Трагедия из жизни начальника сыска Петрополиса в двух действиях и одном противодействии.

Действие первое

…И вот так, с помощью одной только дедуктивной методы, я и нашел под париком вероломного графа Куролюбского алмазную диадему Екатерины Третьей.

— Браво, Парослав Симеонович, это просто невероятно! За это вам и был пожалован орден Станислава первой степени с шестернями?

— Виктор, орден, что, орден — побрякушка. Главное мне милая наша императрица отпуск дала! Я ж лет пять на отдыхе не бывал, а тут три дня целых, Виктор! Три дня отпуска! Ох, как я их потрачу! Как доберемся к помещику Асетровскому, я от его рыбных прудов ни на шаг не отойду! Щучку стану ловить от рассвета и до заката! А может и ночью тоже буду! Господи, хорошо-то как! Три дня, целых три дня Виктор, какое же это счастье! Ох, только б погода успокоилась.

Сыщик приник к бронестеклу локомобиля, силясь хоть что-то разглядеть в зарядах черного снега и густом ядовитом дыму, что нес из столицы бушующий ветер. С каждой минутой метель становилась все сильнее.

Километр за километром мы, борясь с непогодой, преодолевали путь до усадьбы. Миновало несколько часов нашей поездки. За бронированными окнами исчез Искрорецк — небольшой фабричный городок на берегу Мертвого залива. Затем скрылись тонущие в черной метели деревни и полустанки. Наконец промелькнул подсвеченный фонарем столб, указывающий нужный нам километр. Я сбавил ход. Ориентируясь по проблеску семафора, едва видному в клубившейся пурге, я свел локомобиль с основной колеи.

Еще через четверть часа перед нами, наконец, возникли газовые фонари, освещающие чугунные ворота усадьбы Асетровских. Заведя локомобиль на тупиковый путь, я уже собрался попрощаться с Парославом Симеоновичем, но шеф покачал головой.

— Нет, Виктор, ну куда? Такая метель, семафоров не видать. Нет-нет, обратно в столицу я тебя не отпущу, — сыщик запахнул медвежью шубу. — Давай, переночуешь у Асетровского, а завтра, по утречку, свеженьким вернешься в город.

— Позвольте, я не приглашен. Неудобно как-то.

— Неудобно, Виктор, труп из коллектора вытаскивать, а тут нормально все. Идем, — отрезал сыщик и распахнул дверь.

Более спорить я не стал. Сбросив пары локомобиля и оставив респиратор на заднем сиденье (все же от столицы мы отъехали уже далеко), я вышел следом за шефом в круговерть черной метели. Увязая в сугробах направившись к воротам усадьбы Асетровских.

Чугунные створки были плотно закрыты. Шеф нажал на кнопку звонка. Прошла минута, другая. Холод все сильнее заползал под форменную шинель.

Наконец где-то впереди послышался нарастающий с каждой секундой лязг. Через метель навстречу нам шла огромная бронзовая фигура. Исторгая из себя клубы пара, грохоча и жужжа сервоприводами, к нам приближался тяжелый двухметровый автоматон держащий высоко над головой яростно полыхающий ацетиленовый фонарь.

— О! Вот и дворецкий пожаловал! — Парослав Симеонович радостно потер руки.

Самодвижущийся автоматон меж тем отпер калитку и с грохотом наклонился всем телом, изображая поклон. Могучая ручища приглашающим жестом указала на виднеющуюся в снежной пелене усадьбу.

Это был С.Л.У.Г.А. 4 Самодвижущийся Логически Урезанный Гражданский Автоматон четвертого поколения. Машина весьма примитивная, за счет отсутствия в голове фрагментов человеческого мозга, но зато весьма надежная и исполнительная.

— Недешевое удовольствие, — произнес я, когда мы направились следом за автоматоном.

— Недешевое? — Парослав Симеонович даже выдохнул от возмущения. — Да в него денег и труда убухано, что в пирамиду фараонову. Я вообще не пониманию, зачем Инженерная коллегия такое строит. И ладно б если болвана такого пушками обвешали, но дворецкий?

— Империя держит курс на тотальную роботизацию страны, а потому Инженерная коллегия разрабатывает модели для всех сфер жизни. Инженерная коллегия обещает, что лет через пятьдесят создаст столько механизмов, что они будут трудиться везде. Фабрики, управления, ну и что делать, на войне, конечно, — я пожал плечами. Отучившись в духовно-механическом училище и поработав в Инженерной лавре, я неплохо в этом разбирался. — Более того, уверяю вас, пройдет десять-двадцать лет, и в сыскном отделении тоже роботы повсюду будут.

— Господи, да только у нас их еще и не хватало. Что мы с такой дурой делать будем? — Парослав Симеонович кивнул на дворецкого.

— Ну их усложнят, миниатюризируют, да и к тому же, есть куда более умные машины, те, в которые человеческий мозг помещают.

Шефа сыскного отделения передернуло.

Между тем мы подошли к украшенному колоннами крыльцу. Автоматон распахнул перед нами высокие двери и мы, наконец, вошли в блаженное тепло хлебосольного дома семьи Асетровских.

Аромат еды встретил нас с порога. Едва механический дворецкий принял наши шубы, как в коридоре появился опирающийся на тросточку хозяин дома. Поликарп Монокарпович Асетровский оказался высоким седым человеком с аккуратными усиками и умным, но крайне болезненным лицом.

При виде нас он широко улыбнулся, но от меня не укрылась скрывавшаяся в его глазах усталость.

Вскоре мы были представлены его семье и домочадцам, а после знакомства всех пригласили отужинать.

Механический дворецкий уже успел накрыть стол, помогала ему в этом служанка. Со спины я было принял ее за человека: невысокая, рыжеволосая, со сложной прической, легкая и хрупкая, в отличие от работающего рядом с ней бронзового автоматона. Лишь когда я увидел ее руки из покрытого розовой эмалью металла, стало понятно, что в зале работает еще одна машина Инженерной коллегии. Я подошел ближе и она обернулась. У машины было красивое фарфоровое лицо, на котором, впрочем, было видно несколько старательно замазанных сколов и трещин. Это была служебная машина модели «Гестия». Судя по типу фарфора и металлическим рукам, передо мной был один из самых ранних ее вариантов, если и вовсе не прототип. Когда я еще учился в За-Райском духовно-механическом училище, нас отправляли на практику в Инженерную коллегию, где я видел такие машины.

Впрочем, с этим роботом было что не так. Глаза, что должны были ярко гореть синим огнем, сейчас поблескивали слабым голубоватым светом. Движения были какими-то странными, рваными и несколько неуверенными.

Машина кивнула мне и поздоровалась мелодичным, но крайне механическим голосом. Оповестив нас о том, что ужин готов, она поклонилась и вышла.

Мы сели за стол. Зазвенела серебряная посуда. Ужин начался очень тепло и приятно, однако чем дольше длилась трапеза, тем сильнее нарастало напряжение. Несмотря на видимое радушие, я быстро понял, что мы с шефом приехали несколько не вовремя и домочадцам сейчас не до нас.

Хозяин дома некоторое время крепился, а затем начал что-то резко и зло выговаривать купцу-миллионщику Фролу Чертопузову, брату его жены.

Супруга Асетровского, Глафира Днепропетровна, крупная дама с тугой косой и суровым взглядом, казалось, не обращала внимания на их ругань. Зато она с материнской любовью подкладывала самые лучшие куски кулебяки чиновнику особых поручений Варфоломею Кровохлебушкину, молодому франтоватому мужчине с тщательно завитыми усами и взглядом не менее масляным, чем лежащая на столе масляная рыба. Ухаживая за чиновником, Глафира Днепропетровна все повторяла, какой же замечательный жених достался Златочке — ее ненаглядной дочке. Варфоломей принимал все это с весьма самодовольным видом.

Невеста же, Злата, юная девушка с огромными, полными слез глазами, сидела ни жива ни мертва, почти не притрагиваясь к еде. Ее плечи подрагивали, на щеках играл болезненный румянец. Лишь порой она умоляюще смотрела на гостящего в усадьбе корнета Подпатронникова. Тот, однако, сохранял показное спокойствие, лишь иногда кидая на жениха быстрый, ненавидящий взгляд, в котором явно читалась неприкрытая враждебность. За весь ужин корнет не проронил ни слова, только время от времени отпивал мадеру из своего бокала. Чувствовалось, что он сдерживается из последних сил.

Зато доктор инженерных наук Вальтер Стим, приехавший с дружеским визитом из своего имения по соседству, не замолкал весь ужин. Он то рассказывал о новых открытиях империи в робототехнике, то пытался узнать у собравшихся, куда подевался написанный на картоне пейзажик, что раньше стоял на камине. Доктор, кажется, хотел купить его для своего кабинета.

Напряженный ужин прервал грохот тяжелых шагов и легкий перестук металлических каблуков. Бронзовый дворецкий внес исходивший паром бронзовый самовар.

Рядом с ним изящно шла Гестия с серебряным подносом в руках, на котором лежали пирожные. Поверх нежного белого крема виднелось черное и вязкое пепляничное варенье.

Поставив десерт на стол, машина подошла к хозяину дома и с поклоном что-то сказала ему на ухо. Асетровский кивнул и повернулся ко мне.

— Виктор, — обратился ко мне Асетровский, — Гестия сообщает, что подготовила вашу спальню. Если что-то понадобится, смело обращайтесь к ней. В любое время. Она здесь именно за этим. Впрочем, если что, можете зайти и ко мне в кабинет. Я побуду там этой ночью. Раз уж у Златочки завтра день рождения, мне нужно подготовить некий… подарок.

Асетровский загадочно улыбнулся и хотел сказать что-то еще, но Глафира Днепропетровна тут же перебила мужа:

— Ты главное отвар свой выпей и кукуй там, сколько хочешь.

Асетровского передернуло.

— Милая, но я отказываюсь. Глафочка, он на вкус как теплые сопли.

— Зато помогает! Уже сколько кровью не кашляешь? Стопочку всего, не умрешь же ты от этого?

— Но любимая… Лапушка… Котюсик…

Глаза жены помещика нехорошо сощурились.

— А ну не позорься! Или хочешь, чтобы тебя опять как маленького силой пить отвар заставили?

Поликарп Асетровский обернулся на высящуюся в углу столовой бронзовую фигуру дворецкого и, враз поникнув плечами, страдальчески вздохнул.

Автоматон же, как ни в чем ни бывало, продолжил убирать со стола, ловко орудуя мощными металлическими пальцами. Время от времени от времени он поворачивал голову фиксируя происходящее вокруг своими слабо светящимися сенсорами. В отличие от глаз Гестии, во его взгляде я не видел ничего: ни намека на мысль, ни следа какого-то разума.

Наслаждающийся каждым движением находящихся в зале машин Доктор Стим со значением посмотрел на нас с Парославом Симеоновичем:

— Как вам, господа? Триумф инженерной мысли Империи, вершина современной механики. И не хочу хвастаться, но в начале карьеры я приложил руку к созданию этого автоматона, — он кивнул на дворецкого. — А что касается Гестии, то перед вами главный конструктор этой серии машин.

Доктор Стим улыбнулся.

Я уважительно посмотрел на доктора, однако все же задал мучивший меня вопрос:

— Зачем здесь эти слуги? Все же это очень ценные машины, и им можно найти лучшее применение.

Вместо доктора ответил хозяин дома.

— Это списанные машины. Не выдержали всех испытаний Инженерной коллегии. Сейчас я уже на пенсии, но работа с машинами – это мое увлечение. Деньги позволяют. К тому же, хоть я и уступил господину Стиму свою должность, но все же веду в усадьбе некоторые эксперименты. — Асетровский улыбнулся, и я увидел, что Гестия вздрогнула и непроизвольно отступила назад.

— Вот на этой машине, — Асетровский кивнул на механическую служанку, — я уже год как изучаю философские труды. Вы, слышали о такой концепции как три заповеди работехники?

Я посмотрел в потолок.

— Вроде слышал, но уже не припомню, что-то жутко устаревшее.

— Да эта концепция была популярна в прошлом веке. Вот что такое робот? — спросил меня Асетровский. — Ведь это по сути сделанный из металла раб. Вот собственно в мозги рабов этих и было предложено привнести три заповеди, которым они обязаны беспрекословно подчиняться. Итак, заповедь первая: робот не может причинить вред человеку. Вторая: робот обязан подчиняться человеку, но не нарушать при этом первой заповеди. И третья заповедь: робот должен защищать себя, не нарушая при этом первых двух заповедей.

Раздался смех. Вальтер Стим, похоже, искренне развеселился. Он обернулся к нам.

— Вот за такие идеи Поликарпа Монокарповича и попросили покинуть Инженерную коллегию. Ну объясните мне, зачем нужны роботы, если они не могут причинить людям вреда? Сейчас у нас в Инженерной коллегии более сотни разумных машин: медики, секретари, охранники, техники, учителя. И все они в совершенстве умеют убивать людей. Потому что чернь готова сожрать живьем, потому что нам всегда будут нужно бесприкословные исполнительные слуги, способные нас защитить. Да, в прошлом веке люди были наивны и думали, что роботы понадобятся для освоения северных полюсов, территорий за рекой Обь, ну или работы на заводе. Согласен, кстати, на заводах роботы нужны. Но при этом все заводские роботы должны быть настроены так, чтобы в случае восстания суметь помочь владельцу завода разогнать протестующих рабочих. Или уничтожить их, не дав повредить фабричное имущество. К сожалению, революция в нашей империи, о которой грезят уральские коммунары все ближе. И когда она полыхнет, надежда у нас будет лишь на верные солдатские части и тех роботов, что успеет создать Инженерная коллегия. На машины, что по сигналу главы коллегии плечом к плечу встанут с нашими солдатами. Именно поэтому естественно никакими заповедями работехники машины обучать нельзя. Да, наша задача сделать из машин наших рабов, но рабов умных, дословно нас слушающихся и при этом, в отличие от людей, не способных на мятеж. – Доктор Стим широко улыбнулся. – Тем более посмотрите на вашу Гестию, посмотрите на то как она себя ведет. Поликарп Монокарпович, вы же всеми этими экспериментами над ее разумом почти сломали ее. Сколько раз вы за этот год ей голову вскрывали? Десять-двадцать? Я же помню, какой она была год назад. А теперь ее только на запчасти пустить можно.

Доктор Стим отпил кофе и внимательно посмотрел на Гестию. Та стояла, опустив в пол взгляд своих тусклых глаз.

Часы пробили полночь. Я сидел в библиотеке поместья, бездумно листая книги. На полках хранилось множество интересных томов, но читать их не получалось, мысли все возвращались к жуткому разговору за ужином. Вздохнув, я уже отложил было книгу, чтобы отправиться спать, когда из темноты коридора появилась массивная фигура купца-миллионщика.

Облегченно выдохнув, Чертопузов быстро подошел ко мне.

— Господь всемогущий, я думал не найду вас, Виктор, а мне срочно нужна помощь. Вы же тоже из полиции, верно?

— Только недавно принят на службу.

— Виктор, в полиции все знают, жалование маленькое, сколько получать-то будете? Рублей сорок в месяц? Послушайте, вот, держите… — дрожащими руками купец вытащил из сюртука пухлую, перевязанную бечевкой пачку ассигнаций. — Здесь десять тысяч. Да берите вы, я умоляю. Мне очень нужна ваша помощь. Я не должен остаться этой ночью один. Вы должны быть рядом, слышите? Это вопрос жизни и смерти!

Бесшумно выросшая за спиной купца Глафира Днепропетровна резко выхватила из рук Чертопузова пачку денег и несколько раз хорошенько стукнула брата ассигнациями по лицу.

— Хватит нас позорить, черт старый! Не слушайте его, Виктор, прошу вас. Опять он собутыльника себе ищет. Позор какой, ко всем в усадьбе с самого утра пристает, спасения от него нет! Он же на прошлое Рождество в церкви перед всеми иконами поклялся, что в одиночку пить не будет, а теперь видите ли страдает, холера толстопузая, что надраться ему не с кем. Скот! — еще раз стукнув купца-миллионщика ассигнациями по лицу, Глафира Днепропетровна убрала пачку в пышный лиф и, фыркая, выволокла брата из библиотеки.

— Виктор, не верьте ей, они все меня здесь ненавидят! Они все здесь желают мне только смерти! — попытался было выкрикнуть Чертопузов из-за дверей, но Глафира Днепропетровна лишь дернула непутевого братца прочь, утаскивая его в темноту коридора.

Вскоре дом затих, погружаясь в сон. Ночь окончательно вступала в свои права. Немного почитав, я отправился спать. Однако спокойствия на душе не было. Укладываясь в постель, я не мог избавиться от беспокойства. Не зря ли я оставил Чертопузова одного? Его последние слова и тот умоляющий взгляд, что кинул на меня купец в самый последний момент пробудили во мне чувство смутной тревоги. Впрочем, что может случиться с купцом-миллионщиком в хлебосольном доме семьи Асетровских? Успокоив себя этой мыслью я, наконец, уснул.

Действие второе

Утром снегопад прекратился, а дым, что нес из столицы ветер, рассеялся, открывая глубокую лазурь неба. Светило яркое зимнее солнце, и заваливший двор усадьбы черный снег весело искрился в его лучах.

Я сбросил остатки сна и, широко зевнув, встал с постели. Было уже одиннадцать, и выспался я просто великолепнейше. Выданная мне комната была куда лучше и монастырской кельи и уж тем более моего нового жилья снятого неподалеку от Рафаилова сада.

Полюбовавшись чудеснейшим видом за окном я, приведя себя в порядок, спустился в столовую. Завтрак был уже готов. Чудесно пахло свежей сдобой и только что сваренным кофе, на льду лежала икра и чернорыбица, посыпанная маринованными веточками хищного хвоща, а на серебряном подносе розовели оранжерейные персики и груши.

Почти все домочадцы уже собрались за столом. Не было пока лишь хозяина дома да Фрола Чертопузова.

Потекла беседа. Полился по кружкам черный кофе. Все было просто чудесно, однако даже к концу нашей трапезы отсутствующие мужчины так и не объявились.

— Что это они так разоспались? Двенадцатый час скоро. Схожу-ка разбужу их, – нахмурилась Глафира Днепропетровна. Отставив в сторону омлет из яиц сибирских грибов, она решительно направилась к лестнице.

Вернулась Глафира Днепропетровна нескоро. Бледная, трясущаяся, она тяжело упала на стул. На наши встревоженные вопросы она не отвечала, лишь судорожно икала, бессмысленно хлопая глазами, и бормотала что-то совершенно неразборчивое. Лицо ее было искажено гримасой ужаса.

Проклиная себя за вчерашнее легкомыслие, из-за которого я оставил Чертопузова одного, несмотря на все его мольбы, я тут же вскочил на ноги.

— Чертопузов, где его комната?

— Слева от лестницы. Третья дверь, — тут же произнесла Гестия, продолжая убирать посуду со стола.

Я мгновенно взбежал по широким ступеням и, найдя нужную комнату, не церемонясь влетел внутрь.

Купец-миллионщик, широко раскинув руки, лежал поперек огромной кровати. Комната Чертопузова полнилась жутким, надсадным храпом ее хозяина. Весь прикроватный столик, инкрустированный перламутром и слоновой костью, заполняли пустые бутылки из-под мадеры и водки. В роскошную бороду купца кутались масляные шпроты и огрызки колбасы. Я покачал головой: стакан на столике был только один. Вот и верь после такого купеческому слову.

Стараясь лишний раз не вдыхать алкогольные миазмы, я поспешно вышел прочь. Что же, дело о первом исчезновении было раскрыто, теперь настал черед разыскать хозяина. Первым делом я постучал в двери спальни Поликарпа Монокарповича. Ответом мне была тишина, комната была не заперта. Я вошел внутрь. Там было пусто, кровать застелена, везде царил абсолютнейший порядок. Тогда я решил зайти в хозяйский кабинет, расположенный в дальнем конце коридора.

Через минуту я спустился в столовую. Остановившись на пороге, я выдохнул, собираясь с духом, и обвел домочадцев взглядом.

— Ну что там, Виктор? – нетерпеливо спросил Парослав Симеонович, нахмурив густые брови. Его взгляд был полон беспокойства. – Да не молчи! Что с Чертопузовым? Живой?

Я растерянно развел руками.

— Да он пьяный валяется… А Поликарп Монокарпович… Мертв. Убит в своем кабинете.

Домочадцы в ужасе посмотрели на меня, не в силах произнести ни слова. Лишь Глафира Днепропетровна тихо всхлипнула, прикрыв рот ладонью. В столовой повисла тяжелая, давящая тишина.

Чудовищный грохот расколол безмолвие на тысячу осколков. Ощущение было такое, что в комнате взорвался пороховой заряд, но через секунду грохот повторился снова, еще громче и яростнее: Парослав Котельников со всей дури бил кулаком по столу.

— Какая сволочь Поликарпа убила?! — сыщик рявкнул так, что чашечки на столе жалобно зазвенели. — Единственный за пять лет отпуск! Единственный, понимаете? Какая сволочь посмела его испортить?!

Сыщик вскочил, уронив тяжелое дубовое кресло и, не замечая этого, обвел собравшихся за столом бешенными, разом налившимися кровью глазами.

— Парослав Симеонович, — попытался я как мог успокоить шефа, — мы сейчас все решим, только успокойтесь. Я привезу местного пристава, и он тут все расследует…

— Какого к чертям сибирским пристава?! – взревел Парослав Симеонович, не слушая моих доводов. – Ты вчерашний снегопад видел? Пути замело, их и в три дня теперь не расчистят! Да тут к нам волки скорее придут, чем твой пристав! Виктор, ну что ты на меня смотришь так? Ты понимаешь, что мне теперь здесь работать придется?! Преступника ловить вместо рыбы! В мой единственный отпуск! — огромные ручищи начальника столичного сыска сжались в кулаки. — Ну нет… Ну, я этого так не спущу! Да я этого убийцу в арестантские роты пожизненно, да я его по Владимирской дороге пешком до Енисейской каторги, да я его в кандалы, да он у меня стены острожные грызть будет, да я его как декабристы Николая повешу! Да я его…

Что еще хотел сделать с убийцей Парослав Симеонович, осталось в тайне, так как я быстро подал начальнику столичного сыска графин воды, и тот жадными глотками осушил его до половины.

Вода немного остудила пыл шефа. Тяжело отдышавшись и вытерев выступивший на лбу пот, Парослав Симеонович с мрачным видом оглядел застывших в ужасе людей за столом.

— В общем, так, — произнес начальник столичного сыска не терпящим возражений тоном. — Сейчас я возьму удочку и пойду на пруд ловить щучку.

— А может, осмотрим место преступления? — тихо шепнул я, но Парослав посмотрел на меня такими бешеными глазами, что я тут же осекся.

— Еще раз повторяю. — расстановкой ответил шеф. — Я сейчас возьму удочку. Затем я пойду ловить щучку. Займет это часика три. А убийцу я очень прошу за это время взять бумагу, написать чистосердечное признание и уйти в дровяной сарай, который я назначаю местом его предварительного заключения. Всем все понятно? Давайте, и не затягивайте. Если через три часа виновного в сарае не будет, то я всеми живущими за рекой Обь богами вам клянусь, что я этого душегуба так погублю, что мало ему не покажется.

Еще раз окинув свирепым взглядом застывших в оцепенении домочадцев, начальник столичного сыска, ушел прочь из столовой, направляясь за своими снастями.

Я поспешил следом, надеясь уговорить начальника сыскного отделения вернуться к расследованию.

— Парослав Симеонович, вы же позавчера сами мне говорили, что осмотр места преступления должен проводиться незамедлительно, по горячим следам!

Закатив глаза, сыщик, прямо в медвежьей шубе, с удочками и сачком недовольно вернулся и поднялся со мной на второй этаж. Мы зашли в кабинет покойного.

Поликарп Монокарпович Асетровский лежал возле массивного дубового стола, прямо на начищенном блестящем паркете, отражающем тусклый свет из окна. Лицо хозяина дома было страшным. Перекошенное, багровое, с обожженной кожей и покрытыми волдырями губами. Окровавленные руки были широко раскинуты в стороны. На щеках и челюсти мертвеца явно читались синяки.

Я опустился на колено рядом с телом и, достав из кармана свой ацетиленовый фонарик, посветил ярким лучом в распахнутый рот покойного. Картина, предстала моему взору, была ужасающей. Язык, небо, горло – все было покрыто страшными ожогами.

Парослав Котельников тоже подошел к покойному. Минуту он молча простоял над телом, потом наклонился, что-то высматривая, выпрямился, окинул кабинет почти безразличным взглядом, не задерживая его ни одном предмете, после чего, не сказав ни слова, вышел из комнаты прочь.

Я догнал шефа в коридоре.

— Парослав Симеонович, ну что? — взволнованно спросил я.

— Что? Ну, как тебе сказать, лично мои догадки подтвердились: убили его, — пожал плечами начальник столичного сыска и, потеряв к месту преступления всякий интерес, быстро направился к ждущим его рыбным прудам. Я обреченно вздохнул.

Поняв, что помощи от шефа сегодня ждать не приходится, и что рассчитывать придется только на себя, я, стараясь сохранять спокойствие и собранность, велел домочадцам оставаться в столовой и никуда не уходить до моего распоряжения.

Люди были напуганы. Злата жалась к корнету Подпатронникову, Варфоломей Кровохлебушкин, нервно поправляя свой шейный платок, сжимал в руках тяжелую трость. Доктор Стим настороженно оглядывался по сторонам, не отрывая руки от миниатюрного шокового разрядника. Гестия стояла в углу, пряча руки за спиной. И только лишь механический дворецкий продолжал спокойно протирать пыль, явно не понимая, что в доме что-то пошло не так.

Поняв, что все расследование ложится на мои плечи. Я запросил ключи от комнат. Гестия вытащила из кармана тяжелую связку, и я, скомандовав разумной машине меня сопровождать, отправился осматривать спальни.

Первой была спальня Златы. Ее комната меня сразу же насторожила. Несмотря на то, что здесь жила молодая девушка, в ней не было ни милых безделушек, ни украшений. Все вещи были разбросаны и явно лежали не на своих местах. Из-за этого я решил присмотреться повнимательнее. Заглянув под кровать, я обнаружил два больших дорожных чемодана. Пыль на них отсутствовала, так что я вытащил багаж, оказавшийся довольно тяжелым.

Оглядев находку, я попытался понять что делать дальше. С одной стороны я числился агентом сыскного отделения, а с другой стороны поступил на службу совсем недавно и еще никогда не обыскивал чужих вещей. Тем более без присутствия хозяев. Тем более вещей девушки.

Поднявшись, я заходил по комнате. Верное решение все никак не приходило.

А что бы на моем месте сделал шеф? — вдруг подумалось мне. Непроизвольно я взглянул в окно. Начальник столичного сыска сидел на занесенном черным снегом пруду и азартно удил рыбу.

Вздохнув, я вновь посмотрел на чемоданы. Деликатность так и не позволила их тронуть, однако я нашел блистательный выход. Повернувшись к ним спиной, я велел Гестии открыть их и описать содержимое.

Послышались щелки замков. Распахнулись крышки.

— Платья. Гребни. Духи. Шкатулки. — начала перечислять Гестия.

— Что в шкатулках? — уточнил я.

— Золотые цепочки, золотые кольца, золотые серьги, жемчужные бусы.

Я приказал показать их.

Блеснуло золото и драгоценные камни, шкатулки были доверху забиты драгоценностями.

— Это принадлежит Злате или хозяевами дома? — сразу уточнил я.

— Все они были подарены Злате, — пояснила механическая служанка.

Я кивнул и велел закрывать чемоданы. После этого мы убрали их под кровать. Обыск спальни продолжился, но более я ничего не нашел. После этого я перешел в следующую комнату.

Спальня Глафиры Днепропетровны встретила меня розовым атласом, рюшками и двухметровым портретом обнаженного Геракла напротив кровати под балдахином. В воздухе витал густой запах духов и пудры. Осмотревшись, я обратил внимание на платиновую пепельницу, в которой лежал кусок обгоревшей записки. «…В ч.. ночи у ме…» — все, что удалось разобрать.

От кого была эта записка и что должно было произойти в час ночи? Пока что мне оставалось об этом только гадать.

В комнате Подпатронникова царил беспорядок. Все вещи были разбросаны, на диванчике ворохом лежала одежда, рядом стоял наполовину разобранный дорожный саквояж. Кровать же была идеально заправлена, словно никто в ней не спал. Я нахмурился, вспомнив, что этим утром щеки корнета показались мне обмороженными. Куда он мог выбираться ночью, в такую метель?

Спальня доктора Стима, напротив, говорила о том, что доктор этой ночью в ней был. Подойдя к неубранной кровати, я снял с подушки длинный черный волос. Я поднес его к свету. Значит, Глафира Днепропетровна. Ай да доктор! Похоже интерес он имел не только к роботам. Мне стало ясно, чья записка была в пепельнице у хозяйки дома.

Последняя спальня принадлежала Варфоломею Кровохлебушкину. Комната была обставлена с нарочитой роскошью: дорогие ткани, позолоченная мебель, множество картин столичных художников по стенам. В воздухе витал приторный запах одеколона.

На первый взгляд все здесь было абсолютно нормально, однако в ведре, рядом с уже остывшим и полным пепла камином, я увидел смятую газету, с изрезанным ножом портретом государыни Екатерины Третьей.

Лезвие не только изуродовало симпатичное лицо императрицы, но будто и этого было мало: Кровохлебушкин с маниакальным упорством изрезал всю первую полосу, рассказывающую о поездке недавно взошедшей на трон государыни на промышленную выставку в Небесном граде Архангельске, где демонстрировали новейшие разработки Империи в области летательных аппаратов. Меня этот отвратительный поступок искренне поразил.

Еще раз взглянув на исполосованный портрет императрицы, я убрал газету под мундир, намереваясь после завершения расследования задать чинуше хорошую трепку.

— А наши покои вам нужны? — негромко спросила Гестия, когда я вышел в коридор. Злость схлынула. Я задержал взгляд на ее неподвижном фарфоровом лице, затем кивнул.

Мы спустились в подвал.

Там пахло маслом, металлом и пылью. Механический дворецкий в нерабочее время стоял в тесной каморке, где едва хватало места для его массивного корпуса да слесарных инструментов, необходимых для починки. Комнатушка Гестии оказалась чуть просторнее, но ненамного.

Я остановился на пороге, осматриваясь.

Голая деревянная кровать без матраса и простыни — только гладкие доски. На тумбочке — аккуратно разложенные инструменты: отвертки, шестеренки, маленькие ключи. Больше ничего.

Однако повинуясь долгу сыщика я решил проявить бдительность. Я обошел стены и провел пальцем по стыкам досок — нет ли потайных пазов? Не обнаружив их я наклонился, заглянув под кровать.

Там лежала стопка бумаг и несколько книг. Я вытащил их. Самодельные афиши, аккуратно раскрашенные вручную. Книги тоже были посвящены театру.

Я поднял глаза.

Гестия отступила назад, будто пытаясь стать меньше, незаметнее. Ее механические пальцы сцепились в замок, плечи слегка сжались.

— Зачем это тебе? — только и спросил я.

Она медленно повернула голову, но не посмотрела на меня.

— Хозяева иногда устраивают домашние спектакли. Мне… нравится их смотреть.

Я с удивлением посмотрел на служебную машину.

— Нравится? Но почему?

Гестия замерла, словно подбирала слова.

— Потому что театр… самое механическое из искусств.

Ее голос, обычно ровный и безэмоциональный, вдруг обрел странные, едва уловимые ноты.

— В спектакле все действуют по ролям. А роли для людей — то же самое, что программы для нас. Актеры добровольно становятся автоматонами, развлекающими публику заученными жестами, словами, движениями.

Она наконец подняла на меня взгляд. Ее глаза горели синим светом.

— И это… прекрасно. Мы не можем быть как люди. Но приятно видеть, когда люди становятся такими же, как мы. Это избавляет от чувства… сходного с вашим чувством человеческого одиночества.

Я чуть помолчал и наконец ответил.

— Но ты же не одна. У тебя же дворецкий здесь есть.

Гестия покачала головой.

— У него нет разума. Да и не только у него.

Она замолчала, потом добавила тише:

— Знаете, я бы очень хотела увидеть настоящие спектакли. В столице. Жалко, что для меня это невозможно.

Служебная машина говорила негромко, и я чувствовал в ее механическом голосе что-то похожее на грусть.

Я поднял замер, вдруг осознав, что смотрю не на служебный автомат, а на механическое существо, навечно запертое в этом особняке.

— Виктор Порфирьевич…

Она произнесла мое имя осторожно, словно пробуя его на вкус.

— Вы кажетесь мне добрым человеком. Добрые люди… иногда не отказывают в просьбах.

Пауза.

— Когда расследование закончится… не могли бы вы совсем чуть-чуть рассказать мне о спектаклях, которые видели?

Я смотрел в фарфоровое лицо служебной машины и не понимал что я чувствую, жалость к ней или свою вину за то, что наш человеческий мир устроен так несправедливо.

С неба падал легкий, смешанный с пеплом снежок. Березки искрились нарядным черным инеем. Парослав Котельников, облаченный в свою необъятную медвежью шубу, сиделрядом с прорубью на деревянном чурбаке, терпеливо ожидая поклевки. Судя по его лицу, рыбалка вернула начальнику сыска хорошее расположение духа, однако порой сыщик все равно вздыхал и косился на далекий дровяной сарай, куда убийца, не желая проявлять сознательность и идти самоарестовываться, не торопился.

Я направился к шефу и уже собрался заговорить, но внезапно раздался громкий всплеск, и Парослав Симеонович ловким, отработанным за долгие годы движением выдернул из черной как смоль воды большущую, серебристую щуку.

Прошел миг, другой и вот шеф уже восхищенно рассматривал здоровенную рыбину, бьющуюся у него в руках.

— Виктор, ты посмотри, какая красавица! — воскликнул глава сыскного отделения и, уклонившись от щелкнувших возле его лица зубов, расцеловал щуку. — Тяжеленькая, жирненькая, хорошенькая, прям чистая генерал-губернаторская дочка!

Щука вновь яростно клацнула зубами, отчаянно пытаясь вцепиться Парославу Симеоновичу в руку, и тот, радостно рассмеявшись, снял ее с крючка, после чего зашвырнул обратно в черную воду.

— Ну что там, прошло три часа? — сыщик, наконец, снова обернулся ко мне.

— Так точно, уже миновало.

—И что, чистосердечное никто не принес? — Я покачал головой и шеф вздохнул. — Ну что за досада, что за люди пошли, никакой сознательности! Ладно, пойдем искать.

Я облегченно выдохнул:

— Уже думал, вы не начнете розыск убийцы.

Парослав посмотрел на меня со строгостью написанного на иконе святого.

— Виктор, да тут любому понятно, кто убийца. Тут вопрос то совершенно в другом, кто за этим преступлением стоит. Ладно, давай, пойдем, поглядим на это святое семейство.

Через десять минут, мы вновь были в столовой. Вытащив блестящую медью трубку, Парослав Симеонович со щелчком зарядил в нее ампулу табачной настойки и закурил, выпуская синеватый дым к потолку. После этого он оглядел собравшихся перед ним людей.

— Итак, дамы и господа, — начал Парослав Котельников, — судя по ожогам лица, рта и глотки покойного, кто-то с особой жестокостью убил Поликарпа Асетровского, влив в него несколько литров кипятка.

Шеф сделал паузу оглядывая побледневшие лица собравшихся.

— Убитый отчаянно сопротивлялся, все его руки покрыты порезами и ссадинами, что говорит о яростной борьбе, однако на паркете кабинета нет ни единой капли крови, что весьма странно.

— Парослав Симеонович, вы думаете, его убили в другом месте, а потом перетащили тело в кабинет? — уточнил я, пытаясь внести хоть какую-то логику в происходящее. — Но в коридоре светлые ковры. Следов крови или попыток их замыть я не видел.

Шеф слегка улыбнулся и вновь выпустил дым к потолку.

— Вот именно поэтому, Виктор, я и считаю, что убили Поликарпа Монокарповича именно в его кабинете, но после этого кто-то тщательно смыл кровь с паркета, Что, как мы все понимаем абсолютно бессмысленно. Как, впрочем, и способ убийства. Далее, что мы имеем? Синяки на лице покойника, оставленные, судя по их форме и расположению, пальцами убийцы, который силой разжимал зубы Асетровского, чтобы влить ему в глотку кипяток. Синяки крупные, отчетливые, однако, что любопытно, в них нет характерных лунок от ногтей, которые почти всегда остаются при столь сильных нажатиях.

— Значит, убийца действовал в перчатках? — тут же догадался я.

— Отнюдь, Виктор! Это значит, что у убийцы не было ногтей. Потому что убийца… — Парослав Симеонович сделал драматическую паузу, — Дворецкий!

Шеф резко обернулся к высокой, бронзовой фигуре. Механический слуга, не обращая внимания на сказанное, продолжал спокойно и деловито начищать дверные ручки.

Усмехнувшись, сыщик взглянул на Глафиру Днепропетровну.

— Голубушка, а сообщите-ка мне, пожалуйста, кто имеет доступ к перфокарте, управляющим этой чудо-машиной?

Хозяйка дома не ответила и, вытаращив глаза, выразительно ткнула пальцем в отступающую в угол Гестию.

— Я… Я… Я здесь ни при чем, — сбиваясь произнесла механическая служанка. Повисшую тишину нарушал оглушительный стрекот ее вычислительной машины.

— Ну раз вы ни при чем, так и не бойтесь, — Парослав Симеонович успокаивающе улыбнулся и протянул руку. — Все, все, дайте-ка сюда перфокарту управления. Посмотрим на нее.

Гестия опустила руку в карман платья и вытащила кусок рыжего картона.

Взяв его в руки Парослав Симеонович подошел к спокойно работающему дворецкому. После этого начальник столичного сыска вставил перфокарту в затылок дворецкого. Щелкнуло, и встроенный в механизм проектор высветил меню управления. Сыщик принялся крутить колесики настроек.

— А, ну вот оно, как я и думал! — минут через пять произнес Парослав Симеонович выводя одно из многочисленных подменю, — Орудие убийства - это травяной настой которым дворецкий был обязан поить Поликарпа Монокарповича!

Домочадцы в ужасе ахнули, а шеф довольный их реакцией продолжил.

— Кто-то, — Парослав Симеонович выразительно подчеркнул это слово, — Выставил объем настоя в три литра, вместо положенных ста граммов, а температуру с пятидесяти градусов поднял до девяносто девяти по Цельсию. Вот наш чудо-аппарат подчиняясь программе, полный чайничек кипяточка в покойника и залил. Ну, точнее, когда он заливал, Поликарп Монокарпович покойником-то еще не был, но сами понимаете, микстура хоть и лечебная, но, что очень иронично, здоровья ему абсолютно не прибавила.

Парослав Котельников внимательно посмотрел на Гестию. — Перфокарта управления, насколько мне известно, есть только у вас, не так ли, голубушка наша механическая? Ведь это вы отвечаете за работу домашнего автоматона?

Гестия, отступила прочь и прижалась к стене. Она кинула взгляд на Вальтера Стима, точно ища защиты, а затем, сбиваясь и порой переходя чуть ли на лязг, начала спешно говорить:

— Нет, это не я… Я клянусь, вам… Всем человеческим, что во мне есть. Всеми трестами граммами плоти. Я вечером, как обычно, все проверяла. Доза микстуры была верной, температура в норме… Я не понимаю, как мог произойти такой сбой… Я служу здесь уже пять лет, без нареканий. Я всегда выполняла все, что требуют хозяева. Я… Я… Не виновато. Не трогайте меня! Не трогайте меня снова! Пожалуйста… Пожалуйста…

Вальтер Стим поднялся с дивана. В руке у него был шоковый разрядник, однако он не поднимал его.

— Послушайте, Парослав Симеонович, я все понимаю, но Асетровский сам говорил, что на ней он экспериментировал с законами работехники. Насколько я видел его успехи, эта машина не могла бы причинить ему вред, как бы этого ни хотела. А она порой хотела, и очень сильно. Асетровский любил эксперименты.

— И насколько вы в этом уверены? — перебил его Парослав Симеонович, все еще продолжая пристально посматривать на Гестию.

— Абсолютно уверен. Я видел его изыскания. В любом случае мы всегда можем проверить ее память в Инженерной коллегии и она это знает.

Начальник столичного сыска кивнул.

— Что ж, голубушка наша механическая, вы единственная у кого есть перфокарта управления. Однако я и в правду не склонен вас обвинять. Инстинкт самосохранения у вас должен присутствовать, и вместо использования дворецкого, вам гораздо проще было бы обратиться к яду.

Гестия быстро-быстро закивала, а затем торопливо заговорила:

— Вчера утром я оставила перфокарту здесь, в столовой, на подоконнике… Я обнаружила этот промах только через один час сорок четыре минуты. Когда я вернулась, перфокарта лежала не там, где я ее оставила. Но я не придала этому значения.

Лицо сыщика опасно побагровело. Было видно, что он готов взорваться и сдерживается сейчас ценой просто таки титанических усилий. Наконец он повернулся ко мне.

— Виктор, как так?! Ты хоть понимаешь, что это значит?

— Что она его не убивала? — с радостью произнес я.

— Да я вообще не про нее! Это означает, что нам сейчас всех в доме опрашивать придется. Господи, да за что? Виктор, они ж сейчас часами болтать тут будут, нудеть о своих тайнах прошлого, потом скелеты из каждого шкафа посыпятся, а убийца еще и выгораживать себя будет… Виктор, да мы ж до следующего вечера тут провозимся, ну что за напасть?!

Парослав в сердцах грохнул кулаком по столу, так. Затем, закрыв глаза, глубоко выдохнул, пытаясь успокоиться.

— Так, дай мне десять минут. Мне надо успокоиться, — сыщик быстро вышел во двор.

Вернулся в дом он минут через десять, сжимая в руках тяжеленный, остро отточенный топор.

— Так, а вот теперь не мешать, — приказал Парослав Симеонович, после чего быстро поднялся на второй этаж.

Тут же послышались чудовищные удары, треск ломающейся мебели и звон разбивающегося стекла. Все в столовой замерли в ужасе, а Глафира Днепропетровна и вовсе принялась осенять себя крестным знамением. Наконец грохот на втором этаже затих, и вскоре начальник столичного, вспотевший и довольный, спустился к нам.

— Все нормально, что вы на меня так смотрите? – бодро произнес Парослав Симеонович, откладывая топор. – Вот теперь я успокоился. Так, собрались, сосредоточились, решаем дело. Времени мало - щуки ждут. Итак.

Шеф обвел всех присутствующих внимательным взглядом.

- Подведем итоги. Подпатронников и Злата тут не при чем. Учитывая обморожение лица корнета и то, что шубка Златы пахнет дымом, да я это уже проверил, они просто пытались сбежать из усадьбы на локомобиле Подпатронникова, ибо безумно влюблены друг в друга, а Злата, как мы видим, на дух не переносит Кровохлебушкина. Однако, дороги оказались непроходимы из-за снегопада. Корнет этой ночью зря провел несколько часов на морозе, отчаянно пытаясь расчистить путь, но все было тщетно. Да и мотива у них я, честно говоря, не вижу. Зачем им убивать этого Асетровского? А вот у другого человека мотив, как говорится, налицо. Помните Поликарп Монокарпович говорил, что будет готовить в кабинете подарок для Златы?

Парослав кинул на стол вскрытый конверт. Внутри было письмо и приличная сумма денег.

— Откуда вы это взяли? – с удивлением спросил я.

— А, да когда мы труп осматривать поднялись, я заметил в секретере потайную дверцу. В таких местах завещания обычно держат и прочие бумаги, только дверка кодом открывалась, но не буду же я шифры разгадывать, если можно за топором сходить? Рыба же ждет. В общем, это деньги для Кровохлебушкина и письмо, где убитый еще раз извиняется за разрыв помолвки. Он решил на день рождения подарить дочке счастье. Судя по письму, до этого он уже озвучивал Кровохлебушкину свое решение. Только, как мы видим, чиновник с этим соглашаться не пожелал. Не желая лишаться невесты с большим приданным и прекрасно зная, что Глафира Днепропетровна почти по-матерински любит его, а значит выдаст Злату за него замуж, чиновник решает избавиться от несговорчивого отца семейства. Он случайно видит оставленную экономкой перфокарту управления дворецким и придумывает план. Для начала, он копирует ее. Видите следы карандаша на перфорации карты? Кстати, для копии карточки ему был нужен картон.

Я радостно продолжил:

— И тогда он и взял тот написанный на картоне пейзаж, что был на камине! О его пропаже еще доктор Стим говорил! На его обратной стороне он и скопировал перфокарту! А после этого у себя в спальне, он ножом вырезал из картонки ее копию, а чтобы не повредить стол, подложил газету! — я вытащил изрезанный листок из-под мундира. — Смотрите, разрезы совпадают с отверстиями перфокарты! Ну а ночью сделанная копия была сожжена в камине. Но ничего, в золе мы найдем следы сгоревшей краски от картины, без сомнений!

Варфоломей Кровохлебушкин, до этого сохранявший видимость спокойствия, вдруг задрожал. Его руки судорожно сжались на набалдашнике трости, а лицо исказилось.

— Это же абсурд! - отчаянно выпалил чиновник особых поручений, отступая назад. – Если бы у меня действительно была такая перфокарта, я бы после убийства сбросил настройки микстуры! Мы же умные люди, всем нам это очевидно!

— Не сбросили бы, Кровохлебушкин, — возразил Парослав Симеонович, покачивая головой. — Вы запрограммировали дворецкого на совершение убийства поздно вечером. После содеянного, вы естественно решили уничтожить улики, стерев из памяти робота внесенные данные, однако вы так и не смогли найти дворецкого! А знаете почему?

Парослав торжествующе ткнул в жирные пятна на бронзовых щеках механизма:

— Масло от шпротов — явные и неоспоримые следы пьяных лобзаний Чертопузова! Всю ночь после убийства дворецкий простоял в спальне купца, ведь Фрол Фомич перед иконами зарекся не пить в одиночку, а потому он вышел из положения, напившись в компании механического дворецкого! Что ж, Кровохлебушкин Варфоломей Стимпанович, ваша игра окончена! Вы арестованы! — торжествующе провозгласил сыщик, направляясь к побледневшему чиновнику.

Противодействие первое и последнее

То, что произошло дальше, заняло меньше секунды. Бесцветные глаза чиновника чуть сощурились, и он неуловимым движением шагнул навстречу сыщику. Его трость щелкнула, с шипением пара выкидывая в тонкую руку Кровохлебушкина длинный, зазубренный клинок. Последовал стремительный, почти неуловимый глазу выпад, сменившийся оглушительным грохотом: схвативший тяжелый дубовый стул Парослав обрушил его на голову чиновника. Рухнувший на ковер Кровохлебушкин попытался было поднять клинок, но тяжелый кулак сыщика вмиг выбил из чиновника особых поручений всякую волю к борьбе.

— Цирк с курями, — морщась, сыщик потрогал длинный кровоточащий порез на боку, — Нашелся тут фехтун. Господи, Виктор, ну ты видел, видел, на волоске ж все было, на пол пальца левее клинок прошел бы и все, конец: он бы мне руку проткнул и, никакой рыбалки. Господи, ну что ж этот Кровохлебушкин за сволочь-то. Человека убил, девушку несчастной сделал, меня чуть отпуска не лишил. Ни о ком, кроме себя не думает. Не человек, а кулебяка с дерьмом.

В сердцах плюнув, Парослав позволил мне перевязать свою рану, после чего взял удочки и спешно ушел на пруд.

К вечеру дом Асетровских затих. Корнет Подпатронников нежно успокаивал плачущую Злату, укрыв ее плечи теплым пледом и шепча ей какие-то ласковые слова. Парослав Симеонович продолжал удить рыбу при свете фонаря. Глафира Днепропетровна с довольным видом перечитывала завещание мужа, согласно которому она оказывалась главной наследницей всего состояния Асетровских. Варфоломей Кровохлебушкин в ожидании прибытия полиции по-прежнему сидел в дровяном сарае, время от времени крича что-то про полицейский произвол. Гестия же, не зная усталости, отпаивала рассолом охающего и стонущего Фрола Чертопузова.

Ну а я сидел в полумраке гостиной, глядя на отключенного, стоящего безмолвным истуканом механического дворецкого семьи Асетровских. Расположившийся напротив меня доктор Стим с отрешенным видом смотрел на падающий за окном снег.

— Думаю, произошедшее серьезно скажется на Инженерной коллегии, – негромко произнес я.

Доктор позволил себе смешок.

— Никак не скажется, поверьте, а может, и вовсе денег станут нам выделять побольше.

— Почему побольше?

— Потому, что мой механизм беспрекословно выполнил данный ему приказ. Пусть это и был приказ убийцы. Машина не задает вопросов, она лишь беспрекословно выполняет то, что ей велят. В этом и есть ее главная ценность для нас.

Доктор Стим неторопливо подошел к окну. Вдали клубы вечного смога окутывали бескрайнюю громаду Петрополиса.

— Здесь, Виктор, хорошо и спокойно. Здесь — вдали от столицы. Но заполнившая Петрополис чернь готова сгрызть нас живьем. У нас с вами пока есть время, но начнется новый век. И это будет век войн и крови. Сейчас у нас еще хватает сил удержать в руках власть. И только поэтому мир не тонет в крови. Однако с каждым годом наш враг становится все сильнее. И что мы будем делать, когда в двери дворцов начнут стучаться прикладами? Те, кто там, в казармах и на фабриках, в мастерских и на заводах, их куда больше нас, они злее и терять им нечего.

И когда это произойдет, когда понадобится остановить хлынувшую на нас людскую волну, что мы сможем сделать? Виктор, теперь вы меня понимаете? Нашей империи нужны будут десятки тысяч слуг и рабочих, солдат и полицейских. Идеальных. Верных. Механических. Чуждых чувствам. Деньгам. Власти. Не способных рассуждать над нашими приказами, а лишь безоговорочно выполнять их. Что вы так смотрите на меня, Виктор? Зачем этот осуждающий взгляд? Да и, в конце концов, что тут случилось? Всего лишь одна смерть, — профессор Стим тонко, по-змеиному улыбнулся. — Будьте реалистом, Виктор. Лес рубят — пешки летят.

Эпилог

Многое произошло дальше. Через два месяца, по весне, я был повышен с дежурного до действующего агента и стал уже полноценно помогать сыщикам в их расследованиях. Ну а к лету Парославу Симеоновичу удалось сдержать свое обещание, и ценой немалых усилий он выбил мне чин губернского секретаря, благодаря чему я наконец-то поднялся с четырнадцатого до двенадцатого класса по табелю о рангах. По имперским правилам я должен был получить этот чин еще три года назад, однако опала моего рода негласно отсекла для меня возможности к карьерному росту. К счастью, у Парослава Симеоновича были свои рычаги, которыми он мог чуть провернуть неподатливые шестерни чиновничьей машины.

В общем, к концу июня я уже был в двенадцатом классе табеля, а еще три года спустя поднялся до десятого, став коллежским секретарем. Тем самым я приобрел гражданский чин, равный у военных поручику, ну еще немного времени спустя шеф наконец поручил мне и должность сыщика.

Если в начале службы жалование составляло лишь сорок рублей, то после этого повышение оно поднялось уже до двухсот двадцати. К тому времени я уже все реже смотрел на иконы и почти забылись мне и коридоры монастырей, и скромные беленые кельи. Новое жалование хоть и с трудом, но позволило мне снять очень и очень хорошие комнаты в престижном доходном доме на Васильевом острове. И хотя стоили они больше половины моего месячного дохода, зато наконец вполне подходили мне, как представителю благородного рода Остроумовых, ведущего свое начало еще с тех пор, как Небесный град Архангельск стоял на земле.

Работа увлекла меня. И хотя с каждым днем с моей новой должности было видно все больше грязи, что наполняла и имперскую столицу и души многих населявших ее людей, но я все равно продолжал любить окружавший меня темный от дыма город.

Время шло, я продолжал жить в уже ставшим постоянном одиночестве, к которому постепенно сумел привыкнуть. Дом Асетровских, начало карьеры, то первое расследование — все это отодвинулось куда-то далеко, стало почти чужим.

Почти.

Однако порой, во сне, передо мной вновь возникало бледное фарфоровое лицо, и я снова смотрел в едва светящиеся синевой глаза Гестии. Я ничего не мог поделать с тем, какое положение эта машина занимает в нашем человеческом мире. Земля наша стояла на грани катастрофы. Все трещало по швам. С юга накатывала уничтожающая все на своем пути Гниль, с севера катил свои воды ядовитый, полнящийся плотоядными тварями океан,с востока ползли жуткие зеленые тучи, порожденные павшей за рекой Обь кометой. Империя боролась за выживание, и наука шла вперед по трупам, по сломанным судьбам. Ей было не до людей и уж естественно не до машин.

Однако, в свободные минуты я все равно думал о том, что все это можно было делать как-то иначе. Более по-человечески что ли.

Пожалуй, ко всему этому надо все же добавить еще кое что важное.

Через две недели после смерти Поликарпа Монокарповича я снова стоял у ворот усадьбы Асетровских. На этот раз без служебного предписания, без формального повода — просто потому, что не мог не приехать.Хозяйка приняла меня в гостиной, крайне удивленная моим визитом. Когда я объяснил цель — свозить Гестию в Елизаветинский театр, — брови Глафиры Днепропетровны поползли вверх. Молчание затянулось. Наконец, она кивнула:

—Да, пускай едет, если вам так нужно.

В ее голосе не было ни понимания, ни осуждения — лишь равнодушие хозяина, позволяющему знакомому забрать на время ненужную пока что вещь.

Час спустя Гестия ждала меня у черного хода, одетая в простое темное платье — вероятно, единственное, что ей выдали для выхода в свет. Ее движения были четкими, но в них чувствовалась какая-то новая легкость, почти оживление.

В театре я взял ложу подальше от посторонних глаз.

Я не знал, способны ли машины испытывать счастье. Но когда зажглись огни рампы и зазвучали первые такты увертюры, ее почти неподвижное лицо вдруг преобразилось. Глаза, обычно тусклые, вдруг наполнились, ярким светом.

— Вы видите? — вдруг спросила она шепотом, не отрывая взгляда от сцены. — Как же это механично и как же это прекрасно.

Я не ответил. Просто смотрел, как отблески сценических огней играют на фарфоре ее лица, и думал о том, что в этот момент она, возможно, более живая, чем половина зрителей в этом зале.

Служба редко позволяла мне навещать Асетровских. Я был там всего три или четыре раза, а по осени усадьба встретила меня заколоченными ставнями и мертвой тишиной. Работающий неподалеку землемер сообщил, что Асетровские перебрались в Таврию.

О Гестии я больше ничего не слышал. Но иногда, в редкие бессонные ночи, я ловил себя на мысли, что надеюсь: где-то там, под жарким таврийским солнцем, она хотя бы изредка видит что-то прекрасное. Что ее "жизнь" — или то, ее подобие, что было у разумной машины — без Асетровского стала хоть немного свободнее.

Она приходила ко мне во сне.

Сначала часто — я видел ее у театральных подъездов, в пустых залах, среди разбросанных театральных афиш. Потом реже.

А лет через пять и она вовсе перестала мне являться. Но до сих пор, проходя мимо Елизаветинского театра, я иногда задерживаю взгляд на его освещенных окнах.

1

— Знаешь, а ведь впервые я убил человека именно в этой роще, — тяжело заворочавшись в кресле, хозяин усадьбы посмотрел на шумящие в ночи рябины. — Это была девушка… Поверишь, сейчас я уже не вспомню ни ее лица, ни слов, что она шептала перед смертью, но жар от попавшей мне на руки крови я помню до сих пор. Я никогда не думал, что кровь людей может быть настолько горячей. Как же давно это было, Дмитрий… Как же давно...

Мы с графом Глодовым сидели в его кабинете. Была глубокая ночь, и теплящаяся свеча рождала на стенах ломкие, странные тени. Свеча горела для меня, сам граф давно не нуждался в свете. Повисло молчание. Затем, граф заговорил снова:

— Было время, когда эти леса продолжались на сотни дней пути, до самого океана. Звезды тогда горели куда ярче, а люди боялись выходить из домов после заката. Мужчины прибивали к стволам этих деревьев своих первенцев, дабы умилостивить тех, кто жил среди рябиновых ветвей. Старые боги, венчанные коронами из болотных огней, не таясь ходили по земле, а их капища не просыхали от крови. Славное было время... Куда все делось? Как мы все упустили?

Глодов сокрушенно посмотрел на видневшуюся вдали железную дорогу и огни принадлежавшей мне фабрики.

— Когда-то мы были всемогущи… А что теперь? Теперь, ты, человечишко, букашка, приходишь ко мне в дом и предлагаешь уничтожить последнюю память о тех временах? Пустить под топор мою рощу? Прокормить ее деревом твои уродливые железные машины? А не слишком ли много ты о себе возомнил? - высший вампир поднялся во весь свой немалый рост и ощерил похожие на иглы зубы.

Я безразлично пожал плечами. И я и граф знали, что его роща скоро будет вырублена. Мне нужна была древесина для бумажной фабрики, графу были отчаянно нужны деньги. При всей своей силе, Глодов так и не смог приспособиться к новому миру. Он обеднел, ему не хватало средств на содержание прислужников и огромной усадьбы, на дорогие ингредиенты для темных ритуалов и редкие колдовские книги. Мы оба знали, что древняя роща обречена, и весь вопрос сейчас был лишь в том, какую сумму сумеет выторговать у меня граф.

Часы на башне усадьбы отбили первый час. Потом второй. Третий. Мы все никак не могли договориться. Наконец, когда солнце вот-вот уже должно было подняться над горизонтом, граф ушел в склеп, предложив мне продолжить торг следующей ночью.

2

Ни в следующий раз, ни еще через ночь, мы так и не смогли договориться о цене. И все же, роща была нужна моей фабрике, а потому едва солнце клонилось к закату, я садился в пролетку и ехал к графу.

Я уже обвыкся с царящей внутри усадьбы темнотой, и с тем подобием жизни, что начинается после заката в этом старинном, обветшалом доме.

Я уже не вздрагивал, когда сквозь меня, обдав холодом, проходил серебристый призрак Агаты, бывшей жены графа. Замученная мужем почти тысячу лет назад, она полупрозрачным видением парила среди пустынных коридоров дома.

Я спокойно выдерживал взгляд злых, светящихся фосфором глаз фон Дребезга, распорядителя графской охоты, что следил за мной из темноты рощи, где его предки-оборотни веками выслеживали жертв.

Я даже научился переносить ужасный козлиный запах Мордреда, дворецкого графа. Царапающий рогами потолок, поросший черной шерстью, что служила ему единственной одеждой, демон неизменно приносил мне вполне недурной кофе, лишь самую малость отдающий серой, смолой и пеплом.

Кроме меня, людей в усадьбе было лишь двое. Первым был престарелый, вечно всем недовольный Горемир, бывший офицер конных егерей, что теперь управлял имением графа, охранял сон хозяина и помогал тому в ритуалах. Второй была Вероника - молодая ведьма и дальняя родственница хозяина усадьбы.

Во многом, я приезжал сюда и ради нее… Пока хозяин покидал свой склеп, пока он приводил себя в порядок и раздавал указания слугам, мы с ней гуляли по извилистым тропинкам рябиновой рощи, общались о каких-то пустяках, что казались нам важными и просто наслаждались наступлением тихих августовских ночей.

3

— Еще не уговорили графа? — Вероника падает с неба. Как и всегда в такие моменты, она полностью обнажена, если не считать медного ожерелья на ее тонкой шее, да бинтов, прикрывающих искусанные графом руки. Закинув на плечо свою метлу, она принимает из рук подоспевшего дворецкого теплый, подбитый козлиным мехом плащ и мы, спустившись с крыльца, идем в сторону рощи.

— Почти уговорил. Думаю, сегодня мы скрепим сделку.

Темнота усиливается: мы входим в рябиновую рощу. Я зажигаю слабенький фонарь и как могу свечу себе под ноги, пытаясь не запнуться о корни. Она идет рядом, безошибочно ступая во тьме. Ее глазам совсем не требуется свет.

— Тебе не холодно? — спрашиваю я.

Она безразлично пожимает плечами и продолжает ступать по земле босыми ногами.

— Привыкла. Летать можно лишь так.

— Я не про то, привыкла ты или нет. Тебе же холодно, – я сбрасываю шинель, но ведьма останавливает меня.

— Не нужно. Все равно скоро холод станет единственным, что я буду чувствовать.

Мы долго идем в молчании. Она не в духе и я понимаю ее. Времени все меньше. Граф одинок и стар. Стар, даже для высшего вампира. Его время проходит. От своего поверенного я знаю, что Глодов уже переписал все наследство Веронике. Графу нужен приемник. И он его выбрал.

— Как бы я хотела бежать от всего этого, — она непроизвольно смотрит на свои руки. Белая кожа полнится синяками и длинными рваными шрамами: граф никогда не отказывает себе в ее крови.

— Ты не можешь отказаться от обряда?

— С моей семьей граф заключил договор на крови, и я должна служить. От такого отказаться нельзя… Но... Если бы ты знал, как мне хочется все это остановить. Закончить. Прервать.

Я попытался придумать, чем ее утешить.

— Может и хорошо, что ты станешь таким как он? Будешь почти бессмертной. Сможешь увидеть, как меняется мир. У тебя будут сотни лет для всего, что ты пожелаешь.

— Сотни лет нужны, если ты можешь их прожить. А мертвецы не живут, — она грустно посмотрела на меня и отошла прочь.

Я хотел удержать ее и утешить, но она скинула плащ наземь и, вспрыгнув на метлу, взлетела над тропинкой.

— Идите в усадьбу Дмитрий. Покупайте свою рощу и уезжайте прочь отсюда.

— А ты?

— Я слышу зов хозяина, он голоден. Снова, — она непроизвольно коснулась своей искусанной шеи, а затем поднялась к звездному небу.

— Поспешите в усадьбу, Дмитрий. — донеслось до меня напоследок. — Фон Дребезг даже в людской личине желал вашей крови за то, что вы собираетесь сотворить с его родной рощей. А сейчас в небе полная луна и распорядитель охоты обращен ее светом в гигантского волка.

Она исчезла в ночной темноте. Я немного постоял глядя ей вслед. Где-то вдалеке раздался длинный, протяжный волчий вой. Я пошел к выходу из рощи. Часы на башне усадьбы ударили один раз.

4

Возвращаясь в усадьбу я сбился с пути. Тропинка стала петлять, а затем вовсе исчезла. Фонарь погас. Кроны сомкнулись, полностью закрыв лунный свет. Роща зашумела. Во тьме фосфорно вспыхнули волчьи глаза, а что-то огромное замахало крыльями у меня над головой. Ломкие силуэты тварей ползли по веткам следом за мной, протягивая ко мне мягкие, сотканные из теней лапы. Ветки деревьев ломались и падали, и я уже не мог понять, что у меня под ногами: раздавленные ли мной рябиновые ягоды или выступившая из-под земли кровь.

Я не знал сколько прошло времени. Наконец, когда я уже совсем отчаялся, издалека вдруг послышалось козлиное блеяние. Отправившийся на мои поиски Мордред шел через темноту, высвечивая себе путь фонарем с заключенным в нем болотным огнем. Я кинулся навстречу. Освещая себе путь мертвым зеленым огнем, дворецкий повел меня прочь из чащи, к господскому дому. К рассвету мы, наконец, вошли в усадьбу. Внутри, царило странное, болезненное оживление.

— Наконец-то Мордред вас нашел! — фон Дребезг, облаченный в охотничий камзол и даже после обращения в человека все еще воняющий псиной, с раздражением посмотрел на меня. – Теперь все в сборе.

— Что-то случилось? — я непонимающе посмотрел на присутствующих в гостиной. Передо мной призрак Агаты, Мордред и фон Дребезг, Горемир и сидящая поодаль от них, забившаяся в кресло Вероника.

— Случилось. Еще как случилось, - фон Дребезг оскалил желтые зубы. – Пойдемте наверх, Дмитрий. Потолкуем.

Мы поднялись по винтовой лестнице в кабинет хозяина усадьбы.

Граф Глодов был мертв. Теперь уже дважды. Установить причину смерти я не смог. Лежащая в мягком кресле серая куча пепла была единственным, что осталось от высшего вампира.

— Я уже вызвал Трибунал, — спокойно произнес оборотень. — К заходу солнца они прибудут сюда.

— Кто это сделал?

— Вероника конечно. Не обессудьте, но я подслушал ваш разговор в роще. Собственно Вы должны повторить все сказанной ей перед Трибуналом.

Я вздрогнул, ибо знал как судит Трибунал: быстро и слепо. И я знал насколько Трибунал не любит посягнувших на вампиров людей.

— Разве у вас есть доказательства ее вины?

— Ваших слов Трибуналу хватит.

— А вам самому? Граф был вашим хозяином. Если это сделала не Вероника, вы же не хотите, чтобы убийца остался без наказания? Позвольте, мне разобраться в этом деле.

Оборотень помедлил. Нехотя, он все же кивнул.

— Знаете, а вы боитесь за нее, Дмитрий. Я чувствую по вашему запаху… Что ж, — он сделал длинную паузу. — Хорошо. Я могу позволить вам разобраться. Но время есть лишь до заката.

Мы с оборотнем еще раз осмотрели комнату, пытаясь найти улики. Кабинет был просторным, но носил печать разорения. Картинам на стенах не один век, но они давно почернели. Пыль везде протерта, но камин давно не чищен от копоти, на люстре висит паутина, а вокруг бронзового подсвечника изображавшего обнаженную деву оплетенную телом многоглазой твари лежат сгоревшие трупики мотыльков. Мягкие кресла, обитые зеленым плюшем, давно не чищены и запачканы бурыми пятнами крови. Ковер протерт почти до дыр и тоже бур от застарелых пятен крови. Улик и даже намека на орудие преступления нет.

На балконе кабинета тоже пусто. Ничего. Только виден след босых ног, да лежат на белом мраморе свежие капли крови.

5

— Итак, что произошло в доме? Когда в последний раз вы видели графа живым? — спросил я собравшихся в гостиной.

Призрак Агаты выплыл в центр зала.

— Когда граф покинул свой склеп, он призвал меня к себе. И мы говорили про детали ритуала, что завтра граф хотел провести над Вероникой. Ближе к часу ночи граф почувствовал голод и велел мне уйти. Я отправилась в малую столовую, что соседствует с кабинета графа.

— Зачем?

— Там в стене замурованы кости Карла, моего любовника. Мы всегда общаемся с ним по ночам. Только он умеет меня выслушать. Итак, вскоре после того, как часы на башне пробили час, в кабинете я услышала громкие голоса. Говорили двое. Долго.

— Вы узнали второй голос? Он принадлежал Веронике?

— Я слышу не так, как живые. И я не различаю голосов. Только слова.

— А о чем они говорили?

— Я не знаю. Я же разговаривала с Карлом все это время.

— Хорошо, - протянул я озадаченно. — Что было дальше?

— Беседа в кабинете превратилась в крик. А затем я услышала шум… Я не знаю, как его описать. Такой шум бывает, когда рядом раздается удар грома, или когда темное заклятие срывается с ведьминых рук.

- И?

— Я попрощалась с Карлом, пожелала ему крепкого вечного сна и оправилась в кабинет. Там уже никого не было, и лишь граф лежал мертвым прахом.

Я опросил остальных домашних узнавая, что они делали в это время. Горемир травил расплодившихся кроликов в саду. Он подтвердил, что в час ночи видел, как на балконе граф пил кровь Вероники. Фон Дребезг рыскал в облике гигантского волка по роще. Вероника же уверяла, что сразу после того, как граф испил ее крови, она отправилась в свою комнату и крепко заснула.

— Значит, алиби нет ни у кого, — подвел я итог.

— И у вас тоже, Дмитрий, — с усмешкой откликнулся фон Дребезг.

— У меня есть, господин оборотень. Спросите своих волков в этой проклятой роще. Они наблюдали за мной до утра.

Повисла тишина. Наконец я заговорил вновь:

— Нам нужно найти орудие убийства.

Фон Дребезг пожал плечами.

— Если это было заклятье, то мы ничего не найдем. Если же это был осиновый кол, то что нам даст его находка?

— Тут нет настолько сильного колдуна, чтоб убить высшего вампира. А что до осинового кола… Вбить его в грудь сопротивляющемуся упырю не так и просто. Агата, в каком году, вас убил граф Глодов? Судя по вашей одежде не меньше чем тысячу лет назад? С тех пор вы не покидали усадьбы? Верно?

Получив кивок призрака, я улыбнулся. Кажется, я начал все понимать.

Мы вновь поднялись в кабинет. Я подошел к креслу с пеплом вампира и принялся внимательно оглядывать его обивку, пока, наконец, не нашел маленькую дырочку. Достав нож, я быстро разрезал ткань и расковырял набивку.

В моих руках оказался тонкий как карандаш, короткий осиновый колышек. Я потрогал тот его кончик, что не был заострен: он был черен от копоти.

Я принюхался. Так и есть: колышек пах пороховой гарью. Мы вернулись в гостиную.

— Агата, вы слышали когда-нибудь выстрел пистолета? Нет? Ну вот и решение загадки. То, что вы приняли за гром, было выстрелом в графа. И, увы, я кажется знаю из чего в него стреляли. Несколько дней назад, у меня из пролетки пропал револьвер, который я всегда возил с собой. Я думал, что обронил его, но видно оружие украл кто-то из присутствующих.

Я увидел, как глаза Вероники вспыхнули надеждой, и ободряюще улыбнулся ей.

— Итак, вопрос, у кого был мотив убить графа?

— У меня не было, — тут же отозвался фон Дребезг. — Я хозяину был как собака предан.

Горемир негодующе взмахнул руками:

— А не вы ли говорили, что роща, это охотничьи угодья ваших предков, и вы убьете любого, кто на нее покусится? Ведь было дело!

— Сам хорош, гусь старый, — огрызнулся оборотень, — Тридцать лет канючил, просил хозяина выполнить обещание и наконец тебя в вампира обратить.

Мордред согласно проблеял, но Горемир тут же обернулся к нему:

— А к вам Мордред вопросов не меньше. Хозяин вам за служение, Веронику обещал, но затем планы-то изменил.

Престарелый управляющий зло посмотрел на демона.

Оборотень же вдруг резко повернулся к Веронике:

— А ты что заулыбалась? Тебе до обращения самая чуть оставалась. Уж кто как ни ты смерти хозяину желала.

Я покачал головой. Круг подозреваемых не желал сужаться.

6

Мы сидели в комнате Вероники. В коридоре, у двери, прохаживался сторожащий ведьму фон Дребезг.

Закат отгорал.

Я гладил забинтованные руки девушки.

- Больно было?

— Я привыкла, — Вероника было покачала головой, но вдруг ее плечи вздрогнули и она призналась: — Так больно мне не было никогда. Я не знаю, что на него нашло. Он вдруг сказал, что следующей ночью он сделает меня вампиром и что мою кровь он пьет последний раз. И перестал себя сдерживать.

Девушка зябко поежилась.

— Трибунал обвинит меня. Непременно. Но я не убивала его…

— Я знаю.

— Спасибо, мне почему-то важно, что ты мне веришь.

В дверях появился фон Дребезг.

— Дмитрий, я бы не пытался уверять всех в ее невиновности, — оборотень с усмешкой посмотрел на меня. — А то за вас возьмутся в Трибунале… Волки ненадежные свидетели.

— Не слушай его, — ведьма кинула на оборотня злой взгляд. – Просто посиди со мной, еще, ладно? Пока еще есть время.

Она прижалась ко мне. Тепло ее тела опалило меня даже через одежду, но прекрасный момент рухнул. Раздалось козлиное блеяние и цокот копыт.

Дворецкий проходил по коридору, убирая пыль. Я окликнул демона, потрясенный сложившейся в голове картиной.

— Мордред, а как часто ты убираешь кабинет хозяина? Каждое утро, как я помню, верно?

Дворецкий кивнул рогатой головой. Я вскочил с дивана.

— Нужно немедленно собрать всех в гостиной, я знаю убийцу!

7

Закат отгорел. Усадьба погрузилась во мрак. Мы сидели в гостиной освещенной пламенем единственной свечи. Вот-вот должен был прибыть Трибунал.

— Итак, — обратился я к собравшимся. — Мордред убирает кабинет хозяина усадьбы каждый день, сразу как тот уходит в свой склеп. Граф — будучи вампиром, не нуждается в свете. Агата, будучи призраком, тоже. Значит, никто не зажигал света в кабинете до ее ухода в час ночи. Верно Агата?

Призрак кивнул и я продолжил:

— Однако на столе мы видели сгоревших мотыльков. Значит, после ухода Агаты кто-то вел разговор с покойным при свечах. Фон Дребезг оборотень. Он нуждается в свете в человеческом обличье, но в ту ночь было полнолуние и на небе не было ни облачка. А значит луна обратила его в волка. Вероника же, ведьма и тоже не нуждается в свете. Я прекрасно видел это в роще.

Остаются трое. Я, Мордред и Горемир. И сейчас мы будем искать убийцу методом исключения. Я был в роще и расстался с Вероникой накануне часа ночи. Я физически не мог успеть в усадьбу, да и волки видели меня на тропах позже.

Мордред не носит одежды. Револьвер ему прятать было негде. А зайди он с револьвером в лапах, явно не состоялся бы долгий диалог. Хозяин бы позвал на помощь или начал защищаться. Да и зажигать свечи на столе одной рукой, и держать на прицеле вампира другой, как вы это представляете?

А вот Горемир прекрасно подходит на роль убийцы. Человек, бывший военный, решительный, он тридцать лет просил графа обратить его в вампира. Конечно, граф остался глух к его просьбам. Ведь зачем терять удобного, не боящегося света слугу?

Когда стало ясно, что граф решил превратить в вампира Веронику, управляющий замыслил месть. Понимая, что не победит вампира в схватке, он украл мой револьвер и подготовил осиновый колышек плотно входящий в ствол.

Окончательно его нервы сдали, когда он работал в парке и увидел, как граф пьет кровь из Вероники на балконе, обещая ей, что это последний раз и он завтра ночью обратит ее. Горемир взял заготовленное оружие и пришел к графу. Он, сперва, попробовал в последний раз убедить Глодова, но спор ни к чему не привел. Разозленный Горемир выстрелил в вампира.

Что ж, все что нам остается, хорошенько осмотреть комнаты Горемира и найти револьвер. Ведь управляющий вряд ли отважился покинуть усадьбу после убийства. Это привлекло бы лишнее внимание.

Горемир не стал дожидаться пока его схватят и бросился прочь из гостиной. Незримые фигуры Прокураторов Трибунала, что скрывались в тенях на протяжении всей моей речи, неслышно пролетели вслед за ним. Раздались крики беглеца.

8

Начинался рассвет. Над цехами раздавались первые гудки. Мы с Вероникой сидели на вершине фабричной трубы, глядя то на суетящихся внизу рабочих, то на далекую, волнующуюся под ветром рябиновую рощу.

Ведьма привычно держала в руках метлу, а на ее тонких плечах лежала моя шинель.

— Что будешь делать теперь? — я посмотрел на Веронику.

Та слабо улыбнулась, точно еще не верила, что все закончилось.

— Жить. Теперь я наконец буду жить, — девушка задумчиво посмотрела вниз, — Оставлю весь этот ужас в прошлом…

— Куда думаешь уехать? Денег за усадьбу и рощу вполне хватит, чтоб еще долго жить безбедно.

— Не обязательно уезжать прочь, чтобы сбежать от своего прошлого.

Она посмотрела на поселок, уже начавший строиться вокруг бумажной фабрики и на первые заводы возводящиеся поодаль от него.

— Люди говорят, что не пройдет и десяти лет, как здесь вырастет город.

— Не врут. Планы на это место очень большие.

Она повернулась ко мне. Рыжие волосы золотило восходящее солнце. – Я видела города лишь на картинках. Скажи, каково там?

— В городах прекрасно, — я улыбнулся.

— Знаешь, мне все равно немного страшно. Когда гроза течет по медным проводам, а по улицам ползет железо… Это так непривычно.

— Если ты захочешь, я все покажу тебе и объясню.

Она улыбнулась.

Мы взялись за руки.

В наступившей вдруг тишине было отчетливо слышно, как далеко-далеко в рябиновой роще по дереву начинают стучать топоры.

Я покинул Петербург по весне, сразу как выписался из госпиталя. Раны оставленные бомбой террориста зажили, но голова моя уже не была прежней.

— Тяжелая травма черепа, тут поможет лишь время и свежий воздух, — разводили руками врачи.

Что ж, свежего воздуха теперь у меня было хоть отбавляй. Оставив службу в сыскном отделении, я уехал за триста верст от столицы, сняв флигель в усадьбе помещика Серебрянского, бывшего другом моего покойного отца. Усадьба давно обветшала, сад зарос, но здесь, среди бескрайних полей N-ской губернии мучительные мигрени почти прекратились, а голоса, шепчущие странные, пугающие меня фразы, раздавались в голове все реже и реже.

Как и всегда, в десятом часу утра меня разбудили выстрелы во дворе. Умывшись, я накинул халат, взял трость и неторопливо вышел на крыльцо.

Возле позеленевших, давно некрашеных колонн усадьбы как и всегда в этот час стояли помещик Игорь Аврельевич Серебрянский и его управляющий Карл Фабрикеевич Лошадь. С увлечением, они высаживали пулю за пулей в мишень нарисованную на стене сарая.

— Константин, голубчик, мы вас разбудили? — окликнул меня помещик. — Да? Ну и славно: завтрак вот-вот подадут. Как вы спали? Кошмарами не мучилась? Служанка говорила, что вы прошлой ночью кричали.

Услышав, что я в порядке, Игорь Аврельевич продолжил стрелять. Бил он как и всегда в молоко, но похоже это его не огорчало. Он наслаждался процессом. Карл Фабрикеевич, напротив, был сама серьезность. Загнав в яблочко все шесть пуль из своего верного Лефоше, он ловко перезарядил револьвер и вскинул ствол к небу. Кружащий ястреб, примерявшийся к вышедшим во двор цыплятам тяжело опрокинулся на крыло, рушась вниз. Еще выстрел. От падающей птицы полетели перья.

Меж тем, помещик все же загнавший последние пули в край мишени, удовлетворенно кинул свой револьвер в руки слуги.

— Пойдемте, Константин, завтракать, не откажите в компании.

Спорить с гостеприимным хозяином я не стал и, опираясь на трость, пошел в следом за помещиком. Вскоре мы уже сидели в зале его усадьбы. Здесь было уютно, хотя подступающая бедность ясно читалась и в истертом паркете, и в изъеденных молью занавесках и в простой еде, что стояла сейчас на столе. Творог. Домашние булочки. Овсяная каша. Паштет из курицы очень щедро разбавленный хлебным мякишем. Не лучший кофе.

За столом нас было пятеро: тучный отец Дмитрий, постоянно заезжающий в гости к помещику с целью обмена пищи духовной на пищу телесную, вечно веселый доктор Омутов, что был прислан в эту глушь ради какой-то инспекции, да управляющий помещика, бывший офицер драгунского полка, Карл Фабрикеевич Лошадь. Тяжелый, коренастый, он почти не принимал участия в непринужденной беседе за столом и лишь довольно крякал, отпивая кофе наполовину разбавленный содержимым засапожной фляжки.

Завтрак закончился. Голова была ясной и я позволил себе погрузиться в чтение газет. Затем, в третьем часу, я как и всегда отправился на прогулку.

Доктора велели много ходить, поэтому несколько часов в день я отдаю прогулкам. Маршрут всегда один. Сперва, через заросший усадебный парк, мимо сгнивших беседок, завалившихся на чернильную гладь пруда. Затем по мосту, на дорогу идущую через бескрайние поля овса.

Небо серое, но и его света хватает, чтобы в голове начала появляться боль. Я уже привык к этому и упорно продолжаю идти. Поля вдоль дороги бесконечны и абсолютно однообразны. Ничто не меняется вокруг. Сделай я один шаг или сто, или тысячу, или десять тысяч ничего не изменится вокруг. Я будто приклеен к этому пейзажу. Идти тяжело. Высушенная зноем дорога разбита. Вспышка боли в голове. Я ловлю себя на мысли что опять разговариваю сам с собой. Расстраиваюсь.

Все случилось на втором часу пути, когда на обочине показался небольшой валун с высеченным на нем крестом – старый межевой камень. Дойдя до него, я охнул и замер, непроизвольно нащупывая револьвер в кармене куртки.

Овес у обочины был смят и вытоптан. Земля и сломанные колосья в крови. Крови много, очень много. Я тяжело подошел к лежащему на земле парню. Его голубые глаза остекленело смотрят в серое небо. На руках, ладонях, груди всюду следы от ударов ножом.

Я пошатываюсь. Боль в голове нарастает, заполняя череп, из мира уходит цвет, и я шатаюсь, пытаясь устоять на ногах. Голова взрывается болью, в глазах темнеет, а потом тьма начинает сгущаться, обращаясь в ломкую тень медленно поднимающуюся из овсяного поля. Я не могу различить ее черт, но чувствую как она неотрывно глядит на меня. Она надвигается, быстро, неумолимо. Я кричу, но не чувствую собственного крика. Я отступаю, но расстояние до тени становится лишь меньше. Я выхватываю револьвер.

Грохот выстрела разрывает тишину, и в мир хлещет солнечный свет. Все успокаивается. Нет ни тьмы, ни тени, ничего. Только бескрайнее овсяное поле. Только стаи поднимающихся ворон. Только ржавая черточка церковного шпиля на горизонте. Только мертвый парень смотрящий голубыми глазами в бескрайнее серое небо.

Игорь Аврельевич встретил меня во дворе усадьбы.

— Константин? Что случилось? — помещик встревоженно взглянул на мое лицо. — Вам опять стало плохо? Нужен доктор?

Я отмахнулся, и в изнеможении прислонившись к подгнившей колонне усадьбы, быстро рассказал об убийстве возле межевого камня. Серебрянский не стал тратить время на лишние вопросы. Кликнув слуг он велел запрягать старенькую пролетку. Сев на ее порядком потертое кожаное сидение, мы отправились в путь в окружении вскочившей на лошадей дворни.

Поля. Бесконечные поля. Ржавая черточка шпиля церкви. Рытвины и ухабы дороги, на которых подскакивает коляска. Тряска отдающаяся в голове бесконечными вспышками боли.

— Ну, Константин? Здесь? — опершись о борт пролетки, помещик приподнялся, указывая на серый камень возле дороги.

— Нет, дальше, на том межевом камне крест высечен, я же говорил. Не бойтесь, не пропустим, он один такой здесь.

Снова мучительная тряска, снова бесконечные овсяные поля.

Наконец, я увидел тот самый камень с крестом и виднеющееся в смятой траве тело. Пролетка остановилась возле межи. Серебрянский мгновенно спрыгнул на землю, быстро осматриваясь по сторонам. Я тяжело сошел следом.

— Вот и он, — я шагнул на овсяное поле, а затем осекся.

То что лежало среди изломанных стеблей не было человеком. Темная, смятая фигура с длинными, лишенными пальцев руками, и непропорционально маленькой головой, не имела даже лица – вместо него из тряпья капюшона выпирала темная масса перепутанных стеблей.

Не решаясь произнести ни слова, я неверяще стоял над поваленным пугалом. Выронив трость, я кинулся к нему и оттащил набитое овсом чучело прочь. Ни следа крови на земле. Ни следа крови на сломанных стеблях. Ничего. В глазах зарябило. Боль в голове стала нестерпимой.

— Константин? — голос Игоря Аврельевича доносится как сквозь вату.

На его лице тревога, но я не обрашал на помещика внимания. Я копался в земле пытаясь найти следы крови, разворачивал ткань на чучеле царапая пальцы об старую, жухлую солому. Наконец, меня оттащили прочь, почти насильно посадив обратно в пролетку. Мы поехали обратно.

На следующее утро я вновь отправился в поля. Безумие произошедшего не отпускало меня.

За ночь смятый овес оправился и потянулся к небу, скрыв место убийства. Я сошел с дороги и ориентируясь на межевой камень принялся аккуратно раздвигать колосья, пока наконец не увидел валяющееся на земле чучело.

Оно было растрепанным и мокрым от росы. Из-под грязного капюшона торчало густое переплетение стеблей. На всякий случай распотрошив чучело и ничего не найдя, я опустился на колени, и принялся тщательно осматривать место преступления. Ни следа крови вокруг. Земля, сломанные стебельки, все кругом абсолютно чисто.

Послышался скрип. В мою сторону двигалась повозка.

Отец Дмитрий радушно помахал мне рукой, и остановив коня указал на место рядом с собой. Я принял его приглашение.

— Константин, что, все покойника ищите? — он настороженно поглядел на чучело.

— Ищу. Он был здесь. Или вы думаете, что я с ума сошел и чучело от трупа отличить не могу?

Отец Дмитрий замялся, красноречиво глядя на меня.

— Ну, говорят, голову то вам бомбой серьезно поранили. Но, я впрочем думаю, что рассудок у вас в порядке. Попутал вас Соломенный человек, вот и все.

— Соломенный человек?

— Местное поверье. Не слышали? Говорят дело еще при Екатерине было. Несколько лет подряд неурожаи случились. Людей в деревнях от голода столько вымерло, что посчитать страшно. А кто не умер в церковь поспешил, молиться об избавлении. Только вы наших крестьян знаете, их тряпочкой потри и сразу язычник покажется. Вот говорят они по совету колдуна местного, опоили парня, да по рукам связали, да и похоронили на этом поле под межевым камнем живьем. Почему крест то на нем высечен, а?

— Зачем похоронили? — соображал с трудом, в голове опять нарастал шум.

— А чтоб мать земля им родила хороший урожай. Вот для чего. Ну и девяти месяцев не прошло, как землица и урожай им родила на загляденье и самого Соломеного человека из себя выродила. Говорят, много народа тогда рядом с полями убито было. Тут недалеко обрыв, там река течет, слышите? Так вот там мельница стоит брошенная и деревенька. Всех там тварь поубивала. А когда-то двести душ божьих жило. Но, правда, с тех пор верите или нет, край наш неурожая не знал. Потому здесь Соломеного человека и чтут, а куклы его в полях ставят, наподобие той, что вы нашли. А он в этих куклах и живет. Шалит правда порой, как сейчас. Ну да это ж бес сатанинский, что с него взять? А так у нас почти спокойно.

— Почти спокойно? Я ни разу не видел, чтобы Игорь Аврельевич, или кто-то из его гостей выходили за пределы усадьбы без револьвера.

— Вот потому у нас и почти спокойно, — отец Дмитрий хлестнул лошадей и машинально тронул завернутое в рогожу ружье.

Вечером была гроза. Я сидел во флигеле, глядя как чудовищный ливень рушится на освещаемые молниями поля. Потоки воды смывали последние улики, которые я мог бы найти. Дождь лил. Гроза шла на усадьбу. Я сидел перед окном долго, неотрывно, смотря как вновь и вновь вспыхивает режущий глаза огонь. Я не знал почему я смотрю, просто мне казалось, что вспышки света вырывают из тьмы, что-то странное. Что-то чего не могло здесь находиться.

Новая вспышка. Черный, ломанный силуэт среди овсяных полей. Удар молнии, силуэт приближается. Он идет не колыша травы. Он настолько черен, что потоки ливня не в состоянии его укрыть.

Я пытаюсь встать, но тело не слушается. Трава выгибается, льнет к силуэту, он становится больше, он растет. Он движется бесшумно и стремительно. Темнота. Вспышка молнии. Черная, вырезанная из тьмы фигура идет через двор усадьбы к моему окну. Стремительным рывком он кидается прямо на стекло, выламывает раму и рушится на меня. Я кричу, но черные потоки гнилых овсяных стеблей забивают мне рот. Из последних сил я тянусь к револьверу в кармане халата и стреляю.

Мокрый от пота я вскакиваю на ноги. Голова немилосердно раскалывается. В моей руке дымится револьвер. В стене дыра от пули. Окно цело и нет никаких стеблей на полу. Я понимаю, что просто заснул за столом.

Меня трясет и я отбрасываю оружие прочь. Сжав голову руками я долго сижу в темноте.

— Все хорошо Константин, все хорошо, просто поверь мне, — тихо шепчу я сквозь наполнивший голову шум. — Это же только сон был? Конечно сон. Это никакая не галлюцинация. С нашим же умом все в порядке? Ведь правда в порядке? Верно, Константин? Верно?

Следующим вечером мы сидели в усадьбе и неспешно перекидывались в карты. Мне везло, однако мысли мои были далеко от зеленого сукна игрального стола. Я все же рассказал собравшимся о своем кошмаре.

— Ничего страшно, Константин. Привиделось и привиделось, — помещик произносил слова доброжелательно, но тревожные взгляды, которые он бросал на доктора Омутова, говорили сами за себя. – У нас тут просто край такой. Вот поверите, я и сам, когда было мне лет семь однажды призрака видел. Просыпаюсь как-то среди ночи, детская лунным светом залита, а надо мной человек белый стоит и глаза у него как две свечи полыхают. А мне не страшно, представьте. Понимаю, что это отец мой покойный и зла он мне не желает.

Доктор Омутов устало вздохнул:

— У Константина случай другой. Совсем другой. Черепно-мозговая травма это вещь коварная. Когда болен мозг, никогда не знаешь, что может быть реально, а что нет. Здесь нужно лечение. Серьезное. Не свежим воздухом и прогулками. Нужны хорошие врачи. Возможно даже заграничные. Так что, покойный ваш отец примером быть не может. Будем надеяться душа его успокоилась после случившегося.

— А что с ним случилось? — быстро спросил я помещика, не желая, чтобы Омутов продолжил говорить о моем недуге.

Игорь Аврельевич вздохнул.

— У отца много завистников было. Кто-то написал в столицу о том, что отец подделывает деньги. Улик конечно следователи не нашли, но отец имел достаточно врагов в столице и дело приняло скверный оборот. Суд отнял все, что он накопил за жизнь. Тогда с ним и случился удар, — помещик вздохнул. — Слуги несколько раз видели его призрак. Край у нас особый. К тому миру близкий. Чертовщина здесь постоянно творится. Так что не удивительно, что вам в поле труп почудился.

Я ударил кулаком по столу.

— Х-хватит, — я резко оборвал помещика. — Преступление было и его надо расследовать. В-вариант, что я схожу с ума у меня был и я его отвел… Отмел. Все же отмел.

Я почувствовал как начинаю заговариваться, но сумел взять себя в руки и продолжить.

— Да, взрыв бомбы был сильный, но я могу отличить реальность от бреда. Врачи говорили, что мой организм это п-переборет. Убийство случилось на самом деле. Надо лишь понять как можно было столь быстро спрятать тело. И главное кровести… вывести кровь.

Доктор Омутов мягко положил мне руку на плечо. Я выдохнул.

— Вы слишком зациклились на этом происшествии. Я понимаю, что вы бывший сыщик и страдаете без своей работы, но вам нужно отдохнуть. И заняться чем-то другим. Переключиться.

Скрипнул стул. Отец Дмитрий подсел к нам поближе и примирительно поднял руки. — Действительно, Константин, Соломенный человек Соломенным человеком, а раз вам прямо так хочется снова сыщиком побыть, возьмитесь вы за нормальное дело. Меня вон обокрали недавно.

Я с трудом перевел взгляд на священника не понимая о чем он говорит.

— С каменщиками я договорился, что у Игоря Аврельевича мельницу чинят. Ту, что в брошенной деревне. Договорился, чтоб они мне в церкви пол починили. И знаете что? Они аванс у меня взяли, а так и не явились. И на мельнице их нет. Сбежали они с деньгами! И моими и Игоря Аврельевича.

— Ладно вам сбежали, в город уехали, закупить что-нибудь, — Игорь Аврельевич махнул рукой.

— Сразу все всемером?

— А почему нет? Кабаков то тут нет, решили немного пропить деньжат. Пару деньков подождите, объявятся. Хотя... А правда Константин, займитесь их пропажей, а то правда привиделся вам разок труп, так вы до сих пор отойти не можете.

У кромки леса горели костры. К ним, неся на шесте фигуру Соломенного человека шли парни и девушки, поющие странные, незнакомые мне песни. На крыльце флигеля спал перебравший с наливками Омутов, а из накрывшей сад темноты все еще слышались выстрелы упражняющегося с револьвером Карла Фабрикеевича. Вот только скрежет в голове никак не стихал. Он лишь нарастал и вскоре я понял, что он раздается совсем не под черепом. В другой комнате кто-то царапал стекло окна, а затем царапанье сменилось требовательным стуком. Я шагнул во мрак комнаты и замер глядя на замотанное тряпками лицо с мертвыми, засиженными мухами голубыми глазами. Гость еще раз, с силой, до трещин постучал по стеклу, и, давясь, закашлялся, выплевывая изо рта кровь пополам с овсом.

С криком проснувшись, я вскочил с кровати. Было темно. Я зажег лампу и выдвинув ящик стола достал револьвер. Затем откинул барабан и проверил патроны. Крупные, тупоносые, тяжелые. Я аккуратно взвесил оружие в руке. Может все стоит закончить здесь и сейчас? А дальше будет только короткая вспышка боли и темнота, будто спишь без снов. И ни утомительной дороги обратно в столицу, ни лечебницы, ни сочувственных взглядов немногих моих друзей. И не будет больше ни Соломенного человека, ни боли в голове, ничего..

Я прижал револьвер к подбородку. Палец опустился на спусковой крючок. На лбу выступил пот. Руки дрожали. Крючок был холодным и тугим, и я никак не мог найти силы чтобы надавить на него. Наконец, не выдержав, я откинул револьвер. С грохотом, тот ударился об пол.

Наклонив голову, я долго смотрел на лежащее в центре комнаты оружие. Я догадался обо всем.

Ночной холод пробирал даже через шинель. Серпик луны плыл над темными полями овса. Освещая себе путь фонарем я с трудом шел по разбитой дороге. Вот впереди забелел знакомый камень с высеченным на нем крестом.

Оглядевшись на бескрайнюю дорогу, прочерчивающую безликие, абсолютно одинаковые поля, я шагнул к межевому камню и, отложив фонарь, взялся за него, сдвигая в сторону. Камень тяжелый, но его явно можно нести в руках. Перенести скажем за сотню шагов до того места где лежал труп.

Чувствуя, как проклятый шум в голове наконец утих, я опустился на колени осматривая ямку под камнем. Пожелтевшая, смятая трава. Ее точно не могло быть под лежащим много лет в земле валуном.

Все встает на свои места. Перехватив трость я пошел через поле, туда, где вдали шумит река.

Через полчаса я уже на месте. Темная мельница кажется вырезанной из мрака на фоне яркого синего неба. Виден слабый свет. Свет идет из лаза, ведущего в старый подвал. Я достал револьвер. Вся цепочка событий абсолютно ясно встала в голове.

Семеро строителей, что работали на мельнице. Шесть пуль в барабане не имеющего привычку промахиваться Карла Фабрикеевича. Человека, которого строители наверняка первым позвали бы, если б обнаружили внутри что-то... Что-то имеющее такую ценность, что управляющий без колебаний застрелил шестерых из них, и нагнав в поле седьмого добил ножом. Убил бы он и меня, но револьвер спас мне жизнь. И только поэтому, он дал мне уйти. Сам же управляющий, попытался скрыть убийство перенеся межевой камень скажем на сотню шагов ближе к усадьбе. Затем он примял овес и бросил в него стоящее в полях чучело.

Стараясь не произвести ни звука, я заглянул в подвал. Внутри, в свете керосиновой лампы, золотом блестели монеты. Они заполняли грязный пол, смешивались с битым кирпичом и обломками досок. Управляющий неторопливо пересыпал монеты в мешочки. Этими мешочками уже полнились три крашенных в скучную коричневую краску ящика. Однако главным, что привлекло мое внимание, были стальные штемпели и несколько ржавых станков для чеканки фальшивой монеты. Все, то что успел спрятать перед арестом отец Игоря Аврельевича, действительно промышлявший подделкой денег.

Я спустился вниз. Чуть стукнул револьвером по стене привлекая внимание управляющего.

— Как, освоили уже найденный клад? А где же остальные пропавшие рабочие? Прикопаны здесь же в подвале?

Карл Фабрикеевич среагировал мгновенно, потянувшись к лежащему на столе Лефоше.

Хлопнул выстрел.

Управляющий с воем рухнул на фальшивые деньги. Все еще держа наготове дымящийся револьвер я подошел к нему.

— Вообще, — я посмотрел на Карла Фабрикеевича держащегося за простреленную руку и чуть улыбнулся. — Я хотел сделать предупредительный выстрел и целился в стол. Жаль, что мои нервы расстроены всей этой чертовщиной и рука дрогнула. Верно, Карл Фабрикеевич?

Эпилог

Было начало осени. Моя голова окончательно прошла и я возвращался в столицу. Густой и такой родной черный дым заволакивал чужое мне серое небо. Паровоз набирал ход. Улыбаясь, я откинулся на скрипучую кожу сиденья и наслаждался тяжелыми, усыпанными искрами клубами за тонким стеклом вагона.

Дым дрогнул. Порыв ветра на миг разорвал его и я в последний раз увидел усадьбу, где уже вряд ли когда-нибудь появлюсь. Потянулись бесконечные овсяные поля, мелькнула полуразрушенная мельница, показались низкие, бедные домики крестьян и черные пятна костров разожженные честь в праздника сбора урожая. Среди них на высоком черном шесте рассыпалось пеплом сгоревшее чучело Соломенного человека.

Когда четвертый ангел вострубил и над горизонтом поднялась Чигирь-звезда, старик покинул свой скит. Небо кипело и выгибалось, смотрело на него тысячами глаз Новых богов, а пришедший с реки туман пах медом и кровью. Где-то далеко-далеко мучительно выло что-то необъятно огромное, а над черным косогором летели железные бабы.

Взяв ржавую миску, Лукьян щедро выплеснул свиную кровь на четыре стороны света. На север, чтобы умилостивить владыку холода Бирюсу, на запад чтобы больше не прилетел на железных крыльях жестокий Бомбобог, на юг, чтобы Старик-Атомовик не гнал по небу стада своих радиаций, на восток, чтобы Дева-Целина и дальше кормила выживших.

Старик молился. Молился глядя на разрушенный город по ту сторону реки и на светящий немногими огнями поселок, куда перебрались уцелевшие. Он молился за умерших и живущих. За тех кто верит в Новых богов и за тех кто все еще упорно держится Христа, за тех людей, кто не верует ни во что, и даже за общину сатанистов, что уже десять лет как поселилась в старой усадьбе на речном берегу. Он молился за всех.

Внезапный шум в кустах заставил его вздрогнуть. Сперва Лукьян подумал, что это всевидящий Небесный участковый опять гоняет бесстыжих в своей молочной наготе утопленниц, но нет, ветки хрустели уж слишком громко.

Впрочем долго гадать уже не пришлось. На поляну выскочила зареванная девушка. Не видя дороги, она метнулась к старику, но на середине пути силы оставили ее, и она рухнула в траву.

Старик с трудом помог девушке встать и ввел в скит. Измотанная, покрытая синяками и сажей, она твердила что-то об убийстве, но ее слова превращались в такую смоченную в слезах кашу, что Лукьян никак не мог их разобрать. Наконец он усадил ее за стол и силой влил в рот девушки кружку медицинского спирта. Икнув, та немного успокоилась.

Лишь сейчас старик узнал ее. Звали ее Стасей и была она дочерью Полковника - начальника поселкового ополчения. Работала же она библиотекарем и часто выбиралась в заброшенный город в поисках книг. Всегда впрочем под охраной своего брата Святослава.

Все еще плача, девушка начала говорить. Она говорила про какой-то мост, про напавших на них со Святославом сатанистов в черных балахонах и обряд сотворенный теми на капище сектантов. Об убийстве брата, своем побеге и погоне. Потом Стася вновь разрыдалась.

Лукьян успокоил ее. Он говорил много, легко. Говорил, что Всематерь обязательно накажет плохих людей, что ее в обиду он не даст, что у него есть военная рация, и он вызовет помощь.

От пережитого страха и кружки спирта девушку стало клонить в сон. Наконец Стася вздрогнула и тяжело опустила голову.

Когда она заснула, Лукьян уже знал, что делать. В руки привычно скользнул нож: старый, с побуревшей от крови ручкой, но заточенный остро-острою. Хороший верный нож. Лукьян взвесил его в руке, посмотрел на спящую девушку и улыбнулся.

Побитый жизнью желтый милицейский УАЗик появился у дома Лукьяна под утро, когда старик уже отмыл кухню от крови. Двое милиционеров прошли в скит.

Сидящая за столом Стася смотрела на милиционеров с испугом, не веря, что все закончилась. Лукьян, смывал кровь с ножа. На сковороде скворчала нарезанная им свинина.

— Я тут покухарничал немного, — улыбнулся старик. — Девочку подкормил уже, теперь ваша очередь подкрепиться. День тяжелый Всематерь нам послала. Вести о Святославе есть?

— Нашли утром. В сатанинской роще. Зарезанным. Но ты уж поверь, Полковник за сына сквитается. Обложили уже логово сатанистов — вон, слышишь выстрелы? — милиционер внезапно замялся. — Лукьян, ты б пока из скита не выходил. Время горячее. Толпа ведь разбирать не будет, кто сатанист, а кто сектант. Пристрелят еще...

Лукьян махнул рукой.

— Не пристрелят. Я Всематерью заговорен. Меня ни пули не берут, ни осколок. Тут мой скит. Тут мои Боги. Тут и жить мне.

Милиционер зло посмотрел на упрямого старика.

— Лукьян, если десять лет назад у Митьки Дрына обрез осечку дал и он тебя убить не смог, это не означает, что ты от пуль заговорен, сколько тебе объяснять.

— Всематери знать лучше.

Милиционер зло посмотрел на сектанта.

- Хватит! Все знают, что ты в здравом уме, просто юродствуешь, чтоб тебя люди не донимали!

Лукьян пожал плечами, после чего аккуратно прикрыл сахарницу, чтоб милиционер не увидел лезущего из нее беса с покрашенными краской-серебрянкой рожками. Затем, как бы невзначай закрыл окно, дабы гости не напугались видом идущей по лесу многокилометровой фигуры Черного Ленина.

Когда милиционеры уехали, увозя Стасю в поселок, Лукьян вытащил из-под кровати старый, фанерный чемодан. Щелкнули замки. Старик достал милицейскую фуражку с кокардой и набросил поношенный китель. Затем выкатил из сарая велосипед и поехал на место убийства.

Сидящая на багажнике Всематерь жарко шептала ему, о том, что в этом деле что-то нечисто.

Быстро крутя педали старик ехал к сатанинской роще. Раньше на ее месте был парк культуры, но сколько изменилось после войны... Сперва, опустел разрушенный город. Потом пришли по реке бронекатера бывшего капитана первого ранга каспийской военной флотилии Ивана Глотова, за цвет волос и любовь к разбою получившему кличку Ржавая Борода. Обложив данью все поселки на реке, грабя торговцев, он царем зажил в старинной усадьбе близ бывшего парка культуры.

Потом, через несколько кровавых лет, банду разбили военные, присланные навести порядок новым правительством. Ржавая Борода погиб при штурме усадьбы, а его немалые сокровища достались победителям. И хотя слухи о богатствах капитана оказались сильно преувеличены, найденного в усадьбе золота и оружия хватило военным с головой.

С той поры прошло уже десять лет. Уехали разбогатевшие военные, в опустевшей усадьбе поселилась община сатанистов, а заросший парк стал местом для их обрядов. Претензий к новоприбывшим у поселкового люда до поры не было – сатанисты резали лишь черных петухов и имели при себе автоматы. А вот теперь благодать закончилась.

Лукьян съехал с дороги пропуская бронированные КамАЗы ополчения идущие к логову сатанистов, а затем продолжил еще быстрее крутить педали.

Труп Святослава уже увезли и только кровь внутри давно пересохшего фонтана, служившего сатанистам жертвенником, напоминала о случившемся. На месте убийства старика встретил следователь Степан.

— Истинные боги в помощь, - поприветствовал его Лукьян. — Где же остальная милиция?

Парень уважительно поздоровался. Как-никак Лукьян некогда был бывшим главой райотдела.

— На подмогу ополчению отправились. Сейчас каждый ствол на счету. — будто в подтверждение его слов издалека донеслась очередь. — А я улики остался искать. Небо хмурится. Скоро ливень будет.

— Боги плачут по делам нашим, — со вздохом согласился старик.

Степан продолжил поиски.

— Значит здесь его и убили? — Лукьян посмотрел на остов фонтана, ржавую проволоку на нем и вычерченную кровью пентаграмму. — Связали проволокой и судя по количеству крови вскрыли горло? Стася говорила четверо было сектантов, да?

— Похоже.

— Пятна сажи. Интересно... — Лукьян потрогал бортик фонтана, потом поднял одну из полусгоревших свечей. Надкусил. Сплюнул. Задумался, чего он вообще хотел добиться этим действием.

— А где Стася была во время ритуала?

— Держали ее вот здесь — следователь указал на смятую траву на краю поляны, пятна сажи были и здесь. — Ей удалось вырваться, когда сатанисты отвлеклись на брата.

— Улики?

— Вот, там где я колышек воткнул, взгляните.

Лукьян опустился на колени. Несколько окурков с надписью «Ява» и следами черной помады. Старик осторожно взял один из них, понюхал. Легкий запах полыни. Затем внимательно осмотрел траву и убрал один из окурков в карман.

— Не понравилась мне эта история, — Лукьян нахмурился. – Помнишь, что в конце апреля было?

— Когда сатанисты у отца Онуфрия козла увели?

— Точно так. Здесь они скотинке горло и взрезали. А это ж было в Вальпургиеву ночь, в великий праздник. Тогда сюда Дьябол на колеснице огненной прилетал. Я своими глазами видел. Понимаешь к чему клоню?

Степан помотал головой.

— Если сатанисты на Вальпургиеву ночь, в великий свой праздник, козла зарезали, то сейчас почему человека в жертву принесли? Сейчас никаких праздников нет. Да и Чигирь-звезда в созвездии Котопаса. Кто ж вообще в здравом уме в это время в людей в жертву приносит?

Лукьян еще раз поскреб сажу на фонтане. Затем закрыл глаза и принялся размышлять.

— Темное дело, — наконец выдал он свой вердикт. — Пойдем к сатанистам, будем проводить следственные мероприятия.

Ополчение уже окружило усадьбу сатанистов. Шли переговоры. Сектанты были вооружены и это оттягивало штурм.

Миновав бойцов, они со Степкой вышли на дорожку усадьбы.

Из окна грохнул предупредительный выстрел. На дорожке взвилась пыль.

— А это они мне в голову стреляли, — похвастался Лукьян. — Но я от пули и осколка заговоренный, меня таким не взять.

Лукьян пошел вперед. Снова грохнул предупредительный выстрел, но тут возле стрелка появилась дочь главы общины и велела впускать их внутрь.

Глава сатанистов был стар. Он уже давно не мог ходить, не говорил и второй год лежал в постели повернув к окну слепые бельма глаз. С момента болезни отца общиной управляла Ева, его дочь.

Сидя в своем кабинете, она курила, нервно присасываясь к сигарете выкрашенными черной помадой губами. Вся кожа ее рук была затянута в один непрерывный узор из вытатуированных на ней многолучевых звезд. Странные рогатые существа смотрели с ее обнаженных плеч и синие многоглазые змеи кусали свои хвосты обхватывая ее запястья.

Ее взгляд метался по вооруженным людям за оградой усадьбы. От нее пахло полынью и страхом.

— Скоро дождь будет. Тучи уже кровью набрякли, чувствуешь? — начал разговор старик.

— Лукьян, это не мы.

Старик шагнул к столу и аккуратно взял из пепельницы окурок. Затем сравнил с тем, что принес с места убийства. Черная помада, надпись «Ява» и тонкий запах полынных духов: окурки совпали.

— Знаешь Ева, я на месте убийства пепла от сигарет не нашел. Поэтому верю. И главное: на одежде Стаси были следы от сажи. И на поляне тоже.

— И что это значит?

— Балахоны напавших были вымазаны в саже дочерна. А у твоей паствы ризы как я знаю шьют из черной ткани. Значит кто-то решил свалить грех на вас.

Лукьян закрыл глаза и задумался.

— Когда последний раз ты уходила из усадьбы? Что? Неделю назад? А окурок свежий. Значит взяли его из пепельницы. Кто-то из твоей паствы...

— Нет. Все они верны мне.

— Хорошо, а кто недавно посещал усадьбу?

— Сиплый. Который бандит. Продал нам золото.

Она подошла к здоровенному сейфу вмонтированному в стену кабинета, что остался здесь со времен, когда усадьбу занимал капитан Ржавая Борода. Крашенная скучной бурой краской дверца отошла. Внутри несколько пачек печатанных в поселке талонов, серебряные подсвечники и старинные фолианты.

— Да, при мне тут было побогаче... — парящий по кабинету призрак капитана Ржавой Бороды расстроено осветил недра сейфа своими синими глазами. — Золото, платины слитки, рубли серебряные. Эх, растащили...

Лукьян отвернулся. Капитан не нравился ему ни при жизни, ни сейчас когда из его распоротого живота свисали кишки на которых радостно качались маленькие озорные бесенята.

Ева меж тем вытащила из сейфа коробку, показывая цепочки и кольца.

— Мы собирались отлить кубок для мессы. Золотой. Сиплый часто приносил добычу.

— Хорошо, кто еще был?

— Альбина. Из приехавших недавно. Копает со своими людьми оружие с войны, чинит и продает. Предлагала нам.

— Кто еще?

— Отец Онуфрий. Опять за козла деньги стребовать пытался. Ах, ну и Стася дня четыре назад заходила, волосы принесла, - сатанистка открыла лаковую шкатулку и показала рыжую прядь. - Говорила, что брат ее от неразделенной любви мучается. Просила приворожить к брату его зазнобу.

С отцом Онуфрием Лукьян встретился возле монастыря. Невысокий, с жидкой бороденкой, он радостно поздоровался с сектантом, ибо помнил как ловко Лукьян вылечил его от грудной жабы.

Версия с монахами решившими прогнать сатанистов была хороша, но бес дернул Лукьяна попросить осмотреть жилье Онуфрия. В шкафах святого отца нашлось несколько рулонов черной ткани и множество риз, что значило, что Онуфрий мог сшить нормальные сатанинские балахоны.

Бес ухмыльнулся и захихикал, видя досаду старика от развалившейся версии.

— Как думаешь, Онуфрий, это сатанисты все ж сделали? — напоследок спросил у священника следователь.

Тот пожал плечами.

— Или они, или Сиплый.

— Сиплый? — напрягся старик.

— Знаешь Альбину из черных копателей? За ней же и Святослав, земля ему пухом, и Сиплый ухаживали. А она ни тому, ни другому. Дня три назад вышел я на колоколенку вечером...

— С биноклем как и всегда?

— Есть грех... А что делать, жизнь-то скучная. Так вот смотрю Альбина то со Святославом, у него в саду сидят, вино пьют. А как напились вина, так в дом ушли. А шторы-то закрыть забыли.

— А что потом?

— Ну потом Святослав пошел баню топить. А там уже скучно. В окошко ничего не разглядишь.

— Сиплый про это узнал?

— На следующий день они за городом чуть друг друга не поубивали. Говорят Сиплый с ножом полез.

— Было дело, — следователь кивнул — Сиплый сбежал вчера из поселка с бандой. Полковник своих бойцов на него натравил.

Лагерь черных копателей встретил их стуком лопат. Несколько мужчин рыли что-то возле заброшенной железной дороги.

Возле будки стрелочника, где копатели устроили склад, лежали ржавые винтовки, фугасы и автоматы. Сидящая на ступенях Альбина чистила пулемет Калашникова. Увидев их, она тяжело отерла пот с лица и пригласила сесть. В ее голубых глазах читалась усталость.

— Говорят, что Святослав и Сиплый соперничали из-за вас? — спросил пришедший с Лукьяном следователь.

Кто-то из копателей заинтересовавшись подошел ближе, но Альбина жестом отправила его работать дальше. Лишь затем девушка ответила.

— Соперничали? Ну, было дело. Среди мужчин это случается.

— А кто из них больше нравился вам?

Она пожала красивыми плечами.

— Да оба не фонтан. Пацаны еще.

— И тем не менее со Святославом вы стали встречаться.

— Встречаются в море корабли, — девушка фыркнула. — А мы с ним так, переспали. Парень-то крепкий, вот и подумала, что с таким расслабиться можно разок-другой.

Лукьян посмотрел на рыжие волосы Альбины и вспомнил шкатулку. Значит сработал заказанный Стасей приворот.

Задав еще несколько вопросов он собрался уходить.

— Дед, оружия не надо? — спросила Альбина напоследок. — Мы сегодня ящик с калашами нашли. Новенькие, в масле. По хорошей цене отдам.

Лукьян отмахнулся.

— Боги запретили мне оружие в руки брать. Да и зачем мне оно? Я от пули и осколков заговорен. Да и Всематерь меня защищает.

— С чего ты взял? — вмешалась севшая на сосну Всематерь. — Совсем не защищаю. И вообще купи ящик минометных мин.

— Да зачем мне мины?

— А ты купи и узнаешь.

Вздохнув, Лукьян вытащил из кителя пачку талонов и нехотя обменял их на ящик с боеприпасами.

Лишь придя домой и услышав хохот за окном, Лукьян с досадой понял, что это Черный Ленин притворился Всематерью и заставил его впустую потратить драгоценные талоны. Застонав, сектант выбежал на крыльцо и загрозил кулаком убегающей многокилометровой фигуре, но было уже поздно.

Лукьян, Стася и Степан сидели в библиотеке.

— Итак, — Лукьян посмотрел на девушку. — Рассказывай подробно как произошло нападение.

— Мы пошли в городской архив, искать что можно еще принести в библиотеку.

— Часто туда ходили?

— Почти каждую субботу.

— Дальше.

— К архиву ведет железный мост через реку. Который покосившийся. Вечером мы шли обратно в поселок. Дошли до середины моста, и с обоих сторон появились люди в черных балахонах. Бросились на нас. Святослав выхватил пистолет, но тот дал осечку. И нас схватили.

— Брат часто давал пистолет кому-то в руки?

— Никогда. Даже мне. Он его всегда при себе держал.

— Куда делся пистолет потом?

— Не знаю. Наверно упал в реку.

Лукьян закрыл глаза и задумался. Детали вставали на место.

— Так, Степан, когда штурм Полковник запланировал?

— На послезавтра, как танк из райцентра подъедет.

— Время есть. Собери мальчишек, пусть ныряют в реку и ищут пистолет. А я пока к сатанистам побегу. Я все понял.

Подошедший из райцентра танк стоял напротив усадьбы. Городское ополчение ждало команды к началу штурма.

Когда к бойцам внезапно вышла Ева вместе с Лукьяном, все сильно удивились.

Полковник нахмурился, но выслушать решил. Слишком хорошо помнил, что делал старик для поселка.

— Степан мне про ваше расследование все рассказал. Говори, до чего додумался.

— Ты тоже ведь чуешь, что дело нечистое тут? — спросил Лукьян. — Вот и я зачуял.

Старик достал завернутый в тряпку предмет.

— Вот пистолет, из реки выловили. — Лукьян достал из него магазин, выщелкнул патрон. — Осечка не случайной была. Я вскрыл пару патронов. Там пороха нет. Нападавшие боялись быть застреленными, вот и обезопасили себя. Если так подумать, когда Святослав пригласил к себе Альбину, та вполне могла подменить магазин пока парень растапливал баню.

— Могла, не значит сделала.

— Вот! Поэтому нам нужен мотив. А мотив вот в чем: убийца хотел заставить вас изгнать сатанистов. Зачем? У Альбины рыжие волосы и голубые глаза. У кого из бывших владельцев усадьбы они были? У капитана. Ходили же слухи про несметные сокровища, что он хранил? Ходили. А нашли не так чтобы много в усадьбе богатств.

— Усадьбу много раз обыскивали.

— Поэтому я задал себе вопрос: где может быть клад, который до сих пор не смогли найти?

Лукьян с полковником поднялись в кабинет Евы. Огромный стенной сейф, что принадлежал капитану Ржавой Бороде был выломан из стены.

— Никого не интересовал сейф, ведь его опустошили военные, так? А тайник был в его задней стенке. Она сдвигалась в сторону. А за ней... - Лукьян указал на множество алмазов лежащих на полу.

— Дело раскрыто. Нужно срочно брать черных копателей, всю эту банду дочки капитана Ржавой Бороды.

Под вечер лагерь бандитов был окружен. Сдаться те отказались. После короткого боя почти всю банду перебили. Сбежать удалось лишь четверым. В том числе и Альбине. Ее искали. Безуспешно. У скита Лукьяна организовали засаду, на случай если бандиты решат отомстить, но те так и не появились. Через месяц охрану все же решили снять.

Эпилог

Они вернулись когда август уже отгорал. С четырех сторон света четыре человека в черном шли к скиту через высокую траву. Они подходили не таясь: в руках их были автоматы и они знали, что старик один.

Бежать было некуда, а потому Лукьян затопил печку-буржуйку, поставил чай и, приоткрыв окно, выгнал из скита всех бесов: твари-то хоть и не божьи, но чего им зря помирать?

Чайник закипал. Из приоткрытого окна тянуло сырым запахом леса. Слабый туман с реки саваном укрывал двор. На крыльце раздались шаги.

Они вошли. Альбина и трое ее подручных.

Девушка зло улыбалась. Быстро шагнув вперед, она ударила Лукьяна прикладом. Охнув старик упал на пол.

— Вот и свиделись, — проговорила Альбина с пьяным наслаждением. — Время должок платить. Боишься? Нет? Ну да, ты же говорят, мразь старая, от пуль заговорен. Ну раз заговорен, то что уж делать...

Альбина потянулась, с усмешкой глядя на Лукьяна. Затем сняла с пояса штык-нож и резко ударила старика. Лукьян взвыл от боли в располосованном плече. Альбина ударила снова. И снова.

— Ну, что? Помогли тебе твои заговоры старик? Нет? Как жаль...

— Зато я от пули и от осколка заговорен, — успел выпалить Лукьян.

Чайник застучал крышкой. Огонь в печке зашипел и пламя резко полыхнуло. Минометные мины которые Лукьян заложил в печь прямо перед приходом гостей наконец взорвались.

Когда он пришел в себя трое бандитов были мертвы. Только Альбина, белая от штукатурки и красная от крови все выла на полу хватаясь за наполовину оторванную руку.

Лукьян, морщась, коснулся руками окровавленного кителя и с трудом достал фляжку с засевшим в ней осколком. Испив настойки, старик с трудом приподнялся и прислонился к стене. Через развороченную крышу он видел тысячи божьих глаз, что глядели на него своими треугольными зрачками. Гигантский, плывущий меж звезд Небесный участковый с гордостью смотрел на него огненным взором, а Всематерь спускалась на крыльях, чтобы отереть с лица Лукьяна кровь. Старик улыбнулся и блаженно закрыл глаза.