Когда Никита был маленьким, ему очень нравилась старая водонапорная башня из красного кирпича, стоявшая на противоположной стороне улицы. Она напоминала ему старинный замок, и он часто представлял себе отважных рыцарей, сражающихся с драконами на её каменных стенах. И, разумеется, воображал себя в их рядах, в сверкающих доспехах и с мечом в руках.

Но сейчас, когда ему было уже двенадцать, Никита больше не видел волшебную крепость и магические битвы: только унылую старую постройку, которая навевала на него тоску и всем своим видом напоминала, что его жизнь такая же унылая и тоскливая, и в ней ничего не меняется – прямо как в этой дряхлой водонапорной башне.

Школа – дом, дом – школа. Репетиторы по математике и английскому, занятия бальными танцами, которые он терпеть не мог, но его мнение никого не интересовало. Родители, которые постоянно заняты своими делами, и даже когда они дома, а не на работе, то всё равно в телефонах или за компьютером. Младшая сестра, которую постоянно спихивают на него: «Поиграй с Катей, почитай с Катей, присмотри за Катей…»

Вот у его друзей была абсолютно другая жизнь! Их не заставляли присматривать за младшими братьями или сёстрами, они ходили не на ненавистные танцы, а в футбольные или хоккейные секции. Им разрешали гулять с друзьями вечерами и по выходным и не грузили домашними делами. Словом, у всех жизнь была лучше, чем у него!

Никита сердито пнул подвернувшийся под ногу камешек. Возвращаться домой после школы не хотелось, ведь и так понятно, что ничего хорошего его там не ждёт.

Так и вышло.

– Никит, папа сегодня задержится допоздна на работе, а у меня через полчаса маникюр, так что я побежала, покорми Катю и сам тоже поешь, суп на плите. Пропылесось, поиграй с Катей и не забудь, у тебя сегодня ещё репетитор, – скороговоркой протараторила мама, когда он столкнулся с ней на пороге дома.

– Маникюр тебе за час сделают, а ты мне дел дала на весь вечер, – сердито пробурчал Никита.

– Я после – в кафе, посидим с подругами, поболтаем, кофе попьём… – рассеянно ответила мама, проверяя причёску перед зеркалом в прихожей.

– То есть тебе с подругами можно, а мне с друзьями нельзя? – возмутился Никита, хотя и знал, что это бесполезно: этот разговор, в разных вариациях, у них проходил уже не в первый раз, и всегда он следовал одному и тому же сценарию, с одним и тем же исходом.

– Но я все свои дела уже сделала, а ты ещё нет. И потом, маме тоже нужно иногда немного времени на себя, – ответила мама, надевая туфли. – Никита, не дуйся! – уже строже добавила она, увидев выражение его лица. – Ты уже взрослый мальчик, пора привыкать к самостоятельности.

– Тогда дай мне самостоятельно выбрать, чем я хочу заниматься!

– Танцы ты не бросишь, это не обсуждается! – сразу же поняла, к чему он ведёт, мама. – Всё, я побежала, не забудь покормить Катю и сделать домашку.

Входная дверь захлопнулась, а Никита ещё некоторое время стоял в прихожей, чувствуя, как в нём клокочут раздражение и злость. Нечестно! Почему мама идёт развлекаться на маникюр и в кафе с друзьями, Катя будет беззаботно играть да ещё и требовать, чтобы он с ней играл, а Никите за всех отдуваться?

«Да пошло оно всё!» – в сердцах подумал про себя Никита.

Достал телефон и быстро набрал сообщение Илюхе.

Илюха, счастливчик, играл в футбол. И был настоящим, проверенным другом. Одним из немногих, кто знал про позорные занятия танцами и не смеялся над Никитой. Скорее сочувствовал. Даже советовал устроить бунт и просто перестать ходить на занятия. Не силком же его туда за шкирку поволокут! Раз родители поскандалят, другой – но если их переупрямить, в конце концов они сдадутся. И Никита всерьёз подумывал над тем, чтобы воспользоваться этим советом. Собственно, он уже решил, что так и сделает, и сейчас просто набирался моральных сил на то, чтобы перейти к действиям и приготовиться к скандалу, который за этим последует.

– Кать! Кушать! – позвал Никита.

Сестра высунула голову в коридор и настороженно спросила:

– А что есть?

– Мама сказала: суп.

– Какой?

– Не знаю. Пошли посмотрим.

Вместе с сестрой Никита зашёл на кухню и поднял крышку кастрюльки.

– Солянка.

– Не хочу солянку, – скривилась Катя.

Никита раздражённо вздохнул. И вот почему он, а не родители должен терпеть детские капризы?

– Никит, ну пожа-алуйста! Давай просто скажем маме, что я всё съела, она же не проверит!

Уговаривать Катю съесть суп, который он положа руку на сердце и сам не любил, но который мама продолжала готовить с непонятной настойчивостью, Никита не собирался.

– Бутерброды с колбасой будешь? – предложил он.

Катя подскочила к нему, чмокнула в щёку и взвизг-нула от восторга. Никита неловко погладил её по голове, смущённый бурным проявлением радости.

– И чай. Сладкий! – попросила сестрёнка.

– Да без проблем, – ответил Никита, уже нарезая батон.

– А я сегодня солнечного зайку поймала, – гордо заявила Катя с набитым ртом несколько минут спустя.

– Угу, – рассеянно кивнул Никита, доедая бутерброд и просматривая ленту в телефоне.

– Он потерялся, и ему было грустно и страшно. Но когда я его нашла, он перестал бояться и сказал, что теперь останется жить с нами. Будет охранять меня от темноты, – продолжала делиться Катя. – Никит! Ну, Ники-ит! Ты меня слушаешь?

– Слушаю, слушаю, – автоматически ответил Никита, не отрываясь от телефона.

– Нет, совсем не слушаешь, – обиделась сестрёнка. – Ты на меня даже не посмотрел!

– Ну вот, смотрю – довольна? – спросил Никита, откладывая телефон в сторону.

Взрослый, конечно же, распознал бы в его голосе вызов и отреагировал бы соответственно. Но Катя была ещё маленькой и ничего не поняла – только обрадовалась и тут же продолжила воодушевлённо рассказывать о солнечном зайке. А Никита почувствовал укол вины. Ему ведь тоже не нравилось, когда родители сидели, уткнувшись в экраны своих гаджетов…

– А давай я тебе его нарисую? – предложила Катя.

– Кого?

– Зайку!

– Ну нарисуй, – согласился Никита.

Рисование – это прекрасно, сестра какое-то время не будет его донимать.

Катя убежала в свою комнату и вскоре вернулась с фломастерами.

– Руку давай! – попросила она.

– Зачем?

– Зайку рисовать.

– На руке?

– Ага.

Никита тяжело вздохнул и, сдаваясь, протянул сестре левую руку.

Телефон звякнул, оповещая о новом сообщении.

Никита обрадованно вскочил.

– Эй! Я ещё не дорисовала! – воскликнула Катя.

– Вернусь – и закончишь.

– Ты куда? – насторожилась сестрёнка.

– По делам, – ответил Никита.

– Но я не могу оставаться дома одна, я ещё маленькая, – серьёзно напомнила Катя.

– Я ненадолго, – пообещал Никита. – Сейчас быстренько дела сделаю и вернусь.

– А эти твои дела никак нельзя потом сделать? Я боюсь оставаться одна, – заканючила Катя.

Стоило только услышать плаксивые нотки в её тоне, как терпение Никиты тут же закончилось.

– Нет, давай потом! Это срочно, мне надо… э-э… другу помочь, он в беду попал. Я быстро, туда и обратно, – отделался самой простой ложью Никита, натягивая кроссовки в прихожей.

– А что за беда?

– Тебе какая разница? Ну в плен он попал, заперли его в темнице, – на ходу сочинил Никита.

– Кто запер? – продолжила допытываться Катя.

Никита не собирался терпеливо отвечать на дурацкие расспросы.

– Всё, никому дверь не открывай, я через часик буду, – торопливо наказал он сестре и ещё успел услышать вопрос: «А часик – это долго?», прежде чем дверь захлопнулась.

Сбегая по старинной винтовой лестнице, Никита снова ощутил укол вины. Всё-таки Катя ещё совсем мелкая, даже в школу не ходит, и оставлять её одну – не лучшая идея…

Никита решительно отмахнулся от мешающих ему мыслей. Ничего она не мелкая, шесть лет уже человеку. В далёком прошлом дети в шесть лет на заводах целыми днями работали! А папа рассказывал, как в первом классе он сам, один ходил в школу, которая находилась аж в пяти кварталах от дома, – и ничего!

На площадке между вторым и первым этажом Никита остановился, увидев кошку, которая жила в их подъезде. Кошка была удивительной, невероятной расцветки: одна сторона полностью рыжая, другая – полностью чёрная, а разделительная линия на спине такая ровная, будто её нарисовали.

Кошка недовольно посмотрела на Никиту и осуждающе прищурилась. Никита с вызовом уставился на неё в ответ, понимая, как это нелепо – мериться взглядами с кошкой.

Пушистая зверушка фыркнула и сделала шаг вперёд. Никита замер. У него была дурацкая привычка: предсказывать, какой его ждёт день, по тому, какой стороной перейдёт ему дорогу кошка – рыжей или чёрной. Если рыжей, то день удастся, если чёрной – жди неприятностей. Никита вроде бы и понимал, что это лишь глупое суеверие, но ничего не мог с собой поделать и всегда проверял удачу на этой кошке, если она попадалась ему на пути.

– Ну, ты чего застыла? Давай уже, иди или вверх по лестнице, или вниз, – сказал Никита. – И побыстрее, меня друзья ждут.

Кошка фыркнула и сделала шаг к ступеням, ведущим вниз. Никита обрадовался: если она пойдёт вниз, то перейдёт ему дорогу рыжей стороной. Но в последний момент кошка передумала и прыгнула наверх, повернувшись к Никите чёрной стороной.

– Да глупости это всё, – раздосадованно пробормотал он, быстро сбежал оставшиеся пролёты и вышел к друзьям.

Захлопываясь, тяжёлая металлическая дверь подъезда лязгнула с каким-то особенно хищным звуком, заставив Никиту невольно вздрогнуть и оглянуться. Может, всё-таки зря он уходит?

– Никит, ну ты чего застрял? – позвали приятели.

Никита решительно встряхнул головой, отгоняя лишние мысли, и повернулся к двери подъезда спиной.

Никита и правда собирался погулять всего часик, не больше. Но время с приятелями пролетело незаметно, и Никита спохватился, только когда уже начали сгущаться ранние сумерки. «Репетитор! – запоздало вспомнил он. – И мама вот-вот уже вернётся, а меня нет!»

Торопливо распрощавшись с друзьями, Никита по-мчался домой, словно надеялся скоростью компенсировать пролетевшее время. Он обещал Кате, что вернётся через час. Не то чтобы она понимала, сколько это, но всё равно он отсутствовал намного дольше, чем следовало, а Катя была без присмотра. Вдруг что-то случилось? Да даже если и ничего не случилось, стоило лишь представить, как сестрёнка сидит у окна, совсем одна, и грустно смотрит на улицу в ожидании родителей или брата, и на душе становилось муторно.

Ещё не добежав до поворота на их улицу, Никита увидел поднимающиеся над крышами домов клубы дыма, и сердце испуганно сжалось. Неужели пожар в их доме?

«Уймись! – выговорил он сам себе. – Почему сразу пожар и почему именно в нашем доме, он же не единственный на улице! Может, машина сломалась или какие-то дураки мусорку подожгли. Да мало ли что это может быть?»

Но как Никита себя ни уговаривал, нехорошее предчувствие только усиливалось.

Снаружи старинный четырёхэтажный дом, в котором жил Никита, выглядел очень красиво: арочные окна, изогнутые кованые решётки балконов, затейливая лепнина. Должно быть, в прошлом здесь жили не простые смертные, а какие-то важные дворяне, богатые банкиры или прославленные деятели искусства. Раньше на углу даже висела мемориальная табличка, в которой рассказывалось о прежних знаменитых жильцах этого здания, но Никита никогда её не читал, а потом её и вовсе сняли.

Однако друзья Никиты неизменно разочаровывались, когда оказывались внутри, ведь благородной стариной мог похвастаться только фасад. Внутри же, кроме винтовой лестницы, от величественного прошлого ничего не осталось; после многочисленных перестроек и ремонтов здешние квартиры если и отличались чем-то от своих сородичей в новостройках, так это более высокими потолками, нестандартной формы окнами и отсутствием типовой планировки.

А сейчас, летя на всех парах к дому, Никита впервые задумался о том, влияет ли возраст здания на пожарную безопасность. Будет ли оно гореть быстрее, потому что старое?

Надежда на то, что это не пожар, рассеялась, когда издалека донеслись звуки сирены пожарных. А когда Никита добежал до своей улицы, то сразу увидел, что чёрное облако дыма висит именно над их домом.

«Только бы не наша квартира, только бы не наша квартира!» – мысленно повторял Никита.

На улице собралась толпа: жильцы дома и, разумеется, праздные зеваки, куда же без них? Ещё бы! Не каждый день выдаётся возможность снять действительно интересное видео, которое можно выложить в соц-сетях, чтобы собрать много лайков!

Запыхавшийся Никита остановился перед своим подъездом и задрал голову, пытаясь разглядеть, откуда идёт дым. И последняя надежда – надежда на то, что если пожар и начался в их здании, то хотя бы не в их квартире, – рухнула: дым валил из окон их кухни.

– Стой! Ты куда? – услышал Никита позади себя крики, но он не собирался никого слушать и уж тем более останавливаться.

Прежде чем кто-то успел его схватить, Никита рванул на себя тяжёлую дверь, нырнул в наполненный удушливым дымом подъезд и побежал вверх по лестнице. Катя! Нужно вытащить Катю!

Из дыма появилась чёрно-рыжая кошка и тоже понеслась вверх, прямо перед Никитой. И вот наконец третий этаж и знакомая дверь. Трясущиеся руки никак не могли выудить ключ из кармана, а когда это всё-таки получилось, дрожащие пальцы никак не могли попасть им в замочную скважину. Наконец раздался заветный щелчок, Никита толкнул дверь, ввалился в прихожую, едва не споткнувшись о кошку, метнувшуюся ему под ноги, и закричал:

– Катя! Катя!

Он немедленно закашлялся – дым в коридоре их квартиры был намного гуще, чем в подъезде, – и стал на ощупь пробираться вперёд.

Голова начала кружиться, и Никита понял, что, несмотря на попытки закрыть лицо, он надышался дыма. Кажется, это опасно, можно потерять сознание. Но он не мог повернуть обратно, ведь Катя где-то здесь, и каждая минута на счету!

Никита пошёл дальше, надеясь, что решимость и сила воли возобладают и не дадут организму спасовать перед дымом. Но в какой-то момент он понял, что не может вдохнуть. Горло спазматически сжалось, и от ощущения, что вокруг не осталось воздуха, подкатила паника. Никита старался взять себя в руки – он не имеет права паниковать! Не сейчас! Но лёгкие болезненно сжимались, а горло будто стискивало безжалостной рукой.

Никита даже не почувствовал, как упал, он только понял, что в глазах темнеет, а звуки становятся всё глуше и дальше.

«Неужели я теряю сознание?» – с отчаянием подумал он, и это была его последняя связная мысль.

Никита пришёл в себя оттого, что его скрутило жестоким приступом сухого кашля, который нещадно драл горло и никак не утихал. Казалось, ещё немного – и вместе с кашлем вылетят все внутренности!

– Катя! – тут же вспомнил Никита и попытался встать, но ничего не получилось: перед глазами всё плыло, голова кружилась, лёгкие горели, а во всём теле была страшная слабость.

Тогда Никита попытался ползти, но и это у него не вышло. Зато злость на собственную беспомощность будто прояснила сознание, и Никита увидел, что вокруг больше нет дыма.

Пожар потушили? Так быстро? Допустим. Но в воздухе всё равно должно было пахнуть палёным, а он ничего чувствовал. Значит, он больше не в квартире, пожарные его вытащили? А что с сестрой?

Никита с трудом сел и огляделся. Он был в каком-то незнакомом помещении. И вряд ли это больница, потому что стены оклеены обоями. Странные, кстати, обои – с вензелями и узорами, будто в музее.

– Ты как? – услышал он чей-то голос, повернулся – и увидел незнакомую девочку.

– Нормально, – ответил Никита и удивился, как хрипло звучит его голос. – Где Катя?

– Какая Катя?

– Моя сестра!

– Сестра? Я, кроме тебя, никого больше не видела…

– А пожар? Его потушили?

– Какой пожар? – не поняла незнакомка.

Никита вяло отмахнулся, ему было не до объяснений.

– А я где?

– Как где? Дома.

– Что значит дома?! – возмутился Никита. – Это не мой дом!

Злость и раздражение придали сил, и Никита наконец смог подняться на ноги. Правда, тут же закружилась голова, и перед глазами всё поплыло. Он, наверное, даже упал бы, но девочка подхватила его под руку и удержала.

– Спасибо, – пробормотал Никита и взглянул на девочку.

Она была почти с него ростом и, кажется, чуточку помладше. Зеленоватые глаза, чуть вздёрнутый нос, две растрёпанные косички и какое-то нелепое платье. Словом, ничего особенного.

– Я Лидочка, – представилась девочка.

– Никита, – рассеянно ответил мальчик, оглядываясь.

Он находился в незнакомой квартире – и по-прежнему ничего не понимал. Где он вообще? Как он здесь оказался? Почему не пахнет дымом? Почему не слышно пожарной сирены? И самое главное – что с Катей?

Не тратя время на расспросы, Никита сделал несколько неуверенных шагов к входной двери, распахнул её и вышел на лестничную площадку.

Та-ак… Кажется, это всё-таки его дом, потому что подъезд выглядит знакомо. Правда, у них в подъезде стены зелёные, а тут они выкрашены в какой-то противный желтовато-коричневый цвет. И двери квартир на лестничной площадке другие – старые, деревянные. Но винтовая лестница с вычурными старинными поручнями точно такая же, её ни с чем не спутаешь!

«Наверное, я просто на другом этаже», – решил Никита, отмахнулся от мысли, что вряд ли стены на разных этажах выкрашены в разный цвет, и побежал по лестнице вверх. Один полный круг – и вот он уже на следующем этаже. Но его квартиры там не было.

«Значит, надо идти вниз», – понял Никита. Пронёсся мимо квартиры, в открытых дверях которой стояла Лидочка, и спустился на пролёт ниже. Но и там своей квартиры не увидел. А пролётом ниже уже был первый этаж, на что указывали почтовые ящики на стене и входная дверь подъезда.

«Наверное, я в соседнем доме. Он похож на наш, там вполне может быть такая же лестница», – предположил Никита. Думать о том, как он там очутился, он не стал. Главное – разобраться, как попасть домой.

Никита подошёл к входной двери подъезда и потянул её на себя. Дверь не открывалась. Тогда он её толкнул. Никакого результата!

Разозлившись, Никита стал поочерёдно тянуть и толкать дверь. Заклинило её, что ли?

– Она не открывается, – услышал он голос сверху.

Никита обернулся. На лестничной площадке наверху стояла Лидочка.

– Как это – не открывается?

– Ну вот так – не открывается.

– Что значит не открывается? Так не бывает! Если дверь сломалась, то нужно починить!

Вместо ответа Лидочка поманила Никиту за собой. И так как ему больше ничего другого не оставалось, он пошёл за ней, и вместе они вернулись в квартиру на третьем этаже.

– Ну, и что ты встал? – спросила Лидочка, когда Никита застыл в прихожей. – Разувайся и проходи!

– Мне вообще-то домой надо, – неуверенно ответил Никита, проходя тем не менее внутрь и с каждым мгновением чувствуя себя всё больше сбитым с толку. Эта квартира была очень похожа на его! Точно такое же расположение комнат, точно такие же высокие потолки и точно такие же арочные окна в зале.

– Ты уже дома, – ответила Лидочка.

– Нет! – упрямо покачал Никита головой.

– Да, – спокойно повторила девочка.

– Да что я, свой дом, что ли, не знаю? – возмутился Никита. – Какой здесь адрес? – спросил он, готовясь к моменту торжества. Сейчас Лидочка назовёт адрес, и он докажет, как она ошибается!

– Улица Садовая, дом 8, квартира 9, – сказала девочка.

От удивления у Никиты открылся рот. Лидочка назвала его адрес! Но этого не может быть! Это не его квартира!

«Может, я попал в другой город?» – подумал Никита, вспомнив старую комедию, где нечто похожее случилось с главным героем. А что, улица Садовая наверняка есть во многих городах!

О том, как он мог оказаться в другом городе, Никита сейчас тоже не задумывался, ему было намного важнее понять, где именно он находится и где его дом. А во всём остальном он будет разбираться уже потом.

Что ж, может, в этом городе и есть такой же адрес, но и сама улица Садовая наверняка выглядит иначе. Не может быть двух совершенно идентичных улиц!

Никита бросился к окнам. Сейчас он выглянет наружу – и сразу убедится, что, хоть это и Садовая улица, но точно не та Садовая улица, на которой живёт он.

На первый взгляд улица выглядела знакомой – такая же проезжая часть, такие же тротуары, такие же здания напротив. Но это только на первый взгляд. Стоило присмотреться – и Никита сразу заметил разницу.

– Ну вот! – с облегчением воскликнул он. – Это не та Садовая улица! – он обернулся к Лидочке. – На моей Садовой улице в доме напротив – салон красоты, а вон там, на углу – аптека. А на боку вон того здания на моей улице висел огромный рекламный плакат.

Окрылённый спасительным открытием Никита вышел из зала и пошёл в комнату напротив, чтобы получить последнее, решающее доказательство своей правоты.

– А ещё, если бы это и правда был мой дом, то здесь была бы моя спальня, а из её окон видно старую водонапорную башню, – сказал он Лидочке, подходя к окну. – Улицы могут быть похожи, потому что застроены типовыми зданиями, но такой водонапорной башни…

Никита выглянул в окно – и резко замолчал.

Через дорогу, прямо напротив окон, возвышалось строение из красного кирпича, чем-то очень похожее на средневековый рыцарский замок.

Та самая водонапорная башня.

Как реагировать, когда сталкиваешься с необъяснимым? Плакать? Паниковать? Пугаться?

Никита впал в ступор. То, что происходило, просто не могло происходить! Он в своей квартире, но это не его квартира. Дом стоит на том же самом месте на Садовой улице, но это не его Садовая улица. Кати нет, родителей нет, пожара не было…

«Может, это просто сон? – подумал Никита, но без особой надежды: всё было слишком реальным и настоящим для сна. – А может, я просто надышался дымом и отключился, и сейчас у меня бред?»

Никита сжал голову руками. Что происходит?

– Да не переживай ты так, – услышал он голос Лидочки. – Чай будешь?

Никита не ответил, его посетила новая мысль. Мама! Папа! Что будет с ними, когда узнают о пропаже сына?

Лидочка хозяйничала у плиты – старинной, совсем непохожей на плоскую керамическую электроплиту у них дома. Эта была массивной, газовой, и огонь в конфорке девочка зажигала спичкой. Об электрочайнике, разумеется, речи тоже не шло, Лидочка водрузила на огонь эмалированный чайник с цветочками на боку.

– Какой сейчас год? – тихо спросил Никита, испугавшись очередной догадки, пришедшей ему в голову.

– Семьдесят третий, – ответила Лидочка.

– Какой семьдесят третий? – прошептал Никита, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног.

– Ну ты смешной! – улыбнулась девочка. – Тысяча девятьсот семьдесят третий. Какой же ещё?

– Лидочка, не вводите молодого человека в заблуждение! – раздался на кухне новый голос, женский, строгий, с аристократическими интонациями. – Сейчас двадцатый год.

– Тысяча девятьсот двадцатый? – пискнул Никита, поворачиваясь, чтобы увидеть, кто появился на кухне.

– Разумеется, – подтвердила дама солидного возраста, которую Никита с первого взгляда окрестил «дворянкой». Она держалась с таким впечатляющим достоинством, что назвать её пожилой и уж тем более бабушкой просто не поворачивался язык. Одета дама была под стать своему аристократическому образу – в длинное, до пола, старинное платье с широким кружевным воротничком; Никита такие видел только в учебниках истории.

– Так двадцатый или семьдесят третий? – попытался уточнить он, сам не зная зачем, ведь ему было без разницы; что тот, что другой год был для него равно фантастическим и невероятным.

– Двадцатый, – не терпящим возражений тоном отрезала дворянка, а Лидочка незаметно подмигнула Никите, словно говоря, что с ней лучше не спорить.

Что ж, как Никита и ожидал, легче от этого ответа ему ничуть не стало.

– Ну? – требовательно взглянула на него дама. – Вы собираетесь представиться, молодой человек? Или вас не учили хорошим манерам?

– Э-э… Никита, – промямлил он, поёжившись под пронизывающим взглядом седовласой дамы, и поправился: – Никита Колесников. Андреевич.

– Очень приятно, – дама едва заметно кивнула головой. – Елизавета Константиновна Разумовская.

– Очень приятно, – пробормотал Никита, думая, что имя у неё тоже самое что ни на есть дворянское и благородное.

– Лидочка, что там с чаем? – спросила Елизавета Константиновна.

– Почти закипел, – ответила девочка. – Ты будешь с сахаром или с мёдом? – спросила она Никиту.

– С сахаром, – автоматически ответил он, а потом встряхнул головой.

Он что, и правда сидит на кухне то ли в двадцатом, то ли в семьдесят третьем году прошлого века и собирается спокойно пить чай? Никите казалось, что он тонул в происходящем, будто в каком-то вязком бреду, и если немедленно не вырваться, то так и застрянешь тут навсегда!

Не менее странным казалось и то, что и дворянка, уверенная, что на дворе двадцатый год, и Лидочка, не сомневающаяся, что за окном семьдесят третий, ничуть не удивились появлению незнакомого подростка в их квартире. Скорее восприняли как нечто само собой разумеющееся. Почему? Уж не потому ли, что когда-то они сами очутились здесь точно таким же образом?

– А как вы сюда попали? – спросил Никита, надеясь, что истории Лидочки и Елизаветы Константиновны хоть немного прояснят ситуацию.

– Эта половина дома всегда принадлежала нашей семье, – заявила Елизавета Константиновна с видом оскорблённого достоинства. – Мой дедушка, генерал-лейтенант Разумовский, купил её ещё до русско-японской войны, и вся наша семья мирно жила здесь… до тех пор, пока всё не пошло прахом, – дворянка вздохнула и печально взмахнула рукой. – Семья таяла на глазах, прислуга разбежалась, и вот уже я осталась совсем одна. А через какое-то время в нашу половину дома, не спрашивая дозволения, стали подселять всяческих проходимцев и хамов. Меня же загнали в этот угол, словно я тут не хозяйка, а какая-то нищебродка… Не обижайся, Лидочка, ты не хамка, ты милая девочка и ни в чём не виновата.

Несмотря на объяснение, Никита так и не понял, как именно дворянка оказалась здесь вместе с людьми из другого времени.

– А ты? – повернулся Никита к девочке.

– А меня родители оставили.

– Как оставили?

– Да вот так. Поехали на строительство магистрали, а меня оставили.

– Одну?

– Нет, к нам бабушка переехала, чтобы за мной присматривать.

– А где она? – спросил Никита. Кроме Елизаветы Константиновны и Лиды, он пока больше никого в квартире не видел.

– Вышла в магазин за продуктами.

Никита сразу отметил про себя слово «вышла». Раз бабушка Лидочки ушла за продуктами, значит, из этого дома всё же можно как-то выйти!

– Лидочка, не выдумывай, нет никакой бабушки, – строго выговорила Елизавета Константиновна.

На глаза девочки навернулись слёзы.

– Она просто ушла в магазин за продуктами, – упрямо повторила Лидочка.

Некоторое время все молча пили чай. В напряжённой тишине Никита услышал доносящиеся откуда-то из глубины квартиры звуки – как будто там был включён телевизор.

– А кроме вас и Лидочкиной бабушки здесь ещё кто-то живёт? – спросил он.

Елизавета Константиновна недовольно поджала губы и всем своим видом выразила крайнюю степень неодобрения. То ли по поводу бабушки, которая, по её убеждению, на самом деле тут не живёт, то ли по поводу неведомого жильца.

– Да, ещё призрак, – ответила Лидочка.

– Призрак? – переспросил Никита и даже почти не удивился; если здесь собрались люди из разных времён, почему бы не быть ещё и привидению?

– Вообще-то мы не знаем его имя, поэтому называем его Призраком, – пояснила девочка.

«Наверное, неспроста», – подумал Никита, а вслух спросил:

– А что это за шум?

– Он телевизор смотрит, – сказала Лидочка.

«Телевизор!» – обрадовался про себя Никита.

– Лидочка, – снова строго одёрнула девочку Елизавета Константиновна, – что ты опять придумываешь? Какой такой тивизор? Он слушает радио!

Лидочка только вздохнула и покачала головой.

Не беспокоясь о том, что может показаться невежливым, Никита поднялся из-за стола и пошёл на шум. Телевизор – это уже довольно современный предмет, почти из его времени. Если в комнате с безымянным обитателем по кличке Призрак и правда работает телевизор, то у Никиты появится шанс получить ответы хотя бы на часть своих вопросов!

В комнате, которая находилась там же, где в Никитиной квартире располагалась спальня Кати, были задёрнуты шторы и царила полутьма. Возле стены действительно стоял телевизор – самый обычный, с плоским экраном.

Телевизор был явно включён, потому что Никита отчётливо слышал звук, но картинки на экране почему-то не было, он видел только пустой серебристый фон. Да и звуки сливались в какой-то фоновый шум; казалось, стоит лишь чуть вслушаться, и получится разобрать слова, а так они оставались невнятным бормотанием.

Напротив телевизора, утопая в глубоком плюшевом кресле, сидел тот, кого Лидочка назвала Призраком. Он никак не отреагировал на появление постороннего; кажется, он даже не заметил, что кто-то зашёл в его комнату, и потому Никита мог беззастенчиво его разглядывать.

Eдинственное, что Никита мог сказать с уверенностью, – это то, что Призрак – мужчина. Что до остального… В полумраке комнаты заросшее щетиной лицо казалось размытым, а черты лица такими неопределёнными, что Никита даже приблизительно не мог предположить, какого Призрак возраста. Стоило чуть всмотреться, и лицо будто расплывалось.

Призрак заворожённо смотрел на экран. Похоже, что, в отличие от Никиты, он видел изображение. Более того, через несколько мгновений Призрак поднял пустую ладонь и сделал жест, как если бы переключил канал. Вот только пульта в его руке не было. Однако звук, идущий из телевизора, изменился: если до этого казалось, что там шло кино, то сейчас было больше похоже на какие-то спортивные соревнования.

Никита снова взглянул на экран – и опять ничего не увидел. Н-да, и как же ему посмотреть местные новости, чтобы узнать, какой сейчас на самом деле год и где он вообще оказался?

– Э-э… – протянул Никита. – Здравствуйте!

Призрак не отреагировал.

– Здравствуйте! – громче повторил Никита.

– Он не слышит, – сказала незаметно подошедшая Лидочка.

– Глухой, что ли?

– Да нет, не глухой, вот же, видишь, телевизор он слышит. А нас – нет. И, кажется, не видит.

Никита недоверчиво хмыкнул. Да быть того не может, чтобы Призрак телевизор слышал и видел, а людей – нет. Наверное, Лидочка с Елизаветой Константиновной просто были недостаточно настойчивы.

– Ну, это мы сейчас проверим, – решительно пробормотал себе под нос Никита и встал прямо напротив кресла.

Призрак наклонился вправо, чтобы снова видеть экран, обзор которого ему перекрыли.

– Ага! – победно воскликнул Никита. – Значит, вы нас всё-таки видите!

Призрак не ответил, он продолжал всё так же сидеть, сильно наклонившись вправо и не сводя глаз с экрана. Никита сделал шаг в сторону, чтобы снова перекрыть вид, и Призрак наклонился влево.

– Бесполезно, – сказала наблюдавшая за происходящим Лидочка. – Я пыталась. Не работает.

Никита уже и сам это понял. Но сдаваться так просто он не собирался.

– Та-а-ак… – задумчиво протянул он, размышляя, что ещё предпринять. Можно было схватить Призрака за плечи и трясти, трясти изо всех сил, трясти до тех пор, пока он наконец-то не отлепится от экрана. Или просто выключить телевизор, и тогда Призраку больше некуда будет пялиться.

«Выключить телевизор – идея очевидная, Лидочка наверняка уже пробовала», – мелькнула у Никиты мысль, но он решительно подошёл к экрану.

Ни на гладкой раме, ни на панели сбоку не было никаких кнопок.

– Ладно, – сердито пробурчал Никита и заглянул за телевизор. Сейчас он просто выдернет шнур из розетки – и все дела! Но в розетку на стене ничего не было воткнуто. Более того, от задней панели телевизора вообще не отходило никаких проводов. Телевизор работал сам по себе, без электричества.

Оглушённый сделанным открытием Никита вернулся обратно на кухню, плюхнулся за стол и уставился невидящим взглядом прямо перед собой. Пожалуй, он только что получил самое наглядное доказательство мистической природы всего, что его окружает. И это его не на шутку испугало.

– Ну ты чего так расстроился? – участливо спросила Лидочка, заметив его состояние. – Не переживай ты так сильно, у нас тоже не получилось Призрака расшевелить, а ведь мы много раз пытались.

– Да при чём тут Призрак? – в сердцах воскликнул Никита.

– А в чём тогда дело? – удивилась девочка.

– В чём дело?! – воскликнул Никита, и всё, что копилось в нём с момента появления в этой странной квартире, прорвалось лавиной эмоций. – А я тебе скажу, в чём дело! Я оставил сестрёнку одну дома, потому что мне не хотелось за ней присматривать! А когда я вернулся, у нас в доме был пожар! Я побежал за ней, но потерял сознание в дыму! А когда очнулся, то оказался чёрт знает где! В моей квартире, которая совсем не моя! В ней живут какие-то посторонние люди из прошлого, причём из разного прошлого, и им это, похоже, ничуть не кажется странным! Выйти из дома нельзя, никто не знает, какой сейчас год на самом деле, а в комнате сестры сидит зомби, впялившись в телик, который работает сам по себе, без электричества!

Выкрикнув последние слова, Никита полностью выдохся и замолчал.

Лидочка и Елизавета Константиновна молча смотрели на него – без возмущения, без недоумения и даже без сочувствия. Но зато с пониманием.

– Ничего, молодой человек, ничего, – важно сказала Елизавета Константиновна. – Всем поначалу тяжело. Но потом привыкают.

– К чему? К чему привыкают? – возмутился Никита, но уже без прежнего запала: всплеск эмоций его полностью опустошил.

Вместо ответа Елизавета Константиновна повернулась к девочке.

– Лидочка, в твоей комнате есть диван. Постели ему там, нашему новому жильцу нужно как следует отдохнуть.

– Я не ваш новый жилец, – пробормотал Никита, чувствуя, как на него наваливается непреодолимая усталость. – Я скорее временный гость. Гость поневоле.

– Ну, пусть будет «гость», – мирно согласилась Лидочка и встала. – Пойдём, тебе и правда нужно отдохнуть.

Короткий остаток того вечера смазался в памяти. Никита послушно пошёл за Лидочкой в её комнату – ту самую, которая в Никитином времени была его спальней. Там, возле стены, на которой висел старинный ковёр, стоял диван. Лидочка быстро постелила на нём простыню, бросила подушку и одеяло и приглашающе кивнула. Никита не мешкая лёг, отвернулся к стене, накрылся одеялом с головой и крепко зажмурился. Он отчаянно надеялся, что всё это какой-то нелепый бред или сон, а когда проснётся, всё вернётся на круги своя.

И даже сквозь задёрнутые на окнах шторы Никита будто чувствовал на себе взгляд чёрных окон так похожей на рыцарский замок старой водонапорной башни из красного кирпича.

Надежда на то, что случившееся окажется лишь бредом или странным сном, пропала, едва успев появиться; проснувшись, Никита сразу понял, что он не в своей спальне. Он всё ещё здесь, в этой странной квартире, которая, кажется, его квартира – только в прошлом. Причём непонятно, в каком именно.

Кровать, стоявшая возле стены напротив, была аккуратно застелена – Лидочка проснулась раньше него. Из кухни доносился шум: кто-то готовил завтрак.

Никита нехотя вылез из-под одеяла. Подниматься не хотелось; встать и пойти умываться означало принять эту странную реальность, а Никита совсем не был к такому готов. Однако звуки готовящегося завтрака навели на мысль, которая заставила его встрепенуться. Чтобы приготовить завтрак, нужны продукты. Чтобы купить продукты, нужно выйти из дома. Получается, кто-то в этой квартире всё-таки может выходить наружу!

Быстро плеснув себе водой в лицо в ванной со стенами депрессивного тёмно-синего цвета, Никита поспешил на кухню.

У плиты хозяйничала Лидочка, а Елизавета Константиновна восседала на табурете возле окна и задумчиво смотрела на улицу. Странно, конечно; Никита привык, что это взрослые заботятся о детях, а не наоборот. Но, возможно, будучи благородных кровей, Елизавета Константиновна просто не умела готовить. Хотя… когда не осталось прислуги, могла бы, наверное, и научиться.

На плите в тяжёлой чугунной сковородке жарились оладьи, на столе стояла вазочка с вареньем, а также три тарелки и чашки. Три. Одна для Лидочки, другая для Елизаветы Константиновны, а третья, видимо, для него. А как же Призрак и Лидочкина бабушка?

– Доброе утро! – с улыбкой поприветствовала его Лидочка.

Дворянка соизволила оторвать взгляд от окна и перевести его на Никиту.

– С добрым утром, Елизавета Константиновна, – поспешно поздоровался он; было в ней нечто такое, что буквально заставляло вести себя подчёркнуто почтительно.

– С добрым, – Елизавета Константиновна кивнула в ответ и обратилась в девочке: – Лидочка, что с завтраком?

– Почти готов, Елизавета Константиновна, – заверила девочка, снимая порцию оладий с плиты.

– Не забудь про чай, – напомнила дворянка.

Лидочка поставила на стол тарелку с оладьями и заварник, из носика которого тянулась тонкая струйка пара. Елизавета Константиновна и не подумала налить себе чай, это сделала за неё Лидочка. И снова Никита поразился, что дворянка принимает такую заботу как нечто само собой разумеющееся, хотя, по его мнению, всё должно было быть наоборот.

«Ты же тоже принимаешь как должное то, что мама тебе готовит и убирает за тобой», – снова встрепенулся противный внутренний голос. И снова Никита отодвинул неприятную мысль подальше.

– А бабушка твоя к нам не присоединится? – спросил он у Лидочки, когда девочка тоже села за стол.

– Бабушка… она… – в глазах девочки появилось смятение, в голосе прозвучала растерянность.

– Молодой человек, не надо потворствовать нелепым выдумкам, – строго выговорила ему Елизавета Константиновна с укоризненным взглядом. – Я же уже говорила, никакой бабушки нет.

Лидочка не спорила, но на её глаза навернулись слёзы.

Никита уже пожалел, что вообще задал этот вопрос. Судя по всему, никакой Лидочкиной бабушки тут на самом деле и не было, но девочка верила в то, что она есть и вот-вот вернётся из магазина. Видимо, это заблуждение помогало ей справляться с тем странным существованием, которое все они вынуждены были вести. Так зачем же лишать Лидочку этой моральной опоры? Пусть себе верит в бабушку, которая ушла в магазин. Никита и сам был бы не против во что-то такое поверить, чтобы не сойти с ума от мысли, что он теперь заперт в этой странной квартире.

Чтобы закрыть тему с бабушкой, Никита перевёл разговор на другой вопрос:

– А где вы берёте продукты?

Елизавета Константиновна одарила его снисходительным взглядом, но потом всё же пояснила:

– Вон тот шкаф, молодой человек, называется холодильной камерой. Продукты Лидочка берёт оттуда.

Никита непочтительно фыркнул – вот спасибо, просветили! – но потом набрался терпения и уточнил:

– А там они откуда появляются? Холодильник же не скатерть-самобранка!

– Это меня мало интересует, – с аристократическим высокомерием ответила Елизавета Константиновна, и Никита кивнул. Скорее всего, в прежней жизни для дворянки всё делала прислуга, и она впрямь не утруждала себя размышлениями, откуда появляется еда.

– Лида? – повернулся Никита к девочке.

– Так это… бабушка приносит… – неуверенно ответила Лидочка.

Никита подавил горестный вздох. Всё, круг замкнулся. И снова на теме, которая явно расстраивает девочку, – на бабушке. Как же от неё уйти?

Из коридора донеслись отзвуки работающего телевизора, и Никита радостно ухватился за подсказку.

– А Призрак что, не завтракает?

– Нет, не завтракает, – ответила Лидочка и, опережая вопрос Никиты, продолжила: – И не обедает, и не ужинает. Он вообще никогда с нами не ест.

– Но как он может не есть? – изумился Никита. Мистика мистикой, но живой человек не может прожить без еды! А Призрак совершенно точно был живым!

– Ну как-то вот так, – пожала плечами Лидочка.

«А может, мы умерли и это моя загробная жизнь? – мрачно подумал про себя Никита. – А мёртвым есть и правда не надо…»

– Ты чего застыл? Кушай, пока горячие! – вывел его из задумчивости голос девочки.

Никита рассеянно взял один оладушек, откусил, равнодушно прожевал. Но затем вкус проник в сознание и разбил скорлупу оцепенения.

– Очень вкусно, – искренне похвалил Никита.

И решил, что, раз он очень даже по-настоящему ест и чувствует вкус, то это всё-таки не загробная жизнь и он не умер. Правда, оставался вопрос, как же тогда обходится без еды Призрак, но Никита отложил эту загадку на потом. И без того уже слишком много вопросов, на которые нет ответов. Однако это не значит, что искать ответы вообще не стоит. Просто сначала нужно сосредоточиться на главных вопросах, а остальные – уже потом.

С таких Никита и решил начать.

– Елизавета Константиновна, – вежливо обратился он к дворянке, – а сколько лет вы здесь уже живёте?

– Молодой человек, неужели вас никто не учил, что это невежливо – спрашивать даму о её возрасте, даже так исподволь? – холодно ответила дворянка.

Никита промолчал. Не объяснять же, что её возраст интересовал его меньше всего! Он просто хотел узнать, осознают ли вообще здешние обитатели, сколько времени на самом деле провели в этой квартире. Например, если Елизавета Константиновна застряла в двадцатом году прошлого века, а он пришёл из начала двадцать первого, то это что же получается – она тут уже больше ста лет?

– А ты? – повернулся Никита к Лидочке.

– Сколько времени? – повторила девочка. – Ох… Что-то я даже вот так сразу и не соображу…

В глазах Лидочки снова появилась растерянность, и Никита не стал продолжать расспросы. Он уже понял, что ни Елизавета Константиновна, ни Лидочка не отдают себе отчёт в том, как здесь течёт время. А может, его здесь вообще нет? Может, и Никита вот так же застрянет здесь на годы и десятилетия и даже не будет это осознавать?

А потом в один прекрасный день в эту странную квартиру выбросит ещё кого-то, и этот новичок, такой же сбитый с толку и ничего не понимающий, как Никита сейчас, будет расспрашивать их, как и почему тут оказались и как давно здесь живут. А Никита не сможет ничего ответить…

Мысль была по-настоящему пугающей и заставила с новой решимостью понять: нужно искать выход отсюда! Во что бы то ни стало!

После завтрака Елизавета Константиновна удалилась к себе в комнату – ту, что в квартире Никиты занимали родители. Лидочка занялась уборкой на кухне, а потом ушла в свою спальню. Никита выждал немного, а затем заглянул к ней; ему было очень любопытно, чем девочка занимается, как коротает долгие дни, ведь в школу ей ходить не надо, с друзьями не встретишься, на улицу не выйти, а компьютера с интернетом нет и в помине.

Лидочка рисовала.

Никиту так и подмывало спросить, откуда в квартире берутся листы и карандаши, но он промолчал. После разговора про продукты за завтраком он уже примерно понимал, какой ответ получит.

Двери комнаты Елизаветы Константиновны были плотно закрыты, а изнутри доносились звуки музыки. Должно быть, у дворянки было радио. Или, судя по тому, какая старинная музыка играла, скорее уж граммофон с пластинками.

Оставалась третья комната – та, где обитал Призрак. Тот всё так же утопал в кресле, неотрывно глядя на экран. Время от времени Призрак поднимал пустую руку, делая характерное движение, и по меняющимся звукам Никита догадывался, что тот переключает каналы.

Никита вздохнул и уже собрался уходить, когда наконец заметил кое-что новое. Сегодня телевизор не был плоским, как накануне; сегодня он превратился в здоровую громоздкую коробку с выпуклым экраном, точно такую же, какую Никита видел однажды у очень дальних родственников в деревне.

Наверное, не стоило удивляться этой странности – особенно на фоне всех других, которые творились вокруг, – но всё же Никита удивился. Почему телевизор изменился? Вчера он был совсем другим!

Понимая, что ответа от Призрака он никак не добьётся, Никита вернулся на кухню и опустился на табурет у окна. Взглянул на улицу – и увидел, что та тоже преобразилась. Нет, здания на ней стояли всё те же, но изменились фасады. А ещё Никита обратил внимание на то, чего не заметил вчера: улица была не просто безлюдной, она казалась вымершей, ни единой живой души, ни машины, ни автобуса, ни даже голубей с воробьями! Проезжая часть, тротуары и дома казались теа-тральными декорациями, брошенными уехавшей труппой.

Смотреть на безлюдную улицу стало нестерпимо. Никита вскочил, сам не зная, что собирается делать. Но если он собирается отсюда выбраться, что-то надо делать!

Никита вышел на лестничную площадку с твёрдым намерением хорошенько разобраться, что к чему. И начнёт он с соседних квартир. Кто в них живёт? Такие же застрявшие здесь люди из самых разных отрезков времён, как и дворянка с Лидочкой?

Никита подошёл к ближайшей двери, где в его времени жила семья Наумовых, у которых было двое шумных дошкольников, и постучал. Прислушался, не раздадутся ли хоть какие-то звуки, а потом заколотил сильнее. Но ему так никто и не открыл.

Не собираясь сдаваться после первой же неудачи, Никита принялся стучать в другие двери на своём этаже. Потом перешёл на этаж выше. Затем обошёл все квартиры на втором и первом этажах. Нигде ему не открыли, нигде он не услышал ни звука. Неужели в этом подъезде больше никого нет и они единственные жильцы?

От этой мысли становилось как-то неуютно.

Квартиры закончились. Оставалась только входная дверь. Никита подёргал её на себя, несколько раз толк-нул, исследовал её сверху донизу в поисках замка или задвижки. Ничего.

«Ах так! – подумал Никита, обращаясь про себя то ли к этому странному дому, то ли к неведомым силам, которые закинули его сюда. – Ну ничего, мы ещё посмотрим, кто кого!»

С этими мыслями он поднялся на площадку между первым и вторым этажом и остановился возле узкого окна. Из него была видна улица и козырёк над подъездом. Если разбить окно и вылезти на козырёк, то спрыгнуть вниз не составит труда.

Разбивать стекло голыми руками не хотелось, по-этому Никита вернулся в квартиру и вооружился сковородой, на которой Лидочка жарила оладьи. Та была чугунной и очень увесистой. Если такой да со всего маху, ни одно стекло не выдержит!

Но это стекло выдержало. Никита только покачал головой от отчаяния. Почему все странности и необычности этого места только плохие?

Можно, конечно, было попробовать взять что-нибудь ещё, потяжелее. Или разбить стекло на другой лестничной площадке. Но в глубине души Никита уже знал: бесполезно. Кто бы ни создал эту тюрьму, он знал, как удержать в ней узников.

Несмотря на то что Никита выходил из квартиры настроенным на борьбу, заряженным на то, что нельзя сдаваться после первых неудач, сейчас руки так и опускались. Что ещё можно сделать? Дверь подъезда не открыть, стёкла не разбить, выхода в подвал нет, жильцов в соседних квартирах – тоже. Всё!

Никита понуро опустился на лестничные ступени, упёрся локтями в колени и уткнулся лицом в ладони. Быстро же, однако, закончилась его попытка бегства!

Сверху послышалось мяуканье. Не жалобное и не просящее, а скорее требовательное. Никита поднял голову, но кота не увидел. Однако мяуканье повторилось.

В обычной жизни Никите бы и в голову не пришло искать невидимого кота. Мяукает себе и мяукает, мало ли бездомных котов шляется по подъездам? Но тут другое дело, ведь это было ещё одно живое существо, тоже каким-то образом оказавшееся здесь. Как кот сюда попал? Пробрался снаружи? И если да, то, может, покажет выход?

Никита быстро побежал по лестнице, приговаривая:

– Кис-кис-кис! Кис-кис-кис!

Он добрался до последнего, четвёртого этажа, но кота так и не увидел. Как же так? Показалось ему, что ли, мяуканье?

И тут Никита заметил то, на что он не обратил внимания в прошлый раз. В дальнем углу площадки к стене была привинчена винтовая лестница, которая упиралась в закрытый люк.

«Чердак!» – сообразил Никита.

В мгновение ока он вскарабкался по винтовой лестнице. Добравшись до люка, изо всех сил на него надавил, готовясь к сопротивлению, – и едва не свалился, когда люк легко распахнулся.

Внутри всё запело от восторга. Ура, выход на чердак свободен! С чердака можно выбраться на крышу, а с крыши… А вот о том, куда идти с крыши, Никита не думал. Сейчас это было и неважно, главное – выбраться за пределы стен этого дома.

Чердак оказался таким тёмным, что Никита практически ничего не видел. И как искать в такой тьме выход на крышу?

Снова раздалось мяуканье, на этот раз совсем рядом, а потом в слабом, едва заметном свете, самую малость рассеивавшем мрак, Никита заметил кошачий силуэт. Он пошёл к нему, а когда приблизился почти вплотную, увидел, что кот сидит перед дверью. Вероятно, она-то и вела на крышу. Никита налёг на неё плечом, опасаясь, что, как и входная дверь в подъезд, та не откроется, но она легко распахнулась.

Выйдя наружу, Никита глубоко вдохнул свежий воздух и рассмеялся. Есть! Он выбрался! Теперь можно как следует осмотреть окрестности и поискать другие выходы. Например, дверь на чердак в соседний подъезд. Или вдруг на стороне здания есть пожарная лестница, по которой можно спуститься. Или получится перебраться на крышу соседнего дома. Или спуститься на какой-нибудь балкон на верхнем этаже… Словом, варианты есть!

Но сначала Никита подошёл к краю крыши и посмотрел на улицу. Неужели и правда нигде ни единой живой души? О, увидь он хоть кого-нибудь, то сразу бы закричал, зовя на помощь! Но и с крыши дома улица выглядела столь же безлюдной и вымершей. И соседние – тоже. И красная кирпичная башня тут как тут – возвышалась с другой стороны дома.

Вид абсолютно пустого города пугал намного больше лишь одной безлюдной улицы. Начинало казаться, что вымер вообще весь мир, и он, Никита, последний – точнее, один из последних оставшихся живых людей на свете. Этакий кошмарный постапокалипсис, в котором он, впрочем, каким-то образом пропустил глобальную катастрофу, ставшую причиной конца, и сразу перенёсся в «после», в выживание на останках мира.

Никита постарался отгородиться от пугающих мыслей и занялся тем, ради чего поднялся на крышу, – поиском выхода. Однако первый же беглый осмотр показал, что никаких других выходов на чердак из соседних подъездов на крыше больше нет. Никаких пожарных лестниц по сторонам здания – тоже. Балконы, на которые гипотетически можно было бы спрыгнуть, находились как-то слишком далеко внизу. И никаких близлежащих крыш, на которые можно было бы перебраться без способностей супергероя.

Свобода, близость которой Никита ощущал ещё несколько минут назад, испарилась без следа.

– Ну и что теперь? – мрачно спросил Никита, сам не зная кого.

Идти обратно в тюремную камеру – в квартиру – не хотелось. Оставаться на крыше, впрочем, тоже, ведь здесь по-прежнему витала эта обманчивая иллюзия свободы, а ещё навязчивые мысли о постапокалипсисе, которые навевал вымерший город. И, как если бы одного только этого было недостаточно, к ним присоединилась ещё одна версия, немного маниакально-параноидальная: а что, если это какой-то жестокий эксперимент? И где-то там прямо сейчас за ним наблюдают, смотрят, что он будет делать? А потом начнут подкидывать новые испытания, чтобы эксперимент получился интереснее?

Вот теперь на крыше стало совсем неуютно, и Никита пошёл обратно к двери, ведущей на чердак. Он уже взялся за ручку, когда снова услышал позади:

– Мяу!

Никита повернулся – и вскрикнул, увидев позади кошку с ровной, чёткой линией, проходившей по спине и делившей её на две половины, рыжую и чёрную.

– Ты?

В такие совпадения Никита не верил. Слишком редкая, уникальная расцветка, чтобы чисто случайно кошка такого же окраса оказалась здесь, в этом странном месте.

– Как ты тут очутилась?

Разумеется, кошка не ответила, да Никита и не ждал ответа.

– Кис-кис-кис, – позвал он и сделал шаг вперёд, но кошка отскочила назад, а затем и вовсе побежала прочь.

Никита бросился за ней, сам не очень-то понимая, что именно собирается делать, если поймает её. Не ответы же вытрясать, в самом-то деле?

Наверное, со стороны это выглядело очень забавно – мальчишка, гоняющийся за кошкой по крыше дома. Никите, однако, было не до смеха.

Разумеется, поймать пушистую зверушку не получалось, но Никита продолжал упорно за ней гоняться до тех пор, пока кошка не нырнула в дверь, ведущую на чердак. Никита последовал за ней, но кошка будто растворилась в темноте, и сколько он ни бродил по пыльному помещению, так её и не нашёл.

Усталый, разочарованный и опустошённый, Никита вернулся обратно в квартиру.

– А что это у тебя такое на руке?

Вопрос Лидочки вырвал Никиту из задумчивости. Он снова сидел на кухне, настолько погружённый в свои мысли, что даже не заметил, что уже наступил вечер, а на тарелке перед ним лежал ужин – жареная картошка, котлеты и салат из свежих помидоров и огурцов.

– А? – не понял он.

Лидочка указала глазами на его левую руку, Никита тоже посмотрел на неё – и ощутил острый укол грусти, тоски и сожаления.

На тыльной стороне ладони красовался жёлтый солнечный зайка, которого нарисовала ему Катя. Неровной круглой формы, с одним глазом больше другого и с недорисованным ухом, потому что Никита решил, что ему важнее встретиться с друзьями, чем присмотреть за младшей сестрёнкой, и ушёл, не дав ей закончить рисунок…

Никита спрятал руку под стол и опустил голову, чтобы никто не увидел навернувшиеся на глаза слёзы.

– Перед едой полагается тщательно мыть руки, – наставительно произнесла Елизавета Константиновна. – Или вас, молодой человек, никто не учил элементарным правилам гигиены?

Никита не стал ни огрызаться, ни оправдываться; он думал о том, что вдруг этот солнечный зайка – последнее напоминание о Кате и обо всей его прошлой жизни, которое у него осталось?

Не прикоснувшись к картошке с котлетами, Никита выбежал из-за стола, бросился в комнату, где ему отвели угол, с размаху плюхнулся на диван, отвернулся к стенке, с головой накрылся одеялом, зажмурился и отчаянно, изо всех сил пожелал, чтобы он заснул, а когда проснулся, всё это оказалось бы лишь страшным сном.

Когда Никита проснулся, было ещё темно. Он так и не понял, что его разбудило, но сна больше не было ни в одном глазу, и потому Никита тихо, чтобы не разбудить Лидочку, встал и на цыпочках вышел из спальни.

Двери комнаты Елизаветы Константиновны были плотно закрыты, из дверного проёма спальни Призрака лился серебристый свет. Никита заглянул внутрь – и уже без особо удивления констатировал, что экран телевизора снова изменился. Но на этот раз он представлял собой нечто совсем футуристическое – этакую световую проекцию в воздухе. Никита по-прежнему не видел на экране изображения, лишь слышал звуки. Судя по ним, Призрак смотрел какое-то ток-шоу – возбуждённые интонации, перебивающие друг друга собеседники и ахи и охи зрителей студии, характерные для постановочных скандалов на телестудии, было ни с чем не спутать. Слова по-прежнему оставались неразборчивыми, и всё так же казалось, что если чуть напрячься и вслушаться, то они тут же станут понятны.

Никита подошёл к креслу Призрака, уселся рядом с ним на пол и уставился на пустой серебристый экран, мерцающий в воздухе. Он подумал, что, возможно, если долго смотреть на экран, то и он начнёт видеть изображение. Может, даже потеряется в нём так же, как Призрак. И Никита, пожалуй, не возражал бы. Лучше такое забытьё, чем нынешняя беспросветная реальность.

– Ты не возражаешь? – спросил он, не ожидая от Призрака ответа.

Сбоку послышалось шуршание. Никита повернулся к Призраку и увидел, что тот совершает руками какие-то движения – совершенно осознанные и чёткие. Некоторое время Никита наблюдал за происходящим, а потом его осенило: да Призрак же ест пиццу! То, как он держал невидимый предмет, то, как запрокидывал голову, чтобы откусить свисающий под тяжестью начинки кончик, – ну точно, пицца! Натуральная невидимая пицца! Он бы не отказался от пиццы…

– В каком же измерении застрял ты, а, приятель? – пробормотал Никита. Бросил взгляд на экран, по-прежнему остававшийся для него пустым, а затем поднялся и вышел.

Спать не хотелось, но чем ещё можно заняться в этой проклятой квартире? Выйти в подъезд и проверить входную дверь? Вдруг ночью она открывается? Да нет, глупости, конечно, она всё так же закрыта.

«Попробую поспать», – решил Никита и пошёл в спальню, но вдруг услышал какие-то голоса, и доносились они… из комнаты Елизаветы Константиновны!

Никита подошёл к плотно закрытым дверям – и услышал что-то похожее на сдавленный плач и неразборчивые мольбы. Наверное, если приложить ухо к щёлке между дверью и косяком, можно будет услышать слова.

– Я не могу, понимаете вы? – донеслось до Никиты, когда он так и сделал. – Это трудно! Очень трудно! Я не справлюсь! И не уговаривайте меня!

Затем Никита услышал мужской голос – и остолбенел. В этой квартире есть ещё один жилец, незнакомый мужчина, которого он ещё не видел? Или, может, он только что появился – так же, как всего пару дней назад здесь оказался Никита?

– Вот именно потому, что я мать, я так и делаю. Не хочу смотреть, как мой ребёнок умирает с голоду! А там о ней позаботятся.

Никита сдавленно охнул. Что происходит? О ком рассказывает Елизавета Константиновна? И самое главное – кому?

Искушение заглянуть хоть одним глазком было очень велико, но Никита помнил, что дворянка запирала двери на ночь, так что приоткрыть их никак не получится.

Из спальни снова донеслись сдавленные всхлипы.

– Мне и так было нелегко принять это решение! А вы делаете ещё хуже! Забирайте! Забирайте её уже, кому говорю! Забирайте, пока я ещё могу её отпустить!

Всхлипы перешли в рыдания – такие сильные и такие отчаянные, что Никита невольно попятился и продолжил отступать всё дальше и дальше, до тех пор, пока не дошёл до их с Лидой комнаты. Ему было ужасно неловко от ощущения, будто он заглянул в самые потаённые глубины чужой души без спросу и увидел то, что вовсе не предназначалось для его глаз.

Снова укрывшись с головой, Никита ещё долго лежал без сна, гадая, какая же трагедия случилась в жизни Елизаветы Константиновны, что та преследует её все эти долгие годы.

Утром Никита первым делом с тревогой посмотрел на свою левую ладонь. Там ли ещё солнечный зайчик? Не стёрся ли? Смешно, но ему казалось, что, пока рисунок есть, у него остаётся связь с домом и шанс вернуться… Он даже руки вчера вечером специально не мыл!

Зайка был на месте. Из кухни, как обычно, доносились деловитые звуки готовящегося завтрака, и Никита уже знал, что это Лидочка хозяйничает. Было по-прежнему странно, что всеми домашними делами занимается ребёнок, а не взрослый человек.

Кстати, о взрослом человеке. Интересно, в каком состоянии сегодня Елизавета Константиновна – после того, что Никита услышал ночью?

Аккуратно, чтобы не намочить левую руку, Никита умылся и прошёл на кухню. Картина всё та же, что и накануне: Лидочка хлопотала у плиты, Елизавета Константиновна с важным видом сидела за столом в ожидании завтрака.

– Доброе утро, – поздоровался Никита, сел за стол и внимательно посмотрел на Елизавету Константиновну. На лице дворянки было обычное для неё выражение холодной сдержанности, ни намёка на ночные переживания.

Елизавета Константиновна будто почувствовала его взгляд, и Никита поспешно отвернулся, ему не хотелось выслушивать очередную нотацию, произнесённую самым что ни на есть аристократическим тоном: «Молодой человек, неужели вас не учили, что смотреть на людей – это невежливо?» И потому Никита сделал вид, что ему крайне интересно происходящее на плите.

Лидочка готовила омлет, а к нему – бутерброды. Из-под крышки сковороды вырывался пар, стоящий на соседней конфорке чайник начал тихонько свистеть, из крана в раковине капала вода, а девочка, держа в руках нож с уже отрезанным куском масла на нём, кажется, не знала, за что хвататься.

И Никите вдруг стало ужасно неловко сидеть и просто ждать, когда Лидочка всё сделает. Чувство было непривычным, ведь Никита ни разу не испытывал его дома, когда он сидел на кухне и спокойно ждал, пока мама приготовит и подаст завтрак. А зря, маме, наверное, тоже было не так-то легко делать всю эту работу, просто она привыкла. А он и внимания не обращал, сколько ей всего приходится делать!

– Лидочка, скоро уже? – строго осведомилась Елизавета Константиновна.

– Ещё пару минут, – ответила девочка.

Никита вдруг ужасно разозлился на дворянку: «Ишь ты, сидит, понимаешь, палец о палец не ударит – и ещё подгоняет! Встала бы и сама сделала, руки же есть!»

– Давай я помогу, – предложил Никита, подходя к плите.

Лидочка удивлённо на него посмотрела, а потом благодарно кивнула.

Никита крепче закрутил кран, снял чайник с плиты и выключил конфорку под сковородкой. Лидочка тем временем быстро намазала хлеб маслом и разложила на него кусочки сыра. И на этот раз Никита уже больше не задумывался, откуда в квартире каждый день появляются свежие продукты.

«Быстро я, однако, привыкаю», – с мрачной усмешкой констатировал он про себя. Так сам и не заметит, как станет таким же, как Лидочка с Елизаветой Константиновной: ничему не удивляющимся и принимающим все странности здешней жизни как должное.

Завтрак прошёл в молчании. Когда тарелки опустели, Никита помог Лидочке отнести их в раковину, а потом вытирал вымытую посуду полотенцем и ставил стопкой на столешницу. На редкость нудное занятие! То ли дело у них дома! Посудомойка делала всё за тебя: и мыла, и сушила, оставалось только вынуть чистые тарелки и расставить по местам. Но Никита даже этого не делал, а когда мама просила, частенько притворялся, что или не услышал, или забыл…

Елизавета Константиновна, разумеется, даже пальцем не пошевелила, чтобы им помочь, зато официальным тоном заявила, вставая из-за стола:

– Лидочка, картофель на обед уже надоел, я бы предпочла сегодня что-то другое.

И уж тут Никита не выдержал. Решительно отмахнувшись от воспоминания о том, как сам не раз выговаривал маме, что ему смертельно надоела её солянка, он бросился в бой. Но вместо того, чтобы предложить дворянке самой готовить то, что ей нравится, он решил нанести удар с другой стороны.

– Елизавета Константиновна, а с кем вы спорили сегодня ночью?

– Прошу прощения, молодой человек?

«Прошу прощения» вышло таким ледяным, что Никита даже поёжился. Но не отступил.

– Я слышал, как вы с кем-то спорили. А потом жаловались кому-то, что вам трудно. Ещё про ребёнка говорили.

На лице дворянки не дрогнул ни единый мускул, но она побледнела так, что это стало заметно невооружённым взглядом. Молча дворянка подобрала полы своего длинного платья и степенно прошествовала в свою комнату. Никита проводил её вызывающим взглядом, а потом обернулся к Лидочке, и увидел, как девочка осуждающе качает головой.

– Ты чего? – не понял Никита.

– Зря ты про это заговорил, – сказала она.

– Почему? Она сидит как принцесса, палец о палец не ударит, ещё и требования выдвигает: это не хочу, это надоело! Почему ты должна терпеть такое обращение?

– Да я не про то! Я про её ночные разговоры. И про ребёнка.

– А ты что, знаешь, с кем она по ночам разговаривает?

– Ни с кем. Сама с собой. Ей снятся кошмары, и она порой говорит вслух. Ну, вроде как лунатик.

– Но я слышал мужской голос!

– Тебе показалось.

– Мне не показалось!

Лидочка лишь вздохнула и спорить не стала.

– Так почему я зря про это заговорил? – продолжил допытываться Никита.

– Потому что Елизавета Константиновна потеряла ребёнка. Вот ей и снятся кошмары, и она раз за разом во сне всё это переживает.

Никита нахмурился, вспоминая, что именно слышал ночью, и сердце ёкнуло.

– Её ребёнок умер от голода? – шёпотом спросил он, а сам в голове быстро прикидывал, в какие же годы начала прошлого века были такие тяжёлые времена, что людям не хватало еды. Блокада Ленинграда – это да, но Елизавета Константиновна явно жила задолго до этого…

– Я точно не знаю, она никогда не рассказывала, – тоже шёпотом ответила Лидочка. – Знаю только, что у неё была дочка, а потом её не стало. Кажется, она её отдала в детский дом или что-то в этом роде.

– Я не знал, – пробормотал Никита, ощущая, как всё тяжелее становится чувство вины. Наверное, ему нужно извиниться перед Елизаветой Константиновной. Или лучше не надо?

Колебания Никиты прервал долгий дребезжащий звук. Он длился несколько секунд, а потом затих. Ещё несколько секунд спустя зазвучал снова и опять смолк.

– Что это? – закрутил головой Никита.

Любое изменение в монотонной жизни призрачной квартиры было событием. А также потенциальной зацепкой для того, чтобы выбраться отсюда.

– Телефон, – буркнула разом помрачневшая девочка.

– В квартире есть телефон? – воскликнул Никита.

Если есть телефон, это же всё меняет! Он сможет позвонить домой! Или друзьям! Да кому угодно!

– Есть, – нехотя ответила Лидочка.

«И ты молчала?» – хотел возмутиться Никита, но вместо этого спросил:

– Где?

Девочка насупилась и не ответила, но Никита не стал ждать, а просто пошёл на звук и совсем скоро подошёл к шкафу, стоявшему в прихожей, из-за дверок которого и доносилось дребезжание.

Однако когда Никита распахнул дверцы, телефона он не увидел – и в первый момент растерялся. Но потом он заметил квадратную красную коробку с трубкой наверху, присоединённой к коробке длинным скрученным шнуром, и понял: вот он, телефон. Просто старая модель.

Никита схватил трубку и прокричал в неё: «Алло», но оттуда уже доносились короткие гудки.

Впрочем, для Никиты это было неважно, руки так и дрожали от нетерпения и предвкушения. Сейчас он наберёт домашний номер, и…

И оказалось, что Никита не представлял, как использовать этот старинный аппарат! На передней стенке телефона был круг с цифрами и круглый же диск с дырками; Никита догадывался, что именно с помощью этого странного приспособления и набирают номер, но он не знал, как именно это сделать!

– Убери, – услышал он позади себя голос Лидочки. – Убери, видеть его не хочу!

– Почему? – спросил Никита, кладя трубку. Раз прямо сейчас не получится позвонить домой, можно уделить немного внимания и чужим проблемам.

– Потому что это звонят мои родители, а я не хочу с ними разговаривать!

Начала говорить Лидочка тихо и спокойно, но под конец едва не кричала.

– Почему? – повторил удивлённый Никита. – Ты же говорила, что скучаешь по ним.

– Скучаю, – глухо призналась девочка и сердито добавила: – Только вот я по ним скучаю явно куда больше, чем они по мне!

С этими словами она убежала в комнату и захлопнула за собой дверь.

Разбираться с тем, как позвонить родителям, не пришлось, телефон не работал: когда он снимал трубку, гудка не было.

Но ведь телефон звонил! Никита слышал!

Он проверил, все ли провода плотно воткнуты в нужные разъёмы. Он отключил, а потом снова включил телефон. Гудок так и не появился.

Досада нарастала со скоростью несущейся вниз лавины. Казалось, кто-то намеренно дразнил его, подкидывая то зыбкую зацепку, то крохотную надежду на спасение, а потом забирал её прямо у него из-под носа!

Раздражённый и злой, Никита почувствовал, что ему нужно немедленно уйти из квартиры, из тюрьмы этих стен, иначе он взорвётся! Он выбежал на площадку, с силой хлопнул дверью и получил секундное мрачное удовольствие от громкого звука. Впрочем, капля раздражения, которую он выплеснул, особой роли не сыграла, состояние оставалось таким же отвратительным.

Никита спустился, вяло подёргал ручку входной двери, которая, разумеется, не открылась, а потом поднялся на крышу. Да, пусть от вида, который с неё открывался, становилось не по себе – безмолвный, будто вымерший, пустой город, – но всё равно там появлялась хотя бы иллюзия простора и свободы. Никита уселся на край крыши, свесил ноги и уставился в никуда. На душе было пусто, в голове хаотично носились обрывки мыслей, и не было никакого желания их ловить, ведь Никита точно знал: ни одной хорошей мысли там всё равно нет.

Сколько времени он просидел на крыше в таком полузабытье, Никита сказать не мог. В себя его привело мягкое «мяу». Он повернул голову и увидел, что рядом с ним стоит чёрно-рыжая кошка.

– Привет, – равнодушно сказал Никита.

Кошка покосилась на него и уселась. Никита поднял руку, погладил её по голове левой рукой – той, на которой по-прежнему оставался так и не смывшийся солнечный зайка, – и услышал тихое мурлыканье.

Так они и сидели, Никита и двухцветная чёрно-рыжая кошка, и смотрели на безлюдный город до тех пор, пока улицы не скрылись в сумерках. А затем кошка поднялась, выгнула спинку, потягиваясь, пару раз потёрлась головой о руку Никиты – и растворилась в тенях. А Никита пошёл домой.

И ужасно разозлился на себя, когда, почти спустившись на нужный этаж, вдруг понял, что впервые назвал эту квартиру «домом».

– А вы случайно не знаете, давно в подъезде кошка живёт? – спросил Никита вечером, после ужина.

– Кошка? – удивилась девочка. – Я не видела никакой кошки.

– В подъезде нет никаких бездомных животных, – безапелляционным тоном заявила Елизавета Константиновна.

– Может, она не бездомная, а чьих-то соседей, – ответил Никита, а про себя подумал: «Зачем я вообще что-то спрашиваю?» До сих пор какие бы вопросы он ни задавал Лидочке и Елизавете Константиновне, он ещё ни разу не получил внятного ответа.

– Соседей? – переспросила дворянка.

– Ну да, соседей. Тех, кто живёт в других квартирах этого дома… Вы же знаете, что эта квартира не единственная в здании, не так ли?

Никита выжидательно уставился на дворянку. Может, он сейчас узнает какую-то полезную информацию про других обитателей дома?

– Хм… – Елизавета Константиновна наморщила лоб и погрузилась в размышления.

Что ж, «хм» было лучше, чем категорическое отрицание из разряда «нет у тебя никакой бабушки» и «нет в подъезде никаких бездомных животных», но всё же информативности по-прежнему катастрофически не хватало.

– А ты знаешь кого-то из ваших соседей? – спросил Никита Лидочку.

– Нет, я не успела с ними познакомиться, – ответила девочка, и в глазах у неё снова появилась та самая растерянность, которая возникала всякий раз, когда Никита задавал вопросы о чём угодно, выходящем за пределы квартиры.

– И кошку не видела? – догадываясь, какой будет ответ, всё же уточнил он.

Лидочка покачала головой.

Никита не раз слышал выражение «день сурка», и ему казалось, что он понимал его значение: это когда ты проживаешь один и тот же день заново и заново. А если толковать не так буквально, то это означает, что все дни похожи один на другой.

Да, Никита знал, что такое «день сурка». Чего он не знал, так это того, какая это мучительная пытка. Каждый день одно и то же. А именно – ничего. Совершенно ни-че-го. Завтрак – ничегонеделанье – обед – ничегонеделанье – ужин – ничегонеделанье. И это ничегонеделанье сводило с ума. Ни семьи, ни друзей, ни школы, ни секций. Скажи кто Никите, что он соскучится по бальным танцам, покрутил бы пальцем у виска в ответ. А сейчас Никита с огромной радостью отправился бы на ненавистные прежде занятия! Он бы завопил от радости, если бы его попросили посидеть с Катей! Да что там, он был бы согласен на любую контрольную в школе! Что угодно лучше, чем нынешнее существование!

Как жить, когда нет никакой цели? Точнее сказать, цель есть – выбраться отсюда, но очевидно, что шансы на успех были примерно такие же, как полететь на Луну.

Ничегонеделанье выматывало и угнетало, оно словно высасывало энергию. Всё, что можно было исследовать в подъезде, на чердаке и на крыше, Никита уже исследовал. Он пробовал читать, но те несколько книг, что были у Лидочки, во-первых, оказались совсем скучными, а во-вторых, слишком быстро закончились. Он пробовал рисовать, но понял, что это совсем не его занятие. От отчаяния Никита даже пытался сочинять стихи или вести дневник, но ничего не вышло. Он пробовал найти интерес в готовке, помогая Лидочке на кухне, но этого было недостаточно, чтобы заполнить хотя бы частично зияющую пустоту.

Темы для разговоров с Елизаветой Константиновной и Лидочкой тоже давно закончились, и говорить стало совершенно не о чем. Елизавета Константиновна не делилась своим прошлым и не интересовалась прежней жизнью Никиты, а Лидочка почти полностью потеряла связь с реальностью и пребывала в иллюзии, что вот-вот из магазина придёт её бабушка. Никита же пока ещё помнил всё о своей прежней жизни, и это причиняло ему столько страданий, что в минуты слабости он в сердцах жалел, что не потерял память.

Единственное, что хотя бы немного отвлекало, – это занятия спортом: Никита бегал по лестнице вверх-вниз, отжимался и делал все упражнения, которые только мог вспомнить, и в эти короткие моменты ненадолго забывал о том, где он и что с ним произошло. Но любая тренировка заканчивалась, и он снова возвращался в день сурка.

В какой-то момент Никита с ужасом понял, что случилось то, чего он изначально боялся: он потерял счёт дням. Абсолютно неотличимые друг от друга вчера, сегодня и завтра слились в одно бесконечное целое. Никита больше не мог сказать, сколько времени он уже тут провёл. Две недели? Три? Месяц? Два? Больше?

Казалось бы, какая разница, сколько он тут? Что это изменит, если впереди его и так ничего не ждёт? И всё же Никите казалось, что, потеряв счёт времени, он словно порвал одну из ниточек, связывавших его с прежней, настоящей жизнью.

Другой такой ниточкой был Катин солнечный зайка, который так и оставался у Никиты на руке, словно был не нарисован детскими фломастерами, а вытатуирован на коже. В одни дни зайка напоминал ему о прежней жизни, о том, что она действительно была; этакий хрупкий мостик, ещё соединяющий его с прошлым. В другие дни достаточно было одного беглого взгляда на рисунок – и Никиту накрывали яркие воспоминания из потерянной жизни, от которых становилось так невыносимо больно и тоскливо на душе, что хотелось выть и кричать.

В такие дни Никита даже бежал в ванную, хватал кусок мыла и начинал лихорадочно тереть рисунок, стараясь смыть фломастер… А потом спохватывался, торопливо откладывал мыло и с бьющимся сердцем смывал скрывающую рисунок пену. И с облегчением видел, что он по-прежнему на месте: жёлтый солнечный зайка с недорисованным ухом.

В тот день впервые за всё время, что Никита здесь провёл, на улице пошёл дождь.

Наверное, можно было бы порадоваться, ведь любая, даже малейшая перемена в однообразной рутине казалась настоящим событием. Но пасмурное небо и заплаканные окна навели на Никиту ещё больше тоски, чем обычно. А ещё он задумался: если идёт дождь, означает ли это, что здесь, где бы это «здесь» ни было, наступила осень? Меняются ли тут вообще времена года? И если это и правда осень, то это значит, что он провёл здесь три, а то и все четыре месяца! …Интересно, а если он проведёт здесь много лет, то состарится? Или ему так и будет вечно двенадцать?

Как всегда, когда на него накатывало нестерпимое уныние, Никита бросался вон из квартиры, на крышу. Но, торопливо шагая по коридору, он вдруг краем глаза заметил что-то необычное в комнате Призрака и остановился.

Заглянул внутрь – и ему стало нехорошо. Потому что на экране телевизора, а сегодня тот принял вид совершенно древней огромной коробки с крошечным экраном сбоку, он впервые увидел изображение. Чёрно-белое, что ожидаемо, ведь первые телевизоры не показывали в цвете, и очень расплывчатое, зернистое. Но тем не менее это было изображение!

На негнущихся ногах Никита вошёл в спальню Призрака, не сводя глаз с экрана. Там мелькали размытые силуэты, а звуки оставались всё такими же неразборчивыми, и всё же время от времени в них проскальзывали знакомые слова.

Почувствовав внезапную слабость, Никита тяжело привалился к стене.

В первые дни он так хотел увидеть изображение на экране! Надеялся, что это поможет ему разобраться, куда он попал. Зато сейчас Никита понимал куда более страшную вещь. Раз он наконец увидел изображение на экране, значит, он ещё глубже увяз в здешней недожизни, значит, он стал уже настолько «своим» для этой странной реальности, что она открывает ему то, что раньше было недоступно из-за слишком крепкой связи с прошлым.

Никита смотрел на мелькающие чёрно-белые пятна на маленьком выпуклом экране, и ему казалось, что его мир только что рухнул. Здешнее место уже не первый раз лишало его надежды, и каждый раз Никите казалось, что эта надежда была последней.

И каждый раз призрачная квартира находила способ показать ему, что, оказывается, у него ещё оставались другие надежды, пусть даже он сам это не осознавал. И, едва показав, тут же безжалостно их отнимала.

Никита стоял на краю крыши и смотрел на возвышающуюся на другой стороне улицы водонапорную башню из красного кирпича.

– Ты же меня видела, – тихо обратился к ней Никита и вздрогнул.

Ну вот, поздравьте его, он разговаривает со зданием. Прощай, здравый рассудок! И тем не менее он продолжил:

– Ты же видела меня в моей прежней жизни, правильно? Она ведь действительно у меня была? Мне же это не привиделось?

Разумеется, башня и не подумала отвечать, только от её вида стало почему-то ещё тоскливее. Тогда Никита перевёл взгляд вниз, на асфальт, и внезапно увидел его словно впервые.

– Мя-а-ау?!

Чёрно-рыжая кошка была тут как тут. Она, как показалось Никите, укоризненно уставилась на него прищуренными зелёными глазами.

– А смысл? – ответил Никита, услышав в этом «мяу» вопрос. – Я увяз здесь. Увяз так, что глубже некуда. И это значит, я останусь тут навсегда. А я не хочу так жить! Это не жизнь, понимаешь? Это недожизнь! Какой в ней смысл? А?

Последнее «а» разлетелось эхом по округе – Никита даже не осознавал, что сорвался на крик! – и внезапно вернулось, во много крат громче, и едва не оглушило. Никита присел на корточки, съёжился и закрыл уши руками.

Когда эхо, или что это вообще было, затихло, Никита поднялся и подошёл к краю крыши, на котором не было ограждения. Нет, это не загробная жизнь и не постапокалипсис. Это точно чей-то жестокий эксперимент! И раз так, то он отказывается в нём участвовать!

Никита вызывающе уставился в небо и закричал:

– Эй вы, там! Если вы сейчас меня видите и слышите, то… то пошли вы к чёрту! Ясно вам? Эта лабораторная крыса не будет бегать в колесе вам на потеху, понятно?

«Не думать. Не думать! Главное – не думать!» – повторял Никита. Если это и впрямь чей-то жестокий эксперимент, то ему не дадут выйти за пределы дома… Наверное, случится то же что и с дверью, его магическим образом отбросит обратно… А если это не эксперимент и никто за ними не наблюдает, то…

Никита зажмурился и качнулся. Голова закружилась, как вдруг он ощутил резкий рывок сзади, а потом боль обожгла спину.

Жадно хватая ртом воздух, Никита смотрел в пасмурное небо, продолжавшее равнодушно поливать его противной моросью. А потом в поле зрения появилось лицо Лидочки, прямо как тогда, в первый раз, после пожара.

– Ты чего это надумал? – сердито спросила она, но злость была только в словах, а сам голос дрожал, и в глазах девочки стояли слёзы.

– Я… случайно, – соврал Никита, сел и поморщился от боли в спине, на которую так сильно упал. – Голова закружилась.

Лидочка фыркнула.

– Голова у него закружилась, как же! А то я не видела!

Начался холодный, противный мелкий дождь. Никита слегка покраснел. Но объясняться перед Лидочкой не стал. Наверное, надо было бы её поблагодарить за спасение, но это означало бы признаться, что он и впрямь собирался прыгать, а этого делать Никита не хотел. Ну накатило на него временное помутнение рассудка, подумаешь! С такой жизнью это неудивительно!

– Пойдём домой. Ну надо же, что придумал! – продолжала выговаривать ему Лидочка, таща его за руку к двери на другой стороне крыши, ведущей на чердак.

– Почему ты вообще пришла? – спросил Никита, вырывая руку.

Никогда, ни разу он не видел Лидочки на крыше, и надо же такому случиться, что она оказалась тут именно в самый нужный момент. Совпадение? Вряд ли!

– Или ты заодно с ними? – Никита с подозрением уставился на девочку. – Они приставили тебя следить за мной?

В глазах Лидочки появилась знакомая растерянность.

– Кто «они»? С кем заодно?

Никита не поверил её словам и лишь отмахнулся. А Лидочка вдруг как-то выпрямилась и словно даже стала выше ростом, скрестила руки на груди и с вызовом на него уставилась.

– Ты думаешь, я никогда там не стояла? – спросила она. От дождя выбившиеся из косички волосы стали завиваться в колечки, прибитые влагой банты повисли жалкими тряпочками, но глаза девочки яростно сверкали. – На том самом месте, где только что стоял ты? Ты думаешь, мне никогда не приходило в голову это сделать?

– Что сделать? – спросил Никита. Он правда не понимал. Лидочка, всегда такая отрешённая, такая оторванная от реальности, верящая в бабушку, которая ушла за продуктами. Она же не могла иметь в виду то, что, он думал, она имеет в виду?

– Уйти. Уйти отсюда таким способом, – ответила девочка, чеканя каждое слово.

Никита оторопело уставился на Лидочку. Он ещё никогда не слышал, чтобы она так говорила – резко, чётко, трезво. Ему всегда казалось, что это место полностью её захватило и покорило её сознание.

– И почему ты этого не сделала? – тихо-тихо спросил он.

– Испугалась, – Лидочка пожала плечами. – Это так… окончательно. Так навсегда. А я не хочу такого навсегда. Ведь пока продолжается жизнь, остаётся надежда.

Никита собирался пренебрежительно фыркнуть и высказать всё, что думает про здешнюю так называемую жизнь, хотел зло воскликнуть: «Какая к чёрту надежда?», но посмотрел на Лидочку и прикусил язык. Она прямо встречала его взгляд, её плечи были расправлены, в глазах – твёрдость и решимость, а во всей позе – уверенность в себе, и никакие жалко повисшие намокшие банты не могли испортить этого впечатления. Сейчас Лидочка казалась Никите незнакомкой.

– Никогда бы не подумал, что ты… что ты… – Никита так и не смог подобрать нужных слов, чтобы закончить свою мысль. О, он прекрасно знал, что хочет сказать! Просто ему почему-то не хватало храбрости произнести это вслух. – Просто ты… ты такая… – попробовал он ещё раз, но у него и на этот раз ничего не получилось.

– Какая? – Лидочка с любопытством склонила голову – и разом потеряла всю ту строгую стать, которая превращала её в незнакомку. – Откуда ты вообще можешь знать, какая я? – тихо добавила она.

В словах девочки не было ни упрёка, ни обиды – просто констатация факта. Но почему-то они обожгли Никиту стыдом. Он ведь и правда вообще ничего о ней не знал, раз даже не подозревал за ней ни таких мыслей, ни черт характера. А ведь Никита прожил рядом с Лидочкой рядом уже много времени!

А чего ещё он не знает? Какие другие неожиданные открытия он может сделать про Лидочку и про Елизавету Константиновну? И, может, даже про Призрака? Как вышло, что всё это время Никита был настолько сосредоточен исключительно на себе и на своих бедах, что ни разу не посмотрел на своих товарищей по несчастью иначе, не через призму расчёта: насколько они могут быть полезны ему в решении его проблем?

Впервые с тех пор, как Никита оказался в этом странном месте, он действительно захотел узнать тех, кто живёт рядом с ним. Расспросить их о прежней жизни. Выяснить, как они попали сюда. Разобраться, какие призраки прошлого до сих пор терзают их. Понять, чем они живут сейчас. О чём думают, о чём мечтают. На что надеются. И надеются ли ещё хоть на что-то.

Никита небезосновательно опасался, что разговорить Елизавету Константиновну будет непросто. Кроме аристократических манер и холодной сдержанности, которые не способствовали откровенным излияниям, дворянка наверняка хорошо запомнила, как Никита использовал случайно услышанные ночью слова в её комнате против неё. И тем не менее он всё равно собирался попробовать.

Никита не сразу придумал, как завести нужный разговор. Не в лоб же спрашивать: «Елизавета Константиновна, а выложите-ка нам всю историю своей жизни!» Она наверняка выразительно приподнимет бровь и скажет этим своим ледяным тоном: «Молодой человек, а почему вы решили, что я вообще захочу с вами откровенничать?»

Потому Никита решил действовать деликатнее и вечером, за чаем после ужина, завёл разговор о себе. Он рассказывал о своей семье и друзьях, о школе и ненавистных занятиях танцами, о проблемах с одноклассниками и об обидах на родителей… Когда рассказ стал особенно эмоциональным, Елизавета Константиновна напомнила ему, что это вульгарно – проявлять свои эмоции на людях. Но Никита и не подумал останавливаться. Он делился наболевшим не с целью выплеснуть накопившееся раздражение или получить сочувствие и утешение. Он надеялся на то, что его откровенность поможет вызвать дворянку и Лидочку на разговор по душам, что, послушав его, они сами тоже захотят поделиться чем-то личным.

– Вы категорически не правы, молодой человек, – заявила Елизавета Константиновна, когда Никита замолчал. – И ваши обиды на родителей по большей части необоснованны. Они заботятся о вас как могут. Делают всё, что в их силах. Много работают, чтобы обеспечить вашу жизнь, и, конечно, устают. Но вместо того чтобы помочь им нести эту ношу, да хотя бы приглядеть за сестрой или откровенно с ними поговорить, вы предъявляете претензии – и думаете лишь о том, как это несправедливо по отношению к вам, как вам лень, как вам тяжело, как вам не хочется.

Никита вздрогнул. Слова Елизаветы Константиновны попали в самое что ни на есть больное место. Оказавшись здесь, в этой призрачной квартире, он уже и сам пришёл к выводу, что постоянно думал только о себе и очень мало – о других. Когда ему что-то было нужно, он требовал, а не просил, он скандалил и бунтовал, а не пытался договориться. Потому Никита молча принял все упрёки дворянки, он их заслужил.

К тому же, если он хочет добиться цели и разговорить её, то спорить с ней не стоит.

– Вы даже не представляете себе, какой непростой выбор порой приходится делать родителям ради своих детей, – продолжала тем временем Елизавета Константиновна. Её голос слегка дрогнул, и Никита так и подобрался: вот, кажется, сейчас она откроется, поделится чем-то сокровенным. – Иногда ради благополучия детей родители вынуждены делать жестокий выбор, от которого больно и тем и другим… И в этот момент родители могут быть уверены, что поступают как лучше. И лишь потом поймут, что выбор, казавшийся им тогда единственно верным, вовсе не был таковым, но будет уже слишком поздно…

Голос Елизаветы Константиновны оборвался, а сама она прикрыла глаза ладонью, пряча охватившую её душевную слабость, которую она не сумела, как обычно, удержать внутри себя.

– Вы сейчас думаете, что зря тогда отдали ребёнка, да? – быстро сопоставив все известные ему факты, очень мягко спросил Никита.

– Да, молодой человек, – ответила Елизавета Константиновна, так и не отрывая ладони от лица. – Это было страшное время. Голодное время. Нет денег, нет еды. Нет отца, нет брата или мужа, которые могли бы мне помочь, я совсем одна, а страна рушится, рушится вся знакомая мне жизнь вокруг! Моя малышка плакала от голода, и мне нечем было её накормить. А в детских домах еда была. Самая простая и очень скудная еда, но это было больше, чем могла ей дать я…

Никита не без труда подавил шумный вздох. Сидящая за столом напротив Елизаветы Константиновны Лидочка смотрела на дворянку, приоткрыв от удивления рот. Выходит, она тоже не знала подробностей её прошлого.

– Вы спасли её, – всё так же мягко и тихо подсказал Никита.

Елизавета Константиновна покачала головой, продолжая всё так же прикрывать глаза.

– Я отказалась от неё.

– Чтобы её приняли в детский дом.

– Но она наверняка так не думает. Она знает лишь то, что мама от неё отказалась. А ведь, возможно, я бы как-то справилась, и мы сумели бы выжить. Но я испугалась и решила, что мне будет легче без неё.

– Неправда, – не выдержала помалкивавшая до сей поры Лидочка. – Зачем вы на себя наговариваете? Вовсе вы не думали о том, что вам будет легче. Вы думали только о дочке!

– С чего ты это взяла, девочка? – со знакомыми высокомерными нотками в голосе спросила Елизавета Константиновна и наконец убрала ладонь. Глаза у неё покраснели, но были сухие.

– Да с того, что я знаю вас! Знаю, какая вы!

– И какая же я?

– Добрая! Как бы вы ни притворялись, что это не так. Если бы вы не были доброй, то вы бы так не переживали и вас бы не мучили угрызения совести все эти годы.

Губы Елизаветы Константиновны задрожали, но она тут же крепко их сжала.

– Она наверняка считает, что я избавилась от неё…

– Вы не можете этого знать!

– Логика, моя дорогая, логика, – покачала головой Елизавета Константиновна. Минута слабости миновала, она снова приходила в себя, и к ней возвращалась её манера разговора и строгие интонации. – Если бы меня оставила мать, я бы думала именно так.

– Но…

– Твои родители уехали. Разве ты не считаешь, что они тебя бросили, потому что им так проще?

Слова Елизаветы Константиновны оказались метким ударом. Лидочка разом замолчала.

– Вот то-то же, – многозначительно кивнула дворянка. – Даже если каким-то чудом мне бы удалось с ней связаться, она меня никогда не простит…

Всё это время Никита молча слушал и размышлял. Теперь он узнал, какая тайна мучит Елизавету Константиновну, и стал намного лучше понимать, почему она всегда такая подчёркнуто отстранённая и холодная: это была защитная маска, за ней дворянка скрывалась от боли, которую ей могли причинить другие, и, самое главное, от боли в собственном сердце. Однако Никите этого оказалось мало. Да, он узнал, он понял. И что дальше? Должно быть какое-то «дальше»! Не оставлять же всё как есть!

– А в какой детский дом её забрали, вы знаете? – спросил Никита.

– Знаю. И что с того? Столько лет прошло. Её там наверняка уже нет.

– Но, возможно, там знают её адрес. И смогут передать письмо.

– Вы в своём уме, молодой человек? Вы что, не понимаете, где мы находимся? Когда вы в последний раз видели тут почтальона?

«Ага, значит, дворянка всё-таки тоже осознаёт ненормальность здешнего места!» – отметил про себя Никита. Что ж, раз она это понимает, то, может, не сочтёт его внезапно родившуюся идею такой уж безумной.

– На первом этаже есть почтовые ящики, – сказал он. – Напишите письмо и оставьте его там. Вдруг его доставят по адресу?

– Кто?

– Не знаю. Но попадают же как-то продукты в наш холодильник, почему бы таким же мистическим образом не отправляться и письмам?

Елизавета Константиновна молчала. Никита понял, что она колеблется, и поспешил закрепить успех.

– Вы же никогда не пробовали! Что вы теряете, если попытаетесь? Даже если ничего и не получится!

– Надежду, молодой человек, – строгим, печальным тоном ответила Елизавета Константиновна. – Надежду.

На следующее утро после завтрака Елизавета Константиновна, как всегда безупречно причёсанная, сдержанная и собранная, удалилась, шурша юбкой длинного старинного платья, к себе в комнату. Никита ожидал, что вскоре, как обычно, из-за плотно закрытых дверей её спальни понесутся звуки музыки из граммофона, но всего пару минут спустя Елизавета Константиновна появилась в коридоре, и в руках у неё был конверт.

– Молодой человек, – обратилась она к нему, и Никита изо всех сил постарался не расплыться в широкой улыбке. – Не будете ли вы так любезны отнести этот конверт к почтовым ящикам?

Никита не мог дождаться следующего утра, чтобы спуститься на первый этаж и посмотреть, лежит ли там ещё письмо, которое написала Елизавета Константиновна. И едва только он открыл глаза, как, махнув рукой на умывание и завтрак, выбежал на площадку и, перескакивая через две ступени, понёсся вниз.

И когда он не увидел торчащего белого конверта, то не позволил себе сразу радоваться. Мало ли, может быть, конверт за ночь просто упал на пол. Однако письма нигде не было, и вот тогда Никита позволил себе выдохнуть и улыбнуться. Сработало!

То есть не совсем сработало, конечно. Неизвестно, дойдёт ли письмо до адресата и уж тем более будет ли ответное письмо. Но, по крайней мере, послание Елизаветы Константиновны ушло, а что будет дальше – остаётся только ждать.

– Мяу! – услышал Никита.

На лестничной площадке пролётом выше сидела половинчатая чёрно-рыжая кошка и жмурилась, глядя на него.

– И тебе привет, – ответил Никита и стал подниматься по ступенькам обратно в квартиру. Однако в последний момент передумал и пошёл дальше, на верхний этаж, а оттуда – на крышу. Снова встал на самом краю, повернувшись спиной к водонапорной башне, и застыл, глядя на безлюдные улицы.

Больше не возникало мысли о том, что, раз письмо Елизаветы Константиновны как-то исчезло из здания, значит, выход есть, нужно лишь его найти. И Никита пока не мог понять: означает ли это, что он поумнел или же просто наконец смирился со здешней реальностью.

Вечером, после ужина, Никита попросил у Лидочки лист бумаги и ручку и сел писать письмо домой. Если послание Елизаветы Константиновны ушло адресату, то, может, и с его весточкой тоже так получится? Вот бы письмо дошло до родителей!

Однако едва только Никита написал «Дорогие папа и мама», как надолго застыл над листом. Что сказать? «У меня всё в порядке»? Но он не в порядке! Да, он жив и здоров – но он не может вернуться. «У меня всё плохо»? Тогда он только ещё сильнее расстроит и испугает родителей. «Я застрял и не могу вернуться, потому что не знаю, где очутился»? «Я оказался в нашей квартире, только она не совсем наша, и я вот уже много недель живу с дворянкой родом из начала прошлого века, девочкой, родившейся на полвека раньше меня, и мужчиной, порабощённым телевизором, меняющим свой внешний вид каждый день…» С чего вообще начать описывать то, что с ним произошло?

Просидев над чистым листом добрых полчаса, Никита решил, что просто перескажет всё, что с ним произошло, начиная с того момента, как решил оставить Катю дома одну. Это оказалось непросто; пришлось признаться, что он рассердился на маму, когда та попросила приглядеть за сестрёнкой, и что встреча с друзьями тогда показалась ему важнее, чем безопасность Кати. Но когда Никита честно это описал, ему будто даже чуть полегчало на душе.

Дальше писать стало проще: про пожар и квартиру, странных обитателей и не менее странные правила этого места.

Однако, когда пришла пора заканчивать письмо, Никита снова задумался. Что написать в конце? Попросить о помощи? Но как можно позвать на подмогу, если даже не знаешь, где ты находишься?

И потому, перебрав с десяток разных вариантов, в конце концов Никита написал: «Я очень надеюсь, что вы получите это письмо. Ещё раз хочу сказать, что я вас очень люблю! И хочу верить, что когда-то мне удастся сказать вам это лично».

В глазах защипало, и Никита сердито потёр их ладонями. А потом свернул письмо и засунул его в конверт. Солнечный зайка, который, похоже, навечно поселился у него на руке, потому что упорно не смывался под водой и мылом, смотрел на него сочувственным взглядом, а когда Никита начал заклеивать края конверта, ободряюще помахал ему недорисованным ухом.

На следующее утро Никита бежал к почтовым ящикам с куда большим волнением, чем когда накануне торопился проверить, исчезло ли письмо Елизаветы Константиновны.

Белый конверт, засунутый между двух ящиков, он увидел издалека. Но до последнего отказывался отчаиваться. Может, это пришёл ответ для Елизаветы Константиновны! Однако когда Никита подошёл к почтовым ящикам, пришлось посмотреть в лицо реальности: это было его письмо. Оно не исчезло, как послание дворянки.

– Мяу, – услышал Никита и мрачно взглянул на половинчатую чёрно-рыжую кошку, тут как тут появившуюся на лестничном пролёте.

– Сам вижу, – ответил он, схватил конверт и побежал, перепрыгивая через две ступеньки, наверх, на последний этаж, на чердак и на крышу.

Там, стоя на краю, Никита долго смотрел на неживые улицы, казавшиеся сегодня особенно мрачными и пасмурными, а затем смял конверт с письмом в руке, скатал его в плотный ком, размахнулся и пульнул как можно дальше. А потом провожал взглядом бумажный мячик до тех пор, пока он не исчез в лабиринте улиц.

На следующее утро Никита вообще не собирался идти на первый этаж. А смысл? Ведь его письмо не забрали, а входная дверь подъезда по-прежнему намертво закрыта.

Уже по привычке, чтобы хоть ненадолго покинуть стены, которые становились ему всё более ненавистны, Никита вышел на площадку и собрался подняться на крышу, однако дорогу ему перегородила чёрно-рыжая кошка.

– Мяу! – требовательно протянула она.

– Ну и что ты мяучишь? – раздражённо спросил Никита. А затем, услышав позади шаги Лидочки, позвал девочку: – Эй, Лида! Иди сюда! Я вот про эту кошку спрашивал!

Однако когда девочка подошла к открытой двери, кошки уже и след простыл.

Лидочка посмотрела на Никиту таким взглядом, который обычно видишь у родителей, начинающих беспокоиться о самочувствии их детей.

– Я не придумываю, – буркнул Никита. – Ладно, забудь, – отмахнулся он и захлопнул дверь.

Однако подняться ему не удалось; стоило только поставить ногу на ступеньку, как перед Никитой снова появилась кошка и требовательно замяукала.

– Чего тебе? – спросил Никита. – Может, ты голодная? – запоздало сообразил он.

И правда, откуда ей брать еду? У неё своей квартиры с волшебным самопополняющимся холодильником-самобранкой нет, а в других квартирах, похоже, никто не живёт, так что подкармливать её некому. Разве что мышей ловить, но не похоже, чтобы в этом доме водились мыши…

– Подожди, я тебе сейчас молока вынесу, – сказал Никита и невольно вспомнил, как точно так же подкармливал такую же кошку – или это всё же одна и та же кошка? – у себя дома.

Однако чёрно-рыжая зверушка, вместо того чтобы усесться и ждать, подбежала к лестничному пролёту, а затем спустилась на несколько ступеней вниз, повернулась к Никите и снова мяукнула.

– Ты меня куда-то зовёшь, что ли? – сообразил он и почувствовал, как в волнении заколотилось сердце.

Может, кошка покажет ему выход? Не зря ведь считается, что коты – особенные, мистические животные; если кому и ходить между мирами, или временами, или слоями реальности, так это точно им! А может, его письмо, то самое, которое он скомкал и выбросил, всё же дошло до родителей, и они даже прислали ответ?

С десяток разных идей промелькнул у Никиты в голове, пока он спускался вслед за кошкой на первый этаж. А там…

Белый прямоугольник конверта он увидел издалека. Сердце ещё больше ускорило свой бег. Неужели!..

Написанные от руки буквы скакали перед глазами, отказываясь складываться в слова. Но в конце концов Никита всё же достаточно сосредоточился, чтобы прочитать имя получателя. И изо всех сил постарался подавить бурей взметнувшееся в душе разочарование.

Разумовская Елизавета Константиновна. Вот что было написано на конверте.

Впервые Елизавета Константиновна не скрывала своих эмоций.

– Машенька думала, что меня репрессировали, – смахивая безостановочно катящиеся слёзы, рассказывала она. Несмотря на заплаканные глаза, выражение лица у неё было счастливое. – Она думала, что меня давно нет в живых. Она… она обрадовалась, когда узнала, что это не так. Она хочет со мной встретиться!

Лидочка обняла Елизавету Константиновну, а та наконец-то отпустила холодную аристократическую броню, которая ни за что на свете не позволила бы такой вольности, и тоже обняла девочку в ответ.

– Спасибо, Никита, – непривычно мягко сказала Елизавета Константиновна, и Никита невольно вздрогнул. Кажется, чуть ли не впервые она обратилась к нему не «молодой человек», а по имени. – Спасибо, что предложили эту затею с письмами. Спасибо, что настояли.

– Я очень рад, – искренне ответил Никита, а про себя подумал, что как бы на этом новообретённое счастье и не закончилось.

Да, дочка Елизаветы Константиновны жива и не держит на маму обиды, мечтает с ней встретиться. Но как это сделать, если дворянка заперта в призрачной квартире? Она ведь не сможет выйти из здания!

Но, видимо, эти соображения ничуть не волновали Елизавету Константиновну.

– Я немедленно собираюсь! – сообщила она, поднимаясь с табурета и аккуратно складывая письмо. – Машенька прислала свой адрес. Я тотчас же к ней отправляюсь!

И Никита не решился выразить вслух свои сомнения по поводу того, а получится ли вообще у Елизаветы Константиновны покинуть призрачную квартиру.

Видимо, те же опасения пришли и в голову Лидочке, потому что она бросила Никите вопросительный взгляд. А он лишь едва заметно покачал головой. Нет, у него не хватит духу испортить Елизавете Константиновне этот счастливый момент своими сомнениями.

Через полчаса дворянка вышла из комнаты с саквояжем в одной руке и длинным чёрным зонтом в другой. Она прошла по коридору, открыла входную дверь, но, прежде чем выйти, повернулась к Лидочке с Никитой.

– Я… – начала было она – и замолчала, будто забыла заготовленные слова. Или же они вдруг показались ей совсем неподходящими, не отражающими то, что она на самом деле хотела сказать. – Счастливо оставаться, – решила использовать всегда уместную вежливость Елизавета Константиновна и едва заметно поморщилась, осознав, как странно звучат эти слова в данных обстоятельствах. – Пусть у вас всё будет хорошо, – наконец пожелала она.

– Спасибо, – хором ответили Никита с Лидочкой. – Счастливого пути!

Елизавета Константиновна подхватила саквояж и стала спускаться по лестнице вниз.

– Пойдём из окна ей помашем? – предложила Лидочка.

– Это если у неё вообще получится выйти, – заметил Никита. – Я спущусь за ней. Посмотрю, что будет. Ты со мной?

Девочка заколебалась, но затем мотнула головой и отступила назад. То ли не хотела становиться свидетельницей неудачи Елизаветы Константиновны, то ли просто боялась увидеть очередное подтверждение тому, что они здесь вечные пленники. А может, просто не хотела расплакаться, провожая дворянку.

Выждав для приличия, чтобы Елизавета Константиновна не подумала, что за ней следят, Никита быстро сбежал вниз и замер на лестничном пролёте между первым и вторым этажом. Отсюда ему было прекрасно видно ненавистную, вечно запертую входную дверь подъезда.

Елизавета Константиновна подошла к ней, взялась за ручку, и Никита затаил дыхание. Что сейчас будет?

Легко, без усилий, дворянка потянула дверь на себя, и та послушно открылась, впуская в полумрак подъезда солнечный свет.

Никита охнул. Да, он допускал, что у Елизаветы Константиновны получится уйти, но всё-таки склонялся к тому, что дворянку постигнет неудача, и уже готовился её утешать. А тут вон как вышло!

Елизавета Константиновна перешагнула через порог – и в тот момент Никита рванул вниз, перескакивая через две, три ступени за раз. Скорее, к этой распахнутой двери! К миру за ней!

Под ногами откуда ни возьмись появилась чёрно-рыжая молния и издала дикий мяв, когда Никита об неё запнулся – и кубарем прокатился вниз по оставшейся части лестницы. Впрочем, он не почувствовал боли; Никита мгновенно вскочил и бросился к уже сужающейся щели, к схлопывающемуся перед глазами большому миру, отчаянно надеясь, что успеет, ведь вот же он, совсем рядом!

– Елизавета Константиновна, дверь придержите, пожалуйста! – запоздало сообразил крикнуть он, понимая, впрочем, что это бессмысленно, ведь дворянка уже вышла наружу и вряд ли его слышит.

До двери оставалось шагов десять. Слишком много! А времени слишком мало, он не успеет. И тогда Никита изо всех сил прыгнул вперёд, надеясь разом преодолеть оставшееся расстояние. Этакий скачок через пропасть. Бросок отчаяния…

На секунду Никите даже показалось, что он успеет просунуть носок ботинка или ладонь в уменьшающуюся щель и остановит неумолимо закрывающуюся тяжёлую дверь. И пусть ему прищемит пальцы – пусть! Только бы успеть!

Но Никита не допрыгнул. Он рухнул на цементный пол, а в следующий миг дверь с лязгом захлопнулась у него прямо перед носом.

Никита ещё долго лежал на холодном полу, уткнувшись лбом в ненавистную дверь, которая, оказывается, всё же открывается. Только не для него. А затем наконец собрался с силами и поднялся. Привычно, ни на что не рассчитывая, дёрнул за ручку. Дверь, разумеется, не поддалась.

– Мяу, – услышал он, развернулся и с яростью уставился на чёрно-рыжую кошку.

– Всё из-за тебя! – крикнул он. – Если бы не ты, я бы не споткнулся и успел!

Кошка дёрнула ушами и презрительно прищурилась, ничуть не обеспокоенная возмущённым тоном. А Никита почувствовал страшное опустошение. Медленно и тяжело, будто старик, он вернулся в квартиру, прошаркал до комнаты и рухнул на диван.

Бывшая комната Елизаветы Константиновны оказалось пустой. Совсем пустой. Никита сам не знал, что рассчитывал найти, когда решил туда заглянуть. Но как минимум хоть что-то, ведь дворянка не могла уместить в свой саквояж ничего, кроме смены одежды и нескольких безделушек. Однако когда он открыл дверь комнаты, то так и застыл на пороге разинув рот, потому что спальня была совершенно пуста. И не просто пуста – она выглядела заброшенной, словно в ней давно никто не жил. Пыльные окна, выцветшие обои с яркими заплатками первозданного цвета там, где их закрывала мебель, и даже паутина в углу под потолком. Как такое возможно? Казалось, вовсе и не жила здесь много лет никакая Елизавета Константиновна Разумовская.

Наверное, надо было радоваться за дворянку, но Никита не мог. Перед глазами постоянно вставала та самая, уменьшающаяся прямо на глазах щёлка двери подъезда, которая захлопывалась у него перед носом, и он думал только о том, что если бы немного поторопился, если бы не споткнулся о кошку, если бы стал спускаться следом за Елизаветой Константиновной сразу же, – словом, если бы сложились нужные «если», он бы сейчас мог быть на свободе!

Впрочем, как бы ни бушевали эмоции, умом Никита понимал, что вряд ли это странное место выпустило бы его. Даже если не кошка, то непременно случилось бы что-то другое, что не позволило бы ему уйти. Эта тюрьма отпустит его, только когда сама решит, что настало его время… как настало для Елизаветы Константиновны.

Эта мысль в теории должна была давать надежду – если, конечно, не задумываться о том, сколько лет, даже десятилетий дворянка проторчала здесь, прежде чем настал её момент. А Никита не хотел столько ждать!

Зато он поймал себя на мысли, что ему искренне не хватает Елизаветы Константиновны. Казалось бы, не так уж много времени он с ней проводил – ничего не значащие разговоры на кухне за накрытым столом, никаких бесед по душам, никакой заботы или моральной поддержки с её стороны. И вот, однако же, она ушла, и Никита остро ощущал, как опустела без неё квартира.

А может, ему было просто обидно, что заветный шанс выпал кому-то, а не ему.

Лидочку, похоже, подобные чувства не одолевали. Она, конечно, скучала по Елизавете Константиновне, но и радовалась за неё тоже. А ещё, кажется, она поверила, что раз дворянка ушла, то скоро настанет и её черёд, и это полностью преобразило девочку. Никите было почти больно видеть Лидочкино радостное предвкушение. Несколько раз он собирался завести с ней разговор о том, что не стоит уж слишком надеяться на чудо, но так его и не начал.

Впрочем, время решило эту проблему за Никиту: прошло несколько долгих недель, и огонь предвкушения в глазах Лидочки погас. Из живой, эмоциональной девочки, какой Никита видел её только дважды – тогда, на крыше, и сейчас, после ухода Елизаветы Константиновны, – Лида опять превратилась в спокойную бледную тень себя. Снова как ни в чём не бывало безмятежно готовила на кухне, подолгу рисовала у себя в комнате и ждала из магазина бабушку.

Но если раньше такая Лидочка казалась привычной, то теперь она сводила Никиту с ума. Так и хотелось встряхнуть её хорошенько, чтобы хоть как-то расшевелить! Что угодно, лишь бы вытащить девочку из этого неестественно спокойного состояния принятия происходящего.

«Лучше бы она ушла, а не дворянка», – то и дело думал про себя Никита. Думал так часто, что в конце концов он понял, что нужно не размышлять и не желать, а делать! Только что?

Проверенное решение само пришло на ум, и Никита сразу же его озвучил:

– Лида, а ты не хочешь написать письмо своим родителям?

В конце концов, если у него ничего не вышло, это же не значит, что и у Лиды не получится!

– Нет, – последовал немедленный ответ.

За этим коротким словом скрывалось столько накопленной обиды и столько разочарования! И оба эти чувства были так хорошо знакомы Никите. И потому, вместо того чтобы настаивать – ведь это ни к чему не приведёт, скорее уж вызовет обратный эффект, – Никита выбрал другой подход. Как-то вечером, после ужина, он напустил на себя особенно грустный вид и издал несколько поистине душераздирающих вздохов, которые никак не могли остаться незамеченными.

– Что случилось? – спросила его Лидочка.

– Очень соскучился по родителям, – с должной мерой драматизма в голосе ответил Никита и для пущей убедительности шмыгнул.

Впрочем, ему даже не пришлось притворяться – он и правда ужасно соскучился. Так сильно, что стоило лишь подумать об этом, как слёзы сами наворачивались. Так сильно, что все обиды на маму с папой, которые он, сам того не осознавая, копил, сейчас казались совершенно мелкими и несущественными. Жаль, что он слишком поздно это понял.

Теперь бы и Лиду подвести к мысли, что не стоит держать обиду на родителей. Не то чтобы это что-то изменило в их здешней жизни, но хотя бы на душе стало немного легче, ведь жить с постоянной обидой очень изнурительно!

– Понимаешь, пока я был дома, я постоянно на них обижался, – начал Никита и замолчал, подбирая нужные слова. А потом махнул на эту затею рукой. Зачем что-то придумывать, когда можно просто рассказать всё как есть, искренне и честно? – Они вечно задерживались на работе, а когда были дома, тоже зачастую до глубокой ночи сидели за компьютерами. Работали, – поправился Никита, заметив непонимание в глазах Лиды и сообразив, что в её время ещё не было компьютеров. – И, знаешь, я искренне считал, что им наплевать на нас с Катей. Что они всегда выбирают работу вместо нас, своих детей. И ужасно на них за это злился!

– А сейчас? – тихо спросила Лидочка, слушавшая его затаив дыхание.

– А сейчас я бы всё на свете отдал, лишь бы вернуться! Ну и пусть много работают! Они же это делают не потому, что им наплевать на нас. Не потому, что любят работу больше нас, а потому что… приходится много работать, чтобы хватало на жизнь. А нас с Катей они, конечно же, очень любят. Просто иногда они слишком заняты или слишком устали, чтобы нам об этом сказать…

В глазах Лидочки появились слёзы, и Никита осторожно поздравил себя с успехом. Кажется, получается! Только самому бы сейчас вместе с Лидой не расплакаться. Это будет позор!

– А вот мои родители выбрали работу, а не меня, – тихо сказала девочка.

– Откуда ты знаешь? – тут же возразил Никита. – Может, им пришлось? Может, так сложились обстоятельства?

– Тогда почему они мне об этом не рассказали?

– Наверное, не хотели тебя тревожить. Ты же их ребёнок, и они хотят оберегать тебя от проблем. Так все родители делают. Думают, мы ещё маленькие и глупые, ничего не понимаем, – с пренебрежительным фырканьем добавил Никита, вспомнив, что его родители именно так и думали. Но сейчас эта мысль не вызвала ни привычного раздражения, ни злости.

– Да уж, – хмыкнула Лидочка, соглашаясь. – Но всё равно, – упрямо продолжила она, не желая так легко отпускать давние обиды, – могли бы взять меня с собой!

– Может, им было просто некуда тебя брать? Может, у них там и жилья-то нормального нет, и школ для детей, и вообще ничего? Вот они и решили, что лучше тебе пока остаться тут.

– Ну не знаю, – задумчиво протянула девочка. – Я раньше как-то про это не думала…

Никита поздравил себя с ещё одним шажком к цели. Может, он пока Лидочку и не переубедил, но, по крайней мере, поселил в ней сомнение в том, что мама с папой на неё просто наплевали. Уже успех!

– И всё равно не понимаю, – вздохнула Лидочка. – Почему бы тогда мне просто не объяснить всё как есть? Мне скоро двенадцать! Не надо меня оберегать, я не маленькая! А так они только хуже сделали!

– А почему бы тебе не спросить их об этом прямо? – аккуратно предложил Никита, чтобы не спугнуть.

– Как? – воскликнула девочка и, не дожидаясь ответа, продолжила: – Ах да, ты же предлагал написать письмо, как Елизавета Константиновна…

– А почему бы и нет? У неё же сработало!

– Но я не знаю адреса родителей там, на стройке…

Никита хотел предложить попробовать отправить письмо и без адреса – вряд ли в этом странном месте именно адрес на конверте решал судьбу письма. Но передумал. Лидочкино решение было слишком хрупким и шатким, и малейшее сомнение или колебание могло поставить под угрозу весь достигнутый успех. Поэтому лучше предложить метод понадёжнее. Только какой?

И словно в ответ на его мысленный вопрос тишину квартиры нарушил долгий дребезжащий звонок.

Никите потребовалось несколько мгновений, чтобы сообразить, что это за звук такой, но разом помрачневшее лицо Лидочки ему подсказало.

– Это же телефон, – воскликнул Никита и просиял от радости, что всё так удачно складывается. Удачнее не придумаешь! – Это же твои родители звонят!

– Они, – подтвердила девочка, нахмурилась и скрестила руки на груди.

– Нет-нет-нет! – воскликнул Никита. – Не надо!

– Что не надо?

– Не надо реагировать так, как ты привыкла! Мы же только что говорили, помнишь? Выслушай их! Дай им объяснить! Наконец, спроси напрямую всё, что хотела! Ну же!

Лидочка всё ещё сомневалась, но Никита уже схватил её за руку и потащил в прихожую. Там открыл дверцу шкафа и торопливо, боясь, что в любой момент звонки прекратятся, вытащил старинный красный аппарат и протянул Лиде.

– Давай, отвечай! Ты была готова написать письмо, а это в сто раз лучше!

Девочка по-прежнему колебалась, и Никите в сердцах даже захотелось схватить её за плечи и встряхнуть хорошенько – как если бы это могло навести порядок у неё в голове! У неё такая возможность! А она…

Очередной звонок прозвучал как-то особенно дребезжаще, и Никита отчётливо понял, что ещё немного – и телефон замолчит. И тогда он не выдержал, сам снял телефонную трубку и приложил к уху девочки.

– Алло? Алло! Лида? Лидочка? Доченька, это ты? – услышал Никита далёкий и очень тонкий голос. Увидел, как рука девочки медленно поднялась и сжала трубку, и осторожно выдохнул.

– Алло, – дрогнувшим голосом ответила Лида. – Мам?

Никита сделал осторожный шаг назад. А потом ещё один. И ещё, до тех пор, пока не ушёл из коридора, оставив Лидочку один на один с её важным разговором.

Пока Лида разговаривала по телефону, у Никиты накопилось столько вопросов! Но все они вылетели из головы, стоило только ему увидеть заплаканное, но счастливое лицо девочки, когда она вошла в кухню.

– Ну как, всё выяснили? – только и спросил он.

Лидочка кивнула, а потом добавила:

– Они скоро за мной приедут. Они обещали!

– Здорово, – дрогнувшим голосом ответил Никита.

Ему было радостно за Лиду, но и одновременно тревожно, как бы приезжающие родители не превратились в «бабушку, которая вышла в продуктовый». Ему не хотелось ещё раз наблюдать за тем, как снова гаснет огонь в глазах девочки.

А ещё Никите было немного грустно от того, что если всё получится и за Лидой и правда приедут родители и заберут её отсюда, то желанное чудо опять случится не с ним.

И потом Никите стало стыдно за мысли о том, что, когда Лида уйдёт, он останется в призрачной квартире совсем один – Призрак не в счёт, – он почти пожалел, что уговорил девочку ответить на телефонный звонок. Если бы она не ответила, то осталась бы тут, с ним. Но мимолётное сожаление не считается, не так ли? Он же уговорил её ответить, и это самое важное! И мало ли что он при этом думал и что чувствовал после?

Никита не знал, когда именно приедут родители Лиды, и на всякий случай настроился на долгое ожидание. Но уже в тот же вечер, незадолго до ужина, в квартире раздался звонок. Новый, непохожий на телефонный. Никита даже не сообразил, что это позвонили во входную дверь. Зато Лидочка сорвалась с места и полетела в прихожую. Никита заторопился вслед и, не успев выйти в коридор, услышал, как девочка воскликнула:

– Мама! Папа!

Сердце сжалось, и Никита даже не пытался анализировать тот сложный клубок чувств, который свернулся у него в душе.

Лидочка едва не столкнулась с ним в коридоре, светящаяся от улыбки и восторга.

– Никита! Они приехали!

– Я слышал. Я очень рад!

И тут Лидочка как-то притихла. Внимательно посмотрела ему в глаза, а потом почти извиняющимся тоном сказала:

– Ну, мне пора…

Никита собрался и нацепил на лицо улыбку:

– Да, конечно! Иди!

– А… а как же ты тут?

– Не переживай, как-нибудь разберусь, – выдавил из себя Никита, отчаянно мечтая, чтобы Лида ушла уже скорее и ему не пришлось больше притворяться, что он в порядке и со всем справится.

– Подожди! – воскликнула Лидочка и метнулась в комнату. Выбежала оттуда с ручкой, взяла Никиту за руку, подняла. Увидела на коже нестираемого солнечного зайку, взяла другую руку Никиты и принялась на ней писать. – Это наш номер. Родители сказали, что они закончили работу на стройке, так что мы никуда не едем и возвращаемся домой. Когда ты… когда ты тоже уйдёшь отсюда, позвони мне, ладно?

Никита криво улыбнулся. «Когда он уйдёт отсюда», – звучит оптимистично. Скорее уж – «если он вообще когда-нибудь уйдёт отсюда». Но Никита не хотел портить Лиде радостный момент своей грустью.

– Позвоню, – пообещал он.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Проводишь?

Никита вздохнул и заставил себя выйти в коридор.

Дверь была распахнута, а за ней, на лестничной площадке, стояла пара. Впрочем, Никита, как ни старался, не смог толком рассмотреть Лидиных родителей, перед глазами будто появился фильтр, размывающий чёткость изображения. Он слышал, как женский голос щебетал: «Миша, а билеты? Билеты у тебя?» и как низкий голос добродушно басил в ответ: «Галочка, не суетись, всё на месте». Он чувствовал, что ему пожимали руку, и, кажется, даже что-то говорил. Он помнил, как спускался вниз по лестнице, словно в тумане, и видел, как легко и беспрепятственно открылась дверь подъезда, выпуская троих.

На этот раз Никита даже не пытался бежать вслед. Он знал, что дверь в любом случае закроется прямо перед его носом. Вместо этого Никита вернулся в квартиру, подошёл к окну на кухне и стал смотреть сквозь стекло на то, как Лидочка и её родители шли по пустой улице. Он наблюдал за ними до тех пор, пока они не скрылись за углом, а затем бросился в свою бывшую спальню, которая теперь снова стала только его, ведь делить её больше было не с кем, упал на диван и накрылся одеялом с головой.

Не так давно Никите казалось, будто с уходом Елизаветы Константиновны квартира опустела. Ха! Много он понимал! Вот теперь, когда ушла и Лида, квартира действительно опустела! Ещё не так давно Никита чувствовал себя одиноко… Наивный! Вот теперь настало настоящее одиночество!

Никита маялся, словно неприкаянный, по пустым комнатам и напоминал себе дикого зверя в клетке. Ему было так тошно, так муторно на душе! Казалось бы, он молодец, ведь это он поспособствовал тому, чтобы и Елизавета Константиновна, и Лидочка обрели свободу! Ему бы гордиться собой – но нет, он испытывал лишь сожаление и тоску. В компании дворянки и Лидочки жизнь тут была гораздо более сносной.

Впрочем, как бы плохо ему ни было, Никита всё равно ни о чём не жалел; если бы его вернули в прошлое, он поступил бы так же. Если не можешь исполнить своё заветное желание, это не значит, что не надо давать другим исполнять их мечты!

Да, обидно. Обидно, что другим помочь можешь, а себе нет. Но и что ж теперь с того? Если его будут окружать несчастные, недовольные люди, разве станет от этого легче? Или, может, так он быстрее вернётся домой, в свою жизнь? Да нет же!

Словом, умом Никита всё понимал. Но сердце оказалось далеко не такими рассудительным, в нём бурлили самые разные чувства, эмоции и переживания, и они с логикой совсем не дружили, им хотелось рвать и метать, бить и крушить, плакать и ругаться, кричать от досады, вопить от злости, выть от отчаяния, впадать в уныние, заснуть и не просыпаться и обижаться на весь мир.

Пару раз Никита всё-таки дал волю своим чувствам, позволил им вырваться наружу, но довольно быстро понял, что толку от этого немного. Подобные выплески эмоций никак не меняли ситуацию и не помогали решать проблемы; они приносили кратковременное облегчение, за которым неизменно следовали усталость и опустошение, а всё, что прежде казалось мрачным, становилось ещё темнее.

«Вот бы сюда ещё кого-то», – время от времени думал Никита. Раз однажды сюда попала Елизавета Константиновна, раз однажды здесь как-то оказалась Лидочка, да и он сам, значит, когда-то здесь должен появиться кто-то ещё. Такой же бедолага, как и все они. Вот бы это случилось сейчас! Тогда стало бы хоть немного веселее!

Никита немного стыдился того, что, по сути, желает кому-то беды, но ничего не мог с собой поделать.

Чтобы хоть немного скрасить своё одиночество, Никита прихватил с собой сосиску из холодильника-самобранки, подкараулил в подъезде чёрно-рыжую кошку и поманил за собой в квартиру. И очень обрадовался, когда та, слопав угощение, не стала проситься обратно в подъезд, а запрыгнула на подоконник и улеглась с таким видом, словно там всегда было её место.

– Будем теперь жить вместе, – улыбнулся Никита и погладил кошку. – Всё лучше, чем совсем одному.

Впрочем, нет, это не совсем верно. Никита не был в квартире один – оставался Призрак. Просто его присутствие было настолько… призрачным, что Никита мог целыми днями не вспоминать о нём, а даже когда помнил, не воспринимал как реального человека.

Но вот ушла Елизавета Константиновна, ушла Лидочка, и Никита стал всё чаще обращаться мыслями к своему призрачному соседу. Елизавету Константиновну здесь держало чувство вины перед дочерью и страх быть отвергнутой, если она её найдёт. Лидочку в призрачной квартире заперла обида на родителей и неготовность откровенно с ними поговорить и высказать свои чувства. А что заточило здесь Призрака?

Имея в своём распоряжении всё время на свете, Никита несколько раз попытался повторить попытки расшевелить Призрака: обратить на себя его внимание, поговорить с ним или выключить этот странный, каждый день изменяющийся телевизор. Успех оказался ровно тем же, что и прежде, – никаким.

Когда отчаяние накатывало особенно сильно, Никита садился на пол рядом с Призраком и подолгу пялился в экран. Проявившееся для него не так давно чёрно-белое изображение было мутным и расплывчатым, но зато звук обрёл чёткость, и Никита мог часами сидеть, слушая репортажи спортивных соревнований, ссоры скандальных ток-шоу или диалоги бесконечных сериалов. От этих звуков сердце словно скручивалось в болезненный жгут; казалось, где-то там, совсем рядом проходит настоящая жизнь, и какие-то счастливые люди преспокойно себе живут её, даже не подозревая, какое это счастье, и, разумеется, совсем не замечая того, что Никиты в ней больше нет.

Никита не отдавал себе отчёта в том, сколько времени проводит в комнате Призрака. Порой он отрывался от экрана только потому, что невидимую пиццу, как Призрак, он заказывать не мог, и приходилось идти на кухню, к холодильнику-самобранке. А иногда Никита отвлекался, лишь когда к нему приходила чёрно-рыжая кошка, тёрлась о него головой и настойчиво мяукала.

Счёт дням окончательно потерялся, ощущение связи даже с этой странной реальностью растворялось, но Никиту это не беспокоило. Его устраивало то полузабытьё, в которое превращалась его жизнь. Лучше так. Лучше сидеть перед серебристым экраном, слушать бесконечные передачи и ни о чём не думать. Так, по крайней мере, не больно…

Запах пеперони и расплавленного сыра был таким насыщенным, что рот сам собой наполнился слюной, и Никита сглотнул. Закрутил головой в поисках источника этого божественного аромата и почти сразу же увидел её – открытую коробку с пиццей, лежащую на коленях у Призрака. Тот как раз подцепил один большой треугольник и аккуратно поднимал его; от куска тянулись вниз длинные ниточки расплавленного сыра.

Никита завертел головой. Как он оказался в комнате Призрака? Когда он сюда пришёл? Как давно он здесь? Сколько прошло времени? Сейчас утро или вечер? Это всё тот же день или уже другой? Хотя, какая разница?

Краем глаза Никита заметил движение у стены комнаты – и замер, словно добыча, парализованная взглядом догнавшего её хищника. Медленно, будто подсознательно желая оттянуть пугающий момент истины, Никита повернулся к источнику движения – и у него перехватило дыхание.

Изображение на серебристом экране вечно меняющегося телевизора стало чётким и цветным.

Наверное, стоило порадоваться: наконец-то, после стольких недель, он ясно видит картинку! Теперь смотреть телевизор будет куда интереснее! Но Никита не радовался. Напротив, его охватил ужас, ведь он догадывался, что это значит.

Это значит, что он отдалился от реальности так же сильно, как и Призрак…

– Пиццу хочешь? – раздался незнакомый голос.

Никита вздрогнул. Он не сразу сообразил, кто с ним говорит.

– Давай, съешь за компанию! – продолжил Призрак, глядя на Никиту. Он выглядел моложе, чем обычно казался в полумраке своего кресла; примерно такого же возраста был практикант по истории, который проходил стажировку у Никиты в школе в прошлом году.

Разница в возрасте была солидной и как бы требовала обращения на «вы», но почему-то в этой ситуации «вы» казалось Никите неправильным. Они были товарищами по несчастью, он и Призрак, – какое тут «вы»?

– Ты меня видишь? – на всякий случай уточнил Никита, хотя и так было понятно, что да. – А почему?

– Что значит почему? – удивился Призрак. – Вот же ты, рядом сидишь – как тебя не видеть?

Мысли закружились в голове с огромной скоростью, выстраивая цельную картинку. Когда Никита не видел изображения на экране и не мог разобрать звуки, он был ещё там, в призрачной квартире. В том «слое» реальности. И пока он оставался там, Призрак его не видел и не слышал. Но сейчас Никита, похоже, «провалился» так же глубоко, как и Призрак, раз он и слышит, и видит телевизор. А значит, они с Призраком теперь на одном «слое» реальности и могут общаться.

Не в силах разом осмыслить всё это, Никита автоматически взял кусок пиццы и откусил. На вкус самая что ни на есть настоящая. Зато они с Призраком, видимо, уже почти нет…

– Давно ты тут? – спросил Никита.

Призрак, уже снова уставившийся на экран, пожал плечами.

– А как ты тут оказался?

Не отрывая взгляда от экрана, Призрак опять пожал плечами, словно говоря: «Мне всё равно».

Никита отложил недоеденный кусок пиццы. Впервые за последние дни он почувствовал прилив сил и желание хотя бы попытаться что-то сделать.

– Но ты же не всегда был здесь! Вспомни, где ты жил до этого?

И опять Призрак пожал плечами, будто отвечая: «А какая разница?»

– Ты вообще помнишь, что у тебя было раньше? До этой квартиры, до этого телевизора…

– Раньше… – протянул Призрак, оторвав взгляд от экрана, и нахмурился. – Раньше… – повторил он.

– Да! Ну, давай, вспоминай!

– Не помню…

– Как не помнишь? – Никита даже растерялся. – Ну так вспоминай!

– Зачем?

И ещё один вопрос, который поставил Никиту в тупик. Как это – зачем?

– А какой сейчас год? – снова попробовал добиться он хоть чего-то.

На этот вопрос Призрак вообще не отреагировал.

– Ладно, а зовут тебя как? Ты хотя бы это помнишь? – отказывался сдаваться Никита.

Призрак, уже снова уставившийся в экран, лишь покачал головой в ответ.

– И тебя это ничуть не беспокоит? – в отчаянии воскликнул Никита. – Да как так-то?

– Давай потише, а? – раздражённо прикрикнул на него Призрак. – Смотреть мешаешь. Лучше на, пиццу ешь, – предложил он и не глядя протянул Никите коробку.

Никита нарезал круги по кухне и чувствовал себя диким зверем, запертым в клетке. Его распирало от потребности что-то сделать. Нужно как-то вытянуть Призрака! Да и себя тоже, если уж на то пошло. Потому что если прямо сейчас ничего не предпринять, если смириться и опустить руки, то через какое-то время и он, Никита, превратится в такого же призрака, загипнотизированного телевизором, и уже никогда не вернётся не то что домой, но и даже в эту призрачную квартиру!

Что можно сделать? Разговорить Призрака как следует? Вытащить его силком из комнаты? Приволочь на крышу? Заинтересовать чем-то ещё, кроме телевизора? Но чем?

– Мяу, – протянула чёрно-рыжая кошка; она растянулась на подоконнике и, прищурившись, наблюдала за Никитиными метаниями с видом снисходительного превосходства, типичного для пушистых представителей её семейства.

– Что? – ответил Никита. – Если у тебя есть какие-то предложения, я буду рад их выслушать! Потому что сам я не знаю, что делать!

Вместо ответа кошка опустила мордочку на вытянутые перед собой лапы и прикрыла глаза, демонстрируя, что мелкая человеческая суета её не интересует.

– И это всё? – фыркнул Никита, а потом покачал головой и пробормотал: – Поздравляю, я разговариваю с кошкой. Видимо, вот так и сходят с ума от одиночества.

Последнее слово эхом отдалось в ушах. Одиночество. Стоит ли так уж стараться вытаскивать Призрака? А то вдруг опять получится, как с Лидой и Елизаветой Константиновной: он тоже благополучно уйдёт, а Никита останется совсем один? А так у него хотя бы будет компания Призрака. Тем более сейчас он не просто фигура в кресле, сейчас они могут слышать друг друга, могут общаться. Могут вместе смотреть телевизор, наконец…

– Нет! – воскликнул Никита, вслух возражая собственным мыслям. Нет, так неправильно. Нельзя думать только и исключительно о себе и своих интересах! У этого Призрака, наверное, тоже есть семья, есть близкие люди, которые его ждут и скучают. Неужели Никита оставит его тут ради собственного комфорта, хотя может попробовать помочь ему освободиться?

Боясь, что в любую минуту решимость его покинет, Никита побежал в комнату Призрака. Остановился в дверях. Призрак, как обычно, смотрел телевизор, на этот раз выглядящий так же, как и телевизор в доме Никиты, и медленно жевал пиццу.

– Может, пойдём прогуляемся? – предложил Никита.

Вообще никакой реакции. Призрак его словно не видел и не слышал.

«Так, может, он снова меня не видит?» – подумал Никита, подошёл к креслу и встал прямо перед ним.

– Отойди, мешаешь! – недовольно пробурчал Призрак.

Ага, значит, всё-таки видит…

– Пойдём на кухню, чай попьём!

Призрак мотнул головой.

– Тогда пойдём выйдем на улицу, воздухом подышим. С крыши знаешь какой вид классный!

– Отстань, – недовольно буркнул Призрак.

– Ну чего ты тут сидишь? Не надоело тебе? Пойдём развеемся хоть немного! Поговорим! Ты даже не знаешь, кто я такой и почему живу с тобой в одной квартире. Неужели тебе не интересно?

С этими словами Никита схватил Призрака за руку и потянул.

– Неинтересно. Оставь меня в покое, мне и тут хорошо! – воскликнул Призрак, вырывая руку.

Никите хотелось кричать от отчаяния. У него были знакомые, которые могли надолго зависать в телефонах или сутками пропадать в компьютерных играх, но даже их зависимость казалась ничтожной по сравнению с Призраком.

Что же делать? Разговорами он Призрака явно не отвлечёт. Силой не вытащит, тот больше и сильнее Никиты. Неужели всё?

Никита задумчиво уставился на телевизор – и тут заметил шнур, тянущийся от него к розетке. А если сейчас получится? Когда Никита только оказался в призрачной квартире, выключить телевизор не удалось. Но тогда и шнура не было! А теперь есть, потому что сейчас Никита находится с телевизором в одном «слое» реальности! И это значит…

Не тратя время на бесполезные гадания, Никита подошёл к стене и вытащил шнур из розетки.

Звук пропал, экран погас.

«Сработало!» – обрадовался Никита.

– Эй! – возмущённо воскликнул Призрак. – Что такое? А ну, включи!

– Нет!

– Включи, кому говорят!

– Встань и сам включи!

И тут случилось нечто небывалое – Призрак действительно поднялся из кресла!

Никита вытащил другой конец шнура из переходника и выбежал в коридор.

– Ты чего творишь? А ну, отдай! – возмутился Призрак.

– А ты поймай! – крикнул Никита, выбежал на лестничную площадку, а когда увидел идущего за ним Призрака, побежал по лестнице. Добравшись до верхнего этажа, забрался на чердак, дождался, когда Призрак его почти нагонит, и выскочил на крышу. А там подбежал к краю, размахнулся и зашвырнул шнур подальше.

– Ты что наделал? – в ужасе воскликнул Призрак, подбегая к краю крыши и провожая взглядом падающий шнур.

Ответить Никита не успел. Когда шнур упал на землю, Призрак оторвал от него взгляд, огляделся вокруг – и охнул.

– Где я? – потрясённо прошептал он. – Что произошло?

Никита не знал, что на это ответить, потому просто молчал и ждал развития событий.

Призрак сжал виски ладонями.

– Я помню… – через некоторое время с трудом заговорил он. – Я вспоминаю! Я попал сюда, в это странное место, и оно не отпускало меня. Я никак не мог понять, что произошло, и не знал, как вернуться. А потом…

– А потом? – шёпотом подсказал Никита, когда молчание затянулось.

– А потом сделал то же, что делал всегда, когда у меня появлялись проблемы, – просто уходил от них. В экран. И тут как раз откуда ни возьмись в квартире появился телевизор. Я его включил – и всё… Больше ничего не помню.

Никита с Призраком долго молчали, стоя на краю крыши и глядя на вымерший город.

– Очень серьёзные были проблемы? – наконец нарушил тишину Никита.

– Да как тебе сказать, – не отрывая взгляда от пустых улиц, Призрак рассеянно пожал плечами. – Тогда мне казалось, что они очень серьёзные. Неразрешимые. Но сейчас, после всего, что произошло… ну да, проблемы. Но не такие, что не преодолеть!

Никита серьёзно кивнул. Их с Призраком истории отличались, но в то же время в чём-то очень походили друг на друга, несмотря на то что Никита с Призраком были из разных времён.

Кстати, о временах…

– Так какой у тебя был год? Там, дома.

– Восемьдесят восьмой, – рассеянно ответил Призрак.

– Тысяча девятьсот? – уточнил Никита.

– Ты чего? Две тысячи, конечно!

– Две тысячи восемьдесят восьмой, – медленно повторил Никита и даже не удивился. Вот и подтверждение: в призрачной квартире действительно застревают люди из самых разных времён.

– Так, а чего же я жду? – вдруг воскликнул Призрак совсем другим тоном. – Я уже достаточно времени потерял! Нужно скорее бежать!

– Куда? – не понял Никита.

– Решать проблемы! Хватит, напрятался уже от них!

– Но…

Договорить Никита снова не успел, Призрак уже скрылся в двери, ведущей с крыши на чердак. Никита последовал за ним, собираясь напомнить – на случай, если Призрак вдруг забыл, – что из этого места так просто не выпускают. Но Призрак нёсся вниз по ступеням на всех парах, и Никита продолжал бежать за ним. Вот сейчас тот остановится у входной двери подъезда, которая, разумеется, останется запертой, тогда Никита ему и напомнит.

Но Призрак даже не притормозил перед дверью; он практически на бегу схватил ручку, потянул на себя – и дверь сразу же открылась! Не останавливаясь, Призрак выбежал на улицу и понёсся прочь.

Никита рванул следом, снова надеясь успеть проскользнуть в сужающуюся щель, но дверь, конечно же, захлопнулась прямо у него перед носом. Никита привычно потянул за ручку – и дверь ожидаемо не открылась.

Тяжело вздохнув, Никита поднялся на свой этаж и зашёл в квартиру. На этот раз совсем пустую. Что же, вот он и освободил ещё одного узника. Как ни странно, на этот раз эта мысль не вызвала ни горечи, ни злости; Никита был совершенно спокоен. То, что сейчас произошло, ощущалось правильным. А раз оно правильное, на что тогда злиться?

– Мяу, – поприветствовала кошка, когда Никита зашёл на кухню.

– И тебе мяу, Половинка, – ответил он, попутно окрестив свою случайную питомицу. – Чай будешь? Отметим освобождение последнего пленника. Точнее, предпоследнего, я же остался. А, неважно…

Никита оборвал свой сумбурный монолог, наполнил большой эмалированный чайник водой, поставил на плиту, включил газ, сел за кухонный стол, сложил руки, положил на них подбородок и невидящим взглядом уставился на небо за окном. На душе было неестественно спокойно, а в голове пусто.

По хмурому небу медленно плыли клочья облаков, и Никита долго следил за ними. Затем перевёл взгляд на солнечного зайку, который упрямо оставался у него на руке, и смотрел на него до тех пор, пока изображение не расплылось перед глазами…

Разбудил Никиту запах дыма. Он подскочил как ужаленный. Пожар! Неужели чайник загорелся?

Клубы дыма вокруг были настолько густыми, что всякая надежда на то, что, может, огонь несильный, испарилась. Неужели сейчас сгорит вся квартира? И что с ним тогда будет? Нужно потушить огонь! Скорее!

Никита стал на ощупь пробираться к раковине, но наткнулся на стену. Зашарил по ней руками, пытаясь сориентироваться. Однако как Никита ни старался нащупать знакомые предметы, которые должны были находиться в кухне, их там не было. И потому ему не оставалось ничего другого, как идти по стенке и ждать, когда он наткнётся на что-то знакомое.

Казалось, Никита шёл вечность, хотя, скорее всего, это паника и страх замедляли бег времени и заставляли каждую секунду ощущаться куда длиннее, чем на самом деле.

Наконец Никита оказался у закрытой двери спальни. «Разве я закрывал двери в какие-то комнаты?» – удивился он. Впрочем, сейчас это было неважно. Никита нажал на ручку, ввалился внутрь, мельком отметил, что дыма здесь намного меньше, – и остолбенел. Он не узнал эту спальню! Такой в призрачной квартире точно не было!

Потребовалось несколько долгих, очень долгих мгновений, прежде чем Никита наконец понял, где он. Это была его спальня. Та, настоящая, из прежней жизни.

Ошеломление, недоумение, облегчение, непонимание – всё это разом навалилось на Никиту и, вероятно, накрыло бы его с головой, но тут кто-то бросился на него с разбегу, едва не сбив с ног, крепко схватил за шею, и он услышал испуганный голос:

– Никита! Ты здесь!

– Катя? – дрогнувшим голосом спросил Никита, сам не веря тому, что происходит. – Катя!

– А я знала, что ты придёшь! Ты же пошёл друга из беды выручать, значит, меня из беды тем более выручишь! – заявила Катя с трогательной уверенностью младшей сестрёнки, считающей своего брата самым лучшим.

А Никита и сказать ничего не мог, только прижимал её к себе, всё ещё не веря своим глазам, и растерянно повторял:

– Катя… Катя…

Пожарные подоспели совсем скоро и быстро потушили пожар. Оказалось, это загорелась микроволновка, в которой Катя решила разогреть себе пиццу, вот только поставила она её туда прямо в коробке.

«Хорошо, что пострадала только кухня. Может, когда подъедут родители, они не так уж сильно рассердятся», – подумал Никита.

Но оказалось, что маме с папой было совершенно всё равно, что сгорело, а что нет. Они первым делом обняли Никиту с Катей, долго-долго их не отпускали и смахивали с глаз слёзы облегчения от того, что дети целы и невредимы.

Но потом, позже, когда все немного успокоились, Никите, конечно, досталось за то, что ушёл и оставил Катю одну. Но Никита и не думал сопротивляться или оправдываться. Возмущённые слова, которые говорили родители, казались ему самой сладкой музыкой. Как же он соскучился по своей семье! Да и потом, выговаривали ему всё по делу, он же и правда был виноват. Так Никита родителям и сказал. А ещё попросил прощения и пообещал, что выучил урок и впредь никогда не совершит такого безответственного поступка. И этим, похоже, очень их удивил.

Пару недель спустя на кухне закончился ремонт, и жизнь будто вошла обратно в привычную колею. Но не для Никиты. Он слишком долго пробыл в призрачной квартире, чтобы вот так запросто, легко влиться в прежнюю жизнь. Всё ему теперь казалось особенно ярким, особенно значимым, особенно ценным. И даже похожая на замок водонапорная башня из красного кирпича, которую всё так же было видно из окна его спальни, больше не наводила на него уныние.

А ещё Никита очень боялся снова оказаться в призрачной квартире. А солнечный зайка на руке, который всё так же упрямо не смывался с руки, служил этому постоянным напоминанием. Родители очень удивлялись и чем только не пытались вывести Катин рисунок с ладони сына, но всё без толку. Даже предлагали сходить к специалисту, но Никита отказался:

– Мне он вообще не мешает!

Но на самом деле Никита и не хотел, чтобы солнечного зайку смыли. Он был уверен, что Катин рисунок был одной из ниточек, связывавших его с домом, и именно он не дал ему окончательно пропасть в призрачной квартире. Так что пусть всегда будет у него на руке как предостережение, напоминание и этакий маяк, который всегда приведёт домой.

…Как-то раз, вернувшись из школы, Никита увидел возле двери своей квартиры старую знакомую – чёрно-рыжую кошку Половинку и едва не задохнулся от ужаса, подумав, что его снова перебросило в призрачную квартиру.

– Мяу, – важно протянула кошка и требовательно уставилась на Никиту.

Руки дрожали так сильно, что ключ с трудом попал в замок. А когда дверь наконец открылась, Никита едва не вскрикнул от облегчения – это была их квартира.

– Голодная? – спросил он Половинку, а кошка вместо ответа важно прошествовала мимо него внутрь, направилась прямиком на кухню и улеглась там на подоконнике.

– Я не знаю, как на это отреагируют мама с папой, – предупредил Никита. – Но я попробую их уговорить. В конце концов, мы с тобой пережили то ещё приключение. Как же я могу тебя бросить?

Вечером Никита выложил родителям готовый план: ни у кого в семье, включая Катю, нет аллергии на животных. И он лично отнесёт Половинку к ветеринару, он будет подстригать ей когти, чтобы она не поцарапала мебель, будет её кормить и каждый день пылесосить в квартире, чтобы собирать кошачью шерсть. Мама с папой на удивление легко согласились. А позже тем вечером Никита случайно услышал, как мама говорила папе:

– Ты заметил, как Никита повзрослел? Он стал таким серьёзным и ответственным…

– Видимо, после пожара, – ответил папа.

Никита лишь усмехнулся. Если бы они только знали настоящую причину перемен!

Прошло ещё несколько недель, жизнь окончательно вернулась в прежнее русло, и Никита начал ловить себя на мысли, а не привиделась ли ему вообще призрачная квартира. Может, это был просто бред? Странное видение, пока он лежал без сознания, надышавшись дымом? Ну потому что не могло же нечто настолько невероятное произойти на самом деле! Так не бывает!

…Однажды вечером, закончив делать уроки, Никита заметил выглядывающий из-под тетради краешек листа. Он достал его и увидел цифры; это был номер телефона, который ему написала на ладони Лидочка, перед тем как уйти. Никита переписал его в первый же вечер после возвращения домой, пока чернила не смылись окончательно.

Никита долго смотрел на лист бумаги, а потом достал телефон и решительно набрал номер, сам не зная, на что рассчитывает, ведь их с Лидочкой разделяли десятилетия! Нельзя же вот так просто взять и позвонить в прошлое! Да и номер телефона странный, всего пять цифр. Разве такие сейчас вообще бывают?

Соединения не произошло; автоматический голос вежливо сообщил, что набранный номер не существует.

Никита взволнованно взъерошил волосы. Неужели призрачной квартиры и правда не существовало? Неужели это плод его воображения?

От мысли о том, что ему всё это лишь привиделось, почему-то стало грустно. Хотя, казалось бы, о чём грустить, ведь всё время, пока Никита был там, он только и мечтал вернуться?

Никита смял лист с номером и уже почти было бросил в мусор, но в последний момент остановился. В Лидочкины времена не было сотовых телефонов, только домашние. И номера тогда наверняка были другие. Никита смутно вспомнил, что когда-то давно его бабушка рассказывала, как в своё время ей пришлось долго привыкать к новому номеру домашнего телефона, когда его поменяли.

А что, если?..

Никита открыл поисковик и за считаные минуты нашёл информацию о том, как и когда поменяли старые номера домашних телефонов в их городе. Оказывается, не так уж сильно их и меняли, всего только добавили две цифры перед старым номером, 6 и 2.

Снова взяв сотовый, Никита сначала набрал 6 и 2, а потом Лидочкин номер и затаил дыхание в ожидании.

Сразу же пошли длинные гудки – один, другой, третий. А потом трубку подняли, и он услышал детский голос:

– Алло?

– Алло, – ответил Никита внезапно охрипшим голосом. – Алло, – повторил он. – Могу я поговорить с Лидой?

– С кем? – переспросили на другом конце провода.

«Ну конечно, это не может быть настоящий Лидочкин номер! Но даже если это и он, столько лет прошло, Лида сто раз могла переехать! Если она вообще ещё жива…» – пронеслось в голове у Никиты.

Тем не менее Никита решил предпринять последнюю попытку.

– С Лидией Михайловной, – ответил он, вспомнив, что Лидина мама обращалась к её папе «Миша».

– А, вам бабулю! Сейчас! – сказал детский голос в трубке, а потом Никита услышал, как тот закричал: – Баб Лид, баб Лид, тебя к телефону!

Никита замер и даже перестал дышать, только рука сильнее сжала телефон.

– Алло? – наконец услышал он голос. Чужой, незнакомый. Взрослый…

– Алло, – всё-таки ответил он. – Лидия Михайловна?

– Да. А кто говорит?

– Это… Никита… Тот самый. С улицы Садовой, дом 8, квартира 9. Помните?.. Помнишь? Я… я недавно вернулся.

На другом конце повисла тишина. Такая долгая, что Никита даже подумал: должно быть, звонок рассоединился.

– Спасибо, – наконец дрогнувшим голосом сказала Лидия Михайловна, которую Никита даже про себя не мог больше назвать Лидочкой. – Спасибо, что позвонил.

– Я же обещал, – усмехнулся Никита.

А потом они оба ещё очень долго молчали в трубку, потому что им нужно было так много всего сказать друг другу – и в то же время слова были совсем не нужны.

…Позже в комнату бесшумно прокралась Половинка, запрыгнула на колени Никите.

– Она до сих пор жива, представляешь, – пробормотал Никита и положил телефон на стол. – Лидочка. И раз у неё всё сложилось хорошо, то и у Елизаветы Константиновны с Призраком тоже. Как думаешь?

Половинка неторопливо зажмурилась и свернулась калачиком, словно соглашаясь… А может, она знала?

– И у нас с тобой тоже всё будет хорошо, – улыбнулся Никита и погладил пушистую питомицу по голове. – В конце концов, мы все многому научились в призрачной квартире.

– Мяу, – важно ответила чёрно-рыжая кошка. – Мяу.