять, откуда именно.

Така закидывает сумку на плечо и включает счетчик Гейгера.

– Готова?

– Готова.

– Икоу[50]. Пойдем.

В тишине они взбираются вверх к шоссе. Плотные темные тучи сгущаются на небе, и в воздухе ощущается привкус снега. Юки поправляет полупустой рюкзак, чувствуя, как от тревоги и предвкушения сердце стучит чуть быстрее обычного. Но все же снова быть в движении приятно. Хорошо ли, плохо ли, – Юки движется к цели, и осталось всего несколько километров до дома. До ее дома.

– Последний шанс, – бросает Така через плечо. – Точно уверена?

– Точно-точно уверена.

– Похоже, у тебя были проблемы. В Англии.

– У меня случаются… эти… – Она не может вспомнить, как сказать «паническая атака» на японском. – Иногда у меня тут, в груди, появляется сильное чувство страха – и я немного срываюсь.

– А-а-а, паникку хосса! Понял; и что мне делать, если с тобой такое произойдет?

– Напомни мне, чтобы не забывала дышать. Просто продолжай говорить со мной.

– Нет проблем! Давай сейчас говорить. Как будто мы отправились погулять на пляж.

– О чем говорить?

– Об обычных вещах. Как все подростки. О парнях, девушках и так далее.

– Если честно, это тоже страшно.

Така широко улыбается:

– А то.

Они покидают разрушенный порт, и дорога изгибается, ведя их к общественному центру. Юки натягивает шапку поглубже.

– О’кей. Тогда… расскажи мне, что случилось в Осаке, Така-сан?

– Ох… Постоянно препирался с мамой и ее новым бойфрендом. Он настоящий неудачник. И еще я ненадолго замутил с девчонкой постарше.

У Юки что-то неприятно ворочается в животе, и она пытается сменить тему.

– А что были за неприятности тут, до катастрофы? Ты вчера не рассказал.

– Ну, там была другая история, с другой девчонкой…

– Другой девчонкой? – повторяет Юки и сама морщится от тона своего голоса.

– Что ты так реагируешь? Это были очень короткие… отношения! – Така набирает воздуха в грудь. – А ты? Чем-то же ты у себя в комнате занималась?

– Делала домашку для учителей, которые приходили на дом. Выполняла задания психотерапевта. – Тут Юки колеблется. – Пыталась немного порисовать.

– Пыталась? Сейчас, наверное, ты уже мастер?

– Нет. Я надолго это все забросила, поэтому получается отвратительно.

– Это кто так говорит?

– Я так говорю.

– И что ты пыталась рисовать?

– Лиса. И еще персонаж… типа супергероя.

– Нам бы сейчас он пригодился! Спорим, у тебя выходило куда лучше, чем ты считаешь? Ставлю сто тысяч иен! – Така поворачивается к ней, улыбается, потом указывает вперед: – Перед общественным центром и храмом будет поворот. А прямо за ним – новый пропускной пункт. Поэтому придется сделать крюк. Готова?

Она вспоминает, как в ту ночь они с дедушкой сидели в машине у подножия храма: бумажные обереги, шевелившиеся на ветру; статуи лисиц с хитрыми умными глазами; то, как Дзиро смотрел в темноту за ториями. «Завтра мы вернемся сюда», – сказал он. Но не смог выполнить обещание.

– Я бы сходила в храм.

– Слишком опасно. Прости, Юки. Гомэн нэ. Придется идти в обход. – Така смотрит на щелкающий в руке счетчик Гейгера и показывает ей экран: 0,85. – Пока не страшно, но если сильно поднимется, до четырех или пяти, то повернем обратно. Договорились?

Она кивает и подтягивает лямки рюкзака на плечах.

– Мне просто туда хочется. Даже если ненадолго.

– Ладно, но придется идти тихо.

Уже начало светать: бледный диск солнца едва выглядывает из-за облаков. Дорога поднимается к опушке, но Така машет, чтобы Юки шла за ним, и, резко сворачивая с асфальта, ступает на еле заметную тропинку, которая ведет через узкие ворота и поле в низине.

Они делают не больше двадцати шагов, и тут внезапно с дороги, петляющей через сосновый лес, раздается рычание двигателя.

– Патруль! Юки, бежим!

Така пускается наутек – капюшон слетает с его головы, и кудри вырываются на свободу, – и девочка припускает за ним, а косы и рюкзак в такт стучат ей по спине.

Звук двигателя нарастает, заглушая топот их шагов по открытой местности. В центре поля торчит задушенный кустами телеграфный столб, и Така бежит прямо к нему, бросается за заросли и пригибается к земле. Через мгновение, будто бейсболист, несущийся на базу, Юки с глухим стуком скользит следом, врезаясь в спутника. Ее сердце бешено колотится, но, когда она смотрит на Таку, тот, пытаясь отдышаться, улыбается:

– Уже начались приключения, да? Что-нибудь видишь?

Юки смотрит сквозь заросли, но разглядеть получается только дорогу. За дальними деревьями что-то движется, а потом в поле зрения медленно вплывает полицейская машина.

– Останавливается, – шепчет девочка.

Скрежещет ручной тормоз, открывается дверь машины, а дальше… тишина. Ни шагов, ни голосов – только негромкое ворчание двигателя, и где-то за Юки и Такой раздается что-то, напоминающее приглушенный барабанный стук. Она поворачивается и видит, как падают редкие снежинки, а ниже над покрытым травой склоном собираются и перемещаются сгустки тумана. Все вокруг уже кажется слегка странным, а ведь они с Такой всего в нескольких минутах ходьбы от его дома.

– А что, если он никуда не поедет? Вдруг у него тут пост? – шикает Юки.

– Нам просто надо выждать.

– Он меня ищет?

– Возможно.

Призрачные сгустки тумана дрейфуют в их сторону, и Юки чуть пододвигается к Таке.

– Не переживай.

– Я не переживаю. Я…

Земля под ними начинает трястись, а стук внезапно становится очень громким.

– Землетрясение! – шипит она.

Така мотает головой и указывает назад. В тумане, быстро увеличиваясь в размерах, движется черный силуэт, а через мгновение из дымки появляется конь, который, раздувая ноздри, несется к ним. Грива развевается на бегу, из широких ноздрей вырывается пар, а копыта с грохотом выбивают комья земли; скакун пробегает мимо. В паре десятков шагов от ребят конь как-то страшно ржет, а потом бросается прочь.

– Что с ним такое? – шепчет Юки.

– Наверное, что-то его напугало, – качает головой Така. – Я просто рад, что мы с тобой ввязались в это всё вместе.

– И я.

Со стороны дороги доносится мимолетное шипение рации, а потом щелчок закрывающейся двери, – и машина рыкает раз, другой и шуршит прочь по дороге в сторону порта.

Така шумно выдыхает и косится на счетчик радиации.

– Пошли! Чур, я первый добегу до леса!

Он побеждает с большим отрывом; останавливается под сенью сосен. Густые кусты диких камелий отгораживают Таку и Юки от дороги, подрагивают блестящими листьями на ветру, а тропинка впереди, извиваясь, уходит в безмолвные темные глубины леса.

Над головами ребят прочь от побережья летит стая лебедей, крыльями разгоняя по небу гоготание. Раньше, когда Юки приезжала зимой, это зрелище завораживало, но теперь оно почему-то кажется ей тоскливым.

– Мы уже в зоне?

Така мотает головой.

– Туда. Но только очень тихо.

Он ведет ее в лес, мягко ступая по опавшим иголкам и песчаной почве. Иногда сквозь кроны проносится вздох ветра. Со времен бесконечного ночного марша с Такэдой-сан Юки слышит этот звук впервые. Ощущение, словно это было и будто в прошлой жизни, и всего несколько дней назад; воспоминания грозят нахлынуть на Юки. Она пытается от них отмахнуться.

– Кажется, я тут проходила, – говорит она, шагая рядом с Такой. – В ту ночь…

Тот сразу же утешительно улыбается:

– Наверное. Помолчи немного, ладно? Мы недалеко от поста.

И правда, в паре сотне метров, впереди, чуть левее Таки и Юки, у дороги говорят какие-то мужчины.

– Все нормально, – шепчет парень. – Они нас не увидят. Дальше будет колючая проволока, но ее придавило. Не запнись о нее.

Така поглядывает на дозиметр, потом машет рукой: можно идти дальше.

Голоса становятся все ближе и ближе, поэтому Юки старается ступать осторожнее, задерживает дыхание где-то в горле. Кусты ограждают ребят, но кажется, что любой звук громко разнесется по тихому лесу. Шаг, второй – тропинка тянется в болотистую низину, где в холодном воздухе собирается и сгущается туман, а потом, все так же в тишине, поднимается на другую сторону. Один из мужчин кашляет так громко, что Така чуть не подпрыгивает. Парень усмехается, потом показывает, что надо отойти вправо: там дорожка растворяется в хлюпающих под ногами грязи и опавшей листве.

– Тсс, осторожно, – одними губами произносит Така.

Он тычет пальцем в сторону ржавой колючей проволоки, извивающейся в лесной поросли в нескольких шагах от них, придавливает железку ногой и, махнув рукой, приглашает Юки перебираться на другую сторону, а потом ведет девочку вниз по очередному склону. Голоса постепенно отдаляются, и где-то через сотню метров Така останавливается в темноте; счетчик Гейгера подсвечивает его лицо, бросает на него мигающие тени.

– Сколько сейчас?

– Полтора. Та ограда отмечала границу, – объясняет он и раскидывает руки в стороны. – Ну что, добро пожаловать в зону радиации. Экскурсия с Такой началась. Для первого клиента тур бесплатный.

Кажется, все осталось таким же: кожу не покалывает, воздух такой же температуры.

– Юки, держи дозиметр, – говорит ее спутник.

И может, когда она берет у него прибор, в воздухе и правда что-то изменилось. Будто тишина стала глубже, а туман – гуще.

Юки дрожит.

– Кажется, волнующе. Но и страшно.

– А то.

– Куда теперь?

– На всякий случай какое-то время будем держаться подальше от дороги. Иногда они отправляют патрули везде, где прошла волна. И смотри под ноги. И еще нам надо избегать кабанов: они бывают агрессивными. На дозиметр тоже смотреть не забывай.

– Ты этим путем шел, когда увидел призраков на берегу?

– Ага.

– Все еще не понимаю, зачем ты рисковал.

Така неопределенно машет в сторону моря.

– Просто было любопытно.

Из-за теней, падающих на лицо, он кажется таким странным… Юки легонько стукает его кулаком по плечу.

– Така, ты же правда настоящий, да?

Он берет ее другую руку и прикладывает холодную ладонь к своей щеке – теплой. Прижимает ее на мгновение, и Юки ощущает под пальцами отросший за последний год пушок. Глядя ей в глаза, Така еще секунду держит ее за руку, а потом отпускает, позволяя руке спутницы безвольно упасть.

– Такой же, как и ты! Кстати, поздравляю!

– С чем поздравляешь?

– Ты не назвала меня Такой-саном. Серьезное достижение!

Юки улыбается:

– Расскажи мне, что с тобой случилось, Така.

– Не-а. Лучше о веселом. О, знаю. Расскажи мне о твоем супергерое.

– Да там ничего особенного.

Бросив взгляд через плечо, Така снова начинает идти.

– Мы с тобой тут вместе нарушаем закон, а может, и облучаемся, так что брось ты уже свои россказни о том, что у тебя ничего не получается. Мне правда интересно.

Когда они начинают спускаться в очередную низину, тишина становится гнетущей, и даже ветер в кронах замирает. Кажется, будто шаги и дыхание Юки и Таки – единственные звуки во всей зоне отчуждения.

Така начинает говорить по-японски настолько вежливо, насколько это возможно.

– Нижайше прошу, Хара-сан. Вы бы оказали мне великую честь, если бы сочли возможным поведать мне об этом.

Она снова улыбается, а потом решает рискнуть.

– Ну… Когда я была маленькая, то все время его рисовала. Мальчика, который живет на дне океана. Ему надо было петь сомам, знаешь, таким, из-за которых происходят землетрясения?

– Ты про Онамадзу?[51]

– Почти… но у меня их было много.

– И?

– И он сражался со злодеями и спасал людей – и все в таком роде. Если честно, очень наивный сюжет.

– Нет, классно звучит! И чем все закончилось?

– Я бросила рисовать.

– Нет, я про то, чем кончилась история.

– Знаешь, у нее как-то не было ни начала, ни конца, как это часто бывает у детей. Он успокаивал каракас и капп, а еще сражался со злыми монстрами. И пел.

Така смеется:

– Да уж, от каракас вечно проблемы!

– Если ты будешь надо мной смеяться…

– Нет-нет. Я не смеюсь. Я бы с удовольствием почитал.

– Кажется, это все унесло волной. Но… но я пытаюсь нарисовать его снова. Друг постоянно меня на это подбивает.

– Друг? Это который тебе писал?

– Ага, Джоэл.

Така улыбается:

– Бойфренд?

– Нет. У нас не такие отношения.

– А ты с кем-нибудь встречалась?

– Да, – врет она, не желая казаться маленькой, но потом передумывает: – То есть нет. Нет, не встречалась. А ты?

– Ну, была та история с девчонкой из Осаки. Просто… влечение, если ты понимаешь, о чем я. И еще я встречался с одной, из ресторана суши, но всего несколько недель. Из-за этого и попал в неприятности… – Така выдыхает облачко пара. – А теперь она мертва… Цунами.

– Мне жаль.

– Да мы с ней разошлись задолго до землетрясения. Просто это все так грустно.

Минуту они идут в тяжелой тишине.

– Така, ты же сказал, что нам надо быть честными, так? Что за неприятности?

Тот вздыхает:

– Ну, она сказала, что встречалась с каким-то идиотом из Фукусимы. Он ее слегка ударил. И я его побил, точнее, попытался, а потом он прихватил друзей, и они поколотили меня. Куда сильнее, чем я его. Сломали мне два ребра! Тогда я разбил лобовое стекло его машины, проткнул все шины, а на двери написал баллончиком кое-что нецензурное, а он написал на меня заявление в полицию. А потом мы с той девчонкой недолго повстречались. – Така поднимает взгляд к небу. – Кизуки хорошо целовалась. Как можно так хорошо целоваться, а потом взять и умереть? Сначала теплая и живая, а потом раз – и нет ее. Бессмыслица какая-то.

Несмотря на сумрак, Юки видит, что Така покраснел; он отворачивается и идет в темноту. Кружа в тени деревьев, одинокая снежинка летит вниз, и девочка какое-то время наблюдает за ее падением, похожим на медленное погружение в темную воду. А потом спешит вперед по тропинке.

– Мне жаль, что так вышло с твоей девушкой, – говорит Юки, нагоняя спутника.

– Да у нас ничего серьезного не было. Сменим тему. Слушай, а у него были суперспособности?

– У кого?

– У твоего супергероя.

– Типа того. Он управлял морем. И мог бегать по воде. Но в основном он помогал другим: тонущим морякам или китам, которых выбросило на берег.

– И как его звали?

– Хан Нами. Мальчик-Волна. Потому что он был маленьким.

– Или потому, что он был как ты? Пятьдесят на пятьдесят. И японка, и англичанка. И мальчик, и морской дух.

Юки останавливается; под ногами у нее все еще опавшие сосновые иголки.

– Нет, я на четверть японка.

– Да, но половинки все равно две, нет? А он и на земле, и в море – и где же ему тогда искать дом?

Звучит до нелепого очевидно, и тем не менее Юки о таком даже не задумывалась! Для нее он всегда был лишь Мальчиком-Волной. Мальчик, потому что еще не взрослый.

– Держу пари, он всем нравился, да? Был суперпопулярным, потому что ты хотела быть такой?

Юки чувствует укол раздражения оттого, что Така заметил что-то настолько очевидное, а теперь анализирует открытие, будто какой-то эксперт.

– Ну… Я просто развлекалась, ничего серьезного не задумывала.

Они спускаются еще ниже в овраг.

– Звучит круто, Юки. Честно. Я не пытаюсь умничать!

– Дедушка тогда о нем говорил. Прямо перед землетрясением.

– А теперь ты рисуешь своего героя?

– Я хочу изобразить его взрослым. И знаешь, что странно, когда меня накрыло волной, даже когда я думала, что тону, он вдруг мне привиделся. Я никому об этом не рассказывала, потому что звучит ну очень тупо.

Така долго молчит, шаркая по земле кроссовками.

– Ну… Значит тебе не надо его забрасывать…

– Мой терапевт сказала то же самое. Но сначала мне нужно научиться нормально рисовать, – говорит Юки. – Я ничем не отличаюсь от тысяч других заурядных детей, которые рисуют фанарты и всякое такое…

Дозиметр в руке Юки внезапно содрогается, и девочка едва не роняет его, когда тишину прорезает тревожный сигнал. Круглыми глазами она смотрит на экран: там мигает кандзи «опасность» – 危険.

Така хватает дозиметр.

– Вот черт! Забыл, что звук включен. – Парень нажимает кнопку и заглушает писк. – Нас могли услышать у дороги.

– Тут опасно? Ну, по показателям.

Юки почти успокоилась, но теперь сердце снова трепыхается в груди.

– Э-э-э, нет, все хорошо; просто из-за тебя я понизил минимальный порог. – Така оглядывается. – Наверное, тут скапливается много дождевой воды, поэтому уровень радиации выше. Кажется, я шел не совсем этим путем…

– Тебе кажется? Мы же не потерялись?

– Не волнуйся. В одной стороне море, а в противоположной, километрах в трех, – главная магистраль, Шестая. Мы где-то между ними. Но раз нас могли услышать, надо ускоряться.

Сзади раздается какой-то шум: негромко трещит сучок или веточка, а потом справа что-то шуршит. Когда Юки и Така резко оборачиваются, то видят только несколько кружащихся в падении снежинок.

– Это они?

– Нет. Живность. Может, лис. Или кабан. Лучше выбираться из низины. Пойдем к прибрежной дороге. Давай…

Они бегут. Подошвы кроссовок скользят по крутому склону спуска. Юки и Така пробираются сквозь участок с густой порослью деревьев, минут пять спешат изо всех сил и сбавляют темп, только когда Така снова проверяет счетчик. Парень смотрит на Юки и ободряюще улыбается:

– Все хорошо. Тут чисто.

Снова слышны вздохи ветра: обычно так он шелестит среди сосновых крон или телеграфных проводов на побережье.

Но теперь издали до Юки доносится другой звук, привычный в этих местах спутник ее детства, и ей требуется некоторое время, чтобы понять, что это медленно бьются друг о друга волны. Тихий океан неустанно упирается в берег. Прошлой ночью, да и пока она ехала в поезде, их голоса заглушало стекло. Сейчас Юки ничто не отделяет от волн.

Она останавливается, слушает, как с тяжелым плеском рассыпаются морские гребни, и готовится к приступу паники, но, кажется, его не предвидится, поэтому девочка спешит вслед за Такой. Тот, ни о чем не подозревая, идет легкой, чуть пружинящей походкой, тихонько бубнит себе под нос какую-то песенку.

Стоит Юки поравняться с Такой, она понимает, что уже не раз слышала эту мелодию.

– Знаю эту песню. Дедушка все время ее насвистывал.

– Услышал ее как-то ночью по радио. Теперь не могу выкинуть из головы.

– Ну и совпадение. Должно же это что-то значить… Знаешь, как она называется?

– «Давай не будем забывать». Или что-то похожее. Раньше я думал, что это просто дурацкая старая песня, но после цунами много музыкантов и знаменитостей записали на нее каверы, поэтому ее часто крутят по радио.

– И какие там слова? Я их, если честно, не знаю.

Така хмурится:

– Что-то типа «забыть не могу, как слезы застили глаза, забыть не могу, как счастье дарили мне небеса…»

– А больше не помнишь?

– «За штормом морским ждут любовь и счастье… За штормом морским…» – неуверенно выводит Така. – Всю жизнь не умел петь.

Он смотрит на Юки:

– Ты вообще как себя чувствуешь?

Та кивает:

– Просто подумала, что запаникую от шума волн. Но я в норме. Давай петь на ходу?

– Конечно. Сейчас нам надо к утесам. Дом престарелых огорожен высоким забором.

Така продолжает напевать, и, пока Юки идет рядом, подхватывая мотив, она вспоминает, что тысячу раз слышала, как дедушка насвистывал песню; ноги сами подстраиваются под ритм, двигаются энергичнее, и косы стучат по рюкзаку, и вздыхают деревья, и волны подбираются все ближе и ближе, но это не страшно.

«Со мной все будет хорошо. Я справлюсь», – думает она.

Наверное.

Они проходят еще сотню метров, минуя чахлые сосны и ели, а потом выбираются на прибрежную дорогу. Слева она поворачивает к далекому пропускному пункту и Осоме, а справа, шагах в пятидесяти, асфальт просто исчезает. Над пустотой висит взвесь из мелких капелек, с противоположного края пропасти свисает кусок шоссе, а сломанное ограждение болтается над незримыми, грохочущими внизу волнами.

Они бьются о подножие скалы со всей силы, врезаясь в нее с громоподобным плеском. Из леса тянется высокий забор сетки-рабицы, доходит почти до самого края, а потом разворачивается на девяносто градусов и идет параллельно шоссе, ограждая крохотный участок дороги.

Юки ахает:

– Мы тут шли с Такэдой-сан. Я это видела. Но не помню, чтобы здесь было так узко.

– Бо́льшая часть отвалилась после сильного афтершока. Ты точно готова?

– А мы не можем пройти по островной части?

Така мотает головой:

– Даже если перелезем через забор, за ним будет огромная гора мусора, а недалеко от нее счетчик пищит как ненормальный. Безопаснее держаться ближе к берегу.

В мыслях Юки все еще эхом повторяется песня – по кругу играют две первые строчки, а потом мелодия взмывает вверх для третьей.

– Сейчас нельзя сдаваться, – шепчет себе девочка. Несмотря на заряд смелости от песни, ноги у Юки подкашиваются, будто они набухли от воды, а во рту у нее пустыня.

Волны гудят и разбиваются о скалу, окропляя лицо девочки мелкими солеными брызгами. Она осторожно двигается к краю и видит бушующий внизу океан.

Боже…

Юки осознает, что Така что-то ей говорит, но только и может, что стоять, безотрывно глядя на гремящие гребни моря. Спутник кладет ладонь ей на предплечье.

– Юки, ты в порядке? Может, надо поделать дыхательные упражнения? Я помогу. Юки?

– Я… Я в норме. Дай мне минутку.

Ее взгляд пересекает бездну обрыва, потом взбирается к израненному утесу, к покореженной ограде, а затем – к безопасной дороге дальше. Но вокруг скользко, и взгляд откатывается к рассыпающимся внизу волнам, которые метрах в двадцати от вершины перемалывают и обломки утеса, и дорогу, и упавшие деревья.

Перед глазами все плывет, и Юки снова пленница волны – бьется, бьется… и ей холодно, и ее накрывает водой и затягивает вниз. Дыхания нет, вокруг темнота, жестокость, рев, океан проглатывает ее, легкие жжет. Ничего, ничего, ничего не в норме…

– Эй, Юки! Дыши, черт возьми! – говорит ей прямо в ухо Така. – Давай, вдох… выдох… вдо-о-о-ох… вы-ы-ы-ыдох. Дыши глубже.

Она кивает, не отводит от спутника взгляда, и темные глаза Таки ее успокаивают, поэтому она изо всех сил старается повторять его нарочито глубокое дыхание. Из груди вырывается прерывистый вздох, а потом – следующий, куда более ровный.

– Вот так, Юки. И еще один. Мы можем повернуть обратно. Ничего страшного, если хочешь вернуться.

– Нет. Я справлюсь.

– Тогда не торопись. А потом я пойду первым.

Потихоньку дыхание Юки замедляется, становится глубже, а когда ощущение, будто грудь сковало в тиски, спадает, девочка кивает и машет спутнику, чтобы тот шел дальше. Все еще кажется, будто ноги в любой момент подкосит, да и она знает, что еле заметно дрожит.

– Я в порядке. Спасибо.

– Вид у тебя не очень.

– В порядке. Пойдем.

Така встревоженно улыбается Юки, ведет ее к краю пропасти, а потом аккуратно выпускает руку спутницы и, прижавшись к утесу, потихоньку пробирается по остаткам асфальта над ревущей водой – метр, два, три.

– Видишь, все получается! – кричит парень, оглядываясь. – Давай сюда, только за ограду держись, вот так. – Така на секунду замирает, а потом начинает суматошно махать рукой, подзывая Юки. – Сюда едет полиция.

Девочка оборачивается, видит, как ближайший к ним ряд сосен прорезает голубым светом мигалок, а потом, не раздумывая, бежит к открытому, заросшему сорняками метру-другому асфальта, огороженному забором из рабицы. Така тоже двигается быстрее, цепляется пальцами за сетку и шуршит вперед, будто испуганное животное, угодившее в клетку.

Краем глаза Юки видит, как зияющая слева пустота пытается засосать ее в океан. Девочка впивается согнутыми пальцами в холодные проволочные ячейки сетки в паре метров от Таки, оборачивается и замечает свет фар, показавшийся из-за поворота.

Черт возьми! Нельзя, чтобы ее поймали. Она же так близко!

Юки, с одной стороны окруженная небом и океаном, а с другой – темным лесом и оградой, отпускает сетку и прорывается слева от Таки, едва избегая самого края темного провала, спешит со всех ног по узкой асфальтовой ленте, чувствует, как возвращаются силы, поступь становится уверенной, легкой, будто полет…

Девочка перепрыгивает через покореженное ограждение на другой стороне и ныряет в бамбуковый куст, всеми фибрами души надеясь, что их с Такой не заметили; сердце бешено колотится. Через секунду парень кубарем приземляется рядом, тяжело дыша и глядя на нее круглыми глазами.

– Дурочка! – ахает он. – Я же тебе сказал не отпускать эту чертову ограду!

– Я не хотела, чтобы нас схватили.

– Лучше попасться полиции, чем помереть, разве нет?

Юки указывает на сцену, которую едва видно сквозь покачивающийся бамбук. Полицейский автомобиль остановился метрах в пятидесяти от пропасти; «дворники» поочередно смахивают с лобового стекла снова падающий с неба мокрый снег.

– Он нас не видел, – запыхавшись, выдает Юки. – Думаю, что нет. Все хорошо.

– Видишь белую линию? – шипит на нее Така и показывает пальцем направление.

Полустертая полоса тянется по самому краю уцелевшего асфальта, нарисованная почти что на воздухе. Отсюда хорошо заметно, что дорога через утес уже мало на что опирается.

– Ты бежала по ней. Черт знает, как она вообще выдержала твой вес. Может, у вас в семье и правда все чокнутые. Блин, Хара-сан. Не пугай меня так! – Он перекатывается на спину и смотрит на затянутое облаками небо. – А чем сейчас занят наш полицейский?

Машина переключается на другую передачу, а потом медленно пятится, и лучи фар подрагивают, когда автомобиль в три приема разворачивается.

– Уезжает.

– Обратно пойдем другим путем, – говорит Така и садится, наконец отдышавшись. – Здесь совсем небезопасно. Отправимся по Шестой магистрали.

– Сначала назвал меня дурочкой. Теперь зовешь меня Хара-сан. Ты уж определись.

– Прости, – произносит он. – Но ты меня до чертиков напугала.

– Я же сказала, что со мной все в порядке.

– А выглядела, будто нет. У тебя там случилась паническая атака?

– У меня все нормально. – И Юки не обманывает: она правда ощущает себя хорошо. Запыхалась, сердце колотится, но зато с ногами все в порядке. Девочка откидывает одну из кос, чтобы не мешала, снова встречается взглядом с Такой и собирается снова его успокаивать. Но на удивление замечает, что у него на глаза навернулись слезы. – А ты-то в порядке?

Парень быстро смахивает влагу с лица.

– Старайся меня слушаться, ладно? Я не хочу, чтобы ты попала в беду.

– Ты что, плачешь?

– Нет, нет, – громко хлюпает он, а потом встает, протягивает Юки руку и помогает подняться. – Если тебе любопытно, то я рад. Рад, что мы здесь с тобой. Я плачу, когда радуюсь.

Юки окидывает его лицо долгим взглядом, улыбается и поворачивается еще раз бросить взор на волны.

– Тогда пойдем.

Девочка отрывает взгляд от воды и вместе с Такой уверенно шагает по дороге через остатки летних сорняков, торчащих из трещин в асфальте, а за ними, медленно ударяясь о подножие сломанных скал, гремит и гудит океан, пока не отдаляется, превращаясь в фоновый шум, и не затихает вовсе.

Дорожка петляет по местам, которые Юки знала всю жизнь, но запустение и дикая природа потихоньку их отвоевывают, перекраивают. Повсюду сорняки, а на обочине – завихрения из бумаги и пластика, каких обычно тут не увидишь. Черный мотоцикл повалился на бок, оказавшись в хватке путаных сухих зарослей ежевики. Дом справа, мимо которого Юки всегда старалась пройти побыстрее, потому что там вроде как водились призраки, теперь наполовину разрушен, а машина рядом с подъездной дорожкой облеплена грязью и птичьим пометом, да и вообще кажется, словно в округе никого не было долгие годы, а не какие-то двенадцать месяцев. Дальше посреди дороги лежит, будто заграждение, огромная красная сосна, и ее корни, покрытые комьями земли, беззащитны перед соленым морским воздухом; за этим деревом валяется еще одно. Пока Юки с Такой в тишине перебираются через оба ствола, мокрый снег превращается в обычный, а потом снова смешивается с дождем. Дорога опять, извиваясь, тянется к утесам, а деревья вдоль нее редеют, открывая перед ребятами широкую низину.

Юки тихо смотрит туда. Везде разруха: дома, выдранные с корнем, врезались друг в друга, у некоторых зданий оторваны углы, будто кто-то отцепил детальку лего; повсюду громоздятся кучи обломков, перевернутые машины и лодки. Ни одно дерево не выстояло. Несколько воронов пролетают через низину, но в остальном все замерло. Уцелела только начальная школа: бетонная колокольня и современный главный корпус.

Така указывает на них:

– Помню тебя в школе. Вроде я был в шестом классе, а ты – в четвертом?

– Я пробыла там всего полторы четверти, пока папа проводил исследование в Сендае. Но я, кажется, тебя не помню.

– Наверное, слился со средой.

– А я, должно быть, выделялась.

– Совсем немного. Я слышал, что, когда нахлынуло цунами, большинства нынешних учеников не было в школе. А тех, кто там остался, быстро увезли на грузовике. Тут волна, наверное, была огромная…

– Я видела, как она добралась до школы, – тихо говорит Юки. – Была высотой с крышу.

Така хлопает спутницу по плечу и указывает на небольшую тропинку слева, ведущую с покрытого лесом спуска холма.

– По ней можно пройти на пляж. Это там я увидел те фигуры…

– Юрэй?

– Тсс. Не надо вслух, Юки. Но с тобой тут гораздо лучше. Приятно с кем-то поговорить и не только.

Они идут дальше по дороге; та снова тянется сквозь лес.

– Я правда так выделялась в школе, Така?

– Чуть-чуть. Ты как будто… существовала в своем мирке. Очень сосредоточенная.

– Мама думала, что школа пойдет мне на пользу, но на самом деле было сложнее, чем дома. Ну, влиться.

– Наверняка. То есть у меня вечно ощущение, что я не могу найти свое место, а ведь я тут родился. А я еще и левша. Просто чувствовал, что не такой, как все. Наверное, поэтому я постоянно дергался.

– Ты правда расколотил чужую машину?

– Угу. Взял и сорвался. – Така поднимает длинный обломок бамбукового стебля и машет им в воздухе. Снегопад прекратился, и теперь сквозь вуаль облаков даже проглядывает немного солнца. – Забудь об этой фигне; какой ритуал ты хочешь провести, когда доберемся до твоего дома?

– Во снах дедушка всегда меня манит, будто я должна сделать для него что-то важное.

– Ладно. Тогда надо посмотреть, с чем мы имеем дело. Давай рассуждать логически, как в шахматной задачке, ага? Если он появляется, значит ты не можешь его отпустить или он не может что-то отпустить – в зависимости от того, веришь ли ты в призраков. Как бы то ни было, получается, что надо что-то доделать, да? Есть предположения, что именно?

– Когда мы были на холме, он сказал, что ему нужно кое-что прихватить или сделать. Может, сны как-то связаны с этим.

Така тормозит, резко взмахивает бамбуком вверх-вниз, а потом внезапно издает странный гортанный рык.

– Ты чего?

Парень опускает голову и идет дальше.

– Юки, сделай одолжение? Расскажи, что с тобой тогда произошло. Мне нужно знать.

– Зачем?

– Расскажи подробно, что случилось.

И так, сначала робко, а потом все быстрее, пока слова сами не начинают срываться с губ, Юки описывает события того дня детальнее, чем когда-либо еще. О том, как сильно трясло дом, как они с дедушкой забрались на холм, каким грустным, а потом оживленным выглядел Дзиро, как он спустился в дом. О надвигающейся волне. О прокля́том свистке. Немного – о том, каково было в воде, о том, как Юки смирилась, о мгновении полного умиротворения, когда она чуть не утонула. И потом – о путешествии на плоте вместе с лисенком.

Когда Юки заканчивает, повисает долгое молчание, и около минуты его нарушают только звуки их шагов и шлепки импровизированного бамбукового меча Таки о сорняки.

– Ого, тебе пришлось куда тяжелее, чем мне.

– Знаешь, Така, я какое-то время волновалась, что уже умерла. Такая глупость. Но я правда так думала.

Он кивает:

– Я тоже чувствовал что-то подобное, когда нас эвакуировали в центр в Мияги. Там стоял жуткий холод, и я не мог помочь старикам рядом и… – Така упорно смотрит вперед. – Говоришь, дедушка вернулся в дом?

– Ага.

– Знаешь почему?

– Сказал, что-то прихватить. Вот глупость… Что там было такого важного? Нас же учат: модоронай. Нельзя возвращаться. Не знаю почему, но мне постоянно кажется, что это все я виновата. Я же могла его остановить. Мне так стыдно…

– Нельзя зацикливаться на чувстве вины, – отвечает Така с дрожью в голосе. – Даже в паршивых ток-шоу по телику так говорят.

– Но я же могла его остановить, понимаешь? Значит, я виновата.

Така снова резко останавливается.

– Послушай. Я… кое-что тебе не сказал.

– Что? Что именно?

– Дело в том… Я… я был с тобой не до конца честен, – говорит он и низко стонет. – Дело в том, что это я виноват в его смерти.

– Чего?! – оглушительно прорезает тишину голос Юки. Неподалеку во́роны с громким карканьем улетают прочь. – Как ты вообще можешь быть виноват?

– Мне так жа-а-а-аль. Боже. Если бы он не спустился, чтобы мне позвонить, то выжил бы.

– Позвонить тебе? Ты о чем?

– Твой дедушка мне позвонил. Когда случилось землетрясение, я возвращался домой с вокзала. Папа меня проводил, но я не успел на поезд в 14:38. Оставил телефон дома как идиот, и папа подвез меня обратно, но я все равно опоздал. А потом началось землетрясение, и я лежал у дороги рядом с домом, пока оно не кончилось. После побежал домой проверить, что там все в порядке, посмотреть, не нужно ли кому в порту помочь. Я уже хотел спускаться к берегу, но тут запиликал домашний телефон. Звонил твой дедушка, Юки. Он вернулся в дом, чтобы позвонить нам и рассказать, что ему приснилось, будто я утону. Если честно, меня это до жути напугало, но я поблагодарил его, а после вместо того, чтобы идти в порт, пошел на второй этаж выглянуть из окна. И потому я и выжил. Благодаря твоему дедушке. А он умер. Ох, боже…

За стеклами очков глаза Юки широко распахиваются.

– Так это ты ему снился? Он говорил мне о сне, но… – шумно и глубоко выдыхает она, пытаясь обмозговать услышанное. – Во сколько он позвонил?

Така всхлипывает:

– Ну, где-то за две минуты до цунами. Спас мою жизнь. – Парень бросает бамбуковый стебель в заросли. – Прости меня. Хотел бы я, чтобы он выжил, а я умер. Правда.

– Не будь дураком…

Какими Юки только ни представляла последние минуты дедушкиной жизни, но она и подумать не могла, что тот звонил Таке. Но все складывается: то, как Дзиро был задумчив на вершине, а потом внезапно решил спуститься. Как раз после того, как в очередной раз проверил мобильный. Такой поступок был в духе дедушки. И внезапно Юки кажется, что весь мир слегка изменился: слова Таки пошатнули закостеневшие, повторяющиеся по кругу воспоминания. Пугающее чувство, но в какой-то мере приятное.

– Ты на меня злишься? – шепчет Така, понурив голову.

– Нет! Конечно нет! Но почему ты раньше об этом не говорил? Почему не связался со мной?

– Я не знал, как сказать. И у меня своих проблем хватало. Понимаю, это не повод, но…

– Что… Что он сказал?

Така закрывает глаза:

– Сказал: «Ты подумаешь, что я рехнулся, но вчера мне приснилось, что ты утонул, поэтому заберись куда-нибудь повыше». Что-то в этом роде.

– И какой у него был голос?

– Нормальный. Я спросил: «А вы?» – и он ответил, что кое-что возьмет, а потом вернется к тебе на холм – на всякий случай. И повесил трубку.

Кажется, будто дедушка ненадолго ожил, шепнул ей на ухо что-то новое.

– Юки, ты на меня сердишься?

– Он сказал, что хочет что-то забрать? А не сказал что?

– Нет. А это важно?

– Может быть. Мне кажется, эта вещь такая важная, что он пошел за ней в дом.

– Еще важнее, чем мое спасение, так получается?

– Нет. Я не это имела в виду. Уверен, что он не говорил, что забыл?

– Честно, я бы сказал тебе хотя бы потому, что тогда бы чувствовал себя не таким виноватым.

– Жаль, что ты не рассказал мне обо всем раньше… но думаю, ты не должен себя винить, понимаешь?

Така натянуто улыбается:

– Тогда и ты не должна, разве нет?

– Он сказал мне, что видел сон-предупреждение. Но не говорил, что о тебе.

– Пойдем дальше. Можем болтать на ходу, если хочешь.

По дороге размазаны бледные солнечные лучи; Юки смотрит на Таку, вжавшего голову в плечи.

– Така?

– Угу?

– Не знаю, станет ли тебе от этого легче, но я рада, что ты выжил.

Парень кривит краешек рта.

– Но разве это исправит, что из-за меня умер кто-то великий вроде твоего дедушки?

– Нет, но я все равно рада.

– И я. Наверное.

Така кивает, набирает полную грудь воздуха и задерживает дыхание. Потом показывает на деревья справа, дальше по дороге, и резко выдыхает.

– Ладно. Ты не против, если мы кое-что быстренько сделаем? В центре эвакуации я пообещал кое-кому помочь. Тогда я хотя бы об этом сожалеть не буду.

– А чем?

– Мы рядом с домом престарелых. Обещал мужчине, что передам его жене весточку.

– Но там же точно никого нет. А я хочу к дедушке домой.

– В центре был пожилой мужчина, умирающий. Там стоял дикий холод, а нас положили на тонкие маты, и многие старики прямо на них и умирали – жуткое зрелище…

– Почему? Из-за радиации и связанных с ней штук?

– Думаю, просто от холода и шока. Он оставил в доме престарелых урну с прахом жены и хотел извиниться, что бросил ее. Дело небыстрое, но я пообещал старику выполнить его просьбу, если получится.

– О’кей, если поторопимся. Хочу успеть к 14:46.

– Знаю, знаю. Десять минут.

За следующим поворотом подъездная дорожка ведет к двум большим каменным колоннам и вывеске «Дом престарелых „Солнце Осомы“», накренившейся над воротами. Огражденный от моря воздух кажется менее подвижным, а к югу раздается звук техники, – наверное, ведут работы на атомной станции или что-то расчищают в районе Томиоки. Но гудение доносится будто из другого мира, и Юки с Такой тихо бредут по безмолвной дороге между лохматыми кустами и побегами ежевики, цепляющимися за асфальт. Парень оглядывается через плечо. Юки время от времени чувствует, как к лицу прилипает невидимая паутинка, и смахивает ее.

– Така, ты тут раньше был?

– Да, но немного струхнул… и не выполнил обещание. А если дал слово, то надо его держать, правда?

– Почему?

– Потому что так правильно.

– Да нет, почему ты испугался, Така?

– Просто почувствовал себя странно.

– Тут кто-нибудь погиб?

– Наверное.

Дорога снова поворачивает направо по широкой дуге, и перед путниками предстает огромный комплекс современных зданий. На заросшей сорняками стоянке припаркованы два автомобиля: небольшая белая машина и украшенный в традиционном японском стиле катафалк с низкой подвеской. Большое дерево упало прямо на его капот, проломило лобовое стекло, и теперь резные драконы и золотые облака выплывают из-под мертвой листвы бронзового цвета. На небольшом белом авто сбоку кто-то черным баллончиком неровно вывел по-английски: «УЖАС».

Юки пялится на надпись:

– Кто это сделал?

Така не отвечает: сосредоточенно оглядывая стоянку и здания за ней, он решительно шагает туда, где дорога расширяется и ведет к навесу у фасада. Там под углом стоит машина «скорой», но кажется, что она долгие годы никуда не выезжала. Двери центрального входа распахнуты, а поперек порога кто-то втиснул тяжелую медицинскую каталку из автомобиля, перегородив путь. Чуть дальше виднеется еще одна небольшая парковка, и Така быстро осматривает ее, прежде чем вернуться к оставшейся у входа Юки, и вместе с девочкой вглядывается в темноту здания. Ощущение, будто смотришь в глубокий спокойный водоем. Ни намека на ветер или движение воздуха – лишь неподвижная, почти осязаемая тишина.

Така шаркает, положив руку на затылок.

– Ладно, давай сделаем так. – Парень два раза негромко хлопает. В тишине звук эхом разносится дальше по коридору. – Уэмура-сан, у меня для вас послание от вашего мужа Сусуму, – шепчет Така. – Он сказал: «Кайо, прости, что оставил тебя. Ты не можешь прийти ко мне, но я приду к тебе. Спасибо, что любила меня и заботилась обо мне».

Парень кланяется, застывая на несколько секунд, а потом выпрямляется и смотрит на Юки:

– Думаешь, нормально?

– Да, очень хорошо. Ты ничего не слышишь?

Где-то в глубине здания раздается едва различимый звук, будто вода бежит, прерываясь на легкое тап-тап-тап, словно тает снег или прорвало трубу.

Юки снова вглядывается в сумерки. На отполированном полу где-то в десяти метрах от них на боку лежит инвалидное кресло, а вокруг него разбросаны насколько ботинок и тапочек. Чуть дальше множество белых полотенец, а может, одеял выливается из перевернутой корзины для белья. Пахнет затхлостью, влагой, хлоркой, зимой, спрятавшейся в глубинах здания.

Тап-тап-тап.

Или это чьи-то шаги вдалеке? Шуршащий шелестящий звук становится чуть громче, будто вспорхнула стая воробьев.

– Вот что я слышал в прошлый раз, – шепчет Така. – Зашел сюда, а потом увидел что-то в другом конце коридора – сияние.

Юки, чувствуя, как колотится сердце, заглядывает дальше.

– Правда. Но это же, наверное, какие-нибудь светлячки?

– В марте?

Така направляет фонарик на телефоне в темноту, и луч выхватывает в коридоре большой букет цветов: белые и оранжевые хризантемы увядают, окутанные пластиком, – их явно не так давно специально сюда положили.

– Похоже, кто-то тоже пришел в честь годовщины, – негромко бросает Така через плечо. Звук снова стихает. Юки уже собирается потянуть спутника за рукав и утащить отсюда, но тут по зданию прокатывается громкий грохот – будто захлопнули дверь.

– Не может быть!

Така хватает Юки за руку. Его изящные пальцы очень холодные, куда холоднее, чем ее.

– Пойдем, – торопит девочка.

– Ничего не видишь? – шепчет Така. – Посмотри в конец коридора. В самый конец.

По спине Юки скачут мурашки. И да, вроде там что-то есть? Едва заметный, повисший в проеме вдалеке, смазанный сгусток света размером с футбольный мяч? Движется к ним? Или прочь? Кажется, что сияние и движется, и нет, а может, становится плотнее, четче. Из темноты доносится свист: что-то приближается, спешит к ним с колоссальной скоростью. Юки инстинктивно пригибается, а через секунду оно (что бы это ни было – не ветер, но и не предмет) проносится у них над головой, растрепав шевелюру Таки. Девочка едва сдерживает крик, а в следующее мгновение вместе со спутником со всех ног бежит прочь, на парковку.

Взгляд у Таки дикий.

– Видела?!

– Птицы? Ветер?

Но Юки и сама не слишком верит в слова, которые только что, запыхаясь, выдохнула. Казалось, будто что-то вырвалось на свободу: огромный сгусток энергии, эмоций или же просто нечто.

Убегая, они с Такой минуют машину-«УЖАС» и расплющенный катафалк, а когда огибают здание, Юки все же решается в последний момент обернуться, но видит лишь «скорую». Девочка сбавляет темп.

– Притормози, – выдыхает она. – Там ничего нет.

Но Така уверенно труси́т вперед и останавливается, только когда ворота с колоннами остаются позади, а он добирается до дороги вдоль утеса.

Нагнав его, Юки хочет пошутить, что ее спутник пугливее, чем она, но тот просто оседает на землю, склонив голову. Девочка осторожно кладет руку ему на плечо.

– Думаю, это был просто ветер, Така. Там, наверное, поломаны двери, окна открыты, вот он и прорвался…

– Да брось ты. Это было странно, – мотает головой он. – Выглядело так грустно… Ты видела эту круглую штуковину? Может, это нукэкуби, летающая голова-призрак? Или же все это, – тут он широко машет рукой, обводя пейзаж вокруг, – просто меня доконало.

– Давай помолимся, чтобы оно упокоилось. Что бы это ни было.

Юки поворачивается к воротам, складывает ладони вместе, и, последовав ее примеру, Така делает то же самое, а потом вместе они кланяются в направлении здания, пока ветер шепчет в листве над ними.

Така выпрямляется.

– Но хотя бы я передал послание. Думаешь, она меня услышала?

– Давай считать, что да.

Где-то далеко к югу раздается звук сирены. Она взвизгивает, выдерживает ноту, а потом растворяется в тишине зоны.

– Это на станции? – беспокоится Юки. – Что это значит?

– Наверное, объявили обед, – бормочет Така, но все равно поглядывает на счетчик Гейгера. – Надо же питаться, даже если воюешь с радиацией. Храбрецы.

– Показатели в норме?

– Пойдет. – Парень шарит в сумке и вытаскивает оттуда солонку. – Для верности. Знаешь, как когда возвращаешься домой с похорон.

Така высыпает немного соли в ладонь, берет щепотку и бросает сначала за плечо Юки, а потом – за свое.

– Остальное сохраню на потом.

– Думаешь, правда нужно это делать?

Така кивает и поворачивается лицом к холодному ветру.

У подножия холма на боку притулилась машина, пришитая к обочине последними летними сорняками. А за ней начинается настоящий хаос, который оставило после себя цунами. Завалы дров, огромные куски досок и гранита сбиты в кучи рядом с повалившимися деревьями, некоторые фургончики и автомобили беспомощно распластались на спине колесами вверх, будто перевернутые жуки, а погнутые крыши других, покосившиеся под странными углами, измазаны засохшей грязью и налипшими на нее шматками синего, серого и красного пластика. Рыболовные траулеры перевернулись, потерпев крушение в море из дерева, металла, бетона и стекла.

Ближе к океану почти не осталось деревьев, а те, что выстояли, окрашены в мертвенно-бледный оранжевый цвет. Целы на поле брани только корпуса школы и изолированное промышленное бетонное здание. Ветер вздыхает над верхушками камышей, под которыми в дождевых канавках все еще осталась вода; снова начинает валить мокрый снег.

Юки смотрит в сторону холма: дом Хара пока не видно.

Така следит за направлением ее взгляда.

– Что-нибудь видишь?

– Нет. Просто думала, как у меня вообще получилось через все это пробраться?

– Я слышал историю о двух ребятах из средней школы: после уроков отправились на пробежку до дома. В какой-то момент мальчики свернули в разных направлениях, и один выжил, а другой погиб, – бормочет Така. – Тебе, наверное, как и мне, повезло.

– В тот момент везучей я себя не чувствовала.

– Я про то, что удача всегда имеет значение, понимаешь? Ну и иногда ты тоже принимаешь верное решение…

Тут, среди раскинувшегося хаоса, торчат тонкие столбики, подрагивающие на ветру; на вершине каждого реет белый флаг.

– Ими отмечают, где Силы самозащиты нашли тела, – поясняет Така.

Почти целый год Юки представляла этот момент, ждала его, боролась ради него – лишь бы как-нибудь вернуться в дом и попытаться найти дедушку. Но сейчас, когда поместье всего в километре отсюда, отделяемое от них только незнакомым, будто инопланетным ландшафтом, осознание того, что тела настоящие, почти невыносимо.

– Как… как он будет выглядеть? Если мы найдем его сейчас?

– Комори-сан говорила, что после года под ветром и дождем опознать можно только по ДНК. Или по зубам и данным стоматолога. Прости. Постарайся об этом не думать. – Така кладет ладонь ей на плечо. – Послушай, вероятность, что мы его отыщем, примерно, ну, один к миллиону. Говорят, некоторые тела отнесло жутко далеко…

– Знаю. Давай просто пойдем к дому.

Парень всматривается вдаль.

– Думаю, лучше держаться дороги, которая идет ближе к школе. Там кое-что расчистили, а между твоим домом и городом такие завалы… Включу-ка обратно сигнал на дозиметре.

Они спрыгивают на равнину, идут мимо куч обломков и разрубленного напополам дома, обе части которого отворачиваются друг от друга. Прибор в руке Таки мерно щелкает, а когда перед путниками сквозь снегопад медленно проступают корпуса начальной школы, парень останавливается покопаться в счетчике.

– Поставлю предел чуть повыше. Иначе все время будет срабатывать.

Подойдя к школьному бассейну, Юки и Така видят, что тот до краев заполнен грязью и обломками.

– Ненавидела уроки плавания, – бормочет девочка. – Всегда казалось, что я, в отличие от остальных, никуда не гожусь.

– Но может, как раз они-то и спасли твою жизнь?

– Наверное.

Она бросает еще один взгляд на плавательные дощечки, до сих пор уложенные у бортиков, а потом ускоряет шаг, следуя мимо больших бетонных статуй лягушек, выстроившихся вдоль зала: эта часть школы всегда нравилась Юки. Теперь они смотрят на нее из перешептывающихся зарослей сорняков.

Така показывает вверх, на темную зелено-черную линию, размазанную почти под самой крышей.

– Должно быть, вода поднималась досюда, – говорит парень. – Как же удачно тот грузовик заехал в школу.

– Да, кажется, я его видела.

– Тот мужчина спас около пятидесяти детей и учителей. Вроде как они до сих пор пытаются его отыскать.

Под свист ветра, рвущегося сквозь разбитые окна на верхних этажах, Юки и Така огибают угол и пробираются дальше через застывший во времени разрушительный гнев катастрофы. Оказавшись так близко к трагедии, они замолкают, и, чем сильнее они удаляются от относительного порядка на дороге у утеса, тем тяжелее становится атмосфера.

– Расскажи мне еще про этого твоего супергероя, – говорит Така, силясь звучать веселее. – Значит, он хотел жить здесь и помогать людям, хотя сам родился в море? Спасать тех, кто попал в беду?

– Там все было не особо продумано.

– Но он же как ты, да? Пришел из другого места. Но захотел остаться тут…

Юки снова чувствует укол раздражения.

– Ты что, заделался психотерапевтом?

– Прости. Просто мысли вслух, ничего такого.

Он идет дальше, но ноги Юки внезапно сами останавливаются, и она оглядывается на заброшенную школу и останки прибрежного района, представляя, как мощь воды поглощает землю; девочка осматривается, чтобы проверить, где находится ближайшая возвышенность. Километр, может, больше. Даже если бы дети бежали так быстро, как только способны десятилетки, то ни за что бы не успели. Юки поворачивается к морю, скрытому за мусором и мертвыми деревьями, и воображение рисует кадры, как голубоволосый Мальчик-Волна со всех ног мчится по океану к школе. Герой, на которого можно рассчитывать. Уж он бы знал, что делать.

– Я думал, ты торопишься! – окликает Така.

Юки поглядывает на часы.

12:50. Непогода надвигается: среди искореженных зданий клочки морского тумана смешиваются со снегом, и дыхание Юки, бегущей к своему спутнику, вырывается из носа облачками. Таку на секунду затягивает пеленой сгущающегося воздуха.

– Така!

Тот ждет, пока девочка его догонит.

– Показалось, что услышал собаку. Ты не слышала, Юки?

– Нет. Просто задумалась кое о чем.

Образ Мальчика-Волны все еще засел в воображении, и где-то на задворках сознания притаилась новая идея.

– Как по мне, тут куда хуже, чем в лесу, – сообщает Така. – Давай сделаем, что ты хотела. Недалеко отсюда я видел сама-знаешь-кого.

– Если не хочешь идти дальше…

– Я хочу тебя проводить, – настаивает он. – Просто не хочу тусить с жуткими фунаюрэй.

– Анджела сказала, что истории о призраках появляются после катастроф, потому что разуму надо осознать произошедшее.

– Ну, не хочу показаться грубым, но эта Анджела, кем бы она ни была, никогда не заглядывала в зону цунами после наступления темноты. И не видела друзей, утонувших в грязи. И не… – Он машет рукой, обводя разруху вокруг. – Ну, думаю, тебе пришлось куда хуже, чем мне, так что лучше помолчу. Так ты не слышишь? Лай.

Юки склоняет голову набок.

– Наверное…

– Если это собака, то многих из них бросили… некоторые умерли от голода, но думаю, какие-то могли выжить и одичать. Опасные. Наверное. – Така сходит с дороги и поднимает обломок одного из столбиков. – Или это лиса. Ты правда плыла с лисом на плоту?

– Я сначала подумала, что это пес, и только когда взяла на руки, до меня дошло, кто это. Наверное, я ему понравилась.

Лицо Таки светлеет, снова расплываясь в улыбке:

– Любит же ваша семейка лис!

Несмотря на то что день еще не закончился, небо становится хмурым. Юки ходила по этой дороге сотни раз, но сложно сохранять самообладание, когда знакомый холм то выглядывает из-за кучи обломков, то скрывается снова. Все изменилось. От домов, которые стояли здесь все детство девочки, теперь остались только бетонные постаменты фундамента, а те здания, что уцелели, вырвало с корнем и разбросало по обе стороны от дороги. Деревья либо общипало, либо повалило. Когда Юки и Така добираются до небольшого кладбища, черные мраморные прямоугольники с могил лежат там раскиданные, будто кирпичики, позабытые ребенком в песочнице. Рядом с дорогой кусок бледного камня покоится на темном постаменте: голова Будды размером примерно с арбуз; шея у нее неровно обломлена, но мягкая улыбка все еще безмятежно подсвечивает лицо.

Юки берет голову скульптуры. До дома еще восемьсот-девятьсот метров, но Будда уж очень похож на того, который подле Годзиллы сидел в саду дедушки. Но не может же быть такого совпадения, верно?

– Пойдем, Юки. Брать вещи с кладбища – плохая примета.

Девочка кладет голову статуи обратно, но поворачивает ее лицом к морю. Едва Юки это делает, откуда-то раздается едва слышное поскребывание когтей животного, бегущего по асфальту.

Но когда она оборачивается, то никого там не видит. Мурашки пробегают через каждый позвонок, тянутся по спине.

– Ты тоже слышала, да? Наверное, собака-призрак…

– Така, а ты знаешь, что случилось с песиком Такэды-сан?

– Со старичком Поти? Да, один из студентов, который приехал из Токио участвовать в спасательной операции, его нашел. Вроде как тот парень был панком или каким-то неформалом, но для песика все кончилось хорошо. Такэда-сан, не поверишь, даже обняла спасителя Поти!

Дорога чуть поднимается, следуя к холму сквозь плотные клубки из деревянных обломков и металла, но Юки прибавляет шаг, пульс ускоряется – доки-доки, – пока девочка едва ли не бежит, неловко перебираясь через завалы, и старается не всматриваться в выглядывающую из них обувь и одежду. Стащенную сюда из домов или с тел утопленников, или… Нет, не думай об этом. Иди вперед, не забывай дышать.

Здесь, в некотором отдалении от моря, еще торчит несколько болезненного вида деревьев, и Юки вдруг понимает, что это долговязые красные сосны, стоявшие на перекрестке трех дорог, и потом она и Така поворачивают налево, и огибают конусообразную гору обломков, и выходят из тумана, и перед девочкой наконец показывается он – дом семьи Хара, гордо устроившийся у подножия холма.

С земли вокруг смыло все знакомые кусты и цветы. Окна темные, из дверных проемов вылился целый поток вещей, а сам дом напоминает угодивший в шторм корабль, дрейфующий среди коричнево-серых обломков. Дорога к нему наполовину расчищена, и Юки сначала трусцой, а потом во весь опор бежит туда, где когда-то была калитка, петляет вокруг куч хлама, с колотящимся сердцем перепрыгивает через ящик и преодолевает последние несколько метров.

И добирается домой.

Она замирает на пороге, положив одну ладонь на большой резной камень, будто только что достигла бортика бассейна на соревнованиях. Приплыла!

Юки глубоко вдыхает, разглядывая последствия катастрофы.

Ворот нет и в помине. Все, что было за ними в саду, тоже пропало: манекены, бонсаи, почтовый ящик, коллекция дедушки – все унесло, и теперь вместо них там кучи рыболовных снастей и обломков черт знает чего, наваленные у высокого крыльца энгавы, окружающего дом. Сохранились только две вещи: Годзилла, что лежит мордой в засохшей земле, да большие каменные фонари, которые остались там, где упали и раскололись. Большие окна на первом этаже гостиной выбило, а входную дверь сорвало с петель. На фасаде старой части дома видно черные дыры и раны в белых бумажных перегородках разорванных сёдзи.

Тишина давит.

Только ветер и снег вздыхают в соснах, кипарисах и папоротниках выше на холме, а в одном из окон на втором этаже трепыхаются жалюзи, да сердце Юки быстро и легко стучит.

Она ждет, пока пульс успокоится, и закрывает глаза.

– Деда. Татадима[52]. Я вернулась, – шепчет девочка.

Колокольчик под одной из балок крыши негромко звенит раз, другой – Юки снова открывает глаза. На холме над домом что-то движется, и, когда она смотрит туда, как раз успевает заметить, как стая воронов встает на крыло.

Больше ничего. Но на мгновение девочке показалось, будто за ней кто-то наблюдает: возникло такое покалывание, которое ощущаешь, когда на тебе задерживается чей-то взгляд.

Просто воображение разыгралось.

Никогда не ставь слова «воображение» и «просто» рядом, Ю-тян.

Така, тяжело дыша, подбегает сзади.

– Ого! – кричит парень. – А он хорошо сохранился после цунами! Но бардак знатный. И от той кучи мусора счетчик пиликал как ненормальный. Тут все не так плохо, но задерживаться не стоит.

– Я хочу хорошенько все осмотреть.

– Зачем?

– Ну, было бы ужасно, если бы мы ушли, а он просто лежал где-то тут. В тот день я его искала, но вдруг не заметила?

– Ладно. Но я уже говорил: он вряд ли хорошо сохранился. Прости.

– Останется скелет? Или еще и…

Така морщится:

– Не знаю. Как-то раз на школьной экскурсии я видел буддистские мумии. Рядом с Ямагатой. Тела с засохшей кожей. Я потом неделю мучился от кошмаров. А еще, дурак, рассказал Сюто, и он начал надо мной прикалываться.

– Да уж, спасибо.

– Сомневаюсь, что твой дедушка тут, но давай поищем. На всякий случай.

Юки отгоняет мысль о скелетах и мумифицированных телах и изо всех сил представляет, как грубоватый дедушкин голос шепчет ей на ухо:

– Окаэри, Ю-тян. С возвращением.

Девочка глядит на серебристую кроссовку в руке. Она вся измазана, но блестящие вставки ярко сверкают, стоит вытереть грязь. Точно дедушкина. Юки помнит, как Дзиро изображал, что бежит, лучезарно улыбался – такой живой.

Она поднимает взгляд к холму. Дедушка только шутил, что пошел домой за кроссовками, но все равно кажется, будто он сделал большой шаг прямо к ней. Спустя месяцы видений, кошмаров и мечтаний у Юки есть хоть что-то настоящее, осязаемое. Это крохи, но она им рада. Правая пропитавшаяся грязью кроссовка – напоминание о, может, последней дедушкиной обновке.

Така перебирается через завалы и встает рядом с Юки.

– Видел их тогда на вокзале. Подумал: «Ого, у нее клевый дедуля…» Где ты их нашла?

– Один был в гэнкане, а второй – прямо тут. Не понимаю, как я могла их пропустить, когда мы только зашли.

Она ставит правую кроссовку рядом с левой, будто дедушка только что разулся и оставил их у двери.

– Юки, просто чтобы ты знала. Я быстро все осмотрел на случай, если он еще тут. То есть его тело. Кажется, поблизости его нет. – Така кладет ладонь на предплечье Юки. – Так что можешь об этом не переживать.

– Спасибо. Ты очень добрый.

Така выдыхает, надув щеки, и окидывает взглядом бардак вокруг.

– Никак не могу отделаться от чувства вины. Боже, ну тут и кавардак… Хуже, чем у нас. Что хочешь делать?

– Давай поставим какой-нибудь алтарь. Поищи что-нибудь подходящее. – Юки оглядывается на дом. – Я уже прихватила вот это… – и она достает фото из треснувшей рамки у лестницы: Дзиро и Анна навечно застыли, глядя в объектив в каком-то окутанном дымом токийском клубе 70-х; на молодых лицах – улыбки, в поднятых руках – бокалы. – Можешь достать благовония?

– Твой дедушка любил сётю?[53]

– Может быть. Это же типа виски, да? Его он любил.

– Почти что… Тогда у меня есть подношение, – улыбается Така, лезет в сумку и достает оттуда большую банку. – Кампай! За вас, Хара-сан.

Возвращаясь вверх по лестнице, а потом в коридор, Юки слышит треск язычка и шипение напитка, а сама тем временем переступает через осколки в гостиной. Книги с дедушкиными рисунками мокрым месивом лежат на полу, «Гаро» и гэкига – там же, сырые, покрытые грязью и плесенью. Юки достает из кучи томик поцелее, вытирает обложку рукавом, и перед ней предстает красивая айнская принцесса-воительница с татуировками вокруг рта, изображающими грозную улыбку. Под рисунком подпись: «Дзиро Хара, 1970». То, что надо.

Девочка опять пробирается сквозь столовую и гостиную, высматривая, есть ли в грязной жиже что-нибудь полезное или важное. Но над слоем грязи и ила ничего не видно: ни бабушкиных горшков, ни награды Тэдзуки, которой – Юки знает, несмотря на дедушкино притворное равнодушие, – Дзиро жутко, неимоверно гордился, поэтому она точно должна быть где-то неподалеку. А еще девочка думает о черной жестянке из-под печенья и быстренько проверяет, не осталась ли та в столовой, но через пять минут сдается. Безнадежно.

На дорожке перед домом Така засовывает связку благовоний в разбитый цветочный горшок, наполненный почвой.

– Пойдет?

Юки кивает, приседает, расправляет сморщившуюся фотографию и придавливает ее углы серебристыми кроссовками, а рядом аккуратно складывает томик манги.

– Вау, красота! – говорит Така, прикасаясь к обложке. – Она просто нечто, очень крутая. Я бы с такой не шутил!

Юки смотрит на улыбку воительницы и представляет, как дедушка склонялся над рабочим столом, воплощая идею в жизнь. Линии рта, которые вывел Дзиро, такие уверенные, что даже спустя сорок лет хочется улыбнуться в ответ.

– Ты же прихватил спички?

– Конечно! – отзывается Така и достает из кармана пухлую красную зажигалку. – Э-э-э… хочешь что-нибудь сказать? Или мне просто зажечь?

– Сколько сейчас?

– Тютелька в тютельку. 14:46.

– Тогда зажигай, а мы подумаем о случившемся. Вспомним дедушку и всех, кто погиб.

– Если честно, то я никогда не могу понять, что делать, когда молишься.

– Мне кажется – то, что считаешь нужным. Готов?

Парень приседает, прикрывает пламя рукой, чтобы не задуло. Черная связка благовоний вспыхивает, начиная источать кедровый дым, ребята стоят плечом к плечу и смотрят на фото, а потом Юки кланяется. Взгляд падает на кроссовки, на молодого улыбающегося мужчину и прижавшуюся к нему женщину.

А рядом с ними на Юки грозно взирает айнская воительница – гордая чужеземка, гвоздь, который никак не забить, – такая же, как и ее создатель.

Юки делает вдох, закрывает глаза и вспоминает, как дом трясся, танцевал вокруг них и каким стойким и надежным в эти долгие, мучительные минуты оставался дедушка. Какой теплой и сильной была его рука…

А о чем он думал потом, когда возвращался домой? О чем думал, когда умирал?

Налетает порыв ветра – и тут же стихает. Юки чувствует запах благовоний, а потом наконец выдыхает.

– Деда, – тихо произносит она. – Покойся с миром.

– И прошу, примите мои извинения, – бормочет Така, ставя банку рядом с фото. – Пусть вам и всем… будет хорошо… где бы вы ни находились. Простите, что пока вас не нашли.

Юки пристально глядит на фото, а потом на вершину холма.

Представь, что ты ворон, и сможешь им стать.

Вообрази, что влюблена, – и полюбишь. Представь, что ты супергероиня, и сможешь взмыть в небо!

Юки позволяет воображению подняться по заснеженному склону.

Стрелки на часах переползли за 14:55. В это же время год назад они с дедушкой, наверное, шли к холму, и Дзиро все еще ходил, говорил… «Может, надо было что-то сделать на холме? – думает Юки. – Устроить там ритуал?»

А может, это не имеет значения и важно то, что я тут.

Но, по правде говоря, она ощущает себя как-то пресно. Будто должно было случиться что-то еще или следовало сделать что-нибудь более конкретное. Не стоило ожидать, что дедушка внезапно нарисуется из воздуха, словно в аниме.

– Така?

– Ага?

– Дедушка больше ничего не говорил тебе по телефону? Ты ведь, наверное, был последним, с кем он общался?

– Наверное, – задумчиво хмурится парень. – Я спросил, все ли с тобой хорошо.

– И что он ответил? – шепчет Юки.

– Что-то типа того, что с тобой все будет в порядке. Потому что ты сильнее, чем ты сама считаешь.

Дым благовоний змеится вокруг них, рисует узоры в холодном воздухе, а у Юки на душе становится легче.

– Это приятно. Что-нибудь еще?

– Ну, как я и говорил, он собирался что-то забрать, а потом вернуться к тебе.

– Он правда не уточнил, что именно?

– Я бы тебе уже давно сказал, ты так не думаешь? Ты вообще как? В норме?

Юки оглядывается: от моря, поглощая все вокруг, поднимается туман. Холм то пропадает из вида, то появляется снова.

– Что там по радиации?

– Три целых восемь десятых.

– Я почему-то думала, что он может быть тут, понимаешь? – Девочка снова смотрит на кроссовки. – Может, стоит дождаться времени, когда хлынула волна, ну, думаю, именно тогда…

– Ладно. Но я не хочу тут застрять, когда начнет темнеть.

Юки кивает:

– Ты правда уверен, что встретил фунаюрэй?

– Ты же вместе со мной все видела в доме престарых, – чешет в затылке Така. – Что бы сделал твой дедушка? Если бы был тут?

– Он бы дал волю воображению или поступил не так, как сделали бы на его месте другие…

– А-а-а, амонодзяку, да?

Юки непонимающе глядит на собеседника.

– Так говорят, когда ты делаешь по-своему только потому, что остальные поступают иначе. Вообще-то, амонодзяку – демоны.

– Он не был демоном.

– Это просто такое выражение. Похоже, я чуток переборщил! Итак, что бы он сделал?

Юки указывает на холм:

– На Обон мы разводили там костер, чтобы проводить духов домой.

– Тогда давай разожжем, – улыбается Така. – Но можем привлечь внимание.

Ну конечно! Это же идеальное решение!

– Плевать. Давай разведем костер тут – чем больше, тем лучше.

Така с улыбкой поднимает левую руку и дважды высекает искру зажигалкой.

Пока они копались в доме, Юки успела согреться, поэтому, глядя на пламя, снимает толстовку. Така швыряет еще один кусок доски в костер, и огонь вздымается ввысь, а в горячем воздухе начинают танцевать искры. Парень встречается со спутницей взглядом блестящих глаз.

– Еще, Юки?

– Еще! И еще!

Тянутся минуты, треск костра заменяет разговор, но руки и ноги Юки только наполняются энергией от новой работы. Она тащит обломок книжной полки к огню, подносит его ближе и смотрит, как пламя вгрызается в дерево.

Счетчик Гейгера лежит на веранде, позабытый, а рядом с ним – старый фотоальбом, который нашелся под расколоченным комодом в саду. Большинство снимков пропало, но некоторые до сих пор остались в пластиковых кармашках, смазавшись от сырости и плесени: кадры с дедушкой и бабушкой в отпуске, сделанные лет тридцать (или даже больше) назад во время прогулки с двумя маленькими дочурками. Рождественское поблекшее фото в семейном доме: мама, папа, Дзиро и Анна выстроились на этом самом месте. Дом в окружении деревьев, тогда – куда более низких.

Чем выше поднимается пламя, тем светлее у Юки на душе. Завеса дыма клубами накрывает ребят – глаза начинает щипать, – но потом отступает. Девочке кажется, что время от времени среди потрескивания она слышит какие-то звуки, будто ветер шуршит листвой летом или течет вода. А иногда чувствует, словно кто-то за ними наблюдает, и тогда смотрит на вершину холма или в сторону размытых отблесков моря.

Юки вспоминает, как Дзиро невнятно хмыкал, когда они ждали духов: «Не спугни тех, кто мог прийти, Ю-тян, просто жди. Просто жди».

Ветер стихает, и пламя с дымом выпрямляются. Что-то внутри костра сдается под напором огня и с грохотом посылает сноп искр в воздух.

– Хватит? – спрашивает Така. – Я выдохся. И думаю, скоро пора уходить.

– Можем просто посидеть и немного на него посмотреть? Из дома.

Така стреляет глазами в сторону моря.

– Ладно. Но недолго.

– Я столько ждала. Не хочу пока уходить.

– Конечно. Все равно надо перекусить. И у меня есть вторая банка того крутого сётю. Папа припрятал несколько…

Он выуживает еду из сумки, а рядом ставит банку.

– Ты много пьешь?

– Не-а. Только по особым поводам. А это же особый повод, правда?

– Очень.

Девочка смотрит на осунувшееся лицо Таки, а его темные глаза ловят ее взгляд.

– Как ты, Юки?

Ее щеки разрумянились от костра.

– Я благодарна, что вы соблаговолили почтить меня своим присутствием, Така-сан.

– Эй, я же говорил тебе завязывать с любезностями!

Она игриво стукает его по плечу:

– Просто шучу.

Така улыбается:

– Подловила.

Они сидят на краю дорожки у старого дома, под разодранными сёдзи и разбитыми окнами, но так, чтобы до них долетало тепло костра, и в тишине едят печенье и рисовые треугольнички-онигири.

Така отпивает сётю и протягивает его Юки:

– Персиковое. Не против, если разделим?

Она смотрит на край банки, вытирает его рукавом, делает глоток – и тут же закашливается, как только обжигающая жидкость попадает в горло.

– Крепкое!

Парень аккуратно забирает у Юки сётю.

– Не увлекайся, если не привыкла к такому.

– Така?

– Мм?

– А ты как думаешь, что происходит с людьми после смерти?

Тот возводит взгляд к небу, думает, на мгновение прикрывает глаза.

– Я много об этом размышлял. Читал и думал, когда был на юге. – Он снова смотрит на Юки. – Так, у нас с тобой очередной мысленный эксперимент, ага? Где находится коноё? Наш мир?

– Ну, тут. Прямо тут, – показывает на землю перед собой Юки.

– А что насчет типичного рая? С Богом, облачками, всяким таким?

Она тычет пальцем вверх.

– А ад?

Юки дергает большим пальцем вниз.

– Ясно, это легко. Тогда следующий вопрос: где аноё? Тот, другой мир? Куда духи отправляются в Бон.

– Ну, э-э-э…

– Не знаешь, куда показать, да? Он здесь, как бы вокруг нас. Но это не коноё. Он существует параллельно.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Да потому что я сам ни черта не знаю.

Огонь медленно оседает, и Юки пристально всматривается в него, а потом бросает через плечо взгляд на темные внутренности дома.

– Годы придется все восстанавливать. Если никто не возьмется, сделаю это сама. Когда-нибудь.

– Я тебе помогу, – тихо предлагает Така. Он возвращает ей банку, и Юки снова делает глоток. Теперь сётю согревает желудок, и она отпивает еще немного холодной обжигающей жидкости, замечая, как Така придвигается к ней поближе, пока не прижимается к ее боку.

– Ты не против, Юки?

– Нет. Дайдзёбу.

– Я ни на что такое не намекаю, – поясняет ее спутник. – Просто хочется побыть рядом.

– Приятное ощущение.

– Мне было одиноко. Ну, то есть… все знакомые моего возраста уехали… или умерли.

Что-то в костре бахает, и ребята подпрыгивают, а потом смотрят друг на друга, улыбаясь, и устраиваются обратно. Юки прислоняется к Таке посильнее.

– Мне показалось, что ты что-то хотел сказать, когда мы жгли благовония, но потом передумал.

– Не важно. Давай помолчим.

– Уверен?

– Вот так хорошо. Как сейчас.

Юки чувствует лицом и руками теплое горение костра, ощущает близость Таки и смотрит на пламя, наблюдая, как его свет оживляет фасад дома, а минуты тянутся и тянутся. «Волна бы уже добралась досюда, – думает девочка. – Может, в это время год назад я была в воде. Или дедушка умирал…»

Така дышит размереннее, и вот его вес наваливается на Юки.

Наверное, уснул.

Дома сейчас часов 7 утра. За последние месяцы Джоэл стал ей очень дорог: именно дружба с ним помогла Юки добраться сюда. Но она никогда не была близка – вот настолько – с парнями. Она думает о «влечении» Таки к той, из Осомы, о девчонке из ресторанчика суши, которая классно целовалась, и ощущает, как в животе опять неприятно сводит от зависти. Может, надо подать знак? Вот только что, когда Така на нее засмотрелся, казалось, что он что-то скажет или даже поцелует ее, но потом момент был упущен.

– Така?

– Мм?

– Спишь?

– Ага.

– Ты… ну… не мог бы меня как-нибудь приобнять?

Он прислоняется спиной к старому дому и тянет Юки за собой, чтобы та полулежала у него на груди, а потом закидывает руку спутнице на плечо.

– Так?

– Ага. Спасибо.

Снегопад немного усиливается, и полет снежинок, тающих, стоит им приземлиться, гипнотизирует. Время от времени они кружатся от порывов ветра, но в остальном ничего не нарушает покоя. Така устраивается поудобнее.

– Юки, а как вы проводили здесь Обон?

– Волшебно…

– Волшебно? Мы просто ездили семьей на кладбище и наводили порядок на могилах родственников, знаешь, как и все.

– Было тепло, и мы собирались за большим столом в старой части дома, и тетя Казуко рассказывала истории о дурацких концертах, и мама с папой немного выпивали и смеялись, наконец-то расслаблялись, вместо того чтобы занудствовать, как обычно. И потом мы – я и дедушка – разжигали большой костер на холме.

– Звучит классно.

– Ну, иногда случались скандалы. Папа ощущал себя не в своей тарелке, потому что о-о-о-очень плохо знал японский. И мама с тетей могли спорить… Короче, не идиллия.

– На то это и семья, разве нет? Передай-ка сётю.

Така забирает у нее банку.

– Пожалуйста. Допивай. Ты правда помог бы мне все тут восстановить?

– Скорее всего, придется подождать. Но да.

– Ничего не слышишь? Тсс…

– Это просто костер.

– Нет. Что-то другое.

Если честно, ей стало не очень удобно так сидеть, и то ли из-за перелета, то ли от усталости, то ли потому, что мысли чуть затуманены алкоголем, но и вставать и разрывать объятия ей тоже не хочется. Стоит ли еще что-то сделать? Или просто насладиться моментом? Подумать о дедушке. О костре и о Таке. Об Анне, о том, как мама и Казуко здесь росли и играли…

Юки закрывает глаза, слушает потрескивание костра, вдыхает нотки благовоний и дыма. Ветер шуршит в сосновых кронах. А с ним доносится еще какой-то звук? Как будто близко, но в то же время далеко…

Девочка слышит дыхание Таки, и вдвоем они погружаются в сны, которые не запомнят, а снежинки медленно падают, дневной свет меркнет, на ступенях сзади щелкает счетчик Гейгера, и ветер аккуратно листает страницы расплывшегося фотоальбома.

Где-то в старом болоте шепчет камыш.

Машина со стоном оседает на куче обломков, скидывая хлопья ржавчины в соленую черную бездну внизу.

На веках бетонных лягушек, глядящих на море, собирается снег.

А еще дальше океан неустанно движется в своем неумолимом ритме: каждая волна нарастает, разбивается о разрушенную плотину, откатывается и становится громче, громче…

Белая сова ухает в ночи, пикируя с холма в ночной погоне за радиоактивными полевками.

И малыш-лис подбирается к костру.

Он нюхает сумку Таки, подкрадывается к спящим путникам, а его усы застывают в миллиметрах от руки Юки. Зверек аккуратно облизывает пальцы девочки, а потом, когда та шевелится, оранжевой молнией бросается на задний двор.

Юки внезапно просыпается, стряхивая с себя пелену дремы; во рту ощущается застарелый привкус персикового сётю.

Темнота закрыла восточную часть горизонта. Еще не ночь, но день почти кончился. За спиной Юки размеренно и глубоко дышит Така: грудь опускается и вздымается.

А потом снова этот звук – настойчивое постукивание, знакомое, но не получается понять, что‘ это.

Юки прислушивается внимательнее.

Вроде откуда-то сверху? Да, похоже, что звук идет с холма.

Девочка аккуратно поднимает руку Таки со своей груди и встает, покачиваясь. Следуя за звуком, Юки идет по дорожке и спускается по двум каменным ступеням черного хода. Теперь она за домом, в саду, усеянном обломками и измазанном запекшейся серой грязью, а слева виднеется скелет студии.

Кажется, что-то мелькнуло на старой тропинке к холму? Юки моргает. Может, померещилось, но ощущение, словно там нечто двигалось, подталкивает ее, и девочка бежит сквозь хаос и карабкается по обвалившемуся после землетрясения склону – грязь там уже проросла сорняками. Юки быстро, но неловко взбирается туда, где раньше стояли кормушки (теперь земля здесь выскоблена волной), а потом – выше и выше, задыхаясь, лезет вверх по тропинке, которая становится все круче, перебирается через запутавшиеся голубые сети, ведра и куски гипсокартона, покрывающиеся зеленью. Ветер больше не вздыхает, и девочка слышит лишь стук сердца, сбивчивое дыхание, шуршание поросли, а потом из этого ритма в ее мысли проскальзывает дедушкина любимая песня про слезы и опять крутится в голове по кругу. Кажется, будто сейчас произойдет нечто особенное, поэтому Юки неуверенно выдыхает слова, карабкаясь к вершине Маленькой горы.

Не дойдя до скалистого выступа, девочка замирает.

– Эй! Есть тут кто?

Может, то был патруль. Или кто-то еще пришел сюда на годовщину трагедии? Или это полиция?

Юки дважды глубоко вдыхает и выдыхает, а потом, отталкиваясь руками и ногами, уверенными, будто поршни в двигателе, делает последний рывок и подтягивается под знакомый звук.

Когда она видит, что ждет ее на их с дедушкой сторожевом посте, колени подкашиваются.

Из земли на месте, где Юки и Дзиро стояли на карауле, почти там, где они расстались год назад, торчит старый пластиковый ветрячок. Лопасти безумно вращаются, и их жужжание заполняет собой холм, уши девочки, ее мысли – заглушает все, даже вечно повторяющуюся песню.

Юки смотрит на крутящийся ветрячок.

Когда девочка подходит, ветер усиливается, вращает лопасти сильнее, и по спине у нее будто пробегает разряд, а сон и удивление сметает скачком адреналина. В поросли слева что-то внезапно шуршит, и Юки стреляет взглядом в том направлении: листья шевелятся, будто кто-то только что через них прошел.

– Эй? – неуверенно окликает она. – Есть тут кто? Эй?

Юки поворачивается посмотреть на заброшенное побережье: только марево сумерек, тумана и снега. Внимание девочки снова переключается на ветрячок; цвета на лопастях сливаются от движения.

Юки подвигается к игрушке. Чем ближе девочка подбирается, тем сильнее меняется воздух вокруг: кажется теплее, слаще, будто ее обволакивает манящее теплое сияние костра…

Летние дни, проведенные на вершине холма, и воздух теплый и влажный, кожа покрыта потом, в преддверии вечера цикады трещат – ми-и-ин мин, ми-и-ин мин, – зеленый мох под ногами мягкий, и Юки смотрит на бескрайний Тихий океан, до самого горизонта переливающийся тысячами оттенков синего и голубого, а облака нависают над морем, готовя бурю, пока из Осомы доносятся далекие звуки фестиваля-мацури. Ливневки бегут к океану, где поджидают хитрые вредные каппы, только и ждущие, как бы затащить тебя под воду да припугнуть, и вечер все тянется под шелест страниц манги на теплом ветру. Карандаш Юки энергично шуршит о бумагу: девочка пытается дорисовать историю до заката. Из дома внизу долетают голоса – кажется, смех, а потом дедушка зовет ее, карабкается на холм, сжимая в руке пакет с фейерверками и хлопушками, и голос Дзиро разносится сквозь сосны, еще укрывающие иглами тепло уходящего дня. Она чиркает последние цветные штрихи и готовится похвастаться перед дедушкой своим творением. Последние лучи солнца все еще скользят по поверхности океана, волнисто-синего, серого, серебристого…

– Так, Ю-тян. Время ма-джи-ку!

Чувство близости, родства – не только с дедушкой, но и с волшебством, царящим в этом месте.

Там, где ветрячок воткнут в землю, почва выглядит свежеразрытой.

Юки делает еще два шага к нему, а когда протягивает руку, вращение замедляется, и теперь из марева проступают поблекшие оранжевые и розовые лепестки, на концах украшенные маленькими цветочками. Девочка аккуратно вытаскивает ветрячок из земли.

Ветер снова разгоняется, и Юки чувствует, как ветряк, кружась, вибрирует. На вид, да и по ощущениям, он точь-в-точь как тот, из сада перед домом, но разве ее детская игрушка могла тут оказаться? Может, кто-то нашел ветрячок и воткнул сюда? Член Сил самозащиты или кто-нибудь из скорбящих родственников. Может, лучше вернуть игрушку обратно?

Юки втыкает прутик ветряка в мягкую землю и чувствует, как тот натыкается на что-то твердое. Девочка недоуменно надавливает на игрушку и слышит ясный металлический «звяк», а в следующую секунду уже роет почву руками, будто дикая лисица лапками, отбрасывает комья, и камни, и сухие иголки, пока не видит ярко-желтый проблеск.

Она ахает и начинает раскидывать землю, впиваясь в нее пальцами, и вот перед ней предстает дедушкина черная жестянка из-под печенья. Помятая, но целая, с перехваченной скотчем крышкой, на которой круглое солнце все еще лучится желтым.

Юки, не вставая, откидывается на пятки.

– Боже…

Эта та самая, стоявшая на столе ровно год назад, до землетрясения, до цунами, до радиации. Юки склоняется над ямкой и вытаскивает жестянку, грязной рукой откидывает одну из косичек от лица и с колотящимся сердцем срывает хлипкую полоску скотча, а потом отковыривает крепко придавленную крышку.

По коже, будто холодные капли, бегут мурашки: внутри, как девочка и думала, таятся скетчбуки, причем абсолютно все; с ржаво-оранжевых, зеленых и индиговых обложек на нее беззастенчиво смотрят ее детские каракули. Но кое-что она увидеть не ожидала: наверху стопки лежит небольшая, потертая и очень красивая кукла-кокэси. Это мальчик с тонко прорисованными чертами лица и голубыми – голубыми! – зачесанными вверх по округлой голове волосами. А ноги его омывают гребни волн.

– Боже… – снова шепчет Юки.

Она поворачивает кокэси дрожащими пальцами, смотрит, как танцуют волны, и сразу же понимает, что это кукла, которую бабушка и дедушка похоронили под студией, когда переехали в Осому после смерти сына.

Но это еще не все.

Лицо, да и ощущения, возникающие при виде кокэси, так хорошо ей знакомы, будто он всю жизнь был ее приятелем – словно Юки столкнулась с кем-то, кого сто лет не видела.

Ветер ерошит страницы скетчбука-гармошки, листает рисунки с Мальчиком-Волной, со схватившим ярко-зеленый огурец каппой, с кудрявыми голубыми морями и зубастыми горами.

– Не понимаю, – говорит Така. – Ты закопала это здесь в день катастрофы?

Юки мотает головой:

– Нет, просто нашла жестянку тут. Кто-то другой ее спрятал. Не знаю. Бессмыслица какая-то.

– Может, дедушка закопал перед тем, как все началось? Боже, да ты вся трясешься, Юки.

Она снова мотает головой:

– Ветрячок был там, внизу, – она указывает в сторону сада. – Скетчбуки лежали на столе. Может, деда выжил, залез туда, спрятал все, а потом… но нет. Дома все было вверх дном. Может, кто-то другой?..

Юки смотрит на Таку – глаза у него красные, словно он плакал.

– А с тобой-то все в порядке?

– Я тебя целую вечность звал. Думал, ты меня бросила и ушла одна. Мне приснился какой-то гадкий сон, что из дома на меня пялились глаза, а когда я проснулся, тебя не было. Везде обыскал. В итоге решил, что ты могла полезть сюда.

– Извини. Не хотела тебя волновать. – Она машет рукой на жестянку: – Но я не понимаю откуда, Така…

По коже девочки все еще пробегает дрожь, но ощущение, будто Юки окутывает теплый влажный воздух, никуда не делось. Она снова обводит холм взглядом, потом – сумеречный пейзаж вокруг, и голову на мгновение ведет. Девочка щурится сквозь снег, налипший на очки, затем откладывает скетчбук в сторону, чтобы вытереть стекла краем толстовки.

Така чуть сжимает плечо спутницы.

– Мне не по себе, Юки. Тебе не кажется, что тут все странное? Здесь, на вершине. Будто все жужжит или гудят помехи.

– А тебе не кажется, что тут теплее? Даже не знаю…

– Когда поднимался, мне померещилось, что я слышал цикад, но откуда они в марте? Разве что от радиации запутались… – Така смотрит на море и морщится. – Может, пойдем?

– Боишься?

– Ага, – пытается улыбнуться он одним краем рта, но получается неловко. – Слушай, я кое-что хотел тебе рассказать, но…

Но Юки снова глядит на голубой скетчбук, перелистывает страницу – и перед девочкой предстает огромный гребень волны, со спины которого триумфально соскакивает Мальчик-Волна.

– Даже не подмочило, – бормочет Юки, а потом поднимает выцветшую голубую куклу-кокэси. – Така, он за этим ходил.

– За старой куклой?

– Я раньше с ним играла. Не с кокэси, с мальчиком.

– Так, я совсем не понимаю, о чем ты, но у меня от твоих слов мороз по коже. Сто лет не проверял дозиметр…

– Дай мне еще минутку.

По коже снова пробегает покалывание, и голова опять кружится. Но в мыслях Юки зарождается нечто прекрасное: история, расцветающая среди окружающей разрухи, искр костра, свалки разбитых жизней, поющих камышей, сосен на холме, снежных туч, и ветрячка, и раненой земли. Новая история о дедушке – и мальчике с ярко-голубыми волосами.

Мальчике, который может прийти на помощь…

– Ты меня слышала? – мягко произносит Така. – Прости. Твой герой очень крутой, но мы можем им полюбоваться у меня дома, хорошо?

Юки снова осматривается. Последние искорки поднимаются над костром внизу, будто светлячки, по спирали взмывающие в хмурое небо…

Девочка закрывает глаза, вдыхает странную смесь запахов – зимы, лета, костра и земли, а ветер пускает сосновые ветви в пляс. Конечно, зря она ожидала увидеть дедушку – это, скорее, работа для воображения.

Така снова трясет Юки за плечо:

– Уже стемнело. Когда вообще успело? Нам нужно…

Он замолкает на полуслове, и девочка явно ощущает, как ее спутник напрягается всем телом.

– Така? Что такое?

– Я слышу машину. В болотах.

– Да не может быть.

Юки открывает глаза, встает, следит за направлением его взгляда – сквозь кружащийся снег и надвигающиеся сумерки. И действительно, кажется, будто там что-то движется, едва различимое, словно это фрагмент темноты, а перед странным предметом покачивается пара огней. Если это нечто и правда здесь, то мчится вперед оно быстро, появляясь, а потом вновь исчезая, лавируя между кучами обломков. Голову снова ведет, и девочка садится на корточки, одной рукой опираясь о землю. Последние следы задорного тепла испарились, и теперь почва холодная и твердая.

– Это папа! – ахает Така. – Пойдем, надо его догнать.

– Но это же не может быть он? Как бы он пробрался через заграждения?

Но Така уже бросился прочь, вниз по склону, а потом – по тропинке к дому.

– Давай! Он приехал за нами!

– Но откуда ему знать, где нас найти? Погоди!

Юки вглядывается в сумерки, но теперь ничего не видит. А когда поворачивается обратно, Така уже скрылся из вида, так что она хватает жестянку, кокэси и ветрячок и, спотыкаясь, бежит следом (ох, снег липнет на очки!), поскальзываясь на мокрой траве и сосновых иголках, спускаясь по каменистому склону, стараясь не растерять все свои сокровища, но и отчаянно желая нагнать спутника.

– Погоди! Погоди!

Така нетерпеливо дожидается ее на полпути вниз.

– Давай мне часть твоих вещей. Ну, поднажми. Надо бежать. – Така всматривается вдаль сквозь ветви и показывает на силуэт машины где-то в сотне метров отсюда; автомобиль появляется на пару секунд, скользя сквозь ночь, а потом снова поддает газу и разворачивается на юг, петляя по лабиринту заваленных обломками дорог. – Он нас ищет, Юки.

Та протягивает спутнику ветрячок, снова протирает очки рукавом, смотрит в сторону океана и… замирает. Дальше, там, куда не достает подрагивающий свет фар, в темноте движутся белые фигуры: худощавые, бледные, они медленно идут к Юки и Таке.

– Ты их видишь? – оцепенело спрашивает она.

Но Така уже бежит, несется вниз по холму со всей прыти. Юки еще раз оборачивается – сначала не видит призрачные фигуры, а потом, кажется, они появляются снова – и спешит вслед за своим спутником, одной рукой крепко сжимая жестянку, а другой хватаясь за ветки и молодые сосенки, чтобы не потерять равновесие, летит вниз, вниз по сглаженной оползнем земле, мимо длинных шуршащих стеблей травы, мимо руин студии, и запрыгивает на энгаву. Огибает угол дома, поворачивая к фасаду, и видит Таку, который стоит и смотрит на счетчик Гейгера.

– Слушай, кажется, я видела…

– Хватай рюкзак, суй все туда – и пошли! Ну же! – Он вглядывается в темноту. – Папа только что проехал мимо, туда! Я слышу двигатель!

– Ты позвонил ему, чтобы он приехал?

– Чего?! Нет.

– Тогда что он тут делает?

– Меня ищет. Кажется, вижу задние фары…

Парень хватает Юки за руку и чуть ли не силой тащит ее по мостику, вниз по ступеням, мимо обломков, развалин и догорающего костра – в темноту.

– Така, – задыхаясь, произносит Юки. – Кажется, я видела фунаюрэй. Они идут за нами.

Тот оглядывается на нее, и его глаза дикие, немного пугающие.

– Я же тебе говорил.

А потом они бегут против кусачего морского ветра – потяжелевший рюкзак долбит Юки по спине – прочь от дома Хара, в глубины ночи, и гонятся за двумя крохотными красными точками, мерцающими между кучами обломков и мусора.

Юки и Така молча стоят, глядя на бледное такси, врезавшееся мордой в подрагивающие на берегу камыши. Одна из дверей вырвана, а арки колес давятся водой и грязью. Гдето слева в темноте раздается всплеск, и тут же испуганно вскрикивает какая-то птица. Юки подпрыгивает, выискивая источник звука, а потом снова смотрит на своего спутника, но тот не может отвести взгляд от развернувшейся перед ними сцены.

– Это папа.

– Така, я не понимаю… Автомобиль же явно стоит тут очень давно. Сразу видно.

Но тот уже летит к смятым останкам машины на берегу: ее капот впечатало в противоположный конец канала, а разбитое стекло паутиной трещин бликует в подрагивающем луче фонаря. Выцветшие красные иероглифы на шашечках гласят: «ТАКСИ ДЖИММИ ИЗ ОСОМЫ».

Юки широко открытыми глазами смотрит на автомобиль, который камыш и заросли сорняка тянут на илистое дно, а потом тоже сбегает на берег, где Така уже наполовину забрался в побитое тело такси, обводя фонариком темный салон.

– Така, да что происходит?!

Парень смотрит на нее лихорадочно блестящими глазами:

– Это его машина, Юки. Помоги поискать в канаве!

– Я не понимаю…

– Он погиб. Из-за цунами, Юки, что тут непонятного? Раз мы нашли машину, то надо попытаться найти и его. Я никогда так далеко не забирался, а он должен быть где-то тут.

Его голос звучит полубезумно, даже страшнее, чем там, на холме, и тут Юки резко осознает всю суть происходящего.

Ее плечи опускаются. До этого ей казалось, будто Така что-то скрывает, хочет чем-то поделиться, и теперь все встало на свои места. Юки шлепает в грязь и воду, тоже заглядывая в затхлый салон такси.

– Така, мне очень жаль.

– Я посмотрю вокруг. Помоги мне.

В ногах под сиденьями скопилось сантиметров тридцать грязи, не меньше. Юки замечает в тусклом свете четки, обвившиеся вокруг зеркала заднего вида, и аккуратно их снимает. Смотрит на находку, а потом идет к Таке, вкладывает бусины в его трясущуюся ладонь.

– Юки, у меня не получается его найти…

– А что насчет фунаюрэй?

– Мне нужно отыскать его тело. Плевать на них.

– Хорошо, помогу. Но ты сам сказал… помнишь… что мало что могло остаться. И радиация высокая, так что…

– Всего несколько минуток. Прошу.

Вместе они прочесывают оба берега, несмотря на грязь и воду, пропитывающие брюки и забивающиеся в обувь, водят фонариком по хлопающим на ветру кускам пластика, обломкам домов и машин.

Шагах в двадцати от искореженного такси из камышей торчит смятый пуховик, и ребята резко вдыхают – но тот оказывается пустышкой.

– Така, это его?

– Не уверен. Может…

Но больше им не удается найти ни следа Джимми.

В конце концов через десять минут Юки осторожно кладет ладонь на плечо спутника.

– Ты же видела, да? Видела, как ехала машина? Я точно видел.

Мыслями девочка возвращается к суматохе последнего получаса: заполошенному спуску с холма, мелькавшим на болотах бледных силуэтах, мигающим огонькам. Было ли это все на самом деле или Юки и Така просто устали и не выдержали эмоционального напряжения? «Но ощущалось все вполне реальным», – думает девочка. И может, она и правда видела такси: всего на секунду заметила, как среди моря обломков мигнул огонек, а потом чувства зашкаливали, дозиметр надрывался, и они с Такой, выскочив из дома, ринулись в погоню за чем-то, похожим на мелькающие вдали красные задние фары. Парень бросил взгляд через плечо, округлил глаза еще сильнее и судорожно поманил Юки за собой, а счетчик Гейгера все визжал, сётю и прилив адреналина пульсировали в ее теле, а сама она поддалась страху и бежала, бежала, бежала. Иногда ей казалось, будто она слышит мотор, а иногда – нет, но Така никак не останавливался, и они двигались вперед, карабкались и снова спешили дальше, глубже в зону отчуждения – по дороге, которая тянется на юг к атомной станции, а потом сворачивает вглубь острова на Шестую магистраль. Дважды они оказывались в тупике перед мостами, разрушенными цунами, и приходилось делать крюк. Перевернутые набок туши машин вырисовывались из темноты, балансировала на огромной волне черных обломков белая рыбацкая лодка, а Юки и Така в третий раз шли к бездне океана. Парень засомневался, но его спутница решительно зашагала к тихоокеанскому прибою. Там (даже если призраки где-то и ходили) не было ни следа тех жутких фигур, так что ребята пробежали вперед еще метров сто, потом свернули прочь от моря на небольшое возвышение – широкий сточный канал, ведший к дороге, и тут у Юки заныло под ложечкой, а Така внезапно снова бросился бежать со всех ног, жестом подзывая девочку за собой.

– Там машина в кювете! Папина!

Ладонь Юки все еще покоится на плече Таки.

– Кажется, видела. Огоньки фар… Не знаю. Но хотя бы мы нашли такси, да?

– Я точно видел, как оно едет. И ты тоже видела, Юки. Но я не заметил, чтобы папа сидел за рулем, – только машину. Боже…

Голос Таки дрожит, надрывается, плечи парня поникают, потом чуть подрагивают, а затем трясутся.

На долгое мгновение Юки замолкает.

– Ты поэтому хотел сюда сходить? Чтобы его поискать?

Така громко всхлипывает, вытирая нос тыльной стороной ладони.

– Прости. Я просто никак не могу… поверить. Все слишком настоящее: и машина тут, и все остальное…

– Не спеши. Постарайся дышать глубоко, – увещает Юки, растирая его ладонь в своих. Рука Таки холодная, как ледышка.

– Я искал и искал, – говорит он срывающимся голосом, – искал на границе с зоной, все места перебрал, всё перепробовал. Я просто не мог смириться с мыслью, что он… все еще там. Но я никогда так далеко не заходил. Пугался, да и радиация высокая. – Он набирает полную грудь воздуха, а потом достает из кармана дозиметр и смотрит на экран. – Вот черт. Она до сих пор высокая. Надо идти.

– Тогда давай помолимся. И пойдем. Можем потом вернуться…

Вдвоем они молча стоят на берегу и, глядя на такси, складывают руки в молитве, а потом кланяются.

Еще раз громко всхлипнув, Така шепчет:

– Прости, папа.

– Ты сделал все, что мог, – утешает Юки. – На что был способен. Никто не смог бы лучше.

Така мотает головой, потом еще раз смотрит на такси среди покачивающихся камышей и поворачивает прочь от моря.

– Хочешь об этом поговорить?

– Дай мне время, ладно? И еще мне нужно убедиться, что мы идем правильно.

Дорога петляет через территорию с обломками домов справа от реки, потом взбирается на возвышение. Постепенно кучи мусора остаются позади, а здания вокруг теперь целые, хотя все еще пустые, безжизненные, без света в окнах. Хлюпанье грязи в кроссовках напоминает Юки о ее долгом ночном марше с Такэдой-сан, но почему-то мысль не вызывает ни намека на панику. И даже страх наткнуться на фунаюрэй растворяется по мере того, как вместе с Такой девочка медленно карабкается прочь от равнины и зоны цунами. Юки оглядывается, но видит только ночной мрак и едва заметное свечение океана вдалеке.

– Така, ты как? Не хочешь поговорить?

– Все нормально. Чуть-чуть замерз. Сильно замерз.

– И я, – тут Юки замолкает и вглядывается в темноту. – Но почему ты раньше не рассказал о папе? Все никак не могу понять. Прости. Но я ведь могла бы тебе помочь.

Така сильно дрожит, все еще пытаясь сдержать рыдания, и Юки снова сжимает его руку в своих.

– Не знаю. Мне казалось, что, если скажу, будто он в отъезде – всем скажу, – тогда так и станет. Что он каким-то чудом вернется. Или я хотя бы смогу остаться дома, – всхлипывает он. – Так тяжело, когда ничего не получается найти, так что… Не знаю, мне просто нравилось думать, что он где-то там, ездит на такси. Может, подвозит тех, кому нужна помощь. Вот я идиот.

– Ты не идиот. Но нам не нужно ничего утаивать друг от друга. После всего, через что мы прошли. Мы же друзья, нет?

– Да, конечно, – натянуто улыбается парень и снова смотрит на счетчик. – Нужно идти дальше. Я в порядке.

Дорога пересекает заброшенный промышленный район, минует здания, пострадавшие от землетрясения или запустения, зияющие проемы ворот, за которыми скрывается темнота внутри, а ребята спешат дальше. Так они добираются до заброшенного конвейерного ресторана суши; его вывеска обвалилась, перегородив путь. Юки и Така пробираются под ржавеющим металлом и выходят на пустынный простор Шестой магистрали.

Указатель рядом с ней сообщает, что путь направо ведет к Намиэ, Одаке и Осоме; путники идут мимо опустевшего гаража, супермаркета, погасшего автомата с раменом. Вокруг – ни одной машины, да и тишина стоит полнейшая – ее нарушают только шаги и дыхание ребят, ступающих по центру асфальтового полотна. Холодный ветер катит банку в пустоту вслед Юки и Таке, в направлении атомной станции.

– А если нас заметят? – спрашивает девочка.

– Дорога все еще перекрыта. А если сюда доберется полиция или кто-то вроде них, то просто быстрее домчимся до дома. Да и какая теперь разница?

– А про то, что ты собирался жить с мамой и ее новым парнем, – правда?

– Да, много времени провел у них в прошлом году, – снова хлюпает Така. – Но несколько раз возвращался, чтобы подобраться как можно ближе. И переехал сюда, как только в зону начали пускать. Наврал им, что отправился в Токио. Тут теперь так странно: всю жизнь ходил по этой дороге, а теперь словно попал в кино.

За небольшим поворотом чуть в отдалении от Шестой магистрали показывается большое квадратное здание с померкшим неоновым словом «ПАТИНКО» на вывеске, выделяющейся на фоне мутных, подсвеченных луной облаков. Зал с игровыми автоматами под ней – громоздкая темная масса, рядом с которой на асфальте валяются куски бледно-голубой обшивки.

Така замирает, а потом направляется туда.

– Така? Ты куда?

– Подожди немного, ладно? – бросает он через плечо. Где-то в глубине заброшенного здания лист металла медленно громыхает на ветру.

– Ты что делаешь? Мы же собирались уходить, – пыхтит Юки, догоняя спутника.

Така останавливается посреди заросшей сорняками парковки и, глядя на зал патинко, перебирает в руках четки.

– Знаешь, папа ехал в дом престарелых, а потом в Томиоку. Когда все началось, он был на открытой местности… Если бы я не забыл тогда телефон, ему бы не пришлось меня отвозить, и, может…

– Нет! Така, нет. Нельзя так думать. Скорее всего, волна бы и так застала его врасплох. А ты, может, утонул бы в поезде. Такие сожаления – пустая трата времени.

Плечи Таки поникают, а на бледном осунувшемся лице застывает щемящая тоска.

Юки гладит спутника по предплечью:

– Давай, пойдем. Надо согреться.

Но Така все еще глядит на зал с автоматами.

– Не знаю… Как ты и говорила, мне кажется, что мы слишком мало сделали для папы, вроде как не помянули его. Мне просто хотелось его найти… Почему он? Почему не я? Юки, я так по нему скучаю.

– Он всегда выглядел очень приветливым. Наверное, был хорошим отцом.

– Да, был.

– А мне всегда было интересно: почему его прозвали Джимми?

– Ну, знаешь, как Джимми Хендрикса, известного гитариста. Папа носил примерно такую же кудрявую прическу, потому в семидесятые, когда он был подростком, его так и прозвали. А потом имя прицепилось на долгие годы.

Така чуть дуется.

Юки оборачивается, глядя в сторону семейного дома.

– Слушай, когда я была на холме, у меня начала зарождаться идея. Можно задам тебе странный вопрос?

– Давай.

– Если бы ты мог провести с папой еще несколько мгновений, что бы ты сделал?

Така окидывает ее взглядом.

– А есть разница?

– Конечно есть. Ну, как бы ты поступил? Где бы хотел оказаться вместе с ним?

– Не знаю… просто бы покатался на машине. Или пошел бы в тот ресторан с суши и поболтал. Или отправился бы вместе поиграть в патинко. Тут. В этом году меня бы уже пустили…

– Тогда давай представим, что он здесь, играет в автоматы. Как и обычно. Довольный. Представь, что тут ярко, шумно, а твой папа рядом.

Металлический лист где-то в глубинах здания снова лязгает.

Така переминается с ноги на ногу.

– А потом?

– А потом он будет словно рядом с тобой. По крайней мере, я так считаю. Можем оставить его тут.

Парень на мгновение замолкает.

– То есть… я не хочу тебе указывать.

– Нет, – говорит тот. – Нет, мне нравится. Давай так и сделаем.

– Только хорошо представь. И тогда он появится.

И они стоят вместе, глядя на темные очертания здания, и Юки закрывает глаза и рисует в воображении, как загораются огни.

Шестая магистраль тиха и пустынна, когда ребята проходят мимо супермаркета, казино, квартала ресторанов с потухшими окнами и вывесками вроде «Рай серфера» и «Приятный вид», – здания уже теряются среди ростков бамбука и травы. Юки поднимает взгляд к небу и замечает, что оно прояснилось, луна низко повисла над горизонтом, а вокруг нее, над их с Такой головами, склонилась целая россыпь звезд.

– Такие яркие, – подмечает Юки, пытаясь приободрить спутника. – Звезды просто сияют. Смотри!

– Ага, потому что почти нет светового загрязнения. Наверное, тысячу лет назад небо так и выглядело.

– Но тут почему-то нет Млечного Пути. С Маленькой горы всегда было видно…

– Не то время года. Сейчас мы развернулись в другую сторону от центра нашей галактики. – Така делает вдох, старается взять себя в руки и указывает на небо: – Эта часть Вселенной называется Местным сверхскоплением галактик. Должна еще пролетать комета, но мой телескоп унесло волной…

– Так ты и правда суперумный.

Така фыркает, но его лицо еще немного светлеет:

– Я же говорил.

– Твой папа бы тобой гордился.

– Продолжай в том же духе, и я снова расплачусь. Хватит с меня на сегодня.

Они снова идут молча, разглядывая пустоту вокруг. Когда раздается внезапный шорох, оба подпрыгивают, а потом Юки светит фонариком в сторону звука, и в луче света на них моргает енот, который тут же удирает в темноту, сжимая что-то в пасти.

Снаружи небольшого магазинчика-комбини валяется связка газет, раскисших от дождя и ветра. Когда Юки наклоняется, то замечает, что дата на страницах – 11 марта 2011 года.

– Как там радиация?

– Уже получше. Если повернем направо, будем идти мимо общественного центра. Оттуда уже вывезли радиоактивную почву.

– Мы уже выбрались из зоны заражения?

– Не совсем. Но почти. – Така смотрит на часы. – Боже, три тридцать утра.

Темнота под кронами деревьев гуще, но с каждым часом звезды на востоке начинают тускнеть.

Така осматривается.

– Ты в норме? – спрашивает Така.

– Ага.

– О чем думаешь?

– Така, это ты был?

– Ты про что?

– Это ты закопал на холме коробку и поставил ветрячок? Когда был в зоне в прошлый раз?

Она поднимает взгляд на худое лицо спутника, но тот отворачивается к деревьям.

– Конечно нет.

– Честно?

Така снова смотрит на нее, но в тени сосен лицо разглядеть сложно.

– Откуда мне знать, где все это найти и закопать?

– Может, когда дедушка тебе звонил, то что-то про это сказал?

– Нет, я совсем об этом не знал. А что за прикол с ветряком?

– У дедушки в саду торчал абсолютно такой же.

– Знаешь, их ставят в память об умерших детях. Когда-нибудь была на севере у Осореямы? Там жутко мрачный пейзаж, а на его фоне крутится куча ветряков – для ушедших ребят.

Юки резко тормозит.

– Я всегда думала, что его воткнули в саду, чтобы радовать меня мелкую. Но он был для кое-кого другого.

– В смысле?

– Долгая семейная история, потом как-нибудь расскажу.

Все складывается: кокэси, приятель по играм из детства – дзасики-вараси, – погибший в младенчестве дядя, ветряк. Получается единая картина. И Мальчик-Волна в нее вписывается.

– Юки, можно взять тебя за руку?

Девочка поднимает брови:

– Зачем? Испугался?

– Нет, глупышка. Потому что мне нравится, какая ты.

– Тогда хорошо.

Когда Така берет ее ладонь в свою, становится теплее, и ребята идут дальше, поглощенные своими мыслями, и океан становится все ближе, а первые лучи начинают проклевываться сквозь ветви деревьев. Юки сжимает ладонь спутника.

– Така, у нас получилось.

– Хорошо, что мы нашли папино такси, но…

– На душе стало легче?

– В каком-то роде. Не совсем. Знаешь, в шахматах иногда делаешь элегантный ход и думаешь: «О-о-о, вот оно!» – и все получается. А тут… кавардак.

– Кавардак?

– Может, мне немного лучше. – Он ловит ее взгляд. – А тебе полегчало?

– Понимаешь, я надеялась, что дедушка будет вот прямо тут. Он как будто звал меня месяцами.

– Ты же видела те силуэты, да? Скажи, что да, или я решу, что рехнулся.

– Видела.

– А что насчет папиного такси? Оно же правда ездило?

– Я его видела, – заверяет Юки и еще раз крепко сжимает его руку. – Всего на мгновение.

Через пятнадцать минут они доходят до знакомого Юки перекрестка. Справа прибрежная дорога сбегает к разрушенной части трассы и дому Хара, а слева стоят город и порт Осомы. Снова слышны раскаты волн, восход окрашивает горизонт, а через секунду в поле зрения появляется океан. Взгляд Юки скользит по лучам, собирающимся на поверхности воды, а потом быстро перескакивает на Осому.

– Надо обойти пункт охраны, – напоминает Така. – Возвращаемся в лес.

Впереди маячит темный силуэт святилища Инари, неярко светятся алым тории, а один из лисов-стражей у входа валяется на боку, пока второй пристально глядит на путников под доносящиеся справа вздохи океана.

– Давай заглянем в храм, – негромко предлагает Юки. – Если нас поймают, то не страшно. Мы с дедушкой заходили сюда за день до всего, что случилось, и он хотел вернуться. Выполним его пожелание.

– У меня нет сил спорить ни с кем из Хара, – устало улыбается Така. – Если хочешь – ладно, так и быть.

Когда они подходят ближе, то видят, что на верхнюю ступеньку положили несколько свежих букетов. Рядом – еле заметные фото, укутанные в шуршащий целлофан, бутылки воды и саке, штук пять ярких мандаринов-микан, сверкающих среди подношений, будто яркие оранжевые солнышки.

Биение моря становится громче, сливается со стуком сердца Юки.

Она наклоняется рассмотреть фото, и на нее глядят лица пропавших без вести и погибших: мальчик и девочка, мужчина средних лет, с широкой улыбкой восседающий на мотоцикле, два старика и седая женщина – у последних трех снимки отдельные, и каждый из стариков строг и полон достоинства.

Така складывает руки в молитвенном жесте и закрывает глаза; Юки делает то же самое, опускаясь в низком поклоне.

Она думает о том, как дедушка остановился тут в свой последний вечер, о странном выражении на лице Дзиро и представляет, что тот теперь где-то далеко в океане. Или смотрит на нее с небес. Или медленно идет за ней и Такой.

Никогда не ставь слова «воображение» и «просто» рядом.

Юки поднимает голову. Свет над морем стал ярче, и водная гладь окрашивается в привычные оттенки нежного бирюзового и голубого, отражая лучи, а алые ворота-тории обрамляют ее, немного размытые оттого, что в глаза дует ветер.

Девочка оглядывается и видит…

…строго глядящего на нее лиса-стражника…

…облако Такиных кудрей, развевающихся на ветру, губы парня, шевелящиеся в молитве или беззвучной речи…

…качающиеся, колыхающиеся сосны и дорогу, ведущую к утесам и дому…

И дедушку, застывшего по центру асфальтового полотна, – совсем как настоящего.

Дзиро стучит по дороге тросточкой, сверкая серебристыми кроссовками, а потом улыбается и указывает рукой на дальний угол храма. Юки сразу понимает, что нужно сделать.

Она рвется вперед, стягивая со спины рюкзак, и вытаскивает пластиковый ветрячок.

– Ты что делаешь? – окликает Така, бросаясь за Юки следом.

– Отправляю мальчика домой.

– Чего?

– Его место здесь. С дедушкой. У моря.

Юки достает выцветшего кокэси с голубыми волосами из кармана и долго и пристально смотрит на мальчика. Волны, омывающие его ноги, едва заметны в утреннем свете, а выражение его лица спокойное: уголки глаз и рта чуть приподняты, словно он вот-вот улыбнется.

– Бабушка и дедушка оставили его под студией, – рассказывает Юки. – А потом, в детстве, я с ним играла. С дзасики-вараси, понимаешь?

– Правда?

– Оставим его тут.

– Не хочешь забрать с собой?

– Нет. Ему надо быть тут. Подержи его.

Юки залезает на верхнюю ступеньку, а потом карабкается на камень, служащий опорой для колонн, удерживающих крышу.

– А теперь давай его сюда.

Девочка аккуратно берет куклу, поднимается на цыпочки и ставит кокэси на балку так, чтобы уберечь от ветра и любопытных зевак. С его поста даже видно кусочек океана.

Она убеждается, что кукла стоит хорошо и может любоваться волнами, аккуратно разжимает пальцы и неловко слезает вниз, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

– А теперь что? – спрашивает Така.

– А теперь мы… конечно же, оставим тут кое-что, чтобы он не скучал.

Юки достает ветрячок, втыкает его среди других подношений – ветер тут же начинает крутить лепестки, и, когда знакомое шуршание сливается со звуком волн, слезы начинают катиться по ее щекам.

Така дает ей выплакаться, а потом приобнимает за плечи:

– Дайдзёбу?

– Дайдзёбу.

– Я знаю, что произошло, – шепчет Юки. – Знаю, как жестянка оказалась на холме.

Стрекотание ветрячка заполняет и слух, и зрение, и девочка позволяет себе поплакать еще чуть-чуть. А потом поднимает взгляд к утреннему небу.

Ребята вздрагивают, когда раздается завывание полицейской сирены, и голубой свет проскакивает по темному храму. Сквозь высыхающие слезы фары кажутся смазанными, и Юки не может разглядеть мужчину за рулем. Он проезжает мимо и останавливается чуть поодаль от храма. Задняя дверь машины открывается, и они с Такой слышат:

– Запрыгивайте. Всю ночь вас искал. Поедете в отделение в Осоме.

Когда они шагают к автомобилю, Така хватает Юки за руку:

– Погоди.

– А?

Он сует руку в сумку, достает оттуда солонку и оттуда высыпает на левую ладонь небольшую горстку.

– Брось через плечо, и тогда я скажу, что это я все затеял.

Юки берет щепотку соли и запускает ее через плечо Таки.

– Мы с тобой команда.

Тот широко улыбается, кидает остатки за плечо спутницы, а потом уверенно идет к автомобилю.

– Здравствуйте! – бодро говорит Така, забираясь в салон. – Прекрасное утро!

– Главное, что вы целы, – бурчит офицер.

Юки в последний раз оглядывается на храм и кружащийся ветрячок, а потом залезает внутрь вслед за Такой. Напряжение, овладевшее ею у святилища, все еще не покинуло ее тело.

Полицейский прочищает горло:

– Ты же Юки Хара, да? Внучка Дзиро Хара?

Та смотрит в зеркало заднего вида, но оно висит криво, поэтому лицо мужчины не разглядеть.

– Ну да.

– Приятно наконец познакомиться. Твой дедушка много про тебя рассказывал.

Какая-то странная формулировка…

– Простите, что доставила неприятности, – произносит Юки. – Это все я придумала. Така-сан просто следил, чтобы я не попала в беду.

Офицер качает головой:

– Тут страшна не только радиация, – смеется он. – Полагаю, иероглиф «Ю» в твоем имени не тот, который значит «призрак»?

– Нет. «Храбрость».

– Конечно. Пристегнитесь, пожалуйста.

Пока автомобиль пыхтит по дороге, Така наклоняется ближе:

– Эй, Юки-сан. Рада, что сюда приехала?

– Очень.

– И что теперь будешь делать?

– Начну снова рисовать. По-настоящему.

Девочка поворачивается к спутнику: тот озорно приподнимает брови, словно говоря «вот оно что» – как тогда, в поезде. Голова у Юки странно кружится, не как от усталости или после долгого перелета, а как бывает, когда собираешься совершить прекрасный, храбрый поступок. Будто она только что закинула веревку, чтобы вскарабкаться на тотемный столб, и жизнь заиграла новыми красками.

Сотнями новых красок.

Юки наклоняется к Таке.