Мира

Работа горничной в «Парусе 4*» не была мечтой, но я не жаловалась — спортивное прошлое не позволяло ныть. Работа как работа: чужие грязные простыни, запах отбеливателя и постоянные заигрывания от охранников. Платили стабильно, а это главное. Всё лучше, чем таскать подносы в каком-нибудь второсортном кафе, выслушивая хамство от клиентов и поваров.

В «Парусе» часто останавливались интересные гости. Командировочные со своими любовницами, деловые люди, устраивающие ночные совещания с алкоголем и сомнительными девушками. Иногда поневоле становилась наблюдателем чужих семейных драм и корпоративных интриг. С отвращением вздрагивала каждый раз, когда слышала ссоры за дверью или ловила обрывки разговоров про «это между нами». Однажды даже нашла в номере забытый портфель, плотно набитый долларами. Вернула, конечно. За это получила пятьсот рублей благодарности и короткое «молодец» от администратора. И на том спасибо.

Я протирала пыль с прикроватной тумбочки, когда телефон пискнул. Вибрация пробралась по карману униформы горничной, неприятно вырывая из собственных мыслей.

Сашка:

«Хватит пахать, Принцесса. Прогуляемся, свожу кое-куда. Место — огонь.»

Улыбнулась краешком губ. Это в его духе — внезапные предложения.

Мы с Сашкой дружили, кажется, всю жизнь — а по факту четыре года. С того самого дня, как я устроилась на работу, первое знакомство завела со смазливым барменом из кафе на первом этаже. Вот с того самого дня и друзья. Сашка только всё никак не мог смириться с тем, что для меня он — просто друг. Не принц, не герой моего романа, не тот, от кого перехватывает дыхание. Молодые девчата — коллеги, удивлялись, как это я не "поплыла" от его харизмы, красоты и чувства юмора.

Бесило, что в компании он старался меня приобнять и называл «солнышком». И каждый раз вздыхал, когда я резко спускала его с небес на землю. Но, тем не менее, он продолжал быть рядом.

Иногда мне казалось, что он всё ещё надеется. Хотя давно пора было перестать — как только я ему определила формат наших отношений.

Машинально стёрла с экрана пылинку и уже собиралась ответить, как за спиной раздался резкий голос администратора Нины:

— Соболева, на очереди комната пятьсот четырнадцатая. И пошевеливайся — клиент жалуется на «грязный пол».

Наспех набрала текст:

«Наберу, как освобожусь».

Побежала "спасать" гостя от грязных полов.

Сашка ждал меня у метро. Он был при параде: рубашка, чёрные джинсы, духи, даже розу в целлофане не забыл.

— Ты куда так надухарился? — смеясь, поцеловала друга в щёку.

— Я вообще-то тебе писал, — возмутился друг, с обидой разглядывая мой внешний вид.

Чёрная майка с китайской надписью, значение которой оставалось только догадываться, кеды, рваные джинсы, растрёпанные волосы, ноль макияжа.

— А я вообще-то тебе не ответила пойду ли я с тобой в место, которое огонь, — сунула руки в карманы и поёжилась от вечерней прохлады.

— В принципе, как и всегда, — сказал он, улыбаясь и, как истинный джентльмен, накинул мне на плечи свою ветровку. — Ты никогда не отвечаешь, а потом идёшь, да и отменять уже поздно, я сказал, что буду не один.

— А куда?

— Увидишь.

Место сразу показалось странным. Меня поначалу не хотели пускать — не соответствовала дресс-коду. Однако купюра, оставленная в кармане охранника, оказалась весомее правил.

— Что это за место? — шепотом спросила я у друга.

— Классно тут, да?! — улыбнулся приятель и потянул меня вглубь странного заведения.

Атмосферой напоминало казино и ночной клуб — странное сочетание, но всё же. Мигающие огни, громкая музыка, лица с искусственными улыбками. Кто-то играл в карты, кто-то — в игровые автоматы, кто — то пил, а кто-то просто наблюдал за всем этим.

Судя по всему, у Саши там были «знакомые» и он тут не в первые. К нему подходили, что-то говорили, а он только махал головой, с чем-то соглашаясь.

Во всей этой странной тусовке я чувствовала себя чужой. Но хотя бы Сашка был рядом — и это делало ситуацию немного, но проще.

Но все равно, хотелось домой. Двадцать раз уже пожалела, что не смогла отказать другу.

В какой-то момент Саша исчез — сказал, что «на минутку». Я занервничала. Едва он отошёл от меня, как один особо смелый решил подкатить, предлагая угостить выпивкой и осыпая сомнительными комплиментами. Хорошо, что не пришлось ничего объяснять — мой ответ этот «ухажёр» прочёл по глазам.

Сашку нашла почти сразу — у одного из карточных столиков, в компании таких же игроков. Когда я оказалась рядом, мой друг даже не заметил меня — слишком был увлечён игрой в карты. Сначала всё шло весело, Сашка даже выигрывал. Но потом удача повернулась к нему "мягким местом", и атмосфера изменилась. Он проигрывал. Много. Лицо становилось всё мрачнее, руки начали дрожать.

— Слушай, может, хватит? — тихо сказала я, когда он с матом скинул очередную партию.

— Не мешай, Мира, — буркнул он, не поднимая на меня взгляда. — Сейчас карта пойдёт.

— Дьяченко, пора остановиться, — сказала я как можно строже и потянула друга за рукав.

— Блядь, Мира, — выругался он, когда карточная комбинация снова оказалась неудачной. — Собралась уходить? Вали.

— Ты серьезно? Какого черта? — ругнулась я, мысленно произнеся несколько нецензурных ругательств. И не дожидаясь ответа друга, развернулась и направилась на выход.

"Идиот" — написала ему сообщение, как только покинула это заведение.

Учитывая тот факт, что легла я далеко за полночь, утро наступило безжалостно быстро — врываясь настойчивой вибрацией у самого уха.

— Алло… — сонно пробормотала я, не глядя, кто звонит.

— Мира, не забудь: завтра собрание персонала в восемь. И без опозданий, чтобы…

Я оторвала телефон от уха, чтобы одним глазом посмотреть, кто это вообще и который сейчас час.

— Нина Кирилловна… — зевая, протяжно произнесла я имя администратора. — Сейчас, вообще-то, семь тридцать, и официально я ещё сплю. У меня выходной.

— Просто напоминаю, пока помню, — буркнула начальница и сбросила звонок.

Я ещё раз посмотрела на время и бросила телефон обратно на тумбочку. Только завтра… Значит, сегодня я всё-таки могу пожить для себя.

Я перевернулась на бок, свернувшись калачиком под одеялом. Выходной. Хотелось пролежать в кровати весь день, зарывшись в подушку, но телефон, как назло, снова подал голос — сообщение.

От Сашки:

"Доброе утро, Принцесса."

Я недовольно скривилась, вспомнив его недавнее злое: "Вали." Друг себе обычно такого не позволял. Ну шутили мы с ним, всякое бывало, но чтобы так…

Телефон снова завибрировал.

"Я знаю, что ты не спишь. Нина при мне звонила."

Я убрала телефон под подушку. Пусть помучается паразит.

Без особого энтузиазма встала с постели, заварила не очень вкусный кофе — у Сашки кофе получался лучше. Открыла окно настежь и села на подоконник — дышать утренним воздухом. Обожаю свою маленькую, но уютную комнату. Плевать, что она коммунальная. Зато почти в центре, и самое главное — своя. Досталась мне в наследство от бабули.

Я отхлебнула обжигающий кофе, зажмурившись от горечи. Он и правда выходил у Сашки лучше — и с пенкой, и с корицей, и с настроением. Мой же был растворимый, самый дешёвый.

Ещё немного посидела на подоконнике, так и не допив свой невкусный кофе, пошла за телефоном.

Сашка: "Прости за вчера. Не стоило так. Хочешь — зайду вечером?"

Я не ответила. То ли обидно было по-настоящему, то ли просто не хотелось видеть.

Утро решила провести с пользой: навести порядок, помыть скопившуюся за неделю посуду.

К обеду решила выгулять себя — выбралась в ближайший парк. Там, на скамейке у фонтана, залипала в телефоне, в сотый раз игнорируя неотвеченное сообщение от Сашки. Поговорила с мамой. Отчиталась, что всё хорошо, пообещав, что через пару месяцев приеду в гости. В чём я абсолютно не была уверена. Слишком далеко и дорого.

Оставшийся день прошёл в тишине. Я бродила по улицам, заходила в торговые центры, разглядывала глянцевые витрины.

Вечером вернулась домой уставшей, но немного свободной. Приняла душ, надела любимую пижаму с котами.

Сашка больше не писал. Видимо, понял: перегнул.

Перед сном я всё же набрала СМС:

"Хочу твой фирменный кофе с корицей. Приготовишь завтра?"

Ответ пришёл быстро:

"Без проблем, Принцесса."

Я не ответила. Просто улыбнулась и закрыла глаза.

Будильник завизжал безжалостно. Я вскочила, как ошпаренная: Собрание! Проклятье.

На бегу натянула брюки, блузку, кое-как уложила волосы, схватила пропуск, ключи — и сломя голову вылетела из квартиры.

На пороге столкнулась с бабкой-соседкой:

— Доброе утро, Марья Павловна! — крикнула через плечо, уже сбегая по лестнице.

Женщина что-то ответила. Не расслышала.

Добежала до «Паруса» за пять минут. Едва успев переодеться в униформу, явилась на собрание.

Начальство вещало о корпоративной этике, дисциплине и недопустимости опозданий. В общем, ничего нового. Я стояла с каменным лицом, будто внимательно слушаю, а сама мысленно молилась о дозе кофеина.

На собрании администратор раздавала всем указания, и наконец очередь дошла и до меня.

— Соболева, сегодня пятый и шестой этаж. Постарайся побыстрее, у нас заселение.

— Поняла, — кивнула я и быстро ретировалась выполнять задачу, пока ещё что-нибудь не придумала. Только перед этим — в бар. Глотнуть вкуснейший кофе, о котором мечтала со вчерашнего дня.

Друга на рабочем месте не оказалось.

— Привет, Виталь, — поздоровалась я с напарником Сашки, отвлекая его от важного занятия — протирания столешницы. — У Сани разве сегодня выходной?

— Привет, Мир, — радушно улыбнулся парень. — Он вышел, кажется… У чёрного входа посмотри.

— Спасибо…

Я направилась к чёрному входу. Прошла мимо кухни, ловя на ходу аромат свежей выпечки — повар Женя даже разрешил откусить малюсенький кусочек.

Толкнула тяжёлую металлическую дверь, которая вела на задний двор отеля, предназначенный только для сотрудников.

Сашку я увидела сразу. Он стоял вполоборота, опираясь плечом о кирпичную стену, но привычной расслабленности в его позе не было — голова была опущена. Он говорил с каким-то мужчиной. Точнее, Саша слушал, а говорил мужчина — высокий, в меру худой, в тёмном пальто.

Кто вообще летом носит пальто?

Мужчина держался холодно и жёстко, будто излучал давление. Он наклонился ближе к Саше, что-то сказал, почти не двигая губами, и слегка ткнул пальцем в грудь. Казалось, не сильно, но друг пошатнулся.

— Всё в порядке? — крикнула я, сжимая кулаки.

Я остановилась в нескольких шагах, не понимая, стоит ли подходить ещё ближе.

В этот момент Саша обернулся, и на лице его читался ничем не прикрытый страх.

— Мир… — крикнул он фальшиво бодро, натянуто улыбаясь. — Ты кофе хотела? Я сейчас подойду, жди у бара.

Мужчина медленно повернул голову в мою сторону. И наши взгляды встретились. Холодные глаза, оценивающие, скользнули по мне сверху вниз, а потом снова задержались на глазах.

— Тут… по поставке спорный момент был. Всё в порядке. Сейчас зайду.

— Уверен? — переспросила я, не отрывая взгляда от подозрительного собеседника друга.

— Да. Иди, — повторил Саша. И я послушала.

Саша пришёл через минут пять. Как и обещал, сделал свой фирменный кофе.

— Кто это был, Сань?

— Никто. По работе… Поставщик проблемный, — коротко ответил он, даже не глядя на меня.

— Врать не надо, я тебя не первый день знаю… Вон аж руки дрожат. И корицы переборщил.

Он поднял на меня глаза. В них — тревога, будто что-то внутри разрывает его на части.

— Прости меня, Мира… — глухо выдохнул он, едва слышно, заставая меня врасплох, и быстро ушёл, сказав, что ему срочно нужно на склад.

Рабочий день начался в привычной суете. На этажах, которые поручили мне и ещё двум новеньким, был массовый заезд и выезд — везде требовалась уборка: быстро, качественно, будто от этого зависела чья-то жизнь.

Я привычно натянула перчатки, собрала волосы в пучок, подцепила тележку с инвентарём. Работать не хотелось — от слова совсем.

В перерывах между мытьём полов и унитазов я то и дело спускалась на первый этаж, в бар. Но Виталя только пожимал плечами:

— Буквально только что вышел.

Вот же засранец. Бегаю за ним, словно это не он меня вчера послал, а я его.

Когда в середине дня я всё же увидела его — он мелькнул в коридоре — я вышла ему наперерез.

— Саша! — окликнула я. Он едва заметно вздрогнул. — Ты меня избегаешь? Что, чёрт возьми, происходит?

— Я занят, — пробормотал он, не глядя. — Потом.

— Дьяченко, — я схватила его за рукав. — Какого чёрта я весь день за тобой бегаю, как будто в чём-то провинилась? Вообще-то это ты… — я ткнула его пальцем в плечо. — Или это у тебя такая тактика?

Саша посмотрел на меня. Улыбка была такой же, как утром — фальшиво-спокойной.

— Прости. Мне надо работать, — сказал он и ушёл, не оглянувшись.

Остаток дня я провела как в тумане. В бар больше не спускалась.

Вечером, когда отель начал затихать, я подошла к барной стойке. Села, устало опустив руки на столешницу. Напарник друга только пожал плечами:

— Он ушёл пораньше, отпросился. Сказал — дела. Выглядел как-то… странно.

Я молча кивнула, поблагодарила за воду и пошла в раздевалку. Пока переодевалась, внутри всё гудело от тревоги. Что-то определённо было не так. Саша — не просто друг. Он — единственный по-настоящему близкий человек в этом городе.

— Соболева! — отвлекла администратор. — Куда собралась?

— Вообще-то мой рабочий день закончился, — нахмурилась я и продолжила натягивать брюки.

— Задержись. Там, на твоём этаже, новенькие накосячили. Унитаз забили. Иди исправляй.

— Нина Кирилловна, я вообще-то не сантехник.

Нина свела густые брови.

— А я не фея с волшебной палочкой. Всё, давай, шагом марш.

Я стиснула зубы. Хотелось послать всё к чёрту — и унитаз, и Нину, и Сашу. Но вместо этого я взяла перчатки и пошла на этаж. Потому что кто-то должен разгребать этот бардак.

В итоге этот день вымотал меня окончательно. Спина ныла от усталости, а в голове звенело от нехватки сна и кофеина. Зайти в раздевалку, чтобы переодеться, уже не хватило сил. Просто накинула кофту на плечи, поверх формы горничной, забрала сумку из шкафчика и, не прощаясь ни с кем, вышла через служебный выход.

Сумерки уже окутывали улицу, и потихоньку зажигались фонари. Воткнула наушники в уши и пошла в сторону остановки, но резко путь преградил массивный тонированный внедорожник.

Из машины вышли трое. Один — лысый с короткой шеей. Второй — тот самый, мужчина из утреннего разговора. Тот, чьё пальто нелепо смотрелось в летнюю жару. А за ними — третий, и то, как эти двое расступились, позволяя пройти третьему, выдавало, что он у них что-то вроде главного.

— Она? — обратился главный к мужчине в пальто. Тот в ответ только кивнул.

— Мира? — спросил он, не приближаясь. — Садись. Поедешь с нами.

— Мама учила в машину к чужим дядям не садиться, — резко ответила я, убирая наушники в карман. — Кто вы вообще такие?

— Это не имеет значения. Главное — я знаю, кто ты…

Он сделал шаг вперёд.

Я инстинктивно попятилась, оглядываясь по сторонам. Улица была почти пустой.

— Не советую приближаться, — рыкнула я, откидывая сумку в сторону и готовясь обороняться.

— Ладно. По-хорошему не хочешь… Тогда давай просто без глупостей, кукла.

Мужчина вздохнул и коротко кивнул своим.

Амбалы двинулись вперёд. Один — с ухмылкой, второй — молча, но уверенно.

Я подняла руки:

— Лучше меня не трогать.

Лысый схватил меня за плечо.

Я резко вывернулась из захвата, нырнула под руку — одно движение, и лысый с глухим стоном рухнул на колени, хватаясь за руку. Второму прилетело коленом в живот, потом — в челюсть. Пальто не спасло. Он отшатнулся и потерял равновесие.

Двигаться в форме горничной было неудобно, но мой боевой спортивный опыт меня ещё ни разу не подводил.

Третий остался стоять, лишь чуть подняв бровь от удивления.

— Впечатляет, — улыбнулся он, обнажив ряд идеально белых, как керамический унитаз, зубов.

Двое "повреждённых", кряхтя, поднялись с колен. Я не стала ждать, пока они окончательно придут в себя — резко развернулась, схватила сумку и рванула прочь. По узкой улице, между домами, по неровному тротуару — в противоположную сторону от дома. Где-то свернула, вынырнула на параллельную улицу. Пока бежала пыталась дозвониться до Саши, но абонент был недоступен.

— Проклятье — отвечала я автоответчику с приятным женским голосом- Что ты натворил?!

Наконец я вышла с другой стороны квартала. Остановилась, чтобы перевести дух, обернулась — никого. Ни "хвоста", ни машины. Только летний ветер гонял по асфальту пыль и мусор.

— Ку-ку, куколка. Попалась, — как из тени вынырнул лысый.

Только потом заметила тот самый внедорожник — в трёх метрах, приглушённым светом, будто ждал.

Он резко схватил меня за руку. Рефлексы сработали раньше сознания — и через секунду он уже валялся на асфальте, сдавленно матерясь.

Не дожидаясь, пока подоспеют остальные, я рванула в переулок. Неровный тротуар, мусорные баки, потёртые стены. Проклятая форма горничной, хоть и короткая но мешала.

Лысый схватил за лодыжку, я рухнула. Асфальт разодрал колени и ладони — кровь тут же пропитала кожу. Попыталась встать, но в рёбра прилетел удар ногой. Воздух вышибло. За руки — схватили. Я вырывалась, визжала, плевалась. Один попытался заломить руку — получил локтем в нос. Улыбнулась сквозь боль, услышав характерный хруст.

— Да чтоб тебя… — прорычал он. — Усыпите эту бешеную.

Что-то резко укололо в шею. Почувствовала, словно меня пчела ужалила. Я ещё пыталась что-то выкрикнуть, но слова расползались. Всё поплыло. Мир рассыпался на пятна.

Последнее, что успела различить — глаза. Бледные. Холодные. Хищные.

Потом — темнота.

Сознание возвращалось медленно, словно пробивалось сквозь густой туман. Я с трудом разлепила веки — и тут же зажмурилась от резкой боли.

Пульсирующая боль отдавала в виски, грудь сдавливало, в спине жгло, рёбра ныли, а под щекой ощущался ледяной бетон.

Каждое движение отзывалось вспышкой боли. Я попыталась пошевелиться, но руки были связаны. Не верёвкой — чем-то жёстким. Кажется, это была кабельная стяжка. За спиной не видно. Жёсткая, пластиковая. Я дёрнулась — и она больно врезалась в кожу, обжигая запястья.

Во рту — металлический привкус. Осторожно провела языком по губам. На месте рассечённой ранки уже образовалась корка.

Я медленно открыла глаза. Полумрак.

Гараж?

Подвал?

Грубые стены, запах масла, бензина и чего-то тухлого.

Глаза защипало от подступающих слёз, но я тут же прогнала момент слабости. Времени на сопли нет.

С усилием поднялась в сидячее положение, стиснув зубы. Колени были разбиты в кровь. Одна часть колготок почти полностью сползла, кусок второй — и вовсе остался где-то в драке. Форма горничной, больше была похожа на кусок тряпки. Кофта валялась в стороне.

— Вот же ублюдки… — прохрипела я в тишину и снова попыталась освободиться. Пластик лишь сильнее врезался в кожу.

Я огляделась. Старая канистра, сломанный стул, какие-то мешки в углу. Никаких окон. Дверь? Есть. Металлическая, с ржавой ручкой. Закрыта.

Я снова потянула руки — бесполезно. Стяжка не поддавалась. Запястья жгло от боли.

«Думай, Мира, думай», — шептала я.

С трудом мне удалось встать на ноги. Голова закружилась, я упёрлась спиной о шершавую стену. Грубый бетон содрал кожу на плече, но я нащупала… острый край металла. Что-то отломанное. Осторожно, медленно, чтобы не шуметь, я начала тереться запястьями о край.

Дверь резко открылась с жутким скрипом. Тот самый мужчина в пальто зашёл внутрь. Без пальто, кстати — теперь в простой тёмной рубашке и джинсах. На лице следы от моих ударов, и, кажется, он даже прихрамывал.

— Очнулась, — крикнул он, а потом быстрым рывком оторвал меня от стены, поняв, что я пытаюсь сделать. — Вот же неугомонная.

Следом зашёл главный. Тот, у кого зубы белее, чем унитаз в отеле, где я работаю.

— Быстро, — вкрадчиво произнёс он, отмечая сей факт. — Обычно после такой дозы сутки отходят.

— Может, просто не твою дозу подсунули, — прохрипела я.

Мужчина лишь усмехнулся и махнул головой своему напарнику.

— Без фокусов, кукла, — сказал он, доставая нож. Одним движением перерезал стяжки. В пальцах тут же закололо.

— Кто ты? — хрипло выдавила я, потирая запястья.

— Меня зовут Родион, — сказал он просто и подошёл ближе. — Видишь ли, в связи со сложившейся ситуацией, твоя милая мордашка и всё, что к ней прилагается, теперь принадлежит мне.

— Ты псих, — вырвался нервный смешок. — И, кажется, у тебя серьёзные проблемы.

Родион рассмеялся.

— Возможно.

Он подошёл ещё ближе. От него пахло табаком и дорогим одеколоном.

— Где Саша? — спросила я, прищурившись. — Я видела его с этим, — кивнула на мужчину в пальто, который уже без пальто.

Лицо мужчины не изменилось, но по взгляду ясно: он знает, о ком я. Родион лишь натянуто улыбнулся.

Он резко схватил меня за подбородок, сжал пальцы чуть сильнее, чем следовало бы. Я не отвела взгляда.

— Нравятся мне такие, как ты, — прошептал он, игнорируя мой вопрос. — Ты умеешь удивлять.

На мгновение повисла тишина. Его взгляд изменился — будто в эту самую секунду он что-то решил.

Он отпустил подбородок и отошёл на шаг. В этот момент в помещение зашёл ещё один. Лысый, с короткой шеей, как у бульдога. Он приволок откуда-то стул. Родион сел, закинув ногу на ногу. Я осталась стоять.

— Видишь ли, Мира, — начал он, закуривая сигарету, — я управляю красивыми вещами. Девушками. Шоу. Клубы. Казино. И теперь ты часть этого — хочешь ты того или нет. Ты особенная. Я это вижу. У меня на таких глаз намётан.

Я слушала и никак не могла осознать весь бред, который он несёт.

— Знаешь что, Родион, — со злобой произнесла я, протирая место, где были стянуты руки. — Глупо было снимать с меня стяжки, наивно полагая, что я ничего не сделаю.

Он хмыкнул, но слишком поздно понял, что я имею в виду.

Я шагнула вперёд, резко схватила его за голову — и со всей силы ударила об колено. Раздался хруст.

— Тварь! — закричал он, сплёвывая кровь на пол.

Охранник рванул ко мне — но я уже схватила металлический обломок и полоснула его по лицу.

Второй подбежал сзади и схватил. Я, стиснув зубы от боли, врезала ему локтем в бок. Но не так сильно, чтобы вырваться. Мужчина только выругался.

Как бы я ни вырывалась — силы неравны.

Очухавшийся перехватил руки, затянул спереди новой стяжкой. И под приказ Родиона «успокойте её» шприц блеснул в свете лампы.

— Трус! — выкрикнула я.

Затем мир качнулся. Голова поплыла. Конечности стали ватными. Но я всё ещё чувствовала, как дрожит сердце. Темнота не наступала. Только тело уже не слушалось.

— Пусть лежит — прозвучало, где то очень далеко, а потом тишина.

Я продолжала дышать, считая удары сердца. Раз. Два. Три.

…Раз. Два. Три.

Счёт сбивался. Время перестало существовать. Может, прошла минута. Может, час.

Пространство вокруг плыло, а затхлый воздух будто стал жидким. Я не могла сфокусироваться. Сознание не ускользало полностью — только вязло, как в болоте.

Голоса. Шум шагов.

— Подними её. Быстрее.

Я застонала. С трудом, с поддержкой, но всё же встала на ноги. Меня повели — сперва по узкому коридору с бетонными стенами, шершавыми и холодными, потом — наружу.

Свежий воздух врезался в лицо. Обжёг лёгкие. И только тогда я поняла, насколько была близка к краю.

Темно. Ночь. Или раннее утро. Я могла провести там час. Или сутки. Либо время для меня остановилось в том моменте.

— В багажник? — спросил кто-то, и смех пронзил воздух.

— Нет. На заднее сиденье, — прозвучал голос Родиона, хриплый и злой. — Но руки не развязывай. Кто знает, что она ещё выкинет.

Я видела его размытую фигуру, как в дымке. Родион закуривал, стоя у двери машины. Переносица рассечена — значит, удар пришёлся куда нужно. Жаль, не удалось выбить его идеально белые зубы.

Он не смотрел на меня. Разговаривал по телефону:

— Я всё понял… Нет… Всё, как договаривались… Хорошо…

Меня закинули в машину. Я стукнулась плечом о край, и резкая боль прорезала сознание — я очнулась сильнее, чем раньше.

Он отключился и резко хлопнул дверью. Сел рядом.

— Думал, тебя себе оставить, — обратился он ко мне, выкинул потухшую сигарету в окно и достал новую. — Но планы поменялись.

Мотор зарычал, машина дёрнулась, и нас повезли. За окном мелькали огни улиц. Я старалась запоминать повороты, ориентиры, даже через пелену боли и онемения. Всё, что угодно — лишь бы потом…

Родион стал расписывать какие-то перспективы. Упоминал даже имя Сашки: «С этого утырка я ещё спрошу», — прозвучала угроза. А может, мне просто казалось.

Я закрыла глаза, делая вид, что снова отключаюсь. Только бы он заткнулся.

— Приехали, кукла, — дверь с моей стороны распахнулась, и я от неожиданности чуть не вывалилась. Лысый успел поймать. И на том спасибо — казалось, ещё одна травма, и я рассыплюсь. Какой бы сильной я себя ни считала.

Обернувшись в салоне авто, Родиона я не увидела. Когда и куда он успел исчезнуть — оставалось только догадываться. Я посмотрела, куда меня привезли. Какой-то офис.

Здание возвышалось над асфальтом — из стекла и бетона. Современное, с холодной архитектурой: слишком чистой, слишком ровной, слишком мёртвой. В темноте оно выглядело особенно жутко — панорамные окна во всю высоту отражали уличные фонари. На фасаде — название, но мне никак не удавалось его прочесть. Буквы сливались воедино, а попытка сосредоточиться отдавала острой болью в висках и головокружением.

Металлические панели, чёрное стекло и автоматические двери молча разъехались — словно впуская в капкан.

В стеклянные двери офиса мы вошли без остановки. Внутри горел свет — в меру яркий, ровный. Просторный холл был отделан серым камнем, пол — гладкий, зеркальный, стены — из светлого бетона. Ни следа уюта.

Охранник на посту даже не поднял бровей — только кивнул. Как будто всё было в порядке. Как будто я — не полуживая девушка с запёкшейся кровью на лице и связанными руками, а просто очередная часть бизнес-процесса.

Меня подтолкнули вперёд. Я чуть не оступилась — ноги подкашивались, будто забыли, как быть ногами.

— Быстрее, — бросил один из сопровождающих. Его рука сомкнулась на моём локте — будто я могла сбежать. Будто у меня остались на это силы.

Мы подошли к лифту. Металл блеснул холодно и безразлично. Створки разъехались, вошли, и кабина тронулась.

Я смотрела на своё отражение в зеркальной стенке — бледное лицо с чужими глазами, зрачки расширены, волосы взъерошены. Форма горничной уже не была похожа на форму: грязная, местами рваная, от белого воротничка осталось только название.

На этаже, куда нас привезли, было тихо. Коридор — длинный, светлый, со стеклянными перегородками и ковролином, гасившим шаги. Ненавидела такую тишину. От неё звенело в ушах.

Мы вошли в приёмную.

За столом сидела девушка-секретарь лет двадцати с небольшим — в светлой блузке и с аккуратно уложенными волосами. Кажется, она уже собиралась уходить. Но, подняв глаза, увидела меня.

И побледнела.

Рот приоткрылся — будто хотела что-то сказать. Или спросить. Но не посмела. Просто кивнула и дрожащими пальцами нажала кнопку вызова.

— К вам тут посетители, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но он предательски дрогнул.

После секундной паузы мужской голос на том конце провода ответил:

— Пусть входят.

Я чувствовала её взгляд на себе — настороженный, сочувствующий.

— Проходи, — холодно бросил один из мужчин и толкнул меня в спину.

Впереди была дверь кабинет.

Один из сопровождающих замешкался перед дверью. Кажется ему было не по себе, и его напряжение стало практически осязаемым. Он постучал, выждал мгновение, а затем распахнул дверь и резко подтолкнул меня вперёд. Я едва удержалась на ногах. Следом зашёл сам, вновь схватив меня за руку — крепко, как будто боялся, что исчезну.

Мы вошли.

Я напряглась. С усилием выпрямилась, заставляя тело повиноваться. Каждая клетка горела, но я собирала остатки воли и силы. Я должна быть готова. К чему, пока не знала. Но готова.

В кабинете уже было трое мужчин. Один сидел за массивным столом, что указывало, он тут хозяин, двое по бокам.

Сперва его лицо терялось в тени. Я моргнула, пытаясь сосредоточиться, но зрение подводило, всё плыло, как будто мир накрыт мутной плёнкой.

Он казался почти неподвижным. Сидел прямо, с сцепленными на столе пальцами, в тёмном, чётко сидящем костюме. Ткань будто впитывала свет, и от этого он выглядел почти нереально.

Я могла отметить отдельные черты: чёткие скулы, прямой нос, линия подбородка, чуть смягчённая щетиной — свежей, аккуратной, но всё же подчёркивающей мужскую резкость.

Черты лица — смуглая кожа, густые брови, тёмные волосы, коротко подстриженные.

Но больше всего — глаза. Карие. Тёмные, глубокие. И холодные. Почти безжизненные. Как у охотника.

Мой разум был затуманен. Сознание дрожало, пульс бился где-то в горле. Всё казалось нереальным — кабинет, тусклый свет, зеркальная поверхность стола. Но именно он был центром этого кабинета. Фиксирующая точка.

Он нахмурился. Легко, едва заметно. Затем махнул рукой:

— Выйдите.

Те двое, что были в кабинете, вышли без слов. Тихо. Даже не глядя на меня.

Дверь захлопнулась.

Остались только мы. Я — и двое, что всё ещё держали меня.

Я снова напряглась. Боль прострелила в спину, но я выпрямилась. Не для него — для себя.

До последнего.

Но в обиду себя не дам.

Разодранные колготки жгли на коленях — кожа была содрана до крови, будто по ней прошлись наждаком. Костяшки рук горели тупой болью, пальцы затекли от стяжки, которой эти твари меня связали. Волосы — словно в аду побывали. А форма горничной… да какая, к чёрту, форма? Лохмотья.

Вся эта жуткая картина всплыла в памяти — отражением её стало то, что я увидела в зеркале лифта.

Я стояла между двумя обмылками с лицами пострадавших от моего сопротивления. Держали крепко, но руки у них дрожали. Я смотрела в сторону, инстинктивно вцепившись взглядом в хозяина кабинета.

Слишком спокойный. Псих, наверное. От такого можно ожидать чего угодно.

Я изо всех сил старалась держаться ровно, не выдать ни единой эмоции. Я ещё поборюсь. Если потребуется.

— Воистину, девушка, которая может за себя постоять, вызывает интерес, — услышала я и подняла глаза, чтобы посмотреть прямо ему в лицо. Он рассматривал меня слишком внимательно. — Кто она такая? Зачем притащили её мне, да ещё в таком виде?

— Это… подарок, — заблеял один из двух придурков. — Родион передал.

— Её? — удивился он, будто не ожидал. — И с чего это он решил, что меня может заинтересовать насильно приведённая ко мне барышня?! Да ещё и в таком виде?!

— Ну так… красивая же барышня, — ухмыльнулся один, мерзко скользнув по мне глазами. — Если не нужна, сказал, что оставит себе.

"

Убью. Когда-нибудь — убью

", — пронеслась мысль в моей голове.

— Я разве сказал, что не нужна? — в голосе «главного» зазвенел металл. Я вздрогнула. Не от страха — от того, как близко он подошёл.

Я рванулась, закидав пространство отборным матом в надежде задеть его хоть как-то.

— Ну же, тс-с, — он поймал меня за подбородок, и, как же я хотела его укусить. — Не пристало так выражаться девушке.

— Я тебе кадык вырву, — прошипела я, стряхнув его руку.

Голова кружилась, ноги ватные, дыхание сбивалось, будто после бега. Всё тело горело — по венам тек огонь. Если бы не дрянь, которую мне вкололи, то…

— Она под чем-то? — спросил он резко, и я с трудом удержалась, чтобы не завопить. Не от боли. Просто хотелось выть от бессилия. От злости. От беспомощности. От непонимания, как я могла так вляпаться.

Между двумя уродами повисла пауза. Один пожал плечами:

— Так бешеная же. Пришлось немного успокоить…

Вот твари.

— Выйдите. Пошли вон, — сказал он спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась буря. — Её оставьте.

И вот тогда я действительно испугалась.

Дверь захлопнулась. Мы остались вдвоём — я и он. Тишина повисла в воздухе, как затишье перед бурей. В ногах — предательская слабость. Я сделала шаг, но тело дрогнуло, всё поплыло перед глазами. Падение было вопросом времени. И я почти приняла его — но не успела удариться.

Он поймал меня. Одной рукой — уверенно, быстро, будто знал заранее, что я не удержусь. Его ладонь легла мне под спину, другая — прижала к себе, не дав упасть.

— Тише, — сказал он спокойно. И, чёрт, его голос оказался ниже, чем я ожидала — хрипловатый, с опасной ноткой уверенности.

Я дёрнулась, но сил вырываться уже не было.

— Не бойся. Я тебе не враг, — спокойно сказал он, не прерывая зрительного контакта.

— Ага. Добрый самаритянин, — выдохнула я, вцепившись в его рубашку просто чтобы не упасть снова.

Он усмехнулся. Тепло. Почти… по-человечески. С лёгкостью подхватил меня на руки, усадил на кожаный диван, достал нож из ящика и перерезал стяжки. От капли свободы я невольно закатила глаза.

— Карим, — представился он. — Раз уж ты не торопишься говорить, как тебя зовут, начну с себя.

Я попыталась огрызнуться, но не смогла — тело дрожало, дыхание сбивалось. И вдруг почувствовала, что настоящая опасность, возможно, уже позади. Хоть на миг. И это мимолётное расслабление стало ловушкой. Всё поплыло. Голова накренилась, и я начала заваливаться. Отчётливо почувствовав, как чья-то рука снова бережно удержала меня, не давая упасть.

Карим

Абсолютно отбитая девчонка. Дерзкая до безумия. Я понял это сразу, как только она переступила порог моего кабинета.

Инстинкт самосохранения? Отсутствует напрочь.

Разодранные в кровь колени, порванные колготки, сбитые костяшки пальцев, стянутые для «безопасности» кабельной стяжкой. Разбитая губа уже затянулась тонкой коркой. А на голове… гнездо. Иначе не скажешь. Растрепанные каштановые волосы выбивались из-под какого-то нелепого ободка. Форма горничной выглядела так, будто её хотели сжечь, но потом передумали. Носке не подлежит — ни эстетически, ни физически.

И взгляд… как у дикой кошки.

Ну прям сексуальная фантазия и страшный сон в одном флаконе.

Даже в бессознательном состоянии её пальцы были сжаты в кулаки, а губы — сжаты в упрямую линию. Будто она продолжала бороться, даже во сне.

Я накрыл её пледом, обработал раны — насколько позволяла аптечка в кабинете. Потом сел рядом. Тишину в кабинете нарушало только её рваное дыхание и тиканье часов.

Смотрел на неё слишком долго. Недопустимо долго.

Что теперь с ней делать? Мысли в голове роились. От некоторых стоило бы отмахнуться. Но я не мог.

Телефон завибрировал — СМС.

Родион:

"Ну как тебе подарок?"

Я сжал телефон так сильно, что он хрустнул в ладони. И без раздумий нажал кнопку вызова.

— Ты, видимо, Родя, с кем-то меня перепутал, — прорычал я, ещё до того как он успел пробормотать своё привычное «слушаю».

На том конце — тишина, кто-то поперхнулся.

— Когда я сказал, что не знаю, как ты будешь улаживать свой косяк, я совсем не это имел в виду.

— Но… — Родион даже не успел закончить. Я скинул звонок.

Посмотрел на часы. Час ночи.

— Полин, ты ещё здесь? — нажал на селектор.

— Да, — устало откликнулась она.

— Вызови Артёма. Сама можешь идти, завтра у тебя выходной.

— Хорошо, Карим Шамилевич…

Минут через десять он без стука вошёл в кабинет. Усталый, с помятым лицом — видно, что разбудили. Бросил взгляд на диван, где лежала девушка, потом перевёл удивлённый взгляд на меня.

— Шеф, при всём уважении, но на тебя это не похоже, — сдержанно заметил он. — Это кто? Что с ней?

— Подарок, — процедил я с отвращением. — От Родиона.

— Это он её так? — Артём подошёл ближе, присел на корточки. — Наркоманка, что ли?

— Вроде нет. Не похоже. Её нужно увезти в загородный дом.

— Себе оставишь? — аккуратно поинтересовался Артём.

— А ты мне что предлагаешь? Выкинуть её или вернуть тем, кто её сюда притащил?

— Всё, всё, понял. Без проблем, шеф. Увезти — так увезти.

— Полная изоляция. И врача нашего пригласи.

— Будет. Всё как скажешь.

Я кивнул.

— Если очнётся — сразу мне сообщи.

— Принято.

Он шагнул ближе, легко и бережно поднял её на руки. Она едва пошевелилась, застонала и снова затихла.

— Как её звать хоть?

— Пока не знаю, — сказал я. — Твоя задача — выяснить.

Я вышел практически следом.

Квартира встретила тишиной и полумраком. Я не включал верхний свет — только настенный бра над кухонной стойкой. Скинул пиджак, бросил ключи в поднос, прошёл на кухню и налил себе виски.

Горло обожгло, но в голове легче не стало.

Что теперь с ней делать? — вопрос сверлил сознание.

Телефон завибрировал. Артём.

— Довёз. Всё спокойно, — отозвался он. — Она без сознания, но доехала без осложнений. Врач будет с минуты на минуту. Сказал, что пациент — молодая женщина, травмы средней тяжести. Понял, что лучше не задавать лишних вопросов.

— Хорошо, — я опёрся локтями о столешницу. — С охраной что?

— Периметр закрыт, камеры работают, все на месте.

— Молодец. Останься там до утра. Я утром заеду.

— Принято. Шеф…

Он замолчал — подбирал слова.

— Говори.

— Она… совсем девчонка. Двадцать от силы, может, чуть больше. И видно, что не с улицы и не путана. Маникюр сдержанный, одежда рабочая вроде, просто вся испачкана. Такая в подвалах не живёт — сто процентов. Откуда она у Родиона? У него ведь таких, как она не бывает…

Я сжал стакан в руке.

— Разберёмся.

— Ещё момент… — продолжил он осторожно. — Её бы… ну… переодеть. Вещи грязные, порваны, крови много. Не дело в таком состоянии оставлять. Я, конечно, не…

— Даже не думай, — перебил я резко. Голос стал стальным. — Найди кого-нибудь из прислуги, кто не спит, или разбуди. Того, кто умеет не задавать лишних вопросов. Ты лучше знаешь, кого.

Пауза.

— Принято. Всё понял. Сделаю по-тихому.

— И проследи, чтобы ничего лишнего.

— Устрою. Как только врач закончит — сразу отчёт.

Я кивнул сам себе и сбросил вызов.

Пальцы дрожали, хоть и крепко сжимали стакан. Виски в нём едва дрогнуло.

Родион, мразь…

Плеснул ещё. Второй стакан пошёл без ожога — только тупая тяжесть растеклась по груди.

Разделся, пошёл в душ. Вода была почти кипятком, но внутреннее напряжение не уходило.

Вернувшись, не стал ложиться — просто сел у окна, закурил. Редко брал в руки сигареты, но сейчас хотелось заполнить грудную клетку едким дымом.

Я смотрел в темноту, которая теперь казалась менее пустой.

Где-то там, в загородном доме, лежала незнакомка, за которую я внезапно стал отвечать.

Слишком быстро. Слишком неожиданно.

"Добрый самаритянин" — хмыкнул я себе под нос, вспоминая, как она назвала меня.

Да только самаритяне не вызывали бы охрану и врачей среди ночи. И уж точно не сжимали бы кулаки из-за непонятно откуда взявшейся ярости, вспоминая имя того, кто всё это устроил.

Солнце только-только поднялось над горизонтом, лениво растекаясь по утреннему асфальту. Я ехал молча — радио выключено, окно открыто. Свежесть утра не спасала — внутри всё равно полыхал пожар.

Шлагбаум у загородного дома поднялся сам — камеры считали номер. Машина неспешно въехала на территорию.

На крыльце стоял Артём. В мятой футболке, с кружкой кофе в руке. Помятый, но всё такой же собранный.

— Утро, шеф, — короткий кивок.

— Как она? Ты не отписался. Врач приходил?

— Был. Говорит — не критично. Внешние травмы: рваные раны, ушибы, синяки в районе рёбер, но без переломов. Костяшки сбиты, плечо разодрано, колени разбиты. Капельница стоит, отпаиваем. Обезвоживание и истощение — сильное, но не угрожающее.

Я задержал взгляд.

— Анализы?

— Наркоты в крови нет. Следов от систематического приёма — тоже. Но что-то ей вкололи. Седатив или что-то тяжелее. Врач удивился: тело в полном истощении, а внутри — чисто, как у спортсменки. И ещё…

Он замялся.

— Говори.

— На спине, вдоль позвоночника — шрам. Старый, тонкий, аккуратный. Как после хирургии. Может, коррекция чего-то.

— Сознание?

— Пока нет. Врач говорит — очнётся через пару часов. Температура в норме, давление низкое, но стабильное.

— Имя?

— В отключке же, как узнать. Но… — он понизил голос, — во сне бормочет что-то. Несвязно. Имя не уловил.

Я молча кивнул и направился внутрь. Дом ещё спал. Тишина, нарушаемая только моими шагами.

Комната пахла антисептиком и чем-то тёплым, успокаивающим — лавандой, кажется.

Я подошёл к кровати.

Девушка лежала на белоснежных простынях, дышала едва заметно. Волосы распущены по подушке. Под бинтами — горящая кожа. Даже во сне лицо оставалось напряжённым. Будто готова в любую секунду вскочить.

Я сел рядом. Осторожно коснулся лба — температура в норме.

Никакой реакции. Только лёгкое подрагивание век, дрожащий выдох. Сознание рядом — но ещё не решилось вернуться.

— Что мне с ней делать? — бросил я Артёму. Он только пожал плечами.

Я встал и подошёл к окну. За стеклом — безупречное утро. Сад был тих, нежен, обманчиво спокоен. Только я знал, насколько нестабилен этот покой.

Пробыл у неё ещё минут десять. Тишина. Ни движений, ни звуков — только осторожное, почти испуганное дыхание. Поговорил с врачом — подтвердил всё, что пересказал Артём, только с медицинской точностью и лишними словами.

— Оставь с ней кого-нибудь из персонала, — сказал я подчинённому, выходя. — Если очнётся — пусть сразу сообщат. А сам пока выясни, кто она.

— Принято, шеф.

— В офисе камеры. Всё пишется. Проверь все ракурсы. Сделай скрин с максимальным разрешением. Прогони через базы — внутреннюю сеть, паспортные, соцсети, биометрику. Если глухо — поднимай частные каналы.

Артём кивнул. Я посмотрел на него пристально.

— Ни одного байта наружу. Даже намёка. Мы не имеем права на утечки. Особенно с такими «подарками». Кто знает, кого Родион нам подкинул. Идиот… руки бы ему оторвать.

— Понял. Сам всё сделаю. Без посредников.

— Хорошо. И ещё. Найди, откуда её привезли. Камеры возле клуба, выезд, трасса. Родион не сам её привёл — ты это знаешь.

— Понял. Пробью маршрут.

— К вечеру.

— Будет раньше, если техника не подведёт.

— Ладно. Будет время — сам заеду вечером.

Артём явился в офис после обеда — намного быстрее, чем я рассчитывал. С тем самым выражением лица, которое говорило само за себя: он всё нашёл.

— Я думал, будет сложнее, — уверенно произнёс он и прошёл по кабинету с планшетом в руках.

Он положил его на стол, развернув экран ко мне.

— Смотри, шеф. Это — за пару дней до того, как её привезли.

Я наклонился. На экране — запись с уличной камеры. Вечер. Небольшой закоулок между домами. На видео — она. Та самая девчонка. Одежда та же, что была на ней ночью, только ещё целая. Останавливается внедорожник, трое мужчин выходят. Среди них — Родион. Подходят к ней — неторопливо, будто по делу.

Следующие десять секунд — как из учебника по самообороне. Она двигалась быстро и чётко: сначала — удар в колено одному, тот сложился. Второму — в горло, затем локтем по скуле. Ни грамма паники. Всё выверено, на автомате. Один попытался подняться — получила ногой в живот. Конец. Схватила сумку — и убежала.

Я тихо присвистнул.

— Вот почему у неё были сбитые костяшки, — прокомментировал Артём. — А теперь смотри дальше.

Он включил следующий файл.

Параллельная улица, через десять минут. Всё то же самое. Только в какой-то момент она падает, её скручивают. Смогла вырваться — и врезала локтем в нос. Что было дальше — не видно, но в машину её уже грузили без сознания. Перед тем как уехать, Родион берёт сумку и бросает в ближайший мусорный контейнер.

— Прям ураган, а не девка, — усмехнулся Артём, но тут же осёкся под моим взглядом.

— Что ещё?

— Информация такая: зовут Мира Соболева. Двадцать два года. Проживает в коммуналке недалеко от центра. Зарегистрирована там же. Комната принадлежит ей. Четыре с половиной года в столице, из них четыре работает горничной в отеле "Парус".

Я кивнул.

— Семья?

— Родители во Владивостоке. Мать — бухгалтер. Отец — преподаёт в колледже. Братьев, сестёр нет.

— С Родионом?

— До того дня не связана. Ни по базам, ни по соцсетям, ни по номерам телефонов. И с его окружением не пересекалась. Девочка вообще не из этого мира. По крайней мере — по документам.

Он сделал паузу и показал на запись:

— А вот объяснение, откуда такие приёмы. КМС по рукопашному бою. С детства занимается. Была в сборной. Ушла после травмы — позвоночника. Потом операция. Видимо, оттуда и шрам. Реабилитация — чуть больше года. После этого — спорт бросила.

Я вгляделся в её лицо на стоп-кадре. Решительное, собранное. Губы сжаты, взгляд сосредоточен.

— Она двоих здоровых мужиков уложила, — произнёс с неприкрытым восхищением.

— Да, шеф. И это двое из людей Родиона. Один сейчас в частной клинике — нос чинит. Второй тоже зализывает раны.

Я откинулся в кресле. Всё вставало на свои места… многое объяснялось. Я, конечно, сразу понял, когда увидел рожи двух ублюдков, что это она к ним руку приложила — но чтоб настолько…

— Камеры дома?

— Всё пишут. Архивы шифрую. Доступ — только у меня.

— Молодец. Теперь слушай. Когда очнётся…

— А, кстати, — прервал он меня, — насчёт «очнётся»… Уже. Час назад отзвонились.

Я застыл.

— Сознание ясное?

— Более чем. Врач осмотрел. Встала, пошатнулась — но устояла. Молчит. Только глазами цепляется за всё. Сканирует, как будто. Ни слова — пока. Но, судя по лицу, помнит всё.

Я встал, не отвечая. Быстро схватил куртку с кресла.

— Ты к ней?

— А ты как думаешь?

— Шеф… аккуратнее. Такая — не девочка. Динамит. Пока не поймёт, где и кто — может и снова в нос заехать. Даже врачу руку отдёрнула.

— Тем интереснее, — усмехнулся я.

Я вышел в коридор. Внутри будто щёлкнул тумблер. Всё стало чётким. Резким. Как перед выстрелом.

Мира

Сознание возвращалось не сразу — очень медленно. Сначала — ощущение: под головой что-то мягкое, тело ныло. Пахло антисептиками, лавандой. И ещё чем-то… чужим, незнакомым. Нет, я точно не в больнице — постель слишком мягкая.

Я не спешила открывать глаза — лежала в тишине, прислушиваясь. Где-то гудел кондиционер. Тиканье часов. И тихое шуршание — кто-то ходил.

Я попыталась пошевелиться — ноги отозвались тупой болью, грудную клетку словно стянуло. Сделать глубокий вдох не получилось — только короткий, рваный.

Веки дрогнули. Свет мягкий, рассеянный. Потолок — чужой. Простыни — свежие, белые. Я приподнялась, еле-еле — словно вес тела утроился.

Откинула одеяло, спустила босые ноги на пол. Под ногами — мягкий ворс ковра. Я медленно поднялась, держась за край кровати. Ноги дрожали, но держали.

Я сделала шаг, и ко мне — словно из ниоткуда — подошёл мужчина лет пятидесяти, в очках, в белом халате. Высокий, с сединой на висках и спокойным взглядом. В руках — планшет. Он не делал резких движений, говорил тихо, почти шёпотом:

— Очнулась. Как себя чувствуешь?

Считав в моём взгляде недоумение, добавил:

— Меня зовут Алексей Сергеевич, я врач. Всё в порядке.

Я только смотрела на него, не отвечая. Сканировала.

Он сделал шаг ближе, протянул руку — то ли чтобы проверить пульс, то ли помочь снова лечь. Я напряглась, и голос сорвался сам собой — хриплый, но твёрдый:

— Не трогайте меня.

Он замер. Поднял руки, показывая: «не опасен».

— Хорошо, — мягко сказал он. — Не буду. Просто хотел убедиться, что вы в порядке. Сейчас вам нужно отдыхать.

Он отошёл к столику у окна, набрал что-то на планшете. Я не сводила с него глаз.

— Если станет плохо, — сказал он, даже не глядя на меня, — позовёшь.

Что-то ещё нажал, сделал запись в блокноте — и вышел. Оставив меня одну.

Тишина повисла сразу, как только за ним закрылась дверь. Я осталась — одна. С собственным телом, которое ощущалось чужим.

Я сделала шаг, потом второй, оглядываясь по сторонам. Комната была просторной — на больничную палату, даже близко не тянет. Интерьер — сдержанный, но дорогой. Серо-белые тона. Мягкий ковёр цвета кофе с молоком, приглушённый свет из скрытых ламп. Кровать — широкая, с деревянным изголовьем. Справа — прикроватный столик с графином воды и книгой без обложки. На стенах — фотографии или картины в тёмных рамах.

Я подошла к окну. Осторожно дёрнула штору.

За окном — ухоженный сад. Кусты жасмина у забора, чуть дальше — яблоня, ветви которой гнулись под тяжестью плодов. Воздух снаружи казался плотным, чистым — таким бывает только за городом. За садом — забор, за ним — лес. Тихий, неподвижный. Ни дорог, ни машин, ни других домов. Только деревья и небо, затянутое лёгкими облаками.

Загородный дом. Уединённый. С огромной территорией.

Я обернулась. Дверь. Одна — та, через которую вышел врач. И ещё одна, чуть приоткрытая, в углу. Похоже на ванную.

Я шагнула к ней, оттолкнувшись от подоконника. Ковёр смягчал шаги. Дверь легонько скрипнула.

Ванная была просторной, залитой мягким светом. Белый кафель, серые мраморные вставки, пол с подогревом. На краю раковины — сложенное полотенце, зубная щётка в стаканчике, мыло с запахом мяты.

Я подошла к зеркалу. В отражении — бледное лицо. Волосы растрёпаны, губы потрескались, скулы ввалились. Я отшатнулась — не от отражения, а от внезапного осознания:

Я была не в своей одежде.

Быстро оглядела ванную — в надежде найти форму горничной. Пусть грязную, пусть рваную — но свою.

Снова посмотрела в зеркало. На мне — чья-то серая, выстиранная до мягкости футболка. Мужская. Широкая, с приспущенными плечами, почти до середины бедра. Под ней — свежее нижнее бельё. Белое. Чистое. Новое.

Я замерла. Перестала дышать. Холодный пот проступил на висках.

Кто меня переодевал?

Врач? Нет. Не он. Он был слишком отстранён. Или делал вид?

Я попыталась вспомнить. Хоть что-то. Последние часы, минуты… Но память будто выжгло. Всё оборвалось в офисе. А дальше — пустота. Чернота. Как у воды на глубине, куда не доходит даже дневной свет.

Я села на край ванной, крепко вцепившись пальцами в раковину.

— Вот же чёрт, — прошептала я, с отчаянной усмешкой — Вляпалась, сама не поняла как.

Если я собралась уходить — в таком виде далеко не уйду. Ладно, разберусь по ходу. Сейчас главное — выйти из этой комнаты.

Умылась холодной водой. Почистила зубы. Такие простые действия — а будто глоток воздуха.

Вернулась в спальню.

В дверь постучали. Один короткий стук — и пауза. Я уже сидела на кровати, свесив ноги. В полной боевой готовности. Не уверена, что смогу что-то сделать, но сдаваться — не в моих правилах.

Вошёл мужчина — высокий. Мятую футболку перекрывала наплечная кобура, но оружия при нём не было. Лицо — нейтральное, почти отстранённое. Но взгляд внимательный, оценивающий.

Он замер в дверях, поднял руки в примиряющем жесте и мягко улыбнулся.

— Спокойно, — сказал он негромко. — Я Артём. Я тебе не враг.

А это ещё кто такой?

Он заметил моё недоумение, дружелюбно кивнул и сделал шаг к креслу:

— Карим тоже должен был приехать, но планы немного изменились. Как ты себя чувствуешь? Всё помнишь?

— Прекрасно всё помню. И помню, что тебя не знаю, — огрызнулась я.

— Ну, если помнишь — может, расскажешь, как к Родиону попала? Как познакомились?

— Слушай, как там тебя… Артём? — я встала с кровати. — Я, конечно, тебе благодарна…

— Не мне, — перебил он спокойно, — шефу.

— Плевать. Мне нужно позвонить. Срочно.

Он удивлённо приподнял бровь.

— Кому?

Скрывать смысла не было. Вряд ли имя ему о чём-то скажет.

— Саше.

— Саше? — переспросил Артём, прищурившись. — Это кто?

Я не ответила. Только посмотрела на него — холодно, упрямо. И повторила:

— Мне нужно позвонить. Очень. Моей сумки нет, а телефон был там.

Он задержал взгляд, словно что-то взвешивая. Потом медленно кивнул — будто соглашаясь сам с собой, но вслух сказал совсем другое:

— Вечером приедет Карим. Он и решит.

Я шагнула ближе, чувствуя, как поднимается злость:

— Ты издеваешься? До вечера? Я вообще-то не собираюсь тут сидеть до вечера. Меня вероятно уже с работы уволили.

Артём всё ещё сидел в кресле. Спокойно. Говорил ровно, но в голосе появилась металлическая нота:

— Ты едва стоишь на ногах. Угомонись, дикая. Работа никуда не денется. Придёт Карим — поговорите.

Я встала в полный рост — насколько это было возможно. Боль пронзила спину, я поморщилась, но не отвела взгляд.

— Ну вот, — развёл он руками. — О чём я говорил. Отдыхай пока.

Он встал. Оценил меня ещё раз взглядом.

— Наверное, голодная. Сейчас скажу, чтобы принесли что-нибудь.

Артём задержался в дверях, будто что-то хотел добавить, но передумал. Просто кивнул — коротко, почти по-военному — и вышел, прикрыв за собой дверь. Щёлкнул замок. Не громко, но достаточно, чтобы я это услышала.

Я осталась одна — снова. В комнате стало странно тихо. Я не садилась. Стояла посреди спальни, прислушиваясь к собственному сердцебиению. Оно глухо стучало где-то в горле.

Прошло, может, минут пять — или десять. Время тянулось медленно. Потом дверь снова отворилась, и в комнату, стараясь не смотреть мне в глаза, вошла молодая девушка в тёмной форме. Горничная? Служанка? Её лицо было нейтральным, почти пустым, без эмоций.

На подносе — тарелка с горячей едой, стакан с водой и кусок хлеба. Пар поднимался от еды, запах был домашним: тушёная курица, бульон. Никакой роскоши — но всё выглядело пугающе нормальным, будто я не очнулась неизвестно где после потери сознания, а просто немного приболела.

— Поставьте на стол, — коротко сказала я.

Она кивнула, молча выполнила просьбу и быстро вышла, даже не оглянувшись.

Я села. Пальцы дрожали, когда брала ложку, но голод пересилил. Первый же глоток обжёг нёбо, но был на удивление вкусным. Я ела медленно, аккуратно. Как будто любое резкое движение могло снова вытолкнуть меня из реальности.

Я доела не всё — даже не из-за насыщения. Просто почувствовала: ещё ложка — и меня вывернет. От неясности, от тревоги. Положила ложку, медленно вытерла рот салфеткой.

«Спасибо», — мысленно бросила в пустоту, за мнимое «гостеприимство».

В комнате снова воцарилась тишина. После еды тело будто снова стало моим: я чувствовала каждую клеточку. Спина, рёбра — ныли, но терпимо, главное я чувствовала. Напрягало только, чужое бельё. Чужая футболка. Комната, в которой даже воздух казался подконтрольным

Я встала. Осторожно, почти на цыпочках. Подошла к двери. Потрогала ручку — холодная, тяжёлая. Потянула. Заперта. Ну конечно. На другое я и не надеялась. Даже щелчка не было — просто не открылась.

Вернулась к кровати. Села. Запустила пальцы в волосы, уткнулась лбом в колени. Мысли пульсировали. Из головы не выходил Сашка. А что если он вляпался в неприятности? Если тот упырь в пальто решил, что через меня сможет надавить на него? И сказал об этом Родиону…

Мурашки пробежали по коже. Если он в беде — мне срочно нужно позвонить.

Щёлкнул замок. Я вздрогнула. Встала, почти машинально, на инстинктах. Всё внутри собралось.

Дверь открылась. Вошёл он.

Я узнала его сразу. Карим. Не потому что помнила. Просто с его появлением атмосфера изменилась.

Высокий. Даже выше, чем казался тогда. Чёрная рубашка, брюки — никаких лишних деталей, ни одной фальшивой ноты. Волосы коротко подстрижены. Глаза — тёмные, внимательные. Смотрят — будто насквозь. Улыбки не было. Только точный, выверенный взгляд.

Он закрыл дверь. Подошёл на пару шагов и остановился.

— Здравствуй, Мира.

Я стояла молча. Не помню, называла ли ему своё имя. Да и неважно.

Он смотрел спокойно. Без угрозы. Но с ожиданием.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хотелось бы лучше. — Я скрестила руки. — Я заперта. В чужом доме. В чужой одежде. Как ты думаешь — как бы я себя чувствовала, если бы была дома? Где бы мне сейчас было лучше?

Он кивнул — будто всё это уже проигрывал у себя в голове.

— Я вообще-то тебе помог, — усмехнулся. Но не по-доброму. Не весело.

Он обошёл меня, сел в кресло, закинул ногу на ногу. Двигался с ленивой точностью. Как хищник, который уверен: добыча — никуда не денется.

— Спасибо, конечно. — Я шагнула ближе. — И за то, что не воспользовался ситуацией.

— Не в моих правилах, — ответил Карим без тени иронии. — К тому же, ты обещала вырвать мне кадык, не стал рисковать.

Я едва сдержала улыбку. Но не расслабилась.

— Где я? — Я посмотрела в сторону окна.

— В моём загородном доме. — Спокойно прозвучал ответ. — Решил, что моему "подарку" здесь будет безопаснее.

Я вздрогнула. Как от пощечины. В памяти всплыли слова одного из людей Родиона.

«Это… подарок».

Каждая мышца напряглась. Взгляд стал жгучим. Если бы могла — сожгла бы его этим взглядом. Я клянусь, я была готова броситься на него.

— Успокойся, Мира, — сказал он. Осторожно подошёл ближе. — Я сам не в восторге от этого “жеста” Родиона. И поверь, я с него за это спрошу.

Голос Карима звучал как мантра. Не громко — но как-то по-настоящему. Я немного сбавила обороты. Немного. Но легче не стало.

— Спасибо за всё, но мне пора… Заберу свои вещи и…

— Нет, — перебил он, стальным тоном.

Я выпрямилась.

— Прости, вообще то я не спрашивала? — голос дрожал от злости. — Я просто хочу уйти. Я…

Он смотрел, не моргая. И это бесило ещё сильнее.

— Ты не сможешь меня удержать, — прошептала я. Сделала шаг к нему.

И — рванула. Внезапно. Мгновенно. Тело помнило. Кровь, синяки, тренировки, соревнования. Я знала, как бить. И куда.

Но неожиданно для меня, Карим был готов.

Он перехватил меня. Одним движением. Запястья — словно в капкан. Легко, с такой силой, что стало страшно. Он развернул меня спиной к себе. Я дёрнулась и тут же взвыла, спина отозвалась острой болью.

— Тише, девочка…

Его руки — как стальной зажим. Я дышала тяжело, сбивчиво. Грудь вздымалась. Всё внутри горело от злости.

— Отпусти… — процедила сквозь зубы.

— Не стоит, — его голос был спокойным. Но сдержанным. — Ты не в форме, Мира. А я не хочу тебя травмировать.

— Я хочу уйти! — выкрикнула, снова попыталась вырваться. — Вы не имеете права меня держать!

В ответ, молчание. Я чувствовала, как его дыхание касалось моей шеи. Удивительно ровное. Он не злился. Но и не отпускал.

— Позвонить… дай хотя бы позвонить. Пожалуйста.

Молчание.

Его тело по-прежнему прижимало моё, и от этого тошнило ещё сильнее.

— Пожалуйста, — повторила. — Только один звонок. И отпусти меня уже…

Он отпустил. Осторожно. Будто проверяя: не рвану ли снова.

Я отступила, растирая запястья. Всё внутри кипело: злость, беспомощность, унижение.

— Артём говорил, что ты просила.

Пауза. Он молчал несколько секунд, словно анализируя.

— Я подумаю, — наконец сказал. — Но не сейчас.

Я сжала кулаки. Промолчала. Он это заметил. И это его, похоже, устроило.

— Тебе лучше отдохнуть. — Он подошёл к двери. — Ты всё ещё не в форме.

На пороге остановился. Обернулся через плечо. Взгляд по-прежнему прямой, собранный. Но голос стал… мягче? Или просто точнее.

— Здесь тебе ничего не угрожает, Мира. Пока ты в моём доме.

Я молчала. Сдерживала ком внутри себя. Слезам — не время. Не место.

— И насчёт работы… — добавил он. — Артём и про это сказал. Всё улажено. Ты официально на больничном. Можешь не беспокоиться.

Он вышел. Не дожидаясь ответа. Дверь закрылась почти бесшумно. Но щелчок замка прозвучал громче, чем в первый раз.

Карим

Я прошёл по коридору в кабинет. Разговор сложился не так, как я планировал днём. И, пожалуй, к лучшему, что всё изменилось ещё до того, как я покинул офис — иначе важная деталь так бы и остались в тени.

В приёмной меня перехватила Полина. Молодая секретарша с лицом пустышки — на деле же пиранья в юбке. В руках — планшет, на лице выражение: всё под контролем, но…

— Клиент на линии, — коротко бросила она, протягивая наушник.

Я молча кивнул, надел гарнитуру и шагнул обратно в кабинет. На ходу отдал Артёму распоряжение — ехать в загородный дом одному.

Разговор длился больше часа. Крупный предприниматель, торговец сырьём, влип в историю с попыткой рейдерского захвата. Паниковал, требовал срочных мер — хотя всё уже было под контролем. Я выслушал, задал пару уточняющих вопросов, назначил встречу в его офисе.

Когда связь оборвалась, я на секунду прикрыл глаза. В голове — чёткая карта. Пункт А — офис клиента. Пункт Б — дом. Пункт С — Мира.

По пути я заехал в Центр безопасности — один из моих офисов в деловой части города. Просмотрел материалы по делу Родиона. Заслушал отчёт бойца: где обитает, с кем пересекается, как живёт последние дни. Плевать на "подарок", но Родион перегнул. А за такие вещи платят. И не всегда деньгами.

Потом — встреча с адвокатом. Короткое совещание с охраной. Часы шли, но день будто замер. Всё — на автомате. Привычно, предсказуемо. Безжизненно.

И только ближе к семи, когда я выехал на шоссе, в тишине салона вдруг ощутил: внутри дрожит что-то мелкое, холодное. Незаметная волна. Как будто всё, что происходило с Мирой, — не эпизод. А начало. Чего-то длинного. Опасного. Но уже запущенного.

Я вспомнил, как она смотрела в тот первый, злополучный вечер. Как бросалась угрозами, заплетающимся языком. Но живая. Настоящая. С горящим взглядом. Таких почти не осталось.

***Едва я заехал на территорию, позвонил Артём.

Сказал, что хочет встретиться в кабинете, прежде чем я пойду к «гостье».

Он зашёл почти сразу, следом. Без лишних слов положил на стол папку. Лицо — напряжённое. Мы оба не любим эмоций. Но в его взгляде сквозила усталость. И ещё кое-что — профессиональная брезгливость.

— Она просила позвонить другу. Назвала имя. Я пробил… — Артём говорил глухо. — Ты же просил собрать всё. До самого дна. И сообщать сразу.

— И?.. — я не отрывал взгляда.

— Нашёл. Саша Дьяченко. Двадцать четыре. Местный. Бармен в отеле, где она работала. С виду- обычный. Кредиты, долги, ставки, карты. Сомнительная компания. Но дело не в этом. А в том, как она попала к Родиону.

Я взглянул на него.

— Продолжай.

— Он её продал, — сказал Артём. Сухо. Почти без интонации. — За карточный долг. Два с половиной миллиона. Проигрался в клубе, где рулит Родион. Она просто попалась им на глаза. А он… даже не думал. Просто предложил. Девушку. В счёт оплаты.

— Она не знала, — сказал я. Не спрашивая.

Артём кивнул.

— Он даже не ищет её. Деньги отыграл — и дальше: работа, карты, выпивка. Падаль, — скривился он. — Ну, а что было дальше — ты сам видел. Через два дня он "подарил" её.

Я с шумом отодвинул стул. Лицо оставалось спокойным, но в челюсти заиграли мышцы. Я медленно сжал кулак.

— Она ещё что-то просила?

— Нет. Только звонок. Сказала, не планирует оставаться. И беспокоилась за работу.

— Ясно, — коротко ответил я. Обошёл Артёма.

— Аккуратнее, шеф, — усмехнулся он мне вслед. — Кто знает, как она воспримет такую правду. Может, и не поверит…

— Я не собираюсь ей говорить, — резко бросил я.

И вышел.

Ночью я почти не спал. В полумраке кабинета листал документы — привычный способ навести порядок в голове. Но мысли возвращались. К ней. К её глазам, цвета крепко чая, в которых жила ярость и гордость. К тому, как я удерживал её, когда она кричала — то ли от боли, то ли от бессилия. И к её голосу: "Только один звонок…"

— Она просила позвонить, — тихо сказал я в пустоту. — Думала, он в беде. Думала, его надо спасти…

Я подошёл к окну. За стеклом — ночь. Шумел тёмный лес.

А если бы я дал ей трубку? Если бы она услышала его голос — фальшивый, скользкий, хоть одну деталь, которая выдала бы предательство?..

Я выехал из дома чуть раньше восьми. Машина скользила по пустой дороге, воздух пах сыростью и соснами. В голове — тишина. Снаружи — спокойствие. Внутри — отголоски вчерашнего вечера.

Перед тем как сесть за руль, я остановился у её двери. Не заходил. Просто стоял. Прислушивался. Ни шагов, ни звуков. Даже дыхание будто спряталось. Но я чувствовал, она уже не спит. Слишком настороженное молчание.

Я достал телефон и набрал Артёма.

— Сегодня в офисе ты мне не нужен. Комната открыта. Захочет выйти — не мешать. Но будь на чеку.

— Принято, — отозвался он.

В офисе всё шло по расписанию. Бумаги, звонки, встречи. Кто-то лебезил, кто-то пытался выкручиваться. Кто-то требовал немедленных решений. А я просто работал. Машинально. Как автомат. Пункт А. Пункт Б. Пункт С. Без сбоев.

Но в каждой паузе ловил себя на том, что снова думаю о ней.

О том, как она встретила утро. Попробует ли покинуть комнату. Или будет ждать. Молчать. Наблюдать.

Часов в десять Артём вышел на связь.

— Слушаю.

— Заезжал врач. Осмотрел её, но… — он запнулся. — Результат не передал. По её просьбе. Врачебная тайна.

Я стиснул челюсть.

— Сама запретила?

— Да. Сказал, что она в сознании, контактна. В остальном — молчок. С комнаты не выходила. Только подошла к двери, спросила, можно ли позвонить. Когда ответили отказом — вернулась обратно.

Я кивнул, хоть он и не видел. Верно. Я сам отдал приказ: никаких звонков.

— Контакт был?

— Нет. Ни с кем. Только парой фраз с горничной, когда та принесла завтрак.

— Понял. Держи меня в курсе.

***В обед я отменил два совещания. Поднялся на крышу. Старый ритуал, который никто не понимал. Я смотрел на город — на ровные линии зданий, движение машин. Мир — как механизм. Холодный, точный. Без души.

Я достал телефон. Открыл личную папку. Среди служебных фото и отчётов — один кадр. Её лицо. В тот первый вечер.

Почему она не выходит у меня из головы?

Наверное, потому что таких больше нет.

Мира

Я проснулась очень рано — ещё до того, как начало светать. Точнее, я почти не спала. Сон был отрывочным, рваным. Я и так слишком надолго выпала из реальности.

В районе семи утра услышала, как кто-то остановился у двери. Но так и не вошёл.

Я не пошевелилась. Даже взгляда не отвела от окна. Смотрела на верхушки сосен, будто за ними — другой мир. Где меня нет. Где всё, как раньше: суета, шум машин, усталость от смен, разговоры на бегу, друг за барной стойкой и его вкусный кофе с корицей.

Потом был душ.

Я долго стояла под тёплой водой, как будто надеялась смыть с себя не только грязь, но и то, что саднило внутри. Переживание за Сашку, чувство беспомощности. Но это временно. Просто чуть чуть нужно потерпеть. Я знаю. Я соберусь. Ещё чуть-чуть — и приду в себя.

Когда, наконец, выключила воду и подошла к зеркалу, в отражении увидела синяк на ребре — «цветущий», от лилового до желтовато-зелёного, болезненно яркий на фоне бледной кожи. Он уже не болел, просто был. На запястьях — тонкие, почти исчезнувшие красноватые полоски. Память о кабельных стяжках. Губа зажила — остался лишь тонкий розовый шрам. Почти всё прошло. Почти.

Я вытерлась, надела футболку с чужого плеча, просушила волосы полотенцем вышла.

К девяти часам в дверь постучали. Через мгновение вошёл врач — тот самый, что был рядом, когда я очнулась.

Я напряглась.

— Доброе утро, — сухо произнёс он и поставил чемоданчик на стол. — Просто осмотр.

— Нет, — отрезала я, скрестив руки на груди.

— Так не пойдёт, милочка, — не отступал он. — Ваше плечо, лицо, рёбра… Я обязан осмотреть.

Я инстинктивно попятилась.

— Не подходите, — пригрозила я.

Он остановился. Сделал шаг назад. Взгляд стал внимательнее. Вежливый, почти заботливый. Не как у врача — как у человека, который готов слушать.

— Ладно, — сдалась я. Мне действительно требовалась консультация. — Только если вы обещаете соблюдать врачебную тайну.

Он кивнул.

— У меня в позвоночнике пластина, — проговорила я глухо, словно признавалась в чём-то постыдном. — Любое резкое движение, давление — и боль такая, что невозможно дышать.

— Я видел шрам, — снова кивнул он. — Что произошло? Почему потребовалась операция?

— Неудачно упала, — отмахнулась я. Не хотела вдаваться в подробности.

— Я могу осмотреть? С вашего позволения, — спокойно спросил он.

Я промолчала. Потом медленно кивнула.

Он осматривал аккуратно. Всё — чётко, молча, сдержанно. Спрашивал только по делу.

" Тянет ли в правую ногу?"

"Могу ли выпрямиться полностью?"

Я отвечала односложно.

Заметила, что руки у него чистые, без украшений. Ногти аккуратные. На запястье — не брендовые, а медицинские часы. Он знал, что делал.

Когда закончил, задержал взгляд чуть дольше, чем нужно.

— Вы долго были без наблюдения?

— Больше года, — ответила я. — Раньше не беспокоило.

Он кивнул.

— Ничего критичного я не увидел. Нужно время. Покой. Никаких физических нагрузок. Я оставлю вам обезболивающее и витамины.

Порывшись в чемоданчике, он достал ампулы, на секунду задумался и убрал их обратно. Вместо них выбрал таблетки.

— Обойдёмся пока ими. Если боль усилится — сделаем снимок.

— Алексей Сергеевич, — окликнула я, когда он уже взялся за дверную ручку. — Спасибо.

День тянулся бесконечно. Четыре стены. Слишком тихо. Слишком чисто. Слишком много времени, чтобы думать.

Ещё утром заметила: дверь не заперта. Но выходить не спешила.

Один раз подошла, выглянула — почти у самой комнаты сидел охранник. Спросила, можно ли позвонить. Ответ был предсказуем — «нет».

Около полудня кто-то постучал. Я не ответила. Дверь всё равно открыли — быстро и бесшумно.

Вошла женщина лет тридцати. Молча положила на стул аккуратно сложенную одежду и также молча ушла.

На стуле лежали несколько домашних костюмов — мягкие, нейтральные ткани, ни одного яркого цвета. Бельё — новое, в упаковке. Пижама. Всё — точно моего размера.

Как они узнали? — не спрашивала. Но и не удивилась.

Я переоделась.

Обуви не было. Даже тапочек. Я усмехнулась. Словно отсутствие обуви — способ удержать меня.

Так и ходила босиком по тёплому полу.

Еду приносили в комнату. Всё — как в ресторане: суп, горячее, бокал с водой, сок, фрукты, десерт. Но есть не хотелось. Потом всё же ела. Механически. Потому что тело — не душа. Его нужно кормить.

Я лежала, ходила по комнате, смотрела в окно. Изучала то немногое, что можно было видеть: сад, один охранник, забор, сосны. Небо. Облака. И ничего не менялось.

Когда стемнело, я не выдержала.

Дверь отворилась легко, без звука.

В коридоре — приглушённый свет. На диване сидел охранник. Другой, не утренний. Мельком взглянул, зевнул, уткнулся обратно в телефон.

Я пошла мимо. Как призрак.

За углом — лестница. Спустилась на первый этаж.

Дом будто-то уснул. Повсюду — тишина. Ни голосов, ни шагов.

— Не спится? — прозвучал за спиной спокойный мужской голос.

Я обернулась.

В тени дверного проёма стоял Артём — тот самый охранник. Он не шевелился, только смотрел. В этом полумраке лицо казалось резче, глаза — почти чёрные.

— Не спится? — повторил он тише.

— А тебе? — бросила я, не останавливаясь.

Прошла мимо. Спокойно. Будто просто вышла подышать.

Он не преградил путь. Только развернулся и пошёл за мной. Я чувствовала его шаги.

Я свернула влево — просторная комната, библиотека. Книжные полки, кожаный диван, мягкий свет.

Я подошла к окну. За ним — сад, высокий забор, темнота густая, как тушь. Пару огней в глубине. Может, лампы. Может, камеры.

Слышала, как Артём остановился в дверях.

Я даже подумать не успела и уже услышала ответ.

— В сад нельзя, — сказал спокойно. Почти извиняясь.

Я обернулась. Он стоял прямо, руки за спиной. Взгляд — спокойный, но внимательный.

— Я могу остаться здесь? — спросила я.

Он кивнул.

— Только не открывай окна. Пауза. — И не пытайся…

— Что? — я прищурилась. — Убежать?

Молчание.

Я села на диван.

— Спокойной ночи, Артём, — устало сказала я — Хочу побыть одна.

Он кивнул. Вышел, как только я отвернулась к окну.

Не знаю сколько я ещё пялилась в окно, но сидеть в одном положении устала. Решила дальше заняться изучением дома, пока ни кто не мешает.

Я пошла наугад. Почти сразу оказалась на кухне.

Просторной. Чёрные столешницы, мягкий свет, блестящий чайник. Пахло ванилином, лимоном и корицей.

Я вдруг вспомнила — бар, кофе, друга. Нос будто уловил запах, а язык — вкус.

М-м-м-м-м….

Я ещё раз оглядела кухню. В углу — простая капельная кофеварка. Но я выбрала турку. Хотелось почувствовать аромат, а не только вкус.

Всё нужное — рядом. Зёрна, кофемолка

Я стояла босиком, в домашней одежде, как тень в чужом доме. И подумала: если сейчас войдёт кто-то с пистолетом — я, наверное, не испугаюсь.

И почти сразу — знакомый голос за спиной:

— Можно мне тоже?

Я вздрогнула. Не от страха — от неожиданности. Обернулась.

Артём.

— Следишь за мной? — прищурилась я.

— Работа у меня такая, — спокойно ответил он.

Я повернулась обратно. Перемешала кофе. Запах был обволакивающий, почти родной.

— Тебе повезло, — бросила я через плечо.

— В чём именно?

— Что мне пока нельзя физические нагрузки.

Он тихо усмехнулся.

— Запишу в рапорт, «Опасна при улучшении самочувствия».

— Очень опасна, — подтвердила я с невинной улыбкой.

Я достала вторую чашку. Поставила рядом с первой.

Он сел напротив. Молча.

— Сахар? Сливки? — спросила я.

— Нет. Чёрный. Как ночь.

— Как ты, — сказала я. — И как этот дом. И его хозяин.

Мы пили кофе молча. Горький, крепкий, настоящий.

Я допила первая, встала.

— Спасибо, — сказала тихо.

Он только кивнул.

Я вернулась в комнату. Закрыла дверь. Просто легла, не раздеваясь, под одеяло.

Удивительно, но после дозы кофеина я почти сразу провалилась в сон — глубокий, тяжёлый, но впервые за долгое время, крепкий.

Утро пришло незаметно. Я проснулась резко — не от шума, а от подозрительной тишины. Такой глухой, вязкой, что первое ощущение было: оглохла.

На часах — полдень. Солнце в окне светило ярко, по-августовски жгло, отблескивая в стекле теплом, от которого мне почему-то захотелось спрятаться.

Я села, протёрла глаза — и с удивлением поняла: спина почти не болела. Осторожно потянулась, прислушиваясь к телу. Боль ушла. Осталась только тупая тяжесть — как после долгого, изнурительного бега. Кажется пилюли оставленные врачом, действительно помогли.

Огляделась. Комната всё такая же аккуратная. Книги на полке. Стакан с водой на тумбочке, рядом таблетки. Плед, аккуратно наброшенный поверх меня. Кто-то заходил… Пока я спала. А я не услышала. От этого внутри шевельнулась неприятная дрожь.

За завтраком — хотя, скорее, уже обедом — впервые за долгое время я почувствовала, что ем не из нужды, а потому что хочу. Еда всё ещё казалась безвкусной, но впервые это не имело значения. Я могла сосредоточиться на другом. На доме.

Передвигаться по нему было разрешено. Почти свободно. Почти — потому что двери наружу по-прежнему оставались закрыты.

Всю неделю я училась двигаться бесшумно. Сначала — по комнате. Потом — в коридоре. Я наблюдала. Запоминала. Где стоят камеры, как глухо скрипит третья ступенька, в каком углу отражается красный огонёк. Камеры были почти невидимы — тонкие, чёрные, врезанные в потолочные углы.

Я высматривала слепые зоны. Тень между книжным шкафом и стеной. Узкий поворот лестницы. Затенённый угол у двери на кухню. Маленькие островки невидимости. Моё поле для будущего манёвра.

Я играла роль. Послушной. Тихой. Измотанной. Кажется, даже Артем мне поверил. И почти не следил, за каждым моим шагом. Или он просто делал вид.

Хозяин дома, Карим, появлялся редко. Раза три за неделю. Все наши разговоры сводились к одному:

— Как ты себя чувствуешь?

И мой ответ. Короткий. Сдержанный.

Но каждый его взгляд заставлял напрягаться. Сосредоточенный, тяжёлый — казалось, он считывает мысли. Иногда мне чудилось, что после его визитов охраны становилось больше.

Каждый день я выходила в холл. Считала ступени. Засекала шаги — от комнаты до лестницы, от лестницы до гостиной. Я приучала себя к дому, как к лабиринту, по которому мне однажды придётся идти быстро. Очень быстро.

Долгими минутами стояла у окна. Смотрела на двор. Забор — высокий, кованый, с острыми вершинами. Камеры есть и снаружи, наверняка. Я их буквально чувствовала кожей.

На пятый день я попросила выйти во двор. Не умоляла, нет. Просто сделала это с тем самым оттенком голоса, который, как мне казалось, мог сработать.

Артём смотрел долго. Пронзительно. Как будто решал уравнение. Сомневался. Искал подвох.

Я выдержала его взгляд. Спокойно. Чуть устало.

— Пять минут, — сказал он наконец. — Только в саду.

Я кивнула. Мне и пяти хватит.

Воздух на улице был влажный и свежий. Я шла медленно, считая шаги от крыльца до скамейки. От скамейки — к живой изгороди. Смотрела под ноги — гравий, плитка, земля, газон.

Шестой или седьмой день… Я сбилась со счёта. Когда дни сливаются в один, время становится единым целым.

Теперь уже и выход на улицу перестал быть под запретом. Я сидела у клумбы. Вечер был тёплый, солнце — ниже, длиннее тени. Артём стоял у двери. Как всегда — рядом, но в стороне. Не мешал. Не приближался.

Я поднялась. Притворилась, что замёрзла. Медленно пошла к изгороди. Чуть дальше, чем раньше. Артём не двинулся. Но я знала, почувствовала, он насторожился. Камеры. Датчики. Периметр. Он точно знает, где они. Я же лишь только догадываюсь.

Я остановилась, склонилась, будто заметила что-то на земле.

— Назад, — голос был ровным, без угрозы, но чуть громче чем обычно.

— Я просто гуляю, — тихо ответила, не оборачиваясь — Сам же разрешил.

— Гуляй здесь. Дальше нельзя.

Я медленно обернулась.

— Почему? Я ведь не прошу выйти за забор. Мне просто нужно пространство. Свобода. Хоть в пределах сада. Или здесь даже это нельзя? Потому что твой хозяин не разрешил?

Он подошёл ближе. Я не отступила. Ждала — когда он скажет про приказы, инструкции, протокол. Но он молчал. Долго смотрел в глаза. А потом, почти неохотно, сказал:

— За изгородью — ничего. Лес. Забор. Три камеры. Датчик движения. Даже птица с расправленными крыльями может включить тревогу.

Я слушала. Впитывала. Он сказал больше, чем хотел. И слишком точно. Я сделала шаг. Ближе. Слишком близко.

— Тебе не надоело играть в охранника, чтобы по ночам спать спокойно? — шепнула я прикусывая нижнюю губу.

— Я делаю свою работу, — закашлял мужчина. Резко отступил. — На сегодня хватит. В дом.

Но я увидела, в его взгляде — растерянность. Этого я и добивалась.

Он развернулся. И я послушно пошла за ним. В дом.

Сегодня он дал нужную мне информацию, сам того не понимая. От чего с моего лица не сходила глупая улыбка.

В доме стояла тишина. Тягучая, давящая, как перед грозой. Она раздражала, тревожила, но сейчас была необходима. Мне нужно было всё рассчитать до мелочей.

Я стояла у окна, глядя в сторону сада, туда, где за аккуратной изгородью прятались камеры и датчики. Вчера Артём проговорился. Теперь я собиралась это использовать.

Я проснулась с мыслью: Сегодня. Больше ждать нельзя. Сашка, наверное, звонил. И мама. Мысли о них полоснули по сердцу болью.

Даже одежду выбрала другую — не привычный домашний костюм, а спортивные штаны и кофту без пуговиц. Волосы стянула в узел. Осталась лишь одна проблема — обувь. Для улицы мне выдали чешки: удобные, но для бега — никуда не годятся.

Я стояла на первом этаже у окна, вглядываясь в зелень и мысленно прокладывая маршрут. Я знала график охраны, моменты смены постов, когда внимание рассеивается. Знала, что Артема сегодня нет. Всё было готово. Почти.

И вдруг — звук. Шины по гравию.

Не вовремя. Не по графику.

Карим. Черт бы его побрал.

Я узнала его шаги ещё до того, как он вошёл. Тяжёлые. Уверенные. Он редко появлялся без предупреждения. И ещё реже — чтобы остаться надолго.

Карим вошёл в гостиную, как в собственное владение, что таковым и являлось. Спокойный, собранный, с тем самым выражением, от которого внутри всё холодело. Он умел быть вежливым, почти ласковым, но от этого становился ещё опаснее.

— Куда-то собралась? — спросил он, едва перешагнув порог, заметив меня у окна. Его голос был ровным, но настороженным.

— Прогулка, — ответила я, отойдя к столу и делая вид, что разбираю книги.

— Прогулки — это замечательно. Особенно те, что заканчиваются в пределах сада, — с лёгкой усмешкой заметил он.

Я промолчала. Он сел в кресло, удобно, с видом человека, у которого нет ни одной причины спешить.

— Решил остаться на ночь, — произнёс он, не сводя с меня взгляда. — Ты не рада?

Я сохраняла каменное лицо. Ни один мускул не дрогнул. Только хрупкое, но крепкое равнодушие.

— Мне всё равно, — бросила я сухо.

Он усмехнулся.

— Тем не менее, я бы хотел поужинать с тобой.

— А я — нет, — отрезала я и уже собиралась пройти мимо.

Но в этот момент он поднялся и поймал меня за руку.

Его пальцы сомкнулись на моём запястье. Сильные — без грубости, но с нажимом. Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Инстинкт взвыл — мышцы натянулись, как струны. Одно движение и он будет на полу.

Мельчайшее колебание. Мгновение — и всё стихло внутри. Я взяла под контроль дыхание. Он это заметил. Конечно, заметил.

Карим смотрел внимательно. Не испуганно — с интересом. Как будто увидел нечто любопытное, то, что ожидал.

— Хм, — мягко сказал он, чуть кивнув, — хорошо, что ты умеешь сдерживаться.

Он отпустил мою руку, будто и не держал вовсе. Я сделала шаг назад, стараясь не выдать дрожи в коленях.

— За ужином поговорим, — сказал он, уже спокойнее, как будто ничего не произошло. — Я кое-что хотел тебе предложить.

— Ничего мне не надо, — бросила я, не оборачиваясь.

— Думаю, ты передумаешь. Уверен, ты давно мечтаешь услышать голос матери. Или…. Я дам тебе телефон. Один звонок. Один номер — ты выберешь сама.

Я застыла. Он видел, как это попало в цель. Удар под дых.

— До ужина не передумаю, — продолжил он. — А там посмотрим, насколько тебе нужен этот разговор.

Я повернулась. Он уже смотрел в окно, спиной ко мне, как будто разговор был исчерпан.

Я шла к себе чувствуя, как в груди гудит не сдержанный крик. Я могла. Могла ударить. И воспользоваться шансом, но этот засранец, как и прошлый раз был готов.

Все расчёты пришлось отложить, для удобного момента. Время ушло. Возможность упущена.

Через пару часов в столовой царила почти театральная тишина. Я была в том же: спортивная кофта, тёмные штаны, волосы собраны. Словно готова в любой момент сорваться с места.

Казалось, в доме — ни души. Как только Карим появился, остальные растворились. Или превратились в тени. Только гул кондиционера да негромкий звон посуды, когда я задела вилкой тарелку. Карим ел спокойно, как будто напротив не пленница. Не подарок.

Скривилась от своего положения, отодвинула тарелку.

Он поднял взгляд. Чуть наклонил голову.

— Спасибо, что пришла. — Его голос был мягким, обволакивающим. Ненавижу, когда он говорит так. — Я подумал, что ты предпочтёшь отказаться. Или устроить бойкот.

— Ты подумал неправильно, — ответила я, не глядя на него.

— Всё возможно, — хмыкнул он. — Но я рад, что ты здесь. Значит, тебе всё-таки важно услышать голос близких.

Я не ответила.

Карим откинулся на спинку стула, скрестил руки.

— Один звонок. Один номер. Пять минут. Можешь выбрать — родители, … или, может, кто-то другой?

Я заставила себя поднять взгляд. Встретиться с его глазами.

— Щедро, — произнесла я холодно. — С чего это вдруг?

— Не хочу, чтобы ты чувствовала себя, как в тюрьме.

Я оглянулась. Просторная столовая, мягкий свет, изысканная мебель. Но вокруг — стены. Камеры. На улице охрана.

— А это что? — обвела я рукой. — Санаторий?

— Пока так безопаснее. Для тебя.

— Не неси бред, — перебила я. — Моя безопасность — не твоя забота.

— Стала моей с того дня, как тебя мне подарили, — спокойно, без тени эмоций, сказал он.

И во мне всё взорвалось. Но снова пришлось гасить пожар.

Я прикрыла глаза и глубоко вдохнула, медленно выдохнула.

— Я хочу позвонить родителям. Но сейчас во Владивостоке ночь. Они спят.

Карим кивнул, не споря:

— Завтра утром. Я дам тебе телефон. У тебя будет пять минут.

Он снова взялся за еду, как будто разговор завершён. Я откинулась на спинку стула, сжав руки в кулаки под столом. Всё внутри горело.

Я поднялась из-за стола первой. Не попрощалась. Просто ушла. Но, сделав всего несколько шагов по коридору, услышала, как за спиной кто-то идёт. Не спеша. Тихо. Карим.

Я ускорилась, на лестнице но он не отставал. Шаг в шаг, будто нарочно.

— Мира, — позвал он негромко, без нажима, но достаточно, чтобы я остановилась.

— Что тебе ещё? — устало спросила я, не поворачиваясь.

— Я хотел… — сказал он, и в его голосе снова была эта странная мягкость.

Я резко обернулась. И столкнулась с ним — буквально. Не успела отступить, и он тоже не остановился вовремя. Лица оказались непозволительно близко. Его дыхание коснулось моего лба. Мои пальцы едва коснулись его рубашки — рефлекторно, чтобы не потерять равновесие. Слишком интимно. Неуместно.

Я хотела отступить, но он вдруг поднял руку и аккуратно убрал прядь волос с моего лица. Осторожно. Почти нежно.

— Не бойся меня, — тихо сказал он. — Я не враг тебе.

— Я не боюсь — прошептала я, не отводя глаз. Голос предал — дрогнул.

Я резко отступила, будто вернулась в себя. Спина снова прямая. Взгляд холодный. Развернулась и ушла, на этот раз он не пошёл следом. Но я чувствовала — он смотрел мне в спину.

Карим

Смотрел ей вслед, как стремительно она уходила, пока не скрылась за дверью своей комнаты.

Артём был прав — она восстановилась. Полностью. И физически, и эмоционально. Глаза больше не были пустыми, движения — не скованны, болью. В ней снова появилась жизнь. А вместе с ней — непредсказуемость. От неё теперь можно было ожидать чего угодно.

По-хорошему, я должен отпустить её. Прямо сейчас. Пойти следом, войти в комнату и сказать: собирайся. И увезти туда, куда она скажет — хоть домой, хоть на край света.

Но грудь сковало упрямое, тягучее чувство. Ревность? Обострённое чувство собственничества? Или страх? Страх, что она уйдёт. Ускользнёт, как вода сквозь пальцы, и я уже никогда не смогу дотронуться до неё — ни словом, ни взглядом, ни касанием.

Телефон завибрировал в кармане. Я достал. Взглянул на экран. Разговоров сейчас не хотел. Ни с кем.

Но имя заставило сжать челюсти.

— Ну надо же… — выдохнул я себе под нос, нажимая «Ответить». — Здравствуй, Родион.

Пошёл в кабинет. Там проще сохранять хладнокровие.

— Неужели случилось нечто важное, раз ты решил потревожить меня в такой час? И, к слову, не впервые.

— Приветствую, Карим, — голос натянутый, неуверенный. — Мне сказали, ты хочешь поговорить. Я и сам… ну, планировал, честно говоря.

— Планировал? — усмехнулся я, закрывая за собой дверь. — Странно. По моей информации, ты тщательно избегал этой встречи. Или я ошибаюсь?

На том конце — пауза. Тяжёлое дыхание. Будто уже чувствует, как пахнет его собственная кровь.

— Времени не было, Карим… ты же знаешь, как бывает… дела, клубы, проверки…

— Ага. Мелкие казино, подпольные бои, эскорт-девочки, кредитки на чужие имена. Много у тебя «дел». Но вот память, как вижу, короткая. Слишком короткая для человека, которому я когда-то помог не лечь лицом в асфальт.

Он закашлялся. Голос задрожал.

— Я помню… Я тебе благодарен. Правда.

— Тогда объясни, — резко бросил я. — Зачем ты сунул мне под нос эту девчонку?

— Ну… ты был зол. Тогда. После того дела с конвоем… Я думал, будет правильно… хоть как-то загладить. Ты же говорил — «исправь», помнишь?

— И ты решил выкупиться бабой? — спокойно, почти вяло спросил я. — Интересный способ «исправить». Ты сам до этого додумался?

Пауза. Длинная.

— Не думал, что ты так отреагируешь… Это был просто подарок. Ты говорил, тебе нужно расслабиться. Я… думал, ты оценишь.

Я откинулся в кресле. Прикрыл глаза.

— Ага. Оценил. Особенно в тот момент, когда она вам морды поразбивала, — усмехнулся я.

Родион молчал. Но это молчание кричало громче любого оправдания.

— Сколько ты за неё получил? — спросил я тихо. Хотя и так знал. — Или это был долг? Карты?

— Карим, я… я не думал, что ты так воспримешь. Если бы мог представить, что это ударит по моему бизнесу…

Я медленно поднялся, подошёл к окну. За стеклом — мой личный мир. Чистый. Без фальши.

— Ты совершил ошибку, Родион, — произнёс я, глядя на своё отражение в стекле. — Полагать, что я оценю полуживую девицу, накачанную до краёв какой-то дрянью, у себя в кабинете. Теперь я начинаю сомневаться в честности твоего "бизнеса".

— Карим, она… она одна такая, которую пришлось успокоить таким способом — затараторил он. — Я ошибся. Её приятель сказал, что она одна из этих… будет не против…

— Заткнись, — ладонь со звуком шлёпнулась по столу. — Завтра. В офисе. Лично.

Я сбросил звонок.

Никаких эмоций. Только холод. Рациональность. Контроль. И до хруста сжатый в ладонях телефон.

Я стоял так минуту-другую, глядя в тёмное стекло. Моё собственное отражение смотрело на меня с равнодушием хищника, который сам себя не пугает.

Потом медленно выдохнул, опустил телефон на стол и провёл рукой по лицу. В висках ныло. Странно — не от злости. От чего-то другого, более вязкого, грязного.

Мира.

Эта девчонка успела слишком глубоко врезаться в мою жизнь за какие-то жалкие недели, хотя я изо всех сил пытался этого не допустить.

Когда её буквально заволокли в мой кабинет — полуживую, с залитыми мутью глазами — я хотел лишь одного: чтобы убрались с ней к чёрту.

А потом… её взгляд. Дикий, яростный. Даже сквозь наркотический туман в этих глазах промелькнуло что-то, от чего мне вдруг стало тесно в собственном теле.

Теперь эта сила, заключённая в хрупкую оболочку, принадлежала мне. Не так, как, наверное, хотел и рассчитывал Родион. Да и сам я до конца не понимал, чего хочу от неё. Разве что удержать.

Со стороны это выглядело банально: влиятельный ублюдок держит при себе молодую девчонку, которую «подарили» за чужой косяк.

Но кому я вру?

Мне нужно было всё. Её взгляд. Её тёплое тело ночью. То, как она срывалась, швыряя тарелку об пол, когда злилась, как сжимала кулаки, готовая врезать мне или Артёму. Да хоть кому в этом доме. Она — как бомба замедленного действия.

Я вернулся к двери её комнаты. Постоял, прислушиваясь. Тихо. Ушёл бы — но рука сама легла на ручку. Толкнул.

Мира сидела на краю кровати, что-то разглядывая на коленях. Изучала заживающие раны. С её тёмных, влажных волос капала вода, оставляя тёмные пятна на светлой ткани халата.

— Стучать не учили? — хрипло бросила она. — Я вообще-то могла быть раздетой.

Я закрыл за собой дверь и облокотился на стену, сунув руки в карманы, стараясь выглядеть равнодушным.

— Завтра у меня встреча с Родионом, — сказал ровно, почти безжизненно, будто говорил о какой-то скучной деловой детали. — И я не забыл про обещание, которое дал тебе сегодня. Завтра дам тебе мобильный — позвонишь родителям.

— Ради этого пришёл? Мог утром сказать, — она отвернулась.

Я оттолкнулся от стены и медленно пошёл к ней, намеренно сокращая дистанцию. Девчонка тут же выпрямилась и затянула пояс халата потуже.

Шаг. Ещё шаг. Пока не оказался слишком близко — так, что слышал её дыхание и ловил тёплый, чуть влажный запах мокрых волос. Я наклонился чуть ниже, скользнул взглядом по её лицу — остановился на губах, прежде чем снова встретиться с глазами.

Поднял руку и легко, почти невесомо провёл пальцами по её щеке.

Кожа под пальцами была тёплой, чуть влажной. Она не отстранилась, но и не приблизилась. Лишь нахмурила брови, сдвинув их к переносице, словно решая: ударить, оттолкнуть…

Повисло неловкое молчание. Секунда. Другая. Я смотрел на неё слишком близко, чувствуя, как в груди поднимается дикое, почти животное желание наклониться ещё ниже и впиться в её губы. Ощутить её вкус.

Чёрт.

Я сжал челюсти, пытаясь заглушить этот порыв. И вдруг невольно усмехнулся, вспомнив, как она угрожала вырвать мне кадык.

Эта маленькая дикарка.

Даже за это я её хотел.

Я убрал руку и отступил на шаг, снова спрятав ладони в карманы, чтобы они не потянулись к ней сами.

— Спокойной ночи, — сказал я тихо, ровно.

Она не ответила, только смотрела — колко, настороженно, как дикая кошка.

Я вышел, медленно притворив за собой дверь. И только в коридоре позволил себе короткий, хриплый выдох. Почти с облегчением. Почти с разочарованием.

Утро перед отъездом выдалось ясным. В доме стояла почти нереальная тишина. Я зашёл в её комнату прежде, чем собраться уехать.

Мира ещё спала — свернувшись на боку, тонкие пальцы сжимали край подушки, словно это было её единственное спасение. Свет скользил по волосам, по линии плеч, по спокойному лицу. И то странное умиротворение, которое я испытывал, глядя на неё через экран камер, здесь, вживую, накатывало вдвойне сильнее.

Я постоял, молча, почти забыв, зачем пришёл. А потом развернулся и вышел, прикрыв за собой дверь тише, чем полагалось бы мужчине вроде меня.

Внизу, в холле, уже ждал Артём. Он поднял взгляд от телефона, коротко кивнул.

— Проследи за ней. И ещё. Дай ей телефон. Пусть позвонит родителям. Один звонок — сам проконтролируй. Понял?

— Да, Карим. Сделаю.

Я задержал на нём взгляд чуть дольше, чем нужно, проверяя, уловил ли он, насколько это важно. Артём кивнул снова, на этот раз твёрже.

— Хорошо.

Я вышел во двор, залитый утренним солнцем. Машина уже ждала.

И только когда она тронулась с места, поймал себя на мысли, что думаю вовсе не о предстоящей встрече с Родионом, а о другом. Какой у неё будет голос, когда она заговорит с матерью? Тихий или уже чуть увереннее? И что в нём прозвучит — облегчение или всё ещё страх?

Небо без единого облака, а солнце било в окна так, будто насмехалось над тем, что внутри офиса царила совсем иная погода.

Я сидел за массивным столом в переговорной, листал бумаги, но глазами их не видел. Мысли упрямо возвращались к одному — этой встрече. Родион должен был войти с минуты на минуту.

Дверь открылась, и он появился. Щёки осунулись, одутловатость спала — видно, последние дни ему достались. В руке он сжимал дорогой портфель, как будто тот мог защитить лучше любой охраны.

Но самое любопытное было на лице: переносица чуть криво срослась, под глазами темнели остатки синяков.

— Присаживайся, Родион, — сказал я спокойно, кивнув на кресло напротив.

Он сел осторожно, словно стул мог под ним провалиться. Губы дёрнулись в неловкой попытке улыбнуться.

— Рад, что ты нашёл для меня время…

— Не ври. Ты не рад. Ты просто понимаешь: если бы не пришёл сам, я бы пришёл за тобой.

Он сглотнул и отвёл глаза.

— Карим, я знаю, ты зол. Но я же сказал — не хотел ничего плохого. Эта история с девчонкой… недоразумение. Я думал, ты оценишь. Правда.

— Я оценил, — сказал я тихо, чуть склонив голову.

Он вздрогнул и машинально коснулся носа.

Я поднялся, медленно обошёл стол. Его зрачки расширились, когда я оказался рядом.

— Ты идиот, Родион. Не потому, что «подарил» мне девчонку, как хлам из своих казино. А потому что даже не поинтересовался, во что ввязываешься. Знаешь, сколько людей я мог бы заслать к тебе просто, чтобы проверить твою надёжность?

— Я виноват, Карим, — он уставился в пол, рука сама собой полезла поправить нос. — Согласен. Если девчонка доставила тебе… неудобства, может, я смогу загладить вину деньгами?

— Деньгами? Серьёзно? Думаешь, дело в деньгах?

Он замер, потом осторожно пожал плечами.

— А в чём тогда?

Я подошёл вплотную, наклонился и сжал его плечо. Сильно. Чтобы почувствовал.

— В том, Родион, что ты слишком много болтаешь и слишком мало думаешь. Я пока не решил, насколько ты мне ещё нужен. Но запомни — ещё один твой косяк или если я узнаю, что ты тянешь моих людей в свои мутные дела, где мне потом приходится разгребать и рисковать репутацией… — я замолчал, глядя ему прямо в глаза. — Ты полетишь вниз. Лицом вперёд. Без шансов на мягкую посадку.

Его лицо вытянулось.

— Я… понял, Карим. Всё понял.

Я похлопал его по щеке чуть сильнее, чем требовала вежливость.

— Вот и хорошо. А теперь катись отсюда. И без веской причины ко мне не суйся.

Он поднялся, выронив свой портфель.

— Стой.

Родион замер.

— Этот ублюдок, который отдал тебе девушку за карточные долги, интересуется о её судьбе?

— Нет, — коротко ответил и спешно вышел.

Я остался один в тишине переговорной. Какое-то время смотрел на дверь, за которой он скрылся. На душе было мерзко, от осознания, что рано или поздно Мира узнает, как вляпалась в неприятности. Но пока всё оставалось под контролем.

Мира пока оставалась у меня. И, честно говоря, я так и не нашёл логического объяснения, почему?!

Я достал телефон, позвонил Артёму. Отчёт короткий: с родителями поговорила, настроение даже изменилось. Сейчас в саду, читает какой-то роман.

И мне вдруг стало странно легко. Будто во всём этом действительно был какой-то смысл. Пусть даже я ещё сам до конца не понимал — какой.

Мира

Телефон дрожал в пальцах, как если бы это было не устройство, а моё собственное сердце. Артём стоял чуть в стороне, с привычной невозмутимостью, будто смотрел в окно, но я знала — каждое моё слово не ускользнёт от его слуха и он все передаст хозяину.

— Алло? — сонный, чуть охрипший голос мамы разрезал тишину.

— Мам… привет, — выдохнула я, наконец.

— Мирочка? Это ты? Господи, где ты пропадала? Почему не звонила?

У меня перехватило горло. Несколько секунд я просто дышала, пытаясь подобрать слова.

— Ты в порядке? — в голосе проступили слёзы. — Мы с отцом с ума сошли. Почему телефон был недоступен? Что случилось?

— Да он… — я сглотнула, стараясь выровнять голос. — Сломался. Уронила в воду. Этот номер — друга, он дал позвонить. Не волнуйтесь.

— Мирочка, родная… — выдохнула она, чуть спокойнее. — Мы уже думали самое страшное. Ты же знаешь, Москва — город не самый безопасны, а ты там одна, неизвестно с кем…

— Мам, ну ты же знаешь, я аккуратная. — Я криво усмехнулась, горько.

— Ты же обещала приехать этим летом, помнишь? — осторожно напомнила она.

— Помню. Приеду, мам. Летом уже не успею, наверное. Осенью, пока ещё тепло… — эти слова дались так тяжело, что будто рвали изнутри. Теперь это звучало не как план, а как последний спасательный круг.

— Хорошо, моя девочка. Только береги себя, слышишь? И не пропадай так больше. Сердце не железное.

— Не пропаду, — пообещала я едва слышно. — Я вас очень люблю.

— И мы тебя. Больше всего на свете.

Когда связь оборвалась, я ещё секунду держала телефон у уха, будто пыталась не выпустить её голос из памяти. Потом медленно опустила руку.

Артём стоял неподалёку. Молча. Протянул ладонь, я послушно вернула аппарат. Он мельком глянул на экран, отключил звонок и убрал телефон в карман.

— Всё? — его голос прозвучал ровно, безо всяких оттенков.

— Всё, — кивнула я и даже чуть улыбнулась. — Спасибо.

Он коротко кивнул, уже собираясь уйти, но я прикусила губу и посмотрела на него чуть дольше, чем следовало. С изучающей мягкостью, почти нежностью.

Артём заметил — и чуть насторожился, но тут же отвернулся, будто не придал значения.

А я первой отвела взгляд, но внутри уже склеивала план.

Если хочу выбраться отсюда — придётся действовать иначе. Глупо было бы просить помощи прямо. Артём предан Кариму, выполняет все приказы, слишком надёжный. Но при этом — слишком человечный. Не привык к женскому вниманию. Не привык, что на него смотрят как то иначе.

Я могла это использовать. Не сразу. Медленно. Дать ему почувствовать, что он здесь не просто охранник, что он — мужчина. Может, даже единственный, кому я якобы доверяю. Усыпить его бдительность.

Поздним вечером я сидела у окна, глядя в сад, уже поглощённый сумерками. Где-то щёлкнули фонари, лениво расползаясь тусклым светом, на изгороди замигали красные точки камер. А в голове снова и снова звучало: «Ты же нам обещала приехать этим летом…»

Карим не приехал — и это было облегчением. Значит, можно было действовать.

Я бродила по дому, лишь бы не задыхаться в четырёх стенах. Когда зашла на кухню, не ожидала никого застать. Но за столом сидел Артём — ел что-то прямо из контейнера, глядя в телефон.

При виде меня он чуть напрягся — машинально, едва уловимо, как человек, который всегда проверяет, где у него кобура, даже если сидит спокойно.

— Ты чего не в столовой? — спросила я, открывая холодильник просто для вида.

— Не люблю пафос, — отозвался он, чуть усмехнувшись. — Здесь проще.

Я достала сок, налила в стакан и села напротив, закинув ногу на ногу. Смотрела на него чуть дольше, чем стоило.

— А ты всегда такой… правильный? — осторожно протянула я.

Он хмыкнул.

— Зависит, что значит для тебя «правильный». Я просто делаю свою работу. Хорошо, насколько умею.

— Охраняешь большие дома с их «подарками» внутри…

Он на секунду замялся и нахмурился, но всё же кивнул:

— Не только. Служил в армии, потом охрана, телохранитель. Так вышло.

— А семья? Жена? Дети? — спросила я мягко.

— Нет. Ни жены, ни детей. Родители в Новосибирске, сестра в Москве. Редко видимся. Такая жизнь.

Я кивнула, делая вид, что это всего лишь дежурное любопытство, а сама жадно впитывала каждое слово.

— А ты? — вдруг спросил он.

— Что я? — я удивлённо вскинула брови. — Горничная в «Парусе». Надеюсь, меня ещё не уволили за прогулы.

— Не уволили. Официально ты на больничном. Так что всё путём. — Он чуть прищурился. — Почему рукопашка? Не совсем женский спорт.

Я усмехнулась.

— Рядом с домом была только эта бесплатная секция. Сначала не нравилось, потом втянулась. И знаешь, пригодилось…

— Травма серьёзная была?

Я с изумлением посмотрела на него.

— Справки навёл? Или доктор проболтался?

— Кое-какие справки. В общих чертах. — Он чуть ухмыльнулся и закрыл контейнер.

Мы ещё минут десять разговаривали — ни о чём и обо всём сразу. Я чуть мягче смеялась, чуть дольше задерживала взгляд, будто нервничала. Пусть думает, что я просто растерянная, уязвимая девчонка.

Когда разговор затих, я встала.

— Спасибо за компанию, — сказала почти шёпотом и на миг взглянула на его губы. Не откровенно, но достаточно, чтобы создать тонкое напряжение. — Спокойной ночи, Артём.

— Спокойной, Мира, — отозвался он негромко.

Я пошла к себе, чувствуя его взгляд. Не удержалась — замедлила шаги, как будто нарочно давая ему время посмотреть. Пусть привыкает.

В комнате я закрыла дверь и прижалась к ней спиной. Ладони горели, дыхание сбивалось.

Так. Хорошо.

Ещё пару таких вечеров. Ещё несколько мягких разговоров и взглядов, чуть дольше, чем дозволено. А потом я сделаю свой ход.

Карим приехал вечером следующего дня. Дом будто вздрогнул, замер и перестроился под него в одно мгновение. Слуги начали говорить тише, ходить быстрее, словно стараясь не мешать воздуху двигаться. Даже охрана у ворот, казалось, стояла чуть ровнее. В доме сразу запахло чем-то другим — властью и холодной угрозой, спрятанной за учтивыми улыбками.

Артём тоже изменился. Не явно — всё так же дежурно здоровался, проверял окна и периметр. Но из глаз исчезла та мягкая внимательность, что была в них раньше. Пропала, будто и не существовала вовсе.

Я наблюдала за этим со стороны с ленивой маской безразличия, будто мне действительно всё равно. Хотя внутри уже натягивалась тугая струна. Предчувствие: спокойствие кончилось.

Позвал он меня чуть позже. Я демонстративно закатила глаза, отложила книгу — ту самую, что служила щитом, когда нужно было скрыть страх или злость. Презрительно цокнула языком и только после этого поднялась, двинулась из своей комнаты, на "ковёр" к хозяину дома.

Я вошла, заранее выставив на лицо маску холодного равнодушия. Но в душе уже копилось мерзкое липкое чувство — предчувствие, что он скажет что-то, что оставит неприятный след.

Карим стоял у камина с бокалом вина в руке, совершенно расслабленный, как в собственном логове. Когда я появилась в дверях, скользнул по мне взглядом сверху вниз и лениво усмехнулся.

— Ты стала подозрительно тихой. Всё в порядке? — протянул он почти ласково.

— Это называется «привычка». Ты привык, что у тебя по дому шляется какая-то названная гостья, — отрезала я.

— Возможно, — он сделал глоток, а уголки губ чуть дрогнули, глаза при этом сузились. — Но я надеюсь, ты научилась чувствовать себя… в безопасности.

Я чуть дёрнула бровями, горько хмыкнула:

— Безопасность у тебя своеобразная. Камеры, замки, охрана. Почти тюрьма.

— Тюрьма без решёток, — улыбка стала шире, а взгляд темнее. — Зато с привилегиями.

Меня передёрнуло. Я отвернулась, не желая, чтобы он это заметил.

Он поставил бокал на стол и шагнул ближе. Слишком близко. Запах кожи, дыма и его холодного парфюма подкатил к горлу. Внутри всё сжалось.

— Знаешь, Мира, — начал он мягко, как будто обсуждал пустяки. — Я рад, что у тебя с Артёмом сложились… хорошие отношения. Он толковый, внимательный. Даже, пожалуй, заботливый.

Я подняла взгляд, с трудом скрывая, как внутри кольнуло тревогой.

— Но будь осторожна, ладно? — его рука едва коснулась моей щеки, убирая воображаемую прядь. — Не стоит заводить слишком близких привязанностей. Для твоего же блага.

Сказано было тихо, почти нежно. Но в этой «нежности» чувствовался нажим такой силы, что хотелось отшатнуться.

— Я ничего такого не делаю, — прошептала я, стараясь не выдать дрожь в голосе. Но губы всё равно предательски дрогнули.

— Вот и умница. — Его палец задержался на скуле чуть дольше, чем позволялось. — И дальше всё правильно понимай.

Он склонился, будто собираясь сказать что-то прямо в ухо, но передумал. Отстранился, снова взял бокал и в одно мгновение стал прежним, лениво-надменным хозяином положения.

— Иди. Завтра у нас будет ещё один разговор. А сейчас — отдыхай.

Я не спорила. Развернулась и пошла прочь, чувствуя, как его взгляд сверлит спину до самой двери.

В коридоре я остановилась, крепко зажмурилась и медленно втянула воздух. Сердце колотилось так быстро, что казалось — оно бьётся где-то в горле, предупреждая: не переигрывай. Этот человек видит слишком много.

Но останавливаться я не собиралась. Значит, нужно действовать. Не ждать подходящего момента.

Всю ночь я не спала. Сидела у окна в полутьме, глядя на чёрные, безмолвные кроны деревьев за высоким забором, и мысленно крутила каждую мелочь. Этот дом я за последние недели изучила дотошнее, чем отель, где проработала четыре года. Я знала, где мёртвые зоны камер, где охрана позволяла себе расслабиться, где сменялись посты. График обходов Артёма и его людей у меня в голове был точнее расписания моих рабочих смен.

Осторожно встала, потянулась, размяла плечи и шею. Сердце всё ещё било так, что казалось — вырвется наружу. Но страх давно превратился в глухое упрямство. В ту самую упругую стальную жилу внутри.

Сегодня.

Не завтра. Не через неделю.

Сегодня.

Переодевалась я медленно, будто участвуя в странной церемонии. Натянула тёмные обтягивающие леггинсы, майку и сверху накинула лёгкую чёрную толстовку. Волосы собрала в тугой хвост — чтобы не лезли в глаза. Подобрала обувь аккуратно: старые кроссовки, которые пару дней назад тайком достала из чулана. Чёрт с ними, даже если они громкие и не совсем по размеру — зато бежать можно нормально.

В зеркале отразилось моё лицо. Полное решимости. Взгляд ровный, холодный, почти спокойный. Таким я смотрела на соперниц перед выходом на татами. Только теперь соперник — не девчонка в кимоно, а целая система охраны, камеры и датчики.

Выйдя из комнаты, я двинулась по коридору, дыша медленно, стараясь не спешить. По пути заглянула в кухню и прихватила маленький нож — так, на всякий случай. Смешно, конечно, против оружия и раций. Но важнее было ощущение, что я не совсем беззащитна.

Через боковую террасу выбралась в сад. Там пахло сырой травой и чуть сладковатым воздухом летней ночи. Я знала, куда идти. За беседкой у дальнего угла участка стоял старый сарай для садового инвентаря — там слепая зона для камер, а патруль проходит всего раз в сорок минут.

Ещё чуть-чуть. Давай.

Я почти добралась, когда услышала шаги. Двое. Замерла за углом, прижавшись к стене. Голоса были ленивыми, о чём-то своём, даже не смотрели внимательно. Но один всё-таки обернулся, и взгляд скользнул в мою сторону.

— Эй! Стой! — рявкнул он.

Блин.

Я метнулась вперёд. Шаг. Прыжок. Резко ударила его локтем в горло — так, как когда-то учил тренер. Мужчина захрипел и согнулся, хватаясь за шею.

Второй на секунду замер от шока. Этой секунды хватило: я шагнула к нему, сбила захват, ухватилась за запястье и вывернула руку через плечо, уведя корпус в сторону. Он рухнул на землю, ударившись о гравий. Мгновение — и я уже бежала дальше.

Когда пересекала участок, в голове крутились лихорадочные обрывки: «Главное — скорость. Не останавливайся.».

Я перескочила через низкую изгородь, оцарапав руку о колючую проволоку. Почувствовала, как по коже потекло что-то тёплое. Но это не имело значения. Ничего не имело значения, кроме того, чтобы выбраться за этот чёртов забор.

До стены оставалось всего пару метров, когда за спиной вдруг вспыхнул белый свет — прожекторы с громким щелчком полоснули по кустам и дорожке, выхватывая кривые стволы и мои дикие тени. Тут же завыла сигнализация.

Чёрт. Чёрт!

Я не замедлила шаг. Сердце колотилось так, что я слышала собственную кровь в ушах.

— Куда, дура? Кругом лес! — раздалось сзади. Голос Артёма, сорвавшийся, почти злой.

Плевать.

Я вцепилась руками в забор, подтянулась, зацепила ногу за край. Сердце бешено колотилось, тело дрожало от адреналина. В спине неприятно кольнуло, но я всё равно перебросила вторую ногу и прыгнула вниз. Приземлилась неловко, подвернув лодыжку, но тут же вскочила и прихрамывая помчалась в темноту.

Лучше в лесу, чем за стенами его милого «санатория».

Я нырнула в чащу, сразу сбив плечо о сучья. Ветки хлестали по лицу, оставляя мокрые дорожки. Где-то сзади уже скрипнули ворота. Значит, идут за мной. Артём и ещё двое-трое. Я слышала их голоса, шорох обуви по траве, короткие команды. Бежала, не разбирая дороги. Кеды вязли в мху, корни били в ступни так, что казалось — вот-вот переломаюсь вся. Но я не останавливалась.

Руки содраны, лицо горит от царапин, нога ноет, дыхание рваное, в горле горько.

Голоса всё ближе.

— Слева! Она туда ушла!

— Чёрт, не дай ей к дороге выйти!

Я резко свернула — и тут же нога провалилась в какую-то яму. Я взвизгнула, полетела вниз, больно ударившись боком о корягу. На миг всё поплыло, земля дернулась и потемнела.

Но я поднялась. Схватилась за ствол, выпрямилась, стиснула зубы. Сделала шаг. И ещё.

Совсем рядом хрустнула ветка.

— Мира! — Голос низкий, хриплый, почти яростный. — Остановись, слышишь? Чёрт возьми, остановись!

Я не обернулась. Просто побежала дальше, крепко сжимая в руке холодную рукоятку ножа.

Слышала, как он идёт за мной — быстро, целеустремлённо, будто знал, что я уже на исходе. Земля круто ушла вниз, я споткнулась, едва не упала, и в этот момент сзади что-то рвануло меня за локоть.

— Совсем без мозгов?! — Артём. Голос твёрдый, не злой, но железный.

Я дёрнулась, ударила его ладонью в плечо и попыталась уйти в сторону. Он не отпустил. Рука сомкнулась на моём запястье железным зажимом. Он выбил нож, я вскинула вторую руку и чётко врезала ему кулаком в скулу. Он выругался сквозь зубы, но хватку не ослабил.

— Мира, прекрати, чёрт тебя побери! — сквозь стиснутые зубы.

Я рванулась сильнее, пытаясь вывернуть кисть, но он перехватил меня за талию и прижал к себе, не давая размахнуться. Я била куда придётся — в рёбра, грудь, бок. Он только сильнее зажал.

— Хватит, слышишь?! — рывок — и я уже лицом вниз. Он заломил мне руки, крепко, но без боли. Я сорвалась на хриплый, злой смешок, почти рыдая от бессильной ярости.

— Тихо, тихо… — сказал он мягче, но всё так же не отпуская.

Меня вернули в дом. Артём вёл меня под локоть, как бунтующего подростка, но так, что ясно было: дёрнись — и снова окажусь на земле.

В холле было на удивление тихо. Свет горел ярче обычного, как в театре перед выходом главного актёра.

Карим стоял у лестницы, руки в карманах, спокойный, безупречный. Его взгляд медленно скользнул по мне с ленивым любопытством.

— Ну что, побегала? — спросил он тихо, почти устало.

И в этот момент во мне всё оборвалось. Страхи, расчёты, осторожность — к чёрту.

Я вырвалась из руки Артёма и кинулась на Карима. Рванула с плеча, вложив всю злость, всю боль. Кулак врезался ему в грудь не так сильно, как хотелось бы, но достаточно, чтобы он чуть отшатнулся. Следом — ещё удар в плечо, потом попыталась ударить коленом в пах.

Он перехватил меня. Ловко, без особых усилий — развернул, прижал к себе спиной. Его рука легла мне на горло, не сжимая, просто обозначая власть. Второй рукой он сжал мой локоть, фиксируя.

— Тсс… — склонился к моему уху. В его голосе было что-то такое, от чего мороз шёл по коже. — Ты молодец. По-настоящему. Но хватит.

Я билась, тяжело дыша, грудь ходила ходуном. Его дыхание обжигало висок.

— Ещё один такой рывок, Мира, — прошептал он, чуть крепче сжав мою руку, — и я отдам приказ запереть тебя так, что ты забудешь, что такое воздух и солнце. Поняла меня?

Я закрыла глаза. Глаза горели от гнева и стыда так, что, казалось, сейчас потекут слёзы. Но я не позволила. Просто зло выдохнула:

— Сволочь, — шепнула я.

Карим чуть усмехнулся. Его рука с горла скользнула на плечо, почти ласково.

— Вот и ладно, моя девочка. Успокойся.

Он отпустил. Я шагнула в сторону, чуть не упала. Артём сделал движение, чтобы поддержать, но я вскинула подбородок и прошипела:

— Не трогай.

Он послушно отступил.

Карим смотрел, чуть склонив голову, взгляд оставался таким же спокойным и пустым, как чёрная вода. Потом медленно выдохнул, словно устал от этой сцены.

— Доведи её до комнаты, — сказал он Артёму лениво, но в голосе звучал приказ, от которого не уклонишься. — И пусть принесут лёд и аптечку.

Артём кивнул, шагнул ко мне и мягко, но безапелляционно взял за локоть. Я дёрнулась, но больше не сопротивлялась — слишком вымотана.

Карим ещё мгновение смотрел нам вслед. Его глаза оставались спокойными и холодными, как гладь тёмной воды.

Я сидела у себя в комнате, свернувшись на кровати, сжимая колени так, что ногти врезались в кожу. В висках ещё стучало — от бега, от драки, от унижения, которое я пыталась забить злостью.

Дура. Ну и дура же ты.

Кулаки болели. На костяшках кожа содрана. Вывихнутая нога ныла. А внутри всё равно пульсировало это чёртово желание снова рвануть. Пусть бы даже добила их охрана. Лучше так, чем ещё раз встретиться с его глазами.

Я закрыла лицо ладонями и выдохнула. И в этот момент дверь скрипнула.

Я резко подняла голову. На пороге стоял Карим. Без стука. Даже не попытался. В руках держал аптечку.

— Можно? — произнёс он, будто это вообще что-то меняло.

И вошёл, не дожидаясь моего ответа.

Он подошёл ближе, сел на краешек кресла напротив, поставил коробку с красным крестом на тумбочку и скрестил руки. Несколько секунд просто смотрел. Так долго, так спокойно, что хотелось или завыть от бешенства, или снова броситься на него с кулаками.

— Ты ведь не так глупа, как пытаешься казаться, — сказал он наконец тихо.

— А ты не так добр, как любишь изображать, — отрезала я, поджав ноги под себя.

Он чуть усмехнулся: — Вот оно, твоё настоящее лицо. Без масок, без этой жалкой храбрости. Только яд. — Он наклонился вперёд, сцепив пальцы. — И знаешь, мне даже это нравится. Гораздо честнее, чем твои попытки улыбаться Артёму и строить ему глазки.

Я замерла. Сердце больно дернулось. Он… видел?

— Я могу разговаривать с кем захочу, — выдохнула я, пытаясь, чтобы голос звучал холодно.

— Конечно. — Его губы скривились. — Но не обольщайся. Артём тебе не поможет. Он слишком хорошо понимает, кто платит ему и за что.

Я отвернулась, уставилась в стену. Старалась дышать ровно, но внутри всё похолодело.

— Мира, — тихо позвал он.

Я не ответила. Тогда он поднялся и шагнул ко мне. Медленно, почти лениво. Как хищник, которому некуда спешить.

— Посмотри на меня, — сказал уже твёрже.

Я подняла взгляд. Он стоял совсем близко, нависая надо мной. Его рука потянулась к моему лицу, пальцы коснулись подбородка и чуть приподняли его. Так, что я была вынуждена смотреть в эти его ледяные глаза.

— Ещё один твой побег — и я изменю правила. Поняла? — Голос всё такой же ровный, почти ласковый. Но в глазах… Чёрт, в них не было ничего, кроме холода. И чего-то ещё, от чего по коже побежали мурашки.

Я с трудом сглотнула и едва кивнула.

— Хорошая девочка, — прошептал он. И вдруг кончиками пальцев провёл по линии моей скулы. Почти нежно. Почти. — Я ведь не зверь, Мира. Не заставляй меня им быть.

Я сжала кулаки так, что ногти снова впились в ладони. В глазах предательски защипало, но я не позволила ни одной слезе скатиться. Не при нём.

Он смотрел ещё несколько секунд, словно ждал — сдамся или нет. Потом отступил к двери.

— Отдыхай. Завтра будет спокойнее день. Если ты позволишь ему быть таким.

И вышел, прикрыв дверь чуть тише, чем следовало.

А я осталась сидеть на краю кровати, ощущая такую яростную ненависть, что от неё буквально мутило.

Через какое-то время я поднялась, доковыляла до ванной. Скинула с себя одежду, которая уже почти присохла к ссадинам. Открутила кран, вода хлынула горячая, обдала кожу паром. Я встала под душ и стояла так долго, что вода начала остывать. Пусть смоет всё это. Пусть хоть на минуту станет легче.

Царапины на локтях и коленях саднило от воды, но я вытерлась и всё равно тщательно обработала их антисептиком из аптечки, оставленной Каримом. После промазала ранки мазью, аккуратно наложила повязки.

Нога уже начала опухать. Я осторожно намотала эластичный бинт — от щиколотки вверх, фиксируя голень так, как когда-то учил тренер. Надеясь, что до завтра хотя бы чуть отпустит.

И только тогда позволила себе с головой накрыться одеялом. Ощутив, как усталость накатывает волной и я прикрыла веки.

Карим

Я проснулся раньше обычного. Сон был коротким, рваным, с обрывками лиц, где то ли Мира, то ли кто-то с её глазами снова и снова исчезала у меня из рук. На чёрта мне эти сны? Зачем это дерьмо лезет в голову?

Подошёл к окну. За стеклом лежал влажный сад — в нём уже суетились люди. Прислуга, охрана, весь механизм, что я выстроил годами, работал без сбоев. Дом дышал моей властью. Каждый уголок говорил: я здесь хозяин. Только последнее время это ощущение начало сыпаться.

Из-за неё.

Я спустился на первый этаж и сразу велел приготовить завтрак в столовой, а не в моём кабинете, как обычно. И сказал, чтобы пригласили Миру. Артём глянул удивлённо, но промолчал.

— Просто завтрак, — буркнул я ему, словно оправдываясь.

Он ушёл, а я остался стоять у окна, глядя, как сад утопает в мягком утреннем свете. Через пару минут услышал шаги — медленные, осторожные, будто она шла по льду.

— Доброе утро, — сказал я, даже не обернувшись сразу. Только когда её дыхание стало различимым, повернулся.

Она стояла у дверей, вся натянутая, как струна. Волосы собраны, простой домашний костюм — но держалась так, будто на ней доспехи.

— Садись. Поешь со мной.

Мира прошла, чуть прихрамывая, села напротив. Осторожно, словно боялась, что стул вот-вот взорвётся. Глаза упорно смотрели мимо меня — на стол, на приборы, куда угодно.

— Расслабься. Сегодня я не стану читать тебе нотаций, — сказал я, стараясь звучать ровно. — И не трону вчерашнее.

Хотя внутри всё сжалось. Вчерашнее было слишком живо. Её ярость, горячее дыхание на моих пальцах, эта хриплая злость в голосе.

Она взяла вилку, но так и сидела с ней, не двигаясь.

— Ешь, — тихо сказал я, чуть мягче, чем хотел.

Её колючий взгляд метнулся ко мне.

— Вас не смущает, ваша милость, что вчера я была готова глаза вам выцарапать? — спросила она ядовито. — Не боишься, что вилкой кину?

Я хмыкнул.

— Нет.

Она чуть скривилась, отвернулась и наконец начала есть. Медленно, как будто вынуждала себя.

— Сегодня всё как обычно, — сказал я после паузы. — Я уеду в город к обеду. Вернусь вечером или завтра. Ты, без изменений, остаёшься здесь. Под надзором, но без лишних ограничений. Можешь гулять по саду, читать, плавать…

— Щедро, — хрипло усмехнулась она.

— Щедро, — повторил я. — И поверь, Мира, я могу быть куда менее сговорчивым.

Она посмотрела прямо в меня. И впервые в этом взгляде, помимо привычной злости, сквозила осторожность.

— Для чего я тебе? Зачем всё это? Я ведь просто… — она сглотнула, — просто горничная. У меня нет ни денег, ни связей. В твоём мире я — никто.

— Не думай за меня, Мира. Твоя ценность — в том, что я сам для себя её определяю..

И тут в горле встал какой-то ком. Я хотел добавить что-то ещё — глупое, пустое, но спасительное. В итоге просто сидел и смотрел, как она ест. Запоминал каждый её сдержанный вздох, как будто в этом был какой-то смысл. Хотя здравый смысл давно говорил — в этом нет ничего хорошего.

Вернулся в дом уже глубокой ночью. Голова гудела от чужих проблем, которые упорно становились моими. Хотел только одного — тишины. Но Артём ждал у лестницы, с тем самым выражением лица, когда лучше сразу говорить.

— С ней всё спокойно. Но… — он замялся. — Целый день в комнате. От обеда отказалась, ужин почти не тронула.

— Температура? Кашель?

— Нет. Просто сидит у себя. Говорит, всё нормально.

Я кивнул и пошёл наверх. Шаги отдавались слишком громко. Сам не знал, чего хочу: чтобы она вылетела в коридор, снова попыталась убежать? Или тихонько сидела в своей комнате?

Открыл дверь без стука. Как всегда.

И остановился.

Она только вышла из душа. На ней лишь тонкое чёрное бельё, волосы тёмными прядями прилипли к ключицам. Не вскрикнула, не прикрылась — лишь глянула на меня из-под мокрых ресниц и сухо сказала:

— Я же предупреждала, что могу быть раздетой. Научись стучать.

Моё тело среагировало быстрее разума. Сердце ухнуло куда-то в живот, пальцы на мгновение сжались в кулаки. Словно горячая волна прошлась по груди. Чёрт. Чёрт, Карим. С чего вдруг эта слабость?

— Вижу, — выдохнул я. Голос предательски дрогнул.

Она стояла слишком близко. Вся мокрая, теплая, живая. С каплями воды на коже, которые мне до безумия захотелось стереть ладонями.

Хотел…

Да чёрт с ним, чего только не хотелось.

— Если пришёл любоваться — любуйся, — бросила она и пошла к шкафу, задев меня плечом.

Я не сразу обернулся. Слишком сильно билось сердце, чтобы доверять себе.

Она накинула халат, завязала пояс — но выглядела так, будто всё ещё стояла передо мной полуголая.

Я шагнул ближе, поднял её подбородок, заставив взглянуть.

— Не играй со мной, Мира, — выдохнул тихо, почти хрипло. — Не проверяй, насколько далеко я готов зайти.

И сам понял, что в этих словах меньше угрозы, чем просьбы.

Она чуть усмехнулась.

— Игры в этом доме ведёшь ты. А я — всего лишь «подарок».

Мои пальцы легли ей на шею, всего на миг. Почувствовал, как бешено колотится её пульс. Убрал руку так резко, будто обжёгся. Развернулся и вышел, не оборачиваясь.

В коридоре задержался, прислонился к холодной стене, закрыл глаза. Вдох, выдох. Карим, чёрт тебя дери, соберись. Она всего лишь девчонка. Девчонка, которую просто нужно поставить на место…

А не…

Сжал челюсти до боли.

Не влюбляться в этот огонь в её глазах.

Я пытался уснуть. Чёрт, как пытался. Лёг сразу, как только дошёл до спальни. Закрыл глаза, уткнулся лбом в холодную подушку, велел себе не думать. Не вспоминать, как капли воды катились по её коже, как бешено бился пульс у неё под пальцами, какой упрямый вызов горел в глазах.

Бесполезно.

С каждой минутой казалось, что стены съезжаются, что воздух становится вязким, тяжёлым. Хотелось выскочить на балкон, вдыхать ночную сырость до тошноты — лишь бы заглушить эту проклятую ломку. Но знал: не поможет.

Всё моё чёртово самообладание, которое я растил годами, оказалось дешёвой декорацией.

Смешно.

Столько лет выстраивал из себя холодного, железного ублюдка — и вот одна мокрая девчонка в халате рушит весь этот фундамент к чёртовой матери.

Я поднялся. Не включая света, прошёл по коридору. Дверь её комнаты маячила в полумраке. Стоял и смотрел на неё, как идиот.

"

Вернись, Карим. Развернись и иди к себе. Сейчас же."

Но рука уже легла на дверную ручку. Дверь оказалась не заперта. Я вошёл почти бесшумно. Луна через окно бросала бледное пятно на кровать. Мира спала, свернувшись на боку, волосы растрёпаны, губы чуть приоткрыты. Вид у неё был чертовски уязвимый, почти беззащитный — совсем не тот, каким она умела щёлкать по мне днём.

Подошёл ближе. Смотрел. И сам не понимал, чего хочу больше: коснуться её, провести ладонью по щеке, или наоборот — сбежать, пока не натворил глупостей, пока не зашёл слишком далеко.

Но в груди зашевелилось что-то совсем другое. Не привычное желание обладать. А какая-то странная, болезненная мягкость.

"

Бред. Это всё бред"

Она нахмурилась во сне, будто что-то тревожило, рука выскользнула из-под одеяла, пальцы сжались, словно что-то искали.

И я, как последний дурак, наклонился, чтобы услышать её дыхание. Ловил едва уловимый запах шампуня, ещё влажной кожи. Слишком близко. Слишком.

Хотел выпрямиться — и тогда она открыла глаза.

Мы встретились взглядами. Она не вскрикнула. Только чуть прищурилась, с каким-то непонятным выражением.

— Не спится? — хрипло спросила, голос ещё сонный, но вовсе не напуганный.

— Тебя это не должно волновать, — выдавил я. Но не отстранился. Так и стоял, нависая над ней, глядя прямо в глаза.

— А всё-таки?.. — тихо сказала она. — Я ведь не стою твоих нервов… даже того, чтобы ты вот так ночью приходил. Зачем?

Я молчал. Потому что в её словах было чертовски много правды. Она действительно не стоила всего этого — если мерить привычными мерками. Но где-то глубоко внутри что-то упорно не соглашалось.

— Спи, Мира, — сказал я наконец. — Не задавай вопросов, ответы на которые тебе сейчас лучше не знать.

Она чуть улыбнулась, но улыбка была грустной.

— Поздно. Мне уже всё равно.

Я провёл пальцами по её щеке — едва, почти невесомо. В груди будто ножом резануло.

— Спи, — повторил и отступил.

Вышел, тихо прикрыл дверь — так тихо, что сам почти не услышал.

"

Карим, ты влип. По уши."

А потом вернулся к себе и, впервые за долгие недели, уснул быстро. С чётким, неприятным ощущением, что утром это всё встанет ребром.

Мира

Я проснулась, когда в комнате уже серело. Раннее утро — то самое время, когда хочется зарыться под одеяло, уткнуться носом в подушку и исчезнуть для всего мира. Обычно я так и делала. Но сегодня — нет.

Ночью здесь был Карим. Наверное, он думал, что после всего я просто усну. После того, как стоял у моей кровати, глядя на меня так, будто видел не подаренную игрушку, а… женщину. Или это были мои полусонные фантазии? Но я же слышала, как неровно у него шло дыхание. Чувствовала тёплую ладонь на своей щеке. От этого по коже шёл горячий озноб.

Для чего я ему? Этот вопрос вцепился в голову, не отступая. Зачем мужчине, который может купить кого угодно, держать возле себя именно меня?

Я долго стояла под горячими струями душа, смывая липкую ночную дрожь. Смотрела, как капли скатываются по запястьям, как чуть розовеет кожа. А потом уставилась в зеркало. Лицо смотрело на меня прежнее — но в глазах было что-то другое.

Когда спустилась в столовую, Карим уже сидел за столом. На нём безупречно выглаженная белая рубашка. От влажных волос исходил лёгкий запах дорогого шампуня и чего-то ещё — терпкого, с ноткой дыма.

Он поднял взгляд, когда я вошла.

— Доброе утро, — сказала я, стараясь говорить ровно.

Села напротив, обхватила чашку. Сделала глоток кофе и только тогда встретилась с ним глазами.

— Доброе, — отозвался он хрипло, чуть ниже обычного. Может, тоже плохо спал.

Я наклонила голову, словно что-то изучая.

— Скажи, Карим… Ты часто заходишь по ночам в спальни к девушкам, просто чтобы смотреть, как они спят?

Он чуть задержал дыхание, а потом уголок его рта едва заметно дёрнулся.

— Только к тем, кто всю ночь не выходит у меня из головы.

Я прикусила губу, подавляя улыбку. Это было, наверное, опаснее всего.

— Тогда тебе стоило найти кого-то попроще, — сказала медленно, выговаривая каждое слово. — Кто не задаёт вопросов. Не создаёт проблем.

Карим опёрся локтями о стол, наклонился ближе. От него очень вкусно пахло.

— Не думаю, что мне было бы интересно.

Я сжала ладони на чашке так, что ногти впились в кожу.

— Значит, ты всё-таки играешь со мной? Или ещё не решил, как воспользоваться этим… подарком?

— А может, всё куда проще, Мира, — сказал он тихо, почти ласково. И ушёл.

В груди что-то кольнуло острым, пустым. Я отвернулась, уставившись на тёмный узор скатерти.

Какие бы мысли ни шумели в голове — если он думает, что я перестану искать выход, то ошибается. Даже если придётся дорого за это заплатить. Даже если я уже сама не знаю хочу ли быть на расстоянии от этого мужчины.

Карим уехал сразу после завтрака, оставив после себя особую тишину. Она раньше пугала, а теперь только злила.

А я всё ещё держалась за свой безумный план. Хоть надежды уже почти не оставалось, но и отступать я не собиралась. Снова пыталась подойти к Артёму — на кухне, в коридоре, у входной двери. Легко касалась его руки, задавала пустые вопросы о погоде, о том, что будет на ужин. Ловила взгляд. Но он был уже другим. Настороженным, колючим.

— Вам что-то нужно? — бросил он, даже не замедлив шаг.

— Разве мы теперь на «вы»? Артём, ты серьёзно?

— Лучше займитесь своими делами, — сказал он, глядя поверх меня, и быстро ушёл.

Карим явно успел с ним поговорить.

Вечер подкрался незаметно. Тени в доме сгустились. Я сидела в гостиной, перелистывая книгу, но слова слипались в мутную кашу.

И вдруг послышался звук открывающейся двери. Сердце неприятно подпрыгнуло — я подумала, что вернулся Карим. Страшно ли мне было? Или наоборот… радостно? Но в холле раздался чужой голос — высокий, чуть насмешливый, женский:

— Артём, не ожидала тебя здесь застать. Карим дома?

Я поднялась и выглянула. Там стояла женщина. Высокая, в дорогом пальто, идеально уложенные светлые волосы. Запястье перехвачено часами с тонким браслетом. Лицо ухоженное, но в глазах скользило что-то неприятно оценивающее.

Артём коротко что-то ответил. Но женщина — Алла, как он её назвал — вдруг заметила меня. Застыла, приподняв брови.

— А это кто? — спросила с полуулыбкой, от которой у меня внутри неприятно похолодело.

— Гостья, — сказала я ровно, не отводя взгляда.

Её глаза чуть сузились.

— Забавно. Карим обычно не любит гостей. По крайней мере, таких… неожиданностей он мне раньше не устраивал.

На миг в её взгляде мелькнула неуверенность. Она явно не знала обо мне. И это укололо приятно и гадко одновременно.

— Карим скоро вернётся, — сухо сказал Артём. — Вам лучше подождать в городе. Он будет не доволен, что вы приехали.

— Я уеду только с ним, — отозвалась она чуть выше тоном, задрав подбородок. — У нас с ним много незавершённых разговоров.

Она прошла мимо, в направлении кабинета хозяина. Оставила за собой сладкий, густой шлейф духов и ощущение мерзкой, хищной надменности.

Я смотрела ей вслед. Значит, Алла.

Где-то внутри вспыхнула ревность. Горькая, едкая. Я тут же отмахнулась от неё, как от назойливой мухи.

Алла скрылась за дверями гостиной. Я перевела взгляд на Артёма.

— Кто она? — спросила нарочито тихо, ровно. Хотя сердце колотилось, будто я бежала по лестнице.

Артём нахмурился.

— Не ваше дело, — сказал жёстко и уже хотел уйти.

— Артём… — я сделала шаг ближе, почти касаясь его плеча. — Просто скажи.

Он выдохнул через сжатые зубы, раздражённо. Но остался каменным.

— Вам лучше пойти к себе.

Я приблизилась ещё. Глаза в глаза, тише шёпота:

— Это его женщина?

И в этот момент в холле послышались шаги. Глухие, уверенные, чуть замедленные — будто хозяин дома давал нам время приготовиться.

Я обернулась.

Карим стоял в дверях. Он смотрел на нас. Лицо его оставалось спокойным, почти безразличным — но это «почти» отозвалось неприятными мурашками.

Артём сразу отступил, выпрямившись.

Карим провёл взглядом по мне, задержавшись дольше, чем нужно, на моих губах, потом на Артёме. Кивнул ему — коротко, будто отпускал.

Артём исчез.

— Какого чёрта ты опять крутишься возле моего человека? — спросил Карим. Голос мягкий, ленивый, а глаза опасно блестели.

Я чуть подняла подбородок.

— Не твоё дело.

Его губы едва дёрнулись, но это была не улыбка. Скорее, хищное предупреждение.

— Поднимись наверх, Мира. Не заставляй повторять.

— Указывай своей кукле на каблуках, которая ждёт тебя в кабинете — шагнула к нему, сама не понимая, откуда во мне эта наглость. — Мне не нужно.

Его взгляд стал тёмным, почти чёрным. Но он не повысил голос. Подошёл, схватил за локоть так, что кожа загорелась от боли.

— Я сказал — иди. Живо.

Я попыталась выдернуть руку, но он только крепче сжал, пальцы врезались в кожу так, что кольнуло болью. Его хватка была твёрдой, уверенной, словно цепь на запястье. Он повёл меня к лестнице, даже не думая, что я могу сделать что-то ещё.

Но зря.

Внутри словно щёлкнуло. Я нарочно сократила дистанцию, и коротко ударила снизу вверх — точно в подбородок. Чуть промахнулась. Карим дёрнулся, и на его нижней губе тут же выступила тонкая алая полоска.

Он не успел увернуться — слишком близко стоял, возможно был слишком уверен, что я никогда не рискну. И это выражение лёгкого, почти надменного удивления, промелькнувшее в его глазах на миг, доставило мне извращённое, острое удовольствие.

— Не смей хватать меня…

Карим медленно выдохнул, провёл кончиком языка по разбитой губе, пробуя кровь. Его взгляд стал тёмным, опасным, но он не сказал ни слова.

Наоборот — снова схватил меня за локоть, теперь сильнее, будто впечатывая пальцы в кость. Повёл к лестнице так, что у меня перехватило дыхание. Только там, у подножия, отпустил.

Я поднялась, чувствуя, как внутри всё еще пульсирует бешеная дрожь — от выброса адреналина. На площадке всё-таки оглянулась.

Карим стоял внизу, чуть откинув голову, и смотрел мне вслед. Его глаза были тяжёлыми, колкими. Он снова провёл языком по губе, стирая каплю крови.

Я захлопнула дверь так сильно, что по стенам прошёл гул. С полки что-то упало, покатилось по полу — я даже не посмотрела, что. Всё стихло. Осталась вязкая, гнетущая тишина, от которой заложило уши.

Я стояла, прислонившись лопатками к двери. Старалась дышать ровно. Не получалось. Грудь ходила, будто я только что бежала со всех ног.

От злости руки дрожали. На локте уже начала проступать тёплая, ноющая боль там, где он сжимал пальцы. Я машинально потёрла кожу, оставляя на ней красные полосы. Смешно — этот след от Карима грел больше, чем обжигал. И это выводило из себя ещё сильнее

Подошла к кровати, села, подогнув под себя ноги. Комната казалась меньше, стены придвинулись, почти нависли. Я уставилась в одну точку. Сердце билось так, что в голове пульсировало.

Не знаю, сколько просидела так. За окном уже сгустилась ночь. Но дверь так и не открылась. Кажется, я даже уловила внизу звук колёс по гравию. Значит — уехал. С ней.

Мерзкое, ледяное чувство растеклось внутри. То ли облегчение, то ли разочарование. Будто прыгнула в воду, а бассейн оказался пуст.

Я поднялась, подошла к зеркалу. Бледное лицо, губы чуть приоткрыты, глаза странно блестят. Смотрю и не узнаю себя.

— Дура, — прошептала я. — Выкинь его из головы.

Но мысли снова упорно вернулись к тому, как он смотрел на меня внизу. Как сжал локоть. Как провёл языком по губе, с которой стекала его кровь. Меня передёрнуло, и я снова села на край кровати, обхватила себя за плечи.

Ночь казалась бесконечной. Я прислушивалась к каждому шороху за дверью, к шагам, голосам, скрипу половиц. Но Карим так и не пришёл.

И всё равно где-то внутри теплилась предательская, жалкая надежда: вдруг откроет дверь? Как обычно, без стука. Вдруг скажет хоть что-то? Пусть холодное. Пусть злое. Лишь бы не эта пустота.

Я встала и начала ходить по комнате. От двери к окну, обратно. Словно могла втоптать в ковёр весь страх и злость. Мысли снова о нём. О ней.

А потом… будто кто-то с размаху вогнал мне в голову раскалённый гвоздь.

Саша.

Я замерла. Прижала ладонь ко рту. Почему я забыла? Как вообще могла? Где-то в этом кошмаре последних недель, в доме Карима, в ночах, полных тревоги и чего-то совсем другого, грязного — я задвинула Сашку на дальнюю полку памяти.

Мой друг. Единственный. Тот, кто всегда умел рассмешить. Кто спасал в самые дерьмовые моменты. Вспомнила и о вкусном кофе в его исполнении. Где он теперь? Ищет ли меня? Думает ли обо мне? Или решил, что я просто неожиданно уехала?

От этих мыслей подступила тошнота. Я подошла к окну, распахнула его, впустив ночной воздух. Он был душным, пах мокрой листвой, лесом и… пылью, но всё равно лучше затхлой духоты комнаты.

— Прости, — выдохнула я так тихо, что сама едва услышала.

А потом пришёл настоящий страх. Такой, что перехватило дыхание. Что если Родион… или его люди… уже что-то сделали с ним? Ведь могут. Легко могут.

Эта догадка полоснула так остро, что я захлопнула окно и отступила, будто убегала от собственных мыслей.

Я судорожно перетрясла в памяти всё, что случилось за эти недели. Перед глазами вспыхивали рваные картинки: вечер, когда всё началось; первая встреча с Каримом; его рука на моей щеке; побег; запах его кожи; мысли о нём, которых не должно быть; Алла с ленивой, злой улыбкой.

И нигде Сашки.

Будто он остался в какой-то другой жизни.

Я сжала лицо ладонями, пытаясь прогнать слёзы, которые подступили так резко, словно всё это время кто-то держал их за горло, а теперь отпустил.

— Не смей, — всхлипнула я. — Не смей расклеиться. Не сейчас.

Но внутри было пусто. Пусто так, что хотелось выть. И хуже всего, что эта пустота снова начинала заполняться Каримом. Его голосом. Его взглядом. Его прикосновениями.

А это уже было почти предательством.

Следующие несколько дней прошли будто сквозь марлю. Всё вокруг было — еда, люди, даже солнце за окнами — но как-то не по-настоящему, как размазанный фон в дешёвой пьесе.

Карима не было. Он уехал, по ощущениям — надолго.

Артём почти всё время пропадал где-то снаружи, а вместо него ко мне приставили другую "няньку" — молчаливую, раздражающе правильную фигуру в чёрном костюме. Так что я почти добровольно сидела в своей комнате, выходя лишь на короткие прогулки в сад под присмотром, словно собака на длинном поводке.

На третий или четвёртый день этого тягучего кошмара я, бродя по территории, зашла туда, куда ещё не совала свой любопытный нос. Задний двор. Место, где обычно ошивались только охранники.

— Эй, куда? — крикнул мне в спину "некачественный" Артём-заменитель.

Я лишь махнула рукой и пошла дальше. К отдельно стоящей постройке. Откуда только что вышел Артём. И совершенно не ожидала, что за дверью окажется спортзал.

Зал был просторным: стойки для штанг, груши, маты, даже небольшой ринг в углу. Двое парней с перемотанными бинтами руками отрабатывали удары на лапах, ещё один лупил по мешку так зло, что цепь на крюке дрожала.

Я замерла у дверей. Запах пота, резины, чуть влажного пола — и вдруг что-то во мне щёлкнуло. Будто рассыпанные за эти дни осколки снова собрались в кулак.

Мне нужно было оживить тело.

Как кстати была в спортивной майке и свободных трико. Я не сказала ни слова. Не стала терять ни секунды — подошла к стойке, взяла бинты и начала наматывать на руки. Движения были знакомыми, почти родными. Мышцы отозвались лёгкой дрожью, суставы — тёплым покалыванием, сердце забилось чуть ровнее.

— Эй. — Резкий голос за спиной.

Я обернулась. Артём стоял в дверях нахмуренный, будто увидел что-то совершенно недопустимое.

— Ты что тут делаешь? — проговорил он с нажимом и бросил недовольный взгляд в сторону, своей замены — Карим будет недоволен.

— Отстань. Не ты теперь моя прилипала, — ответила я спокойно. — Уж извини. Твои ребята вроде не возражают.

Я кивнула на охранников. Те лишь бросили короткие удивлённые взгляды.

Артём сжал челюсть, на скуле заходила жёсткая жилка.

— Карим дал чёткие инструкции… Ты не должна…

— Что? Не должна? — повысила чуть голос и развела руки. — Он сейчас где-то зажигает со своей куклой, а я "не должна"? Пусть идёт в зад. И ты тоже. Оба.

Мы стояли друг напротив друга несколько долгих секунд. Холодная волна упрямства поднималась во мне. Артём наконец тяжело выдохнул и отвёл взгляд.

— Ладно. Только без фанатизма.

— Договорились.

Я едва заметно улыбнулась и через пару минут уже стояла у груши, проверяя стойку. Сделала несколько лёгких апперкотов, добавила боковые. Тело ещё осторожничало — спина напомнила о себе тёплой тянущей болью. Но я умела слушать организм, знала границы.

Когда кулак врезался в мешок особенно удачно, меня накрыло облегчением. Вот оно. Никаких Каримов. Никакой Аллы. Никакой пустоты. Только я и этот мешок, тяжёлый, отдающий глухой вибрацией в плечи.

Минут через десять я уже вся взмокла, дыхание сбилось, волосы прилипли к шее.

В дверях всё это время стоял Артём. Смотрел, хмурясь, словно не знал — позвонить и сразу доложить Кариму или сделать вид, что ничего не видел и узнал о моей выходке позже.

Я не остановилась на груше. Этого было мало. Слишком мало, чтобы заглушить то, что вертелось в голове — страх, злость, обида, всё перемешанное. Мне нужно было не просто выпустить это, а выбить из себя кулаками.

Когда Артём куда-то ушёл, наверное выкурить сигарету, я перевела взгляд на двоих охранников, которые заканчивали работу на лапах.

— Слушай, — обратилась я к одному, рослому, с короткой стрижкой. — Не составишь компанию? Спарринг, по лёгким правилам. Я тебя не убью, если что.

Он прыснул, перевёл взгляд на товарища, потом снова на меня. Явно не ожидал такого.

— Шеф нас за это всех… — начал он.

— Карим ничего не узнает, — перебила я.

Он всё ещё колебался. Я скрестила руки на груди.

— Боишься получить от девушки? Ну ладно, — пожала плечами, будто уже разворачиваюсь. — Не каждый готов рискнуть репутацией.

— Да ты… — он усмехнулся, но в глазах загорелось спортивное. — Ладно. Постараюсь быть аккуратным.

— Супер, вот и договорились.

Мы вышли на мат. Он проверил перчатки, я подтянула бинты. Коснулись кулаками — и всё вокруг пропало. Не было больше мыслей.

Он пошёл осторожно, давая мне фору. Я резко шагнула в сторону, ушла от прямого и на отходе врезала ему в корпус. Сильно — ровно настолько, чтобы дать понять: со мной шутки плохи.

Он коротко выдохнул и сразу стал серьёзнее. Пошли сдержанные, но размашистые выпады. Я уклонялась, била сама, иногда пропуская. Спина отзывалась ноющей болью, но пока держалась.

— Да ты шутишь… — пробормотал он после пары раундов, вытирая лоб.

— Ага, — хмыкнула я, обходя по кругу и смахивая пот.

Он снова пошёл в атаку, я уклонилась, пропустила лёгкий в плечо. Адреналин бил в виски так, что я едва сдерживала смех.

— Хорошо двигаешься, — выдохнул он. — Как тебя сюда вообще занесло?

Я не ответила. Улыбнулась как можно более беззаботно — а внутри на секунду ёкнуло. Потому что за этим вопросом стояло слишком много.

В этот момент в зал вернулся Артём. Замер на пороге.

— Какого хера? — его голос разрезал воздух.

Охранник моментально шагнул в сторону, снял перчатки, будто его застукали за каким-то преступлением.

Артём зашёл на маты, лицо жёсткое, будто сейчас сам полезет в бой.

— Мира, ты с ума сошла? — он смотрел на меня так, словно я стояла с гранатой в руке. — Миха, а ты… блядь… В своём уме? Жить надоело?

— Расслабься, — сказала я, стягивая бинты. Сердце всё ещё колотилось, на лице горели горячие пятна. — Я просто размялась. Мне это нужно было.

— «Нужно»? — он шагнул ближе. — Карим велел…

— Да что он велел? — устало посмотрела на него. — Ждать, пока крыша совсем не поедет? Не волнуйся, я теперь не зона твоей ответственности…

Он какое-то время молчал, всматриваясь в меня — будто проверял, правда ли я настолько безумна, чтобы спорить. Потом покачал головой.

— Карим уже в курсе, — тихо бросил он.

И ушёл.

А я ещё пару минут стояла на матах, давая телу остыть. Сердце всё ещё билось слишком быстро — и не только от боя.

Карим приехал вечером, на следующий день.

Дом изменился в одно мгновение. Стало как будто тише. Охрана у входа стояла так ровно, что у них, наверное, сводило позвоночники, едва только доложили, что шеф на подходе. Воздух натянулся, пропитался чем-то тяжёлым — властью и угрозой.

Я сидела у себя на кровати, укрывшись пледом, делая вид, что читаю. Кажется, я даже услышала, как хлопнула входная дверь. Потом — приглушённые голоса. Шаги за стеной. Сердце соскочило вниз, забилось где-то в животе — быстро, неровно, чуждо.

Я заставила себя остаться. Не выбегать. Не идти смотреть. Не показывать, что хоть капля внутри дрогнула от его возвращения.

Но, конечно, Карим сам меня нашёл.

Он вошёл без стука — как всегда. Просто распахнул дверь, и она ударилась о стену. Замер в проёме, глядя так, что в висках тут же застучал тяжёлый пульс.

— Ты охренела? — голос был тихий. От этого только страшнее. — С моими людьми развлекаться, серьёзно? Спарринги?.. Какого хрена ты вообще вышла на задний двор? Ты хоть понимаешь, где находишься?

— Не твоё дело. Это мне решать, — ответила спокойно, я подняла на него глаза, стараясь не отвести взгляд.

— В этом доме решаю я, — он закрыл за собой дверь и медленно подошёл ближе.

— А я не напрашивалась сюда, — усмехнулась я, хотя внутри всё сжалось в тугой, липкий ком.

Его глаза сузились. На миг показалось, что он ударит — рука дёрнулась. Но он лишь подошёл почти вплотную. Так близко, что я ощущала жар его дыхания.

— Следи за языком, Мира, — слова упали тяжёлыми каплями. — Подумай, где бы ты сейчас была, если бы не я. Была бы ли вообще.

— За это я уже сказала спасибо. Извини, не располагаю финансами, чтобы отблагодарить тебя материально, — я чуть склонила голову, будто прислушиваясь, и отложила книгу. — И вообще, не тебе решать, с кем и как мне развлекаться. Артём тебе вчера ещё настучал, а ты сегодня пришёл устраивать разборки?! Был сильно занят?! Катись к своей мымре.

— Ты ревнуешь? — он вскинул бровь.

— С чего бы? — фыркнула я. — Не переоценивай себя. Мне плевать.

— Ревнуешь, — прозвучало уже не вопросом, а утверждением. — Неужели тебя действительно волнует, с кем я сплю…

В горле встал горький ком. Я проглотила его, скинула плед, оттянула тунику ниже к коленям, выпрямилась.

— Спи с кем хочешь, Карим. Мне всё равно. Только не строй из себя собственника. Ты не имеешь на меня никакого права.

Он замер. Лицо — каменное, но в глазах мелькнуло что-то хищное. Словно он не услышал последнего. Его рука резко поднялась — я напряглась, ожидая удара. Но он только сжал мою челюсть — грубо, до боли.

— Алла в прошлом.

— Пф-ф, — попыталась отвернуться, но он не дал.

— Хочешь, скажу, кто ты для меня? — голос стал почти ласковым. От этого мороз по спине. — Или лучше покажу…

Он рванул меня за затылок и прижался губами. Поцелуй был злой, требовательный, как хищник, вцепившийся в жертву. Я сперва отпрянула, попыталась вырваться, но он удержал меня так крепко, что это только рассердило его сильнее. Его рука скользнула к моему боку, прижала к себе так, что я почувствовала всё его тело, горячее и тяжёлое.

И самое отвратительное — внутри что-то дрогнуло. Сердце ухнуло, в животе расплылось предательское тепло.

Я ненавидела себя. За то, что губы раскрылись. Что дыхание сбилось. Он почувствовал это — и улыбнулся сквозь поцелуй, медленно, опасно.

— Вот так, — выдохнул он у самой скулы. — Это уже честно. Правда?

Я с силой оттолкнула его. Он чуть пошатнулся, но тут же ухмыльнулся, будто я его позабавила.

А потом — звонкая пощёчина. Карим даже не нахмурился.

— Никогда так больше не делай! — выкрикнула я. — Иначе…

— Что? Опять покажешь своё мастерство? — хищно усмехнулся он, коснувшись губы, где едва заметен был след старой трещины.

— Узнаешь, — буркнула. — Уходи.

Он не ответил. Только смотрел. Долго. Так, что перехватило дыхание. Потом развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Я осталась одна — с дрожащими руками, с бешено колотящимся сердцем.

Провела пальцами по губам — они горели. Ненавидела его. И себя — ещё сильнее.

Я терла губы тыльной стороной ладони, будто могла стереть этот поцелуй, вытравить его. Но стало только хуже — саднило до боли.

Позже я стояла под душем, пока вода не обжигала кожу. Прижала лоб к холодной плитке и слушала, как грохочет сердце.

Хотела смыть всё. Его запах. Его вкус. Себя. Мысли.

Когда наконец вышла, завернувшись в полотенце, за окном уже была ночь. Я села на край кровати, закрыла лицо руками.

И в этот момент дверь снова открылась.

Карим вошёл тихо. Закрыл за собой, облокотился плечом и просто смотрел. Без злости. Взгляд — тяжёлый, тёмный, почти ласковый.

— Зачем ты пришёл? — спросила я хрипло. — Уходи.

Он подошёл ближе. Рука поднялась — я вздрогнула, но он лишь убрал мокрую прядь с моего лица. Заправил за ухо. Пальцы скользнули к шее.

— Не трогай меня, — прошептала я. — Не делай так.

Он склонил голову. Смотрел.

— Почему? Боишься?

— Нет, — я подняла на него глаза. Прямо.

Он едва заметно усмехнулся, наклонился ближе. Я почувствовала его дыхание.

— Отпусти меня, — вырвалось почти шёпотом. — Дай уйти. Спокойно.

Он молчал. Долго. Потом покачал головой.

— Нет.

— Почему? — прошептала я.

Он провёл пальцем по подбородку, чуть приподняв его.

— Потому что могу, — сказал он. — Потому что хочу. И потому что ты слишком вкусно боишься, когда делаешь вид, что не боишься.

Я прикусила губу, чтобы не расплакаться. Он смотрел. А потом наклонился — хотел поцеловать. Я успела отвернуться. Его губы коснулись щеки.

— Тогда не удивляйся, — выдохнула я, — если однажды ты сам захочешь, чтобы я ушла.

— Посмотрим, — сказал он и ушёл.

Комната опустела. Слишком резко, слишком окончательно.

— Ненавижу, — выдохнула я в тишину, почти беззвучно, как молитву, в которую сама не верю.

А внутри, в самой глубине, где боль сплетается с упрямым теплом, всё равно… хотела, чтобы он остался. С этим своим упрямым взглядом и тенью улыбки.

Прошло пару дней.

Карим не появлялся в доме — ни утром, ни вечером. Даже дышать стало легче. Это значило, что никто не будет мешать — ни раздражать, ни останавливать.

Только Артём всё так же держал дистанцию. А на мои вопросы, почему теперь для меня закрыт задний двор, только молча пожимал плечами.

Поздним вечером, когда дом выдохся в полусонную тишину, а я бесцельно бродила по темным коридорам, услышала знакомое: короткий звук, глухой шорох, и тихий вздох — на кухне ожила кофемашина.

Артём.

Это был мой шанс. Начать игру, которую я сотню раз прокручивала в голове. Репетировала мысленно до мелочей: слова, взгляды, действия. С тех пор, как в последний раз поговорила с Каримом.

Я тихо вошла. Сделала вид, будто просто хочу воды.

Он стоял у столешницы, уставившись в кружку, будто в ней — не кофе, а смысл жизни. Уставший. Несколько суток без нормального сна, не меньше.

— Не спишь? — спросила я.

Он вздрогнул, обернулся.

— А тебе?

— Не спится, — пожала плечами. Подошла ближе, облокотилась бедром о край стола. — Тяжёлый день?

Он буркнул что-то нечленораздельное, кидая в кружку второй кусочек сахара.

— Знаешь, — произнесла я почти шёпотом, — я ведь долго думала, как поступить.

— С чем? — нахмурился он, вскинув взгляд.

Я шагнула ближе. Так, что между нами почти не осталось воздуха. Он дёрнулся, хотел отступить — но я схватила его за ворот футболки.

— Прости.

— Что?.. — он не успел договорить.

Я поднялась на цыпочки и поцеловала его. Быстро, почти жёстко, прежде чем он успел осознать. Его губы были горячими, но растерянными. Пальцы на мгновение напряглись, будто он хотел оттолкнуть меня — но не сделал этого.

Я отстранилась первая. Сердце колотилось в горле.

— А теперь, — прошептала я, — попробуй объяснить это своему шефу.

Он побледнел.

— Мира… ты с ума сошла?

— Может быть, — я слабо усмехнулась, чувствуя, как подрагивают пальцы. — Но ты точно не сможешь это скрыть. А Карим… он не простит ни тебе ни мне такой близости. Даже если ничего не было.

Он резко схватил меня за руку, сжал до боли:

— Что ты задумала? Чёрт побери, что ты делаешь?

Я вырвалась.

— Извини.

И ушла, не обернувшись. Вверх по лестнице, в свою комнату, где снова тишина, где я буду судорожно пытаться успокоить сердце.

Я проснулась от резкого, оглушительного звука — дверь буквально влетела в стену. Не успела даже осознать, что происходит, как Карим уже стоял в нескольких шагах от кровати. В глазах у него плясал такой мрак, что обычный человек, наверное, вжался бы в подушку и замолк.

Но не я.

Я села, натянула на себя плед и встретила его глаза — открыто, с вызовом.

Он ничего не сказал. Подошёл, схватил меня за запястье и дёрнул так резко, что я едва не влетела в него грудью.

Я среагировала на автомате — развернулась корпусом, резко вывернула руку, вложилась всем телом в движение. Ещё чуть-чуть — и он бы оказался на полу.

Но Карим перехватил мою руку второй рукой — удержал. Не дал довести приём до конца.

Мы замерли.

Он держал меня — уже осторожнее. Я смотрела в его глаза, улыбаясь почти дерзко, почти зло.

— Не трогай меня, Карим, — проговорила я медленно. — В следующий раз тебе может не повезти. Окажешься лицом в полу.

Он молчал. Только дыхание сбилось. От злости? Или от того, что девчонка едва не "уронила" его?

Я вырвалась, расправила плечи.

— Что ты устроила? — выдохнул он. Голос дрожал от ярости. — Думала, я не узнаю?

— О чём ты? — я склонила голову, глядя на него с откровенной насмешкой.

Он шагнул ближе. Встал так, что стены за спиной я почти не чувствовала. Только его. Только жар от его тела и холод злобы в глазах.

— Думаешь я не понимаю, чего ты добиваешься?!..В этом доме ты будешь делать только то, что я позволю, — прошептал он, угрожающе мягко. — И будь осторожна, Мира. Я могу вернуть тебя тому, кто тебя сюда привёл. Если захочу — в тот же день.

Я медленно подняла подбородок. Смотрела прямо в глаза.

— А я как раз собираюсь вести себя так, как мне хочется. Делать то, что захочу. Плевать, одобришь ты это или нет. Посмотрим, кто кого. Я не боюсь

Пауза.

— Я сделаю всё, чтобы ты пожалел о своём решении, держать меня тут, словно я твоя собственность. Чтобы каждый день превращался в пытку. Чтобы тебе самому захотелось открыть мне дверь и указать на выход. Я предупреждала тебя об этом….

Мы дышали одним воздухом. Его взгляд не отпускал, сердце в груди билось как бешеное, но я не дрогнула.

— Не надейся, что всё так просто, — прошипел он.

— А ты не надейся, что всё у тебя под контролем, — ответила я так же.

Он отпустил меня резко. Я едва не пошатнулась.

Развернулся. Вышел. Хлопнул дверью — так, что в стенах дрогнуло.

Я осталась. Стояла, потом медленно села на край кровати. Прижала ладонь к груди и чуть усмехнулась.

Что ж. Кажется мне удалось вывести его из себя. И это только начало. Артёма только жалко, вероятно ему здорово влетело за мою выходку.

Карим

Я специально не приезжал в этот чёртов загородный дом.

Не потому что боялся. И не потому что не знал, чем там всё пахнет. Я просто дал себе время — выдохнуть. Выровнять голову. Она действовала на меня, как яд: мысли путались, дыхание сбивалось, и я начинал терять контроль. А терять контроль — не позволительно. Никогда.

Я должен был принять решение. Холодное. Трезвое. Окончательное. Опустить эту девчонку и жить дальше.

В офисе дел хватало — и это спасало. Контракты, переговоры, люди. Бумаги, цифры, логика. Всё, что помогает не вспоминать эти чёртовы глаза цвета крепкого чая, в которых прячется что-то дикое, неуправляемое. Опасное.

Ночью я почти не спал. Пересыпал с мыслями, которые цеплялись одна за другую. А утром — тем самым, серым, туманным утром, когда трава ещё влажная от росы — сел в машину и поехал.

Артём встретил меня у крыльца, с планшетом в руках. Взгляд… странный. Будто он шёл на исповедь. Или только что оттуда вышел.

Я молча кивнул в сторону кабинета. Он понял и пошёл за мной.

Вошли. Я закрыл дверь. Сел за стол. Он остался стоять.

— Говори, — бросил я. — Что случилось?

— Это касается Миры.

— Я же ясно сказал: ты с ней больше не работаешь, — раздражённо напомнил я вспомнив, как она ему улыбалась, — Какие с ней теперь проблемы?

Он не оправдывался. Не стал тянуть. Просто включил планшет и показал мне видео.

Сначала я не понял, к чему это. А потом — понял. До последнего кадра.

Как она подошла. Как заговорила. Как медленно, намеренно сократила расстояние. И потянулась… губами к его губам. Она не просто поцеловала. Она вбила этот момент мне под рёбра. Вбила, чтобы я увидел. Чтобы почувствовал.

Артём на видео застыл. Как статуя. Даже через экран было видно, как он охренел.

Я не сразу понял, что сжимаю подлокотники кресла до скрипа. Кожа хрустела под пальцами. Пульс гудел в висках, сердце грохотало в рёбра.

— Объясни, — выдохнул я, откидываясь на спинку кресла.

— Я не… — он замолчал, сглотнул. — Шеф… я не успел, её остановить. Всё произошло слишком быстро.

— Быстро, — повторил я. — Быстро — это когда тебе стреляют в упор. А ты просто стоял, как идиот.

— Я ей не ответил, сам посмотри, — Артём положил планшет на стол. — Это явно была провокация.

— Я вижу, — глухо сказал я, возвращая планшет. — Свободен.

Он замер. Хотел что-то сказать. Передумал. Развернулся и вышел.

Я остался один.

И тогда это накрыло.

Ревность. Не та, после которой выясняют отношения. Не банальная, не обидчивая — а глухая, жгучая, чёрная. От которой хочется ломать. Стены, мебель, людей. От которой звенит в ушах и трясёт изнутри. Я не имел права чувствовать это. Но чувствовал.

Проклятая девчонка. Она знала. Каждое её движение было рассчитано. Этот поцелуй — был послан прямо мне. Как вызов. Знала, что я увижу. Знала, как я отреагирую. И ведь предупреждала меня зараза…

Я поднялся.

Шёл по дому, как по минному полю. Медленно. По шагу. Пальцы сжаты. Плечи каменные. Каждый нерв — как струна.

Она спит. Должна ещё спать. После такого спектакля — с чистой совестью и ухмылкой в подушку.

Интересно, снятся ли ей сны после таких трюков? Или спит, как тигрица после охоты?

Я поднимался по лестнице. Не торопясь. Потому что знал — сейчас, когда я войду, всё изменится. Потому что я уже не просто злился. Я обжигался об неё. Я хотел вырвать из себя эту ярость — и не мог.

Я хотел напомнить ей, кто тут ставит правила. И в то же время — хотел просто увидеть её лицо. Убедиться, что она всё ещё моя.

Я остановился перед дверью. Рука на ручке. Сердце — как кулак в драке.

Вдох.

Я хотел войти тихо. Но дверь влетела внутрь с таким грохотом, что дерево застонало на петлях.

Она проснулась. Резко. Волосы растрёпаны, она натянула сползший плед выше. Глаза мутные от сна, но уже настороженные.

Красивая. Даже вот так — растерянная, полусонная. И всё равно — не испугалась.

А это злило меня ещё больше. Потому что понял: проигрываю.

Не потому, что она сильнее. А потому, что хочу её слишком сильно.

Мира

Следующие дни я жила так, словно больше ничего не имело значения. Карим после того утра исчез — наверное, уехал по своим делам. В доме снова воцарилась тягучая, зловещая тишина. Но теперь она злила меня больше, чем пугала.

Я твёрдо решила: если не могу убежать — выдавлю это бегство из него самой. Довести до точки, до грани. Чтобы сам распахнул дверь и вышвырнул меня вон. Я знала, что на правильном пути. Чувствовала это.

Продолжила то, с чего в принципе и начала.

Когда в кухне появлялся Артём — нарочно вела себя слишком весело, слишком открыто. Он, к слову, теперь шарахался от меня, как от прокажённой. Я закидывала ногу на ногу, чуть поднимала футболку — будто невзначай, будто не замечаю, как обнажаю кожу. Смеялась громче, чем нужно. Смотрела дольше, чем стоит. А он только хмурился, и сразу уходил. Видимо за поцелуй ему от шефа влетело и не рисковал проверять, какая ещё придурь живёт в моей голове.

Со слугами было иначе. Когда заходила горничная — я «случайно» роняла бокал, потом криво улыбалась:

— Упс. Руки, видишь ли, дрожат. А когда кто-то из охраны оказывался в поле моего внимания — смотрела так, будто сейчас предложу ему потанцевать.

Всё это было откровенной игрой на нервах Карима. Я знала, что камеры всё видят.

Вечерами выходила в сад. Долго сидела там на холодной скамье, в тонком платье, чтобы продрогнуть до мурашек. И когда кто-то из охранников подходил, предлагая вернуть меня в дом, нарочно задерживала взгляд, чуть улыбалась. Видела, как они терялись.

Пусть Карим знает — я создаю атмосферу, которую он терпеть не может.

Он приехал ночью. Тихо, как гроза, которую не видно, но чувствуешь кожей.

Я совсем его не ждала — как назло, именно в тот день, когда решила быть «послушной» девочкой. Не заигрывала с охраной, не пыталась даже заговорить с ними.

Я услышала, как шумно открылись ворота, как в доме задвигались люди. В это время я сидела в библиотеке с книгой на коленях, но не читала ни строки.

Он вошёл. Как будто-то сразу знал, где меня искать. Смотрел на меня долго и молча.

Я с ленивой улыбкой вытянулась, оголив ногу чуть выше колена, и, не моргнув, встретила его взгляд.

— Давно дома? — нарочно спросила я, как будто передо мной обычный мужчина, а не тот, кто держит меня здесь, словно в клетке.

Он не ответил сразу. Закрыл дверь. Подошёл так близко, что я почувствовала запах — свежий воздух, дорогой парфюм и что-то острое, тревожное. Его рука легла мне на подбородок, подняла лицо.

— Ты ведь нарочно всё это делаешь, Мира? — голос был тихим, но в нём звенел металл. — Думаешь, я не вижу? Не понимаю?

— А может, и нарочно, — дерзко ответила я. — Поэтому, что знаю, что ты видишь.

Он наклонился, губы почти задели ухо. — Осторожнее, девочка, — прошептал. — Ты играешь с огнём.

Я повернула голову, встретила его глаза и почти усмехнулась.

— Так потуши. Просто дай уйти.

Он замер.

Рука всё ещё была на моём лице, но пальцы дрогнули. На миг мне показалось, что он сделает то, чего я жду — схватит, притянет, вцепится, чтобы показать, кто здесь главный. Но он лишь выпрямился, отпустил и смотрел на меня так, будто решал: уничтожить или всё же оставить жить.

— Спокойной ночи, Мира, — холодно бросил он и ушёл.

Я осталась в кресле. Сердце колотилось так, что болью отдавалось в рёбрах.

В свою комнату конечно же я не пошла. Пошла на кухню, налила холодной воды, прислонилась к столешнице, стараясь унять дрожь в теле.

И вдруг почувствовала, что я здесь не одна. Повернула голову — и увидела Карима. Он стоял в проёме, молча, как тень. В его взгляде — тьма, от которой в горле пересохло.

Я не подала виду. Отставила стакан и, чуть наклонившись к крану, облокотилась о поверхность стола. Знала, что этим подчёркиваю изгибы тела. И нарочно чуть выгнула спину

— Не спится? — бросила через плечо. — Или боишься оставить меня без присмотра?

Он не ответил. Но шагнул ближе. Воздух между нами сгустился, стал почти ощутимым. Когда я выпрямилась, он уже стоял совсем рядом. И тогда я осмелилась поднять на него взгляд — дерзкий, насмешливый, чуть прищуренный.

— Ты слишком себя ведёшь, Мира, — его голос был низким, сдержанным. — Слишком смело для девочки, которая ходит по лезвию.

Я хмыкнула.

— Не смеши. Я буду вести себя так, как хочу. Я ведь тебе уже говорила…

В следующую секунду он сорвался. Грубым рывком вцепился в мои бёдра, и усадил на холодную столешницу. Моё тело подалось, и я чуть не охнула — не столько от боли, сколько от неожиданности.

Карим стоял между моими ногами, держа меня за ягодицы так крепко, что наверняка останутся синяки. Его лицо было опасно близко. Дыхание обжигало кожу, запах мяты врезался в сознание.

— Ты этого добивалась, да? — его голос стал хриплым, каким-то рваным. — Хотела, чтобы я перестал себя сдерживать? Или надеялась, что кто-то из моих парней… Только они не посмеют.

Я ухмыльнулась — напоказ. Но внутри всё болезненно сжалось.

— И ты что, наконец собрался мне показать, кто тут хозяин? — выдохнула я, но голос предательски дрогнул.

Он это заметил. Уголок губ дёрнулся в хищном, почти зверином выражении. Одна рука сжала моё бедро, другая провела по спине, коснулась шрама — осторожно.

— Боишься? — спросил он почти ласково.

Я вскинула голову.

— Нет, — дерзко соврала я, но сердце бешено билось.

— Врёшь, — прошептал он, прикасаясь лбом к моему. — Ты боишься меня до дрожи. Я чувствую это кожей.

Он коснулся носом моей шеи. Его дыхание обжигало. Задержался — как будто давал прочувствовать беспомощность. А потом резко отступил, отпустив.

Я осталась сидеть на столе, вцепившись в его края так сильно, будто пыталась не дать себе упасть. Дрожь не проходила.

Карим выпрямился, взглянул на меня сверху вниз долгим взглядом, в котором было всё — раздражение, желание, и что-то такое, от чего у меня холодок пробежал по коже.

— Иди к себе. Ложись спать, Мира. Пока я действительно не перестал себя контролировать.

Он развернулся и вышел, оставив меня на столе, с бешено колотящимся сердцем и горящими от стыда щеками.

Я поднялась в свою комнату почти на автопилоте. Дверь за мной закрылась тихо, почти заботливо, но внутри всё было оглушающе громким — сердце стучало так, что гул отдавался в ушах.

Я опустилась на край кровати и закрыла лицо ладонями. Руки дрожали — не от холода, а от той волны слабости, что захлестнула меня с головой. От чувства, которому я даже не могла подобрать название.

Страх? Да, он был. Но не тот, первобытный, как в первые дни, когда я оказалась здесь — растерянная, униженная, беспомощная, слабая. Этот страх был другим — острым, колючим, электрическим. Он уживался с гневом. И с чем-то ещё более скверным — с предательским трепетом, что пробежал по телу, когда Карим оказался так близко…

Когда он схватил меня — резко, грубо, без возможности отступить, — я поняла, что эта игра зашла слишком далеко. Но ещё страшнее было другое: моё тело предало меня. В груди сжалось, дыхание сбилось, а где-то глубоко внутри вспыхнуло острое, мерзкое ощущение — почти как… отклик.

Ты этого хотела?

Вопрос бился в голове, как назойливая муха.

Нет. Не совсем так.

Я хотела довести его. Заставить разозлиться настолько, чтобы он сам выставил меня за дверь. Но я не думала, что в этой игре мне самой станет так трудно дышать.

Я вскочила, почти вслепую дошла до ванной и включила холодную воду. Подставила ладони, потом запястья. Лёд немного отрезвил. Посмотрела в зеркало — лицо пылало, губы были припухшими, глаза блестели… Почти так, словно меня уже целовали.

Меня передёрнуло, бросило в жар — и тут же подступила тошнота.

— Ну и дура ты, Мира, — прошипела я, стиснув зубы. — Думала, вывезешь…

Я вернулась в спальню. И только тогда всё во мне окончательно рухнуло. Опустилась на пол, прижавшись плечом к кровати, и впервые за всё это время разрыдалась. Не тихо, не сдержанно, а по-настоящему — захлёбываясь всхлипами, вжимая кулаки в рот, чтобы не закричать.

Рыдала от бессилия. От унижения. От того, что оказалась в этой ловушке. И даже от того, как он на меня смотрел. Казалось, если бы могла — содрала бы с себя кожу, чтобы стереть каждый его взгляд, каждое прикосновение.

Когда слёзы наконец иссякли, я с трудом поднялась и забралась под одеяло, свернувшись калачиком. Сердце ещё билось — неровно, глухо, с какой-то усталой, обречённой ноткой.

И с этой горькой, но упрямой мыслью я всё же уснула — в мокрой от слёз подушке, с комом в горле и с гордостью, которая, несмотря ни на что, не позволяла окончательно сдаться.

***Ночь выдалась долгой.

Я спала урывками — засыпала на минуту-другую, потом резко просыпалась, будто проваливалась в ледяную воду. Всхлипы вырывались даже во сне. То судорожно вжималась в подушку, то натягивала одеяло на голову, словно могла спрятаться.

Иногда мне чудилось, что он рядом. Стоит у кровати и просто смотрит. В этих кошмарах не было действий — только взгляды. Холодные. Пронизывающие насквозь.

Я просыпалась с пересохшим горлом, в липком поту и с бешено колотящимся сердцем.

Когда за окном начал сереть рассвет, легче не стало. Тело ныло, как после болезни. Голова была тяжёлой, глаза налиты. В какой-то момент я снова провалилась — в тревожную, беспокойную дрему, в которой боль хоть немного отступала.

Меня выдернул из неё звук открывающейся двери.

— Мира?

Голос был знакомым — сдержанным, но на этот раз чуть мягче. Я приподнялась на локтях. В дверях стоял Артём.

Он посмотрел на меня внимательно — и сразу нахмурился.

— Ты что, плакала?

Я тут же отвела взгляд. Щёки вспыхнули, будто меня поймали на чём-то стыдном.

— Нет, — выдохнула, убирая волосы с лица. — Просто не выспалась.

Он не поверил. Это было видно. Но промолчал.

— Ты снова со мной разговариваешь, разрешили? — попыталась выдавить улыбку. Но мышцы лица будто окаменели.

— Что-то вроде того, — хмыкнул. — Собирайся. Карим велел тебя увезти.

— Куда?

— Не знаю, — пожал плечами. — У тебя есть двадцать минут.

Он уже почти вышел, но на пороге замедлил шаг и оглянулся:

— Мира, ты точно в порядке?

Я кивнула.

— Через двадцать минут выезжаем, — повторил он тише и вышел, прикрыв за собой дверь.

Я осталась сидеть на краю кровати. Под ладонью ощущалась вмятина от скомканной простыни. Комната пахла ночью и слезами. Я закрыла глаза — всего на секунду. Но и этого хватило, чтобы всё нахлынуло вновь.

— Так. Стоп. Соберись, тряпка, — прошипела я и резко тряхнула головой.

Я собралась быстрее отведённых двадцати минут. Умылась холодной водой — как будто пыталась смыть не только следы сна, но и тяжесть прошедшей ночи. Волосы затянула в низкий тугой пучок. Натянула спортивные штаны и тёмно-серую толстовку с длинными рукавами — в такой хотелось спрятаться, стать невидимой. И не зря: на улице было пасмурно. Тучи висели низко, будто собирались рухнуть на землю. Воздух стоял густой, влажный — тот самый, каким бывает перед ливнем, когда всё замирает в ожидании.

Артём ждал у машины, подпирая внедорожник спиной, руки в карманах. Увидел меня — ничего не сказал. Только молча кивнул и открыл дверцу.

Мы ехали в полной тишине. Я пару раз попыталась начать разговор. Но стоило мне раскрыть рот, он делал радио громче. Специально.

Ну и ладно. Обиженка.

Я отвернулась к окну. Пейзаж за стеклом сменялся: от сосновых массивов к скучным бетонным коробкам. Я не следила за ними — просто отключалась. Не думать было проще.

Загородный дом остался позади — со своей стерильной тишиной, камерами в каждом углу и натянутыми лицами охраны, которые даже не пытались выглядеть человечными.

Когда город окончательно поглотил нас, я вдруг поняла: домой он меня не везёт.

Я повернулась к нему, нахмурилась: — Это куда мы?

Ответом стал только мрачный взгляд из-под бровей.

— Надеюсь, Карим не велел тебе меня пристрелить по дороге? — попыталась пошутить. Но голос дрогнул, предательски.

Машина остановилась только у самого железнодорожного вокзала. Тогда и стало ясно.

Артём заглушил двигатель, полез во внутренний карман пиджака и вытащил плотный конверт. Протянул мне:

— Билет до Новосибирска. Потом — самолёт, до Владивостока.

Говорил ровно, чужим голосом. Отстранённо, почти официально. Не глядя мне в глаза.

Я взяла конверт. Пальцы дрожали.

— Паспорт внутри. Всё, что нужно — тоже.

Я смотрела на него, не мигая. Сердце билось глухо, будто под водой. И я даже не спросила, откуда у него мои документы. Это уже не имело значения.

— А говорил что не знаешь! Это… он так решил? — прошептала.

Артём кивнул. Коротко, резко. Этого было достаточно.

— Да.

И в ту же секунду внутри меня что-то щёлкнуло. Беззвучно, но ощутимо.

Ты же сама этого хотела, Мира.

Я крепче сжала конверт.

— Скажи ему…

Задохнулась. Не знала, что сказать. Что ненавижу? Что хотела этого и всё равно больно?

Выдохнула сквозь зубы:

— Забудь. Не надо.

Артём промолчал. Но кивнул поджав губы — будто понял.

— Поезд через полтора часа. Я провожу тебя до зала ожидания.

— Спасибо, — выдохнула. Почти беззвучно.

Мы вышли из машины. Вокзал был шумным, суетливым люди спешили, проносились мимо с чемоданами, кто-то смеялся, кто-то ругался по телефону. И только я стояла посреди всего этого движения, как будто весь мой мир застыл, а остальные жили дальше.

***Артём не уходил. Даже когда я прошла через рамки досмотра и встала у табло с отправлениями — он всё ещё был рядом. Не навязчиво, немного позади, не нарушая личное пространство. Он молчал, как в машине. Но рядом с ним было странно спокойно. Пока он рядом — связь с Каримом не прервана. Я видела, как он то и дело вытаскивает телефон, что-то печатает, убирает обратно. Он как будто отчитывался. За каждый шаг.

Мы поднялись на второй этаж, в зал ожидания. Я выбрала место у окна — там было немного тише. Артём сел рядом. Скрестил руки на груди, уставился в стену — словно просто охраняет объект. Всё строго по инструкции. Чтоб её…

— Артём, — позвала я, почти шёпотом.

Он повернул голову. Медленно. Я вздохнула и отвела взгляд.

— Прости… за тот вечер. За… поцелуй. Это была глупость.

Он вдруг усмехнулся. По-настоящему. Легко качнул головой.

— Не извиняйся.

Пауза.

— Мне даже понравилось.

Я обернулась к нему — удивлённая. Он смотрел прямо, спокойно. Словно говорил о погоде.

— Разве тебе…

— Я знаю, чего ты добивалась, — перебил он. — А я, наверное, просто идиот.

Он снова отвёл взгляд.

— Но, к твоему удивлению, я не умер от этого. Так что… оставим.

Я чуть усмехнулась. Впервые за долгое время. Это была тень улыбки — короткая, но настоящая.

— Спасибо, — прошептала.

Он не ответил. Только встал, когда объявили посадку. И пошёл рядом. Шаг в шаг. До самой двери вагона.

— Дальше сама? — спросил, глядя на меня сверху вниз.

Я кивнула.

— Да. Дальше — сама.

Он не шелохнулся, пока я не поднялась по ступеням. Только потом, негромко:

— Береги себя, Мира.

Я замерла, потом обернулась… и подошла к нему.

Сердце сжалось, и я обняла Артёма — быстро, неловко, но крепко. Он застыл на секунду, а потом аккуратно обнял в ответ. Одной рукой. Будто боялся сделать больно.

— Хорошая ты девчонка… — прошептал он и едва коснулся моей щеки.

Я кивнула. Не в силах ответить.

Поезд тронулся.

Я стояла у окна и смотрел, как Артём растворяется в толпе. Когда он окончательно скрылся из виду, я выпрямилась, натянула капюшон и направилась по вагону вперёд. Долго скакать на эмоциях я не собиралась — у меня теперь другой маршрут.

Нашла проводницу, сидевшую в конце вагона с планшетом и каким-то пухлым журналом.

— Подскажите, пожалуйста, — начала я спокойно, — как скоро следующая остановка?

Проводница оторвалась от планшета, бросила на меня рассеянный взгляд.

— Следующая остановка… минут через сорок. Стоим недолго, всего три минуты.

— Спасибо, — кивнула я и пошла обратно на место.

Села у окна. Открыла конверт. Внутри — паспорт. Мой, конечно. Под ним — пухлая пачка купюр. За молчание, наверное.

Вот урод!

Когда поезд начал замедляться, я поднялась. Натянула капюшон, сунула конверт в карман. На выходе проводница нахмурилась:

— У вас же билет до Новосибирска…

— Передумала, — коротко бросила я.

Она пожала плечами. Я спустилась на платформу.

Станция — тихая, забытая богом. Пара случайных пассажиров, местная женщина с корзинкой, собака, затаившаяся у лестницы. Я пересекла привокзальную площадь и сразу заметила таксиста в старом седане — он дремал, откинувшись на сиденье.

Я подошла ближе:

— До Москвы довезёшь?

Он зевнул, посмотрел на меня, как на наваждение:

— Это ж часа два минимум…

— Плачу наличными. Вдвое больше обычного тарифа. — Я вложила в его руку пару купюр. — Остальное — по приезду.

Он сразу оживился:

— Садись.

Я устроилась на заднем сиденье. Машина тронулась, будто нехотя. Мы мчались обратно — прочь от маршрута.

За окном текли поля, редкие сёла, переезды. А потом всё чаще — дорожные развязки, заправки, гул мегаполиса. Москва приближалась. С каждым километром внутри крепчало тяжёлое, вязкое чувство.

Через три часа я стояла у облупленной двери своей старой квартиры в коммуналке. Всё было на месте — тот же тусклый коридор, облезлая табличка с номером, дребезжащий звонок. Я нащупала запасной ключ под рваным ковриком — он был там, как всегда.

Я вошла. И сразу — будто кто-то ударил в грудь. Комната замерла в том же виде, в каком я её оставила в тот день. Только пыль легла на всё тонким слоем, как напоминание о времени. На кровати всё так же валялись вещи — те самые, брошенные в спешке. На подоконнике — чашка с засохшим следом кофе. На стуле — старая застиранная толстовка. Кроссовки — один наполовину засунут под шкаф.

Я шагнула к нему, распахнула дверцы. Всё на месте: одежда, книги, мои тетради, даже старый конверт в верхнем ящике. Ни одного признака, что кто-то чужой заходил. Будто время застыло.

Я выдохнула. И только тогда — опустилась на кровать, прямо поверх разбросанных вещей. Матрас скрипнул. А я просто сидела. Наконец позволила себе остановиться.

Глаза защипало. Но я не заплакала. Только еле заметно улыбнулась.

— Ну здравствуй, старая жизнь… — прошептала в потолок.

И где-то на самом дне груди кольнуло. Откуда-то всплыл Карим: как он смотрел на меня, как его рука скользила по моему лицу, его голос, горячее дыхание на коже.

Да пошёл ты. Пошли вы все. Теперь я снова сама себе хозяйка. И никто не имеет власти лишить меня этого.

На следующий день я снова шла по московским улицам. Как будто не пропадала. Как будто этих недель в доме Карима просто не было.

Воздух — липкий. От асфальта тянет теплом. Машины сигналят. Люди бегут по делам. Никто не смотрит на меня. И только я внутри — будто другая. Часть меня осталась там. В коридорах с мягкими коврами. Под его взглядом.

Отель «Парус» встретил меня стеклом, холодным, как лёд, и металлическим лоском. Моё место. Моя работа. Моё убежище. И одновременно — моя клетка.

Я вошла через служебный вход. На автомате кивнула охраннику. И почти врезалась в Нину — администратора.

Всегда безупречная, с идеальной укладкой и глазами, которые видят больше, чем должны. Она застыла, как вкопанная. Потом всплеснула руками.

— Мира?! Ты чего приперлась? — её голос звенел возмущением. — У нас что, санаторий тут? Ты думаешь, больничные оплачивать тебе кто-то будет? И такие! Неделями!

Я не успела даже придумать, что сказать. Забыла про легенду, с больничным. Просто растерянно молчала.

— Я думала, ты с концами ушла! Ни звонка, ни объяснений! Где ты шлялась?

— Я… болела. Телефон разбился… — прошептала я — вот и не звонила.

Она смерила меня взглядом:

— Болела. Ясно. Ещё раз так — и можешь не возвращаться. Только из-за того, что Маша ушла, заменить не кем, вот тебя и не уволили. Поняла?

Я только кивнула. Сейчас мне не до споров.

Пошла в раздевалку, переоделась в новую, запасную униформу. Что стало с прошлой вспоминать даже не хотела. Руки дрожали, пока завязывала волосы. В тусклом зеркале — та же Мира. Только глаза другие. Потемневшие. Уставшие. Как будто в них поселилось что-то, что не выведешь ничем.

Коллеги-девчата встретили тепло — или хорошо притворялись. В их улыбках было слишком много облегчения и чуть-чуть неловкости.

До смены оставалось немного. Я направилась в бар. К Саше. Мне нужно было убедиться, что он в порядке. Что никто не тронул его.

Я спустилась тихо, стараясь не привлекать внимания. Бар — всё тот же. Стойка. Знакомые бутылки. Слабый запах кофе с корицей. Саша за стойкой. Болтает с новеньким. Улыбается, жестикулирует. Он не видел меня.

Я подошла ближе:

— Саш…

Он обернулся. И замер. Будто выключили свет. Его лицо побледнело. Улыбка исчезла. Глаза расширились. Он смотрел, как на призрак.

— Привет, — выдохнула я. Попробовала улыбнуться.

Он не сказал ни слова. Обошёл стойку. Медленно. Осторожно.

Остановился. Смотрел на меня, так словно не мог глазам своим поверить. И вдруг — притянул к себе.

— Мира… ты… — голос дрогнул. — Ты живая…

Карим

Прошло две недели. Но ощущалось, будто вычеркнули месяц. Дом стал другим без неё. Тише. Холоднее. Пустым — как витрина, где раньше что-то мерцало, а теперь только пыль и отражения. Я туда больше не ездил. Не имело смысла.

Не отпускала та ночь. На кухне. Где я едва удержал себя в руках. Когда понял. Хватит. Хватит удерживать её. Хватит проверять свою волю на прочность. Хватит рвать себя пополам — между контролем и влечением.

Я сидел в тёмном кабинете, с бокалом в руке, глядя в чёрное стекло. За ним — ночь. Внутри — пустота. И один-единственный вопрос, бьющий в висок, как муха в лампу: что же на самом деле меня злит?

Её дерзость? То, как смотрит на других мужчин — как будто специально? Поцелуй с Артёмом?

Нет. Ревность. Глупая, примитивная, звериная ревность. Вот что. И я ненавидел себя за неё больше всего.

Ты всегда был рационален, Карим. Холоден. Собран. Держал людей на поводке и сам себе был хозяин. Так почему одна девчонка с растрёпанными волосами и упрямыми глазами рушит тебе всю систему?

Когда наутро я выбрался из кабинета, так и не сомкнув глаз, в доме стояла подозрительная тишина. На кухне наткнулся на Артёма. Он стоял у кофемашины, как будто собирался куда-то.

— Артём, — кивнул я.

Он обернулся. Во взгляде промелькнуло что-то резкое — раздражение, усталость — но скрыл за привычной маской.

— Слушаю.

Я хотел спросить что-то деловое. Но вместо этого:

— Мира проснулась?

Он чуть повёл бровью.

— Понятия не имею. Я её не видел. Ты же сам отстранил меня от всего, что с ней связано. Так что держусь подальше. А то вдруг снова влетит, — сказал ровно, почти с усмешкой. — Приказ был твой.

Я сжал зубы. Он прав. Сам запретил. И знал, что во всей этой истории с поцелуем — он не виноват. Это всё она. Вернее — я. Я дал ей повод. Я дал ей право играть.

Ревность? Да к чёрту её.

Но я не сказал этого вслух. Не для того строил свою жизнь, чтобы теперь кому-то показывать слабые места. Даже ему.

Я сказал коротко:

— Скажи ей, чтобы собиралась. Увезёшь. Если спросит — скажешь, что не в курсе. Поймёт всё, когда окажется на вокзале.

Он застыл. Глаза чуть расширились. Потом — медленно кивнул:

— Домой хочешь отправить?

— Да. Пусть возвращается к родителям. Ты проследишь, чтобы села в поезд. Потом — возьми пару дней отдыха.

Он изучал меня взглядом. Долго. Словно пытался найти трещину. Потом только спросил:

— Ты точно уверен?

— Уверен, — отрезал я.

Не был. Ни на секунду. Но признаться — значит расписаться в своей слабости.

— Ладно, — сказал он. — Скажу, чтобы собиралась.

Артём ушёл. А я остался один на кухне. Смотрел в мутное утреннее окно. И чувствовал, будто только что вырвал из себя что-то важное. Безвозвратно.

Потом не теряя ни минуты — уехал. Чтобы не передумать.

Следующие недели была пыткой. Я пытался жить, как прежде — встречи, переговоры, командировки, женщины. Но мысли возвращались к одному: где она?

Как спит? Что ест? С кем рядом? Кто рядом с ней сейчас?

Перечитывал отчёты, которые Артём продолжал присылать — хотя приказа на это не было.

Узнал, что она вернулась. Вернее — даже не уезжала. Что вернулась на работу в «Парус». Что живёт так же, как и прежде: работа — дом, супермаркет, вечерние прогулки. Что снова смеётся. Улыбается.

Но что у неё внутри?

Думает ли она обо мне? Или наоборот — облегчённо выдохнула, когда я исчез из её жизни?

Каждое утро я приказывал себе:

Хватит.

И каждую ночь мысли снова возвращался к ней.

Сегодня с утра пришёл Артём. Я сидел за столом, механически перекладывая бумаги. Не читал — просто двигал их.

— Ну? — бросил, не поднимая головы.

— Всё по-прежнему. Работа-дом, дом-работа. Живёт, как прежде.

Я кивнул. Но внутри что-то не отпускало.

— А выглядит как?

— Как обычно, — сказал он, но потом замялся.

Я поднял взгляд.

— Что?

Он почесал висок, подбирая слова. Потом выдохнул:

— Карим… она общается с Сашей Дьяченко. Тем барменом. Который тогда передал её Родиону. Все бы не чего, только этот упырь связей с Родей не оборвал.

Сердце ухнуло вниз. Холод ударил в грудь. Тихо. Без предупреждения. Как удар под рёбра.

— Они пересекаются на работе постоянно. — продолжил он — Один раз даже в клуб вместе пошли. Со стороны кажется… — Он осёкся.

— Кажется что?

— Словно у них что-то начинается. Или может начаться. Я не уверен. Просто… мне так кажется.

Я зажмурился. По позвоночнику прошёл холод. Цепкий, липкий — как ледяная вода под кожу.

— Часто пересекаются?

— Да. Более чем.

Я резко встал, отодвинул стул, подошёл к окну. Ни одной эмоции на лице. Только выдох:

— Следи. Но чтобы она тебя не видела. Понял?

— Понял.

Артем ушёл. А я остался. Стоял. Молчал.

Этот Саша. Сука. Никто. Предатель. И этот предатель рядом с ней больше, чем я был за всё это время. Возможно — он слышит её смех. Возможно — он знает, когда она засыпает. Возможно — она даже доверяет ему.

Внутри медленно, по сантиметру, поднималась чёрная волна. Не ярость. Не вспышка. А нечто более страшное — решимость.

И я понял.

Я её отпустил. Но она — нет. Потому что всё во мне, что я считал своим, давно уже принадлежит ей. С первого дня.

Мира

Что было со мной за время исчезновения и где я была — я так и не рассказала Саше. Сочла, что так будет безопаснее. Для него. Чем меньше он знает — тем лучше. Для нас обоих.

Но одна деталь не давала мне покоя. Всё началось в тот момент, когда я увидела его на заднем дворе — рядом с тем самым мужчиной. Тем, кто лично сопроводил меня к Кариму. Он не был просто безликой фигурой из теней. Он был человеком Родиона.

И тогда же Родион упомянул Сашу.

Я пыталась осторожно, между делом, нащупать почву — упомянуть мужчину в пальто, обронить имя Родиона, сказать, что кое-что видела. Но Саша будто выключался. Делал вид, что не понимает, о чём речь. Смотрел прямо в глаза — спокойно, ровно. Ни дрожи. Ни вопроса. Ни малейшего признака, что хотя бы одно из этих имён ему знакомо.

А я ведь не дура. Я чувствовала: он врёт. Он что — то знает. И что-то скрывает. Иначе почему первой его фразой при встрече была:

Мира… ты живая

.

Раньше Саша был шумным, лёгким, с ветром в голове. Вечно с полудюжиной историй и парой дурацких шуток в придачу. А теперь… стал тише. Осторожнее. Словно каждую фразу прогонял через внутренний фильтр. Будто боялся проговориться. Или знал слишком много — и это знание ломало его изнутри.

Прошла неделя.

Мы разговаривали, но будто через стекло. Он всё так же шутил, а я — ловила подтекст. Он касался моей руки, а я искала в его глазах хоть тень дрожи.

Ничего не дрогнуло.

А потом я устала. Просто устала находиться в этой подвешенной тишине, где каждое утро начиналось с немого допроса, а каждый вечер — с горьким послевкусием недосказанностей. И без того слишком много болезненных событий в последнее время. Я отпустила. Не забыла — просто перестала терзать себя. И друга. Перестала спрашивать. Перестала ждать признания, которого, может, и не будет. А может, и не должно быть. Возможно, я просто всё себе накрутила. И вся эта цепочка событий — не что иное, как череда глупых совпадений.

И что странно — стало легче.

Саша будто снова стал прежним. Или, может, я просто приняла его таким, каким он стал. Но в его взгляде уже не было прежней беззаботности. Там появились паузы. Задержки. Те самые, из которых вырастают намёки.

— Ты ведь понимаешь, — сказал он однажды, не глядя на меня. — Что дружбой я уже не наедаюсь.

Я усмехнулась. Только губами. Глаза остались холодными.

— А ты когда-нибудь ею наедался? Формат наших отношений я задала с самого начала. Давай не будем к этому возвращаться.

Он пожал плечами, сделал глоток кофе. Помолчал.

— Когда ты исчезла… не брала трубку… — сказал он тише. — Тогда и крошки были за счастье.

Мы сидели на набережной, грея ладони о бумажные стаканы. Выходной выдался прохладным. Ветер стягивал волосы к лицу, и я хмурилась. Саша что-то рассказывал — про знакомого, который решил открыть бизнес по продаже электрических самокатов. Зимой. Я слушала вполуха.

— …он, прикинь, хотел заложить тачку отца, чтобы стартануть, — смеялся Саша. — Как будто это не путь в кабалу. Хотя я его понимаю. Когда должен — проще один раз отдать что-то ценное, чем тянуть это всё за собой…

В голосе была странная нота — не привычная ирония, а что-то тусклое, слишком личное.

— …в конце концов, даже Родион сказал, что иногда лучше отдать всё разом, чем торчать всю жизнь.

— Родион? — переспросила я.

Он замер. Совсем ненадолго — доля секунды, но я увидела, как по лицу скользнула тень.

— Ага. Это знакомый один… владелец СТО. Он как-то тачку друга моего восстанавливал…

Он посмотрел на меня слишком прямо. Слишком быстро добавил:

— Я ж тебе рассказывал.

— Нет, — тихо ответила я. — Не рассказывал.

Он отвёл взгляд. Пауза затянулась. Ветер качнул бумажный стакан, кофе хлынул тонкой струйкой на лавку.

Я смотрела на это, как на замедленный кадр. Горячая жидкость текла, как нечто безвозвратное.

— Ты что-то скрываешь? — спросила я почти шёпотом.

Он сжал губы, медленно поднялся с лавки. Пустой стакан остался на скамейке — перевёрнутый, мокрое пятно расползалось по дереву.

— Ты как вернулась, с больничного или где ты там была?! Странная какая-то стала, — бросил он, не глядя. — Подозрения какие-то, вопросы странные. Ты меня в чём то подозреваешь?

Я молчала. Просто смотрела на него. Ветер трепал волосы, дул в глаза.

— Я тебе что, враг? — голос сорвался. — Я вообще не обязан тебе объясняться, понялa?

— Я и не просила, — спокойно ответила.

— Чёрт! — рявкнул он, шагнул прочь, резко. — Увидимся завтра. На работе.

Саша исчез, за поворотом старого кафе. Оставив после себя только холодный воздух и скомканное "увидимся".

На следующий день Саша даже не посмотрел в мою сторону. Прошёл мимо, словно меня не существовало. Не притормозил, не кивнул, не бросил привычного: «Привет, принцесса». Просто прошёл сквозь лобби с ящиком спиртного в руках — молча, сосредоточенно, будто нёс не алкоголь, а свой последний аргумент.

На обеденном перерыве он стоял у стойки бара, как обычно, оживлённо болтая с администратором Ниной. Шутил, размахивал руками, даже улыбался. Но взгляд всё время ускользал, если я оказывалась рядом.

Обиделся. По-детски.

Я не подходила. Не потому, что гордость. Просто не знала, что ещё. Всё, что я могла бы сказать, уже было сказано. А всё остальное…

Смена выдалась тяжёлой. Поэтому на Сашин игнор и его непонятные обиды просто не осталось ни сил, ни желания. Один из постояльцев зачем-то решил разводить шприцы в унитазе, другой — забыл свою жену на десятом этаже в халате и с мокрыми волосами. По вентиляции потянуло плесенью, вызывали дезинфекторов.

Голова гудела, как старый мотор.

Когда часы показали конец смены, я выдохнула.

Переоделась, даже не бросив взгляда в сторону бара. Хотя чувствовала — он смотрит. Видит. Но не двинулся. Ни шагом, ни взглядом не выдал себя.

На улице было прохладно, воздух пах пылью и кофе из уличной точки на углу. Солнце опускалось за крыши, заливая стеклянные фасады кроваво-оранжевым. Сумка с формой тянула плечо, но домой я не торопилась.

Мысли слиплись в гудящий ком. Родион. Мужчина в пальто. Сашин растерянный взгляд. Его резкая смена настроения. Словно я сорвала с чего-то маску. Или открыла ящик Пандоры, ключ от которого потеряли все, кроме него.

Мне нужно было сбросить напряжение. Сжечь изнутри. Поэтому я свернула не к остановке, а к спортивному комплексу.

Зал был почти пуст. В углу кто-то методично работал с грушей — ритмично, глухо, с отдачей.

Я переоделась в лосины, майку, затянула бинты. Волосы затянула в тугой хвост. Всё, как раньше.

Как до этой чертовой Москвы. До Саши. До Карима. До…

В груди будто кто-то царапнул изнутри. Странное чувство. Скучала черт возьми, хоть и не хотела в этом признаваться. Дико скучала. Злилась на это.

Проклятый Стокгольмский синдром

.

Я подошла к груше. Первый удар — пробный. Второй — увереннее. Тело помнило. Прислушивалась: не тянет, не болит. По крайней мере, физически я была в порядке.

Комбинация. Блок. Разворот. Резкий хук.

Я била, пока не вспотела, пока дыхание не сбилось, пока в голове не стало пусто. Оставались только удары.

И вдруг, ощущение взгляда.

Я замерла. Медленно повернула голову.

У стены стоял мужчина. Высокий, спортивный. Чёрная футболка, тату на шее, руки в карманах. Смотрел прямо, не скрываясь. Наклонил голову, изучал.

— Ты дерёшься так, будто кого-то собираешься убить, — голос спокойный, чуть насмешливый.

— Может, и так, — не сбавляя ритма.

— Надеюсь, не меня.

Я усмехнулась. Вытерла лоб предплечьем.

— Если бы хотела — уже лежал бы.

— Убедительно, — улыбаясь кивнул. — Но не уходи сегодня одна. У стойки двое, в чёрных куртках. Смотрят на тебя, как на товар.

Я вскинула глаза. Действительно. Один в куртке с капюшоном, второй — плотный, невысокий, с тату на пальцах. Периодически бросали взгляды.

— Спасибо за предупреждение, — кивнула. — Но я справлюсь.

— Женя, — представился он, отходя. — Я часто здесь бываю по вечерам.

Я осталась. Уйти сразу — было бы логично. Но внутри всё протестовало.

Груша снова загудела под ударами. Потом — штанга. Потом канат. Тело дрожало, мышцы ныли, но я продолжала.

Пару раз замечала, что те двое всё ещё здесь. Один делал вид, что проверяет часы. Второй жевал батончик, не сводя с меня глаз.

Когда я в конце концов остановилась, то с трудом добралась до раздевалки. Пальцы дрожали, тело ныло. В зеркале — знакомое лицо, но в глазах появилось то, чего давно не было — холодное спокойствие.

Я переоделась, накинула толстовку, глубоко вдохнула. И вышла.

Они ждали.

Стояли у выхода. Слишком «случайно». Оба синхронно обернулись, когда я открыла дверь. Один сделал шаг вперёд. Второй натянул капюшон, но взгляд я уловила — липкий, хищный.

Я замедлила шаг. Сумку прижала плотнее. Колени чуть согнуты. Плечи — расслаблены. Внутри — готовность.

— Эй, подруга, не спеши, — сказал плотный, прокуренным голосом. — Может, вместе дойдём?

Второй обошёл меня, отрезая путь.

— Убери руки, — голос твёрдый. Ровный.

— Тише, тише, — капюшон потянулся к карману. — Не боись, мы просто поболтать хотим.

Он шагнул ближе. Я метнулась в сторону и ударила локтем — в солнечное сплетение. Тот согнулся, захрипел. Второй замер — а потом бросился вперёд.

Но тут же — хруст. Рывок. Глухой удар. Кто-то отлетел к бетонной стене.

Я обернулась.

— Артём? — искренне удивилась. Он появился буквально из воздуха.

Один из них потянулся к куртке, но Артём был быстрее. Колено — в корпус. Мужик осел, захрипев.

— На землю! — рявкнул Артём. — Или сдохнуть захотелось?

Первый попытался подняться — получил под дых. Замолчал.

Я стояла, тяжело дыша. Пульс стучал в ушах, тело гудело от выброса адреналина.

Артём посмотрел на меня:

— Ты совсем охренела? — прошипел. — Шляешься одна?

— Я… — попыталась объяснить, но слов не было.

— Молчи. Пошли.

Он взял меня за руку и не отпускал, пока мы не вышли к оживлённой улице.

— Ты в порядке? — голос был хриплым.

— Спасибо, ты вовремя. Думаешь, я бы не справилась?

Он посмотрел в сторону, затем на меня. Его пальцы всё ещё сжимали моё запястье. Наконец отпустил.

— Ни секунды в тебе не сомневался, Мира, — усмехнулся. — Ты же бешеная.

— Ну, спасибо, — буркнула я и толкнула его в плечо.

Он достал телефон. Сделал пару нажатий и набрал чей-то номер. Мой карман завибрировал.

— Сохрани, — бросил он коротко.

Я усмехнулась.

— Почему я не удивлена?

— В наше время найти номер не проблема, — усмехнулся. — Карим знает, что ты здесь. Меня просил не светиться. Но как видишь не удалось, и за это вероятно мне влетит. Но если бы тебя кто-то тронул — до утра я бы точно не дожил.

— И давно ты вот так "не светишься"?

— С момента, как ты сошла на первой станции и вернулась в Москву.

Он смотрел вперёд, словно отслеживал каждый силуэт.

Через минуту приехала машина такси. Артём открыл передо мной дверь. Наклонился к открытому окну.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не мне, — улыбаясь ответил. — Ему.

Он помедлил, взгляд стал жёстче.

— Береги себя, Мира, — сказал он тише. — И держись подальше от мразей.

Я бы, наверное, проспала ещё час, если бы не будильник, который заорал так, будто предупреждал о конце света. Вчерашняя "гениальная" идея убить себя в зале отозвалась сегодня тупой, тянущей болью в каждой мышце. Казалось, даже ресницы весят по килограмму.

Я выбралась из-под одеяла с видом человека, которому срочно нужна перезагрузка системы. И тут же вспомнилось всё. Два утырка в чёрных куртках явно не просто так ждали меня возле спортзала. И уж точно оказались там не случайно. Вопрос только — как они могли знать? Ведь решение пойти в зал было спонтанным. Предупреждение Артёма — "держись подальше от мразей" — до сих пор стояло в ушах.

На работу я, конечно, опоздала. Всего на пять минут, но для меня это всё равно, что марафонец, споткнувшийся у самой финишной ленточки. Нина, администратор, лишь махнула рукой — у неё, похоже, тоже был не лучший день, возможно, и вечер. Выглядела она уставшей, мягко говоря. Я кивнула, забрала тележку с инвентарём и ушла в коридор.

Рутина захлестнула с головой: пыль, смятые полотенца, запах моющих средств. Пара постояльцев уже успели устроить утренний цирк: один перепутал номер и долго возмущался, что «у него кто-то спит», а другая умудрилась обвариться кипятком, пытаясь налить чай из кулера. Я делала вид, что всё под контролем, но мысли всё время возвращались к вчерашнему.

Я как раз наклонялась за ведром, когда почувствовала, что кто-то стоит слишком близко. Резко выпрямилась — сердце стукнуло лишний раз — и чуть не выронила швабру.

Передо мной стоял Саша. В руках — по чашке кофе. На лице — выражение, будто ничего особенного не произошло.

— Ты чего… — начала я, но он перебил:

— Мириться пришёл, — сказал просто. — И кофе тебе принёс.

Я моргнула. После вчерашнего его молчаливого игнора и холодных взглядов — увидеть его вот так, внезапно и с улыбкой — было странно. Даже… тревожно.

— Мириться? — переспросила я.

— Ну… да. — Он протянул мне стакан, слегка улыбнувшись. — Я вчера вёл себя как придурок, да и вспылил зря. Сегодня подумал: а вдруг мы оба зря тупим?

Я взяла кофе, не отводя взгляда. Внутри что-то шевельнулось — странная смесь настороженности и тепла.

— И что, кофе — это твоя форма извинения?

— Ага. Твой любимый, с корицей. Раньше ведь срабатывало — он чуть прищурился. — Сегодня вечером будет движ. Музыка, люди… Может, придёшь?

Голос звучал легко, но в глазах — как будто, что-то недоговаривает.

Я сделала глоток, не спуская с него взгляда:

— Клуб? — тихо спросила я.

— Не совсем. Закрытое место. Вход только по пригласительным.

— Я как-то уже ходила с тобой в такое «закрытое место», — я смотрела внимательно, пытаясь уловить хоть малейшее изменение в его лице — Потом, так же с кофе подмазывался.

Он поджал губы: — Ну так что, составишь компанию?

— Посмотрим.

Саша усмехнулся, будто именно этого ответа ждал. И ушёл так же легко, как появился, оставив после себя запах кофе и ощущение, что друг что-то недоговаривает.

Я допила кофе, стоя в коридоре, и ещё долго чувствовала горечь на языке. Вроде обычный, но с привкусом подставы.

Саша весь день почти не попадался на глаза — словно снова начал избегать. Я видела его мельком: то у бара, то в холле. Он шутил с Ниной, здоровался с охранником, но когда взгляд случайно встречался с моим — там мелькало что-то слишком внимательное, будто он проверял, передумала я или нет.

К концу смены я уже знала, что пойду. Не из-за «движа» или его извинений — просто… хотелось.

Дома я долго стояла перед шкафом. Вечер обещал быть прохладным, но я выбрала чёрные узкие джинсы, ботильоны на невысоком каблуке и бежевый свитер с мягким воротником, который можно было натянуть повыше, если станет неуютно. Волосы собрала в свободный пучок, выпустив пару прядей. Минимум макияжа — тушь, тон, немного тёмного карандаша.

В зеркале на меня смотрела девушка, будто собирающаяся на встречу с компанией друзей. Но предчувствие было гадким, а внутренний голос кричал "сиди дома".

Саша ждал у входа в бар в центре города. Чёрная куртка, в руках — два билета. Улыбка, как у человека, только что выигравшего спор.

— Красиво выглядишь, — скользнул по мне взглядом, задержав его чуть дольше, чем нужно. — Пошли.

Мы миновали вывеску и свернули в тёмный двор. Музыка уже вибрировала в воздухе, пробираясь под кожу. Снаружи здание напоминало заброшенный склад, а внутри — совсем другой мир. Полумрак, мягкий жёлтый свет, гул голосов, звон бокалов. Барная стойка, отдельные столики, карты, фишки. Толпа — от людей в дорогих костюмах до парней в простых футболках.

Я уже видела подобное — только локация была другая. И тот раз всё закончилось… не лучшим образом. Мне потом пришлось добираться домой одной.

В воздухе висел запах алкоголя, табака и чего-то вязкого, тяжёлого, от чего хотелось втянуть голову в плечи. Саша взял меня за локоть. Слишком крепко, будто опасался, что я передумаю и убегу. Признаться, мысли уйти посетили, едва я переступила порог заведения.

— Там свободно, — сказал он и повёл в глубь зала.

Я старалась не смотреть по сторонам, но взгляд всё равно цеплял детали: кто-то считал пачку денег прямо на столе, кто-то шептался, прикрывая рот ладонью.

И вдруг — знакомый силуэт. Я заметила его раньше, чем он меня.

Карим

.

Сидел в полутени, разговаривая с мужчиной в тёмном костюме. Для человека его уровня — слишком шумное и грязное место. А потом мужчина, с которым он разговаривал, повернул голову.

Родион

.

Сердце ухнуло в пятки. Белые зубы, как керамический унитаз, фальшивая улыбка. Никогда не забуду. Запах его одеколона будто прорезал расстояние, хотя я знала — это только память играет.

— Пойдём, — тихо сказал Саша, склонившись к самому уху. — Поздороваемся. Это хозяин заведения.

— Ты же говорил, что он хозяин СТО… — слова сорвались слишком быстро.

Друг будто не услышал.

— Пошли, — нервно потянул меня за собой.

— Нет, — выдохнула я, выдернув руку, и почувствовала, как ладони похолодели.

Я снова посмотрела на дальний столик. И тут Карим поднял взгляд. Наши глаза встретились — и всё вокруг будто на секунду замерло: шум, музыка, голоса. Остался только он. И та немая, слишком прямая тишина между нами. Которая возникает между людьми, слишком хорошо знающими друг друга и слишком многого другу другу не сказавшим.

Я резко развернулась, не желая больше ни видеть, ни слышать, и направилась к выходу. На ходу бросила Саше, едва разжимая зубы:

— Мы об этом поговорим. У меня к тебе слишком много вопросов.

Он что-то выкрикнул в ответ, но слова утонули в гуле музыки.

До дверей оставалось всего два шага, когда путь мне перегородил шкафоподобный тип. Лицо, будто высеченное из камня, холодные глаза, руки, как брёвна. В них не было ни капли сомнения, что он меня не пропустит.

— Девочка, назад, — хмыкнул он, но не успел договорить.

Рефлексы сработали раньше мыслей. Одно движение — и его запястье оказалось у меня под контролем. А в следующую секунду этот громила уже лежал лицом вниз, глухо ударившись о пол.

Я не стала проверять, как быстро он придёт в себя. Рванула к дверям, выскочила в прохладную ночь, и свежий воздух ударил в лёгкие так резко, что на секунду перехватило дыхание.

Подняла руку, останавливая первую попавшуюся машину. Такси взвизгнуло тормозами, и я, не торгуясь, села на заднее сиденье.

— Поехали… — выдохнула я, называя адрес почти на автомате.

Весь путь я смотрела в тёмное стекло, и город за ним казался чужим — неоновым, отстранённым, как плохой сон. Пульс в висках всё ещё бился в такт шагам того амбала, но злость уже поднималась — тяжёлая, густая. На Сашу. На себя. На этот дурацкий вечер. Он что-то знает. Знает, где я была, пока исчезла и ничего не сделал. Знает Родиона. И молчит.

Такси мягко затормозило у дома. Я расплатилась, вышла, закуталась в свитер и двинулась к подъезду. Ночь была странно тихой, подозрительно тихой. Я уже вошла в тёмный переулок, когда за спиной раздались шаги. Не быстрые — выверенные. Сердце ударило сильнее. Развернулась, готовая действовать, но кто-то оказался быстрее.

Чьи-то сильные руки схватили меня за запястья, прижимая к груди. Захват был точный, без единого лишнего движения. Этот человек знал, что я умею, и не оставил мне ни малейшего шанса.

— Тише, — голос прорезал темноту, как лезвие.

Я уже открыла рот, но он не дал сказать. Потянул в сторону, в полутень за угол, туда, где не доставал свет фонаря. И прежде чем я успела вдохнуть, его губы накрыли мои.

Поцелуй был резким, почти хищным, с привкусом злости, будто он не мог решить — наказать меня или убедиться, что я цела.

Я замерла, узнавая запах, силу… и только тогда поняла.

Карим.

Дёрнулась, но он держал так, что любое сопротивление казалось бессмысленным. Поцелуй оборвался так же резко, как начался. Он отстранился на несколько сантиметров, и я встретилась с его взглядом — тёмным, как сама ночь, и обжигающе близким.

— Отпусти, — выдохнула я, но он лишь сильнее прижал меня к себе.

Моё предательское тело ответило теплом и дрожью, будто не слышало моих слов, а разум отчаянно цеплялся за остатки воли. Я уткнулась лицом в его грудь, чувствуя, как сквозь ткань проступает жар его кожи, и ненавидела себя за то, что дышу быстрее, чем должна. Пальцы, лежавшие на моём затылке, чуть сжались, удерживая, не давая ни вырваться, ни спрятаться. С каждой секундой расстояние между нами исчезало — не только в сантиметрах, но и в том, что я пыталась выстроить внутри.

В груди смешалось всё: злость, страх, жажда, которую не смела назвать. Я знала, что должна оттолкнуть его, сказать что-то резкое, развернуться… но вместо этого стояла, слушая его неровное дыхание, и чувствовала, как рушатся мои собственные границы.

— Нам нужно поговорить, — тихо произнёс он.

— А мне — нет, — отрезала я, но голос предательски дрогнул.

Он чуть наклонился, его тень закрыла пол-улицы.

— Ты доверяешь не тому… — Его взгляд впивался в меня, как лезвие — Зачем ты пришла в этот грёбаный клуб с этим ублюдком.

— Это не твоё дело, с кем и где я хожу и кому доверяю — усмехнулась я, пытаясь вырвать руки.

— Это моё дело, — перебил он, сжимая запястья так, что кровь отлила от пальцев. — Потому что этот человек уже однажды продал тебя.

Слова ударили сильнее, чем хватка.

— Что? — я даже не поняла, сказала ли это вслух или только в голове.

Карим медленно отпустил мои руки, но не отступил.

— Он продал тебя Родиону в счёт карточного долга. Он не искал тебя. Знал, кому тебя отдал. Знал, что будет.

Я отшатнулась, будто он ударил меня. Мир на секунду расплылся, и я хватанула воздух, чтобы не закашляться.

— Врёшь… — выдавила я, но сама услышала, насколько глухо это прозвучало.

— Мне врать незачем, — Карим смотрел так, будто хотел прожечь дыру в моей груди. — И сегодня ты не должна была вернуться домой….

Мне хотелось кричать, отрицать, ударить его… но внутри уже что-то треснуло. Пазл стал складываться.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросила я, чувствуя, как голос саднеет.

Он сделал шаг ближе, и я вжалась спиной в холодную стену.

— Потому что, — его голос стал опасно ровным, почти ласковым, — я слишком хорошо помню ту ночь, когда тебя ко мне привели, как подарок. И во второй раз… — он замолчал, на секунду прикрыв глаза, будто сдерживая себя, — я уже не буду добрым самаритянином. Я убью каждого, кто посмеет прикоснуться к тебе.

Я не помню, как оказалась в квартире. Дошла до двери на автопилоте, будто чьи-то невидимые руки вели меня. Сползла спиной по двери и зажала рот рукой, удерживая рвущуюся наружу боль. В голове — одно и то же, по кругу. Слова Карима, режущие больнее, чем лезвие.

— Заткнись! — мой крик разрезал ночную тишину, вспугнув, наверное, соседей, спавших с открытыми окнами. Но Карим даже не думал замолчать. Его голос, холодный и уверенный, обрушивался на меня волной за волной, сыпал фактами, которые, как куски мозаики, складывались в одну страшно ясную картину.

Я чувствовала, как внутри всё сжимается до боли. Каждое слово он вбивал в меня, как гвоздь в гроб моего доверия. И я уже не знала, от чего сильнее кружится голова, от ярости или от правды, в которую не хотела верить.

— …За карточный долг, — повторил он.

Эти слова ударили в грудь так, что я едва удержалась на ногах.

— Замолчи… — повторяла я шёпотом, но Карим продолжил, будто меня не существовало.

— В тот день Саша не собирался… — он говорил медленно, будто вколачивал в меня каждое слово, — …не собирался отдавать тебя в счёт долга. Ты просто оказалась рядом. Тебя увидел человек Родиона, когда пришёл выбивать долг. Приметил. Передал ему.

Слова били по вискам. Сердце глухо стучало в ушах. Я моргнула — и перед глазами встал мужчина в пальто не по сезону, на заднем дворе отеля. Его оценивающий взгляд… и затравленный вид друга. Тогда я не придала этому значения. А зря.

У меня пересохло в горле, но он продолжал:

— Родион поставил условие: либо ты, либо весь долг — к вечеру, до копейки. Саша выбрал тебя.

— Нет… — выдох сорвался на шёпот. Но внутри что-то уже хрустнуло, окончательно ломаясь.

Карим замолчал, и тишина вдруг стала оглушающей.

— Ты думаешь, он твой друг? — Карим шагнул ближе. — Он не колебался. Даже не пытался найти деньги.

Я попятилась, упираясь спиной в холодную поверхность панельного дома. Всё вокруг поплыло, как в тумане. И только его голос звучал чётко, врезаясь в сознание, ломая в нём всё, что ещё оставалось целым.

Я зажмурилась, но вместо темноты перед глазами всплыл тот день. Саша тогда был какой-то чужой. Молчаливый, вздёрнутый, всё время отворачивался, словно боялся встретиться со мной взглядом. Пару раз что-то бормотал — «прости…» — и тут же уходил, будто это могло что-то исправить.

А потом — Родион. Его насмешливый голос, обволакивающий, как дым. Слова, которые я тогда выбросила из головы, решив, что он просто издевается.

Теперь же всё вставало на свои места. Пазл, который я так старательно не хотела собирать, сложился сам. И от этого внутри стало холодно, будто кто-то прижал ко мне лёд и держал, пока я не перестану дышать.

Карим не останавливался. Его голос был всё таким же ровным, но в этой спокойной интонации было больше угрозы, чем в крике.

— И сегодня он сделал то же самое, — тихо, но отчётливо произнёс он. — Затащил тебя туда, чтобы Родион снова получил своё…

Я подняла на него глаза, но Карим уже смотрел в сторону, будто решал, стоит ли говорить дальше.

— Я понял, что он не угомонился, когда Артём доложил: возле спортзала тебя караулили его люди. — Он сделал шаг ближе, и я почувствовала, как меня словно прижимает к месту не его тело, а сама тяжесть сказанного. — Поэтому я явился к нему лично.

В его взгляде мелькнул хищный огонь.

— Напомнил Родиону, что одно моё слово — и весь его бизнес сровняют с землёй. Казино, бары, девочки… Всё. — Карим на мгновение замолчал, словно давал мне возможность представить, что это значит. — И он прекрасно понял, что я не блефую.

— Замолчи… — снова выдавила я, чувствуя, как голос дрожит, и упёрлась руками в стену за спиной, будто она могла удержать меня от падения.

Карим не отводил взгляда. Его молчание длилось всего пару секунд, но этого хватило, чтобы я услышала собственное дыхание — рваное, тяжёлое, будто я бежала.

— Ты должна была знать, — произнёс он наконец, тихо, почти без эмоций. И это было страшнее крика.

— Как давно ты владеешь этой информацией? — дрожащим голосом спросила я.

— Через несколько дней после того, как тебя привели…

Я закрыла глаза, надеясь, что темнота спрячет меня от него, от правды, от самой себя. Но в голове всё равно звучал его голос, снова и снова, вплетаясь в воспоминания, которые я бы отдала что угодно, лишь бы стереть.

Я оттолкнулась от холодной стены и пошла к подъезду. Карим не препятствовал, не удерживал.

— Мира…

Я не помню, как уснула. Кажется, просто вырубилась от усталости — не тела, а головы, переполненной обрывками его слов.

Утро встретило меня бледным светом из-под штор и тупой тяжестью в груди. Казалось, ночь ничего не изменила: всё то же давление в висках, всё тот же вкус горечи во рту.

Я поднялась с постели, будто вынырнула из глубокой воды. В зеркале — помятая, с припухшими веками, волосы спутаны, как после бури. Не хотелось ни вставать, ни тем более видеть людей.

На автомате собрала волосы в хвост, натянула бежевый свитер и тёмные джинсы — так, чтобы не бросаться в глаза. Умылась холодной водой, надеясь хоть немного стереть с лица следы ночи. Не помогло.

Кофе остыл, так и не отпитый, пока я сидела на краю стола и смотрела в одну точку, прокручивая в голове фразу: «Либо ты, либо долг».

В груди всё время нарастало странное, липкое чувство. То ли страх, то ли злость. Я ловила себя на том, что сжимаю кулаки, пока костяшки не белеют, и не замечаю этого.

Телефон мигнул напоминанием о смене. Я вздохнула, натянула кроссовки и вышла, чувствуя, как холодный утренний воздух обжигает кожу. Но он не приносил облегчения — наоборот, только сильнее обнажал эту внутреннюю дрожь, от которой невозможно было спрятаться.

По дороге к остановке я пару раз ловила себя на том, что хочу развернуться и вернуться домой, закрыться, выключить телефон, просто исчезнуть. Но ноги сами несли вперёд.

Мне нужно было увидеть его. Посмотреть прямо в глаза и понять — правда ли всё, что сказал Карим… или это лишь ядовитая ложь.

В холле я лишь кивнула администратору — автоматический, пустой жест. В голове было слишком много шума, чтобы тратить слова. Не задерживаясь, прошла прямо в бар. Я вовсе не собиралась устраивать разборки утром, но ноги сами несли.

Он был там. Саша. Вальяжно облокотившись на стойку, он с воодушевлением что-то рассказывал парню рядом. Весёлый, уверенный, с этой своей наглой ухмылкой, которую я когда-то… почти любила, которой верила.

Но стоило ему заметить меня — всё изменилось. Я не сказала ни слова. Просто смотрела. И этого хватило. В его глазах, за привычной наглостью, на миг мелькнула паника. Улыбка сошла с лица медленно.

— Ми… — начал он, выходя из-за стойки и делая шаг ко мне.

Я не дала ему договорить. Рука поднялась сама, раньше, чем я успела осознать. Глухой, резкий звук удара прорезал гул зала, и на секунду в баре стало тише.

Саша качнулся, схватившись за лицо. Краешек губы сразу налился кровью. На салфетке, которой он торопливо провёл по губам, проступило алое пятно. Я стояла, тяжело дыша, и чувствовала — ударила не только его. В этом движении было всё: бессонные ночи, рваное дыхание от тревоги и горечь того, что я когда-то поверила ему, считала другом.

— Мира… — Саша торопливо вытирал губу, но глаза его бегали, цепляясь то за пол, то за стены, лишь бы не встретиться с моим взглядом. — Я не знаю, что тебе наговорили… это всё… кто-то хочет нас поссорить… Я клянусь…

Каждое слово было липким. В голосе- наигранная обида, в интонации — фальшивая искренность, слишком ровная, будто отрепетированная. Как я этого не замечала? Почему не почувствовала? Его попытки стать мне не просто другом, а чем-то большим, отвлекали от главного.

Я слушала и одновременно ощущала, как во мне поднимается тошнота. Не от сказанного — от того, что я когда-то верила ему безоговорочно.

— Ты был единственным, кому я доверяла, — выдохнула я, и голос дрогнул, — единственным в этом сраном городе.

Саша сделал ещё шаг, протянул руку, но я отступила. К горлу подступил твёрдый, болезненный ком.

Мы не были одни. Из-за стойки выглядывал бармен; метрах в трёх застыла горничная с подносом. У входа замерли двое постояльцев, а с лестницы спускалась администратор, всматриваясь в нас настороженно.

— Дьяченко, Соболева, вы в своём уме? — резанул по воздуху голос Нины. — Что вы тут устроили?

Гул разговоров в зале стих, уступая место вязкой тишине, в которой звуки становились слишком громкими: стук моего сердца, тихое сипение Сашиного дыхания, лёгкий звон бокалов где-то за спиной. Где-то щёлкнула камера наблюдения — я почти услышала этот сухой щелчок.

— Мира, послушай… — он снова попытался заговорить, но я уже видела: каждое следующее слово будет ложью.

Я выпрямилась, удерживая его взгляд, и впервые за долгое время почувствовала, как под ногами появляется твёрдая почва.

Я развернулась и направилась к выходу, смахивая со щёк слёзы — резкие, обжигающие, которых я так не хотела показывать ему. Сашин голос всё ещё звенел в ушах, как назойливое эхо.

— Мира! — возмущённый окрик догнал меня. Нина. — У тебя смена вообще-то!

Я только махнула рукой, даже не оборачиваясь. Всё. Хватит. Я уже решила: больше ни минуты, ни дня в этом месте.

Холодный воздух ударил в лицо, остудил кожу, но не заглушил жгучее чувство внутри. Я ускорила шаг, будто стараясь уйти не только от отеля, но и от воспоминаний, которые теперь будут с ним связаны.

И тут, всего в нескольких метрах от входа, прямо передо мной резко притормозил чёрный внедорожник. Сердце ухнуло вниз.

Я замерла.

Машина встала слишком резко, будто именно меня и ждали. Двигатель урчал тихо, ровно, но этот звук в тишине показался угрожающим. Заднее стекло медленно опустилось.

— Здравствуй, Мира, — прозвучал спокойный, низкий мужской голос. Незнакомый.

Затем дверца распахнулась, и из машины вышли двое. Первый — рослый, крепкий, с лицом, будто высеченным из камня. Второй… я узнала его сразу. Мужчина в пальто, тот самый, чьи глаза когда-то скользнули по мне, оценивая, как товар.

Я невольно усмехнулась, хотя внутри всё сжалось.

— Вот вам и здрасьте, — язвительно бросила я. — Пришёл, чтобы я доломала тебе нос?

Он нахмурился, но остался спокоен, словно мои слова были лишь шумом.

— Родион хочет поговорить, — произнёс он тихо, без лишних эмоций.

— Поговорить? — я иронично выгнула бровь. — Передай ему, чтоб шёл к чёрту.

Второй, молчаливый, едва заметно шагнул ближе, отрезая путь назад. Мышцы под кожей напряглись — я была готова драться.

Мужчина в пальто хмыкнул. Конечно, он помнит, как ему досталось. И моё обещание, что однажды я его найду. Поэтому и держал дистанцию — в отличие от своего напарника. Ещё один его шаг — и я надеру ему задницу.

Внутри всё металось: страх, злость, отчаянная решимость. Я знала — если сяду в машину, дороги назад может не быть. Но и возвращаться в отель тоже не вариант, для этого нужно было выскочить на дорогу.

Он сделал шаг ко мне, приподнял ладонь — словно приглашая.

— Не усложняй, Мира, — спокойно сказал он. — Это всего лишь разговор.

— Всего лишь разговор? — я усмехнулась, чувствуя, как дрожь в пальцах превращается в злость. — Я прекрасно помню, чем закончилась наша единственная встреча.

Он смотрел прямо, не моргая. Воздух вокруг будто стал гуще, тяжелее. Позади послышались шаги у входа в отель. Я обернулась — и на миг мелькнула надежда. Но это оказался всего лишь постоялец с чемоданом. Он скользнул взглядом по нашей сцене и поспешил в сторону остановки, демонстративно делая вид, что ничего не видит.

Внутри всё сжалось.

Ну что ж, один на один.

— Я никуда с вами не поеду, — сказала я твёрдо, хотя голос предательски дрогнул.

Мужчина в пальто слегка усмехнулся уголком губ. Его напарник шагнул ближе, и его тень легла на меня.

— Это не просьба, — произнёс первый, и его спокойствие оказалось страшнее угрозы.

Я попятилась — и упёрлась в бордюр. Позади — дорога, сбоку — стена отеля, впереди — они. Выхода не было.

— Слышишь, Мира? — почти мягко сказал он. — Никто не собирается причинять тебе вред. Родион просто хочет объяснить.

— Объяснить? — я усмехнулась, но губы дрожали. — Что именно? Почему его люди ждали меня у спортзала? Или почему он решил взять меня в качестве карточного долга, а потом преподнёс как подарок?

Они переглянулись. И в их молчании было ясно: спорить бесполезно. Сердце колотилось всё чаще. Я сжала кулаки, ногти впились в ладони.

— Ты пойдёшь сама. Или мы поможем, — холодно произнёс мужчина в пальто.

Его напарник уже распахнул дверцу внедорожника. Чёрная пасть зияла прямо передо мной.

Я качнула головой.

— Даже не надейтесь. — Голос был хриплым, но слова резали воздух.

Мужчина в пальто двинулся ближе. Его равнодушные глаза бесили сильнее любого оскорбления. Будто я была не человеком, а вещью. Сердце билось, как бешеное. Я сжала кулаки и прошипела:

— Тронешь — я тебе глаза выцарапаю.

И рванулась вперёд.

Не в машину — на него. На ближайшего. Врезалась плечом, вложив в удар всё: злость, страх, боль. Его тело качнулось, но руки сомкнулись стальными тисками.

Я выгнулась, ударила коленом, когтями полоснула по шее. Он зашипел, но держал крепко.

— Чёртова дикая кошка! — прорычал он, прижимая сильнее.

Я закричала. Громко, пронзительно. Но прохожие лишь ускоряли шаг, делая вид, что ничего не видят. Мужчина в пальто нахмурился и быстрым шагом двинулся ко мне.

— Заткни её! — холодно бросил он.

Хватка усилилась. Воздух рвался из лёгких, в глазах прыгали тёмные круги.

И вдруг — визг тормозов.

Чёрный седан резко выскочил к обочине, едва не задевая бордюр. Дверь распахнулась так резко, что от звука я дёрнулась.

— Мира! — голос разрезал воздух, властный, яростный.

Я знала этот голос.

Сердце, только что захлёбывающееся от ужаса, ухнуло вниз — и тут же забилось с новой силой.

Артём вышел из машины стремительно, будто выстрел. Ни секунды колебаний, ни намёка на сомнение. Его лицо было жёстким, глаза сверкали холодным гневом.

Двое замерли. Напарник, державший меня, рывком отпустил — будто обжёгся. Я рухнула на асфальт, хватая ртом воздух. Мужчина в пальто перевёл взгляд с меня на Артёма — и впервые в его глазах мелькнула тень растерянности.

— Садись в машину, — коротко бросил Артём, не сводя взгляда с них.

Я, дрожа, поднялась, отступая назад. Ноги не слушались, в спину отдавалась тупая боль. Но они не собирались уходить. Молчаливый шагнул ближе, вытирая шею с красными полосами от моих царапин. Его лицо перекосило от злости. Мужчина в пальто нахмурился, и одного этого взгляда хватило, чтобы понять: отступать они не собираются.

— Оставьте девчонку, — стальным голосом произнёс Артём. — У вас есть три секунды, чтобы развернуться и исчезнуть.

— Ты не так понял, — процедил один из них. — Мы только поговорить хотели. Родион… хотел…

Артём усмехнулся уголком губ. И это было страшнее любой угрозы.

— Раз, — он шагнул ближе.

— Слушай… — начал мужчина в пальто, но договорить не успел.

— Два, — сказал Артём и ударил.

Сухой, резкий звук — его кулак врезался в скулу напарника. Тот дернулся и едва не свалился. Второй тут же получил короткий боковой — хрустнул нос. Оба пошатнулись, матерясь и закрывая лица руками.

— Три, — закончил Артём и снова замахнулся.

Всё произошло так быстро, что я едва успела вдохнуть. Ещё миг — и двое, только что державшие меня, уже пятятся назад, прикрываясь руками и не решаясь рвануться на него. Их уверенность испарилась.

— Передайте Родиону, — Артём говорил спокойно, и от его тона мороз пробегал по коже, — если он ещё раз пошлёт своих шавок к ней, я приеду за ним сам.

Он не кричал. Просто констатировал. Но именно в этом спокойствии было больше угрозы, чем в их всей наглости. Те, не сказав больше ни слова, поспешно забрались в свой внедорожник. Машина с визгом шин сорвалась с места, оставив после себя запах жжёной резины и тяжёлую тишину. Артём развернулся ко мне. Я стояла, прижимая руки к груди, и чувствовала, как внутри всё ещё дрожит, как лёгкие рвёт от сбившегося дыхания.

Он протянул руку:

— Поехали, — сказал мягче, но всё так же твёрдо.

Я кивнула и с трудом шагнула к нему. Села в машину, и только когда дверца захлопнулась, поняла — руки так трясутся, что я не могу застегнуть ремень. Артём склонился ближе, помог, и в его движениях не было ни суеты, ни лишних слов. Только холодная собранность человека, который успел вовремя. И именно это сейчас спасало меня от того, чтобы окончательно развалиться.

В салоне было тихо, только глухо урчал двигатель. Я сидела, вжавшись в кресло, но напряжение не отпускало. Руки дрожали, дыхание сбивалось, будто я до сих пор не могла вдохнуть полной грудью.

Артём, заведя машину, бросил короткий взгляд на меня.

— Извини, — сказал он после паузы. Голос был ровный, но с тяжёлым оттенком. — Карим… не смог. Ночью улетел. Вернётся утром.

Эти слова резанули сильнее, чем я ожидала. Что-то внутри хрустнуло — вся собранность, которой я держалась последние минуты, рассыпалась. Я зажмурилась, и слёзы сами потекли — горячие, обжигающие.

— Я не могу больше… — выдохнула я и уткнулась в его плечо, не думая и не стесняясь. Сил держать себя не осталось. — Я думала, что сильная, но я просто не вывожу…

Артём не отстранился. Его плечо было твёрдым, надёжным — и именно это оказалось невыносимо. Я вдруг поняла, как устала быть сильной.

Слёзы текли, падали на ткань его кофты. Я хлюпала носом, бормоча всё, что копилось.

— Полтора месяца… всего полтора месяца, Артём. А я уже будто прожила целую жизнь. Слишком много людей, событий… Я не успеваю, понимаешь? Всё валится. Спокойная, размеренная жизнь. Одно за другим. Я… я просто устала.

Голос срывался, захлёбывался. Но останавливаться было невозможно.

— Я злюсь. На всех. — Я всхлипнула, сжала его куртку пальцами. — На Сашу… за всё это дерьмо. На Карима… потому что он тоже виноват. Он то появляется, то исчезает. И на тебя, Артём.

Я вскинула на него глаза — в них всё плыло от слёз.

— Ты ведь знал. С самого начала знал, что Саша сделал. И молчал. Кому мне теперь верить?

Слова вылетали обрывками — без логики, без связности. Только правда, сырой комок боли. Я дрожала вся, чувствуя, как в груди поднимается и рвётся наружу всё, что я так долго удерживала. Артём молчал. Лишь крепче сжал руль. По его лицу скользнула тень — он слушал, не перебивая.

И от этого я плакала ещё сильнее. Потому что мне нужно было, чтобы кто-то возразил, оправдался, сказал хоть что-то. А вместо этого оставалась только моя боль и его молчаливое присутствие.

Мы уезжали дальше от отеля, а затем — и от города. Окна домов мелькали всё реже, пока за стеклом не осталась лишь глухая лента трассы. Лес подступал ближе, деревья тянулись к дороге, и от этого становилось только тревожнее.

Я поняла, куда он меня везёт, ещё до того, как набралась смелости спросить. Узнаваемые повороты, знакомая пустота за окнами — сердце болезненно сжалось.

— В загородный дом? — мой голос предательски дрогнул.

Артём кивнул, не отрывая взгляда от дороги.

— Карим сказал: если что-то случится — везти тебя туда.

Я прикусила губу, уставившись в окно. Мысли путались. Дом, окружённый лесом… место, где не спрячешься от себя, но и чужим туда не добраться. Казалось, стены того дома до сих пор помнили меня.

— Он уже знает, что произошло? — тихо спросила я, хотя ответ был очевиден.

— Нет, — коротко бросил Артём. — Я сообщу, как только довезу тебя.

В салоне снова повисла тишина. Только ровное урчание мотора да шорох шин. Я сидела, сжимая руки в замок, и внутри всё противоречило само себе: хотелось, чтобы машина повернула назад — и одновременно, чтобы она ехала быстрее, прочь от всего.

Лес за окном густел, нависал стеной, словно заглатывал дорогу. Когда показался знакомый поворот, я судорожно вдохнула — воспоминания обрушились.

— Не хочу туда, — выдохнула я почти шёпотом, больше себе, чем ему. — Отвези меня домой.

Артём мельком посмотрел на меня. В его взгляде не было раздражения — только твёрдость, холодная необходимость.

— Здесь безопаснее всего, Мира.

— Артём, я справлюсь.

— Ага, видел я, как ты справляешься, бешеная, — усмехнулся он, чем немного разрядил обстановку.

Дом встретил тишиной. На территории — только охрана, скупо переговаривающаяся у ворот. Не было привычного движения прислуги, суеты коридоров. Каждый мой шаг по плитке гулко отдавался, будто любой звук был здесь лишним.

— Где все? — не выдержала я, остановившись в холле.

Артём снял куртку и небрежно бросил её на спинку кресла.

— В отпуске. Карим распустил персонал на время, — ответил он сухо, словно это было чем-то само собой разумеющимся.

Я поднялась на второй этаж — туда, куда ноги сами вели. Дверь в мою прежнюю комнату открылась легко. Я замерла на пороге. Всё было по-прежнему: кровать, шкаф, окно с видом на лес. Словно я и не уходила никогда.

Когда я распахнула дверцу шкафа, дыхание сбилось. На вешалках висели мои вещи — оставленные тогда, в спешке. В тот день я ведь не взяла с собой ничего. Джинсы, пара платьев, футболки. На полке — книги, о которых я даже не вспомнила бы. Всё на своих местах, будто я вышла только на минуту.

Я не знала, что чувствовать — тревогу или облегчение. Пальцы сами скользнули по мягкой ткани свитера, и в груди сжалось: это было напоминанием о той жизни «до», о девочке, которой я больше не была.

Сбросив одежду, я пошла в душ. Горячая вода стекала по плечам, смывала липкий страх, но не могла убрать тяжесть внутри. Я стояла под струями дольше обычного, пока кожа не покраснела, а мысли хоть немного не улеглись.

Вытершись, я натянула мягкую футболку и лёгкие штаны. В зеркале — уставшее лицо, покрасневшие глаза. «Хотя бы чистое», — мелькнуло.

День тянулся вязко. Внизу доносились только редкие шаги охраны. Я бродила по дому без цели, больше молча, чем живя. Села у окна в гостиной — смотрела, как лес тонет в сером небе. Попробовала читать, но буквы расплывались. Заварила чай — он быстро остыл на столике, так и не пригубленный.

К вечеру солнце ушло за кроны, и комнаты погрузились в сперва золотистый, потом серый свет. Воздух стал тяжелее, тишина — гуще. Я поднялась к себе, задернула шторы и включила лампу. Тёплый круг света на прикроватной тумбочке сделал комнату хоть чуть-чуть живой.

И только тогда пришло ощущение: я снова здесь. В доме, который нравится мне или нет — но он стал частью моей истории.

К вечеру Артём позвал меня вниз. Длинный стол в столовой казался непривычно пустым. Всего две тарелки, простая еда — паста, овощи, бутылка минеральной воды. Без привычной суеты поваров и официантов всё выглядело странно буднично, будто мы оказались не в загородном доме, а в обычной квартире.

Я села напротив, ощущая, как тишина давит между нами. Вилки звякнули о тарелки, и мы ели какое-то время молча.

— Ты весь день не выходила, — первым нарушил тишину Артём. Его голос звучал спокойно, но в нём слышался оттенок контроля, привычной наблюдательности.

— Не хотелось, — ответила я тихо. — Ты же не любишь есть в столовой, слишком пафосно для тебя. Разве не так?

Он чуть прищурился, уголки губ дрогнули.

— Всё-то ты помнишь.

Мы снова погрузились в молчание. За окнами сгущались сумерки, в столовой горела одна лампа, и её свет казался единственным островком среди тьмы.

Артём первым отодвинул стул. Шорох ножек по полу разрезал густую тишину.

— Спокойной ночи, Мира, — произнёс он сухо, но без резкости.

Я лишь кивнула, не поднимая глаз от своей тарелки.

Он вышел, и его шаги стихли в коридоре. Я ещё немного посидела за длинным пустым столом, слушая, как дом снова погружается в молчание. Лампа отбрасывала на скатерть тусклый круг света, и казалось, что этот вечер не закончился, а просто завис в воздухе.

Наконец я встала и поднялась к себе.

Утро пробиралось в комнату осторожно — сквозь неплотно задернутые шторы просачивались тонкие полоски бледного света. Воздух был прохладным, сон — неглубоким, тревожным. Я ворочалась, не находя удобного положения.

Поэтому первое прикосновение ощутила сразу. Лёгкое, почти невесомое — чья-то ладонь скользнула по моей щеке, задержалась у скулы.

Сначала я решила, что это снова сон. Я часто видела их — слишком явственные, слишком жестокие. Но веки дрогнули, и я открыла глаза.

На краю моей кровати сидел Карим Его силуэт вырисовывался в мягком утреннем свете, а в глазах застыло что-то новое — усталость и вместе с тем странное спокойствие. Он смотрел на меня так, будто ждал именно этой минуты, ждал, когда я открою глаза.

Секунда, другая — и внутри всё сорвалось. Руки сами взметнулись. Удар. Глухой, резкий. Его голова чуть качнулась, но он не отстранился и не перехватил моё запястье. Только выдохнул тихо, словно ожидал этого.

— Ненавижу… — вырвалось у меня. Голос дрогнул, и я вдруг заметила, как трясутся руки.

Но через мгновение меня прорвало. Всё, что копилось: сны, страхи, тоска — вырвалось наружу. Я бросилась к нему, схватила за шею, прижалась так сильно, будто он мог исчезнуть, если отпущу хоть на секунду.

— Где ты был?.. — слова срывались, путались, как у ребёнка. — Сначала всё рассказал… душу разбередил… а потом просто уехал…

— Тс-с-с-с девочка моя.

Карим обнял меня крепко. Его руки сомкнулись вокруг меня с почти отчаянной силой, и я почувствовала его дыхание у макушки. Дальше от просто молчал, и это молчание говорило громче любых слов: он знал, что я всё равно приду к нему.

Я закрыла глаза, вдыхая знакомый запах его кожи, и впервые за долгое время стены этой комнаты перестали казаться чужими. Вещи, шторы, книги на полках — всё ожило только потому, что он снова был рядом. И всё же где-то глубоко оставалась щемящая нота.

Карим

Я сидел на краю её кровати и смотрел, как она дышит во сне. Каждое движение ресниц, каждый вздох отзывался внутри глухой болью. Я не имел права быть здесь. Не после того, как оставил её одну, когда должен был быть рядом.

Я ведь рассказал ей о Саше и уехал, уверенный, что смогу контролировать всё на расстоянии. Генеральный директор, мать его. Человек, привыкший управлять рисками, перекрывать каналы, просчитывать угрозы. Но я просчитался.

"Ты всегда уходишь… а я в это время задыхаюсь…"

Никакая логика не могла отменить одного: в ту ночь её некому было обнять.

Когда позвонил Артём, я понял сразу — что-то случилось.

— Говори, — бросил я, зажав телефон плечом.

— Родион, — коротко. — Его люди перехватили её у отеля.

Пальцы сжались так, что суставы побелели.

— Ты… успел?

— Успел, — сухо. Ни бравады, ни эмоций.

Я прикрыл глаза, выдыхая."Опять не рядом."

— Спасибо. Вези её в дом. Держи на связи.

— Уже. Она спит.

— Молодец, — выдавил я. — Спасибо.

Через два часа я уже был в аэропорту. Ещё через полтора и в кабинете Родиона. Точнее, в его клубе, где он любил играть в богача. Красное дерево, мрамор, тяжёлые шторы, картины, купленные на грязные деньги.

Он сидел развалившись, но увидев меня — подобрался.

— Карим? В такое время?.. Чем обязан?

Я шагнул ближе. Ни приветствия, ни жеста. Только холод внутри.

— Ты перешёл черту, Родион.

Он вскинул бровь.

— Я? Всего лишь хотел поговорить с девчонкой. Пару слов. Ты же понимаешь…

— Я тебя предупреждал, — перебил я, и голос мой прозвучал тише, чем хотелось бы.

Искорка растерянности мелькнула в его глазах.

— Ты слишком остро реагируешь. И она неправильно поняла.

Я усмехнулся. Бескровной, опасной усмешкой.

— Слушай внимательно. — Я наклонился так, чтобы он видел мои глаза. — Все договорённости аннулированы. С этого момента у тебя нет ни моей защиты, ни моих каналов. Ничего.

Он напрягся.

— Ты ведь с этого тоже теряешь…

Я выпрямился, положив ладонь на его стол.

— Ошибаешься. Теряешь именно ты. Ты перешёл линию, за которой я перестаю быть партнёром и становлюсь твоим врагом. А ты знаешь, что это значит?!

Его губы дрогнули в попытке усмешки.

— Угрожаешь?

— Нет. — Я говорил спокойно. — Просто констатирую факт.

Тишина повисла густо. Его охранники переглянулись, но никто не двинулся. Все знали: если я пришёл лично, значит ни чего хорошего.

Я наклонился к самому уху:

— Если хоть один твой человек ещё раз подойдёт к ней ближе, чем на десять метров, я закопаю тебя в твоём же казино. Ты исчезнешь вместе со своими картами и девочками.

Он сглотнул — и я заметил это сразу.

— Карим… ты слишком эмоционален. И всё из-за какой-то…

— Закрой рот, — оборвал я. — Она — не подарок и никогда им не была, и ни чей-то долг. Не твоя «одна из». Ты её тронул — и поставил крест на себе.

Он замолчал. Пытался вернуть маску спокойствия, но глаза выдали.

— Ты совершаешь ошибку…

Я развернулся.

— Ошибку совершил ты.

И, не оборачиваясь, добавил:

— Больше мы не партнёры. Ты теперь моя цель.

Когда я вышел, внутри не было облегчения. Только ярость, которую приходилось удерживать усилием воли. Родион не остановится просто так.

Я сел в машину и набрал Артёма.

— Она как?

— Спит…

Я прикрыл глаза. Тяжесть на секунду отступила.

— Хорошо. Пусть отдыхает, скоро буду.

Он помолчал.

— Карим… она плакала. Говорила, что не выдерживает. И что злится на тебя.

Руль скрипнул в моих руках.

Я впервые за долгое время признал себе: всё, что я строил, все защиты и договорённости — ничто, если я снова не окажусь рядом.

Дом еще спал. Артем спал в гостиной, не стал будить, тихо прошел мимо. Я поднялся наверх. Дверь её комнаты приоткрыта тонкая полоска утреннего света пробивалась в комнату.

Я вошёл.

Тепло. Запах её шампуня, свежесть после душа и лёгкий след слёз, который ничем не скрыть. Она спала неровно, сбив одеяло под себя.

Я сел на край кровати, стараясь не потревожить её. Несколько секунд просто смотрел, как грудь поднимается и опускается. Внутри всё сжималось: это было наказание — видеть её такой и понимать, что тоже в чем то виноват.

Она пошевелилась. Ресницы дрогнули. И вдруг её глаза открылись — ясные.

Секунда. Две.

И ладонь взметнулась, ударив меня по щеке. Звонко. Я даже не попытался перехватить руку. Пусть. Я сидел, не шевелясь. Лицо горело, но внутри не было злости. Только глухое принятие: она имела право. Она дышала часто, взгляд метался, губы дрожали. Казалось, сейчас снова ударит. Но вместо этого она вдруг резко наклонилась ко мне и вцепилась в шею, будто утопающий в спасательный круг.

Я выдохнул. Обнял её осторожно, боясь сломать хрупкость этого порыва. Её волосы пахли жасмином, кожа — свежестью утра. Она дрожала, а я понимал: всё, что я строил, все сделки, угрозы, войны — ничто рядом с этим хрупким, но в тоже время сильным телом, прижавшимся ко мне.

Я закрыл глаза и впервые за долгое время позволил себе быть просто рядом.

Завтра продолжу

Мира

Я не знаю, как получилось, что всё так быстро изменилось. Казалось, ещё вчера я просыпалась в том огромном загородном доме, где постоянно чувствовала себя пленницей. Теперь — город. Шум улицы под окнами, свет фонарей, пробивающийся сквозь плотные шторы, запах свежесваренного кофе на кухне. И — он.

Карим.

Мы не договаривались о том, что я останусь здесь. Это вышло само собой. Сначала он просто задержался на работе и велел Артёму меня привезти. Потом и вовсе предложил остаться у него, а не возвращаться в свою коммуналку.

Середина сентября. Воздух ещё тёплый, но уже с запахом осени. Я возвращалась из Владивостока, куда на несколько дней поехала к родителям. Там всё было по-другому — родной дом, мама, которая не отпускала мою руку. Отец, делавший вид, что всё в порядке, хотя его глаза выдавали тревогу. Мы почти не говорили о том, что произошло летом, — слишком тяжело. Но я чувствовала: мама знает больше, чем говорит.

— Береги себя, девочка, — шепнула она на вокзале, обнимая меня. — Не пропадай больше так. И вези жениха уже нам.

Я тогда смутилась и не нашлась, что ответить. Мама смотрела на меня так, будто видела что-то больше, чем я рассказывала.

После поездки всё стало иным. В квартире Карима я начала чувствовать себя… дома. Удивительно, но даже запахи здесь стали родными: его парфюм — чуть горький, с древесными нотами, кофе, который он пил с утра, и ещё что-то едва уловимое — спокойствие.

Я больше не шарахалась от каждого звонка телефона. Правда, Саша несколько раз пытался выйти на связь. Сначала — сообщения в мессенджере: «Мир, нам нужно поговорить», «Принцесса, пожалуйста, выслушай хотя бы». Потом — звонки. Номер я удалила, но узнавала его. Я не отвечала. Каждый раз, когда экран загорался, внутри всё сжималось, а ладони становились холодными. От злости.

Мы с Каримом начали привыкать друг к другу. Я — к его молчанию, которое иногда было красноречивее слов. Он — к моим привычкам: к тому, что я оставляю книгу раскрытой на диване, что люблю кофе с корицей, что по утрам подолгу стою у окна, глядя на город.

Иногда он задерживался на встречах и возвращался поздно. Я засыпала, но чувствовала, как он входит в комнату: тихие шаги, запах улицы на его одежде, и потом — тепло его руки, осторожно касающейся моей щеки. Я делала вид, что сплю, но сердце билось так, будто хотело вырваться наружу.

Вечерами мы могли сидеть рядом, смотреть фильм или просто молчать. Он редко смеялся, но когда всё же улыбался — настоящей, тёплой улыбкой, — я ловила себя на том, что хочу видеть это снова и снова.

Я начинала верить, что у меня может быть жизнь. Новая. Настоящая.

Тот вечер ничем не отличался от других. Я сидела на кухне и ждала, когда закипит чайник. Карим был в гостиной, уткнувшись в ноутбук. Я вошла, поставила чашку рядом и тихо сказала:

— Сделай перерыв.

Он поднял глаза, и в них мелькнуло то самое — мягкое, редкое.

— Ты командуешь мной?

— Нет, — я усмехнулась. — Забочусь.

Он захлопнул ноутбук и взял чашку. В дверь позвонили. Я даже не обратила внимания — мало ли кто мог прийти. Но Карим встал слишком резко, скинув перед этим от кого-то звонок.

Через мгновение я услышала голоса в прихожей. Женский — низкий, уверенный, с интонацией, которую невозможно спутать: хозяйской.

— Ты не рад меня видеть? — прозвучало с лёгкой усмешкой. — На звонки не отвечаешь

Я вышла в коридор и застыла. На пороге стояла женщина. Высокая, в идеально сидящем пальто, с безупречным макияжем. Её глаза скользнули по мне быстро, холодно, как по случайной детали интерьера. А потом вернулись к Кариму.

— Алла… — произнёс он тихо. — Какого черта ты пришла?

Имя ударило в виски. Алла. Та самая. Я хорошо её помнила. И она, судя по сдержанной улыбке, тоже меня помнила.

— Кажется, я пришла вовремя.

Я стояла, не зная, куда деть руки, как дышать, что сказать. Всё то хрупкое спокойствие, которое мы с Каримом, как мне казалось, строили последние недели, пошло трещинами.

— Ты серьёзно, Карим? Она? — её голос был колючим, слова хлестали, как плеть.

Её взгляд скользнул по мне — быстрый, холодный, с ноткой презрения. Она заметила, что на мне его рубашка, и уголок её губ изогнулся в презрительной усмешке.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Ответить хотелось, но слова застряли в горле. Я лишь молча развернулась и ушла в гостиную.

Позади остались их голоса.

— Какого чёрта ты пришла? — в голосе Карима звенела сталь. — Алла, уходи.

Они говорили ещё минут пять, но слов я уже не разбирала — только интонации. Потом хлопнула дверь. Наступила тишина.

Когда он вошёл в гостиную, его лицо было каменным, дыхание — тяжёлым. Он прошёл к креслу, сел и потер ладонями лицо.

— Мне, наверное, лучше вернуться к себе, — сказала я первой. — Сейчас. Увези меня.

Он поднял голову.

— Что?

— Ты слышал. — Я смотрела прямо ему в глаза. — Я хочу домой.

— Нет, — в его голосе мелькнула злость.

— Я не спрашивала, — отчеканила я. — Если ты не хочешь меня отвезти, я уеду сама.

Карим резко поднялся. Его шаги гулко отозвались по комнате.

— Ты серьёзно думаешь, что я позволю тебе уйти? — он подошёл вплотную, пальцы болезненно сжали моё плечо.

— Отпусти, — прошипела я.

Он не двинулся. Тогда я сорвалась: резкий рывок — и удар. Кулак пришёлся точно, с выверенной силой. Он качнулся, отступил, глаза сверкнули, но удержал себя.

— Ты… — он провёл рукой по лицу, тяжело выдохнул. — В своём уме?

Я выпрямилась, дыхание рвалось из груди.

— Здесь нет высокого забора с датчиками движения. Нет леса вокруг. И кучи охраны. Я могу выйти в любую минуту, — шагнула назад, не отводя взгляда.

Он замер, смотрел так, словно впервые видел меня.

— Мира, ты из-за неё? — в его голосе дрогнула нотка, почти неуловимая.

— Нет, — я старалась держать себя в руках, но сердце колотилось так, будто разрываясь изнутри. Жгучая ревность растекалась по груди. — Нет, — повторила твёрже.

Карим медленно провёл рукой по волосам, словно пытаясь удержаться от срыва. В его взгляде уже не было ярости — только растерянность.

— Тогда почему, Мира? — голос хрипло сорвался. — Почему так резко?

Я подняла подбородок.

— Просто мне нужно побыть одной.

Он молчал несколько секунд, будто боролся сам с собой. Потом коротко кивнул.

— Хорошо. Я отвезу.

Я не ожидала, что он так быстро сдастся. Сердце болезненно дёрнулось — эта победа совсем не радовала.

Дорога тянулась бесконечно. Он вёл машину сосредоточенно, пальцы так крепко сжимали руль, что побелели костяшки. Я смотрела в окно, но ощущала его взгляд — он снова и снова возвращался ко мне, задерживаясь на лице, руках.

Когда мы подъехали к дому, я уже приготовилась быстро попрощаться и скрыться за дверью. Но он заглушил мотор и вышел следом.

— Я поднимусь, — сказал он тоном, не оставляющим места возражения.

Я не стала спорить. Лестница показалась бесконечной, шаги отдавались эхом. В прихожей я остановилась, хотела сбросить обувь — но он уже был рядом. Слишком близко. Его ладонь едва коснулась моей спины — почти случайно, но от этого прикосновения по коже пробежали мурашки.

Он закрыл за нами дверь. Тишина накрыла комнату, давящая, тяжёлая. Каждый вдох был слышен слишком отчётливо. Мне вдруг стало стыдно за свою тесную, скромную комнату — после его роскоши она выглядела убого.

Я щёлкнула выключателем, наполнила пространство тусклым светом. Он всё так же стоял позади, и его присутствие будто заполняло всё вокруг.

— Мира… — его голос был хриплым, с надломом. — Когда ты рвёшься от меня, я чувствую, как теряю себя.

Я обернулась. И в этот миг он сорвался — шагнул ко мне, ладонью обхватил мою щёку, словно боялся, что я исчезну, если не удержит. Вторая рука крепко сомкнулась на талии, прижимая к нему. Его губы нашли мои — жадно, отчаянно.

Я замерла на секунду, ошеломлённая, но тело предало. Внутри что-то хрустнуло — и я ответила. Поцелуй стал глубже, сильнее. Сердце грохотало так, будто готово было вырваться наружу, пальцы сами сцепились у него на груди, вцепились, будто только он мог удержать меня на поверхности.

Его ладони скользнули по моей спине, заставляя прижаться ещё ближе. От каждого движения по коже пробегали искры. Воздуха катастрофически не хватало, но я не могла оторваться. В этом было слишком много всего сразу: накопленная ревность и желание.

— Чёрт… — выдохнул он, отрываясь лишь на секунду, чтобы уткнуться лбом в моё плечо. — Ты сводишь меня с ума.

Я закрыла глаза, провела рукой по его волосам, и на секунду мне показалось, что можно просто позволить себе раствориться в этом. Но холодная мысль ударила в голову — если я поддамся сейчас, остановиться уже не смогу. А я сейчас не была готова.

Я мягко, но твёрдо упёрлась ладонями в его грудь.

— Карим… нет.

Его взгляд вспыхнул — и в нём было всё: злость, желание, отчаяние. Несколько мучительно долгих секунд он будто решал, стоит ли сломать моё «нет». В комнате повисла тишина, натянутая, как струна. Но потом он тяжело выдохнул и шагнул назад.

Он провёл рукой по лицу, с трудом выравнивая дыхание.

— Хорошо, — выдавил он.

Карим остановился у двери. Повернулся ко мне, посмотрел прямо, так что у меня защемило внутри.

— Я даю тебе пару дней, Мира. Разберись в себе. — Его голос был жёстким, как приговор. — Потом я приеду за тобой.

Дверь закрылась почти бесшумно. Но мне казалось, что его тепло всё ещё держит меня в своих объятиях.

Я смотрела в окно, как Карим сел в машину, ещё немного постоял, будто колебался, и всё-таки тронулся. Через несколько секунд его силуэт растворился за домами. Уехал.

"Я даю тебе пару дней…. Разберись в себе"

Волна нестерпимой тоски накрыла меня так внезапно, что в горле встал ком. Захотелось вытащить телефон и написать: «Останься. Не уезжай». И плевать на эту Аллу, плевать на гордость. Боже, ведь он мне ничего не обещал, так почему я злюсь?

Я схватила мобильник. Пальцы зависли над экраном, а я только смотрела в пустую улицу. Набрала одно сообщение, стёрла. Другое — снова удалила.

Почему же так трудно?..

Я забралась на подоконник, прижалась лбом к холодному стеклу. За ним мир продолжал жить своей жизнью. А я — застряла. Мне было страшно признаться самой себе: я боюсь его потерять.

Экран вспыхнул. Сердце ухнуло вниз, трепетно забилось, пока я не увидела номер отправителя.

Саша."

Принцесса, спустись. Нам нужно поговорить".

Я с раздражением удалила сообщение, но пришло второе: "

Я знаю, ты дома"

Осторожно выглянула вниз. У подъезда действительно стоял он. Курил, уткнувшись в ворот куртки, будто ждал, что я всё равно посмотрю.

Телефон снова завибрировал в ладони.

Я накинула первую попавшуюся толстовку, лишь бы скрыть дрожь, и вышла. Сашка ждал у подъезда. Ссутулившийся, небритый, с чёрными кругами под глазами. Завидев меня, поспешно сбросил окурок, придавил его носком и посмотрел так, будто от этого взгляда зависела вся его жизнь.

— Мы, кажется, уже всё обсудили, — сказала я сухо, даже не поздоровавшись.

Он провёл ладонью по затылку. Взгляд — тяжёлый, с обречённой решимостью.

— Знаю… — выдохнул. — Но я должен объясниться.

Я скрестила руки на груди, воздвигая невидимую стену.

— А есть вообще что-то, что способно тебя оправдать?

Он сделал шаг ко мне, но тут же остановился. Голос его был глухим, срывающимся:

— Ну хотя бы то, что я всё ещё люблю тебя.

Я прыснула, сдерживая истерический смех:

— Чего? Ты серьёзно? Если ты припёрся сюда ради этой жалкой песни про чувства — до свидания.

Я уже развернулась, но он успел схватить меня за руку. В ту же секунду я напряглась — ещё миг, и он бы получил по лицу. Но Саша поднял руки вверх, показывая, что не собирается давить.

— Прости, — выдохнул он. — Просто… если я не скажу правду сейчас — потом может быть поздно.

Я усмехнулась, но усмешка вышла острой, как лезвие.

— Уже поздно, Саша. И ты знаешь почему? — Слова сами сорвались с губ, и я даже не пыталась их смягчить. — Ты понимаешь, насколько это мерзко?

Он побледнел так, что под уличным фонарём казался почти прозрачным.

— Это не так… — хрипло начал он, но тут же осёкся. — То есть… да, я должен был. У меня не было выбора.

— Не было выбора? — я горько рассмеялась. — Ты хотя бы представляешь, со мной было? А где же был ты?

Он вскинул голову, глаза метнулись, словно искал, чем оправдаться, но взгляд снова опустился вниз.

— Я сходил с ума, Мира, — почти прошептал он. — Каждый день ненавидел себя за это. Я пытался вытащить тебя, клянусь, но… — он сжал кулаки, как будто хотел ударить самого себя. — Я люблю тебя, чёрт возьми. И всё это время только и думал, как всё вернуть.

Я стояла молча. Внутри всё кипело: злость, отвращение, усталость, и — где-то глубоко — боль от того, что человек, которого когда-то считала другом, оказался предателем.

Мы молчали. Только редкие фары машин разрезали тьму и звук ветра бился между домами. На улице было почти полночь, и город будто вымер.

— Пойдём в кафе, — неожиданно сказал Саша, резко выдохнув, как будто решился.

— Здесь слишком шумно… Давай в кафе посидим? Дай мне хоть пять минут.

Я хотела отрезать: нет. Но ноги сами повели за ним — словно мне нужно было дослушать этот бред до конца, чтобы поставить окончательную точку.

Мы перешли через дорогу. Кафе светилось теплыми тонами, внутри угадывались редкие силуэты — парочка за столиком у окна, бариста у стойки. Пахло кофе и корицей, этот запах странно не вязался с тяжёлым комом внутри.

Саша придержал дверь, и я вошла первой. Сердце колотилось так громко, что казалось — его стук слышат все вокруг. Каждый шаг отдавался тревожным эхом внутри. Неприятное, липкое предчувствие цепко держало меня, не давая вдохнуть полной грудью. Я заставила себя не зацикливаться на этом гнетущем чувстве, будто отмахнулась от него, как от назойливого комара. Сделав вид, что всё в порядке, смело вошла в кафе и села за столик на который указал Саша.

Я села за стол, скрестив руки на груди. Сердце всё ещё колотилось, но к нему примешивалось раздражение. Хотелось, чтобы он говорил быстрее, не тянул.

Саша сел напротив, тяжело опустив локти на стол. На секунду прикрыл глаза, будто собираясь с силами, и заговорил низким, усталым голосом:

— Ты думаешь, я сделал это потому, что хотел? — Он сжал ладони в замок так сильно, что побелели костяшки. — Нет, Мира. Я влез в дерьмо, из которого не смог выбраться.

Я молчала. Пусть говорит.

— Всё началось с карт. Думал — пару раз сыграю, сорву куш и закрою кредиты… — он криво усмехнулся. — А в итоге проиграл больше, чем когда-либо держал в руках. Сумма росла, как снежный ком. Брал в долг, надеясь отыграться, но только загонял себя глубже.

Я смотрела на него с холодным любопытством. Он ждал жалости, но мне было тошно даже от его слов.

— Когда понял, что всё — конец, было уже поздно. Эти люди не ждут. Они не спрашивают, когда вернёшь. Они требуют, — его голос сорвался. — Я продал машину, вытащил всё, что было… и всё равно оставался должен. Тогда мне предложили сделку.

Я похолодела.

— Сделку? — прошептала я, чувствуя, как что-то ледяное расползается по груди.

Саша кивнул. Его взгляд метался, избегая моего.

— В то утро, когда ты меня застала на заднем дворе с "коллектором", внимание переключилось на тебя. И тогда я должен был… — он сглотнул. — Отдать им то, что для них ценно. И времени подумать мне дали. Ты — красивая, молодая… Ты им нужна. Нужна Родиону.

Пальцы, сжавшиеся на коленях, подкосились. Я вцепилась в ткань толстовки, иначе руки задрожали бы.

— То есть ты отдал меня, как… — слова застряли в горле, и я с трудом выдавила: — …как вещь?

— Я не мог иначе! — выкрикнул он слишком громко, и несколько человек обернулись. Тут же сбросил голос, почти зашептал: — Пойми, они бы меня убили. Я думал, что потом смогу вытащить тебя обратно, но всё пошло не так. Даже когда я дал своё согласие и тебя забрали, Родион списал лишь часть долга. Сказал, что ты оказалась слишком проблемной, а потом и вовсе заявил, что тебя у него нет. Я решил, что и в живых тебя больше нет…

Я смотрела на него и ощущала только пустоту. Даже злость отступила. Просто пустота.

— Ты не представляешь, что я пережила, — тихо сказала я, не узнавая свой голос. — И никогда не поймёшь.

Саша резко вскочил, будто не в силах усидеть, и направился к стойке.

— Я закажу нам что-нибудь, ладно? — бросил он, даже не дождавшись ответа.

Я только покачала головой. Хотелось уйти прямо сейчас, но ноги будто приросли к полу.

Я видела, как он что-то сказал баристе, как кивнул, забирая два стакана. Его движения были слишком резкими, суетливыми, как у человека, который сам не знает, что делает.

Вернулся, поставил один передо мной.

— С корицей. Как ты любишь, — сказал почти виновато.

Я машинально взяла стакан, лишь бы занять руки. Горячий картон обжёг пальцы. Запах показался приторным, слишком навязчивым. Пить не хотелось, но горло пересохло. Я сделала крошечный глоток.

Разговор продолжался, но слова Саши будто начали терять очертания. Он всё бормотал про долги, про то, что искал выход, про то, что всё пошло не по плану. Я ловила лишь обрывки, как сквозь воду.

Грудь сдавило. Голова закружилась. Я уставилась на свои пальцы, но они вдруг стали чужими, расплывчатыми.

— Мира? — приглушённый голос Саши донёсся до меня. — Эй, ты в порядке?

Я хотела ответить, но язык не слушался.

Мир вокруг поплыл, рассыпался на пятна. Последнее, что я ощутила, — липкий вкус кофе на губах и нестерпимую тяжесть в веках.

Тьма накрыла резко. Как выстрел.

Я очнулась рывком, будто меня втащили из воды. Голова гудела, тело казалось налитым свинцом. Попыталась открыть глаза — ослепительно белый потолок с мелкими трещинками у люстры. Не мой.

Воздух был чужой: спертый, с примесью сигарет и тяжёлых мужских духов. Я дёрнулась, села, но тут же ослабла и рухнула обратно на подушку. Сердце колотилось в горле.

Комната выглядела безлико: узкая кровать, комод, задернутые шторы. Ничего лишнего, ни одной мелочи — словно гостиничный номер, в котором не задерживаются надолго.

Последнее, что помнила, — горький вкус кофе, приглушённый голос Саши, чьи-то руки, сажавшие меня в машину. Дальше — провал.

Я резко осмотрела себя: одежда та же, только толстовка снята и брошена на стул. Паника накатила мгновенно, дыхание сбилось.

Щёлкнула дверь.

Я замерла, вцепившись в простыню. В комнату вошёл Саша — усталый, с потухшими глазами, в руках пакет с едой. Его лицо было серым, губы пересохшими.

— Ты очнулась… — выдохнул он с облегчением, но взгляд его метался, не задерживаясь на мне.

— Где мы? — голос мой был чужим, хриплым.

— Тут никто не найдёт… — пробормотал он и тут же отвёл глаза.

Я прижалась к спинке кровати.

— Зачем ты это сделал?

Саша открыл рот, будто хотел оправдаться. Но за его спиной раздался тяжёлый шаг.

Дверь вновь приоткрылась. И в комнату вошёл Родион.

Он заполнил собой всё пространство: высокий, уверенный, с насмешкой на губах. Его взгляд скользнул по мне — ленивый, холодный — и задержался на Саше.

— Ну вот, — протянул он медленно, глухо. — Теперь мы точно в расчёте.

У меня внутри всё похолодело.

Саша ссутулился, лицо побледнело, он стоял будто побитая собака. На мгновение наши глаза встретились — в его взгляде было что-то вроде вины и страха. Он опустил пакет на стол, сделал шаг назад, потом ещё один — тихо, почти бесшумно подошёл к двери и вышел, едва прикрыв за собой щель; в коридоре что-то зашуршало, и дверь мягко щёлкнула. Я поняла: он просто довёл сделку до конца.

Я дёрнулась к нему — к Родиону, который стоял у двери слишком уверенно, будто хозяин положения. Но тут же рванулась назад: запястье резко дёрнуло, металл больно врезался в кожу. Наручник. Чёртов наручник, пристёгнутый к кровати.

— Сволочь! — слова сорвались сами собой, и дальше меня понесло. Я сыпала на него такими отборными матами, что сама удивилась, сколько грязи накопилось во мне.

Он лишь чуть склонил голову, прислушиваясь, будто ему было забавно наблюдать, как я бешусь.

— Остынь, тигрица, — ухмыльнулся Родион, не сводя с меня взгляда. — Я хорошо помню, чем закончилась наша встреча в прошлый раз. Поэтому и пришлось принять меры. А то вдруг захочешь кому-то нос сломать. Опять.

Я дёргала руку до боли, чувствуя, как железо режет кожу, но ярость глушила всё остальное. Если бы не эти чёртовы наручники, я бы вцепилась ему в горло, без сомнений.

— Ты пожалеешь! — прохрипела я, дыхание сбивалось. — Трус. Думаешь, железка меня остановит?

Родион медленно подошёл ближе, его шаги отдавались в груди тяжёлым гулом. Он наклонился чуть вперёд, скользя взглядом по моему лицу, и шепнул почти ласково, но от этого только страшнее:

— Я как раз на это и рассчитываю.

Родион вышел. Дверь захлопнулась — щелчок эхом прокатился по комнате, и в её слабом отголоске я почувствовала, как паника нарастает снова, но уже не такой дикой волной, а влажным, холодным приливом. Дыхание стало частым, в грудь вцепилось то знакомое — бессмысленная, звериная тревога.

Я закрыла глаза и сосчитала до десяти. Сердце всё ещё колотилось, но разум начал выстраивать рациональные мысли: он не станет держать меня пристёгнутой вечно. Зачем? Рано или поздно он расстегнёт наручники, как только решит, что можно отпустить. Это был грязный, тлевший расчёт, но мысль дала мне опору — хоть какую-то.

Время тянулось вязко и мучительно. Рука ныла, голова гудела от непрекращающегося потока мыслей, от горькой обиды на саму себя: как я могла так глупо облажаться — снова? Потерять бдительность?

Внутри поднималась тошнота, а сухость во рту становилась почти невыносимой — хотелось пить так жадно, что в горле сводило от жжения. В пакете, «любезно» оставленном Сашей, кроме двух сэндвичей и яблока не нашлось ничего, что могло бы облегчить жажду. Я сжала колени, хотелось в туалет. Терпеть становилось всё тяжелее. Простые, элементарные нужды теперь превратились в унизительные просьбы, которые я не решалась озвучить. Оставалось одно — молча терпеть, сжимая зубы и пряча отчаяние внутри.

Через час, другой коридор снова вздрогнул от шага. Лампа в коридоре бросала тонкую полоску света под дверью. Родион вошёл молча, тень его лёгкой чертой скользнула по полу. На нём не было той показной уверенности — он выглядел спокойнее, как будто важное уже сделано.

— Чего ты хочешь? — выдавила я, голос получился грубым от напряжения. Голос дрожал, и я сама это сразу услышала.

Родион остановился у порога, и на его лице мелькнула непроницаемая полуулыбка. Он не спешил подходить ближе. Он не предложил воды. Только посмотрел на меня так, будто взвешивал: стоит ли тратить время. Я почувствовала, как губы обжигает сухость, и боль в запястье разгорелась вновь. Хотелось кричать, но вместо этого я тихо сказала:

— Мне воды… и нужно в туалет… пожалуйста.

На мгновение в его лице промелькнуло что-то — раздражение или развлечение, я не поняла. Затем он спокойно кивнул, как будто давал разрешение по сценарию, и, не делая шага, бросил короткую фразу:

— Подожди. Я скоро вернусь.

Он вышел так же бесшумно, оставив меня в пустой комнате с нарастающей болью в запястье и горькой уверенностью, что это «скоро» может растянуться непредсказуемо. Я уткнулась лбом в подушку и попыталась собраться. Дыхание стало чуть ровнее: маленькая, но рабочая стратегия — держаться, ждать момента и искать возможность.

"Думай девочка, думай"…

Через бесконечность минут дверь с грохотом распахнулась, и в проём ввалились двое — громады, похожие на тени, только плотнее, шире. Широкие плечи, короткие стрижки, лица, которые не хотелось запоминать. Но их морды мгновенно врезались мне в подкорку. В воздухе повисла вонь дешёвого одеколона, пота и бензина.

Один шагнул вперёд и, не снижая голоса, коротко бросил:

— Без глупостей, — доставая ключи от наручников.

Другой вытащил шприц. Металл вспыхнул при свете лампы, тонкая игла хищно сверкнула. Он лениво покрутил её у меня перед лицом — угроза и обещание в одном движении. Все остатки хрупкой рациональности, которые я пыталась собрать по крупицам, рассыпались. Сухость в горле стала невыносимой, сердце ударило о рёбра так сильно, что я едва не закашлялась.

— Рыпнешься, мигом успокоим.

— Что, мальчики, боитесь, что без этой дряни меня не вывезете? — процедила я сквозь зубы.

Они лишь скривились, как от кислого.

Меня подхватили за подмышки — грубо, тяжело, будто я мешок. Металл наручника соскользнул с запястья и со звоном ударился о простыню. В этот миг я ощутила одновременно дикое облегчение и холод ужаса. Свобода была иллюзией: их хватка врезалась в тело так крепко, что я не могла пошевелиться А шприц всё так же поблёскивал в руках одного конвоира, прозрачный раствор внутри подрагивал.

— Тише, — процедил первый, сверля меня глазами.

Они повели меня в коридор — светлый, но от этого ещё более безжизненный. Стены облезли, краска свисала лентами, потолок был в разводах, будто когда-то там текла грязная вода. Лампы горели ярко, ровно, почти как дневной свет, и полосы под дверями тянулись за нами, как следы, от которых не избавиться. Шаги гулко отдавались в ушах, каждый шаг казался последним.

Мы остановились. Первый холодно сказал:

— У тебя есть пять минут.

Слова прозвучали сухо, без лишних пояснений. Они были и не нужны.

Дверь оказалась дверью в туалет — обшарпанной, со следами чьих-то пальцев вокруг ручки.

— Дверь будет открыта. Делай свои кошачьи дела и выходи. — предупредил мордоворот прежде чем я вошла внутрь — И не вздумай щекотать нам нервишки.

Я кивнула скорее себе, чем им. Внутри было сыро и холодно. Кафель под ногами обжёг ступни ледяным дыханием, запах железа и хлорки стоял тяжёлым туманом. Я торопливо справилась с необходимым, затем включила воду и сунула ладони под ледяную струю. Холод врезался в кожу, будто иголками, но я всё равно плеснула себе в лицо — словно пыталась смыть липкий страх. Сделала несколько жадных глотков прямо из крана. Вода ударила по горлу холодом, чуть не вызвав спазм, но жажда хоть отпустила.

Время текло слишком быстро. Сердце стучало, как метроном, отбивая последние удары отсчёта. Я судорожно метала взглядом по помещению, ища хоть что-то: крючок, трубу, щётку… любую возможность для обороны. Хоть что-то.

Когда внутри уже всё оборвалось от осознания, что пусто, что я выйду к ним ни с чем, взгляд зацепился за крошечный осколок стекла под батареей.

Я присела, дрожащей рукой подцепила его и сунула глубже — в задний карман джинсов. Острые края кольнули сквозь ткань, но это было лучше, чем ничего

В ту же секунду за дверью раздался тяжёлый голос:

— Время вышло.

Я застыла, вытирая мокрые ладони о джинсы. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно. Выходя с трудом сдерживала улыбку. У меня было оружие. Крошечное. Хрупкое. Но всё же оружие.

Едва я вышла, меня тут же подхватили снова — цепкие лапы сомкнулись на плечах, лишая даже намёка на свободу. Осколок в кармане будто жёг кожу — напоминанием о том, что у меня есть последний шанс, тонкая ниточка, за которую я могла держаться.

Я ожидала, что меня поведут обратно, но путь оказался иным. Мы двинулись дальше по коридору.

Он тянулся бесконечно, и вместе с ним тянулись звуки. Сначала я решила, что мне мерещится: низкое мычание, хриплое дыхание, глухие удары. Но потом раздался женский крик — пронзительный, надрывный, оборванный, словно его перехватили ладонью. Я вздрогнула так сильно, что один из сопровождающих дёрнул меня вперёд.

— Тише, — прошипел он, будто это я осмелилась издать звук.

Звуки множились. За дверями кто-то стонал, звал, плакал. Коридор превратился в живую кишку, наполненную чужой болью. Мне пришлось буквально прикусить язык, чтобы не выдать себя ни звуком, ни вздохом.

И вдруг — резкая перемена. Бетонные стены остались позади, уступив место дереву. Мы вошли в другой корпус. Контраст ударил по глазам: дубовые панели, блестящие, как зеркало, мягкий ковёр, заглушавший шаги. Пахло полированным деревом, кожей и чем-то сладко-дорогим — духами, которыми обычно поливают подиумы.

Я подняла голову и замерла. Это было похоже на жилой дом. Богатый. Широкие лестницы с коваными перилами, картины в золочёных рамах, приглушённый свет бра. Всё выглядело так, будто здесь живут обеспеченные, респектабельные люди.

И именно этот контраст оказался самым страшным: в ушах ещё звенели крики, а перед глазами — уют, роскошь, иллюзия семейного тепла. Ложная витрина. Я чувствовала нутром: за этой обёрткой скрывается куда более тёмное нутро.

— Пошла, — рявкнул один из уродов и подтолкнул меня к лестнице.

Я сделала шаг. Потом ещё один. Меня вели вверх, словно вещь, а не живого человека. Ковёр глушил шаги, но сердце грохотало так громко, что заглушало дыхание. На втором этаже было тише. Чересчур тише. Ни крика, ни стона — только ровное жужжание кондиционера. Тишина, от которой сводило виски.

Мы остановились у массивной двери из тёмного дерева. Один из громил дважды постучал.

— Входи, — прозвучало изнутри.

Голос я узнала сразу. Родион.

Во рту мгновенно появился металлический привкус паники.

Меня впихнули внутрь и закрыли дверь за спиной.

Комната выглядела слишком уютной, будто со страниц глянцевого журнала: мягкий ковер, кожаный диван, длинные шторы, приглушённый свет. И среди этого уюта — он. Родион сидел в кресле у журнального столика, нога закинута на ногу, в пальцах — бокал с янтарной жидкостью. Его взгляд лениво скользнул по мне, оценивая, словно товар, и губы тронула хищная усмешка.

— Ну вот, — произнёс он, делая глоток. — Не такая ты, оказывается, и дикая, когда знаешь последствия…

Я застыла. Осколок стекла в кармане впивался в бедро, удерживая меня от того, чтобы рухнуть.

— Ты ведь понимаешь, Мира, — поднял он взгляд, — теперь у нас будет совсем другой формат разговора.

— Карим оторвёт тебе башку, — вырвалось у меня резче, чем я планировала. Голос дрогнул, но я тут же выпрямила спину.

Родион усмехнулся. Не спешил с ответом, сделал ещё один неторопливый глоток, будто у него вся вечность впереди. Потом посмотрел поверх бокала и лениво, с издёвкой сказал:

— Карим? — он будто смаковал имя. — У него сейчас другие заботы. Белокурая модель требует внимания.

Я поняла, о ком речь. Алла. Имя не прозвучало, но оно эхом ударило в голову. Белокурые волосы, длинные ноги, улыбка с рекламных экранов. Я застыла. Лицо — маска, губы сжаты, взгляд прикован к нему. Я заставила себя не дрогнуть. Но внутри всё сжалось до боли, словно он ударил в самую уязвимую точку.

«Не дай ему победить», — стучало в голове. Но обида резала изнутри, оставляя после себя пустоту и жгучую боль.

Родион откинулся на спинку кресла, довольный, будто выиграл раунд.

— А знаешь, что удивительно? — заговорил он вновь, голос стал тягучим, почти мягким, от чего только страшнее. — Что Карим лично привёз тебя домой. Сам. И… оставил одну. Интересно почему?!

Он сделал паузу, наблюдая за мной, как хищник за зверьком в клетке.

— Смешно, правда? Ты должна была стать связующим звеном для наших договорённостей, подарком. А невольно превратилась в яблоко раздора.

Я дышала неровно, слова его эхом отдавались в голове. «Яблоко раздора». Он обвинял меня в том, чего я сама до конца не понимала. Я чувствовала, как внутри поднимается волна злости, но я загнала её глубже, туда, где уже и так было слишком тесно.

Родион поднял бокал, как будто провозглашая тост:

— Я ждал. Долго. Поверь, этот момент стоил ожидания, — его взгляд медленно скользнул по мне, снизу вверх. — Надеюсь, не зря.

Я хотела съязвить, ударить в ответ, но язык прилип к нёбу. Слишком близко он бил. Я выпрямилась и позволила губам искривиться в кривой усмешке. Фальшивой, но убедительной.

— Ты слишком много ждёшь от меня, Родион, — произнесла я хрипло, но твёрдо. — Разочарование — плохая награда за терпение.

Он прищурился, пытаясь прочитать, что я имею в виду. И это было единственное оружие, которое у меня оставалось — иллюзия. Иллюзия силы.

Родион чуть склонил голову набок, будто прислушивался к невидимому эху. Его губы дрогнули в ленивой усмешке, но глаза стали жёстче, хищнее — как у зверя, подмечающего колебание жертвы.

— Разочарование? — протянул он с тягучей расстановкой, отставляя бокал на столик. — Меня трудно разочаровать. Зато у меня талант разочаровывать других.

Он поднялся и двинулся ко мне — размеренно, будто каждая секунда принадлежала только ему. Запах дорогого виски вперемешку с острой пряной нотой обволок горло, вызвав тошнотворный спазм. Пальцы сами сжались: холодный осколок стекла под тканью джинсов напомнил о себе — последняя ниточка, за которую я могла держаться.

— Но ты права, — сказал он тише, доверительно, будто делился секретом. — Я ждал слишком много. И пора это ожидание окупить.

Он протянул руку и коснулся моего лица — кончиком пальцев провёл по щеке, будто проверяя, настоящая ли я. Я сжала челюсти, чтобы не отшатнуться. Внутри всё кипело: отвращение, страх, злость — всё перемешалось в жгучий коктейль.

— В твоих глазах, — прошептал он, вглядываясь, — больше правды, чем в твоих словах. Паника. Страх. Но есть и кое-что ещё… Ты станешь моей самой интересной игрушкой.

Его нос скользнул вдоль моей шеи, он жадно вдохнул воздух. Я резко выдохнула и заговорила, прежде чем он успел зайти дальше:

— Лучше не трогай меня, если дорожишь своими конечностями.

Его пальцы на миг застопорились. Взгляд вспыхнул раздражением, но ленивая усмешка вернулась.

— Этим ты и цепляешь, — хмыкнул он. — С виду хрупкая, а стоит отвлечься — зубки показываешь. Такие, как ты, на вес золота. Вот только… — он кивнул на дверь. — Сколько ты протянешь, если выйдешь за эту дверь? Ты ведь ценишь свою жизнь?

Я не отвела глаз. Впивалась взглядом в ледяную пропасть его зрачков, сжимала кулаки так, что ногти прорезали кожу.

Он развернулся, достал из бара второй бокал и виски. Мне — из одной бутылки, себе — из другой. Вернулся, протянул. Уверенный, расслабленный.

— Выпей, ты напряжена…

Я взяла бокал, поднесла к губам — и замерла.

"Хочешь, чтобы я играла по твоим правилам? Так тому и быть."

— За что пьём?

— За тебя, кукла, — мягко усмехнулся Родион, чокнувшись со мной. — Надеюсь, теперь ты останешься.

Я едва коснулась бокалом губ, не позволяя жидкости проникнуть внутрь. Мысль резанула холодом: там точно что-то есть, помимо алкоголя.

— Забавно, — тихо сказала я, не отрывая взгляда от напитка. — Когда мужчина не может добиться женщины без химии.

На его лице дрогнула улыбка. Он либо не услышал, либо сделал вид.

— Сядь, Мира, — его голос стал бархатным, почти интимным. Он взял меня за руку, повёл, будто марионетку. — Ты устала.

Он убрал бокал, потянулся к моей щеке. Я резко отвернулась.

— Злись. Дерись. Всё сведётся к одному: ты будешь моей. Сопротивляться всё равно бесполезно.

Я пошатнулась, будто теряя равновесие, хотя на самом деле считала секунды.

Он схватил меня за запястье, рванул к дивану. Я успела достать осколок из кармана, прежде чем плюхнулась на мягкую кожу. Он сел рядом, опасно близко. Одна рука легла на бедро, другая скользнула к шее, поворачивая моё лицо к себе.

— Вот так, — прошептал он, дыхание обожгло кожу. — Наконец-то ты поняла, кто главный.

И в эту секунду я ударила. Даже сама не поняла, как рука с осколком занеслась над ним. Стекло полоснуло по его плечу. Крик, хриплое ругательство — горячая кровь брызнула на ткань. Бокал грохнулся на пол, разлетевшись осколками.

— Ты меня недооцениваешь, Родион, — прошипела я.

Его лицо исказилось от боли, но он не отступил. Даже раненый, он рванулся вперёд, взгляд полыхал безумием.

— Ты всё равно станешь моей, — прохрипел он, протягивая руку. — Мы оба знаем, чем это кончится.

— Лучше тебе меня не трогать, — мой голос прозвучал сталью.

Он усмехнулся и снова схватил меня за запястье.

Щелчок. Хруст.

Я вывернулась всем телом, вложив в приём всю ярость. В тот миг, когда движение достигло пика, меня прострелило в спине — резкая боль пронзила позвоночник. На секунду дыхание сбилось, но я не остановилась. Треск, крик боли — его предплечье согнулось под неестественным углом.

— Сука! — прорычал он, схватившись за сломанную руку. Глаза метали бешенство.

Я выпрямилась, тяжело дыша, преодолевая боль в спине, и не отвела взгляда.

— Я предупреждала тебя.

Услышав шум, дверь распахнулась, и в проём ворвался один из охранников. Громила с квадратной челюстью явно не ожидал увидеть своего босса скрюченным, валяющимся на полу.

Не дожидаясь, пока этот урод сообразит, что к чему, я схватила тяжёлую вазу с журнального столика и, вложив в удар всю боль и злость, со всего размаха обрушила её на его голову. Глухой звон, хрип — и он осел к полу, хватаясь за воздух.

Я не дала себе времени отдышаться — рванула к двери. В спину простреливала дикая боль, будто раскалённый нож полосовал позвоночник снова и снова. Каждое движение отдавалось ломотой, но я знала: если остановлюсь — мне конец.

Коридор. Лестница. Сердце колотилось так, что заглушало шаги.

И вдруг — Саша. Он перегородил дорогу у самой двери. Наши взгляды встретились на миг. Его плечи дрогнули, он виновато отвёл глаза. И, не сказав ни слова, сделал шаг в сторону, освобождая путь.

Я прошла мимо молча, стиснув зубы. Не поблагодарила. Не заслужил.

Дверь. Тяжёлая, массивная поддалась не сразу. Я рванула сильнее, и в лицо хлестнул холодный воздух. Дождь липкими каплями ударил по щекам, волосы прилипли ко лбу.

Я выскочила наружу, и побежала. Позади раздались крики, гул тяжёлых шагов — они уже выбежали следом.

Ноги вязли в мокрой траве, земля скользила под подошвами, каждое движение резало спину огнём. Дышать было мучительно: грудь рвалась, горло сдавило сухостью. Но я не могла остановиться.

Я споткнулась, рухнула на колени — холодный поверхность ободрал кожу, ладони обожгло острыми камнями. Крик застрял в горле. Я поднялась, шатаясь, и снова побежала, почти не разбирая дороги.

Спина горела адским огнём, дыхание рвалось, в голове звучало набатом:

«Только не останавливайся».

Я выскочила на дорогу, едва не рухнув на асфальт. Сырая поверхность блестела в свете ночных фонарей. Лёгкий туман тянулся над землёй, выхватывая из тьмы рваные силуэты деревьев, дыхание вырывалось хрипом, в глазах всё плыло.

И вдруг…. свет фар. Машина вылетела из-за поворота. Я подняла руки, почти не веря глазам. Сердце ухнуло в пятки: если не остановится — раздавит.

Тормоза завизжали, колёса скользнули по мокрому асфальту. Машина замерла всего в нескольких метрах.

Дверь приоткрылась. Выскочила девушка, молодая, с растрёпанными волосами и широко распахнутыми глазами.

— Господи, ты что творишь?! — голос дрогнул, в нём слышался лёгкий акцент. Но, увидев меня — мокрую, с прилипшими к лицу прядями, с ужасом в глазах, — она изменилась. — Ты в порядке?

Я шагнула ближе, хватаясь за дверь, чтобы не рухнуть.

— Помоги… прошу, — слова срывались хрипом, горло жгло сухостью. — Я заплачу сколько скажешь.

Она замерла всего на секунду, потом распахнула пассажирскую дверь:

— Садись быстро!

Я упала на сиденье, вся в дрожи. Едва захлопнула дверь — в зеркале мелькнули силуэты: они выбежали на дорогу, размахивая руками.

— Жми! — выдохнула я.

Машина рванула с места, колёса визгом сорвались с асфальта. Силуэты остались позади, мелькая всё меньше и меньше.

Я прижалась к сиденью, пытаясь отдышаться. Боль обрушивалась волнами, перед глазами плыло. Я откинулась на спинку, тело ломило, как будто выворачивало изнутри. Держаться прямо было пыткой, но я изо всех сил старалась не завалиться набок.

— Ты в порядке? — спросила она, бросив внимательный взгляд на меня.

Я едва кивнула.

— Да… теперь в порядке, — прошептала я.

Она что-то ещё говорила, но я отвернулась к окну. Не могла, не хотела отвечать. В ушах всё ещё стоял крик Родиона, угрозы и его людей. Я никак не могла поверить: как я вообще выбралась?

Спину ломило так, что дыхание сбивалось. Я сжимала зубы, чтобы не застонать. Женщина заметила это и сбросила скорость.

— Может, в больницу? — осторожно предложила она, уловив моё судорожное дыхание.

Я покачала головой.

— Нет… — выдавила сквозь зубы. — Только не туда.

— В полицию? — так же мягко спросила она.

Я резко мотнула головой и, собрав последние силы, назвала адрес.

Она чуть помедлила, затем коротко кивнула. На въезде в город машина свернула с трассы в сторону лесополосы.

Карим

Всего сутки я прожил без неё, а ощущение было, будто целая жизнь прошла. Она не отвечала на звонки, не читала сообщений. Цветы, отправленные утром, так и остались за дверью. Я дал ей два дня, чтобы всё обдумать, но сорвался в первый же. Уже к обеду собирался ехать к ней, но в последний момент сменил маршрут и направился в загородный дом.

К вечеру её телефон окончательно замолчал — сначала гудки, потом тишина. Я сидел за столом, уткнувшись в бумаги, но буквы расплывались. Пальцы провели по лицу, внутри зрела паника.

— Что-то не так, — отложил документы в сторону и снова попытался дозвониться до Миры, но вместо её голоса ответил автоответчик.

Я набрал Артёма; даже не успел спросить — на том конце провода его голос звучал тревожно:

— Я сейчас зайду.

Через минуту он уже стоял в кабинете, зашёл без стука и положил планшет передо мной.

— Шеф, движение у ворот. Появилась машина, минуту постояла и уехала. Камеры показали, что из неё кто-то вышел…

Я склонился над экраном. Машина остановилась в нескольких метрах от ворот. Пассажирская дверь открылась, и наружу вышла фигура — шаткая, в светлой майке, волосы растрёпаны. По походке было видно: человек едва держался на ногах. Мне хватило мгновения.

— Мира?.. — охранник произнёс это как увидев призрака и мгновенно сорвался с места, не дожидаясь моего приказа.

Двор тонул во тьме, лишь фонари у ворот выхватывали из дождя серебристые нити. Я вышел на улицу, и холодные капли вонзились в кожу. Воздух пах сыростью и озоном. Каждый шаг гулко отдавался в тишине, будто время растянулось.

Ворота медленно раздвинулись. Железо скрежетало, и в этот тяжёлый звук вплеталось бешеное биение моей крови.

За воротами стояла она — согнутая, словно спина не держала тяжесть. Плечом упиралась в стену, как будто искала опору. Мокрые волосы липли к лицу. Вокруг — ночь и дождь. И только она — потерянная тень среди света фонарей.

Мира подняла глаза. Даже сквозь дождь я увидел, какими они были — красными, воспалёнными. Наши взгляды встретились, и в тот миг всё остальное исчезло.

Оттолкнувшись от опоры она сделала несколько шагов и остановилась, как будто силы окончательно покинули её.

— Прости, — шепнула она, покачнулась и я успел подхватить её. — Я просто не знаю, куда идти.

— Чёрт возьми… — вырвалось у меня, когда я почувствовал, насколько она слаба. — Где ты была?

— Потом, — ответила она едва слышно и уткнулась лбом в мою грудь.

— Тебе в больницу надо — сказал я, поднимая её с небольшим усилием. Всё её тело напряглось, и она издала протяжный стон.

— Только не в больницу. Нет.

Дом будто затаил дыхание: слуги отступили, охрана переглянулась — никто не вмешивался. Артём шёл вслед и судорожно набирал номер врача.

— Док, срочно. Приезжай. Девушка… она не в порядке…

Я понёс её в спальню на втором этаже, осторожно уложил на кровать и откинул волосы с лица. Она закрыла глаза и шепнула:

— Думала, не доберусь.

Мой взгляд упал на её запястья — тонкая, болезненная кожа: покраснения, синяки, свежие царапины; ладони содраны, в грязи. Всё было испачкано.

Губы сжались. Голос дрожал, но вырвался тихо, почти себе:

— Кто это сделал?

Она приоткрывает глаза и видит, как моё лицо искажает ярость. Дыхание уходит. На секунду я отворачиваюсь, чтобы не сорваться, но холод в голосе выходит чётким.

— Я убью его.

Мира слабо покачала головой.

— Не нужно, — едва улыбнулась она, будто пытаясь улыбнуться сквозь боль. — Я уже сделала ему больно.

Мне не до смеха. Внутри меня всё рвалось от злобы — не на неё, никогда не на неё. Взгляд её был таким сломленным, что внутри поднималась не только ненависть к Родиону, но и то тихое, почти незаметное чувство, которое я давно уже забыл — забота.

Я снял пиджак и накрыл её плечи, сел рядом.

— Отдохни. Когда проснёшься — всё расскажешь. Остальное оставь мне.

Я не спрашивал больше ничего: мне и не нужно было — я уже знал, что Родион перешёл грань, откуда возврата нет. Ощущая её дрожь, осторожно взял руку — и она болезненно дёрнулась от простого прикосновения.

— Чёрт… — вырвалось у меня.

Я опустился на корточки и заглянул в её лицо. Липкая от пота кожа, бледные губы, дыхание сбивчивое и тяжёлое. Под веками её глаза метались, и вдруг она прошептала, сбиваясь:

— Я… не чувствую ног…

Я замер.

— Что? — голос вырвался из меня сухо.

— Не… чувствую… — её губы дрогнули, пальцы вцепились в мой пиджак. — …ног.

Паника вспыхнула мгновенно, сжигая изнутри.

— Мира, слышишь меня? Малышка — я осторожно коснулся её щеки. — Где больно? Ответь.

Она словно не слышала, полузакрыв глаза, повторяла одно и то же, и в её голосе уже сквозила не только боль, но и страх.

— Я не… я не чувствую ног…

— Где этот грёбаный врач?.. — вырвалось у меня в никуда.

Врач вошёл в комнату и даже не посмотрел на меня, никакой привычной дежурной улыбки. Его лицо было напряжённым, голос сух и деловой:

— Где ты её нашёл? — глухо спросил он, не поднимая глаз.

— Она сама приехала, — выдавил я хрипло; в голосе было больше ярости, чем слов. — Она сказала… она не чувствует ног.

Мира тихо простонала; лицо исказилось от боли — тонкая, кривая линия, которую я не мог стереть с глаз.

Сергеевич уже доставал перчатки. Его движения были быстрыми и в то же время бережными: пальцы пробежались по позвоночнику, задержались на пояснице. Я следил за каждым жестом, будто это был священный ритуал спасения.

Он мельком посмотрела на меня, затем вернулся к осмотру. Пару минут слушала грудную клетку, приложив ухо, а потом вслух перечислял признаки:

— Пульс слабый. Давление низкое. Шоковое состояние. Боль, физическое истощение, обезвоживание… Травма спины могла обостриться. Возможно защемление. Или повторный подвывих.

Мира шепнула в бреду: — Не… чувствую…

Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. Внутри всё сжалось — беспомощностью, яростью, виной. Спросил тихо, едва слышно:

— Что делать? — слово «пожалуйста» застряло в горле, но оно было в каждом тоне.

— Обезболивающее пока. И капельница. Я вызову нейрохирурга, пусть осмотрит её как можно скорее. Если потребуется — поедем в клинику.

Впервые он посмотрел на меня с укором; в этом взгляде было больше, чем профессиональная строгость:

— Если это действительно повторная травма позвоночника — всё может быть серьёзно. И может привести к более серьезным последствиям.

Эти слова врезались в грудь, как удар. Я кивнул, не в силах ничего сказать.

Знаешь, это ощущение, когда мир меняется за секунду и остаётся только пустота и стальной приказ себе не рухнуть?

Я шёпотом проглотил боль и сказал:

— Делай всё, что нужно.

Я развернулся и вышел, хлопнув дверью, будто этим звуком можно было отшвырнуть беспомощность прочь. Но не прошло и минуты, как я стоял в соседней комнате у монитора и смотрел на чёрный экран. В трубке голос у меня стал ледяным, ровным до кошмара:

— Артем найди всех, кто был у Родиона в ту ночь. Всех, кто охранял. Кто привел её… Всех, кто что-либо знал. Если кто-то из них касался её — пусть молятся. Я лично раздавлю каждого.

Слова срывались холодом и обещанием. Я не знал точно, что буду делать дальше, но знал одно: отступать не собираюсь.

Я вернулся в комнату, когда Мира уже спала. Вошёл тихо, почти бесшумно — будто боялся спугнуть тот хрупкий покой, который наконец настал.

Алексей Сергеевич поднял на меня взгляд — строгий, но без прежнего осуждения.

— Обезболивающее подействовало. До утра точно будет спать, — тихо сказал он. — Температура в норме. Но я всё равно вызвал специалиста. Нейрохирург, ему можно доверять.

Он учтиво кивнул и вышел.

Нейрохирург приехал утром. Провёл осмотр без лишних слов — холодно, профессионально. Но я чувствовал каждое его движение так, будто он касался не её, а меня. Проверял позвоночник, рефлексы, приподнимал ноги — без реакции. Когда его брови сомкнулись, я уже знал: ничего хорошего он не скажет.

— Судя по шрамам, ей уже делали операцию, — произнёс он наконец, то, что я и так знал. — Возможно, установлены пластины. Но без рентгена я не скажу точно.

Я шагнул ближе. Голос сам стал холодным, режущим:

— Ты хочешь сказать, что она могла сломать спину?

— Я хочу сказать, — / спокойно ответил он, протирая очки — что в её состоянии нельзя оставаться в частном доме. Если там действительно металлические конструкции, любая перегрузка, падение или удар могли привести к смещению. Нужна диагностика — МРТ, рентген, консультация хирургов. И как можно скорее.

Я медленно выдохнул, понимая, что он прав.

— Хорошо, — сказал я. — Но только в проверенную клинику.

— Я отправлю координаты, — кивнул врач. — Там всё подготовят.

Нейрохирург отдал распоряжения, собрал медикаменты, организовал транспорт.

Я подошёл к кровати. Мира дышала тяжело, глаза полуприкрыты — будто застряла где-то между сном и болью. Я осторожно коснулся её щеки.

— Потерпи, девочка, — шепнул я. — Совсем немного.

Через сорок минут мы уже были в пути. Машина шла плавно, но быстро. Её тело зафиксировали на каталке, чтобы не усугубить возможную травму позвоночника. Я сидел рядом, не сводя взгляда.

Сергеевич следил за показателями, корректировал капельницу, говорил с нейрохирургом по рации. Всё было под контролем, но я видел, как он напрягался на каждом повороте.

Каждый километр казался вечностью.

В клинике нас ждали. Ни одного лишнего вопроса — Артём позаботился, чтобы конфиденциальность соблюдалась безоговорочно.

Миру увезли сразу после диагностики. МРТ показало смещение пластины и защемление нерва. Хирург сказал прямо: если бы мы приехали позже — она могла остаться инвалидом.

— Мы возьмём анализы и проверим стабильность имплантов, — продолжал он, нажимая что-то в планшете.

В этот момент Миру на каталке провезли мимо. Врач пошёл следом.

Я остался в коридоре. Не двигался, не говорил. Просто сидел, вцепившись в подлокотники кресла, и впервые за долгое время не контролировал ничего.

Артём звонил несколько раз. После моего короткого и резкого «Перезвоню» — больше телефон не издавал звуков.

Через три или, может, четыре часа хирург вышел. Лицо уставшее, но спокойное.

— Мы стабилизировали пластину и сняли компрессию, — сказал он. — Но нам нужно знать всё о её предыдущем лечении. Шрамы говорят, что операция была сложной. Мы не знаем, какие именно конструкции установлены, в каком состоянии был позвоночник, есть ли риск повторной нестабильности. Без этой информации трудно строить прогноз.

Я кивнул и достал телефон.

— Куда направить запрос?

Он продиктовал адрес. Через пять минут Артём уже собирал досье и отправлял запросы по клиникам, где могла лечиться Мира. Я дал короткое указание:

— Мне нужны все медкарты, снимки, заключения, фамилии хирургов. В течение суток — полный отчёт.

Когда охранник вышел, я повернулся к врачу:

— Если потребуется оборудование, анализы, люди — всё, что угодно. Она должна встать на ноги.

Он кивнул, но я почти не видел его. В ушах стоял гул — от усталости или от страха, я уже не различал.

Я сел обратно в кресло, уткнулся ладонями в лицо. Сколько раз я вытаскивал людей из дерьма и сам выбирался из него — и всегда знал, что делать. А сейчас — нет. Всё зависело не от меня.

Мира где-то за стеной, между наркозом и болью, между жизнью и чем-то, о чём я даже не хотел думать. Я бы отдал всё, чтобы поменяться с ней местами, но единственное, что мог, просто ждать.

Время будто остановилось. И впервые за долгие годы я почувствовал бессилие — то самое, которое не лечится деньгами.

Мира

Всё начиналось так же, как тогда: зал был наполнен шумом — свистки, судьи, хлопки ладоней по татами. Я стою на ковре, сосредоточенная, с холодной решимостью в груди. Финал. Слишком важный, чтобы проиграть.

Она сделала резкий выпад — я отклонилась, перехватила, и… всё пошло не по плану. С самого начала.

Резкий толчок. Хруст. Свет ослепил. Мир словно сместился. Я попыталась встать — и не смогла. А потом — тишина. Только гул в ушах и одно-единственное осознание, вбившееся в голову: «Я не чувствую ног».

— Я не чувствую ног… — прошептала я, не осознавая, что голос вырывается наружу, в окружении испуганных лиц тренеров.

Я сплю. Понимаю, что сплю, но глаза упорно отказываются открываться. Так хочется всё забыть, проснуться и понять, что события прошедших дней — всего лишь сон.

Но я снова там — внутри воспоминания. В тот момент, когда всё изменилось. Паника подступала вновь — липкая, холодная, чужая.

И вдруг… что-то иначе на этот раз. Необъяснимо, но в этом кошмаре рядом было ощущение чьего-то присутствия. Не как тогда — пустота и одиночество, а кто-то рядом. Сильный. Тихий. Тепло. Я не знала, кто именно, но его присутствие давало странное, почти нереальное чувство безопасности.

И я снова прошептала:

— Я не чувствую… — но голос уже не дрожал.

Я очнулась резко, в незнакомой палате. Свет был рассеянный, мягкий, где-то рядом ровно гудели приборы. Тело казалось ватным, каждая клетка словно обесточена. Грудь сдавило — не болью, нет. Ощущением. Тем самым, старым и холодным, как в тот день, когда я впервые услышала: «Вероятность, что ты снова встанешь, крайне мала.»

Я медленно повернула голову. Белые стены, лампа у изголовья, занавешенное окно. В пахнущем антисептиками воздухе витало ощущение стерильной тревоги. Место явно не из дешёвых — палата напоминала частную клинику. Чисто. Безупречно. И всё равно — чуждо, пусто, холодно.

Карима рядом не было. Значит, то ощущение присутствия рядом — лишь часть больного подсознания. Может, всё, что случилось — от начала до конца — было сном? Как сказал Родион, внимание теперь требует белокурая красотка. Я прикусила до крови губу, вспоминая, как сама пришла к Кариму… а может нет… Не помню.

Дверь в палату распахнулась, зашёл мужчина в белом халате — высокий, лет сорока, с серьёзным взглядом и папкой в руках. Это не тот, что был в доме Карима. Того я запомнила.

— Доброе утро, — сказал он спокойно, заметив, что я открыла глаза. — Меня зовут Роман Олегович, я ваш лечащий врач.

Я попыталась заговорить, но пересохшее горло выдало лишь хрип. Он понял без слов — поднёс стакан воды к моим губам. Я пила жадно, будто могла утонуть в собственном страхе, если не сделаю глоток.

— Где я? — прохрипела я, отстраняясь. Голос был чужим, слабым.

— В частной клинике. Вас доставили вчера. Слишком рискованно было медлить.

«Доставили». Это слово будто щёлкнуло в голове. Значит, всё, что я помнила — ночь, дорога, дом Карима — не было реальностью. Значит, я так и не доехала к нему. Значит, это тоже было воображением — очередным кошмаром, в котором реальность и воспоминания переплелись.

— Что… с ногами? — спросила я тихо.

Он на мгновение опустил взгляд в бумаги, а потом ответил:

— У вас в позвоночнике установлены пластины, — его голос звучал осторожно, почти сочувственно. — Судя по выписке из предыдущей клиники, последствия старой травмы. Сейчас есть риск, что одно из креплений сместилось. Мы стабилизировали состояние, но…. Вы не чувствуете ног?

Я кивнула. Хотела сказать «иногда», но… зачем врать врачу?

Он продолжил:

— Мы проведём серию исследований. Пока рано делать выводы. Но одно могу сказать точно — вы оказались в нужном месте в нужное время. Поверьте, если бы вы не добрались до нас… всё могло быть хуже.

Я отвернулась к окну. Где-то в груди сгустился ком. Боль, которую я носила годами, вернулась — не физическая. Психологическая. Я снова в белых стенах, снова в мире, где у меня нет имени — только номер истории болезни.

И всё же… что-то не сходилось. На прикроватной тумбочке лежали мужские часы. Запах в палате, помимо медикаментов — едва уловимый, знакомый до дрожи: смесь табака и терпкого парфюма. Так пахло в доме Карима.

Я посмотрела на врача, но он, кажется, не придал этому значения — просто листал бумаги, не глядя на меня.

Я закрыла глаза — и вдруг в голове вспыхнуло короткое, как вспышка, воспоминание: темнота, дождь, шаги, и кто-то шепчет, едва касаясь лба: «…Потерпи девочка.»

Я резко открыла глаза — передо мной всё те же белые стены. Может, я действительно всё придумала. А может… не всё.

— Доктор… — голос сорвался, но я заставила себя продолжить. — Как я… оказалась здесь?

Он поднял взгляд от бумаг, словно заранее знал, что этот вопрос прозвучит.

— Вас привезли, — спокойно сказал он. — Алексей Сергеевич — мой друг. Его вы, думаю, помните, он уже оказывал вам медицинскую помощь.

Я кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— По его распоряжению вас доставили сюда, в лучшую клинику, — врач сделал паузу, потом добавил чуть тише, почти уважительно: — …Карим Шамилевич настоял лично.

Не знаю, чем меня накачали в этой клинике — или это просто накопившаяся усталость, — но я отключилась минут через сорок после того, как очнулась. Проснулась уже к вечеру — от ощущения странной тяжести в теле, будто кто-то положил на грудь холодный камень. Потолок был тот же — белый, ослепительно ровный. Свет из лампы лился мягко, отбрасывая на стены зыбкие тени.

Дверь открылась — вошёл Роман Олегович, всё с той же папкой в руках.

— Ну что, как себя чувствуете? — спокойно спросил он.

— Хочу встать… — я сглотнула, не договорив.

Он даже не успел ничего сказать, как я осторожно попробовала приподняться. Сначала голову, потом плечи. Тело будто не слушалось, и всё же я, упрямо, попыталась сесть рывком.

Резкая боль пронзила поясницу — острая, словно удар током. Воздух вырвался из груди криком.

— Тише, тише! — врач подскочил ко мне, придержал за плечи.

Я снова осела на подушку, дрожа.

Он нахмурился, глядя на мониторы.

— Хорошо, что больно, — пробормотал он. — Значит, связь не потеряна окончательно. Будем надеяться, это хороший знак.

Я лишь кивнула, сжимая простыню.

— Отдыхайте, — добавил он мягче. — Сейчас всё стабилизировалось. Я зайду позже, когда проведут капельницу.

Когда дверь закрылась, в палате остались только гул приборов и тихая пульсация боли внизу спины.

Прошло, наверное, минут двадцать. За дверью послышались шаги — не врачей. Тяжёлые, уверенные. Дверь приоткрылась, и на пороге появился Артём. Слегка взволнованный.

— Привет, Дикая, — негромко сказал он, будто боялся нарушить тишину.

— И тебе привет, — ответила я устало.

Он подошёл ближе — взгляд цепкий, но без прежней холодности.

— Как ты?

— Жива, — выдохнула я. — Кажется. Но не совсем цела, как видишь.

Артём кивнул, сунул руки в карманы.

— Непривычно видеть тебя такой, — хмыкнул он. — Карим сейчас с врачом. Разговаривает. Скоро придёт.

От этих слов внутри будто что-то дрогнуло. Не ожидала, что он вообще… здесь.

Артём посмотрел на мониторы и, направляясь к двери, сказал тихо:

— Не вздумай снова подниматься. Врач говорил — нельзя пока.

Я слабо усмехнулась.

— Уже поняла.

Он кивнул и вышел.

Когда дверь открылась во второй раз, я знала, кто вошёл, ещё до того, как посмотрела. Воздух изменился — стал плотнее, тяжелее. Запах — знакомый до дрожи.

Карим стоял в дверях — без пиджака, с расстёгнутой рубашкой и усталым лицом, на котором всё равно жила опасная, сдержанная тишина.

Наши взгляды встретились, и я, сама того не желая, улыбнулась. Слабо, осторожно, но искренне. Он сделал шаг ближе.

— Ты заставила меня волноваться, Мира, — тихо сказал он.

Я хотела ответить, но не смогла. Просто смотрела. Слов не нужно было.

И вдруг в памяти всплыла фраза Родиона — будто удар под дых: «Белокурая красавица требует внимания». Словно ледяной водой облило изнутри. Улыбка замерла. Я опустила взгляд.

Карим это заметил — нахмурился, подошёл ближе, поправил одеяло. Его рука едва коснулась моей.

— Ну ты чего, маленькая?

Он сел рядом. Тишина стала густой, будто мир за стенами палаты растворился. Его тень легла на меня, дыхание сбилось — от воспоминаний, от него самого.

— Посмотри на меня, — тихо сказал он, — Мира.

Он произнёс моё имя так, будто боялся сломать — в этом слове было что-то большее, чем просто обращение.

Пальцы его осторожно коснулись моей щеки. Прежде чем я успела что-то сказать, он наклонился. Поцелуй — короткий, почти невесомый, но настойчивый. Словно хотел выбыть из моей головы все ненужные мысли. Он провёл ладонью по моим волосам, задержался у виска и тихо произнёс:

— Мне нужно будет уехать. Ненадолго. Пообещай, что пока просто будешь лежать.

Он поднялся, взгляд скользнул по приборам, и голос стал глуше:

— Больше никто не посмеет тебя тронуть.

Карим

Этот ублюдок корчился от боли, выплёвывая на пол густую, тёмную кровь — с примесью чего-то твёрдого, будто зубов. Запах железа висел в воздухе — тяжёлый, приторный. Я смотрел на него сверху вниз и в груди не было ничего — ни жалости, ни злости. Только холод.

— Думал, сойдёт тебе это с рук? — медленно произнёс я, вытирая руки полотенцем.

Саша судорожно попытался подняться на локтях и тут же рухнул обратно. Его лицо было одним сплошным кровавым месивом.

— Я… я не хотел… клянусь… — прохрипел он, едва дыша. — Мне сказали… долг… я должен был вернуть…

— Вернуть? — я усмехнулся. — Ты решил вернуть долг ею? Снова?

Голос прозвучал тихо, но в нём было достаточно, чтобы он понял, оправданий не будет.

Я приблизился, присел на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Ты понимаешь, кого тронул? Моё….

Он отвёл взгляд: кровь стекала по подбородку и капала на бетон.

— Я… не знал, что всё так… — слова срывались, но каждое слово давалось с хрипом.

— Не знал, — повторил я. — Ты знал достаточно, чтобы привести её туда. Подсыпал ей какую-то дрянь прекрасно понимая, что её ждёт….

Я сжал кулак, но не ударил. Он был сломан физически и морально. Уже не требовалось добивать.

Я встал и подошёл к окну. За стеклом ночь — чёрная, безлунная, как внутри меня.

— Слушай внимательно, — сказал я тихо, не оборачиваясь. — У тебя есть несколько часов.

Он зашевелился, будто не веря.

— Тебе повезло лишь в одном: Мира меня не простит, если я тебя прикончу. Пару часов, Саша. Два часа, чтобы исчезнуть из этого города. Чтобы я больше никогда не услышал твоего имени.

Я обернулся.

— Не сделаешь — закончу то, что начал.

Кивнул стоявшему у выхода охраннику:

— Проследи за ним. Если до утра не покинет город — закончите.

Тот коротко кивнул и исчез в коридоре.

Я выдохнул, будто сбрасывая с себя часть ярости, и достал телефон. На экране мигало новое сообщение от Артёма:

«Родион пытался выехать. Нашли. Сидит в своём вшивом казино. Ждём тебя.»

Я усмехнулся без тени улыбки. Хорошо. Следующая цель была найдена.

Казино Родиона воняло дешёвым алкоголем и страхом. Снаружи — неон и музыка; внутри — дым, липкий пол и пустые глаза тех, кто давно перестал надеяться.

Меня пропустили без слов. Люди Родиона отводили глаза — никто не хотел стать свидетелем. Каждый знал, если я велел доставить их хозяина, значит хреновы у него дела.

Родион дожидался в своём «кабинете»: тусклая лампа, запах перегара, пот. Лицо серое, под глазами синяки, как результат возможно бессонных ночей и страха, взгляд — дёрганый. Правая рука в гипсе. Мира постаралась. Моя девочка.

— Карим, — прохрипел он, пытаясь встать, но осел обратно. Уже не такой уверенный, как в последнюю нашу встречу. Чувствует сука, дело запахло жаренным — Послушай… всё не так, как кажется…

— Не так, как кажется? — я улыбнулся насмешливо. — Я ведь предупреждал тебя…

Он сглотнул, глаза бегали к тени у двери, где стоял Артём.

— Карим ты должен быть мне благодарен… — дрожащим голосом начал он говорить — Это ведь я её подарил тебе. Забыл?!

— Родион, ты ведь один из немногих, кто знает, кем я был, прежде чем стал вести легальный бизнес. — пропустил мимо ушей его блеяние и сел напротив. Родион напрягся, как от удара. — Помнишь, да? как я работаю, — произнёс я ровно.

Он посмотрел в сторону, голос сорвался:

— Я не хотел идти против тебя. Клянусь, я ошибся. Всё вышло из-под контроля.

— Вышло, — повторил я — Ты прав, всё давно уже вышло из под контроля.

Я медленно вынул пистолет из внутреннего кармана. Металл холодно блеснул под светом лампы.

Родион побледнел.

— Не надо… прошу… — схватившись за воздух, он задыхался. — Я больше не трону её. Клянусь!

Я взглянул на него без тени эмоций.

— Знаю, — ответил я.

Он не успел даже выдохнуть. Выстрел прозвучал коротко, глухо. Голова резко дёрнулась, кровь брызнула на стену; тело осело в кресло, как будто из него вынули воздух.

Я убрал оружие и посмотрел на неподвижное лицо. В комнате воцарилась вязкая тишина, как дым.

— Теперь всё закончено, — сказал я почти шёпотом.

Вышел, не оглядываясь, Артем вышел следом. За дверью стояли двое моих людей.

— Уберите, — бросил я. — Артем на контроле. Они кивнули.

Я спускался по лестнице, чувствуя, как внутри нарастает давно знакомая пустота после завершённого «дела». Не было облегчения. Не было ни злости, ни радости. Только холод — и мысль о разговоре с Мирой.

И именно это пугало меня сильнее любой расправы.

Планировал ехать сразу в больницу, но прежде заехал домой. Квартира встретила меня тишиной. Не живой — не той, что дарит покой, — а глухой, вязкой, мёртвой. Здесь будто вымер воздух: ни звука, ни дыхания, только я и слабое гудение труб. Каждый шорох отдавался эхом Я зашёл внутрь, прошёл прямо к ванной. Свет резанул глаза, запах металла и пота въелся в кожу, будто напоминание о каждом прикосновении к грязи, которую пришлось тронуть. Снял пиджак, рубашку, брюки — всё шло в мусорный пакет. Кровь, пыль, чужой страх — пусть сгорит вместе с этим тряпьём. На секунду задержался, глядя на собственные руки — казалось, они ещё помнят отдачу пистолета.

Я вышел на лестничную площадку, босиком, в одном полотенце, и бросил пакет прямо в мусорный трубопровод. Вернулся, и снова направился в ванную, включил душ, вода текла долго — горячая, потом ледяная, пока кожа не стала гореть. Хотел смыть всё: запах, память, самого себя. Не помогло.

Телефон зазвонил, когда я стоял, опёршись ладонями о плитку.

Артём:

— Говори, — выдохнул я, включая громкую связь.

— Всё подчищено, — коротко. Его голос был уставший, как будто и он так же как и я выжат до последней капли. — Люди забрали тело, следов нет. Карим, я говорить сразу не хотел…

— Что? — я выпрямился, чувствуя, как внутри снова поднимается то самое чувство — не страх, а предчувствие. Взял телефон в руки отключил громкую и приложил мобильник к уху.

— Миру… повезли на операцию. Два часа назад. Врач сказал, опять попыталась встать, пластина сместилась что ли… Я не понял.

Я молчал. Секунду. Десять. Потом просто сел на край кровати, опустив голову.

— Почему я узнаю это от тебя, а не из клиники? — спросил тихо — И спустя два часа?

— Я сказал им, что бы сначала сообщали мне. — признался сотрудник — Шеф, сам же понимаешь почему?!

Воздух стал вязким, грудь будто стянуло ремнём.

Бросив телефон на кровать, я сел на пол, спиной к стене. Хотел собрать мысли — не вышло. В голове шумел один сплошной гул. Мира. Всё, ради чего я удерживал себя от полного безумия.

Я поднялся, надел чистую одежду и, глядя на своё отражение в зеркале, почти не узнал себя — лицо мёртвое, взгляд чёрный, как та ночь за окном. Те кто хотел навредить их всех больше нет.

А она всё ещё платит за то, что я однажды решил её спасти.

Я сидел в пустом коридоре больницы, уставившись на закрытую дверь операционной. Часы будто нарочно тянулись — каждая минута растягивалась в пытку.

Артём сидел чуть поодаль, с телефоном в руке, но тоже молчал. Мы оба знали: сейчас любое слово — лишнее.

Мысли путались, возвращая к самому началу. К тому дню, когда я впервые увидел её. Тогда я и представить не мог, чем всё это обернётся.

Помню всё до мелочей.

Измотанная, с какой-то дрянью в крови, с разбитой губой и тенью под глазами… но с таким взглядом, что я застыл. В нём было что-то живое, дерзкое — вызов всему миру. Даже когда тело едва держалось, Мира не сдавалась. И именно это выбило меня из привычного равновесия.

Я сразу понял — передо мной не просто очередная сломленная душа. Нет. Эта девчонка могла дать отпор.

Помню, как подошёл: грязная форма горничной, рваные колготки, запачканное лицо… глаза цвета крепкого чая, и взгляд, в котором плясала искра. Её угроза — «Я тебе кадык вырву» — только заставила меня усмехнуться. Я не мог отвести глаз. Уже тогда понял: хочу знать о ней всё.

Добрый самаритянин, чтоб его…

Она сопротивлялась. Билась. Пыталась оттолкнуть. А я — слишком настойчивый что ли, не отступил. И когда она впервые позволила мне быть рядом, это стало чем-то большим, чем просто притяжение. Она впустила меня туда, куда, кажется, не пускала никого.

А теперь… она лежала там, за этой дверью. Под наркозом. Между жизнью и смертью. И я чувствовал, что теряю контроль. Не над ситуацией — над собой.

С ней всегда так.

Я знаю: она сильная. Моя сильная девочка. Но страх всё равно сжимал горло. Я не мог думать о ней как о случайной женщине, которую когда-то вытащил из беды. Нет. Теперь она — часть меня.

Три мучительных часа спустя её перевели в палату интенсивной терапии. Я уже ждал.

Врач что-то говорил — о восстановлении, о возможных осложнениях — но слова проходили мимо. Всё внимание было приковано к ней.

Она лежала неподвижно, слишком бледная. Губы — почти бесцветные.

— Она придёт в себя через час, — сказала медсестра, поправляя капельницу. — Вам стоит поесть. Вы не спали всю ночь.

— Я подожду, — тихо ответил я. — Спасибо.

Сел рядом и не знал, что делать. Я, привыкший решать всё силой, чувствовал себя абсолютно беспомощным.

Мира зашевелилась ровно через час. Я даже не сразу поверил. Медленно, с усилием, приоткрыла глаза. Сердце сбилось с ритма.

Я наклонился ближе, убрал прилипшие пряди волос с лица. Коснулся пальцами её щеки — осторожно, будто боялся причинить боль.

— Мира… девочка моя, — шепнул я.

Она попыталась повернуться — и тут же поморщилась.

— Тише, — я провёл ладонью по её руке. — Всё хорошо. Скоро пройдёт.

Она слабо кивнула. Уголки губ дрогнули.

— Я… хорошо… спасибо, — едва слышно прошептала. И снова погрузилась в сон.

Сумерки легли на город быстро. Я всё ещё сидел рядом, держа её за руку, большим пальцем поглаживая холодную кожу тыльной стороны ладони. Невыносимо тихо. Только мерный писк монитора.

Врач заглянул в палату.

— Состояние стабильное. Всё в пределах нормы, — сказал он, осматривая аппаратуру. — Карим, она сильная. Вам стоит отдохнуть.

— Я останусь, — перебил я, не поднимая взгляда. — Что по прогнозам?

— Возможно, она скрывала масштаб травмы, — вздохнул врач. — Но ваши старые данные помогли избежать осложнений. Операция прошла успешно.

— Она сможет ходить?

— Да. Но не сразу. Реабилитация займёт время.

— Почему она всё время спит?

— Сильные препараты и наркоз. Ей нужно восстановиться.

Дни потянулись вязко, почти беременно. Мира то приходила в себя, то вновь засыпала. Я метался по палате, не находя места, чувствуя себя бесполезным. Почти не ел. Почти не спал.

И в какой-то момент просто вырубился — прямо в кресле, рядом с её кроватью. Сон накрыл мгновенно, будто удар по голове.

Проснулся резко — от тишины. Слишком тихо. Настолько, что даже аппарат у изголовья молчал.

Я поднялся. Мира всё так же лежала на кровати, спокойно, почти умиротворённо. Слишком спокойно.

На мониторе — прямая линия.

Пальцы похолодели.

— Нет… — я шагнул к ней, схватил за запястье. Ничего. Пульса нет.

— Мира! Слышишь? Эй! — голос сорвался. — Проснись… пожалуйста!

Я стал её звать и трясти. Прижал её руку к губам — холодная, как лёд.

— Не смей, слышишь?! Не смей! — крикнул я, чувствуя, как горло сжимает судорога.

Мир сузился до этой палаты, кровати, до её неподвижного лица.

И вдруг….. рывок.

Я вдохнул резко, будто вынырнул из глубины. Холодный пот стекал по спине, сердце колотилось.

Всё то же кресло. Та же палата.

А она… открыла глаза и смотрела на меня с усталой, но живой улыбкой.

— Привет, — тихо сказала она. — Устал меня караулить?

Мира

Я проснулась. Не потому что болело, не от кошмара. Первый раз за прошедшие дни — осознанно.

Воздух пах лекарствами и стерильной свежестью, будто весь мир вокруг вымыли до скрипа. Белый потолок, ровный свет, тихий писк монитора где-то сбоку. Попробовала пошевелиться — боль сразу отозвалась в теле, резкая, будто напоминание: я жива. Тихо выдохнула и снова закрыла глаза.

Повернула голову — и увидела его.

Карим спал, откинувшись в кресле. На лице — усталость, тень от щетины, пальцы держали мою руку, будто боялся, что я исчезну, если отпустит. Я смотрела на него долго. И чем дольше — тем сильнее накатывало странное чувство: смесь благодарности, тепла и чего-то такого, чему я ещё не готова дать имя.

Я осторожно сжала его пальцы. Он шевельнулся, открыл глаза. И сразу — этот взгляд. Тяжёлый, внимательный, будто искал на моём лице ответ на вопрос, который боялся задать.

— Привет, — прошептала я. — Устал меня караулить?

Он выдохнул, уголки губ дрогнули.

— Ты даже не представляешь, — ответил тихо.

— Ты не уходил? — спросила я, всё так же шёпотом.

— Нет…

Когда я проснулась снова, за окном уже было светло. Солнечный луч пробился сквозь жалюзи и упал прямо на подушку. В палате стояла мягкая тишина. Карим стоял у окна, спиной ко мне. На нём была та же тёмная рубашка — только теперь расстёгнутая у горла. В руках — стакан с кофе.

— Проснулась? — спросил, не поворачиваясь. Голос — низкий, спокойный.

— М-м, — я чуть улыбнулась. — Пахнет слишком вкусно, чтобы спать дальше.

Он обернулся, подошёл ближе.

— Тебе пока нельзя.

— Даже совсем чуть-чуть? — поморщилась я.

— Даже совсем чуть-чуть, — усмехнулся он и поставил пластиковый стаканчик на тумбочку.

— Когда меня выпишут?

— Как тебе станет лучше.

— Прекрасно себя чувствую, — хихикнула я. — Готова хоть сейчас встать и пойти.

— А вот про это забудь, — сердито, но сдержанно бросил он, что-то набирая в телефоне.

Я улыбнулась.

Карим не смотрел, хмурился, будто спорил мысленно с кем-то на другом конце линии. Его профиль — строгий, резкий, сосредоточенный.

Я смотрела на него и вдруг поняла, что не хочу отворачиваться. Сейчас мне хотелось, чтобы он просто был рядом. Опустила взгляд на свои пальцы — тонкие, бледные — и вдруг почувствовала, как он легко коснулся моей руки.

— Отдыхай, — сказал он спокойно. — Тебе больше нужно отдыхать, чтобы поскорее восстановиться.

Я закрыла глаза.

— Карим…

— М-м-м?

— Спасибо.

А потом я просто позволила себе уснуть. Сквозь полудрёму я услышала, как он отодвигает стул ближе, как шумно выдыхает, устраиваясь рядом. Потом тишина. Мир сузился до ровного биения в груди и его дыхания рядом. И вдруг стало по-настоящему спокойно.

Время в больнице течёт иначе.

Дни склеиваются, мерцают под лампами, тянутся через запах антисептиков и капельниц. Я восстанавливалась медленно, но уверенно. Карим приезжал почти каждый день. Иногда ненадолго — тогда присылал Артёма, чтобы тот следил за ходом лечения. В основном оставался на ночь. Был рядом, если мне было плохо. Он ничего не спрашивал. Просто был. С ним не нужно было делать вид, что я в порядке. Он и так знал всё — без слов.

Прошёл месяц.

Шрамы зажили, тело окрепло, но внутри всё ещё что-то болело. Не физически — глубже. Я ведь до последнего не решалась сообщить родителям. Им писала коротко, спокойно — будто у меня просто "небольшое лечение", "стресс", "переутомление".

Но однажды утром дверь палаты открылась, и я услышала знакомый голос:

— Мира?

Мама. Тонкий, дрожащий, будто ей не хватало воздуха. Я подняла голову — и всё внутри оборвалось.

Она стояла в дверях, с сумкой в руках, усталая, с дорожной пылью на пальто. Папа рядом высокий, с тем самым строгим взглядом, который в детстве заставлял меня прятать глаза.

— Мам… пап… — я едва выговорила. — Вы что… как?..

— Думаешь, мы не узнали бы? — мама подошла, прижимая к груди руки. — Я сердцем чувствовала, деточка, что ты не договариваешь. Потом позвонил твой друг и объяснил вкратце…

Я опустила глаза.

Карим. Просила же!

Грудь сжала вина, холодная, липкая, как в детстве, когда я что-то прятала и всё равно попадалась.

— Я просто не хотела, чтобы вы волновались попусту, — прошептала я.

— Мира, — папа сел на край кровати, положил ладонь на мою руку. — Мы родители. Это наша работа волноваться.

Я хотела что-то ответить, но не смогла. Губы дрожали, а глаза предательски защипало.

Карим зашёл чуть позже. Он остановился у двери, увидел моих родителей и кивнул — сдержанно, уважительно.

Мама, вытирая слёзы, подняла взгляд:

— Это вы… тот самый Карим? Друг?

Он слегка улыбнулся, кивнул.

— Я.

— Спасибо вам, — тихо сказала она. — За то, что были рядом с ней.

— Не за что, — ответил он просто.

Они пробыли недолго — всего несколько дней.

— Береги себя, слышишь? — её голос дрожал.

— Обещаю, — прошептала я.

— Мы рядом, Мирочка.

Когда они ушли, я ещё долго смотрела на закрытую дверь. На простыне остался крошечный ворс с маминого шарфа — пахнущий её духами, чем-то тёплым и домашним. И только тогда я поняла, как сильно скучаю по ним.

День выписки казался чем-то почти нереальным. Палата, в которой я провела столько ночей, вдруг стала слишком яркой, слишком тесной — как будто стены пытались меня отпустить. Медсестра помогла пересесть в инвалидное кресло. Колени дрожали, тело не слушалось, но внутри — странная лёгкость.

Свобода пахла прохладным воздухом и дорогим одеколоном — Карим стоял в дверях, держа мой плед и документы.

— Готова? — спросил он тихо. Я кивнула, хотя руки всё ещё цеплялись за подлокотники.

Он взялся за ручки кресла, выкатил меня в коридор. Я смотрела на свет в конце длинного больничного тоннеля и чувствовала, как с каждым метром будто оставляю за спиной целую жизнь.

На улице пахло осенью. Ветер был прохладный, чистый, и небо — такое высокое, что хотелось просто смотреть и дышать. Карим помог пересесть в машину, аккуратно, не спеша. Его руки были тёплыми, уверенными. Когда он поправлял ремень безопасности, пальцы чуть задели мою щёку — легчайшее прикосновение, от которого внутри всё перевернулось.

Мы ехали молча. Город за окном казался будто чужим — шумный, быстрый. Карим время от времени бросал короткие взгляды на меня, но не говорил ни слова.

Дома он поднял меня на руки, хотя я пыталась возразить.

— Я сама могу… — прошипела.

— Знаю, — ответил он, — но пока только так.

Он донёс до комнаты и аккуратно усадил на диван. Карим сел напротив, облокотился локтями на колени. Несколько секунд просто молчал, глядя на меня.

— Тебе нужно время, — сказал он наконец. — Чтобы восстановиться.

— Я знаю, — выдохнула я. — Но всё внутри будто трещит. Иногда мне кажется, что я просто… не справлюсь.

— Справишься, девочка моя, — тихо сказал он. — Потому что ты — сильнее, чем думаешь.

Он встал, подошёл ближе, опустился передо мной на одно колено. Мир будто остановился.

— Я не собирался этого говорить сейчас, — произнёс он негромко, — но, кажется, уже поздно молчать. И так всё ясно. Пальцы осторожно коснулись моей щеки, большой палец провёл по скуле. — Я люблю тебя, Мира.

Я выдохнула. Сердце гулко ударило где-то под рёбрами.

— Не надо… — прошептала и замотала головой. — Я ведь не знаю, что со мной будет дальше…

— Я знаю, — он улыбнулся едва заметно. — Что буду рядом.

И прежде чем я успела что-то сказать, он наклонился. Поцелуй был осторожным, почти невесомым — как касание ветра. Не страсть, не порыв.

Я закрыла глаза, и мир перестал болеть. На короткий миг исчезли все шрамы — внутренние и внешние. Осталась только я и он. Его ладони на моем лице, его горячее дыхание на моей коже.

Прошло больше двух месяцев.

Я уже ходила без поддержки. Спина почти не напоминала о себе — только изредка, по вечерам, будто старая рана требовала внимания. Карим не позволял мне переутомляться. Сначала я злилась на его чрезмерную заботу, а потом поняла — без него я, возможно, так и не выбралась бы.

Жизнь постепенно вернулась в привычное русло. Спокойную, размеренную. Слишком спокойную. Иногда ловила себя на мысли, что эта тишина — обманчивая, как затишье после грозы. Будто где-то за стенами дома всё ещё дожидается то, с чем я не успела разобраться.

Родион. Саша.

Как бы я ни злилась на друга, и какой бы сволочью он не был, но три месяца от Саши не было ни звонка, ни сообщения. А это заставляло меня не на шутку, волноваться за него. Куда этот дурак ещё мог вляпаться. Его телефон был отключен, а сообщения оставались без ответа. Что-то произошло, я чувствовала это каждой клеткой. Долгое время избегала этих мыслей. Тему Родиона и Саши не поднимали. Мы будто молчаливо договорились: не касаться прошлого, пока оно само не постучит.

Но однажды я просто не выдержала.

— Ты куда собралась? — голос Карима раздался из-за спины, когда я натягивала пальто.

— Просто… нужно кое-куда съездить, — ответила я спокойно, хотя сердце билось слишком быстро.

— «Кое-куда» — это куда?

— В отель «Парус».

Он замер. На мгновение в его взгляде мелькнуло нечто, что я раньше не умела различать — настороженность, тревога.

— Зачем? Не на работу же снова собралась устраиваться? — попытался пошутить, но голос выдал напряжение. — Моя женщина работать не будет, ясно?

— Нет, не на работу, — усмехнулась я. — Хочу просто кое-что проверить.

Он хотел что-то сказать, но сдержался. Только коротко кивнул:

— Артём отвезёт.

— Не нужно, — возразила я. — Я сама.

— Не обсуждается.

Войдя в отель, я сразу направилась к бару.

— Привет, Виталь, — улыбнулась я, заметив знакомое лицо.

Бармен, кажется, не сразу меня узнал. Потом расплылся в улыбке:

— Мира? Да ладно! Тебя не узнать! — он вышел из-за стойки и крепко обнял меня.

— Надеюсь, в лучшую сторону, — засмеялась я. — Слушай, Виталь, а Саша сегодня не работает?

— Дьяченко? Так его нет уже… месяца три, наверное, — пожал он плечами. — Уволился.

Три месяца

То есть примерно тогда, когда всё случилось.

— А где он сейчас, не знаешь?

— Нет. Уехал, вроде бы. Даже увольнение по СМС отправил.

Я поблагодарила Виталия, посидела немного за барной стойкой, выпила кофе с корицей — по Сашиному рецепту. Со вкусом горьких воспоминаний.

Когда я вернулась домой, Карим ждал меня в гостиной. Он сидел в кресле с раскрытой книгой, но не читал. Просто ждал. На столе — две чашки. Одна ещё парила.

— И? — спросил он спокойно, не отрывая взгляда.

— Саша не появлялся. Уже несколько месяцев.

Карим коротко кивнул. Ни удивления, ни тревоги — только тихий выдох, почти похожий на облегчение.

Я нахмурилась.

— Ты что-то знаешь?

— Что именно?

— Про него. Про Сашу.

Он отвёл взгляд к окну, будто пряча что-то.

— Карим?

— Мира… — его голос стал хриплым, будто сдерживал раздражение. Он резко поднялся, бросил книгу на кресло и вышел из комнаты, а затем и из дома.

Карим не вернулся ни вечером, ни ночью. Я заснула, запутавшись в собственных мыслях, и проснулась от запаха кофе — крепкого, свежего, будто кто-то хотел, чтобы этот день начался правильно. Но Карима рядом не было. Подушка остыла, а его рубашка висела на спинке стула, аккуратно сложенная. Я долго сидела на краю кровати, прислушиваясь к себе. Пустота внутри отзывалась гулким эхом.

На кухне уже был Артём. Вечная чёрная футболка, наплечная кобура, уверенные движения у кофемашины.

— Доброе утро, — произнёс он, заметив меня.

— Привет. Где Карим?

— Уехал рано. По делам. А я как обычно — улыбнулся мужчина — Слежу, что бы ты вела себя хорошо.

Я кивнула, натянуто улыбнулась, налила себе кофе. Руки дрожали едва заметно, выдавая лёгкий тремор.

— Слушай… — я сделала глоток, глядя в окно. — Ты ведь знаешь всё, что происходит, да?

Артём усмехнулся:

— Смотря, что ты называешь «всё».

— Я про Родиона. И про Сашу.

Он замер. На долю секунды. Но я успела заметить.

— Что именно про них?

— Они хоть живы? — выдохнула я, не задумываясь.

В наступившей тишине даже шум кофемашины звучал оглушительно.

Артём долго молчал. Потом тихо сказал:

— Карим не хотел, чтобы ты знала.

Я вздрогнула, прикрыла рот рукой — и кружка выскользнула из пальцев, разбиваясь на сотни осколков. Горячие капли обожгли кожу.

— Ну твою мать, Мира, — выругался он, подскочил и аккуратно отставил меня в сторону. — Только одно залечили — теперь ожоги понадобились?

Он быстро убрал осколки, проверил, не обожглась ли я, и лишь потом сел напротив.

— Он сделал это ради тебя, — сказал наконец, глядя прямо в глаза. — Родион не оставил бы тебя в покое. Никогда.

— Я не просила его, — прошептала я.

— Иногда, Мира просить не нужно, — тихо ответил он.

Я отвернулась к окну, глотая комок в горле.

— И Саша? — спросила я почти шёпотом. — Он тоже…?

Артём посмотрел внимательно, слишком внимательно. Мотнул головой:

— Жив.

Когда Артем ушёл, я долго сидела за столом, обхватив остывшую чашку ладонями. Перед глазами стояли лица — Саша, Родион, Карим.

Я не знала, что теперь чувствовать. Благодарность? Страх? Боль? Или всё сразу.

Карим ведь спас меня. Но какой ценой? И кем он стал, чтобы защитить меня…

Карим вернулся поздно. Дом уже утонул в тишине, свет в окнах погас, лишь из его кабинета пробивалась мягкая полоска света под дверью.

Я ждала его там. Сначала сидела, потом легла на маленький, не совсем удобный диван — «на минуту», просто перевести дыхание. Минуты растянулись в часы. А потом я уснула, свернувшись калачиком, как ребёнок, прижав к себе плед.

Проснулась от лёгкого прикосновения — кто-то поправил край одеяла у моего плеча. Открыла глаза — Карим. Он стоял рядом, наклонившись надо мной, и в его взгляде тревога смешивалась с чем-то нежным, почти растерянным.

— Мира, — тихо сказал он. — Тебе нельзя так спать. Спина потом болеть будет.

Я села, потерев глаза. Тело ныло, будто помнило каждую минуту ожидания.

— Я ждала тебя, — прошептала, будто это могло объяснить всё.

— Я вижу, — он вздохнул, опускаясь рядом. — Но не стоило.

Мы некоторое время молчали. Он снял пиджак, бросил на кресло, провёл ладонью по лицу. Тень усталости легла на его черты, делая их чуть мягче, чуть старше.

— Где ты был? — спросила я.

— Нужно было кое-что уладить.

— Снова не хочешь говорить?

Он посмотрел на меня, взгляд стал твёрдым, как камень.

— Мира, не сегодня. Не сейчас.

— А когда?

Он молчал. Только коротко, глухо выдохнул.

— Я устала, Карим, — сказала я тихо. — Я хочу знать всё. Насколько далеко ты зашёл ради меня?!

Он сел напротив, сцепил пальцы, опустив локти на колени. Некоторое время просто смотрел в пол.

— Ты правда хочешь знать? Мне казалось, Артём уже сказал достаточно.

— Хочу, — я накрыла его сцепленные руки своей ладонью. — Он случайно мне рассказал, я надавила. Ты на него не злись

Он кивнул.

— Тогда слушай. Только не перебивай.

Я кивнула в ответ.

Он отвёл взгляд — будто собирался с силами. Когда заговорил, голос его стал ниже, спокойнее, но в этой спокойности чувствовалась тяжесть.

— Сашу я и не собирался трогать, — произнёс он, и по его лицу пробежала тень. — Знал, как ты к этому отнесёшься. Поэтому просто отпустил. С условием, что он исчезнет из города. В противном случае…

Он поднял глаза. В них не было ни оправдания, ни сожаления — только честность.

— А вот Родион… — короткая пауза. — Его оставить в живых я не мог. Он был угрозой. И не только тебе. Он перешёл ту черту, за которой люди уже не возвращаются. И, поверь, не впервые.

Я молчала, слушая, как каждое его слово ложится тяжёлым камнем внутрь.

— Он бы не остановился, — тихо добавил Карим. — Такие не умеют.

Я сжала пальцы на его руках.

— Мне кажется, Родиону хватило бы сломанной руки, — произнесла я почти шёпотом, чувствуя, как дрогнул воздух между нами.

Он замер, потом медленно поднял взгляд.

— Нет, Мира, — тихо сказал он слегка улыбнулся. — Не хватило бы. Поверь, я знал, что делаю.

Он провёл рукой по лицу, будто хотел стереть с себя эти слова.

— Я не горжусь тем, что сделал. Но если бы пришлось выбрать снова — выбрал бы то же самое.

Я опустила глаза. Внутри не было ужаса. Только странное, тихое понимание — он не искал оправдания. Он просто сказал правду.

— Значит, всё закончилось, — сказала я, едва слышно.

— Для тебя — да, — ответил он. — Для меня… не совсем.

Он посмотрел на меня, и в этом взгляде я увидела не силу, не уверенность — усталость. Ту, что приходит, когда человек слишком долго несёт чужие грехи.

Я села рядом.

— Мне не нужно, чтобы ты был идеальным, — сказала я. — Мне нужно, чтобы ты был честным.

Он чуть улыбнулся — устало.

— Я стараюсь девочка моя.

Между нами повисла тишина. И вдруг мне стало невыносимо грустно. За то, что в его мире решение стоят слишком дорого.

Я придвинулась ближе. Он поднял глаза, будто хотел что-то сказать, но я не дала.

Плавным движением перебралась к нему на колени. Он будто застыл, не касаясь, не двигаясь — только дыхание участилось. Я почувствовала, как напряглись мышцы под его рубашкой, и как его ладони нерешительно легли мне на талию.

— Мира… — выдохнул он.

Я коснулась его губ — лёгким, едва ощутимым движением. Просто, чтобы почувствовать, что он рядом. Он ответил, медленно, сдержанно, будто боялся спугнуть мгновение.

Когда я отстранилась, наши лбы всё ещё соприкасались.

— Знаешь, — прошептала я, чувствуя, как в груди бьётся сердце, — мне кажется… нет. Я уверена.

— В чём? — спросил он едва слышно.

Я улыбнулась.

— Что люблю тебя.

Он закрыл глаза. На губах дрогнула слабая, почти невесомая улыбка.

— Я люблю тебя, — ответил он, тихо, по слогам. — С самого начала.

Утро наступило тихо, спокойно. Сквозь шторы просачивался мягкий свет, наполняя комнату теплом и покоем. Я проснулась, не чувствую тревоги. Только лёгкую ломоту во всем теле, после прошедшей ночи. Вчерашний разговор больше не жёг — наоборот, оставил после себя ясность и странное ощущение лёгкости на душе.

На кресле, пиджак любимого мужчины, на столе — чашка с остывшим кофе. Карим не разбудил меня, просто укрыл пледом и ушёл.

Я подошла к окну, вдохнула прохладный утренний морозный воздух. И именно в этот момент зазвонил телефон. Не глядя на экран, я ответила:

— Алло?

Короткая пауза. Потом — знакомый голос, тихий, почти неуверенный:

— Привет принцесса…

Прошло два года.

Дом утопал в зелени, словно вырос из самой тишины. Здесь не было ни шума города, ни суеты — только ветер, запах кофе и свежей выпечки. Я сидела на террасе, завернувшись в плед, и смотрела, как туман сползает по садовой дорожке, растворяясь в первых лучах солнца. На коленях лежала раскрытая книга, но я давно перестала читать. Взгляд сам собой уходил туда, где по траве босиком шёл Карим, держа за руку нашего сына.

— Осторожнее, — сказала я, улыбаясь. — Он же только учится ходить.

— Этот упрямец? — Карим взглянул на мальчика и покачал головой. — Он весь в тебя.

Сын улыбался, потянулся ко мне, и Карим поднялся по ступеням, передал его мне. Я прижала малыша к себе, уткнулась носом в его волосы. Запах молока, солнца, любви. Запах всей моей жизни.

Иногда ночью мне всё ещё снятся подвалы, крики, гул шагов, больничная палата, запах антисептика. Тогда я просыпаюсь, ловлю воздух, и чувствую рядом Карима. Он не говорит ни слова, просто лежит, молча, пока дыхание снова не выравнивается. И этого достаточно. Карим стал частью моего дыхания.

Мы оба изменились. Я стала спокойнее. Он — мягче.

Но есть одно утро, о котором я всё ещё помню каждую секунду.

Почти два года назад.

Телефон зазвонил утром — глухо, настойчиво. Я не хотела брать. Но сердце вдруг кольнуло.

— Алло? — мой голос дрогнул.

— Привет, принцесса… — тишина, потом знакомое дыхание. — Узнала?

Я села. Руки дрожали.

— Что тебе нужно? — выдохнула я.

— Не вешай. Я не прошу ничего. Просто хотел сказать… Прости меня. — Его голос был сломанным, будто в нём застряла вина. — Я проиграл не тебя, а себя. И поплатился за это сполна. Прости меня, если сможешь.

— Я уже простила, — тихо произнесла я.

Он замолчал. Потом — шёпотом:

— Спасибо. Просто… хотел быть уверен, что ты в порядке… Спасибо.

Связь оборвалась.

Я долго сидела, держа телефон в руках. Слёзы текли, но без боли. Просто — очищали. И в какой-то момент я поняла, что не чувствую ненависти. Только умиротворение. И, наверное, именно в то утро я окончательно отпустила прошлое.

Через неделю после того звонка я узнала, что беременна. Я сидела в кабинете врача, глядя на серое пятно на экране — и не могла поверить, что внутри меня живёт жизнь. В тот вечер я сказала Кариму не сразу: боялась, что он не обрадуется, что испугается за меня так же, как я сама.

Беременность была тяжёлой — постоянные боли, тревожные прогнозы, бессонные ночи. Карим почти не отходил от меня: таскал на руках по лестницам, слушал, как я плачу от страха. А когда однажды врач сказал, что «всё под контролем», я впервые за долгое время увидела, как он выдохнул. Просто молча прижался лбом к моему животу и долго не отпускал.

Мы с Каримом сидели на террасе.

— Я думал, что больше никогда не смогу жить спокойно, — сказал он вдруг.

— А теперь можешь? — спросила я.

Он улыбнулся уголком губ.

— Да. Но только потому, что ты рядом.

Я посмотрела на него и вдруг поняла — да, рядом с ним я действительно ни чего не боюсь.

— Если бы в том, не совсем далеком прошлом не случилось того, что в итоге привело меня к тебе, — тихо сказала, — Я, может быть, никогда не узнала тебя.

И тут же поморщилась вспоминая, как стояла еле живая в кабинете Карима. В равных колготках, растрёпанная.

Он повернулся ко мне.

— Ну когда я впервые увидел тебя, сразу подумал: моя. Моя девочка. Мой подарок.

Я засмеялась.

— Серьёзно? А я убить тебя хотела.

— Вообще-то вырвать кадык, — рассмеялся он в ответ.

Он убрал с моего лица прядь и поцеловал в висок. Мир будто остановился. Прошлое, страх, кровь, боль предательства — растворилось где-то там, за границами сада, и кромками верхушек деревьев.

Карим встал, протянул мне руку:

— Пойдём. Наш упрямец опять зовёт.

Я поднялась. Его ладонь — тёплая, надёжная. А я рядом с ним — слабая девушка, а не КМС по рукопашному бою. Это теперь в прошлом.

Когда мы вошли в дом, солнце прорезало остатки тумана. Свет упал на фотографию в рамке — на нас двоих: я в коротком свадебном платье, и Карим, рука лежит на моём животе.

Я посмотрела на снимок — и вдруг вспомнила тот звонок. Тот голос, полный боли и сожаления. Я не знаю, где он. Но, глядя на фото, я тихо подумала: "Все не зря, значит именно так я должна была обрести счастье…"

Под снимком стояла дата. День, когда началась моя новая жизнь.

Конец